Алескендер Рамазанов

Война затишья не любит

Курьер загулял

Порт-Ветровск. Черный камень,

август 2001 года

Старик был опасен, как черный скорпион в мае. Лысый, морщин, что на черепашьей шее, а мышцы играют, видно, на веслах накачался. Мода (он же по паспорту Модников Василий Митрофанович) усмехнулся, вспомнив инструкции московского фраера, безопасника: «Дед там один отставник рыбой промышляет. Погранцы его не трогают, ментам он тоже не помеха. Это неважно… Тебе одно – посылочку отдать, ответ получить и доставить. Возможно, в поезде встретим, но уже ближе к Саратову. Дашь знать, в каком вагоне, место, а путь – прямой, до Москвы».

О компании «Тетаконс», неплохо платившей курьерам, а именно возможность заработать в итоге привела его в Порт-Ветровск, Мода узнал прошлым летом на окраине Серпухова. Здесь, в черном, кособоком домишке, его братан афганский – Сайга загибался на глазах от какого-то злостного, неизлечимого гепатита.

У обоих за плечами начало Афгана – зима 1980-го. Вошли: Сайгаков в декабре, с 56-й десантно-штурмовой бригадой, а Мода в середине февраля с 201-й мотострелковой дивизией. В Кундузе, на майдоне – так афганцы называли местный аэропорт, свиделись серпуховские кореша. Был май восьмидесятого – время, когда выяснилось, что врагов у «инкилоби саур» – апрельской революции – куда больше, чем друзей, как в самом Афганистане, так и за его пределами. Радостно было встретить земляка и одноклассника…

За месяц до кончины объявился бедолага. Об одном просил – присмотреть за ним, похоронить. То, что Сайга домик отписал ему за неимением родственников, вполне окупало все хлопоты. Да и какие они были? Постель сменить, покормить раз в день, да «черняшки» горошину под язык. Не брали Сайгу все эти ампулы и капсулы. Да и лепила участковый встал на дыбы – давай, дескать, в больничку, там уколют. А вот койки больничной Сайга боялся пуще смерти. Нормально, кстати, отходил: май в разгаре, яблоня под окном не хуже невесты. Глядя на нее, и затих Сайга. Правда, перед смертью жарко нес околесицу про какие-то «золотобактерии». Мол, они всему виной и его сгубили. Ну, это в помрачении. Пятерик-то ему навесили за иное. Вздумал с таджикской кодлой связаться. Таджики же его и сдали прямо в Чкаловске, на таможне. Мода этого дела не одобрял. «Ширин баян» не признавал, не нюхал всякой гадости. «Черняшка», и то если полечиться, ну, пыхнуть изредка, для дела, со стоящим человеком – не более! Он по другим делам мастак…

Думалось обо всем этом Моде в песчаной ложбинке, откуда он битый час наблюдал в пятнистый южнокорейский бинокль за домиком Скорпиона. Такое погоняло он мысленно дал старику с первой минуты знакомства. В этой же ложбинке, неделю назад, Мода припрятал подлинный паспорт, «сквознячок» – стилет, с которым неохотно расставался, и пистолет «ПМ». Дерьмовая пушка, название только, а так китайский ширпотреб. Но для одного раза сойдет.

В принципе дело было закончено. Неделю Мода изображал приехавшего на Каспий порыбачить, позагорать дальнего родственника старика. На этот случай, для возможных проверок, имелась вполне приличная ксива с тверской пропиской. Но все обошлось – к Скорпиону никто особо не совался. Деньги и незатейливый брелок с крышечкой он передал старику в первый же день. Правда, озадачило Моду то, как старик с «кирпичиков» зеленых обертку снял, но не считал, а подбросил каждый на коричневой ладони и кивнул, мол, без обмана. Какой уж тут обман – сорок штук баксов. И посылочку ответную Мода видел – термос двухлитровый. О нем тоже условлено было. Дескать, перед отъездом нальет в него хозяин чаю. Жми на клапан, пей, но крышку не отворачивай ни при каком раскладе. Это Моде было знакомо: портфель из рук не выпускать, сумку не открывать, эту коробку конфет не вскрывать. Дураку ясно – рванет, уничтожая и товар, и тебя заодно.

Билеты Мода взял без проблем – вложил зеленый полтинник в паспорт, и нижняя полка в середине купейного вагона нашлась моментально, несмотря на сухое предупреждение, что мест на фирменный поезд «Дадастан» нет. На грязненькой привокзальной площади его поразил вид огромной конной статуи. Собственно, не самой статуи, а факт того, что у коня как-то странно выделялось причинное место. Будто прилепили его отдельно. Забыли, а потом приделали, чтобы не сидел богатырь или герой революционный на кобыле.

Километрах в двух от того места, где залег Мода, заклубилось облачко. К берегу по песчаному проселку шла машина. Мода вжался поглубже, пригнул голову, подождав, пока неожиданная помеха прокатит мимо. Краем глаза рассмотрел джип с мигалкой. И не ошибся в предположениях – внедорожник лихо крутанулся у домика.

Мода протер оранжевые стекла объективов. Вот и Скорпион вылез. Обнялся с мужиком, вышедшим из машины, показал рукой на дом. Торопится гость. Так… Мода чертыхнулся. Показалось ему, что старик секунду, не более, смотрел на него прямо и сурово. Нет, повернулся и заслонил собой гостя. Что уж тот передал, Мода, естественно, не увидел, разве что заметил согнутый локоть и уже знакомое движение при взвешивании денег на руке.

«Ни фига себе, что же это они баксы старому пню пачками тащат?» Пустая, конечно, мысль, Мода это понимал, ведь не увидел же ничего. Но пустая мысль почему-то подкрепила ту идею, ради которой курьер изнывал сейчас под дадастанским солнцем.

Задумка была несложная – старика по-тихому убрать, баксы вернуть «на базу», и не только те, что старик унес в лодочный сарайчик – это Мода засек сразу, чуяло сердце, там, за убогой дверцей, покруче дела! Оттуда дед и термос вынес. Да еще углядел Мода, что в домике света нет, а за сарайчиком, под куском клеенки, небольшой японский генератор стоит. А дальше… Ну замкнуло проводку в сарайчике, угорел-сгорел старик со всем добром… Конечно, посылку нужно отдать, лишний наворот ни к чему, а вот убийство Скорпиона – его еще доказать надо. Фраера, они и есть фраера!

Бинокль в песок. Стилет к ноге. Патрон в ствол и пушку за пояс. Дерзок был Мода. Может быть, потому и везло, что, приняв решение, уже не отступал и не раздумывал, напролом шел.

И не насторожило его отсутствие старика… Позвал у сарайчика:

– Дед, ты где?

Тихо. Тем лучше: шмон суеты не любит.

Шагнул в полумрак, осторожно придерживая дверь. Разглядел полку с книгами, компьютер. Шкафчик железный – пенал. С него начать? А за спиной:

– Только не дергайся. Медленно. Руки за голову.

Застыл Мода, глупо кивнул своему тусклому отражению на экране монитора, а потом, стремительно осев, крутанулся и с пола выстрелил на голос. Только вот выстрела своего он не слышал. Оглушительно лопнуло в голове – и все. Ни чувств, ни мыслей.

Старик выдвинулся из узенькой каморки (оттуда и окликал гостя, защищенный стенкой из шпал), подержал на прицеле подрагивающее тело… Несильно выбил ногой пистолет, поставил оружие на предохранитель. Уселся на край топчана, закурил и, словно мог его слышать Мода, пробубнил:

– Хайло неученое. Разбаловались. Команды и то выполнить не может. Тащи его теперь на ночь глядя.

Присев, старик приподнял мертвецу веко, без всяких эмоций посмотрел на «кошачий зрачок», потом отстегнул поясную сумку Моды и хладнокровно приступил к обыску. Было, правда, одно обстоятельство, заставившее чуть дрогнуть сухие мускулистые руки, срезавшие с Моды рубашку. Синела татуировка на левом плече неудачливого грабителя: контур автоматного патрона, в нем короткое слово «AFGAN» и ниже «201 мсд.» После короткого раздумья старик концом стилета глубокими надрезами заштриховал наколку, не смущаясь сочащейся черной крови.

«Добрый день… «Тетаконс»? Я верно позвонил?.. Девушка, моя фамилия Модников. Соедините меня с Самко. Да, начальником ПЭУ. Он ждет моего звонка… Повторяю по слогам: Мод-ни-ков Василий Митрофанович. Спасибо… Здравствуйте, Яков Семеныч. Какие игры? Где? Думаю, загулял ваш парень… Крепко загулял. Море, девчата… Вот и мобильник бросил… Да все в силе… Не торопитесь, не ругайтесь. На днях свидимся, обсудим: у кого крыша раньше съехала, у него или… Нет. Не беспокойтесь. Сам найду».

Бас-халас! Этот телефон больше не зазвонит. Чип в печурку. Аппарат в море вместе с владельцем… Бывшим.

Ночной Каспий мерно покачивает лодку. Интересная лодка, приметная, весело-расписная, широкая. И название чудное – «Беременная русалка». Легко приподнял старик над бортом черный куль и без плеска опустил в море.

В свой последний путь Мода ушел вполне торжественно. Тихая, маслянисто-черная вода Каспия спустила его по пологой спирали на чистое песчаное дно. Правда, через неделю изъеденный, обезглавленный труп выбросило на отмель у старой лесопилки. И вслед за рыбами над останками поработали вонючие лисы-корсаки и огромные печальные вороны.

Седьмая гробница

Проклятая шинель… Старый чапан и то греет лучше, чем этот сизый балахон с якорями на смешных пуговицах. Джагтуран говорил, что это – старая немецкая одежда и ей уже тридцать пять лет. Врет, наверное. Сукно еще крепкое…

Омши-теппа – нечистое место. Грязь, ямы… Что тут охранять? Могилы старые? От кого? Смену третий день не привозят… Колдовское место Омши-теппа. Старики говорили, что в давние времена здесь из-под земли била вода, смешанная с золотым песком. Золотые барханы и скелеты людей, лошадей и верблюдов окружали родник. И охраняли золото Омши-теппа огромные муравьи с собачьими головами. Они разрывали на куски всех, кто посягал на их сокровищницу, догоняли аргамаков и беговых верблюдов. Но человек хитрее муравья! Когда наступала чилля – сорок дней неимоверной жары, в полдень муравьи, как и все живое в пустыне, прятались в свои норы. В это время удавалось набить хурджины золотым песком. Хитрость состояла в том, чтобы погрузить золото на двух верблюдов или на двух лошадей. Когда муравьи настигали вора, запасную лошадь бросали как приманку. Но если на ней не было золотого песка, чудовища продолжали гнаться за похитителем и разрывали его. Их вел запах золота.

Урчание грузовика прервало ленивый ход мыслей афганского резервиста Хайр-Мамада. Смена! Конечно, привезли еду, а может быть, и долгожданный приказ сдать оружие и обмундирование и разъехаться по домам. Забирали ведь на два месяца, а уже – четвертый на исходе. В Шиборгане, конечно, можно служить, город все же, но месяц в Омши-теппа – длиннее года.

В палатке было тепло, пахло свежими лепешками, на дастархане – большое блюдо с рисом, бананы, миски с ломтями жареной баранины. В дальнем углу джагтуран склонился над картой с незнакомым Хайр-Мамаду офицером.

– Благодарите Аллаха, поешьте как следует, предстоит неблизкий путь. Выполним приказ, а потом в Мазари-Шариф и все – окончена ваша служба. Без моего разрешения из палатки не выходить, – голос старшего капитана звучал ровно, но показалось Хайр-Мамаду, что нервничает джагтуран. И хотя никто не посмел бы нарушить приказ командира, у входа в палатку встал незнакомец в офицерской форме без знаков различия.

Ели молча, и только Халиль, тощий, как жердь, араб, бросил невзначай:

– А там, в грузовике, еще люди есть…

Это было понятно и без его хабара, за брезентовой стенкой слышны были сначала торопливые шаги, затем громыханье деревянных коробок. Потом грузовик укатил к траншеям.

С места снялись к вечеру. Джагтуран оставил в палатке Алаутдина и с ним одного из прибывших людей – крепкого бородатого пуштуна в зеленой куртке. Хайр-Мамад как-то приценивался к такой же в Шибаргане, но когда дукандор сказал ему, сколько стоит этот «джекетфилд», охота купить куртку отпала. Две с половиной тысячи афгани! Да за такие деньги с ног до головы одеться можно!

Выбрались на шоссе, мощная «Йокогама» набрала скорость. Хайр-Мамад зажал между коленей карабин и задремал… Что может сниться афганскому сарбозу? То же, что и всем солдатам мира, когда они сыты… Но короток был сон – грузовик закачало, в желтом свете заклубилось облако песчинок.

Путешествие закончилось у развалин, заметенных песком. И вновь старший капитан приказал караульным сидеть в кузове. Точно, как и в палатке, остался с ними один из незнакомцев – остальные выгрузили два ящика из-под снарядов и скрылись с ними за дувалом. Не очень это нравилось Хайр-Мамаду, но что поделаешь? Лучше закрыть глаза и попробовать задремать. Внезапно по глазам резанули лучи мощных фонарей, а за ними из темноты послышался голос старшего капитана:

– Не вставать. Оружие положить на пол. Сидеть!

Карабины собрал незнакомец, тот, что оставался в кузове, а потом погасли фонари и опешивших резервистов сбили поближе к кабине те, что выносили ящики, злые, разгоряченные, будто окопы рыли. А самое плохое, что, усевшись, положили свои автоматы на колени и держали их так, будто сейчас последует команда «Огонь!». Проклятие Омши-тепа, похоже, сбывалось наяву.

На этот раз двигались недолго. Три-четыре минуты. И даже сквозь рокот двигателя был слышен далекий гром. «Что за гром зимой? – тоскливо подумал Хайр-Мамад. – Какая страшная ночь. Великий, Всемогущий – спаси меня от этих людей. От них пахнет смертью, как от муравьев с собачьими головами».

Незнакомцы прикладами и пинками вытолкнули резервистов из кузова, окружили, держа автоматы наперевес. Напрасно Хайр-Мамад пытался в кромешной тьме увидеть старшего капитана. У кабины заплясали лучи фонариков, как будто там что-то искали… А затем произошло невероятное – раздался негромкий хлопок и в черном небе повисла красно-желтая лампа, ронявшая куски огня. Цвета гноя свет разлился вокруг. И понял, увидев лица незнакомцев, Хайр-Мамад, что умереть придется здесь, в глухой пустыне, без молитвы, стоя на коленях, получив пулю в затылок… Но смерть обошла его – басовито завыл огненный джинн, а потом точно и безжалостно ударил его в грудь, казалось ломая кости, разрывая сердце…

– Ну ты подумай, может быть, еще что-то было? Кричали, стреляли в вашу сторону? Ведь дело международное… Ну вот кто поверит твоему сочинению? – Раздраженные реплики принадлежали начальнику особого отдела десантно-штурмовой бригады, полному одышливому блондину. И были обращены к понурому старшему лейтенанту. Обвисшие казацкие усы лейтенанта еще больше подчеркивали его тоскливый вид.

– Вот, ты пишешь… Ага… Примерно в девятнадцать часов к северо-западу от места расположения батареи боевое охранение услышало звук двигателя грузовой машины… Около двадцати часов вторично поступил доклад, что грузовик приближается к батарее… Так… Это неважно… Я приказал осветить прилегающую местность и лично увидел, как группа вооруженных лиц в форме Вооруженных сил Демократической Республики Афганистан (ВС ДРА) готовится к нападению. Я дал команду на предупредительный выстрел.

Старший лейтенант заерзал. Действительно, вместо одной мины в грузовик до умопомрачения точно спланировала полная загрузка лотка кассетного миномета «Василек». Ну тут уж командир расчета виноват, молодой. Со страху влупил, наверное… Но это ли нужно сероглазому особисту майору? И про то, что через секунду из всех калибров палили в кромешную тьму, он знает, и что утром вылазка была… Ну трофеи собрали, не валяться же оружию… Зато вовремя доложили и все предъявили…

– Нет. Не хочешь ты сотрудничать, артиллерист, – вдруг просто и весело сказал майор. – Отдам я твой опус в прокуратуру. И еще кое-что отдам, смотри. – Из плотного конверта на стол скользнули часы «Сейко-5», два массивных золотых кольца и обойма, набитая тупоконечными никелированными патронами. – Вот это и отдам. И объяснительные твоих «бойчишек» по поводу вчерашней пальбы. Они тебя и сдали. Вот этим уставом, – майор приподнял увесистый том, – по голове настучал одному-другому и выколотил добровольное признание. А ты думал как? Они десантурой станут еще не скоро. Так вот, пистолетик, под эти патрончики, через полчаса – на стол. Металл желтый – сюда же. И молчать – дело, повторяю, международное…

Жалко было отдавать отделанную перламутром, изящную «Астру», обидно было переписывать рапорт, подчеркивая, что решение на бой было принято начопером, а разведка проведена под руководством особиста, но что поделаешь – своя голова дороже…

Девять трупов, обугленных, изорванных разрывами прямого попадания, посеченных осколками. Был и десятый, раненый. Крупные капли темно-красной крови вели в заросли камыша, к реке. Туда старший лейтенант Евдощенко утром 28 декабря 1979 года сунуться побоялся – заросли, болото!

А день был замечательный – первый день пребывания ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан. Железные птицы в небе, железные змеи на дорогах, ведущих от Кушки, Термеза, Нижнего Пянджа и Ищкашима в глубь Афганистана. Не привыкать! Не такие контингенты перемалывали эти клыкастые горы и мертвящие душу пустыни. «Вратами Индии» назвали ее одни, «Вратами мира» – другие. И гибли «при дверях», понимая в последний час: Афганистан – страна пуштунов, и они никогда не отдадут ключей от своего рая… Впрочем, на что обижаться? Начопер был представлен к Красной Звезде, особист к «звезде шерифа» – ордену «За службу Родине в ВС СССР» III степени, Евдощенко заслуженно получил медаль «За отвагу», а чертов командир расчета, который все это заварил, – медаль «За боевые заслуги». Военный люд нельзя обходить наградами. Чем хотите – можно! А вот наградами – не следует.

По смоляному шоссе от Шибаргана на Мазари-Шариф несется серо-зеленый военный «уазик». У водителя автомат под рукой, у офицера – автомат на коленях. Ученые! Уже магазины спарены, смотаны синей изолентой, и граната на поясе с запалом, но главное оружие – скорость. Проскочить нужно от Актепа до Балха, грязного поселка перед Мазари-Шарифом. Надо было все же дождаться выхода колонны… Но «хорошая мысля приходит опосля»! Дымка висит над дорогой, горьковатый запах ее пробивается и в кабину.

Перед Кукрином потянулся вплотную к шоссе оплывший дувал – забор из серой комковатой глины. Опасное место. Что там мелькнуло в разломе, сообразить уже не довелось. Вздыбился «уазик» и перевернулся в воздухе, разламываясь на части… Ожило пустынное до взрыва шоссе. Худые, смуглые люди в черно-блеклых широких одеждах споро двинулись к груде дымящегося металла. Молча стали копаться у изуродованных тел. Без суеты собирали разлетевшиеся бумаги, выворачивали карманы в поисках документов. Затем сфотографировались, с победным видом позируя возле обломков машины, останков, у глубокой воронки. Один было наклонился с ножом над русой, залитой кровью головой солдата. Примерился отсечь ухо, но остановился под взглядом черных, жутковатых глаз командира. Так смотрят ненавидящие люди, им нужны живые враги. К трупам они равнодушны…

Пакистан. Кветта. Штаб-квартира партии Исламский фронт освобождения Афганистана (ИФОА). Благообразный, седобородый старец поглощен чтением. Перед ним на серебряном подносике, дабы не осквернить стол, несколько листков с бурыми разводами, военный билет и синяя книжечка с гербом СССР, золотое кольцо с алым кабошоном. Камень влажно поблескивает. Сухой, узловатый палец нащупывает кнопку звонка. В полупоклоне, прижав руки к груди, застывает у дверей юноша в белой кружевной шапочке. Взгляд старца направлен на побуревшие листочки:

– Кто переводил? Абдаллах? Пригласите его сюда. И пусть никто не мешает. Отключите телефон.

Переводчик волнуется – духовный лидер партии, многочтимый улем и профессор, уверен в особой важности заметок, найденных в записной книжке убитого кяфира. «…илла… пе… пой обн… в Ом. т. 4 янв…Караулка сгор… Остан… Пуговицы нем. – вермахт (резерв?). Пулевое отв… в затылке. Ожог. Грузовик. Сл… протект. Остановка у караул. Ост. у 7гр. Следы 7–8 чел. Отпеч. 2 ящ. Гробница вскр… Осколки керамики. На глуб. 5–8 см – перст. желт. мет. Камень – красн…не обнар. Груз. «Йокогама» 4.01.80. прим. 18.00 пов. За к. Кашгузар (напр. Айвадж?). Отм. 503».

– Все так ли, Абдаллах?

– Возможно, шифр, господин. Я в шифрах не силен, – опускает голову переводчик. – Например, кяфир употребляет имя Всемогущего? Или единицу электрического сопротивления? Я не понимаю смысла, но перевод точен, сахиб.

– Хорошо. Твои знания очень помогли нашему делу. Я доволен тобой. Будь так же усерден и впредь. Записи эти составляют тайну. Надо ли тебе объяснять? Иди, сынок, благодарю…

Неведенье твое спасло тебя, Абдаллах. Как там в Писании: «Многие мудрости – многие печали». Не Всевышнего упоминал кяфир. Тилля-теппа – Золотой курган, Омши-теппа – вот что их интересовало… Золото Бактрии.

Через два дня в кабинете профессора собралась верхушка ИФОА. Глава партии был озабочен:

– Судьба золота Тиля-теппа вам известна. Безбожное правительство Амина наложило на него свою руку. Наши друзья не допустили вывоза сокровищ из страны. Теперь они в еще более грязных лапах – у пьяницы и палача Бабрака. Но то, что лежит в запасниках Национальной галереи, – под нашим контролем. Седьмую, невскрытую гробницу охраняли, и там был наш человек. Теперь ни золота, ни нашего агента мы не можем найти. Опоздали! Вот что нам досталось, и то совершенно случайно – вот это кольцо. Нам известно, что грабители увезли с собой золото в двух ящиках. Что след ведет в пески Кача-кум. Думайте и предлагайте решения вопроса поиска. Могу сказать: пока сокровища седьмой гробницы на нашей земле. Через Таджикистан или Узбекистан они не проходили. Цена золота – цена нашей свободы. Десятая часть этих ящиков откроет нам любые двери, даст моджахедам лучшее оружие, спасет их семьи в лагерях беженцев. Позволит выжить и победить. Пусть поиск начнут наши сторонники в Балхе, Самангане и Кундузе. Да поможет им Бог – это будет опасное дело. Шурави переносят пограничные посты на нашу сторону…

…Изломанный безжалостными ударами взрывной волны, посеченный осколками, афганский резевист Хайр-Мамад уползал подальше в камыши от проклятого места, на которое обрушил свой гнев Аллах. Руки превратились в сплошную рану – смерть преследовала его. Что было лучше: погибнуть сразу, как остальные стоявшие у грузовика, или мучаться здесь, в ледяной болотной жиже, еще несколько дней, а потом все одно… Повинуясь звериному чутью, он выполз на сухое место, локтями пригнул желтый тростник и с трудом достал медный коробок «Зиппо». Стоя на коленях, полами шинели Хайр-Мамад охватил тощий костерок, пытаясь согреться. Прозвучавший над головой окрик «Дриш!» показался ему мороком, но, подняв голову, он увидел черный зрачок автомата Калашникова.

– Я не могу стоять, сахиб. Не убивай… – попытался сказать Хайр-Мамад человеку в меховой шапке и толстой пятнистой куртке, но дыхание пресеклось, и бедный афганский резевист повалился грудью на тлеющие тростинки.

Линии судьбы

Цыган Алешка Астманов не любил. Не вообще к ромалам испытывал неприязнь, а к тем приставучим теткам, что «дай, золотой, я тебе погадаю». Что-то было в них тревожное, проникающее в душу, в такие тайники, куда и самому лезть стыдно. Как-то, еще в восьмом классе, болтаясь по городскому саду Порт-Ветровска, Алешка и его закадычный дружок Вовка Данилов попали в кольцо таких вот жриц судьбы. Алешка напрягся, руки в карманы, взгляд в сторону и вверх, но дружок уговорил. Прямо зуд какой-то у Вовки был, чтобы обоим погадали. Вынул Алешка из кармана левую руку, не намеренно, просто был левшой. А цыганка посмотрела-посмотрела да и выдала, что и жизнь будет тяжелой, и любовь радости не принесет, и судьба бросать будет в разные края. И серьезно так говорила, да все в глаза посматривала. Алешка обиделся, руку вырвал и мысленно послал гадалку туда, откуда она на свет появилась. Вовкина очередь настала. Алешка же хоть и отошел подальше от цыганки, но слышал: «Женишься ты скоро, дорогой, жена красивая будет, счастье тебе будет, но есть у тебя враг тайный. Моложе тебя, волос у него русый, глаза серые, примета у него есть…» – И стала цыганка на ухо Вовке шептать, да на Алешку опять пару раз зыркнула. Отыгралась стерва, Алешкин портрет выдала: и волосы были русые, и глаза серые, и примета – левша. Вовка цыганке трояк сунул – по тем временам хорошие деньги, если пачка болгарских сигарет с фильтром тридцать пять копеек стоила. Но у Вовки деньги водились. Отчим его любил, деловой мужик, прораб.

Дело, конечно, давнее, середина шестидесятых, только после этого гадания разладилась дружба у ребят. Сама собой, без видимых причин. Вовка и впрямь через два года женился, только восемнадцать исполнилось, и жена: девочка – конфетка, из парфюмерного магазина. А судьба? Так если она есть, то не переделать, а если нет, то и спросу нет.

Ну, скажите на милость, что путного выйдет из детины, оставленного на второй год в девятом классе? По одной простой причине: делает только то, что ему нравится. Литература – «отлично», в знаках препинания и частях речи – ни в зуб ногой. Штангист-перворазрядник, рекордсмен республики среди юношей, а нет более заклятого врага у Алешки, чем учитель физкультуры. С химией – просто смех! Думали, что издевается: все изложит не по школьному курсу, любую лабораторную с закрытыми глазами выполнит, а простейшей задачки не решит. С физикой – аналогично. Может быть, всему виной математика? Ее Алешка и на двойку не знал. С языком – песня без слов! «Фауста» в оригинале осилил, а в школе по немецкому переэкзаменовка. Учительниц, задерганных жизнью, рано обабившихся, такое «антипедагогическое явление» немало раздражало. Да тут еще «морда лица» свою роль сыграла: Алешка голову всегда держал чуть откинутой назад, а глаза в прищуре. «Он у вас высокомерный», – подвели черту педагоги, тем намекнув матери, что в десятый класс Алешке не переползти. Впрочем, дурь из него выколотили родственники отца, умершего еще в раннем Алешкином детстве. Суровые черные горцы нагрянули ночью, дали два часа на сборы – и на грузовике за Дербент. В глухом ауле Алешка и окончил десятый, в то время выпускной класс. А дальше – веселее. Вдруг поступил на ветеринарный факультет. Вдруг через полгода бросил институт. Поработал в рыбном порту грузчиком, а там и армия. Присягал Родине Алешка на краю пустыни Кызылкум, в песках за Красноводском под Боевым Знаменем 4-й радиотехнической бригады Бакинского округа ПВО. Служил, как все. На «ключе» не потянул, но радиомехаником на передающем центре стал неплохим и даже вырос за год до начальника смены.

Был один пунктик у парня: где и когда было можно, с азиатами общался – языки учил. С Хамидовым – таджикский, с ефрейтором Гулалиевым – туркменский, с Джалаловым – узбекский. И к концу первого года службы на русском с ними уже не разговаривал. А тем – бальзам на сердце, пусть и укатывались вначале от его произношения. А тут еще выпала Алешке новая служба, позволявшая почти бесконтрольно, на совесть, разумеется, вояжировать по Средней Азии. Вот как это было.

Решил Алешка связать судьбу с армией, подал рапорт в военно-политическое училище и по принадлежности к виду войск попал в военно-политическое училище войск ПВО страны. Что-то там не заладилось, и на стадии отбора его к экзаменам не допустили. А возвращаясь в часть, обнаружил Алешка пропажу продовольственного аттестата. Начальник штаба бригады, коему совершенно случайно под горячую руку попался горе-ефрейтор, объявил Алешке десять суток ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте. Но политотдел рассудил иначе: предложил ефрейтору Астманову послужить на должности инструктора по комсомольской работе. Начальник штаба публично матюгнулся, мол, я его на «губу», а они в штаб бригады! Дело в том, что в неполные двадцать лет Алешка стал членом коммунистической партии, а «коммунист в казарме» по тем временам явление было редкое и политотделом любовно взращиваемое. Нельзя молодого коммуниста на «губу»! К тому же аттестат прислали по военной почте.

Должность инструктора позволяла месяцами кататься по периферийным батальонам, отдельным радиолокационным ротам от Туркмении до Памира, в пограничной полосе с Ираном и Афганистаном. Вот тут уж было чем утолить «этнографическую» жажду. В политотделе махнули рукой – «ходок»! За страсть к поездкам в эти гиблые места Алешка расплачивался то пендинской язвой – кожным лейшманиозом, то малярией, было дело, желтуху на ногах перенес. Но свои обязанности выполнял исправно.

Слаще банджа в кальяне моем

Запах кожи твоей, Нигора.

Вот спадают одежды, и черные косы до пят

Слаще меда Кашгара в кальяне моем, Нигора…

– Вот, эти стишата я нашел на КП, у рядовой Старцовой, планшетистки. Автор известен, смотрите: Астманов. То, что они по пескам вечером прогуливаются, – это мне известно. А бандж, между прочим, опиум! Я у него потребовал все подобные творения, так он, нахал, сказал, что после окончательной редакции даст почитать. А вчера на вечерней прогулке ваш инструктор подбил писарей петь «Интернационал», между прочим, – язвительным тоном доложил начальнику политотдела полковнику Митарову замполит «придворного» батальона управления, в списках которого числился старший сержант Астманов. Митаров поднял на «комиссара» карие раскосые глаза и задумчиво спросил:

– Думаешь, майор, он сам это написал? Если сам – неплохо. А вот то, что он удумал партийный гимн на вечерней прогулке петь с писарями, так за это накажем! – Митаров пятый год писал обстоятельный роман о башкирах и казаках в годы гражданской войны…

Завершал срочную службу старший сержант Астманов в пустыне под Кизил-Арватом. Километрах в двадцати от этого сурового города, правдиво рифмующегося со словом «ад», в песках залег отдельный радиолокационный батальон. Здесь устроили курсы по программе подготовки офицеров запаса и собрали солдат, имеющих высшее образование. «Студенты» в то время служили по году. Для Алешки же в политотделе откопали приказ, который позволял приобщиться к корпусу запасников лицам, имеющим среднее образование и состоящим на старшинских должностях. Была такая мысль у политических – оставить Астманова сверхсрочником, а затем, по присвоении первичного офицерского звания, направить в периферийный батальон секретарем комсомольской организации – в кызылкумской дыре своих «дырок» в штатах хватало! Но судьба распорядилась иначе. Курсы Алешка закончил со скандалом – в последнюю неделю перед выпуском, ночью, ушел в пустыню, а вытащили его с поисковой группой, полудохлого, через три дня. Нашли с помощью древнего туркмена, за которым утвердилась недобрая слава бывшего басмача и контрабандиста. Знали, Астманов к нему захаживал, якобы фольклор изучать. Тот сразу направление показал, на карте – русло соленой речушки и, километрах в двадцати, квадратик одиночного строения.

– Уллу-Кала. Старый крепость, – буркнул бабай, – там ваш аскер.

У особиста, прибывшего по такому случаю, сразу сомнение зародилось, что без этого антисоветского деда здесь не обошлось. И тем более дело подозрительно выглядело, что старый басмач, через патрульного, передал для Алешки дурно пахнущую черную мазь, когда того, покрытого волдырями от солнечных ожогов, доставили в батальон. Но гроза прошла стороной – Алешкин призыв уже уволился. Приказали и его дембельнуть от греха подальше.

К «Самеду Вургуну» – парому, курсирующему между Красноводском и Баку, – Алешку доставил лично заместитель начальника политотдела. До тех пор пока не убрали сходни, сидел в «уазике». Боялся, видно, еще одного похода, а может быть, и того, что собьет Алешка с пути истинного планшетистку Старцову. Ну, была, допустим, у Алешки такая мысль. Что же тут крамольного, если двадцать один год, если Дух пустыни подарил ему у красного бархана память о том, как пахнет девичья кожа в песках на закате солнца…

У Алешки солдатский вещмешок с книгами (химия, биология, физика, справочники, учебник арабского языка Сегаля, словари персидский и турецкий). На нем выгоревшая добела тропическая форма. В нагрудном кармане, в блокнотике, странный документ – узенькая полоска бумаги, где значится: «Временное удостоверение офицера запаса». В графе «воинское звание» военно-писарским рондо начертано – «без звания».

Особист, который с Алешкой по душам беседовал (зачем на Уллу-Кала пошел? Не было ли намерения к иранской границе пробраться?), к тощенькому делу приложил листок из записной книжки, где были указаны ориентиры подхода к крепости и косо сползали две малопонятные строчки: «…безумие, не трогай моей жажды,/ пусть даже я пустыню полюбил».

Астманов учится, пишет стихи, женится, занимается научной работой, вновь призывается в армию на два года, уже как офицер запаса – и это все судьба? Нет, это медленное, окольное движение к ней. Дьявольски силен Дух пустыни. И то правда, что неторопливы его мускулистые темные руки. Замечали, как плавно падают кости в руках опытного игрока? И кажется, что все люди равны перед очередностью и вероятностью события, но вот один проигрывается в пух и прах, и так – всегда, а другой богатеет на глазах.

На первый взгляд ничего общего между двумя событиями: весной 1969 года рядовой Астманов растаптывает сапоги в пустыне Кызылкум и в это же время в Афганистане у античного городища Омши-теппа обустраивается летний лагерь советско-афганской археологической экспедиции. Не торопитесь с выводами! В утренней тишине встаньте на знакомом вам много лет клочке земли, постарайтесь избавиться от суетных мыслей, хотя бы на минуту. Подумайте, сколько страстей кипело здесь, и все они были поглощены этой землей. Мы ее топчем или она нас терпит некоторое время, отпущенное не ею ли самой?

Нет, не прерывается цепь событий. Алешка становится солдатом на тех древних рубежах, откуда ворвались в сказочную Бактрию кочевники – тохары. А экспедиция снимает первые пласты серой глины над сердцем Бактрии – Тилля-теппа, над усыпальницей владык тысячелетней Бактрийско-Кушанской империи. Нет, не произвольна эта связь. Человек более случаен, чем события, происходящие вокруг него…

История мидян

«История мидян. Начало истории мидян. История мидян темна и непонятна. Конец истории мидян». Это из русской устной классики. Как ни странно, автор «краткого курса истории мидян» – талантливый рассказчик Горбунов оказался прав: темна история мидян. Загадочны, как и прежде, Бактрия и Согдиана. Под толщей ила и песка погребен тысячелетний Кушан. Руины величия и осколки древней роскоши не могут воссоздать истинной картины. Пусть же добавят в историю свое, пророчески бессвязное, памирские пиры – учителя и хранители сокровищ и тайных знаний. Избранным рассказывают они…

«Ариана – так называлась их страна. Ариями они именовали себя и дали начало многим народам и оставили память о себе в обычаях и языках, существующих ныне. Были среди них и другие племена, покоренные не силой оружия, а тем, что арии владели многими знаниями и могли пустыню обратить в райский сад.

Что влекло их от восхода на закат солнца, про это не знал никто. Медленно, но уверенно шли эти русые, голубоглазые люди к реке времен, именуемой теперь Оксу. Но есть у нее иное имя – Джайхун, бесноватая.

Иные племена перед их лицом были детьми. Дети желают знать и впитывают знание на горе или на радость. Владеющие истиной – стараются избавиться от тайн и стать детьми. Арии старались очиститься от знаний, но и то, что умели и помнили их потомки, рожденные в пути, было для других народов божественным и непостижимым.

Наши предки, хранившие тень знаний Арьяны, собираясь вместе, объединяя дух, могли дробить скалы и заставляли их обломки плыть по воздуху к подножиям храмов. Арии это делали в одиночку.

Нет их могил на нашей земле – арии предавали своих мертвых огню. В этом огне песок и камень обращались в пар, а что было близко, растекалось, подобно смоле в жаркий день. Сурью – священный напиток – пили они и были стойки духом, сильны телом.

Что было дальше – смотри на мир. Арии – Млечный Путь земли. И только Меч Востока единожды рассек этот путь, но ведь и стал служить потомкам великого народа.

Дух Ариев воззвал нас к жизни. Когда ушли избранные на зимний закат, внуки их крови основали города от Шамбалы до Джейхуна, от Памира до Кавказа. И время, а может быть, нечто иное, стирало память об общих предках и единых учителях.

Две тысячи лет назад это было. Свободные, мы стали лишать свободы слабых. Арии не знали рабства. Наши предки нарушили этот закон. Не потому ли прошлое наше – цепь сомнений и страданий?

Пути мира сходились в наших долинах. Бах-т-ария именовалась наша земля. Часть своей цветущей души здесь оставили арии, потому так и называлась она.

Есть богатство, о котором помнят, и счет ему есть. Но есть без меры. И это путь к страданиям. Мидяне покорили нас, но золото мидян осталось с нами. Могучий Ахма-манид стал нашим правителем, но умножилось наше сокровище. Дань мы платили великому Киру, но его слава померкла в наших пределах.

Будто с неба сошедший, царь и сын царя Искандар-Зулькарнайн возложил свою длань на Бах-т-арию и умножил ее славу на двенадцать городов и двадцать крепостей. Как молния блеснул Двурогий, и вот уже вся слава Селевка и его сыновей здесь нашла последний приют.

Эллины, жизнью кипящие, свою новую родину обрели здесь. Мудрый и храбрый Диодот раздвинул наши пределы до Мерва и Герата. Но золото свое эллинские цари хранили в сердце Бах-т-арии.

Безжалостной бурей ворвались тохары. Теперь от них осталось имя глухой провинции, кому и что оно скажет? Но род Кушан прославил Бах-т-арию от Индии до Гирканского моря.

Смерть находят сыновья века в храмах Бах-т-арии. Золотом выстилали предки подножия храмов, золотом засыпали мертвых, как символом вечного огня. Но то, что влекло сюда потомков ариев, спрятано навсегда… Дух пустыни дразнит и манит на погибель. И сводят с ума золотые колесницы, алмазные стрелы, мечи с клинками, подобными солнечному лучу, лодки, разрезающие скалы…»

Дневник полковника Белова

«15.1.88. Кабул. Что вообще известно об этом чертовом золоте, кроме слухов о вывозе контейнеров за речку зимой 1979 г.? Где были раритеты: в Даруламане, в Нац. Галерее или в Нацбанке? Если первое, то понятно, что уплыли…

30.1.88. Позиции по бактр. артефактам:

1969 г. – совместная советско-афганская экспедиция. Объект – городище Омши-тепа, античность. Руководитель проф. В. Сарианиди. Установлено, что холм Тилля-тепа – руины крепости и храма.

1978 г. – Десять лет поисков?! Троя! Первые золотые предметы. Много неточностей. Кто говорит о том, что золото было найдено рабочим-афганцем, кто вспоминает, что захоронение зацепил экскаватор, рядом проходила трасса газопровода. Это непринципиально, но хорошо бы знать, были рядом археологи или утечка произошла сразу? Кстати, дата «плавает» от ноября 1977-го по декабрь 1978-го.

Верна ли цифра – двадцать тысяч золотых предметов? Короны, жемчуг, пуговицы, чаши, фалеры, бусы. Пробитые золотые сосуды – часть обряда разрушения останков или следы щупов? Семь гробниц. Есть сведения о шести. Что помешало вскрыть седьмое захоронение?

Коллекция Кеннингема (Британский музей) из этих мест. Здесь правда только то, что «инглиз» скупил больше сотни золотых изделий у кочевников (!) в Балхе и Самангане на летних вежах (1880–1882).

Хигучи? Журнал «Арс буддика» № 137. По чьему приглашению и где японец снимал золото Бактрии. Почти каталог! Почему отрицают приезд японца и фотосъемку?

