Лариса Соболева

Поцелованный богом

1. Наши дни, ноябрь месяц.

У нее возникли странные ощущения во время полета: самолет нестерпимо гудит, а кажется, что он стоит на месте, при этом вибрирует все тело. Маргарита Назаровна взглянула на соседей по ряду – им хоть бы хны. И внук прилип к иллюминатору, что он там видит? Она вытянула шею, посмотрела вниз... Высоковато. Странно выглядит земля сверху – внизу одни квадраты. Странно и скучно, будто на ней нет ничего живого, особенного, прекрасного. Еще во время посадки двадцатилетний внук Егор спросил:

– Ба, ты боишься лететь?

– Нет, – ответила Маргарита Назаровна.

И улыбнулась, как улыбаются мудрые люди, видя суетность и нервозность молодых. Она всегда, когда ей задавали риторический вопрос – боится она ли чего-нибудь, отвечала одним словом «нет». И ни у кого не возникало сомнений, что это так и есть, потому что Маргарита Назаровна не бравировала – ей это ни чему, она не хотела показаться лучше, чем есть, ее «нет» было скромным, но твердым и уверенным. А по идее, человек должен бояться, ну хотя бы потерять родных, если не боится потерять самое дорогое – собственную жизнь. Маргарита Назаровна считала, что потерь было у нее достаточно в свое время, к тому же без них прожить еще никому не удавалось, посему доживала свой век в покое и без страха.

Разумеется, во время полета она не ощущала комфорта, в семьдесят с хвостиком самолеты весьма неудобный вид транспорта. Но не смотря на то, что это быстрый способ передвижения. Маргарита Назаровна терпела неудобства, не доставая внука ворчанием, он сам время от времени интересовался:

– Ты как, ба?

– Нормально, – отвечала она, не открывая глаз.

И дремала, но Егор не оставил ее в покое, толкнул локтем:

– Ба, смотри, смотри!

– Господи, как напугал, – усмехнулась она, подавшись к иллюминатору. – Что ты там увидел?

– Птицы. Журавли летят.

Внизу маленькие точки, составляющие огромный клин, двигались в обратном направлении. Маргарита Назаровна откинулась на спинку кресла, произнеся с нежностью:

– К теплу летят. Как их много... Это хорошо.

Как тут не припомнишь детство? Слыша осенней ночью курлыканье, Маргарита выскакивала на улицу посмотреть, как птицы выглядят, ведь в той местности, где она росла, их редко удавалось встретить. Но ничего не было видно, а курлыканье раздавалось совсем низко, казалось, протяни руку – и заденешь крыло журавля. И вдруг слышала голос мамы:

– Темно, Рита, ты их не увидишь. Журавли приносят счастье, если селятся рядом с домом.

Шла война, а они летели. Потом настал мир, а они все летели. Грубо говоря, счастье проносилось мимо и очень высоко. Впрочем, никто не сумеет ответить, в чем оно состоит – счастье. Может, в том, что ты живешь...

По проходу между креслами шел седой пожилой мужчина. Где-то Маргарита Назаровна видела этого человека, но не могла вспомнить, где, хотя быстро перерыла в памяти всех, кого знала.

Он шел с трудом, опираясь на трость, делая незначительные остановки и сосредоточившись на дорожке между креслами. Взгляд его блуждал, ни на ком не задерживаясь, мимоходом скользнул и по Маргарите Назаровне, после чего устремился вперед и... вернулся к ней.

Старик остановился, замерли и его глаза с отечными веками, дрогнули морщины, собираясь в один узел на скуластом лице, – он тоже вспоминал.

Первым его узнало сердце Маргариты Назаровны, тревожно екнуло раз-другой, на секунду замерло и застучало часто-часто. В то же самое время черты старика постепенно выправлялись в ее воображении, создавая другое лицо – молодое, дерзкое, непримиримое...

Старик сделал еще несколько неуверенных шагов, словно не он руководил ногами, задержался рядом с Маргаритой Назаровной и, чуть склонившись, всмотрелся в ее лицо с каким-то тупым недоумением. Ей стало не по себе от этого взгляда, пронзающего десятки прожитых лет, заглядывающего в душу, смущающего и тревожащего. Она уже хотела сказать старику грубость – хотя грубить – это не в ее духе, – только чтоб он сгинул, как вдруг до нее долетел его шепот. Впрочем, это шептал не он, а прошлое:

– Маргарита...

– Вы ошиблись, – сухо сказала она и прикрыла веки, давая понять, что не намерена с ним разговаривать.

Он прошел мимо, направляясь в хвостовую часть самолета, Маргарита Назаровна тут же открыла глаза и, перегнувшись через подлокотник, посмотрела ему в спину. Он не обернулся. В таких случаях хочется думать, что произошел обман зрения или светотень падала не так, а старческие глаза дописали стертый памятью образ. Маргарита Назаровна услышала внука:

– Он тебя знает?

– Обознался, – скрипнул ее голос.

– Но он же назвал тебя по имени, ба.

– Ну и что? Маргарит, дорогой, на свете очень много. Так много, что есть среди них и похожие. Ты в этом еще убедишься. Не мешай, я хочу вздремнуть.

Егор уставился в иллюминатор, а она, разволновавшись, ждала, когда старик пойдет назад, чтобы еще раз посмотреть на него.

Прошло минут пять, не слыша его шагов, Маргарита Назаровна почувствовала позвоночником: идет. И правда, он прошествовал мимо, был уже довольно далеко, но вдруг по-молодецки резво оглянулся... Если до этого оба еще сомневались, то теперь окончательно узнали друг друга.

– Не может быть, – пробормотала Маргарита Назаровна, закрывая глаза. – Этого не может быть...

– Ба, что ты сказала? – оживился Егор.

– Просто ворчу себе под нос, – улыбнулась она внуку, положив сморщенную руку на его колено. – Для меня полеты – тяжелое испытание. В голове гудит, уши заложило, всю трясет, а эти падения вниз... сердце останавливается.

– Осталось полчаса, потерпи.

– У меня есть выбор?

– Нет, – рассмеялся Егорушка.

– Я и терплю.

Время пролетело, как летел самолет, впрочем, оно мчится еще быстрее. Но когда мысли пульсируют в висках, когда память безжалостно возвращает тебя в прошлое, которое успешно забылось за давностью лет, его, времени, как раз и не хватает, чтобы многое понять. А Маргарита Назаровна не понимала, и это ее тревожило.

Из самолета она вышла с пасмурным лицом, что сразу заметил сын:

– Устала, мама?

– От чего? – задала она ему встречный вопрос.

Сообразив, что мать не в духе, Глеб оправдался:

– Вид у тебя уставший и расстроенный. Может, Егорка огорчил?

– Егор – прекрасный мальчик, а тебе бы только ругать его.

– Ладно, не ворчи. Давай квитанции, я получу багаж.

Он убежал вместе с внуком, оставив мать на попечение невестки – красивой и глупой (по мнению Марины Назаровны), которая дежурно поинтересовалась:

– Как ваша родня?

– Да что ей сделается? – промямлила свекровь, а глаза искали в толпе...

Не нашли ее глаза того, кого искали. Маргарита Назаровна успокоилась, натянула перчатки на кисти рук, как вдруг сердце выбилось из ритма, почуяв присутствие старика. Она медленно и опасливо повернула голову. Тот же старик остановился неподалеку, сверля ее влажными и темными, как смола, глазами. Его взял под руку мужчина лет тридцати и увлек к выходу из здания аэровокзала. Старик шел медленно, грузно опираясь на трость, и ни разу не оглянулся.

– Кто это? – поинтересовалась невестка Анжела, заметившая старика и взгляд свекрови, направленный на него.

Этой простушке лицу дали удивительно неподходящее имя, оно ей шло, что называется – как корове седло. Маргарита Назаровна сделала вид, будто не услышала вопроса, но, к сожалению, вернувшийся сын тоже видел старика.

– Мама, что за дед тебя гипнотизировал? – осведомился Глеб, ставя чемоданы у ног и доставая носовой платок.

– Он и в самолете с бабули глаз не сводил, – сказал Егор, посмеиваясь. – Наверное, она понравилась ему.

– Вы знакомы? – не придавая значения словам сына, а просто любопытства ради спросил Глеб.

– Понятия не имею, кто это такой, – пожала плечами Маргарита Назаровна, после чего ушла от темы. – Поехали домой, мы с Егорушкой голодные.

Дома невестка так рвалась услужить, будто свекровь была инвалидкой. Анжела делает все правильно, она прекрасная жена и мать, и Маргарита Назаровна не смогла бы объяснить, почему не любит жену сына. Вот уж действительно загадка природы – наши симпатии и антипатии. Иногда Маргарита Назаровна жалела, что дала согласие на совместное проживание в одном доме, но старость диктует свои условия: даже если душа молода, тело дряхлеет, и силы уходят. Да и Глеб мечтал жить в собственном доме одной семьей, чтобы тесть и мать были на виду. Все же она не рассчитала, что в ее возрасте, привыкнув к одиночеству, будет так трудно свыкнуться с общежитским распорядком. Видимо, поэтому ее и раздражает невестка, для Маргариты Назаровны она осталась чужеродным звеном.

Автомобиль въехал во двор особняка, к которому было неприменимо слово «скромность», настолько, что когда простой народ смотрел на дом, у него рождалась одна мысль: на трудовые доходы такое не построишь. Но хозяева были страшно далеки от народа, мнение которого не слышали, да оно их и не интересовало.

Навстречу выскочила русская борзая, залаяла, завиляла хвостом. Марлен Петрович дождался, когда сын откроет дверцу машины, опустил ноги на землю, опираясь на трость, вышел из авто и ласково потрепал собаку по холке:

– Дождалась, да? А кусочек мяса хочешь? Хочешь, хочешь. Ну, идем, Сита, в дом. Я тоже скучал, моя девочка...

Сита подпрыгивала, норовила лизнуть Марлена Петровича в лицо, он отворачивался и посмеивался. Сняв пальто в огромной прихожей, он попросил домработницу растопить камин и принести мяса для Ситы.

– Вы с дороги, может, перекусите? – спросила женщина.

– Чаю выпью, – сказал он.

Вскоре Марлен Петрович сидел в кресле у камина и бросал кусочки сырой говядины Сите, которая ловила их на лету и проглатывала целиком, после чего ждала нового броска. Как она любила хозяина – преданно и беззаветно, так же и он любил ее, понимая, что от людей подобной любви не дождешься.

По лестнице со второго этажа сбежал сын, направился к выходу. Марлен Петрович, не оборачиваясь, глядя на свою собаку, остановил его:

– Ярослав, ты куда?

– У меня дела, – ответил тот, подойдя к отцу.

– Какие дела, позволь тебя спросить, на ночь глядя?

– Встреча. Очень важная.

– Мм-м... – протянул отец.

Его темные глаза, в которых давно не было заметно человеческих страстей, оторвались от любимицы. Марлен Петрович смотрел на сына снизу вверх, изучая его, и вдруг сделал открытие: что-то в нем появилось, чего раньше он не замечал. Повзрослел, наверное. Дети взрослеют, отцы стареют. Марлен Петрович повернул лицо к огню и сказал:

– Иди.

От Ярослава словно вздыбилась волна протеста, намереваясь смыть отца. Он это почувствовал спиной, как старики чувствуют смену погоды за день до того, как она переменится. Марлен Петрович удивился, ведь у него принципиальных разногласий с Ярославом раньше не было, откуда же взялась эта невидимая волна? Ему даже показалось, что сын собирался поговорить с ним, но не решился. Развернувшись всем корпусом и выглянув из-за спинки кресла, Марлен Петрович хотел спросить сына: у тебя проблемы? Однако Ярослав успел выйти, значит, его проблемы не существенны, раз он не поделился ими с отцом. Марлен Петрович принял прежнюю позу, зашарил пальцами по тарелке, а мяса-то и нет. Сита тявкнула, мол, это не я, оно само куда-то исчезло, на что хозяин глухо рассмеялся:

– Ах ты, воровка. – Сита поняла, что взбучки не предвидится, приблизилась и уложила морду ему на колени. Он, почесывая собаку возле ушей, ласково лепетал: – Хорошая моя. Славная девочка...

В это время: сверху медленно, в раздумье, спускалась жена сына Валентина. Хорошая женщина, но с претензиями. Десять лет назад он уговорил Ярослава жениться на ней. Деньги должны воссоединяться с деньгами, затем приумножаться умными головами, а все остальное – любовь, дети, – дело наживное. Однако что-то в их отношениях не ладилось, это тщательно скрывалось от главы семьи, то есть от Марлена Петровича. По его мнению, у современных дам слишком много амбиций, претензий, гонора, но мало в них женского. Да-да, того самого – мягкого, доброго, нежного, чуткого...

Валентина взяла в баре стакан и налила туда... водки! И выпила залпом полстакана! Марлен Петрович искоса следил за ней, не выразив своего «фе», а он не терпел, когда баба прикладывается к бутылке. Она это знала, но осмелилась выпить при нем. Тоже протест. И ярко выраженный. «Что происходит?» – задумался он.

Валентина налила еще, уселась на диван, закурила. Марлен Петрович снова почувствовал, что ее не надо ни о чем расспрашивать. Она пришла сюда, зная, что после поездок он любит посидеть у камина один, следовательно, сама все выложит. И где-то внутри уже обозначилась тема разговора, кто-кто, а старики – люди чуткие. Он не ошибся, прошла минута-другая, и Валентина без предисловий сказала:

– Ярослав мне изменяет.

Ах, вот в чем дело. Про себя Марлен Петрович усмехнулся: нашла с чем обращаться к нему, будто в его обязанности входит держать сына на поводке.

– Откуда такие выводы? – поинтересовался он, однако не потому, что Валентина была обижена, ему хотелось знать, какие подводные течения существуют за его спиной.

– Это же видно. Во время вашего отсутствия он не ночевал дома. И не соизволил объяснить, где был.

– Значит, ты плохая жена.

Жестокую фразу он бросил вялым тоном, давая невестке понять, что свои проблемы она должна решать сама. Но подвыпившая Валентина обнаглела:

– Я плохая?! Ха-ха...

Смешок у нее вырвался истерический и злой, видать, нарыв созрел. Марлен Петрович по-своему жалел ее, как дуру, поэтому жестко сказал:

– Да, ты. Ты виновата в том, что он не спит с тобой.

Несправедливость обычно вызывает две реакции у жертвы, на которую направлена: либо парализует, и под ее гнетом смиряешься, либо порождает бунт. Валентина взбунтовалась и то негодование, ту обиду, которые предназначались мужу, вывалила на свекра:

– Он такой же черствый, как вы. Я что – безобразная, горбатая, кривая? А может, старая? Что во мне не так? – Демонстрируя себя, она прошлась по гостиной. – Почему же ваш сын ведет себя по-скотски? Почему я должна закрывать на происходящее глаза и делать вид, что ничего не понимаю? Только ради детей? А мне куда деться? Я чужая в этом доме...

– В этом тоже есть твоя вина, – сказал он мягко, насколько смог.

Марлен Петрович считал, что имеет право говорить правду, а она не всегда уместна. Валентина расплакалась, выпила водки и нервно чиркала зажигалкой, но, не прикурив, кинула сигарету в пепельницу. Прикрыв пальцами рот, Валентина говорила уже не свекру, а себе:

– Мне надоело. Я устала. И мне очень плохо. Пора ставить на этом точку.

И побежала вверх по лестнице.

– Стой, – сказал Марлен Петрович, не повышая голоса. Но его слово, произнесенное даже тихим тоном, в этом доме имело вес. Валентина задержалась на лестнице, не повернувшись к свекру лицом. – Я поговорю с Ярославом.

Она убежала, а он перевел взгляд на огонь. Собака лежала у его ног, давая живое тепло, и не спала, а вопросительно (именно вопросительно и немного беспокойно) глядела на него, словно понимала, что не только разлад в семье сына огорчил хозяина. Да, не только. Марлен Петрович душой все еще находился в самолете и видел не старуху, а молодую Маргариту. Но он никому не расскажет, что их связало и разделило, потому что не найдет ни сочувствия, ни жалости. А Сита, это бессловесное животное, способно сопереживать ему без объяснений. С кем еще он может поделиться своими переживаниями? Ни с кем. Марлен Петрович механически набрал номер на сотовом телефоне, после чего снова перенесся мыслями в самолет. Случайная встреча с Маргаритой разбередила душу, вернула его в прошлое...

– Вы звали?

Марлен Петрович очнулся, увидев перед собой секретаря, или как там сегодня называют прислугу по личным вопросам? И вспомнил, зачем вызвал парня:

– Узнай, кто любовница моего сына.

– Хорошо.

Другого ответа он не ждал. Марлен Петрович уставился на огонь, пустившись в путешествие в юность...

Только после позднего обеда Маргарита Назаровна ушла к себе, сославшись на банальную причину – головную боль. Наконец она получила возможность остаться со своими тревогами наедине. В сущности, эти тревоги – не что иное, как все та же память, всколыхнувшая такое, о чем не хотелось бы вспоминать. Но прошло очень много лет, годы превратили Марлена в рухлядь, Маргарита Назаровна тоже недалеко от него отстала, они оба отжили свой век. Но те, кто жил до них, непонятным образом связали потомков. Все-таки странно: почему Марлен жив?

Она легла на кровать и мысленно пустилась в путешествие в юность...

1920 год, Кубань.

– Комиссар! Комиссар!

Силантий Фомич оглянулся. К нему во весь опор, разгоняя случайно не перебитых кур, скакал Яуров. Комиссар еще издали приметил, что всадник отчего-то зол, шапка сдвинулась набок и, казалось, вот-вот слетит с его головы. Хлопец он горячий, то и дело взрывается, как порох, потому Силантий Фомич не обеспокоился, что случилось нечто экстренное. Отряд отбился от основных частей армии, разбив белогвардейскую банду, однако позиции занял крепкие, вроде паниковать нечего. Он спокойно вытер руки, промокнул шею и кинул рушник на плетень. Тем временем Яуров подлетел к плетню и, не унимая коня, который гарцевал на месте, поднимая облако пыли, выпалил:

– Петро с Васькой беляковских баб расстреливают. Мы что ж, с бабами да детьми воюем? С безоружными? Таковского уговору не было!

– А черт! – досадливо произнес Силантий Фомич. – Где он их взял?!

– В одной из хат прятались, – торопливо объяснил Яуров. – Думали, что беляки вернутся, а идти с ними в бой побоялись. Тутошний голодранец сдал их, а командир вывел на расстрел, брата Ваську заставил, добровольцев стрелять не нашел.

Не удержавшись, Силантий Фомич выругался, хотя никогда этого не делал, считая, что должен являть собой образцовый пример для разношерстной компании, сформированной в отряд всего пару месяцев назад. Тогда к ним примкнуло много людей не то что без роду и племени, но и всякого сброда. Пробовал Силантий Фомич воздействовать на командира Петро Шестрюка, мол, отбор следует делать более тщательно, проверять людей, а не брать в ряды Красной Армии невесть кого. Но тот выставлял свои доводы: кто от контры землю очищать будет? На самом деле, как давно заметил Силантий Фомич, Шестрюка меньше всего волновала неочищенная земля, его прельстила власть и ему неважно было, кем командовать, важно, чтоб ему подчинялись.

– Стенька! – закричал комиссар. – Коня мне! Живо!

Вскочив на неоседланного коня, Силантий Фомич помчался на другой край хутора, где в добротной хате стал на временный постой Шестрюк с братом.

Катя вытянулась в струну, она понимала: на помощь никто не придет, а смерть неизбежна и ее надо принять с достоинством. Но как трудно думать о достоинстве в двадцать лет, как трудно знать, что твоя смерть близка, трудно не кричать, когда твою бабку и мать толкнули к стене грубые руки. Бабушка плакала и просила пощадить невинных детей, мама держалась стойко, не давая себе послабления. Грянули револьверные выстрелы, мама и бабушка упали, будто их скосила невидимая сила. Двенадцатилетний брат Сашенька закричал, прижавшись к Кате, но ему позволено, он еще мал, а ей – нет. Четырнадцатилетний Вацлав лишь тихо всхлипнул, он понимал: идет война, а на войне убивают. Но Катю, взрослую девушку, покинуло самообладание, слезы, как ни старалась она их сдержать, лились потоком.

– Теперь вы, – махнул револьвером командир бандитов. Расстреливали он и еще один мужик, очень похожий на него, такой же чернявый.

Катя помнила взгляд матери перед смертью, брошенный на них, – успокаивающий, теплый, прощальный. Она словно просила: будь сильной. Собрав мужество, девушка взяла братьев за руки и повела туда, где лежали бездыханные мать и бабушка, тихо шепча:

– Это не больно, вы сами видели.

– Мы умрем? – спросил Сашенька.

– Нет. Мы улетим на небеса. Мама с бабушкой ждут нас.

Катя стала ближе к стене, опустила глаза на два тела у ног, чтобы подкрепить себя силой, которой у нее не хватало. Но лучше б не видела их. У мамы были открыты глаза, наверное, ее душа хотела посмотреть, как умрут дочь и сыновья.

– По врагам революции, по белой контре... пли! – скомандовал командир.

Одновременно с ним издалека кто-то закричал:

– Стой!!!

Но два выстрела уже грянули. Катя осталась стоять, сжимая руки мальчиков, которые вдруг отяжелели и потянули ее вниз. А она стояла, не отпуская рук братьев, и смотрела на два дула, теперь направленных в нее.

– Стой!!! – неистово кричал Силантий Фомич.

Его лошадь перемахнула через плетень, задев задними копытами глиняный горшок, который разлетелся на мелкие кусочки. Следом за комиссаром перемахнул плетень и Яуров, но сразу же потянул коня за повод, останавливая, тогда как Силантий Фомич успел закрыть своею лошадью девушку.

– Ты что делаешь, Петро?!! – взревел он, обращаясь к командиру. – Кто тебе дал право убивать?!!

– Мое право дала мне война и командирское звание, – спокойно сказал Шестрюк. – Всю белую контру следует...

– Кто контра? – негодовал комиссар. – Женщины? Эта девчонка? Пацаны? Яуров, погляди, живы ли?

Тот спрыгнул с коня, подошел к убитым.

– А ты подумай: вырастут эти пацаны – и что потом? – возразил Петро. – Они нас не пощадят, они нас из-за угла... Видать, ты забыл: террор, только беспощадный террор...

– Молчать! – процедил комиссар. Он спрыгнул с лошади, подошел вплотную к Петро и тихо отчитал его: – Ты устроил бойню, это уже не война. Когда б они, – он кивнул назад, – вчера воевали с тобой, ты имел бы право убить их в бою. В отряде разложил дисциплину, занимаешься грабежами, развратом...

Петро усмехнулся, пряча револьвер в кобуру, при этом глаза его недобро сверкнули:

– Не лез бы ты, комиссар, в мои командирские дела.

– Я наравне с тобой отвечаю за дееспособность и политическое сознание отряда, вверенного мне партией и рабочим классом, – процедил Силантий Фомич. – Должен предупредить: я доложу высшему руководству армии о твоих делах, ежели не исправишься.

– Исправления хошь? – ухмыльнулся Петро. – Ну так в жены ее определю, вину свою заглажу.

Комиссара задел за живое его издевательский тон, но вокруг стояли головорезы Шестрюка, неровен час – выделятся в банду и отколются. Тогда перестреляют всех, людей верных молодой советской власти.

Яуров с трудом расцепил руки мальчиков и девушки, которая будто окаменела и была мертвенно бледна. Подойдя со спины к комиссару, он шепнул:

– Одна дивчина жива, не успели.

Комиссар скрипнул зубами, но теперь-то ничего уже не сделаешь. Он подошел к девушке, от стыда, не глядя на трупы и ей в глаза, и тихо произнес:

– Простите.

Она перевела на него пустой, ничего не понимающий взгляд и вдруг завалилась, комиссар еле успел поддержать ее, чтоб не упала на трупы.

– Васька! – крикнул Петро брату, с которым расстреливал контру. – Отнеси девку в сарай и запри.

– Есть, командир, – с подчеркнутым повиновением сказал тот, забрал у комиссара и легко поднял бесчувственную Катю на руки, понес в соседний двор.

Любопытные – бойцы и хуторяне – медленно расходились, а Силантий Фомич стоял, опустив голову, не смея поднять на них глаза. Он чувствовал немой укор жителей этого хутора, их молчаливый протест, чувствовал свою вину и бессилие. Силантий Фомич взял лошадь под уздцы и только тут заметил небольшую группу, состоявшую из пожилого и бородатого мужчины, такой же женщины, молодайки и хлопца лет пятнадцати.

– А вы чего стоите? – спросил он.

– Мы ж приговоренные, – ответил бородач. – За покрывательство.

– Расстрел отменяется, – сказал комиссар. – Ступайте в хату.

– А статки (вещи) куды?

– Какие статки? – не понял комиссар.

– Ихние, – дед указал подбородком на убитых.

– А... – протянул комиссар, глядя на трупы. – Девушка в себя придет, ей и отдадите.

– Слушаюсь, – поклонился старик, затем еще раз поклонился. – Премного благодарны, вашество.

Силантий Фомич так и побрел с опущенной головой, держа под уздцы коня. За ним шел Яуров чернее тучи, искоса поглядывая на сорокапятилетнего комиссара. Он был из рабочих, в партии давно, внешне ничем не примечателен – таких тысячи. Яуров его уважал за справедливость, за умные речи, за то, что он не прятался от пуль, не грабил, в общем, был он – настоящий коммунист. Однако молодого казака, вставшего на защиту Советской власти, последнее время терзали сомнения, и он начал высказывать их, как всегда, на повышенных тонах:

– Вот скажи, Силантий Фомич, на мой хутор придем, тоже грабить будем? Я ж тогда контрой стану, вот те крест.

Комиссар остановился, поднял голову, ибо двадцатичетырехлетний Яуров, лихой казак и видный хлопец, был на две головы выше его. Он увидел в глазах казака опасную растерянность, за которой скрывалось разочарование и был близок отход от не устоявшихся еще позиций. Да и сам комиссар иной раз впадал в панику: не так все шло, как ему мечталось, ради чего он отказался от семьи и детей, посвятив себя великому делу. И второй вопрос беспокоил его: сможет ли он воздействовать на необузданную и вооруженную толпу?

– Хочешь вступить в партию, а крестишься, как невежественная бабка, – мягко попенял комиссар хлопцу. Он симпатизировал искреннему и отчаянному Яурову.

– Нет, ты скажи, – упрямо гнул тот свою линию, – обещались свобода и равенство, а на деле что? Чего ж нас не хотят? Слухи доходят, что станицы восстают. Чего ж казаки белых поддерживают, а не нас? Не знаешь? А я знаю. Какая ж это свобода, когда грабят, убивают, насилуют? Стало быть, она для тех, у кого шашка и пуля есть? Никто таковской свободы не захочет.

Силантий Фомич опустил глаза, окаймленные выгоревшими на солнце ресницами. Сколько же было отослано телеграмм командарму 9-й Кубанской армии с сообщениями, что отряды, действующие против банд, производят грабежи населения и самочинные реквизиции, создавая в массах антисоветское настроение. Неоправданная жестокость вообще озлобляет и старого и малого. Нет, не так должно поступать молодой власти, если хочет она поддержки народа.

– Правильный ты хлопец, Яуров, – сказал комиссар. – Это временное явление. Много к нам прибилось негодяев, вон и Шестрюк зарвался. Как только мы соединимся с основными частями, обещаю: он ответит за все.

– Не шибко наш командир спешит соединиться, – заворчал Яуров. – Зря ты, комиссар, угрожал ему, как бы тебе пулю в спину не получить.

– Не посмеет. Свидетелей полно.

– Свидетели... – усмехнулся Яуров. – Каторжане, воры и бандиты? Эх, комиссар, не имел я мечты прибиться к беззаконникам. А хотел жизни новой, красивой.

Они долго спорили, но спор их ничем не закончился...

2. Наши дни, спустя полторы недели.

Вечерами Марлен Петрович находился дома. В свои семьдесят четыре года он прекрасно справлялся с делами, но что касается тусовок, говоря современным языком, не любил бывать на них, слыл затворником, к которому даже в офис не так-то просто прорваться. Разумеется, сын – его первейший помощник, унаследует дело отца, кстати, Ярослав проявил великолепные качества делового человека, на него не жаль оставить то, что создано руками и головой Марлена Петровича. Его не очень-то волновало, что мальчик загулял, он молод, красив, при деньгах, соответственно, имеет право на ту жизнь, которая ему по нраву.

Марлена Петровича больше беспокоила Валентина, ставшая угрюмой, замкнутой, казалось, она взращивает в себе злость с какой-то непонятной одержимостью. Конечно, ей обидно, она страдает. Конечно, ее самолюбие задето, но, по мнению Марлена Петровича, проблему создала она сама, она же должна ее и разрешить. А для этого надо не лелеять свою злость, а поработать мозгами. Он мог бы подсказать ей, как мужчина, несколько приемов, которые приструнят мужа, да кто ж его станет слушать? Мнение стариков молодыми в расчет не берется. К тому же пожилому мужчине, свекру, не пристало посвящать невестку в некоторые таинства супружеской жизни. Сейчас выпускают огромное количество газет и журналов, почему же Валентина не читает их, не берет оттуда полезное? Собственно, на невестку-дуру ему плевать, но не плевать на двух очаровательных внуков, поэтому дед заинтересован, чтоб семья сына не развалилась, однако пока он не вмешивался, а наблюдал.

И что заметил? Ярослав действительно то задерживался допоздна, то уходил куда-то вечером, в выходные дни он вообще дома не бывал, детям не уделял внимания. Но и Валентина практически не бывала дома. Да, она не нахлебница, взяла бизнес отца, которого год назад хватил удар. Но стоило Ярославу улизнуть из дома под благовидным предлогом, как она – тоже за дверь. Два дня назад Марлен Петрович приказал подать машину, хотя обычно по вечерам отпускает шофера. Он поехал за невесткой, заинтересовавшись: куда это она?

Ситуация оказалась примитивной донельзя: Валентина ехала за автомобилем Ярослава, который Марлен Петрович заметил не сразу. Сын остановился недалеко от центра города, на оживленной улице, явно кого-то ждал. Валентина тоже ждала, припарковавшись вдали от мужа. И Марлен Петрович ждал, приказав водителю в нарушение всяческих правил заехать на пешеходный тротуар, спрятавшись от невестки за газетным киоском. Штрафов он не боялся – даст больше в два-три раза, но будет стоять, сколько потребуется.

Шел осенний дождь, погода в ноябре на ливни не скупится. Из-за дождя, а также из-за расстояния Марлен Петрович плохо рассмотрел девушку, севшую к сыну в машину. Валентина поехала за ними, он тоже, потеряв к невестке последнее уважение. Без сомнения, она – дура. Выслеживать мужа вместо того, чтоб... Ай, незачем об этом думать!

Ярослав вместе с девушкой зашел в небольшую элитную гостиницу, расположенную в месте, которое не сразу и найдешь, даже имея на руках адрес. Марлен Петрович велел водителю ехать домой. В часы досуга и раздумий его место было у камина, это очень и удобная позиция – никого не пропустишь. А когда у него бывало нехорошо на душе, его успокаивала Сита. Она сидела рядом, положив длинную морду на колени хозяина, а он гладил ее.

Первой через пару часов явилась Валентина и сразу – к бару. Марлен Петрович не смотрел, однако знал: пьет водку, мерзавка.

– Ты много пьешь, – не выдержал он.

– Как все, – огрызнулась невестка.

– Ты – женщина. Ваши с Ярославом отношения не повод, чтобы спиваться. Женщина отличается от мужчины тем, что имеет больше достоинств. Она тоньше, хитрее, дипломатичнее. Добавлю: умная женщина. Если б ты была умной, не опустилась бы до слежки за мужем.

– Здесь в туалет нельзя сходить, чтоб вам об этом не доложили, – дерзко сказала она, плюхаясь на диван. – Да, я следила за ним. Хочу знать, куда и к кому он бегает.

– Ты узнала, легче тебе?

– Нет!!! – огрызнулась Валентина со слезами в голосе. – Ставлю вас в известность, Марлен Петрович, завтра же я вместе с детьми уйду.

– Ты не уйдешь.

– А кто мне помешает?

– Я, – сказал он твердо. – Хочешь уйти – уходи одна, иначе в порошок тебя сотру.

– Лучше сотрите своего сына, – взвилась Валентина. – Я вас не боюсь, Марлен Петрович. Вы меня бойтесь.

– Ты мне угрожаешь?

Наконец он соизволил посмотреть на нее и что увидел? Жалкую бабу, которая бесится, потому что ее давно никто не валял в койке. Марлен Петрович, будь он на месте сына, тоже не захотел бы ее, ведь мужчину притягивает в женщине непознанное, или точнее – недоступность, даже если побывал с ней в постели не раз. А Валентина прямая, как школьная линейка, вся ясная, в ней нет загадки.

– Да, угрожаю, – тем временем бесстрашно произнесла она. – Вы использовали меня в качестве контейнера, чтобы получить потомство, а теперь хотите выкинуть одну? Не выйдет. Я сумею за себя постоять и отобрать сыновей, и у меня хватит средств воспитать их, к счастью, я и мои дети не сидим у вас на шее. А вам нарожает внуков новый контейнер.

– Валентина! – подскочил Марлен Петрович.

Подскочила и Сита, пару раз гавкнула в адрес невестки, мол, ты не права. А Марлена Петровича трясло, что случалось с ним крайне редко. Он бы с огромным удовольствием врезал этой идиотке, дабы привести ее в норму, но Валентине порка не поможет. Жаль, жаль, что сейчас не принято колотить баб, от этого раньше была только польза, прежде всего для них. Марлен Петрович взял верх над эмоциями и уже спокойно сказал:

– Надо быть терпимей...

– А я не хочу! – взвизгнула она.

– Не перебивай! – На истеричек хорошо воздействует невозмутимость, внешне Марлен Петрович оставался невозмутим и хладнокровен, но только внешне. – Каждый получает то, что заслуживает. Подумай над моими словами. И если хочешь сохранить семью, а ты ведь этого хочешь, сбавь обороты. А теперь иди к себе, я устал.

Он уселся в кресло, отдышался, в его возрасте нелегко даются семейные сцены. Сита положила лапу ему на колено и толкнула, заскулив.

– Да, Сита, мелодраму развела наша Валентина, – сказал он, прижав к груди голову собаки. – Но это еще не все, девочка. Вот придет виновник мелодрамы... С ним будет потрудней, он все-таки сын. Но мы справимся, верно?

Сита тявкнула. Удивительно, но она понимает абсолютно все.

Первое, что сделала Маргарита Назаровна, – обратилась в справку, но...

– Адрес запрашиваемого жителя мы дать не можем, – ответила женщина.

– Почему? – удивилась Маргарита Назаровна.

– Адреса некоторых лиц, а также номера их телефонов мы не имеем права давать по их заявлению.

Зато Маргарита Назаровна выяснила главное. Честно сказать, она надеялась, что он залетел сюда временно – к друзьям или родственникам. Но раз женщина из справки сказала, что «не имеет права давать адреса некоторых лиц по их заявлению», значит, он не из другого города, а живет здесь же. Это ее огорчило, если не сказать больше. Маргарита Назаровна расстроилась, желая еще сильнее, чем прежде, выяснить его адрес. Зачем? Она вряд ли сама понимала, подчинилась исключительно внутреннему зову. Ее влекло к Марлену, как преступника на место преступления. Собственно, так оно и есть...

Маргарита Назаровна стала ходить по городу, надеясь еще раз встретить его. Странно, она столько лет жила в этом городе, а ни разу с ним не встречалась, не заметила его и во время посадки в самолет. Изредка Маргарите Назаровне казалось, что она видела в самолете и аэропорту призрак. Конечно, это не так, Марлена видели и внук, и сын, и невестка.

К обеду она возвращалась, потом снова уходила, до темноты упорно бродила по улицам, не чувствуя усталости. Как истинный детектив, она припоминала детали встречи, вспомнила, как был одет Марлен. Дорого. Шикарно для старого пня, который стоит одной ногой в могиле. И молодой человек, встретивший его в аэропорту, был одет прилично, а поведение его было странным: будто он в услужении старика. Сели они в шикарную, большую иномарку, Маргарита Назаровна видела их через стеклянную стену, даже она, не интересуясь автомобилями, знала: эта иномарка стоит бешеных денег. В таком случае, его следует искать среди богатых людей, то есть там, где выстроены особняки. Так ведь особняки выросли везде, и в центре тоже. Она купила карту города, на досуге изучала ее, чтоб не выпустить из виду какой-нибудь район, и каждый день с маниакальным упорством отправлялась на поиски.

Хлопнула входная дверь, Марлен Петрович посмотрел на часы – половина первого ночи. Нормально для одинокого мужчины, но с женой, черт ее возьми, надо хоть немного считаться.

– Ты не спишь, папа? – изумился Ярослав.

– Куда уж тут заснуть, – проворчал отец, разворачиваясь в кресле, чтобы лучше видеть сына. – Я хочу поговорить с тобой.

– О чем? – заинтересовался Ярослав, садясь в кресло рядом с камином.

Марлен Петрович – человек прямой, как и его невестка, с той только разницей, что его прямота базируется на ином статусе: он стар, глава компании и глава семьи, следовательно, претензии с его стороны оправданы. Марлен Петрович с обезоруживающей прямотой и заявил:

– У тебя есть любовница.

М-да, Ярослав не ожидал, что отец поднимет эту тему, слишком скользкую, чтобы позволить муссировать ее кому бы то ни было. Он не смутился, лишь нахмурился, но устоявшиеся в семье патриархальные традиции не позволили ему послать отца к черту.

– Ты не ответил, – сказал тот.

– Но ты не спрашивал, а утверждал.

– В таком случае, я спрашиваю: у тебя есть любовница?

– А тебе не кажется, что ты вмешиваешься...

– Не кажется, – раздраженно перебил отец. – Разреши напомнить: у тебя есть жена и двое детей.

– Хорошо. Раз уж ты хочешь откровенности с моей стороны...

– Хочу, – снова перебил его Марлен Петрович.

Ярослав принес из бара две рюмки и коньяк, налил, выпил, Марлен Петрович держал рюмку и выжидающе смотрел на сына.

– Понимаешь, папа... – начал Ярослав, преодолевая внутреннее сопротивление. Никто, даже родной отец, не имеет права ему диктовать, а, судя по тону и первым фразам, он собрался именно ставить условия. – Только выслушай меня сначала. Понимаешь... Когда рядом чужой человек, хотя ты спишь с ним в одной кровати, постепенно начинаешь замечать, что нет в нем всего того, что виделось раньше. Я придумал Валентину, она оказалась другая. Мне стало с ней скучно, безрадостно. Я заранеезнаю, как она посмотрит, что сделает, какие слова скажет. А потом я понял, что не люблю ее. Вот и все.

Чужая... Марлен Петрович не мог не согласиться с ним, потому что так оно есть. Нельзя сбросить со счетов и то, что сын ему более понятен, он родной, поэтому Марлену Петровичу не безразлично, каково ему живется. Но помимо Ярослава и Валентины есть еще дети, они-то почему должны страдать? С другой стороны, давить на сына не имеет смысла, но придержать его можно попробовать.

– Валентина хочет уйти, – сказал отец.

– Пусть уходит.

– Стоп, – поднял ладонь Марлен Петрович. – У тебя с другой женщиной серьезно или так?

– Серьезно.

– А ты не подумал, что ее привлекают твои деньги, а не ты?

– То, что я езжу на дорогой машине, еще ни о чем не говорит, сейчас личным транспортом никого не удивишь. Папа, я не сказал ей, чем занимаюсь, какие у меня доходы, мне с ней просто хорошо.

– Тогда выдержи год. Если чувства не пройдут увлечение, я приму твое решение. Заодно проверишь свою женщину. Не стоит, Ярик, бросаться женой и детьми ради увлечения.

– Ничего не изменится...

– Год! Я прошу! – При этом просьба прозвучала категорично, отсекая всяческие протесты. Ярослав нехотя кивнул и пошел к лестнице, Марлен Петрович остановил его: – Стой! Хоть изредка спи с Валентиной.

Ярослав скрипнул зубами, но воздержался от грубости. Отец дождался, когда сын уйдет, выпил коньяк и буркнул с усмешкой:

– Мелодрама. Тьфу!

Валентина слышала диалог мужа и свекра дословно, притаилась наверху, за фикусом. Потом умчалась в ванную, заперлась, сползла по стене на пол, и зашлась в беззвучных рыданиях.

– Сволочи, – шептали ее губы. – Ненавижу... Ненавижу...

Темнеть стало рано, Маргарита Назаровна вернулась домой, отец Анжелы, которой смотрел телевизор в гостиной, предложил:

– Присоединяйся, Маргарита, сейчас наш сериал будет.

– Только чайник поставлю, я чуточку продрогла, хочу согреться.

Она отправилась на кухню, но вдруг услышала, как там спорят сын с невесткой, вернее, Анжела отчитывает мужа:

– Зачем тебе? Вот скажи: за-чем? Чего тебе неймется? Чего не хватает? У тебя есть дом, семья...

– Поэтому с нами и делают, что хотят. Потому что все рассуждают, как ты, – возразил Глеб, правда, мягко.

– Глеб, живи сам и дай жить людям...

– Это не люди. А я не баран в стаде, не быдло... Мама, ты вернулась? – Глеб заметил Маргариту Назаровну.

– Да, – смутилась та, ведь получилось, будто она, задержавшись у двери, подслушивает. – Если не трудно, поставьте чайник, когда закипит – позовите.

– Хорошо, – сказал Глеб. – А где ты целыми днями пропадаешь?

– Глеб, я согласилась жить вместе с вами не для того, чтоб ты меня контролировал.

– Извини. Просто я подумал, что тебе может стать плохо на улице...

– Со мной ничего не случится, – заверила она.

Маргарита Назаровна присоединилась к Аскольду Мироновичу, да никак не мыла въехать в сюжет, а ведь любила непритязательные сериальчики, после которых не становится тоскливо (хоть вой), как после некоторых фильмов. Анжела принесла чай, свекровь, вскользь глянув на нее, заметила озабоченность на лице невестки, вернее, растерянность или даже страх. Не придав значения ее состоянию (ссоры у всех людей случаются), Маргарита Назаровна пила чай, смотрела сериал, далеко улетев мыслями.

В кабинете секретарь положил перед Марленом Петровичем лист:

– То, что вы просили.

Старик взял лист, поднял на него глаза:

– Напомни: что я просил?

– Узнать, кто любовница вашего сына.

– А, да-да... – Марлен Петрович надел очки, прочел имя, фамилию, место работы. – И все?

– Нет. Вот посмотрите.

Фотографии девушки. Профиль, анфас, вид сзади, в полный рост, отдельно ноги, руки. Короче, расчленили ее тело, будто Марлен Петрович должен выбрать породистую лошадь и для него важную роль играют все мышцы, зубы и т.д.

– Красивая, – коротко оценил шеф.

Молодой человек шевельнул плечами, двинул уголки губ вниз, мол, дело вкуса. Марлен Петрович внезапно замер, так как следующая фотография его шокировала. Вторая была в том же духе, третья... четвертая... Без сомнения, снимали Ярослава и девушку через окно, но... Это были не просто снимки, а иллюстрации к Камасутре.

– Вы что, с вертолета снимали? – проворчал он досадливо.

– Нет, – ответил молодой человек, восприняв его фразу серьезно. – Напротив гостиницы, где они встречаются, есть жилой дом. Мы договорились и сняли там комнату.

М-да, перестарались парни, не дай бог, фотографии увидит Ярослав или его жена. Не досмотрев до конца, Марлен Петрович кинул снимки на стол, сложил руки, как школьник складывает их за партой, и отчеканил:

– Мне нужно полное досье на нее. Кто такая, откуда родом, кто родственники, чем занимаются, была ли замужем...

Секретарь молча положил перед ним папку. Что тут скажешь? Вышколил он работников, из людей соорудил автоматы, безошибочно угадывающие желания шефа. Марлен Петрович открыл папку и начал читать. Он прочел все сухие сведения, снял очки и протер глаза. Машинально его руки выдвинули ящик стола, достали пачку сигарет, но тут Марлен Петрович увидел секретаря-робота, о котором забыл, и бросил ему:

– Свободен.

Тот вышел. Марлен Петрович принес пепельницу, закурил, а не курил он давно, лет двадцать, но всегда держал сигареты для гостей. По одной он начал сжигать иллюстрации к Камасутре, сжег все дотла. А фотографию любовницы сына долго держал в руке, смотрел на нее и курил, курил.

Все-таки она увидела его. Случайно. Шла по улице, и вдруг из машины вышел он. Маргарита Назаровна попятилась, боясь, что Марлен заметит ее. К счастью, он не смотрел по сторонам, а проследовал в сопровождении двух молодчиков в красивое современное здание. Маргарита Назаровна подошла к табличке рядом с дверьми, прочла:

– «Компания «Аякс»...

Название и прочее, что было написано ниже, ей ни о чем не говорило, она открыла дверь, вошла, ее остановил человек в милицейской форме:

– Вы к кому?

– Только что сюда вошли пожилой мужчина и два молодых человека... Вы не могли бы сказать, куда он пошел?

– Это глава фирмы, он пошел к себе.

– Глава? Простите, а как его имя?

Услышав имя, отчество и фамилию, Маргарита Назаровна потерялась: Марлен (старый пень, из которого труха сыплется) главный в этом большом здании? Чудеса.

– Бабуль, – обратился к ней милиционер, – если вы хотите записаться к нему на прием, то вам надо на четвертый этаж, в тридцать шестой кабинет.

– Благодарю вас, я зайду попозже.

Она брела по тротуару, в недоумении пожимая плечами. Дойдя до сквера, Маргарита Назаровна присела на скамью. Было холодно. Она ежилась, но ей необходимо было побыть наедине с собой, дома это практически невозможно.

– Кто бы мог подумать... – развела руками Маргарита Назаровна. – Чудеса... Господи, дай мне разума понять. Почему так, почему?

1920 год. Око за око.

Вечером братья пили самодельную горилку в компании друзей, проявивших уважение к командиру. Ваську развезло, так ведь он был помладше Петро, силы богатырской не имел, хоть и был крепок на вид. Тогда он и предложил:

– Идем в сарай, охота девку отделать.

– Успеем, – бросил старший, обнимая за бедра податливую вдовицу.

Васька не желал ждать в отличие от брата, который любил, чтоб баба сама давалась, употребляя все свое женское умение. Не имея власти Петро, но являясь его доверенным лицом, Васька хотел получить от брата полные права на белогвардейскую дивчину, чтоб никто не посмел ее забрать. Однако Петро – норовистый, не угадаешь, как он отнесется, если без его ведома взять девку. Видя, как брат лобзается с бабенкой, он осторожно спросил:

– Так я пойду?

– Иди, – отмахнулся Петро.

А Катя, очнувшись, лежала на соломе, видела одни и те же картины, выжигающие душу: мамин прощальный взгляд, ее же остановившиеся глаза после расстрела, бабушку у ног с аккуратно причесанными седыми прядями, братьев. Катя осталась одна, без будущего и со страшным настоящим. Ее уже не пугала смерть, напротив, она была желанной, потому что с нею пришел бы конец нестерпимой боли и ожиданиям новых мучений. Но убить себя – это грех, и Катя обязана принять и мученическую смерть, если так на роду написано.

К ней никто не приходил, а стемнело уже давно. Катя вдруг подумала, что надо попробовать выйти. Она поднялась, высматривая выход, но было очень темно. Однако еще при свете она заметила, где находится выход, подошла к стене, ощупала ее.

Внезапно услышала приближающиеся шаги, отпрянула, но обо что-то споткнулась, упала, и ее рука коснулась холодного предмета. Катя подняла этот предмет, он был острый, на ощупь похож на кусок стекла. Девушка забилась в угол на солому, спрятав осколок за спину. Вскоре ее ослепил свет. Васька поставил керосиновую лампу на бочку и, на ходу снимая штаны, двинул к Кате.

Такого ужаса она никогда не испытывала, более того, не представляла, что такое может быть, но поняла, зачем это. У Кати непроизвольно вырвался крик, который заглушил Васька, обрушившись на нее и зажав рот ладонью. Внезапно в Кате вспыхнула ярость, ужас исчез, и к ней вернулась способность трезво мыслить. Опомнившись, девушка стала шарить ладонью по соломе, отказавшись от сопротивления, ища осколок стекла, который нечаянно выронила, пока пахнущая сопевшая свинья, скверно, сдирала с нее нижнее белье. Васька торопился, Катя нет. Нащупала осколок, взяла в руки. Потом замерла, чтоб попасть точно и, собрав всю ненависть и внутренне торжествуя, вонзила его в глаз насильнику, не почувствовав, как сама порезала пальцы. Васька взвыл так, что мороз пробежал по коже.

В сарай сразу же влетел Яуров, не разобравшись, что к чему, сцапал Ваську за ворот гимнастерки и отбросил его назад. Тот отлетел с воплем, врезался в дощатую стену, – и кричал не переставая. Яуров наклонился к Кате, которая успела опустить юбку и сжаться в комок в углу, держа перед собой окровавленную кисть руки, будто собралась ею защищаться. Он увидел кровь, оторвал кусок ткани от исподней рубашки и присел, успокаивая Катю:

– Тихо, тихо... Я ничего тебе не сделаю. Дай руку перевязать.

На вопли сбежались бойцы и Петро. Васька извивался на полу, в его глазу торчал осколок стекла. Старшему Шестрюку не надо было объяснять, что произошло, он и так все понял. Петро схватился за бок, но кобуру оставил в хате, поэтому заорал:

– Револьвер мне! Застрелю суку!

– Охолонь, командир! – не закончив перевязку, поднялся Яуров. – Васька насильничать пришел, не дело это для бойца Красной Армии.

– Ты меня учить вздумал?! – побагровел Петро. – Я и тебя в расход...

– Обожди с расходом, – сказал Яуров мирно. – А ты б как поступил? Днем расстреляли ее родню, а ночью пришли насиловать. Ты б не оборонялся?

– В чем дело? – появился комиссар, его явно кто-то позвал.

Почувствовав поддержку, Яуров снова присел и продолжил перевязывать Катину руку. А трое бойцов навалились на Ваську, четвертый резким движением вырвал из глаза осколок. Раздался звериный вопль. Васька едва не сбросил троих – настолько ему стало больно.

До полночи все не могли угомониться, кое-кто считал, что белогвардейскую девку надо пустить по кругу, некоторые призывали к совести, кто-то помалкивал, но к согласию так и не пришли. Однако подчинились комиссару и разошлись, снова заперев Катю в сарае...

3. Наши дни, полгода спустя, май. Не ждали.

Перекрывая гул, раздался невнятный голос дикторши:

– Встречающий гражданин Спасский, вас ждет друг в центре регистрационного зала. Повторяю...

Сергей вертелся на одном месте, его зеленоватые глаза пытались разглядеть того, кого, возможно, внешне двенадцать лет, и он стал неузнаваем. Полина тоже смотрела по сторонам, но часто останавливала вопросительный взгляд на муже, иногда бросала девятилетнему сыну, ерзавшему на чемоданах:

– Не вертись, Данила.

Только шестилетняя Варенька сидела смирно, прижав куколку к груди, у нее, в отличие от остальных членов семейства, было завидное терпение. Через десять минут дикторша повторила информацию для Спасского, после чего прошло еще десять минут.

– Мы уже час стоим, – робко напомнила мужу Полина.

– Могло произойти ЧП, – Сергей не терял надежды. – Например, машина по дороге сломалась, или...

– Что – или? – спросила Полина, не дождавшись окончания фразы.

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Позвони еще раз. Может, он был вне зоны.

Сергей достал трубку, слушал, опять нажимал на вызов, еще слушал... Прошел час, потом два. Данила гулял по залу, приставая к пассажирам, за ним то и дело бегала Полина, извинялась и возвращала мальчика на место, то есть на чемодан. Она женщина выдержанная, ни упрека мужу не сказала, никак не дала понять, что недовольна. Да и в чем он виноват? Что друг долго, несколько лет подряд приглашал его погостить, они наконец-то вырвались, пролетели две тысячи километров, а он не приехал встретить, как обещал? Но ведь действительно могло произойти нечто непредвиденное, хотя почему, в таком случае, Спасский не прислал вместо себя кого-нибудь или не сообщил, что не может их встретить? В душу Полины закрадывались подозрения, что друг мужа приглашал их ради красного словца, а как до дела дошло, решил спрятаться в норку. Она не посмела вслух высказать свои подозрения, зная, как рассердится Сережа, которому и так было неловко перед ней.

– Знаешь что... – сказал он. – Берем такси и едем к нему. Данька, брысь с чемодана!

Сергей подхватил чемоданы, Полина помогла сыну надеть рюкзак, схватив две сумки и Вареньку, и помчалась догонять мужа, лепеча:

– Сережа, уже ночь... Неудобно. Вдруг нас не очень-то и ждали...

– Глупости! – бросил Сергей через плечо. – Как это не ждали? Кто? Глеб? Да нас даже мать его приглашала тысячу раз.

– Но почему же тогда он не отвечает на твои звонки? – семенила она за ним, волоча за собой Вареньку. – Телефон ведь принимает сигнал.

– Приедем – узнаем.

– Не лучше ли в гостиницу, а завтра...

– Нет. – Сергей открыл дверцу такси и скомандовал: – Живо всем в машину.

Назвав адрес, он вытер платком лицо и шею, затем ободряюще подмигнул жене – дескать, паникуешь зря.

Ночь не помешала ему разглядеть небольшие коттеджи, выстроенные почти по одному проекту, окруженные если не лесом, то густыми зарослями. Это были не дворцы, но и не примитивные строения. Глеб Спасский писал по электронной почте, что продал три квартиры – свою, мамину и тестя, – решив на семейном совете не задыхаться в центре города, а переселиться на свежий воздух.

Таксист остановился около ворот, рядом с которыми был выведен белой краской номер дома. Расплатившись, Сергей взял чемоданы и подошел к воротам, нашел кнопку звонка. Никто ему не ответил и не вышел. Странно, Глеб живет не один, семейство у него немаленькое, неужели некому встретить гостей?

– Свет в окнах не горит, – сказала Полина, заглядывая в щели ограды из железных щитов. – Нас никто здесь не ждет.

Сергей не мог смириться с тем, что его подвел друг, он тронул за ручку железной двери, к счастью, она оказалась не запертой изнутри. Приоткрыв ее, он просунул голову во двор, а жена предупредила:

– Осторожно! В таких домах обязательно держат собак.

Но навстречу им не выскочила псина. Сергей вошел, огляделся, затем внес вещи, усадил на чемодан Вареньку и обошел двор со словами:

– Хорошо здесь, а? Порядок и красота. Подождем?

– Чего? – присев на другой чемодан, спросила Полина. Она устала, дети тоже, хотя Данька не знает, что такое усталость, – мальчик принялся бегать по двору, находил закоулки и нырял в них.

– Не чего, а кого, – ответил Сергей. – Хозяев будем ждать. Наверняка что-то случилось. Может, матери Глеба стало плохо, тогда им не до нас. Не беспокойся, Полина, думаю, он скоро будет.

На всякий случай Сергей сделал еще один звонок по мобиле, но... Данила позвал его:

– Па, иди сюда.

Сын сидел на корточках возле ступенек. Что он там нашел? Сергей подошел к нему и увидел крупную собаку, которая лежала на боку без признаков жизни.

– Она спит? – спросил сын.

– Не похоже, – проговорил Сергей, присаживаясь на корточки.

Было темно, пришлось наклониться к собаке, чтобы рассмотреть, что с ней. Вскоре Сергей понял: сдохла. Как человек дотошный, он посветил мобильником на труп собаки, провел световым лучом по тушке и увидел темные пятна на шкуре. Еще сомневаясь, он тронул пальцем вязкую мокроту, слегка растер и поднес к глазам, после чего выпрямился:

– Даня, иди к маме.

– Пап, она мертвая?

– Да. Иди, я сказал.

Сергей взлетел по ступенькам на крыльцо, очутился у двери и, преодолевая некий тормоз внутри, ведь в чужой дом порядочные люди не врываются, взялся за ручку.

– Куда ты? – догнал его беспокойный голос Полины. – Это же чужой дом.

Да, чужой. Но убита собака, которая была любима всеми в этом доме. Почему она убита? Конечно, случается, что собаки становятся неуправляемыми и опасными для людей, тогда выход один – усыпить. Усыпить, а не застрелить. Не мог же Глеб пристрелить четвероногого друга и оставить его лежать во дворе! И куда он сам делся? Происходящее все меньше ему нравилось. Сергей бросил жене через плечо:

– Сидите. – И решительно потянул дверь на себя.

Не заперта. Он толкнул вторую дверь – тоже не заперта. Сергей это почему-то предвидел. Он вошел в темную прихожую, ощутил, что впереди нет преграды из стены, а сразу начинается большая комната. По логике, где-то у входа должен быть выключатель. Сергей зашарил по стене на уровне своего плеча. Чтобы попасть точно, он слегка водил ладонью вверх-вниз, продвигаясь по стене. Нашел. Вверху загорелся плафон вверху, осветив пятачок на полу. Сергей не ошибся – прихожая не ограничивалась стенами, он увидел темное пространство комнаты, несколько ступенек вели вниз, по ним он и сошел. Повернулся, ища выключатель...

Ему показалось, что в кресле, стоявшем неподалеку, что-то есть. Возможно, это брошенная верхняя одежда, которую часто принимают за человека. В этой части комнаты уже не было беспросветной темноты, Сергей нашел выключатель, пошел к нему, обо что-то споткнулся, но не посмотрел – обо что именно. Загорелась большая люстра под потолком, Сергей огляделся...

В первый миг у него перехватило дыхания. Почти одновременно в голову ударила горячая волна, все будто заволокло бордовой пеленой. Когда она рассеялась, бордовые пятна перед глазами остались, к несчастью, они были реальными, а не игрой света и тени. Сергей не хотел верить, что это – следы от пуль на человеческом теле.

Не хотел верить, но куда денешься от факта? Почти в центре гостиной в кресле, свесив набок голову полулежал пожилой человек с пышными усами боцмана. Очевидно, это и есть тесть Глеба Спасского – Аскольд Миронович. Он-то и был изрешечен пулями, его прошили автоматной очередью – Сергей в этом разбирался. Несмотря на то что кровь и трупы он видел не впервые, от внезапного зрелища горло перехватило удушье. Сергей метнулся к Аскольду Мироновичу, словно мог помочь ему, и снова споткнулся, вернее, наступил на что-то, едва не упав.

Это оказалась туфля. Женская туфля на невысоком и широком каблуке. Одна. Повернув голову вправо, Сергей заметил вторую, на ноге, которая выглядывала из-за ступенек – по ним он спустился в гостиную. Теперь уже с опаской, зная, что именно увидит, и одновременно страшась это видеть, Сергей перешел к другому краю ступенек...

Жена Глеба лежала ничком, на полу. Голова Анжелы была повернута на бок, открытый глаз глядел прямо перед собой, глядел с ужасом. Или это ему почудилось? Халат из голубого ситца в синий цветочек набряк от крови на спине, но Сергея больше поразили капли крови на щеке. Он стоял и тупо думал: «Почему капли на щеке? Откуда они там взялись?» Будто это было важно. А важно было не это, а два человека – отец и дочь, прошитые пулями в своем доме.

В смертельной тишине, леденящей душу и тело, особенно нереально прозвучал сдавленный крик. Очнувшись, Сергей обернулся. Полина зажала рот двумя ладонями и тряслась, вытаращив глаза, в которых отражались огни люстры. Значит, она увидела Аскольда Мироновича, он был напротив двери. Сергей утер пот с лица рукавом рубашки, не соображая, что делать дальше, как поступить.

– Спокойно, спокойно... – произнес он не своим голосом, хриплым и тусклым. – Иди к детям. И вызови милицию. – Она таращила безумные глаза и явно ничего не слышала, пришлось повысить голос: – Милицию вызови!

– Но... но-мер какой? – выдавила Полина, пятясь назад.

– Он везде один. Ноль-два.

Пот заливал глаза, Сергей снова вытер его рукавом рубашки и замер: а где Глеб Спасский? Где его дети? Мать? Они все жили в одном доме. И что здесь произошло? Где были соседи? Неужели не слышали автоматных очередей?

До приезда милиции Сергей решил осмотреть весь дом и попытаться понять, что все-таки здесь случилось. Осторожно ступая, дабы не наследить, Сергей обошел комнаты первого этажа, попал на кухню – никого. Только беспорядок. Чудовищный беспорядок. Что здесь искали во всех комнатах и углах?

Сергей вернулся в гостиную, заметил узкую лестницу, ведущую на второй этаж. Перил он не касался, ступал на самые кончики носков и на край ступенек. Едва он достиг поворота лестницы, как тут же застыл. Там головой вниз лежал юноша. Это Егорка, сын Спасского. Сергей его видел один раз, когда ехал с Кавказа домой и остановился у Глеба погостить вместе с Зябловым, которого, разумеется, все звали коротко – Зяблик. Егору тогда было девять, а сейчас ему двадцать... Было... Было! Всего-то!

Сергей чувствовал комок, подступивший к горлу, чувствовал, как у него подкашивались ноги, но, переступив через труп, он все же поднялся на второй этаж. Снова нужен свет. Выключатель оказался у плеча, Сергей ногтем мизинца нажал на краешек клавиши. Нельзя оставлять свои пальцы – вдруг тут есть отпечатки преступников. Загорелась цепочка из круглых светильников, вмонтированных в потолок.

Сергей опустил голову – он должен видеть, куда ступать. По полу пролегла кровавая дорожка. Значит, Егора убили в комнате, затем тащили волоком, но почему-то бросили...

Он стиснул зубы, сдержав крик ярости, пошел по стенке в ту комнату, дверь которой была открыта, оттуда же шел кровавый след. Заходить не стал. Комната была слишком мала и пуста. Теперь Сергей, достав платок и обмотав им пальцы, осторожно открывал двери... Их было три. Пусто... Пусто...

Открыв третью дверь, Сергей зажмурился и встряхнул головой. Нет, это плохое кино... Или страшный сон... Или он попал в зону аномальных явлений, где людей преследуют кошмарные видения. Сейчас откроет глаза – и все исчезнет.

Открыл глаза – нет, не исчезло. Симе было шесть, теперь ей семнадцать. И тоже было! Первый порыв, которому подчинился Сергей, – накрыть обнаженное тело на безобразно смятой кровати. И он сделал к Симе несколько шагов, очутился в комнате, однако вовремя вспомнил, что до приезда милиции ничего нельзя трогать. Нельзя – это слово сейчас надо помнить постоянно. И надо выйти отсюда, чтоб ненароком не сделать того, что нельзя.

Сергей развернулся на сто восемьдесят градусов, намереваясь бежать вниз, потом на улицу, здесь он попросту задыхался...

И замер на полушаге, потому что увидел его – Глеба Спасского, своего друга, именно о таких друзьях слагают песни. Когда-то им повезло, повезло настолько, что прошедшие двенадцать лет они ежечасно помнили об этом и жили с осознанным счастьем внутри, потому что понимали: их могло бы и не быть. В сущности, Глебу Спасскому. Сергей был обязан тем, что жив... как и еще несколько ребят, которых он вывел из котла, потому что был умным и любил жизнь. И вот эта самая жизнь из Глеба ушла.

Спасский стоял во весь рост... Впрочем, не стоял, а висел, едва касаясь носками пола. Жгут был сделан из разодранной простыни, закреплен на здоровенных гвоздях, вбитых, скорей всего, перед повешением, о чем свидетельствовала осыпавшаяся штукатурка.

И тут неожиданно для себя Сергей заплакал. Навзрыд, глухо и отчаянно. У него вздрагивала спина, он вытирал слезы тыльной стороной ладони и не мог остановиться, хотя пытался, понимая, что нет ничего бессмысленней этих слез. И бил кулаком в ладонь. Бил с лютой злобой, будто уже знал, кто это сделал, его-то и бил Сергей. Потом вытирал слезы и снова бил кулаком о ладонь. Ничего нельзя изменить, ничего – вот что страшно. Это были слезы бессилия, а также сожаления, что он не приехал к другу раньше, когда тот его звал.

Сергей вышел на воздух, рухнул на ступеньку и, наконец, закурил. Он курил остервенело, глубоко затягиваясь, и думал: «Где же милиция? Почему так долго?» Докурив одну сигарету до фильтра, закурил вторую, потом третью...

Они приехали. Сергей не имел сил двинуться в сторону, только поставил в известность старшего группы:

– На двух выключателях мои отпечатки. В прихожей и в комнате. Потом я старался не наследить.

– Кто такие, почему здесь? – спросил старший.

Сергей достал из внутреннего кармана джинсового жилета удостоверение, протянул. Старший прочел изумленно, словно в документе обозначено место работы – преисподняя, а должность – главный бес по котлам, где варятся грешники:

– Хм, служба безопасности? Простите, капитан.

И чего он извинился? Не на ногу же наступил. Но пришлось говорить, говорить много идиотских слов, в то время как хотелось выпить, жутко хотелось выпить. А тут еще парнишка прибежал протокол составлять.

– Где мы сейчас можем найти ночлег? – спросил Сергей у старшего, тоже в звании капитана. – Жена и дети устали, у нас был тяжелый перелет, а города я не знаю. Протокол завтра составим, я сам к вам приду.

– Так в гостинице... – тот проникся положением Сергея. – Или лучше... Наша ведомственная подойдет? Мировая гостиница, там даже звезды эстрады останавливаются, когда приезжают с концертами.

– Мне все равно.

– Сейчас скажу ребятам, чтоб отвезли вас.

– Спасибо.

Пока жена укладывала детей, он сбегал в круглосуточный магазин по соседству и купил бутылку водки. Первые несколько глотков сделал прямо за углом магазина, как последний забулдыга, потом пришел в номер и принялся в темноте шарить по сумкам.

– Что ты ищешь? – приподнявшись на кровати, поинтересовалась Полина.

– Поесть, – отозвался он, хотя есть не хотелось, но без закуски водку не проглотишь в таком количестве.

Полина включила настольную лампу, встала, нашла сумку с провизией. Дети постоянно хотят есть, поэтому они и запаслись продуктами. Выложив на две тарелки то, что осталось, Полина стояла, глядя, как муж налил водки в стакан, выпил и медленно, будто нехотя, закусывал.

– Ложись, – бросил он. – Я посижу.

Полина послушно легла, но не сводила с него беспокойных глаз и молчала до тех пор, пока Сергей не пошел к двери.

– Сережа, куда ты? – вскинулась она.

– Лежи, я покурю. И выключи свет.

– А как ты будешь в темноте?

– Как-нибудь разберусь.

Он не хотел, чтоб она видела его слабым. А слабость выражалась в слезах, которые то и дело наворачивались на глаза. Только вместе с водкой он их с трудом проглатывал. Но после этого изнутри поднималось нечто неукротимое и страшное, пугающее даже его. Сергей не хотел, чтоб это заметила Полина.

1920 год. Игроки.

Петро проснулся далеко за полдень, на одном дыхании выпил кринку кваса, поморщился и завалился на кровать, чтобы окончательно проснуться. Похмелье – дело болезненное, к тому же осложненное ночным происшествием, короче, о дальнейшем походе не могло идти речи – разрозненные белые банды никуда не денутся. Квас квасом, а без опохмелки – не жизнь. Приняв стопку самогона, которая пошла плоховато, обжигая горло и нутро, Петро через минуту ожил и побрел в хату по соседству проведать брата.

Васька не спал, стонал. Глаз ему перевязали, но старшему брату захотелось посмотреть рану, он попятился приподнять повязку: она прилипла. Но кое-что он разглядел и вздохнул с сочувствием:

– Без глазу ты, Васятка, остался. И бровь тебе, паскуда, рассекла.

Несмотря на боль от любого движения, Васька вдруг приподнялся, крепко схватив Петро за плечо:

– Братка, отдай ее мне.

– Не могу. Комиссар грозился пожалиться командованию.

– А на что он нам? – страстным шепотом заговорил Васька. – В первом же бою пулей его скосим и – поди узнай, кто. А то можно и так... Он многим не по душе. Мы ж сила, Петро, свою армию создадим, свою власть установить можем, за нами пойдут...

– Ты эти подрывные речи брось, – строго сказал Петро. – Я командир огромадной армии, которая снесет всю погань. И белых, и банды всех мастей. А мне будет почет и уважение.

– Ой, Петро... – не поверил ему брат. – Сдается мне, ты и со мной лукавишь. А кто разбой разрешил? Не ты ли?

– На то закон есть древний: победителю барыш.

– Так чем же мы не банда?

– Я все сказал! – гаркнул Петро и поднялся. – Запомни: из-за белогвардейской девки я не стану в петлю лезть. Советы победят, такое мое заверение.

Но как многие, кто выбился «в люди» неожиданно даже для них самих, он имел массу слабостей, а когда принимал спиртное, то и вовсе становился не хозяином себе. Вечером продолжалось празднование победы, только пить и задушевные беседы вести поднадоело, хотелось развлечений. Основная забава – карты. Тут Петро проявил истинную страсть, ибо не желал, чтоб его обыгрывали, ведь он везде должен быть первым, а несознательные уголовные элементы имели свои правила и не поддавались ему. Собственно, Петро не хотел в таком искусном деле жалких подачек, он мечтал выигрывать сам, и иногда это ему удавалось.