22.5.1989. На ОКСВА повесили вывоз сокровищ Бактрии! По основным радиоканалам прошла информация со ссылкой на «Монд», «Стампа» о вывозе бактрийского золота под охраной 40 ОА. Надо знать афганцев и Наджиба – ни грамма они нам не дадут, как не дали и раньше. Но эффектно – приберегли под вывод войск.

28.10.1993. Известия о работе французских археологов в Кабуле подтверждаются. Фотографий нет, но к коллекции были допущены по личному указанию Масуда. Сведений о работе в Омши-теппа – нет…

30.11 1999. Вновь поднят вопрос о коллекции. «Сов. Секретно» опубликовало историю золота с 1969 г. Там же открытое письмо В. Сарианиди: «…В 1978 году совместная советско-афганская археологическая экспедиция Академии наук СССР открыла в Афганистане царский некрополь, относящийся к рубежу нашей эры. Вот уже более 20 лет прошло с момента открытия золота Бактрии, но так и не был выпущен полный каталог всех найденных драгоценностей с подробным описанием каждой вещи на русском языке. К сожалению, в настоящее время неизвестно, где хранятся найденные сокровища. Но сохранились фотографии, которые могут служить научным материалом для исследователей и напоминанием об очередной утрате, понесенной наукой…», интересно вот это – «с подробным описанием каждой вещи на русском языке». Что-то не договаривает профессор….

Узловатые пальцы неспешно листают пухлый еженедельник с силуэтом Адмиралтейства на потертой коже. Нет в живых автора дневника. Доктор исторических наук полковник Георгий Белов погиб в Балканах при весьма загадочных обстоятельствах в 2002 году. А дневнику самое место здесь, в тайничке у его первого командира. Предупреждал ведь, будь ты осторожней со своей публицистикой. Сжечь бы и эти записи, да не поднимается рука. Помнится, как пришел лейтенант в шитых сапогах: голенища – бутылочки, фуражка – аэродром. Но благородный пушту знал и дух боевой имел – этого не отнять. Школа! Военный Краснознаменный институт Минобороны, легендарный ВИЯ. В опасности, бывало, как бурак краснел, наливался кровью – это признак бойца. Ну, Сергей, тебе, воину, точно царствие небесное, а тут еще крест нести. А грехов-то… Вот и этот «братан» Мода угольков добавил. Как это он сказал: «Скорпион…» А мое прозвище Касед, Ходоком назвали добрые люди…

А вот уже и не старик. Сразу и не определишь: сорок пять—пятьдесят. Голова – бильярдный шар. Мало того, что лыс, так еще и сбрил «Евразию» на затылке. Бритый наголо – не примета, в Москве что только на головах не носят, хоть бандану повяжи – и в толпу. Бороду – долой, а вот усы, пожалуй, оставить надо, в пять минут снимаются, а вид – другой.

Неспешно собирается Ходок. В шахточку уложен ноутбук, пакет увесистый, обернутый плотной тканью сверху. Только вот торчит из ткани стерженек черный и медленно утопает под тяжестью крышки тайника. Теперь песочку и половичок сверху. Верхний сюрприз – это на всякий случай – так, ручки шаловливые пообрывает. Основное глубоко лежит, но уж если рванет, будет долго в яме бушевать огонь неугасимый… Ну, все. Ага, вот и «няня» прибыла.

На приступки избушки неуклюже взбиралась чуть ли не ожившая скифская баба. Мощнозадая и пышногрудая тетка, а по цвету кожи сущая мулатка. Ай, неверно, нос-то греческий, да и волоокая. Нет таких мулаток в природе.

– Добрый день, Антоновна, спасение мое. Милость окажи – хатку посторожи. Надобно отлучиться. Дай я тебя поцелую! Вот так. А что раньше? Раньше ты на меня и не смотрела, Татьяна – принцесса морская. Вы, греки, только своих и признавали за женихов. Ну-ну, не ворчи. Все как прежде. Пятьсот в день, премия по возвращении. Продуктов на две недели. Повторяю инструкцию. Твое дело живую душу здесь изображать да о погоде мне рассказывать, о гостях, если будут. Действуй по обстановке. А теперь давай за встречу да за удачу выпьем. Вот, гляди, «Багратион» твой любимый.

За полночь горел в избушке неяркий свет, мягко звенела гитара. А песни все были протяжные, будто зовущие. Русские и греческие. Все о море и несчастной любви, той, что не оставляет сил для жизни.

Рассвет застал подполковника Астманова на подходе к товарной станции Порт-Ветровска. Чем и хорош настоящий дадастанский коньяк – бодрость членам придает. Вечером стакан – утром три часа бодрой ходьбы – никакой «виагры» не надо. Как это говорил старший лейтенант Рябых: «Пешая ходьба укрепляет половые органы». Юморист! Даром, что был «комсомольцем» танкового полка – дефилировал по Белой Церкви в белом костюме, с длиннющей таксой на поводке. Черт-те что в голову лезет… Ну, потехе час, а теперь в Москву, в «Тетаконс». Выяснить, у кого «крыша поехала». В добрый путь, Касед!

Кто выпустил собак?

Для таких, как старший лейтенант Астманов, война – мать родна. Оба деда и отец оставили в наследство шашку, кинжал, горку боевых орденов и медалей. В семейном альбоме красуются – статные, в папахах, буденовках, непременно при оружии и смотрят в глаза. А то, что не дожили до Алешкиного рождения, – это неважно. Отец ведь тоже ему завещание прошептал: «Учись, сынок…», когда сыну семи с половиной лет не было. Кино и книги – «война и немцы», через дорогу воинская часть. В школе с первого класса распевали песни исключительно времен Гражданской и Великой Отечественной. Раскрутите колесо вначале – дальше само обороты наберет. Врут, что нет вечного двигателя. Есть! И ось, на которой мир мирской крутится, тоже есть!

В двадцать восемь лет, казалось, ясна дорога. Красный диплом, целевая аспирантура. Нужно идти к ученой степени, утверждаться в институте, всерьез работать над стихами, думать о собственном доме. Ничего подобного – все брошено – здравствуй, Афган!

Кто пальцем у виска покрутил, кто вздохнул с облегчением. Только мать все поняла, сдержанно попросила быть осторожнее. Ей ли всего не понять – дочери, жене и матери солдата. Святая правда – материнская молитва о сыне перед Пресвятой Богородицей – стержень жизни на войне. Без укора сказано… Не всем дано, только матери. В отцовском Алешкином доме один образ в красном углу – Казанской Божьей Матери. Даром что отец был коммунист, да и по рождению – мусульманин.

Описывать, как Алексей Астманов влился в ряды воинов-интернационалистов, нет нужды. О предстоящем вводе войск в Афганистан он узнал еще в мае 1979-го. И нет тут никаких секретов. Была у Астманова мечта прорваться в Афганистан. Зачем? Об этом позже.

Подвернулся на вечеринке студент-иранец, жертва режима сурового аятоллы. На родине в Хамадане этот «студент» был специалистом по русской истории и функционером прокоммунистической партии «Туде». Едва ноги успел унести от небритых стражей исламской революции. Сошелся с ним Алешка просто: в изрядном подпитии политэмигрант, сверкая черными очами, спел очень печальную песню, посматривая на тайную Алешкину страсть Нателлу Таирову. Компании соло понравилось. Алешка же, не глядя на певца, тихо спросил на фарси:

– Хочешь, брат, подстрочник обеспечу, прямо здесь…

Хуршед, так звали иранца, моментально протрезвел и, забыв свои познания в русском языке, стал извиняться на фарси, прижимая руки к груди, насчет шалостей и вольностей персидских классиков… Вот с такого литературного казуса началась интернациональная дружба.

– Ваша армия войдет в Афганистан. Наведет порядок там, а потом и у нас. Амин – настоящий революционер. Тараки – слизняк. В Кабуле уже ваш полк, советники во всех гарнизонах… Ташкентских выпускников востфака в Кабул лейтенантами отправили. В Герате ваша разведка засветилась… На Пяндже рекогносцировки… В Шибаргане, на газопроводе, работы сворачиваются…

Не информированность иранца убедила Астманова отправиться в Афган, а то, как сияли его глаза. Смотрите в глаза детям Востока. На то они и дети – увлекут движением, одурманят запахом, обольстят словом, но глаза – их слабое место. Астманов подал рапорт об определении на действительную службу в кадры Министерства обороны.

С Хуршедом стоило бы еще переговорить – «тудешники» в Афгане сидели крепко, однако не пришлось, за иранцем пошли топтуны из местного КГБ. Явно из-за баловства с валютой. Астманову в поле их зрения попадать не хотелось. За доллары в те годы карали безжалостно – расстрельная статья, для совграждан, разумеется. Но перед самым отъездом Хуршеда успел все же взять у него адреса «истинных революционеров» в Герате, Мазари-Шарифе, Кундузе и, на всякий случай, в Кабуле, хотя интересовал его север Афганистана.

– Ты, Алиша, там смотри, не вступай с ними в споры по марксизму, они Троцкого уважают, Мао, команданте Че, – говорил, прощаясь, Хуршед. – А так ребята ничего, простые. Только вот, когда ваши придут – у них разлад начнется, как ни посмотри – интервенция. Тут, конечно, разные точки зрения есть. Я – за, к примеру. С севера вы, с запада тоже, с востока опять вы, а с юга Ирак, там мира не будет. Вот это ключ к перманентной революции.

Ну, спасибо, просветил! А что веселый да уверенный, так, видно, нашел общий язык с «куратором». Астманов не опасался, что персиянин засветит «конторе» его интерес к Афганистану. Есть у этого народа особенность: то, что скреплено деловыми отношениями (деньгами), – свято и нерушимо. Разумеется, пока эти отношения не ослабевают. Четыре червонца с профилем последнего императора Всея Руси, обмененные на риалы, и обещание продолжить выгодный для Хуршеда «ченч» – лучшая гарантия молчания. И то сказать – цена царскому червонцу, по тем временам, пятьсот рублей. А две тысячи – годовая «стипендия» студента-политэмигранта.

В конце сентября по предписанию Алексей убыл в Киев. Ввод войск в Афганистан застал его в Белой Церкви, в газете танковой дивизии. В конце зимы 1980 года корреспондент-организатор старший лейтенант Астманов, по его же просьбе, был направлен в распоряжение командующего Туркестанского военного округа, а 1 апреля вышел из серого «АН-26 Б» на стоянку аэропорта Кундуз. Все. Часы пошли. Чья рука толкнула маятник, неважно. «Но тот, кто держит руль моей судьбы, уж поднял парус». Вот «тот», он и завел пружину намного раньше до отказа. С него и спрос…

Рохи сафед, маймун!

Обычно офицеры, впервые прибывающие в Афганистан, вылетали в Кабул из аэропорта Тузель, расположенного на южной окраине Ташкента. В Кабульском аэропорту у рампы «Ил-76 МД», в просторечии «скотовоза», их встречали представители комендатуры и строем вели на пересыльный пункт, расположенный на задах аэродрома. Далее следовали беседы в штабе 40-й армии, на честно завоеванном холме, во дворце Амина. Дворец, посеченный осколками и пулеметными очередями, производил грустное впечатление, но заставлял задумываться (гобелены, картины, резная мебель красного дерева, бронза) о том, что раньше в нем жилось неплохо. И только в Кабуле можно было окончательно узнать место своего назначения. И опять ждать рейс на Шиндант, Кундуз или еще куда назначено. В армии в «кадрах» решают все. Могли и должность новую предложить. Могли и в ТуркВО вернуть, даже с повышением. Отметился в Афгане и ладно, дальше служи Отечеству на самых южных рубежах. Это для тех, у кого по семейным обстоятельствам не складывалось или кто побаивался.

Астманов подобных вояжей избежал. Карта легла красиво. Полковник, заместитель редактора окружной газеты «Фрунзевец», предложил Алексею остаться в Ташкенте, кадров и здесь не хватало, но, убедившись, что старлей «в войну не наигрался», сказал со вздохом:

– Отсюда тоже можно ездить за речку каждый месяц. В среду в Кундуз на партконференцию с членом Военного Совета лечу, потом в Кабул. Тебя ведь в Кундуз определили? Чего тебе на пересылке торчать? Полетишь со мной.

Хороший попался человек. И фамилия боевая – Урсул.

Пока Астманов сидит на чемоданчике, в жидкой тени пинии, наблюдая за суетой аборигенов в аэропорту местного значения, пока он покуривает, выбирая наиболее подходящий объект для душевной беседы, самое время рассказать о герое подробнее. Как в старых добрых романах.

Астманову тридцать лет. Он худощав, выше среднего роста, походка пружинящая, танцующая. Особенность – если нужно посмотреть назад, поворачивается всем корпусом. Волчья шея – мощная, выдающая людей, занимавшихся борьбой или тяжелой атлетикой. Левша. Нос крупный, прямой, лоб высокий, шишковатый, кожа матово-смуглая, солнечный загар на нее ложится до черноты. Большие залысины на лбу и уже редеет волос на макушке. Глаза голубовато-серые, почти всегда полуприкрыты веками – не поймешь, то ли дремлет, то ли кайфует.

Изрядно вынослив. Проходит в день без особых усилий по семьдесят километров. К тридцати годам любимые снаряды – перекладина, брусья, пружинные эспандеры и гимнастический каток. Абсолютный профан в игровых видах спорта, скверно плавает, хотя и у моря вырос. Но вот подтянуться, держась за доску кончиками больших и указательных пальцев, присесть на одной ноге раз пятьдесят – в этом ему соперников нет. Смешно, но Астманов не умеет толком ездить на велосипеде и не водит машину.

Прилично стреляет из пистолета, ловко управляется с ножом и другими колюще-режущими предметами, показывая, при необходимости, что гвоздь, тупой столовый ножичек или вычурную вилку можно превратить в надежное оружие. Кстати, первый свой пистолет, самопал, размером не более ладони, изготовил, учась в четвертом классе, и едва не применил его в уличной стычке. Выучившись на срочной службе снайперской стрельбе из «СКС» (самозарядный карабин Симонова) – оружия непревзойденного в своем классе, долго не мог приладиться к «АКМ». В конце концов отказался от пальбы очередями, смиряя гнев инструкторов и проверяющих быстрой и точной стрельбой в положении переводчика огня на «ОД».

«Мы все учились понемногу…» – в этом смысле Астманов – академик! В голове невообразимая смесь гуманитарных и технических знаний. Может, вполне профессионально, представиться биологом, химиком, учителем истории или русской литературы, журналистом или полиграфистом. Протей, одним словом. Но, бесспорно, есть дар божий – полиглот. Месяц в новой языковой среде – и Астманов уже бойко общается. Он впитывает не слова – музыку языка. Впрочем, что здесь необычного – Астманов родился и вырос в Порт-Ветровске, где одновременное звучание семи-восьми горских языков на базарчиках, в порту или на вокзале – явление обычное.

…Ну вот и решение. Астманов, не торопясь, перенес чемоданчик и парашютную сумку к навесу, под которым маялись в ожидании борта на Союз десяток офицеров, прапорщиков и две помятые девицы, затянутые в джинсы с бычьими черепами на ягодицах и нейлоновые майки с символикой американских ВВС. Присел на свободную скамейку напротив коренастого прапорщика с эмблемами десантника.

– Обещают сегодня борт?

– Ага, второй день обещают, – вяло ответил десантник, – пойми их. Ташкент не принимает, говорят. А вот же, из Тузеля борт сел, но, говорят, на Кабул пойдет. Сюда лететь проблема – отсюда не легче. Эх, было время: ни тебе виз, ни паспортов – справку предъявил, и через Кокайты на Термез, как белый человек… Чайку бы сейчас попить, да в батальон неохота плестись, вроде попрощались вчера по полной схеме.

Протянули друг другу руки.

– Астманов, Алексей, человек божий, – пошутил Астманов.

– Суровкин. Михаил. Потапыч, – не остался в долгу прапорщик. Астманов оценил действительно медвежью силу рукопожатия нового знакомого.

– А что, в дуканчике чаю нет? – Астманов кивнул на серый полотняный навес за шлагбаумом.

– У Рахима? Да все у него есть, только плати «афонями». Чеки не берет. Шарахается. Это чтобы бойцы не заказывали товар. Он, жучара, себя Романом величает. «Дух» еще тот…

– Договоримся, – засмеялся Астманов, – пойдем, брат, проверим гостеприимство. А если борт объявят, увидим и оттуда, как народ засуетится.

– Да тут уже одна посуетилась, – хмыкнул Михаил, – месяц примерно назад. Борт уже винты крутит, ее подвезли на «уазике», сам видел, шустро так выскочила и к рампе. А винта уже не видно – круг прозрачный, на всю катушку. Чиркнуло по плечу, подтянуло воздухом, что ли? Сумку в клочья, руку напрочь срезало. Девку о бетон шваркнуло – метров десять катилась. Не довезли до медсанбата, говорят, от боли сердце остановилось. Вмиг все! Да тут чему удивляться? А вот что лопасти погнуло – неделю борт стоял на ремонте – это полный отпад.

Подходя к навесу, Астманов замедлил шаг:

– Кто хозяин? Который из них?

– Вон спиной к нам сидит, в тюбетейке белой.

– Бисмилляху Рахмони Рахим. – Астманов провел ладонями по лицу и, уже определив национальность сидящих под навесом, продолжил на узбекском: – Мир вам, братья, и благополучие. Хороши ли ваши дела?

Афганцы, сидящие на корточках под навесом, приветливо закивали, ответили на приветствие, приглашая в свой кружок, протягивая щербатые пиалушки с соломенно-желтым чаем. Прапорщик дрогнул:

– Ну их, еще какой заразы прихватим.

Астманов тихо сказал:

– Можешь не пить, возьми только. Сейчас спросим у хозяина что-нибудь другое.

Надо отдать должное тактичности афганцев, они сразу поняли, что «шурави» – советские – подошли со своими делами, и продолжили чаепитие. Рахим был уже на ногах и с полупоклоном приглашал офицеров внутрь палатки.

– Что желают командоры? Есть платок японски с люрекс, куртки кожаны, джинсы, батник, набор-косметика, блестки, ручки с девочкой, карты, сервиз «Мадонна», для ханум твоя – «неделька», чайник с музыка, жвачка «Бубл гумм», «Джентан» – антиполицай, парча иранская, часы «Сейко», магнитофон «Шебро», «Сони», заморозка, гондон с усик, шипам, черный, с шарик – привычно затянул на ломаном русском языке Рахим, полуприкрыв глаза…

– Остановись, брат, – улыбнулся Астманов, – говори на языке отцов, ты же слышал, я понимаю узбекский. Дай моему другу пива, мне «Фанту», «Кемел», вот этот, солдатский… Мясо для двоих, чай сделай, только завари вот этот, «фемили чой» – Астманов показал на красную коробку с желтыми звездами и надписью «Фри стар», – времени у нас немного, брат.

Рахим кивнул, извлек из-за прилавка две низенькие табуретки, усадил гостей за дуканом у снарядного ящика, заменяющего стол. Здесь было попрохладнее, рядом протекал арычок, истоком которому служила брешь в ржавой водопроводной трубе. Отсюда же, через настежь открытые двери лавки, был виден навес аэропорта.

Рахим вынес луженое блюдо, доску и принялся нарезать мясо для шашлыка. Откуда-то взявшийся мальчишка завращал радужным камышовым веером, раздул угли, поставил на костерчик из щепочек закопченный жестяной чайник. Приготовления закончились тем, что Рахим застелил ящик зеленой салфеткой, на которой расставил пиалы, несомненно новые, блюдо с конфетками, миндалем и кишмишом.

– Здорово ты по-ихнему… Хоть убей, ни слова не понял. Где научился, здесь уже? – с интересом спросил Михаил.

– Нет, сюда я всего-то два часа как прилетел. Служил в этих краях. Срочную.

– Ну и я служил, – оживился прапорщик, – в Чирчике, под Ташкентом. Но ведь у нас как: приходит служить узбек из кишлака, казах, так ни слова по-русски. Конечно, «чурка», «бабай», «урюк» – вот и все познания. Неправильно, но что делать – через два месяца бойца в строй нужно вводить. Если бы не офицеры и прапора местные, не знаю, как бы сладили.

– Миша, – мягко заметил Астманов, – а ведь они на втором году службы уже чисто говорят по-русски, кое-кто и без акцента. Результат-то какой: два языка знают. Без языка здесь не разобраться. Вот они услышали, что я на узбекском обратился, – перешли на фарси. Нам, Миша, многому у них учиться надо. Смотри, чай и сласти вперед подали. Почему? На твоих глазах из свежих продуктов свежую еду готовят. Этот баран, которого нам сейчас подадут, – сегодня утром травку жевал. Никаких холодильников. А ты пей чай, пока изжарят, сварят. Готовь желудок, настраивайся. Если перед едой чаю попьешь, то лишнего не съешь, не перегрузишься. Посмотри, у них мало толстяков.

– Да шашлык у них какой-то нерусский! Мелкий, как горох, переперченный. В этом тоже смысл есть?

– Конечно. Во-первых, наш, в кулак величиной, надо долго замачивать, нужен огонь хороший, а здесь дрова, уголь древесный – дороги. Во-вторых, в большом куске ты всегда найдешь что отбросить, а малый съешь – все мясо. Они умеют ценить еду. А перец раздражает слизистую оболочку желудка, защитная слизь вырабатывается, защищает от микробов, мелких царапин. Здесь это важно.

Мальчишка, похоже, сын дуканщика, поднес медный куал и большую миску, затянутую ажурной сеткой.

– Вот так, Миша, руки приглашает помыть. У них с гигиеной не хуже нашего.

Шашлык на углях из арчи был вкусен, лепешка мягкая, чай, в который Рахим бросил зеленое зернышко эля, искрился и благоухал. Единственное, что сделал Астманов, – тщательно промыл пучок зелени.

– Так надо, Михаил, здесь ведь нет химии, все удобрения натуральные.

– Ну, брат, с тобой в дуканы ездить хорошо… Не обведут. А на какую должность здесь определили?

– В дивизионную газету. Ответственным секретарем. Знаешь, где редакция?

– Видишь, кунги стоят? Это ТЭЧ вертолетной эскадрильи. А за ними – палатка. Вот это и есть «За Родину». Дивизия сама – за взлеткой. Там мрак: ни кустика, ни ручейка. Они здесь в феврале встали. Ребята из Душанбе, все нормальные хлопцы, хочешь, пойдем, я провожу тебя.

На оживленную тираду высунулся из дукана Рахим, очевидно, решил, что время приспело, и негромко предложил Астманову «свежей» водки.

– Нет, Рахим, – отмахнулся Астманов, – брат улетает, голова должна быть на месте, а мне нельзя, по той же причине, что и тебе, – и видя, что дуканщик пытается понять взаимосвязь, поднял глаза к небу. – …О вреде вина и майсиры вы знаете, а о пользе я вам не скажу…

Дуканщик округлил глаза и скрылся с важнейшей новостью. Этот странный мушавер дал понять, что следует установлениям Корана. Астманов же внутренне усмехнулся – прием штабс-капитана Снесарева сработал безотказно. В своем блестящем курсе лекций «Афган», будучи начальником Академии РККА, Снесарев упоминал случай, когда, отказавшись от употребления спиртного, он прослыл среди киргизов и узбеков в Афганистане «скрытым мусульманином». Наградой штабс-капитану были доверие и информация, естественно. На эту же награду рассчитывал и Астманов, который, однако, водку пил, иногда и до потери пульса. Но всегда не поздно начать новую жизнь.

– Миша, как тут в целом?

– Люди везде есть, – философски заметил десантник. – Хотя свои порой хуже «духов».

– А внизу, в Кундузе?

– Ночью услышишь. Как стемнеет – сущий салют начинается. И все норовят трассерами… А чтобы мои хлопцы утром на дороге парочку мин не сняли, редко такое бывает…

Под навесом у стоянки началось движение. Народ с сумками потянулся к стоянке.

– Ну, кажется, погоду привезли, – поднялся прапорщик. – Пойдем, Леша, тебе все одно через стоянку идти, возьмешь левее, там ворота ТЭЧ, патрульному, если остановит, скажешь, что в редакцию идешь – это вместо пароля.

– Спасибо за знакомство, Миша, я тут еще посижу, неохота по жаре плестись, а сумки мои пацану отдай. Счастливо тебе добраться. – Перейдя на узбекский, Астманов попросил дуканщика, чтобы его помощник поднес его багаж к лавке.

Взгляд непроизвольно упал на искусственный ручеек. Под ногами – вытоптанный, серый суглинок, а по бережкам этой тощей струйки – густая зеленая бровка. И затянуло этим сочным цветом в приятные воспоминания, в то особое течение мыслей, которое недаром зовется восточным кайфом… Михаил махнул приветственно рукой, показывая, что передал сумки баче… Давай, брат, лети, может быть, еще и посидим.

Сбоку раздался негромкий голос:

– Мушавер, нужно закрывать дукан, после пяти машины не выпускают, а оставаться мне здесь нельзя. – Рахим подсел на освободившуюся табуретку.

– Рахим, хорошее у тебя имя, и чай хороший. Меня называй, пожалуйста, Алишер. Я не советник, буду служить здесь. А теперь, брат, слушай, зачем я пришел к тебе и какой помощи прошу. Вещи свои и одежду я оставлю здесь. Ты подвезешь меня к гостинице «Спинзар». Я в Кундузе не был, все на твоей совести. Утром заберешь… Когда сможешь?

– Это опасно, мушавер… Я совсем не знаю тебя… Я простой торговец…

– Об этом расскажешь тем, кто у тебя базарный хабар собирает. Тяжело, да, Рахим, в Кундузе – контрразведка, здесь разведка, да еще не одна, ночью воины Аллаха… А тут еще я на твою голову… Когда ты меня заберешь от «Спинзара»?

– В семь часов, по нашему времени. Полтора часа вперед от вашего времени.

– Спасибо, дорогой. Часы я у тебя не буду брать. А время я еще в Ташкенте перевел… Да не ломай голову. Какая разница, через два-три дня я бы попросил тебя об этом же. Вот, возьми мои документы, – Астманов вынул из нагрудного кармана тонкую стопку риалов, отделил пять бумажек, с удовлетворением заметив, как блеснули темно-карие глаза Рахима, – а мне достань прямо сейчас одежду, как у тебя, хоть свою снимай, не нужно новую, это потом.

– Мушавер, я не смогу тебя доставить назад. Когда возвращаюсь сюда, то ваши, внизу на дороге, проверяют пропуска.

– Молодец, Рахим, но это моя забота. К тебе вопросов не будет. А если будут, после моего возвращения все можешь изложить хоть в мечети, на общей молитве, если кому-то будет интересно.

В шестнадцать тридцать по кабульскому времени через выносной контрольно-пропускной пункт перед въездом на майдон (площадь), так местные именовали аэропорт, притормозил расписной грузовичок Рахима. Дежурный сержант в громоздком бронежилете и каске, обтянутой куском песчаной маскировочной сети, минут пять обсуждал с Рахимом список заказов, отсчитывал засаленные ветхие афгани и, оглянувшись по сторонам, вынес из будки две армейские канистры, поблескивающие от стекающего дизтоплива.

Хлопнула деревянная дверца грузовичка, скрипнул шлагбаум.

– Рохи сафед, маймун, – с московским говорком осклабился дежурный, поглядев на афганца, скукожившегося в тесном ящике над кабиной. Тот, обернувший половину лица концом чалмы, прижал руку к сердцу и, соглашаясь, закивал. Только вот пристально глянул… Услышал небось про обезьяну.

– Ты его раньше видел? – спросил дежурный своего помощника, вернувшегося от шлагбаума.

– Кого? – недоуменно переспросил солдат-узбек.

– Ну, того, что наверху сидел, в ящике. Сдается мне, что утром, когда на смену шли, я видел его в аэропорту, но только он был в нашей форме, в «хэбэшке» и в фуре зеленой… Старлей. Показалось?

– Точно, показалось! – радостно сказал молодой. – Он, когда на шоссе выезжали, закуривал. Сигарету облизал. Так только афганцы делают, которые травку курят.

– Надо было его пощупать, – буркнул сержант. – Да с Рахимом неохота ссориться.

Эх, сержант Модников, видел ты свою смерть. Да ведь как бывает? Через двадцать лет ни ты ее, ни она тебя не вспомнит…

Один патрон – один душман

Гостиница хлопковой компании «Спинзар» – опорный пункт Апрельской революции в Кундузе. Ухоженную двухэтажную виллу за высоким каменным забором «пассионарии» незамедлительно превратили в свой штаб. К весне 1980 года аккуратный домик превратился в закопченную трущобу, набитую суровыми революционно настроенными людьми и оружием. К ночи Кундуз становился полем боя, а такие объекты, как местная тюрьма, комендатура советских войск и «Спинзар» – бастионами народно-демократического строя.

Астманову не без труда удалось вызвать товарища Темира на КПП. Офицер царандоя, местной милиции, охранявшей «Спинзар», вознамерился обыскать позднего посетителя и уже было запустил руку в его просторные «шальвари камис», выискивая оружие, но Астманов, негромко, на фарси, предупредил:

– Пошарь у своих бача-бозов…

Царандоевец, таджик, худой как смерть, опешил, потом вспыхнул, схватился за кобуру, и кто знает, какой оборот приняло бы дело, но к воротам, заложенным мешками с песком, уже подходили иранцы.

Рекомендация Хуршеда оказала свое действие, хотя «тудешники» осторожничали – слишком уж необычный гость появился у них к ночи. Чай, вежливые расспросы о здоровье, о делах общего знакомого… Астманов вытерпел все, что предписывал этикет в данном случае, а затем предложил Темиру подышать свежим воздухом в беседке под огромными соснами.

– Возможно, мне понадобится ваша помощь в Мазари-Шарифе, – без обиняков начал Астманов, – мне здесь служить два года, всякое может быть, Темир. В Союзе, думаю, сочтемся. Я у вас не смогу бывать. Как ни маскируйся – вычислят, пойдут расспросы – мне это не нужно.

– Нам тоже, – в тон ответил иранец. – Хуршед там неплохо устроился. А здесь все по-другому. Мы раздражаем новую власть. Она ищет контакты с аятоллой. Ваши тоже двурушничают. Революция, революция… Да им важно, что Хомейни задницу американцам надирает. Тебе скажу – мы уходим отсюда, – Темир сделал предупреждающий жест. – Не спрашивай куда и зачем. Не могу ответить. Сначала в Кабул, здесь тупик. Потом видно будет. Есть еще места, где не забыли истинно революционного учения…

– Хуршед говорил мне о том, что ввод войск даст вам простор для действий, он прав?

– Всю жизнь он был теоретиком. Так им и остался. Ваши в один миг срослись с местными ревизионистами. И теперь выполняют две роли – защищают интересы Бабрака, пьяницы и интригана, и охраняют самих себя. Народу не стало легче. Сам увидишь, у дорог все разрушено, крестьяне бегут из своих домов, миллионы беженцев. Половина Афганистана в лагерях. И знаешь, где их больше всего? В империалистическом Пакистане и клерикальном Иране. Вот там они хлеб и мир имеют. А здесь «чель орду» – сороковая армия снарядов не жалеет. То ли со страху, то ли по глупости. Стоит только местным партийцам или военным сказать, что вот в этом кишлаке банда или этот вот караван с оружием – и ваши разметут все на белом свете. Афганцы водят за нос Москву. Смотри, их «Родина в опасности», а в одной Москве тысячи афганцев гуляют, никто назад не хочет возвращаться. А те, что были нормальные, так их выбили еще зимой. Конечно, у них теория была: один патрон – один душман. С одним магазином шли… Шахиды… Торговцы – движущая сила этой революции! Они ее и задушат, как только мешать начнет.

– Ты мне это говоришь, Темир, не боишься, а с Мазари-Шарифом, понял, раздумываешь: сказать не сказать.

– То, что я тебе сказал, ваш партийный советник от меня месяц назад услышал. С тех пор стороной обходит. Да это неважно. Через неделю нас здесь не будет. А тебе что нужно? Информация – обстановка, спрятать – взять, уйти – отсидеться? Ты же лазутчик? Но тебя все равно акцент выдаст, хотя говоришь ты хорошо. Мне до этого дела нет, чем ты будешь промышлять. Хуршеду я обязан… В старом городе найди гостиницу «Балх», рядом увидишь дукан – ковры, посуда. Сын хозяина, Джамшед, наш товарищ. Передавай привет от меня, от Хуршеда. Думаю, вы найдете общий язык. Все продается в этой стране… И не так уж дорого. Если жизнь здесь ничего не стоит… – Темир не успел закончить сакраментальную фразу – за забором грохнуло, беседка затряслась от осколков дикого камня. – Под крышу, быстрее, – крикнул Темир.

Только успели заскочить в черный проем, как от второго взрыва здание тряхнуло и двор стал медленно освещаться дрожащим желтым пламенем. На четвереньках из коридора проползли в комнату. Дрожащий свет усиливался.

– Что это они освещают? – стараясь быть спокойным, спросил Астманов.

– Шайтан бы их осветил, – ответил Темир, – это их сосны горят, как свечки, в другом конце, где партийный комитет.

Пальба набирала силу. Теперь уже со всех сторон был слышен треск автоматных очередей, тугие разрывы мин и гранат.

– И так почти каждую ночь, – засмеялся Темир, подтягивая тощую курпачу, явно устраиваясь на отдых. – Главное, чтобы шурави с майдона не вмешивались. Там калибры посерьезней, а вот насчет меткости – не знаю…

Утром, уже сидя в кабине грузовичка, Астманов поймал на себе внимательный взгляд круглолицего бородатого крепыша в полувоенной форме. В обличье – примесь восточной крови, глаза чуть раскосые, карие. Бородач приветливо улыбался, только что рукой на прощание не махал. Что-то знакомое, настораживающее припомнилось Астманову. Явно свой, спец… Ну, спасибо, Темир – железо хамаданское. Сдал контакт… Впрочем, что можно выкрутить из всей этой поездки в «Спинзар»? Опоздание на сутки даже на самоволку не тянет. Астманов на всякий случай кивнул с улыбкой бородачу, и тот приподнял ладонь к сердцу…

Отсидев пару часов в тени навеса у Рахима, Астманов дождался, когда на полосу приземлится борт из Кабула, и, смешавшись с толпой, высыпавшей из самолета, уверенно двинулся в направлении места дальнейшей службы.

Молчание Рахима было обеспечено вполне приличной суммой, на этот раз в дензнаках Демократической Республики Афганистан, покупкой двух бутылок водки с винтовой пробкой и обещанием помочь брату в поисках должников из местных воинских частей.

Райский уголок

Астманов толкнул затянутую маскировочной сетью калитку и очутился в райском уголке. Изумрудные кустики осоки, гранатовые деревца, плющ, приникший к брезенту палатки. У чайного столика, в самодельных шезлонгах, предавались утреннему кайфу двое…

«Старший лейтенант Астманов. Прибыл для дальнейшего прохождения службы…» Через полчаса он стал обладателем койки и тумбочки, познакомился со своим предшественником, который не скрывал радости от того, что может упаковывать чемоданы.

Редакция и типография дивизионной газеты «За честь Родины» являли собой образец того, как военный люд может устроить свой быт, когда ему не мешают жить по своему разумению в самых суровых условиях. Многое, конечно, было не по уставу, но все для жизни… Мудры те командиры, которые не указывают на первых порах, как солдату обживать свой окоп.

Видавшая виды брезентовая двадцатиместная палатка была расперта изнутри алюминиевыми стойками. Но это мало помогало держать ее в идеально натянутом состоянии. Брезент по углам провис, образуя большие чаши для воды, сухой хвои и кусочков коры, которые щедро сыпали внутрь дворика нависшие над палаткой сосны. Шезлонги, табуреточки, стол и скамейки – все было сколочено из дощечек, носивших явные следы оружейной тары. Посудный шкаф – снарядный ящик.

Внутри редакционного дворика было чисто. Сияющие снарядные гильзы заменяли урны. Ну и конечно, неизбежная доска документации, пыльная фанера, обтянутая мутноватым полиэтиленом. Палатка была разделена надвое фанерной перегородкой. При входе – редакция, глубже – спальное помещение. Четыре койки, чугунная печь, обложенная камнями. Автоматные стволы торчали из-под тощих подушек, поскольку в сейф они не влезали, а патроны и гранаты вместе с тапочками, старыми ботинками и носками заталкивались под кровать.

Курить в палатке не дозволялось. Редактор не курил, будучи убежден, что курение сильно влияет на снижение половой потенции, да и попросту в этой ветхой, сухой как порох палатке, особенно когда протапливалась печь еще прохладными ночами, – душа ныла от нехороших видений. Палатка, кстати, была прижата к машинам вертолетной ТЭЧ (технико-эксплуатационной части), набитым дорогостоящей аппаратурой, а задами дворик выходил на площадку, куда закатывали вертолеты «МИ-24» для регламентных работ. За пожар могли и шлепнуть до суда и следствия.

Шестеро солдат, они были хозяевами типографии, жили в прицепе. Там бойцы оборудовали гигантскую берлогу, обитую и устланную синими армейскими одеялами.

– А ведь сегодня первое апреля, – задумчиво как-то сказал редактор, – праздник. И ответственный секретарь прибыл…

Через десять минут офицеры подняли пластиковые колпачки от НУРСов, заменявшие стопки, и выпили за все хорошее сразу. Закусили перловой кашей из сухого пайка.

Наливая по второй, редактор пояснил Астманову, что здесь, в Афгане, эту рюмку пьют молча, не чокаясь, поминая погибших. Позже, в Ташкенте, Астманов долго не мог привыкнуть к тому, что за погибших – «третий тост». Толком такое смещение никто объяснить не мог, как, впрочем, и то, почему бы поминальному стакану не быть первым? Ведь вкуснее и праведнее всего пьется за ушедших в мир иной.

Пятеро типографских бойцов были русские, шестой – Одилджон – узбек из Ферганы. Он просто расцвел, когда Алексей заговорил с ним на родном языке, и через несколько дней привел вежливых, чистеньких земляков, устроил Астманову смотрины.

Умываться солдаты ходили к соседям из ТЭЧ. Офицерам по утрам поливали из чайника. Астманову это не понравилось, и на следующий же день, найдя на свалке пятилитровую жестяную банку, длинную шпильку с резьбой, он соорудил добрый старый рукомойник.

В Советской армии и Военно-морском флоте к началу восьмидесятых годов было около ста пятидесяти действующих дивизионных, бригадных, базовых и крейсерских газет. Многотиражек. От Кубы до Шпицбергена. Для них были строго установлены периодичность, формат, тираж, технология печати. Начиная со времен Буденного и Ворошилова вся жизнь этих печатных придатков политических отделов регламентировалась огромным количеством неустаревающих приказов и директив. Кроме того, в кадрированных дивизиях «окопные правды» находились в анабиозе, периодически оживая во время мобилизационных мероприятий. И тогда сотрудники районных газет, офицеры запаса и военнообязанные, полиграфисты, приписанные к дивизиям, выпускали один-два номера, тем доказывая, что «если завтра война», то газета займет свое законное место в боевых порядках, рядом с тыловым пунктом управления.

Технические средства, казалось, не изменились со времен подпольных типографий большевиков. Ручной набор, тигельная печатная машина «американка», которую можно было при необходимости запустить в работу при помощи ножного привода, и прочий свинцово-чугунный хлам. Прогресс обозначался наличием очень капризных линотипов (строкоотливных машин) Н-12 и ЭГЦ – электронно-гравировальных центров. К середине 60-х годов появилось чудо военно-полиграфической мысли – БПК (бесшрифтовые полиграфические комплекты). Здесь оригинал-макет набирался на хитроумной печатной машинке с угольной лентой, а затем переснимался на селеновую пластину, с которой изображение переносилось на офсетную фольгу. Все было сверхзамудонским, кроме печатной офсетной машины – «Ромайор». Но она-то выпускались не в СССР! Вот на таком комплекте и покоилась полиграфическая база редакции.

Разумеется, Астманову, имевшему не раз дела с цензурой, было понятно: всей правды в дивизионке не напишешь. Но чтобы такая петля!

Про то, что солдат служит в Афганистане, писать нельзя.

Об участиях в боевых действиях – ни слова.

Что ранен – нельзя.

Что отбился на дороге от «духов», вывел из-под огня машину – нельзя.

Погиб – ни слова!

Десантника показать нельзя (нет в Афгане десантуры!).

А что можно?

Боевая учеба и караульная служба в Н-ской части. Еще можно было перепечатывать статьи из окружной газеты и «Красной Звезды» о том, как ограниченный контингент советских войск в Афганистане (ОКСВА) помогает братскому народу восстанавливать дороги, школы и мечети, разрушенные душманами.

Автомат и пистолет Астманов менял дважды. Оружие в комендантской роте было хреновое. Битое, грязное. У «макарова» сам по себе «гулял» предохранитель, а на рукояти были странные глубокие царапины. Гвозди, что ли, забивали? Пришлось заменить. К оружию Астманов всегда испытывал безотчетное уважение. В раннем детстве были у него деревянные мечи, луки, пращи, позже – ножи из обломков пил и ромбических напильников. Первый свой самопал (в просторечии – поджиг) он собрал в четвертом классе. И уже на летних каникулах, осатанев от страха и обиды, ткнул кургузый ствол в живот городскому шмональщику. Ума хватило не чиркнуть коробком о запал. Но черный зверек из городских трущоб, за спиной которого кучковалась кодла приятелей, оцепенел. При выстреле в упор поджиги и при холостом заряде разворачивали плоть, как добрый нож консервную банку, а тут в медную трубку была забита картечина. Стоит ли удивляться тому, что в тринадцать лет он опробовал на собственном портфеле первую самоделку под малокалиберный патрон, еще через год, собрав пятьдесят рублей на сдаче пустых бутылок, купил у такого же оболтуса, по кличке Валет, вполне приличный трофейный «Вальтер» с десятком патронов. Спасибо соседу – отставному капитану торгового флота. Услышав на задворках выстрелы, старый латыш подобрался к Алешке, съездил по уху и обменял пистолет на половинку бинокля, проведя перед этим обстоятельную беседу.

Видя, как привередливо ответственный секретарь относится к оружию, подгоняет ремни и застежки на подсумках, нашивает на маскхалате карманчики для блокнота, пленок и индивидуального пакета, редактор не выдержал:

– Леша, не трать время. Тебе ведь не особо ездить придется. Твое дело – макет, вычитка, общее руководство…. Да и мне месяц остается. Ухожу без замены. Какое-то время будешь исполнять обязанности редактора.

– Командир, а если мы с корреспондентом поменяемся ролями? Я писать буду, а он пусть секретарит?

Редактор неожиданно легко согласился на такой вариант:

– В нашей кухне, сам знаешь, политотдел не очень-то разбирается. К тому же вижу – не будешь ты сидеть на месте.

Астманов мысленно вознес благодарение небесам. То, что он думал решить с помощью земных даров и словесных хитросплетений, – осуществилось само собой. Даже неловко за такое легкое решение. Все. Гора с плеч. Есть оправдание для поездок. Теперь нужно найти тех, кто ходит по степям, пескам и предгорьям в северо-западном направлении, в приграничных с Союзом уездах провинций Кундуз, Саманган и Балх. Само название – Балх – истомой отзывалось в сердце Астманова. Пожалуй, пора сказать почему.

Баал-хани, Балахони, Ваал-бах,

Сердце мое в золотых песках…

Басмач

Апрель 1971 г. Кизил-Арват,

ОРлБ 4-й РтБр

– Ты знаешь наш язык, обычаи, уважаешь старших. Ты мне нравишься. Если женишься на нашей девушке, в лес ее не увози. Плохо жить в лесу… Я жил в Сибири. Долго… Десять лет, сынок, еще до войны с немцами.

– Ата, ты забыл, я – из Дадастана. Там море, горы. Другой берег Каспия. Там живут мусульмане, почитают сунну, как и здесь. А жениться мне еще рано…

– Эх, слабая у вас, молодых, кровь! В твои годы я уже имел две жены… Правда, время было другое.

Что делает в нищенской мазанке басмача, а по-иному старика здесь не величали, молодой коммунист, будущий офицер запаса, старший сержант Алексей Астманов? Слушает россказни старого бандита, его диковатые песни под аккомпанемент «одна палка два струна». Странная дружба…

Как-то, будучи старшим машины-водовозки, Астманов, к великому неудовольствию офицерской жены и в нарушение всех правил, посадил басмача в кабину «ЗИЛа» четвертым. Старик сидел под навесом на выезде из города в надежде на попутный транспорт. Что заставило Астманова остановить водовозку? Или именно так, безотчетно, начинаются крутые повороты в судьбе человека?

Сняв с плеча старика ковровый хурджин, Алешка подсадил попутчика в кабину, с внутренним злорадством отметив, как испуганно-брезгливо отодвинулась от старика жена батальонного начфина. Так и ехала с каменным лицом. Сам он устроился на подножке машины, моля всех святых, чтобы не попался по пути кто-либо из штабных на «уазике».

Предусмотрительно высадив басмача метров за триста от жилого городка, Астманов, не отнекиваясь, принял от него три отменных красных яблока – хубани и в ответ на «спасибо тебе, сынок», прозвучавшее на русском языке, сказал на туркменском:

– Отец, разрешите зайти к вам в гости. Я хочу знать об этих краях, о людях побольше, чем нам говорят. Старые люди многое знают…

О, как блеснули глаза басмача из-под нависших седых бровей! Но только на миг.

– Я рад гостям, сынок, заходи… Кто бы тебя ни послал, но всякий гость – от Бога. Ты меня понимаешь?

– Боже, чем от них так воняет, – прошипела капитанша, когда машина тронулась. Слова ее повисли в пустоте. Астманов едва сдерживал смех, поскольку водитель «ЗИЛа» был кругленький узбек Таштанов из Ферганы, явно знавший толк в восточной кухне. Когда же водовозка притормозила у офицерских бараков, он, помогая женщине сойти, ответил на ее раздраженный вопрос:

– Курдюком пахнет. Это сало такое, баранье. Растет под хвостом, – и, вытягивая губы в трубочку, как бы пропел: – Думба оно называется. Очень вкусное и полезное. Вылечивает от всех болезней и пороков, если в сыром виде есть. Оно очень дорогое – дороже мяса. Попробуйте.

Таштанов потом сказал:

– Тебя, Алиша, начфин вместо думба съест.

Ну не съел, не его «парафия». Однако больше Астманова за водой не посылали. В мазанку Ширали, так звали старого туркмена, Астманов заглянул уже следующим вечером… А потом еще и еще раз…

– Нет коня лучше ахалтекинца… Мы уходили от кызыл-аскеров, как ветер. Не в воинах была сила наших врагов. Среди нас они находили предателей и обманом вытесняли все дальше, к пахтунам и каджарам. Что ты хочешь знать? Что наши курбаши были сначала на стороне Советов? Да, ведь Советы клялись на Коране не трогать наши стада, дома, не отменять законы отцов. Все получилось наоборот. Все, что говорил Мухаммад, они считали преступным. Но ведь они не были даже ансара – людьми Писания. Это были просто язычники. Тогда и разгорелся джихад. Мы не разрушили ни одного храма пророка Исы и его матери Мариам. Они сжигали наши мечети и разрушали мазары. Даже буквы стали чужими, и наши дети перестали читать Коран.

– Ширали, но ведь они читали, не понимая смысла. Кто здесь знает язык Пророка? Хаджи, муаллимы?

– И я спрошу тебя, сынок: нужно ли знать смысл заклинания, древней молитвы? Ты просто произносишь слова откровения, и они достигают своей цели. Что человек знает о словах? Он немного знает о вещах, о своих желаниях… А слово – это сокровенное. А мысль еще выше – это тайна тайн. Не правда ли, твоему поступку предшествует мысль? Значит, она – начало твоей судьбы.

– Не всегда, – неуверенно возразил Астманов, – поступают же люди не задумываясь.

– Нет, сынок, они просто не успевают понять язык своих мыслей. И то сказать, не всякая мысль в твоей голове – твоя. Не так ли?

Спорить с Ширали бесполезно. Он мягко и беззлобно разрушает все, что Лешка считал незыблемым. Да и ладно бы только это! Забугорное радио, особенно «Свободу» и «Немецкую волну», Астманов слушает регулярно, здесь, в иранском приграничье, они принимаются лучше «Маяка». Солженицын, Галич, оттепель, диссиденты… Но старик знает иное, более важное. Знает и умеет.

У Астманова на правой руке два кровоточащих пятака пендинской язвы. Три месяца ноет рука от кончиков пальцев до ключицы. А что с пендинкой делать – терпи, пока не заживет, воняй риванолом, меняй повязку.

– Смой, сынок, эту желтую мазь и завтра приходи с чистой повязкой. Я помогу тебе снять «печать судьбы».

Через день Лешка покорно протянул руку и вытерпел безумное жжение от бурой пыли, которой старик щедро присыпал язвы. Потом рука онемела.

– Не снимай и, главное, следи, чтобы не намокла. Через четыре дня продолжим.

Не было продолжения. Язвы затянулись тонкой блестящей кожей. У Лешки хватает ума не просить снадобья для друзей по несчастью – слишком уж сильные ощущения от этого лекарства. То огнем жгло, то словно резали по живому. И сны чудные снились все эти три ночи…

– Ширали, а правда, что в старину пиры могли пронзить себя кинжалом – и потом ни крови, ни раны? Я читал об этом…

– Правда, только не говори о пирах. У них своя вера. Никто не знает до конца, во что верят люди Ага-хана. Знаю, что они ждут Махди – последнего пророка. Не надо об этом. Знай только одно – исмаилитом нужно родиться. А эти фокусы с кинжалами… Аман… – закряхтев, Ширали приподнялся, запустил руку за низенький шкафчик с посудой, и перед глазами Лешки сверкнуло узкое синеватое лезвие. Подобием переплетенных роз шла по клинку полустертая арабская вязь. Ширали засучил рукав чапана и прижал острие выше кисти. У Лешки пот покатился по лбу, когда увидел он, как старинный клыч медленно входит в руку. Вот уже взбугрилась кожа на противоположной стороне, а старый колдун все давит. Вышло лезвие – без единой капли крови. Внезапно, что-то бормотнув на арабском, Ширали выдернул нож и зажал место прокола… Астманов услышал толчки собственного сердца.

– Твой страх передался мне, сынок. Вот, смотри: крови нет, – старик сполоснул лезвие чаем и отправил нож на место. – Тебе скажу так – когда пиры, дервиши, шахиды делали такое, то они сами и люди вокруг знали, что сталь не может нанести вреда истинно верующему в могущество Аллаха.

«Студентов» особо не контролировали по вечерам. Куда денешься в пустыне? Поэтому Астманов беспрепятственно проводил вечера у Ширали, иногда возвращаясь в казарменный барак за полночь.

Как-то майским вечером, привычно прося разрешения войти, Алексей учуял на пороге кибитки подозрительно знакомый запах. О, вот чем балуется старый моджахед! Густой аромат индийской конопли вырывался в пустыню через низкую притолоку…

Слаще банджа в кальяне моем…

Май, 1971 г., Кизил-Арват,

радиолокационный батальон 4-й РтБр

Гашиш, анаша, травка дурь, товар, план – как ни назови, но, похоже, в Порт-Ветровске знали чудесные свойства выдержанной пыльцы индийской конопли задолго до основания города царем Петром. Понятно, рукой подать до тысячелетнего Дербента, Тегеран и Багдад ближе Москвы, если смотреть по карте. Конопля и опийный мак и в Южном Дадастане набирали свою волшебную силу. Пусть не такую, как в Чуйской долине, Бадахшане или Кандагаре, но вполне ощутимую. В шестидесятые годы цены на подобный товар в Порт-Ветровске были божеские: баш – шарик гашиша величиной с крупную горошину – стоил пятьдесят копеек (по цене билета в кино на вечерний сеанс).

Алешка приобщился к дури в шестом классе. Энергичный армянский подросток Гамо (полное имя – Гамлет) организовал копеечную складчину и принес две толстые папиросы «Казбек», закрученные на конце. Забитые, значит. По иронии судьбы действо разворачивалось на ступеньках районного военкомата. Тут важен ритуал: папиросу положено было раскуривать самому авторитетному (конечно, Гамо), смачивая слюной для равномерного горения, держать двумя пальцами снизу и стараться не ронять пепел. У кого столбик упал – свободен! И что? Да ничего, кроме рвотного кашля и сухости во рту, Алешка не испытал. То ли Гамо принес сущую туфту, по своей природной хитрости, то ли организм у Алешки был такой – ведь засыпал он на ходу, стоило ему выпить даже ячменного кофе.

Об анашистах ходили самые грозные слухи, дескать, мозги у них высыхают и превращаются в серый порошок, детей они иметь не могут и прочее. Алешка, однако, критически подходил к таким оценкам. У соседа Ярыги, который анашу ел как халву, запивая чаем, было четверо шустрых, пухлощеких наследников, красивая еврейка Сусанна «дошабилась» до бронзовой кожи и успешно училась в медицинском институте. Но видел Алешка и другое – у большинства «плановых» был свой мир, ему непонятный и до опасного скучный.

Первый приход – волну кайфа – Алешка испытал в неполные шестнадцать лет в месте опять же приличном – в школе. Правда, это была уже СШРМ – средняя школа рабочей молодежи, вечерка. Оставленный за двойку по немецкому языку на второй год в девятом классе школы «имени Героев Космоса», Алешка влился в ряды рабочей молодежи, поступив в ремесленное училище, где мастер потребовал от него посещения вечерней школы.

Дело было в конце мая. Отписав раньше других четвертную контрольную работу по алгебре, Алешка и его соученик, двухметровый кузнец Тахир, гордо вышли из класса в пустынный коридор. Тахир с признательностью сжал в своей мозолистой лопате Алешкину ладонь за бескорыстную помощь не только в решении примеров, но и переписывании работы набело. Затем, очевидно в порыве благодарности, кудлатый гигант вынул из нагрудного карманчика папиросу с хвостиком и после двух глубоких, с паузой, затяжек предложил косячок Алешке. Вот это был товар! Откашлявшись в воротник, Алешка понял, что мир изменился в лучшую сторону. Май, бархатное небо, крупные, дрожащие звезды, сиреневые холмы под окном. Тахир взял папиросу огоньком в рот, выдул густую голубоватую струю, и Алешка вдохнул ее, а потом всеми фибрами души почувствовал аромат весны и свободы. Что уж такое сказал Тахир – неважно, но что-то очень смешное, и друзья сначала потихоньку, а потом во весь голос принялись смеяться. Доржались они до того, что не заметили, как к ним подкрался Нос – директор вечерней школы. Этого тщедушного еврея с огромным носом и пугающе-черными глазами боялись хулиганы всех мастей – исключительной смелости был человек! Друзьям бы уняться и ретироваться, но добрый «товар» сыграл с ними злую шутку. «Товарищ директор, – вытянулся Тахир, приложив руку к смоляным патлам, – ученики девятого класса задание выполнили и… готовы…» Алешку от всего увиденного и услышанного перегнуло пополам от дикого смеха, юмор ситуации был нестерпимый… Не миновать бы беды, но учебный год завершался, а далее судьба совершила очередной поворот, за которым несколько лет не было места гашишу…

Астманов легонько постучал по притолоке:

– Мир дому сему и всем живущим в нем. Можно, Ширали?

– Заходи, сынок, и тебе мир. Садись…

На низеньком столике увидел Алешка «парадный» фаянсовый чайник, пеструю смесь сухих фруктов и леденцов на расписном глиняном лягане, опаловые кристаллы сахара-наваба, две пиалы. Выходит, ждал его старик.

– Я тебя издалека приметил, – словно угадывая мысли Астманова, сказал Ширали, – еще когда ты с дежурным сигареты делил… Это хорошо, ты добрый юноша. А я вот своим табачком балуюсь.

Астманов повел глазами за движением руки старика и разглядел в густой тени под окном небольшой кальян.

– Это мой старый друг, – Ширали переставил изящную конструкцию на столик, – ему намного больше лет, чем мне. Когда-то он служил советнику последнего эмира благословенной Бухары…

Астманов завороженно смотрел на золотистый крутобокий сосуд, по которому вился сложный орнамент куфы – особого начертания арабских букв.

– Здесь нет имени Всевышнего, – полувопросительно сказал Астманов.

Глаза старика весело блеснули:

– Молодец, Алиша! Разве место имени Создателя на сосуде забавы? Это работа старых персидских мастеров. И слова здесь не арабские…

– Ширали, а это не грех для правоверного? – Астманов кивнул на черные комки гашиша.

– Не знаю. Я не святой и не стал шахидом… Только вот когда мечешься по пустыне и все предают тебя, когда ни воды, ни пищи – это лекарство помогает. Уставшему – вторая жизнь, старику – утеха. А мне дважды простится. Помнишь, как ты меня в машину взял? Я тогда из больницы возвращался. Еле вырвался. Грозили, что найдут с милицией. Вот, смотри… – Старик скинул чапан с левого плеча, и Астманов увидел жгуты толщиной в мизинец, расползающиеся от ключицы к предплечью и груди.

– Да… это же… – осекся он, страшась произнести роковое слово…

– Чего ты, сынок, испугался? Давно уже меня ест этот змей. А как он называется: «каньсер», «сары-кома» – это разве важно… А вот скажи, ты запретное ешь и пьешь?

– Ширали, кто в армии не ест свинину? С голоду сдохнуть можно. Сейчас даже так говорят: какой же мусульманин не любит сало? – Астманов отвечал машинально, угнетенный увиденным и странным совпадением – точно от такой же опухоли скончался четыре года назад его дядя Кизим.

– Мудрый человек очень давно говорил мне, что тем, кто ест харам, нельзя курить гашиш, потому что в голове свиньи и без того много сильного яда. Этот яд сильнее в тысячу раз, чем гашиш. Может быть, потому русские сильнее нас, как дивана (сумасшедший) сильнее обычного человека. А если вы еще курите гашиш, то – совсем сходите с ума. Я это видел не раз. – Старик взял медные щипчики, разжег кусочек угля и, уложив его в чашечку, накрыл черной сеткой. Затем, довольно сощурившись, подсыпал несколько комочков гашиша и не торопясь раскурил кальян. Почудился Астманову запах сандала и розы, и когда Ширали протянул ему мундштук, рука сама взяла упругий шелковичный чубук. Дым свободно, в полный вдох, вошел в легкие…

– Я, Алиша, знаю, скоро ты уедешь, – доносился издалека ровный голос Ширали. – Мне без тебя скучно будет. Я для ваших – басмач, так они всех стариков за глаза называют. Иногда не ошибаются… Вот эта кибитка – пристанище пастухов моего отца… Здесь я свой путь закончу. Это правильно. Долго терпела меня земля. Все мои друзья умерли, детей по свету разбросало. Имя чужое у меня… А настоящее, кроме горя, ничего не принесет… Думаю, и твоя жизнь нелегкой будет. Своевольная кровь в тебе. Будешь жить по голосу крови. Хочу помочь тебе и боюсь. Сам вот тоже, не успел или боялся? Ты меня слышишь, Алиша?

– Говори, отец, совет мудрого дороже золота, – прижал руку к сердцу Астманов.

– Неподалеку отсюда есть старая крепость Уллу-Кала. Она всегда там была. Кто ее строил, не помнили и старики, когда я такой, как ты, был. Если вечером выйти, то до полудня можно добраться. Никого с собой не бери… Пойдешь, Алиша?

– Пойду, Ширали, говори, зачем? Что там я увижу, кроме старой глины?

– Не спеши. Не знаю и теперь, на добро или зло тебя посылаю…. В это время каждый год вспоминаю, а ведь сорок лет минуло.

– Май тридцать первого года, Ширали, – притворно равнодушно протянул Астманов, – и помнишь?

– А, кровь взыграла, – засмеялся Ширали, – спокойным хочешь быть, это хорошо. Да ведь знай, что память – это и есть жизнь… А доживешь до моих лет – ничего иного не останется. Конечно, если будет что вспоминать. Так вот, в тот год мы переправили свои семьи кто в Афганистан, кто к персам. Там жили наши родичи. А сами вернулись. Были здесь и дела, и старые долги следовало взыскать, кровные долги, Алиша… И еще, один влиятельный человек, наш покровитель из родственников Аманулло-хана, поклялся выполнить все наши просьбы, если мы проведем в Мерв, по-вашему – Мары, двух русских офицеров. Это было опасно, так далеко уходить, но афганские власти могли нас попросту выдать пограничникам-комиссарам, ограбить, отнять последнее. У них тоже было тогда неспокойно. Эти офицеры были не такие, как у вас теперь. Они знали наш язык, а между собой говорили как инглизы, хорошо держались в седле и все тропы знали лучше нас. Где переправляться, где остановиться на дневку – мы слушали их… От Мазари-Шарифа мы двинулись на Тахта-базар, а потом по пескам в Мерв. Там уже много чужого народа было, копали большой арык от Мургаба к Аму…

Астманов, забыв про кальян, впитывал каждое слово Ширали, понимая, что старик оставляет ему завещание, приобщая к тайне, обладание которой слаще самого крепкого гашиша. Ликовала душа, в которую вселился Дух пустыни…

– В Мерве все прошло спокойно, они взяли меня одного. Если сейчас поехать, я вспомню дом, куда они зашли. Часа они не провели под его крышей… Вышли, как хозяева, спокойно. Только я заметил на их обуви следы глины, и еще у того, что постарше, рукава рубашки были мокрые, будто застиранные. Потом, когда пришла пора уходить, они сказали, что будут добираться по железной дороге в Казанджик… Я вызвался идти с ними и помочь собрать верных людей на обратный путь. Не мое было дело спрашивать, почему они решили уходить в Иран, дорогу на Гомбеде-Кабус я знал. Все шло хорошо, но под Уллу-Кала наткнулись на кзыл-аскеров, не простых, а настоящих барсов пустыни. Были и такие, Алиша. Отбивались мы, да что толку! У них пулеметы, горная пушка, без счета гранат… Что последнее видел – у восточной стены офицеры стояли на коленях. Думал, молятся перед смертью. Нет, Алиша, они прятали то, за чем шли с нами в Мерв и Казанджик. Потом снаряды стали рваться ближе к нам… Очнулся я уже в Кизил-Арвате, в зиндане. Знаешь, о чем меня спрашивали? Куда и зачем ходили эти русские офицеры. Но если бы кожу с меня содрали – не сказал бы. Знаешь, почему? Там, где меня спрашивали, били сапогами и плетью, на стене, перед смертью, мой брат имя свое написал. Я хотел уйти к нему в этом же месте… Там было много имен…

– Ширали, а потом, после всего, ты ходил в Уллу-Кала? Что прятали офицеры? – подвинулся к старику Астманов.

– Был, сынок. Через двадцать лет. Вот, смотри и думай – это ли нужно было прятать перед смертью?

Ширали отогнул край ветхого паласа, поддел узкую доску пола и, запустив руку по локоть в черную дыру, вынул сверток. На изумрудном иранском шелке тускло блеснули старинный перстень, ажурный шарик и причудливая массивная серьга. Особняком в этой «коллекции» лежал потемневший винтовочный патрон.

– Это ли нужно прятать перед смертью, Алиша? – переспросил Ширали, и Астманов понял, что старик ждет от него решения загадки…

«Так… Кольцо. На камне что-то вырезано… Голова быка? Или льва… Нет, определенно быка. Шарик. Почему в нем сквозное отверстие и что за странный узор… Украшение? Пуговица? Что в этой компании делает патрон?»

– Я могу вынуть пулю, Ширали?

Старик протянул перед собой ладони, приглашая к действию. Астманов потянул медное жало и вытряхнул из гильзы свернутый в трубочку клочок бумаги. Старик довольно засмеялся:

– Лукман твой покровитель, Алиша. Я долго не мог понять, что здесь делает патрон, какая ему цена… Хочу, чтобы ты знал: там было еще два десятка царских червонцев, но они без лица… Деньги и есть деньги.

Астманов поднес клочок коричневатой бумаги к лампе. След графита уже осыпался, но по бороздкам, напрягая зрение, можно было прочитать слова: «Балх. Тилля т. Вост. скл.».

– То, что ты прочитал, сынок, я и так понял: золото это из Балха. А вот Тилля-тепа – Золотых холмов там много. Где найдут парочку сережек или кольцо – тот и «золотой». Вот, смотри, не в Балхе, здесь найдено, – старик поглубже запустил руку в тайничок. – Вот какие пери здесь жили…

На коричневой сморщенной ладони словно ожила под зыбким светом миниатюрная женщина. Обнаженная грудь, гордо поднятая голова с короткой прической, манящий изгиб бедер. За спиной то ли крылья, то ли разлет накидки. Черты лица поразили Астманова. Круглый, детский овал, полные губы и большие глаза… Как будто звала к себе. Астманов безотчетно поглаживал изгибы фигурки, ловя себя на том, что не ощущает прохлады металла.

– Эй, Алиша, не влюбись, – забеспокоился старик, – у старых мастеров ифриты на привязи ходили. Потому Всевышний запретил мастерить себе подобных из камня, золота и прочего… Ты лучше ответь на мой вопрос: вот то, что ты увидел, стоило прятать перед смертью? Нет, так давай скажу: ради этого стоило рисковать жизнью? Горстка золота.

– Не знаю, Ширали. Я еще не умирал в бою, наверное, нет… Но ты же больше ничего там не нашел?

Астманову показалось, что старик рассердился:

– Не нашел! Да знаешь ли ты, что лучше всего хранят тайны вода и песок, ибо нет на них следа.

Этой же ночью после отбоя Астманов ушел в пустыню. По его расчетам, до крепости было не более сорока километров – восемь часов хода. Двадцать до Узбоя – соленого ручья, а потом от старой кошары на юго-восток. Недалеко от кошары, у засыпанного колодца, Астманов уже бывал. Там, словно мираж среди бурых песков и чешуйчатого такыра, цвели в эту пору павлиньи хвосты. Нет, не цвели – горели золотисто-розовым, жемчужным огнем.

Исполосовать бы его худую задницу за экипировку, с которой вышел он в пески, да некому было. Три фляги, раздутые холостыми выстрелами, наполненные по горлышко отваром янтака – верблюжьей колючки, горсточка соли, лепешка, полпачки зеленого чая, комок нутряного бараньего жира, две коробки спичек, три пачки махорочных сигарет «Донские», простыня, саперная лопатка, заточенная по всей кромке не хуже ножа, компас и артиллерийский бинокль. И восемьдесят километров песков и такыра в пустыне Кызылкум в середине мая. Восемьдесят, если туда и обратно идти по линеечке…

Алмазный крест

Крепость Уллу-Кала, 55 км юго-восточнее

г. Кизил-Арват. 12 мая 1971 г

Посмотри с вершины бархана на пенящийся вдали поток. Посмотри, взывает Дух пустыни, – это не мираж… Глянешь, и прибавляется сил втрое. Чудо: белопенная речушка в пустыне. И рванешь к ней из последних сил, тем более что розовым огнем горят на ее берегах деревья. Но чем ближе белые кружева, тем тревожней на душе…Что-то не так. И только когда глаз различает, что буруны стоят на месте, вдруг со страхом чувствуешь тишину. Узбой – горько-соленая, тяжелая, как ртуть, вода. И не пена на берегах потока, а застывшая горькая соль. Не дай бог сделать глоток или положить щепотку соли на язык – последнюю воду безудержным поносом вытащит из тела. Это ловушка для чужаков. Или для тех, кто еще не покорился Духу пустыни, презирающему саму суть надежды…

Алешка спорым шагом вышел к Узбою на рассвете. Половина пути к цели пройдена. У развалин кошары, нарубив сухой колючки, развел костерок и вскипятил красный отвар из фляги в жестяном чайнике, оставленном пастухами неведомо в какие времена. В кипяток засыпал щепоть зеленого чая и, подождав, пока развернутся листья, добавил соль и комочек бараньего жира. Прихлебывая солоноватый, пахучий чай, известный ему с детства под названием «калмыцкого», Астманов посматривал на полоску рассвета за Копетдагом. Ничего хорошего этот день не обещал: в мутно-красном ореоле всходило солнце. Он пытался припомнить, каким был вчерашний закат… Если грянет «афганец», лучше сейчас поворачивать в батальон. «Солнце красно к вечеру – в море делать нечего. Солнце красно поутру – моряку не по нутру». Морские пословицы-приметы и в песках верны!

Но чай и табак – два демона. И если тебе двадцать лет, то утро, начатое с «калмыцкого» чая и махорочной сигареты, может вскружить голову. Пыльные бури здесь обычно набирали силу к двум часам пополудни, и Алешка решил, что до красной мглы вернется к Узбою. А там, хоть вслепую, дорога одна: по узкой полосе такыра можно выйти к грунтовке в часе ходьбы от городка.

Тихий шорох сзади заставил напрячься, рука скользнула к саперной лопатке. Не вставая, резко, всем корпусом Алешка крутанулся на песке. Рука, поднятая для удара, застыла над головой. Метрах в пяти, опираясь на кривые мощные лапы, угрожающе разинул пасть метровый варан. Новость! Обычно эсдерха – «крокодилы пустыни» – улепетывали от человека. И чем крупнее, тем пугливее, осторожнее они были. А этот сипел и раздувался, прогоняя чужака. Какая хватка у этой крупной рептилии, Алешка уже знал. Месяц назад, изловив такого же «крокодила», солдаты додумались посадить его перед казармой в нишу, накрытую тяжелой железной решеткой для чистки подошв от глины. Естественно, уселись в курилке и катались от смеха, наблюдая за реакцией входящих. Астманов «удачно» наступил на арматуру и, только когда что-то сильно дернуло его за каблук, увидел пленника. Каблук остался в пасти рептилии. Старый способ – метни варана на веревке к соседу во двор, он мертвой хваткой уцепится за первый попавшийся предмет, и тащи добычу. Алешку смутило бесстрашие ящерицы. В чем дело? Он осторожно подтянул к себе имущество, разложенное на простыне, и, не вставая с колен, отодвинулся подальше от костерка. «Крокодил» молнией скользнул к пролому в стене. Все прояснилось позже, когда он, взяв курс на Уллу-кала, обогнул развалины кошары. Варан осторожно наметал ребристым хвостом песок на желтоватые шарики. Самка, – с облегчением рассмеялся Астманов. Теперь понятно, почему на него разозлился варан…

К Уллу-кала он вышел к полудню, когда половина неба была уже затянута желтой пеленой. На гребне бархана сориентировался. Вот этот оплывший вал – восточная стена. Измерив дважды шагами длину стены, Астманов остановился на середине и начал разгребать лопаткой слой наметенного песка. Когда же лезвие зацепило твердый грунт, расстелил простыню и стал ссыпать на нее суглинок из траншейки. Через час белый лоскут был засыпан слоем суглинка, а наградой за труды стали три позеленевшие гильзы от трехлинейки, источенное ржавчиной кольцо и обрывки задубевшей сыромятной кожи. Сущая свалка…

«Стоило ли это прятать перед смертью?» – усмехнулся Алешка, вспоминая вопрос старика. Бежать, бегом бежать отсюда – заметет заживо. По трое суток, бывает, висит красная мгла. Ну, ладно, попробуем поближе к стене. Лопата вошла в грунт и едва слышно царапнула по твердому. Опять гильза? Не врал старик, жаркое здесь было дело. Нет, крупнее… Заинтересованный, Алешка запустил руку в раскоп. Так, перекрестье какое-то… Расширяя пальцами пространство вокруг неведомой находки, он вздрогнул от резкой боли. Выдернул руку и, сдерживая накат тошноты, увидел глубокие порезы на подушечках указательного и безымянного пальцев. Гибельная смесь злости, разочарования и тревоги заполнила все его существо. Все одно к одному! «Афганец», этот чертов варан, кровь, стекающая в песок.

Стряхнув землю с простыни, Алешка оторвал полоску ткани, наскоро перетянул кисть выше сустава. Затем, поеживаясь от боли, помочился на порезы. Не то чтобы отвара янтака было жалко, но своя моча сродни хорошему дезинфицирующему раствору в таких вот случаях. И ведь полегчало! На смену злости и отчаянью пришел безудержный смех. Алешка вспомнил, как в детстве муж его двоюродной бабки, Любови Ивановны, старый еврей Исай Львович, равнодушно-мудро советовал, видя затруднения пацана: «Сходи, поссы…»

А смех был сродни припадку. Это за собой Алешка знал – в самый неподходящий момент открывался ему неведомый другим юмор ситуации. И вот с этим смехом он вцепился в лопатку и яростно стал долбить серую глину Уллу-кала, намереваясь извлечь чертов предмет. После серии ударов что-то вновь скрежетнуло, и Алешка увидел внушительную зазубрину на кромке лопатки. Правую руку в раскоп он запускал уже куда осторожней. Пальцы вновь нащупали перекрестье, и на свет появился странный, пепельного цвета предмет – крест, наподобие того, что носят священники на рясе. Такой, да не совсем! Концы креста были плавно изогнуты. Один конец креста был наполовину обломан. «Свастика? – мелькнула мысль. – Фашистская? Какие фашисты здесь в тридцатых годах. А вот где фюрер взял символ – это точнее… Индия. Циклоида в кольце…»

Астманов осторожно провел по излому ногтем, ощущая его бритвенную остроту. Можно было и без пальцев остаться! Излом посверкивал каплей росы на рассвете. Металл? Сталь не бывает такой теплой и полупрозрачной в тонком слое. Камень? Но крест был явно литой, да еще ромбического сечения. Алешка прижал излом к лопатке и с силой провел им по стали. Поползла тонкая кудряшка металлической стружки…

Дальнейшие действия Астманова можно назвать автоматическими. Он бросил гильзы и ржавое кольцо в раскоп и тщательно замаскировал следы поисков. Саперную лопатку присыпал у стены с обратной стороны. Находку обернул носовым платком и спрятал во внутренний карман гимнастерки…

Все. Можно идти назад. Кто это сказал? Конечно, Дух пустыни. Иди, ходок, уноси неведомую тебе драгоценность. Уноси, если сможешь… Нет для нее стражей. Она сама хранит себя.

Эх, сглупил Астманов – рванул, как беглец, как начинающий щипач от обворованного фраера, прижимая к груди добычу. На вершине бархана, в километре от крепости, попытался сориентироваться. Бесполезно: видимость нулевая, и компас странно заплясал. А сзади, подвывая, накатывалась бурая мгла. Алешка машинально шагнул по направлению к Узбою, как ему казалось, и едва устоял под мощным ударом ветра. Заплясал песок, закрутились песчаные змеи… А в голове только звенящая пустота. Закрой глаза – и увидишь свинцовую рябь и груду белых костей с клочками рыжей шерсти… Вторым накатом шквала Алешку сбросило с гребня… Последнее, что он достоверно видел, – свои следы, ведущие в Уллу-кала. Алешка, пригибаясь, побрел к крепости. Хватило сил добраться до западной стены. А там – простыню на голову, флягу на грудь и стань, как мертвый. Кто ты перед вечностью песка? Каждая крупинка здесь старше всего живого на земле. Пусть засыпает тебя прах тысячелетий. Этого хочет Дух пустыни…

В январе 1972 года Астманов, студент первого курса зоотехнического факультета Дадастанского сельхозинститута, сдавал первую сессию. Отбившись с козырей на «Истории КПСС», он, с чувством выполненного долга, намылился к двоюродному брату. У того собиралась интересная компания, и красного вина было всегда в достатке. На проходной, к своему немалому удивлению, он увидел сущего монгола в новенькой парадной шинели и в погонах лейтенанта. У ног офицера стоял внушительных размеров коричневый «дипломат» с золотистыми застежками и новшеством тех времен – наборным замком.

– Астманов вы будете? – вкрадчиво спросил «Будда» с эмблемами войск связи. – Мы можем где-нибудь поговорить?

Алешка показал на пустынную заснеженную аллею.

– Лейтенант Якубов. Место службы Кизил-Арват, – лейтенант сделал предупреждающий жест. – Не торопитесь. Я выполняю последнюю просьбу известного вам человека. Назовите его имя и место, где вы его увидели впервые. – Черные зрачки впились в Астманова, и тот понял, что лучше выдержать паузу, очевидно, вопрос был проверочным и любое неловкое слово могло все испортить.

– Ширали? Автобусная остановка за полком? – вопросительно промолвил Алешка, намеренно избегая рокового вопроса.

– Он умер два месяца назад, – лейтенант поставил чемоданчик на снег и провел ладонями по лицу, поминая умершего. – Я дал слово доставить вам содержимое этого чемодана. Будете смотреть?

– Зачем? – тоскливо спросил Астманов и уже зло добавил: – Может быть, еще расписка понадобится?

– Зачем? – передразнил «Будда». – Ширали говорил, что ты колючий… Ты и так уже расписался, где надо. Бери целиком, и с дипломатом. Хвала Создателю, что от него избавляюсь. Офицеру неприлично носить в руках такие коробки. Шифр замка ноль шесть ноль. Всего доброго. Даст бог, встретимся в лучшие времена. – Лейтенант протянул ладонь Астманову для рукопожатия, затем поднял руку в воинском приветствии и, намеренно четко сделав поворот кругом, направился к выходу из сада. Алешка автоматически отметил, что непрост связист – сапоги шитые, звездочки шелком вытканы, да и шинель из генеральского сукна, явно из ателье. Щеголь, а «дипломат» ему, видите ли, не к лицу!

В зеленом шелковом платке покоился кальян. Отвинтив чашечку, Астманов осторожно вынул переложенные ватой перстень, серьгу, узорчатый шарик со сквозным отверстием и фигурку крылатой богини. Последним на свет появился патрон. Алешка, как и полгода назад, выдернул пулю и легонько выбил коричневый клочок бумаги. Те же буквы и цифры… Последним он взял копеечный солдатский конверт: «Алиша! Ты нашел то, что стоит спрятать перед смертью. Береги. На хранителе – особая печать. Имя находки – дорджи. Остальное – за афганским Кашгузаром. Две тропы к Сары-тепа. Если зайдешь от Айваджа, правая твоя. Не спеши, сынок. Дорджи сам позовет тебя».

Дар Папаясса

«Продадим все!» – под таким девизом «Тетаконс» успешно просуществовал десять лет. Неприметное, одно из тысяч московских ЗАО, это «общество» официально оказывало всевозможные услуги посреднического характера по принципу: разрешено то, что не запрещено. А за все остальное в «Тетаконсе» отвечал Яков Семенович Самко – начальник планово-экономического управления, за глаза именуемый подчиненными – Папаясс (в соответствии с рангом и инициалами).

Управление Самко обосновалось в промзоне за Павелецким вокзалом, на изрядном удалении от центрального офиса, не участвовало в общих собраниях и корпоративных вечеринках и все расчеты производило самостоятельно. Порядки в нем были чуть ли не военные. С учетом феноменальных структурных преобразований и «работы с персоналом» по схеме «создать-набрать-уволить-разогнать», непрерывно идущих в «Тетаконсе», никто и не вникал, почему вся система электронного документооборота замыкалась на этот отдел. Был, конечно, у добродушного Якова Семеновича просторный кабинет рядом с апартаментами генерального директора, но сиживал он в нем редко, разве что в дни, когда генеральный принимал особо важных посетителей.

Благообразный, с копной седых волос над высоким смуглым лбом, Яков Семенович при первом же знакомстве с новыми сотрудниками доверительно сообщал, что у него половина родственников лежит под крестами, а другая под звездой Давида. Но глубоко ошибались те, кто так же откровенно говорил о своих семитских корнях. Упаси бог, «Тетаконс» не был скопищем тупых и злобных антисемитов! Просто Папаясс, являясь, ко всему, директором «Тетаконса» по персоналу, не терпел соплеменников рядом с собой. И к тому у отставного полковника КГБ-ФСБ были не только личные основания. Еще на первом году существования «Тетаконса» он представил генеральному красноречивый документ, где вполне научно излагалось, что все «полукровки» на порядок чаще оказываются бунтарями, психами и предателями. Что же касается смеси еврейской крови с любой другой, то Папаясс назвал ее «сущим купоросом» и положил на стол шефу два тома тогда еще малоизвестного в Москве автора Г. Климова. Когда через три дня шеф задумчиво спросил его, указывая на томики, ощетинившиеся закладками: – Яков Семенович, это – правда? – Самко, вперив в него темно-карие очи, поднял руку к потолку:

– Половина правды, ваша честь! Не по злому умыслу. Климов-то, он тоже жить хочет и живет неплохо. Правду знает только «шинбет». Да кто ж ее нам скажет?

Была у Самко особая заслуга. Он вытравил из «Тетаконса» аналитиков – племя, размножающееся в офисах со скоростью сине-зеленых водорослей. Заказы на пророчества и прогнозы направлялись в планово-экономический отдел и… исправно выполнялись, несмотря на то, что аналитики здесь не числились.