Проигравшись в очередной раз, командир расстроился, опустошил стопку, уложил локти на стол и свесил голову, исподлобья глядя на того, кому незаслуженно повезло.

За командиром во время игры наблюдал Яуров, а рядом с ним стоял, грызя ногти, Бедоносец – прожженный ворюга, шалопай и мошенник, никогда не имевший ни матери с отцом, ни совести с честью. Бедоносец в отряде был сам по себе, однако тянулся к Яурову, во всяком случае, уважал его за храбрость и честность, наверное, втайне мечтал сделать его своим подельщиком. Бедоносец придвинулся к Яурову, зашептал:

– Худо, когда голову теряют в игре, командир ее потерял.

– А ты выиграешь у него? – полюбопытствовал Яуров.

– Я? – Бедоносец скосил на него хитрющие, маленькие черные глазки, надменно фыркнул, мол, мне это дело – тьфу.

– Так выиграй.

– Интересу нет. Командир все продул.

– Не все. У него дивчина белогвардейская есть.

– На что она мне? Ее Васька хочет, вот пущай и берет, ежели сможет.

– А ты выиграй и мне отдай, – провоцировал его Яуров.

– Задаром отдать? – скосил хитрые глаза Бедоносец.

Яуров подумал, что предложить алчному вору, ничего-то ценного у него не имелось, грабежами он не промышлял. Впрочем... Он расстегнул рубашку:

– Гляди, что у меня есть. Дедовский крест. Золотой.

Бедоносец взял двумя пальцами крест, повертел, оценивая:

– Реликвия?

– Чего? – не понял Яуров.

– Фамильная вещь, память. Не жаль расставаться?

– Ты выиграй дивчину, а мое слово крепкое.

– По рукам. Только на что она тебе? Злить всех, особливо Ваську? – И вдруг его рот растянулся в сальной улыбочке. – Или прикипел к ней?

– Жалко, – сказал Яуров правду, но вор не поверил.

– Командир, не сыграешь со мной? – крикнул Бедоносец, перекрывая гомон.

Петро знал особенные способности вора в карточных играх и решил: проиграю – так хоть чему-то научусь у него. Однако первую игру он выиграл, а вор поднял подлые брови, что означало удивление:

– Видать, я немного не в форме. По второму кругу пойдем?

Командир, конечно же, согласился, окрыленный нежданной удачей, но на этот раз выиграл Бедоносец. Стол окружила плотная толпа, Яуров был тут же, решив про себя: если не выиграет вор дивчину, стало быть, судьба ее такая. А Петра разобрало, он потребовал еще партию и выиграл. После проиграл два раза подряд, вор ему подлил самогона:

– Не горюй, командир, ты ж не жизнь свою проиграл.

– Играем! – рявкнул Петро.

– Интересу нет, – зевнул Бедоносец. – Серьезу нет.

– Чего хочешь? – не унимался командир.

Вор оглядел присутствующих и подался к Петро:

– Ставь беляковскую девку.

– А ты что поставишь? – занесло того.

Бедоносец снял с мизинца массивный серебряный перстень с лиловым камнем, положил его на стол со словами:

– Вещь дорогая, девка ее не стоит. Но главное – игра, верно?

Петро на секунду задумался: выиграет вор – ее пустят по кругу, да он и сам с удовольствием отдал бы им даром белогвардейскую суку, но комиссар... С другой стороны, он перестанет за нее отвечать, она перейдет в другие руки, стало быть, с них комиссар пусть и спрашивает.

– Приведите ее! – и он ударил ладонью по столу, что означало согласие.

По хате прошел гомон, игра становилась по-настоящему азартной...

4. Наши дни. Непростая вещь – выбор.

Прошла неделя. Сергей ежедневно ходил в милицию, иногда и по два раза на дню, перезнакомился со следственной группой, работающей по убийствам в доме Спасского. К нему относились настороженно и с недоверием. Впрочем, всем известно: согласия в ведомствах нет, наверное, и никогда не будет, словно это две антагонистические партии, не умеющие, а точнее – не желающие договориться. Тем не менее Сергея хотя бы не гнали, а нежелание видеть его проскальзывало, правда, неоткрыто, прячась за дружелюбными улыбками и словами, но дистанция чувствовалась во всем. На его вопросы никто не давал конкретных ответов, кормили отговорками или сакраментальной фразой: «Извини, дел по горло». Однако Сергей умел налаживать контакты, и первый, с кем ему удалось относительно легко сойтись, – оказался тот самый кэп, лет на десять старше Сергея, по фамилии Каюров, который был старшим группы в ту безумную ночь. Про таких говорят: живет с тоской внутри. Что за тоска притаилась в душе Каюрова, Сергея не интересовало, да и внешние признаки еще ничего не значат, часто это свойство характера, не более.

Устроились в кафе под открытым небом, заказали пиво. Каюров затянулся сигаретой, не взглянув на Сергея, тот молчал и тоже курил.

– Чего ты от меня хочешь? – не выдержал Каюров.

– Версии, – коротко ответил Сергей. – Только не заливай про тайну следствия и тому подобную дребедень. Убит мой друг, убита его семья. Я не собираюсь разглашать ваши тайны, потому что лицо заинтересованное. Так какие версии?

– Пока две, – выпустив кольцо дыма, сказал Каюров. – Чеченский след...

– Серьезно? – скептически произнес Сергей, чуть не расхохотавшись.

– А что тебя не устраивает? – слегка завелся Каюров.

– Время. После первой войны Спасского комиссовали – ранение было тяжелое. Вторая война обошлась без его участия. Итак, прошло более десяти лет. Что ж на него раньше этот след не наступил?

– Иронизируешь? А это основная версия. У них же там кровная месть, и все прочее...

– Давай вторую, – вздохнул Сергей, понимая, что не убедит Каюрова, равно как и следствие.

– Ограбление, – потупился тот, видимо, соображая, что вторая версия с еще большим минусом.

Принесли пиво, Сергей налил из бутылки в стаканы себе и Каюрову, выпил до половины, после этого сказал:

– Крутые у вас грабители – автоматами орудуют. Конечно, в доме что-то искали, но у Спасского не было огромных денег и ценностей. И жестокость чрезмерная для ограбления. Сам-то что думаешь?

– А хрен его знает, что думать. – Каюров выпил пива, уложил локти на стол, свесил голову. – Начальство в панике, хочет утаить шило в мешке, журналистам суют под носы кулаки, чтоб не пищали. У нас же такого с лихих девяностых не случалось. Ну, собирали после бандитских разборок трупы, но чтоб всю семью... не было такого даже тогда. Думаю, твой Спасский кого-то крупно достал.

Уже кое-что, а не размытые идеи типа «кровная месть» на пару с ограблением. Раз так думает Каюров, то наверняка эта же мысль посетила еще кого-то из следственной группы. И необязательно она совпадает с мнением начальства, видимо, поэтому ее в версию не оформлена. К сожалению, в России две беды: дороги и начальники, а начальник всегда прав. При всем при том Сергею показалось: Каюров чего-то не договаривает. Закурив, он спросил:

– Неужели в вашем городе существуют крупные группировки, а вы о них не знаете?

– При чем здесь группировки?

– В доме Спасского побывало несколько человек, надеюсь, это не вызывает сомнений? Они были неплохо вооружены – автоматами. Следовательно, там поработала преступная группировка.

– В том-то и дело! – излишне горячо сказал Каюров. – По мелочевке, так везде и сколько угодно, а чтоб с автоматами... нет, такого не случалось.

– Но случилось, это неоспоримый факт. Кого Глеб мог так достать?

– Тебе зачем?

– Может, я сгожусь в качестве добровольного помощника...

– Не надо. Приехал отдыхать – отдыхай.

– М-да, отдых как раз самое то после всего случившегося, – усмехнулся Сергей.

– А нам для полного счастья не хватает только твоего трупа. Если Спасский куда-то вляпался, то его смели серьезные люди. Не лезь в это дело, разберемся сами.

– Кто спорит, – сказал Сергей, разливая пиво. – В доме не было матери Спасского, что с ней?

– Ты не знаешь? – удивился Каюров. – Жива она. В больнице лежит, ей операцию сделали, желчный пузырь удалили...

– Почему ты молчал? – вскочил Сергей. – В какой она больнице?

– В многопрофильной... в первой. Да сядь ты, остынь. (Сергей опустился на стул, подозревая, что у Каюрова есть еще информация.) К ней сейчас бесполезно идти. Нашлась «добрая» душа, пришла ее навестить и выложила ей, что старуха из всего семейства одна жива осталась. Бабку из шока еле вытащили, теперь колют, чтоб спала беспробудно.

– Говоришь, добрая душа? И кто такая?

– Неизвестно. Говорят, женщина к ней заходила лет сорока. Брюнетка, в дымчатых очках, высокая, спортивная. К сожалению, в палате тогда были две женщины, третья как раз вышла, а та, что описала приметы, старовата, могла и напутать.

Умение слушать было заложено в Сергее генетически, этим он отличался с детства. И сейчас уловил в интонации Каюрова, в построении фраз, что женщина пришла добить мать Спасского. А много ли старухе надо? Всего-то сказать несколько слов, которые способны убить. Но посетительнице не удалось выполнить свою подлую миссию, значит... Сергей положил деньги под стакан, поднялся:

– Ладно, спасибо, что уделил мне время.

– Куда ты? – забеспокоился Каюров. – В больницу?

– Нет. Моя семья торчит в гостинице, пора о ней подумать. Повезу их к морю, а на обратном пути заеду.

– Ну, бывай, – поднялся и Каюров.

– Я буду звонить тебе, держи меня в курсе, ладно?

– По мере возможности, – уклончиво ответил тот.

Пожали руки и разошлись в разные стороны. Свернув за угол, Сергей достал трубку, набрал номер и ждал, поглядывая по сторонам.

– Алло, Серега?

– Я, – сказал он. – Зяблик, твой тарантас на ходу?

– Стоит на приколе. Я на нем за город езжу, его ж не угонят. А угонят, так не жалко. Чего это ты вдруг им заинтересовался?

– Потому что твоим новым автомобилем здесь заинтересуются. Садись в тарантас и дуй к Спасскому. К утру доберешься, я подсчитал.

– Не понял, – протянул Зяблик.

– Помнишь, мы договорились: по первому зову... и так далее?

– Что-то случилось?

– Да.

– Но... Послушай, Серега, я не могу так сразу все бросить...

– Буду ждать тебя утром на трассе у въезда в город, – перебил его Сергей. – Денег захвати. И побольше.

Все, этого должно быть достаточно, чтоб Зяблик понял: случился прецедент, его помощь необходима. Друзей не кидают в трудную минуту, они сейчас даже не на вес золота, а оцениваются в каратах. Это тоже должен понимать Зяблик, потому что никому неизвестно, каким боком к нему повернется судьба. На кого тогда рассчитывать? То-то и оно.

Сергей заметил приближающееся такси, остановил его.

– На вокзал, – бросил он, садясь, водителю.

Полина старалась скрыть неуместную радость по поводу отъезда, но делала это неумело. Сейчас есть много женщин, отдающих всю себя работе, а она на первое место поставила семью, на второе и третье тоже, только на четвертом месте была работа. Последние дни, видя состояние мужа, Полина мечтала об одном: покинуть этот город. Да, это эгоистичное желание. Но что может сделать Сережа? Спасскому уже не поможешь, зачем же травить себя водкой, воспоминаниями и злостью? Казалось, ее мечта несбыточна, она и дети обречены сидеть в гостинице, в лучшем случае гулять в парке или по набережной у реки. Но вдруг явился Сергей и потряс билетами:

– Собирайся.

– А куда мы едем? – сдерживая рвавшееся наружу ликование, спросила она.

– В Туапсе к тете Рае, – ответил он, став вдруг таким, каким она привыкла его обычно видеть. – Там частный дом, козы, лес, море. И ждут нас, я уже звонил.

– Как тебе удалось билеты достать? – не верилось ей. – Это же поезд.

– Так еще не сезон, май – не лето. Живо собираемся. А назад полетим самолетом, дед Алеша отвезет в Краснодар.

Полина сбегала в магазин, купила целую сумку еды. В сумерках они были уже на вокзале, ждали проходящий поезд. Сергей занес вещи в купе, усадил детей, положил билеты на стол, деньги в сумочку жены, достал пластиковую карточку вместе с листком из блокнота и тоже положил на стол. Наблюдая за манипуляциями мужа, Полина встревожилась:

– Сережа, что это значит?

Он поцеловал детей, сказал, чтоб слушались маму, потом кивнул на выход:

– Идем, Полина.

У нее задрожали коленки и руки, еще отказываясь верить в то, о чем уже догадалась, Полина произнесла непослушными губами:

– Сумку оставь...

– Идем, – бросил Сергей через плечо, пробираясь к выходу. Людей в узком проходе вагоне толклось хоть и немного, но они мешали.

Он кинул сумку на перрон, повернулся к Полине, взял в ладони ее лицо и сказал:

– Я хочу, чтобы ты поняла: мне надо остаться.

– Ты никогда не спрашиваешь, чего хочу я, – подавляя слезы, вымолвила Полина.

– Спрошу, – пообещал Сергей. – Приеду и спрошу. Когда деньги кончатся, снимешь с моей карточки, я написал pin-код и как это делать.

Серые глаза Полины излучали тревогу, негодование, обиду и еще много чего, что не выскажешь человеку, без которого не мыслишь жизни. Полина и не высказала, за нее это сделали слезы, покатившиеся по щекам.

Поезд тронулся. Проводница попросила отойти от выхода. Сергей быстро поцеловал жену в губы, в глаза, нос, щеки, потом опять в губы. Спрыгнул. Схватившись за поручни, Полина выглянула из вагона, ее голос сорвался на отчаянный крик:

– Сергей, ты когда-нибудь будешь с нами считаться?

– Я приеду. – Он повесил сумку на плечо и шел за набиравшим скорость поездом.

– К черту твои обещания! И тебя к черту! Ты не думаешь о нас. Пожалуйста... Я прошу тебя, еще не поздно... Зайди в вагон!

– Прости, Полина, прости. Я приеду. Скоро.

Проводница оттеснила Полину, но она выглядывала из вагона, пока поезд не отошел от перрона.

Господь или сатана, но кто-то правит людьми, в результате они становятся не хозяевами себе – к такому выводу пришел Марлен Петрович. Он предпринял все, чтобы сохранить дырявый союз сына и невестки: как уговорил сына не делать резких движений, так и ее убедил не уходить, а подождать, ведь это не столь уж сложно. Оба согласились, тем не менее отчужденность между ними росла. Как два тупых барана они уперлись лбами! Ярослав дома почти не бывал, ссылаясь на дела, и Валентину редко удавалось увидеть. Марлен Петрович не вмешивался, чтобы не внести дополнительный разлад, терпеливо выжидал, но и его терпение закончилось.

Однажды, подъезжая к дому, он увидел, как из ворот выехала Валентина. Марлен Петрович успел заметить, что выглядит невестка на все сто, обычно она мало пользовалась косметикой, а тут намазалась так, что трудно узнать. Он не ханжа, во всяком случае, считает себя вполне современным человеком, да и у Валентины могут быть встречи с подругами. Но именно в тот вечер он почему-то подумал не о подруге, а о друге, заподозрил, что невестка, озлобившись, завела роман на стороне. Ну, тогда ей не поздоровится. В таком случае она уйдет из дома уже не по собственному желанию, а по его велению и без детей.

На следующий же день он отдал приказ выследить, с кем встречается Валентина. И вскоре получил фотографии с комментариями секретаря, который передавал ему снимки по очереди:

– Это в кафе. Она встретилась с мужчиной, судя по всему, разговор был деловой... А это с другим мужчиной в ресторане, беседа была теплой, они танцевали... Это с Амбарцумом. Это на выставке. Кажется, с этим мужиком она столкнулась случайно, но вышли они вместе, Валентина подвезла его до дворца спорта...

– Интим есть?

– Что?

– Моего сына сняли во время занятий сексом. Подобные снимки моей невестки есть?

– Нет. Гостиницу она не посещала, квартиру, куда бы заходила постоянно, мы тоже не засекли...

– Добудь, – оборвал его Марлен Петрович. – Либо она очень осторожна, либо хитра, но у нее есть любовник.

– Будет сделано.

Он был уверен, что Валентина решила гульнуть на полную, доказывая себе и мужу, что еще имеет шанс на успех. И тому свидетельство – фотографии. Зачем она ездит на свидания с мужчинами? Допустим, с одним встретилась по делу, а со вторым и третьим?

Марлен Петрович приехал домой, а там пусто. Зашел к внукам, мальчикам было девять и семь, гувернантка занималась с ними английским языком. Внуки хором попросили дедушку разрешить им поиграть на компьютере, разумеется, он разрешил, хотя гувернантка умоляла не потакать детям, но кто она такая? Марлен Петрович кинул на нее один лишь взгляд – и она заткнулась. Он пошел в кабинет, у него без домашних мелодрам было полно проблем. Но именно проблемы не дают ощущения старости и одиночества.

Однако Марлен Петрович не занялся делами, а еще раз просмотрел снимки с Валентиной и мужчинами. После чего брезгливо бросил их в ящик бюро, закрыл на ключ – пригодятся. И достал стопку старых фотографий, уселся на диван, перебирал их по одной. Некоторым из этих снимков было без малого сто лет.

Внизу залаяла Сита, значит, кто-то из гулен явился домой. На часах девять, что-то рано. Марлен Петрович не захотел встречаться ни с сыном, ни с невесткой – надоели оба. Но вспомнил, что не ужинал, позвонил и попросил подать ужин в кабинет.

1920 год. Выигрыш.

Вскоре привели Катю с повязкой на руке, которую сделал вчера Яуров. Мужики расступились, давая ей дорогу. Кто-то подтолкнул девушку в спину, она приблизилась почти вплотную к столу. Петро только в этот момент, хоть и сквозь пьяный угар, разглядел, что она хороша собой, такую и под бок положить не грех. Но он люто ненавидел контру, поэтому, опершись о стол обеими руками и придав своему голосу весомости, сказал ей:

– Ты моего брата без глаза оставила, а ведь я хотел тебя в жены временно взять.

– Лучше убейте, – тихо сказала Катя. Тихо, но дерзко.

– Чего? – не расслышал Петро, даже голову повернул в ее сторону, но Катя не повторила. – Гляди-ка, не желает с командиром говорить! Ну, сама судьбу выбрала. Бедоносец, ставлю контру на кон.

Вор раздал карты, пошла игра. В хате азартно замерли, некоторые напряженно курили. Не судьба девки их интересовала, а тот, кто получит выигрыш. Да и кон особый – не каждый день баб разыгрывают. Петро брал взятки, наконец, криво и удовлетворенно улыбнулся, кинув на стол карты. Бедоносец спокойно и аккуратно положил свои – у него было четыре туза.

– Экая редкость! Надо же! – загалдели восторженные голоса.

– Моя дивчина, – сказал Бедоносец.

Петро, вскочил на ноги и заорал:

– Ты, видать, смошенничал! Со мной? С командиром?

– Свидетелей много, – надевая на мизинец перстень, сказал вор. Раздались голоса в его защиту, мол, по правилам играли, честно, все видели. – Карты, командир, – это фортуна. В переводе означает – везение. Сегодня мне повезло, завтра тебе... повезет. Я забираю девку.

Он взял Катю за руку, вывел из хаты под смешки, сальные шуточки и ценные советы, что с ней делать. Она шла ни жива ни мертва, только думала, где бы взять что-либо острое да вонзить в негодяя. На улице к ним подошел еще один, значит, их будет двое, это плохо. Катю начало трясти от безысходности. Но Бедоносец сказал второму:

– Забирай, а мне отдай обещанный крест.

Яуров снял крест вместе с цепочкой, отдал вору, Катя поняла, что этот второй ее купил, теперь она его собственность. Тем временем Яуров, схватив Катю за локоть, повел в соседний двор, где пряталась ее семья от красных. Он постучал в окно, вышла молодайка.

– Отдай вещи дивчины, – сказал он.

– Так заходьте, – распахнула она дверь, приглашая.

В углу стояли четыре дорожных баула разной величины. Яуров попросил веревку, связал по два баула вместе, взвалил их на плечи и скомандовал Кате:

– Иди за мной, коль жить охота.

Прошли немного по темной улице, Яуров вывел коня из загона, взгромоздил на него поклажу, и подсадил Катю, спросив:

– Скакать умеешь?

– Умею, – ответила она.

Яуров взял лошадь под уздцы, вывел за хутор и сказал:

– Ну, прощай. Дале сама скачи.

Катю обожгли его слова – неужто отпускает?! Она приготовилась пустить лошадь во весь опор, пока этот человек не передумал, но, не зная, в какую сторону ехать, сдержала поводья:

– А куда скакать?

– А... – он поднял руку и огляделся. Куда ж ее направить?

Где тут кто засел? К своим ей надо, а где они? Да и как одной-то ночью в чистом поле? Оно ж и днем опасно. Решение он принял, когда посмотрел в сторону родного хутора, куда рвался всей душой:

– Обожди здесь. Я быстро...

Он вернулся на хутор, втайне надеясь, что дивчина сбежит. Яуров вывел своего коня, прискакал к хате, где остановился на постой Силантий Фомич, стукнул в окошко, и позвал:

– Комиссар! Комиссар, выдь, а!

– Что опять стряслось? – тот появился в исподней рубашке. – А, это ты, Яуров.

– Комиссар, тут вот какое дело. Я хочу домой на хутор сгонять. Здесь недалече, всего-то часа два. Бедоносец выиграл беляковскую дивчину в карты, я купил у него ее...

– Совсем распустились! – вознегодовал комиссар, но Яуров продолжил:

– Отвезу ее на хутор к мамаше, а то растерзают дивчину.

– К утру управишься?

– Постараюсь. А не выйдет, скажи, будто в разведку меня отправил, заодно и разведаю, как там.

– Ну давай, Яуров, – хлопнул его по плечу комиссар. – Скачи, не трать время. Хороший ты человек, настоящий.

К неудовольствию Яурова Катя не сбежала, видимо, поняла, что от молодого казака не будет беды. Он переложил связку из двух баулов на холку своего коня, скомандовал:

– За мной, не отставай.

Две лошади понесли всадников в неизвестность, ведь ночью кого только не встретишь в степи – и белых, и бандитов, да и просто одиночек, промышляющих на большой дороге. Яуров на всякий случай расстегнул кобуру, чтоб вытащить револьвер без промедления.

5. Наши дни. Первое столкновение.

В низинах клубился туман. Одинокая фигура на дороге ранним утром, где не бывает пешеходов, потому что далеко от города, наверняка привлекала проезжающих водителей именно тем, что не останавливала их. Впрочем, на трассе было полно шизиков разных мастей, поэтому добровольно никто не остановится, редкий водитель затормозит когда голосуют, ведь кроме шизиков на дорогах промышляют и отпетые разбойники.

Сергей сидел на камне, который сам прикатил к обочине, сидел и курил. Время от времени он смотрел на часы, потом ежился: утренняя свежесть проникала под куртку, искала на теле уязвимые места и пытала их холодом. Изредка Сергей зевал или встряхивался, чтоб взбодриться, иногда прогуливался взад-вперед. Часы ожидания тянутся медленно и тоскливо, но Сергей провел это время с пользой, разработал в уме стратегию. Зазвонила мобила, это был Зяблик:

– Подъезжаю.

– Я на месте, жду, – сказал Сергей.

Он встал с камня, потянулся и уставился на ровную линию дороги, уходящую к горизонту. Старый облезлый джип он увидел издали. Сергей упер руки в боки и ждал, когда подъедет Зяблик. Не виделись года два, это достаточный срок, чтобы измениться как внешне, так и внутренне. Тем не менее Зяблик приехал по первому его зову, значит, с ним полный порядок.

Открыв дверцу джипа, Сергей присвистнул. На пассажирском месте сидела такая птица – упасть мне встать. Ног у нее оказалось слишком много, в смысле – длинные и бросающиеся в глаза, они заполнили все свободное место. И только во вторую очередь Сергей заметил смазливое личико, затерявшееся в копне волос, два ярко накрашенных глаза смотрели на него с любопытством. Не дождавшись от Сергея ни одного слова, она улыбнулась, как улыбаются женщины, знающие себе цену:

– Привет.

– Это кто? – спросил Сергей у Зяблика.

– Ирма, – представил тот девушку. – Она составила мне компанию...

Сергей, забрался на заднее сиденье, захлопнул дверцу и скомандовал:

– Поехали.

– Куда?

– Пока прямо. Я покажу дорогу.

Зяблик уже не был похож на пацана, которому когда-то выпал нелегкий жребий попасть в ад, а потом из него счастливо выбраться. У некоторых крыша ехала, а он смог переступить черту, разделяющую то время и настоящее. Хотя, как говорится, ничем выдающимся он не отличался. Был субтильным интеллигентом, таким, кажется, и остался, но несколько возмужал и окреп. Зяблику не дашь тридцати двух лет – на вид ему много меньше, очки в роговой оправе солидности не прибавили, напротив, придали Зяблику трогательной незащищенности. И кто бы сказал, что в этом страусенке (рост под метр девяносто) силы больше, чем в кулаке? А сила заключалась в уме, крепком характере и упорстве. Недаром Зяблик добился таких успехов.

Приехали... в аэропорт. Сергей отдал команду выходить Ирма, опустив свои длинные конечности на землю, поинтересовалась:

– Мы кого-то встречаем?

Сергей ни полслова, лишь махнул головой, мол, за мной идите. Он направился к кассе, Ирма с Зябликом остановились в сторонке, а Сергей склонился к окошку:

– Ближайший рейс до Москвы когда?

– В десять тридцать, – ответила кассирша. – Вам сколько билетов?

– Один. Ирма! – Девушка подошла к нему. – Дай паспорт.

– Зачем? – удивилась она, снимая ремешок сумочки с плеча.

– Давай, давай, – поторапливал он, протянув ладонь.

Ничего не подозревающая Ирма отдала паспорт, оглянулась на Зяблика, дескать, ты-то хоть объясни, что происходит. Тем временем Сергей, уточнив сумму, заплатил, взял билет и повернулся к Ирме:

– Ты летишь назад. Это твой билет.

– Как это?! – ощерилась та. – Ренат! Что этот мужлан себе позволяет? Да кто он такой, что тут командует?

– Сергей, правда... – начал было Ренат, но друг взял его за локоть и отвел в сторону.

Сергей говорил быстро. Ирма пыталась прочесть по артикуляции, о чем идет речь, но ни черта не поняла, однако увидела, что Ренат заметно побледнел и в растерянности потирал подбородок. Вернулся он к ней один, «мужлан» куда-то ушел.

– Ирма, ты летишь назад, – сказал Ренат.

– Что за номера? – громко возмутилась она. – Я разве напрашивалась? Ты сам предложил мне поехать с тобой, а теперь...

– Обстоятельства изменились.

– Плевать мне на обстоятельства. Я тебе не дешевка, которую подбирают дальнобойщики, чтобы развлечься в поездке.

– Ирма, так надо...

– Да пошел ты к черту! Тоже мне – плейбой недоделанный. И я кинулась на эту преснятину? Которая постоять ни за себя, ни за меня не может? Ночь тряслась в дырявом джипе! Да меня на смех подняли бы знакомые, если б увидели. О боже, я сошла с ума.

Психанув, она вырвала из его рук паспорт с билетом. К тому времени вернулся Сергей с ее сумкой, которую Ирма бесцеремонно выхватила у него и двинулась на регистрацию, не попрощавшись.

– Ты разбил мою будущую семейную жизнь, – глядя ей в след, констатировал Ренат, правда, без сожаления.

– Значит, некрепкое твое будущее, раз его так легко разбить, – философски заявил Сергей. – Она точно улетит?

– Не сомневайся, – вздохнул Ренат. – Для Ирмы уже подвиг, что она села в непрезентабельный джип и проехала в нем целую ночь.

– Наверное, на романтику потянуло, – покосился на него Сергей, не имея сочувствия к оскорбленному и покинутому. – Где ты только их находишь?

– Сами находятся.

– Тем более на фиг она тебе? За километр видно: дура.

– В постели мне ум не нужен.

– По жизни он нужен, уж поверь мне как старшему.

– Ладно, – махнул рукой Ренат, поворачиваясь к выходу. – Все, что ни делается, делается к лучшему. Поехали?

– Из-за твоей красотки мы потеряли время.

Они купили газету с объявлениями и до четырех часов гоняли по городу в поисках жилья. От гостиницы даже как от временного варианта Сергей категорически отказался, квартиры его не интересовали – только дома, причем из рода развалин и на окраине. Кто ищет, тот находит, а кто умеет шевелиться, тот находит быстро. Сергей облюбовал домик из трех комнат, где было не развернуться – настолько он оказался мал, зато какое преимущество: имелся въезд для автомобиля (без гаража), двор с собакой и сад с огородом – очень «нужное» приложение к дому. Его сдавала женщина, не вступившая в права наследства после смерти отца, следовательно, она не мыла пользоваться им по своему усмотрению, о чем их предупредила. Соответственно попросила, чтоб соседям квартиросъемщики представлялись ее родственниками. Сергей и Ренат расплатились за оставшиеся пять дней мая и весь июнь, мол, пока достаточно, а там видно будет. Оставив вещи в домике, забрались в джип.

– Куда? – заводя мотор, спросил Ренат.

– В больницу. Только бы она жива была.

– Считаешь, что ее попытаются убить?

– Уже пытались. А раз не удалось, попытаются еще, но изберут более надежный способ.

– Значит, она знает, за что убили ее семью?

– Надеюсь.

В половине шестого, а разрешено было посещать больных до шести, Сергей и Ренат вошли в палату на четверых с букетом цветов... а палата оказалось пуста. Койки разобраны, на тумбочках еда, чашки, лекарства, значит, обитатели где-то рядом. Выходя из палаты, они столкнулись с женщиной.

– Вы к кому? – спросила она.

– К Маргарите Назаровне, – ответил Ренат.

– Так ее только что санитары повезли на каталке...

– Куда?! – в унисон воскликнули оба.

– К лифту...

– Ей плохо стало? – осведомился Ренат.

– Да нет, – успокоила его женщина. – Ее куда-то переводят.

– Где лифт? – сунув ей букет, быстро спросил Сергей.

– У лестницы... Эй! Спасибо за цветы...

На «пожалуйста» не было времени.

– Что за санитары? – бубнил Ренат. – Куда повезли Маргариту Назаровну в конце рабочего дня? Ведь почти шесть вечера. Не кардиограмму же делать!

Эти же мысли мгновенно пронеслись и в голове Сергея, поэтому действовал он так же быстро, надеясь перехватить санитаров. Лифт, ехал вниз, каталки с санитарами на площадке не было. Сергей рванул на лестницу, крикнув Ренату:

– Зяблик, вниз!

Пролеты они пробегали на скорости, которую вряд ли позволяют себе даже гонщики. Мелькали лица, повороты, сзади им вдогонку неслось:

– Ай! Ой! Чокнутые! Психи конченые! Идиоты!

Больные люди вышли на лестничные клетки покурить, пообщаться с родственниками и знакомыми, а тут несутся два ненормальных, нагло расталкивая всех без разбору. Зато проскочили они с пятого на первый этаж максимум за минуту.

Сергей распахнул дверь, а вот и санитары, выкатывающие каталку с Маргаритой Назаровной из лифта. Из-за худобы ее сразу и не заметишь, но голова с завитыми седыми волосами точно принадлежала матери Спасского. На миг Сергей замер, экипировка у санитаров – не придерешься: белые халаты, лица закрывают медицинские маски, на груди бейджики с именами. Тем не менее доверие подводит только доверчивых людей, Сергей к этой категории не относился, поэтому пропустил вперед Рената, шепнув:

– У тебя печать на лбу: врач. Иди. Я прикрываю.

Каталка слегка застряла, ее двинули назад, развернули...

– Куда везете больную? – Ренат подошел к санитарам с серьезной физиономией, по которой струился пот. Но что интересно – дыхание не выдавало, что минуту назад он бежал сломя голову.

Секунда растерянности в глазах санитаров. Очевидно, они готовы были к любым вопросам. Тот, что ближе, ответил:

– В реабилитационный центр ветеранов как мать участника войны. Для таких больных у нас разработаны специальные программы.

– Почему в конце рабочего дня? – спросил Ренат, понятия не имевший, существуют ли на самом деле подобные центры в этом городе.

– Машины были заняты.

– Покажите ее карту, – сообразил Ренат.

– А вы, простите, кто?

– Зам главного врача.

– Карту мы завтра заберем, – сказал тот, что стоял в лифте. – Сегодня некогда, машина ждет.

– Карту, – потребовал Ренат. – И направление. Или другой документ, в котором указано, на каком основании больная подлежит перевозке в другое лечебное учреждение. Кстати, кто ее лечащий врач? Он знает?..

– Знает, конечно, – не дал ему закончить первый. – Только его сейчас нет. Прошу простит, но наше дело маленькое. Сказали перевезти старушку, мы и везем. Не понимаю ваших претензий.

– Молодые люди, о чем вы спорите? – наконец подала голос и Маргарита Назаровна.

– Верните женщину в палату, – потребовал Ренат.

– Нам что, бензин жечь почем зря? – возмутился второй. – И так еле машину дали. Можно подумать, мы молоденькую девчонку решили выкрасть из больницы ради выкупа. Смешно, ей-богу!

– Повторяю: верните...

Ренат осекся на полуслове, так как первый «санитар» выхватил из-за пояса пистолет, зло и в то же время тихо прошипев:

– А ну пошел в лифт, придурок. И второй! Быстро, козлы!

– Господи, что здесь происходит? – потрясенно вымолвила Маргарита Назаровна.

– Бабуля, заткнись, – ласково сказал ей первый. Его глаза успевали бегать и по сторонам, и не выпускать из виду приставал. – Лежишь, бабуля? И лежи себе смирно. Пшли оба в лифт!

Ренат протиснулся между тележкой и проемом, Сергей в это время проходил мимо вооруженного санитара и чуть слышно прищелкнул языком, надеясь, что Зяблик поймет. Тот понял. Оба действовали одновременно. Сергей лихо выбил пистолет из руки первого и ударил его в солнечное сплетение. Ренат врубил второму ногой по плечу, у шеи сзади. И удар вроде был несильный, а парень просто врезался в стену лифта, глухо вскрикнув, затем свалился, как мешок. Каталка самостоятельно выехала, из лифта и вписалась в угол. Маргарита Назаровна ойкнула, села, схватившись за грудь, и пробормотала с ужасом, не имея сил кричать:

– Помогите... Здесь убивают... Помогите...

Тем временем Сергей затащил первого «санитара» в лифт и отдал пистолет Ренату:

– Подержи на мушке. – После этого кинулся к матери Спасского. – Маргарита Назаровна, не бойтесь, это я, Сергей Лабутин. А то Зяблик, Ренат Зябликов. Помните нас? Узнали?

– Сережа? Ренат? – не верила своим глазам старушка. – Ах, Сережа...

– Да-да! – обрадовался тот, что она вспомнила. – Мы пришли вам помочь. А это не санитары, они вас хотели выкрасть. Посидите тут, я щас...

Он ринулся в лифт, где Ренат держал «санитаров», сидевших на полу, под прицелом. Сергей присел перед ними, заговорил свирепо, скороговоркой:

– Не с теми вы связались, пацаны. Кто вас сюда прислал?

Первый «медбрат», уже без маски, зло сплюнул в сторону и молчал. – Вам, наверное, неизвестно, что на теле человека есть особые точки. Мягкий удар по такой – и на той каталке, что стоит в коридоре, вас отвезут в морг. Отвечать! Быстро!

Чтобы его слова не были пустым трепом, Сергей ударил в болевую точку всего лишь выпрямленными пальцами, можно сказать, изящно. Первый «медбрат» сморщился, застонал, но процедил сквозь стиснутые зубы:

– Кабан.

– Имя! Фамилия! – рявкнул Сергей. – Где его найти?

– Он сам тебя найдет и засолит частями в бочке, – пригрозил «медбрат».

– Я большой, соли не хватит. А тебя он, пожалуй, расчленит, когда узнает, что кормит зря. Так что советую придумать для него правдоподобную версию, как ты прошляпил старушку. Или смыться на Северный полюс и затеряться там во льдах. Имя!!!

– Жалыбин Илья Викторович.

– Где найти?

– У него игровые автоматы в городе...

– Точнее! – рявкнул Сергей.

– По вечерам в кабаке «Плавучий остров». Дебаркадер переделан в кабак и гостиницу, все принадлежит ему, находится за городом. Усек?

– Усек.

Времени действительно было в обрез, ведь везение не бесконечно. И, пока никто не зашел в этот закуток на первом этаже, Сергей вырубил «санитаров» по очереди, обыскал их, забрал оружие и запустил лифт наверх. Теперь главная проблема – как вывести Маргариту Назаровну. Ренат и Сергей подошли к перепуганной женщине.

– Идти можете? – спросил Сергей. – Вам нельзя здесь оставаться.

– Могу, – сказала она. – Я не лежачая больная.

– Как же выйти? Через приемную нежелательно, там много людей, охранник торчит, но опасность в другом. У входа наверняка ждут люди Кабана в машине, думаю, они вас знают.

– Есть еще один выход, – сказала Маргарита Назаровна, указав направление. – Им пользуются посетители, он с другой стороны.

– Зяблик, подгони тарантас, – приказал Сергей. – Ну, вставайте, Маргарита Назаровна, нам предстоит небольшая прогулка. О, да вы в пижаме. Нас не задержат?

– Пижама, Сережа, – это домашняя одежда. А здесь и не такое увидишь.

Маргарита Назаровна с его помощью слезла с каталки, достала из целлофанового пакета тапочки, сунула в них ступни и взяла Сергея под руку. К сожалению, пришлось пройти несколько длинных коридоров. Там, где никого не было, чтобы сократить время, Сергей брал старушку на руки и бежал вместе с ней, а у поворотов ставил ее на ноги. Так, перебежками и шагом, они достигли выхода и, степенно разговаривая (говорил в основном он), вышли из больницы. Джип стоял неподалеку, они добрались до него без проблем. Ренат крутанул руль, Сергей проследил, не едут ли за ними, но нет, никто не сел им на хвост. Сергей проверил пистолеты и, вынув обоймы, удовлетворенно хмыкнул:

– Стволами мы обзавелись.

– Эти штуки стреляют? – проявила любопытство Маргарита Назаровна.

– Еще как! – ответил Сергей, который на всякий случай смотрел на дорогу сзади.

– Стоило ли так рисковать ради меня?

– Стоило, Маргарита Назаровна, стоило.

– Зачем я им? Чего они хотят?

– Выясним. Позже.

Теперь можно и расслабиться. На короткое время. Не расслабилась только Маргарита Назаровна, она думала: «Откуда берутся такие напасти? Что мы плохого сделали?»

Тот же вечер, Египет.

Солнце клонилось к закату, но прохладней не стало. Лежа в шезлонге у кромки воды, Майя повернула скучающее лицо к Ларисе:

– Наконец-то еще один день заканчивается. Нет, для Египта две недели слишком много. Как мне здесь надоело...

– А мне и месяца мало, – заявила подруга. – Ты не умеешь отдыхать с пользой для души и тела.

– Для души здесь ничего нет, а мое тело уже наелось солнца и моря.

– Для души тут полно экзотики, только слепые ее не замечают, а для тела... – Лариса приподнялась, чтоб лучше видеть Майю. – Между прочим, на тебя с первого дня положил глаз инструктор по дайвингу...

– Арабы не в моем вкусе.

– О... – протянула Лариса с жалостью. – Сколько ты теряешь в жизни. Я ж тебе не замуж за него предлагаю выйти, а окунуться в водоворот настоящей страсти с восточным привкусом. Многие женщины из нашей обнищавшей на мужиков России специально едут сюда в поисках любовных приключений. Ласковое море, пальмы, песок...

– На котором нельзя валяться, – заметила Майя. – Какая-нибудь сороконожка вцепится, потом будешь полгода по врачам бегать.

– Я ей о возвышенном, а она о низменном, – вздохнула подруга.

Лариса – полная противоположность Майе, что их объединяет со школьной скамьи, для всех неразрешимая головоломка. Речь идет не о внешних признаках, хотя и тут девушки разнятся диаметрально. Майя – тонкая, как стрела, смуглая, с точными чертами лица, с жаркими глазами цвета корицы, которые оттеняют каштановые волосы до плеч. Глядя в ее горящие глаза, можно предположить, что натура она страстная и любвеобильная. Ничуть не бывало. Майя сдержанная, решительная и властная. Возможно, на нее наложила печать работа, она ведь руководит риелторской фирмой, но многие считают, что Майка такая с рождения. Были у нее мужчины – прогнала. Последний не прогонялся, упрямый попался. Майя сбежала от него в Египет, чтобы определить, какое место он занимает в ее жизни. Привязалась она к нему, он, по его словам, тоже, но дальше привязанности дело не двигается, что стало ее раздражать.

Лариса... О, Лорик – другая. Пышненькая, белокожая, медлительная, со смазливым лицом Барби, но самое удивительное, что она умудрилась сохранить подростковый ум до тридцати лет. Не работает. А зачем такой хорошенькой работать? Обеспечивать ее должны мужчины, их у Ларисы немало, разумеется, это состоятельные люди разных возрастов. Сказать, что она стремится замуж – нельзя. Жизнь у Лорика – сплошной праздник без мужа, скучать ей некогда. На одни магазины уходит уйма времени. А сколько его забирают портнихи, салоны красоты, болтовня с приятельницами под чашечку кофе? Опять же надо побаловать себя и отдыхом за рубежом, попробовать на вкус аборигенов. Зачем же обременять себя лишними заботами о муже? А если он сразу детей захочет? В роли мамы Лариса себя никак не представляет. При всем при том она отнюдь не акула, отгрызающая куски вместе с руками, которые их держат. Потрясает то, что ей удается вести такой образ жизни без напряжения и душевных затрат.

– Ладно, – Лариса снова вздохнула, – отставим араба. К тебе клеился англичанин. Мужчина, прямо сказжем, видный, с деньгами. Одинокий! Я холостяков определяю с первого взгляда...

– У него нос длинный.

– Ну да. Итальянец ростом не вышел, ирландец не нравится тебе без причин, – перечисляла Лариса. – Ты безнадежна. Что ж, пусть тебя любит твоя работа.

Трубка Майи зазвонила, она посмотрела на дисплей, некоторое время раздумывала – отвечать или нет, но все же поднесла мобилу к уху:

– Слушаю... Алло! Говорите...

Не дождавшись ни звука, она захлопнула крышку мобильника и кинула его на пляжную сумку.

– Опять? – спросила Лариса.

– Опять, – вздохнула Майя. – Что за звонки по нескольку раз на день?

– Наверное, твой звонит, – зевнула Лариса.

– Вряд ли, номер не определен. Не понимаю.

– Это мужчина, – сделала вывод подруга. – И он где-то рядом.

– Надоел он мне своими звонками, – сказала Майя, собираясь.

– Да, это странный мужчина... Звонит и молчит... А вдруг это шейх хочет украсть тебя в гарем?

Майя звонко расхохоталась:

– Лорик, шейхи любят таких, как ты, – грудастых и бедрастых. Я для него слишком худая. Ты идешь в отель?

– Иду. – Лариса долго возилась, продолжая болтать: – Шейхи любят разнообразие. Я бы не отказалась от шейха от и гарема. Представь: тебя кормят, одевают, ни забот, ни хлопот.

– И держат взаперти, – дополнила Майя, стоя над подругой.

– Все-таки странные тебе поступают звонки. Хорошо, что мы уезжаем, а то похитят тебя, и что я буду делать? Не смогу объясниться с полицией, даже английского не знаю.

– Умишко надо тренировать, – назидательно сказала Майя. – Катаешься по заграницам, а до сих пор не соизволила выучить английский.

– Ой, – оттопырила нижнюю губу Лариса. – Примитивный набор слов я знаю, мне хватает. Это ты у нас ищешь, где бы потрудиться. Трудоголик. Не живешь, а...

– Лорик, ты с одинаковой скоростью собираешься на пляж, в ресторан и на самолет. Быстрее не можешь?

– Куда ты торопишься? – пожимая округлыми плечами, лепетала Лариса. – Не умеешь ты получать от жизни удовольствие. Можно подумать, что у тебя в запасе парочка жизней.

– Лорик, у нас разное понимание жизни и ее приоритетов. Ты скоро?

– Я готова.

1920 год. Мамаша.

Выехав на пригорок, Яуров натянул поводья. Вдали змеилась неширокая река, искрясь лунными бликами.

– Кубань. А там, – указал Яуров рукой, с нагайкой, – мой хутор. Пойдем шагом идем, лошади притомились.

У хутора он оставил Катю, велев ей держать коней, а сам растворился в темноте. Вскоре вернулся:

– Идем, там тихо.

Яуров знал каждый камешек на собственном подворье, поэтому ввел коней сразу в загон для скота, после чего постучал в дверь домика под соломенной крышей.

– Кто? – послышался испуганный женский голос.

– Это я, мамаша, – улыбаясь, сказал Яуров.

О, сколько радости было у престарелой матери! Ведь она не видела сына два года. Худенькая старушка в длинной белой рубашке и накинутом на плечи шерстяном платке, только приподнявшись на цыпочки, дотянулась до лица сына. Она обхватила его ладонями и целовала, плача и смеясь.

– Погодьте, мамаша, – мягко отстранил ее Яуров. – Да живой я, живой.

Он внес баулы в чистенькую хату, поставил у стены и еще раз обнял старенькую мать. А та вспомнила, что сына надо кормить, и засуетилась. И он вспомнил, что не один приехал, Кати в хате не было, он выскочил на крыльцо:

– Чего стоишь? Заходи.

– А це хто? – задержавшись с двумя мисками у стола и глядя на девушку, спросила мать.

М-да, это вопрос, который он не предусмотрел. Привести в дом чужую женщину, да еще на попечение мамаши, которая неправильно истолкует его поступок, если сказать, что это просто бездомная дивчина, – непорядок. Чужая женщина может войти в дом мужчины только в одном качестве...

– Жена, – солгал он, не думая, к чему приведет эта ложь.

У мамаши затряслись губы, в глазах заискрились слезы – младшенький образумился. Она слова вымолвить не могла, лишь пригласила обоих жестом к столу. И четверть самогона выставила, и на стол собрала, что имелось в запасе, – все ради праздника. А потом подперла ладонью скулу, обтянутую морщинистой кожей, да любовалась невесткой и сыном. Катя ела, давясь и стесняясь своего аппетита.

– Тебя не кормили? – поинтересовался Яуров, когда мамаша, вспомнив, что у нее еще и кусок кровяной колбасы остался, побежала за ней.

Катя отрицательно мотнула головой, ведь рот был занят, и покраснела, смутившись. Да, ей забывали принести еду, а воду она нашла в бочке, ею и питалась. Вернулась мамаша, снова уселась, изучая невестку.

– Гарна, – дала она оценку и обратилась к сыну: – Из якой же станицы вона?

– Из какой ты станицы? – перебросил он вопрос Кате.

– Из... – еле проглотила кусок девушка. – Из Москвы.

– Из Москвы она, – сказал Яуров, наливая себе самогона. – Но это не станица, а город. Слыхали, мамаша?

– Ой, слыхала, – улыбалась старушка.

– Кто на хуторе? Белые или красные?

– Уси буллы, – млела мамаша. – А зараз никого нема. У суседей теж нема.

– А в Варениковской, Темрюке кто? Мы тут недалече.

– Ой, не знаю, сыночек... це ж далеко. А ты уж и не по-нашему балакаешь, зовсим другий стал. Кажуть, Милька твоя с офицерами гуляла... да тоби вона уж не надобна.

Много говорили. Мамаше не нравилось, что сын на стороне красных, ведь сначала власть их приняли на Кубани, а они что творить стали? Бросила упрек сыну: мог бы в память о погибшем брате не воевать на стороне красных, но тот отмалчивался, давая матери высказаться. Пожаловалась она и на его старшую сестру, которая с белым офицером сбежала, а куда – никто не знает. Но все разговоры – так, ее внимание было приковано к невестке, вдруг она спросила:

– Венчаны?

Еще один неожиданный вопрос, поставивший Яурова в тупик. Солгать на этот раз – не дай бог, мамаша прознает, будет скандал. Он отшутился:

– Нынче у нас все по-другому, без венчания...

До этого умиленное лицо матери вдруг стало строгим, она нахмурилась, голос ее приобрел стальной оттенок:

– Як же це так? Без венца? Ты чого учудив? Шо ж я людям казать буду? Так... – она поставила ладони на стол, оттопырив костлявые локти в стороны. – Завтрева повенчаетесь.

– Не могу, – сказал Яуров. – Мне до утра вернуться в отряд надо.

– Цыть! – неожиданно рявкнула мамаша и поднялась. – Хиба ж так можна? Дивчину привиз, жинкой назвав, а вона тоби и не жинка?

– Мамаша... – попробовал остановить ее сын.

– Цыть! – ударила она ладонью по столу, Яуров втянул голову в плечи.

Мамаша заменила им отца, потому слово ее было законом. Часто воспитывала детей затрещинами, даже старший брат побаивался ее, а точнее, уважал безмерно за внутреннюю силу, за крепкий характер. Но она недолго возмущалась, быстро подобрела:

– До утра, кажешь?

И откуда взялась у нее скорость – на вид ведь древняя. Мамаша ушла в другую комнату, оттуда доносилась возня. Тем временем Яуров косился на Катю, стесняясь суровости матери и того, что он у нее в подчинении, но девушка была занята только едой. Вышла мамаша, одетая в праздничную одежду, расстелила белый платочек на столе, на середину положила кусок сала, яичек, кровяную колбасу, хлеб и кринку кислого молока поставила, все завязала в узел, после указала гостям на дверь.

– Куда? – вытаращился Яуров.

– До попа. Вин вас зараз повенчае.

Только этого ему не хватало! Яуров резко встал, задел головой полку, упал на табурет и стал возражать:

– Мамаша, времени нет... Я привез тебе невестку, чтоб не одна ты здесь маялась, а мне пора...

– Матери перечить удумал? А ну, геть из хаты!

Мамаша с узелком шла впереди, Яуров с сонной Катей чуть сзади. Он был зол без меры, но спорить с необразованной матерью, которая не понимала новых порядков, – себе дороже, все равно венчание ничего не значит, потому что бога нет.

Мать упрямая, разбудила попа, а жил он прямо в церквушке, заодно караулил ее от разорения. Тот удивился неожиданной просьбе:

– Кто ж это ночью венчается? Будто воры.

– А як дите родится? – канючила мать плаксиво.

– Мамаша, дите не родится, – заверил сын, но она ему сурово бросила через плечо:

– Цыть! – И елейным голосом обратилась к попу: – Як же дите буде жить? Воно ж незаконным буде.

– А кто венцы подержит? – не соглашался поп.

– Я, – сказала мамаша.

– Не положено...

– Батюшка, – со слезой произнесла она. – Ты глянь, шо вокруг робится. Разве ж положено, шоб батько с сыном воевали? А ты кажешь... Венчай! – рявкнула она напоследок.

– Кольца есть? – буркнул батюшка. Хоть и не по правилам, тайно, а отказать он не смел, дело-то богоугодное.

Мать сняла золотое кольцо со своей руки, второе, серебряное, достала из узелка.

– Мамаша, – робко подал голос Яуров, – это ж кольца ваши с папашей...

– Цыть! – Для сына у нее был один ответ. – Крепше брак буде.

– Уж и слова сказать нельзя, – ворчал сын. – От вас только и слыхать: цыть да цыть.

Батюшка переоделся в рясу, зевая, зажег свечи, подозвал молодых, – записать в книге имена. Яурова он знал, ему не задал ни одного вопроса, только Кате:

– Как звать? Чья будешь?

– Екатерина, дочь потомственного дворянина полковника Леонарда Трегубова и польской баронессы Марии Холоневской.

Яуров косился на Катю с выражением, которое говорило само за себя: ну и вляпался я. Да и батюшка перестал писать, глядя поверх очков на девушку, как на сумасшедшую. Потом попросил повторить медленно, записал и начал обряд венчания.

Вдруг Катя, слушая первые молитвы, поняла, что выходит замуж за человека незнакомого, из другой, далекой среды, которого не знает даже, как зовут. И это навсегда. Это ее приговор, расплата за жизнь, которую она нечаянно получила и теперь обязана забыть все, что было до расстрела семьи...

– Обещалась ты кому другому? – долетел до нее вопрос батюшки.

Перед глазами возник каток, Кате тогда исполнилось пятнадцать. Коньки скрипели по льду, падал мокрый снег, много фигур рассредоточилось по белому скользкому полю. А она, впервые услышав «я вас люблю, Катенька», никого не видела, только юнкера Вадима, шепнувшего ей волшебные слова, изменившие в одночасье весь мир. Потом был январь семнадцатого, помолвка и счастье от того, что ее жизнь пройдет рука об руку с Вадимом. Поцелуи в темном углу...

Ее чуточку толкнул локтем Яуров, Катя очнулась:

– Что?

– Обещалась ты кому другому? – повторил батюшка.

Каток, «я вас люблю», помолвка, поцелуи – все это в прошлом, к которому нет возврата, значит, его и не было. Катя сказала:

– Нет.

Теперь ее ждала другая жизнь, которой она не знала, лишь чувствовала, что входит в нее голенькой, маленькой, абсолютно беззащитной.

– Венчается раб божий Назар рабе божьей Екатерине...

Итак, ее мужа зовут Назар, он – кубанский казак, борется за Советскую власть, а она эту власть, уничтожившую родных и едва не растерзавшую ее саму, ненавидит.

– Венчается раба божья Екатерина рабу божьему Назару...

Из глаз Кати выкатилось по крупной слезе, когда она целовала венец, который батюшка потом надел ей на голову – держать-то некому. Расстаться с прошлым невозможно, его можно только оттеснить и учиться всему заново.

Яуров проводил мать и жену до дома, вывел коней, вскочил на своего, а второго взял за повод и был таков. Свекровь еще долго вздыхала, глядя в ту сторону, куда ускакал сынок, потом позвала невестку:

– Пишлы до хаты.

– Как вас зовут? – идя за нею, спросила Катя.

Свекровь остановилась, повернулась к ней, сверху донизу смерив взглядом невестку, с которой ей теперь предстояло делить хлеб и кров, и сказала строго:

– Так... хиба ж ты не знаешь, як зваты мать мужа? Мамаша я тоби, мамашей и кличь. А люди гукают мене бабой Фросей.

Мамаша выделила Кате комнату с настоящей кроватью, сундуком, полкой и столом. Катя улеглась на мягкую перину, в которой сразу утонула, и впервые за много-много дней уснула, не боясь проснуться завтра.

6. Наши дни. Анонимка.

Маргарита Назаровна спала в доме, а Сергей и Ренат устроились на ступеньках, между ними стояли бутылка водки, тарелка с закуской, тут же лежали две пачки сигарет (одна успешно опустела) и зажигалка. Ночная прохлада и деревенская атмосфера с пением сверчков располагали к задушевным беседам на мирные темы, но мира-то в душе не было. После детального рассказа Сергея оба долго и молча курили, иногда помолчать – это лучший способ унять бушующие эмоции, которым все равно нет выхода. Поглядывая на друга, Ренат не поинтересовался, мол, что ты надумал? Сергей старше его на шесть лет, в те времена, когда восемнадцатилетнего Зяблика оторвали от маминой юбки и кинули в котел, как кусок мяса, тот уже был лейтенантом и командовал такими же необстрелянными пацанами. Выжили единицы, в том числе и Ренат. С тех пор он изменился, жизнь изменилась, но осталась болезненная тяга к справедливости, как у многих выживших тогда, как у того же Сергея. Далеко не всегда эта тяга имеет законные корни, но тут уж ничего не поделаешь.

– Обычно убивают, когда хотят упредить опасный поворот событий, – высказал он свою точку зрения по поводу Спасского.

– На это же намекнул и Каюров, – сообщил Сергей, наливая по пятьдесят граммов. – Так и сказал: «Он крупно достал кого-то». Правда, это только его предположение.

– Но когда уничтожают всю семью, это может быть и месть.

– Или акт устрашения, – добавил Сергей. Выпили. – Причин может быть несколько. Знаешь, что меня озадачивает? Во-первых, зверский подход, как на войне без правил. Во-вторых, там что-то искали. В-третьих, Симу насиловали на глазах отца, потом его повесили... Что-то им от него было нужно.

– Даже если они получили то, что хотели, убийство всей семьи с их точки зрения оправдано: убирали свидетелей.

Сергей закурил. Уставившись в одну точку, он сосредоточился на своих мыслях. Не мешая ему, Ренат тоже достал из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой...

– А я думаю, они ничего не получили, – сказал Сергей.

– Ты бы разве не отдал, если б у тебя на глазах твою дочь?.. – возразил Ренат, хотя и вяло. В его представлении ничто не стоит человеческой жизни, тем более жизни родных людей.

– Попытаюсь объяснить. – Сергей сначала сидел к нему боком, теперь развернулся лицом. – К матери Глеба приходит незнакомая женщина, представившаяся работником социальной службы. С ходу сообщает, что сына Маргариты и всю семью убили. У старушки происходит сердечный приступ, ее откачивают, женщина в это время линяет.

– Понятно.

– А мне нет. Зачем добивать старуху?

– Похоже на месть...

– Зачем же ее пытались сегодня выкрасть? Накапал бабушке в стаканчик яду или дал таблеточку – и все дела. Никто не заподозрит, что ее отравили, полагаю, вскрытия не делали бы, а поставили б диагноз: умерла в результате психологической травмы. Дать таблеточку могла и незнакомка, что приходила к ней в больницу.

– А вдруг женщина действительно была работником социальной службы? Это черствые люди. К тому же предстоит захоронить целую семью, она пришла узнать, есть ли деньги на это мероприятие.

– Не знаю, мне так не кажется. Тетка не сказала точно, из какой она службы. А кому сегодня могла понадобиться Маргарита Назаровна?

– Убийцам.

– Зачем? Что она может знать о делах сына? Тем более таких, за которые платят жизнью. Думай, думай, Зяблик, ты же топ-менеджер, обязан уметь головой работать.

– У меня несколько иная сфера деятельности, – усмехнулся Ренат. – Спроси у этого... Кабана. Он знает.

– Обязательно спрошу, – зло процедил Сергей. – Но не странно ли: Маргарита Назаровна пролежала в больнице целую неделю после убийства, ее не трогали, вернее, пытались мягко убрать. И вдруг сегодня решили выкрасть.

У Рената не было идей, он пожал плечами:

– Наверное, ждали, когда сама умрет. Или стечение обстоятельств было не в их пользу.

– В любом случае, Маргарита Назаровна им понадобилась живой, а не мертвой. Поэтому я считаю, что им не удалось получить у Спасского то, за чем они приходили.

– Это нереально. Глеб Александрович отдал бы все, включая свою жизнь, но не подставил бы детей и жену под пули.

– Что же они там искали? – мучился Сергей. – Для чего пытались выкрасть из больницы его мать? Не клад же нашел Спасский, который у него хотели отнять.

– И такое случается.

– Ай, брось.

Сергей разлил остатки водки, выпили не чокаясь. Покурили. Время близилось к часу ночи...

Проснувшись, Маргарита Назаровна некоторое время лежала, рассматривая непривычную обстановку, и вдруг услышала странные звуки, будто рубят дрова. При этом ударов топора не было слышно, но гортанные и короткие междометия звучали точно так же, как при рубке. С первой попытки ей не удалось подняться – неприятно потянул послеоперационный шов, но со второй Маргарита Назаровна встала с кровати, вышла во двор, заглянула за угол дома и вздрогнула. Мальчики били друг друга. Совсем немного ей времени понадобилось, чтобы успокоиться: это у них зарядка такая или развлечение. Сережа был помощней Рената, но тот, изловчившись (Маргарита Назаровна не поняла, как именно), повалил его и прижал к земле.

– Извините, мальчики, – сказала она, – я хотела спросить, где можно умыться?

Оба подскочили, подошли мокрые, словно под дождем побывали.

– Умыться? – переспросил Сергей. – Рядом с кухней есть комната с душем и умывальником. Да, Маргарита Назаровна, у вас же, наверное, диета. Вы скажите, что вам можно есть, мы купим.

– Мне все равно.

Она ушла в дом. Ренат заметил с сочувствием:

– Плохо ей, жизнь не мила.

– А ты молоток, – с изумлением похвалил его Сергей, уходя от жалостливой темы. – Навыки улучшил. Небось вкалываешь на тренажерах.

– Вкалываю, – хвастливо произнес Ренат. – На одних тренажерах навыков не приобретешь, я хожу в группу таэквандо. Мне надо быть в форме, но бегать по дорожкам или выжимать штангу я не могу, скучно. Серега, ты бы расспросил, что она знает о причинах гибели...

Он осекся, так как Сергей очень выразительно на него посмотрел, уперев руки в боки. Язвительно прозвучали и его слова:

– Какой умный! Кто из нас менеджер, а? Да еще «топ». Вот и топай к ней с расспросами. В твои профессиональные обязанности входит налаживать с людьми контакт, даже если они этого не хотят.

– Между прочим, ты тоже не продавцом булавок работаешь.

– Меня пристроил на теплое место дядя жены, – Сергей поднес указательный палец к носу Рената, давая понять, что спорить с ним не имеет смысла. – По сути, я дуб, как все вояки. Так что разговоры разговаривать доверяю тебе, а командовать буду я, по привычке. – И в довершение сказанного хлопнул его по спине ладонью.

Вылив друг на друга по два ведра воды, Сергей и Ренат нажарили яичницы с колбасой, а Маргарите Назаровне сварили яйца – это все, что им было известно о диете. Она ела неохотно, механически, пребывая в собственном закрытом мире, огороженном невидимой стеной. Казалось, она лишь выполняет обязанности, которые, в сущности, для нее неважны, как запрограммированный ритуал, не более. Сергей с Ренатом, украдкой наблюдая за ней, переглядывались, им было словно неловко из-за того, что не их коснулась беда. Оба понимали, что надо бы вести себя чуть-чуть непринужденней, сказать что-то ободряющее, но не могли. Хотелось уйти от этих скорбных глаз, от жалости, скребущей душу хуже кошки. Сергей взял чашку с чаем и вышел, бросив на ходу:

– Мне надо позвонить. – Очутившись во дворе, он позвонил Каюрову. – Здравствуй, это я. Как там у вас?

– Работаем.

– А все же? Новости есть?

– Не прошло и двух суток, а тебе новости подавай?

– Что-то голос у тебя больно оптимистичный, – определил Сергей. – Раскалывайся, Каюров. Я ж не пацан с улицы, чтоб скрывать от меня ваши планы, а то нажму по своим каналам...

– Да ладно тебе пугать. Вчера нам подбросили письмо, в нем сказано, что Спасского заказала племянница.

– Ничего себе! Кто написал донос?

– Аноним. Я лично анонимкам не доверяю, но проверять будем.

– А что говорит племянница?

– Ее нет в городе, выясняем, где она находится.

– Так спросите у матери Спасского, она должна знать, – дал «дельный» совет Сергей.

– Да тут одна странность образовалась... – замялся Каюров.

– Ну-ну, говори, не разводи канитель.

– Я только что из больницы, соседка по палате сказала, что вчера Маргариту Назаровну перевезли в другую больницу. Кто перевез, куда и зачем – никто из медперсонала не знает, не было распоряжений на перевоз старухи.

– Но куда-то же она делась? – разыграл Сергей незнайку. Чертыхнулся, повысив голос, будто разволновался: – Может, ее выкрали? Убийцы.

– Выкрали? – скептически фыркнул Каюров. – Маловероятно. Если б она нужна была им, они сделали бы это раньше. Думаю, все гораздо проще: мать Спасского сбежала из больницы, обставив свой побег как похищение. Наверное, боится, что и ее прикончат. А может, она что-то знает.

– Жаль, что я послушался тебя и не сходил к ней. Мне б она сказала.

– Я и сам жалею, что отговорил тебя. Будем искать обеих.

– Удачи, – пожелал ему Сергей и вернулся в комнату, где Ренат доливал кофе. Мать Спасского задумчиво размешивала сахар в чашке. – Маргарита Назаровна, у Глеба есть племянница?

– Есть, – ответила она, не выходя из задумчивости. – Дочь моего старшего сына.

– Дочь? А где ваш сын?

Маргарита Назаровна подняла на него глаза, печальные и отрешенные:

– Погиб в девяносто шестом. Там же, где воевали вы с Глебом.

Буркнув «простите», Сергей налил себе чаю, нарочно затягивая паузу. Во время оной обдумывал, как бы половчее расспросить Маргариту Назаровну о племяннице, чтоб снова не попасть впросак, точнее, не стать причиной новой боли. Вдруг внучка принесла ей и Спасскому массу неприятностей – такое сейчас не редкость. С другой стороны, до внучки Маргариты Назаровны он должен добраться первым, а кто ему способен помочь? Намазывая на ломоть батона толстым слоем масло, Сергей поинтересовался у нее:

– Вам подлить горяченького чайку?

– Спасибо, не хочется. – И вдруг, только он собрался открыть рот, чтоб начать расспросы о внучке, она огрела его своим вопросом: – Сережа, это правда?

Тут и дурак догадается, какую правду он должен подтвердить или опровергнуть, ей мечталось, чтоб опровергнул. Сергей склонился к столу, распластав по столешнице локти, будто ему удобней пить чай почти лежа. Он отхлебывал из чашки, не поднимая глаз на Маргариту Назаровну, а язык не поворачивался сказать эту самую правду, черт ее возьми! Всего-то надо выговорить одно слово, состоящее из двух букв. Но они не выговаривались, хоть лопни. На выручку пришел Ренат:

– Маргарита Назаровна, мы могли бы сейчас вас обмануть...

– Не надо, – сказала она. – Я не то хотела спросить... За что их?

Сергей шумно втянул носом воздух, медленно выпрямился и посмотрел прямо в глаза Маргарите Назаровне, твердо пообещав:

– Это мы узнаем.

– Судя по вчерашнему приключению, узнавать опасно, – сказала она. – Вы молоды, вам еще жить и жить.

– Маргарита Назаровна! – перебил Сергей. – Я все равно узнаю, на этом ставим точку. Нам нужна ваша помощь.

Он удачно избежал высокопарностей, мол, убит мой друг, потому я не могу и не хочу отдать его смерть на откуп правоохранительным органам, у меня к убийцам личный счет. А ведь именно так он и думал. Увидев недоумение на лице Маргариты Назаровны, Сергей объяснил:

– Для начала нам необходимо встретиться с вашей внучкой. Где ее найти?

– Не найдете ее сейчас, она в Египте.

– Что она там делает? – разочаровался Сергей.

– Отдыхает. Я не сообщала ей о... – Маргарита Назаровна смахнула навернувшуюся слезу. – Пусть девочка спокойно отдыхает.

– А, так она вернется! Когда?

– Сегодня какое число?

– Двадцать восьмое.

– Завтра прилетит.

– Отлично. Мы встретим ее и привезем сюда.

Сергей встал из-за стола, но собрать посуду ему не дала Маргарита Назаровна:

– Я сама. Не беспокойтесь, мальчики, мне нетрудно. Да и заняться чем-то надо. А вы идите, куда собирались... Сережа!

– Да? – задержался он у выхода.

– Ты считаешь, что моей внучке грозит опасность?

– Не знаю, Маргарита Назаровна. Разумней будет, чтоб вы обе находились под нашей опекой. Кстати, какие отношения были у вашей внучки с Глебом?

– Очень хорошие, Глеб заменил ей отца. Лет шесть назад он уговорил ее переехать сюда, помог обжиться. Майя живет отдельно, у нее свое дело – риелторская фирма. Девочка преуспевает, потому что честная и порядочная, а таких сейчас немного найдется. Свое место под солнцем она отвоевала тем, что не надувала клиентов, они же и сделали ей рекламу. Глеб у нее работал, неплохо зарабатывал...

– Понятно, – кивнул Сергей. – Зяблик, на выход!

Идя к машине, Ренат осведомился:

– Что за племянница? Откуда ты про нее знаешь?

– Подробности по дороге. Давай-ка смотаемся в магазин и купим бинокль.

– У меня есть.

– Иди ты! – приостановился Сергей. – Может, у тебя и пулемет есть?

– Пулемета нет.

– Жаль. Кстати, освобождаю тебя от выяснения у Маргариты Назаровны причин убийства. Она ничего не знает. Едем к «Плавучему острову».

Дебаркадер плавно раскачивался на воде в районе пляжа, где загорали и играли в волейбол юноши с девушками. Их было немного, несмотря на выходной. Очевидно, местные жители не ценили преимущества реки под боком, или считали, что купаться еще рано. По всем признакам, эту плавучую пристань давно перестали использовать по назначению, ее отремонтировали, обшили деревом, завесили гирляндами лампочек и флажками. На открытой площадке стояли столики с плетеными креслами, из людей были...

– Два сторожа, – сообщил Сергей, глядя из джипа в бинокль. – Давай поищем моторную лодку, объедем все вокруг.

Ренат проехал чуть дальше – к стоянке прогулочных катеров, где скучали без дела несколько мужчин.

– Мужики, покатаете? – крикнул им Сергей.

– Ваши бабки – наши моторки, – поднявшись, сказал один.

Сергей спрыгнул из джипа на землю, к нему подошел молодой человек.

– А так, чтоб мы сами прокатились? – выдвинул свои условия Сергей. – Нам на полчаса. Хорошо заплатим.