– Через год работы по нашим заказам самый тупой предсказатель поймет, что нам нужно, и будет водить нас за нос, – говорил Самко. – А потом еще спрыгнет. Есть другой путь: заказываем первичную информацию, в том числе и отвлекающую, в других конторах. На первых порах через фирму, потом – «через магазин». Это намного дешевле и безопасней. Да ведь столько зубров без дела по домам сидят… Отсев делают мои люди. Выводы – за мной.

Глава «Тетаконса» с этой схемой согласился.

Аналитическую пасеку Папаясс присмотрел поблизости от Павелецкого. Это было отделение медиа-холдинга «Росс», подминающего под себя легендарные советские информационные агентства. Первичную информацию по широчайшему спектру вопросов в «Россе» собирали по ночам студенты за приличную для них плату: десять ночных смен – двести долларов. Самко за свежую информацию по своим заданиям платил по сто баксов, выдавая гонорар незамедлительно. Встречи происходили в кафешках и закусочных на Павелецком. Для каждого информатора было обозначено свое место и время. Дискета, флешка, реже листки, попадали в папку Самко, чья рука делала встречное скользящее движение с неизменным визитным конвертиком. Несколько слов о новом задании, и информатор уходил первым. А Папаясс рассеянно посматривал по сторонам, допивая «Туборг». Кофе или чай на Павелецком он не употреблял.

Сегодняшний улов можно было отметить не только пивом. Новый подопечный оказался толковым малым и к выполненному заданию пристегнул черновики интересного проекта «Росса» – этакой шпаргалки для высших чиновников госаппарата: концентрат мнений зарубежных СМИ об участии отечественных олигархов в решении военно-политических вопросов. Самко тепло оглядел прыщавого рыхлого юношу и подвинул к нему второй конвертик со словами:

– Не делайте копий. Только на память. Готовьте отдельно, дома, что ли… Интересная тема… Для дипломной работы.

Ловя боковым зрением вихляющий зад уходящего студента, Папаясс упустил момент, когда у столика появился загорелый мужик с клетчатой сумкой на колесиках, по обличью явно дачник. Занял место студента, выставил на мраморную столешницу тарелочку с вокзальными бутербродами. Вот тут-то и пробило Самко: какой на хрен дачник, если этот сандвич пятнадцать рублей стоит! Но по-настоящему екнуло сердце, когда на столе возник очень знакомый термос. Уже без церемоний Самко уставился на пришельца и, стараясь быть спокойным, спросил:

– Ходок? Здравствуй, что ли? Если ты, Алеша, решил удивить и напугать своим маскарадом, то считай, что цели достиг.

– Модникова ты готовил? – не поднимая головы, угрюмо спросил Астманов. – Твой кадр?

Папаясс сокрушенно кивнул, стараясь не упускать из вида две позиции: термос, на крышке которого покоилась правая рука Ходока, и его левую руку, наполовину скрытую столом.

– Мой. Надеюсь, крышку не рванешь? Алеша? И пулю не влепишь. Моя ошибка. Ну, не было другого кандидата. Я же его проверял на деле. Деньги-то он привез?

– Не части. Все ты знаешь. Только одно скажи – это случайность или вы решили со мной поиграть в подкидного дурака? Прощупать?

– Пугаешь. Это плохо, – обозлился Самко. – Я тебя подводил? По моей линии были проблемы? То-то же. Ошибку признаю. В следующий раз нормального человека пришлю.

– Следующего раза не будет. Без комментариев, – предупреждающе поднял руку Астманов. – Чайник свой бери. Как открывать – знаешь. Этот, Модников, не оставил за собой чего?

– Если у тебя без проблем, – Самко осторожно подвинул к себе термос, – то у нас все чисто. Был след, домик в Серпухове. Сгорел… Никаких привязок, ручаюсь.

Астманов опустил руку в сумку, что заставило Папаясса слегка напрячься…

– Расслабься, проехали… Держи, вот его ксивы, хотя паспорт, похоже, натуральный, да и «льготное» – тоже. Оно ему теперь не нужно.

Самко облегченно выдохнул:

– Спасибо, Алексей. Я тут голову ломал. Говорили мне, дерзкий парень… Значит, царствие небесное!

– Это не нам судить, какое ему царствие, – поморщился Астманов. – А насчет дерзости… Отморозок он был, это точно. Все, откат нормальный. Уходи первым, Семеныч.

– Постой. Услуга за услугу. Прости, не то хотел сказать, но ты же знаешь закон подлости в таких делах, за одного идиота троих приходится подставлять. Ты с меня такое позорище снял… Вот, слушай. Помнишь, тогда, в восемьдесят первом, в редакции, ты рассказывал о Шамбале, о ваджрах, ну этих, громобоях. Помнишь, ты говорил – Шамбала рядом, рисовал эти палицы?

– Помню, – с досадой отозвался Ходок. – Если ты решил вечер воспоминаний устроить, так я вспомню, как ты меня, за малым, не сдал своим кровососам в Ташкенте…

– Леша, ну кто я тогда был? – опустил голову Самко. – Капитана досрочно получил, зелень. Другое время было. Закружило… Да ты послушай! Сказки про твои древнеарийские лазеры никого из наших не интересовали. Рерих, Блаватская, Шамбала – это для ученых дамочек, чтобы их в постель красиво уложить. А вот месяц назад – публикации валом пошли! И почти в каждой намек – есть в России эти ваджры…

Астманов поморщился:

– У нас теперь, как в Греции, – все есть! Ты с какого бодуна в мистику ударился?

– Не пью и не тянет, Алеша. А вот еще смешной случай. На тусовке одной речь о камешках зашла. Так вот, солидный человек утверждал, что есть у него осколок этой ваджры. Черный алмаз. Лечит, удачу приносит – все такое… А тут «барби», девка его, из породистых, масла в огонь подлила, мол, сколько же такое чудо в целости стоит. Он на секунду притормозил, а потом ткнул пальцем за окно, на «Лейтон», здание офисное, новое, и говорит: «Этот крейсер – стартовая цена». Пошутил, вроде посмеялись. Только шутить он не может и не любит – машина счетная! И еще, когда мы подкатили с предложением поискать остальные части камня, то он сначала интерес проявил, а потом просто перестал с нами общаться, будто кто ему нашептал….

– Мне-то ты зачем это говоришь, – Астманов полез за сигаретами, но, вспомнив, что стоят они в зале ожидания, не закурил, а стал постукивать пачкой по мрамору. – Я в ваших тусовках не участвую. Да и обмен у нас последний состоялся. Все, иссякла жила.

Самко хохотнул:

– Не та уже выдержка, Ходок! При том, что тебе это интересно. Ты же рисовал тогда и диск, и «гантель», и крестик чудный, у которого концы ромбические. Так вот, человек этот нам показал фотографию камешка. Другим в новинку, а я этот профиль на твоем рисунке видел.

– Слушай, ты, достоевский, войди в Сеть, запроси все эти буддистские бредни и там не такое найдешь. Прощай!

– Нет, Алеша, дарю все: во-первых, когда ты этим болел, Интернета у нас не было, во-вторых, очень уж совпадает излом, знаешь, такой, серпиком, ты и его рисовал. Я, Леша, с этим делом связываться не буду. Не мой уровень. А ты, если что знаешь, смотри: большие деньги – большие страсти. Вот теперь прощай. На этот раз я первым уйду, чтобы тебе не так беспокойно было.

Самко дружелюбно прикоснулся к руке Астманова и не торопясь зашагал к эскалатору. Ходок смотрел ему вслед со смешанным чувством злости и благодарности. Пусть даже и врет, что не будет искать, с таким заделом не удержаться! Но ведь предупредил…

Тут же, на Павелецком, он сдал билет на поезд «Москва – Порт-Ветровск» и у кромки привокзальной площади отыскал автобус, следующий в Ростов. По итогам «визита» окольный путь гарантировал хотя бы минимум безопасности. Автобус тем и хорош, что можно выйти там, где вздумается пассажиру, днем ли, ночью. Да и по времени в Порт-Ветровск он должен был прибыть раньше поезда, огибающего мятежную Чечню Сальскими степями, на десять часов. Этого времени хватало для организованного отхода.

Последний легион империи

Кундуз, май 1981 г.,

201-я мотострелковая дивизия

Редакция газеты «За честь Родины» состояла в штате 201-й мотострелковой дивизии. И поскольку Астманов принял на себя обязанности корреспондента, то, будь добр, изучай историю соединения, пропагандируй славные боевые традиции! Таков был справедливый приговор редактора. Астманов не возражал, но, правда, заметил: «Подвиг дедов будем славить?» – намекая на то, что ограниченный контингент советских войск в Афганистане в основном состоял из детей невоевавших отцов. Выпал такой счастливый период России, что выросло и вырастило детей поколение, пороху не нюхавшее.

Пролистав за день все доступные материалы в политическом отделе, Астманов отчаялся. Обсосанные фразы, плод творчества дивизионных пропагандистов, ни уму, ни сердцу ничего не давали. И совершенно было непонятно, почему солдат должен гордиться именно своей 201-й мотострелковой дивизией. Из тупика помог выйти подполковник Русаков. Должность у него была замечательная – заместитель начальника политотдела по работе с местным населением.

– Допуск есть? – усмехнулся Рысков, выслушав сетования корреспондента. – Иди в штаб, выпиши исторический формуляр дивизии и, в разумных пределах, используй. Конечно, и там не все правда, но брехни поменьше будет. Это, брат, документ!

Пожелтевшие, ломкие страницы формуляра действительно воскрешали время. Астманов погрузился в разбухшие тома, как в увлекательный исторический роман.

Само рождение дивизии было замечательным: в мае 1943-го ее спешно сформировали из пограничной бригады НКВД, имевшей боевой опыт со времен финской кампании, бригады внутренней охраны Ленинграда, три года воевавшей с диверсантами, ворами и мародерами, и частей морской пехоты Балтийского флота. Такая, даже изначально обреченная на гибель, «болотная» дивизия не могла исчезнуть бесследно. Пограничники, стрелки НКВД и морские пехотинцы. Это была гремучая смесь!

В тесном закутке секретной части Астманов делал пометки, переписывал наиболее интересные, на его взгляд, данные из журнала боевых действий дивизии:

«…20 января 1944 года подразделения 92-го стрелкового полка вышли к полотну железной дороги Гатчина – Владимирская у села Большое Замостье. Высокая насыпь была превращена противником в линию обороны. Старший лейтенант М. Миронов со своей ротой в ночной атаке сбил немцев с насыпи. Миронов был ранен осколками мины в обе ноги. В течение 15 часов, до подхода основных сил полка, рота удерживала позиции, уничтожив 240 гитлеровцев.

…В течение 25–26 января 1944 года противник потерял около двух тысяч солдат и офицеров, были захвачены трофеи: пулеметов – 20, минометов – 5, стрелкового оружия – 153. Наши потери составили: убитых – 142 человека, раненых – 734, пропавших без вести – 15.

…С 22 по 31 января 1944 года дивизия вела непрерывные наступательные бои. За это время освобождено более 55 населенных пунктов.

Нанесены потери противнику: убиты и ранены более 6000 солдат и офицеров. Уничтожено: пулеметов – 50, винтовок – 150, танков – 2, бронетранспортеров – 3. Захвачено: лошадей – 68, полевых орудий, тягачей – 25, самолетов – 3 (из них один неисправный).

…1 марта дивизия, имея в первом эшелоне 92-й и 122-й стрелковые полки, перешла в наступление в направлении Сиргала… Дивизия встретила исключительно упорное сопротивление противника, укрепившегося в лесном массиве и по западной окраине болота вост. Сиргала.

Перед фронтом наступления дивизии оборонялись части 170 ПД, пополненные личным составом и техникой.

За время наступления дивизии с 1 по 10 марта дивизия продвинулась от 1 до 2 километров, нанеся противнику следующие потери: убитыми и ранеными – 2500 человек, захвачено – 20 пулеметов, 130 винтовок.

В ночь с 9 на 10 марта боевой участок был передан 131-й стрелковой дивизии. С 12 по 26 марта дивизия, выйдя во фронтовой резерв, пополнилась личным составом и вооружением.

С 27 по 31 марта дивизия вела бои в составе 117-го стрелкового корпуса… Успеха не имела».

Астманов понимал, что даже в таком документе, как исторический формуляр, далеко не вся (и не все) правда. К примеру, записано, что дивизия продвигается на один-два километра, уложив две с половиной тысячи фашистов, а затем отводится на переформирование. Из документов на два месяца исчезает фамилия комдива Якутовича, меняются командиры полков. Ни слова о своих потерях, об «эпидемии», скосившей командование дивизии… «Успеха не имела» – скупо гласил о тех днях главный исторический документ. Мог ли знать Астманов, что через шестнадцать лет он будет вновь вчитываться в пожелтевшие страницы солидных томов и медленно соображать, что же заставило «штабных» выбросить из истории дивизии ровно половину своей же афганской истории, с 1981-го по 1985 год. Но это будет в середине девяностых годов в «суверенно-послевоенном» Таджикистане, когда дивизия станет «последним легионом империи» в самой отдаленной ее колонии. И вот ведь совпадение: последней дивизия вошла в Афганистан, последней вышла. А пока на дворе год 1981-й…

В военно-исторических изысканиях Астманов провел три дня, какие редко выпадают военному человеку и помнятся долго и благодарно. На четвертое утро, вместо выдачи очередного тома формуляра, секретчик, ехидно улыбаясь, передал ему предложение посетить заместителя начальника особого отдела дивизии…

А наутро рано вызвали в отдел…

«Если в армии служить, то в редакции или особом отделе», – говаривал первый редактор Астманова – капитан Хараненко. Впрочем, несмотря на глубокое понимание ситуации, именно особисты его не привечали по ряду причин. Особенно армейских «гебистов» злило, что Хараненко неизменно за двадцать метров до встречи с сотрудниками особого отдела радостно орал на весь военный городок:

– Привет, контрразведка! Ну, сколько шпионов поймали?

Государственная безопасность – это навсегда и везде. Главное – правильно понимать эту самую безопасность. Ну, разве не правы были особисты, держа на крючке армейцев всех чинов и возрастов за воровство, продажу боеприпасов, самогоноварение, блуд и редкую в те годы, но очень опасную, в военно-политическом и уголовном смысле, педерастию. Черное духовенство армии! Подержат, препарируют и сдадут в прокуратуру, если, конечно, нет прямых признаков измены Родине. И коль уж скажут, что мысли, слова и дела твои – незрелые, благодари Бога и соглашайся – покаяние в незрелости принимали. Работа не мед, конечно, но особистов уважали, окружали легендами и боялись – это точно. В самых стесненных условиях особому отделу для размещения отводили очень приличное место, которое тут же превращалось в маленькую крепость.

Особый отдел 201-й дивизии в этом смысле не был исключением – он занимал половину штабного барака. В другой разместился политотдел, а в середину, очевидно в качестве буфера, втиснули военную прокуратуру гарнизона, для которой прорубили незапланированный выход. Вякнешь лишнее – пропустят через политотдел. Упорствуешь в заблуждении – вразумят в особом отделе. Не унимаешься? Военный прокурор тебе судья! Видел как-то Астманов этого прокурора. Ладный такой мужичок, на Ленина чем-то смахивал, нет, не лысиной, а живостью и ласково-засасывающим взглядом. Да, вот еще: на кителе прокурорском орденская планка из трех боевых орденов. Боевой, значит, прокурор, ибо свято Астманов верил тогда, что ордена даром не дают даже тогдашнему Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу. Пусть за прошлые, но ведь реальные боевые заслуги дали!

Астманов нажал черную кнопку звонка. За обитой оцинкованной жестью дверью возникло движение, и, вгоняя в кровь добрую порцию адреналина, рыкнул замаскированный динамик:

– Слушаю. Кто нужен? Говорите!

– Старший лейтенант Астманов. К подполковнику Храмцову.

Дверь немедленно отворилась, не положено светиться на крылечке особого отдела, мало ли зачем пришел сюда солдат или офицер, но в предбаннике, в обществе двухметрового блондина, вооруженного «АКСУ», Астманов провел минут десять. Все правильно: клиент должен созреть, почувствовать вину, в крайнем случае засомневаться в чистоте своих помыслов перед лицом хранителей державы.

Беседа с Храмцовым была очень содержательной. Особист по полной схеме оторвался за нарушение режима секретности, поскольку Астманов занес в блокнот полные действительные наименования полков и отдельных батальонов, да еще привязал к ним номера полевой почты. Затем прозвучало имя Рахима-Романа-дукандора, с весьма нелестными эпитетами, и настоятельная рекомендация пореже появляться «в этой грязной лавчонке». Далее сухощавый нервный подполковник смягчился и даже спросил о творческих планах. Астманов понял, что наступает момент истины, и очень желал оттянуть его. Блокнот – это повод. Не блокнот, так анекдот «антисоветский» про главу государства или еще что… Дуканщик Рахим – предупреждение: не лезь на чужой явочный пункт, не качай информацию из чужих источников. Выходит, не прокололся «Роман Рахимович», иначе разговор пошел бы в ином ключе, если не в ином месте…

– Ты же, Алексей, когда-то в Комитете хотел служить, – вдруг задушевно сказал Храмцов.

– Хотел, – вскинулся Астманов, почувствовав, что может перехватить инициативу, пусть даже петля затягивалась мастером. – Потом в науку хотел, потом в литературу хотел. А когда принял решение, то ваши территориалы старым посчитали. Мол, возраст. Это двадцать девять – возраст? Или то причиной, что шишки-педерасты выписали мне волчий билет, в родном городе, не без помощи Комитета?

Нет, не пробить Храмцова, не взял его праведный гнев лейтенанта, он четко придерживался своей линии.

– Ты вот, к примеру, не знаешь, что под боком твой коллега служит. Вам не нужны хорошие военкоры? Между прочим, с высшим образованием парень, журналист.

Астманов с тоской понял, что сейчас последует призыв к сотрудничеству.

– Будешь работать в противотанковом дивизионе, поинтересуйся, Шадиев, – продолжал Храмцов. – Говорят, роман пишет на досуге, но только на узбекском языке. Интересно, что он пишет…

Астманов обреченно кивнул. «Добровольное сотрудничество» с Комитетом для журналиста – условие непременное, конечно, но так хотелось хотя бы в Афгане отряхнуться…

С «узбекским коллегой» из противотанкового дивизиона Астманов познакомился на следующий день. Он нашел в боевом охранении рядового Шадиева, выдавил из него две заметки, пролистал наброски повести лирического содержания, где ни слова не было про Афганистан, а юные любовники носили возвышенные имена Малика и Баходыр и трудились в газете Бустонлыкского района Кашкасуринской области. С этой ценной информацией Астманов немедленно отправился к Храмцову, благо было по пути, мечтая, чтобы особист не выдумал нового задания.

– Ошиблись ваши источники, – скорбно заговорил Астманов, – никакой он не журналист. Окончил педагогическое училище, райком определил его в газету. Пишет о своей работе в печатном органе. Между прочим, он даже домой не сообщил, что в Афгане служит. Боится мать огорчить. И вообще на вид – ребенок, глаза чистые, обрадовался… Так что зря вы…

– Молод еще судить, что зря, что не зря, – оборвал Храмцов, – вот по рукам пасквиль гуляет «Теркин в Афганистане», стихи. Не встречал?

– Нет, не приходилось, я Твардовского не очень, – машинально ответил Астманов. – А что, смешная поэма, подражание… Как «Энеида» Котляревского? Большая? – Слова выпархивали почти бездумно, по принципу допустимого соответствия, а бурчание Храмцова по поводу того, что одного отщепенца уже посадили за передачу на Запад клеветнического афганского дневника, воспринималось чуть ли не мозжечком…

Перстень! Желтый перстень на правом среднем пальце подполковника, как две капли воды схожий с тем, что завещал Астманову Ширали…

– Этот перстень… Откуда? – выдохнул Алексей и через секунду пожалел, что не сдержал эмоций.

– Э, корреспондент, да ты непрост… Так я и думал! Поэт-зоотехник-журналист! Ишь глаза-то загорелись. Ну, выкладывай, что про кольцо знаешь?

Слова подари, Господи! Нельзя молчать, вцепится – не оторвешь!

– Это не кольцо. Перстень. Знак принадлежности к знатному роду. Считался достоинством мужчины, так у Хайяма сказано. Работа скорее греческая или повтор по их канонам. Можно посмотреть поближе, товарищ подполковник?

Храмцов, не отводя глаз, стянул перстень:

– Что-то ты знаешь, корреспондент. Не темни… Молод еще… Вижу, непростой перстенек? Так? Уже встречал здесь что-то подобное?

А вот теперь и ты прокололся, товарищ полковник. «Здесь!» Что ж, попробуем обменяться информацией.

– Если известно место, где его нашли, в слое, разумеется, в земле, то могу назвать примерно век, культуру.

– Ишь ты, в слое, – передразнил особист, – там такой слой снимали… Достаточно тебе, если скажу, что нашли за Мазари-Шарифом, у нашей границы. Сняли с духа. Этого хватит?

– Нет. Он мог его откуда угодно притащить. Зацепка одна: работа очень напоминает бактрийскую. Второй—четвертый века до нашей эры… А Мазари-Шариф – Балх, провинция. Здесь был центр Согдианы, Бактрии, пока кочевники не прошли.

Храмцов протянул сухую узкую ладонь, и Астманов, не скрывая сожаления, положил в нее перстень:

– Есть еще деталь. Золото у них было мягкое. Видите, грани острые. Значит, не носили особо этот перстень. Он скорее всего из могильника. Если так, то примета нехорошая есть…

– Не пугай, дед, мудями! – довольно рассмеялся Храмцов. – Темнила ты, корреспондент. Ерунду всякую несешь, пока ответ обдумываешь… Но, вижу, есть у тебя интерес. Давай так: тебе ездить по гарнизонам сам бог велел. Если что такое увидишь – делись информацией. Закон разведки знаешь?

– Какой из? – протянул Астманов.

– А такой: ты мне – я тебе. И тухлятину, теории всякие, мнения свои не поставляй, прошу.

– Классика, – засмеялся Астманов. – Это же как у Салтыкова-Щедрина, чтобы агентом не воняло?

Храмцов поморщился:

– Тяжело с вами, интеллигентами. Все отвлекаете, путаете… Так вот, я место назвал. Скажу, что есть где-то рядом то ли клад, то ли захоронка, оттуда и золото. Транспорт нужен будет, связь, выезд организовать – от моего имени к нашим сотрудникам в полках обращайся, помогут… Да вот еще тебе предупреждение: не пой ты похабных песен на ваших попойках, плохо кончится. Мне все одно, а вот политотдельцы тебе, коммунисту, не спустят.

– Каких песен, – искренне изумился Астманов, – анекдоты, может быть?

– А таких – про танкистов, про особый отдел. Теперь в Пули-Хумри поют. Дружок твой, Новиков, туда притащил.

– Это «наутро рано вызвали в отдел»? Товарищ подполковник, ну фронтовой же фольклор, не сам же придумал. Но, каюсь, в детстве от инвалида-самовара слышал.

– Какого еще самовара? – нахмурился Храмцов, понимая, что Астманов ерничает.

– Да это были такие, без рук, без ног. Их там, где я жил, на базар выносили, сажали, и они песни пели всякие… А у меня память в детстве хорошая была. Да еще мы им сигареты прикуривали, мелочь охраняли…

– Ну, хватит. Постарше тебя, не такое видел, – буркнул Храмцов, – у самого дядька на утюжках катался. Иди. Теперь дорогу знаешь. Да брось смущать штабных изысканиями в формуляре. Они этого не любят.

Странную гамму чувств переживал Астманов, пока брел под жгучим солнцем к редакции. Досаду, злость на самого себя, предчувствие удачи и тревогу. Над взлетной полосой, пронзительно курлыкая, плясала пара «МИ-24». И, вдохнув полной грудью коктейль из пряной полыни и керосиновой гари, в какофонию вертолетного вальса Астманов добавил свою тему. Во всю глотку заорал:

Первая болванка попала танку в лоб,

Механика-водителя вогнала сразу в гроб!

А наутро рано вызвали в отдел:

– Отчего ты, курва, вместе с танком не сгорел?

А я им отвечаю, я им говорю:

– В следующей атаке обязательно сгорю.

Между тем не орать бы Алешке от избытка чувств крамольные песни, а остановиться, оглянуться, может быть, и увидел бы, что отогнута на окне Храмцова зеркальная термопростыня, в какую «груз-200» да «груз-300» оборачивали (убитых и раненых), чтобы не жарились под афганским солнцем, и смотрят ему вслед двое.

– Вот такой интересный объект, – наставительно говорил худощавому смуглому лейтенанту Храмцов. – На срочной службе чудеса творил. Явно гуманитарий, а по образованию – зоотехник. Опять же сюда рвался прямо-таки. С афганцами общается, как я с тобой. Так что, Яша, бери в разработку. Сразу тебе скажу: он к агитотряду прилепится, там будет езда по всем направлениям, месяцами. БАПО – боевой агитационно-пропагандистский отряд, слышал о таком? Руководить им будет Русаков из политотдела. Вот с ними и пойдешь. Официально, как представитель особого отдела. Понятна задача, Яков Семеныч?

Знал бы тогда лейтенант Яков Самко, что задача эта растянется на двадцать лет и станет частью его судьбы, бухнулся бы в ноги Храмцову, мол, не погуби, отец родной. Но без тени сомнения тряхнул копной темных волос и глухо пристукнул резиной каблуков. Верно говорят, что простота – хуже воровства, да недоговаривают! Бегите от простых задач, особенно когда их ставят вам мудрые люди. Они уже вкусили от простоты и теперь делятся с вами ее смертельной горечью.

А вот работу с историческим формуляром и архивами дивизии Астманов продолжил. Но случилось это через пятнадцать лет, в другой стране.

Картограф

Воину не стоит задумываться над тем, куда и зачем его посылают. Все одно – пошлют. Его дело: победить и выжить. Иногда эти две задачи сливаются в одну. Бывает и так, что личная безопасность равняется государственной. Но это особый случай, и к излагаемым событиям он отношения не имеет.

Ну, скажите, какой выбор был у солдата и офицера, когда впереди маячил Афганистан? Жизнь была так устроена, что с пеленок звала к подвигу, жертве «во Имя»… Неважно чего! Ну, скажем, во имя и на благо некоего Человека. Станет от этого понятней? А если еще в крови гуляет кровь ариев, скифов, гуннов, кипчаков, норманнов и прочих боевых легендарных племен? Если герои ни отца, ни мать не жалеют «во Имя», да «на миру и смерть красна»?

Нетрудно было бросить в Афганистан сто тысяч бойцов – могуч был Советский Союз своим живым военным весом. Труднее было занять их делом для поддержания боевого духа, ведь подвиг требует постоянного напряжения. А чертовы «душманон инкилоби Саур» (враги Апрельской революции) в лобовую атаку не шли, под танки не бросались, предпочитая повсеместное пассивное сопротивление. «Душманони» обнаруживали хорошее знание партизанской тактики времен Великой Отечественной войны и более современной. Как будто ими Ковпак с Че Геварой с того света руководили. Это было возмутительно! Ведь ничто так не разлагает регулярную армию, как борьба с партизанами. И тогда советские военно-политические умы приказали именовать афганских партизан – бандитами, а их отряды – бандформированиями. Очевидно, к этому умозаключению их привела тень белорусского гауляйтера.

Эти «незрелые» размышления одолевали Астманова не от праздности. Вызвавшись курсировать с боевым агитационно-пропагандистским отрядом дивизии, он получил от подполковника Рыскова обширное задание «изучить обстановку в зоне деятельности отряда.

Астманов уже видел, из чего состоит БАПО – этот «инструмент психологической борьбы». Два танка, пять бронетранспортеров, две боевые машины пехоты, полевая армейская кухня, водовозка и «КамАЗ» с гуманитарной помощью «афганским товарищам на местах». Собственно рабочая часть отряда состояла из пропагандистской группы, концертной бригады и медиков – врача и двух медицинских сестер из дивизионного медсанбата. Была и специальная техника: батарея мощных динамиков на БРДМ (видом напоминавший недоношенный бронетранспортер) и автоклуб с замечательным устройством, позволявшим показывать фильмы в дневное время. (По ночам в Афгане крутилось другое кино – захватывающее и бесконечное, как «Семнадцать мгновений весны». Разумеется, сеансы с наибольшим «кассовым сбором» шли там, где стояли части ограниченного контингента советских войск.)

Дебют БАПО должен был состояться в провинциальном центре Кундуз. Далее, по плану, следовал «бандитский» Ханабад. Этот небольшой городишко уже наполовину лежал в руинах, но вот что примечательно – дуканы, банк, электростанция – все работало, и мосты были исправны. Но это – полдела: отряду предстояло крепить советско-афганскую дружбу в долине реки Кундуз, в бесконечном лабиринте кишлаков, а также в уезде Имам-сахиб, на родине одного из лидеров «душманони инкилоби Саур» – Гульбеддина Хекматияра.

Астманов подавил в себе досаду на то, что ему не удалось протолкнуть идею о приоритете работы отряда в восточном направлении, поближе к Ташкургану. Оттуда рукой было подать до Кашгузара и заветной высоты с отметкой 503 на картах Генерального штаба. Рысков отмахнулся, дескать, там пока все спокойно, и был прав: что, скажите на милость, делать «душманони» в песках Качакум? Там и воды для намаза не сыщешь! Возможно, конечно, омовение песком, но это особый случай!

Кундуз, Кундуз… Ой, недаром на фарси и пушту половина твоего имени созвучна слову жопа (куна, квана). Но это сущая неправда – имя городу дала старая пограничная крепость!

Из Ташкента подвезли пропагандистскую литературу и листовки. Просматривая четвертушки пожелтевшей газетной бумаги с подслеповатой печатью, Астманов забеспокоился: лидеры афганской контрреволюции, конечно, сволочи, как и все политики, но в листовках они изображались в обличье бесов христианского иконописного канона, а тексты содержали обвинения их во всех мыслимых грехах, среди которых педерастия выглядела самым невинным.

– Есть возражения. – Астманов выложил перед Рысковым образцы листовок. – Афганцы, конечно, любят новости, но брехни не любят. За лжесвидетельство у них сурово карают. И картинки у мусульман не в почете. Пророк не одобрял художеств…

– Это, брат, наверху решают, что раздавать и кому. Ты насчет брехни подробней. Есть возражения против текстов?

– Есть. По лидерам контрреволюции. Они здесь все мздоимцы, капиталисты, педерасты, садисты и прочая нечисть. А теперь кто есть кто: Хекматияр – политикой занимается десять лет. Троцкий! Экстремист, но то, что его в связях с ЦРУ обвиняют, – брехня! Он же один из столпов «Братьев-мусульман». Кто ему в Штатах деньги даст? Там другие источники – арабские. То же и Саяф. Теперь, Раббани, Гилани, Моджадедди, Мухаммади – они известные религиозные деятели, богословы, улемы. Их слово – закон для верующих. А мы их в грехах обвиняем? Сами-то тушенку свиную едим, курим, водку пьем среди бела дня, а ведь Рамазан идет – Великий пост. Выходит, не они, а мы трясем столпы веры.

– Видел я твоих правоверных, не далее как вчера. Водку жрут вместе с нами и не хуже нас, и салом закусывают. Опять же, кто нашим бойцам продает шароб, анашу, ханку? А кто в этот святой Рамазан фугасы на дорогах ставит да колонны жжет? И насчет картинок ты меня не смущай. Сколько у них порнухи в дуканах. Да за такие журнальчики, карты, презервативы, фильмы – в Союзе статья светит… И что, бачабозы – это наше изобретение? Давай лучше по обстановке. Что там может ожидать?

Сраженный обратной стороной истины, Астманов покорно достал из полевой сумки сложенную в гармошку карту-двухсотку. Рысков минуты три рассматривал пометки на маршруте, а затем тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил:

– Алексей, что это за «А», «Б» и «Г» рядом с населенными пунктами и вот эти красные черточки? Что-то новое в топографии?

– Анатолий Егорович, – убедительным тоном начал Астманов. – Красные черточки – это куда соваться на технике не стоит. Там, информация надежная, мины.

– По твоим данным, нам с дороги не сойти. Так? А буквы?

– Ну, «А» – это наша артиллерия осколочно-фугасными кишлачок раздолбала. «Б» – это бомбами и «нурсами» накрыли, бомбоштурмовой удар, «бэшэу» то есть. А «Г» – это где «зеленые» при нашей поддержке кишлачки чистили, ну грабили, конечно. Реализация разведданных… В этих местах кого агитировать? Сплошные моджахеды там, после наших визитов. Душмане, одно слово, товарищ полковник.

– Я тебе покажу, душмане-моджахеды. По твоим сказкам-раскраскам, нам никуда соваться нельзя. Все. Карту твою я не видел, понятно? Не смущай народ. Забираю навсегда. С утра быть в готовности к выезду.

– Анатолий Егорович, они там еще друг с другом насмерть бьются и в свои зоны никого из властей не пускают. Так и советовали: сами, мол, приезжайте, а хадовцев, царандоевцев – не берите.

Рысков грохнул крепким волосатым кулаком по столу:

– Хватит издеваться! Мы обязаны брать с собой представителей власти. Пусть учатся в народ ходить. Это их революция, в конце концов! Конечно, опасно, поэтому и название – боевой агитотряд. И спрячь эту свою улыбку идиотскую – я тебя прошу.

Астманов вскинул руку к виску и, прищелкнув каблуками добрых «духовских» ботинок, строевым шагом удалился из кабинета. За дверью он просто расплылся в улыбке – великая вещь взаимное чувствование. А на службе армейской, если начальник к тебе неравнодушен и ты понимаешь степень его ответственности, – это великое дело. Вот за фанерной стенкой в штабном коридоре слышен рев и упования на мать и другие близкородственные отношения, вот, кажется, сейчас из кабинета командира вынесут бездыханное тело… Но появляется распаренный лейтенант, слегка встряхивается и гордо оповещает: «Ну и поимел меня батя. Ну и врезал…» Гордо говорит. Это нужно понимать. Любовь к командиру – великая сила.

Едва Астманов вышел, Рысков вновь развернул карту. Ничего нового этот в общем-то симпатичный ему старший лейтенант не сказал. Да, кругом мины, да, в зоне работы – сплошные развалины. Более того: часть самооборонцев – люди пришлые, занявшие дома беженцев. Но вот что делают под Ханабадом боевые группы Халеса? Интересно. Информация не проходила раньше. Традиционно здесь партизанили сторонники Хекматияра, Раббани…

Юнус Халес – лидер созданной им же Исламской партии Афганистана. Из всей «пешаварской семерки» – один, принимающий личное участие в боевых действиях. Его группы целенаправленно уничтожают кабульских функционеров НДПА. Рысков задумался: «Не хотят видеть представителей власти? А что они скажут, увидев с нами члена ЦК НДПА? Товарища-рафика Андаки? Да, заморочил ты мне голову, корреспондент».

А возмутитель спокойствия тем временем затаривался югославскими леденцами в «чекушке» – магазине Военторга. Афганцы, хоть и перед смертью, чай пригласят пить. Неудобно с пустыми руками. Да и легче отвязаться от вездесущих бачат, сунув им по конфетке.

Улещивая пухлую продавщицу – та не хотела давать больше десяти пакетиков леденцов в одни руки, – Астманов поймал себя на мысли, что не может оторвать глаз от военторговской дивы, от белой полоски между ее тугими джинсами и майкой, под которой, явно без лифчика, крепко стояли груди. Так, приехали… А что ж не приехать? Два месяца воздержания во имя интернационального долга даром не прошли! Астманов вздохнул: в Военторге не подступишься – закормленные, задаренные. Его судорожное движение было понято девицей как крайнее огорчение, и она язвительно спросила:

– Зачем вам столько? Небось внизу, в дуканы сдавать? Нам запрещено.

Крыть Астманову было нечем, объясняться не хотелось, и он, забрав конфеты и корявую пачку таблеток «Алка зельтцер» в нагрузку, покинул магазин. Ладно, прочее купят бойцы – на них приказ не распространяется.

Похмельные таблетки он выбросил в вонючий арычок, текущий от офицерского умывальника к парку боевой техники гвардейского полка. Синяя коробка раздулась и зашипела, выгоняя белесую пену. Как эти таблетки попали в Военторг – загадка. Возможно, кто-то вообразил, что они заменят газированную минеральную воду. Но вот беда: товар оказался капризным – наглотается воды и разбухает, покрываясь кристаллами соды. Его давали в довесок к дефициту и за легкое нарушение приказа – сколько чего в одни руки продавать.

Визитом к Рыскову Астманов остался доволен. Он был уверен, что этот умный и волевой человек сделает все, чтобы к Красному Знамени не добавилась еще одна капля солдатской крови за счет бездумного исполнения партийно-политических бредней. Заронил сомнение – и хватит. А если бы не Рысков командовал «экспедицией», пошел бы с отрядом? На этот вопрос Астманов ответить не мог. И врать самому себе не хотелось. А вот карту было жалко. Придется кроить другую. Сам виноват – пересолил, называется.

Астманов от души рассмеялся: около трех лет назад, зимой, в офицерском общежитии, изнывая по вечерам от скуки, он начал разрабатывать на огромной политической карте мира международную военную операцию по завоеванию Китая. В ход пошли пособия с грифом «Для служебного пользования», содержащие сведения об иностранных армиях, атласы. В библиотеке пограничного западноукраинского городка Мостиска лейтенант Астманов выписал на себя всю доступную литературу по Китайской Народной Республике. В соответствии с запасом хода, высот и дальности были на карте пробиты маршруты, коридоры, указаны союзные и противостоящие силы. На голубом фоне океанов расписывались легенды военно-политических альянсов СССР, США, Австралии и Океании, куда хитроумные китайцы могли рвануть на малых судах. Весь мир – против Китая! К удивлению Астманова, к затее примкнули все холостяки общежития. Конечно, выпивали, дым табачный стоял столбом, но ведь читали, считали, доказывали. Постепенно карта разрослась за счет вклеек, затопорщилась флажками и была испещрена истинными наименованиями частей. Ведь каждый где-то служил, что-то знал. А Китай был в ту пору вероятным противником.

Военно-стратегический досуг кончился неожиданно. В штабе батальона Астманова сердечно приветствовал полный симпатичный майор – куратор от особого отдела бригады, Астманов этого майора любил за откровенность и умение пить без вреда для ума и организма. Майор легонько подтолкнул его к кабинету замполита, где Астманов трижды поклялся, что злого умысла с картой не имел и никого специально не приглашал – сами от тоски ползли на огонек. А потом пригласил майора посмотреть карту. Пока смотрели – выпили бутылку водки, съели два кольца домашней колбасы. А потом майор добродушно похлопал Астманова по плечу:

– Лешенька, ты мне карту эту дай на время, я в бригаде покажу. Только ты больше не планируй, ладно?

Астманов в этом горячо заверил куратора, который, унося рулон со всеми хвостами и флажками, сказал:

– Между прочим, твой солдатик, Ентихович, – еврей. А роте за контрольно-следовой полосой работать на Устилуге. Соображай.

Что тут соображать? Замполит батальона язвительно посоветовал Астманову читать Конституцию, где все равны. А через месяц на трассе, где рота, утопая в снегах, рубила просеку, Астманов, за малым, не разрубил башку рядовому Ентиховичу «перышком» – плотницким топором. За талантливое разложение роты в погранзоне за КСП и дерзости невыносимые. Успел задержать руку, потянуть удар на себя. Только шапку развалил. Время было такое – зима, польская граница, «Солидарность». И войска под стать – железнодорожные.

Пока Астманов предавался воспоминаниям, подполковник Рысков, обеспокоенный появлением боевых групп Халеса в зоне работы агитотряда, поделился своими опасениями с начальником разведки. Чугуннолицый, коренастый полковник с нескрываемой издевкой спросил Рыскова:

– Источник можете назвать? Нет? Тогда я скажу вам – тут каждый себе цену набивает. Нет у нас таких данных, если и появятся, то без вас разберемся. Вам же недаром целый взвод разведчиков дали.

Имя Астманова не прозвучало, но резонный вопрос застрял в памяти Рыскова. Откуда у старшего лейтенанта, трех месяцев не прослужившего в Афгане, такие сведения? И Рысков снова развернул карту, изъятую у Астманова.

Своя разведка

«Откуда у старшего лейтенанта, трех месяцев не прослужившего в Афгане…» От верблюда!

Откуда деньги? От людей. У кого информация? У народа. Где народ обменивается информацией? А там, где собирается. На базаре, на вокзале, в кабаке, на «пятаке»…

Майдон, кундузский аэропорт, был для сбора сведений местом идеальным. На восток – десантно-штурмовая бригада, на запад – мотострелковая дивизия, под боком летчики и зенитчики. И все что-то видели в афганском калейдоскопе. Ездили, ходили, летали – вносили свою гремучую лепту в дело интернациональной помощи Афганистану. Но главное – это офицеры и советники с точек. С них Астманов и начал. Или они с него?

Даю, чтобы и ты дал. Настоящий разведчик ходит в сумеречной зоне признаков измены и общается с такими же субъектами. Бывает, уверен: качаешь ты, а на деле давно уж сосут из тебя. Это дело опыта. Или природных способностей. Клещ, скажем, дохлый на вид жучок, а неслышно всползет, присосется, и вот только черная задница торчит из самых твоих интимных мест. И отрывать не рекомендуется: мажь его маслом, подлеца! Потом раздавишь.

Сидит на перроне рязанского вида крепкий мужичок, пшеничная бородка курчавится. Сумка туго набитая. А небо «афганец» затягивает. Не будет борта на Союз, не подошла оказия на Талукан… Куда идти человеку? Где голову приклонить, чаю попить? В ночи – сурово. Ощетинится майдон стволами, окриками и паролями – пописать не отойдешь. Так и сиди на сумке. А и холодны еще майские ночи. Подойди к такому, пригласи на ночлег. Может быть, и самому доведется куковать… И пошли в редакцию спецы. Один другому на точках передавали, что есть такой гостеприимный дом – газета «За честь Родины».

На Астманова поначалу в редакции косились, мол, не ночлежка! Но он быстро разъяснил, что к чему: «Вас, б…дей, не спрашивают. Кого привожу, кто ко мне приходит, от моего имени или по памяти – принимать. Поить, кормить, уважать. Эти люди – ваши штабные потроха прикрывают. Скажу так: епископ должен быть странноприимен. В Писании читайте, у апостолов сказано. Расходы на чай, сахар, сухпай – на мне». Хорошо ему командовать было – старшим по должности и по званию остался в редакции. В армии вообще хорошо быть небольшим начальником в тыловой структуре.

Первыми в редакции появились офицеры группы «Кобальт». По благословению МВД СССР их направляли в Афганистан для научной организации борьбы с бандитизмом. Начальник районного отдела уголовного розыска из Ленинграда, следователь по особо важным делам из Хабаровска, начальник отделения транспортной милиции богом забытой станции в Казахстане (этого за знание языков взяли), начальник караула из легендарной сибирской тюрьмы – все они стали в единый миг равны перед афганской реальностью. Позже, совершенно случайно, завязалась дружба с офицерами «Каскада» и «Алмаза».

Была негласная, но жесткая конкуренция между спецгруппами. Что делать, если система такая – кто первый доложит, тот и герой. А в редакции, встречаясь ненароком, конкуренты свободно обменивались информацией, не без пользы для общего дела. И на вопросы Астманова обстоятельно отвечали, разумеется, уяснив, для чего это журналисту нужно. Отчеты, сводки, которые спецы не рисковали везти в готовом виде по афганским дорогам из Файзабада и Тахара, Кишима и Тулукана, печатали на старенькой редакционной «Москве».

Странноприимство – достоинство значительное, но если бы Астманов не мог заинтересовать своими данными спецов, то кормили бы его баснями. Поэтому, ссылаясь на необходимость поработать в частях «северного городка», во вторник и четверг он добирался с попутными колоннами до центра Кундуза. На круге – торговой площади – Астманов нырял в лавчонку Исахана, зятя Рахима, примыкавшую к местной мехмонхоне – закопченной, убогой гостинице для мелкого торгового люда. Оторваться от колонны труда не составляло. Как правило, несколько машин притормаживали возле дуканов для молниеносного акта купли-продажи. И мало кого интересовало, куда делся незнакомый офицер. Может быть, в комендатуру пошел…

Исахан, тридцатилетний узбек с багровым ожоговым рубцом через все лицо, был известен воинам-интернационалистам под кличкой Паленый. Отличие свое он заработал в местных застенках при Амине.

– Я простой человек, какая политика? – заверял Астманова Исахан. – Знали, что дукан собираюсь купить. Пять дней в яме продержали, даже воды не давали, а потом вот кочергой раскаленной приложились. Думал, конец…

– Я бы отдал все, не вытерпел, – с уважением сказал Астманов, живо представив себе пять дней сухой голодовки в вонючем зиндане и кочергу на закуску.

– Я тоже, – развел руками Исахан, – но денег-то и не было, только уговор с родственниками, что помогут вскладчину.

Исахан был сущим кладезем базарных новостей: кто и откуда привез товары, что следует покупать и почем, чего опасаются дуканщики, куда не следует показывать носа и т. д. Астманов же расплачивался за новости покупками и новыми заказами с майдона.

А непрост был Паленый. Когда Астманов решил посидеть в чайхане при гостинице и хотел облачиться в афганские одежды, Исахан остановил его: «Алишер, ты когда ко мне в первый раз пришел, вечером я ответ держал. Кто такой, зачем приходил. Я сказал, что знал. Мушавер, мусульманин, оружия не носит. Правду сказал? Вас тут все знают. Это мы для вас на одно лицо. Э, не про себя говорю! Тебе своих опасаться надо. Ваши мушаверы ходят в своей форме – надевай такую же. Вот, смотри, есть у меня, на заказ привезли, пакистанская, «сафари», а заказчик не идет. Бери, бародар, не пожалеешь».

Из бесед с Исаханом, а потом и на практике Астманов уяснил, что жители Кундуза не жаждут крови шурави. Сиди, ешь, пей, не тряси оружием, не безобразничай, не обманывай дуканщиков, которые дают тебе в долг или на пробу товар.

Но говорил Исахан и такое:

– Алишер, есть люди, которые, если захотят, за одну ночь Кундуз в ад превратят. Деревья будут вверх корнями торчать! А знаешь, народ говорит, что ваши солдаты голоднее собак на зимнем пастбище. Нехорошо говорят. Не понимают, что молодым кушать хочется. Почему мясо, зелень, фрукты не покупают? Ведь даже в тюрьму, будь она проклята, свежее мясо везут каждое утро. А если баранов постреляли, корову утащили, бахчу на шайтан-арбе изъездили – вот и моджахед готовый. Под Мадрасой ваши колонны бьют, под Альчином с двух сторон обкладывают, догадываешься, почему?

Вот тебе и аполитичный субъект! Астманов пробовал возражать, хотя и не к месту была здесь политработа:

– По-твоему, Исахан, никто изначально против нас не воевал? Выходит, мы сами моджахедов наплодили?

– Хорошо сказал, – усмехнулся дуканщик. – Кто этот чужой, пакистанский пуштун, таджик из Бадахшана для наших? Без поддержки им не выжить. Только не говори, что весь мир против вас. Пока есть и друзья.

«Где, – тоскливо подумалось Астманову, – там, где нас нет?»

Чайхана была удобна тем, что с нее весь круг просматривался как на ладони. Попивая чай, можно было за полчаса предугадать появление колонн. Театр, одно слово!

Вот у южного выезда скучковались подростки с канистрами, наплечными лотками-ночвами, с пучками зелени, пакетами с овощами. А у кого в руках ничего нет, те самые интересные – в нужный момент из складок просторных рубах на свет появятся кривые черные палочки чарса – крепкой афганской анаши – и полиэтиленовые пакетики с кишмишовкой – дурманящим самогоном из вяленого винограда с добавкой черт знает чего. А что делают здесь же трое-четверо худощавых мужиков, явно не крестьянского вида? Они стоят за стайкой бачат, поглядывая вокруг. Все отработано! На круге не побалуешься.

Из чайханы не прощаясь поднимаются от дастархана трое и скрываются в полутьме гостиничного коридора. Дружненько так уходят, мягко. Вот громыхнула железная занавеска – закрылся дукан «Акбар». С чего бы это? Ага, хозяин с помощником выскочили, не иначе должника разыскивать. Тяжелая задача! Дуканщикам, верящим поначалу в силу бумаги, оставляли прохиндеи удостоверения личности, да что от них толку! Командиры частей редко давали ход подобным делам, тем более когда речь шла об офицерах и прапорщиках, которых и Афган не мог вынести. Вот и совсем интересное: на втором этаже хлопковой конторы дрогнула занавеска, коротко блеснуло стеклышко. Нет, стрельбы здесь на круге с афганской стороны не будет никогда – торговцы не простят. А вот поснимать кому-то захотелось.

У Исахана и объявился Сеид-ака. И эта встреча стоила всех затрат и опасностей. Дуканщик провел его в заднюю комнату, где за дастарханом уже расположился худой старик в каракулевой шапочке и черной бархатной жилетке. И почудилось в первый момент, что дед этот, скрестивший ноги на ковре, взирает на него сверху вниз. Обменявшись положенными приветствиями на дари, выпили по первой, «Богом данной», пиале чая. Исахан, поклонившись, вышел. А старец, улыбнувшись, слегка растягивая гласные, спросил на чистом русском языке:

– Алишер? Такой же, как я – Сеид?

– Алексей, – пытаясь успокоить екнувшее сердце, ответил Астманов и безуспешно попытался воспользоваться старым приемом, задать вопрос, чтобы выиграть время для осмысления ситуации: – Вы… Вы – русский, жили в Союзе?

Старик царственно махнул рукой:

– Не мучайся, Алеша. Русский? Советский, так я понимаю? Нет. Давай о тебе сначала поговорим. Кто, откуда, чего хочешь от этих детей своей земли?

– Ну, офицер, старший лейтенант. Родился в Дадастане. Тридцать лет…

– Астманов… Османов скорее, – задумчиво сказал старик. – А ты, Алеша, не задумывался, откуда в дадастанских языках столько тюркских слов? Ведь не степняки? Знавал я в прошлом немало дадастанцев, хорошие воины, только головы горячие – горцы! Теперь ответь на три моих вопроса, тогда и я смогу помочь, – в узловатых темных пальцах сверкнул знакомый перстень. Сколько их тут, этих древностей. Не у Храмцова же позаимствовал?

– По глазам вижу, знакомая вещица? А теперь говори: ты сюда приходишь, спрашиваешь, интересуешься местностью. Ты ведь не разведчик. Зачем?

– Хочу выжить и сделать свое дело. Здесь мне немного надо: чтобы целыми остались те, кто рядом, и сделать то, ради чего я сюда приехал.

– Своя разведка, – усмехнулся старик. – Иногда помогает… В крайнем случае. Второй вопрос: ты видел такой или подобный перстень? Можешь не говорить, у кого.

– Видел. Восемь лет назад мне передали похожий. Его хозяин бывал, кажется, в Балхе в двадцатых-тридцатых годах. Перед смертью завещал мне. Здесь видел на руке у одного человека такой же. Без имен, да?

– Что в имени… И третье. Ты интересовался Кашгузаром. У тебя есть дело в этом глухом месте?

– Есть. Я должен выполнить последнюю волю одного уважаемого человека. И я попаду в Кашгузар.

– Кто такого остановит? – рассмеялся старик. – Ты скажи, пулеметы, пушки не потащишь в эти развалины и батальон разведки? Или дело тайное?

– Тайное, – уклонился от ответа Астманов и, прижав руку к сердцу, попросил: – Сеид-ака, объясните, зачем там пулеметы, батальон… Пески сплошные, безлюдье?

– Располагайся поудобнее… Не привык еще по-восточному сидеть? Ну, вот… Вам рассказывают, что Афганистан – дружественное государство. Не было дружбы: афганцы лавировали между англичанами и Россией. Обычное дело! И Германия здесь немалый интерес имела. А вот Кашгузар – особый штрих в одной исторической картинке. Вам ее не показывают.

Это походило на фантастический сон – в каморке афганского дукана, в захолустном афганском городишке Астманову преподавали историю отечества. И какую!

Старик, перебирая лазуритовые четки, рассказывал о том, как весной 1929 года в северные провинции через Кушку, Термез и Шерхан-Бандар ворвались советские кавалерийские части, усиленные горной артиллерией и пулеметными командами. Три тысячи опытных бойцов. Поднялась паника, неразбериха – большинство красных было одето в афганскую униформу.

– Сначала мы думали, что ими командуют турецкие офицеры. Потом все прояснилось: дорогу открыли наши, министры Амануллы, эмир тогда бежал из Кабула от мятежников. Слышал о Бачаи-Сакао? Через две недели, когда афганская армия опомнилась, шурави уже заняли Ханабад, Мазари-Шариф, Ташкурган. Потом капитулировала крепость Дехдади под Мазари-Шарифом… Мы имели сведения о том, что красные готовы применить химическое оружие в Балхе… А потом народ взялся за оружие. Ведь вас тоже в первые дни старики принимали за англичан. А тут еще и Аманулла-хан сбежал со своим двором, казну, конечно, прихватил.

– Ради чего все это затевалось? Мировая революция? Но ведь к этому времени оставался только лозунг. Кто командовал экспедицией?

– Вот, – усмехнулся старик, – правильный ход мыслей. Какая революция? Вы здесь по договору с Афганистаном? И тогда был такой же договор с Амануллой. Дескать, если существует внешняя угроза, то обе страны вправе оказать военную помощь друг другу. Как видишь, повторилось. Во второй раз долг отдаете, интернациональный… Слово-то какое! А командовал экспедицией, – Сеид-ака с иронией произнес последнее слово, – Примаков Виталий Маркович. Лихой казак! Комкор. В Китае военные связи налаживал, в Японии. А здесь, в Кабуле, был военным атташе.

– Его, кажется, в тридцать седьмом расстреляли? – неуверенно сказал Астманов.

– А как же! Удивительно, что уцелел до тридцать седьмого… Не скорблю, хоть и служил под его началом. Он тоже людей не жалел.

– Под началом? У Примакова? – Астманову показалось, что он ослышался.

– В Красноармейске, в Горелове. Слышал о таких местах под Санкт-Петербургом? Ну, конечно, Ленинград, да? Гатчина? Ей потом Сталин название природное вернул. Дивизия-то твоя – Гатчинская. А Витмара задвинули на помощника командующего округом…

– Витмара?

– Витмар – Виталий Маркович, Примаков, так его в донесениях именовали. Ну, не время вспоминать и не место… Так вот, о Кашгузаре. Совершенно непонятным было то, что красные отправили еще одну, особую команду. Только не от Примакова, не от его войска. В районе Айваджа переправились и ушли в пустыню на юг. На стык Качакум – Мир-Алам. В пески. Молчишь? Давай еще скажу… Отряд был интересный: человек сто пятьдесят в красноармейской форме, старой, в обносках, без знаков различия, без оружия, и охрана, чекисты, полсотни. Вот те были до зубов увешаны. И поклажа была интересная – взрывчатка, кирки, лопаты, буры ручные. Ну, вскрывайся? – неожиданно весело сказал старик.

– Что вскрываться, не в три листка играем, – севшим голосом прошелестел Астманов. – И… они остановились на Сары-тепа? Высота 503? Копали, искали, да? Нашли?

– Копали, искали, взрывали… – Сеид-ака наклонился к Астманову. – Кто им мог тогда помешать? Ты, Алеша, подробнее излагай, кто ж тебе и в какие годы о Кашгузаре сказок нарассказывал? Ишь ты, Сары-тепа – этот холм даже афганцы так не называют. Это, сынок, имена другого времени, другие люди их давали.

Астманов, понимая, что инициатива в разговоре полностью им потеряна, изложил все, что знал: от случайного знакомства с Ширали и похода в Уллу-тепа – до встречи с лейтенантом, доставившим завещание Басмача. Когда упомянул впервые о дорджи-ваджре, ожидал хоть какой-нибудь реакции старика. Напрасно! Не шелохнулся Сеид-ака, равномерно скользили голубые, с блестками золота шарики четок в длинных, худых пальцах.

– Он написал, – Астманов прикрыл глаза, стараясь точнее вспомнить текст завещания: – имя находки – дорджи. Остальное за афганским Кашгузаром. Две тропы к Сары-тепа. Если зайдешь от Айваджа, правая твоя… Дорджи позовет тебя.

– Позвал, значит, – раздумчиво сказал Сеид-ака. – Теперь слушай ты. Не задавай вопросов, кто мы, сколько нас, отчего Ширали доверил именно тебе то, что хранил всю свою непростую жизнь. Не буду я тебя убеждать в том, что нам известны были твои пути, занятия и мысли. Нет случайностей в этом мире, сынок, случайность противна существу. Это надо понять. У тебя есть задача, выполняй ее. Дай я тебя удивлю еще раз: Ширали сказал тебе, что на хранителе особая печать?

– Да. Так было сказано в записке. Какая печать? Лишь бы не Каинова.

– Язык погубит тебя, – строго сказал старик. – Печать такая, что все, что тебе предназначено, – умри, но сделаешь. Замечай, если будешь на правильном пути – зла и горя не узнаешь, ни ты, ни люди рядом с тобой. Крепкая печать?

– Крепкая… Слаще банджа в кальяне моем, – пробормотал Астманов. – О вас-то, Сеид-ака, могу что-нибудь знать? О Кашгузаре? Рыли, шурфы били, взрывали. Нашли что-нибудь?

– Не особенно-то и нарыли… Весна: желтуха, малярия, брюшняк. По ночам стрельба, днем солнце жарит. Может быть, нашли. Думаю, что нашли. Вот почему: рабочую команду, потом, когда отошли за Айвадж, закрыли в бараке. Никто и не вышел, нет следов. Зачистили, по-вашему… Ладно, тебе выпало, тебя позовет дорджи. Если не услышишь здесь, значит, будешь в другом месте искать, в другие годы. Это не самое плохое, увидишь, сложится.

– Ну, прямо, Бит-бой, приносящий счастье, где-то я уже читал подобное, у Грина?

– Ты меня не испытывай, – Сеид-ака поднялся, давая знать, что встреча подошла к концу. – Я Гриневского живого видел да рассказы его читал в журнале «Вокруг света». Он в те годы хоть и на газетной бумаге издавался, да поинтересней был.

– Да вы-то, Сеид-ака, что там делали, кто вы? – в полном недоумении спросил Астманов.

– Служил Отечеству земному и Небесному… Кто? Ширали покойный тебе, наверное, рассказывал о двух русских офицерах? Имен не называл?

– Нет. Сказал, что на наших офицеров непохожи были. Выходит, не пили, не матерились. На английском между собой общались. Последний раз он видел их в Уллу-тепа, перед смертью….

– Один из них – мой отец, другой – родной дядя. Оба были в немалом для тех времен звании – подполковник. Что за миссию они выполняли – придет время, узнаешь. Но с девятнадцатого года мы жили здесь. В Имам-Сахибе, Кундузе, Файзабаде. Теперь понятно, почему я смог вписаться в дальнейшие события? Был потомственный дворянин Хворостов – стал красноармеец Никольский. Превращение было нетрудным. Примаковцев собирали из разных частей, фотографией тогда не баловались. Нашли такого одинокого. Ты же подумал, что англичане здесь руку приложили? Ошибся. Я на Родину возвращался. Потом, после войны, уже другая песня. Был Сергей Никольский – майор, комбат. Стал Сеид…

Сеид-ака достал темно-красный, окантованный золотистой полоской портсигар, вынул коричневую сигарку, кивнул Астманову:

– Закуривай, мой молодой друг, знаю, куришь и хороший табак любишь – это правильно. Мои не предлагаю – крепкие. Может быть, потом пристрастишься… У тебя ведь уличное прозвище в детстве было необычное – Перс? Откуда?

– Я на своем портфеле написал слова героя фильма «Георгий Саакадзе»: «Одна дорога – в Персию», а потом – жил неподалеку мелкий хулиган Алик-Перс. Ну, дорос до разбоя, посадили, а в колонии его и кончили, шебутной был, без тормозов. Улица решила, чтобы кличка не пропадала, мне ее передать.

– Занятно, – усмехнулся старик. – Тогда и мы не будем традиции нарушать. Ширали покойный, знаешь, чем славился, пока в силе был? Изводил пограничников переходами, и ни разу не взяли. А друзья звали его тогда – Касед.

– Касед… Мокташеф? Маамур?

– Нет, только Касед, – с нажимом поправил старик, – не разведчик, не агент. Посланец, стремящийся, идущий ради своей цели, паломник. Дервиш, если угодно. По-русски – странник, ходок. Человек ушел, имя – осталось. Понимаешь, о чем я говорю?

Астманов кивнул, прокручивая мысль о том, что ему вот так, элементарно, по канонам хрестоматийной вербовки, дают агентурное имя. Некстати вспомнилась картина «Ходоки у Ленина». Она была в памяти из детства – висела в вестибюле городской бани в Порт-Ветровске. А Сеид-ака внимательно смотрел на Астманова, да вот беда, научился Алешка прятать предательский блеск и движение глаз за полуопущенными веками и густыми ресницами, давно научился. Много охотников влезть через глаза в твою душу. Самое слабое место у человека…

– Касед, – повторил Сеид-ака. – Араб скажет – касид. Ходок. Ты ведь, все одно, на русском мыслишь. Быть тебе Ходоком. Если кто обратится так – вот тебе и пароль.

Старик распрямился, и Астманов увидел, что он выше его на голову. Твердая, сухая рука легла на его плечо:

– Только, извини за каламбур, ты, Ходок, сюда больше не ходи. Нового не узнаешь, а неприятностей у Исахана и без того хватает. На прощанье расскажу тебе старый анекдот. Дело в Иране было. Курьер бестолковый не запомнил, как зовут хозяина явочной квартиры, как он выглядит. Долго мучился, наконец подсел к веселой компании и рискнул. Изложил пароль, что-то о белом мехари, верблюде, бредущем по пустыне. Получил верный отзыв, чуть ли не в хоровом исполнении, и довесок к нему: «Если тебе нужен шпион Али, поднимись этажом выше». Это – Восток.

Старик отогнул угол ковровой занавески и, пригнувшись, вышел. Астманов не мог ослышаться – уходили черным ходом два человека, а главное – ухо уловило слабый металлический щелчок предохранителя…

Бешеный буйвол

Курсант…Что здесь делает курсант? Астманов потряс головой, в которой будто перекатывалось не меньше килограмма ртути. Вечером справляли отходную майору Варласову – потомственному чекисту из Ленинграда. Большой, похожий на киношного Пьера Безухова, Варласов покидал Афганистан по случаю желтухи. Он-то потягивал из плоской фляжки безалкогольную едкую жидкость с романтическим названием «Бурже», зато остальные, убежденные в том, что «красные глаза не желтеют», усердно хлебали спирт, разбавленный апельсиновым соком.

Тем временем «фантом», с литерами «К» на алых погонах с золотистой окантовкой, явно направлялся в редакцию. Астманов, предупредительно забросив в рот пару серебристых шариков «Джентана», твердо встал в дверном проеме. Кто бы это ни был, но чужим не стоило видеть следы вчерашней битвы с Ивашкой Хмельницким.

– Курсант Судояров. Полковник Рысков направил в редакцию. Я могу увидеть редактора или еще рано…

– Да, – Астманов сглотнул вязкую солодковую слюну «антиполицая», – можете, не рано… Здесь все вовремя.

Внезапно он почуствовал нарастающую волну дурной ярости:

– Вы мне только скажите, это план такой в Союзе – сюда курсантов посылать? Суворовцев не будет? Или этих, юнармейцев с «Зарницы»?

(Тут нужно пояснить ситуацию: минувшим днем Астманову показали генеральный план развития военного городка. На ватмане красовались пятиэтажки ДОСов – домов офицерского состава, клуб, школа и… детский сад. Сущий Кафка! Создавалось впечатление, что советско-афганская кампания мыслилась и в двадцать первом веке.)

Курсант обиделся:

– Товарищ старший лейтенант, я прибыл из военного института Министерства обороны на стажировку. Вся группа здесь. Факультет информации и зарубежной журналистики. Четвертый курс. Спецпропаганда, понимаете? Языки дари, пушту, ну, английский в пределах курса.

Заряд ярости пропал даром.

– Так бы и сказал сразу, – обреченно махнул рукой Астманов, – вам тут самое место. Я и есть – редактор. Как звать-то?

– Алексей.

– Тезка, это хорошо. Жить будешь здесь. Нечего через полосу мотаться. Куртку свою сними, не смущай народ погонами. Не курсант ты, а… – Астманов на секунду задумался, – стажер из Москвы, военный переводчик. Так лучше будет. Оружие получал?

– Нет. Там, в комендантской роте, заморочки какие-то. Обувь хотел поменять, говорят, не положено. – На ногах курсанта красовались легкие шевровые полуботинки.

– Да все найдем, – покорился судьбе Астманов, – заходи, будем чай пить, о языкознании побеседуем, о страноведении, чему еще там учили. Институт-то знаменитый. – Вот еще одна черта молодого Астманова – его с похмелья было легко уговорить на добрые дела. Сам шел, будто искупая вину за невоздержанность, орание боевых песен, борьбу «на руках» и другие безобидные силовые фокусы в пьяном виде. И в этом же виде теорию проповедовал где-то прочитанную, дескать, воин себя после победы полубогом чувствует, желаний не имеет, к гордыне склонен – поэтому прилично ему один раз в десять дней напиваться до скотского состояния, чтобы истинную свою сущность обнажить. Потому что мало героев, которые могли бы победить чувство внутренней вины.

Пока гости просыпались, редактор и стажер успели выпить зеленого чаю, позавтракать сладкими остатками вчерашнего плова (удался он на славу!) и поговорить в меру знаний на фарси. Пушту Астманов осваивал медленно. В Кундузе в основном говорили на узбекском и дари. Судояров же обнаружил неплохие знания обычаев, истории и в разговоре поразил Астманова одной крамольной мыслью, глубины которой и сам не осознавал на данный момент. Речь зашла о книге братьев Стругацких «Трудно быть богом». В изрядной мере афганская коллизия напоминала ту, фантастическую. А что? По европейскому летосчислению здесь как раз процветало Средневековье. «Возможно, афганцы пожалеют, что позвали нас на свою землю. Те же самые, кто просил помочь» – вот какая мысль возникла в незамутненном сознании курсанта! Астманов едва пиалу не выронил:

– Ты этого внизу, афганскому народу, не переводи, дорогой тарджимон. Не хуже Стругацких в историю войдешь. А консулы не дремлют, – Астманов махнул рукой в сторону особого отдела дивизии. – Осваивайся. Скоро труба позовет – двинем с БАПО разлагать моджахедов средствами спецпропаганды.

Пока все занимаются своими делами: Судояров осматривается, пытается привыкнуть к местной воде и «изучает документы», а Астманов исследует земную часть истины в мистической встрече с Хворостовым-Никольским-Сеидом-Сергеем, справедливо боясь, что его гнусно завербовали масоны. Пока отряд, боевой пропагандистский, получает боеприпасы и с боем выколачивает продовольствие, а полковник Рысков не вылезает из провинциального комитета НДПА, пытаясь установить, где афганские товарищи врут, а где описывают то, что и без Апрельской революции имелось на радость народу. Пока колесо истории набирает обороты, скажем несколько слов о том, чего достигла советская военная наука и практика в области психологического разложения противника и умиротворения населения на оккупированных территориях к началу восьмидесятых годов.

Внешне концепция несложная: мы (СССР) несем свободу, восстанавливаем справедливость. Все, кто противодействует нам, либо наймиты империализма и международной реакции, либо недалекие, обманутые попами и капиталистами люди. Перешедший на нашу (СССР) сторону получает прощение и все блага социализма. Кто не с нами – враги, уроды, предатели своего народа, средоточие пороков. Эту информацию следовало донести до массового скопления объектов пропаганды в различной упаковке. Информационные материалы подготавливались (разумеется, и впрок, в расчете на вероятного противника) отделами специальной пропаганды при политических управлениях округов и аналогичными отделениями при политических отделах общевойсковых армий. Мозг спецпропаганды выделял мысль в Главном политическом управлении Советской армии и Военно-морского флота.

В округах спецпропагандисты располагали типографией, а при необходимости использовали полиграфические мощности окружных газет. В армиях недостатка в типографском оборудовании тоже не было. Подумайте, сколько можно за ночь напечатать листовок размером в половину стандартного листа, если даже «американка», по сути, та же, что «Искру» печатала, в минуту выдавала шестнадцать экземпляров. Но к указанному периоду, даже в дивизиях, гремели цепями и шестеренками офсетные машины «Ромайор». С печатью проблем не было. Были трудности с доставкой листовок в расположение противника. Авиация? Точность невелика, да и при наличии ПЗРК (переносных зенитных ракетных комплексов) могли и врезать. А «Стингеры», «Блоупайпы» и отечественные «Стрелы» у моджахедов водились даже в небольших отрядах. Так, для самообороны и престижа, очевидно. Во всяком случае во всех разведывательных сводках указывалось, что главарь банды (имярек) имеет средства ПВО в количестве зенитно-пулеметных установок столько-то и ПЗРК столько-то и каких.

Артиллерия била точнее. Но в пропагандистский снаряд умещалась с большим трудом сотня листовок. Да и снаряд этот, срабатывая над расположением противника или над населенным пунктом, разделялся на десяток частей, каждая из которых вполне могла «сагитировать» несогласного на всю оставшуюся жизнь. Были и ракеты «ФЛГ», станковые и ручные, немецкого производства. Они залистовывали участок плотно, нет спору, но вот летели изначально черт знает куда, как и все примитивные ракеты в мире.

Одному молодому спецпропагандисту хотели даже орден дать за изобретение приспособления для сброса листовок с вертолетов. Тут не до смеха – встречный поток прижимал бумагу к обшивке, блистерам и прочим частям винтокрылых машин. Летчики и, особенно, борттехники по этому поводу нервничали. А лейтенант изобрел ящик, который опускался на четырех веревках, а затем две отбрасывались и тара опрокидывала на голову противника информацию. Все было чудесно, пока однажды на вираже конструкцию не подтянуло к несущему винту…

Астманов тоже внес свою лепту в дело разброса листовок. Он предложил сворачивать кулечки, укладывать в них листовки и метать острым концом наподобие стрел через лючок в салоне. На майдоне получалось неплохо, но изобретение не прошло испытания боем. Это же висеть над целью надо. Тут можно и «обратную связь» получить. Хуже всего дело обстояло с разбросом листовок с бронетехники на дорогах, в движении. Красиво, конечно, но за листками прямо под колеса и гусеницы бросались афганские дети. Да вот еще Астманов один раз поднес Рыскову листовку, побывавшую в вонючей канаве. А начиналась она во имя Господа Создателя Миров. Это же какая агитация?

Что касается остального инструментария, то армия почти не располагала мобильными средне– и коротковолновыми передатчиками, не имела аппаратов для скоростного копирования магнитофонных кассет, не использовала предметов с «пропагандистской символикой». Спичечные коробки и бумажные пакеты с братающимися воинами – это закат советско-афганской дружбы на военном уровне. Все вышеназванное добро, с помощью которого пытались манипулировать общественным сознанием, появилось в конце восьмидесятых годов, когда не только информационная, но вообще война была проиграна.

БАПО вышел в первый рейд в обстановке секретности, имея двойной боекомплект на каждой бронемашине и запасов продовольствия на неделю. Астманову определили БТР с бортовым номером 517, десант которого состоял из концертной группы – четырех веселых узбеков с деревянной дудкой, парой дутаров и бубном. Судоярова усадили в гордость отряда – громкоговорящую установку на базе бронетранспортера. Батарея динамиков на нем, затянутая в походном положении черным брезентом, наводила на мысль о секретном оружии даже своих бойцов.

У подножия плато проверили связь. И началась беготня… В конце концов все перешли на одну частоту, заменили шлемофоны, прекрасно понимая, что в решающий момент связи не будет. Очевидно, поэтому был выбран режим молчания до вызова конкретного номера командиром бронегруппы. Пошли!

Астманов знаками показал одному из музыкантов, чтобы слушал рацию, а сам, нацепив мотоциклетные очки, купленные на круге, вылез на броню. Сухой, холодный ветер рассвета ударил в лицо. Горьковатый кизячный дым, тонкая пыль гумен, чад несгоревшей солярки, овечий жиропот – эта симфония запахов успокаивала и опустошала сознание одновременно. Дух пустыни делал свое дело. Он был рядом в Качакуме, Мир-Аламе и Ходжахреге. Но не время забывать, чему сам учишь солдат: война идет на дорогах! Что имеем на подходе к Кундузу? Так, на винограднике люди. Дехкане на базар подтягиваются, отары перегоняют, впереди две «Йокогамы» груженые. Ага, Рахим-Роман проскочил на майдон, кивнул степенно, руку к сердцу прижал. Если что не так, дал бы знать жестом. Спокойно.

Снизу боец протянул шлемофон: «Внимание, я 31-й, повторяю: Шило, Форкоп, Вега, 517-й, 432-й следуют за мной. Подтвердите. Прием». Головная часть колонны завернула в сосновую аллею, на тихую улочку, где разместились партийные власти революционного Кундуза. 517-й остановился напротив зеленых железных ворот и такого же цвета будки постового, усиленной бронелистами.

Астманов спрыгнул с брони, перешагнул через арычок и, разминаясь, пошел по чудесному, чистенькому тротуарчику из разноцветной каменной крошки. Боже, какое счастье вот так просто идти между сосен по цветной земле и никаких иных забот не знать. Почувствовал за спиной оживление, глянул назад: Рыскова с поклонами приглашают в комитетский двор. Интересно, один выйдет или с гостями-пассажирами? Черт дернул встать возле входа. Да не отойти – это всю «гусеницу» надо двигать… Вроде все заметил, да не совсем…

– Простите, полковник Рысков сказал, что редактор дивизионной газеты – это вы? – Вопрос за спиной прозвучал дружелюбно, а повернувшись, Астманов увидел того самого бородача, что приветливо кивал ему три месяца назад, когда он выбирался от «тудешников».

– Как здоровье нашего друга Темира? – протягивая бородачу руку, с иронией спросил Астманов. – Нет ли вестей из Кабула?

– Ну, не серчайте, право… Темир числился в моих «подсоветных». Неофициально, разумеется, а теперь уж и не тайна… Умер. При очень странных обстоятельствах. Нашли в хибарке, за Чаманом, окраина Кабула, – в крови наркотик. Передозировка. Химия суровая. Жаль. Но у них свои расклады.

– Печально, – кивнул Астманов. – Один вопрос отпал. Второй остался. Почему мне, кого вы видите, по сути, впервые, можно говорить о том, что иранский эмигрант был вашим «подсоветным»? Этот факт, я понимаю, на грани служебной тайны, если не серьезнее?

– Касед. Сеид-ака. Этого достаточно? Меня зовут Павел. Советник по развитию средств массовой информации. Журналист. АПН.

– Вполне, вполне, – замотал головой Астманов, – хабары о шпионе Али опережают его появление… Алексей. Можно Алишер, коль уж играем в местном театре. Журналист – хорошая «крыша», не скоро протечет. И отлично, что Агентство политических новостей. ТАСС было бы хуже для нас обоих. А ваше местное революционное псевдо?

Бородач с облегчением рассмеялся:

– Говорили мне, что ты колючий. Нет у меня партийной клички. Хотя какая-то свинья написала на моей двери: «Здесь живет бешеный буйвол».

Астманов прищурился – новый знакомый действительно напоминал это, в целом, мирное жвачное, до тех пор, пока его не раздразнят. Нет, не габаритами, а широким лбом, большими черными глазами, мощными плечами, неторопливыми, уверенными движениями…

– Паша, это что надо было сотворить? Афганцы вежливый народ. Зарежут, но словом зря не обидят. Не в их правилах.

Бородач обаятельно улыбнулся:

– Да все эти маздаковцы…

Астманов понял, что речь идет о местном ДОМА – Демократической организации молодежи Афганистана. В Кабуле этим «призраком комсомола» заправлял некто Фарид Маздак, личность в политических перипетиях Афганистана неприметная, как и вся ДОМА, поскольку членом правящей партии можно было стать после Апрельской революции и в четырнадцать лет – была бы охота! А история была такая.

В гости к Павлу напросились земляки из разведывательного батальона. Да не одни, а с подружками из прачечной и медсанбата. Дело житейское – «скупиться» в дуканах. Здесь помощь советника была просто незаменима. Одна цена для афганца, другая для мушавера и, «под потолок», для воина-интернационалиста. Паша организовал выезд на машине с афганскими номерами, присмотрел необходимый товар. Афошек – местных дензнаков – у разведчиков куры не клевали: на днях был разгромлен очередной караван с «оружием, наркотиками» и почему-то фисташками, добравшийся на верблюдах от Пакистана до кишлака Сеид Мамур (1500 км по горам и пустыням!). Набив «Ниву» покупками, компания вернулась в гостиницу при провинциальном комитете НДПА и приступила к культурному отдыху.

– Да все было нормально! Поговорили, стаканами постучали. Девчонки нормальные, без выкрутасов. У меня кухонька и комнатушка три на четыре, ну душ еще, все разобрались, как надо. А тут на самом интересном месте стучат. Местный Маздак меня требует. Я нафару отвечаю через дверь, скажи, мол, мушавер болен, все вопросы завтра. Ушел, но настроение поднимать надо. Посидели еще, снова «физикой» занялись. Только подруга таять стала, обстановка-то чужая, все им мнилось, что афганцы только и ждут, чтобы купить их в рабство, опять в дверь барабанят. Я и откликнуться не успел, Вовка Воронцов, с вами сейчас в колонне, Рембо чертов, из кухни рванул и по двери ногой со всего маху. Нафар и сложился у входа… А потом и надпись эта появилась. Я не стираю.

– А чего это он в чужом доме двери выбивал? Решил, что по всей России началось, как в том анекдоте?

– Хуже. Мы его потом раскрутили: из-за этого стука в самый ответственный момент птичка выскользнула. Там, в городках, они дерзкие, спасу нет, а здесь шарахаются. Работает пропаганда! А кстати, что за анекдот? По всей России?

– Полковник едет в автобусе, сапоги новые – мозоли старые. Рядом еврей. Раз полковнику на ногу наступил. Смолчал полковник, машинально на часы посмотрел. Второй раз – то же самое. А в третий раз заехал полковник в ухо наглецу. Внезапно с другой стороны студент принялся еврея охаживать. Естественно, забрали драчунов в отделение. Сидят в каталажке. Полковник и говорит: «Ладно, у меня сапоги новые, мозоли, а ты зачем полез?» – «Да вот как вы на часы посмотрели, я и подумал: по всей России началось!»

– Какое сегодня число? – смеясь, спросил бородач.

– Восемнадцатое с утра было, – ответил Астманов, машинально посмотрев на часы. Через секунду смеялись оба.

У выхода из комитета засуетились охранники.

– Леша, слушай, с вами поедет член ЦК НДПА Андаки. Лицо влиятельное, что ему здесь нужно – не знаю. Идут разборки по фракциям. Ко всему, он в звании генерал-лейтенанта и, возможно, станет афганским Епишевым – начальником политуправления ВС ДРА. Предан Бабраку безоговорочно, говорят, в родстве состоит.

– Говорит по-русски?

– Не слышал. Но жил в Союзе – это точно. Во всяком случае, понимает. Здесь вся охрана мудреная: вроде бы дети крестьян, а нет-нет и проколются – знают русский язык, технику, оружие, звания различают, не то что наши – в их делах ни бум-бум.

– Есть тут у вас таджик, худой, лейтенант. Он – точно знает. А чего ты хотел? В чужой стране без присмотра? Так что же за планы у Андаки?

– Пока известно, что выступит на митинге в Ханабаде. Потом слышал о посещении отряда самооборонцев в Аскалоне. Пока все. Кишлак, конечно, неспокойный, банда месяц как перешла на сторону правительства. Да и то, если бы не зажали окончательно… Теперь на довольствии стоят: патроны, солярка, мука и прочее. Да ведь и вы помощь везете?

– Галоши, сахар, масло, – отмахнулся Астманов. – А вот Ханабад, ты слышал, что там группы Халеса засветились?

– Был слушок. Не подтвердился. Если так, то Ханабад отменили бы.

На просторное мраморное крыльцо с колоннами вышел темнолицый афганец в белоснежном костюме. Издалека его можно было принять за негра. За ним – полковник Рысков и плотный, уверенный в движениях брюнет в униформе советника.