Парень смерил его с головы до ног придирчивым взглядом:

– Сколько дашь?

– Штуку.

– В залог что оставишь?

– У нас будет твоя моторка, а у тебя наш джип.

– Идет.

Сергей дал задаток пятьсот рублей, остальные обещал после прогулки. Сели в лодку и отчалили. Обогнув дебаркадер, вернулись к нему поближе, заглушили мотор, Сергей приставил бинокль к глазам, через минуту усмехнулся:

– С этой стороны неплохой подъем... или спуск... Трап уходит прямо в воду. Заводи мотор, Зяблик. Ужинать будем на дебаркадере.

Они вернулись на пристань. Расплатившись, Сергей поинтересовался у парня:

– А как насчет рыбалки? На ночь можно взять моторку? Договоримся?

– Вполне, – согласился тот, предполагая, что плата будет щедрой. – Только если сетями думаете ловить, рыбинспекция накроет, тогда вам не поздоровится, а мне моторки не видать.

– Не-не, – рассмеялся Сергей, – мы ж не ради рыбы. А есть лодка с веслами и мотором? Хотелось бы и руками поработать.

– У нас все есть. Когда берете?

– Сегодня. Часиков в десять вечера.

– Заметано. Но залог опять понадобится.

Сергей залез в джип, Ренат тронулся с места, выехал на заасфальтированную дорогу и помчался к городу.

Маргарите Назаровне не лежалось и не сиделось. Ее спасли мальчики, спрятали, должна же и она их чем-то отблагодарить. Порыскав по полкам старого холодильника и шкафчикам, она нашла кое-какие продукты и стала к плите. Ребята прибыли голодные, привезли два пакета с едой, но ели то, что приготовила Маргарита Назаровна. Когда она вышла кинуть собаке остатки, услышала, как с Ренат казал:

– Поражаюсь ее стойкости и мужеству. Откуда это в Маргарите Назаровне?

«От матери, конечно, – подумала она. – Ну, еще и от бабки».

Годы 1920 – 1924. Классовые враги.

Яуров успел вернуться до побудки, значит, никто не заметит, что он отлучался. Сразу же заехал к комиссару, доложил обстановку.

– В таком случае, не будем делать крюк, – сказал Силантий Фомич. – У нас нет никакой связи, отряд малочисленный, в нем царит разброд, оставаться здесь еще хоть на день нельзя, это может плохо кончиться. Пойдем к своим. По моим расчетам, наши должны быть недалеко. Поднимай отряд, скажешь, я велел собираться.

Перепитые бойцы тяжело собирались, впору было отлежаться, а выступить завтра рано утром, но комиссар толкнул речь, старый агитатор умел заставить людей не только слушать его, но и повиноваться.

Васька влетел к брату, Петро как раз застегивал портупею:

– Где она?!

– Кто? – Петро сделал вид, что не понял, о ком идет речь.

– Девка, что меня без глаза оставила!

– А... – протянул Петро, одергивая гимнастерку. – Проиграл я ее вчера.

– Как проиграл?! – взревел Васька и тут же схватился за глаз, который болел от любого резкого движения и даже от малейшего повышения голоса.

– А так, – с вызовом ответил Петро. Васька озверел, у него задергались губы, единственный глаз загорелся нехорошим огнем. – Но, но, но! Ты это брось: на брата злобой дышать. Хошь, бери любую, мы подождем. – Отсудил его пыл старший.

– У кого она? – процедил Васька.

– Бедоносец выиграл.

А Бедоносец честно сознался:

– Продал. Коль выручка идет – чего ж отказываться? Мне и так девки с бабами дают. Яурову ее продал.

Васька помчался к Яурову, тот не хотел говорить на эту тему, однако братец командира на себя был не похож, будто потерял вещь немалой стоимости.

– Сбежала дивчина, – сказал Яуров.

– Как сбежала? – конечно, не поверил Васька.

– Да я хотел ее в хату определить, сказал, чтоб обождала, договорился, выхожу – а ее и след простыл. Где ее ночью искать?

– Врешь, – зло процедил Васька. – Не для того ты ее покупал, чтоб она сбежала. Спрятал, да?

– Ищи, – бросил Яуров, седлая коня. – А я правду сказал.

И ведь Васька искал! Он бегал по хатам, заглядывал во все углы, загоны для скота, сараи, амбары... Пока Петро волевым усилием не заставил его стать в строй, а не позориться перед отрядом из-за какой-то бабы. Главное, никто не мог понять, зачем ему дивчина. Ну, глаза лишила, так на то и война, тут каждый обороняется, как умеет.

Она научилась понимать непривычный язык – вульгарную помесь русского с украинским. Научилась доить козу и не умирать от страха, что бородатое и рогатое животное боднет ее прямо в лоб, а то и копытом даст. Научилась различать, какую травку клюют куры, собирать ее и рубить большим ножом на пеньке. Научилась строчить на машинке, обновляя вещи, штопать, ставить тесто и печь хлеб, когда была мука, ходить летом босиком, чтоб не стаптывать обувь. Научилась носить непривычную «одежу», которую дала ей мамаша, это были «наряды» сбежавшей дочери. Научилась топить печь камышом, менять вещи на соль, крупу и сахарин, при этом торговалась не хуже мамаши. А купить ничего нельзя было, только выменять на черном рынке. К счастью, у Кати было что менять. Но, доставая ту или иную вещь, она обливала ее слезами, вспоминая расстрел семьи. Многому она научилась, только чего это ей стоило! Поначалу мамаша хваталась за щеку и причитала:

– Ты ж ничого не вмиешь. Як же з Назаром жить будешь?

– А вы покажите, я научусь.

Катя имела терпение и волю, знала, что по-другому теперь не будет, надо приноравливаться. Достаточно примеров, когда аристократы лишались почестей или сами уходили в народ, терпели нужду и при этом проявляли мужество.

Так прошло три года, три тяжелых и страшных года, когда всадники на горизонте приводили в ужас население хутора, будь то белые, красные или других колеров. При появлении бойцов мамаша прятала Катю в подпол, берегла для сына. Она и кур прятала – соорудила загон на заднем дворе, а за тем загоном место для козы устроила, все тщательно маскировала, загораживая рухлядью, чтоб лиходеи не перебили живность. Собственно, хата бабы Фроси не привлекала военизированных грабителей, вид у нее был не зажиточный, но старуха заранее ограждала себя и невестку. Катя поражалась ее изворотливости, уму и хитрости. Мамаша слыла знахаркой, шептавшей заговоры, за это люди платили ей продуктами. Катя очень пугалась, когда мамаша болела, остаться одной она боялась, поэтому ухаживала за бабой Фросей с редкой самоотдачей.

После урагана всегда наступает затишье, наступило оно и после войны, правда, весьма относительное. Отгремели пушки, но кровь лилась еще долго, при этом сложно было понять, чего хочет новая власть. А люди восстанавливали свои хозяйства, они хотели трудиться. Милька – бывшая невеста Яурова – и ее подружки отнеслись к Кате весьма враждебно, как к пришлой, которая посмела отнять у них казака. Милька, девка ядреная, телом справная, с наглым характером, встретив однажды Катю, дерзко заявила:

– Отыму у тебя Назара, так и знай.

А он не возвращался, и мамаша боялась помереть, не увидев сына.

В начале двадцать четвертого года на хутор приехал председателем сельсовета Костюшко Гаврила Модестович. Человек он был серьезный, немолодой – лет тридцати с хвостиком, книжный (из вещей привез только рюкзак и большую стопку книг, перевязанную бечевкой), бабушка Кати про таких людей говорила «припудренный интеллигент». Наверное, она имела в виду несоответствие духовных устремлений с положением в обществе и кошельком. Да и то верно, выглядели эти люди какими-то неестественными, пыльными и слегка помешанными. Костюшко устраивал собрания, говорил много и вдохновенно, но даже образованная Катя не понимала, о чем. Поскольку председателей на все хутора и станицы не хватало, он стал единым сразу на три хутора, благо они были рядышком. Он ходил по домам, выяснял, как кому живется, проводил «агитационную политику» и свято верил в то, что делает. На Катю обратил внимание сразу:

– А вы нездешняя. И выросли не в крестьянской среде. Вы из города. Из мещан? – Катя не сказала правды, но и не солгала, лишь неопределенно шевельнула плечами, что можно трактовать, как угодно. – Так вы грамоте обучены?

Тут уж недомолвками не отвертишься, на хуторе знали, что невестка бабы Фроси умеет читать и писать, не раз к ней обращались.

– Да, я училась в гимназии...

– Так это ж замечательно! – не дослушав, воскликнул он. – Надо организовать школу. Для взрослых и детей. Скажем, утром вы будете учить детвору читать, писать и простейшим арифметическим действиям, а вечером их родителей... тех, кто безграмотный. А учеников у вас будет много – с трех хуторов.

– Ой, я не знаю, справлюсь ли... – растерялась Катя. – Да и мамаша часто болеет.

– Это мы уладим, – с жаром заверил ее Костюшко. – Во время болезни к вашей мамаши приставим сиделку. Соглашайтесь.

Практичная мамаша дала добро, ведь работникам трудового фронта полагалось жалованье, а то и паек. К апрелю выстроили деревянную избу, Катя достала свое «барское» платье и приступила к обязанностям учительницы. Отношение к ней резко изменилось, казаки с почтением здоровались, бабы носили ей продукты, чтоб заставляла учиться сыночка или дочку, разрешали пороть деток ремнем. Катя смущалась, говорила, что нет надобности заставлять, тем более пороть, дети сами рвутся к ученью, мол, незачем носить подарки. И опять возникла мамаша:

– Бери, раз дають. Не забижай.

Но однажды в июне, когда стемнело, в хату Яуровых требовательно постучались. Вернулся он – сын и муж! Назар заматерел, лицо обветрилось, он отрастил усы и стал похож на истинного казака. Катя топила баню, а мамаша жужжала в уши сыну, подливая ему самогона и подкладывая кусочки:

– Яку гарну жинку ты узяв! Як вона за мною ходе. Милька твоя так не ходила б, не-не. Катерина усе робе, учительница у школе. Спочатку ничого не вмила, но яка работяща... Гляди, сынку, не забижай жинку. Ой, сыну! Скажи, шо це таке – баронесса? Тоди у церкви хотила спросыть, да невдобно було.

– Это звание такое, – хмурился тот.

– А... – протянула она понимающе.

В бане, куда мамаша снарядила обоих за известным делом, чтоб им посвободней было, состоялся неожиданный разговор. Яуров курил в предбаннике, Катя сидела рядом на скамейке, он спросил:

– Чего к своим не ушла?

– Но... – потерялась она, для нее этот вопрос был решен еще в церкви. Тут уж нравится не нравится муж, а он супруг, законный. – Мы же обвенчались.

– Да брось ты, – хмыкнул Яуров. – Это ж для мамаши, чтоб приняла тебя. Мы с тобой, Катерина, классовые враги, а венчание вообще ничего не значит. Я в бога не верю и тебе не советую.

– Вы хотите, чтоб я ушла? – потухла Катя. Однако она уже была готова к всевозможными коллизиям, мысли сразу заработали в одном направлении: где искать жилье, куда ехать. – Хорошо... Но хотя бы на два дня я могу остаться? Мне надо подумать...

– Да живи, я не прогоняю, мне ты не помешаешь. Мамаша больно привязалась к тебе, уйдешь – это ее убьет. Знаешь, Катерина, она одна нас растила, отец погиб, когда я был чуток выше колесной оси. Мамаша замуж не вышла, хотя родня ее принуждала. Она воспитывала нас, как воспитывал бы отец, да и по дому делала всю мужскую работу. Старший брат вырос, а главой не стал, куда ему было до мамаши. Мы не знали, когда она спала – все время за работой. Давай так, Катерина: идти тебе некуда, для мамаши мы муж и жена. Я тебя выручил, ты мне помоги, не добивай старую, ей и так недолго осталось.

И ушел в парную. Да, положение! Но Катя была слишком благодарна этому человеку, чтобы обидеться. В конце концов, он имел право на выбор, она четыре года назад не имела, а брак, освященный в церкви, был для нее священным. Лучший выход из этого положения – уйти в монастырь, но их, говорят, уничтожили. Впрочем, радоваться приходилось тому, что есть, в конце концов, она обязана пройти все испытания, посланные ей богом.

Спали они в одной комнате: она на кровати, он, подстелив тулуп, на полу. Так и потекла жизнь.

Яурова, коммуниста и бойца отличившегося, в борьбе за советскую власть, прислали в родной хутор председателем сельсовета. Одновременно разгрузили Костюшко, под началом которого осталось два хутора, но квартировался он пока на прежнем месте. Яуров работал с полной отдачей, но... загулял. С Милькой. Хоть и прятались они в стогах, рощах да на берегу Кубани, а от людей ничего не утаишь. Вскоре три хутора только об этом и судачили. К тому времени Катя завоевала авторитет, ее стали жалеть, прелюбодеев осуждать. Первым Яурову сделал выговор Костюшко:

– Как ты можешь! При жене красавице, на виду у трех хуторов... Какой пример подаешь?

– Прошу не лезть в мою личную жизнь, – отрезал Яуров.

– Как хочешь, но я должен доложить о тебе...

– А мы с Катериной не расписаны, – выставил аргумент Яуров. – Только повенчаны, это нынче браком не считается.

– Да тут все не расписаны, редко кто сочетается по новым законам, но живут, не позоря свое имя. Кстати, после росписи бегут к попу тайно венчаться. Нехорошо, Яуров, ты поступаешь с Екатериной Леонардовной.

А тому было море по колено, он продолжал миловаться с Милькой до самой осени...

7. Наши дни. Легкий ужин.

Дебаркадер сиял огнями, заманивая клиентов. В половине девятого Сергей с Ренатом заняли столик на свежем воздухе, официант принес меню. Оба не приложили никаких усилий, дабы выглядеть миллионерами, лишь нагладили джинсовые костюмы. Меню Сергей отдал Ренату:

– Выбирай, у меня все равно денег нет. На последние купил билет твоей перелетной птице.

Он рассматривал тех, кто заходил, надеясь узнать Кабана.

– Мне кажется, дыма без огня не бывает, – поедая ужин, сказал Ренат.

– О чем ты? – не понял Сергей.

– О племяннице. Смотри: в то время как она была далеко, дядю грохнули. Нормальный способ отвести от себя подозрения.

– То есть ты считаешь, что она заказала всю семью? – рассеянно спросил Сергей. Его внимание было приковано к мостику, по которому ходили люди.

– А почему ее надо исключить? Подобных примеров полно. Да, Серега, расправляются со всей семьей. Причины в основном одни и те же: получить наследство, освободиться от докучливых родственников, отплатить им смертью за унижение.

– Поживем – увидим. А вот и он...

По мостику, протянутому от берега до дебаркадера, шел невысокий мужчина средних лет, похожий на кабана. Не только его фигура, нуждавшаяся в годовой диете, и толстая морда дали понять, что это Жалыбин. Напористость, тупость, жестокость, хитрость – все эти качества, присущие кабану, обитающему в живой природе, отпечатались на роже у Жалыбина. Все свидетельствовало, что это хозяин «Плавучего острова». С ним под руку шла молодая барышня выше его на голову, а сзади шествовал амбал, явно охранявший этот пузырь на ножках. Администраторша – высохшая девица с короткой стрижкой – при виде его расплылась в подобострастной улыбке, заворковала приветствия, только что не согнулась в три погибели. Жалыбин не оценил правлений преданности и любви, лишь спесиво кивнул, и прошел в помещение.

– Гони за лодкой, – бросил Сергей, поднимаясь из-за стола.

Он рванул к администраторше:

– Извините, где тут у вас комната для мальчиков?

– Туалет? – не въехала она сразу. – Прямо по коридору и налево.

В том же направлении шел и Кабан. Сергей, приоткрыв дверь туалета, оглянулся. Администраторша отвлеклась на прибывших клиентов, он свернул за Кабаном и уперся в узкую лестницу. Троица поднималась на второй этаж, Сергей подождал с минуту, и тоже поднялся. Он увидел, в какую комнату вошел Жалыбин с барышней, охранник остался в коридоре.

Сергей спустился вниз. Не собираясь возвращаться за столик, он вышел на площадку, к которой в давние времена причаливали плавучие средства передвижения. Закурил, облокотившись о железный бордюр, осмотрелся и приблизительно вычислил окно комнаты Кабана. Две парочки поднялись наверх, но вошли в другие комнаты, похоже, здесь предоставляют услуги борделя. Минут десять спустя, держа поднос с закусками и выпивкой, появился официант. Сергей проследил за ним – он вошел в комнату Кабана, следовательно, тот расположился надолго, что былоочень даже кстати. Устраивала Сергея и громкая музыка.

Еще через полчаса Серей услышал звук моторной лодки, который нарастал, а приблизившись заглох. Вскоре послышался мерный плеск весел, а чуть позже Сергей разглядел лодку с низкими бортами и Рената. Он тихонько свистнул, в ответ раздался такой же тихий свист. Сергей перелез через бордюр, ведь проход был заделан наглухо за ненадобностью, и спустился по трапу к воде. Ренат, работая веслами, поставил лодку почти впритык к дебаркадеру и подал Сергею веревку. Убедившись, что лодка надежно привязана, оба поднялись наверх.

– Стой, – задержал друга Сергей и заглянул в коридорчик, затем ненадолго исчез. Вскоре он появился. – Официант отнес еще один поднос в комнату Кабана, надеюсь, последний. Выжидаем десять минут и действует быстро, пока тут шумно. Я лезу в окно, оно открыто, а ты нейтрализуй охранника, он торчит у двери. Кабана через окно мы не вытащим, придется вести обычным путем.

– Может, мне залезть? – предложил Ренат, задрав голову. – Я полегче тебя, а то еще сорвешься. Мне дебаркадер не внушает доверия, по-моему, здесь все на соплях держится.

– Лады, – согласился Сергей. – Ствол не забыл?

– Со мной.

– Лезь. Постарайся бесшумно.

Ренат снял куртку, повесил ее на бордюр и начал карабкаться по фактически отвесной стене. Но на ней было полно выступов, правда, узких, нетренированному человеку не взобраться даже на метр. Сергей сморщился, наблюдая за другом, боялся, что тот вот-вот сорвется. Однако Ренат цепко хватался за то, что подходило в качестве опоры. А должно быть три точки опоры, не меньше, учил когда-то их Спасский, знавший все на свете. Так, медленно, но верно Ренат карабкался к окну.

Сергей получил отмашку, знак означал, что Ренат у цели, и рванул на второй этаж. Черт возьми, где же охранник Кабана? Неужто у патрона? Но тут Сергей заметил тлеющий огонек в конце коридора, потом и фигуру у дверного проема, слившуюся с темнотой...

В это время Ренат осторожно поставил ногу в кроссовке на подоконник, зацепился руками за створки оконных рам и взобрался на него. Собственно, его не могли слышать ни Кабан, ни его подружка, первый пыхтел в упоении, вторая издавала фальшивые стоны, кровать ходуном ходила и чудовищно скрипела. Горела настольная лампа, и Ренат едва не прыснул, увидев голый зад туши, под кожей которой трясся жир. Ренат, словно камышовый кот, слез на пол без малейшего шума, вынул пистолет и гуманно ждал конца акта...

Охранник курил, не подозревая, что его ждет. Сергей прикинулся слегка пьяным и дружелюбно начал:

– Слышь, мужик, ты не подскажешь, к кому обратиться?

– Чего надо? – спросил тот вяло. Работа у него хоть и не пыльная, однако нудная, от скуки его одолевала сонливость.

У Сергея же была одна задача: не убить. А сторож как на грех стоял в темном углу, не видно куда нанести удар?

– Мне б девочку на пару часиков, – проникновенно сказал Сергей.

– У бармена спроси.

– Спасибо... А комнату как взять?

– Там же.

– А презервативы? Я с чужими девчонками только с резинками...

– У девочки найдется.

Сторож повернулся к нему спиной, взяв консервную банку с окурками. Вот и славно! После резкого удара Сергей опустил его на пол, прислонив спиной к стене...

А Ренату хотелось помочь Кабану – не в том смысле, чтоб стать третьим, нет. Совет дать хотелось, как справиться, а то надоело смотреть на его бесплодные усилия. Уже и его партнерша не вскрикивала в экстазе, утомил он ее. Только Ренат собрался преподать урок, как Кабан дернулся пару раз, выдавил стон и сбросил с плеч ноги партнерши. Ренат поднял руку с пистолетом, направив дуло в бесформенную тушу.

Барышня первая увидела постороннего в номере, вытаращила глаза и раскрыла рот, чтоб закричать, но Ренат упредил ее:

– Тчш! Тихо, тихо, тихо!

Она ползла вверх, закрываясь простыней, ужас искоцил ее личико с размазанной косметикой. Кабан приоткрыл глаза, затем и он как-то очень уж стремительно для его комплекции отполз к спинке кровати. Более безобразного зрелища, чем это жирный самец, Ренат в жизни не видел.

– А?.. Что?.. Кто?.. – выскакивали из его перекошенного от страха рта бессвязные слова.

– Спокойно, – угрожающе прошипел Ренат, подходя ближе. – Один звук – и вы покойники. Понятно?

– Д-да... – Кабан покрылся испариной, его трясло.

– Одевайся, – приказал Ренат. Барышня протянула руку к своим вещам, лежащим на кресле, он сказал ей ласково: – А ты, детка, лежи смирно, не серди меня. Кабан, живо!

Тот вздрогнул, подскочил, не спуская глаз с пришельца, трясущимися руками натянул семейные трусы, потом брюки, про носки забыл и сунул голые ноги в туфли.

– Повернулась на живот! – рявкнул Ренат барышне.

Бог знает, что она подумала, но начала скулить, съежилась и повернулась больше на бок, чем на живот, однако попку, закрытую простыней оттопырила. Видимо, решила, что гангстер будет заниматься с ней сексом – офонарела девушка. Хотя под дулом пистолета чего только не сделаешь.

– Лицом к стене! – Приказ был адресован Кабану.

Ренат выглянул в коридор, сразу же в номере появился Сергей. Разорвав простыню на полосы, он связал барышне руки и ноги, волоком притащил в комнату бесчувственного охранника, уложил рядом с ней на кровать, и тоже связал. Рты обоим заткнул кляпом. Взяв Кабана под руку, Сергей ткнул ему в бок дулом пистолета, предупредив:

– Не дыши. Я пулю не пожалею. Будешь исполнительным – останешься живым. Понял?

Тот лишь закивал, обливаясь липким потом. Вышли. Ренат закрыл номер на ключ, сунул его в карман джинсов. Спустились вниз, Сергей подтолкнул Кабана к другому выходу – на реку, а тот размечтался, что их заметят, когда он и его конвоиры будут покидать дебаркадер. Ренат спрыгнул в лодку первым, а Сергей заставил Кабана перелезть через бордюр. Это было зрелище, достойное экрана, – народ в кинотеатрах умер бы от смеха. Но Ренату и Сергею было не до смеха. Они стаскивали Кабана, а чтоб тот не кричал, тыкали ему в ребра пистолетами. Лестница состояла из железных реек, заросших водорослями: Кабан соскальзывал, подвывал, цеплялся за мужчин, чуть не скинул их в реку. Наконец он упал на дно лодки, едва не потопив ее. Ренат заработал веслами, вскоре Сергей завел мотор. Рассекая гладь воды, лодка мчалась подальше от города в темноту. Кабан не издавал ни звука, возможно, смирился с похищением...

– Эй, – толкнул его ногой Сергей, глуша мотор. – Ты не умер?

– Я? – встрепенулся Кабан и засучил ножками, садясь.

– Живой, – удовлетворенно крякнул Сергей. Он перешел к пленнику, держась за низкие борта, сел рядом. – Поговорим?

– О чем? Я не понимаю...

– Сейчас поймешь. Твои недоноски пытались выкрасть из больницы Маргариту Назаровну...

– Ка... как... ка...

– Хочешь спросить: какую? – догадался Сергей и рявкнул: – Мать Глеба Спасского, которого зверски убили вместе с семьей в его доме. Ты не знаешь их?

Кабан отрицательно затряс головой. Сергей цапнул его за воротник и одним движением окунул голову в воду. Похищенный задергался, хватаясь за борта лодки. Ренат предупредил друга:

– Захлебнется.

– Он живучий. Такие даже в дерьме не тонут. – Вытащил голову Кабана, тот задыхался, с ревом вдыхая воздух. – Вспомнил?

Кабан не успел сказать ни «да», ни «нет», а Сергей снова окунул его. Подержал и вытащил.

– Вспомнил?

И опять окунул. Как только Кабан глотнул воздуха, он хрипло заорал, чтоб успеть до погружения под воду:

– Да! Да! Да!

– Так бы сразу и сказал. Кто убил Спасского?

– Не з... зна... ю... – Сергей приготовился повторить процедуру по освежению памяти, как вдруг Кабан заорал, словно его режут: – Не знаю! Правда! Клянусь!

– Но ты же послал недоносков в больницу!

– Да. Меня попросили... э... приказали дать парней. У меня их четверо... Я дал двоих... А все остальное дали они... машину... халаты...

– Кто приказал?

– Хабуров Амбарцум.

– Кто он, чем занимается?

– Би... бизнесмен. У него комбинат... банно-прачечный то есть... два комбината то есть... или три...

– Как он выглядит?

– Ему пятьдесят лет, он мало похож на кавказца, – зачастил Кабан в надежде, что за предательство его отпустят. – Рост ниже среднего, коротко стрижен, волосы седые, глаза черные... с красными веками... У него глаза больные.

– Худой, толстый? – интересовался Сергей. Когда он перебивал, Кабан вздрагивал, как от ожога.

– С... с... средний... Живот есть, возрастной... Еще у него примета: губа надорвана... то есть шрам на верхней губе.

– Молодец, – похвалил его Сергей, и почти нежно спросил. – Твои недоноски были у Спасского в ту ночь?

– Нет-нет, – поспешно сказал бедняга, не исключено, что солгал. – Я держусь особняком... Меня не подпускают к большим делам, я и не рвусь, честное слово.

– Но своих людей кинул на больницу, – уличил его Сергей. – Значит, тебе доверяют.

– Подставляют, – робко поправил его Кабан. – Кому-то ж надо и голову на плаху по сложить. Если б я знал...

– Да ладно тебе дурочку валять. Не знал он! У твоих пацанов было оружие. Где они взяли стволы? На помойке нашли?

– У моих пистолеты стреляют резиновыми пулями, – с жаром заверил похищенный.

Сергей осмотрел пистолет, словно тот попал к нему случайно, после чего прицелился в Кабана:

– Сейчас проверю. Этот ствол я забрал у твоего недоноска, если пуля не прострелит твой лоб...

Щеки Кабана затряслись, похоже, его заранее охватила предсмертная судорога, он завизжал, как поросенок под ножом:

– Не надо!!! Умоляю! Я все сказал...

– Не все! – рявкнул Сергей.

– А что?.. Что я не сказал?

– Где живет Хабуров, где бывает, сколько у него человек в свите, чем он занимается подпольно?

– У него дом на Третьей линии... под номером тридцать семь... А бывает он в разных местах...

– Например, – давил на него Сергей.

– В клубе охотников, в ночном клубе «Дикая Бара», в ресторане «Монако», в казино «Золотой век»... еще на всяческих презентациях. Послезавтра юбилей в «Монако», Амбарцум тоже приглашен. Людей у него... точно не могу сказать. С ним всегда Шея... по фамилии Шеин... и Писарь... это кличка, фамилию я запамятовал. Честное слово. Про подпольные дела его никто не знает. Думаю, он чем-то криминальным занимается. Очень богат потому что.

Сергей спрятал пистолет, с минуту смотрел на Кабана, раздумывая, что с ним делать, и вдруг рявкнул:

– Пошел вон.

– Куда? – растерялся Кабан.

– Туда, – Сергей указал на воду.

– Но... Я туда не могу... Я не умею плавать...

– Учись!

Сергей поднатужился и перекинул Кабана через борт лодки. Тот начал орать, захлебываться. Ренат пожалел его:

– Утонет ведь.

– Ну и хрен с ним, – передвигаясь к мотору, сказал безжалостный Сергей. – Все они тут одна бражка. Вон как за жизнь цепляется.

И правда, Кабан уцепился за борт лодка, заблеял:

– Пожалуйста... Пожалуйста... Умоляю...

– Не хочешь подыхать? – спросил Сергей, заводя мотор. – А Спасский, его жена и дети тоже не хотели, но вы их не пожалели. Ну, держись, Кабан. Удержишься, не добью.

Лодка понеслась по реке с ревом, который наверняка слышался далеко, ведь место здесь дикое, тихое. Минут пятнадцать Сергей не подплывал к берегу, с безразличием глядя на пухлые руки, приклеившиеся к борту. Изредка Кабан издавал нечленораздельные звуки, ему требовалось много сил, дабы удержаться. Иногда волной его отрывало от борта, тогда он погружался под воду. Казалось, еще чуть-чуть – и тело Кабана уйдет на дно. Однако он любил жизнь, то и дело выныривал, чтоб глотнуть воздуха, и снова погружался.

– Хватит его купать! – крикнул Ренат, перекрывая рев мотора.

Сергей не сжалился, нет, он слишком хорошо помнил все, что видел в доме Спасского, тем не менее направил лодку к берегу. Остановились недалеко от кромки воды, Ренат принялся отдирать пальцы Кабана от борта:

– Отлипни. Да не бойся, здесь неглубоко.

– А ну пошел! – заорал Сергей. – Я тебе не извозчик. И попробуй, вякни кому о нашей беседе при лунном свете. Убью. Пошел, я сказал!

Наконец до Кабана дошло, что под ногами твердое дно. Он встал, вода доходила ему до пояса. А Сергей завел мотор и, отплывая, крикнул:

– Запомни, Кабан: встанешь у меня на пути, второй раз не пожалею.

– Ключ от номера! – Ренат кинул ключ, тот упал где-то на берегу.

Лодка умчалась к городу. Жалыбин выбрался на берег, но дальше идти у него не было сил, он бухнулся на колени, потом со стоном наслаждения плашмя упал в ил.

Что-то мальчики затеяли, догадывалась Маргарита Назаровна, и связано это с трагедией в ее доме. Она переживала за них, особенно за Сергея, уж больно он горячий, судя по инциденту в больнице. Оттого и не спала, постоянно выходила во двор, слушала, не едут ли. Если с ними случится беда, что ей делать? Связаться ни с кем не может – телефона нет, денег нет, в происходящем ничего не понимает. Если б знала, кому понадобилось выкрасть ее из больницы, сама пошла бы к этому человеку, потому что не хотела новых жертв.

Заслышав звук мотора, Маргарита Назаровна засеменила во двор. Они. И довольны. Она с облегчением вздохнула, поинтересовалась:

– Ужинать будете?

– Не беспокойтесь, мы поели, – сказал Сергей.

Он нырнул в холодильник, достал бутылку водки, свежий огурец и сыр, нарезал. Ренат принес ноутбук, устроился прямо на ступеньках, куда Сергей поставил тарелку с закуской.

– Мальчики, чем вы хотите заняться? – спросила Маргарита Назаровна.

– Посидим чуть-чуть, – ответил Сергей.

– А я еще поработаю, – невинно улыбнулся Ренат. – Я ведь взял отпуск за свой счет, но мою работу никто за меня не сделает.

– Отпуск... приехал... – покивала она в раздумье. – Ты ведь не должен был приехать, Ренат, но приехал... Вы хотите найти убийц? (Молчание.) Это опасно, вас могут убить. А ради чего?

– Ради себя, – буркнул Сергей. – Маргарита Назаровна, идите отдыхать.

Она вздохнула: молодежь непримирима и нетерпима, но так было всегда, она тоже была такой, о чем жалела не раз.

1924 год. Встреча.

Наступил октябрь, теплый в этих краях. Катя собиралась с вечера, чтобы рано утром не задерживаться. Она складывала в корзину рубашки братьев, надеясь выменять их, если повезет, на книги, керосин, соль или еще что нужное, ведь недостача была во всем, куда ни кинься. Приготовила и колечко на тот случай, если вещи никому не приглянутся.

– А де наш казак? – поинтересовалась мамаша, лежавшая на кровати.

– Задержался, наверное, – ответила Катя.

– Учора задержався, упозавчора теж... – считала старуха, поднимаясь. – Як вичор, так його нема.

– Вы куда? – забеспокоилась Катя. – Мамаша, вам плохо?

– Та ни. Пиду на воздух. А ты лягай, тоби рано вставать.

Баба Фрося имела подружек, которые навещали ее. Те и доложили, где и как ее сын проводил вечера, а то и ноченьки, причем в таких подробностях, будто сами были свидетельницами разврата. Мамаша сняла с гвоздя вожжи, надела кацавейку, платок, вышла на крыльцо и села ждать сына. Он пришел через час, а то и больше, и вздрогнул, услышав мать:

– И де ж ты був?

– Да дел полно. А вы чего не спите, мамаша?

– Тебе жду. – И тут она встала во весь свой маленький рост, но, стоя на крыльце, она сровнялась с сыном. – Ты чого робишь, паскудник? Ты шо ж позоришь мене? У тебе жинка е, а ты с Милькой? С этой! Вона ж подол задирала, як последняя... Тьфу!

Чтобы нравоучения дошли до сына, она начала стегать его вожжами.

– Мамаша! Мамаша! – отступал он в хату, озираясь. Конечно, вырвать вожжи Назару ничего не стоило, но впитанное с детства уважение к матери не позволяло проявить грубость. – Вы чего делаете? Потише, мамаша! Увидят ведь!

– Хай видють! – разъярилась та, от души стегая его. – Паскудник окаянный! Пес блудливый! Я тоби покажу сеновалы! И Мильке покажу! Опозорю на вись хутор! На три хутора! Дегтем измажу хату!

Битва продолжалась и в хате, здесь Яуров бегал вокруг стола, но мамашины вожжи все равно доставали. Наконец она устала и рухнула на табурет.

– Чого не спишь с жинкой?

– Мамаша! – вытаращился Яуров. – Да кто вам сказал?! Катя?

– Ни. Сама чую. Кровать не скрыпыть. Я слухаю, слухаю, а кровать не скрыпыть! А вин с Милькой по кустам! Кобелина! Вот я тоби зараз...

Катя читала книжку, которую дал ей Костюшко. Слыша ссору дословно и представляя, что там происходит, она закатывалась от хохота. Катя смеялась до слез, уткнув лицо в подушку, так она не смеялась никогда. В комнату пробрался блудливый муж, а Катя не могла остановиться.

– Ты чего, плачешь? – насторожился он.

– Не-ет, – заливалась Катя. – Книжку... чита-ала... смешну... у... ю...

Злой Яуров бросил на пол тулуп, погасил лампу, улегся и долго ворочался, она тоже долго давилась смехом, глуша его подушкой. Утром встала рано, разбудила Назара:

– Ложитесь на кровать, хоть выспитесь.

– А ты куда спозаранку?

– На толкучку с Натальей. Мамаше лекарства нужны и керосин заканчивается.

Яуров видел в окно, как она запрыгнула на телегу, которой правил дед Матвей, и весело болтала с Наташкой. Неловко стало Назару – он радеет о делах да с Милькой милуется, а заботы о хозяйстве взвалил на баб, точнее, на Катю. Но Миля дивчина искусная, трудно сдержаться, когда сама так и льнет телом, так и тянется губами. Самому делать ничего не надо – Миля как бесноватая становится. Однако баба, испробовавшая многих мужиков, доброй женой не будет, ее все равно на сторону потянет за свежаком.

Тем временем Катя ехала в телеге, чему-то улыбаясь. Незамужняя Наташка искоса поглядывала на нее, да не удержала язык:

– Кать, а Кать, ты, видать, слепая?

– Отчего же? – недоумевала та.

– Да три хутора про твоего тока и балакают, а тебя вроде ничого не касается.

– Пустое это все, – обняла девушку Катя. – Посмотри, какая красота вокруг. Осень, а тепло. Листья желтые, а трава зеленая. Чудо, как хорошо.

– Та бачила я ту осень, на што она мне. Ну, Катерина, если не выцарапаешь ты Мильке бельма, выцарапаю я. И волосья повырву.

– Цыть, дура! – обернулся дед Матвей. – А ты, Катерина, не слухай Наташку. Бабам языком помолоть, шо щей похлебать.

– Вот неправда ваша, дедушка, – возмутилась Наташка. – Милька сама хвалится, что Назар до неи бегае. Да что Милька! Их бачили визля Кубани. Срамота – што рассказують! У, гадюка подколодная, так бы ее и придушила! И Назару чуб вырвала б.

До самой станицы дед Матвей и Наталья спорили, кто из них прав, а Катя их не слушала, они ведь не знали правды.

На толкучке она удачно выменяла все, что запланировала, не отдав колечка. Наталья присмотрела себе ботинки, примерила, да в цене не сошлась, помчалась искать подешевле. Катя ждала ее у телеги, потом пошла посмотреть, чем еще торгуют, чтоб знать, на что рассчитывать в будущем. Толчея стояла неимоверная, мешочники и менялы липли друг к другу, она еле протискивалась и вдруг столкнулась с мужчиной.

– Извините... – пролепетала Катя, подняла на него глаза и...

Кровь ударила в голову, а сердце едва не выпрыгнуло из груди. От испуга и страха Катя лишь рот открыла, ноги едва не подкосились, потому что она поняла: он узнал ее. Смотрел единственным глазом, как смотрят на то, что очень хотят съесть. Он не забыл, он помнил... Его рука протянулась к ней, сжала плечо. Тут Катя опомнилась, вырвалась и побежала, нет, она буквально летела, лавируя между людьми.

– Постой! – слышала сзади его голос. – Стой!

Один раз Катя оглянулась. Он пробирался за ней так же рьяно, как она убегала. Катя рванула с новой силой, расталкивая народ. Она обежала толкучку, запрыгнула в телегу и попросила Наталью поменяться душегрейками, потом обмотала голову платком и плашмя упала на солому. Дед Матвей тронулся в обратную дорогу.

– Ополоумела? – недоумевала Наталья. – Чего стряслось?

– Знакомого встретила, не хочу, чтоб он меня нашел.

8. Наши дни. Самолет из Египта в Россию.

Все, отдых закончился, теперь домой. Самолет взлетел, набирая высоту. Майя прикрыла веки, будто собиралась поспать, на самом деле она разволновалась и не хотела, чтоб Лорик видела ее слабой, неуверенной. Возврат домой сулил и возвращение к прежним проблемам. Двух недель оказалось маловато, чтоб окончательно определиться. В сущности, Майя определилась, но боялась. Себя боялась. Хотела подумать, как жить дальше – во время полета. Но думать мешала Лорик, вертелась, что-то доставала из сумки.

– Ты когда угомонишься? – вяло бросила ей Майя.

– Не могу понять, куда я дела мыло...

– Что-что? – со смешком спросила Майя, повернувшись к подруге. – Ты из Египта везешь мыло? Совсем плохая.

– Это мыло варят вручную по старинным технологиям. Умываешься, личико становится, как у младенца...

– Лорик, его же варят в антисанитарных условиях. Привезешь домой вместе с мылом толпы микробов.

– Но его же варят, – возразила Лариса. – Кипячения убивает микробов. Слушай, я вчера все-таки купила... этот... пояс такой с монетками для танца живота. Забыла, как называется.

– Это еще зачем?

– Танцевать. Представляешь, я в этих монетках, а он на меня смотрит...

– Кто именно? У тебя их сотня.

– Вот пусть вся сотня и смотрит. – Лариса уткнулась в иллюминатор, зевнула. – Тебя будет твой встречать?

– Нет. Он же не знает, что я уехала. Просто исчезла, и все.

– Хочешь за него замуж? – с сочувствием спросила Лариса.

– Не знаю. Уже не знаю.

– Глупая ты. Чтоб мне какой-то мужик указывал, что и как я должна делать, куда ходить, что надевать, при этом закатывал бы сцены ревности, а сам бегал по бабам... нет, извини. Ты была замужем, и что из этого вышло?

Майя слегка взмахнула кистью руки, беспечно заявив:

– Ошибка молодости. Просто я слишком рано вышла замуж.

– Рано! – фыркнула Лариса. – И ничему не научилась. Хоть бы показала мне его, я б тебе сразу сказала, стоит он твоих мучений или нет. А почему ты с ним не поговоришь? Возьми и скажи: я хочу за тебя замуж.

– Лорик, ты совсем тронутая, – рассмеялась Майя. – Это он должен делать предложение.

– Предложение? – протянула Лариса с оттенком жалости к подруге. – Ты отстала от жизни. Ну и жди, лелей свою гордыню... Вот сейчас прилетишь, а он встречает тебя с цветами, что будешь делать?

Майя снова посмотрела на нее, как смотрят взрослые и мудрые люди на дурочек лет четырнадцати. Если честно, она завидовала Ларисе, ее умению любую неприятность оставлять в прошлом и любить только себя. Это талант от рождения.

– Я подумаю, что делать, – сказала она, улыбаясь, потому что вдруг представила, что он действительно ждет ее в аэропорту.

Этот же день, Россия. Погоня.

– Она высокая, чуть ниже Рената, худенькая, – описывала приметы внучки Маргарита Назаровна, фотографий-то нет, и взять их негде. – У нее длинная шея, длинные руки и ноги. Глаза светло-карие, волосы каштановые до плеч. Смуглая... Думаю, она еще и загорела...

– Слишком общие приметы, – сокрушенно сказал Сергей. – Есть что-то особенное, что бросается в глаза?

– Под правым глазом родинка, но маленькая, издали не увидишь. А в глаза бросается ... как это... независимость. Да-да.

– Независимость – не примета, Маргарита Назаровна, а черта характера, – заметил Ренат.

– Да! – вспомнила она. – С ней же подруга! Лариса. Она полная противоположность Майе. Ниже ростом на голову, блондинка, конечно, крашеная, волосы короткие, завивает их. Лариса аппетитная девушка, ну, сами понимаете, о чем я. У нее формы, как у Мерилин Монро.

– Что ж, попробуем узнать, – сказал Сергей.

– А вы дайте объявление по трансляции, – предложила Маргарита Назаровна, правда, тут же отказалась от своей идеи. – Я забыла, у нас положение подпольщиков.

– Жаль, что вы не помните ее номера телефона наизусть, – вздохнул Ренат.

– Я не знала, что номер может понадобиться, – развела руками Маргарита Назаровна, – а свой телефон я оставила во втором пакете на каталке.

– Ладно, как-нибудь справимся, – ободряюще обнял ее Сергей. – Ну, мы поехали. Ждите.

Он надел солнцезащитные очки, кепку с козырьком, набросил джинсовый жилет, проверил карманы. Ренат уже сидел за рулем, включил музыку и слушал. Забравшись в джип, Сергей помахал рукой Маргарите Назаровне, и они выехали.

– Давай подумаем, что мы не предусмотрели, – сказал Сергей, выключив музыку.

– Как будто все просчитали, – выкручивая руль на повороте, произнес Ренат. – Милиция за это время вполне могла выяснить, что Майя находится в Египте и прилетит сегодня, следовательно, ее будут встречать. Но у них есть преимущество – они наверняка взяли в доме Спасского ее фото, а у нас...

– У нас есть примета – Мерилин Монро, – возразил Сергей.

– Если Майю захотят увезти менты, как мы ее заберем?

– Спокойно, Зяблик, ориентируемся по обстоятельствам. Или мы с тобой пороха не нюхали? Там было хуже в тысячу раз.

– А тебе не приходило в голову, что в доносе написали правду?

– Майя – заказчица убийства? – скептически хмыкнул Сергей. – Сомневаюсь.

– Ты же ее не знаешь.

– Господин столичный менеджер, донос написал аноним...

– Потому что люди не хотят становиться свидетелями. Начнется волокита, хождение в милицию, к тому же это опасно для жизни.

– Тем не менее это анонимка. Кроме того существует логика. В доме не один человек побывал, а банда с автоматами. Они что-то искали. После пытались выкрасть Маргариту Назаровну и вдруг подбрасывают анонимку на Майю. Почему бы на нее не спихнуть преступление, и тем самым выиграть время? И последнее: у нее нет мотива. У Майи с дядей не было конфликтов, и у него не было больших денег, чтоб получить их по наследству. Майя имеет собственное дело, преуспевает, зачем же ей убивать все семейство и ставить себя под удар?

– Не знаю, может, ты и прав. Я предпочитаю не доверять логике.

Приехали они за час до прилета, походили по аэровокзалу, присматриваясь к встречающим и отлетающим. Да поди разберись, кто тут есть кто. Одно радовало Сергея – Каюрова не было, значит, не исключено, что менты не прознали о том, где все это время находилась подозреваемая.

Самолет прилетел, в толпе немногочисленных встречающих подозрительных типов, похожих на шпиков, как будто не было. Но Сергей с Ренатом не расслаблялись, зная по своему опыту: не всяк тот гусь, у кого перепончатые лапы и перья. Они стояли чуть поодаль от выхода, переговаривались, будто никого не встречают. На самом деле Сергей смотрел в одну сторону – что делается за спиной друга, Ренат – в другую. И только словно невзначай поглядывали на секцию, откуда вот-вот должны были выйти те, кто прилетел рейсом из Египта.

– Не нравится мне эта рожа, – промямлил Ренат, поглаживая затылок.

– Кто такой?

– Да с газеткой под мышкой. Низкорослый, с пузом, в серых джинсах и клетчатой рубашке.

Сергей надел на лицо озабоченную маску и прошел к следующей секции, его глаза сфотографировали человека с газеткой, он вернулся, пожал плечами:

– На роже не написано, что это мент. А там кто его знает.

– Идут, – собрался Ренат.

Прибывшие выходили, но не расходились, ведь следовало получить багаж. Девушек друзья узнали без труда, они выделялись среди остальных пассажиров своей красотой.

– М... – протянул Ренат, выпятив губу. – А девчонки стопроцентные.

– По сторонам не забывай смотреть, – одернул его Сергей и напрягся. – Это еще кто?

К Майе и Ларисе подлетел мужчина кавказской внешности, которому были явно за сорок, упитанный, с плешью, и с носом Буратино, с букетом в его рост:

– Лора, звезда моя!

– Тофик, милый, я так тронута, – промурлыкала Лариса, поцеловала его в обе щеки и забрала букет. – Получи мой багаж, дорогой. И моей подруги, у нее всего одна сумка. Держи квитанции.

Он умчался, подскакивая как кенгуру, а Майя, глядя ему вслед, нечаянно ляпнула:

– Я бы удавилась, если б мне пришлось с ним спать.

– Дурочка, – не обиделась Лариса нечаянно, – Тофик – мужчина во всех смыслах. Знаешь, он обещал подарить мне бриллиантовые серьги. Полагаю, сегодня они засверкают в моих ушах.

– Нет, – покривилась Майя, – я бы даже ради дворца на Средиземном море...

– Ой, – распахнула глаза Лариса, – мне это в голову не пришло... Дворец на Средиземном море? Это хорошая идея. Извини, мы тебя не подкинем к дому, он наверняка соскучился...

– Понимаю и сочувствую. Разумеется, ему.

Вскоре вернулся Тофик с тремя чемоданами, сумкой и нежностями, предназначенными Лорику. Некто умный придумал чемоданы на колесах, он заслуживает памятника, в противном случае друг Ларисы пал бы под грузом багажа. Подруги попрощались у выхода из аэровокзала, Майя взяла свою сумку и направилась к стоянке такси. Сергей с Ренатом шли за ней, не забывая поглядывать по сторонам. Главное, заставить ее позвонить на мобилу Сергея, которую он оставил Маргарите Назаровне.

Майя не успела дойти до стоянки, примерно на полпути к ней подскочили двое:

– Вы Майя Максимовна Кирей?

– Да, – она приостановилась.

– Вот наши удостоверения. Пройдемте с нами...

– А в чем дело? – напряглась она.

– Не волнуйтесь, – улыбнулся мужчина в клетчатой рубашке. – Надо выяснить кое-какие формальности.

– Это что, арест? – возмутилась Майя.

– Нет-нет, – заверил «клетчатый», беря ее под руку. Второй забрал сумку. – У нас есть к вам несколько вопросов, это срочно.

Ренат толкнул Сергея:

– Менты нарисовались, черт! «Клетчатый» без газетки ксивой машет.

– Вижу, – процедил тот. – Стой. Посмотрим, куда ее поведут, и перехватим.

Майю повели через площадь перед аэровокзалом, заставленную автомобилями. Сергей с Ренатом двигались параллельно, стараясь не привлекать к себе внимания, и постепенно приближаясь к троице.

– Сзади подойдем, – сказал Сергей. – Ствол держи наготове.

– Палить будем? – ужаснулся Ренат.

– Попугаем.

Тем временем Майя и менты прошли площадь и двинули через газон – как раз в ту сторону, где припарковался Ренат.

– Интересно, сколько всего ментов? – бубнил Сергей. – Водила не в счет...

– Вряд ли на задержание они кинули всю ментовку, – предположил Ренат.

– Стоп! – Сергей задержал друга рукой и вытаращил глаза.

На пути Майи и милиционеров выросли два рослых парня. Один коротко стриженный, с серьгой-крестом в ухе, второй отличался от первого только цветом лица – вареный рак да и только. По их наглым физиономиям стало понятно, что это не случайное столкновение, они намеренно не дают пройти троице. «Клетчатый», державший Майю за локоть, наехал на них:

– В чем дело?

– Куда ведете девушку? – поинтересовался стриженный.

– А ты кто такой, чтоб мы перед тобой отчитывались? – завелся второй мент.

– Мы милиция, – сказал тот, что с крестом в ухе, ухмыляясь.

– Кто-кто? – хмыкнул «клетчатый». – Из какого же вы отделения?

– Отдайте нам девушку по-хорошему и катитесь, – вступил в диалог вареный рак.

«Клетчатый» не растерялся:

– Ты сначала удостоверение покажи, а потом будем разговаривать о передаче девушки.

Майя оказалась в дурацком положении: стояла среди четырех незнакомых мужиков, ничего не понимала и была напугана происходящим. У нее потихоньку сдавали нервы:

– Что происходит? Кто вы такие, черт возьми? Что вам всем от меня надо?

– Удостоверение? – протянул парень с серьгой в ухе и полез во внутренний карман куртки. – Сейчас покажу...

Внезапно он заехал кулаком в лицо «клетчатому», тот шлепнулся на на спину. Второй мент, кажется, хотел вытащить оружие, да замешкался и получил ногой в живот...

– Вперед! – дал команду Сергей. – Вали того, что с серьгой!

К этому времени они подобрались к спорщикам довольно близко, оба сорвались с места, налетели на парней, и положили их рядом с ментами. Ренат схватил Майю за руку:

– Бежим!

Естественно, она не успела подумать, куда и с кем бежит, кто эти двое, просто подчинилась инстинкту самосохранения, потому что мечтала убежать от четверки. Они лавировали между автомобилей, как вдруг раздался выстрел, пуля цокнула о железо где-то поблизости, Майя вскрикнула. Но Сергей уже заталкивал ее в джип на пассажирское сиденье, Ренат запрыгнул раньше, завел мотор. Еще один выстрел! Пуля цокнула о джип.

– Мамочка! – прошептала Майя, зажмурившись.

– Гони, Ренат по закоулкам! – закричал Сергей. – Они на колесах!

Майя оглянулась. Тут ей стало плохо: неизвестный на заднем сиденье достал пистолет! Он еще и подмигнул ей! Потом оглянулся назад, сказав ей:

– Пристегнись, Майя.

– Что? – запаниковала она. – Вы знаете мое имя? Откуда? Вы кто?!

– Мы от бабушки, – бросил Сергей через плечо.

– От какой бабушки? – взвилась Майя. К сожалению, его слова не сработал и. – Остановите машину! Или я выпрыгну!

Выстрел. Пуля врезалась в джип, Майя втянула голову в плечи.

– Пристегнись, дура, а то вывалишься! – рявкнул Сергей.

– Мы от Маргариты Назаровны, – пояснил Ренат, нажимая на газ.

– Моя бабушка не дружит с бандитами! – прорычала Майя.

– Бандиты прибыли за тобой в аэропорт, – сказал Ренат, кинул ей на колени мобилу и напомнил еще раз: – Пристегнись, тебе сказали! И позвони. Выбери имя «Серега».

У Майи тряслись руки, да она вся дрожала от ужаса, но пристегнулась и взяла телефон. Ренат свернул с главной дороги в поселок у аэропорта, и петлял по улицам, напоминающим деревенские. Из джипа раздался выстрел, Майя непроизвольно зажала уши ладонями, выронив телефон. И в них стреляли, но, к счастью, не попадали. Майя потянулась за телефоном, хотя не понимала, зачем звонить какому-то Сереге, вместе с тем чувствовала, что это нужно сделать. Джип кидало из стороны в сторону, на поворотах заносило то на один бок, то на другой, иногда казалось, что он вот-вот перевернется.

– По колесам палят, – сообщил Сергей. – Ну, паскуды, я вам сейчас устрою красивую жизнь.

Он высунулся в окно чуть ли не наполовину. Майя сползла вниз, прячась от пуль, и прижала трубку к уху:

– Алло! Алло!

– Манюша, это я...

– Бабушка! – воскликнула Майя. Сергей выстрелил. – Ой!..

– Что там у вас хлопает?

– Ничего, ба... это... фейерверк... в мою честь.

– Майя, слушайся Сергея с Ренатом, они привезут тебя ко мне.

– А кто это?

– Друзья Глеба.

На следующем повороте преследователи попали по бамперу джипа, Майя прижала трубку к груди, закрыла глаза и подтянула колени к подбородку. Наверное, думала, что в таком положении пуля ее не достанет. Впрочем, она ни о чем не думала, только бубнила:

– Когда же это кончится? Что все это значит? Я не могу больше...

Проскочили поселок, выехали на открытое пространство, прямая дорога вела к городу. Сергей несколько раз подряд выстрелил. Майя лишь зажимала уши и вздрагивала. Пауза... Он закричал:

– Есть!!! Попал!!!

Майя приподнялась, оглянулась назад. Неуправляемая легковушка съехала с дороги и нырнула в кювет, а поскольку неслась на бешеной скорости, то... Майя не стала смотреть, сколько раз перевернулась машина. Хоть это и преследователи, но зрелище было не для слабонервных.

Ренат сбавил скорость, только когда очутились в городе, тогда же и поинтересовался:

– Куда ты попал? В водилу?

– В колесо, – ответил Сергей. – В водилу я бы попал раньше, по колесу сложнее, посадка у них низкая.

– Кувыркнулись? – спросил Ренат.

– Как консервная банка, – ответил Сергей.

– Вы объясните, что это было? – подала слабый голос Майя.

– Потом, у бабушки, – улыбнулся ей Ренат.

Зазвонил мобильник Майи, она отстегнула ремень безопасности, взяла с пола сумку, которую уронила во время гонки. Номер был не определен.

– Алло! – сказала она в трубку. – Да говорите, черт вас возьми, или прекратите звонить!

Отключив телефон, она бросила его в сумку. Сергей повернулся к ней, держась руками за спинки кресел:

– Кто звонил?

– Не знаю, – пожала плечами Майя. – Мне постоянно кто-то звонит, номер не определяется. Я говорю, а в трубке молчание. Господи, я в себя не могу прийти...

– А когда начали звонить? – осведомился он.

– Даты точно не помню, но эти странные звонки стали поступать, когда я прилетела в Египет.

– Постоянно, говоришь? – задумался Сергей. Закурил. Выкурив сигарету до половины, бросил ее в окно и отдал команду Ренату: – К реке езжай.

– Мы же почти приехали, – Ренат намекнул, что маршрут менять уже нецелесообразно.

– Я сказал – к реке! – повторил Сергей. – На набережную.

Ренат развернул джип и помчался в обратную сторону.

– О боже! – воскликнула Майя, будто вспомнив что-то важное.

– В чем дело? – наклонился к ней Сергей.

– Моя сумка с вещами! Я оставила ее в аэропорту!

– За сумкой возвращаться не будем, – заявил он. – Ее наверняка караулят менты.

– Но там подарки, – расстроилась Майя.

– Ну и пусть они поделят их между собой, не жадничай, – пошутил Ренат.

– Черт знает что происходит, а он шутит, – покосилась она на него.

– В девяносто пятом мы были в таком месте, после которого любая неприятность кажется комариным укусом, – заявил Ренат. – Приехали.

Он остановился у начала набережной, Сергей открыл дверцу, но, прежде чем выйти, попросил у Майи:

– Дай твою трубку.

Получив мобильник, он выпрыгнул из джипа и прямиком двинул к реке. Подошел к парапету, замахнулся и закинул мобильник в воду. Майя понеслась к нему с криком:

– Ты что сделал? С ума сошел? Зачем утопил мою мобилу? Ты хоть знаешь, сколько она стоит?

– Другую купишь.

Сергей вернулся к джипу, абсолютно не реагируя на взбесившуюся Майю. Она же остановилась, открыв рот и разъяренно дыша. Сергей открыл дверцу, повернулся к ней, приглашая:

– Залезай.

Майя оглянулась на реку – нет, трубу не достать. Она поплелась к джипу, бурча:

– Там все мои телефоны, абсолютно все. Я ни одного не помню наизусть. Как я работать буду?

– Ты сначала выживи, а потом подумаешь о работе, – посоветовал бессердечный Сергей, плюхнувшись на заднее сиденье. – Поехали, Зяблик. А теперь послушай меня, Майя. Тебе звонили, номера на дисплее не было, думаю, это не случайно. По сигналу с твоей трубки легко определить место, где ты находишься. Вот теперь пусть звонят водяному.

– Вытащил бы тогда симку, – огрызнулась она. – У меня остались бы номера.

– Но и твой номер остался бы у связистов. По нему с любой трубки...

– Тогда зачем утопил мобилу? Уничтожил бы симку.

– Телефоны, особенно крутые, имеют индивидуальный номер, так называемый номер производителя. Короче, с симкой, без нее, но трубу оставлять при себе нельзя. Как только она принимает сигнал – все, вычисляются твои координаты, поняла?

Она скосила глаза на Рената, мол, это правда, что говорит твой друг? Он утвердительно, и убедительно сказал:

– Слушай его, он про это все знает.

1924 год. Назар.

Гулена был дома, держал в зубах гвозди и стучал молотком по табуретке. Катя прошла в комнату, упала на кровать, ее всю трясло после встречи на толчке.

– Устала? – поинтересовался Яуров, показавшись в дверном проеме.

– Нет... – Катя села, сглотнула ком. – Назар, мне нужна лошадь.

– Зачем?

– Я должна уехать завтра... или послезавтра... короче, в ближайшее время.

Яуров прикрыл дверь, сел на табурет ближе к Кате и потребовал:

– Говори, чего всполошилась?

– Я видела его... – кусая губы, сказала Катя. – Столкнулась с ним на толкучке. Он найдет меня, я это поняла...

– Да кто он? Можешь толком говорить?

– Один из братьев, которые нас расстреливали. Я ему глаз поранила... Теперь на нем повязка, как у пирата.

– Васька, что ли? Так он же в Краснодаре.

– Я видела его, – со слезами на глазах произнесла Катя, – и он меня узнал! Схватил за плечо, я вырвалась и убежала...

– А чего хотел?

– Не знаю! – всхлипнула Катя. – Но что-то хотел. Я боюсь его.

Яуров пересел к ней на кровать, по-дружески обнял за плечи, тут-то она и разревелась от страха, одиночества, и неопределенности. Катя готова была к любым испытаниям, но еще раз встретиться с Васькой, еще раз увидеть дуло пистолета... Нет, это выше ее сил.

– Будет тебе, Катя, – уговаривал Яуров, легонько сжимая ее плечо. При всей классовой вражде он чувствовал себя в ответе за нее. – Не найдет тебя Васька. Хуторов вона сколько, а ты одна. Да и куда поедешь? Сама подумай. А коль найдет... Я тебя из-под пули вынул, от растерзания уберег, уж как-нибудь и на этот раз в обиду не дам. Да и что он сделает моей жене?

– Бросьте, Назар, – отстранилась Катя, взяв себя в руки. – Я вам не жена.

– Для всех жена. И народ тебя в обиду не даст, а ты – уехать... Не думай даже.

В комнату заглянула мамаша:

– Вечерять пора. Катерина, пишлы на стол сбирать.

– Иду, мамаша, иду... – утирая слезы, поднялась та.

Васька на самом деле искал Катю, а не занимался своими прямыми обязанностями. Мешочников гоняли еще с восемнадцатого года там, где взяли власть Советы, но искоренить спекуляцию никак не удавалось. Да как ее искоренишь, когда товаров в продаже нет? Васька приехал с братом, который теперь был важным ответственным лицом и назывался не иначе как Петр Евсеевич. Бывший командир нагрянул в Темрюк, а заодно и в близлежащие станицы, с проверкой работы партийных ячеек, захватил младшего брата, который служил в милиции, с его товарищами в качестве охраны, ведь дороги на Кубани были опасны. Прослышав, что в крупных станицах вовсю орудуют спекулянты, Васька рванул туда на разведку, намереваясь привезти подробный доклад начальству. И что увидел? Милиции близко не было, мешочники разгулялись, бессовестно обогащаясь, когда остальной народ бедствовал.

Она столкнулась с ним нос к носу, Васька не обратил бы на нее внимания, если б не слово «извините». Кто на толкучке извиняется, да еще не на я местном диалекте? Он опустил глаза и враз обомлел. Белогвардейка! Которая выскользнула из его рук в кровавом двадцатом. Вокруг все перестало двигаться и жить, он видел только ее. И рука сама протянулась к ней, но дивчина убежала, а Васька не смог ее догнать.

Он искал ее по всему толчку и там, где люди оставили телеги с бричками. Вернулся в Темрюк, брат еще заседал. Васька упал на стул в соседней комнате и до вечера думал, как ее найти. Ночевать пошли к партийцу, за ужином Васька угрюмо молчал и только стаканами глушил водку. Петро заметил, что с ним что-то не так, а когда они остались одни, он осведомился:

– Вась, ты чего чернее тучи?

Тот, сидя на кровати и снимая сапоги, вымолвил трезвым, что удивительно, голосом:

– Сегодня встретил ее.

– Кого?

– Одета, как простая казачка, – бубнил брат, пребывая в своих, недоступных брату мыслях. – Но я узнал ее... А она убегла. Не догнал...

– Кого? – повторил более настойчиво Петро.

И вдруг Васька прорычал, побагровев:

– Белогвардейскую девку! Что меня кривым сделала! Но я найду ее! Всю Кубань перекопаю, а найду!

– Да ты что, Васька, сдурел? – отшатнулся Петро, не на шутку испугавшись одержимости брата. – Убить ее хочешь? Так нынче не война...

Васька успокоился так же быстро, как взорвался, и продолжал раздеваться.

– Найду – там поглядим, что с ней делать.

Петро понял: сейчас с братцем спорить и что-то ему доказывать бесполезно, это он успеет сделать. А может, Васька и сам отойдет, ведь не исключено, что выпитая водка добавила ненависти огня.

– Ты хоть знаешь, как ее зовут-то? – поинтересовался Петро.

– Не знаю. Все едино найду...

Обычно утренний сон у Назара был крепок, но отчего-то этим утром стоило Кате подняться, он услышал. Едва она на цыпочках покинула комнату, он быстро оделся, думая, что Катерина после вчерашней встречи с Васькой сбежит потихоньку. Но из вещей у нее была лишь холстина на плече, и сбегала она к реке. Куда это она поутру? Прячась за кустами, Назар пошел за ней, затем осторожно выглянул из-за стволов ив, да так и открыл рот:

– Сдурела!

Катя спустила по ногам юбку, потом сняла длинную рубашку, бросив ее у ног. Волосы волнами струились по ней, она начала их закалывать на затылке. Утреннее солнце залило ее обнаженную фигуру малиновой краской, малиновые отсветы играли и в ее волосах. Цепочка позвоночника, спускающаяся от шеи до поясницы, при незначительных движениях то пряталась, то появлялась; прятались и лопатки, отчего спина становилась гладкой, как у мраморной статуи. Но Катя не походила на статую, она была живая, до того живая и близкая, что хотелось потрогать ее, удостовериться, что это человек, женщина, а не вынырнувшая из реки русалка. Катя повернулась боком, поставила руки на бедра, пробовала ногой воду. Теперь Назар видел ее грудь, живот...

Тело Кати ждало своего мужчину, и Назар не допускал мысли, что кто-то другой возьмет его.

А Кубань в то утро была коварно тихой, словно притаилась в ожидании, наблюдая за людьми, за их странностями. Наверняка она посмеивалась над Назаром, который не так давно купался вместе с Милькой и прямо на берегу занимался с ней тем, чем хотел бы сейчас заняться с Катей. Но Кубань спрятала ее в своих водах, лишь голова Кати скользила по глади. Шевельнулись плети ив, Назару показалось, что он услышал их шепот: не дадим, не дадим... Ему не дадут? Да он сам возьмет.

Назар вернулся домой, вытащил из колодца ведро воды и вылил себе на голову. Курил, ожидая Катю, но она появилась не одна, а с Костюшко. И до того они увлеченно беседовали, что у Назара скулы свело от ненависти к чахоточно-бледному, очкастому председателю соседских хуторов.

– Ваш однофамилец был предводителем восстания в Польше, – говорила Катя, улыбаясь. – В конце восемнадцатого века. А может, это ваш родственник?

– Мне кажется, что все однофамильцы родственники, – очень уж игриво, как показалось Назару, ответил тот. – Предводитель восстания? Стало быть, все Костюшки революционеры по призванию...

Назар громко, тоном хозяина окликнул:

– Катерина! – подошел к ним с выражением полного безразличия на лице. – Где была?

– Купалась, – ответила недоуменно Катя.

– Иди в хату.

Она ушла. Вот теперь Назар остановил многообещающий, тяжелый, и вместе с тем уличающий взгляд на Костюшко. – Как это понимать? Ты за моей жинкой подглядываешь?

– Что ты несешь, Назар! – возмутился тот, не испугавшись. – Мы случайно встретились, когда Катерина Леонардовна шла от реки. – И вдруг он улыбнулся, нехорошо улыбнулся, почудилось мнительному Назару. – А ты чего взбеленился? Ревнуешь? Но ведь ты говорил – она тебе не жена, вы всего лишь венчаны.

На это Назару крыть было нечем, он с минуту подумал, после задал вопрос не по теме:

– У тебя где контора?

– На хуторе Кисловском.

Назар покивал, попрощался и вошел в хату. Завтракали. То ли он впервые разглядел Катю в это утро, то ли в нем бродили дрожжи собственника, но Назар не отрывал от нее суровых глаз, будто подозревал в коварстве. А разве не коварны синие-синие очи, продирающие аж до паха? Таким синим бывает только небо на Кубани, когда глазам становится больно. Разве не коварны пухлые губы, брови, двигающиеся сами по себе, манящая линия подбородка?

– Мамаша, наша Катерина до сих пор купается в Кубани, – пожаловался он, чтоб отвлечься.

– Та вона усе время купается до заморозков, – сказала та.

– Так ведь холодно, – ворчал он. – Неровен час, чахотку схватит. И водоворотов много на Кубани, сколько они лихих пловцов затянули, не ей чета.

– Я хорошо плаваю и знаю все водовороты, – улыбнулась Катя. – А за заботу спасибо. Пойду одеваться.

С утра ей надо было в школу. Назар дождался конца уроков и встретил Катю на коне.

– Со мной поедешь, – он протянул ей руку.

– Куда? – озадачилась Катя.

– Увидишь.

Не подозревая подвоха, она уселась впереди Назара. И снова шея с завитками волос, плечи, запах... Она была в платье, но видел он ее такой, как у реки, – голой и залитой малиновым солнцем. К счастью, ехать было недолго, а то можно нечаянно с коня свалиться от головокружения. И это казак! У сельсовета Назар спрыгнул с коня, помог Кате и махнул головой, мол, иди за мной. Привел ее к Костюшко, заявил:

– Сочетай нас по-советски.

– То есть, – тот растерялся от неожиданности, – вы хотите пожениться? Почему ты у себя брак не оформил?

– Не могу. Я должностное лицо, не имею права сам себя оформлять, – ответил Назар, втайне давая понять рыжему пролетарию, что до казака ему далеко и бабу он у него не отнимет.

– Что за блажь? – опомнилась Катя. – Я не хочу никаких сочетаний...

– Это для Васьки, – шепнул Назар. – А то вдруг заявится...

Имя подействовало на Катю магически, она подписала положенные бумаги при свидетелях, которых пригласили с улицы, ведь все знали друг друга. Довольный Назар усадил ее на коня, предвкушая страстную ночь, ибо решил теперь спать не на тулупе, а на кровати. Да только Катя шуганула его так, что он отлетел к противоположной стене и возмутился:

– Ты чего? Мы ж сегодня поженились.

– Нет! – отрезала она. – Вы, Назар, сказали, что церковный брак для вас ничего не значит, мы классовые враги. А для меня сегодняшний ничего не значит. Давайте останемся в своих вражеских станах.

– Катя... – двинулся он к ней.

Но она взяла подушку и убежала в дальнюю комнату.

– Мамаша, можно мне к вам? Вдруг понадобится что-нибудь.

– Та лягай, дочка, – пододвинулась та.

Когда Катя улеглась, обе слушали разъяренные шаги по хате. Мамаша одобрила ее поступок:

– Так, дочка, так. Батько його був такий же блудливый гад. Но гляди, не переборщи. Мужик – вин як дите: накажи, но и приголубь.

9. Наши дни. Соглашение.

Рядом с Майей, сидевшей на ступеньках крыльца, опустился Ренат со стаканом минеральной воды:

– Выпей.

Вчера ей налили полстакана водки и заставили проглотить всю до капли, чтоб погасить шок. Майя выпила воду, отдала стакан и опустила лоб на колени, обхватив лодыжки руками.

– Как ты? – озабоченно спросил Ренат.

– Плохо.

– Мутит после водки?

– Мутит после всего. Знаешь, хочется взять в руки автомат и перестрелять подонков.

– Знакомое чувство. Только из автомата не так просто стрелять, как кажется.

Сзади появился Сергей, он встал раньше всех, успел куда-то смотаться на джипе и вернуться. От его громкого голоса у Майи чуть голова не треснула:

– Распорядок дня такой: сейчас завтракаем, заодно поговорим. После поедем, в одно место, Ренат, приготовь бабки. Вечером у нас рейд.

Майя нехотя поплелась в дом, но пила только кофе, Маргарита Назаровна тоже не отличалась аппетитом, зато Ренат с Сергеем уплетали все подряд.

– Уважаемые женщины, – начал Сергей, хотя друг делал ему мимические знаки: помолчи, мол – К сожалению, у нас нет времени на долгие переживания. Мне нужно знать, чем занимался Глеб.

– Ты хочешь спросить, за что его убили? – остановила на нем влажный взгляд Майя. – Увы, я не знаю.

– Не может быть, чтоб хоть мизерная информация не просочилась. Тогда припомните, изменился ли он в последнее время. Может, он стал нервным, молчаливым, угрюмым, вспыльчивым?

– Да, его что-то тяготило, – сказала Маргарита Назаровна. – Мне казалось, что у него возникли трения с Анжелой.

– Они ссорились?

– Да нет, как будто... Впрочем...

– Ну-ну, – выжидающе замер Сергей. – Говорите, Маргарита Назаровна, все, что вам даже привиделось.

– Однажды я застала их, когда они спорили на кухне, вернее, Анжела отчитывала его. Это было давно, примерно полгода назад.

– Как это происходило? О чем был спор?

– Анжела спрашивала его, почему ему неймется, чего ему не хватает. Напомнила, что у него есть семья, дети... А он упрекнул ее, мол, все рассуждают так, как она, поэтому с нами делают, что хотят. Она сказала: «Живи сам и дай жить людям». Глеб ей ответил, что это не люди, а он не быдло. Вот и все, больше подобного не повторялось.

– Немного, – резюмировал Ренат.

– А ты, Майя, ничего не замечала за дядей? – спросил Сергей. – Он же у тебя на виду был, работал с тобой.

– Дядя Глеб всегда отличался взвинченностью, поэтому изменений в нем я, в общем-то, не заметила. Иногда, мне приходилось беседовать с ним на эту тему, я просила его быть сдержаннее, ведь он работал с клиентами. Да, среди них попадались и хамы, и заносчивые, и скандалисты, но это мы обслуживаем клиентов, а не они нас.

– Для меня твой рассказ – новость, – сказал Ренат. – Мы его знали другим, верно, Серега?

– Там он был в привычной среде, – предположила Майя.

– Привычной? – хмыкнул Ренат. – Я тебе опишу эту среду. Сидишь в окопе трое суток, жрать нечего, воду заменяет дождь, ждешь, когда подкрепление придет. Куришь. Окурок подбрасываешь, а на тебя труха сыплется – снайпер срезал твой бычок. Бывали минуты, когда хотелось встать во весь рост и – наплевать на все. Если б не выдержка Спасского, не его ум, из нас бы никто не вернулся.

– Но он занимался там своим делом, а здесь тем, что ему не нравилось, – возразила Майя. – Однажды он пришел на работу жутко злым, весь красный, видимо, подскочило давление. Дядя встретил парня без обеих ног, на инвалидной коляске, который просил милостыню. Этот парень тоже служил с вами, то ли в другом взводе, то ли в другом полку, но дядя Глеб его знал. Мне пришлось отправить дядю домой, так как работник из него в тот день был никакой. С тех пор он окончательно потерял интерес к работе, правда, выполнял ее.

– А где он встретил парня? – поинтересовался Сергей.

– В центре. На проспекте Калинина. Там деловая часть города, офисы, учреждения. Проспект перпендикуляром упирается в местный Бродвей.

– Имя парня он случайно не назвал?

– Называл. Фамилию я забыла, а имя... Алеша. Алексей.

Сергей перерыл в памяти ребят с таким именем, но оно было слишком распространенное, тут без фамилии не угадаешь. Он обратился к обеим женщинам:

– У Глеба был тайник?

– Тайник? – Майя пожала плечами.

– В доме что-то искали и, мне кажется, не нашли. Подумайте, где он мог прятать... к сожалению, не знаю, что именно, а мы поехали.

– Нам с бабушкой что делать? – поднялась и Майя.

– Отсюда – ни ногой, – приказал Сергей.

– Дайте хоть на работу позвонить...

– Никому ни одного звонка! – грубовато оборвал Майю Сергей, не желая входить в ее положение. – Ренат, за руль.

– Но чего нам ждать? – бежала следом Майя. – Мы же не будем сидеть здесь вечность?

– Не будете, – пообещал Сергей. – Думай вместе с бабушкой о тайнике. Может, это излюбленный уголок, где Глеб часто вертелся, или комната, куда он постоянно заходил без видимой причины. Трогай, Ренат, я покажу дорогу.

Ехали по району, который в городе не любили из-за обилия хулиганья и дурной славы с давнишних времен. Именно здесь в балках и оврагах находили трупы, которые братки сюда свозили после разборок. Чаще чем в других районах, здесь фиксировались изнасилования, разбойные нападения. Район был старый, с кривыми улицами, разбитыми дорогами, но самое замечательное в нем то, что городская жизнь его не касалась, мимо него неслись поезда, мимо пролегали заасфальтированные дороги, мимо велось строительство. Он казался лишним придатком к городу, но в центр попасть было несложно, а затеряться здесь можно легко. В общем, место – супер.

– Ты собираешься провести расследование? – осведомился Ренат. – Представляешь, сколько на это уйдет времени?

– Расследование пусть ведут следаки, – сказал Сергей. – Пусть составляют протоколы, ищут свидетелей, думают долго и нудно. А мы будем действовать грубо, без правил, следовательно, к результату прискачем быстро. Нам повезло, мы сразу ухватили гидру за хвост. Жаль, это было в больнице, мы б из них больше вытрясли.

– Гидру? Думаешь, участников в убийстве Спасского много?

– Непосредственных участников немного и на исполнителей мы выйдем. Но есть один момент, который меня напрягает. Смотри, какая интересная штука. Обычно, круг свидетелей очень узок, ведь то, что знают двое, уже нельзя назвать тайной. В данном случае круг широк. Я сужу по тому, что выкрасть Маргариту Назаровну приказали Кабану. Зачем вводить в это дело других людей? Не логично как будто.

– Либо завязывают того же Кабана, чтоб сделать его ручным, либо создают путаницу.

– Соображаешь, – похвалил его Сергей. – А я думаю, и то и другое. Видимо, Спасский здорово напугал кого-то, этот товарищ пошел нетрадиционным путем и втягивает новых соучастников. Кабан, Амбарцум – люди с положением. Допустим, есть еще парочка таких же Кабанов. Представляешь, какой будет хипеш, если все вскроется? Да они хором железо грызть будут, чтоб замять дело, не пожалеют денег, а деньги – мощное оружие. В данном случае тот, кто стоит на верхушке пирамиды, прав: завяжи приятелей, и тебя вытащат, потому что будут спасать себя. Но может быть и такой вариант: соучастники не случайные сообщники, а давно вместе.

– Тогда Кабан выгораживал себя и доложит о нашем налете.

– И пожалеет об этом, – дополнил Сергей.

– Куда едем? Посвяти.

– Купим стволы, я свой утопил, когда топил трубу Майки, чтоб он больше не светился. Ну и еще кое-что приобретем.

– Когда ты успел точки найти? – изумился Ренат.

– Зяблик, ты забыл, с кем связался. Про это дело я все знаю, а устройство сети сбытчиков везде одинаковое. Действуем так...

– Я позвал вас так рано, потому что вечером никого не соберешь, – медленно выговаривал слова Марлен Петрович.

Он не заболел, напротив, чувствовал себя превосходно, но слова вязли в зубах из-за преодоления сопротивления. Давно он не видел вместе сына и невестку, хотя они живут с ним в одном доме. Завтракают порознь, обедают на работе, ужинают – кто где. Однако, при виде перекошенных физиономий Ярослава и Валентины, которые сели на один диван, но в разных его концах, у него испортилось настроение. А ведь когда-то они любили, целовались у всех на виду, ходили в обнимку. Теперь это были два антагониста, которым смотреть друг на друга противно, хоть и спят они в одной спальне. Собственно, Марлен Петрович собрал парочку не ради воспитательных целей.

– Надеюсь, вы помните, что у меня сегодня юбилей? (Дети, мать их за ногу, кивнули.) Я требую, чтоб на сегодняшний вечер вы зарыли топор войны. Требую, чтоб соблюдали приличия. Завтра делайте, что хотите: разбегайтесь, сходитесь, бейте посуду, но это завтра. Не слышу дружного «да».

– Я не собираюсь портить вам праздник, – сказала Валентина.

– Приличия? – пожал плечами Ярослав. – Хорошо.

– Вот и славно. – Марлен Петрович был недоволен, потому что не так он мечтал встретить свой юбилей. Он отвернулся, не желая их видеть, и процедил сквозь зубы: – Свободны.

Ярослав сразу ушел, а невестка осталась. Последнее время Марлену Петровичу и сын осточертел, ибо стал подобен жене. Двое квартирантов-чужаков! Лишь ночуют в доме, будто это гостиница! А Валентина не уходила, задумчиво смотрела в сторону, потирая пальцами скулу.

– У тебя ко мне дело? – как всегда, прямо спросил Марлен Петрович. Она перевела на него недоуменный взгляд. Не расслышала, что ли? Теперь в этом доме еще и оглохли некоторые? – Что ты хочешь сказать?

– Наверное, мы разведемся, – наконец выдавила она.

– Ты к этому приложила не мало усилий.

– Я? Опять я виновата?

– Ты, – убежденно сказал он. – Я дал вам шанс наладить отношения, но ты его не использовала. Упрямство и гордыня – худшие качества женщины. Что ты сделала, чтоб Ярослав переменился к тебе?

– А он что сделал для этого? – вернула она вопрос.

– Он мужчина, Валя, а ты женщина... Не перебивай! – осадил невестку Марлен Петрович, когда та хотела возразить. – Это он не хочет тебя, а не ты его, извини за откровенность. Мужчина устроен примитивнее, им надо уметь управлять. Но я не о грубом давлении говорю, а о дипломатии, искусством которой многие женщины неплохо владеют.

– Я бы согласилась с вами, если б мой муж не выставлял свою измену напоказ. А дипломатничать, когда меня нагло дразнят, я не могу. Я чувствую себя оскверненной.

Оскверненная! Каково, а? Святая и почти непорочная! Марлен Петрович скрипнул зубами, пытаясь сдерживать себя, но это оказалось невозможным. В таких случаях его дядя говорил: «Полилась вода в хату». Марлен Петрович поднялся:

– Иди за мной.

Привел Валентину в кабинет, открыл ящик, достал стопку фотографий, к этому дню она значительно увеличилась. Правда, была одна загвоздка, не позволяющая раньше бросить снимки в лицо невестке: не удалось заполучить иллюстраций к Камасутре. Впрочем, достаточно и этого набора, чтобы поставить Валентину на место.

Она перебирала фотографии с большим интересом, перебирала быстро, не задерживаясь ни на одной. Эффекта, которого ждал Марлен Петрович, не получилось, Валентина проявила завидное хладнокровие, а не раскисла.

– Вы приставили ко мне шпиона, – произнесла она с усмешкой. – Это отвратительно. И что? Что вы хотите этим сказать? Я изменяю Ярославу? Смешно. На этих фото мои партнеры по бизнесу. Да, есть среди них есть и просто знакомые, например, вот этот... – Она показала снимок, на котором танцевала с мужчиной в ресторане. – Мой одноклассник.

– А с Амбарцумом у тебя какие дела?

– Только не надо приписывать мне связь с Амбарцумом, он не в моем вкусе. Не забывайте, Марлен Петрович, у меня предприятие, я производитель! И мне надо сбывать свою продукцию. Он хочет купить плитку подешевле для своих прачечных, а я хочу продать подороже. Знаете что, покажите эту гадость моему мужу, думаю, ему понравится.

– Для него это компромат на тебя, когда в суде будут определять местожительство ваших детей.

Удар достиг цели, Валентина вскочила:

– Это подлость.

– Нет. Всего лишь тактический ход. Я даю тебе еще один шанс. Делаю это не ради тебя и Ярослава, на вас мне плевать. Ради мальчиков. Договаривайтесь, как хотите, живите по своему усмотрению, но у моих внуков должны быть мать с отцом.

Валентина кусала губы, в глазах ее блеснули слезы, крыть ей было нечем. Она бросила в лицо свекру:

– Ненавижу вас.

– Я тебе не враг, потом ты это поймешь.

Она ушла, а он запер фотографии в ящик и подошел к окну. Внизу бегали внуки – его единственная отрада. Марлен Петрович не умел прощать, но ради внуков был готов простить невестку. Когда-то он так и не простил дядю, а тому нелегко пришлось, это Марлен Петрович понял позже, сейчас он надеялся, что его когда-нибудь поймут и Валентина с сыном. Но как же все переплелось в этой жизни – ненависть и любовь, правда и ложь, одно неизменно тянет за собой другое. Истины нет и не будет – в этом и есть беда человека.

Зайдя на огромную территорию долгостроя, Сергей поднял руки вверх:

– Пацаны, предупреждаю: со мной денег нет, разрешаю себя обыскать. Хвост я не привел, вы, наверное, уже знаете. Незаметно сюда никто не пройдет, у вас наверняка стоят люди на шухере, к тому же вы подготовили пути к отступлению.

– Мы люди честные, – сказал сухощавый, со впалыми щеками, мужчина. – А клиенты попадаются бестолковые.

– Потолкуем? – предложил Сергей, подходя ближе. – Товар покажите.

По знаку сухощавого низенький человечек в солнцезащитных очках поставил на груду камней плоский чемодан, раскрыл его. Сергей заглянул внутрь и закивал: есть, что выбрать. Он взял пистолеты, предварительно их испробовал, выстрелив в стену, отложил и обоймы. Две лимонки тоже отложил на всякий случай. Ножи... Сергей вытащил неприметный стержень, помещающийся в кулаке.

– Нож «Командос», – прокомментировал сухощавый. – Специальная разработка городского ножа для выживания, сочетает боевые и рабочие функции. С антибликовым покрытием.

Сергей слегка махнул рукой – вылетело лезвие.

– Нож последнего шанса, – сказал он с усмешкой.

– Да ты, я вижу, знаток. Ну, раз так припекло, то возьми «Гарпию».

Низкорослый протянул руку к чемодану с набором, в его руке очутился странный нож с поперечной рукояткой, в которой были проделаны три отверстия, четвертое, большое было в коротком и загнутом, широком лезвии. Теперь комментарии продавцы услышали от Сергея:

– Серьезное оружие. Им можно нанести как колющие, так и секущие удары. А отверстие в клинке дает возможность использовать нож разнообразными захватами.

– Его нельзя выбить, – дополнил сухощавый.

– Беру и «Командос», и «Гарпию». Классика есть?

Низкорослый наклонился к чемодану, щелкнул замками, открылось второе дно. Там лежали боевые ножи. Сергей выбрал клинок, оформленный под немецкий боевой нож с односторонней заточкой, с гардой и металлическим навершием на рукоятке.

– Я заказывал блик.

Третий достал из спортивной сумки прибор ночного видения, отдал сухощавому, тот Сергею, будто нельзя было сразу передать клиенту. Перешли к торгу, тут уж Сергей, знающий примерную цену, торговался, экономя деньги Рената, и сухощавый скинул приличную сумму из уважения к знатоку и ценителю. Остался последний и главный вопрос:

– Как будешь расплачиваться?

– Баксами, – ответил Сергей. – Пошли, здесь недалеко.

Сухощавый снарядил с ним двух человек, троица вышла с территории забытого долгостроя, дошла до ближайшего сквера. Сергей указал на аллею:

– На третьей скамейке сидит очкарик. Один идет к нему, второй с моими игрушками остается здесь. Вы забираете бабки, я игрушки, и разбегаемся в разные стороны.

«Операция» по передаче денег и оружия прошла успешно. Сергей, повесив сумку на плечо, направился к Ренату. В джипе, который припарковали с противоположной стороны аллеи, он отдал «Командос» Ренату:

– Дарю.

– Да? – усмехнулся тот. – За мои бабки?

– Не мелочись, – укорил его друг. – Я тебе сэкономил хорошую сумму, так что подарок вполне законный.

– Ух ты! – у Рената загорелись глаза. – «Командос»! Надеюсь, у меня не будет последнего шанса и я его не применю. Слушай, а если остановят нас менты, и обыщут...

– У меня есть охранная грамота – мое удостоверение, так что не бойся.

– Кстати, наличности больше нет, только на бензин. Придется снимать с карточки.

– Сначала давай снимем.

Годы 1924 —1925. Розыск.

У мамаши была обычная русская баня по-белому, правда, выстроенная давно, но чистенькая, ухоженная. Жар еще не набрал силы, нагая Катя полулежала, опершись спиной о верхний полок, раскинув по нему руки в стороны и запрокинув голову, и размышляла о себе. Она избежала смерти, хотя должна была погибнуть, спряталась в глухомани, ранее не представляя, что на свете есть такие места, научилась многому, чего никогда не умела. Что дальше?

Дверь открылась. Катя думала, что это мамаша, но вошел Назар почти голый, в одних подштанниках – какая наглость! Катя вмиг подскочила и окатила его ушатом воды сверху донизу, потом им прикрылась. Назар встряхнул головой, как отряхивается собака, провел ладонью по лицу, стирая лишнюю воду, и сказал обиженным тоном:

– Хорошо же ты мужа встречаешь.

– Подите к черту! – разозлилась она. – Не смейте подходить ко мне! Я буду кричать!

– Ну и что? – наступал он. – Подумают, я тебя бью, никто не прибежит, потому что мужу дозволено бить жену. Катя...

Назар сгреб ее в охапку, она била его по лицу, свирепо рыча:

– Оставьте меня! Убирайтесь к своей корове Мильке!..

Внезапно она перестала сопротивляться, закрыла ладонями лицо и заплакала, упершись лбом в его грудь. И Назар прекратил натиск, но не отпускал ее, полагая, что на строптивую жену больше подействуют уговоры.

– Кать, чего ты плачешь? Я ж не зверь. Не захочешь – не трону.

А сам целовал ее плечи, шею, виски, опустил по спине руки, сжал бедра, чувствуя, что уже терпеть нет мочи – хоть к Мильке беги. Но за прошедшую неделю он уверовал, что возьмет верх, Катя хоть и баронесса, а все равно баба, и без мужика ей не обойтись. Да, она упорно не подпускала его к себе, он уж грешным делом подумывал, что у Кати кто-то есть, да тот же Костюшко. Однако, сравнив себя и дохлого пролетария с книжками в зубах, Назар сделал выбор за Катю в свою пользу. На всякий случай аккуратно, чтоб не вызвать толков, выяснил, замечена ли его жена в порочных связях. Не замечена. А на хуторе знают все про всех. Как ни хоронился он с Милькой – узнали же! Будто у хуторян зрение ночной порой делается в десять крат острее. Между тем в глазах Кати угадывалась женская тоска, которую она прятала от Назара за приспущенными ресницами, а как только он появлялся дома, у нее находились срочные дела, лишь бы не оставаться с ним наедине. Разве это не повод к активным действиям? Он и выбрал место, откуда Катя не сбежит, а также где никто им не помешает. Тем не менее надо было выслушать страдающую сторону.

– Для тебя это пустяки, завтра побежишь к своей Мильке, а я даже слова не посмею сказать. У меня нет никаких прав, я здесь никто...

– У тебя нет прав? – оскорбился Назар. – Ты их получила два раза. И я получил. Теперь хочу все, что мне причитается по правам мужа. Ну, хочешь, поклянусь, что больше ни Мильки, ни другой не будет? Только ты... Катя... я ж тебя люблю... давно... Еще когда ты стояла у стенки, думал: застрелю обоих Шестрюков. Но тогда я не знал... Теперь знаю. А Милька была, чтоб о тебе не думать.

Он целовался не так, как Вадим, который лишь трепетно касался губ Кати, приобретая вместе с ней первый опыт общения с противоположным полом, поцелуи Вадима были скорее мальчишескими, нежели мужскими. И обнимал не так, как Вадим, руки которого не ощущались. Назар был другой – земной, сильный, напористый. Для нее внезапный переход от «классовых врагов» к любовным играм мог закончиться отвращением, спас положение Назар, когда, добившись своего, подумал, что был несколько груб:

– Чего ж ты не сказала, что девка, а не баба?

– Все когда-то становятся бабами, – стушевалась она, будто это был очень большой недостаток.

– Сегодня тебя больше не трону, – ласкал ее губами Назар. – Потерплю до завтра.

Он не хотел причинить ей боль, он хотел, чтоб Кате нравилось то, что пока ее смущало. А ей ничего не оставалось, как дать ему больше, чем только благодарность за спасенную жизнь.

Утром мамаша тихонько заглянула к ним в комнату, как заглядывала не раз до этого. Голова невестки лежала на плече сына, он обнимал ее обеими руками, уткнув нос в волосы Кати. Мамаша притворила дверь, подошла к иконам и перекрестилась:

– Благодарствую, Никола Угодник, можна и помирать.

Занимая достаточно ответственный пост, чтоб иметь свободу действий, Васька использовал эту привилегию для поисков Кати. Едва появлялась хоть мизерная возможность, он мчался в район, где увидел Катю, решив, что объект его поисков должен находиться поблизости. С другой стороны на толкучку приезжали из дальних уголков, а то и пешком шли, преодолевая десятки километров. Человека найти в захолустье не столь уж трудно, но Васька не знал, как объяснить, кто ему нужен. Поездив по хуторам и станицам, надеясь встретить ее еще раз случайно, он возвращался назад мрачным и злым. Так прошло три месяца.

Петро поражался упрямству и одержимости брата, но только один раз взялся его воспитывать:

– Васька, не дело ты затеял. Нынче не война, за душегубство тебя не приласкают. Ведь дознаются, что это ты белогвардейку порешил.

Вернувшись очередной раз из неудачной поездки, Васька ел картошку с квашеной капустой и, разумеется, выпил, но немного. После слов Петра, которые тот произнес слишком горячо, он кинул на него спокойный взгляд, медленно провел тыльной стороной ладони по губам и спросил:

– Чего ты за нее распереживался?

Тут уж у старшего глаза стали круглыми, как блюдца:

– Да не за нее! А за тебя! Ты ж как сыч стал, Васька, того и гляди – умом тронешься. Не хочу, чтоб мой брат из-за какой-то бабы всю жизнь себе испоганил. Мы ж не последние люди, имеем почет, уважение. Неужто не боязно все потерять?

Васька выпил еще немного, пересел на кровать, начал стаскивать плотно сидевшие сапоги и бубнил ворчливо, с едва уловимой обидой:

– А мне так чудится, ты о себе больше печешься. О своем почете и уважении. Я сказал – найду ее. И нечего мне указывать, чего я должен делать, а чего не должен. – Он завалился на кровать, закинул руки за голову и прикрыл единственный глаз. – Не будет мне жизни, коль не найду ее.

Петро обхватил пятерней подбородок, глядя на брата с сочувствием. За время Гражданской он насмотрелся на родственничков, когда брат шел на брата, отец на сына, а у них с Васькой всегда было полное взаимопонимание. Мало того, Петро являлся для него примером, его слово было законом. Что же случилось с Васькой? Глаз, конечно, важная штука в человеке, но чтоб так бесноваться... Нет, Петро не понимал брата, хоть и жалел его.

Он присел на край Васькой кровати, поставил локти на колени и, хотя это было трудно, сказал:

– Я знаю, как найти ее.

Васька мгновенно приподнялся, единственный его глаз сверкнул радостью:

– Знаешь? Как?

– Я дам распоряжение, чтоб из всех хуторов близ станицы, где ты ее встретил, прислали сведения о поселенцах с двадцатого года.

– Сделай, Петро! – оживился Васька, схватил брата за руку и сжал ее. Сжал так крепко, что у него побелели пальцы, а Петро стало больно, он даже поморщился, но тиски не разжались. – Найди! Найди, прошу тебя...

– Будет тебе! – Петро выдернул руку. – Ну и хватка у тебя, никогда б не подумал. Ей-богу, Вася, знал бы, что ты так маяться будешь, сам бы ту девку застрелил.

– Но ты ее проиграл, а обещал мне отдать, – упрекнул тот.

Петро развел руками, мол, слаб. Да, карты остались его слабостью и, имея свободную минуту, но не имея партнеров, Петро перебирал колоду пальцами забавы ради. Пожалуй, Васькина страсть сродни его страсти, наконец, он его понял, поэтому хлопнул по колену и твердо пообещал:

– Всех получу. – А через паузу добавил: – Только как ты узнаешь, кто из них она? На бумаге всего-навсего имена будут.

– Узнаю. Пойму, – убежденно сказал Васька.

Прошел еще месяц. Петро стали приходить списки людей, которые прибыли со стороны и поселились в хуторах. Он отдавал их брату, тот прямо у него в кабинете падал на стул и читал, покусывая кончик уса, разумеется, его интересовали только женщины. Сухие сведения ничего не говорили ему, Васька брал списки домой, где подолгу вчитывался в текст, представляя за написанными от руки строчками людей, мысленно подставляя к фамилиям и именам с отчествами одно-единственное лицо. Петро ничего ему не говорил, лишь молча курил, устремив на брата пытливые глаза. А тот вообще ничего не замечал, казалось, забывал, что Петро находится тут же. Старший брат напоминал о себе, предлагая поужинать, тогда Васька шел к столу, машинально ел, а мыслями был далеко. В один из подобных вечеров обеспокоенный Петро, подозревая, что брат своего добьется, попросил его:

– Когда отыщешь ее, то сделай все поаккуратней. Без свидетелей.

– Ты про что? – очнулся Васька.

– Сам знаешь, про что, – пробурчал старший брат, глядя в стопку с водкой, которую вертел в руках. Водка проливалась на стол, что нисколько не занимало Петра. Он очень жалел, что не застрелил белогвардейку, теперь же стать помощником брата в темных делах не мог себе позволить. – Найдется хоть один свидетель – даже я не выручу тебя.

– Понял, – равнодушно пожал плечами Васька, выпил и отправился на кровать. Лежа, он изучал до полночи списки, не щадя единственного глаза.

Но однажды, получив от брата новый список, он сразу заметил непривычное отчество, длинное и заковыристое: Леонардовна. Образованный старичок-доктор, проживавший по соседству, просветил его, что имя отца этой женщины Леонард. Сколько Васька ни жил на свете, а таких имен не слыхал, значит, среди крестьян и рабочих не могло быть Леонардов, только у тех, кто стоял еще недавно выше них. Но самое интересное – фамилию Екатерины Леонардовны он прочел только на следующий день, едва проснувшись и взяв со стола лист! До этого Васька полностью был во власти отчества, подозревая, что оно принадлежит той, кого он задался целью найти. А когда прочел фамилию, тут-то и прошла по телу дрожь, и все сомнения улетучились. Он кинулся к брату, который брился у осколка зеркала, висевшего на стене:

– Гляди, Петро! Это она!

Тот ойкнул, порезавшись, и, промокая полотенцем кровь, взял лист медленно прошел к столу.

– Зовут Катерина, – взбудораженно говорил Васька. – А фамилия у нее... Яурова! Ты понял?

Петро нашел фамилию, после, не поднимая головы, исподлобья взглянул на брата:

– С чего ты решил, что это она?

– Как же! Ты проиграл ее, Бедоносец продал бабу Яурову. Назар сказал мне, будто она сбежала... Выходит, не сбежала? Выходит...

– Она жена ему, – закончил Петро тоном, каким разговаривают с непослушными отроками перед наказанием.

– Жена? – переспросил, будто недопонял Васька.

– И она, думаю, рассказала ему, что встретила тебя, а также как ты гнался за ней. Если с твоей Катькой что-то случится, Назар догадается, кто ее... – Он осекся, так как брат начал скоропалительно одеваться. – Куда это ты?

– Поеду туда... Проверю... Сейчас поеду!

– Ополоумел? – подскочил Петро, загородив собой выход.

Но Васька его отстранил и ринулся на лестницу, Петро кричал ему вслед:

– Возьми людей с собой! Опасно одному!

Но опомнился: зачем Ваське свидетели? Но брат его не услышал, он мчался к милиции, чтобы взять лошадь.

10. Наши дни. Юбилей.

Лариса лежала в косметическом салоне с маской на лице, тампонами на веках, обмазанная шоколадом с головы до ног, закутанная целлофаном, укрытая простыней и покрывалом. После египетского солнца кожу надо напитать, увлажнить, разгладить, если вдруг какая-то морщинка вздумала поселиться на лице и остальных частях тела. Любить себя трудно, главное – дорого. Лариса не скупилась, но недавно в ее подростковом умишке родились взрослые мысли. А подкинула их Майка, пошутив по поводу виллы на Средиземном море. Дело не в вилле, а в том, что возраст торопит. Удастся ли ей иметь богатых любовников хотя бы до сорока? Уж очень много сейчас охотниц, почти вдвое младше ее, составляющих серьезную конкуренцию и нацелившихся на кошельки. На одного богача приходится двадцать милашек. Это не конкуренция, это уже террор. Лариса ничего не умеет делать, вернее – не хочет уметь, как же ей выжить в будущем? Она обдумывала как начнет выманивать крупные суммы, помимо тех, что дают, и отложит их на черный день, когда ни один богатый козел уже не посмотрит в ее сторону. И вдруг услышала у своего уха полушепот:

– Извини, поговорить надо.

Это сказал мужчина, голос молодой. А мужчина – потенциальный кошелек с купюрами. Лариса вынула из кокона руку, обмазанную шоколадной жижей, сняла тампон с одного века и посмотрела, кто ее беспокоит. Молодой, симпатичный, с оценкой минус один. У Ларисы есть собственная шкала, по которой она определяет уровень мужчины: деньги, положение, есть ли у него жена (хотя это не столь важно), размер квартиры (да, с точностью до квадратного метра!), насколько легко он расстается с деньгами, чем его взять. Разве дура определит это с первого взгляда? А Ларису почему-то многие считают дурой. Так вот данный тип по всем пунктам проигрывал, следовательно, ей он неинтересен, несмотря на молодость.

– О чем? – вернув тампон на веко, спросила она.

– О твоей подруге Майе.

– Ты кто? – спросила она вяло.

– Знакомый. Не могу ее найти. Где она?

– Не знаю. Мы прилетели из Египта, еще не виделись.

– Знаю, что вы были в Египте, – сказал он. – Мне она очень нужна. Не могла бы ты позвонить ей и назначить встречу? Я тебя отблагодарю.

– Чем же ты меня отблагодаришь, мальчик? – вздохнула Лариса.

– Чем захочешь.

– Я люблю красивые и дорогие вещи, они тебе не по карману. Ладно. На стуле в углу лежит сумочка, принеси. (Судя по шагам туда-сюда, он принес, уселся на стул рядом.) Достань телефон, он в кармашке.

– Достал.

Лариса снова высунула руку, сняла тампон, набрала номер.

– Не доступна, – сообщила она, протянув ему трубку.

– Но мне очень нужно.

– Тогда сиди и набирай номер. Когда появится связь, дашь телефон мне.

Все время, что Лариса лежала, он набирал номер. Она ушла в душ смывать маску, а он все сидел и тыкал пальцем в телефон. Лариса успела одеться, подкраситься, а он...

– Эй, может, ты запишешь ее номер и будешь звонить со своей трубы? – предложила Лариса.

Он поднялся со стула, глянул на нее и выпал в осадок. Это хорошо. У нее есть шансы доить мужиков до сорока.

– Я б хотел, чтоб с ней поговорила ты...

– Милый, меня не интересует, чего бы ты хотел, меня интересует только то, что я хочу.

Лариса забрала телефон и сумочку, пошла к выходу, а он плелся за ней:

– Где она может быть?

– Дома, разумеется.

– Дома ее нет.

– Ну тогда у дяди...

– И там нет.

– В офисе поищи, туда она явится, даже если землетрясение разрушит город, это ее любимое занятие – работать.

– Она не выходила на работу.

Лариса остановилась, смерила его недоверчивым взглядом, но не придала значения беспокойству молодого и весьма привлекательного парня.

– Хочешь сказать – она исчезла? Уж не от тебя ли Майка сбежала? Тогда я ее понимаю. Ищи.

– Ты мне не поможешь?

– Нет, милый. Я занята.

– Слушай, а парень у нее есть?

– Есть. Но она не показывала его мне, боится, что отобью.

Лорик села в иномарку и укатила. Молодой человек упал на сиденье другой машины, стоявшей рядом с салоном:

– Не знает она, где подруга.

– Такого быть не может, – не поверил тот, что сидел за рулем.

– Представь, может. Мы все это время звонили, Майя недоступна, сигнал ее труба не принимает.

К ресторану «Монако» подъезд был удобный, парковки искать не пришлось. Джип поставили нагло, у ресторана, но сбоку, чтоб не мешать подъезжавшим автомобилям. А они окружили «объедаловку», подкатывали, мягко шурша шинами, оттуда выходили дамы на любой вкус и нарядные мужчины, с букетами и без. Некоторые автомобили сразу отъезжали. Сергей не отрывал глаз от прибора ночного видения, и вдруг выпятил губу:

– Ты глянь – это Кабан! Выбрался-таки.

– Где, где? – подался к нему Ренат, протянув руку к биноклю.

– Без «блика» увидишь, – заявил Сергей. – Эдакая туша видна за километр во всех деталях. Сколько ж надо жрать, чтоб накопить столько жира?

– Ага, вижу. Застучит нас, как пить дать.

– Если баран, то да. Ведь тогда его Амбарцум на шашлык порежет за предательство... Стоп! Это, кажется, он и есть. Посмотри, Ренат, похож на описание Кабана?

Ренат приставил бинокль к глазам, и согласился:

– Он, точно. Других гостей с такими приметами пока не было. Серега, мы ж не будем его цеплять прямо здесь?

– Не бойся, возьмем его красиво. Судя по всему, кавказский коршун стоит на порядок выше Кабана, его легко не возьмешь. Поэтому нам сейчас кто нужен?

– Его люди. Тогда давай прижмем водителя. Бонзы их держат за ничтожества, не стесняются при них говорить. Водилы много знают.

– Не здесь. Он сидит в тачке и, как только мы подойдем, заблокирует двери. Да и людей многовато, туда-сюда снуют. Не будем рисковать.

Подарки, цветы, тосты с поздравлениями – тягомотина. Марлен Петрович относился к своему юбилею, как к нелюбимой работе, когда ее терпят, потому что другого не дано. Но зажать мероприятие он не посмел, в этом случае неделю пришлось бы принимать поздравления, ему не дали бы покоя ни дома, ни в офисе. Уж лучше за один раз всех напоить и выслушать неискренние речи.

Время от времени Марлен Петрович кидал взгляд на невестку с сыном. Приличия соблюдены, оба принимали гостей, натянув улыбки во весь рот, Ярослав даже обнимал жену за талию, а она поправляла ему бабочку. Пару раз они танцевали, а потом разбегались по разным углам, якобы занимать гостей. Идеально фальшивая парочка. Марлен Петрович не терял маленькой надежды принудить их жить в одном доме, впрочем, с Валентиной просветительская работа была сегодня проведена. Осталось подцепить на крючок сына, и сделать это надо тактично, чтоб не превратить его во врага. Марлен Петрович пил минеральную воду, ощущая прилив сил. Он прдумал гениальный, как ему казалось, план А ведь он может. Он все может и в своем возрасте, потому что Ярик от него зависит.

Амбарцум сидел в цветнике из женщин, галантно подливал им шампанского, развлекал беседой. Кабан то и дело отвлекал его внимание, хотел о чем-то поговорить. Несколько раз Амбарцум намекал, что он занят, однако Кабан оказался на удивление настойчивым:

– У меня важное дело.

– Твои дела потерпят до завтра, – грубо отрубил Амбарцум и повернулся к одной из соседок, сразу превратились в саму любезность и галантность.

Кабан оскорбился. Он тоже имел чувство собственного достоинства, поэтому мстительно поджал губы, решив не докладывать Амбарцуму о двух гангстерах. Конечно, он боялся собственную шкуру, ему очень не хотелось, чтоб ее изрешитили подручные Амбарцума. Посему доклад должен был прозвучать с поправками: пытали, топили, а он ничего не сказал; подонки кинули его в реку, умчались на моторке, мол, его он, еле выплыл. И собирался предупредить Амбарцума: берегись, помни, кто тебя спасает. Кстати, своих пацанов он чуть не прибил за то, что не доставили старуху, наверняка ее отбили два гангстера. Короче, Кабан хотел обелить себя в глазах Амбарцума, он рассчитывал, что гангстеры не назовут его имя. А если назовут, все равно: вряд ли Амбарцум останется жив. Но если он выживет, Кабан скажет: ты же не хотел меня выслушать, отшил при посторонних, а я собирался тебя предупредить На досуге он придумает, чем еще себя обезопасить. А Амбарцум пускай тоже попробует холодной водички – какая она на вкус, когда топят. Тем не менее его глаза скользили по залу, останавливаясь на важных персонах. Ему нужна добротная крыша, а то в следующий раз его точно утопят.

К Марлену Петровичу подошел Пархоменко:

– Извините, мне пора.

Юбиляр никого не задерживал, помня, как лично его раздражает, когда начинают уговаривать – мол, куда вы торопитесь, посидите еще, не вся программа исчерпана, и т.д. Каждый имеет право распоряжаться своим временем, поэтому он поблагодарил за почтение, которое так необходимо в его возрасте.

– Что вы, Марлен Петрович, – расшаркался Пархоменко, – я считаю за честь быть вашим другом.

Его провожал Ярослав, в это время Валентина танцевала с Амбарцумом, кстати, она и раньше встречалась с ним, о чем свидетельствуют фотографии.

– Начинают расходиться, – констатировал Сергей.

– Слава богу, – выпрямился Ренат. – Мне чертовски надоело здесь торчать.

Прошло еще минут сорок...

– Ренат, готовься: Амбарцум садится в машину.

Мотор заработал, джип выехал со стоянки в тот момент, когда автомобиль Амбарцума сворачивал за угол. Ночью преследовать сложно, особенно на оживленных улицах, по которым мчался автомобиль Амбарцума. Но у Сергея было дополнительных два «глаза», он смотрел в бинокль и давал указания Ренату:

– Оторвался. Нагоняй, Зяблик... Теперь притормози... Сворачиваем...

– Вижу, – иногда отзывался Ренат или: – Я его потерял.

Доехали. Ренат остановил джип на противоположной стороне улицы. Дом Амбарцума находился в центральной части города, зажатый с двух сторон старинными зданиями. Разумеется, он был огорожен высокими чугунными прутьями, через которые все отлично просматривалось. Двор был маленький, в этом районе невозможно выкроить обширную площадь.

Амбарцум зашел в свое логово. Сопровождавший его человек пересел в другую машину, припаркованную за оградой, и умчался. Водитель поставил авто Амбарцума в гараж, встроенный в дом, после чего двинул к воротам.

– Я уж думал, что он останется, – сказал Ренат.

– Пешком пойдет, – Сергей готовился к атаке. – Не бережет хозяин рабочих лошадей.

– Когда это баре берегли рабов?

Оба выпрыгнули из джипа, и устремились за водителем, выбирая место побезлюдней да потемней. Ничего не подозревающий водила шел себе и шел, периодически сворачивая в переулки. Когда закончилась глухая стена, а за ней последовал поворот, Сергей и Ренат подскочили к нему, заломили ему руки и приставили к носу пистолет.

– Тихо, мужик, – прошипел Сергей. – Мы ничего тебе не сделаем.

– У меня денег пятьсот рублей... – выдавил тот со страхом, решив, что его взяли в оборот грабители. Вблизи он оказался значительно старше – лет пятидесяти с хвостиком.

– Нам твои бабки не нужны, – сказал Ренат.

– А что нужно? – еще больше перепугался мужчина.

– Сведения.

– Какие?

– Об Амбарцуме.

– Пустите. Да пустите, я никуда не убегу. – Его освободили, но встали так, чтоб он не убежал. Водитель закурил. – Так бы сразу и сказали, а то напали, как бандиты.

– Извини, – приезнес Сергей.

– Говорите, что надо.

– Ты что-нибудь слышал об убийстве Спасского?

– Спасский... Спасский... – припоминал водитель. – Нет.

– Точно?

– Я б запомнил, фамилия редкая.

– Чем занимается твой хозяин, кроме складов? – спросил Ренат.

– Дерьмом, – с вызовом ответил водитель, явно не любивший Амбарцума. – Жулик он. Кидала.

– Крупные дела за ним числятся?

– Крупные? – не понял он.

– Ну да. Убийства, например, по заказу, – пояснил Сергей.

– Он не дурак, чтоб о таких делах при мне базарить. Думаю, Амбарцум на все руки мастер. Случалось, он говорил по мобиле, но не прямо, а намеками, со стороны слушаешь – шифр, честное слово.

– Странности за ним замечал? – поинтересовался Ренат. – То есть, делал он что-нибудь такое, что тебе показалось нелепым, нелогичным, противоестественным?

– У него все противоестественное. Друг у него был, у того возникли трудности. Он свое предприятие по договоренности отдал Амбарцуму, бумаги все подписал, якобы, продал. На самом деле Амбарцум ни копейки ему не заплатил, должен был вернуть предприятие. И что вы думаете? Кукиш показал он другу. Это нормально? Друга кинул!

Диалог поначалу велся быстро. Но когда Ренат и Сергей поняли, что попали на золотого информатора, стали обдумывать свои вопросы.

– Дом охраняют? – осведомился Сергей.

– Один человек.

– Что ж так мало?

– Амбарцум никого не боится. Ему все с рук сходит, он и думает, что его бог поцеловал.

– А вообще, сколько при нем человек?

– Пять дармоедов.

– Семья большая? – задал вопрос Ренат.

– Он один живет. Дети в Москве, учатся в лучших вузах. Третья жена в прошлом году сбежала, и правильно сделала.

– Слабости у него есть? – Рената интересовали психологические особенности Амбарцума.

– Бабы. Женщин он очень любит.

– Постоянная есть, ну, любимая?

– Есть и такая. Не то что любимая, но он к ней заглядывает на протяжении пяти лет, правда, редко. Бывает раз в месяц, иногда чаще.

– Адрес дашь?

Водитель назвал адрес. Остались последние штрихи к портрету.

– Где он спит? – спросил Сергей.

– На втором этаже. Окно не закрывает – свежий воздух любит, собак не держит. Но учтите, если к нему сунетесь: камеры с внешней стороны дома есть на всех углах, пройти незамеченными не удастся.

– Почему ты решил, что мы к нему сунемся? – усмехнулся Ренат.

– А то я лапоть и не понял, зачем вы меня прессуете, – в ответ усмехнулся водитель. – Достал вас Амбарцум крупно, так ведь?

– Шея и Писарь – что за люди? – спросил Сергей.

– Уроды и прихлебатели. Им хозяин доверяет.

– Их приметы, – коротко бросил Ренат. – Желательно особые.

– Значит, Шея... Бывший спортсмен, силен, гад. Я однажды видел, как он припечатал одного, тот сразу сознания лишился. Особых примет у него нет, но вы его узнаете по габаритам. Он крупный, выше всех парней Амбарцума. Тупой. И рожа у него тупая. А Писарь самый худой, вот как ты, – указал на Рената. – Хитрый. Когда слушает кого, то поворачивает голову боком, будто глуховат на ухо. Кажется, что все время улыбается. Но это обман. Рот у него какой-то ненатурально улыбчивый. Он типа секретарши у Амбарцума, у него есть карманный компьютер, и он постоянно туда записывает распоряжения шефа.

– Ну спасибо, – сказал Сергей.

– Если что – заходите.

Ренат с Сергеем уже вышли на улицу, как вдруг их догнал водитель:

– Стойте! Вспомнил! – Он подошел ближе. – Это самое вспомнил: противоестественное. Амбарцум приказывал мне заезжать на проспект Калинина. Сам я из машины не выходил – ходил в основном Шея, реже Писарь. Говорили они с инвалидом в коляске. Но в машине не обсуждали, о чем с ним базарили. Зачем им инвалид-попрошайка, а? Не знаете? Вот и я не знаю.

Сергей с Ренатом еще раз поблагодарили его и двинули к джипу.

– Устроим Амбарцуму сейчас жаркую ночь? – осведомился Ренат.

– Сначала я так и думал, но теперь нет, – шагая по темным переулкам, задумчиво сказал Сергей.

– А что тебя не устраивает в этой ночи?

– Инвалид. Надо найти парня. Майка тоже говорила о парне-инвалиде с проспекта Калинина. Мой нос чует падаль, рано Амбарцума прессовать.

Наконец, ресторан покинули последние гости, цветы и подарки укладывали в машину, а Марлен Петрович сидел один. Перед ним простирались опустевшие столы, с которых официанты уносили грязную посуду. Почему-то сегодня среди большого скопления людей, восхвалявших его, он почувствовал себя безмерно одиноким, как в пустыне. Это чувство не утратилось и с окончанием вечера, а главное, понимал Марлен Петрович, оно теперь всегда будет с ним, заменит родных и близких, заполнит пространство вокруг. В сущности, он всегда был одинок, но прежде этого не замечал или не хотел замечать. Раньше было больше сил и не было времени на копание в себе. Но сегодня пришло осознание, что жизнь, в общем-то, прожита, появилось желание оглянуться назад и осмотреться вокруг. Он вдруг ясно ощутил: между ним и людьми, включая сына – и это прискорбно, – огромная, непреодолимая пропасть. На что же растрачены силы? На одиночество? Его боялись, ненавидели, перед ним лебезили, но никто никогда не любил. Печальный результат к семидесяти пяти годам жизни.

– Папа, ты устал? – склонился к нему Ярослав.

– М? – Марлен Петрович вышел из оцепенения. – Немного.

– Поехали. Тебе помочь?

– Я сам, – несколько грубо произнес Марлен Петрович, поднимаясь.

Слабым его не увидят. Он обязан обходиться без посторонней помощи и, если придет она – та самая, что ежеминутно караулит людей, чтоб их подсечь, – он должен умереть стоя, как дерево.

Марлен Петрович вышел под навес ресторана, водитель сдал назад, чтоб подъехать к патрону.

Метрах в пятнадцати Марлен увидел фигуру мужчины, выросшую как из-под земли. Нет, он увидел ее – ту самую, он почувствовал: она здесь. Марлен Петрович не испугался, но повернул в сторону голову – посмотреть, где сын. Всего на миг он остался один, и пуля тут же настигла его. Марлен Петрович попятился и врезался в Ярослава. Ноги подкосились, но ему не дал упасть сын. Закричала Валентина... Марлен Петрович отяжелел, у Ярослава не хватало сил держать его, и он звал на помощь.

Конец? Такой тривиальный? Теряя сознание, Марлен Петрович видел одно: поглощавшую его темноту – густую и беспросветную.

1925 год. Ядовитый поцелуй.

Катя привыкала к новому качеству – замужней женщины. У нее прибавилось обязанностей, ведь раньше она выполняла их частично и формально, в основном о сыне заботилась мамаша. Теперь же Назар полностью перешел на попечение жены. Катя его кормила, обстирывала, в общем, делала все, что полагалось делать женщине. Ночами он любил ее с первобытной страстью, в чем тоже было много новизны, об этой стороне жизни Катя имела смутное представление, которое резко разнилось с реальностью. Необузданность Назара сковывала ее, она привыкала к нему с трудом, в этом смысле ей чего-то не хватало. Катя по-прежнему продолжала учить ребятишек и взрослых, ходила в семьи, где ученье было под запретом, для девиц на выданье грамота считалась лишней. Катя уговаривала упрямых родителей не запрещать девушкам учиться, иногда добивалась успехов.

К радости мамаши, Назар образумился и переменился. Да, теперь вечерами он стремился домой, где ждала его Катя, спешил обнять ее, ощущая небывалый подъем. Назару на самом деле стало легко дышать, потому и работа спорилась. Раньше ему мешала «классовая вражда»: хотя душой и телом он стремился к Кате, думал лишь о ней, но упорно выставлял щит между ними, пока окончательно не понял: больше не могу. Действительно, не может человек жить, довольствуясь одним общественным счастьем, ему нужно иметь свое, личное, засыпать с ним в одной кровати.

Все бы ничего, да Милька... Она не хотела отказываться от Назара, преследовала его, да еще происходило это на виду у всех – совсем стыд потеряла. Сначала он мягко объяснил Миле, что женат, побаловались – и хватит. Потом просил не приставать, далее грубо прогонял, не скупясь на резкие выражения, – не помогло. Хуторяне наблюдали за ними, чесали языками, только Катя ничего не знала. Однажды она решила сходить к нему, как к представителю власти, который обязан обеспечить школу дровами.

В это время Милька тоже пришла к нему в контору в нарядном цветастом платке, спустила его на плечи, став у стола, за которым Назар учился печатать на машинке. И затянула жалобным голосом:

– Назар....

Он прервал ее, но негромко, нельзя было кричать, так как в соседней комнате разрабатывали план собрания активисты партийной ячейки.

– Я сколько раз тебе говорил: все! Жениться на тебе я не могу и не хочу! У меня есть жена.

– Шо ж ранее-то жинка тоби не мешала?

– Да не люблю я тебя, – в сердцах Назар стукнул себя кулаком в грудь. А как еще ей объяснить? – Миля, не позорила б ты себя, на что тебе дурная слава? За тобой вон Кондрат бегает, выходи за него.

– Кондрат? – нахмурила изогнутые брови Миля. Она приготовилась упрекать Назара, но в окне, за его спиной, увидела Катерину и поняла, что та идет к мужу. Карие очи Мили сверкнули бесовским огнем, она улыбнулась. – Раз так, то нехай буде Кондрат.

Покрутив юбкой, словно собираясь уйти, она вдруг задержалась, будто вспомнив еще о чем-то, с ходу плюхнулась Назару на колени, схватила его за голову и впилась в губы, тихонько постанывая. От неожиданности он обомлел, не соображая, что с ней делать. В следующий миг Назар замычал, пытаясь вырваться, но еще не трогая наглую девку руками. А она не собиралась отпускать его, присосалась намертво, тогда он применил силу: схватил ее за плечи и оторвал от себя. После чего вскочил, разозлившись не на шутку:

– Сдурела? Шальная баба! – Милька, очутившись на его табурете, заливисто хохотала – А ну, пошла отсюда!

Она перестала хохотать, поднялась, накинула на голову платок и, поигрывая бровями, промурлыкала:

– Это мое прощание, Назарушка, штоб помнил.

Терпение у него лопнуло, он схватил ее за локоть и грубо выдворил из сельсовета на улицу, сказав:

– Запомни: не подходи ко мне.

Возвращаясь мимо активистов назад, он заметил странные и вороватые взгляды, но не придал им значения и уселся за печатную машинку.

– Назар... – заглянул к нему Тишка.

– Я занят! – гаркнул тот. Тишка пожал плечами и закрыл за собой дверь.

А Катя бежала к дому, еле сдерживая слезы, но они срывались с ресниц и падали в снег. Зима в том году выдалась на славу, пушистый снег завалил землю на радость детворе, правда, ненадолго. Снег затруднял движение, его не успели утрамбовать ноги хуторян, Катя попадала в ухабы, которые под белым покровом не были видны. Поскользнувшись, она упала, да так и осталась сидеть в сугробе, не имея ни сил, ни желания выбираться. Невесть откуда взявшаяся Наташка – Катя ведь ничего вокруг не видела вокруг – помогла ей подняться.

– Ты чего такая? Обидел кто?

Обычно сдержанная Катя, ни разу никому не жаловавшаяся за все время, что жила на хуторе, внезапно выдохнула с болью:

– У Назара Миля...

Договорить Кате не дали слезы. Наташка – девка понятливая, обняла ее за плечи и затарахтела, утешая:

– Та не, у них ничого нема. Я сама чула, як Милька жалилась, что Назар бросил ее...

– Пожалуйста, – взяла себя в руки Катя, – попроси деда Матвея подъехать к нашей хате через часок. Мне надо перевезти кое-что...

И побежала. Нет, она не имела права на обиды с жалобами, на боль, на человеческие радости даже в захолустье. Это испытание за то, что она жива. И принимать его надо как неизбежность, выдержать стойко, а не лить слезы, на которые Катя тоже не имела права. У нее не было никаких прав, кроме одного...

Назар вытаращился: мамаша самолично явилась к нему, злющая, из-под платка торчат седые пряди, запыхавшаяся, словно долго бежала. А недавно говорила, будто умирает, мол, пора.

– Мамаша, стряслось что? – забеспокоился Назар, ведь наверняка ее подняла с печки и пригнала к нему напасть.

– Ты шо робишь? – У нее тряслись губы и подбородок, глаза метали гневные молнии. – Опять с Милькой?..

– Да кто вам сказал? – повысил голос Назар.

– Катерина казала! – рявкнула мать совсем не умирающим голосом. – Назар, заверни Катерину.

– Мамаша, объясните толком: где Катя? – вскипел он, ничего не понимая.

Та вкратце, перемежая слова слезами и ругательствами, рассказала, что Катя прибежала домой, собрала вещи, попрощалась и уехала, а повез ее дед Матвей. Назар кликнул Тишку, приказал седлать коня по кличке Орлик и оделся в тулуп. Все это время мать ходила за ним и зудела:

– Мильку, подлюку, не приму, так и знай! И ты мени не сын, коль Катерину не завернешь. Вона ж тяжелая... Чего бельма выпучил? Дите у Кати буде, а ты...

Назар вскочил в седло, выяснил у матери, в какую сторону дед Матвей повез Катю, и поскакал во весь опор. Несмотря на то что вечерело, он еще издали увидел знакомую телегу на снежком поле, стегнул коня и нагнал их, крича:

– Стой! Дед, стой! – Подъехав к телеге, Назар напустился на Катю: – Ты чего удумала? Сплетни слушаешь? А ну живо поворачивай, дед!

Старик обернулся, уставившись на Катю с немым вопросом, мол, ты как скажешь? Она попросила его остановиться, понимая, что объяснений не избежать, хотя именно этого не желала, когда скоропалительно убежала.

– Зачем обманываешь меня и себя, Назар? – не поднимая на него глаз, сказала Катя. – Приводи Милю в дом и живи с ней открыто, раз вы любите друг друга, а меня отпусти.

– Кто любит?! – раскричался Назар. – Я?! Мильку?! Да ты малость того...

– Назар! – Катя наконец подняла на него несчастные глаза. – Я вошла к тебе в сельсовет, когда вы целовались. Я сама видела.

– М-мм! – замычал, скрипя зубами, Назар.

Вот положение! Исключительно подлое. И как объяснить ей, что он не виноват, не целовал Мильку? А он сам поверил бы Кате, если б застал ее, целующуюся с другим? То-то и оно, что нет. Назар кнутовищем сдвинул папаху на затылок, понимая, что именно сейчас должен переубедить жену, завтра она слушать его не станет.

– Милька нарочно все подстроила. Если б ты осталась, то видела б, как я вышвырнул ее из сельсовета. И свидетели тому имеются, спроси их, коль не веришь мне...

– Кто це скаче? – спросил дед Матвей. – Мабуть, до нас на хутор.

С пригорка действительно слетел всадник, и по мере того как он приближался к троице, его конь замедлял ход, наконец, пошел шагом. Катя первая узнала всадника, глухо вскрикнула:

– Васька!

Назар поставил Орлика впритык к телеге, протянул руку:

– Катерина, ко мне!

Раздумывать было некогда. Васька прискакал не на блины, он искал ее и нашел. Катя схватилась за руку Назара, поставила ногу на его сапог в стремени и плюхнулась на холку Орлика, но спасаться бегством было поздно. Да и деда нельзя бросить? Назар хотел вытащить револьвер, но, оказалось, кобуру оставил в сельсовете.

Васька остановился метрах в десяти, от его лошади поднимался пар, видно, скакал он долго. Лицо его прятали сумерки, превратив в темную и фатальную маску, но Катя догадалась: ничего хорошего оно не предвещает. Когда Васька достал пистолет, дед Матвей живо скатился с телеги, залез под нее, и там трясся от страха и крестился. И на помощь никого не позовешь – кругом степь.

А Васька не поднимал руки с пистолетом, держал его внизу. Конь под ним переминался с ноги на ногу, похрапывал. Пауза всех выматывала, хотя вряд ли она длилась долго, ведь при опасности секунды становятся минутами. Он будто выжидал, выжидали и Катя с Назаром.

Васька начал медленно поднимать руку с пистолетом. Назар понял, что он пришел за жизнью Кати, а может, и за его, понял, что положение безвыходное, и зло процедил:

– Стреляй, черт с тобой.

И развернул Орлика, очутившись спиной к врагу. Катя сообразила, что Назар закрыл ее собой. Нет, такая жертва ей не нужна. Она перехватила поводья и потянула их, разворачивая Орлика назад.

– Ну вот я! – закричала она Ваське. – Что же ты? Стреляй!

Назар отнимал у нее поводья, Катя не давала, Орлик под ними нервно перебирал ногами, не зная, в какую сторону делать шаг: поводья дергали в разные стороны. Орлик то задирал морду, то дергал головой, то нервно пританцовывал, в конце концов, он взбунтовался и встал на дыбы, огласив степь ржанием.

– Катя, держись! – крикнул Назар, пытаясь укротить Орлика.

Со страху Катя бросила поводья, обхватила Назара за шею и крепко к нему прижалась. А Орлик закрутился на месте и снова встал на дыбы, желая освободиться от седоков. Только то, что Назар был опытный наездник, не раз объезжавший лошадей, спасло обоих от падения. Бывало, сбрасывая седоков, лошадь сама падала, и тогда в лучшем случае люди оставались калеками. Орлик еще покрутился, однако, чувствуя силу, стал смирно, только изредка недовольно стучал копытом. Борьба была нелегкая, и на миг Назар и Катя забыли о Ваське, когда же вспомнили, то увидели, что он скачет прочь.

– Господи, что это было? – пролепетала Катя. – Почему он ускакал?

– Передумал стрелять, – хмуро сказал Назар, трогая Орлика с места. – Дед, вылазь, назад едем.

– Он вернется... вернется... – лепетала Катя срывающимся шепотом.

– Нет, – убежденно возразил Назар. – Зачем? Он мог тебя убить сегодня, но не убил, значит, раздумал. Катя...

Она взглянула ему в лицо, молча спрашивая: что еще скажешь, чего мне ждать от тебя? Назар остановил Орлика и сказал:

– Мне никто не нужен. Только ты.

Он был подкупающе искренним, поцелуи его тоже, а целовал он ее украдкой от деда, впрочем, тот и не глядел на них, ехал себе, сгорбившись. А Катя не знала, что делать с глазами, которые видели, видели Назара и Мильку.

– Если ты меня сейчас обманываешь, то зачем? – спросила она. – Я сама даю тебе свободу, а ты почему-то не хочешь ее брать.

– Да не нужна мне свобода, – разгорячился Назар. – Катя поверь: ни Мильки, ни другой нет и не будет. Просто поверь. Можешь?

Тут и дед Матвей подал голос с телеги:

– То бесы вами хороводят. И Милька бесовка. Ты, Катюха, баб не слухай. Не за Милькой вин поскакал, а за тобой. А хто це був на коне?

– Очень плохой человек, – ответила Катя, затем прислонила голову к груди Назара, потеряв после встречи с Васькой все силы, и тихо произнесла: – Хорошо, я тебе поверю. Но это будет единственный раз.

11. Наши дни. Где же нищие?

Проспект Калинина кишел людьми и в утренние часы. Это был не только деловой центр, здесь же расположено и огромное количество магазинов для тех, у кого деньги водятся, остальные (большинство) товары приобретают на рынке. Сергей и Ренат прогуливались по проспекту, особое внимание уделяя нищим. Но! Нищих-то как раз и не было.

– Странно, что он выбрал это место, – сказал Сергей.

– Почему странно? – Ренат понял, о ком идет речь.

– По моим наблюдениям, милостыню просят там, где большая проходимость людей. Это рынки, церкви, вокзалы, на худой конец – кладбища в церковные праздники. Короче, там, где народ попроще, потому что богатые редко подают, а человек со скромными доходами рубль всегда кинет.

– Почему ты считаешь, что богатые редко подают?

– А у них, как правило, либо мелочи нет, либо времени нет, чтоб притормозить и кинуть обездоленному, либо просто не хотят кидать. Они стараются не замечать то, что вносит дискомфорт в их жизнь, нищета им неприятна. К тому же в таких респектабельных местах нищих гоняют.

– Понял. Тебя удивляет, как ему удалось получить такую престижную точку?

– Угу, – кивнул Сергей. – И малодоходную.

– Может, то, что здесь подают за один раз, перекрывает долгое сидение на рынке? – предположил Ренат. – Не все же обеспеченные люди скоты и скряги.

– Сомневаюсь, что ему по стольнику кидают, – не согласился Сергей.

– И а что ты думаешь по этому поводу?

– Понятия не имею, что думать. Но меня настораживает и то, что к инвалиду на коляске время от времени подходили Шея и Писарь. Что это значит?

– Ну, так у нищих есть крыша, большую часть выручки у них забирают.

Сергей даже приостановился, насмешливо посмотрев на друга:

– Чтоб Амбарцум отбирал жалкие крохи у нищего? Я в это никогда не поверю. Но какой-то интерес у него к нему есть.

– То есть у них общие дела, ты это хотел сказать?

– Именно. Как это ни смешно. Посмотри: где он? Если это его хлебная точка, то почему инвалида нет на месте?

– Заболел. Выходной взял...

– Может быть, – пожал плечами Сергей. – Давай еще раз пройдемся?

Ярослав и Валентина курили на лестничной клетке, куда заглянула медсестра:

– Он освободился.

Ярослав кинул сигарету в урну и поспешил в кабинет заведующего хирургическим отделением. Ночью вызвали всех светил больницы на операцию, которая уже давно закончилась, но с родственниками раненого отказывались разговаривать. Доктор, достаточно молодой, чтоб усомниться в его опыте, не предложив им присесть, сразу сообщил:

– Мы прооперировали вашего отца. Рана, в общем-то, не смертельная, пуля прошла выше сердца...

– А не в общем? – нетерпеливо спросил Ярослав.

– Рана не смертельна для молодого организма. У вашего отца солидный возраст, боюсь, сердце не выдержит...

– Он никогда не жаловался на сердце, – сказал Ярослав. – Я даже не помню, когда отец болел.

– И все-таки обещать ничего не могу, – развел руками хирург.

– Может, вам нужны средства для покупки новейшей аппаратуры? Я предоставлю.

– У нас есть все необходимое. Поезжайте домой, об изменениях в его состоянии вам сообщат.

– А сиделка? Надо же нанять сиделку, чтоб неотлучно находилась возле моего отца.

– Пока это ему не нужно. До свидания.

По лестнице Ярослав сбегал злой, бубня угрозы:

– Всю милицию раком поставлю, но найду того, кто это сделал. Задавлю, как собаку. Голыми руками задавлю. Никто мне не помешает.

– Надо надеяться на лучшее, он сильный старик.

Дежурная фраза из уст осточертевшей жены, которая его раздражала уже тем, что терпела то, чего ни одна уважающая себя женщина не стала бы терпеть, взбесила Ярослава. Он повернулся, взявшись за перила, Валентина стояла на пару ступенек выше. Ее глаза с приспущенными веками показались ему бесчувственно холодными. Впрочем, он находился в таком состоянии, что усмотрел бы и в ее вздохе по поводу не понравившегося платья выпад против него и отца.

– Только не говори, будто ты переживаешь за моего папу, – процедил Ярослав сквозь зубы. Не хотелось ему орать на нее, и привлекать к себе внимание посторонних.

– А что тут странного? – Ее задели и его слова, и тон, в котором звучала нетерпимость, но Валентина умела подавлять эмоции. – Марлен Петрович – дед моих сыновей, и мне не безразлично...

– Тебе все безразлично, кроме тебя самой, – оборвал ее Ярослав, после чего продолжил спускаться по лестнице. – Ты много притворяешься, а это наводит на негативные мысли.

– Какие именно? – догоняя мужа, спросила Валентина.

Он снова остановился, снова она оказалась на высоте в прямом и переносном смысле. Ее терпение и выдержка и есть та высота, до которой он никогда не дотягивался, поэтому бесился. Валентина вела себя так, будто она старше Ярослава, больше понимает и потихоньку, исподволь управляет им. Она пыталась в их паре главенствовать, он не позволял, но она была настойчива и упряма, и он сопротивлялся, открыто наезжая на нее. В результате милые поначалу перепалки переросли в открытое неприятие, Ярослав начал изменять ей, утверждаясь в собственных глазах, а потом перестал скрывать свои похождения, чтобы унизить ее. И получал наслаждение, видя страдания жены. Так родилось отчуждение, за ним обоюдная вражда, и теперь возврат к прежним отношениям был невозможен.

– Мы, Валя, преступили черту, которую нельзя переходить, – сказал он, надеясь втайне спровоцировать жену уйти из дома. – Скажи, зачем я тебе? Ты меня не любишь, я тебя тоже. Деньги? У тебя они есть. Не может быть, чтоб тебя устраивало такое семейное «счастье». Так что же тебе надо?

– Это ты думаешь только о себе, а я – мать – еще и о детях.

– Вот-вот, опять патетика, – кивнул он. – Но это же ложь. Тебя бесят мои слова, а ты изображаешь невозмутимую леди.

– А тебя бесит моя невозмутимость, – спокойно парировала она. Валентина спустилась вниз и, оглянулась на мужа. – Мы, конечно, разведемся, поэтому успокойся, ты получишь вожделенную свободу. Но не сейчас. Марлен Петрович не хотел, чтоб мы расстались, очень переживал. И ты, я надеюсь, не осмелишься нанести ему такой удар, когда твоему отцу нужен покой. Поехали, я устала и хочу спать.

Она опять оказалась на высоте в отличие от него. Ярослав ее ненавидел, потому что не мог разорвать петлю на своей шее.

Сергей и Ренат прибыли на обед, и застали дивную картину. Маргарита Назаровна в тунике а ля жительница древней Эллады, состряпанной из простыни, развешивала белье на веревке. В самой большой комнате Майя в такой же тунике, но из куска старой ткани, закрывавшей лишь туловище, стояла на столе и протирала тряпкой плафоны люстры.

– Что тут происходит? – осведомился Сергей.

– Уборка, – ответила Майя, не отрываясь от дела. – Здесь паутиной все заросло и пыль в палец толщиной.

– А чего это вы так нарядились? – недоумевал он.

– Во что же нам наряжаться? – задала встречный вопрос Майя. – У нас нет сменной одежды и белья. Бабушка расхаживает в пижаме, а вещи, да будет вам известно, иногда надо стирать, поэтому мы и ходим, как дикари. Не могли бы вы купить нам хоть какую-то сменную одежду? У меня есть с собой немного денег, можно посмотреть в сэконд-хэнде, если вы меня туда свозите.

– Мы сами купим, – сказал Сергей и вдруг приподнял брови, посмотрел на друга с насмешкой.

Ренат, стоя сзади Майи, внимательно изучал ее ноги, наклоняя голову то на один бок, то на другой, будто оценивал художественные достоинства картины. Сергей окликнул друга:

– Ренат!

– А! – встрепенулся тот.

– Ты разбираешься в женской одежде? – с каким-то непонятным намеком спросил Сергей.

– Д-да. А что? Зачем это тебе?

Вот увлекся ножками – ни фига не слышал!

– Нашим женщинам нужны сменное белье и одежда, – отчеканил Сергей, развернул его к двери и подтолкнул. – Пообедаем и поедем покупать.

– Мы же собирались...

– Везде успеем.

Обед проходил в молчании. Женщины вызывали улыбку своим потешным видом, особенно Маргарита Назаровна, на которой болтался длинный балахон, грубо застегнутый на булавки. Ренат украдкой присматривался к Майе, что не ускользнуло от Сергея, но она была не в том состоянии, чтобы замечать внимание к своей персоне.

– Уважаемые женщины, – нарушил молчание Сергей, – вы вспомнили то, о чем я вас просил?

– Потайные места? – уточнила Маргарита Назаровна. – Нет, Сережа, я не знаю. Пока не вспомнила.

– А я редко бывала в доме, – сказала Майя. – Мне тем более неизвестно, где дядя любил проводить время.

– Ну, время он любил проводить в разных местах, – задумчиво произнесла Маргарита Назаровна. – Например, с собакой. Дрессировщик-любитель был. Научил ее носить газеты в пасти, но ползать не научил. Дом он любил, обустраивал его. Это была мечта Глеба – иметь свой дом, чтоб и двор, и цветник, и простор...