– В белом костюме – Андаки. Рядом с вашим полковником – главный партийный советник. Говорят – перспективный, из Ставрополя. Связи в Москве. Недаром на всех тут откровенно положил.

– Пойдет с нами?

Павел затряс головой:

– Спаси и помилуй. Не положено. Прямая инструкция есть. Запрещено.

Астманов протянул руку новому знакомому:

– Все, Бешеный буйвол. Пора. По-моему, они к моей броне намылились. Я пошел. Приезжай в редакцию, на майдон. Тебе, Паша, легче вырваться.

Митинг

Высокопоставленного афганского товарища Андаки действительно определили в 517-й «бэтээр». Сюда же приказали перебраться и Судоярову, который, по легенде, был повышен до лейтенанта в должности штатного переводчика отряда. Особой радости у курсанта стремительная карьера не вызвала, поскольку голова его была занята речью Рыскова, ее предстояло переводить на митингах. Слава богу, выступление было недлинным и состояло из привычных пропагандистских блоков, но они отчего-то не хотели укладываться в стройные ряды, образуя кучу битого словесного кирпича.

Сам же Астманов от прямого общения с Андаки отказался, намекнув Рыскову, что в данном случае – личная безопасность рафика-товарища Андаки равна государственной, поэтому лучше сидеть на броне и по мере сил защищать Андаки от народной любви.

В принципе было понятно, почему Андаки усадили в 517-й: музкоманда, узбеки, парни аккуратные – перед выходом вылизали бронированное чрево, повесили пучок синей колючки (василек колючеголовый), отгоняющей злых духов, и даже украсили мелкими игрушками-побрякушками из гуманитарной помощи. К тому же одеты они были в чистое, «концертное» обмундирование и обуты в новые ботинки из комплекта парадно-выходной формы. Посади Андаки к разведчикам! Мощные полуголые торсы, пиратские косынки, тушенку едят на ходу из распоротых банок, «махорочные» курят. Русью пахнут, резиной пропотевшей, мужиком ядреным! Чего доброго, матернутся в адрес пассажира – не любят дивизионные разведчики афганцев, стойко заблуждаясь, что «все они – «духи». А Рысков не сомневался, что в матерном объеме Андаки русский знает.

Когда гость, пригнувшись, влезал в десантное отделение, Астманов заметил сзади, под шелковым пиджаком, контур пистолета. Афганцы были верны себе – пистолеты они предпочитали носить без кобуры, сзади, просунув ствол под ремень. Астманов оценил этот способ – чувствуешь оружие телом, можно неожиданно достать, заведя любую руку за спину. Конечно, пот усиливал коррозию, но оружие надо чистить после каждого ношения – стрелял ты или нет. В конце концов, можно обернуть ствол кусочком мягкой хлопковой ткани.

По команде Рыскова начали движение. Внезапно в треск эфира ворвался дикий смех, причитания типа «ну и дают, е… колотить, ни х… себе» и прочие междометия. Астманов недоуменно обернулся и… его хохот добавился к общей вакханалии. Лужи мочи обозначали стоянку колонны у провинциального комитета партии. И это бы еще ничего, но кое-где высились и кучки чего покруче. Непорядок, конечно, но на то они и «псы войны» – с брони, на ходу, не отольешь особо, не говоря уж о более серьезных естественных отправлениях. О природе смеха здесь рассуждать не место, хотя, заметим: нет ничего веселее и понятнее и общечеловечнее юмора на физиологической основе. «Что главное в танке?» – «Неверно! Главное в танке не бздеть!»

Колонна вытянулась, набрала скорость. На круге предусмотрительный «трафик» – замурзанный дорожный полицейский на бетонном постаменте, перекрыв встречное движение, изгибался всем телом и махал жезлом в направлении Ханабада. Астманов успел заметить, что дукан «Паленого» закрыт и замок обернут тряпицей. Выходит, надолго отлучился. На выезде с круга разбегался народ, вжимаясь в стены дуканов и глинобитные заборы. В клубах пыли, солярного чада с ревом и лязгом врывались в узкую улочку бронированные машины, усеянные вооруженными людьми. Руки на спусковых крючках, стволы смотрят на обывателей. Дернись, попробуй!

Несколько раз, пока шли по окраине Кундуза, в эфире гремели грозные предупреждения Рыскова головному дозору снизить скорость. Разведка оторвалась от колонны километров на пять. Потом угрозы прекратились, поскольку связь с головной походной заставой была утеряна. Поговаривали, что много железа в красных афганских холмах, мол, влияет на связь, хотя многие догадывались, что тяжеленные, сложнейшие радиостанции бронетранспортеров и БМП просто никуда не годились на пересеченной местности. Уже ходили в то время легенды о портативных, карманных радиостанциях моджахедов, способных не только обеспечивать связь на расстоянии двадцати-тридцати километров, но влезать в чужие сети, глушить радиообмен. Легенды? А разве не был сказкой для воинов-интернационалистов радиомикрофон – нехитрая игрушка, позволяющая использовать в качестве приемного устройства обычный приемник в УКВ диапазоне? Таможня их в Союз не пропускала.

Дорога на Ханабад – одна из тысячи афганских дорог, на которых, как на реках во Вьетнаме, шла основная война. Только вот разница в том, что реки хоронят следы событий, а дороги не только хранят, но и усиливают со временем впечатление от побед и поражений. Проплывали справа и слева разбитые бомбежками и артобстрелами придорожные кишлачки, брошенные поля, оплывшие дувалы, ржавеющие остовы советской бронетехники и афганских грузовиков. Качало бронетранспортер в воронках от бомб и фугасов, трепетали поминальные лоскуты на шестах у придорожных могил. На всех Астманов узнавал символику шахидов – правоверных, принявших мученическую смерть. Тут дело в Исламе особое: погиб в бою за правое дело – шахид, убили подло, выстрелом в спину – шахид, умерла женщина при родах – шахид. Тяжело воевать с народом, искренне верящим в Бога, – сама смерть на его стороне, а уж покорить такой народ и пытаться не стоит. Сами уверуете, что нет сотоварищей у Бога, что он един и воистину акбар! Между тем, подумалось Астманову, все эти следы разрушений стоило бы убрать с дорог. Ну разве дело – скелеты отечественных боевых машин на обочинах? Ведь в них же бойцы были! Это же что ни на есть самая эффективная наглядная агитация. Могли бы и в металлолом сдать, ну хотя бы оттащить подальше, за дувалы…

На въезде в Ханабад насторожила Астманова пустынность на дороге. Это нехороший признак, городок-то бандитский. Чесали, бомбили, «реализовали разведданные», а все огрызается. Может быть, народ на митинге? Афганцы любят многолюдье, ярмарки, новости. Нет. Что-то не то… Однако сомнения рассеялись, когда колонна вошла на городскую площадь, охватив ее железным кольцом.

Астманов приказал водителю остановиться за помостом, на котором были установлены усилитель, динамики, и уже афганские музыканты зачаровывали народ тягучими звуками армунии – аналога аккордеона, уложенного плашмя, с односторонней клавиатурой. Одной рукой растягивают мехи, другой играют, как на фисгармонии. Вознамерившись снять шлемофон, Астманов услышал команду Рыскова: «517-й, товарища не выпускать. Сейчас подойду, сам приглашу». Где там! Боновой люк выпал наружу, и Андаки сошел на ханабадскую землю. Тут же к нему подтянулись партийные и царандоевские чины, кланяясь, прижимая руки к животу, касаясь щеками в традиционном приветствии. Завидев Рыскова, Астманов развел руками…

По всему было видно – афганская сторона к митингу готовилась. Асфальт на площади выметен и полит, на чинарах зеленые и кумачовые лозунги с традиционными прославлениями Апрельской революции и советско-афганской дружбы, флаги Демократического Афганистана и СССР. С этим афганским флагом была одна беда: на черно-белой пленке герб дружественного государства смотрелся как череп. Только берцовых костей не хватало, а так бы – «Веселый Роджер»!

Дуканы были закрыты, у банка и входа в лицей – группки прилично одетых людей в каракулевых шапочках, клерки и учителя, они не смешивались с революционной массой, заполнившей площадь. Первое кольцо охраны – царандой, за ними – броня и стволы агитотряда, в самой гуще выделяются своими европейскими костюмами и джинсами партийцы и молодые агенты ХАДа – службы государственной безопасности. Видно – рубашечки навыпуск сзади оттопыриваются.

Прогуливаясь по периметру, Астманов периодически прикладывался к окуляру «Зенита». Типы были колоритные! Правда, что делать дальше с фотографиями, Астманов не знал: раздавал друзьям в альбомы, на стенды в комнаты советско-афганской дружбы и ленинские комнаты. Несколько снимков у него отобрали, для включения в секретный сборник спецпропагандистских материалов. Афганская натура еще как-то могла быть использована, но если на фото свои, да с оружием у брони, да у кого-то рукава закатаны или пуговица не застегнута – только в дембельские альбомы.

Митинг тем временем объявили открытым. Прозвучали гимны Афганистана и СССР, короткая молитва – и партийный чиновник предоставил слово Андаки.

Астманов влез на БМП разведчиков, снял несколько общих планов, затем переключил внимание на стайку школьников. Им явно предстояло приветствовать высокого гостя на советский манер. С цветами и декламацией. Скорее всего это были дети партийцев из местного лицея – на мальчиках глухие черные сюртучки, девочки – в длинных черных платьях и оборчатых белоснежных передниках. Надзирательница – худая, высокая пуштунка – недовольно поморщилась, когда Астманов делал снимки. Явное неудовольствие местной Мери Поппинс он вызвал, снимая крупным планом девочку лет десяти, с льняными косичками и огромными голубыми глазами. Надзирательница обхватила ангелочка за плечи и резко развернула к себе. У Астманова, естественно, пропала охота спрашивать, как здесь, в черноголовом раю, появилась маленькая Лорелея?

Тем временем Андаки разошелся не на шутку. Он мастерски жестикулировал, метал громы и молнии во врагов Апрельской революции и оппозиционеров, как бы ненароком указывая в сторону банка, где по-прежнему обособленно стояли клерки. Речь его неоднократно прерывалась аплодисментами, но не по причине риторических красот. Так было заведено: если произносились фамилии Бабрак и Брежнев, то оратор делал паузу, а все присутствующие азартно хлопали в ладоши.

Вновь запрыгнув на броню, Астманов увидел, как Судояров, наклонив голову к Рыскову, переводит речь Андаки, как готовятся за помостом к выступлению артисты. До слуха донеслись слова разведчика, который наблюдал за обстановкой в направлении «банк-лицей»:

– Этим, в кубанках, надоело слушать, да и детишек запарили на солнце, уводят… Замахали со своими речами.

Астманов турманом слетел с брони:

– Где Воронцов, командир, где? Быстро…

Разведчики воззрились на корреспондента с легким презрением:

– Там, за трибуной, Рысков вызвал. А чего нужно, сообщим, он с радистом.

– Братцы, срочно связывайтесь, скажите, херня какая-то затевается. У банка или у школы, не знаю. Пусть сюда идет. Вы же моих команд не послушаете?

Здоровяк в маскхалате, прилаживая гарнитуру, хохотнул:

– Ежу понятно! Командир у нас один… Шило… Шило… Дай трубу старшему… Вас просят к броне подойти… Не знаю… Ну, корреспондент этот.

– Пусть Рыскову даст трубку, – со всей возможной убедительностью попросил Астманов, – скажет: срочно Астманов просит.

Но боец уже снял гарнитуру и нехотя ответил, что Воронцов сейчас подойдет. Митингующие тем временем оживились, воодушевленно зааплодировали – это Андаки завершил получасовое выступление на палящем солнце, следующие ораторы просто по статусу не имеют права говорить длиннее. Астманов увидел, как на трибуну поднялся Рысков, за ним Судояров. Андаки отошел от микрофона, но трибуну не покинул.

– Уважаемые товарищи! Апрельская революция – это величайшее событие в истории прогрессивного человечества. Афганистан всегда был для Советского Союза дружественным государством, а теперь, когда страна встала на демократический путь развития, каждый советский человек считает своим долгом помочь словом и делом афганским друзьям и братьям…

Астманов видел, как пытается справиться с волнением Судояров, переводя речь Рыскова. Странное состояние овладевало им. Обострились зрение, слух. Метрах в десяти уловил негромкие смешки разведчиков:

– Гляди, как этот, с аппаратом, паникует. Командира вызвал… Лучше бы сфоткал нас. Сказать, что ли? Да ведь карточек не дождешься.

Что? Что тревожит? Почему увели детей, где эти банковские удоды с каракулевыми хохолками? Почему мансарда над банком пуста – с нее ведь такой замечательный вид на площадь. Кассандра, мать твою! Все знаешь, предвидишь, но тебе не верят. Дерьмо сущее! Астманов шагнул к разведчикам.

– Так, уши прочистили, разведка, – очевидно, его тон был настолько необычным, что «рексы» умолкли и придвинулись ближе, – уходите за броню. Глаз не спускайте вон с того балкончика. Прижмитесь к бортам. Пусть все слезут с брони.

– Ни фига себе! Кто тут мои команды отменяет? Ну ты даешь, корреспондент!

Астманов обернулся, за спиной, притворно-озадаченно потирая бритую крупную голову, стоял командир разведроты.

– Прошу, уведи людей за броню, мне о тебе Павел, ну, Буйвол бешеный, рассказывал, уведи, дай команду, все сейчас объясню, – зачастил Астманов.

– Ну, если Пашка, – широко улыбнулся Воронцов, – это ведь он с тобой у комитета общался? Внимание! Живо, все за машины. Вниз, кому говорю! Смотреть в оба, докладывать. К бою…

Разведчикам будто пороховой ускоритель вставили. Вмиг все исполнили. Прижались, залегли, выставили стволы под недоуменные взгляды царандоевцев.

Астманов глянул на трибуну, откуда Судояров с торжеством в голосе переводил окончание речи Рыскова:

– От имени командования ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан желаю вам новых успехов в защите завоеваний Саурской ре…

Окончание фразы перекрыл мощный тугой удар. Крыша банка вздыбилась, ажурный балкончик поднялся в воздух и, описав короткую дугу, разваливаясь в воздухе, спланировал на жидкую цепь царандоевцев. Продольные балки, выброшенные вперед, ударили по бортам боевых машин пехоты. Медленно, словно раздумывая, падала на опешивших людей гигантская чинара, надломленная взрывом. В небе кружились мелкие обломки фанеры, тряпки и бумажные облачка. Астманов и Воронцов, сметенные взрывной волной, покатились кубарем по шершавому горячему асфальту. Тут же, усиливая панику, застучал КПВТ. Очевидно, засидевшийся пулеметчик решил добить ханабадское казначейство окончательно. Воронцов страшно заматерился, крикнул своим:

– Уймите е…ную соляру! Не стрелять! Побьет своих.

Чинара тем временем решила упасть окончательно и с треском накрыла концами ветвей революционную трибуну, и конструкция сложилась, словно карточный домик…

Хана… Ханабадская

Астманов сидел на том самом месте, куда его отбросила взрывная волна, и пытался среди топота, воплей и прочей суеты различить главное: нет ли одиночных выстрелов? Не идет ли в этом бардаке охота на главных действующих лиц: товарища Андаки и большого вальяжного губернатора провинции Кундуз. Он прибыл незадолго до начала митинга, без охраны, на новеньком «уазике» кофейного цвета. Нет, выстрелов не было. Постепенно шум стих, все занялись своими делами: музыканты вытаскивали из-под обломков трибуны аппаратуру, царандоевцы оцепили банк и лицей, Рысков давал команды на отвод отряда к западной окраине города, поближе к шоссейной дороге. Еще легче стало на душе, когда над площадью, закладывая крутые виражи, завела карусель пара пятнистых «крокодилов» – «МИ-24».

– Только бы по нам не саданули, – озабоченно сказал Воронцов. – Что им пятьсот туда, пятьсот сюда?

Опасения его оказались напрасными: от бомб, ракет и пушечно-пулеметных припасов вертолеты освободились над западной окраиной Ханабада, очевидно, настигнув бандитов, сорвавших важное идеологическое мероприятие. Можно сказать и так – расчистили дорогу отходящему БАПО. А кто не спрятался – сам виноват.

– Давай толком познакомимся, – Воронцов протянул широкую жесткую ладонь. – Володя. Замполит роты, сейчас за командира.

– Астманов, Алексей. Редакция дивизионки.

– А ты даешь, братишка, уел ты моих следопытов по части наблюдательности. Нет, скажи, ты знал, что нас здесь поджидают? Классно долбанули, но что-то преимуществом не воспользовались. Царандой помяло крепко, а у моих несколько царапин, одному ухо рвануло железкой. А могли и мои орлы там стоять. И ведь стояли, если бы не ты. Так знал, что будет шухер?

Астманов сквозь звон в ушах больше по движению губ понимал, что говорит Воронцов, но, пересиливая себя, улыбнулся:

– Догадывался… Да что толку! Надо было к тебе сразу идти. Это халесовцы… А почему не зажали нас, тоже в толк не возьму.

Воронцов махнул рукой:

– Не ломай голову. Все просто: мы в ответ им картину Репина «Приплыли» за минуту изобразили. Дуканов им жалко! Все «духи» заодно…

Астманов принял логику разведчика, но ощущение, что основные события этого дня только разворачиваются, не ослабевало.

– Володя, твои первыми идут. Сними одну БМП из головного. Убеди Рыскова, чтобы за 517-м пошла твоя броня. За Андаки охота идет, он у меня пассажиром.

Сказать, что моджахеды сорвали митинг, означало бы облить грязью мужественных революционеров. Народ не разбежался, царандой вновь сомкнул кольцо. Андаки забрался на звуковещательную станцию и предал анафеме наймитов империализма и международной реакции.

Площадь по краям между тем оживала. У банка суетились пожарные, дуканщики вынимали осколки стекол из витрин. Но пора было и честь знать. Это зря говорят, что в одну воронку снаряд не падает дважды. На Западе – возможно и так, а на Востоке и дважды, и трижды, и когда там, в воронке, никого давно нет. Моджахеды были великими ортодоксами в этом плане. Они упорно обстреливали колонны, с точностью до метра и часа, в местах ранее удачных засад, ставили мины в старые воронки и пр. Была родственная черта у советских интернационалистов и афганских патриотов – наступать многажды на зубчатый инструмент с длинной ручкой.

Рысков устраивал скрытную посадку Андаки в броню – враг не должен знать, где находится член ЦК НДПА, чтобы не было соблазна шарахнуть именно по этой машине. Тем временем Астманов и Воронцов подошли к рассевшемуся от удара взрывной волны деревянному ящику – книжному магазину. Афганский офеня, бормоча проклятия, собирал свой интеллектуальный товар, отряхивая от пыли, приглаживая страницы. Астманова заинтересовали выпуски «Ридерз дайджеста» за 1950 год – его ровесника, и он не торгуясь купил два журнала за пятьсот афгани. Воронцов оказался удачливее: под пластом благочестивой шариатской литературы разведчик заметил кожаный переплет. На свет был извлечен солидный альбом. На красно-коричневой поверхности крупной готикой было вытиснено – «HITLER». Афганец, заметив, как напрягся Астманов при виде альбома, заломил несуразную цену – три тысячи афгани. Воронцов присвистнул:

– Да это же дубленка приличная! Сейчас даром заберу, чтобы нацизм не пропагандировал, неофашист проклятый!

– Володя, мне нужен этот альбом, – взмолился Астманов, перебирая мелованные листы, на которых были наклеены настоящие (!) фотографии, – он дороже стоит, в десять раз дороже. Если есть афошки, чеки – займи.

Сторублевую чековую бумажку офеня взял по грабительскому курсу – один к семи, но необходимая сумма была набрана.

– Ты же не историк, Леша, конечно, интересно, но там же на немецком все. Да, ты еще тот кадр! Зачем тебе альбом?

Астманов задумался. Воронцов был ему симпатичен. Сказать правду? Рановато, да и не место. А врать не хочется…

– Есть тут один аксакал. Павел его знает. Он как-то сказал: Германия, перед войной, большую активность обнаружила. Именно здесь, на севере Афганистана. И не потому, что рядом граница Союза. Тут другое. Они искали арийцев. Не смейся! Не сверхчеловеков, а предков европейцев, следы их, историю, загадочное оружие, возможно. Мне нужно узнать, что именно они искали в Кундузе, Балхе. Юго-восточнее – это понятно – Шамбала, небесная обитель, все такое. А в песках, у Джайхуна – тайна, покрытая мраком. «Анненэрбе» – слышал о такой организации?

– Эх, брат по крови, давай к машинам. Вон Рысков кулаком вертит, он сейчас проведет с нами политработу.

Рысков, на удивление, был настроен мирно и весело, правда, Астманову сказал загадочно:

– Ну, Алексей, вернемся – полетят «умные» головы, сам займусь…Разведчики херовы!

На окраину Ханабада вышли без приключений. Стволы в «елочку», в полной готовности косить моджахедов справа и слева. Впрочем, на дороге было оживленно: жались к обочинам бурбухайки (разукрашенные картинками и цепочками афганские грузовики), сворачивали на обочины двухколесные повозки, заслышав рокот колонны, пастухи ярлыгами (крючковатыми посохами) разгоняли овец.

– Внимание… Я – Шило. Входим в опасную зону… – это Воронцов вышел на горбатый деревянный мост через безымянную речушку – один из многочисленных притоков Кундуза. (Черт бы побрал эту топонимику: город Кундуз, провинция Кундуз, река, и та – Кундуз. Полный «куна дуз».)

На подходе к мосту дорога сужалась, мощные стволы шелковиц с обрезанными ветвями окаймляли насыпь. Скорость колонны упала. Воронцов вновь вышел в сеть, на этот раз предварив информацию упоминанием о незаконнорожденности:

– Бл…дины, стадо на мост загнали! Я – Шило. На мосту препятствие. Прекратить движение. Наблюдать всем.

Что-то еще приказывал Рысков, но Астманов, сдернув шлемофон, спрыгнул с брони. Кучка дехкан с узелками и хурджинами на плечах брела по обочине. Неподалеку, пропуская колонну, стоял потрепанный, неведомой конструкции автобус, из которого высыпали афганцы, с осторожным любопытством разглядывая страшные жерла динамиков звуковещательной станции, затянутые черной тканью… До Астманова донеслись обрывки разговора: «Тупчи… Только она в себя затаскивает… А потом? Не бойся… Закрыли – значит, не будут стрелять… Кто знает? Я видел у них большую пушку, много мелких стволов. Страшно воет – все сразу вылетает…»

Астманов догадался, что речь идет о кассете для неуправляемых ракетных снарядов, установленной на бронетранспортере. Это было уникальное сооружение. Видом и звуком оно нагоняло больше страху, чем бестолковой залповой «курсовой» стрельбой, конечно, если эти самые НУРСы не были начинены поражающими элементами типа шариков или оперенных иголок.

Справа и слева поблескивали рисовые чеки, кудрявились рощицы. Хорошо, что нет мазанок, дувалов – можно спокойно стоять, только справа сарайчик, явно заброшенный. Эх, «покой нам только снится»! Откинулся десантный люк, и революционер в белом костюме пошел в народ. От конца колонны, завидев Андаки, уже спешил губернатор. Митинг разворачивался заново…

Астманов, будучи не в силах воспрепятствовать «безумству храбрых», решил уничтожить маразм его же силами. Наплевав на секретность члена ЦК НДПА, открытым текстом выдал в эфир: «Докладывает 517-й: товарищ в белом пиджаке организует митинг. Прошу указаний». Указания поступили на непечатном языке, и через минуту Рысков тащил за собой Астманова в толпу поселян, тепло приветствующих губернатора и Андаки…

Разъяснения сущности Апрельской революции, к счастью, продолжались недолго, с бронетранспортеров призывно замахами бойцы, зарокотали двигатели. Рысков каменным голосом скомандовал Астманову:

– К машинам! Переводи: мы не можем здесь стоять. Опасно.

Андаки обернулся на голос и, вскинув голову, уперся горящими черными глазами в полковника:

– Скажите уважаемому дягирвалю, что Ленин в более тяжелых условиях не боялся идти к людям.

Астманов отбарабанил слово в слово революционную фразу Андаки. Рысков, однако, не оробел, напротив, он широким жестом показал путь к бронетранспортеру и язвительно добавил:

– Вот так Владимир Ильич и схлопотал пулю от Фанни Каплан.

– Переводить? – изо всех сил сдерживая смех, спросил Астманов. – Так и сказать «схлопотал»? На фарси – «долго просил», «добивался» получится…

– Я тебе переведу, старлей, – зарычал Рысков, – совсем ошалели агитаторы контуженные.

Скандал, однако, не состоялся, Андаки, раскланявшись с народом, четким шагом проследовал к бронетранспортеру. Колонна стала медленно переваливать через горбатый мост.

Астманов, убедившись, что люк за Андаки надежно захлопнулся и закрыт на защелку, вдруг лихорадочно стал щелкать тангентой, вызывая Воронцова и пытаясь спросить что-то несуразное:

– Шило, Шило! Где овцы? Посмотри, где эти бараны, где? Ты их видишь?

– Я – Шило. Какие бараны? На хер они нам? Справа.

Астманов вновь, как и на площади, испытал приступ отчаяния. На этот раз он действительно опоздал…

Почти одновременно над 517-м просвистели и взорвались две реактивные гранаты. В сети зазвучали короткие сообщения:

– По мне ведут огонь… Я – Шило, долбите по сарайчику справа… Я – 671, у меня два трехсотых, пулевые… Не останавливаться, вперед… Выходите из зоны обстрела.

– Жми, не отставай. Проскочи мост, – бросил Астманов водителю. Пулеметчику команды были не нужны: с видом хищника прильнув к прицелу, сын солнечного Узбекистана методически долбил из КПВТ по сарайчику и жиденькой посадке около строения. Астманов тоже решил внести свою лепту в поражение моджахедов: из «АКСУ» – курносого «автомата порученца» – стал расстреливать подозрительные кочки метрах в десяти от дороги. Как ухо уловило в буханье и треске легкий хлопок запала ручной гранаты – Астманов потом не мог объяснить, но в тот момент пригнул голову к кромке люка. Через пару секунд, одновременно с тугим ударом взрыва, в борт 517-го и край откинутого командирского люка врезались чугунные осколки оборонительной гранаты «Ф-1».

Меняя опустевший магазин, Алешка мельком посмотрел на Андаки. Тот сидел в расслабленной позе, сложив руки на коленях. Это вызывало уважение. Видать, битый генерал, не суетится…

Проклятый сарайчик на глазах превращался в груду хлама. Если и было там что живое, то давно превратилось в котлету, начиненную свинцом и сталью. Рысков так и не сумел остановить шквальный огонь. Ограничителем скорее послужил критический расход боекомплекта.

Выскочив на открытое пространство, колонна остановилась в полной готовности отразить нападение с четырех сторон. В воздухе вновь закружились «МИ-24», сбрасывая бомбы на рощицы, поливая тростниковые заросли огнем из пушек и пулеметов. Рысков появился у 517-го и вопросительно кивнул Астманову. Тот показал оттопыренный большой палец, мол, гость чувствует себя отлично. Рыбак – рыбака… Андаки, очевидно, узревший командира отряда в бойницу, откинул боковою дверцу и с явным удовольствием вылез из брони, где несло тухлыми яйцами и кислятиной от сгоревшего пороха, и бодро, почти без акцента выдал на русском:

– Смотрите, враги нас не любят – мы на правильном пути. Спасибо за помощь, друзья. Только не надо тратить так много патронов. Один патрон – один враг, да?

Рысков, ошеломленный тирадой высокого гостя на «великом и могучем», машинально кивнул и невпопад ответил:

– Этот хана… ханаба… ба… Тьфу ты, простите, ханабадский митинг нам хороший урок, товарищ Андаки.

Полковник вдохнул поглубже и явно хотел сказать что-то важное и решительное, но Андаки протянул ему смуглую руку и властным тоном сказал:

– Не беспокойтесь, я поеду с губернатором.

Через некоторое время кофейный «уазик» обошел колонну и укатил в направлении Кундуза.

Колонна БАПО в целях безопасности вернулась на майдон объездной дорогой – пыльным ухабистым проселком.

517-й БТР переименовали в 178-й. Потом перекрасили в цвета пустыни. Не помогло! Душманы преследовали несчастную машину так, как будто Андаки решил провести в ней оставшуюся жизнь. И в конце концов под Пули-Хумри спалили ей задницу удачным выстрелом из противотанкового гранатомета.

Месть скорпионов

Во время очередного наезда «Кобальта» из Тулукана, несмотря на изрядное количество выпитого спирта-технаря, в редакции был изловлен внушительный скорпион цвета хаки.

Астманов упросил суровых бородатых «кобальтов» не казнить животное, поскольку в его голове, просветленной «отверткой», родилась политическая идея: скорпиона усыпить и разместить на карте Афганистана. Композицию снять и запустить листовкой, с текстом о происках империалистов в отношении Афганистана.

Скорпион умирать не хотел. День он пролежал в блюдечке со спиртом, накрытом банкой, на сорокаградусной жаре и все пытался освободиться. Как не вспомнить, что ему и шестьсот рентген в час нипочем! Пришлось успокоить с помощью дихлорэтана из индивидуального противохимического пакета, при этом и самому надышаться вволю.

На карту скорпион не укладывался. Хвост, по замыслу красиво, не изгибался. Но все же снимок был сделан. Астманов долго разглядывал готовое спецпропагандистское изделие, а потом захохотал и повалился на койку. Вышло, что на Кабул членистоногое ползло с территории Советского Таджикистана.

Астманов всегда подозревал, что когда-нибудь скорпионы отплатят ему за все. За смерть под сапогом, стравливание с фалангами, спиртование и заключение в саркофаги из эпоксидной смолы. Так и случилось при весьма интересных обстоятельствах…

Недели через две после «ханабадских страданий» Астманова вызвал заместитель начальника политотдела и представил его седому, сухощавому полковнику из окружного отдела специальной пропаганды. Полковник Зорькин, начальник… направления (Астманов не разобрал какого), сразу пошел в атаку и повел разговор с Астмановым на дари.

– Мы помогаем афганцам организовать свое радиовещание в армии. Передатчик и редакция в Кабуле. Нужны люди, работавшие на радио. Месяц, другой. Помочь им освоить специфику. Нужны журналисты. То, что вы знакомы с языком, – плюс. Пишете на дари?

– Я не работал на радио, – беспечно соврал Астманов. – И на дари пишу печатными буквами.

Зорькин сощурил и без того узкие монгольские глаза и уже на русском продолжил:

– Не ври старшим! Не только работал, но и зарабатывал прилично на радио и на телевидении в Порт-Ветровске. Все сведения из твоего личного дела, когда в корреспонденты определялся. И еще кое-откуда. Огласить?

– Так это… Я про агрономов, доярок писал, сельский дневник вел, ну, стихи читал.

– Хватит прикидываться, – пристукнул папкой по столу Зорькин. – Вот в этом «кондуите» все есть, все известно. И про твои сценарии в институте, про фотографии, материалы в окружной газете, очерк в Воениздате. Вот и будешь писать о боевом содружестве ВС ДРА и воинов-интернационалистов, о благородных поступках… Все. Расти. Это, брат, международная задача. Владимир Николаевич, оформляйте ему командировку. На месяц. В распоряжение политотдела армии. Кстати, творить будешь на могучем русском языке. Переводчиков там достаточно. Пишущей братии нет.

Ох, не к месту была эта командировка. Другая задача стояла перед Астмановым: добраться к Сары-тепа, попасть на высоту 503. Трижды уже к «часу быка» просыпался он от кошмарного сна: будто убил человека и прячет труп, который все время находят… На этом самом месте Астманов просыпался от бешеного сердцебиения и чуть не вслух благодарил Господа за то, что это сон. Понимал, однако, Алексей, дается ему предупреждение, но в чем, какой тайный смысл у этого кошмара? Конечно, не исключено, что пули, выпущенные им в дорожных стычках, могли кого-то и отправить к праотцам, но ведь там, в перестрелках, все равны. Нет греха, нет преступления. Моджахед – в канавке, за кустиком, ты – в броне или в окопчике…

С мрачными мыслями Алешка забрался в «АН-26-й» и, задыхаясь в разреженной атмосфере грузового отсека (гермокабина была набита под завязку), через час очутился в Кабуле, для того чтобы к полудню совершенно точно узнать, что никакого радио «Ватан-Афган-Бабрак гак», или как там его еще, – не существует! Конечно, Зорькин не сказал всей правды. Не обязан полковник старлею карты раскрывать. А правда состояла в том, что афганцы упорно играли на укрупнение штата будущей редакции и усиление технической части, а советская сторона предлагала обойтись скромным военно-полевым вариантом. Умудренные теорией и практикой советского социализма, афганские товарищи понимали, что, пока они оттягивают выход в эфир, еще можно рассчитывать на интернациональную помощь в виде денег, техники, горючего, стажировок в редакциях иностранного вещания Москвы, Ташкента, Душанбе и прочие блага. Через пять лет(!) согласований победит советская точка зрения. Армейское афганское радио выйдет в эфир на языках дари и пушту, с повтором вечерних выпусков наутро, с дальностью устойчивого приема не более ста пятидесяти километров в ночное время. Но это будет через пять лет, а пока Астманов сидит безвылазно в старинной крепости Бала-хиссар и обрабатывает хронику добрых дел и фактов боевого содружества.

В Бала-хиссар к лету восьмидесятого года дислоцировался полк десантников 103-й воздушно-десантной дивизии и армейский агитационный отряд. Поскольку англичане, построившие крепость в девятнадцатом веке, на такой гарнизон не рассчитывали, жилось тесновато. Журналистов, как подразделение временное, разместили в двух казематах, рядом с полковой разведкой. Соседство было замечательное. Можно было ежедневно черпать свежую информацию о боевом содружестве. Разумеется, с известными поправками.

К примеру: «зеленые» вошли в кишлак, чаю попили, барахла набрали и назад, мол, все спокойно. Ну, мы для проверки выдвинулись, были данные, только подошли – «духи» и засветили. Еле выскочили. Так сначала мы зеленым мон…лей наваляли, кто под руку попался, разоружили. А потом два часа долбили этот Мухель «гвоздиками». Там «дух» на «духе» сидит. Уходили – мост рванули и пяток «монок» поставили на подходах. Надо еще туда нагрянуть. Хорошо бы без «зеленых», они с «духами» заодно, сволочи». «Монки» – мины осколочные направленного действия – были популярны среди десантников за безотказность и свое убийственное, прямо-таки снайперское действие.

После незначительной правки рассказ звучал так: «Ночью в советскую воинскую часть, которой командует полковник (имярек), поступил сигнал о том, что банда, пришедшая из Пакистана, намерена напасть на кишлак Мияхейль. Времени оставалось немного, поэтому советские воины-интернационалисты перекрыли вместе с воинами ВС ДРА пути подхода наемников. Бандиты, увидев, что в кишлак им не войти, решили спровоцировать советские посты на боевые действия и обстреляли их. Но провокация была сорвана. Солдаты Апрельской революции, действуя отважно и умело, вышли в тыл противника и метким огнем рассеяли банду. Когда советские воины узнали, что в ходе уничтожения банды был поврежден дом местного учителя, то в ближайшую субботу приняли бескорыстное участие в ремонте дома. Скоро в Мияхейле состоится еще один субботник, в котором также примут участие советские и афганские воины. Планируется отремонтировать участок дороги и мост. Кстати, недавно на дорогах, ведущих в Мияхейль, советские саперы обезвредили несколько противопехотных мин, установленных врагами мирной жизни».

Отчеты о благородных поступках из воинских частей были так же однообразны, как облик благородного человека в соцреалистической литературе. Солдаты помогали афганским товарищам во всем – от строительства мечетей до сбора урожая. Только что овец не помогали пасти! И никогда не воевали. В лучшем случае снимали мины и оборонялись на постах у охраняемых объектов.

«Горек хлеб военного корреспондента, – размышлял Астманов, – но это все же хлеб. Хорошо, что весь этот злостный бред пойдет в эфир без имени автора… Но все одно – скверно на душе».

А вот душу в Бала-хиссар можно было лечить ежедневно – водка в Кабуле стоила дешевле, чем у родных границ, в Кундузе. А что касается работы, так Астманов предпочел полуправду – полному вранью. Все выдумывал от первого до последнего абзаца, в том числе и названия населенных пунктов. Эти «кала», «хейлей» и «тепа» в Афгане было, как Алексеевок в Союзе. И все это надоело хуже горькой редьки. Душа и полковник Зорькин просили крупных форм. Так он дошел до матерого агента по кличке Аламас.

На двадцати страницах печатного текста (авторский лист!) Астманов выращивал афганского Джеймса Бонда. Герой, несправедливо обиженный в королевские времена, запутался в политических течениях и встал на сторону врагов Апрельской революции. Конечно, Аламас был неуловим, жесток, прекрасно владел всеми видами оружия. Он охотился за активистами партии, устраивал диверсии на дорогах, подрывал мосты и линии электропередачи. Правда, и у него была слабость: безмерная отеческая любовь к дочери – ученице кабульского лицея «Истикляль». Конечно, дочь не знала, что отец жив, конечно, Аламас под видом сельского учителя посещал лицей и видел издалека, как расцветает Анахита… В конце концов стало ясно – героя пора убивать. Для этого Аламас на двух страницах прозревал, затем, осознав, что все эти годы боролся со своим народом, испытал духовный кризис и вступил в конфликт с иностранными хозяевами. А тут еще пришло трагическое известие: юная моджахедка Парвина, получив от главаря банды ядовитые таблетки нервно-паралитического действия, засыпала их в бачок с питьевой водой в лицее «Истикляль». Первой отравленную воду выпила Анахита. Девочку Астманов решил не убивать – ее с огромным трудом спасли в советской клинике в Кабуле. И спас ее тот самый врач, чей пятилетний сын погиб, подорвавшись на мине, установленной Аламасом в старом Советском районе Кабула. В повестушке образовался «индийский» стержень, столь любимый в Афганистане и СССР. Теперь можно было перебросить Аламаса из недружественной страны на родину с новым заданием, в ходе которого он, лично перебив половину банды, погибает сам с изощренными проклятиями в адрес своих хозяев и всех, кто противостоит Апрельской революции.

«Горький путь Аламаса», так, недолго раздумывая, Астманов назвал творение, первыми услышали в авторском прочтении разведчики. Странно! Нахально выдуманный герой им понравился. Им, через день уходящим по заминированным тропам в стреляющие горы. Астманову стало не по себе: сотворил монстра… Впрочем, возможно, это был профессиональный интерес. Ведь смотрела же разведка в качестве чуть ли не учебного пособия «Рембо. Первая кровь» и ему подобные боевики. Обаяние слова? Повесть, как и все, что писал Астманов, была намеренно набита штампами и «костылями». Пробовал он читать разведчикам стихи! Плохо кончилось. Прознали, что он помнит наизусть «Луку Мудищева», и без счета просили повторить… Премьера «Горького пути Аламаса» закончилась возлиянием и совершенно диким, на взгляд Астманова, предложением: не убивать героя, а привлечь его к работе с советской военной разведкой… Запахло афганским вариантом «Судьбы резидента».

У афганских товарищей «Аламас» тоже пошел на ура. Поскольку свой радиоканал не работал, очерк частями прочитали на дари и пушту по радио «Ватан», которое якобы активно слушали беженцы в Пакистане, и опубликовали в армейской газете «Хакикате сарбоз», без которой, разумеется, не могли жить революционные солдаты, в массе своей грамоты, на уровне чтения газет, не знающие.

Нужно отдать должное – афганцы выплатили Астманову гонорар. Пять тысяч афгани. Этой нешуточной суммы, по ценам того времени, хватало на восемь пузырей «большого брата», он же «сабонис» – так назывались в просторечии литровые бутылки водки «Столичная» с винтовой пробкой. Ее, родимую, во вражеский Пакистан и дружественную Индию поставляла советская организация с мудреным названием «Союзплодимпортэкспорт». Афганские дукандоры быстро сообразили, что воинам-интернационалистам, во-первых, водка нужна и приятна, как «дым отечества», а во-вторых, шурави никогда всерьез за бутылку не торговались, не то воспитание!