– Жаль, – сказал Сергей, нажимая на кнопки мобилы. Когда следователь ответил, он вышел из дома. – Алло! Привет. Как дела?

– Работаем с соседями, – сказал Каюров.

– Да что ты! – желчно произнес Сергей. – Долгонько жевы с ними работаете. И как соседи?

– Выстрелы слышали, испугались и затаились, свет погасили.

– Врут, – уверенно заявил Сергей. – Даже самые трусливые выглянули бы в окно, прячась за шторами, тем более без света. Потрясите их хорошенько, ну там, на жалость надавите, а еще лучше – скажите, будто в городе появилась банда, которая грабит благополучных жителей и при этом безжалостно их убивает. Думаю, это подействует, так как на месте семьи Спасских может оказаться любая семья в таунхаузе.

– Да пойми ты, не хотят люди идти в свидетели.

– Ладно, дальше. Что племянница?

– Чертовщина с племянницей. Ребята брали ее в аэропорту, когда она прилетела из Египта...

– Брали? – рассмеялся Сергей. – То есть вы предъявили ей обвинение на основании анонимки?

– Обвинения не предъявили, собирались допросить. Но на ребят напали вооруженные парни, хотели отнять девушку, а ей помогли бежать двое неизвестных. Что после этого прикажешь думать о племяннице?

– Не знаю. Я там не был, верить на слово вашим ребятам не могу. Так вы ее упустили?

– Да. Теперь ищем. Качаем фирму, друзей.

Сергей попрощался с ним, пожелав удачи, и позвал Рената, воркующего с Майей. В джипе он поставил ему диагноз:

– Я понял: у тебя рефлекторные центры срабатывают на женские ноги. Зяблик, это самый неудачный подход к выбору подруги, поэтому ты всегда промахиваешься.

– Зато получаю эстетическое удовольствие, – отмахнулся тот, поворачивая ключ в зажигании.

Едва мужчины уехали, Майя подкатила к бабушке:

– Ба, дай трубку позвонить. Тебе же Сергей оставил телефон.

– Как ты собираешься звонить, если не помнишь ни одного номера?

– Один помню. Мне очень нужно предупредить...

– Не дам, – убирая со стола посуду, твердо сказала та.

– Ба, ну всего один малюсенький звонок. – Взмолилась Майя. – Двадцать секунд...

– Нет, – отрезала бабушка. – Разве ты не слышала, что говорил Сережа? Никаких звонков, никому. Я потеряла всех, боюсь потерять и тебя.

– О, моя бабушка, оказывается, боится, – сказала Майя, уложив подбородок на плечо старушки. – Двадцать секунд, ба. Звонок не успеют запеленговать.

– Ты дура или прикидываешься?

Грубость из уст бабушки? Майя опешила:

– Ба, ты назвала меня дурой?!

– А кто ты есть? – с незнакомой интонацией произнесла Маргарита Назаровна. – Тебя встретила милиция, потом два каких-то мерзавца. В вас стреляли. Это что, просто так? Тебе мало? Или ты знаешь больше, но не говоришь?

Майя не узнавала свою бабушку. Всегда степенная, воспитанная, любящая, мягкая... Откуда у нее взялась эта сталь в голосе?

– Ба, что я могу знать? – пролепетала Майя, опустившись на стул. – Просто мне надо позвонить одному человеку...

– Подождет твой человек, – отрезала Маргарита Назаровна.

Только Лариса села в машину, как нарисовался вчерашний молодец, наклонился, положил локоть на окно, улыбнулся:

– Привет.

– А, это ты... – протянула Лариса. – Чего тебе?

– Подруга не звонила?

– Нет.

– Позвони, а? Очень она нужна.

– Да звонила я вчера сто раз. – Но телефон Лариса достала, набрала номер, послушала, сунула ему трубку под ухо. – На, слушай сам.

– А еще раз? – настойчиво спросил он.

– Ой, – застонала Лариса, нажала на вызов. – Не отвечает, потому что мобила сигнал не принимает. Выключила телефон, наверное.

– Почему? – наивно поднял он брови.

– Да откуда же я знаю! Слушай, милый мальчик, мне это надоело. Ищи ее как-нибудь без меня.

– Извини, – отступил он с наглой улыбкой и удалился.

Только Лариса вставила ключ в зажигание, как еще один нарисовался. Исключительный мужчина. То есть таких невзрачных и запущенных она вообще исключает из своего поля зрения.

– Вы Лариса Куликова?

– Была ею и, надеюсь, буду.

– Капитан милиции Каюров, – он раскрыл перед ее лицом удостоверение.

Лариса покривила пухленькие губки, накрашенные дорогой помадой, озадачилась, какого черта к ней мент прицепился?

– Что нужно? – лениво вымолвила она.

– Мне нужна ваша подруга Майя...

– О-о-о! – вырвался у неё стон. – Как вы мне все надоели!

– Кто – мы?

– Мужики, которым нужна Майя. Ну при чем тут я? Не я же вам нужна? Почему вы ко мне пристаете?

– А кто еще приставал?

– Да только что один... – Лариса высунула личико в окошко, поискала глазами и указала пальцем. – Вон тот, в черных дешевых джинсах, белой футболке и жилете... Эй, куда вы?

Но Каюров уже бросился догонять молодого человека, а тот то ли услышал топот ног сзади, то ли что-то почувствовал – оглянулся. На него на всех порах несся незнакомец. Молодой человек, не зная, что за идиот хочет его догнать, не стал рисковать и побежал как сейчас.

– Психи, – констатировала Лариса, трогая машину с места. – Хоть из дома сбегай. Может, и правда удрать куда-нибудь подальше?

Когда Ренат очутился в магазине женского белья на проспекте Калинина, у него загорелись глаза и потекли слюнки.

– Будьте добры, покажите бюстгальтеры для молодой женщины вон из тех, – указал он на весьма дорогие лифчики. Сергей даже ахнул. – Второй номер, объем восемьдесят пять сантиметров. Цвет предпочтительно черный... белый тоже давайте, ей пойдет, оттенит загар. И трусики... э... размер сорок второй, тех же цветов. И вон тот гарнитур... Нет-нет, желтый, с черным кружевом.

Он щупал, вертел, восторгался какой-то маечкой на бретелях... Сергей скрестил руки на груди и только головой вертел, глядя то на товар, то на Рената, то на продавщицу, сделавшую комплимент, не ему, разумеется:

– У вас прекрасный вкус.

– Еще бы, – буркнул Сергей. – У него вкус самца.

– Беру, – сообщил Ренат и отправился к кассе.

– А Маргарите Назаровне кто трусы и все прочее будет подбирать? – идя за ним, ворчал Сергей.

– Извини, в бабушкином белье я не разбираюсь, доверяю тебе, сделать выбор – сказал Ренат.

Сергей посоветовался с продавщицей, затем снова отправил Рената в кассу. Наконец, они вышли на улицу с покупками.

– Ну ты и спец... – протянул Сергей. – На глаз размер определил, я б так не смог. На фига столько бабок потратил?

– Ты разве не любишь смотреть на женщину, одетую в тонкое, изящное белье? – удивился Ренат.

– Я люблю смотреть на нее, когда она без всего.

– А я сначала люблю в белье, потом снимать его...

– Стой, – прошипел Сергей. – Это он!

1925 год. Петро и Васька.

Он приехал среди ночи – усталый, взмыленный, злой. Умывшись под краном на общей кухне, вошел в комнату. Петро приподнялся, спросил отчего-то шепотом:

– Васька, ты?

– Кто ж еще? – отозвался тот, снимая гимнастерку. Услышав шевеление на кровати брата, вяло поинтересовался: – Кто там с тобой?

Петро подскочил, надел штаны и предложил:

– Выйдем, покурим?

Васька не отказался, понимая, что брат привел бабу и не хочет, чтоб она слышала их разговор. На кухне никого не было, рано еще, братья закурили, а поскольку Васька молчал, Петро, раздираемый любопытством, начал с вопроса:

– Как съездил?

– Встретил за хутором ее и Яурова. Одних. Дед еще там был на телеге.

– Значит, убил, – сделал вывод Петро.

– Нет.

– А чего тогда ездил? – Петро вытаращил красные (то ли от водки, то ли от бессонницы) глаза. – Ездил чего?

– Застрелить хотел... Лошадь у них вертелась, боялся в нее попасть.

– Ну и положил бы всех вместе с лошадью. На тебя ж смотреть страшно, ты, Васька, как с креста снятый. С каких пор лошадей жалеешь?

– Лошадь ни при чем. В Катю боялся попасть.

– Что?!! – вытянулась физиономия у брата. – Боялся в Ка. А кто такая Катя?

– Белогвардейка, – опустил голову Васька. – Зовут ее Катериной, я ж говорил тебе.

У Петра лицо превратилось в неживую маску. Наступила минута молчания. Вдруг он зажмурился и тряхнул головой, будто избавляясь от наваждения, потом поднес папиросу к губам, но она погасла. Петро чиркнул спичкой, глубоко затянулся едким дымом, который защипал в горле, откашлялся. Наконец он обрел дар речи:

– Что-то я не пойму, Вася. Ты тут бесился, ненавистью захлебывался, четыре месяца ее искал. Нашел. Поехал. Вот скажи мне, своему брату: зачем ты туда ездил?

– Забрать Катю.

– Забрать?!! – Петро чувствовал, как у него мозги сворачиваются в трубочку. – Зачем она тебе?! Ответь мне, ради бога!

– Любить, – тихо вымолвил младший братец.

Петро взмахнул руками и ударил себя по бедрам, а монолог его вылился в сплошной рев отчаяния:

– Ну-у... Нет, любить... Кого!!! Васятка, она тебя без глаза оставила, а ты – любить?! Она – контра! Была ею и будет. Вася, тебе любить некого? Я приведу любую и сколь угодно штук, ты только покажи. И люби хоть всех разом, хоть порознь... Вася! Вася, так не бывает.

– Бывает, – мрачно проговорил тот. – Когда она всадила в мой глаз осколок, меня враз и заклинило. Думки только о ней были, все нутро мне выжгли. Потом я ее подзабыл, а когда встретил... Хочу ее, только ее, понимаешь?

– Не-а, не понимаю, – развел руками Петро и зло процедил: – Что там любить, а? Ну, раз так у тебя горит, чего ж не воспользовался? Скрутил бы Яурова, отодрал бы на снегу Катьку и успокоился бы! Ничего в ней не имеется такого, чего нет у других баб, уж поверь.

Васька еще ниже опустил голову и переменил тему:

– У тебя там кто?

– Да бабенка приблудилась, завтра уйдет. А ты... – Петро положил руку на плечо Васьки, заглянул ему в единственный глаз. – Забудь о Катьке, не нужна она тебе. Ради себя же и забудь.

Тот покивал, согласившись, и снова закурил.

Петро любил брата, потому не оставлял его без присмотра. Ненависть он понимал и уважал, ненависть – это сила, двигающая народными массами и сметающая все на своем пути. Но то, что открылось в Ваське, сильно беспокоило его именно потому, что к ненависти не имело никого отношения. Не доходило до него, как можно хотеть до одури одну бабу, да еще кого! Ту, которая покалечила! И чтобы показать брату, насколько прекрасна жизнь в их нынешнем положении, он устраивал попойки с потаскушками, под шумок нашептывая Ваське:

– Гляди на Шурку, бедра у ней, что два мешка, – тугие, будто песком набиты. А Маруська нравится, скажи, нравится? Пощупай сиськи, они ж, как мячи! Понял! Тебе по нраву бывшие. Бери Соньку. У Соньки папаша был урядником! А хороша-то как! Сейчас прогоню всех, ты только скажи.

Васька щупал, целовался, оставался с потаскушками наедине и валялся с ними в койке на радость заботливому брату, однако в нем что-то надломилось, хотя, может, раньше Петро просто не замечал надлома. Зато заметил, что как только у Васьки выдавался свободный денек, он надолго исчезал. Стало интересно – куда. Петро решил проследить за ним. К тому времени у него имелся служебный автомобиль с водителем, так что ему не надо было тереть зад о седло. Привязав коня в роще неподалеку от хутора Барвинского, Васька, таясь, пробрался поближе к хатам и приставил к глазам бинокль.

– Ведьма проклятая, – процедил Петро, тоже наблюдая за братом в бинокль и догадавшись, кого тот высматривает. – Эдак Васька совсем ума лишится. Чем она его приворожила?

И придумал: женю его. Нашел подходящую, интеллигентную, голодную, которая на все согласна лишь бы выжить, а Васька ни в какую. Петро закипел:

– Чего ты маешься? Иссох уже весь. Думаешь, я не ведаю, куда ты ездишь? К ней. К Катьке. Была б тебе полюбовницей – тогда бы я понял, а так-то зачем? Чего надрываешь себя? А хочешь, выкрадем Катьку и делай с ней, что пожелаешь.

– Не надо, – отказался мрачный Васька. – Она беременная.

– Тогда я не знаю...

Петро заходил по комнате, потирая затылок. Ну и проблему на пустом месте соорудил братец! Старший отличался от младшего изворотливым умом, и он придумал, каким способом привести Ваську в чувство.

– Но запомни: коль умом тронешься, я ее, суку, сам порву на куски. Вместе с выводком прикончу, жилы вырву, так и знай.

– Не тронусь, – пообещал Васька.

И все же Петро удовлетворен не был, а впоследствии, наблюдая за братом, лишь убедился: это другой Васятка. Все осталось при нем, а другой, будто не он вовсе – недоступный и непонятный. Он закрылся даже от Петра, больше молчал, мало пил, с бабами меньше водился. Книжки начал читать! Нет, если б он Маркса читал да Ленина – кто ж против? Но он же читал черт знает что! Ходил чай пить к ученому соседу, засиживался у него до полночи, тот давал ему на свое усмотрение книжки. Ну какие он мог дать книжки? Буржуазные. Зачем коммунисту, занимающему ответственный пост, читать сочинения какого-то графа Толстого? Что он там полезного почерпнет? Перемены в брате Петро приписывал только белогвардейской ведьме. Но Васька остался при уме, что и спасло ее. С другой стороны, умный разве ж будет таким? Не зная, что предпринять, дабы вернуть брата в нормальное русло, Петро растерялся, но помалкивал.

12. Наши дни. Инвалид.

– Точно он, – повторил Сергей довольным тоном. – Неси покупки в машину, понаблюдаем за ним.

Инвалидная коляска с молодым человеком стояла на самом видном месте. Летняя камуфляжная форма на калеке красноречиво говорила о том, что он пострадал в горячей точке, но это еще ничего не значило, потому что подобная одежда продается на вещевых рынках, носят ее все кому не лень. Под одеждой угадывались крепкие мышцы, что совсем не вязалось со словом «инвалид». Навскидку ему было лет тридцать, возможно, чуть больше, производил он приятное впечатление – аккуратиста, а не ханыги, был выбрит, подстрижен, наглажен. И лицо не жалкого попрошайки, униженно протягивающего руку, но умное, с открытым взглядом серых глаз. На его коленях лежала кепка, туда прохожие изредка кидали деньги. Еще одна деталь, бросившаяся в глаза: инвалид не благодарил за подаяние, принимал его с достоинством. За час наблюдения за ним, который потратили Ренат с Сергеем, чтобы проверить обстановку, нищего никто не прогонял, что было нетипично.

– Значит, у него есть договоренность с ментами, – сделал вывод Ренат. Небось кидает им на лапу каждый день по полтиннику, эти господа ничем не брезгуют.

– Подойдем? – предложил Сергей, все еще выискивая акул, на которых, по их предположению, работает инвалид.

– Серега, – придержал его Ренат, – обрати внимание: у него нет одной ноги.

– Ну и что? – тот не понял, что подразумевает друг.

– Майя говорила, что Спасский встретил инвалида без обеих ног.

– Точно?

– Я хорошо помню. Где же твое внимание, кэп? – фыркнул Ренат. – А еще работаешь в силовой системе.

– Может, Майка немного напутала? – пожал Сергей плечами. – Давай не будем гадать, а подойдем.

Кинули в шапку полтинник, но, поскольку они не отошли, инвалид поднял на них вопросительный вгляд, однако ничего не сказал.

– Ты Алексей? – спросил Ренат. Он своей рукой положил полтинник, поэтому, рассчитывал на ответную благодарность.

– Нет, – ответил парень.

– Здесь раньше сидел Алексей, – вступил в диалог Сергей. – Он служил в одно время со мной.

– Не знаю его, – сказал инвалид, разворачивая коляску. – Я здесь всегда сидел.

И покатил по улице, оставив с носом двух любопытных. Сергей быстро сообразил:

– Он знает его. Идем за ним.

Инвалид оглядывался и крутил колеса, довольно ловко управляясь, за ним пришлось бежать. Он свернул под свод арки, туда же кинулись и Ренат с Сергеем. Это оказался задний двор с одной-единственной железной дверью в глухой стене, огороженный с четырех сторон, с площадкой, на которой могло поместится несколько автомобилей. У стен высилась гора пустой тары из-под бутылок, стояли два мусорных бака и «жигуль». У двери инвалид развернулся и пронзительно свистнул. Она открылась, вышли три человека с бицепсами, крепкие, коренастые и жующие. Паренек в красной футболке, стоявший посредине, быстро оценил ситуацию и, выйдя вперед на пару шагов, спросил чужаков спокойно, но с вызовом:

– Чего надо?

– Нам только узнать кое-что... – начал было дипломатичным тоном Ренат, но его прервал тот же, в красной футболке:

– Проваливайте, а то узнавалке хребет сломаю.

– Слышь, чего это ты грубишь? – спросил Сергей, явно провоцируя его. Да тут коню понятно: миром не обойтись, а инвалид им нужен. – Нехорошо, пацаны.

– Учить он меня будет, – косясь на друзей, сказал тот же парень с ухмылкой. – Проваливайте по-хорошему.

Их было трое, чувствовали они себя уверенно, видимо, умели драться, посему начали наступать, тогда как инвалид отъехал в сторонку, освободив площадку для боя.

– Ствол с тобой? – тихо шепнул Сергей.

– Нет, – в тон ответил ему Ренат. – Только «Командос».

– Я среднего, ты того, что справа, – распределил силы Сергей.

У парня в красной футболке откуда-то появился железный прут. Мальчики подошли достаточно близко, но едва главарь открыл рот, может, надумал сделать последнее предупреждение, Сергей с Ренатом атаковали. Мальчики действительно оказались обученными, красную футболку Сергею не удалось свалить, тот отпрыгнул и замахнулся прутом. Зато Ренат справился успешно, нанеся молниеносный удар ногой в грудь. Противник недооценил его, и теперь валялся на спине, и выл от боли. На некоторое время пацан выбыл из игры.

Ренат поспешил на помощь Сергею, ведь на него напали двое, хотя красную футболку он все же скрутил, но ему собирался нанести удар сзади третий. Его-то и взял на себя Ренат, вырубил без труда, так как данный тип не имел хорошей подготовки. В то же время Сергей повалил носом в землю красную футболку, заломил руку с прутом назад и дернул ее вверх. Парень завыл от боли, выпустил прут, получил еще один удар и затих.

– Здоров, гад, – поднимаясь на ноги, произнес Сергей.

Теперь на четвереньки вставал тот, кого Ренат ударил первым. Сергей схватил его за шиворот, поставил на ноги и потащил к двери. Открыв ее, заглянул внутрь – вниз вела короткая лестница. Он сказал парню:

– Не сломаешь хребет, так хоть научишься уважению.

И с силой толкнул его в проем, тот покатился, крича, Сергей захлопнул дверь. Теперь инвалид. Его бить они не собирались – грешно калечить и без того убогого. Но когда они решительно двинули на него, инвалид вытащил пистолет.

– Вот тебе и попрошайка, – выпятил губу Ренат. – Ты видел нищих со стволами за пазухой? Я нет.

– Спокойно, парень, – слегка поднял руки вверх Сергей. – У нас мирные цели...

В кабинете Марлена Петровича Валентина обследовала ящики стола, но все до одного оказались заперты. Перед тем как показать ей фотографии, свекор отпирал ключом ящик, но из какого именно их достал – она выпустила из виду. Просто не ожидала с его стороны коварства, хотя в этом доме надо даже чих брать на заметку и ждать, чем он аукнется. Валентина озадачилась: что же свекор там хранит, если боится даже домочадцев? Она решила, что там хранятся секреты, которые пригодятся ей в нелегкой борьбе за свободу и сработают против удава свекра.

Валентина искала ключи, полагая, что Марлен Петрович с собой их не носит. Припомнила: эта связка на брелоке в его руках появлялась редко. Нет-нет, они где-то в кабинете. Но где? Кабинет – не маленькая комната, которую обыскать ничего не стоит. Свекор любил простор, поэтому все комнаты в доме были большие и светлые, а кабинет ко всему прочему ещё заставлен шкафами, креслами, столами различной величины. Плюс дорогие сердцу старика предметы, доставшиеся ему по наследству и представляющие собой уродливое старье, говорившие об отсутствии вкуса у хозяина. Например, кожаная куртка его отца...

– Кстати! – Валентина ринулась к куртке, висевшей, как в музее, в застекленном шкафу.

Проверила карманы – пусто. Остальные реликвии не подходили на роль тайника. Не в томике же Карла Маркса, выпущенном до революции, свекор хранит ключи. Валентина подбоченилась, осмотрелась. Парусник – там негде прятать, хоть он и большой. Но все же осмотрела корпус, потрогала все, что могло отсоединиться и открыть доступ к тайнику, – не вышло. Бар-глобус. Открыла, подняла несколько бутылок... Облом. Патефон с настоящей трубой... Музыкальная шкатулка... Самовар!

– Зачем ему здесь самовар? – заглядывая внутрь, проговорила Валентина. – Где же еще? Это должно быть место, откуда их легко достать...

Открывала шкафы, оценивала и закрывала...

– Что ты здесь делаешь? – резанул ухо голос мужа.

Валентина вздрогнула, ведь он ее застукал, когда она открыла створки шкафа.

– Хочу убрать в кабинете, – нашлась Валентина, вынимая спортивный кубок, полученный Марленом Петровичем за достижения в фехтовании.

– С чего это ты вздумала убирать кабинет моего отца? – с подозрением произнес Ярослав. – Что на тебя нашло?

– Если б ты чаще днем бывал дома, то знал бы, что изредка на меня находит и я убираю некоторые комнаты.

– Поставь на место кубок, – приказал Ярослав. – И выйди отсюда.

– Пожалуйста.

Она вышла из кабинета, муж следовал за ней.

– Больше туда не заходи. У нас есть домработница, это ее дело. А ты, если на тебя опять найдет, убери в комнате сыновей. – Ярослав намеренно позвонил кому-то при ней. – Мне нужен мастер, чтоб врезал замок в дверь кабинета отца... Два замка, в мой кабинет тоже. Сегодня же.

После чего посмотрел на жену с превосходством иезуита. Досадно.

Инвалид не убрал пушку, напротив, снял с предохранителя, и прицелился в Сергея.

– Э, э, э! – не повышая голоса, сказал Ренат. – Опусти ствол, парень. Эта штука стреляет. Зачем тебе и твоим друзьям проблемы?

– С проблемами я справлюсь, – враждебно сказал инвалид. – Кто вы такие? Легавые?

– Нет-нет, – заверил Ренат. – К легавым мы не имеем отношения. Я менеджер, это...

– Брось заливать, – перебил инвалид. – Менеджеры не владеют восточными единоборствами.

– Ошибаешься, – сказал Ренат, взявший на себя миссию парламентера, ибо Сергей был слишком напорист. – Мы служили в горячей точке, там один знаток научил...

– Чем докажешь? – снова прервал его инвалид.

– Что служил? – уточнил Ренат. – К сожалению, доказательств при себе не имеем... Может, поверишь на слово? Да опусти ты ствол.

– Зачем вам Леха?

– Его знал Спасский...

– Спасский? Глеб... э...

– Александрович. Ты тоже был с ним знаком?

– Нет. Леха рассказывал.

– Убили Глеба Александровича. Он был нашим командиром, мы хотели поговорить с Алексеем, так как он дружил со Спасским. В этом нет никакого подвоха, поверь.

С минуту инвалид буквально просвечивал их взглядом, наконец, опустил пистолет со словами:

– Уходите.

Не мучить же калеку в конце-то концов! Может, он зол на весь мир из-за увечья, может, у него с головой непорядок. Сергей и Ренат повернулись, направились к арке, инвалид ехал за ними. Уже выходя на улицу, оба услышали его тихий голос:

– В восемь на бульваре Химиков, это параллельная улица.

– Где именно? – уточнил Ренат.

– У фонтана. Он там один.

Инвалид развернул коляску и поехал назад во двор.

Кабан проторчал в приемной достаточно долго, чтобы проголодаться и безумно устать, к тому же его клонило в сон. Хоть он и ведет малоподвижный образ жизни, но три часа на одном стуле – это уже чересчур. Слухи по городу распространяются со скоростью молнии. Кабан уже был в курсе, что в Марлена Петровича стреляли, потому наполнился страхом под завязку. Страх и пригнал его сюда...

Вначале он воспринял похищение бабки из больницы как прикол, забавный трюк, дал Амбарцуму пацанов, потому что не оказать любезность такому человеку нельзя – он неправильно это поймет. А человек, то бишь Амбарцум, оказался свиньей, унизил его в присутствии посторонних. Кабан решил проучить его молчанием, то есть не рассказывать о гангстерах, к которым Амбарцум должен попасть под пресс. Но после покушения на Марлена, он задрожал, как раньше в лодке: вдруг гангстеры вернутся? Он не полный идиот, способен сообразить, что «прикол» со старушкой – это серьезная зависимость. В таком случае, разумнее зависеть от кого-то более сильного, чем Амбарцум. Подозревая, что убийство некоего Спасского, о котором долдонили два гангстера, связано с большими людьми, Кабан мечтал стать им полезным. Не даром, конечно. За информацию они обязаны обеспечить его безопасность.

Из кабинета вышел референт:

– Извините, сегодня он не может вас принять.

– Хорошо, – повторил Кабан. – А когда?

– Послезавтра.

– Хорошо, – согласился он. – Скажите ему, у меня важная информация.

– Обязательно, – снисходительно улыбнулся референт.

Кабан не оскорбился. В этом месте он не имел никаких прав, но, может быть, в недалеком будущем...

Перебирая купленные Ренатом белье, Майя вместо выражения благодарности отчитала его:

– Это же все стоит бешеных денег. Я не заказывала дорогое белье. А где одежда? Прикажешь мне в трусах и лифчике разгуливать, привлекая местных придурков? Хорошо хоть тепло, и наша одежда успела высохнуть.

– На проспекте Калинина только дорогое белье, – оправдывался Ренат. – А потом мы встретили инвалида... на коляске... о котором ты говорила. Мы решили завезти вам то, что успели купить.

– У меня не было таких денег. – Твердила она.

– Я свои добавил, потом рассчитаемся, – с намеком сказал Ренат.

Недовольная Майя намек не поняла, сгребла пакеты с бельем и ушла в комнату, где спала вместе с бабушкой. Маргарита Назаровна поблагодарила их за... вслух она не выговорила. Ей достались только трусики, причем в ее возрасте предпочтительней было носить более скромное белье, но дареному коню в зубы не смотрят. Смущаясь, Маргарита Назаровна отнесла интимные вещи, вернулась и, видя поспешные сборы мальчиков, забеспокоилась:

– Куда вы? А ужин?

– Потом, Маргарита Назаровна, – отмахнулся Сергей. – Не ждите нас.

Мальчики уехали, она вздохнула.

– Ба, куда они помчались? – спросила Майя.

– Ищут убийц.

– А когда найдут, что сделают?

– Полагаю, сдадут в милицию.

– Ба, мне это все не нравится. Почему мы должны прятаться, словно преступницы? Не лучше ли пойти в ту же милицию? Они тоже способны нас защитить, между прочим, на законном основании, а не так, как твои «мальчики». Мне бояться нечего, я ни в чем не виновата.

– Терпение, Майя, терпение. Я им доверяю. Тем более что и ты, и я успели побывать в руках бандитов. И кто нас выручил? Помни об этом.

– Ба, я не смогу торчать здесь безвылазно. Я уже задыхаюсь.

И вдруг бабушка второй раз удивила Майю, проявив жесткость, о которой внучка не подозревала:

– Сможешь! Почему я должна опять напоминать тебе о происшествии в аэропорту? У тебя что – мозгов совсем нету? Ты растеряла их в Египте? Мальчики помогают тебе и мне остаться в живых, а ты придираешься к ним. Попридержи свой язык, будь добра. И не смей ныть! Мне тяжелее, чем тебе, убили моего сына и внуков. Прошу и об этом помнить.

Бабушка ушла в дом, а на лице Майи читалось: ого!

Через полчаса они были на месте. Но поскольку с Ренатом инвалид контактировал охотней, он и остался у фонтана, а Сергей перешел на противоположную сторону улицы, спрятался в тени. Не мешало проверить, один придет инвалид или кого-то с собой притащит.

Время прошло, а он не появлялся. Сергей взглянул на часы – пятнадцать минут девятого. Обманул? Сделав Ренату, знак рукой, мол, ждем еще, Сергей высматривал среди людей подозрительных, не выпускал из виду и друга.

Инвалид появился в половине девятого, направил колеса прямо к фонтану. К нему подошел Ренат, Сергей остался следить за обстановкой и вскоре успокоился.

1928 год. Убийство.

Малышу исполнилось два года, назвали его Захаркой. Катя немножко поправилась, то есть, по местным меркам похорошела, и мамаша перестала ворчать, мол, кожа да кости. Ну а семейная жизнь – это не салоны в высшем свете, хотя эту сторону жизни Катя не успела узнать толком. Слишком они были разные с Назаром, оттого часто спорили.

– Нигде не вздумай сказать то, что мне говоришь, – взвивался Назар, не находя доводов, способных переубедить отсталую баронессу.

– Если вы делаете все правильно, то почему ты боишься? – спокойно возражала Катя. Она брала верх именно спокойствием, эта ее черта доводила Назара до белого каления. – Или твой страх и есть то счастье, за которое ты воевал? А почему тебя и подобных тебе твоя власть постоянно проверяет? Что она ищет? Не доверяет вам? И какое же это равенство, когда одни грабят других, и грабят при помощи ваших новых порядков. Они бесчеловечные, бандитские, несут вред людям.

– Это временное явление, – повторял Назар фразу Силантия Фомича.

– Временно – это когда недолго. Сколько можно мучить людей, держать их в страхе?

Политически необразованная жена вносила струю сомнения в и без того задурманенную голову Назира. Зима прошла тяжелая, по стране ударил хлебозаготовительный кризис. Неразбериха на пунктах сдачи зерна, снижение закупочных цен, дефицит промтоваров и их дороговизна, нехватка необходимого инвентаря и техники, слухи о войне – все это не способствовало стабилизации. Крестьяне не желали продавать зерно по ценам, не окупающим расходы, продовольственное снабжение городов оказалось под угрозой, в результате – ввели экстремальные меры, напоминающие продразверстку. Партия направила в деревню оперуполномоченных и рабочие отряды, которым надлежало проверить в непокорных сельсоветах партячейки, провести их чистку, найти спрятанные излишки зерна. Поощрялось фискальство: беднякам, которые помогали изъять излишки продовольствия, полагалось двадцать пять процентов от изъятого. Росло недовольство крестьян, вспыхивали бунты, на оперуполномоченных нападали и жестоко убивали... Много чего творилось вопреки логике, и не только у Назара опускались руки. Но слабость была непозволительной вещью, за нее тоже карали, вот и приходилось работать, стиснув зубы.

Два оперуполномоченных – Бершак и Мясищев – после изъятия излишков остались в помощь председателям трех хуторов с целью их объединения. Еще с прошлого года начала действовать система «контрактации», то есть по контракту в обмен на продукцию, которую крестьяне обязались поставлять, государство обязалось снабжать их необходимой техникой. Да только обещаниям уже никто не верил, работать задаром не хотели, сократили посевные площади. Втолковать неотесанным крестьянам, что кормить надо и город, так как именно там производят технику, оказалось непростым делом. Зерно необходимо было и на экспорт, за него давали валюту, а валюта нужна для индустриализации, ведь без новых заводов, нельзя выпустить технику для крестьян. Что в этих непривычных словах понимали простые люди? Ровным счетом ничего, но чуяли опасность.

Бершак и Мясищев поселились у Костюшко. К тому времени тот жил один в хате под соломенной крышей, его престарелая хозяйка успела отдать богу душу. Там и велись дискуссии о настоящем и будущем, о роли партии и ее членов. На удивление Назару, Костюшко защищал хуторян, а сам Назар в основном отмалчивался, изредка поддерживал рыжего пролетария, иногда не соглашался со всеми тремя. Однажды в конце августа они засиделись допоздна, Бершак, устав спорить, поднялся из-за полупустого стола:

– Вы как хотите, а я на Кубань иду. Искупаюсь.

– Да и мне пора, – засобирался Назар.

Им было по пути, оба натянуто молчали, к Бершаку и Мясищеву Назар относился неприязненно. Эти двое умудрились и отнять продовольствие, и пересажать людей по статье 107 Уголовного кодекса за «действия, способствующие поднятию цен». А кому охота оставлять семью без пропитания, без посевного материала? Естественно, люди защищали свое, это надо было понимать и проявить человечность. Но два залетных голубя, ничего не смыслившие в сельском хозяйстве, с каким-то остервенением оставляли семьи без мужей и отцов, без главных рабочих рук, а потом требовали, чтоб бабы и дети «делали поставки сельхозпродуктов».

– У тебя жена из бывших? – вдруг задал вопрос Бершак.

Нет, он не просто интересовался. Из партии исключались все, кто проявил политическую пассивность, за пьянство, злоупотребление властью, воровство, бюрократизм, веру в бога, принадлежность к социально чуждому классу. Ну, а раз жена принадлежит к чуждому классу, то муж тоже не вызывает доверия.

– Городская, – нашел уклончивый ответ Назар.

– И где ж ты ее взял?

– Купил. – Бершак рассмеялся, восприняв его ответ как шутку. – Ну, тебе туда, а я напрямки до своего хутора.

– Ты не на лодке?

– На лодке по Кубани добираться в два раза дольше из-за изгибов. А идти тут всего ничего.

– Не опасно по темноте-то? Нынче нас не любят.

У Назара так и вертелось на языке: это вас не любят, а я здесь вырос. Но он лишь усмехнулся, пожал Бершаку руку и отправился домой.

Катя крутила ручку швейной машинки, спросила, будет ли он ужинать. Назар отказался. Он ушел в комнату, постоял у кроватки сына, снял рубашку. Захарка во сне сосал большой палец, Назар осторожно уложил ручку малыша поверх одеяла, мальчик поворочался, повернулся на бок и снова взял в рот палец.

– Ты опять был у этих? – спросила Катя.

Он понял, о ком она. Однако пропустил вопрос мимо ушей, зная, как Катя не любит Бершака и Мясищева, особенно второго. Когда жена улеглась рядом, он спросил:

– Мамаша как?

– Неважно, еле ходит. Я ей: полежите, мама, а она говорит, что належится на том свете. Боюсь, помрет вот-вот. Назар, ты бы поменьше с ними дискутировал, от них одна беда... Назар...

Но он уже спал.

С утра три хутора облетела худая весть: ночью застрелили Костюшко и Мясищева, Бершак был ранен, правда, легко. Из станицы прискакали два милиционера, за ними ездили еще ночью, началось следствие. Возле плетня собрался народ, дальше заходить не разрешалось. Сыщики искали следы ног, ползали по двору, загадочно говорили друг с другом, заходили в хату и подолгу там задерживались.

Бабы есть бабы, всплакнули от жалости, мужики стояли молча, курили махорку, по всему было видно: убийство мало их опечалило. Впрочем, Костюшко за годы, проведенные им в этом глухом уголке, стали уважать, хотя пришлых, казаки не признавали. И не уважали власть, грабившую их, и подчинившую террором, а Гаврила Модестович являлся представителем этой власти, поэтому к нему при всем уважении относились настороженно, с опаской.

Прискакал Назар и, как лицо, облеченное все той же властью, зашел в хату. Трупы еще лежали на тех местах, где живых застали пули. В углу сидел Бершак, обнаженный по пояс, плечо ему перевязали. Назар по опыту определил, что стреляли через окно и с близкого расстояния. Стол стоял, у раскрытого окна, и, чтобы попасть в Костюшко, сидевшего вплотную к стене и не видимого с улицы, надо было подойти очень близко с противоположной стороны окна.

Мясищева пуля застала, когда он находился у двери. Но чтобы выстрелить, убийце следовало перебежать на другую сторону окна, в этом случае его увидел бы Костюшко. Значит, первого застрелили Гаврилу Модестовича, вторым Мясищева. Назар прислушался к показаниям Бершака:

– Я же рассказывал... Плавал в Кубани, недолго плавал. Назад шел не спеша, услышал первый выстрел и побежал, я уже был недалеко. Второй выстрел раздался почти сразу после небольшой паузы. Я заметил мужчину у окна, крикнул «стой». Он побежал к забору, я – чтобы перехватить его – вдоль плетня. Еще раз крикнул «стой», тогда он в меня выстрелил. Но не попал, только зацепил. Я схватился за плечо и согнулся, спрятавшись за плетнем. Стрелявший, видимо, подумал, что и меня застрелил, ведь было темно. Он перемахнул через плетень, но у меня не было оружия.

– Выстрелы сделаны весьма точно, – сказал следователь. – Стрелял опытный человек.

Следователь, возраст которого был трудно определить, потому что на вид ему было за полтинник, а его энергичность соответствовала тридцати годам, выглянул в окно, осмотрел землю внизу и повернулся к Бершаку:

– Значит, вы не разглядели убийцу?

– Не разглядел, – сказал тот. – Но мне кажется, он из местных.

– Почему вам так показалось?

– Что-то знакомое было в его фигуре... – вспоминал Бершак. – Высокий... выше меня... широк в плечах... волосы вихрами... ловкий... Он ведь перемахнул через забор одним махом.

– Неплохо, – сказал следователь. – Вы отлично видите в темноте.

– Но это все, что я запомнил. Лица я не видел.

– Раз фигура вам показалась знакомой, вы должны примерно вычислить, кто это мог быть.

– Слишком быстро все случилось... – покачал головой Бершак, не решаясь кого бы то ни было оклеветать.

– А вы вспоминайте, мы не торопимся. Пусть будут три, пять подозреваемых, мы разберемся.

– Да нечего мне вспоминать! – раскипятился Бершак. – Говорю же: темно было! Ночь звездная, вот и все! Кое-что видать, а в общем темень.

– Но фигуру вы описали достаточно подробно, – возразил следователь.

– Потому что я в нескольких шагах был, когда он перемахивал забор.

– Стало быть, он легко перепрыгнул... – рассуждал следователь. – Значится, это молодой человек.

– Да уж не старый, – фыркнул Бершак, который чертовски устал, что угадывалось по его лицу, сонным глазам и позе. К тому же он постоянно морщился от боли.

– А что до этого здесь было? – наконец поинтересовался следователь. – На столе четыре рюмки. Кто-то был с вами?

– Ну, я был, – сказал Назар. – Мы с Бершаком вышли вместе, я на свой хутор пешком отправился, а он к Кубани.

– Стало быть, вы засиделись допоздна, – сделал вывод следователь. – А что делали, кроме того, что пили?

– Разговаривали, – ответил Назар. – А пили мало.

– Ссорились? – допытывался следователь.

– Спорили, – вступил в диалог Бершак. – И спорили Костюшко с Мясищевым. Назар больше молчал, я тоже не люблю дискуссий, дело люблю.

Костюшко и Мясищева мужики погрузили на телегу, чтобы перевезти в станицу, накрыли тела покрывалом, которое сняли с кровати. В это время молодой милиционер осматривал место у плетня, где примерно его перепрыгнул убийца. Он раздвигал руками бурьян, выросший после смерти хозяйки, и наподобие ищейки опускал голову, будто землю нюхал. Вдруг он позвал следователя, тот подошел, они пошептались.

– Кто Яуров? – подходя к телеге, спросил следователь.

– Ну я, – выступил вперед Назар.

– Это ваш револьвер?

Назар премного изумился, увидев в руке следователя свой наградной револьвер системы «наган». На нем была табличка с гравировкой «Н. Яурову за храбрость». Револьверами награждали лучших бойцов Красной Армии.

– Мой, – не стал отрицать Назар.

– Вы поедете с нами.

– Товарищ следователь, это недоразумение, – вступился за Назара Бершак. – Он не мог... Зачем ему? Никаких причин у него не было.

– Но улика есть, – спокойно сказал следователь. – И если пули выпущены из этого револьвера, то товарищу Яурову предстоит объяснить, как он попал в руки убийцы. К тому же приметы сходны...

– Назара я бы узнал, – горячился Бершак. – Темнота мне не помешала бы.

– Разберемся, – равнодушно бросил следователь.

Назару пришлось сесть на телегу между ног трупов, он понимал, что оправдываться бесполезно, только попросил Бершака:

– Моим сообщи. Скажи, я не стрелял.

13. Наши дни. Не все нищие – нищие.

В бокал пива он налил немного водки, выпил половину и остановил глаза на Ренате, потом на Сергее. Взгляд у него был открытый, но, вместе с тем и дерзкий, однако не наглый, скорее острый, пронизывающий. Кафе под открытым небом в переулке показалось троице удобным местом: здесь можно было спокойно поговорить.

– Тебя как зовут? – спросил Сергей.

– Тоже Леха. (Сергей приподнял одну бровь, мол, не понял). Все мы Лехи, в общем-то, лохи. Нас так и зовут – Алехи. Только тот Леха был Алексеем, а я Федор, но разницы между нами нет.

– Непонятно говоришь, – высказался Ренат.

– А и не надо понимать, – закуривая, сказал Федор. – Что вы хотите знать?

– Как найти Алексея?

– На кладбище.

– Его точка теперь там?

– Угу, – кивнул Федор, взяв бокал. – Вечная.

– То есть?.. – насторожился Сергей.

– А то и есть: месяца не прошло, как закопали там Алешку. – Федор отпил из бокала, аккуратно поставил его, затянулся сигаретой. – Убили его. Застрелили. Как собаку.

– Убийц нашли? – осведомился Ренат.

– И не найдут, – заверил Федор. – Кому он нужен?

– Я так не думаю, – возразил Сергей. – А за что его убили?

– Зачем тебе это? – спросил с вызовом Федор. – Скажи честно, чего ты хочешь? Имей в виду, тебе меня не обмануть, я своей дырявой шкурой чую ложь.

От досады у Сергея заходили желваки на скулах. Невидимый щит мешал пробиться к инвалиду, он не мог нащупать к нему подходы. В этом калеке, чувствовалась сила, превосходящая его собственную. В Федоре было нечто стержневое, сжатое, как пружина, такое ощущение, будто он пришел сюда со своей целью и теперь проверяет, сгодятся ли ему эти двое. Нищий, просящий милостыню, но с пистолетом за пазухой – разве это нормально? Как же с ним вести диалог? А чем, собственно, рискует Сергей, если скажет ему правду? Тот же Кабан наверняка догадался: два налетчика выбивали из него сведения не для того, чтоб выпить по сто грамм с убийцами и пожурить их, – мол, нехорошо так поступать. Решив, что ничем не рискует, Сергей сказал:

– Семью нашего друга Глеба Спасского подло расстреляли у него в доме. А Глеба повесили. Я хочу знать, кто это сделал. И узнаю.

– Тебе их не достать, – с сожалением произнес инвалид, будто это была и его давнишняя мечта.

– А я достану, поверь. И если у тебя есть что нам сказать, то говори. Нет – мы будем не в обиде.

Федор откинулся на спинку коляски, пристально вглядываясь в собеседников, поднес ко рту сигарету, вернее, то, что от нее осталось. Вдруг Сергею показалось, что инвалид живет за гранью, в каком-то параллельном мире, не имеющем отношения к реальному. Его слова и звучали оттуда, отстраненно, будто предназначались не Сергею с Ренатом, а кому-то другому.

– Спрашиваешь, за что Лешку убили? Испугался он. Если сделал выбор и идешь к цели, то нельзя делать шаг назад. – Внезапно он словно очнулся, вернувшись наконец в этот мир. – Каждый год мы должны проходить медкомиссию, доказывать, что у нас не выросли ноги-руки, как ногти на пальцах. Это очень унизительно. А в нашем городе существует неформальная организация ветеранов, людей побывавших на войнах, которым повезло остаться целыми. Некоторые из них занялись бизнесом, делают успехи. Они-то и создали реабилитационный центр для покалеченных, упростили процедуру прохождения медкомиссии, добились, чтоб принимали нас в один день и чтоб мы не торчали в очередях. Но содержать врачей, психологов, уборщиц, и тому подобное – дело расходное. Правительство что-то там кидает, но мало, мы же отработанный материал. Ребята искали спонсоров и, надо сказать, находили. Но откуда им было знать, что не все спонсоры порядочные? Некоторые имеют свой интерес.

– В чем именно? – полюбопытствовал Ренат.

– В людях, – ответил Федор. – Думаешь, мы совсем никому не нужны? Мы умеем стрелять, и нас легко прижать. Улавливаешь?

– То есть появился человек, которому понадобились ваши навыки, – сказал Сергей. – Это Амбарцум Хабуров?

– Писарь. Амбарцума я видел всего пару раз и то случайно, но знаю его автомобиль, знаю, чем он занимается. Писарь делал подбор и выбрал Алешку. Началась психологическая обработка, проверка на готовность пойти на все ради денег. А у Лешки дела были совсем плохи – он не только ноги потерял, но и недержание мочи его доканало. Памперсы не на что было купить, пользовался презервативами. Несколько операций, возможно, исправили бы положение, но на это тоже бабки нужны. Дома мать с сестрой... В общем, он согласился. Но потом пожалел.

– А что он должен был делать? – спросил Ренат.

– Сидеть в инвалидной коляске там, где его поставят.

– И все?

– Нет, конечно. В его задачу входило вести наблюдение за некоторыми влиятельными людьми. Когда они приезжают на работу и когда уезжают, кто их сопровождает и сколько человек. Сколько минут им надо, чтоб дойти до двери в офис и сколько – от неё до машины, отвлекаются ли они во время этого перехода. И еще: в какой час в этом месте бывает наименьшее количество народа... Ну и так далее. Кто заподозрит инвалида в том, что он сидит на улице не ради ста рублей?

– А стрелять кто должен был? – Сергей догадался, для чего велось наблюдение. – Тоже Алексей?

– Только в крайнем случае, если во время покушения произойдет сбой. Для этого Алешку возили в специальный тир набивать руку. И стрелять он должен был вслепую, пряча ствол.

– Центр города... – покачал головой Ренат. – Народу полно в любое время.

– В центре средь бела дня стреляют чаще, чем ты думаешь, – сказал Сергей. – А не страшно, что менты загребут за убийство?

– Думаю, если б Алешке пришлось стрелять, это была бы его последняя минута. Его убрали бы прямо на месте.

– А зачем ты согласился, если все понимаешь? – спросил Сергей.

– Речь не обо мне. Об Алешке.

– И о Спасском, – напомнил Сергей.

– Вашего Спасского я знаю только по рассказам Лехи. Хотя он служил в другой части но, однажды все-таки столкнулся с ним. Он в плен попал с двумя пацанами, их куда-то везли, а ваш Спасский отбил. Короче, Лешка пробыл в плену всего два часа. Говорил, что мировой мужик ваш Спасский. Он встретил Леху примерно год назад, когда тот просил милостыню.

– Представляю, что с ним было, – вставил Ренат.

– Глеб пристал к Лешке: ты не должен попрошайничать, я тебе помогу, добьюсь и операций бесплатных, и коляску на автоматике, и работу найду. А Лешка понимал, что вырваться из когтей Писаря может только в гробу. К тому времени на проспекте Калинина одного застрелили, и хоть Лешке не пришлось доставать ствол, но подействовало это на него ужасно, нервы начали сдавать. Однажды он все рассказал Спасскому, видимо, надеялся, что тот действительно поможет ему выпутаться. А потом они что-то затеяли...

– Алексей не сказал, что именно? – недоверчиво спросил Сергей.

– Я сам догадался. Он изменился, будто допинг принял, в общем, кураж в нем появился. Бывало, я заходил к нему, а мать отвечала, что его нет дома, он у Спасского. Через несколько месяцев Лешка опять изменился, стал нервным, пугливым. Когда его нашли на пустыре застреленным, и со следами побоев, а вашего Спасского завалили вместе с семьей, я все сложил. Только не знаю, на чем они прокололись.

– Как ты к ним попал? – поинтересовался Ренат.

– Сам напросился после Лешки. Меня уже вели, то есть наблюдали за мной. Думаете, я у них один? Как минимум еще человек пять есть про запас.

– Как же они, понимая, что ты дружил с Алексеем и мог что-то знать, взяли тебя? – подловил его Сергей.

– В реабилитационном центре мы все друг с дружкой общались, а что я дружил с Лешкой, они не знали.

– Зачем тебе это? – недоумевал Ренат. – Ты же знаешь, чем все кончится.

– Никому не дано знать, что чем кончится, – с многозначительной ухмылкой произнес Федор. – Пусть попробуют меня пришить, парочку жизней я тоже отхвачу, а повезет, так и больше.

– В войну с ними решил вступить? – скептически произнес Сергей, на что Федор ответил со всей серьезностью:

– Так она идет. Никто не замечает, а она идет. Делят, делят... постреливают – вот тебе и война. Я не успел ничему мирному научиться, зато стреляю неплохо. Мрази не должно быть так много, как сейчас развелось. Трудно жить, елки-палки.

Нет, он не рисовался: вот какой я борец за справедливость, храбрый и умный, сам от себя тащусь. И ненависть не демонстрировал, значит, это его убеждение, позиция, с которой вряд ли его сдвинешь. И все же...

– Ты нас не знаешь, а разоткровенничался, – сказал Сергей.

– Я ж говорил: моя дырявая шкура...

– Не совсем убедительно, но ответ принимаю, – перебил его Сергей. – А что ты хочешь от нас?

– Я сразу понял: вы не просто так интересуетесь Алешкой и Спасским. И дармоедов во дворике раскидали вкусно. У вас есть цель, у меня тоже, но мне нужна помощь. А поскольку наши интересы сходятся в одной точке, то мы можем стать полезными друг другу.

– И какова твоя цель? – спросил Ренат.

– Писарь. Обещайте отдать его мне.

– Не мелковато плаваешь? – поддел его Сергей. – Писарь – не главный.

– Не главный, – согласился Федор. – Но он занимается этим по своей воле, ему нравится то, что он делает. Когда Лешку мочили, он там был.

Сергей не сказал ни «да», ни «нет»:

– Что еще можешь рассказать?

– Спрашивай, – коротко сказал Федор.

– Кого сейчас пасешь?

– Юриста. Ипполита Матвеевича Гутника.

– На фиг им юрист? – задумался Ренат.

– Мне не докладывали.

– Значит, получается, убийствами занимается большая группа людей? – выспрашивал Сергей подробности.

– Стреляет один человек, второй у него на подстраховке. Что потом с киллером – никому неизвестно. А когда подготовку ведут – да, здесь групповщина. Но проблему выстрелом не всегда решают, иногда договариваются. Это все, что мне известно от Лешки. Я человек новый, не больно-то они мне доверяют после него. Пока даже не сказали, зачем я веду наблюдение.

– Думаю, ему тоже не доверяли, – заявил Сергей.

Он понимал: раз тут образовался мощный клан, то эти люди позаботились о своей шкуре, и в случае, если выбьют одно звено, остальная цепь останется целой. Пока Сергей думал, Федор догадался, что ему с бухты-барахты эти двое доверять не станут. Он написал на салфетке номер:

– Возьмите. Это номер сотика, который я никому не даю, он зарегистрирован на несуществующее имя. Для моих «благодетелей» у меня есть другая труба, а вам я буду звонить с этого мобильника. Советую тоже купить трубу на фальшивое имя. Подумайте, я не тороплю.

Ренат дал ему свой номер, и когда после кафе Сергей сказал, что этого не стоило делать, тот возразил:

– Он не пойдет на нас стучать. Не видишь разве, парень не гнилой?

– Вижу, но и не гнилые ломаются.

– Мне его жаль, он похож на смертника. Что дальше делать? Серега, меня с работы попрут, если я задержусь здесь больше десяти дней.

– В таком случае, берем быка за рога.

– Какого быка?

– А какой у нас есть? Амбарцум, Зяблик, только Амбарцум. Других пока нет. Прессуем сегодня ночью.

Обо всем, что выпадало из заданного ритма, Амбарцуму докладывали в обязательном порядке. Само собой, доложили и о происшествии на проспекте Калинина в его же конторе, в дом Хабуров всякую шушеру не пускал. У окна сидел Шея, помалкивал. А Амбарцум не знал, как отнестись к данному случаю, поэтому взял паузу на обдумывание, машинально рассматривая свои ногти.

Три идиота не додумались проявить выдержку и вызнать, что хотели два мужика. Четвертый идиот в коляске начал от них удирать, когда те спросили его о Лехе. Зачем он удирал? Если те два типа действительно интересовались Лехой, потому что он служили с ним, то это полбеды. А вдруг они из органов?

Амбарцум обнаружил маленький кусочек грязи под ногтем, взял нож для разрезания бумаги, орудуя им, небрежно поинтересовался:

– Кто первый начал?

Очевидец и участник в красной футболке шмыгнул носом и нехотя признался:

– Ну, типа мы...

– Что значит – типа? – спросил, не глядя на него, Амбарцум.

– Ну, я им проваливайте, говорю, а они чего-то там вякают. Ну, мы подходим, я с железкой. Хотел врубить одному, но меня опередили.

– Значит, все-таки они, – сделал вывод Амбарцум.

– Ну... да... – согласился парень.

– Вас было трое, даже четверо, а их двое, но вы не справились.

– Калека не в счет, он же в коляске, – робко вымолвил парень.

– Он и на руки инвалид? – желчно произнес Амбарцум. – Мог камень взять.

– Да быстро все случилось, – оправдывался парень. – Они натасканы лучше. Вломили нам, и все.

– А инвалида, значит, не тронули? – допытывался Амбарцум, хотя докладчик ему подробно все изложил.

– Не, не тронули, – подтвердил тот. – Им Леха нужен был, они служили с ним вместе. Федька сказал, что не знает такого.

– А почему ты сам не выслушал, что им нужно? Поговорил бы. Ну что особенного в том, что они проявили интерес к Лехе, который уехал лечиться? Зачем лезть на рожон?

– Так Федька свистнул, мы и выбежали. Он от них сбежал с точки, думал, менты пристали.

– Не хватало только, чтоб вы с ментами подрались, – вздохнул Амбарцум, глядя на тупое создание, не умеющее шевелить извилинами. Впрочем, у этого пацана вряд ли есть извилины. – Ты запомнил, как они выглядят?

– Ну, если встречу, то узнаю. Один такой... – докладчик немного поднял руку над головой, затем сжал кулаки и потряс ими. – И такой.

– Понятно, – презрительно бросил Амбарцум. – Крепкий, да?

– Ага. Второй чуть выше, худой и в очках.

– Иди, – махнул рукой патрон. Когда парень ушел, он обратил свой лик к Шее. – Что бы это значило? Почему они интересовались Лехой?

– Да нет здесь никакого злого умысла, – тот не впал в панику, как Амбарцум, который и в дуновении ветра видит происки правоохранительных органов. – Раз умеют кулаками махать, то наверняка служили в горячей точке.

– Не все, далеко не все, кто там побывал, умеют махать кулаками, – возразил Хабуров. – Там нужно уметь стрелять.

– Там, Амбарцум, все нужно уметь, – со знанием дела заявил Шея, будто бывал «там» не раз.

– Откуда же они знают, что Леха сидел на проспекте?

– А что тут такого? Знакомые встречали, например. Успокойся, Амбарцум, если б они были из органов, напрямую не стали б спрашивать Федьку. Они б установили за ним слежку. А что это дало бы им? Ничего.

– Думаешь? На всякий случай я позвоню, пусть разведают по своим каналам, кто в ментуре нищими заинтересовался и почему.

Очнулся Марлен Петрович и, разумеется, не понял, где он. Рассеянный желтый свет шел откуда-то сбоку. Марлен Петрович хотел приподняться и осмотреться, но его остановила боль.

Боль! Он все вспомнил. Сначала перед ним вырос человек, будто из-под земли, и Марлен Петрович почувствовал идущее от него смертельное дуновение. Оно ударило в лицо, как порыв ветра. Потом был выстрел и боль. Родилась глупая мысль: я убит? Марлен Петрович пошевелил пальцами, одна рука не повиновалась, а вторая ощутила прикосновение материи. Он сжал пальцы правой руки в кулак – получилось. Скосил глаза влево, потом вправо. Увидел странные аппараты, трубки, окно... Нет, он не умер, это пока не тот свет, откуда никто не возвращался.

– Эй... – промямлил Марлен Петрович, ведь кто-то должен дежурить у него. – Эй...

Никто не откликнулся. Может, его не услышали? Но крикнуть громко у него не хватило сил. Он лежал и повторял эй... эй... эй...

Скрипнула дверь, послышались мягкие шаги. К нему не подошли, значит, его не слышат. Марлен Петрович с огромным усилием повернул набок голову. Незнакомая молодая женщина в простом брючном костюме темно-зеленого цвета что-то делала у аппаратов. Он еще раз произнес:

– Эй...

Она оглянулась, на ее лице промелькнуло удивление, подошла:

– Как вы себя чувствуете?

Он сделал знак веками, мол, я в порядке, потом собрал силы и спросил:

– Где я?

– В больнице. Вам сделали операцию. Лежите спокойно, с вами все хорошо.

Ну, лежать так лежать, на большее он действительно не способен. Правда, хотелось бы повернуться на бок, но... Женщина ушла. Марлен Петрович прикрыл веки. Ух, жизнь – сладкая и горькая, увлекательная и скучная, чистая и грязная, – всякая... Он заново ее переживал, будто наяву, а не во сне. И только отдельными эпизодами в его жизнь врывалась чужая.

1920 год. Нежданно-негаданно.

Уже прошла неделя, как арестовали Назара. Поздно вечером Катя вернулась из станицы, порядком вымокнув. Мамаша откуда-то взяла силы и натопила к приезду невестки баню.

– Бачила Назара? – с ходу спросила она.

– Нет, – понуро ответила Катя. – В Костюшко стреляли из пистолета Назара, его обвиняют в убийстве.

– А свидание жинке не положено?

– Да перевезли его, в Краснодар. Там судить будут.

– И шо опосля суда?

– Не знаю.

Сентябрьский ливень был холодный, Катя продрогла до костей, была расстроена неудачей и худыми вестями. Она сидела на полке, обхватив ноги руками, склонив на колени голову, и думала. Неужели Назар застрелил, подло подкравшись? Такого не могло быть, да и никто в это не верил. По слухам новая власть никого не щадит малейшая провинность и – прощай партбилет, прощай свобода. Катя понимала: ни один человек не будет хлопотать за Назара, у всех полно забот и без него. Значит, остается только она. Жаль, не увиделась с ним, он бы подсказал, с чего начать, к кому обратиться. А чем ему помочь, когда главная улика против него?

Улика! Катя даже вздрогнула от этой мысли, словно ее ударили. Да-да, в револьвере все и дело. Но как он попал в руки убийце? Назар никогда его не носил его с собой, он лежал в коробке, а коробка стояла на верхней полке этажерки, за Катиными книжками.

– Кто-то взял его без спроса, – дошло до Кати. – Мамаша не могла, ей-то зачем? Кто-то побывал в доме и взял... то есть украл.

Как же найти этого человека? Ну даже если Катя найдет, то разве он признается? И все же за ужином она спросила:

– Мамаша, а кто к нам заходил до ареста, когда ни меня, ни Назара не было дома?

– Та хиба ж я вспомню? – пожала острыми плечами та.

– Вспомните, мамаша, это очень нужно.

Старушка задумалась, наклонив головку в белом платочке набок и в памяти отматывая время назад. Она шевелила губами, а Катя напряженно следила за ней, мысленно помогая ей.

– Бочиха, Маруся, – начала перечислять она, только ни бабе Бочихе, ни Марусе револьвер незачем. – Дед Матвей... Милька... Настасья...

– Милька? – насторожилась Катя. – Зачем она приходила?

– Так дите полечить, воно криком кричало. Три раза приходила...

– Она в хате одна оставалась или с вами все время была?

– Ни, я шепчу, када никого нема. Я с дитем до себе уходила, а Милька тут була.

Милька вышла замуж за Кондрата, родила девку, как здесь называли младенцев женского пола (а мальчиков – казаками). До этого она не раз тайно травила плод при помощи местной акушерки, судачили, и от Назара тоже. Что, если Милька украла револьвер от злости на бывшего любовника? Но не сама же она стреляла! А ее муж? В темноте его можно спутать с Назаром. А какие у него причины? Во-первых, Кондрат сильно пострадал, когда изымались излишки, он из зажиточных. Во-вторых, Мильку он любит, ревнует ко всем, бьет за прошлые грехи. Что, если он вынудил жену украсть револьвер, застрелил Костюшко с Мясищевым, а оружие подкинул? Таким образом Кондрат расправился с любовником жены, чтоб она вновь не спуталась с ним...

– Мамаша, послезавтра я еду в Краснодар, – заявила Катя.

– Ой, це ж далеко...

– Доберусь. А вы уж с Захаркой одна управляйтесь.

Катя ушла спать, а мамаша кинулась к иконам:

– Никола Угодник, рано мени помирать. Ты уж поспособствуй...

В Краснодар Катю привез дед Матвей, он для доброго дела лошадь не пожалел, но и о своей выгоде подумал. В городе-то легче достать товары, а ему нужен был новый серп, гвозди, хомут, деготь, а повезет, так и проволоки купит. Не за деньги. Кому они нужны – деньги? А за продукты. Натуральный обмен продолжал оставаться единственным надежным средством при товарообороте. Ехали день целый, к вечеру добрались, а где ночевать? Телегу поставили в людном месте у вокзала, в ней и заночевали, накрывшись одним тулупом. Лишь бы дождя не было, сентябрь в этих краях теплый. Но дед Матвей собирался уехать на следующий день, Кате следовало найти квартиру, чем она с утра и занялась.

В Краснодаре, в прошлом Екатеринодаре, она когда-то жила. Катя бродила по знакомым улицам в поисках объявлений о сдаче в наем квартиры, но здесь многое изменилось, вокруг все не так, запущено. К полудню, Катя не чувствовала ног, а надо было еще возвращаться к деду Матвею за вещами. Она присела на скамью отдохнуть рядом с мужчиной в засаленном пиджаке и такой же кепке, в видавших виды сапогах. Катя решила, что, наверное, разумней спросить у служащих вокзала, где найти квартиру. Только она собралась идти, как вдруг услышала:

– Вы? Не узнаете меня?

Катя с опаской повернула голову к соседу, нечто знакомое почудилось ей в этом неухоженном человеке.

– Товарищ комиссар? – изумилась она. Как он изменился! Не то чтобы постарел, хотя и это тоже, но вид у него был жалкий, затравленный. – Силантий Фомич...

– Он самый, – улыбнулся тот. – Простите, я так и не знаю, как вас зовут.

– Екатерина... Катя...

– Рад, рад, что вы живы, – он придвинулся к ней ближе. – Назар ведь тогда отвез вас к своей матери, а сейчас вы где?

– Назар – мой муж, – потупилась Катя.

И чего не ожидала от себя, так это слез. Да и слова сами собой потекли вместе со слезами, она рассказала, какая беда приключилась и зачем приехала сюда. Силантий Фомич курил, слушал, но не обрадовал:

– К сожалению, я не могу помочь Назару, не имею полезных рычагов. Меня ведь исключили из партии, освободили от занимаемой должности.

– Вас-то за что? – обомлела она.

– За «активную оппозицию», – горько усмехнулся Силантий Фомич. – Но кое-что я могу для вас сделать. Идемте, заберем ваши вещи, Катя.

Он привез ее в дом, где жил. Комната на первом этаже была маленькая, за стеной слышалось все, чем там занимались. Очевидно, в прежнем доме состоятельного человека, комнаты разделили перегородками.

– Простите, у меня не прибрано, – смутился Силантий Фомич, пряча в шкаф разбросанные вещи. – Живите, Катя, сколько угодно, я все равно уезжаю, работаю теперь кочегаром на паровозе, меня не будет. Кухня прямо по коридору, я покажу. Если соседки станут задираться, лучше не вступайте с ними в полемику, а уйдите.

– Сколько я вам должна? – опомнилась она.

– Что вы... – протянул бывший комиссар с обидой. – Как можно – платить! Ничего мне не нужно, я рад оказать вам посильную помощь. Ну, устраивайтесь, а мне пора... Да, кстати! Завтра же с утра идите в главное управление милиции, найдите какого-нибудь начальника. Я сейчас напишу адрес, в этом месте все начальство обитает.

Откуда-то с полки он взял карандаш, и написал адрес прямо на газете.

– А меня пустят? – спросила Катя.

– Туда всех пускают, – улыбнулся он. – Выпускают не всех. Но вам бояться нечего. Изложите подробно ваши подозрения, думаю, они отреагируют. Хорошо бы иметь характеристику на Назара...

– Мы совместно с его товарищами написали письмо, и я собрала подписи хуторян.

– Великолепно! – обрадовался Силантий Фомич. – Это поможет. До свидания, Катя.

– Спасибо, Силантий Фомич.

С утра она отправилась по адресу, держа газету в руке, но долго ходила возле здания, не решаясь войти. Катя обдумывала, как построить свою речь, чтоб ее выслушали, а не попросили уйти. Опыта ведения подобных переговоров у нее не было, вдруг поймут, что она из бывших, и это каким-то образом навредит Назару. Одета Катя была в обычную крестьянскую одежду, надумала и говорить, как балакают на хуторе, чтоб уж совсем не отличаться. Только бы справиться, не выдать себя от волнения. Катя вошла в здание, спросила у часовых:

– Як мени главного побачить?

– Тут все главные. Тебе до кого?

– Хиба ж я знаю, – пожала она плечами. – А до кого с убийствами ходють?

– На второй этаж, направо и прямо по коридору.

Ничего, сошло. Катя шла смелее, спрашивая у встречных людей, где найти «хочь якого» начальника. Дошла до большой квадратной комнаты, там были люди. Выслушав ее, молодой человек сказал:

– Сейчас погляжу, кто свободен.

Он по очереди открывал двери, заглядывал и закрывал, в третий по счету кабинет вошел, пробыл там недолго и пригласил:

– Гражданка, заходите.

Катя вошла, за ней захлопнулась дверь. В конце длинного стола что-то писал мужчина, низко склонившись над столом.

– Вы ко мне? – спросил, не посмотрев на нее. – Садитесь.

Он выпрямился, отложил бумаги в сторону...

Катя почувствовала такой мощный удар в грудь, что зарябило в глазах, перехватило дыхание, ноги подкосились, она чувствовала, как падает, но сделать с собой ничего не могла, только услышала:

– Катя?!!

И ее накрыла темнота.

14. Наши дни. Ночные гости.

Было почти три часа ночи, когда сон крепок и безмятежен, кругом стоит безлюдье и тишь. Да и ночь выдалась, как по заказу: темная-претемная. Но дело было не в природе и погоде, причина темени была прозаична: отключили свет в районе. Однако дом Амбарцума неплохо освещался, очевидно, был свой генератор. В режиме экономии тлели фонари, и лампа у входа, и светилось одно окно на первом этаже. Ограду перемахнуть для двух крепких мужиков – дело пустяковое, а вот взобраться на второй этаж далеко не пустяк. Тем не менее дверь им никто не откроет, не расшаркается, мол, добро пожаловать, ждем вас не дождемся. Значит, надо лезть по стене и через окно, как раз в спальню хозяина. Но сначала следует закрыть объективы камер. Сергей разминал в руках обычный пластилин, который успели купить в супермаркете в отделе детских товаров, заодно высматривал, где расположены камеры. Ренат раньше их заметил, молча указал пальцем. Подобрались. Высоковато. Сергей отдал пластилин другу, потом подставил ему спину.

Вторая камера располагалась на одном уровне с первой, но на другом углу дома. Действуя точно так же, они залепили и этот объектив, а в окно решил лезть Сергей, теперь пришлось подставлять спину Ренату. Под тяжестью друга он невольно выдал сдавленный стон, правда тихий. Сергей вместо того, чтоб карабкаться дальше и дать Ренату возможность перевести дух, согнулся и прошипел:

– Еще один звук, и я тебя...

– Да лезь, черт возьми, – выдавил шепотом Ренат.

Сергей начал подъем. Выступов было мало, все они узкие, бесшумно карабкаться по ним – задача не из легких. Сергей ухватился за карниз, отделяющий первый этаж от второго, еще стоя на спине Рената, но взобраться на него не торопился, цеплялся, как присоска, за все, что подходило, в основном за архитектурные украшения, только потом поднимал ногу и пробовал устроить ее повыше. Ему удалось стать коленом на карниз, а тут и до окна рукой подать. Наконец Сергей встал на ноги и, держась за раму, осмотрел подоконник. Он был пуст.

Ренат дождался, когда друг влезет в окно, и тоже начал карабкаться на стене, ему было это делать сложней, ведь запасной спины не имелось.