Нет, не все деньги ушли на «сабонисов»: был организован роскошный плов и шашлык, не мизерный, афганский, а привычный, где кусок мяса размером в детский кулачок, где серебряные кольца лука и рубиновый помидор соседствуют, истекая соком. Тризна по Аламасу прошла в дружной компании журналистов и полковых разведчиков. Последние, расчувствовавшись, подарили Астманову отличные, едва разношенные ботинки «Херортс» на толстой упругой подошве. Астманов, конечно, предполагал, откуда такая редкость, но дареному коню… Тем более что ботинки оказались впору.

Не обошлось и без ложки дегтя. Наутро после пиршества полковник Зорькин спросил, как это некоторые советские офицеры собираются платить партийные взносы с иностранных гонораров, и вынес решение: «Никаких гонораров больше не будет. Запрещаю. Вы меня хотите на парткомиссию вытащить? Если афганские товарищи желают поощрить ваши труды, то пусть сами получают, а с вами делятся. Никаких ведомостей, росписей. Вам Родина жалованье платит! Стыдно!» Разумеется, такое распоряжение более всего устраивало афганскую сторону.

Вскоре Зорькин отправил «летописцев» в свои части – сроки, указанные в предписаниях, истекли. Но когда дошла очередь до Астманова, рука полковника коснулась лба, затем губ, груди и плавно упала ниже пупка:

– Здесь будешь сидеть, пока твой Аламас не воскреснет… Иди, работай. Продлеваю на три недели командировку. Афганцам виллу дали в Вазир-Акбархане. Там редакция будет.

Работы навалилось вдвое больше против прежнего. Теперь пришлось читать и переводить афганские рукописи. Астманов почти не покидал каземата, по вечерам отбиваясь от призывов разведчиков посидеть на крепостном балконе с видом на ночной Кабул, хотя душа и просилась на прохладу, под крупные, дрожащие звезды, где фляга шла по кругу и негромкие песни под гитару не кончались за полночь…

Днем изрядно мешали работать военные строители. Кто-то очень заботливый распорядился подмазать и подкрасить вековые стены Бала-хиссара… А в трещинах и на крыше, естественно, тварей чердачных – море. И главная среди них – скорпионы…

Утром в окно заглянула симпатичная, пухленькая девица – маляр-штукатур из квартирно-эксплуатационной части. Покачиваясь в люльке на уровне второго этажа, она скребком очищала стену. Астманов, оторвавшись от очередного «мазмуна», так именовались афганские рукописи неопределяемого жанра, философски заметил, что в Афгане не бывает некрасивых женщин, в том числе и хохлушек, и таджичек. Впрочем, при такой плотности гвардейцев-разведчиков, какая была в Бала-хиссаре, на взаимность рассчитывать не приходилось. Здесь гениальный подход поручика Ржевского: «Мадам, нельзя ли вас…» мог обернуться, в лучшем случае, ядовитым смешком. Занято, господа, занято. Афган аст!

К полуночи завалившись на койку, Астманов уж было стал засыпать, как вдруг что-то кольнуло его под левую лопатку. Через пару секунд боль была такой, будто на коже плавился металл.

Астманов скатился с кровати, включил свет. Черт возьми! На кровати слабо шевелился скорпион. Он сгреб его в кулак, обернутый полотенцем, и в ярости растер в кашицу. Выскочил в коридор.

– Дневальный, там, на спине… Дави…

Руки у дневального были не слабые, пальцы жесткие и грязные.

– Одеколон есть?

– Тройной, – смущенно отозвался солдат и вытащил из тумбочки бутылку «Тройного», из «комсомольских подарков воинам-интернационалистам».

– Лей!

На шум вывалились из соседней комнаты разведчики и стали весело пророчить Астманову скорую погибель, жалея, что кончилась водка. Плечо ныло, да страх, какой-никакой, а был. Перед тем как снова лечь, Астманов спросил у дневального, что там, на спине.

– Значит, белый кружок, как три копейки, а внутри красная точка, товарищ старший лейтенант.

– Молодец, если не умру, завтра будет тебе подарок.

Выкурив пару сигарет, Астманов попытался заснуть, но только поудобнее устроился в рытвинах матраса, как ощутил укол под сердцем. И опять раскаленная капля металла на коже. О, мать… Еще одно членистоногое, правда, поменьше. В бешенстве помянув всех кровельщиков, маляров и их родителей, Астманов сбросил матрас на пол.

Дневальный остолбенел, старший лейтенант вновь выкатился в коридор и заорал: «Давай одеколон, б…!» Солдат протянул пузырек, в котором оставалось не более трети содержимого. Астманов вылил на себя пахучую жидкость и начал давить место укуса уже сам. Грудь командирскую солдату щупать не положено!

Десантура в ту ночь изрядно повеселилась. Можно было понять ребят. С Черных гор пришли. Старший лейтенант Андрей Иволин, двухметровый детина, сказал:

– Леха, теперь тебе кровь сдавать нельзя. А если что… водки я куплю, помянуть.

Но все обошлось. Правда, утром была небольшая слабость, а днем Астманов неожиданно потерял сознание и свалился со стула на глазах изумленного лейтенанта афганской армии Хайр-Мамада, нового сотрудника отдела информации, за которым был закреплен Астманов. К вечеру полегчало. Дневальному Астманов подарил флакон настоящего одеколона «О’Жен». От солдата два дня несло лимоном и померанцем. Однако на следующий день в голове заштормило всерьез. Сострадательный Хайр-Мамад, видя, как корежит советского друга, вынул из глубин письменного стола черную горошину и шепотом сказал, что «дур» (лекарство) надо употребить перед сном и не пить холодной воды. Астманов знал – это универсальное средство! Тут же сунул половину под язык и отпросился у Зорькина в крепость, отлежаться. В каземате растворил остаток «дура» в пиале чая и залпом выпил горькую бурую жидкость. Но прежде чем упасть на койку, он тщательно перетряхнул простыни и перевернул матрас. И впоследствии всегда совершал этот ритуал на гостеприимной афганской земле и в других местах «с сухим и жарким климатом», как таинственно назвали кадровики азиатские дыры…

Небесные хоралы приближались, наполняя душу покоем. Погружаясь в музыку сфер, Астманов пробормотал: «Рассчитались, значит, со мной скорпионы. Хорошо, если так…»

Пестрый плов

Настоящий рис источает аромат свежего хлеба, зерна нового урожая. Из такого «биринджа» следует готовить плов. А ворчать, что «басмати», золотой индийский рис, пахнет мышами – так кому коньяк клопами пахнет, кому клопы коньяком!

И плов – «ош» – не блюдо. Это Еда в высочайшем смысле, «хлеб наш насущный». «Ата чин аш» («Отец нашей пищи») – так молилась перед очагами Великая Степь. Кстати, отбивая земные поклоны пред равносторонним крестом – символом Единого Бога – за столетия до земного рождения и Крестной муки Иисуса Христа. «Ата чин аш» – «Отче наш»…

На свою беду, Астманов пару раз приготовил разведчикам плов. Но праздники есть у каждого, и покатилось колесо… Как отказать? Тем более что с Черных гор притащили десантники ему в подарок старинный казан. Астманов глазам не поверил – медь толщиной в палец.

Рис и приправы он покупал в индийском дукане в центре Кабула, неподалеку от дворца «Сторай». Здесь, на выскобленном до белизны полу, важно стояли толстенные чувалы, храня в своих полотняных чревах рис на любой вкус. А цена? Все зависит от качества! Это только новичку в удивление, что в зависимости от сорта в пять раз может возрастать цена «сорочинского пшена», как именовали на Руси рис в древние времена.

Астманов вошел в дукан через хозяйственный дворик, предусмотрительно оставив машину с водителем в глухом переулке. На многолюдных улицах Кабула с завидным постоянством подрывали легковой транспорт чиновников новой власти и советских друзей заодно. Техника установки фугасов была поистине гениальной. Заряд укладывался в кастрюлю-скороварку – очень популярную среди бедноты. В ней самое жесткое мясо превращалось в филе, а жилы и кости разваривались до студня, при минимальном расходе дров или керосина. Чумазый бача, бегущий с такой кастрюлей, никаких подозрений не вызывал. А потом чугунный герметичный корпус, начиненный взрывчаткой, закатывался под днище. И все вместе превращалось в убойное осколочно-фугасное устройство. Дело дошло до того, что царандой отлавливал, ближе к обеду, пацанов с кастрюльками. Ну и что? В качестве маскировки юные афганские партизаны стали использовать еще и чайники. Поди разберись, если торговый Кабул ест и пьет, не покидая рабочего места.

Для маскировки на стареньком редакционном «Фольксвагене» были привинчены зеленые «дипломатические» номера неведомо какого посольства, найденные на автомобильной свалке. Астманов не раз примечал издевательские ухмылки «трафиков» по поводу этих номерных знаков. Бьют ведь не по паспорту… Замаскируй под иранца, скажем, донецкого хлопца, сидящего за рулем! К тому же «фолькс» частенько отказывал и его толкали с русскими присловьями, на потеху тем же кабульским «гаишникам».

Дукан принадлежал старому сикху, который доверительно поведал Астманову о том, что оба его сына служат в президентской гвардии. Сикхов в дворцовой охране действительно было немало. Особые требования к отправлениям культа, пище, гигиене привязывали их к дому. Но преданность и исключительная храбрость сикхов искупали все.

Пять килограммов «басмати», килограмм черного риса, зира, барбарис, шафран – разведчики восхищались «пестрым» пловом. Астманов уже укладывал пакеты в парашютную сумку, как за окном ударила короткая автоматная очередь, потом осыпалось стекло витрины и взвизгнула рикошетная пуля. Сикх застонал, вскидывая окровавленное запястье. Захлебнулся дверной колокольчик, и в дукан влетел растрепанный афганец в разодранной рубашке. В смуглой, тощей руке плясал пистолет. Именно этот блуждающий ствол заставил Астманова упасть за чувалы и оттянуть курок своего «макарова», а затем свести усики чеки гранаты, зашитой в наручной сумочке. В случае чего – рви за кольцо и бросай невинный кошелек, якобы в панике. Потому что, когда нужно метать гранату, нет уже времени на то, чтобы ее достать, размахнуться и пр.

Дальнейшие события не поддавались логике. Афганец опасливо заглянул за мешок, натолкнувшись чуть ли не носом на ствол Астманова, радостно взвизгнул и через мгновение лежал рядом, горячечно шепча:

– Алишер, спаси… Тихо, брат, это я, Хайр-Мамад… Тихо, они идут за мной…

Ну, тихо так тихо! Пришлось ткнуть лейтенанта Хайр-Мамада под ребро стволом, а это больно. Тут вновь зазвенел колокольчик, и Астманов услышал повелительный голос:

– Только живым… Он здесь. Быстрее. Нужно уходить.

Командовал явно южанин, кандагарский диалект не спутаешь с другим. И тут из-за пузатого мешка с нутом – бараньим горохом – встает разгневанный хозяин дукана. В левой руке, обагренной кровью, старик держал черную гирю, в правой, на отлете, длинный нож. Это олицетворение мести двинулось на невидимого Астманову противника с львиным рыком и поминанием на смеси пушту, фарси и хинди всех родителей, «гнусных, вонючих трупоедов». На улице вновь простучала, на этот раз длинная, автоматная очередь, послышался отдаленный крик: «Дришь!» (стой!).

– Вставайте. Я выгнал мерзавцев… Уходите, царандой рядом. Дальше мое дело. – Сикх, не выпуская из рук свое оружие, наклонился через чувал к Астманову и Хайр-Мамаду. С запястья на опаловые зерна падали алые капли. Астманов толкнул Хайр-Мамада по направлению к задней двери и, утаскивая за собой покупки, показал старику на руку.

– Это царапина, сынок… Прошу, не говори, что здесь была кровь. – Старый воин скорчил подобие улыбки, указывая на мешки с рисом.

Водитель не растерялся: движок «фолькса» урчал, а сам воин-интернационалист занял удобную позицию за пустыми бочками, держа на мушке дверь дукана.

– Хайр, падай сзади, – скомандовал Астманов и, когда тот улегся на грязную резину, водрузил на него парашютную сумку. – В старый Советский, Мишаня, не торопись, спокойно, улыбайся, автомат спрячь.

– Может, сразу в крепость? Дукандор видел, на чем мы подъехали, искать будут, – понизил голос водитель. – И афошки лучше спрятать. Торчат на виду.

– Какие афошки, Миша, что ты городишь?

– А в сумке, сверху, что? – обиженно воскликнул солдат.

Астманов повернулся и увидел две солидные пачки купюр по пятьсот афгани поверх пакетов с рисом.

– Вот я и говорю, дукандор машину нашу видел, – гнул свое водитель.

До Астманова внезапно дошло:

– Думаешь, что мы дукан ограбили? – Он нервно захохотал и перешел на дари: – Хайр, что это за деньги? Говори, или выкину прямо здесь, пусть бачи кандагарские с тобой разбираются.

– Мои деньги. Я не воровал… Не знаю, зачем они за мной погнались. Не выгоняй…

– Давай, в Советский, Мишка, я еще мясо не купил, – откинулся Астманов на сиденье, понимая, что сомнительной славы налетчика ему не миновать, и все разборки еще впереди. – Хайр, вылезай, прячь свои деньги. С нами, в Бала-Хиссар поедешь. И давай пятьсот афгани. Я тебе батник куплю, а то еще подумают, что «духа» везу.

Пять килограммов баранины (лопатку, грудинку, шею), килограмм думбы (мясник попытался всучить обрезки почечного жира вместо курдючного сала), помидоры, лук, зеленую редьку, кинзу, тархун, три «сабониса». Отдельно, для дам, знаменитый кабульский «Нерон» – гибрид коньяка и рома, убийственное пойло из кишмиша. Да, майку Хайру, притихшему в машине. В окровавленной рубахе через КПП – лишние проблемы. Вот, «Орел пустыни» – не без злорадства выбрал футболку Астманов, предчувствуя, что лейтенант ВС ДРА Хайр-Мамад еще втянет его в большие неприятности. Это у него на морде, скорбной от рождения, написано. И еще гроздь джелалабадских бананов. Это для десантуры на КПП, чтобы нос в машину не совали.

Большой плов состоялся по всем правилам – это когда всем хватает и еще остается на утро. Полезен и вкусен утренний плов для здорового организма, в котором русская водка сожгла избыточный жир. Нужно подогревать его на медленном огне, укрыв кольцами сырого репчатого лука. Последний обычно выбрасывают, но разведчики фыркнули, что это баловство, и съели на рассвете сладкий афганский лук, напитанный сытным духом курдючного жира и конопляного масла.

Присутствие Хайр-Мамада было воспринято разведчиками доброжелательно, поскольку он выдал массу полезных сведений о том, как в Афгане знакомятся, влюбляются и женятся, а также про истинные цены на рынках. Разумеется, Хайр не злоупотреблял спиртным, но все же Астманову пришлось тащить тщедушное тело в каземат, где гость был брошен на свободную койку и заставлен ширмой от ненужных глаз. Разговор о стычке в дукане, кандагарских боевиках и трехстах тысячах, в купюрах по пятьсот афгани, был отложен до утра.

Астманову, заснувшему на шести «кирпичиках» в изголовье, привиделся разъяренный сикх с кривым длинным ножом. Сикх гонялся за Наташкой из пекарни, русоволосой широкобедрой девицей, украсившей большой плов своим присутствием, и в конце концов чиркнул ее выше левого запястья. Известно, к чему снится кровь!

Погадай мне…

Наташка из сумбурного сна не исчезла и тогда, когда Астманов разлепил тяжелые веки. Королева пекарни устроилась за письменным столом, листала персидский словарь. Деликатно так сидела, боком, чтобы не смотреть на спящего. Нравы были светские…

Нехорошо начиналось утро: левое предплечье Наташки украшал белоснежный бинт. Алексей, по-возможности дружелюбно, спросил:

– У нас что-то случилось? Я проспал главное?

– Ничего… Погадай мне. Прошу, последний раз погадай. – Коровьи глаза Наташки налились слезами, сочная грудь поднялась в тяжелом вздохе. В руках, как из воздуха, возникла колода пластиковых карт.

– Ом, мани падме хум, – выдохнул Алексей, понимая, что расплата за ошибки молодости настигает грешника в слабости его. – Дай хоть лицо сполосну. – И видя, как просияло круглое милое личико, предупредил, показывая на ширму: – Тише. Там гость отдыхает. Сиди. И учти: сегодня – последний раз. И карты сожгу при тебе. Ладно? Глупость все это и мерзость перед лицом Господа.

В умывальнике, вонючем и ржавом контейнере «Морфлота», Астманов столкнулся с Иволиным и по озадаченному лицу юного Ильи Муромца понял, что следует «качать» немедленно:

– Андрон, у меня Наташка сидит… Бинтик на ней свежий. Просвети, далеко «заплыли»?

Разведчик сморщился, как язвенник осенним утром, и жалобно выдал:

– Леша, ты же знаешь, я курицы не обижу. Ну, втюхалась она в меня, что ли? Дело дошло, говорит, вены порежу. Не успел руку перехватить – чиркнула. Хорошо, не по венам, с наружной стороны, но крепко. Да, зашил доктор. Все тихо, Леша. Только ведь она не остановится, а? Ну, скажи, что делать? Я ведь ее в койку не тащил… Жалко, девчонка душевная.

– Перестань. – Астманов набрал пригоршню ледяной воды, плеснул в лицо, смочил ноющий затылок. – Ты ей что-нибудь обещал? Про жену, дочь рассказывал?

– Да все она знает! Сама ведь приходит. Я, говорит, таких людей, как ты, только в фильмах фантастических видела…

– Так, Рембо хренов. Сделай так, чтобы не видела она тебя дня три. Это первое, и второе, и третье условия. Четвертое такое: сведи меня с начальником этой пекарни. Наташку нужно из зоны реакции удалять. Иначе «полный Шекспир». Понимаешь? Ей что Джульетту, что Катерину сыграть – за милую душу. Любить по-русски – занятие опасное… Кто знает о том, что она себя полоснула, – всем заткнуться. Обеспечишь? Пойми, судьба твоя у нее в руках. Два пореза, записка прощальная с твоим именем – и, старлей, «никогда ты не будешь майором». Войска-то у вас маленькие, а батя строгий. Все понятно?

Иволин, темнея лицом, кивнул. Воистину, большое тело – большие хлопоты!

Запретный плод – не фрукт на райском дереве! Запретный плод – запретное знание. Но от создания человек желает сунуть нос в будущее. Не убеждайте его в том, что будущее – результат действий в прошлом и настоящем – это бесполезно и к тому же – неправда. Впрочем, при опытном предсказателе «карты не врут», как и кофейная гуща, «круг царя Соломона», ауспиции (кишки невинных животных), кости, магические шары, катрены французского еврея Нострадамуса и прочее. Магия – не в средствах. Магия – в предсказателе. Казалось, одного этого хватало, чтобы уничтожить бытовую футурологию задолго до Авраама. Но слаб человек и доверчив!

Астманов не по своей воле приобрел в Бала-Хиссаре сомнительную популярность «гадалки». Как-то зашел к разведчикам, а там в секу играют. Пригласили и его.

– Не могу, – честно признался Алексей, – даже в дурака подкидного толком не могу играть… Гадать вот бабка учила немного.

Уцепились: погадай, что будет с нами завтра? Не задумываясь о последствиях, Астманов собрал карты, уселся на них с важным видом и попросил кусок картона. Нашли дощечку, на которой резали все – от сала до ремней амуниции. Астманов нацарапал ножом на жирной поверхности известные ему магические фигуры от звезды Соломона до пентаграммы, выразил сомнение в том, что его задница смогла поглотить все картежные страсти за столь короткое время, поскольку карты после азартных игр дают сбой в предсказании, и разложил колоду по четырем углам…

А дальше началось то, чего он и сам боялся. Изнутри поднималась темная волна тревоги и восхищения. И слова текли без сомнения, неосознанно и свободно.

Удивишь ли разведку «дальней дорогой» и тем, что живут они в «казенном доме»? Не новость для них и «пустые хлопоты» – сутками бьют ноги по ложным наводкам… А это откуда пришло: «Будет у вас искушение большими деньгами и неприятности от бубнового короля. Новый человек среди вас принесет несчастье себе и вам…» Все. Хватит. Рвется пелена на черные дыры с слепящей желтой каймой. Дальше нельзя. Это Алексей чувствовал.

Ну и предсказание! Посмеялись и вновь стали рубиться в секу. А через три дня вытаскивали иволинский разведвзвод вертушками с восточного склона Надиргара за Чахарасиабом с «двухсотым» и двумя «трехсотыми», тяжелыми, между прочим. В целом «реализация» была удачной – нашли пещерку с боеприпасами – мины, реактивные снаряды, амуниция. Грамотно отошли, не наследили, а к ночи обложили подходы к схрону. Все правильно рассчитали – подкатила грузовая «Тойота», пустили «духи» «контролеров», а потом… Нервы, что ли, сдали у молодого? В первый раз пошел боец в настоящее дело и своей же гранатой, по неосторожности, себя рванул и соседей осколками нашпиговал. А «духи» словно осатанели. В «Тойоте» их не меньше десятка было – то ли схрон этот дорог им был, то ли дозор свой вытащить решили – пошли в гору, как на священную войну. До рассвета патроны жгли, а что толку в чернильной тьме? Хорошо, в «Тойоту» успели капитально врезать – там, по «духовскому» обычаю, пулемет крупнокалиберный на станке. С рассветом обозначили себя дымами, тут и вертушки подошли. Но душу-то выворачивали не за убитого и раненых, не за тактику, а за то, что якобы в «Тойоте» деньги были – подать в пользу моджахедов – «закят» от благодарных чахарасиабцев. Поди, проверь! У иных этих афошек, как стружек у дурака, и ничего… А тут – слезы! Кстати, данные об энной сумме в «Тойоте» подбросили особистам «хадовцы», афганские коллеги. Эти всегда были рады поставить под сомнение высокие моральные качества разведчиков. Понятно, кому по нраву, если по ночам на твоей земле и без твоего ведома такие «реализации» реализуются?

И что? Ну, признала разведка: прав кое в чем был Алексей. Так это нормально: журналисты – они много знают, хорошо домысливают! Да и какие бы они были разведчики из ВДВ, если бы верили в сон, чох, птичий грай и паршивые, засаленные карты. Однако дело с картами получило иной поворот. К Астманову стали тайком бегать «интернационалистки», слезно умоляя погадать на любовь. Попробуйте отказать в военно-полевых условиях женщине. Уже одно то, что она в Афганистане, о многом говорит… И придумывали, и захватывали хоть на время себе любовь. И гадал, и сладко врал Астманов сначала напропалую, а потом стал оглядываться и правду горькую подмешивать в туманные обещания. Это помогло. Постепенно отстали. Не хочет человек знать о грядущей печали. А женщина в соку тем более. Наташке он уже не раз через крестового туза советовал губы не раскатывать. Обиделась. Значит, прижало Наташку, коль опять на карты потянуло.

– Порезалась? Вроде не на кухне… В пекарне… Там у вас тоже ножички есть, – бормотал Астманов, раскладывая колоду по одному ему известному принципу. Главное засечь, куда туз крестовый да король пиковый лягут. Это давние Наташкины знакомые… И еще нужно две семерки вовремя вытащить. Вот так…

Астманов опустил руки на колени, внимательно посмотрел на Наташку. Та на удивление стойко выдерживала немигающий взгляд. «Ну, коль так, читай, сучка, – внезапно полыхнула в нем беспричинная злоба. – Читай, если можешь. Родилась в пьяной провинции, плохо училась. Трахнули тебя еще в седьмом классе, на проводах соседа в армию. Все твое счастье было – танцплощадка да кино… И я бы об тебя потерся с превеликим удовольствием, но здесь другие – герои… Дошло? А теперь поехали. Главное – верь…» Кончились гляделки тем, что Астманов отвел глаза и сплел пальцы, будто разминая, а на деле снимая дрожь.

– Наташа, я буду тихо говорить, там, за ширмой, гость мой отдыхает. Вот, смотри, шестерки сплошные в левом углу. Это злоба, зависть, дурные мысли. То, что не сбудется. Может быть, ты и желаешь сильно чего-то сейчас, но остановись… Не разменивай счастья по пустякам… А вот тебе расклад на будущее: пересилишь себя – дождешься от крестового туза решения всех забот и будет с тобой пиковый король навсегда. Но только через дальнюю дорогу… А свяжется твоя судьба с ним здесь. И будет он тебя ждать в родном доме… Ну, или рядом, в Союзе, черт возьми!

– А какой он, король, – прошелестела Наташка. – Большой? Темный? Офицер? Откуда он?

– Ты мне Иволина не рисуй, – пошел в атаку Астманов. – Нет тебе с ним пути. Вот, бери, на него карта заложена. Хочешь посмотреть? Вскрывай, ну? Боишься? У него два счастья на роду и несчастье великое. Не с тобой только. Давай, переворачивай. Там или семерки сплошь пойдут, или червы… Вот, смотри, – не глядя, Алешка поднес карты к симпатичному мокрому носику. – Что?

– Семерки, – всхлипнула Наташка, – но я же лю…

– Лю…глю… Ты его просто захотела. А он тебя. Любовь! Да здесь через месяц Баба-яга Василисой покажется. Гормоны из глаз брызжут… Слышала такое – «сперматоксикоз»? А как у вас называется – не знаю… Давай скажу, что ждет тебя, и карты в окно буду по одной бросать. Говорить? Смотри, как приговор, если услышишь. Не знаешь – не болит.

Астманов закатил глаза, напрягся так, что жилы выскочили на руках. Наташка боязливо отодвинулась, кивнула.

– Тебе предложат новую работу. Долой туза крестового. Будь осторожна, береги себя для короля пик. В окно его! Высматривай большого, темноволосого. Примета такая: у него беда будет в жизни – жена в Союзе бросит, ничего, детей у него нет. – Астманов вещал до такой степени самозабвенно, что самому же и становилось страшновато. – А он к тебе прикипит. С собой позовет. И свадьба у тебя в городе будет, с белым платьем, – тут отчего-то в сознании Алексея возникли серые массивные сталинские здания, широкая улица, пасмурный теплый день. Свадебная «Чайка»… Вот это был глюк! Пора закругляться.

– Все. Летите, голуби! – Астманов швырнул колоду в окно. Листочки запорхали, закрутились, один порывом ветра отбросило назад, на колени к Наташке.

– Храни. Ему и отдашь. И расскажешь, что ждала. Вот тебе и талисман. Но никому, слышишь, сглазят. Никому…

– Я не… Никогда… Спасибо. – Наташка попятилась, не сводя испуганных глаз с Астманова.

– Какая хоть карта?

– Десятка. Черви.

– Ну, это на любовь до гроба.

Астманов упал на смятую простыню, пересиливая сосущую пустоту. «Надо бросать это чревовещание и водку заодно», – вяло шевельнулось в мозгу. Некстати вспомнилось, что проснулся он, держа руку на причинном месте.

Поваляться еще часик… Суббота… шаббат… шабаш. Черт, высосала всего пекарня. Да… Повторяется история. Туляков тогда провел девчат через казарму… Дрема наплывала, листая приятные картинки. Командир роты АСУ капитан Туляков ведет через казарму в штаб новеньких планшетисток. «Девушки, не стесняйтесь, это ваши будущие сослуживцы». А в казарме – плюс сорок, и на двухэтажных койках раскинулась в свинцово-сладком сне четвертая, ночная смена. И не преграда «вечному зову» ни синий сатин трусов, ни скудная кормежка, ни высокочастотное излучение. «Старики» говорили, что наоборот – «столбняк» от него одолевает. А шли девочки, не опуская глаз. Некуда было опускать… Вот Алексей, в то утро дежурный по роте, за чужие переживания краской залился. Туляков заметил, засмеялся: «Астманов, ты…»

– Алишер… Ты ей правду сказал? Ты видишь это все, будущее ее, да? Мне тоже нужно, Алишер.

Почему Алишер, товарищ капитан? Алексеем меня зовут. Что нужно? Да будь оно все проклято – это же Хайр-Мамад! Так. Глаза не открывать. Хватит кивка. И не пролететь с первым вопросом. Каким? Не о деньгах… Нет.

– Хайр, голова не болит? Чаю или водки, брат? – Не открывая глаз, Астманов нащупал под матрацем плоскую фляжку… Пропади оно все пропадом!

Станиславский не поверит!

– Они меня убьют, – жалобным тоном подвел итог Хайр-Мамад. Худая рука лейтенанта тряслась, расплескивая содержимое пиалы на грозную надпись «Орел пустыни».

– Савул. По-лезгински – на здоровье. – Астманов единым махом влил в себя водку и запил из носика заварного чайника. – Говори в ответ: «Чох савул» и пей. Потом станет хорошо.

Хайр последовал совету, но, запрокидывая голову, сделал это так резко, что едва не слетел с табуретки. Астманов подошел к двери, плотно задвинул старинный медный засов.

– Хайр, если бы я шлялся по Кабулу с такими деньгами, меня бы давно убили. А с тебя попросту сдерут шкуру. Это ваши любят. Знаешь, как проделывают? На спине сначала подрезают, у задницы, потом кулак суют грязный… Почти бескровный метод. Ну, ну, не буду… А теперь рассказывай дальше. Что после этого огненного джина было.

…Едва живого резервиста подобрали советские пограничники в пяти километрах от понтонной переправы Айвадж. Здесь на афганский берег «зеленые фуражки» вышли вместе с ограниченным контингентом, восточнее и намного раньше (официальная история об этом умалчивает и по сей день. Впрочем, как и о том, что регулярные вылазки российских пограничников в Афганистан продолжались до времени их вывода из суверенного Таджикистана, т. е. до 2006 года).

Хайра подлечили в ближайшем погранотряде, провели ряд обстоятельных бесед, и, убедившись, что бедный сарбоз стал жертвой случайного обстрела, передали установленным порядком афганскому погранкомиссару. Тот, в свою очередь сообразив, что с Хайр-Мамада снять нечего, приказал отконвоировать его в Мазари-Шариф, в родную пехотную дивизию. С учетом развивающихся событий, демобилизация откладывалась. Да и сам Хайр не порывался покидать ряды вооруженных защитников «инкилоби саур». Резко возросшее революционное сознание подсказывало ему – наступает время человека с ружьем, пардон, с автоматом Калашникова. И добраться до Кашгузара, к заветным ящикам из Омши-тепа, теперь может только человек, облеченный какой-никакой властью. Выбиться в офицеры помогла, казалось бы никчемная в лихое время, профессия корректора. Главное, что на службу новой власти неохотно шли образованные люди, а тут – почти интеллигент. Три месяца офицерских курсов в сказочно-спокойном и сытом Ташкенте, и вот уже Хайр-Мамад в оперативном отделении пехотной дивизии. Советский полковник – мушавер Кузякин им доволен, поскольку младший оператор сообразителен и сносно говорит на русском.

Благодаря советнику и его водителю Хайру удалось пробраться в Кашгузар. Выпал такой момент. Полковник готовился отметить с афганскими товарищами свой день рождения. Водитель советника, медвежьего вида прапорщик, и Хайр-Мамад были отправлены на рынок за продуктами, два ящика водки полковнику передали из Хайратона – там, на складах, все по своей цене!

Хайр-Мамад давно заметил, что рафик «Грыгорыч», так все звали водителя, нес при полковнике особую службу. Кто кому еще по жизни советовал – не сразу и поймешь…

Момент выдался, по мнению Хайра, когда Грыгорыч приценивался к золотой цепочке у индуса в ювелирном дукане, за мечетью Хазрата Али. Индийское золото – хуже даже арабского, чего только туда не мешают – оттого и дешевое! Но, главное, Хайра возмутила непомерно высокая цена и попытка нахального юного продавца всучить товар с изъяном, в хитросплетенном жгуте прощупывалось утолщение – признак обрыва. Ни слова не говоря, Хайр смело потянул цепочку из рук Грыгорыча и, выразительно глядя на дукандора, пропустил ее через пальцы, задержавшись на изъяне, а потом небрежно кинул на прилавок. Прапорщик был явно огорчен несостоявшейся покупкой, но в то же время и благодарен Хайру за бдительность. И тот решился окончательно.

– Это не золото. Настоящее – как огонь. И есть такое, что дороже своего веса в тысячу раз. Я знаю, где. Поверь мне…

– Спасибо. Далеко ехать? – усмехнулся Грыгорыч. – Бензина хватит?

– Была бы воля Аллаха… Недалеко. Золото старинное. Много. Только мы вдвоем не сможем. Вас ведь в «чиль орду» не пускают. А там – застава. Но не пограничники, а ваши.

Прапорщик повел плечом, ему неприятно было напоминание о том, что в 40-й армии установили жесточайший контроль за въездом машин советников на территорию частей. Таким решением намеревались пресечь утечку армейского бензина, продуктов, запчастей и околосекретной информации.

– Ну, коль веришь, говори… Афганистан – Страна чудес, как в «Золотом ключике», слышал о таком? – Разумеется, прапорщик Верчук Александр Григорьевич имел в виду Поле чудес в «Стране дураков», но разговор начинался интересный, почему бы не соблюдать дипломатические обороты?

Непрост оказался и Хайр:

– Хлебом клянусь! Два часа езды… В сторону вашей переправы, той, что за Хайратоном. Понтонный мост… Грыгорыч, только одно условие: пусть мушавер все знает. Скажи ему, что я все покажу. Он тебя послушает. Я сам боюсь к нему подходить.

– Молодец, правильно политику партии понимаешь. Я за Кузякина отвечаю, и, если бы ты полез к нему со своими россказнями, тебе секир башка. А теперь молчи и жди, когда позову.

Хайр крутился возле Грыгорыча весь вечер, помогая готовить, подавать на стол, провожать гостей, но так и не заметил, чтобы прапорщик о чем-то говорил с мушавером. Только когда отъехал последний «уазик», на капоте которого офицеры распили бутылку коньяка, закусывая помидорами, зеленым луком и шпротами, Грыгорыч остановил мушавера, двинувшегося неверной походкой к спаленке:

– Василий Федорович, я подарок вам под конец приберег.

Кузякин вяло отмахнулся:

– Какой еще подарок! И так на тебе вывез весь этот прием, будь он неладен. Пусть Хайр поможет прибраться, да отдыхай завтра.

Говорил полковник добрые слова механически, а сам уже понимал, что недаром здесь тощий афганец весь вечер крутился, усердствовал, да и не тот человек Варчук, чтобы шутить на ночь…

Вот он, настоящий мушавер! Ни следа от водки-пива-коньяка. До конца не дослушал Хайра, кивнул прапорщику, загородившему дверь в кухню: сметай все со стола. Тут же карта развернулась, двухсотка.

– Давай, дорогой Хайр-Мамад, снова. С числа и времени, как помнишь, что помнишь.

Через час подробных расспросов понял Хайр – назад дороги нет. Эти люди не отступят. А что он, собственно, знал о добродушном на вид полковнике и этом прапорщике, чей один кулак был сравним с его, Хайра, головой? Нет, все было по-хорошему, даже о доле каждого мушавер сказал смеясь:

– По-русски, да, Хайр-Мамад, на троих!

О, Аллах, шурави и здесь все измеряют на водку, удивился Хайр. Один только раз стало ему не по себе. Вдруг на чистом фарси сказал мушавер:

– Ты молод, чтобы обманывать. Вопрос в другом: была тайна – твоей пленницей. Теперь ты ее пленник. Если, кроме нас троих, кто-то в дивизии знает о ящике, даже намеком, говори сразу. Нет, не торопись… Вспомни. Кто-нибудь еще слышал от тебя?

Хайр отчаянно замотал головой, боковым зрением заметив, как поглаживает лапа Грыгорыча выступ пистолетной рукоятки под рубашкой. А ведь сжалось все внутри: был обман, да еще какой! В рассказе фигурировал один ящик. Это была полуправда, а она – хуже обмана.

– И опять верю, – встал и потянулся Кузякин. – Всем все забыть. Чапай думать будет. Спать, значит. Все, искатели приключений на свою жопу.

Тут Хайра совсем отпустило. Он знал: если шурави что-то нравится, то они щедро употребляют бранные слова. Было удивился, когда инструктор на полигоне хвалил его за удачную стрельбу из гранатомета, упоминая при этом интимную связь с чьей-то матерью. А со временем даже похвала: «Молоток, сукин сын!» перестала восприниматься буквально. Ничего, такой обычай!

Через два дня, после утреннего совещания в штабе, начальник оперативного отделения приказал Хайр-Мамаду собираться в командировку с мушавером в качестве переводчика, что было в общем-то обычным делом, когда речь идет о проверке линейных батальонов.

Пристроившись к охраняемой колонне, к полудню добрались до Коталя. Затем, изобразив вынужденную остановку, свернули с шоссе в степь.

– Давай, Грыгорыч, в сто двадцать второй. У сардобы выйдете. Ждите меня. Дальше сам поеду. Рекогносцировка, понятно? Скажем так: предполагается разместить афганскую часть. Хайр – топограф. Ты – прикомандированный из Ташкента… Да не будет лишних расспросов, не волнуйтесь.

У старой сардобы, подземного хранилища дождевых весенних вод, остановились. Грыгорыч выгрузил две увесистые сумки и ящик с буссолью. Кузякин, садясь за руль «Нивы», многозначительно посмотрел на Хайра.

Грыгорыч, дождавшись, пока осядет пыль, вынул из сумки армейскую куртку и брюки с множеством карманов, такого обмундирования Хайр еще не видел на шурави, не спеша переоделся и предстал перед лейтенантом в майорских погонах. Подмигнул Хайру:

– Теперь будешь до конца рекогносцировки обращаться «товарищ майор». Про Грыгорыча – забудь.

Вместо бежевой «Нивы» на проселке появился армейский «уазик» с металлическим верхом. За рулем, однако, был не Кузякин, а светловолосый, с тонким злым лицом лейтенант. Хайр уже видел и побаивался таких типов – нервных, с водянистыми глазами, резкими движениями. В раскаленном кузове машины, отделенном перегородкой от водителя, сидел еще и солдат, увешанный оружием. Гранаты, сигнальные ракеты, штык-нож, а на коленях – ручной пулемет. Часть пространства занимали ящики с консервами и хлебом. Солдат и ухом не повел, когда Грыгорыч попросил его уложить ящик с буссолью под скамейку. Равнодушно, так, как пустое место, окинул взглядом прапорщика и Хайра и вновь сел вполоборота к злому лейтенанту за рулем.

Такой езды Хайр не видел в своей жизни. Едва выехали на шоссе, «уазик» помчался стрелой, не оставляя ни одной машины впереди. Это ничего, дорога хорошая – асфальт до самого Кашгузара. Однако перед Дех-и-Нау лейтенант резко свернул налево и погнал по неизвестному Хайру проселку, углубляясь в пески Качакум. До Хайра долетел обрывок разговора: «…От Шибакли?» – спросил Кузякин. «Там посты до шестнадцати. На Ташкургане. Сами же просили – скрытно!» – ответил лейтенант.

Вцепившись в скамейку, Хайр колотился спиной о горячее рубчатое железо и проклинал всех джиннов с водянистыми глазами. Он вообще не понимал, в какую сторону они едут, как и тогда, в грузовике с ящиками из седьмой гробницы и хмурыми, жестокими людьми. Только когда показался на горизонте красный песчаный холм Сары-тепа, Хайр успокоился – белесый джинн своими тропами доставил их в Кашгузар.

Понтонная, запасная переправа через Амударью у Кашгузара именовалась на военных картах «Айвадж», по названию ближайшего населенного пункта на советской стороне. Подступы к ней на афганском берегу охраняли бойцы 122-го мотострелкового полка. В развалинах старого афганского пограничного поста окопалось отделение, усиленное танковым экипажем. Главная ударная сила – танк «Т-55» и БМП-1 – была по башни зарыта в песок. Только вот стволы отчего-то смотрели на переправу, то есть на отчий берег, будто оттуда и ожидались главные неприятности.

После недолгих переговоров с командиром поста, звания которого Хайр не разобрал, ему и Грыгорычу отвели тесную землянку, стены которой были затянуты мешковиной, а постелями служили снарядные ящики, застеленные грязными полосатыми матрасами. К его удивлению, на дощатом столике в компании черных от крепкого чая кружек стоял закопченный кумган – кувшин, из которого моют руки и другие места, но здесь он, очевидно, выполнял роль чайника. И уж совсем непонятно было Хайру, почему коврик для совершения намаза был пришит к матерчатой стенке да еще украшен индийскими красавицами из кинофильмов!

Грыгорыч тем временем не терялся: он распаковал ящик с буссолью, разложил на столе бумаги, карту, развернул полевую сумку с карандашами. Землянка обрела штабной вид.