Сергей осторожно слез с подоконника, но ведь достал пистолет. Различил в темноте кровать и приблизился к ней бесшумно. Хотя храп хозяина спальни заглушал все звуки. К счастью, Амбарцум предпочитал белое постельное белье, а то не удалось бы его рассмотреть. Сергея интересовало, кто еще с ним в постели. Никого. Ну и отлично. Он обошел кровать, здесь должна быть тумбочка, а на ней лампа, не в темноте же беседовать. Его глаза заметили светлый абажур, он нащупал кнопку и нажал на нее.

Амбарцум не проснулся, только хрюкнул и повернулся на бок, спиной к источнику света. Сергей присел на кровать, направил на Хабурова пистолет и, нежно взяв его за плечо, почти как женщину перед актом любви, повернул на спину. Тот не проснулся.

– Амбарцум, – позвал его шепотом Сергей. – Амбарцу-ум...

У того на месте глаз образовались две щелочки. Но пистолет и незнакомую рожу Амбарцум разглядел, сделал попытку вскочить и собрался закричать...

– Тихо, не глупи, – на улыбке сказал Сергей. – Я щедрый, пули не пожалею. Лежи смирно. Ручки подними... Молодец.

Держа его на мушке, Сергей начал отступать к окну, со словами:

– Мы поговорить пришли, а то днем ты слишком занят. – Достигнув подоконника, он громким шепотом позвал, не называя имени: – Алё! Ты где?

– Здесь, – отозвался Ренат.

– Держи руку.

Ренат вцепился в руку, Сергей рывком затащил друга на подоконник, после чего вернулся к потрясенному Амбарцуму, сел на кровать у его ног и бросил через плечо:

– Внизу бодрствует охранник, составь ему на время компанию. – Ренат ушел, Сергей приступил к делу. – А теперь давай поговорим. Вы застрелили парня инвалида, Алексея, а он был моим лучшим другом...

– Я?!! – вытаращился Амбарцум.

– Ну не ты сам, так твои люди, но, полагаю, при тебе.

– Меня оболгали! – воскликнул Амбарцум.

Заметив, что Хабуров при всем испуге владеет собой, Сергей решил, чтобы его запугать, изобразить психа, который скорбит по другу и жаждет отомстить его убийце. Он потряс пистолетом перед носом Хабурова.

– Лучше молчи, – сказал Сергей сурово. – Я не разрешал тебе открывать пасть. А знаешь ли ты, что перед смертью Алешка рассказал мне по телефону, как вы его завербовали караулить клиентов на отстрел? Он понял, что вы его прикончите. Его и Глеба Спасского.

– Не знаю такого, – выкрикнул Амбарцум. К этому времени он уже имел бледный вид, да у любого человека под дулом пистолета душа в пятки убежит.

– Не надо слов, – процедил сквозь зубы Сергей. – Алешка велел мне, чтоб я отплатил вам за его смерть. И я отплачу. Теперь говори ты, я послушаю.

– Я ничего об этом не знаю, клянусь, – панически лепетал Амбарцум. – Какой отстрел? У меня своя фирма... банно-прачечная.

– Знаю. Я все знаю. Только, стирая простыни, домик в центре города не отгрохаешь...

– У меня широкий профиль, разнообразная сфера услуг. Чистка ковров, мягкой мебели... Послушай, это не я. Я к убийству не имею отношения...

Вернулся Ренат:

– Охранник решил отдохнуть.

Теперь опасаться было некого и можно Амбарцума прессовать по полной программе. У Сергея перекосило лицо от злобы, губы подрагивали, как у конченого психа. Граждане в курсе, что у многих после горячих точек едет крыша, Сергей на это и рассчитывал, когда цедил:

– Я пришел узнать, кто убивал Алешку, моего друга, а не слушать про твои услуги. Я пришел узнать, кто убивал Спасского, с которым Алешка вместе воевал. Имена! Говори!

– Да кончай ты его, – вымолвил Ренат скучным тоном, подыгрывая Сергею. – Все равно узнаем.

– Но я не виноват! – закричал Амбарцум. – Я не убивал!

– А кто, тогда? – страшно заорал Сергей в ответ. – Кто убивал? Колись!

– Спроси у Шеи. Думаю, он знает...

– Врешь, паскуда! – И Сергей прицелился. – Ты главный.

– Нет-нет, подожди, прошу тебя! – будто заслоняясь от пули руками, умолял Амбарцум. – Я не очень честный человек, сознаюсь, но убивать... я этого не делал. Расскажу все, что знаю.

– Все-таки знаешь, – чуток опустил пистолет Сергей.

– Немного, – подхватил Амбарцум. – Мне ведь тоже аркан на шею накинули...

– Кто? Имена называй.

– Меня убьют... Ты не знаешь этих людей...

– Не скажешь мне их имена, я тебя самого убью.

– Пархоменко. Савелий Семенович. За глаза его зовут ПСС. Он приставил ко мне Шеина, по прозвищу Шея, чтоб я всегда был под присмотром.

– А зачем?

– Ну, он через мой комбинат отмывает деньги через офшор...

– То есть дает тебе бабки, ты их закидываешь за границу, потом они возвращаются в виде инвестиций, но уже законные, я правильно понимаю?

– Да... примерно...

– Не боишься? Копнут – а у тебя миллионы переправленных бабок. Откуда взял, спросят.

– Для этого открываются фирмы-однодневки. Деньги кидаются на счета этих фирм, сразу переводятся, а фирмы закрываются. Потом в другом банке открывается счет, когда надо. Этим занимается Писарь, мой секретарь, вернее, тоже человек ПСС, а я... я получаю небольшие проценты за то, что подставляю себя.

– А чем занимается ПСС?

– Заведует пенсионным фондом.

– У пенсионеров крадет? – скептически хмыкнул Сергей. – Какие ж там бабки, откуда?

– Извини, – Амбарцум выставил ладонь, – меня это не касается. Меньше знаешь, крепче спишь.

– Адрес, телефон.

Амбарцум как из пулемета выпалил все наизусть, Ренат записал. Сергей опустил пистолет, задумался, словно переваривая услышанное. В любой психологической тактике существуют свои нюансы, например: человек видит потухший вулкан, расслабляется, тут-то его и лови, что и сделал Сергей:

– Допустим, ты сказал правду. Ну а как ты объяснишь, что по твоему приказу пытались выкрасть старушку из больницы? Ее должны были доставить к тебе.

Было заметно, что Амбарцум лихорадочно размышляет. Но придумать за короткое время благовидную причину, которая убедит психа, нереально. Он потер кончиками пальцев онемевшие губы, потом растерянно развел руками.

– Черт, – выругался Амбарцум, – один раз я помог и... Этот случай совсем из другой сферы.

– Ты нас за идиотов держишь? – развязным тоном сказал Ренат. – Сфера одна, потому что старушка – мать Спасского, которого убили. Она случайно осталась живой, в момент убийства лежала в больнице. И вдруг ее похищают.

– Я выполнил просьбу...

– Чью? – перебил Сергей.

– Одной женщины, – Амбарцум сглотнул неприятный комок. Стыдно было сдавать женщину, но своя рубашка ближе к телу. – Валентины Шестрюк. Старуху должны были доставить не ко мне, а к ней, то есть на дачу ее отца, и там запереть.

– Что она собиралась с ней делать?

– Не знаю, не спрашивал. Мне какая разница? Просила красивая женщина...

– А племянницу Спасского Майю кто отбивал у милиции в аэропорту?

– Тоже по просьбе Валентины... мои ребята.

– Хороши у тебя ребята, стреляют по людям, – сказал Сергей.

У Амбарцума все внутри опустилось, в глазах потемнело, голова закружилась. Так бездарно провалиться! Целый час убеждал, будто непричастен к подлым делам, а у самого вооруженные пацаны имеются. Однако Хабуров как человек весьма изворотливый, тут же мобилизовался и, прикинулся невинной овечкой, наивно спросив:

– Они разве стреляли?

– Еще как! – хмыкнул Сергей. – Разведка донесла. У тебя свои люди, у нас свои в этом городе.

– Вы что-то путаете, – сказал Амбарцум. – Это по ним стреляли, попали в колесо, автомобиль перевернулся. Один погиб на месте, второй в тяжелом состоянии, но успел сказать, что кто-то в них стрелял. При них оружия не было, его и не нашли.

– Значит, у стволов выросли ноги и они убежали, – съехидничал Сергей. – Куда должны были доставить Майю?

– Туда же, на дачу, там сейчас никто не живет. У отца Валентины был инсульт, он теперь по больницам отдыхает.

– Где найти Валентину?

– Она живет в доме свекра. Кстати, он весьма значимая фигура в городе, крупный бизнесмен. Правда, сейчас... ну, в него стреляли после юбилея... Нет-нет, не мои люди. Мои этим не занимаются. Еще Валентину можно найти на Мясоедова, она взяла предприятие отца, выпускает отделочную плитку.

– Ее фотографии у тебя есть?

– В кабинете рядом с моей спальней на бюро лежит альбом.

Ренат принес альбом, Амбарцум показал несколько фотографий. Парочку из них, где Валентина запечатлена крупным планом, очкарик положил в нагрудный карман.

– Ну смотри, Амбарцум, если солгал хоть на йоту, я тебе не завидую, – угрожающе потряс пистолетом Сергей.

– Куда уж мне завидовать! – фыркнул Хабуров, про себя радуясь: кажется, обошлось. Изобразил раскаяние, якобы досадуя на себя: – Всех сдал, всех! Что еще вы хотите от меня, что?

– На сегодня достаточно, – Сергей поднялся. – Лицом в подушку!

– Зачем? – похолодел Амбарцум.

Его насильно перевернули на живот, связали руки галстуком и ушли через дверь.

Час Амбарцум вертелся, вытаскивая кисти рук из узлов, вспотел, от бесплодных усилий тело иногда сводило судорогой. Звал сторожа до хрипоты, наконец, тот явился, потирая затылок.

– Чего стоишь? – рассвирепел Амбарцум. – Развяжи!

Охранник залез на кровать, развязал узлы зубами, потом спросил:

– А что случилось? Меня кто-то по горбу огрел...

– Быстрее! – рычал Амбарцум. Освободившись, он кинулся к телефону. – А ты иди, иди... Здесь бандиты побывали.

– Ограбили?

– Считай, что так. – И махнул ему рукой, выгоняя. – Иди, иди. Алло!.. Шея, ты? Быстро ко мне!.. Если я звоню в такое время, значит, вопросы лишние. Приедешь – узнаешь. Писаря захвати.

Амбарцум утер потное лицо краем простыни, скрипнул зубами и начал одеваться.

В девять утра Сергей в солнцезащитных очках и кепке прогуливался по проспекту. На противоположной стороне улицы у перехода находился Федор в своей коляске. С ним они встретились раньше, до его «работы». У здания на парковке останавливались автомобили, из них выходили мужчины, тогда Сергей переводил взгляд на Федора. Тот едва заметно качал головой. Так продолжалось до половины десятого. В это время к парковке подъехал сверкающий снежной белизной «Лексус», из него вышел мужчина лет сорока, с кейсом в руке, и энергично направился к входу. На этот раз Федор кивнул утвердительно, и Сергей последовал за мужчиной.

В лифте они оказались вдвоем.

– Вы Ипполит Матвеевич Гутник? – уточнил на всякий случай Сергей, сдвинув очки на лоб.

– Да, – кивнул тот, скользнув нелюбопытным взглядом по незнакомцу. – Вы ко мне?

– К вам.

Видимо, он принял Сергея за нового клиента.

– Вы не могли бы подойти во второй половине дня? К сожалению, у меня сейчас нет времени.

Сергей протянул удостоверение:

– У меня очень срочное дело. И касается оно вас.

Прочитав удостоверение, юрист уже с интересом изучал лицо незнакомца, потом растерянно произнес:

– А в чем, собственно, дело?

– Где мы можем поговорить?

– У меня в кабинете.

– Не годится. Более надежное место есть?

– Ну... – пожал печами юрист, – тогда на площадке, где курят.

– Если там никого нет, – согласился Сергей.

Место для курения было занято, они прошли в туалет. По пути Ипполит Матвеевич пошутил:

– Мне никогда не приходилось решать дела в туалете.

Сергей проверил кабинки – пусто, и остановился напротив Гутника:

– На вас готовится покушение.

Лесопарковая зона на окраине, разделяющая два района, вся искрилась утренним солнцем, веселила птичьим чириканьем. Ни ветерка, прохладно, покойно. Но Амбарцум нервно прохаживался вдоль пруда, не замечая бликов солнца в воде и листве не слыша чириканья.

– На пятнадцать минут уже опаздывает, – сообщил Шея.

Амбарцум рассказал ему и Писарю о ночном ужасе все, кроме маленькой детали: он не признался, что перевел стрелки на Шею. Его не стыд мучил за предательство верного человека, а страх. Неизвестно, что еще предпримут ночные гости, как будут развиваться события в ближайшем будущем. Не исключена вероятность того, что Шея избежит пули, как сегодня ночью избежал Амбарцум, но узнает, кто передвинул на него стрелки, и чем тогда обернется его предательство? Заныло под ложечкой, словно от голода. Дурные мысли ни к чему хорошему не приведут, а вот к инфаркту запросто, поэтому усилием воли Амбарцум их отбросил:

– Шея, ты уверен, что это он?

– А кто? – вяло промямлил тот, поддев носком ботинка камешек. Он вообще производил впечатление человека ленивого и недалекого, тем не менее именно он вычислил, кто сдал Амбарцума. – Сам посчитай. Его парни поехали в больницу, нам он сказал, что старуха ушла оттуда до их появления. Тогда откуда твои «гости» узнали, что старуху пытались выкрасть? Я правильно понял: они говорили «пытались выкрасть»? – подчеркнул он последние два слова.

– Правильно, да, – закивал Амбарцум.

– В таком случае, старуху у парней отбили, так? Наверняка прижали пацанов и выбили из них, кто направил их в больницу, так? (Амбарцум лишь поддакивал). А теперь скажи: кто мог твоим «гостям» настучать, что старуху заказал ты? Об этом знал только... кто?

– М-мм, – застонал Амбарцум. – Сволочь.

– Едет, – вглядываясь в дорогу, сказал Писарь.

1928 год. Все сначала.

– Катя?!! – Васька подскочил, вытаращив свой единственный глаз, второй закрывал черный круг с черной тесьмой, охватывающей голову.

Она как стояла, так и рухнула на пол. Васька кинулся к ней, поднял на руки, рассеянно повертелся, не зная, куда ее уложить. Не на стол же. Положил на стулья, стоявшие вдоль стены. Черт его знает, что с ней делать! Налив из графина воды в стакан, Васька вернулся к бесчувственной Кате, набрал в рот воды и прыснул в лицо. Катя сделала вдох, не открывая глаз, провела ладонью по лицу, затем приподняла веки. Но, увидев Ваську, вздрогнула и тут же закрыла глаза.

– Успокойся, – сказал он. – Тебя никто не съест. Выпей воды.

Она с трудом села, голова ее моталась, словно оторванная. Катя взяла стакан, выпила пару глотков и со страхом взглянула на Ваську. Теперь он попятился от нее, будто она чумная. Катя опустила ресницы и закусила губу, сжимая пальцами стакан. Вот так встреча! Все надежды разом и рухнули вместе с Катей у двери. Тем временем Васька, взволновался не меньше ее, уселся на свое место, уложил руки на стол, сцепив пальцы в замок, и уставился на Катю одним глазом. Поскольку она молчала, заговорил он:

– У тебя дело ко мне?

Голос у неё пропал. Катя выпила глоток воды, покосилась на него. Нет, с Васькой ее вопрос не будет решен, он может только навредить. Она хотела встать и уйти, если Васька ее отпустит, но тут вошла девушка в серой короткой юбке и белой блузке. В руках у нее был поднос в руках у нее был, на котором стоял стакан с коричневой жидкостью:

– Василий Евсеевич, вы просили чаю.

– Два чая, – коротко бросил он ей. Она поставила стакан перед ним и ушла. Васька пригласил нежданную посетительницу: – Садись ближе, Катя.

Ноги заплетались, когда она шла к столу, душа дрожала, казалось, вот-вот. На стул Катя просто рухнула и сникла, повесив голову. Васька быстро пришел в себя, наблюдал за ней уже с интересом, и понимая, как она его боится.

Девушка принесла еще один стакан в подстаканнике. Васька придвинул его к Кате:

– Пей чай и рассказывай, что заставило тебя приехать. Ты не знала, что ко мне попадешь, верно? Иначе не пришла бы.

– Не пришла бы, – голос наконец прорезался у нее.

– А раз попала ко мне, давай уж, выкладывай. Чем смогу, помогу по старой дружбе.

– Какая между нами дружба? – простонала она, вставая. – Извини, мне пора...

– Сядь! – приказным тоном сказал Васька.

Катя плюхнулась назад, испугавшись. Вспомнила слова комиссара, мол, отсюда не всех выпускают. А Васька, видя, что дело не двигается, настойчиво сказал:

– Перестань дрожать и отвечай: зачем ты здесь?

– Назара арестовали за убийство... – пролепетала Катя.

– Подробнее.

Она рассказывала сбивчиво, путалась, мямлила, потому что не видела в этом смысла. С другой стороны, Васька все равно выбьет из нее признание, а раз она попалась в собственную ловушку, то делать было нечего. Он слушал внимательно, явно ничего не понял, встал из-за стола и подошел к двери, открыл. Увидев кого-то, подозвал. Катя слышала их переговоры.

– У кого дело по хутору Кисловскому? – спросил Васька. – Там убили председателя сельсовета и оперуполномоченного по продовольствию.

– Не знаю, – ответил мужской голос.

– Узнай и принеси дело мне.

– Когда принести?

– Немедленно.

Васька вернулся за стол, закурил папиросу, а Катя опустила ресницы, зная, что он сверлит ее одним глазом, а чего от него ждать – неизвестно. Людей время меняет, изменился комиссар, не избежал этого и Васька. По двадцатому году она помнила его другим: нетерпимым, жестоким и наглым бандитом, с рожей простака, которого куда поведешь, туда он и пойдет. В общем-то, он был тогда как на ладони. Сейчас же невозможно сказать, что у него на уме, но это явно человек со стабильным положением, уверенный в себе, спокойный. Катя не ждала от него благородства – откуда ему взяться? Она настраивала себя на любой исходе.

Молодой человек принес папку. Васька, читая страницы, бросил вскользь:

– Катя, пей чай, остынет.

В горле у нее пересохло. Взяв стакан, она прильнула губами к краю, почуяв аромат настоящего чая, вкус которого забыла. Чай был сладким, с сахаром, а не с сахарином. В кабинет заглядывали, но Васька строго бросал:

– Я занят.

Дверь тихо закрывалась. Все еще читая, он проговорил вслух, будто рассуждая:

– Револьвер Яурова... Он в этом признался, да тут и признаваться нечего, я помню этот «наган»... Приметы совпадают...

– Револьвер выкрали, – вырвалось у Кати.

– Ты говорила, – не отрываясь от папки, сказал Васька.

– Назар никогда не носил его с собой, – выпалила Катя, разгневавшись от безысходности и отчаяния. – И не мог он застрелить, тем более Костюшко.

– Яуров? – Васька наконец поднял на нее свой глаз и согласился: – Думаю, не мог. Поэтому займусь лично этим делом.

– Ты хочешь помочь Назару?! – Катя второй раз чуть не упала в обморок. Всего чего угодно ожидала она от Васьки, но помощи... Нет, тут что-то не то.

– Тебе, – коротко и сухо сказал он. – Раз ты этого хочешь. А сейчас поезжай домой.

– Ты отпускаешь меня?! – вытаращилась Катя.

– А что я должен с тобой сделать? Иди.

Она поплелась к выходу, не веря, что так легко отделалась. Идя по коридорам, ждала: сейчас к ней подойдут и уведут в тюрьму или произойдет еще какой инцидент, но Катя благополучно покинула здание. Первая попавшаяся скамья стала спасением, иначе она не прошла бы и нескольких метров. Катя в изнеможении опустилась на нее, и сидела, наверное, с час.

Не откладывая дела в долгий ящик, а прямо утром на следующий день Васька выехал на место происшествия. Случайно застал Бершака, который собирался в дорогу. Рана его заживала медленно, однако он уже неплохо владел рукой. Несколько удивился, что убийством Костюшко и Мясищева вновь интересуются, но повторно дать показания не отказался, посетив:

– Жаль, что придется задержаться до завтра. Я договорился о подводе до станицы, она должна скоро подойти, ждать меня не будут. А отсюда иным путем не выберешься, разве что по реке, но на чем?

– Куда вы намерены ехать? – осведомился Василий Евсеевич, внушавший Бершаку уважение, граничащее с подобострастием.

– Мне предписано вернуться в Краснодар.

– Не беда. Закончу и довезу вас.

Выслушав рассказ из первых уст, Василий Евсеевич пожелал лично пройтись до Кубани тем путем, которым шли Бершак с Яуровым.

– Здесь мы расстались, – Бершак остановился на пригорке. – Назар двинул напрямки, а я вниз.

Василий Евсеевич достал часы на цепочке, открыл крышку и пошел по натоптанной тропинке.

– А мне что делать? – крикнул Бершак.

– Подождите здесь, – Василий Евсеевич не обернулся.

Размеренным шагом за пятнадцать минут он дошел до хутора, повернул назад. Была ночь, фонарей здесь нет, если висела луна, то Назар шел быстрее. Если луны не было, значит примерно за то же время он добрался до хутора или... вернулся.

– В котором часу вы с Яуровым вышли из хаты? – полюбопытствовал Василий Евсеевич.

Кстати, время в протоколе не указывалось. Да и кого оно интересовало? Станичных милиционеров, которые в своем большинстве ничему не учились? Васька тоже не имел особых знаний, да что там – дураком слыл в юности, но хотя бы занимался самообразованием, много читал. Любя свою работу, допытывался у бывалых людей, каковы особенности следствия. Поэтому он решил установить точное время, чтоб не сомневаться в невиновности Яурова.

– Точно не могу сказать... – растерялся Бершак.

– А все ж вспомните. Вы засиделись допоздна, как написано в деле. Что значит – допоздна? Это было в двенадцать ночи, в час, в два? И вас ведь что-то заставило разойтись?

– Заставило? – переспросил Бершак, нахмурив лоб. – Ну, спор был бессмысленный. Костюшко с Мясищевым постоянно спорили до хрипоты, честно сказать, мне это надоело, я и решил пойти на Кубань. А Назар...

– В котором часу?

– Без двадцати... двенадцать. Да-да. Когда мы с Назаром выходили, Костюшко на часы посмотрел и сказал: «И то верно, пора. Без двадцати уж». А в половине первого все было уже кончено. Значит...

– Покажите место, где перепрыгивал ограждение убийца, – перебил его Василий Евсеевич.

У плетня он попросил показать, через какое окно стрелял убийца, в каком месте увидел его Бершак, где он получил пулю. Тот без охоты, но рассказывал и показывал, однако после осмотра места, смущенно поинтересовался:

– Простите, а что вас не устраивает?

– Понимаете, я знаю Яурова давно, – ответил Василий Евсеевич. Далее он не лукавил, а высказал свое мнение о Назаре, несмотря на то, что не питал к нему симпатии: – Он был храбрым и более честным, чем многие. Однажды во время Гражданской расстреливали белогвардейских женщин с детьми, и он выступил в их защиту. Разве мог такой, как Яуров, выстрелить из-за угла и в спину? Он выстрелил бы только так, как мы с вами сейчас стоим – лицом к лицу.

– И я говорил о том же, – с жаром произнес Бершак. – Меня не послушали, не захотели разобраться.

– Но револьвер Яурова оказался на месте преступления. И приметы вы описали его же...

– Откуда же я знал, что эти приметы совпадут! Да нет, не то говорю. Я и тогда милиции сказал, что узнал бы Назара, какая б ни была темнота.

– А было совсем темно? Или лунная ночь?

– Половина луны.

– Значит, лунная. Поехали. Только прежде заедем на хутор Яурова.

Он действовал на нее, как удар молнии: стоило Ваське появиться, у Кати перекрывался кислород, сердце останавливалось.

– Покажи, где Назар хранил револьвер, – попросил Васька.

Придя в себя от его неожиданного появления, ведь расстались только вчера, Катя отвела Василия в комнату, показала этажерку и пустую коробку.

– Кто к вам заходил? – спросил Васька, осматривая ничем не примечательную комнату.

– Я спрашивала мамашу, кто приходил, когда меня и Назара не было дома. Но те, кого она называла, не могли украсть, кроме Мили.

– Кто такая Миля?

– Бывшая невеста Назара. Она приносила ребенка лечить к мамаше и оставалась одна...

– А когда ты и Назар были дома, кто к вам заходил... скажем, часто?

– Ко мне Наташка, это подруга. К Назару многие...

Васька остановился напротив нее и близко, руки заложил за спину:

– Имена?

– Из партячейки все заходили... Потом тот же Костюшко, Мясищев, Бершак, часто решали они свои вопросы у нас дома. Еще друзья Назара Тишка и Микола.

– Ты помнишь точное время, когда Назар вернулся домой в ту ночь?

– Конечно. Перед его приходом я посмотрела на ходики, было без трех минут двенадцать. Вскоре и он пришел. (Катя чувствовала себя неуютно под его взглядом, хотелось спрятаться). Скажи, а есть надежда?

– Посмотрим, – не дал он гарантий.

– А что будет, если Назара признают виновным?

– Расстреляют.

Катя глухо вскрикнула, прикрыв ладошкой рот, а Ваське больше нечего было сказать, он вышел из хаты и пару минут наблюдал презабавную картину. На лавке у стены дома сидела древняя старушка и бегал малыш лет двух, обвязанный веревкой, второй конец которой находился в руках бабули. Когда мальчуган бежал от нее, она тянула за веревку, тот возвращался против воли, подняв крик. Старуха успокаивала малыша, он снова рвался от нее, но веревка не позволяла ему отойти далеко.

– Это мамаша Назара, – услышал он сзади голос Кати.

Не обернувшись, Васька двинул к машине, за ним и Катя.

– Назар не убивал.

– Это надо доказать, на слово мне никто не поверит, – сказал он, открывая дверцу. – До свидания, Катя.

Она смотрела вслед удаляющейся машине, за которой бежали с улюлюканьем ребятишки, и гадала, зачем Васька взялся за дело Назара. Не от доброты же душевной в самом деле. Вряд ли он простил ее за покалеченный глаз, не та это порода, так зачем? Не найдя ответа, Катя уселась рядом с мамашей на лавку, та сразу спросила:

– Хто це був?

– Из милиции. По поводу Назара.

– Який сурьезный чоловик, – уважительно сказала мамаша.

В некоторой степени она была права, – Васька уже был не Васька, а глыба. Катя чувствовала себя рядом с ним маленькой, захочет он – раздавит, при всем при том от него не веяло угрозой, как раньше.

В это время «серьезный человек», сидя рядом с водителем, слушал Бершака, который по его просьбе рассказывал о себе:

– Я в Гражданскую осознал прямое свое назначение, до этого мусора в голове было много. Дела великие начались, как тут стороной пройдешь? А сам я из Тулы. А вы, Василий Евсеевич, откуда?

– Из станицы Вознесенской.

– Так вы хорошо знаете этот край? Ах, что за земля... богатая. Лето вон сколько держится, у нас уж холода да дожди. Однако народец здесь упрямый, сам себе на уме. Я тоску имею по своим местам.

– Мясищев откуда родом был? – поинтересовался Василий Евсеевич.

– Под Полтавой его село. Знаете, хорошо, что уезжаю отсюда. Дело не в страхе, дескать, и меня могут добить. Мясищев был несколько лет моим другом, все опасности вместе переживали, краюху хлеба делили. Теперь его нет. Я хожу и вижу: здесь мы купались, здесь работали, здесь... Ай! – махнул он рукой, а в глазах сверкнули слезы. – Тяжело.

За беседой и дорога промелькнула быстро. Бершака доставили до места проживания, он сто раз поблагодарил, осмелел и пригласил на огонек.

– Как-нибудь, – кивнул Василий Евсеевич. – Да, чуть не забыл. Рана-то у вас глубокая?

– Серединка на половинку. Заживет.

– Однако времени прошло много, а повязка мокрая. Покажитесь врачу, а то невежественные бабки полечат, потом без руки останетесь. Я дам вам адрес знакомого врача, скажете – от меня... – Он настрочил карандашом в записной книжке, вырвал лист и отдал Бершаку. – Не тяните, сходите к доктору, это настоящий врач.

– Спасибо! – помахал вслед Бершак. Посмотрев в записку, он улыбнулся. – Большой человек. Полезный...

15. Наши дни. По следу.

Она выехала из ворот на бешеной скорости, но красиво, к счастью, на ее пути не оказалось пешеходов, а то им была бы хана. Ренат, кинув снимок на сиденье рядом, сорвал джип с места, восторгаясь дамочкой за рулем. Валентина действительно великолепно управляла машиной, при этом наглость ее не имела границ – она бессовестно нарушала правила, вклинивалась между рядами, подрезала, ей уступали место, не желая портить свои автомобили. Ренату с большим трудом и риском удалось нагнать ее, он пришел к выводу, что женщина за рулем – потенциальный убийца, срочно надо выпустить закон, запрещающий под страхом смерти выдавать права второй половине человечества.

Валентина остановилась у моста через реку, надела на голову косынку, на глаза – солнцезащитные очки, вошла в кафе, огороженное цепями, села за столик и закурила. Ренату не понадобилось подбираться ближе, он сфотографировал ее обычным цифровым аппаратом, посмотрел снимок, покривился. Слишком далеко. Увеличил кадр насколько возможно – сойдет.

Оказывается, Валентина забежала не просто выпить чашку кофе, а ждала мужчину. Он упал на стул рядом, некоторое время разговаривал с ней, кажется, они спорили. Ренат несколько раз их щелкнул. Валентина отдала собеседнику пакет, он забрал его и ушел – все их действия зафиксировал фотоаппарат. Она курила, пила кофе и не торопилась уходить. Ренат поехал за мужчиной, который запрыгнул в маршрутное такси.

Ипполит Матвеевич в замешательстве сунул руки в карманы брюк, потоптался, вынул одну руку, потер затылок, ослабил узел галстука. Сергей дал ему время привыкнуть к дрянной новости, оперся спиной о стену и скрестил руки на груди.

– Кто? – внезапно и резко спросил Ипполит Матвеевич. – Кто готовит покушение?

– Точно не знаю... Погодите! – выставил ладонь Сергей, упреждая вопросы юриста, затем снова скрестил руки. – Вернее, я пока не знаю конкретного заказчика, но, работая над своим делом, попутно выяснил, что на вас планируется покушение.

– А... чем вы докажете ваше заявление?

– Вообще-то, мне неохота ничего доказывать, но я пойду вам на уступки. Подойдите к окну. На противоположной стороне улицы видите инвалида в коляске? Он приставлен следить, в какое время вы появляетесь, кто с вами приезжает, когда вы уходите, подходите ли к окну в своем кабинете, как часто это делаете, и так далее.

– Надо сообщить милиции, – сказал юрист, оглянувшись на Сергея.

– Не надо. Вы же не хотите, чтоб парня из-за вашего языка прикончили? Одного инвалида без ног уже застрелили.

– Черт... Что же делать?

– Именно за этим я и пришел. Вам нужно уехать на некоторое время, причем не сообщать никому, даже жене, куда вы уехали. Вдруг сорвались и исчезли – все. Никому не делайте ни одного звонка, замрите где-нибудь в глухомани, половите рыбу, поспите всласть. Но прежде давайте подумаем, кому вы навредили или можете навредить.

– Навредил? – поднял плечи Ипполита Матвеич.

– Только не говорите, будто вы понятия не имеете, за что вас хотят убрать. И давайте договоримся: объясняйте доступно, поменьше ваших юридических оборотов, я в них дуб.

– Я, простите, действительно растерян.

– Начнем с простого вопроса: ваша контора частная?

– Нет. И должность новая в некотором роде. Моя сфера, грубо говоря, это права собственника. К сожалению, у людей часто возникают проблемы после того, КАК... Тогда-то они и приходят ко мне, я ищу нарушения в договорах купли-продажи...

– Простите, а собственники чего обращаются к вам?

– Да всего, чего угодно. Собственники предприятий, недвижимости...

– Недвижимости? – заинтересовался Сергей.

– Да, а в данную категорию входят дома, квартиры, участки под застройку, дачи, гаражи...

– Стоп, стоп, – опять перебил его Сергей. – Я в курсе, что такое недвижимость. Скажите, а с какого рода проблемами, с чем к вам приходят? Меня интересуют случаи криминального характера.

– Мошенничества. За последние годы в данной сфере они участились, поэтому в крупных городах организовали своеобразный контроль, нам платят из бюджета города. Живут люди, вдруг им предлагают хорошую сумму за жилье, они, решив сэкономить на адвокате, подписывают договор купли-продажи без него, не обращаются в агентство по недвижимости. Хотя сейчас и агентства наловчились мошенничать. Ну а потом их попросту выселяют, потому что договоры надо уметь читать, прежде чем подписывать. Вариантов обмана много: и будто бы продавцы получили всю сумму наличностью, и подписали дарственную, и отдали имущество за долги...

– А нотариус?

– Там все есть, – махнул рукой Ипполит Матвеевич. – Доказать факт мошенничества не всегда удается, эти люди поднаторели в подобных делах.

Сергей задумался: мелковато, чего-то не хватает, чтоб грохнуть юриста. В принципе, в его задачу входило убедить Ипполита Матвеевича залечь на дно, Сергей ее выполнил и не собирался задерживаться. Но недвижимость! Майя работает в этой сфере, Спасский тоже работал. Может, здесь творится нечто более серьезное?

– Вы знаете Майю Кирей? – спросил он. Видя, что Ипполит Матвеевич долго вспоминает, внес уточнение: – У нее агентство по недвижимости.

– Знаете, сколько в городе агентств? Больше, чем хлебобулочных изделий на прилавках. Ко мне с жалобами на нее не приходили.

Стало быть, его дело к убийству Спасского не относится. Сергей достал мобилу, приобретенную еще вчера.

– Дайте-ка мне ваш номер и запишите мой. Мне не звоните, ждите, когда я сам позвоню. Думаю, скоро выясню, кому вы помешали.

Он продиктовал, и, записывая номер Сергея, Ипполит Матвеевич рассеянно пробубнил:

– Может, это связано с пожизненной рентой?

– Это же не ваша сфера.

– Не совсем. Однажды ко мне обратился один человек, не смогу ли я ему помочь как юрист. Предварительно он навел справки, так и сказал: «Я выяснил, вы не холуй, не рвач, не дерьмо». Я в осадок выпал, мне подобных комплиментов никто не говорил...

– Ближе к делу, – Сергей приложил к груди ладонь, дав понять, что времени у него в обрез.

– Суть в чем: одинокие люди. Им предлагают пожизненную ренту за право наследования жилья. После подписания бумаг стариков сдают в дурдом, алкашей выгоняют, зная, что те никуда жаловаться не пойдут, инвалидов...

– И это мелковато.

– Вы не понимаете. Тех, кто не хотел подписывать бумаги, заставляли это сделать под пытками, а потом убивали. Спасскому удалось собрать...

– А это уже интересно, – протянул Сергей, глядя на юриста другими глазами.

Ныряя на ухабах, в огромный черный джип выехал на пятачок, сделал полукруг и стал как вкопанный, не пружиня и не скользя по рыхлой почве. Дверца открылась, и Кабан сполз на землю с извинениями:

– Прошу прощения за опоздание. Пробки проклятые, пришлось в объезд...

Амбарцум подождал, пока он подойдет, ибо известно: сено к лошади не ходит, и жестом пригласил Кабана прогуляться по берегу:

– Ничего, мы подышали воздухом, здесь он чудотворный. – Мягко попенял он за опоздание.

– Болотом воняет, – сказал Кабан, идя рядом с Амбарцумом. – Зачем позвал? Да еще черт-те куда.

– Посовещаться, – солгал Амбарцум.

У него были свои приемчики, сейчас он не торопился сообщать истинную причину встречи, ибо удар следует наносить неожиданно.

– Марлена грохнули, слыхал? – сообщил Амбарцум, хотя прекрасно знал, что новость уже достигла ушей Кабана.

– А то! – произнес тот с траурной интонацией.

– Не знаешь, кто поднял руку на наш монумент?

– Не в курсе. Но он жив.

– Жив? – якобы удивился Амбарцум. – А я не знал.

– Жив, жив. Прооперировали его...

– Так ты не знаешь, кто заказал Марлена? Жаль, я думал, сообщишь мне, как сообщил двум парням, кто послал в больницу твоих уродов.

Продолжая идти, он откинул полы пиджака и заложил руки в карманы брюк. Но Кабан остановился, и Амбарцум развернулся к нему, очутившись с ним лицом к лицу на расстоянии двух метров. Он смотрел в поросячьи глазки, в которых отразился ужас, а жир в этом большом теле застыл, как в морозильнике. Смотрел на дрожащие, вечно мокрые губы, и ждал, что скажет Кабан.

Поздно он понял, зачем его пригласил в это отдаленное место Амбарцум. Понял, что он беспомощен, его застали врасплох. Видя, как к Хабурову подошел Писарь, и спиной чувствуя, что в затылок дышит Шея, Кабан попытался спасти себя, но лепет его звучал неубедительно:

– Амбарцум, это не так... Я хотел на банкете сказать, звал тебя...

Раздался выстрел и – птички дружно замолкли. Кабан дернулся, взгляд его заморозился, но Жалыбин продолжал стоять.

– Ты обманул меня. Ты продал меня. И даже не извинился.

Завершил короткую речь Амбарцума второй выстрел, после чего птички разом вспорхнули, разлетаясь кто куда, а Кабан все продолжал стоять.

Писарь спрятал пистолет за пояс, последовал за Амбарцумом к машине, а Шея залез в джип Кабана.

– Зачем? – бросил ему Амбарцум.

– Зачем добру пропадать? – заводя мотор, крикнул Шея. – Перекрашу и загоню. Поехали. Его теперь долго не найдут.

Кабан остался один. В этой дивной тишине раздался единственный громкий звук – стук упавшего тела. А через некоторое время снова беспечно защебетали птички.

– Основные источники, приносящие баснословные доходы, разобраны, их не отнимешь, – говорил Ипполит Матвеевич тихо и быстро. – И в бизнес монополистов не вклинишься. Попробуйте открыть хотя бы одну бензоколонку – не дадут. Остается найти способ получать деньги иным путем и без особых затрат.

– Но с жильем ведь масса проблем, – возразил Сергей.

– Зато какие деньги. Стариков, инвалидов, алкашей достаточно много, а сейчас даже халупа стоит немало. Но у некоторых жилье весьма приличное – из трех комнат, из четырех, плюс имеются сбережения на счетах, пенсии хорошие. Этих людей подводит жадность, они вполне могут обойтись без ренты. Центр города вообще приносит сказочную прибыль. Если та же халупа имеет выход на оживленную улицу и находится на первом этаже, то забирай ее, ремонтируй, после этого продавай под офис, магазин или сдавай в аренду – не прогадаешь. Наш город не малочисленный, тут много простора в этом смысле...

Зашел мужчина, юрист замолчал, во время их диалога в туалет часто заходили. Оба пережидали молча, устроив перекур. Когда, благополучно сделав свои дела, мужчины уходили, Сергей с Ипполитом Матвеевичем возвращались к прежней теме.

– А теперь скажите, у кого есть точные сведения о стариках и инвалидах? – продолжал Ипполит Матвеевич.

Сергей был подготовлен Амбарцумом, поэтому не задумываясь ответил:

– В пенсионном фонде?

– Естественно. Они же и опекунство оформляют.

– А разве не банки? Я слышал...

– Банки тоже, и мошенничают точно так же. А в нашем городе эту статью прибрал к рукам пенсионный фонд. Вы кому доверитесь – банку или тем, кто вам заботливо приносит пенсию на дом, делает подарки к праздникам, оказывает помощь? Разумеется, помощь с подарками распространяется только на потенциальных жертв. И заметьте: не надо афишировать свои действия, как это делают банки, давая объявления на радио и телевидение. Все проходит шито-крыто.

– Обычно отмываются крупные деньги, – сказал Сергей. – И это деньги, добытые незаконным путем.

– Вы считаете десять миллионов, пятнадцать маленькими деньгами? – усмехнулся Ипполит Матвеевич. – А теперь посчитайте, сколько нужно жертв, чтобы получить эту сумму?

– Пф! – фыркнул Сергей, что означало: мизер.

– Вот именно. Ну, потеряете один миллион на операциях, остальное-то у вас в кармане. А если поставить дело на поток? А если поработать и в других городах области, а? Теперь о законности. Данные операции мошенничество – раз, а с убийствами уже уголовщина – два. Вы не обращали внимания: когда берут крупных мошенников, у них никогда не оказывается тех сумм, которые им удалось получить. Почему? Да потому, что деньги уходят из страны.

– Господа подчищают хвосты, чтобы никто не предъявил им обвинений.

– Совершенно верно. Но учтите, Пархоменко не один, есть кто-то с ним в паре, поэтому расследование Спасского затянулось. По нашим с ним предположениям, Пархоменко имеет проценты от сделок и пенсии тех, кого засунули в дурдома, пока еще в данном учреждении больные находятся на государственном обеспечении. А истинный главарь проворачивает к более крупные дела. В январе этого года застрелили бизнесмена здесь же, на проспекте. У него в городе были большие территории, в свое время он успел хапнуть их за бесценок, а отдавать не захотел. Какой выход? Грохнул, документы подчистил и – вот тебе решение проблемы. Спасский считал что к этому убийству приложила руку одна и та же организация.

– А почему Спасский обратился к вам, а не в органы?

– Он полагал, что в органах покроют шайку бандитов. Ему нужно было знать, куда надежнее передать материалы, чтоб они не утонули. Я обещал поспособствовать, если доказательства будут неоспоримыми, ну, кое-что подсказал. Недели две назад он позвонил мне и сообщил, что материалы собраны, он готов передать их мне, но не появился.

– Его убили в доме вместе с семьей, – Сергей наконец поставил его в известность. – Как! – побелел Ипполит Матвеевич, узнав, что ему грозить участь Спасского.

– Расстреляли из автоматов, а самого повесили.

– О боже! – выдавил Ипполит Матвеевич, схватившись за лоб. – Значит, они знают, что я ему помогал?

– А я про что, – хмыкнул Сергей.

Наступила пауза, Ипполиту Матвеевичу понадобилось время в себя прийти. Сергей изредка смотрел в окно, обычно это помогает сосредоточиться на своих мыслях. Но когда на улице есть знакомый объект, то именно он притягивает внимание. В данном случае Сергей задерживал взгляд на Федоре, затем скользил по улице. Теперь Сергей сосредоточил внимание на парне, который полтора часа ходил или стоял на одном месте. Где-то он его видел... Где?

– Итак, в доме Спасского искали материалы, – сказал он, глядя на молодого человека в синей рубашке навыпуск и черных брюках. – За вами следят, значит, думают, что документы у вас.

– У меня их нет, к сожалению.

– Ипполит Матвеевич, а вы никому не говорили о Спасском? Или о том, что готовите скандал на всю страну?

– Нет как будто.

– Все же припомните, это очень важно для вас в первую очередь, – сказал Сергей, уловив в ответе юриста нотки сомнения. – Не заезжайте домой, а сразу уезжайте из города. Не исключено, что такой вот инвалид торчит и в вашем дворе и забивает козла с алкашами, а на самом деле пасет вас. Кстати, не подскажете, как передать записку тому инвалиду? – указал Сергей подбородком на Федора. – Вам нельзя к нему подходить, мне тоже.

– Я могу отправить к нему секретаршу.

– Отлично. Идемте.

Через пять минут к Федору подошла девушка, кинула свернутую сторублевку, шепнув:

– Там записка. – И ушла в переход.

Федор развернул сто рублей, прочел: «Тебя пасут. В семь на том же месте». Он поднял глаза, Сергей стоял у входа в здание, Федор ему чуть заметно кивнул – мол, понял.

Дальше нельзя было ехать из-за интенсивного движения, на этой улице не остановишься, где вздумается, а объект наблюдения вышел из маршрутки. Ренату пришлось проехать чуть дальше, припарковаться в переулке и вернуться. Нашел его! Объект повернул на оживленную улицу, Ренат помчался за ним и...

– Потерял, – с досадой произнес Ренат, вытягиваясь, чтобы видеть поверх голов, где объект.

А его нигде не было. Слишком много людей, затеряться среди них легко. Ренат шел, не понимая, куда он делся, и высматривал его впереди. Может, у киоска застрял? Ренат оглянулся и тут увидел его – объект вышел из магазина и направился в обратную сторону. Ренат развернулся на сто восемьдесят градусов и помчался за ним, наскакивая на прохожих. Объект свернул в переулок. Пробежав несколько метров, повернул и Ренат, но тут же вынужденно притормозил.

– Человеку плохо! – кричала толстуха. – Помогите!

– «Скорую» надо вызвать, – остановился мужчина.

Задержалась еще одна женщина, все они окружили объект наблюдения Рената, он тоже приблизился к ним. Молодой человек сидел, упираясь спиной в водосточную трубу, а плечом в стену. Голову свесил набок, глаза открыты. Нет, ему не плохо, точнее, ему уже хуже не будет. Ренат наклонился, внимательно осмотрел его, начиная с шеи. Задержал взгляд на груди. Есть прокол, едва заметный на черной рубашке. Ренат выпрямился. Когда это случилось, как? Парень свернул всего минуту назад, даже минуты не прошло.

1928 год. Выстрел.

Вечером Василий навестил брата, он давно с ним не виделся. Петро женился на правильной девушке Анюте, правда, грубоватой и не выпускающей изо рта папиросу, но это мелочи. Она родила ему сына, семье выделили большую квартиру с мебелью, к ним приходила женщина помогать Анюте по хозяйству. Приходящих женщин еще не решались называть домработницами, иначе выходило – она та же батрачка, только городская. А на селе всякий, кто имел возможность нанять хотя бы одно батрака, автоматом попадал в разряд кулаков.

Петро искренне обрадовался брату, обнял и сразу потянул его за стол кормить-поить. Он так и двигался по партийной линии: боролся с оппозиционерами, продвигался по службе. Братья выпили, Васька не утаил от старшего, кто нежданно-негаданно попал к нему на прием и почему.

– А тебе-то какая выгода Назара выручать? – не понял Петро. Впрочем, после Гражданской он его перестал совсем понимать, одно радовало, что Васька неплохо пристроен.

– Сам не знаю.

– Ой, не лукавь, Васятка, – качая головой, сказал Петро. – Из-за Катьки ты взялся. Вот ведь гадюка, отравила-таки тебе жизнь! – В сердцах он стукнул кулаком по столу. – Ну и чего ты? Плюнь на Яурова, без таких, как он, легче станет, а то лезут везде, указывают. Плюнь и забирай свою Катьку, раз она занозой в тебе сидит. Но попомни мое слово: как только отымеешь ее, смотреть больше не захочешь. Сам станешь удивляться, чего это она занозой твоей была.

– Нет у меня заноз, кроме работы, – проворчал брат. – Дело-то непростое, увлекательное. Вот я и хочу дознаться, кто там наворотил и почему. По времени выходит – не Яуров стрелял.

– А кто подтвердит, что в двенадцать он уже был дома? – возразил Петро. – Катька да мамаша? Им не поверят. Они заинтересованные лица. Эта, как ее... Миля – бабские выдумки твоей Катьки. Допустим, кто-то взял « наган» и что? Как ты этого человека найдешь? Будешь ходить по хуторам и спрашивать: кто взял револьвер у Яурова? А никто не сознается, дураков нет.

Он ерничал, что не понравилось Ваське:

– Не говори глупости. Убито два человека, третий ранен, а обвинение предъявлено тому, кто не стрелял.

– Знаешь, сколько таких случаев? – разошелся Петро. – Весной отправили за продовольствием людей, шесть человек и женщину, всех положили разом. Кто? До сих пор неизвестно. Примеров тьма. Пока зажиточную контру не уничтожим, нам житья не дадут – такое мое мнение. Думаю, Яуров кому-то сильно навредил, ему и отомстили. А тебе он зачем? Честно скажу: не жаль мне его. Вспомни, сколько они с комиссаром крови моей попили. Из-за них и ты вон... другим стал.

Ваську растревожили речи брата Ваську, подняли со дна души нечто темное, хотелось согласиться с Петро, поступить так, как он советует. Но и другая его половина противилась. Почему? Васька не решался честно ответить даже себе на этот вопрос.

Провожая брата, Петро взял его за шею, притянул к себе:

– Какой ты важный стал, Васятка. Гляжу на тебя – душа радуется. А кто уговаривал меня выделиться в банду? Ох, и дурной ты был, Васька... Прав-то я оказался, Советы победили, а мы им помогли.

Не к себе поехал Василий, а на старую квартиру к ученому соседу, которого время от времени он продолжал навещать.

– Извините, может, я поздно?

– Нет-нет, заходите, я очень рад, – пригласил его пожилой человек.

Всякий раз Василий привозил то, что трудно было достать, но самое необходимое для жизни – продукты. Он выкладывал на стол чай, сахар, крупу, хлеб, солонину, а доктор Волошин смущенно махал руками:

– Что вы, это лишнее, Василий Евсеевич... Право, мне неловко...

– А куда мне столько? – отмахнулся тот, затем уселся в кресло и прикрыл веки, пока Волошин ходил на кухню за чайником.

– Вы расстроены? – угадал доктор, заваривая чай.

– Не то чтобы очень... Дело есть, а как к нему подступиться, не знаю.

– Что за дело, ежели не секрет?

– Убийство двух человек на хуторе Кисловском, один был председателем сельского совета, второй оперуполномоченным. Третьего ранили, но не смертельно. И убийца вроде бы найден...

– Опять убийство... – садясь на стул, с оттенком горечи произнес доктор. – Жесток наш век. А что, Василий Евсеевич, вам не нравится убийца?

– Не нравится, – вдруг улыбнулся Васька, хотя доктор имел в виду совсем другое.

С этим человеком, годившимся ему в отцы, из чуждой среды, он бывал откровенен. Что их роднило? Наверное, одиночество. Но и еще нечто очень тонкое, что объяснить не могут, но говорят: душа тянется.

– Так вы полагаете, это не он убил? – кутаясь в плед, спросил Волошин. Отчего-то он постоянно мерз. Может, из-за того, что был худ, а может, ему было неуютно в новом мире.

– Время не совпадает. Да, я думаю, не он. Но доказать не смогу.

– Вы честны. Вас ранит несправедливость.

Только от доктора Васька слышал комплименты в свой адрес: честен, порядочен, умен. На деле было совсем иначе, но все равно приятно.

– Вы заблуждаетесь, доктор, – снова улыбнулся Васька, однако через минуту лицо его приобрело серьезное выражение. – Ко мне случайно попала его жена. Знаете, кода она меня увидела, упала в обморок. Смешно, правда?

– Упала в обморок? Что же в вас есть такое неестественно страшное? Постойте, постойте... Упала в обморок женщина, которая живет с мужем на хуторе... Это та девушка?.. Тогда понятно. Стало быть, вы ради нее...

– Ради себя, – сказал Васька, но доктор его не понял.

– Вы хотите помочь ей, это правильно. Не знаю, кто из вас лучше, вы или ее муж, но мне симпатичны вы, следовательно, я за ваше счастье. Видите ли, Василий Евсеевич, женщины ждут от мужчин благородства, так уж они устроены, и когда им попадается истинно благородный человек, они падают в его объятия. Возможно, и вы дождетесь своего часа.

– Я не дождусь.

– Кто знает, жизнь непредсказуема. И случайностей, друг мой, не бывает, вы еще убедитесь в этом не раз. А убийство... его надо раскрыть. Нет ничего, что не подвластно человеческому уму. Расследование преступления – это и есть игра ума, увлекательный процесс, как мне представляется. Это еще и поединок между преступником и детективом. Преступник торжествует, чувствует себя неуязвимым, возвышается в собственных глазах, а тут вы со своим умом распутываете то, что для всех было очевидным. И преступник повержен, жалок и ничтожен, а вы герой. Вы, а не кто-то другой, вели расчеты, сопоставляли факты, раскручивали интригу. Каково, а?

– Заманчиво.

Волошин своей наивностью мог вызвать только улыбку, однако этим он и притягивал Василия.

– Да, я подпитываю ваше тщеславие, – в упоении говорил доктор. – Здоровое тщеславие идет на пользу, поверьте. Пожалуй, я дам вам одну книгу... Разумеется, это литературный вымысел и вряд ли книга поможет раскрыть конкретное преступление, но метод, подход к преступлению весьма оригинальны. Обязательно прочтите. Черт его знает, что вас подвигнет на подвиги.

– Спасибо. – Василий взял томик и встал.

– Вы уже уходите? – огорчился доктор. – А чай?

– В другой раз. Да, кстати, доктор. Я рекомендовал вас раненому, ну, из хутора Кисловского. Посмотрите его, он неплохой человек, а рану ему обрабатывала знахарка, и рана кровоточит до сих пор.

– Непременно. Заходите, я всегда рад. Мне с вами интересно, Василий Евсеевич. У вас есть редчайшее качество: вы много работаете над собой. Наблюдать преображение и радоваться за человека – в одинокой старости это своего рода утешение.

И Василию было с ним легко и просто, хотя доктор частенько выражался сложно, напыщенно. Дома он лег на кровать, раскрыл книгу. Конан Дойль. Читал почти до утра, рассказы оказались действительно увлекательными, но... это всего лишь вымысел.

Над каждым начальником стоит более высокое начальство – это всем известно, и горе тому, на кого оно сердито. На Василия Евсеевича его шеф, мол, какого черта он взялся за убийство, тратит время, когда улики налицо.

– Может, вам работы мало? – шумел начальник. – Или подчиненных у вас нет, у которых есть своя работа? И вы ее обязаны контролировать.

– Мы воевали с Яуровым, – не оправдывался тот. – Дружны не были, но я неплохо его знаю, поэтому уверен: револьвер ему подбросили. И во времени есть расхождение, он пришел домой в двенадцать, а убийство совершено ближе к половине первого ночи. Второй важный факт: если Яуров потерял револьвер во время преступления, то почему на нем не оказалось отпечатков пальцев? Значит, их стерли. Разрешите, я все же попробую разобраться.

Начальник был редким экземпляром, ценившим своих подчиненных, поэтому дал согласие:

– Десять дней. Не больше. Но учти: пришел-ушел – не доказательства.

– Понимаю. Разрешите идти?

– Ступай.

Он ездил на хутор, ненавязчиво опрашивал тех, с кем работал Назар и с кем дружил. Само собой встретился с Милькой, женщиной богатой на тело и на язык, да и стрельба из ее лукавых глаз была обнадеживающей. Наболтала она много ненужного, тем не менее дала и важную информацию, когда Василий Евсеевич спросил, помнит ли она, где был ее муж в ночь убийства:

– А як же, помню. На рыбалке був вместе с кумом. До того дня дула маистра, а зменився витер у той день. Так мужики зараз на рыбалку у ночь поихалы. А як вернулися, тут такое горе.

– А где ловили? На Кубани?

– Не. На лимане.

– На лимане? Это ж далеко. На чем же они поехали?

– Так на конях. Коней оставили у мого кума, у його и лодку взялы.

– Много рыбы-то наловили?

– Много. Уж так повезло, так повезло...

Милька с полчаса рассказывала, что удалось поймать мужу с кумом, выловили они и двух осетров – «це ж не рыба, а мясо». Василий Евсеевич в это время думал: «Проверять алиби не стоит, она говорит правду. Вот и весь Конан Дойль. Ни следов, ни улик, кроме револьвера, ни подозреваемых, кроме Яурова. Зацепиться не за что, а время идет».

Вечером он приехал к Волошину, всегда к нему бежал, когда тоска душу разъедала. Пожилой человек снова много рассуждал о жизни, любви, человечестве, действуя на Василия, как таблетка от головной боли.

– А вы грустны, – заметил доктор. – Не ладится расследование?

– И Конан Дойль не помог, – пошутил гость.

– Жаль. Жаль, если невинный человек понесет наказание. Да, кстати! Вы говорили, что этот... Бершак – хороший человек. Вы заблуждаетесь. Хороший человек не лжет. Не доверяйте ему, если он ваш друг.

– А что такое?

– Осмотрел я его рану, с ней все в порядке, то есть, я хотел сказать, не все в порядке.

– И что же там за непорядок?

– Самострел, мой друг.

– Как-как? – насторожился Василий. – Самострел? Он выстрелил в себя сам?

– Именно. Зачем ему это понадобилось, как вы думаете? Ведь не война, когда при помощи самострела дезертируют с поля брани.

– Простите, доктор, а как вы узнали, что это самострел?

– Помилуйте, Василий Евсеевич, – развел руками доктор. – Я же практиковал и во время войны, посему могу сказать, каков калибр – 7, 62.

– Как вы это определили?

– По характеру входного отверстия, а выстрел был сделан в упор, к тому же – и это главное(!) – остался отпечаток дульного среза. На расстоянии опасно в себя стрелять, да еще в такое место, как мышца руки, повреждения могут оказаться значительные. При выстреле в упор из плотно приставленного к телу оружия газы вздувают кожу, прижимают ее к стволу и на коже остается отпечаток дульного среза, эдакий четкий ободок, иногда с мушкой. Представляете силу, которая втягивает кожу в дуло? Далее. Стрелял он предположительно из револьвера. А из револьвера с дымным порохом вырывается пламя, отчего вокруг раны образуется ожог. Мало того, при выстреле с очень близкого расстояния на коже остается копоть интенсивно-черного цвета. И последнее – порошинки. Деревенская знахарка их не смыла, так как и порошинки, и копоть остаются в пулевом канале. Все эти признаки имеются у вашего друга, следовательно, он стрелял в себя сам. Да, есть еще одна деталь: рана на левой стороне чуть ниже плеча, он не рискнул стрелять в мышцу правой руки не натренированной левой. Я сделал соскоб на всякий случай, записал исследования...

– Записи с вами?

– Да, я захватил для вас заключение.

Доктор отдал лист с записями исследований, Василий сразу же стал прощаться. Выскочил на улицу, на секунду замер, задумавшись, что надо сделать в первую очередь. Решение принял мгновенно и отправился пешком, а идти придется далеко. Он знал, куда идет, но не предполагал, что его там ждет...

16. Наши дни. Осада.

Они выискивали инвалидную коляску, а Федор приехал на такси, выставил сначала костыли, потом вылез из машины, огляделся и свистнул. Ренат обернулся, заметил его и махнул рукой Сергею.

– Я на всякий случай домой отправился, – объяснял Федор причины опоздания по дороге в то же кафе, где они были прошлый раз. – Отсиделся с полчаса, потом на твой стольник, Сергей, такси взял.

– А я вспомнил парня, который тебя пас, – сказал Сергей. – Один из трех, которые сцепились с нами в подворотне, Ренат его первым вырубил.

– Дым? – произнес Федор. – Я его не заметил.

– Он за твоей спиной все время болтался – то ходил, то стоял. – Заказали пиво, официантка ушла, а Сергей продолжил: – Короче так, Федор, тебе надо тоже залечь на дно.

– А как же Писарь?

– Дался ему Писарь! Если к тебе приставили шпика, значит, вычислили, что ты мог нам кое-что рассказать. Теперь подумай: Ипполит Матвеевич не появляется на работе, дома не живет, о нем никто ничего не знает. Думаешь, они не догадаются, что ты его предупредил? Жизнь, Федя, дороже Писаря. И потом, чего ты волнуешься? От нас он не уйдет, ибо они такую организацию тут смастырили – сатана отдыхает, а за все надо платить.

Он рассказал о том, что удалось выяснить утром, затем выслушали Рената, который до сих пор не понимал, каким образом завалили объект его наблюдения в людном месте, и никто ничего не заметил.

– Прокол на груди мизерный, я – и то не сразу увидел, – возмущался он, размахивая руками. – При этом крови не было, может, капля какая под рубашкой – не знаю. Ясно, что в сердце ударили, но чем? Нож, я думаю, увидел бы и мой объект, и люди. Чтобы нанести удар, надо замахнуться, по крайней мере. У ножа и лезвие широкое, крови вышло бы больше. И не пулей его завалили, от пули след другой.

– Наверное, киллер воспользовался ножом из серии маскировочного оружия, – предположил Сергей. – Есть такие штучки – брелок, губная помада, трость и так далее. Специально изготовляют ножи для самообороны и резидентов, маскируя их под другие предметы, чтоб противник ахнуть не успел.

– Не похоже, и все-таки убили его в людном месте, – не унимался Ренат.

– А ты представь: киллер знал, куда должен прийти парень, ждал его. А твой объект лица его ни разу не видел, свернул в переулок. Навстречу ему идут люди, проходят мимо. Он видит человека, у которого в руках авторучка, больше ничего. Заподозрит его? Нет. Когда киллер у цели, его авторучка превращается в нож с лезвием длиной не более 100 миллиметров, шириной чуть больше десяти. Острый с обоих концов как бритва. Особой силы для удара не надо, клинок сам войдет при точном попадании. Плюс эффект неожиданности и – за спиной остается труп, который упадет не сразу, и никто ничего не поймет. Это работа мастера. Так что, господа, бойтесь мелких и знакомых предметов в руках, прохожих.

– Что будем делать? – спросил Ренат. – Моя подопечная связана с убийством. Поговорила, передала пакет, после этого собеседник его красиво убрал. Может, она атаманша?

– Федор, у тебя есть где укрыться? – не ответил ему Сергей. – Но так, чтоб никого не подводить?

– Нет.

– Тогда поехали с нами.

Дым позвонил из автомобиля, держа руль одной рукой:

– Шеф, он поехал с ними, я на хвосте.

– Позвони, как только узнаешь, где их логово, – сказал Амбарцум.

Заехав в район, Дым сбавил скорость, следуя за джипом, дороги здесь были не для легковушек, а для трактора или танка. Он сворачивал туда же, куда сворачивал джип, а когда тот остановился, Дым проехал мимо, оглянулся – джип въезжал во двор. Повернув за угол, Дым заглушил мотор, позвонил шефу:

– Есть.

– Адрес. – Дым назвал улицу, на которой находился. – Жди подкрепления и последи за ними.

Сергей и Ренат познакомили женщин с новым подпольщиком, Маргарита Назаровна предложила поужинать, но Сергей отказался:

– Позже. Я хочу осмотреть дом вашего сына.

– Там же все наверняка опечатано, – напомнил Ренат.

– Ничего, снимем печати. Меня другой вопрос волнует: ключи от дома есть?

– Мои в больнице остались в том же пакете, где телефон, – сказала Маргарита Назаровна.

– А запасные? Неужели нет?

– Ну конечно же, – легонько стукнула она себя по лбу кулаком. – Они лежат в собачьей будке. Под ковриком.

– Майя, поехали с нами, ты дом лучше знаешь.

– Можно и мне с вами? – спросил Федор.

– Справимся, – сказал Сергей и пошутил: – Оставайся в качестве охраны с Маргаритой Назаровной. Майя, ты готова? Поехали.

Мотор заглох, из милицейского «бобика», хотя эта машина милиции не принадлежала, высыпало шесть человек, Дым их не обрадовал:

– Пока вы добирались, они уехали.

– В доме кто-нибудь остался? – осведомился Шея.

– Козел одноногий точно там, а есть ли еще кто – не знаю.

– Ждать не будем, – сказал Писарь, навинчивая глушитель на ствол. – Подождем их прямо в доме. Работаем без шума. Вперед.

На ходу все надели на лица черные шлемы с прорезями для рта и глаз.

Федор не отказался от ужина, с удовольствием ел картошку с мясом. Вдруг тишину встревожило несколько собачьих голосов. Псы, что поближе, лаяли агрессивно, вдалеке – будто поддерживали сородичей, но без агрессии. На лай откликнулась собака во дворе, мол, я тоже с вами, а Федор насторожился:

– Бабушка...

– Что, милый?

– Будьте добры, заприте, пожалуйста, дверь.

– Зачем?

– Собаки лают...

– Да они часто лают. А через дверь воздух свежий идет.

– Насчет воздуха согласен, но и чужие идут. Я этот лай хорошо знаю. Заприте.

Маргарита Назаровна послушно заперла дверь, вернулась на место у стола. Федор не ел, прислушивался к лаю и другим звукам.

– Ты кушай, Феденька, кушай.

Теперь агрессивно разлаялась дворовая собака, Федор резко поднялся, опираясь на костыли, добрался до куртки, достал пистолет:

– Бабушка, выключите свет.

– Что такое? – забеспокоилась и она, идя к выключателю.

– Не знаю...

Свет погас. Вдруг собака жалобно заскулила и смолкла.

– Вот теперь я знаю, – проговорил Федор, ковыляя к окну, выходившему во двор. На ходу он бросил шепотом: – Бабушка, ваш телефон где?

– Со мной, – шепотом ответила и она. – В кармане.

– Звоните ребятам, пусть срочно возвращаются, скажите – нас обложили. И будьте добры, залезьте под кровать.

Он стал за стеной и прищурился, глядя в окно. А во дворе и на улице воцарилась подозрительная тишина.

Ключи нашли, но Сергею пришла мысль, что именно в будке Спасский хранил разгромные материалы, раз он часто играл с собакой, да и место надежнее трудно представить. Став на четвереньки, Майя тщательно обыскивала будку, наконец, отползла и села на ноги:

– Ни черта нет.

– Хорошо смотрела? – уточнил Сергей.

– Проверь, – она указала обеими руками на будку. – Там нет потайных мест.

– Может, посветить фонариком? – предложил Ренат.

– Не надо, соседи заметят, – отверг эту идею Сергей. – В нашем случае они по закону подлости позвонят в милицию. Ну, идемте в дом.

Дверь действительно оказалась опечатанной, что Сергея не остановило. Он осторожно, насколько это было возможно в темноте, отковыривал ленту острием ножа.

– Мне туда страшно заходить, – ежилась Майя, обхватив себя за плечи руками.

– Там давно никого нет, – обнял ее Ренат. – Замерзла?

– Нет. – И сбросила его руку.

– Готово, – сообщил Сергей.

Открыть дверь доверили Майе, она же лучше знает, какой из ключей подходит к тому или иному замку. Девушка выбрала один, открыла замок. Затем отыскала в связке второй ключ, открыла. Вторую дверь не пришлось открывать, ее не заперли.

– Прошу вас, – сказала Майя, – а я здесь постою.

Сергей цапнул ее за руку и втащил в дом, Майя только ойкнула, а очутившись внутри, все равно вырвалась и прижалась к стене. Ренат прошелся лучом фонарика по стенам и полу, в гостиной луч утонул в темноте. Сергей, тоже держа фонарик, сделал несколько шагов вперед, думая, где бы лично он устроил тайник. Сзади Майя вымолвила голосом пленницы, попавшей к покойникам:

– У меня ощущение, что они все тут. Меня доканывает эта тишина и этот дом. Здесь, как на кладбище...

– Не бойся, Майка, – излишне громко и бодренько сказал Ренат. – Тебе они ничего не сделают. Вот если б сюда пришли убийцы...

– И что было бы? – разрядил атмосферу кладбищенской тишины Сергей.

– Им не поздоровилось бы, – заключил Ренат и громко крикнул: – Верно, Глеб Александрович?

Вдруг – О, ужас – раздался резкий звук.

– А! – вскрикнула Майя.

– Майка, это телефон, – Ренат потряс в воздухе светящейся трубкой. – Моя мобила звонит. Я слушаю, Маргарита Назаровна...

Он включил громкую связь, и все услышали:

– Мальчики, нас обложили.

– Не понял, – сказал Ренат. – В каком смысле обложили?

– Я сама ничего не понимаю. – Маргарита Назаровна старалась говорить тихо. – Федя достал пистолет, заставил меня запереть дверь и выключить свет. Я под кроватью...

– Что вы делаете под кроватью? – растерялся Ренат.

– Лежу, – ответила она. – Меня загнал сюда Федя.

– А сам он где?

– У окна. Просил сказать вам, чтобы вы ехали назад.

Сергей раньше всех сообразил, что там ЧП:

– Быстро в машину!

Майе только того и надо было, она ринулась за дверь первой, правда, вспомнила уже в джипе:

– А дом? Мы не закрыли...

– Какой к черту дом! – зарычал Сергей. – Федьку выследили, теперь знают, где мы живем. Зяблик, гони на пределе.

Они выждали минут пятнадцать, наверное, надеялись, что в доме все легли спать. Глаза Федора привыкли к темноте, он различил фигуры за окном, приближающиеся к дому перебежками. Осторожничают.

– Черт, у меня всего восемь патронов, – процедил Федор, целясь в черное пятно поблизости. – Промахнуться нельзя...

Он выстрелил. Послышался стон, черное пятно упало. Тут же по окну пальнули раза три, стекло разнесло, и со двора дохнуло свежим ветерком. Лежавшая под кроватью Маргарита Назаровна высунула голову, громким шепотом позвала:

– Феденька! Федя...

Он заковылял к ней, видимо, те, кто был снаружи, услышали стук костыля, выстрелили в окно наугад, Федор механически присел.

– Здесь я, – сказал шепотом.

– Слава богу, ты жив.

– Не высовывайтесь! – прошипел Федор, слыша неразборчивые переговоры снаружи. – Ни за что не высовывайтесь. И молчите!

Маргарита Назаровна залезла по кровать, но не успокоилась, а позвонила Ренату:

– Мальчики, здесь стреляют.

– Мы едем, – сказал Сергей. – Скоро будем, только продержитесь.

– Глупость какая, – заворчала Маргарита Назаровна, отключая мобильник. – Как держаться? За что? Господи, помоги нам, не так уж мы и грешили...

Тем временем Федор ринулся к входной двери, которую пытались выбить, кажется, ногами. Он выстрелил, считая посылаемые пули:

– Вторая.

Снова раздался стон. И шепот, который был слышен:

– Он там один. Давите его со всех сторон.

Федор узнал голос Писаря – вот в кого бы надо попасть. Он очутился у двери, взял костыль в левую руку за поперечную перекладину, прижался спиной к стене. Разбили окно в комнате, теперь Федор стрелял наугад по разбитому окну. Стонов не было, значит, не попал или убил наповал.

– Третья, – отсчитал он.

Трухлявая дверь под ударами буквально рассыпалась с диким треском. И оконную раму выломали, но Федор больше не стрелял, решив оставить патроны на крайний случай, ведь неизвестно, сколько пришельцев явилось по его душу. Ага, не рискуют зайти сразу, торжествовал про себя Федор и не дышал, хотя в экстремальных обстоятельствах дыхание учащается, как у собаки, и удобней дышать глубоко и шумно. Он облизнул губы (пить хотелось – жуть), чувствуя кожей рядом человека. Надо, чтоб он шагнул внутрь...

И он шагнул. Правда, не появился в дверном проеме, поэтому и Федор не спешил стрелять, не желая промахнуться. Правой рукой с пистолетом он держался за крючок для верхней одежды, прибитый к стене. Когда входил в дом, по привычке осмотрелся, в памяти отпечатался крючок, поэтому он его легко нашел. По биотокам, третьим глазом или еще чем он видел сквозь стену того, кто должен появиться. Главное, попасть в голову...

Противник сделал шаг, переступив порог, и Федор со всего маху ударил его широкой частью костыля, попав именно туда, куда хотел, – в лицо. Удар, стон – тело упало во двор. Костыль Федор поставил как надо, оперся о него и замер, прижавшись к стене.

– У него нет патронов, – шепотом сказал Шея.

Федор услышал. А кто-то упорно лез через окно в комнату напротив входной двери. Пусть пока лезет, решил Федор. Пришельцы осмелели, еще один храбрец мягко ступая, продвигался в дом наверняка со стволом наготове. В то же время в комнату залез «форточник» и, видимо, осматривался. Едва в проеме двери появилась рука с пистолетом, Федор выбросил свою руку и выстрелил, после чего второй выстрел сделал в сторону окна, звук рухнувшего тела его обрадовал, и опять он посчитал пули:

– Четыре, пять...

– Ну, гаденыш, – не таясь, сказал Шея, – мы тебя сейчас выкурим, потом вторую ногу оторвём, и я башку снесу лично. Несите бензин, а то скоро сюда съедется вся милиция города. Калеку не можете взять, козлы!

Маргарита Назаровна, лежа на спине под кроватью, сжимала мобильник и шептала:

– Что ж они не едут? Убьют Феденьку...

В джипе все нервничали, Сергей даже рычал на Рената:

– Быстрей! Быстрей, говорю! Опоздаем!

Тот жал на газ, не отвлекаясь, да выкручивал руль на поворотах. Майя закусила губу, чтоб не кричать от страха, когда джип, казалось, ехал на боку. Самое ужасное началось, как только они въехали в свой район. Дикие рывки автомобиля отбивали внутренности, он просто взлетал на ухабах и плюхался со всей дури на четыре колеса. За окнами все мелькало, будто дома, заборы, деревья летят навстречу.

– Стой, Ренат! – рявкнул Сергей. – Дальше пешком. Майка, ляг на сиденье и замри!

– Почему это?.. – возмутилась она. – Я с вами...

– Молчать! Сидеть! – гаркнул Сергей.

От резкого торможения взметнулось облако пыли. Ренат и Сергей выскочили разом, но первый заблокировал двери. Майя билась, дергая ручки:

– Выпустите меня! Там моя бабушка...

Но они уже свернули за угол. Майя упала на спинку кресла и всхлипнула:

– Неужели это все со мной происходит?

1928 год. Убийца.

– Вы?! – удивился Бершак. – Проходите.

Василий осматривался, подмечая особенности. Отдельная квартира, правда, небольшая, интересно, за какие заслуги? В комнате чувствовалось отсутствие женщины – неухожено, грязно. Василий отодвинул венский стул от стола, заваленного посудой, едой, книгами, сел и указал глазами Бершаку на кровать:

– Поговорить надо, я по делу.

Бершак присел с готовностью на лице, мол, я для вас – все, что угодно. Василий снял фуражку, поискал место на столе, но его не было, уложил ее на книги и вдруг задал странный вопрос:

– Оружие имеешь?

– Да, конечно. При нашей работе оно необходимо...

– Покажи.

Бершак живо выполнил просьбу, суетливо подскочил, достал пистолет из кармана пальто, отдал его и снова сел, ожидая, что Василий Евсеевич сделает ему выгодное предложение. Тот повертел оружие, одобрительно кивнув головой:

– Маузер четырнадцатого года? Где взял?

– Конфисковали у одного казака.

– А «наган» Яурова как к тебе попал? – положив маузер на стол перед собой, спросил гость.

– Что? – Вспышка испуга мелькнула в глазах Бершака.

– Ты меня обманул. Ты всех обманул.

– Я? Что вы, Василий Евсеевич...

– Тебя не убийца ранил, ты стрелял в себя сам. Объяснишь, что это значит?

– Но... неправда. Кто вам это сказал?..

– Доктор Волошин после обследования твоей раны. Он знаток своего дела, определил даже калибр пули. Размотай повязку и увидишь то, что ты не учел. На коже есть отпечаток дульного отверстия, которое остается только при выстреле в упор. А доктор обнаружил и ожог, и копоть, и частицы пороха. Все это доказывает, что ты стрелял в себя сам. А теперь слушай мои выводы. Яуров не стрелял в Костюшко и Мясищева. Их застрелил ты из «нагана» Яурова, потом выстрелил в себя, чтоб остаться вне подозрений, вытер «наган» и бросил на том месте, где в тебя якобы стрелял Яуров. Затем точно описал его приметы. Видишь, такая мелочь, как рана способна указать на убийцу.

Бершак что-то неразборчиво промямлил, внезапно вскочил, намереваясь схватить свой маузер. Василий нарочно положил оружие поближе к нему и был готов к выпаду, схватил раньше. Наставив дуло на хозяина, Василий Евсеевич подавил его сопротивление не только пистолетом, но и совершенно спокойным тоном :

– Сиди, Бершак. Я стреляю не хуже тебя. (Тот плюхнулся назад, опустил плечи и голову). Как к тебе попал револьвер Яурова?

Отпираться было бессмысленно, Бершак признался:

– Я его взял.

– Украл, – уточнил Василий. – Ну и зачем же ты это сделал? Застрелил Мясищева, друга, с которым краюху хлеба делил. Каким же образом они тебе навредили, что ты решился расправиться с ними одним махом?

Бершак понял, что влип по самое «не хочу», но у него имелся ответный удар. Он вытер пальцами уголки губ, сверкнул победоносно глазами, а сказал так и вовсе дерзко:

– Все правильно, Василий Евсеевич. Я застрелил, я. И мне они ничего не сделали, совсем ничего. Но я не сам до этого додумался. Меня просили. Очень просили.

– Кто?

После его ответа Василию показалось, что у него нелады со слухом, и он повторил вопрос:

– Кто-кто?

– Петр Евсеевич, ваш брат.

Василий долго молчал, пытаясь осмыслить услышанное и справиться с болью и чувством безысходности, охватившем его. Кого теперь отдать в руки закона: Назара или Петра вместе с этим выродком?

– А что ты должен получить взамен? – спросил Василий, оттягивая момент решения.

– Хорошее место в городе. Думаете, мне нравится ездить по хуторам да станицам и отбирать у людей все подчистую? Сколько таких, как я, погибло от той же пули, топора, ножа? Я заслужил право на жизнь в тепле и достатке, а не в телеге среди врагов.

Смотрел на него Василий, а в голове билась мысль: как быть? Никогда еще ему не давался так трудно выбор, никогда не была так противен человек, который думает, что он, спасая брата, не накажет и его. Василий научился самообладанию, научился видеть людей, читать их помыслы, поэтому не спешил. Он знал, что в недалеком будущем Бершак будет им напоминать: мол, я и вы – вместе. А позже обнаглеет и все, что ни совершит, будет сходить ему с рук, потому что он побежит к Василию Евсеевичу и станет требовать помощи. Значит, Петро надо сдать вместе с Бершаком. Но холодная голова всегда найдет Соломоново решение. Василий отодвинул еще один стул:

– Ладно, садись и пиши.

– Что писать? – подсел к столу Бершак.

– Признание. Сначала, как ты украл «наган» как стрелял и так далее...

– А про вашего брата тоже писать? – ехидно усмехнулся Бершак, уверовав, что гость не сдаст брата.

– Обязательно, – сказал Василий.

– Зачем? – переменился тот в лице. – Я не сам, убийство придумал ваш...

– Это чтоб ты не вздумал моего брата шантажировать. Только попробуешь – я сразу пущу в ход твое признание. Поэтому напишешь в его двух частях на разных листах. На втором опишешь, как тебя уговорил Петр Евсеевич.

– Не понимаю, почему на втором?..

– А этим признанием я своего Петро прижму.

– Понял... – протянул Бершак, почуяв родственную душу.

– Пиши подробно! – рявкнул Василий. Он мерил комнату шагами, держа в руке пистолет Бершака. Изредка заглядывал в то, что успел тот написать, встав за его спиной. Не выдержал и весело хмыкнул: – Ну и подлец же ты. Хотя и я не лучше. Пиши, пиши...

Бершак написал, подписался на обоих листах. Тут-то Василий стал прежним Васькой, неожиданно выстрелил в висок Бершаку, который вскинулся и обмяк на стуле. Затем Василий хладнокровно вытер пистолет платком, вложил в руку убитого, сжал его пальцы и отпустил.

За дверью послышались обеспокоенные голоса соседей:

– Кто стрелял?.. Где стреляли?.. Может, это на улице?.. Нет-нет, в подъезде... Поглядите, внизу нет раненых?.. Нет!.. Видно, убежали...

Гомон смолк. Василий сложил лист с кляузой на брата вчетверо, сунул его в нагрудный карман, тщательно застегнул пуговицу и уничтожил следы своего присутствия. Выждав еще полчаса, он посмотрел в замочную скважину, затем приоткрыл дверь и выглянул на площадку. Никого не было. Он запер дверь на ключ, сунул его в карман, быстро и тихо спустился вниз.

– Вы Яурова Катерина? – спросил молодой человек, прибывший на машине.

– Да, – пролепетала Катя взволнованно.

Тон его был официальным, а что за ним? Но разволновалась они напрасно, он объяснил:

– Вас велел привезти Василий Евсеевич, дело касается вашего мужа.

Катя кинулась в хату, переоделась, наказала мамаше смотреть за малышом и поехала.

Он сидел за столом, как и в тот раз, когда Катя упала в обморок от ужаса, увидев его и, подумав: это моя смерть. Он молча указал ей на стул, подождал, когда она сядет. Катя не сводила с него глаз, полных надежды, но и тогда он не сразу начал, странно смотрел на нее – без злобы и ненависти, и сказал без бахвальства:

– Мне дали десять дней, я нашел убийцу раньше на три дня.

– Это не Назар? – подхватила Катя.

– А ты сомневалась?

– Нет. А кто? Кто украл револьвер и убил?

– Не сразу. Сначала скажи, как будешь со мной расплачиваться?

– Распла... – Катя растерялась, но вдруг просияла, вспомнив: – А, у меня осталось несколько драгоценностей, я отдам все...

– Мне не нужны драгоценности, я не баба.

– Чем же тогда расплатиться?

– Собой.

– Что?!! – Негодуя, Катя подскочила. – Как ты сказал?

– Три дня поживешь у меня, после этого твой Назар вернется.

Оскорбительное предложение шуткой не было, это был ультиматум! Катя задохнулась, так и хотелось вырвать Ваське второй глаз, но, сжав кулаки, она процедила:

– Никогда!

– Тогда иди, – Васька пожал плечами и уткнулся в бумаги.

Катя решительно пошла к двери, но так же решительно и остановилась:

– Это подло. Ты же знаешь, что Назар не виноват, но пользуешься своей властью...

– Катя, мое условие тебе известно, – без эмоций сказал Васька. – Жизнь твоего Назара зависит от тебя.

Она вернулась к нему, оперлась о стол и зашипела не хуже змеи:

– Издеваешься, да? Злишься с двадцатого года? Но я только защищалась, тебе это известно как никому другому. Почему ты не хочешь взять то, что имеет цену?

Черствый Васька оставался глухим, в ярости Катя сошвырнула с его стола все, что на нем лежало. А у него ни одной эмоции на лице, он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, и спокойным тоном продолжил:

– Спрашиваешь, почему? Хочу освободиться от тебя раз и навсегда. Ты у меня вот где, – он провел ребром по горлу.

– Не понимаю!

– Зато я понимаю. Дело за тобой. Три дня ты моя, потом забирай своего Назара и вези на хутор.

– Я тебя ненавижу.

– Я тоже хочу тебя ненавидеть. Вот пересплю с тобой и, думаю, поставлю на тебе точку. Да или нет?

– Ты не оставил мне выбора...

– Вот ключ от квартиры, тебя отвезет водитель. До вечера у тебя есть время подумать и уйти. В этом случае ключ оставь у соседей.

– У меня условие, – зло сказала она. – Меня выкупил Назар за крест, я недорого стою. Поэтому сейчас я оцениваю жизнь Назара: одна ночь! – Чтоб он лучше видел своим глазом, Катя выставила перед его лицом указательный палец. – Одна! С тебя довольно.

– Торгуешься? Ну да ладно. Думаю, ночи мне хватит.

Скрипнув зубами, Катя схватила ключ, выскочила вон, бубня ругательства, которым научилась на хуторе, но никогда их не произносила. Ее и так трясло, а в автомобиле трясучка усилилась, этот вид транспорта был далек от совершенства. Но вместе с тем частично вытряслась злость, в конце концов, она обязана сделать все, чтобы спасти Назара, который в двадцатом спас ее. Правда, ему не пришлось заплатить столь дорого. Ничего, она закроет глаза и перетерпит.

Квартира у Васьки оказалась достойной. Обойдя три больших комнаты, Катя с презрением выговорила:

– Холопы поменялись местами с панами.

Неожиданно в ней проснулись расчетливые родственницы, имевшие кучу любовников, которые им наверняка не все нравились. Некоторые дамы спали с мужчинами из политических соображений, меркантильных... Да мало ли на то причин у бедной женщины, которая не может противостоять силе и власти? Польская прабабушка легла в постель с вельможей ради того, чтоб войти к нему в доверие и вскорости отравить его. И плебсом не брезговали, желая получить удовольствие. А не сыграть ли ей с Васькой злую шутку? Что значит – «хочу от тебя освободиться»? Э, да Васька – хам, быдло, бандит, убийца, – кажется, страсть к ней питает, это его точит. Так пусть же он за свою подлость страдает до конца дней.

Она открыла на стук, не спросив, кто. А кто мог явиться? Конечно он. Не произнося ни слова, Катя прошла в спальню с большой кроватью, по-солдатски стала раздеваться, складывая вещи на спинку стула. Осталась в одной нательной рубашке, улеглась, язвительно сообщив:

– Я в твоем распоряжении.

Он погасил свет и, сидя на кровати и раздеваясь, поинтересовался:

– Бревном собираешься лежать? Такого уговору не было.

– Не беспокойся, не буду.

Катя думала, что он набросится на нее, как дикий зверь, и начнет терзать, лизать мокрыми губами – фу! Но Васька лег рядом, подпер голову рукой и просто смотрел. Из открытой двери падал свет, а ей хотелось темноты, чтоб не видеть, с кем она. Ну да все равно, глаза можно закрыть. Тем временем Васька прикоснулся кончиками пальцев к ее лбу, провел ими по носу, прижал ладонь к щеке, скользнул ею по шее на грудь, ниже. Он все делал с осторожностью, будто Катя была из другого чем он материала и от грубого касания могла попросту рассыпаться. Целовать стал не губы, а тело, начиная с ног, чего Назар никогда не делал. Только когда снял с нее нижнюю рубашку, прошелся губами (к счастью, не мокрыми) по лицу и задержался на ее губах. Если б это был не Васька... Вернее, если бы Назар был так же нежен и ласков, так же чуток...

– У меня есть заключение доктора, к которому обратился Бершак за помощью, – докладывал Василий начальнику, положив перед ним лист с записями Волошина. – Его не ранили, он выстрелил сам себе в предплечье.

– Сам? – с сомнением произнес тот, читая заключение. – И что из этого следует?

– У меня есть предположение, но хотелось бы прежде послушать Бершака.

– Так в чем дело, доставьте его.

За Бершаком поехала машина с милиционерами, которым было приказано достать его хоть из-под земли, но без Василия. Не достучавшись, опросили соседей, мол, когда они последний раз видели Бершака, где он может быть. Те ничего вразумительного не сказали, однако толстяк с верхнего этажа, по виду нэпман, пошутил:

– Вас увидел в окошко, вот и сидит в квартире, не шелохнется, чтоб вы подумали, будто его нет. Я знаю эту ползучую породу.

Милиционеры взломали замок, в те времена это делалось без особых разрешений. Бершак действительно был дома, правда, с простреленной головой, а на полу под правой рукой лежал пистолет, на столе – исписанный лист бумаги. К вечеру Катя получила Назара.

Этим же вечером Василий приехал к брату, тот встретил его с привычным радушием. Выпили. Василий дождался, когда Анюта с папиросой в зубах уйдет, достал лист, развернул его и положил перед братом. Петро читал, постепенно бледнея, наконец, кинул донос, нецензурно выразившись. Он лихорадочно соображал, чем чревата записка, его интересовало, кто еще о ней знает, а Васятка молча поедал заливную рыбу.

– Где ты это взял? – спросил Петро.

– У Бершака.

– Ах паскудник! – потряс кулаком тут. – Таких в Гражданскую к стенке...

– Скажи спасибо, что я побывал у него раньше и забрал донос. Бершак застрелился.

– Кто застрелился? – поморщился старший брат, не веря. – Да он за свою шкуру весь город вырежет вместе с младенцами.

– Я попал к нему, когда он уже того... Дверь была открыта. Бершак написал на двух листах, как совершил убийства на хуторе и подставил Яурова, про тебя отдельно накатал. Считай, тебе повезло.

– Это ж почему отдельно?

– Места не хватило.

– Так меня...

– Нет. – Василий отодвинул тарелку и посмотрел на брата с явным осуждением. – Зачем ты это сделал?

Петро закурил, глядя на Васятку с нежностью. Так ведь выручил! А как иначе? Родная кровь. У него гора с плеч долой свалилась, поэтому он обнял брата за плечи и перешел на доверительный шепот:

– Да я ж тебе хотел помочь. Думаешь, не знаю, как ты ездишь на свою Катьку глядеть? А чего на нее глядеть? Убрал мужа и бери.

Чему-то усмехаясь, Василий чиркнул спичкой и поднес огонек к уголку кляузы, она занялась огнем, пламя быстро поедало страницу, а он сказал:

– Петро, я ведь знаю тебя. Больно крупный узел ты завязал, чтоб тебе поверить. Ради того, чтоб я получил Катю, ты троих положить решил? А по-честному?

– Ну, были свои причины. Мясищев под меня копал, все чего-то вынюхивал, чего-то высматривал, дрянной человечишка. И вынюхал. Я продал вагон продовольствия, ну, сэкономил и...

– Деньги прикарманил, – Василий нашел подходящие слова, которые не давались Петро.

– Мясищев Бершаку рассказал, а тот мне. Я нарочно устроил так, чтоб они остались в том районе. И попросил Бершака убрать Мясищева, заодно подставить Назара. А Назара ради тебя, поверь...

– А Костюшко? Этого за что?

Петро выпятил губу, развел руками, и вздохнул с сожалением, мол, это неудачное стечение обстоятельств. Но Васятка не сводил с него единственного глаза, ожидая ответа. Петро еще раз вздохнул, застигнутый врасплох:

– Бершаку не удавалось сладить дело так, чтоб самому остаться в стороне, а Назара подставить. Он придумал, как все устроить и ждал подходящего случая, чтоб прямо на хуторе... так вернее. Ну, там народ позвать, панику поднять, чтоб на него никто не подумал. Чего ты пристал с этим Костюшко? Я его даже не знал.

– Никогда больше так не делай, Петро. Я могу не попасть раньше подчиненных к твоим сообщникам. А Назара сегодня отпустили.

– Зря я старался, – не очень – то раскаивался старший брат. – Катьку ты не получишь. Плюнул бы на нее, а?

– Давно плюнул, – сказал Васятка, разливая водку. – Дай бог, чтоб наши дороги больше не пересеклись.

Но они пересеклись...

17. Наши дни. Интриганы и шпионы.

Наблюдая из-за кустов за действиями нескольких человек во дворе, Ренат высунул голову, тогда как Сергей, сидя на корточках, снял с предохранителя пистолет, затем потянул его вниз.

– Обливают дом, – шепотом сообщил Ренат другу.

– Поджигать собираются, – догадался Сергей. – Значит, мы не успели.

– В каком смысле?

– Перебили их, а теперь следы убирают. Ну, сволочи... Держи гранату.

– Зачем?

– Мочить будем гадов...

Только он приподнялся, как послышался голос со двора:

– Эй ты! Супермен одноногий! Слышишь? (В ответ ни слова). Выходи сам, а то сейчас жарить тебя будем.

Сергей толкнул друга:

– Отдай гранату, замочка отменяется. По моей команде стреляй выше голов, потом пауза, и снова стреляй... – И заорал, не предупредив Рената, который едва не выронил пистолет от испуга: – Всем стоять! Милиция! Руки за голову! – И шепотом Ренату: – Огонь!

Они начали стрелять по очереди, Ренат крикнул:

– Окружай их! Цель на поражение!

Естественно, шутка сработала, так как встречаться с милицией группе нападающих не хотелось, на нары попасть никто не мечтает. Четыре фигуры, бросив все, кинулись наутек, парочка пуль полетела им вдогонку, что только подстегнуло убегавших. Вскоре рев моторов вдалеке дал понять, что опасаться нечего Сергей побежал к дому.

– Федька! Это мы... Федька, ты где?

– Здесь я, – отозвался тот, показавшись в дверном проеме.

– А Маргарита Назаровна? – Сергей включил свет. – Маргарита Назаровна! Вы где?

Она высунулась из-под кровати.

– Со мной все хорошо, Сережа... – Он помог ей встать на ноги, старушка заметила тело на полу и приложила ладонь к груди. – Мальчики, тут человек...

Сергей кинулся к телу, перевернул его и выпрямился:

– Наповал.

– У порога еще один, – сказал вошедший Ренат, который успел сбегать к джипу и выпустить Майю.

– Он жив? – спросил Сергей, друг отрицательно качнул головой.

– Ба! – Майя кинулась к старушке и обняла ее. – Ба, что тут было? Какой разгром кругом...

– Ну ты силен, – проворчал Сергей недовольно. – Два трупа.

– Я думал, три, – не раскаялся Федор. – Видел своими глазами, как первый упал во дворе.

– Во дворе только убитая собака, – сказал Ренат. – Видимо, ты его ранил.

– Куда нам их девать? – в раздумье спросил Сергей.

– А что мне было делать? – вяло проговорил Федор. – Полезли сюда, как крысы. Если б я сидел и ждал, когда они проникнут, вы бы нашли наши трупы.

– Да нет, все закономерно, – вымолвил Сергей, остановившись у трупа. – Ренат, подгони джип, будем грузить. И нам теперь здесь оставаться нельзя.

– Сергей, – приблизился, опираясь на костыли, Федор. – Здесь были Шея и Писарь, я узнал их по голосам. Писаря убил бы, себя б не пожалел...

– Шея и Писарь? – оживился Сергей. – Значит, все-таки Амбарцум... Ладно, потом поговорим, а сейчас... Уважаемые женщины, соберите все, что пригодится для походной жизни, не забудьте продукты и постарайтесь сделать это быстро. Для полного счастья нам не хватает ментов. Думаю, их уже вызвали.

– Наши менты этот район не любят, днем предпочитают приезжать, – сказала Майя по дороге на кухню. – Где же мы ночевать будем?

– На травке, – вздохнул Сергей.

Трупы погрузили в джип, кое-как разместились сами и поехали к реке. А куда еще девать два тела? Сергей и Ренат сбросили трупы в реку, оттолкнули их деревянной рейкой, которую прихватили с собой для этой цели. Течение было небольшое, но тела понесло.

– Мирное время, а стреляют, – вздохнул Ренат. – Чего людям не хватает?

– Славы и денег, – скептически высказался Сергей.

Остаток ночи они провели на противоположном берегу в роще. Женщинам и Федору предоставили машину, разложив сиденья, а Сергей и Ренат прилегли у костра на одеяле. Утром их разбудили муравьи...

– Откуда их столько? – стряхивая с себя насекомых, пробубнил Ренат.

Он умывался, зачерпывая пригоршнями воду. Подошел сонный Сергей, присел рядом, поморщился:

– В этой воде, наверное, одни отходы.

– С каких пор ты такой нежный стал? – фыркая, поддел его Ренат. – Скажи лучше, куда деть женщин и Федьку?

– С собой будем пока возить.

– Маргарита Назаровна одета в пижаму и домашние тапочки, ей даже в туалет не зайти в таком виде, а ты говоришь – возить будем.

– Купим одежду. Все это мелочи, Зяблик, у меня план – закачаешься.

Позавтракали всухомятку, сели в автомобиль и поехали в город.

Амбарцум был вне себя, но выдать свое состояние – значит показать подчиненным свое слабое место. Шеф должен оставаться невозмутимым, хладнокровным и держаться на недосягаемой высоте. Заложив руки в карманы брюк, он мерил шагами кабинет, однако полностью скрыть с возмущение он не смог, хотя говорил ровным тоном:

– Вас было семь человек, и вы не взяли калеку без ноги?

– Да он, сволочь, в темноте видел, и как зверь отстреливался. Уложил двоих, одного ранил, четвертому нос сломал, – лениво доложил Шея.

– Объясни мне, тупому, как инвалид сломал ему нос? Ну как, как?

– Ударил чем-то тяжелым прямо в пятак.

– Замечательно! – Амбарцум вяло похлопал в ладоши, аплодируя, конечно, калеке. – Нет, это просто уму непостижимо. Инвалид был один, а вас... Надеюсь, вы не додумались отвезти раненых в больницу?

– Обижаешь, Амбарцум. Мы на дом к хирургу их, к нашему.

Но Шея не обижался, это чудо природы невозможно оскорбить. Он долго проживет с такой нервной системой, если не пристрелят. Амбарцум поднял плечи, недоумевая:

– Вот так Федя... Я просто в восторге от него. Не ценит страна своих героев.

– Легавые его оценят, – подал голос из кресла Писарь. – Он сейчас у них.

– А мы, ребятки, висим на волоске, – протянул Амбарцум.

– Он ничего не знает, – сказал Шея.

– Да? – поднял брови Амбарцум. – Считаешь, он совсем тупорылый? А почему Федя оказался в компании ночных «гостей»? Просто так? Случайно? Почему они заинтересовались Лехой и Спасским? А Леха и Спасский дружбаны были. Все это нечаянное совпадение, да? Ребята, их надо найти. Иначе с нас стружку снимут. – Амбарцум подумал и уточнил: – Шкуру сдерут. Не ешьте, не спите, а ищите. Хотя бы одного желательно взять живьем, а остальных... Возьмите Дыма, он хорошо знает их в лицо. Идите.

Писарь и Шея ушли выполнять задание, Амбарцум взялся за трубку:

– Здравствуй, дорогая, у меня плохие новости...

Она не могла с ним говорить открыто, в гостиной находился Ярослав, не могла выйти с трубкой, муж последнее время стал не в меру подозрительным. Конечно, не ревность была тому причиной. Ярослав стал чаще бывать дома и, в какой бы комнате Валентина ни оказалась, он был тут как тут. Шпионит не потрудившись замаскироваться. Про себя она над ним посмеивалась, уверенная, что одержит верх, как всегда одерживала, если не считать полный развал в их отношениях. Но теперь это непоправимо, из данной ситуации выход один: извлечь из нее максимум выгоды. Валентина говорила, кодируя свои ответы междометиями, Амбарцум был догадливый.

– Ты не одна?

– Угу.

– У меня тоже не телефонный разговор, давай встретимся. Это срочно.

– Да.

– Ты согласна, я правильно понял?

– Угу.

– Тогда через час на нейтральной территории.

– М? (Означало – где?)

– Кафе-мороженое «Улыбка», где мы с тобой встречались прошлый раз.

– Да-да.

Положив трубку в сумочку, Валентина закурила, в столовой свекор не разрешал курить, поэтому муж злобно косился на нее.

– Как странно видеть тебя дома на завтраке, – ядовито заметила она.

– Мне тоже странно видеть, что ты еще не ушла, – угрюмо сказал он. – Тебе негде жить? Я куплю квартиру.

– Но мы же договорились: до выздоровления Марлена Петровича у нас перемирие, – стряхивая пепел прямо в тарелку, напомнила она.

– Папа идет на поправку, я нанял сиделку и охрану, с ним ничего не случится, так что...

Он не сказал «выметайся», однако кто ж не поймет подтекста? Валентина, разумеется, поняла, но уход из дома с демонстративным хлопаньем дверью в ее планы не входил. Ярослав бросил салфетку на стол, одновременно кинул в жену убийственный взгляд, поднялся и направился из столовой в спальню переодеться. Валентина побежала за ним:

– Ярослав, я хочу с тобой поговорить.

– Говори, – он зашел в спальню, она тоже, тщательно закрыв дверь.

– Неужели ты не понимаешь, что причиняешь мне боль? – Слезы блеснули в ее глазах, лицо стало печально-потерянным.

– Зачем же ты мучаешься?..

Она не дала мужу договорить, закрыла ладонью ему рот, очутившись очень близко.

– Погоди. Выслушай меня... Ярослав, я... – она смущалась, краснела, бледнела. – Я люблю тебя. Да-да, это так. Наверное, Марлен Петрович прав, это я во всем виновата, не смогла построить... Нет, разрушила нашу семью. И теперь мне очень жалею.

– Валя, это лишнее...

– Нет-нет, выслушай. – Слезы хлынули из глаз, Валентина прижалась лбом к плечу мужа. – Я не хочу, чтобы мы расстались, но это неизбежно... Что же мне делать, скажи? Я люблю тебя... не могу без тебя... хочу тебя...

Муж, околдованный неожиданными словами и прикосновениями, не успел опомниться, а она уже целовала его в губы, стаскивая с себя и с него халаты. И не дав ему возможности что-то там сказать, повалила его на кровать. Дальше сопротивляться было бессмысленно, ибо Валентина в порыве необузданной страсти делала такое, что раньше считала непозволительными приемами проституток.

После бурной постельной баталии Ярослав в замешательстве одевался, не зная, как теперь быть. Нелюбимая жена все еще лежала, не прикрыв тело, изворачивалась на простынях, будто не отошла от недавнего экстаза. Примирение состоялось без его инициативы, Ярослав злился на себя и на жену, поэтому не подошел ее поцеловать, лишь буркнул:

– Извини, мне пора.

Как только за ним закрылась дверь, стоны и судороги прекратились. Валентина легла на бок, подперла рукой голову и как змея прошипела:

– Ты был бы доволен мной, Марлен Петрович, спасибо за науку.

Она получила очередное подтверждение, что у мужиков мозги находятся в паху, во всяком случае, у Ярослава они точно там, больше он ни на что не пригоден. А волновалась на вначале по единственному поводу: вдруг не получится лечь под собственного мужа, поэтому краснела, бледнела и так далее. Теперь Ярослав на время заткнется и не станет ее выгонять, а ей необходимо время. Вдруг она подскочила, вытаращив глаза:

– Мне же к Амбарцуму!

Быстро одеваясь, Валентина мало заботилась об опрятности, выскочила из дома в чудовищном виде, но она была на колесах, хоть людей не распугает.

Маргариту Назаровну приодели, купив ей спортивный костюм, футболку, носки и кроссовки. Настал миг обдумать последующие действия, а то, неровен час, они все хором отправятся к Спасскому. Сергей решил совместить обдумывание плана с наблюдением за Валентиной, ее следовало прокачать. Чтобы было не скучно, Ренат купил мороженое, пять человек поедали его в джипе.

– Может, она уже умчалась? – предположил Ренат, ведь они стояли уже больше часа. – И почему сразу не осуществить твой план?

– Какой план? – заинтересовалась Майя.

– Секрет, – сказал Сергей. – Нет, Зяблик, маловато сведений. Вот как только... так сразу.

Со двора выехала иномарка. Ренат выкинул мороженое за окно и завел мотор:

– Это она. Лихачка чертова.

– Давай, давай, Зяблик, покажи и ты, на что способен, – доедая свою порцию, подзуживал Сергей.

– А куда обертку выкинуть? – спросила Маргарита Назаровна с заднего сиденья.

– Вон туда, – Сергей кинул в окно остатки.

– Это свинство, – сказала Майя, но держать обертку не стала, тоже выбросила. – Поэтому наш город и загажен.

Приехали на отдаленную улицу, тихую, почти безлюдную. Валентина остановилась у кафе, здесь не было проблем с парковкой, Ренат припарковался чуть в стороне. Валентина вышла из авто, двинула под навес за столик, за которым сидел и курил Амбарцум.

– Ба! – напрегая Сергей. – Какие люди!

– Но это же... – вымолвила Майя с потрясением.

– Ты его знаешь? – чуть повернул к ней голову Сергей.

– Не его, а ее, – сказала Майя, смутившись.

– Ну-ну, и что ты о ней знаешь? – повернулся к ней Сергей.

– Ничего, – Майя потупилась и нахмурилась.

– Нет уж, подруга, говори, что тебе о ней известно? (Она отвернула лицо в сторону). Тогда скажу я: это она заказала тебя и твою бабушку.

– Что?!! – у Майи вытянулось лицо. – Не может быть...

– Так есть. А пацаны того урода, с которым она сейчас сидит за столиком, пытались осуществить ее план. Так что, Майя, рассказывай, что тебе известно.

– Правда ничего. Это жена моего... знакомого...

– Очень близкого, – с сожалением вздохнул Сергей. Ренат, услышав про знакомого, тоже повернулся к Майе.

– Да, да, близкого, – разозлилась она, так как выдавать секреты личного характера, да еще в компании бабушки, ей не хотелось. – Мы никогда не встречались с ней, я вообще ее не знала, однажды видела вместе с ним... и все. Мне сказали, что это его жена.

– Ну, если дело лишь в ревности, то это еще полбеды, – Сергей повернулся к лобовому стеклу и посмотрел на парочку за столиком. – Ты встречалась с ним тайно, да? (Майя проигнорировала его вопрос, впрочем, ему и так понятно). Эх, послушать бы, о чем они там базарят.

– Мне и тебе нельзя туда идти, он нас знает, – сказал Ренат. – Федору тоже нельзя...

– И Майке нельзя, – закончил Сергей. – Мужьям кажется, что жены об их связях понятия не имеют, но на самом деле они знают, помадой какой фирмы пользуются их любовницы...

Вдруг оба разом повернулись назад и уставились на Маргариту Назаровну, которая не подключалась к диалогу, потому что с ней никогда вопросов не решали. Она наблюдала в окно за голубями и чему-то улыбалась.

– Маргарита Назаровна, вы не хотите покушать мороженого? – вкрадчиво спросил Сергей.

– Мы же только что ели, – ответила она, что было равносильно отказу.

– А если мы попросим вас отведать вон в том кафе мороженого, вы не откажетесь?

– Сережа, не ходи вокруг да около, говори прямо, что тебе нужно.

– Надо послушать, о чем говорят та красивая женщина и седой урод. Это очень важно. Сядете за столик сразу за их спинами...

– В спортивном костюме? – ужаснулась старушка.

– Пижама и тапочки ещё хуже. Между прочим, костюм у вас новый, почти модный...

– Я против, – заявила Майя. – Вы не подумали, что они знают, как выглядит бабушка? У меня больше никого нет, не пущу ее.

– Я обо всем успевал думать, – нагло заявил Сергей. – Тебя она наверняка знает, а твою бабушку вряд ли. И обрати внимание: там же дерево стоит между столами, твоя бабушка сядет за ним, ее не заметят, даже если вздумают оглянуться. Но чтобы ее обезопасить... Маргарита Назаровна, держите мои очки и кепку наденьте. И идите, быстрее идите, пока столик свободен.

– Бабушка, не ходи! – взвизгнула Майя, схватив ее за руку.

– Оставь, пожалуйста. – Старушка выдернула руку. – Я пойду. Мальчики, не волнуйтесь, я справлюсь. Майя, дай помаду и зеркало.

Подкрасив губы, Маргарита Назаровна осталась недовольна своим видом, но надела кепку и солнцезащитные очки, взяла у Рената деньги и вышла из машины. Шпионка села за столик спиной к парочке, чтоб лучше их слышать. Официантка принесла меню, но Маргарита Назаровна сделала заказ сразу, молча ткнув пальцем, куда попало, чтоб два голубка сзади не осторожничали. А они, сидя к ней спиной, тихо шипели, можно сказать, вели яростный диалог...

Годы 1929 —1942. По тому же кругу.

Назара, побывавшего под следствием, освободили от занимаемой должности, что нанесло ему сокрушительный удар. Правда, его не вытурили из партии (может, забыли), но все равно обида выедала его нутро, как кислота. Он, проливавший кровь за Советы, оказался выброшен из жизни по ничтожному поводу, ведь его невиновность доказана. В результате он начал попивать. Кате было трудно, она переживала, беседовала с ним, мол, нельзя сдаваться так легко, время лечит, а все плохое проходит. Назар и сам чувствовал: это не выход, однако то, что жена оказалась намного сильнее его, приспособилась, попав в чужой край и чужую среду, а он, единожды столкнувшись с несправедливостью, потерял себя, задевало его самолюбие. А где водка, там и бабы, тут у Кати опустились руки, сделать она ничего не могла, уйти ей было некуда. Ко всем неприятностям новый председатель теперь уже трех хуторов сказал, что в ее услугах школа больше не нуждается, приехала учительница, закончившая... рабфак! Жизнь пошла под откос.

И вдруг – беременность! От кого только – от Назара или Васьки? Кто чего боится, у того то и случается. Стоило ей посмотреть в личико родившемуся малышу, как у Кати непроизвольно вырвался стон. Ребенок получился точной копией Васьки.

– Он похож на моего отца, – заявила она во всеуслышание. – Значит, будет Леонардом, как папа.

– Тю! – возмутилась мамаша. – Хиба ж це имя? Ленькой буде, Ленькой.

– Зовите, как хотите, но имя ему Леонард.

С этой минуты Катя стала другой, зная, что манны с неба не будет. Если муж сломался, то она, наоборот, стала сильнее занимая себя делом. Дети, мамаша, дом, огород, поле – Назара исключила. Но подступали страшные времена, в тридцать втором на Кубань обрушился голод. Тем, кто жил у водоемов, повезло больше, их спасала рыба, а там, где была степь, люди вымирали сотнями. Умерла мамаша, Катя рыдала, будто это была ее родная мать. Ссоры с Назаром стали слишком частыми, заводила его Катя, бросавшая упреки не личного характера:

– Гражданская война, индустриализация, раскулачивание, голод! Как на Кубани может быть то, чего не может быть никогда? Откуда взяться голоду? Теперь ваша коллективизация доконает людей. Скоро никого не останется.

– Прекрати! – взвивался муж, он еще верил в светлое будущее. – В начале пути всегда бывают трудности...

– В начале? – усмехнулась она, гладя белье. – А какой нынче год? Пятнадцать лет прошло после вашей победы – и все еще начало? Загнали три хутора в один колхоз... А слово-то какое: колхоз! Грубое, как топор.

– Ты ничего не понимаешь, только вредишь нам своими высказываниями.

– Нашим отношениям уже ничем не повредишь. Прости, а кто по бабам бегает да пьет?

Его страшно уязвляло, что жена бросает вскользь даже не упрек по поводу баб, а говорит, будто это ее нисколько не задевает. Лучше б она скандалила.

– А ты? – подскочил к ней Назар с намерением ударить, сжал кулаки, свел скулы. – С кем Леньку нагуляла?

Катя подняла утюг – большой, чугунный, горячий. Спокойно, что особенно бесило мужа, произнесла:

– Попробуй тронь. Не обрадуешься.

После ссор он хлопал дверью. Потом приходил и просил прощения. Потом все повторялось. Так они и жили. Но когда родилась Маргаритка, просочились и слухи, что Назар снова связался с Милькой, Катя ушла в комнату мамаши, сказав мужу:

– Отныне ты сам по себе, я сама по себе. Идти мне некуда, к тому же с детьми. Хочешь, уходи к Мильке, Надьке, Нюрке... А хочешь, живи, ты мне не мешаешь. Но после своих Милек не смей ко мне лезть.

Не помогли ни клятвы, мол, люди врут, ни уговоры, ни временное затишье в пьянках и бабах.

Благодаря мамаше у Кати развились способности к ведению хозяйства. Огород у нее был в прекрасном состоянии, имелись куры, утки, коза, во дворе царил порядок. В общем, она не бедствовала и была довольна. Но однажды, когда Леону исполнилось семь, он прибежал домой с горящими глазами:

– Ма! Гляди, удочка! Настоящая! Крутишь ручку, а леска сама ходит.

– Где ж ты ее взял?

– Дядя Вася подарил. Мам, что мне поесть?

У нее сердце так и подпрыгнуло, а ноги подкосились, Катя упала на табурет, спросив с опаской:

– Какой дядя Вася?

– Ты его не знаешь. Он с городу...

– Из города, – автоматически поправила сына Катя.

– Ага. Рыбачить сюда приезжает на лодке с настоящим мотором, меня катал и пацанов. У него один глаз.

Следит, догадался, украдет сына – бушевало внутри.

– Леон, прошу тебя, не садись к незнакомым людям в лодки. Это могут быть плохие дяди, увезут тебя.

– Он еще у прошлом годе до нас...

– В прошлом году к нам! – исправила вульгаризм Катя. – Хорошо, когда он приедет, я хочу посмотреть на него.

Неделю она не выпускала сына из виду, буквально бегала за ним по пятам. И, наконец, увидела Ваську. Он приплыл с двумя друзьями, трое мальчиков и ее сын сели к ним.

– Леон! – закричала Катя, сбегая к берегу. – Домой!

– Ма, я покатаюсь... – надул губы сын.

– Никаких катаний! Иди домой!

– Мамаша, чего ты всполошилась? – засмеялся друг Васьки. – Мы доставим мальчиков назад через пять минут.

Васька спрыгнул на берег, подошел к Кате, крикнув друзьям:

– Катайтесь, я подожду. – Лодка отплыла, затарахтел мотор. – Здравствуй, Катя.

– Опять ты! Что тебе надо? Не трогай моего сына, – выпалила она.

– Сдурела? Я ж не бандит. Так Ленька – твой сын? Я не знал.

– Врешь. Ты нарочно сюда из-за него приезжаешь. Вася, прошу тебя, не приезжай больше.

– Хорошо, не приеду. Как ты живешь, Катя?

– Как все.

Она не расположена была говорить с ним, вытягивала шею и смотрела туда, куда уплыл сын с чужими мужчинами. К ее радости, они вскоре вернулись, Катя взяла Леона за руку и пошла прочь, не оглядываясь.

– Что за женщина? – полюбопытствовал один из друзей.

– Так, знакомая, – сказал Василий, оттолкнув лодку и запрыгивая в нее.

– Красивая. А Ленька ее на тебя похож. Нет, правда, вылитый ты.

– Признавайся, Василий Евсеевич, не ты ли бабе мальца заделал? – пошутил второй.

Сама того не желая, Катя выдала ему свою тайну. Не скажи она «нарочно из-за него приезжаешь», он бы, возможно, и на шутки друзей не обратил бы внимания. Но вычислил время и не сдержал слова, ездил к хутору теперь посмотреть на сына, находя в нем все больше своих черт. Мало того, привозил гостинцы, а чтобы хуторяне ничего не заподозрили, раздавал гостинцы и друзьям Леньки. Катя попыхтела, но, видя, что у него нет подлых намерений, махнула рукой. К счастью, Назар вообще ничего не замечал, живя своей жизнью.

Наступил сорок первый, началась война. Правительство вспомнило, что казаки когда-то верно служили отечеству и приступило к формированию кубанских отрядов. Назар ушел добровольцем. Весной сорок второго, приближалась линия фронта с Таманского полуострова, куда высадился фашистский десант, вновь появился Васька, да не где-то случайно встретился, а в дом вошел:

– Катя, я за тобой. Собирайся.

– Куда? Зачем?

– Завтра немцы здесь будут, я отправлю тебя с детьми в эвакуацию, у меня есть возможность. Поезд утром.

– Нет, я не поеду. А дом? А птица? У меня коза и свинья...

– Куркулькой стала, Катерина Леонардовна, а была благородной девицей. Ты хоть знаешь, что угоняют они людей в Германию? Половина Украины уже там, старший твой точно попадет. Катя, я вырвался с трудом, времени нет. Иначе заберу одного Леньку, здесь его не оставлю, это мое твердое слово.

– Да как же мы поедем? – растерялась она. – В чужое место... Кто нас там ждет? Где жить будем? У меня трое детей...

– Все подготовлено, по документам я отправляю свою семью, ты не одна едешь, таких много. Вас встретят, дадут временное жилье, помогут с работой. Чего стоишь? Собирайся!

Под его напором, она покидала вещи в сумки и узлы, ценностей не осталось, они были потрачены, когда наступали голодные времена. Погрузились в новенький «Виллис», крытый брезентом и покинули хутор. Живя на отшибе, Катя плохо представляла, что творится кругом, а тут воочию увидела панику.

Армия отступала, и на это было больно смотреть. Народ, погрузив скарб в повозки, уходил подальше от беды, в общем, умные бежали, куркули оставались стеречь свое добро. Что такое война, Катя и дети испытали прямо на той дороге. Налетели два самолета, стали бомбить. А вокруг ни укрытия, ни рощ, одна степь. Люди разбегались в разные стороны, некоторые залезали под телеги, солдаты стреляли. Водитель «Виллиса» мчался, как бешеный, объезжая препятствия. Один самолет развернулся, снизился и полетел прямо на беженцев, расстреливая кого придется из пулемета. Василий успел крикнуть:

– Всем на дно! – И сам пригнулся.

Машину повело зигзагами – убили водителя. Василий столкнул его труп на дорогу, сел за руль, а Катя, сжимая плачущую Риту, шептала молитвы. Чем закончилось бы это путешествие, трудно сказать, но в небе появились три наших самолета, началась пальба жуткий рев в воздухе...

Он жил в новой квартире, большой и удобной, предназначенной не для простых людей. Катя вымыла детей в ванной, выкупалась сама, пришла на кухню, где перед Васькой стояла бутылка водки, наполовину полный стакан он держал в руке.

– Господи, как страшно, – вымолила она.

– А ты хотела остаться, – упрекнул ее Василий.

Для нее стало неожиданностью, когда он притянул ее к себе и уткнулся лицом в живот. Не оказала она сопротивления и тогда, когда он подхватил ее на руки и понес на кровать. Куда-то ушла ненависть к Ваське, бандиту и хаму, ушла давно, главное, не понять – почему. Может, потому, что их связал Ленька? Вряд ли. Ту ночь она помнила всегда, а запомнила потому, что не было в ней грязной похоти, не было грубости, как и в эту весеннюю, тревожную ночь. Именно в руках Васьки Катя чувствовала, что защищена, хотя этого было мало. Природа создала человека по жестким законам: женщине нужен мужчина не только как защитник, но и чтобы любил ее. Васька любил ее искренне и сильно, что ощущалось в каждом его поцелуе, в его движениях, в его поступках. А это было то, чего ей не хватало. Все получилось так странно, нелепо, этого не должно быть...

В вагоне, разместив детей и узлы, Катя вышла проводить его в тамбур. Он отдал ей старый кисет:

– Тебе пригодится, а мне ни к чему. Потом посмотришь. Катя, если будем живы, возвращайся ко мне, тебе же плохо с Назаром.

Поезд тронулся, Василий крепко поцеловал ее в губы и спрыгнул. В кисете оказались деньги и золотые украшения, они ей очень пригодились впоследствии. А тогда Катя расплакалась. Она давно не плакала, но в поезде упала на столик и тряслась, не вытирая слез. Плакала потому, что ей действительно плохо с Назаром, плохо на чужом месте, к которому она так и не привыкла, плохо жить в нищете. А хорошо с Васей-Васькой... но от этого тоже плохо. Дети присмирели и ни о чем мать не спрашивали.

18. Наши дни. Временное счастье.

Всегда щедрый на комплименты Амбарцум, чем и брал всегда женщин, горячился не в меру, сдерживало его только присутственное место:

– Тебе не в чем меня упрекнуть, я выполнил все твои пожелания, не моя вина, что предприятие провалилось.

– Это и твои желания, – с прохладцей сказала Валентина. – Прости, но ты практически ничего не сделал. Где бабка? Где любовница моего мужа?

– Я тебе еще раз объясняю: обеих отбили бандиты...

– Амбарцум, мы с тобой тоже бандиты, – тихо рассмеялась Валентина.

– Ты – циничная, для женщины это большой недостаток, – уколол ее Амбарцум. – Итак, еще раз повторяю. Ко мне они пришли ночью, влезли в окно, между прочим, с оружием. Они знали, что по твоему приказу мои люди должны были выкрасть бабку и внучку, и привезти их на твою дачу.

– Погоди. Откуда они узнали? Договаривались мы с тобой наедине...

– Может, ты нашептала мужу ночью под одеялом? – перебил он, переведя стрелки на нее.

– У нас не те отношения, чтоб шептаться под одеялом. Я спрашиваю, как они узнали? Кто они вообще такие? Откуда взялись?

– Понятия не имею. Эти парни много чего знают, боюсь, предсказывать, что именно им известно. О тебе и обо мне они знают все, иначе не явились бы.

– Может, это шпионы Марлена? – закурив, задумалась Валентина.

При упоминании этого имени Маргарита Назаровна дернулась, она знала только одного Марлена, о нем и подумала, хотя наверняка речь шла о другом человеке. Перед Маргаритой Назаровной поставили графинчик с прозрачной жидкостью, мороженое, минеральную воду и салат из фруктов. Она взяла графинчик, подняла пробку и поднесла к носу, да тут же и отпрянула – водка. Ну, куда ткнула пальцем, то и подали. Маргарита Назаровна приступила к салату.

– Можешь не волноваться, он доживает последние деньки, – успокоил ее Амбарцум.

– Как бы не так, – фыркнула Валентина. – Он идет на поправку, так-то, дорогой. Ты и здесь лопухнулся. Кого мне подсунул? Какого-то идиота, который ни черта не умеет.

– Не подсунул, а свел, это две большие разницы. Неумехи как раз для тогои существует, чтоб их легко было упаковать в ящик, кстати, эта часть выполнена со знаком плюс.

– Зато первая со знаком минус.

– Здоровье, милая, виновато, отличное здоровье старика, какого в нашем поколении уже нет. Нас подвела паршивая экология, нервы, напряженная работа...

– Не разговаривай со мной так, будто ты тоже не был заинтересован в его устранении.

– Что ты! Я не сторонник жестких мер, только ради тебя...

– Хватит прикидываться, – прошипела Валентина на взводе. – Давай лучше подумаем, как действовать. Что твои бандиты еще говорили?

– Они знают Спасского и хотят отомстить за его смерть.

– Боже, как романтично. Неужели еще существуют дебилы, способные на месть и прочую дребедень из набора дешевых страстей? Нам их месть не нужна, а нужен архив, поэтому, дорогой, пораскинь мозгами, как до него добраться.

– Это нереально.

– Реально, – возразила Валентина. – Тебе служит стадо баранов, заставь их найти бабку и шлюху моего мужа, пока этого достаточно, а там посмотрим.

– Где их искать, где?

– Пошевелись. И достань отмычки.

– Это еще зачем?

– Мой муженек врезал замки в свой кабинет и в кабинет отца, а мне необходимо туда попасть. И срочно.

– Не проблема.

Когда они уходили, Маргарита Назаровна низко наклонила голову, потом расплатилась и забралась в джип. Изложила она все почти дословно, после чего Сергей потребовал пересказать беседу по частям, и первое, на чем он заострил внимание, было:

– Он сдал ее нам, а подал все так, будто мы до прихода к нему узнали, кто заказал Маргариту Назаровну и Майю. Зачем?

– Может, боится ее? – предположил Ренат.

– Хочешь сказать что, она глава мафии? – прыснул Сергей. – Это несерьезно.

– По их разговору можно судить, что Амбарцум завязан с ней на темных делах, – сказал Федор. – Значит, в какой-то степени он ее боиться.

– А чего ж он тогда открещивался от дел? – возразил Сергей.

– Такой прием, – оживился Ренат. – Я встречал похожих людей, у них есть подлое качество свои грехи списывать на партнера, причем внушая ему, что это его затея, вина его. Стопроцентный негодяй.

– Давайте не будем вдаваться в психологические особенности, – поднял руки Сергей. – Мне они не нужны, а нужна логика, по которой мы поймем, чего они оба хотят.

– Хотят Маргариту Назаровну и Майю, – сказал Федор.

– Зачем? – подхватил Сергей. – Из их трепа я ни фига не понял. И какую роль играет некий Марлен? Кто это? К кому он приставлял шпионов?

Думали каждый про себя, первым сообразил Ренат:

– Если я не ошибаюсь, то в кафе речь шла о том, что этот Марлен доживает свои последние деньки, верно, Маргарита Назаровна?

– Да, да, – подтвердила та. – А женщина сказала: «Он идет на поправку».

– Серега, ты разве не помнишь? Амбарцум говорил, будто в свекра Валентины стреляли на юбилее, может, этот Марлен и есть ее свекор?

– Майя, – повернулся к ней Сергей. – Почему ты молчишь?

– А чего ты от меня ждешь? – пыхнула она.

– Как зовут отца твоего... э... друга?

– Не знаю, – буркнула Майя. Тема была ей неприятна.

– Ты встречалась с мужчиной и не знаешь, как зовут его отца? – изумился Сергей.

– Я не с отцом встречалась! – вскипела Майя, став пунцовой. – Меня не интересовало, кто его папа и мама, какой у него доход и чем он занимается. А твои вопросы, Сергей, бестактны...

Маргарита Назаровна не выдержала и, выражаясь фигурально, влепила внучке пощечину:

– А спать с женатым мужчиной тактично?

– Бабушка!

– Помолчи! – отрезала та. – Мальчики тебе и мне сохраняют жизнь, будь добра, отвечай, когда тебя спрашивают. И не юли.

– Девчонки, не ссорьтесь, – шутливо разрядил накаленную атмосферу Ренат. – Серега, мне кажется, что этого Марлена прикончили Амбарцум и Валентина. Смотри, все сходится: он свел ее с идиотом, этого идиота упаковали в ящик, а идиот возник, когда речь зашла о Марлене.

– Допустим, – нехотя согласился Сергей. Что-то его не устраивало, но циклиться на каком-то Марлене он не стал. – Главное: им нужен архив...

– Это материалы Спасского, я на сто процентов уверен, – сказал Ренат. – Значит, их не забрали.

– И второе: Валентина не хочет, чтоб мы мстили. Почему? Какое ей дело до нашей мести?

– Бандерша она, Серега, бандерша, – заявил Ренат.

– В таком случае приступаем к осуществлению операции, но сначала... Майя, Маргарита Назаровна, у вас есть подруги, которые могут дать вам приют на полдня и на одну ночь? Желательно одинокие люди, ну, чтоб не было лишних встреч, разговоров и так далее.

– Мои подруги либо на кладбище, либо на дачах с внуками, – сказала старушка.

– На кладбище вам рано, а на дачи ехать далеко, – забраковал идею Сергей. – Нам надо экономить время. Майя?

– Есть одна подруга, но у нее куча поклонников и все ночи расписаны.

– Одну ночь она может вам подарить, – сказал Сергей. – Как ее зовут?

– Лорик... Лариса.

– Позвоните ей, чтоб зря не ездить, – предложил Федор.

– Как? – фыркнула Майя. – Сергей утопил мой телефон, теперь я только адрес знаю и могу дорогу показать.

– Будем рассчитывать на авось, – усмехнулся Сергей. – Двинули к подруге, Ренат.

Половину пути ехали молча. Ренат сосредоточился на дороге, изредка спрашивая, куда ехать. Федор закрыл глаза и вытянул вперед ногу, вероятно, дремал. Сергей погрузился в свои мысли, грыз ноготь, не глядел по сторонам, он просчитывал разные ходы, чтоб не ошибиться. Бабушка смотрела в окно, время от времени строго поглядывая на внучку, хотя больше всего ее растревожило имя Марлен. Маргарита Назаровна надеялась, что в одну воронку бомба два раза не попадает, но где-то внутри щипало: ошибаешься, вопреки всем законам физики бомбы летят, куда им вздумается. Короче, при общем внешнем спокойствии одна Майя откровенно нервнучала, кусала губы, ерзала. Вдруг она подалась вперед и перепуганно выпалила:

– Ребята, вам не кажется, что надо предупредить Ярослава?

– Кто это? – заинтересовался Ренат.

– Мой друг. Его жена плетет заговор против мужа, это же очевидно. И если действительно стреляли в его отца, то...

Она осеклась только лишь потому, что Сергей повернулся к ней лицом и так посмотрел... Стыдно стало под его взглядом, будто она конченая дура, шлюха и тварь последняя. Он не удовлетворился ее реакцией, очень спокойно и вместе с тем внушительно попросил:

– Не лезь, пожалуйста. Здесь я решаю: когда, кого и зачем предупреждать. – Майя упала на спинку сиденья, мол, подчиняюсь, хотя на ее лице отпечатался протест, но Сергей удовлетворенно крякнул: – Так-то лучше.

– Где-то я ее видела, – вымолвила Маргарита Назаровна вслух. – Но не помню, где.

– Кого? – осведомился Федор.

– Эту... Валентину. Нет, не вспомню. Склероз, наверное.

– Маргарита Назаровна, а почему вы графинчик не опустошили? – спросил Сергей.

– Там же водка была.

– Да? Вы заказали водку и не выпили? Жаль. Я б сейчас сто грамм с удовольствием принял. И закусил бы.

– Майка? – вытаращилась Лорик, открыв дверь. – Куда ты пропала?

– Разреши войти, – сказала Майя. – Не на пороге же объяснять.

Лорик отступила, впустив в квартиру подругу, ее бабушку и неизвестного типа, которого она оценила: плюс один. То есть при всех минусах у него есть одно преимущество – стопроцентный мачо, что встречается крайне редко, но этого слишком мало для полноценного мужчины.

– Майка, почему ты не позвонила, не предупредила, что придешь? – следуя за гостями в комнату, поинтересовалась хозяйка.

– Я потеряла телефон, – падая в кресло, сказала подруга. – Лорик, мне и бабушке нужен приют на одну ночь, ты не позволишь остаться у тебя?

– Конечно, тем более что меня пригласили в загородный дом на торжество...

– Извини, Лариса, но желательно и тебе никуда не выходить, – сказал мачо, то есть Сергей, чем несказанно изумил хозяйку.

При всей заторможенности она сообразила: ей ставят ультиматум, что не совместимо с ее принципами. Лорик встала в позу оскорбленной невинности, а в ее понимании для этого достаточно было поставить руку на бедро, гордо приподнять подбородок и взять официально-холодный тон:

– Как это – не выходить? Вы мне запрещаете?

– Прошу, – сказал Сергей. – Очень прошу.

– Не понимаю. Я даю вам приют, а вы мне условия ставите?

– Послушай, Лариса, – вступила в диалог Майя, – у нас большие неприятности, нам нужна твоя помощь всего на одну ночь. Неужели ты, подруга, не поможешь мне и не пожертвуешь тусовкой ради меня? Для нас это вопрос жизни и смерти. А у тебя ситуация обратная.

Майка умела надавить на Ларису, зная, когда применить требовательный тон, когда ее пожурить, а когда и посочувствовать ей. Сейчас она применила требовательную интонацию, отсекающую все возражения. Лариса почуяла ультиматум: откажешь мне – я тебя больше знать не желаю, а терять подругу ей не хотелось. Майка – единственная, кто не считает ее одноклеточной инфузорией и не кичится, дескать, я умная, а ты полный примитив.

– Ну ладно, не поеду, – сдалась Лариса. – Ой, Майка, а меня тут мужики достали.

– Неужели свершилось, и тебе, наконец, надоели ухажеры? – промямлила подруга, не выразив своего восторга по этому поводу.

– Ну, я пошел, – сказал Сергей. – Запри дверь, Лариса. Майя, ночью я зайду, поедем в дом искать архив.

– Не мои, а твои ухажеры, – уточнила Лариса, идя за мачо.

– Что-что? – остановился он. – Какие ухажеры, чего они хотели?

– Я, собственно, не знаю. Один просил меня звонить Майке при нем, а трубка не отвечала. Он каждый день меня достает. Лежу в салоне под маской, а он торчит рядом и набирает твой номер на моей трубке, потом меня заставлял сто раз тебе звонить...

– Зачем он заставлял тебя звонить? – перебил Сергей, для которого важны существенные детали.

– Хотел, чтоб я назначила Майке встречу, говорил, она нужна ему.

– Как он выглядит? – очнулась Майя.

Лорик покосилась на Сергея, вдруг предположив, что он и есть друг Майки. Мужчин жутко подогревает, когда за его женщиной еще кто-то ухлестывает, поэтому она больше работала на него, поднимая престиж подруги:

– Да такой... я бы сказала, симпатичный, даже очень. Молодой, лет двадцати пяти... (Майя потеряла интерес к предположительному поклоннику). С развитой мускулатурой. А второй никакой. Лет сорока, с грузом жизненных невзгод... Ой, я забыла: он же из милиции.

– Девчонки, отсюда ни ногой, – приказал Сергей. – Потерпите до завтра. Лариса, если будут опять приставать, говори, что ты не знаешь, где Майя, звони ей, если попросят. До встречи.

– Я в душ, – подскочила Майя, когда он ушел. – Нормально не мылась с Египта. А потом ты, ба, ладно?

– Ладно, – согласилась та.

– Ну, раз не состоялась моя тусовка, то устроим вечеринку здесь. У меня есть шампанское, коньяк, вино испанское. Еды немного, но на троих хватит.

– Алло, это Савелий Семенович?

– Да, – ответил Пархоменко красивым низким голосом. – А вы кто?

– Доброжелатель, – представился Сергей, звонивший из автомата на улице. – У меня для вас есть важная информация...

– Откуда у вас номер моего сотового?

– Кто ищет, то всегда найдет, – не сдал Амбарцума Сергей. – Я предлагаю встретиться...

– С людьми, которые представляются доброжелателями, я не встречаюсь.

– Не отключайтесь. Я намекну только, о чем пойдет речь, а потом вы будете решать, встречаться со мной или нет. Полагаю, вы не откажетесь.

– Говорите.

– Материалы Глеба Спасского, его архив.

Сергей выжидал, что скажет Пархоменко, прозванный ПСС (почти КПСС), а тот молчал и не отключался, значит, его задело сообщение, он растерян, ему нужно время. Не исключено, что он откажется, тогда придется искать другой способ встретиться с ним, а это сопряжено с большими трудностями.

– Что вы хотите? – наконец сказал ПСС.

– Выложить кое-какие подробности и объяснить чем они чреваты. Но, сами понимаете, информация стоит денег.

– Сколько?

– Немного. Пять тысяч евро. Можно в рублях.

Иначе нельзя, а то ПСС не поверит, что некто из теплоты душевной спасает его шкуру.

– Если ваша информация стоит того, я заплачу.

– Тогда через час встречаемся в сквере Железнодорожников. Там людно, вам нечего бояться, да и мне тоже. На второй скамейке от газетного киоска. У меня условие: говорить при посторонних не буду, только тет-а-тет.

– Где гарантия, что это не ловушка?

– Да вы и так в ловушке, – Сергей сообразил пугнуть его. – Поверьте, терять вам нечего, а мне есть что.

ПСС медлил сказать «да», однако через минуту он дал согласие...

Сергей запрыгнул в джип, потер руки:

– Есть, ребята. Клюнул!

– Не радуйся, – сказал с заднего сиденья Федор. – Ты лезешь в осиное гнездо, а осы жалят смертельно.

– Риск есть, – согласился Сергей. – Но ПСС рискует больше, если не выудит у меня секрет, во всяком случае, он так думает. А чем рискую я? Что он приведет отморозков? Во-первых, мы подготовимся к встрече; во-вторых, стрельбу в сквере не откроют, там милиции полно; в-третьих, он сейчас трещит по швам. Ему страшно, следовательно, он хочет знать, что мне известно. Поехали, но сначала перекусим, а потом на точку.

Завернувшись в махровый халат, Майя упала на диван со стоном блаженства:

– М-мм! Как хорошо! Для счастья нужна только вода.

– Для счастья нужны мужчины, способные оплатить все составляющие этого самого счастья, – поправила ее Лариса.

– Ба, ты идешь в ванную? – спросила внучка.

– Разумеется, – не отрываясь от телевизора, сказала Маргарита Назаровна.

– Может, ванну примешь? – предложила Майя.

– Пожалуй, – согласилась бабушка. – Я еще с больницы не купалась по-человечески.

– Я наберу.

Майя улетела в ванную комнату, пустила воду и налила туда всего понемногу, что имелось в запасе у подруги. Как только бабушка отправилась нежиться в теплой пене, Майя кинулась к Ларисе:

– Дай приличные шмотки, чтоб не сильно на мне болтались.

– Да будь в халате, мне твой внешний вид безразли...

– Лорик, я должна на полчаса выйти, это очень важно. Успею вернуться до того, как бабуля выйдет из ванной.

– Но твой мачо запретил выходить.

– Он не мой, а моему действительно грозит серьезная опасность. С твоего телефона я не хочу звонить, позвоню ему из таксофона.

– Майя, мужчине нельзя давать понять, что ты из-за него готова пожертвовать жизнью.

– Дай шмотки, – застонала Майя. – Я вернусь через полчаса. И немного денег, потом отдам.

Лорик пожала округлыми плечами, не понимая увлечения подруги одним мужиком, и поплелась во вторую комнату. Майя надела универсальное платье, которое налезет и на толстуху, и на худышке не будет болтаться. Сунув ступни в босоножки Лорика, она чмокнула ее в щеку и скрылась за дверью.

Майя немного пробежалась, делать это в босоножках на размер меньше было весьма неудобно, купила карточку и принялась искать исправный таксофон. Нашла, сняла трубку, набрала номер.

– Да, слушаю.

– Ярослав! Это Майя.

– Ты? Что случилось? – сразу раскричался он. – Куда ты пропала? Я весь город обыскал...

– Погоди, я хочу сообщить тебе очень важную вещь, все претензии потом. Ярослав, у меня большие неприятности...

– Да к черту неприятности! – вспылил он. – Где ты? Я приеду и заберу тебя со всеми твоими неприятностями.

Она не сдержала счастливой улыбки. Он ее любит! А она сомневалась. Сомнения и погнали ее в Египет проверять свои чувства, а также Майя хотела, чтоб он тоже себя проверил. Встречались они год, как подпольщики, он не скрывал, что женат, жену не любит, но... Все говорят любовницам: жена достала, это была ошибка, постельных отношений у нас давно нет, я одинок, а ты мое счастье. Тем не менее со счастьем побудут в постели и спешат домой, а дома жена и между ними наверняка есть близкие отношения. Майя умирала от ревности, ее оскорбляло положение любовницы, а Ярослав попросил год отсрочки, как в армии. Какой год? Для чего? Он не объяснял, лишь сказал, что так надо, но через год она станет его женой. Терпения ей хватило на полгода, Майя психанула, полетела в Египет... и вот – прилетела!

– Ярослав, не перебивай меня, – сказала она в трубку. – Прошу, выслушай сначала. Остерегайся свою жену, она что-то против тебя задумала.

– Не понимаю, объясни толком.

– Мне удалось случайно узнать...

У нее вырвали трубку. Майя повернулась к двум типам:

– Что вы себе позволяете? Отдайте трубку...

Ей что-то сунули под нос, у Майи появилось ощущение, что она очутилась под водой и захлебывается...

1950 год. Вендетта.

Как только освободили Кубань, Катя вернулась из эвакуации на хутор. Хата стояла, в ней ничего не тронули, брать было нечего. В сорок пятом и Назар вернулся в целости и сохранности, правда, пару раз он был ранен, лежал в госпиталях. Он целовал жену и говорил, что мечтал хоть разок увидеть ее и детей. Мирная жизнь вселила в него новые силы, он начал строить новый дом, а потом занялся тем, в чем видел свое призвание. Через год его выбрали председателем колхоза, тут уж он развернулся. Опыт организатора, смелость решений, знания в сельском хозяйстве, тщеславие – все это способствовало успеху. Но успех – обратная сторона неудачи, действует на людей с одинаково разрушительной силой, не на всех, конечно. Назара повело: он очумел от похвал, рвал жилы, только чтобы быть первым везде и во всем. И верности его жене хватило на два года, мужиков осталось мало, а бабам нужна ласка – вот и спекся Назар от повышенного внимания женщин, загулял. При всем при том он любил только жену, но не хотел отказываться от других женщин, видимо, желая быть лучшим и в чужих кроватях.

Катя махнула рукой на него, занялась хозяйством и детьми. Старший сын поступил учиться на зоотехника, младший мечтал стать врачом, но из сельской местности брали учиться только на агронома, тракториста, ветеринара и подобные профессии, которые необходимы на селе. Существовал принцип: родился в деревне и живи там. Катя думала-думала, кто поможет сыну вырваться из навоза, а потом собралась и поехала к Ваське. Он как будто только этого и ждал, готов был исполнить любые ее желания. Кате не пришлось говорить, мол, это и твой сын, теперь ты позаботься о нем. Василий Евсеевич никогда не задавал скользких вопросов, однако она выдвинула условие, красноречивей любых признаний:

– Леон ничего не должен узнать.

– Не узнает. Обещаю.

– Как ты устроишь его в институт? Экзамены он сдаст, я его подготовила. Но у нас даже паспортов нет.

– Это мое дело.

Леон поступил, Катя цвела от гордости. У нее осталась одна радость – дети, хотелось, чтоб у них жизнь сложилась иначе. Но судьба коварна, и преподнесла ей чудовищный сюрприз с последствиями...

Осенью в пятидесятом Леон, которому исполнился двадцать один год, приехал домой не один, а с девушкой – славной, хрупкой, нежной, как утренняя роса, с непривычным именем Марксина. Училась она тоже в медицинском, только на первом курсе, по словам сына, девушка была из хорошей семьи. В новом доме сели ужинать, тут-то сынок и заявил без всякой подготовки:

– Мама, папа, мы решили пожениться.

Пятнадцатилетняя Рита прыснула в кулак, отец косился на мать, не решаясь высказать свое мнение первым, а та утратила дар речи.

– Тебе, Марксина, сколько лет? – осторожно спросил Назар.

– Только что исполнилось восемнадцать.

– А не рано? – снова задал вопрос отец. – И как вы будете жить?

– Пока в общежитии, Леон не хочет жить у моих родителей, а потом мой папа поможет нам получить квартиру, – сказала девушка.

– А сколько вы знакомы?

– Два месяца.

– Два? – уточнил Назар, потерявшись. – Ну, это... Мать, ты чего молчишь?

– По-моему, вы недостаточно знаете друг друга, – промямлила та.

– Ма, ты с папой была знакома два дня и вышла за него замуж, – возразил сын, а против столь убедительного аргумента – не попрешь.

– Твои родители знают? – обратилась к будущей невестке Катя.

– Я сказала только папе, он обещал подготовить маму, – зачастила Марксина, хлопая кукольными ресницами. – В воскресенье на даче все и встретимся. Я познакомлю родителей сразу с вами и Леоном. Вы же приедете? Будут шашлыки и вино из Грузии.

Ну, раз их поставили перед фактом...

В воскресенье, принарядившись, загрузив машину балыком, сухой рыбой, домашним вином, жареными курами, они сели в колхозный «козлик» и отправились в дорогу. Дача на берегу Кубани потрясла гостей размером, это была не какая-нибудь постройка, а государственные хоромы. Встретила их Марксина у ворот, повела по дорожке к дому, где на улице был накрыт стол, а у мангала стоял... Василий Евсеевич. Катя насторожилась, да и он явно не ожидал их увидеть, не говоря о Назаре, который попросту врос в землю. Из дома вышел в сопровождении двух красивых парней и женщины...

– Это злой рок, – прошептала Катя.

– Мой папа Петр Евсеевич, мама Анна Львовна, – щебетала Марксина, представляя свою семью родителям жениха. – Мой старший брат Владлен, его имя сокращенное от Владимира Ленина. Средний брат Марлен, от Маркса и Ленина. Меня назвали тоже в честь Маркса. А это – Вася дядя, я его очень люблю. Леон на него очень похож, поэтому сразу мне понравился... Что-то не так?

Девочка осеклась, не понимая, отчего дорогие гости смотрят волком, перевела взгляд на родителей, а папа выглядел не лучше гостей. И вдруг неловкую паузу заполнил командный голос матери Леона:

– Едем домой.

Семья Яуровых, все, кроме Леона, дружно развернулась и потопала к выходу. Леон кинулся к матери:

– Мама, в чем дело?

– Я сказала – домой! – рявкнула Катя.

– Погодите, – бежала рядом Марксина. – Катерина Леонардовна, объясните...

– Твой отец расстрелял мою семью, – бросила Катя, не останавливаясь.

– А мы с Леоном при чем? – расплакалась девушка.

– Нет! – рявкнула Катя. – Ты молодая, найдешь себе другого, а моего сына оставь в покое.

Гости сели в машину и уехали. Леон подчинился матери, надеясь, что первый гнев пройдет и ее удастся уломать. Марксина рыдала, Петро ругался, Василий зачем-то помешивал угли в мангале, короче, сватовство не состоялось, получилось бесплатное кино из жизни враждующих помещиков. Но если бы на этом все закончилось... А развязка была неожиданно, и трагичной одновременно.

Разумеется, Петро был против брака дочери, которой и без того замуж рано, а сын белогвардейской ведьмы его не устраивал со всех сторон. Но девочка, воспитанная в любви, избалованная донельзя, надумала подчинить себе обе стороны. И так неудачно, что сама же стала жертвой собственной авантюры...

Петр Евсеевич находился в рабочем кабинете, у него было совещание, как вдруг раздался звонок, он поднял трубку, раздался голос дочери:

– Папа, я умираю. Папочка, спаси меня...

Паника с отчаянием, ужас с мольбой, звучавшие в ее голосе – не были притворством. Сердце отца дрогнуло, почуяв беду, он вылетел из кабинета, ничего не объяснив собравшимся. Примчался домой, а там море крови, Марксина лежала без сознания. Уже потом Петр Евсеевич казнился, что не сообразил вызвать «Скорую» еще в кабинете, если б он это сделал, то дочь выжила бы.

После похорон, изрядно выпив и оставшись с сыновьями наедине, в Петре Евсеевиче, в котором проснулась жажда крови, как в былое время, заявил:

– Ведьма убила мою дочь, она не должна жить. Я уничтожу ее, уничтожу вместе с выводком. Иначе мне покоя не будет. Поехали. Марлен, сядешь за руль.

Захватив револьвер и пистолет, бережно хранимые отцом со времен Гражданской войны, они сели в машину. Прибыли на хутор в десять вечера, когда люди спали, ведь вставали засветло, поэтому и ложились с курами. Автомобиль бросили на дороге, где она сворачивала на хутор, дальше пошли пешком.

У Яуровых спать еще не ложились, Катя беседовала с Леоном на ту же тему и, в общем-то, добилась успеха, кое-что рассказав из своего прошлого.

– Не надо, сынок, идти наперекор родителям, Петро тоже против вашей женитьбы, стало быть, ничего из этого не получится...

В дверь постучали, Катя позвала Риту и попросила пойти узнать, кто пришел так поздно. Поскольку чужие в это время не могли заявиться, Рита открыла дверь и не успела даже крикнуть, как ей зажали рот и потащили в комнату.

Катя поднялась, увидев ворвавшихся вооруженных Петро и его сыновей. По выражению звериного торжества на их лицах она поняла: им пришел конец. Тем временем Риту отшвырнули, она упала, но ни матери, ни Леону подойти к ней Петро не дал, угрожая револьвером:

– Стоять! Ну что, ведьма проклятая, не ждала? Где Назар?

– Его нет.

– А старший сын где?

– Захар не живет с нами, он далеко работает...

– Марлен, проверь в комнатах.

Двадцатилетний юноша стал обходить комнаты, а отец цедил сквозь зубы:

– Брата моего извела, гадюка подколодная, теперь дочь... Не успел я тебя тогда пристрелить, но нынче мне никто не помешает.

– Никого нигде нет, – сообщил Марлен.

Петро начал подступать к Кате, ощущая в себе сатанинскую злобу.

– Передушим и, как котят, обойдемся без шума...

19. Наши дни. Сволочи.

Маргарита Назаровна и в ванной полежала, и под душем ополоснулась, и феном волосы высушила – Лорик ей помогла.

– Ой, Маргарита Назаровна, какие у вас волосы, – восторгалась подруга внучки. – Вы все же старенькая, а волос так много... завидки берут.

– Это у меня от матери, у нее была дивная копна волнистых волос... А где Майя? – вспомнила старушка о внучке.

– Майя? – смутилась Лорик. У нее имелось одно удивительное и редкое качество: лгать она не умела. Или ленилась. – Она вышла на минуточку.

Маргарита Назаровна так и села на пуфик у туалетного столика:

– Майка ушла?! Она что, дура?

– Что вы, – захлопала длинными ресницами Лорик. – Она очень умная. Да не волнуйтесь, она сейчас вернется.

– Надеюсь, – проговорила Маргарита Назаровна рассеянно. – Нет, я такой глупости от нее не ожидала.

Скамью заняла парочка влюбленных, которые в перерывах между поцелуями пили пиво и уходить не собирались. Их не шуганешь – молодежь нынче в бутылку любит лезть, тем более подвыпившая, им достаточно банки пива, чтоб вся дрянь изнутри выплеснулась. Сергей, долго не думая, уселся рядом, издал несколько рвотных звуков – и место освободилось. Закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки, он ждал, поглядывая на часы.

Черная тачка с тонированными стеклами остановилась рядом с киоском, из нее вышел солидный мужчина с жирной печатью «ба-альшой босс» и направил суровый взгляд на скамейки. «Это ПСС», – подумал Сергей, выпрямляясь. Мужчина подошел к скамейке, остановился.

– Савелий Семенович? – уточнил Сергей.

– Он самый.

– Тогда садитесь, – небрежным жестом пригласил Сергей. ПСС сел на край лавки вполоборота к нему, в его глазах сквозило презрение и, Сергей счел это плохим знаком. – Предупреждаю: если вы попытаетесь меня упаковать, здесь мои ребята, мы в обиду себя не дадим.

– Я слушаю, – надменно произнес ПСС.

– Представляться не буду, мое имя вам ничего не даст. Речь пойдет о материалах Глеба Спасского...

– Они с вами? – Легкая усмешка скользнула по губам Пархоменко.

– Нет. – Сергей тоже ему улыбнулся. Начало было многообещающим: из одних улыбок. – Если б архив был у меня, я бы, Савелий Семенович, не ограничился названной суммой. Да меня, признаться, не колышит сам архив.

– За что же я должен вам платить?

– Кстати, деньги с вами?

– В машине, – с вызовом сказал ПСС, мол, тебе мои кровные не отнять, в тачке их стерегут верные псы.

– Тогда слушайте. ФСБ вами заинтересовалась.

– Да что вы! – не испугался тот. – Моя персона привлекла службы безопасности? Я, простите, не резидент...

– Извините, что перебиваю, но есть еще службы внутренней безопасности, чем я и занимаюсь. Итак, я говорю, вы не перебивайте, а думайте, откуда мне все известно. Вам скоро предъявят обвинение в организации преступной группировки, которая занимается мошенничеством с квартирами. Вы, пользуясь авторитетом фонда, отнимаете квартиры у граждан...

– Это бездоказательно.

– Бездоказательно, когда это единичный случай, а когда дело поставлено на поток, как у вас, доказать можно. Пусть не все эпизоды, но их хватит, чтобы вам пришлось питаться бурдой за колючей проволокой долгие-долгие годы. Однако – мошенничество это полбеды, а вот заставлять людей под пытками подписывать документы, а потом убивать их – это уже уголовщина. Деньги вы отправляете за границу через банно-прачечный комбинат, точнее, через фирмы-однодневки, а оттуда они возвращаются к вам чистыми, как после стирки. Далее, несговорчивых бизнесменов ваша же группа грохает прямо на улицах города средь бела дня. Последний ваш клиент на отстрел – Гутник Ипполит Матвеевич, но пока он жив и прячется в надежном месте. Спасский...

– Довольно.

ПСС переменился в лице, стал сереньким, как церковная мышь. Губы его свело от гнева, глаза потухли, в них появилась жестокость.

– На меня не злитесь, я ни при чем. Это была бесплатная информация и далеко не вся, я мог бы рассказать, как вы вербуете инвалидов войны и для чего, но, думаю, трепа достаточно. А теперь настал черед сведений, которые я продаю. Хотите знать, кто будет главный свидетель против вас? Соответственно, он же вас и сдает.

– Говорите.

– Бабки.

ПСС махнул рукой, дверца автомобиля открылась. К ним подошел молодой человек пристойного вида, отдал пакет Сергею, который проверил наличность.

– Иди, – сказал ПСС молодому человеку. Через паузу Пархоменко задал закономерный вопрос: – Кто?

– Амбарцум. Амбарцум Хабуров. Он и предоставит доказательства.

ПСС стойко перенес известие, несмотря на подергивание мышц на лице, потом взглянул на Сергея с прищуром:

– Зачем вы сдали мне Амбарцума? Кстати, запросили вы маловато.

– Хотите предложить больше? – усмехнулся Сергей, а потом жестко, с презрением сказал: – Мне не нравится Амбарцум. Он не стоит большего. А теперь извините, мне пора.

Сергей некоторое время поплутал по лицам, пока не позвонил Ренат:

– Хвоста нет.

Вернувшись в джип, он бросил конверт на колени другу:

– Держи, это тебе компенсация материального ущерба.

– Дал? – изумился Федор.

– Еще бы! – хмыкнул Сергей. – Растрогался так, что чуть работу мне не предложил, еле увел его от этой темы, а то неудобно было бы отказываться. Короче, панику мы посеяли, теперь скорпионы в банке передерутся, а у нас на очереди – дама пик.

И тут на мобилу Рената поступил звонок:

– Да, Маргарита Назаровна?

– Ренат, Майя пропала...

– Как пропала? – воскликнул тот. – Почему пропала?

– Дай сюда, – Сергей отобрал трубку. – Маргарита Назаровна, это я, что случилось? – Выслушав ее, он выпустил тираду из смачных ругательств, адресованных Майе, потом сказал. – Дама пик отменяется.

– Дорогая, игрушка твоего мужа у тебя, – сообщил Амбарцум по телефону, одновременно с ним разговаривал по мобиле и Шея, сидевший за рулем. – Как видишь, ты зря меня распекала.

– А бабка? – спросила Валентина.

– Много хочешь, довольствуйся тем, что есть.

– Без старухи она может ничего не сказать.

– Слушай, – у Амбарцума испортилось настроение, ведь он ждал от нее благодарности, – мне вообще никогда не нравилась твоя затея. Но с упрямой женщиной спорить – себе дороже. Я придерживаюсь точки зрения, что она может ничего не знать.

– А у меня есть еще одна точка, в которую я целюсь. Спасибо, милый, я еду на дачу.

Амбарцум отключился от связи, поежился, ибо похолодало и свежий ветер врывался в окно. Он надавил на кнопку, стекло поднялось, стало теплее. В их отношениях с Валентиной есть одна странность: они никогда не спали, но обращались друг к другу, будто любовники или муж и жена. Амбарцум не посягал на честь подруги, предпочитая баб поглупее, но если б Валентина сделала намек, он был бы не прочь, его увлекали и женщины со стержнем. Но с другой стороны, волевая женщина – это проблема, она не умеет прощать шалости, ей надо либо все, либо ничего, поэтому Амбарцум не настаивал на близких отношениях.

– А куда мы едем? – вдруг очнулся он, заметив, что дорога ведет не к дачам уважаемых людей.

– Труп Кабана подкаптить, – сказал Шея. – Поступил сигнал, будто нас с ним там видели.

– Не может быть, – разволновался Амбарцум. – Это глухое место, там никого не было, мы проверяли.

– Да черт его знает, – пожал плечами Шея. – А вдруг это правда? Не переживай, обольем труп бензином, устроим маленький пожар, потом столкнем его в пруд. Ничего не докажут.

– Ну ладно. – Амбарцум устроился поудобней, и вдруг вспомнил: – Я специально не подходил к воде, у кромки почва илистая, следы останутся.

– Учтем.

– А потом на дачу двинем. Мне любопытно посмотреть на эту игрушку – кто же прельстил нашего Ярика.

– Посмотрим, – как всегда, согласился с ним Шея.

Труп Кабана под жарким солнцем начал разлагаться, Амбарцум невольно поморщился:

– Не люблю возвращаться к былым возлюбленным.

Шея облил бензином труп, поджег, Амбарцум смотрел на огонь, лизавший распухшую тушу, думая, что, не хотел бы очутиться на месте Кабана. Зрелище загородил Писарь.

– Что-нибудь еще? – спросил Хабуров.

– Да, – сказал Писарь, вынув пистолет. – Извини, Амбарцум, ПСС приказал.

У Амбарцума все тело свело судорогой отчаяния – он хотел жить. Но унизить себя жалобным блеяньем о пощаде, напомнить двум ублюдкам, как он их отмазывал, что они ели-пили из его рук, – значило бы испоганить свою последнюю минуту. Они запомнят, как умер Амбарцум, поэтому он усмехнулся:

– Это за все хорошее?

Тот и другой ответили почти одновременными выстрелами. Писарь выстрелил ему в грудь, Шея в спину – совсем подло. Амбарцум хотел посмотреть ему в глаза, чтоб Шея перед смертью, которая не за горами, вспомнил его, чтоб душонка гниды затрепетала, но смог лишь развернуться и упал. Над ним склонились убийцы, проверяя, мертвый ли. Амбарцум видел их, хотя они уходили. Они уходили в жизнь, а он отдалялся в вечность.

– И вам того же... – было последнее его пожелание.

– Красиво умер, – выпрямился Шея. – Уважаю.

Писарь, несколько раз сфотографировав Амбарцума, сказал, будто ничего необычного не произошло:

– Поехали к шефу с докладом.

– Подожди.

Шея облил труп Амбарцума бензином, поджег и кинул пистолет в огонь.

– Женщины, стоп! – поднял руки Сергей, потому что шума от двух баб на стадион хватало. – Теперь я задаю вопросы, мне отвечает та, на кого я укажу. Что целый Майя говорила перед уходом?

Палец указал на Ларису. Потерянная Лорик, не понимающая, что к чему, ее ведь в подробности не посвятили, впервые в жизни испытала стресс. Поэтому ее медлительность удвоилась, она не могла сопоставить пропажу Майки с возникшей паникой, понять почему три мужика придают такое значение исчезновению подруги.

– Я думаю, она поехала к нему.

– Тебя не спрашивают, к кому она поехала, – зарычал Сергей. – Я спросил, что она говорила перед уходом.

– Майка попросила одежду и немного денег, – вспоминала Лариса – Сказала, что позвонит из таксофона и через полчаса вернется. Обулась в мои босоножки, а они, между прочим, жутко дорогие, я дешевое не ношу...

– Кому она собралась позвонить? – взорвался Сергей.

– Ему, конечно. Имени я не знаю, она скрывала его даже от меня...

– Как она тебе сказала, что хочет позвонить «ему»?

– Я ей говорю: твой мачо – ты, значит, – запретил нам выходить. А она мне: он не мой – ты, значит, не ее, – а моему действительно грозит серьезная опасность. И пообещала, что до того, как бабушка выйдет из ванной, она вернется.

– Сколько прошло времени? – палец Сергея указал на старушку.

– Два с лишним часа, – ответила Маргарита Назаровна.

– Она уже не вернется, – Ренат добавил без того паршивую атмосферу свою ленту пессимизма.

Сергей мерил шагами комнату от двери до балкона и обратно, шепча под нос ругательства, потом остановился перед Маргаритой Назаровной:

– Если найдем вашу внучку, я лично выпорю ее.

– Я буду держать паршивку, – пообещала старушка. – Только найди ее, Сережа.

– Значит, так. Он – это, конечно, муж Валентины, – начал вслух рассуждать Сергей. – Адрес у нас есть...

Его перебил Ренат:

– Лариса говорила, что ее каждый день просил звонить Майе какой-то парень, думаю, это человек Амбарцума. И они взяли под наблюдение дом Ларисы, а тут мы нарисовались, потом Майка вышла...

– И заказала ее Валентина, – подхватил Сергей. – Сегодня тоже шла об этом речь в кафе. Значит, Майю могли отвезти...

– На дачу, – согласился Ренат. – Адрес у нас есть.

– А вдруг существует третий вариант? – внес сомнение в их рассуждения Федор. – Но мы о нем не знаем.

– Именно, – кивнул Сергей. – Действуем так: Ренат едешь, ты в дом Валентины, делай, что хочешь, но ты должен встретиться с ее мужем. Если Майка у него, то даешь нам отбой. А мы с Федькой едем на дачу.

Он тряхнул головой и решительно двинулся к выходу.

Пархоменко просмотрел кадры с убитым Амбарцумом, удовлетворенно кивнул, затем стер их из памяти камеры и задумался. После минутной паузы он вскинул глаза на Шею с Писарем:

– Значит, любовница Ярика на даче Валентины.

– Да, она там, – подтвердил Шея.

ПСС снова задумался, видимо, его что-то тревожило. Да что его может тревожить? Конечно, внезапная удача, хотя это и странно звучит, в лице неизвестного, который продал Амбарцума. Не верить ему было глупо, слишком много фактов он выложил. ПСС сделал удручающий вывод – люди сволочи по призванию, доверять никому нельзя. И если карточный домик стал сыпаться, то...

– А что с ней хочет сделать Валентина? – спросил он.

– Не знаем, – сказал Шея. – У нее с Амбарцумом были личные тайны, в них он нас не посвящал. Мы только узнали, что Валентина хотела заполучить эту девку и бабку, мать Спасского. Поначалу Амбарцум воспользовался услугами Кабана, чтоб не обращаться к нам, а позже, когда его прижали ночные гости, он раскололся но, чую, не все выложил.

– Привезите девушку ко мне.

– То есть забрать ее с дачи? – уточнил Шея.

Отдавая приказы, начальники не любят, когда их переспрашивают. Но ПСС был воспитанным человеком, за что его уважали, никогда не орал, выдержанным он оказался и на этот раз:

– Я разве неясно выразился? По крайней мере, у меня она будет в сохранности, а то знаю я ревнивых жен, они на все способны. Да и Ярику неплохо оказать услугу, раз дело дошло до похищений.

Ей ничего плохого не сделали, впрочем, и ничего хорошего не было в том, что она очнулась в незнакомом доме и неизвестно в чьих руках. Лежала Майя на диване в полутемной, но большой комнате, в теле чувствовалась слабость, как после болезни. Когда она набралась достаточно сил, попробовала сесть, руки были связаны спереди. Стало страшно. Майя пожалела, что вышла из дома, Сергей был прав. Осталось набраться терпения и ждать...

Когда наступили сумерки, Майя услышала звук мотора, затем четкие шаги – шли явно к ней. Она все же села. Загорелась настольная лампа, напротив упала в кресло женщина, Майя ее рассмотрела не сразу, только когда глаза привыкли к свету.

– Ну, здравствуй, игрушка моего мужа, – сказала Валентина.

– М... – понимающе произнесла Майя. – Это вы...

– Я. Не ожидала? Впрочем... – она закурила, – мне неинтересно, чего или кого ты ожидала, у меня свои планы.

– Что вам нужно?

– Ты. Сначала твоя персона в мои планы не входила, я надеялась выведать у бабки, где сейф или укромное место с досье. Но мой напор меня подвел, твоей бабке стало плохо. Потом меня осенило: это же ты навела на дядю...

– Я? Навела?

– Конечно, ты. Тогда я решила украсть из больницы твою бабку, а тебя забрать из аэропорта, я полагала, что кто-нибудь из вас знает и скажет, где Спасский хранил бумаги, но... обломилось. У меня есть к тебе предложение: ты говоришь, где досье твоего дяди, я забираю его, а ты поскачешь к своему Ярославу. Тебя даже доставят к нему со всеми почестями.

– Досье уже искали, но не нашли.

– Хочешь сказать, ты не знаешь, где оно?

– До недавнего времени я не знала, что оно существует. Бабушка тоже не знает, за что убили дядю.

– Чего-то подобного я и ждала.

Бесстрастно глядя на Майю, Валентина потушила в пепельнице сигарету, подошла к двери и позвала:

– Мальчики!

Вошли два парня лет двадцати пяти, обнаженные до пояса. Без всякого предупреждения один схватил Майю и поставил на ноги, второй порвал бретельки и стащил платье до бедер. Она начала отбиваться:

– Что вы делаете! Пустите! Не смейте! Сволочи...

У Валентины в руках оказался фотоаппарат, она щелкала им, командуя:

– Прижмите ее с обеих сторон... Хорошо. Есть. Теперь ты возьмись за грудь... Не так... стой сзади и обеими руками... подбородок положи на плечо... А ты присядь впереди, щекой к животу... Прекрасно! Держите ее крепче, иначе снимки будут размыты... Есть. Поцелуй...

Один оттянул голову Майи за волосы назад, а второй впился ей в губы. Затем ее уложили на диван, один лег на нее, второй перевел связанные руки Майи за голову, она не могла пошевелиться. Первый выполнял команды Валентины, которая не переставая щелкала фотоаппаратом.

– Лицом прижмись к ее лицу... А теперь возьми ее за грудь и губами прильни к соску... Эй, голову ее разверни ко мне, – адресовала Валентина второму.

– Руки будут видны, – предупредил тот.

– Подушку возьми и прикрой свои руки, все должно быть естественно, чтоб ни одна экспертиза не подкопалась.

Он пошел за подушкой к креслу, второй ждал, сидя на Майе, она кричала и ругалась, но связанными руками не отобьешься. Второй вернулся с подушкой, схватил ее за волосы, уложив свою руку на диван и прикрыв ее подушкой, повернул лицо Майи к объективу. Валентина продолжала щелкать, режиссируя хладнокровно и цинично. Обессиленную девушку вертели, как хотели, парни прижимались к ней, целовали по одиночке и оба сразу, лапали. Наконец, главная мучительница дала отбой:

– Достаточно.

– Может, трахнуть ее? – предложил один из парней.

– Пошел вон, скотина, – вяло бросила ему Валентина, просматривая снимки на камере. – Трахальщик выискался.

– Зато какие кадры будут – не придерешься.

Всхлипывая и дрожа всем телом, Майя кое-как натянула связанными руками платье, прикрыв грудь, и вжалась в угол дивана. Валентина уселась на прежнее место, закурила, она была спокойна, вопреки ожиданиям не торжествовала, только сказала:

– Что, противно? Точно так же я чувствовала себя, когда узнала, что мой муж изменяет мне с тобой. То же омерзение.

Майя покосилась на нее, утерла щеки и спросила:

– Зачем? Зачем вы это делали?

– Для моего мужа. Но я использую твою фотосессию не так, как ты подумала, гораздо тоньше. Я расскажу тебе, как именно. А сейчас ответь, милая моя, что вы думаете о том, когда ложитесь в постель к женатому мужику? Отбить его, да? А вы не думаете, что у него есть дети, жена, которым вы причиняете боль? Но и это можно пережить, в конце концов, без мужика можно обойтись, я бы плюнула на тебя, на него... Но когда угрожают, что отберут детей... Вы, хитрые и алчные шлюхи, думаете об этом?

– Каких детей? О чем вы?

– Ты не знала, что у него есть дети? – хмыкнула Валентина. – Не смеши. Ах да, у вас же любовь, не до того было. Но это я их рожала, почему же меня должны выгнать как собаку и не отдать моих детей?

– Я не понимаю...

– На дуру ты не похожа. Хорошо...

Ярослав оказался дома и вышел к нему.

– Майя у вас? – без предисловий спросил Ренат.

Ярослав опешил: посторонний человек, которого он видел первый раз в жизни, ищет у него Майю?

– У меня ее нет, – вымолвил он, не зная, что в таких случаях говорят.

– Ай, черт! – всплеснул руками незнакомец.

– Кто вы такой? Что случилось?

– Неважно. Ее точно у вас нет?

– Можете проверить... – еще больше потерялся Ярослав. – Она позвонила мне, но не договорила, связь была прервана... Эй, вы куда?

Ренат побежал к дороге, но вернулся, подумав, что помощь Ярослава ему пригодится, и затряс перед ним ладонью:

– Думаю, она на даче... На даче вашей жены, то есть ее отца. Майю похитили, когда она вам звонила.

– Не понимаю.

– Можете отвезти меня на дачу? По дороге я объясню...

– Да-да, конечно. Сейчас...

Через минуту Ярослав и Ренат ехали по городу.

20.

– Вот так, милая, – закончила Валентина. – Марлен Петрович поставил мне условие: либо я терплю, что мой муж спит с тобой, не имея права слова в его доме, либо ухожу без сыновей. За твое удовольствие должна заплатить я. Разве это справедливо? Но мне удалось припечатать старого урода, наняла киллера и его после юбилея... пиф-паф, ой-ой-ой. Правда, зайчик не умер. Пока не умер.

– Почему вы мне это рассказываете?

– Потому что ты отсюда не выйдешь. Найдут твой труп, рядом с тобой окурок Ярослава, потом найдут у моего мужа сегодняшнюю фотосессию, в доме сделают обыск и обнаружат орудие убийства с его отпечатками, рубашку в крови. Моего мужа погубит ревность. Сценарий не мой, но хорош. Есть только один способ остаться тебе живой и продолжать спать с Ярославом: скажи, где досье твоего дяди?

– Зачем вам досье?

– Заткнуть пасть обоим: Марлену и Ярику. Я буду им диктовать, а не они мне.

– Неправда, – сдержанно сказала Майя. – Вы не для того рассказали, как пытались убить Марлена Петровича, чтоб отпустить меня.

– А как ты докажешь? – фыркнула Валентина. – Как докажешь, что это я послала ему пулю? На все твои выпады у меня есть довод: она хочет моего мужа и его деньги, поэтому оболгала меня. Видишь, как все просто. Соглашайся, мне твоя смерть не нужна.

– Я отдала бы, если б оно было у меня.

– Понимаю. Ты боишься, что будешь у меня в руках и я отомщу тебе за мужа. Да плевать мне на него. Я только заберу своих детей и уйду из этого проклятого дома, а как отсужу их, ваши подлые дела сожгу на костре при вас же.

– Какие подлые дела?

– Не прикидывайся. Дядю и его семью убили по твоей вине, так ведь?

– Вы сумасшедшая?

У Сергея Федор вызывал уважение – управляться с костылями, будто у тебя все ноги целы, способен только человек с железной волей и адским терпением. Наверняка он тренировал руки и тело, что подтверждали стальные мышцы, значит, не сдался. Оставив джип, они пешком добрались до дачи, присели за кустами у ограды, изучали обстановку.

– Ждем Зяблика, – сказал Сергей. – Он сказал, что скоро будет.

– Может, перелезем, пока никого нет, и там подождем? – предложил Федор. – Собак нет... Давай, а? Хоть поглядим, что там происходит.

– Ладно. Я помогу тебе...

– Лезь, я сам. А ты костыли возьмешь.

Сергей вскарабкался по железной ограде, забрал костыли и буквально онемел, глядя на акробатический трюк. Федор взялся за верх ограды, с первой же попытки рывком подтянулся и повис на выпрямленных руках. Раскачавшись из стороны в сторону, красиво перелетел через ограду, упал точно на ногу, держась за ограду.

Отдавая ему костыли, Сергей прошептал:

– Тебе на олимпийских играх надо выступать, золото гарантирую.

– Идем.

Но как вовремя они очутились на территории дачи – подъехала машина, а из нее вышли...

– Писарь, – процедил Федор, выглядывая из-за пушистой ели.

– Ты им бредишь, – буркнул Сергей.

– С Майкой разделаться приехали, значит, она живая. Интересно, сколько там человек?

Шея и Писарь беспрепятственно вошли в дом. Федор достал пистолет, снял с предохранителя, его примеру последовал Сергей. Оба подобрались к окнам...

Еще одна машина остановилась у ограды, из нее выскочили Ренат с Ярославом, оба помчались в дом.

– Наш резидент там, – сказал Сергей.

– У него же нет ствола, он у меня. Теперь у них и Майка, и Ренат.

– Ты один справился с семью человеками, а нас сейчас двое, – не мог уронить своего достоинства в глазах Федора Сергей. – Я в окна загляну, а ты здесь постой.

Он пробежался, задерживаясь у окон, вскоре вернулся, сообщив, что все в одной комнате, Майка жива.

Мало того, что два ублюдка прибыли за пленницей, а тут вскоре и Ярослав объявился, что не входило в планы Валентины. Она поняла, что близка к финалу в прямом смысле, и закурила, придумывая ответный удар.

– Что здесь происходит? – прорычал Ярослав.

– Мы беседуем, – не теряя самообладания, сказала Валентина.

Взлохмаченная, подавленная, зареванная Майя в порванном платье не имела сил выразить радость по поводу внезапного появления Рената с Ярославом. Ренат скромно стал у стенки в темном уголке, на всякий случай не мозоля никому глаза. Никто из этих людей раньше его не видел, он надеялся, что и Майя нечаянно не продаст. Ренат бросал взгляды на окна, ведь Сергей и Федор должны быть где-то рядом. Конечно, они проверят обстановку, в которую Ренат сам не врубился, оттого волновался, но, возможно, друзья подадут ему знак. Отчего-то ему не нравилась ситуация, во всем чувствовался некий подвох, несмотря на то, что начался конфликт.

– Почему она в таком виде? – побагровел Ярослав. – Майя, что тут было? Что с тобой делали?

– Фотографировали меня, – еле вымолвила она. – С двумя... голой...

Он повернулся к жене, сжав челюсти, процедил:

– Ты что устроила? Что тебе надо? (Жена курила и не реагировала, будто глухая). Майя, что она от тебя хотела?

А чего ради Майе скрывать причину похищения? Ярослав должен знать о коварных планах жены, иначе ему не жить.

– Хотела убить меня, – сказала она. – А улики подбросить тебе, если я не отдам ей досье дяди. В твоего отца стреляли по ее приказу.

– Она лжет, как лгут все дешевые шлюхи, мечтающие о богатой жизни, – парировала Валентина.

Ярослав, похоже, задумался, хотя что тут думать? По мнению Майи, его жену надо сдать милиции. Но он внезапно опустился рядом с ней, а смотрел на Валентину:

– Какое досье? Что ты мелешь, идиотка?

– Ярослав Марленович, – наклонился к нему Писарь. – Это кто?

Тот обернулся, увидел Рената, пожал плечами:

– Не знаю. Он приехал ко мне и сказал, где Майя. Ты знаешь его? – обратился он к ней.

– Да, – ответила Майя. – Это мой друг... хороший знакомый.

– Откуда он узнал, что Майя здесь? – озадачился Писарь.

Он выпрямился, изучая Рената, на которого и Шея уставился с повышенным интересом.

– Слышь, как ты узнал? – спросил Шея Рената.

– Не стоит слушать, он все равно солжет, – сказал Писарь. – П описаниям Амбарцума он похож на одного из двоих, что приходили к нему ночью. Дымчатые очки, худой, высокий...

– Обыщите его, – приказал Ярослав.

Писарь и Шея начали обыскивать Рената. Майя подскочила, придерживая на груди платье, чтоб оно не упало:

– Ярослав, что ты делаешь? Зачем его обыскивают? Что тут происходит?

– А ты не поняла? – усмехнулась Валентина.

– У, – протянул Сергей, опустившись на корточки. – Плохи дела, Зяблика раскусили. Ни хрена не понимаю, кто тут есть кто.

– Какая разница? Иди в дом, я подержу их на мушке.

– Смотри, не промахнись.

– Я и в темноте попадаю в цель. Иди... Только поосторожней. Писарь мой, слышишь?

Сергей, неслышно ступая, завернул за угол, у входа никого не было. Он приоткрыл дверь, послушал, и только убедившись, что в коридоре никого нет, сунул голову в щель, а потом и сам вошел. Дом – не громадиный, поэтому звуки легко ловились ухом, Сергей понял, что в ближайшей комнате работает телевизор. Дверь была приоткрыта, он заглянул – два парня в креслах смотрели телик и пили пиво из банок. Они были расслаблены, явно не ждали, что к ним на огонек забредут незваные гости. Сергей тронул дверь, она издала скрип, но парни не услышали...

Пообещав разобраться с ним позже, Рената увели и заперли в комнате на втором этаже. Он расстегнул брюки, вынул из кармашка трусов нож «командос», сладко чмокнул его губами, после чего присел перед замочной скважиной.

Писарь и Шея вернулись, встав по бокам двери с безучастными. Валентина курила сигареты одну за другой, выпуская струи дыма и с досадой посматривая то на мужа, то на его любовницу. Ситуация повернулась неожиданным ракурсом, это следовало использовать, теперь Валентина скрывала ликования:

– Так ты не знала, что Ярослав – главный участник убийства твоего дяди? О, ты лучше, чем я думала.

От шока Майя не могла говорить, смотрела на Ярослава с мольбой: скажи, что она врет. Она как подскочила, когда обыскивали Рената, так и осталась стоять, придерживая платье.

– Откуда ты взяла эту чушь? – прошипел муж.

– А я заделалась следопытом, милый, – огрызнулась Валентина.

– Полгода подслушивала, подсматривала, шпионила за тобой. Наняла детективов, я не скупая, когда дело касается меня и моих детей, которых хотел отнять твоя папочка. О досье я узнала от тебя же, когда ты думал, что меня нет дома, и обсуждал возникшую проблему с Пархоменко. Это было накануне вашего налета на дом дяди твоей игрушки. К сожалению, я ошиблась, решила, что это она сдала тебе дядю, который собрал доказательства вашей деятельности. И я придумала план, как получить твою подружку. Написала донос в милицию, будто бы она заказала дядю, потом сообщила им, когда Майя прилетает, чтоб встретили ее в аэропорту.

– Зачем? – недоумевал Ярослав.

– Чтоб ее отбили нанятые мной люди, привезли сюда, я получилась бы ее спасительницей, и мы вместе подумали бы, куда спрятать досье. Таким образом, нужные документы оказались бы у меня...

– Ну и ты тварь, – процедил Ярослав.

– Ты – мой учитель, – парировала Валентина. – Однако мой план не удался. Но зато теперь я стала свидетельницей потрясения! Ничего, пусть она знает, кто ты есть на самом деле. Дорогая... – Валентина прищелкнула пальцами, чтоб обратить внимание Майи на себя, та перевела на нее очумелые глаза. – Как ты теперь будешь спать с моим мужем, убийцей твоего дяди и его семьи, а?

– Майя... – Ярославу трудно было говорить, он не находил достаточно убедительных аргументов, чтобы опровергнуть слова жены. Да и что убедит девушку после того, как обыскали и увели ее приятеля? – Майя, Спасский – твой дядя? У тебя же другая фамилия...

– Браво, – процедила Валентина язвительно. – Он даже не знал, кто ты такая. Господа, прежде чем ложиться в постель, надо смотреть генеалогическое древо. Но вы были одурманены страстью.

– Заткнись, – бросил он жене.

– Я оставила фамилию первого мужа, – произнесла Майя. – Значит, это ты?..

– Он, он, – вместо мужа ответила Валентина. – У него человек пятнадцать отморозков, которые думают, что – они армия. А Ярослав у них фюрер. Ему не хватало в жизни остроты, а также трона, трон-то у папы. Муженек, а где досье, на котором я провалилась?

– Досье отдал Спасский, – сказал Шея, ведь уже не имело смысла скрывать то, что уже понятно. – А его продал безногий пацан, когда его придавили. Они вместе добывали компромат.

– Да ну! – разочарованно протянула Валентина. – Как же я так... По твоим разговорам, Ярик, мне показалось, что вам не удалось получить досье. Почему я и хотела выкрасть старуху.

– Выведите ее, – кивнул тот на жену. – Не заходите, пока я не позову.

Валентина не позволила им к себе прикоснуться:

– Руки убрать, уроды! Я с ногами, сама дойду. Пока, игрушка.

Мальчики оказались непутевыми, даже не попытались обезоружить Сергея. Под дулом пистолета один связал другого шнуром от видеомагнитофона. Затем, вырвав шнур из музыкального центра, Сергей связал второго, попутно воспитывая обоих:

– Молчите, как рыбки, там вам же будет лучше. Чего вы в пекло лезете? В войну хочется поиграть? Идите в военкомат, вам предоставят войну. Сколько человек в доме?

Парни все выложили, он тщательно заткнул им рты тряпичными салфетками, лежавшими в шкафчике с посудой. Выглянул в коридор. Откуда-то из глубины дома шли Писарь и Шея. Сергей прижался спиной к стене, дверь приоткрылась...

Головы парней торчали над спинками дивана, телик работал...

Дверь закрылась. Шаги направлялись к выходу...

Ярослав усадил ее, нежно гладил по волосам, его ласковый шепот должен был успокоить Майю, но она почти не слышала, что он говорит:

– Ты неправильно ее поняла, это все фантазии ревнивой жены.

– Да, – механически сказала она.

– Мы сейчас поедем ко мне, я буду любить тебя...

– Да.

– А что наговорила Валентина, забудь. Ты же не веришь ей?

– Да.

– Я очень скучал...

– Да.

Взяв ее за плечи, Ярослав повернул Майю и только хотел поцеловать, как вдруг она закричала, оттолкнув его:

– Не надо! Я не могу... не хочу... нет.

– Майя, ты ведешь себя глупо, – огорчился Ярослав, но тон его стал суровым.

– Произошло недоразумение...

– Что? – окончательно очнулась Майя. – Ты называешь недоразумением то, что случилось в доме дяди? Почему вы всех убили?

– Обстоятельства заставили, Майя. Если б не я его, то он бы меня... и многих. Мы пришли к нему домой, потому что другого выхода не было, у него имелись пленки с записями, документы, цифры не липовые... Утром он собирался переправить их в генпрокуратуру. Свидетелей не оставляют. Мы сначала искали, только когда применили силу, он все отдал. Я не знал, что Спасский – твой родственник.

– А если б знал?

– Майя, – Ярослав поднялся, прошелся в задумчивости, резко повернулся. – Я люблю тебя и хочу, чтоб ты была со мной. Если и ты меня любишь, то забудь...

– Вдумайся, что ты говоришь!

– А что тут думать? У тебя нет выбора: либо ты со мной, либо...

– Ты убьешь меня? Хорошо, я согласна: буду с тобой.

Он смотрел ей в лицо, изменяясь на глазах. Этого Ярослава Майя не знала, нет, не представляла, что он может быть таким: хладнокровным, жестоким, без человеческого в глазах. Она вжалась в диван, так как Ярослав направил на нее пистолет:

– Майка, прости, я не могу принять жертву, на которую ты идешь от страха. Я не буду тебе верить, а жаль.

Майя зажмурилась... Грохнул выстрел! Майя ждала, что пуля врежется в нее, и станет больно, но ничего подобного не произошло. Звук разбиваемого стекла заставил ее приоткрыть глаза – это Ярослав стулом разбил окно и выпрыгнул в него. А кто те стрелял?

Федор его ранил специально, чтоб оставить на растерзание ментам. Выстрелив в руку с пистолетом, он заковылял к густым кустам, понимая, что сейчас из дома полезет народ. Разбилось окно, из него вылетел Ярослав и помчался к машине, уехал, бросив товарищей, наверное, подумал что их менты обложили. Выбежали всего два человека, зато каких! Шея с Писарем обежали дом, не заметив Федора, остановились неподалеку от него. И не поняли, дураки, что один из их компании уже слинял.

– Стреляли в доме, – сказал Шея.

– Нет, снаружи... – озирался Писарь. – Иди посмотри, что Ярик делает.

Вот он, миг, которого ждал Федор.

Во время выстрела Ренат, до этого изрядно попотев, открыл замок и вышел в коридор. А навстречу Серега!

– На пол! – вдруг заорал Сергей.

Ренат плюхнулся, не задумываясь, и очень вовремя это сделал, потому что клинок, пролетев над головой, врезался во что-то мягкое, после чего раздался стон и грохот. Ренат повернул голову – за ним лежал паренек с пистолетом, выпавшим из его руки.

– Вставай. Мне пацаны сказали, что наверху спит еще один, я решил, нейтрализовать его, чтоб он не мешал... Вот дурак, выскочил на свою голову, – вынимая из тела нож, сожалел Сергей. – Мальчишка, а туда же...

– Кто стрелял внизу? – поднимаясь, спросил Ренат.

– Федька, наверное.

Оба сбежали по лестнице, а там Шея дергал дверь за ручку Шея, сдавленно шипя:

– Открой, сука! Ты ж отсюда не уйдешь. Я твою сестричку трахал и тебя сейчас измочалю... Открой!

Сергей выстрелил ему в бедро. Шея скорчился от боли, привалился спиной к стене и мычал. Не давая ему времени опомниться, Сергей подскочил к нему, и забрал пистолет. Сцапав его за грудки, поставил на ноги, и сказал:

– Трахал, говоришь? Девчонку? Больше никого не трахнешь. – А ведь пригодилась знаменитая, удобная во всех отношениях «Гарпия». Сергей, вынув широкий нож из-за спины, с силой ткнул им в пах Шеи. Вопль едва не разрушил дом. Насладившись этим звериным ревом, Сергей отпустил Шею, тот рухнул на пол. – Живи, сволочь, разрешаю. А подохнешь, не обессудь, на то не моя воля.

Ренат стучал в дверь:

– Майя, отзовись! Майя, это мы! Ты жива?

Она открыла дверь, уткнулась ему в грудь и плакала, плакала...

Федор достал свой пистолет с тремя патронами и выжидал. На выстрел в доме Писарь оглянулся, тогда-то Федор и выстрелил в него. Снова прицелился так, чтоб только ранить. Пуля задела плечо, Писарь инстинктивно схватился за него.

– Это я, одноногий, – сказал Федор.

Писарь попытался поднять руку с пистолетом, получил вторую пулю, опять не смертельную.

– С прошлого раза у меня осталось три патрона, я их приберег для тебя. Слышь, Писарь, я давно ждал и дождался. Ты – мое главное дело по жизни...

Перепуганных охранников отпустили, обошли все комнаты в поисках жены Ярослава, отыскали ее на втором этаже и закрыли дверь.

– Где она? – спросила Майя, когда Сергей и Ренат спустились.

– Поехали, – бросил Сергей, идя к выходу.

– Что с ней? – семенила следом Майя.

– Задушена, – огрызнулся он. – Хорошая компания у тебя здесь была.

Эпилог.

Прошло два дня. Все устали, слишком много пережили, имело смысл сделать паузу. Ютились они в квартире Майи, но вскоре у Сергея нервы сдали...

Он встретился с Каюровым.

– Здравствуй, как тут у вас?

– Да черт-те что творится. Непонятные разборки, можно сказать, массовые убийства. Одни трупы подбираем.

– Я о деле Спасского спрашиваю, а не о трупах, – Сергей прикинулся шлангом.

– Специально приехал узнать.

– Работаем.

– Значит, подвижек нет? (Тот отрицательно качнул головой). Даю наколку: разведка донесла, что вам прямым ходом надо идти к Пархоменко. Есть такой?

– Есть. А на основании чего мы к нему заявимся?

– Сходи с ребятами без всяких оснований. Думаю, он как увидит вас, таки начнет без уговоров давать показания по делу Спасского. Попробуй, не прогадаешь. К тому же ты героем станешь, поверь. Да, по своим каналам я узнал, что анонимка на племянницу – пасквиль.

Глядя вслед Каюрову, Сергей посмеивался и набирал номер. Сообщив Ипполиту Матвеевичу, что тот может возвращаться в город, он поехал на вокзал.

– Ну вот и все, бабушка... – Майя поставила чемоданы в прихожей, присела на край стула. – Спасибо тебе, что даешь мне свободу.

– Майя, если ты из благодарности с Ренатом решила соединиться, то это не самый удачный способ избавиться от прошлого. Моя мать из благодарности жила с отцом почти всю жизнь, ничего хорошего из этого не вышло.

– Ты никогда о ней не рассказывала. Почему?

– Потом как-нибудь... Это не очень весело.

Майя запрокинула голову, глядя в потолок:

– Я не могу здесь оставаться. Мне противно. Все будет напоминать... Ренат предложил уехать с ним, я согласилась. Не знаю, может, это глупо... Но почему нет? Что я теряю? Страстная любовь у меня была, и хватит, думаю, разумные отношения на взаимном уважении более надежны. Я не хочу быть одна, бабушка, не хочу. А ты живи здесь, не ходи в тот дом.

– А как же твоя фирма?

– Я с Федькой договорилась, он меня заменит, а там посмотрим. Ничего, он парень с хваткой, справится. Мои риелторы ему помогут.

– Ну как знаешь. Это похоже на бегство.

– А я и бегу. Ладно, идем, а то нас заждались.

Чемоданы забросили в джип, Майя попрощалась со всеми, села. Ренат обнялся с Сергеем, тот шепнул ему:

– Ну ты мастак. Сюда приехал с ногами, отсюда уезжаешь с ногами. Гляди, ноголюб, Майку не обижай.

– Да ладно тебе, – смутился Ренат. – Да, за нож спасибо, пригодился.

– Ну, тогда держи на память. Не пригодилась.

Он положил ему на ладонь гранату, Ренат со стоном вздохнул, поняв намек.

Прошло немного времени, он выехал из города, и вдруг свернул с трассы.

– Куда это мы? – спросила Майя.

– Сейчас увидишь.

В безлюдном месте, где простиралось поле, Ренат вышел из машины и швырнул гранату. Взрыв взметнул землю, потом, все стихло. Ренат уселся за руль, включил музыку.

– Что это было? Зачем? – озадачилась Майя.

– Чтоб никому не пригодилась, – улыбнулся Ренат. – А теперь вперед!

В тот же вечер уехал к жене и Сергей.

Прошел месяц. Марлен Петрович медленно, но поправлялся. Он был мрачен, озабочен, скрашивали часы уныния только внуки. Понемногу работал, без нее, работы, жизнь останавливается, голова наполняется негативными мыслями, сердце давит.

Однажды теплым утром Марлен Петрович полулежал в кресле перед детской площадкой и наблюдал за мальчиками, как вдруг секретарь по личным вопросам его огорошил:

– Вас спрашивает старушка, Яурова Маргарита Назаровна. Говорит, что вы примете ее.

Недоумение и любопытство промелькнули на лице Марлена Петровича, он разрешил, хотя разволновался:

– Приведи.

Гостье принесли пластиковое кресло. Маргарита Назаровна присела, всматриваясь в лицо старика. Ему стало неприятно:

– Добить меня пришла?

– Бог с тобой, Марлен, – махнула она рукой. – Я пришла помириться.

– Не понимаю, – раздраженно бросил он.

– Нас как магнитом тянет друг к другу. Когда я увидела тебя в самолете, то подумала: что-то случится, это не к добру.

– Наши мысли совпали. Потом я узнал, кто любовница моего сына, мне стало страшно, я тоже ждал: что-то случится.

– И случилось. Почему? Почему мы все время сталкиваемся? Я боюсь, очень боюсь...

Она осеклась, потому что всегда говорила, что ничего уже в своем возрасте не боится. Марлен Петрович проворчал:

– Ну и чего же ты боишься?

– Тебя. Твоих детей. Твоих внуков. У меня осталась одна внучка. Полагаю, у нее будут дети... и я боюсь, что однажды твои внуки пересекутся с ними. И опять произойдет что-то ужасное. А если мы с тобой сможем примириться, появиться надежда, нас там простят, – она указала пальцем в небо.

– И как это примирение что должно выглядеть?

– Не знаю. Что-то должно поменяться в душе...

Марлен Петрович задумался: а вдруг эта бабка права? Вдруг действительно существует нечто посильнее человека и моделирует ситуации, управляя людьми, как марионетками? Он смотрел на внуков. Нет, он не хочет им зла, даже если его душа не принимает призыва старухи, он протянет ей руку. И протянул:

– Держи, вот моя рука.

Она сжала сухими пальцами его ладонь, улыбнулась:

– Это хорошо. Это правильно.

– Кофе будешь?

– Я пью только чай. (Он позвонил и попросил принести чай). Скажи, Марлен, как случилось, что ты жив?

– А ты не знаешь? – изумился он.

– Нет, – потупилась она. – Так получилось... Я только помню, что убила тебя... ножом.

1950 год. Отцы и дети.

– Передушим их, как котят, – наступая, рычал Петро. – Без шума обойдемся.

По знаку отца Владлен кинулся на Леона, Марлен погнался за Ритой, а сам Петро набросился на Катю. Но умирать никому неохота, все отчаянно боролись, и не сразу сообразили позвать на помощь. Катю Петро повалил на пол и пытался схватить за горло, она отбивалась руками и ногами, выскальзывала, как змея.

Труднее пришлось Владлену. Леон, изловчившись, заехал кулаком ему в лицо, затем оттолкнул ногой и бросился в прихожую. Там снял со стены ружье, с которым Назар ходил на охоту, но тут появился Владлен. Леон ударил его прикладом в грудь, сын Петро снова отлетел, сметая все на пути, врезался в стену. Этого времени Леону хватило, чтобы зарядить ружье. Не раздумывая и не целясь, он выстрелил, Владлен охнул, и рухнул на пол. Леон кинулся в комнату.

Петро был сильнее Кати, он ухватил ее за горло и душил, душил с наслаждением, торжествуя и смеясь. Раздался выстрел. Петро замер, руки его ослабли, но он не отпускал жертву...

К тому времени на кухне Марлен повалил Риту на стол, его ладонь легла ей на нос и рот, перекрыв доступ кислорода. Он был большой и сильный. Она смотрела в его лицо и уже не надеялась вырваться. Но его испугал первый выстрел, инстинктивно он приподнялся и оглянулся, слегка ослабив захват. Все это время Рита шарила рукой по столу, ведь среди чистой посуды лежали вилки, ложки, ножи. Она нащупала нож и, когда раздался второй выстрел, воткнула нож ему в живот...

– Господи... – дрожала Катя, осматривая трупы. – Господи... Что же делать?

Рита рыдала от ужаса, забившись в угол, рядом с ней, свесив голову, сидел Леон, опираясь на ружье. Двоих убил он, третьего – Рита. Что теперь делать? Вдруг мать, накинув шаль, приказала:

– Ты мужчина. Успокой сестру, и ждите меня...

Она побежала в правление, где имелся единственный на весь колхоз телефон. Сторож впустил ее. Катя сняла трубку, попросила телефонистку соединить, назвала номер. Долго никто не отвечал, Катя нервничала.

– Говорите, – сказала телефонистка.

– Это я, Катя. Вася, приезжай, срочно приезжай...

– Что случилось?

– Не могу сейчас говорить. Когда приедешь... Петро... Вася, пожалуйста...

– Я еду.

Она вернулась домой, убедилась, что с детьми относительный порядок, и побежала к дороге, надо было подготовить Василия...

Он приехал через полтора часа, гнал на максимальной скорости, чувствуя, что случилось нечто страшное. Василий узнал машину брата, внутри нехорошо заныло, но он не остановился, а свернул на хутор. Вскоре увидел Катю, притормозил, она села в кабину и молчала.

– Что тут произошло? – спросил Василий.

– Петро приехал с сыновьями нас убить. – У нее дрожал голос. – Они набросились на нас... Вася, пойми, мы защищались. Леон застрелил двоих, третьего убила ножом Рита...

Василий упал лбом на руль, скрипел зубами...

– Вася, почему он так поступил?

– Сегодня похоронили Марксину. Она вскрыла себе вены, потом испугалась, что умрет и вызвала отца вместо врачей. До приезда докторов девочка истекла кровью. – Сообщил Василий.

– О боже! – Катя в бессилии упала на спинку сиденья, запрокинула голову. – Глупая девочка... А ты куда смотрел? Почему Леон из всех девушек выбрал именно дочь твоего брата?

– Я виделся с Леоном редко по твоей прихоти. Я не знал.

– Вася, что делать? Я хочу спасти сына и дочь.

– Интересно, как ты себе это представляешь?

– Ты думай! – огрызнулась она. – Чья порода? Это вы все решаете пулей, а Леон в кого уродился? Между прочим, он и твой сын.

– Наконец-то сказала вслух, – буркнул Василий, заводя мотор.

– Как я могла согласиться на их брак, Вася? – ревела Катя. – Леон и Марксина двоюродные брат и сестра. В высшем свете браки между кузенами случались, но никогда не одобрялись, а потом и вовсе были запрещены... Это кровосмешение, Вася...

– Ты в любом случае не согласилась бы из-за Петра. Следовало рассказать Леньке всю правду, когда он приехал поступать. Если б он жил у меня, сейчас ты не ревела бы, и никого не нужно было бы спасать...

Он пережил страшные минуты, когда увидел трупы брата и племянников, которых очень любил. Но у него еще был сын, и он любил его не меньше. Втроем они перенесли тело Петра на заднее сиденье, Владлена положили в багажник. Василий все время беспокойно посматривал в сторону соседей, но усадьбы были большие, дома выстроены далеко друг от друга, люди не высовывали носа. А когда переносили Марлена, тот застонал.

– Он жив, – обрадовался Василий. – Быстро его в машину...

– Маргарита, вымой пол! – приказала Катя, забежав в дом. – С мылом.

– Я не могу, – затрясла головой девушка.

– Можешь! – рявкнула мать. – Леон, поможешь ей.

Пришлось и Петра уложить в багажное отделение, а на его место устроили Марлена. Катя поехала с Василием в районную больницу. Марлена сразу же уложили на носилки и отнесли в операционную. Но времени было мало, Василий снова сел за руль и вернулся на хутор за Леоном. Доехав до автомобиля брата, Василий пересел в него и приказал сыну:

– Поезжай за мной, надо отъехать подальше.

– Сынок, а где ты так научился руль крутить? – удивилась Катя.

– Дядя Вася учил, он иногда навещал меня.

Ехали по степи и бездорожью, наконец, остановились. Петра усадили за руль, рядом Владлена.

– Прости, Петро, ты сам пришел за своей смертью, – сказал Василий, обливая машину бензином из канистры.

Он кинул горящую спичку, и пошел к своей машине. Сзади раздался взрыв, но Василий не оглянулся.

Рассвело. Катя и Василий сидели на скамье в больничном сквере.

– А где был Назар? – спросил он, закуривая очередную папиросу.

– Может, у Мильки... – вяло ответила Катя, она безумно устала, ее трясла мелкая дрожь, как от холода. – А может, у другой. Он не пришел ночевать.

– Давно говорил: бросай его и ко мне приходи.

– Я боялась, что мне будет мешать двадцатый год.

– Да я за тот год расплатился выше головы, – с горечью сказал он. – Всю жизнь любил женщину, которая меня ненавидела и оставила без глаза. Думал, один раз пересплю с ней и все пройдет. Не прошло. Я не женился, хотя были и красивые, и умные, и просто хорошие. Другая мне не нужна была. Именно эта женщина родила мне сына, но я не имел права с ним видеться из-за нее же. Думал, скоро постареет, станет страшной, морщинистой, тогда я перестану ее любить. Но годы шли, а она становилась только лучше, а мне было все хуже. Если удавалось уложить ее в постель, я видел, что ей хорошо со мной, но она упорно доила козу, кормила кур на хуторе и терпела измены мужа. Теперь мой сын убийца... Этого тебе мало? (Она прислонила голову к его плечу, Василий обнял ее, вздохнул). Катя, не бросай меня сегодня. Мне очень плохо.

Катя посмотрела ему в лицо и подумала, что сила Васьки-Василия превышает все человеческие возможности. Несмотря ни на что он оказался способен и на жертвы, и на великодушие, и на раскаяние. Он обрел себя, а она потеряла, хотя думала, что невзгоды укрепляют дух, но они же ее и подавили.

В те времена хирурги, имевшие опыт с войны, творили чудеса даже в захолустье сообщили им, что операция прошла успешно.

– Марлен расскажет, что произошло, – по дороге на хутор, осторожно высказала свои опасения Катя.

– Не расскажет, – заверил Василий. – Я об этом позабочусь, живи спокойно.

Он остановился у дома, Катя открыла дверцу машины:

– Не уезжай, я соберу вещи. И Леону пора в институт.

– А без вещей нельзя? Ты ведь передумаешь.

Катя отрицательно покачала головой, дескать, ее решение окончательное, а потом попросила:

– Не говори пока Леону о Марксине, потом скажем.

И побрела в дом. Остановившись на пороге, она увидела Назара с виноватыми глазами, увидела уют, созданный ее руками. И отторгла: это не мое.

– Где ты была, Катя? – спросил Назар. – Почему Рита плачет?

– А ты где был, позволь узнать? – холодно вернула она ему вопрос. – Леон, Рита, выйдите, мне надо поговорить с отцом.

Складывая вещи, Катя коротко рассказала, что произошло в его отсутствие, напоследок сказав:

– Сегодня мы в тебе нуждались, но тебя не было. Тебя никогда не бывает, когда ты нужен. С меня хватит. Я устала. Устала мириться с тобой, твоими бабами, с курами и огородом. Я устала от смирения и ухожу.

– Куда уходишь? – опешил Назар. – К Ваське? Ты в своем уме?

– Даже если я выжила из ума, то это мое дело. Ты, Назар, красиво начал, тебя было за что уважать. Но со временем, стал жалок и смешон. Васька начал с низменного уровня, а дотянулся до высот.

– Да он же твоих вместе с Петро...

– Господь прощает грешников, когда они раскаиваются, мне тем более пора простить. В самую трудную минуту мне помогал только он, не ты. Да, я ухожу к нему. Потому что хочу, чтоб меня любили и уважали, чтоб мне не было стыдно.

Ворвалась Рита с истеричным криком:

– Как ты можешь? Ты бросаешь папу?!

– Рита, иди в машину, я потом все объясню.

– Я останусь с папой, а ты... ты предательница. Сама виновата. Из-за тебя все случилось, из-за тебя они приехали... Ты никогда не любила папу.

– Я старалась, – сказала Катя. – Я очень старалась, хотя мне всегда было здесь плохо, но об этом никто не знал. Папа не помог мне, только вначале... Но я свой долг отработала. Ты, Рита, взрослая, имеешь право на выбор, дай и мне его сделать. Леон, садись в машину, тебе в институт надо.

– Я тебя ненавижу! – выкрикнула дочь.

– Когда-нибудь ты поймешь меня, – сказала Катя. – Прощай, Назар.

Леон не осмелился влезть в конфликт между отцом и матерью, только выйдя из дома сказал:

– Мама, а ты не перегнула палку? Какой бы отец ни был, но ты прожила с ним столько лет. Поезжай одна, я пока побуду с ним...

– Твой отец сидит в машине, – резко оборвала его Катя, у сына вытянулось лицо. – Что так смотришь? А ты не задумывался, почему Василий Евсеевич тебя опекал? Почему сделал тебе паспорт, вытащил из деревни, прописал в своей квартире? Ты не жил у него, потому что я запретила, тогда он устроил тебя в общежитие. А откуда у тебя модная одежда, не задумывался? Откуда деньги? И почему сегодня он тебя спасал? Ты ведь застрелил его брата и племянника, такое не прощается. И посмотри внимательно в зеркало, думаю, без моих слов поймешь, чей ты сын. Вот и иди к своему отцу, которому сейчас хуже, чем Назару.

Леон за эту ночь стал взрослым мужчиной. Он понял, что в этой истории есть подводные течения, и не ему судить мать. Он открыл дверцу водителя и предложил Василию Евсеевичу:

– Садись с матерью назад, я поведу до города. Вы оба устали.

Всю дорогу Леон посматривал в зеркало, в котором отражались Василий Евсеевич и его мать. То ли они спали, то ли о чем-то думали с закрытыми глазами, но мама жалась к нему, словно ей было холодно. Отец, держа ее за плечи, иногда смотрел заботливо на мать и поправлял на ней шаль, чтоб закрывала ее от рвавшегося окно ветра. Все это было непривычно, но Леон принял сторону матери...

Марлена перевезли в Краснодар, сделали еще одну операцию. Василий ждал, когда он чуточку придет в себя и сможет говорить. И вот настал час, когда дядя наклонился к Марлену и шепотом потребовал:

– Ни один человек не должен знать, зачем вы ездили на хутор, понял?

– Почему? – гневно сверкнул глазами Марлен, проявив наследственную нетерпимость. – Они убили отца и...

– Вы тоже ездили их убить, они оборонялись, а потом спасали тебя. За покушение на жизнь полагается срок, неужели ты хочешь из больницы попасть прямо в тюрьму?

– Что же мне говорить, на следствиие? Ведь будут спрашивать, кто меня пырнул ножом.

– Следствия не будет. А если кто и спросит, скажешь, что на дороге когда вы остановились, на вас напали бандиты. Тебя ранили, но ты убежал в темноту и потерял сознание. Я тебя нашел по стонам. Все. Ты понял? (Марлен молчал). Если не понял, если жаждешь мести, то я тебя сам уничтожу. Поверь, мне этого не хочется.

– Почему ты на их стороне?

– Это тебе знать необязательно.

Они договорились, но никогда больше не общались. Вскоре после этого разговора Василий Евсеевич увез в Гагры жену (к тому времени Катя успела развестись и выйти за него замуж) и сына, который очень переживал из-за всей этой истории. Ничего, что зима, там было тепло.

– Я не знала, – утирая слезы, сказала Маргарита Назаровна. – Я, не виделась с матерью до самой ее смерти. Василий Евсеевич увез ее в другой город, у него были связи, он еще долго работал, возил маму на курорты. А я не смогла ее простить, ведь папа спился. Не могла простить и Леона, часто из-за этого ссорились с Захаром. Он переехал к отцу с семьей, когда я поступила учиться на медсестру, прожил там всю жизнь, не раз ездил к матери и Леону. А я – нет. Только смерть матери примирила меня с ней и братом, но поздно, когда уже ничего нельзя было исправить, понимание этого жгло душу: как много я потеряла, как виновата... Но раскаяние никого ещё никого не подняло из могилы. Когда мама умерла, Леон рассказал мне все, но про тебя умолчал. Не знаю, почему. Может, хотел, чтоб я мучилась, потому что обидела маму? Утешает меня то, что с твоим дядей она была счастлива. По словам Леона, он безумно любил ее, а она благосклонно позволяла себя любить. Какое-то идиотское счастье...

– Счастье, Маргарита, не бывает идиотским, – пробурчал Марлен Петрович. – Оно либо есть, либо его нет.

– Пойду я, – поднялась она. – До свидания, Марлен.

– До свидания.

Оставшись один, Марлен Петрович долго думал над визитом старой дамы, над их дурацким примирением, будто это что-то могло изменить. Да, он противоречив, поддавшись сиюминутному порыву, чуть не поверил в бога и прочую возвышенную чушь, а теперь ему стало неловко перед самим собой. Он поднялся на самый верх, под крышу дома, условно постучал, сын открыл.

– Паспорта готовы, ты летишь сегодня ночью, – сообщил он сыну. – Но как будешь жить? Тебя будут искать через Интерпол искать, все думают, что ты уже за границей.

– Не беспокойся, папа, – сказал Ярослав, выглядевший, как загнанный зверь. – Мне бы только вылететь отсюда, а там... Все будет хорошо, я еще вернусь и посчитаюсь кое с кем.

– Ты похож на моего отца, – бросил сыну упрек Марлен Петрович и сам удивился свому раздражению. Он свято чтил память отца, но не хотел, чтоб сын походил на него. – Твой дед был нетерпим, тщеславен и жесток, это его и погубило. И не только его.

– Все, все, папа, не надо о былом. Иди, а то заметят, что тебя нет.

– Скажи, чего тебе не хватало?

Долго ждал ответа. Сын курил, нервно сбрасывал пепел в пепельницу и молчал. Неужели он сам не знает? Тогда он безнадежен.

Опираясь на трость, Марлен Петрович спустился вниз, и снова думал о Маргарите, о счастье... Почему-то он никогда не был счастлив, никогда. Все для этого делал, а счастье прошло мимо. Досадно.

Ему помахали внуки, мальчики резвились, хохотали.

Улыбнулся и Марлен Петрович:

– Буду. Еще буду...

Content

Лариса Соболева
Поцелованный богом

1. Наши дни, ноябрь месяц.

1920 год, Кубань.

2. Наши дни, спустя полторы недели.

1920 год. Око за око.

3. Наши дни, полгода спустя, май. Не ждали.

1920 год. Игроки.

4. Наши дни. Непростая вещь – выбор.

1920 год. Выигрыш.

5. Наши дни. Первое столкновение.

Тот же вечер, Египет.

1920 год. Мамаша.

6. Наши дни. Анонимка.

Годы 1920 – 1924. Классовые враги.

7. Наши дни. Легкий ужин.

1924 год. Встреча.

8. Наши дни. Самолет из Египта в Россию.

Этот же день, Россия. Погоня.

1924 год. Назар.

9. Наши дни. Соглашение.

Годы 1924 —1925. Розыск.

10. Наши дни. Юбилей.

1925 год. Ядовитый поцелуй.

11. Наши дни. Где же нищие?

1925 год. Петро и Васька.

12. Наши дни. Инвалид.

1928 год. Убийство.

13. Наши дни. Не все нищие – нищие.

1920 год. Нежданно-негаданно.

14. Наши дни. Ночные гости.

1928 год. Все сначала.

15. Наши дни. По следу.

1928 год. Выстрел.

16. Наши дни. Осада.

1928 год. Убийца.

17. Наши дни. Интриганы и шпионы.

Годы 1929 —1942. По тому же кругу.

18. Наши дни. Временное счастье.

1950 год. Вендетта.

19. Наши дни. Сволочи.

20.

Эпилог.

1950 год. Отцы и дети.