В сумерках появился Кузякин. В дрожащем пламени свечей оглядел «топографов» и негромко сказал:

– Все верно, Хайр. Стоит твой грузовик… Точнее, то, что от него осталось. Грыгорыч, объяснишь, что эти железки для нас вроде репера. Ну, если кто поинтересуется. С нами боец пойдет на всякий случай. Говорят, снайпер – равных нет. Я с ним останусь у кузова. Сами дальше чем на километр не отходите. Если что не так пойдет – давай ракету красного огня.

Что к утру изменилось, Хайр знать не мог, но вместо солдата с Кузякиным на «рекогносцировку» вышел злой лейтенант, вооруженный снайперской винтовкой, о достоинствах которой Хайру много рассказывали на офицерских курсах. Для нее километр не предел, да и два тоже, если стрелок умелый.

Как только Хайр очутился у сгоревшего грузовика, он оцепенел от тоскливого страха. Будто вновь вернулась та ночь. И в небо, где повисла осветительная мина, откуда грянули снаряды, – было боязно смотреть. Вновь вспомнились большие муравьи с собачьими головами… Они не оставляют свое золото. А вот Грыгорыч…

– Хайр, встань там, где стоял тогда, ночью, – отвернувшись от Кузякина и лейтенанта, негромко сказал прапорщик. – Встань и думай, о чем тогда думал… Ну, напрягись… Сейчас та ночь, Хайр!

Афганец поднял голову и пожалел, что встретился глазами с Грыгорычем. Это были нечеловеческие глаза – казалось, они высасывали мысли и чувства. Хайру внезапно остро захотелось сбегать к ближайшим кустам.

– Хорошо… Теперь иди за мной медленно, да не сопи так. Пошли.

На ходу прапорщик скинул куртку с майорскими звездами, Хайр автоматически повторил его действия, оставшись в мокрой от пота майке. Грыгорыч шел по спирали, удаляясь от грузовика. На третьем круге Хайра будто обдало горячей волной страха. Он запнулся на ровном месте, в горле застрял шершавый ком. Грыгорыч обернулся, и Хайр вновь дрогнул от вида бездонных черных глаз.

– Садись, бародар, покурим. То самое место, так? Сейчас покурим и пойдем по курсу, – негромко и плавно, как будто и не Хайру, а самому себе говорил прапорщик. Хайр послушно потянулся за сигаретами. А вот Грыгорыч дымить не стал. Из оранжевой коробочки достал две опаловые ампулы с иглами на конце и на глазах у Хайра вкатил себе снадобье в обе ягодицы, прямо через шаровары. Чуть погодя из той же коробочки извлек черную трубочку и высыпал на язык темно-коричневый порошок.

– Все, Хайр. Пошли, – скомандовал прапорщик, доставая на ходу странное устройство – блестящие спицы, вставленные в деревянные резные рукоятки. Это было колдовство, и Хайр обреченно подумал, что его жизнь сейчас, среди этих людей, не стоит коровьей лепешки. Два часа рысканья под ярым солнцем, в зарослях карагана и полыни, вытеснили из его головы все мысли. Страх уступил место главной духовной ценности мусульман – покорности судьбе.

– Стоять… Где-то рядом захоронка. – Грыгорыч резко остановился, и Хайр ткнулся носом в его потную спину. Прапорщик вновь достал черную трубочку, высыпал остатки порошка в рот, запил из плоской фляжки. – Хайр, молчи, не двигайся. Дальше я сам.

Внимание прапорщика привлекла небольшая впадина с гладкими краями. Здесь, очевидно, стояла весной талая вода. Несколько таких ямок уже встречалось. Но тут Хайр увидел, как спицы задрожали, медленно сходясь в одну точку. Грыгорыч не спеша обошел впадину по краю, вытягивая руки со спицами к ее центру.

– Все. Кажется, в точку. А теперь, Хайр, твоя задача. Копай. Да поможет тебе твой Аллах. Будь осторожнее…

Он отошел на несколько шагов и, к удивлению Хайра, прилег на песок. А вот то, что через секунду в руках Грыгорыча возник тупорылый «макаров», вызвало не удивление, а новый прилив тоски и страха. Зачем? Ведь он все правильно сказал?

– Копай, Хайр… Только не торопись и слушай меня, если скажу остановиться – замри.

Хайр встал на колени в центре впадины и вонзил саперную лопатку в плотный песок. Сразу почувствовал через вибрацию черенка, как эхом пустоты отозвалось место. А когда показалась крышка ящика, Грыгорыч бросил Хайру клубок тонкой крепкой веревки:

– Отстегни защелки… Не вздумай открывать. Привяжи к ушкам стропу… Крепче… Все. Теперь иди сюда… Да конец тащи сюда, бестолочь!

Разматывая остаток клубка, Грыгорыч отполз на всю длину веревки. Хайр, не осмеливаясь спросить, что все это значит, последовал за ним.

– Окапывайся. Понимаешь? Окопчик стрелковый на двоих, быстро, Хайр.

Афганец быстро заработал лопаткой – этому его научили на полигоне под Чирчиком.

Залегли в неглубокую ямку, и прапорщик начал медленно вытягивать слабину веревки. Хайр было поднял голову, посмотреть, что там, у ящика, но получил крепкий удар по затылку, без всяких комментариев, если не считать странного бормотания Грыгорыча о воскресшем Боге и врагах, исчезающих как дым. Итогом действий стал несильный хлопок у ящика. Так взрываются запалы ручных гранат.

– О, суки, химию подсунули… Хайр, если дымок сюда потянет, по моей команде бегом к реке, слышишь? Только не конец это. Не верю, сказал Станиславский. Не верю…

Конец приговоров Грыгорыча, которые Хайр считал заклинаниями, был перекрыт мощным тугим взрывом. Спустя секунду на их головы обрушился смерч песка, сухой травы и веток карагана.

– А, прав я был, Станиславский? Нехерово задумали! И ящик целый, и сюрприз вам по всей морде. Лежать, Хайр, отдохнем минут десять… Где же они таких взрывателей набрали?

Из всего, что говорил Грыгорыч, Хайр понял следующее: кто-то что-то сделал очень хорошо, но нужно пока лежать, не поднимая головы.

К ящику Грыгорыч велел ползти. Как гадюку, опасливо отбросил лопаткой зеленый цилиндрик с дырками – корпус газовой гранаты, и лопаткой же осторожно откинул шерстяное одеяло, укрывавшее клад.

Яркой, манящей желтизной вспыхнули на полуденном солнце узорчатые чаши, крупные серьги, бляхи, монеты, шары, покрытые письменами. Бесстыже-зовуще улыбалась обнаженная до бедер крылатая пери.

– А вот этого здесь не было, Хайр, – хрипло сказал Грыгорыч, пряча статуэтку в карман. – Не было, ты меня понял? Это мой трофей.

Хайр внезапно отметил, что движения Грыгорыча стали судорожными, торопливыми. Да ведь и его самого трясло крупной дрожью.

– Ну, чего стоим? Заворачивай все в одеяло, вредно долго смотреть… Глаза ест.

Одеяло Грыгорыч связал на манер вещмешка – неудобного русского хурджина – и взвалил драгоценный груз на Хайра. Тонкая веревка врезалась в плечо афганца, но эта тяжесть была сладка.

– Хайр, иди к Кузякину… По моим следам. Я тут приберу.

Хайр замотал головой:

– Нет, Грыгорыч, я без тебя не пойду. Боюсь. Этот лейтенант, он убьет меня.

– Если бы нам нужно было убрать тебя – сейчас лежал бы у этого ящика. И на мне никакой вины. Понял? Хотя ты прав, и мне не нравится этот субчик. Разведчик, мать его… Контролер! Давай, заметай следы.

Хайр опустил ношу и вместе с Грыгорычем стал забрасывать ящик песком, заметать пучком полыни следы вокруг впадины. Грыгорыч приказал заровнять и окопчик.

– Ладно. Замаскировали. Иди за мной, не отставай. Все мы теперь на прицеле, похоже. Слишком легкое начало. Станиславский не поверит!

Находку честно разделили на четыре части. Хайр и не пикнул, понимая, что без неведомого ему четвертого человека они не попали бы на заставу и уж тем более не смогли бы добраться до ящика после взрыва мины-ловушки.

На следующее утро белесый джинн, вновь проскочив мимо всех постов, высадил Грыгорыча и Хайра у сардобы. А через час уже на своей машине вернулся Кузякин и приказал Грыгорычу рулить во второй батальон…

Все, кроме пчел…

Астманов разлил остатки водки, протянул Хайру пиалу:

– Передохни, Монте-Кристо… Теперь будешь на мои вопросы отвечать. Что случилось дальше с прапорщиком, Кузякиным и с тобой, как ты попал в редакцию? Что тебе известно о нападении на заставу? И третье, кому ты успел спихнуть «золото муравьев» и сколько?

Хайр побледнел и обреченно выдохнул:

– Ты все знаешь, да?

Астманов яростным рывком притянул к себе афганца:

– Пока не все. Но то, что ты – практически покойник, что я следом за тобой – ходячая мишень, что половина взвода полегла в Кашгузаре, куда ни один дух не забредал до ваших поисков – это я знаю. И еще я знаю, что перстни из этого ящика уже гуляют по рукам. По очень серьезным рукам. И, кроме смерти, ничего не сулят, понял, ты, кладоискатель?

– Кузякин приказал золото не трогать. Две недели не отпускал от себя, все время брал в командировки. Прапорщик выехал в Термез. Я не знаю, что там случилось, в Термезе или в Ташкенте, но пришла телеграмма, что он погиб. Кузякин сказал, что утонул. А потом мы узнали о нападении на Кашгузар. Я понял, что это из-за других ящиков. Потом Кузякин сильно заболел. Сначала сказал, что плохо себя чувствует, а через два дня ночью его отправили в Термез… Я, клянусь, не видел его с тех пор. Потом у нас была делегация из «чель орду», когда резервисты присягу принимали, и я увидел там старшего лейтенанта, ну, того, белесого джинна. Он проходил мимо и тихонько сказал: «Еще раз увижу – убью». Знаешь, как он страшно улыбнулся, когда это сказал?

– Жаль, он тебя тогда не грохнул, – в сердцах брякнул Астманов, но, увидев, как побледнел афганец, смягчился. – Давай выкладывай, сколько дал, чтобы в редакцию попасть, ты ведь безродный и не калека, вон как бегаешь!

– Алишер, что мне было делать? Бежать в Иран? К моджахедам? Здесь смерть – там тюрьма или смерть. Через нас прошла телефонограмма из Кабула, что нужен способный к журналистике офицер из нестроевых, желательно знающий русский язык. Я понял – это спасение.

– Сколько дал? Из ящика? Что именно?

– Три монеты. Но только на них были петельки приварены. Такие, как старинные украшения. Сказал, что от родственников досталось… И еще триста долларов. На следующий день выехал в Кабул с колонной.

– Доллары откуда? Только не ври: Кузякин у тебя что-то купил?

– Нет. Грыгорыч, перед отъездом, попросил уступить ему кольцо с красным камешком. Дал пятьсот долларов. Там была вырезана голова барана…

– Твоя голова там была вырезана! Давай про Кабул: кому здесь предлагал, где, что именно?

– Клянусь, я хотел уехать! Случайно встретил земляка, он работает в министерстве племен, у Кештманда. Обещал паспорт, визу к индусам. Не даром, конечно. Нужны были деньги. Я несколько дней приглядывался в «Континентале», у «Зарнегара», там на перекрестке арабы монетами старинными торгуют. Несколько раз видел в этих местах иностранца. Он, когда монеты покупал, все время рассматривал их через увеличительное стекло, каким-то карандашом натирал. Сразу видно было – специалист. Я за ним три дня ходил, пока не выяснил – француз, из детской миссии. Живет в «Континентале».

– Француз? Парле ву франсе? Или вы на пальцах объяснялись? И почему ты решил, что он француз? Он тебе паспорт показывал?

– Не смейся, Алиша, мне и так плохо. Он на фарси говорит, думаю, он правоверный, наш, только скрывает. Сказал, что его зовут Джастин. Я еще видел, как он свободно во французское посольство заходил. Сначала я «Полароид» купил, сделал снимки монет, потом одну принес. В парке Джастин сам сфотографировал ее, белым карандашом потер, капнул из пузыречка, потом сказал, что согласен на мои условия, но сначала купит только четыре монеты. Хотел, чтобы я деньги в долларах взял. Я испугался, сейчас подделок много в Кабуле, попросил афгани… Через два дня он принес деньги. На Куриной я отдал монеты, а он – афгани. Сказал, что готов купить еще пару монет или любые старинные золотые вещицы. Договорились встретиться через неделю. Вот и все. А дальше ты сам знаешь. Эти люди за мной погнались, хотели затащить в машину, потом начали стрелять…

– Ну и чего ты хочешь? Давай, ищи земляка. Этот «ва дост, ва душман – Султан Али Кештманд» тебе поможет… Заберешь остальное золото, будешь жить, как человек в мирной стране. С таким капиталом – весь мир твой!

– Не издевайся, Алиша, я до Чамана не дойду – убьют. Я не так уж глуп. Лучше здесь повеситься. А там еще мучить будут.

– Ну, не обижайся. Думать надо. И не как твой мушавер. Просто думать. По-человечески, а не по-военному. Ну-ка, встань. Подойди к окну. Распрямись. – Астманов внимательно осмотрел Хайра, как будто тот свалился с неба, подергал его за черные патлы, осмотрел руки с бледными, хорошо отмытыми ногтями. План вырисовывался четкий. И утренняя порция водки не была помехой, недаром великий русский царь начинал рабочий день со стакана водки. Правда, последний монарх России тоже с утра причащался, но пил коньяк и плохо кончил…

– Сиди здесь. Бери словарь. Вот бумага, карандаш. Переводи какую-нибудь херовину. В разговоры не вступай, скажи, что по моему заданию работаешь, и все. Я скоро буду. Да, где ты живешь, напомни?

– В Картайи-Сих. У земляков снимаю квартиру. Но я туда не пойду, – встрепенулся Хайр.

– Пойдешь, если нужно будет. Золото там?

– Пуговицы и чаша в матрасе, а монеты в ножке кровати, справа, где голова.

– Посмотрим, может быть, рискнем.

Астманов засунул пачку афгани в нагрудный карман, остальные деньги уложил на дно парашютной сумки, служившей ему рюкзаком, прибрал на столе следы утренней попойки. Проскользнув мимо комнаты разведчиков, он спустился в крепостной двор и направился к складским помещениям полка. Там всегда было людно, особенно у широченных ворот склада «комсомольских подарков». О, это было особое хранилище. По указанию ЦК ВЛКСМ все областные и республиканские комсомольские организации Советского Союза собирали подарки для воинов-интернационалистов. Радиоприемники и телевизоры, спортивный инвентарь и книги, мыло и одеколон, сигареты и конфеты, бритвы и зубные щетки, мед и целебные бальзамы – чего тут только не было! И все хорошего качества. Правда, до солдата на периферии доходили в лучшем случае дешевые табачные и парфюмерные изделия, много зубных щеток, мыльниц, конверты (цена одна копейка) и прочая муть. Здесь, в этом солдатском раю, Астманов и увидел подходящий объект.

У входа три темноголовых тощих воина чистили кухонными ножами и ложками огромную пластиковую бочку. Действо происходило под присмотром начальника склада – статного прапорщика с орлиным взглядом и пышными усами.

– О, Алеша, говорят, вы вчера славно посидели. Песняка давили. Хотел было к вам, да не получилось, – прапорщик стиснул Астманова в дружеском объятии.

– Миша, да если желание есть, и сегодня продолжим. Тебе, брат, всегда рады.

У Астманова сложились приятельские отношения с начальником склада. Это очень просто – не просите ничего у начальников складов, и они станут вашими друзьями, и сами все принесут, и станут вас уважать. Армия – та же тюрьма, про это и Ленин писал: «Государство… – армия, тюрьмы», – поэтому действовало и здесь святое правило: не верь, не бойся, не проси.

– Мишаня, а что это они скребут? Глазам не верю! Мед?

– Он самый, башкирский. Не пробовал? Ему цены нет! На экспорт идет. Видишь, вроде по всем правилам раздали медок, – бочка пустая. Я ее в вагончик хочу приспособить. Полтонны воды, представляешь? Вот уже две банки наскребли. И третья будет. Нужен мед?

– А квасу у тебя случайно нет? Или бражки? Хотя, если жертвуешь, то я ребятам отнесу. Миша, вот эти бойцы, они откуда? Пехота?

– Да я их припахал. За подарками приехали, пока старший в политотделе разбирается, пусть поработают. Я им тоже банку обещал за работу. А что, смыть было бы лучше?

– Миша, да за это в мирное время судят, а в военное – без суда и следствия. Все на свете херня, кроме пчел!

– То-то же. Старый прапор – мудрый прапор. Но ты офицер, Леша, тебе не понять. Кстати, откуда это, про пчел? Пословица небось афганская?

– Нет, брат, это анекдот, русский. И кончается он так: «А поскольку я мед не люблю, то пчелы тоже херня».

Вежливо ожидая, пока прапорщик отсмеется, Астманов успел подумать, что чем длиннее у анекдота борода, тем меньше людей его знает, а потом, стараясь казаться равнодушным, сказал:

– Миша, вот этого «чижа», слева, дай мне на минутку. Нужно переговорить с парнем. Из дальнего гарнизона воин, вдруг чего расскажет для радио? Я пройду с ним в отряд.

В расположение армейского агитотряда Астманов, естественно, не пошел. А вот у мемориальной плиты защитникам Балахиссара, где журчал родничок, – самое место для разговора.

– Садись. Сполосни руки. Меду место на языке, а не на пальцах. Куришь? Давно здесь, в Афгане?

– Полгода. Сначала учебка в Ашхабаде. Потом – Баграм.

Астманов перешел на узбекский:

– У меня мало времени, чтобы ты мне поверил. Давай так: если я сейчас угадаю, откуда ты родом, какая кровь в тебе течет, то мы будем говорить, а если нет, ты можешь уйти, не слушая меня дальше.

Солдат, чуть помедлив, кивнул.

– Ты родом из Ферганы. Отец у тебя узбек, мать – таджичка. Верно?

– Не совсем. Я ленинабадский, а второе – правильно. Но у нас национальность по отцу ведь пишется?

– Да. Но это неважно. Скажи, что ты думаешь, зачем я тебя отозвал?

– Если вы по поводу того, что меня имамом выбрали… А что я могу сделать? Отказать своим? У русских ребят кресты, иконки – никто не отнимает. А если мы молимся, то такой базар начинается! Вы из особого отдела, да? Со мной уже говорили, пугали. Что я могу сделать – наши все верят в Бога. Не я – так другой. Просто я молитвы знаю – отец обучил.

– Коран читаешь?

– Читаю. Не все понятно. Отец сказал, что пока я среди арабов не поживу – языка не выучу толком.

– Грамотный у тебя отец. Учитель?

– Нет. Мулла. Хаджи.

– И чтобы я поверил, что сын улема попал сюда служить? Как же он тебя отпустил?

– Отец и мать не знают, что я здесь. Думают, служу в Германии. Там ведь тоже полевая почта. Я в парадке сфотографировался, земляк, дембель, дал. Зачем вы это спрашиваете?

– Покажи свой военный билет.

Солдат, с опаской глядя на Астманова, достал из нагрудного кармана обернутые в полиэтиленовый пакетик документы.

– Так, Негматулло Раджабович… Раджабов. Все верно. И все хорошо, за исключением того, что тебе всего девятнадцать, а там все двадцать пять.

– О чем вы, товарищ старший лейтенант, – забеспокоился солдат, – что-то неправильно? Отпустите меня. Наш старший все уладит, если не так. Он предупреждал, что здесь комендатура как волки, только узнают, что из Баграма, сразу на губу.

– Негмат, сейчас внимательно послушай меня. Если не поверишь или испугаешься – иди с миром, брат. Если веришь, то будем говорить, как мужчины. Мне нужен твой военный билет. На несколько дней. Мне нужно, чтобы ты, если спросят про документы, сказал, что ты потерял их здесь, в крепости. Через пять-шесть дней я верну тебе «военник».

– А… зачем? – напрягся солдат, протянув руку за красной книжицей.

– Забери, если хочешь, братишка. Тут только твоя воля. И твоя судьба. Скажу одно: не для забавы, не для плохого дела мне это нужно. Поверь.

Астманов протянул свое удостоверение личности и с изумлением встретил отталкивающее движение.

– Не надо. Я вам верю. Догадываюсь, кто вы. Но лишнего знать не хочу.

– Спасибо, брат. Теперь слушай две вещи: первое – ты повесишь куртку на каменный столбик, там, возле склада. Пусть повисит. Так и скажешь, мол, «хэбэшку» повесил, билет в кармане был. О пропаже «военника» заявишь завтра, в части. Когда ты меня увидишь в батальоне, не вздумай здороваться. Мы незнакомы, понял? – Астманов, не утруждая себя счетом, вынул стопку афгани и протянул солдату: – Бери. Потрать эти деньги на то, что посчитаешь нужным. Не обижайся и не отказывайся – это не те деньги, о которых стоит думать. Есть земляки в медсанбате раненые, больные, есть другие нужды – ты же сам сказал, что выбрали тебя имамом. Помогай своим мюридам. Дальше, землякам скажешь, что сейчас мне рассказывал о службе, впечатлениях от Афганистана и прочее, что говорят обычно корреспондентам.

А теперь второе: если ты захочешь служить в Кабуле, в таком месте, где никто не упрекнет тебя за намаз, то не отказывайся, когда предложат перевод в другую часть, здесь, в крепости. Все. «Военник» я забираю. Афошки прячь в носок. Пошли.

– А как вы угадали, что у меня мать таджичка?

– Негмат, ты знаешь, что здешние короли частенько женились на таджикских девушках? Почему?

– Ну… Не знаю.

– Красивые потому что… Бывает, околдуют – и конец свободе!

В свою комнату Астманов вернулся с трехлитровой банкой меда и военным билетом рядового Негматулло Раджабова – войсковая часть полевая почта 83596. «Имаму» выпало служить в отдельном саперном батальоне. Вот уж где можно было проверить, слышит ли Господь твои молитвы и ведет ли твой щуп «на два колена» ангел Его.

Побег из Кабула

Счет шел на часы. Астманов прекрасно понимал, что те, кто охотятся на Хайра, найдут способ достать его и в расположении советской воинской части. Чего не могут сделать деньги – делают большие деньги. Да и что тут сложного? В крепости за день бывают десятки афганских офицеров. И если у «хранителей золота» есть связи в ХАДе – афганской госбезопасности, то расклад ясен. ХАД свяжется с советскими коллегами, потребует выдачи беглеца, и Хайр-Мамад просто не доживет до первого допроса. А потому нужно было действовать.

За ширмой, под ласковыми Наташкиными руками, слетели с Хайра патлы «битла» (так в Афганистане называли молодых людей, носящих прическу «а-ля Битлз»). Оказалось, что она еще и парикмахер неплохой. Вроде был человек острижен наголо, да вот отросли слегка волосы. Наталья же, в благодарность за предсказание будущего, взялась достать комплект поношенного, но приличного на вид солдатского обмундирования. Лишних вопросов девушка не задавала, привыкла, общаясь с разведкой, помалкивать.

Астманов тем временем выправлял командировку в Кундуз. И очень хорошо, что Зорькин улетел в Ташкент, оставив вместо себя заместителя технаря майора Исейкина. Этот, даром что командированный, как запал на красавицу татарку из строевой части, так проводил все дни в крепости в неге и любви. А что? Красив был, подлец! Известно, на войне дураки навоюются, умные наживутся, красивые нае…тся.

Астманов шел напролом, не было времени для дипломатии.

– Александр Кириллович, мне бы в Кундуз дня на три. Понимаете, женщина знакомая, ну, очень хорошая женщина, в Союз улетает. Вернется ли, не знаю. Надо увидеть, передать кое-что с ней. Как раз в мой город и едет. Вот, смотрите, письмо написала. – Астманов достал солдатский конверт и восхвалил женское чутье (татарская княжна, достав косметичку, деликатно отвернулась к окну). Под отставшим клапаном конверта краснели афошки.

– Да это лишнее… все твои письма, – отмахнулся Исейкин, совершенно не протестуя против того, что Астманов прикрыл конверт толстым журналом регламентных работ. – Ты же смотри, не подведи. Пять дней хватит? Но чтобы уж точно. Сегодня вторник. В понедельник будь на месте.

Когда Исейкин протягивал серенький листок с лиловыми печатями, Астманов как можно небрежнее сказал:

– Да, Александр Кириллович, тут еще баграмские ребята просят сопроводить солдата в Кундуз. Чего-то там по получению саперного имущества или документов, не знаю. Неудобно отказывать. Внесите его в командировочное, а то ведь загребут воина на пересылке – неделю просидит, пока посадят на борт. Со мной и вернется. Вот его военный билет и прочее. – Насчет прочего Астманов приврал. Не было прочего. Все шло на русское авось.

Майор не глядя шлепнул еще один лиловый кружок: «Сам вписывай. Нужна тебе эта морока? У меня как-то в командировочном запись была: «С ним следует 48 человек». Так на пересылке, на обратном пути, пока орду не набрали – не выпустили.

Когда Астманов вышел, татарская княжна обвила точеными руками багровую шею майора:

– Странные эти ребята, журналисты… Вот к Алешке этому сегодня Наталья с утра прискакала, да и сейчас, кажется, сидит. А он в Кундуз, к женщине какой-то.

– Ты, Аля, меньше про них думай. Это еще те журналисты. Даром, думаешь, вся разведка у них в друзьях? Я еще с ними заработаю шишек. Вон, Зорькин позвонил с утра пораньше, интересуется, нет ли кого лишнего на «Буре».

– Ну и что? Есть? – томно спросила Аля, вытягивая из-под журнала конверт.

– Да они же всю ночь там гуляли! Видно, кто-то стукнул в Ташкент. А… как ты?

– Зеркальце, мой друг, скажи… Нормальный парень этот Астманов.

Борт, почтовик, на Кундуз был «на плане» после двух пополудни. О посадке Астманов не беспокоился. Командир экипажа был ему знаком. Не хватит места в гермокабине – посадит в грузовой отсек. Полчаса бескислородного кайфа и ледяной свежести – это терпимо, тут главное не суетиться и чтобы не с глубокого бодуна быть. А вот как выбраться из крепости, если есть все-таки хвост? Насколько реально пробраться незаметно в жилье Хайра в Картай-Сих? Если только «охотники» вычислили Хайра по месту службы, то туда лучше не соваться… Некстати вспомнился Астманову этот «вольняга» с дизельной электростанции, продавший афганцам под видом сливочного масла в банках – технический вазелин. Ведь прятался черт хитрый – два месяца из части носа не показывал. А ведь все равно – завалили. Все. Надо идти к Иволину и до определенного момента скрываться. Здесь нельзя врать – жизни на кону. Согласится – хорошо. Нет – будем дальше думать.

– Ну, допустим, до аэропорта, до самой пересылки я тебя подброшу. И там до вылета не оставлю, с хлопцами подежурю. А в Картай-Сих… Это, Леша, тяжело, сам понимаешь. Не январь восьмидесятого. Если что – загремим под фанфары!

Иволин выслушал рассказ Астманова, казалось, без особого интереса. Золото, старина, судьба Хайра – это его мало интересовало. Вот если бы там, в Картай-Сих, было оружие, склад «духовский», или «душок» со «Стингером». Но надо помочь – так надо!

– Леша, есть только один выход. Хочешь – принимай. Не хочешь – по-другому не могу. Обезьяну оставим под охраной в аэропорту. Гарантирую. Посидит у комендатуры с моими хлопцами. Мы берем машину, афганскую, такси, и уходим на Картай-Сих. Вот, смотри: от его хаты до шоссе двести метров. Мы же проедем с развилки налево, а броник уйдет по магистрали и встанет здесь. Изобразит мелкий ремонт. Если прижмут, то они услышат и смогут прикрыть эту «двухсотку» из пулемета, а мы пробежим. И тогда, если пальба начнется, это будет нормально выглядеть – оборонялись, да? Все нормально. Стволы направят направо, в проулок – это естественно. Все пока бьет в точку. Согласен?

– А если в квартире засада? – вяло улыбнулся Астманов. – Тогда как?

– По обстоятельствам. Мы туда вдвоем идем, понимаешь? И все, что у нас будет, – это парочка-другая гранат, мой «стечкин» и твой «ПМ». И вот еще что: я в гражданке не пойду. Опять же, для прокурора, понимаешь? В случае неудачи у меня один выход – дурака изобразить… Решил прокатиться, да не туда завезли.

Хайр, навьюченный заплечным мешком с сухим пайком и парашютной сумкой, выглядел вполне правдоподобно. Только вот физиономию имел серую – так бледнеют от страха смуглые дети Востока. Когда Астманов оставлял его в компании двух хмурых десантников, Хайр в отчаянии проблеял:

– А если ты не вернешься? Что мне делать?

Естественно, ответа на такой вопрос не было, и Астманов раздраженно отмахнулся. Ему все меньше нравилась вся эта история. Но Хайр мог стать золотым ключиком к Сары-тепа. Полным оправданием «экспедиции». И ради этого стоило рискнуть.

В потрепанную желтую «Тойоту» они неторопливо сели у огромного рекламного щита «Кока-кола». Астманов назвал район, попросив тощего хазарейца проехать через Бонгсмо-Дор.

– Далеко, господин, можно быстрее… И дорога плохая. Там мы не ездим…

– Давай, как сказано, – буркнул Астманов и, обрывая профессиональное нытье извозчиков всех времен и народов, явил на свет красную бумажку.

Такси он остановил у дукана, метров за триста от двухэтажного дома, где поселился Хайр. Хозяин лавки с явным интересом осмотрел Иволина – люди в советской военной форме в этом районе появлялись редко. Разве что проскакивали на своих «шайтан-арбах», ощетинившись стволами. Впрочем, ниспошли им Аллах удачу, пусть вот так, без оружия, ходят. Трудно говорить о ценах с человеком, когда одна его рука лежит на цевье «калашникова». Астманов неспешно перебрал шикарные подделки японских часов и не торгуясь купил «Сейко-5» и «Ориент» с автозаводом. Цены здесь, на окраине Кабула, были на треть ниже, чем в дуканах на Куриной или Цветочной. Там «ломили», понимая, что покупатель шарахается от комендачей. Те для вида чинили разборки: откуда афганские бабки и прочее, в итоге «конфискуя» покупки и деньги. Да ведь и были у комендатуры основания – десяток приказов о запрещении военнослужащим и «вольнягам» что-либо покупать в афганских лавках. Еще Астманов присмотрел лазуритовые четки хорошей ручной работы.

– Есть еще такие? – небрежно спросил он дуканщика, перебирая крупные небесно-голубые зерна с блестящими звездочками самородного золота. Хозяин, таджик, отчего-то напрягся и пробормотал:

– Редкий товар. Это индийские мастера. Последние….

– Да, брат, из самого индийского ущелья Панджшер. Если будут еще присылать – сохрани. Я дам настоящую цену. – Астманов задержал взгляд на дуканщике, давая понять, что говорит вполне серьезно.

– Часы зачем взял? – недоуменно спросил Иволин, когда они покинули дукан и двинулись по пустынной улице к крайнему в квартале двухэтажному дому. – На Грязном можно вдвое дешевле купить.

– Нам еще с тобой по Грязному пошататься, для полного счастья. Часы твоим орлам, вместо именных, за охрану важной персоны. А четки – тебе. Это не Индия – Панджшер. Не тот, в который нас еще пропускают с боем. Из сердца, можно сказать. Куда нас никогда не пустят.

В дукан заходил Астманов с одной целью – убедиться, что чиста улица от соглядатаев. Так и было. Теперь не спеша к дому. Да «застенчиво» так, поближе к стенам. В поле – земля, в городе – стена защита.

На двери жилища Хайра, выходящей в узкий дворик, желтел китайский навесной замок.

– Андрей, что делать будем? У меня ключ от внутреннего. Об этой «гирьке» он ничего не говорил.

– Спокойно, Леша… Пошли. Сейчас разберусь. Дерьмо это, а не замки. Пока буду возиться – прикрывай.

Иволин прихватил Астманова за плечо, выдвинулся вперед и в два прыжка оказался у двери. Астманов не успел выхватить из-за пояса пистолет, как гигант повернулся, держа в руках замок вместе с петлями и искривленными гвоздями.

В полутьме комнатенки первым делом оба налетели на хлипкий столик, и тот рухнул. Зазвенел пустой чайник, еще какая-то посуда.

– Бл…. Полная конспирация! Леха, закрой дверь изнутри. Ключ только не вынимай. Все, у нас пять минут. Броник по времени уже должен подойти. Давай, копай свои клады.

Астманов тщательно прощупал бугристый матрас… Ничего похожего на чашу там не было. А вот аккуратный, в ладонь, разрез сбоку имелся. Так… Это не обыск. Кто-то очень мягко доставал захоронку. Астманов перевернул набок деревянную кровать. Правая ножка в изголовье… Ты смотри! Хорошо замаскировал, и грязью залепил. В надежде расшатать деревянную пробку Астманов не рассчитал, загнал ее еще глубже и озадаченно посмотрел на Иволина.

– Что нужно?

– Ножка… Там тайник. Не могу отвернуть.

Иволин протянул Астманову пистолет:

– Дверь паси…. Сейчас открою. Сезам, отворись! – С этими словами Иволин молниеносно ударил по кругляку ребром ладони, и ножка отвалилась от подголовника.

– Все. Забираем и пошли. Время вышло, Леша.

Астманов кивнул и уже положил руку на ключ, как в дверь уверенно и настойчиво постучали. В тот же миг оба оказались по разные стороны дверного проема, готовые открыть огонь и прорываться наружу. Но стук стуку – рознь. Это барабанил в дверь человек, знающий, что в комнате кто-то есть. От такого не отвертеться. Ну и мать его… будет здравствовать! Иволин кивнул, наводя ствол «стечкина» на дверь, и Астманов повернул ключ.

– Хайр? Ты где? Замок зачем сорвал? Хайр-Мамад? – В проем сунулась кудлатая голова, на которую обрушилась толстая кроватная ножка. Несвоевременный посетитель мягко осел на Астманова.

– Леха, втащи его быстрее. Там, за ним, никого нет? – Иволин приник к щелке: – Ни хрена не видно… Был кто во дворе? Уходить надо.

Астманов тем временем пытался определить, жив ли афганец. Ага, дышит. Так, теперь посмотрим, что за поясом. Чисто. В карманах. Пусто. Слава богу, шевелится. А это что? Кровь на шее? Откуда? Тьфу ты, родимое пятно.

– Андрей, ты, кажись, его угрохал. Похоже, это друг его. Безоружный…

– Да живой он! Угрохал! Так, приложился слегка. Не паникуй, выживет. Пошли, пока не очнулся. Тебя не запомнит, а меня увидит – точно придушить придется. Выходи!

Астманов похлопал афганца по щекам, тот застонал и начал трясти головой.

– Ты ему еще в рот подуй! Интеллигент чертов. Живой, успокойся. Говорю тебе, слегка приложился, – Иволин рывком поднял Астманова.

– Постой… Выяснить надо кое-что… Эй, брат, ты меня слышишь?

– Ой-е, о-о… Моя голова… Что случилось?.. Кто ты?.. Хайр, ты здесь?

– Хочешь жить, лежи тихо целый час. Мы рядом и все слышим, – эти слова Астманов произнес на пушту.

Вышли не торопясь, делано спокойно, но в полной готовности открыть огонь. Резная кроватная ножка в левой руке Иволина подозрительно напоминала складной гранатомет…

К бронетранспортеру выскочили без всяких препятствий. Глухое место, хоть трасса, виллы, совпосольство и Минобороны рядом. Да весь Кабул – вертеп разбойников, если не можешь за себя постоять.

Тайничок они взломали штык-ножом по пути в аэропорт. Два перстня и двадцать золотых монет хранила кроватная ножка. Иволин протянул руку к перстню:

– Леша, этот перстенек отдай мне, а?

– Перстень я тебе не дам. От него, кроме смертельной опасности, ничего не жди. Ты и с монетами будь осторожнее. В том-то и дело, что их в Союзе ни продать, ни показать. Храни до лучших времен. Мало ли что после Афгана будет?

– Нет, Леша, ты в этих делах разбираешься. Давай сам. Мне, если можно, чем-нибудь попроще. Сколько той жизни осталось…

В аэропорту Иволин с нескрываемым удовлетворением рассовал по карманам банковские упаковки афгани.

Почтовик закручивал над Кабулом крутую спираль, набирая высоту, отстреливая тепловые ракеты. Астманов попытался расслабиться, но события дня не отпускали. Хуже всего – этот невинный афганец, чудом избежавший смерти.

– Хайр, среди твоих знакомых не было такого: прическа, как у тебя была, на шее, справа, большая родинка.

– Это мой земляк, хозяин квартиры. Я ему обещал заплатить за полгода вперед. Вот, не успел. А что, он вас видел? – забеспокоился Хайр.

– Нет. И хорошо, что не видел. Сейчас дыши ровно и глубоко. Начинается настоящий полет.

Через час с небольшим они спустились из грузового отсека, еще хранившего прохладу, на раскаленный асфальт перрона. И очень хорошо, что в 1980-м еще не проверяли документы у прибывших. Это началось намного позднее. Ну, примерно когда настала пора оставить Афганистан афганцам.

Зернышко эля

Два дня Астманов честно посвятил работе в редакции «дивизионки». Кабульской писанины хватило бы на десять номеров вперед, а мелкие неурядицы, вроде сбоев в снабжении, нехватки строительных материалов и прочее, были улажены с помощью неправедных афошек Хайр-Мамада, разумеется, без его согласия.

Что делать с нелегалом дальше, Астманов знал еще в Кабуле, но Хайра в планы свои не посвящал. Утром третьего дня Астманов и Хайр выехали с колонной УНР, идущей за строительным песком в Кундуз, и выскочили у поворота на «Спинзар». Памятуя о рекомендации Сеид-ака не появляться в дукане Исахана, Астманов направился к Бешеному буйволу – бородатому псевдожурналисту. Он куратор – ему и карты в руки.

Предусмотрительно оставив подопечного на скамеечке, метрах в двадцати от входа, Алексей прошел в здание партийного комитета, предъявив охране грозный кабульский пропуск. Пухлая красная книжица на двух языках предписывала гражданским и военным органам оказывать всяческое содействие ее предъявителю. Оформление, цвета и шрифт ксивы были содраны с удостоверения афганской безопасности. На младших чинов царандоя действовало безотказно, а большего и не надо было.

Павла Астманов застал за символическим для журналиста занятием – он красил ленту для пишушей машинки. Пальцы бородача были вымазаны жирной черной краской, поэтому дружеское рукопожатие заменило объятие с растопыренными руками.

– Типографская? Долго же твои сводки сохнуть будут! Она на рыбьем жире замешана, – засмеялся Астманов.

– Не пугай. Ты, конечно, спец в этих делах, но и я тоже кое-что смыслю. Во-первых, краска офсетная, во-вторых, я туда спирт добавил. Вот видишь, как в том анекдоте: наш продукт уже мажется, но есть пока нельзя.

– Приезжай на майдон, я тебе угольной ленты дам. Оттиск четкий. Мы давно приспособились. А красить… Не знаю, может быть, штемпельной пастой лучше…

Пока вился этот никчемный разговор, Астманов набросал на клочке бумаги следующее: «Срочно. Свяжи с Сеид-ака. Горим».

– Ну вот. Пусть сохнет до завтра. Если не получится, то к тебе приеду за угольной. Говорят, ты пленку с объективного контроля научился использовать? Правда? Она же без перфорации.

– ФЭД, Паша, не такое протянет. Там звездочка, как вилка, все наколет и зацепит. К тому же основа у нее лавсановая, – отвечал Астманов, внимательно следя за рукой бородача, которая выписала на запыленной поверхности столика следующее: «Джунайд мехмонхана. Завтра к полудню».

Такой расклад Астманова не устраивал, и он пошел ва-банк:

– Паша, чего мы тут сидим, краску нюхаем. Мне через два дня назад, в Кабул, давай посидим, шашлычку поедим. Я нынче богат, за повестушку афонями заплатили. Тут рядом где-нибудь можно покушать? Я не один, со мной новый переводчик из отряда. Ну, собирайся. – А на четвертушке бумаги взмолился: «Нет. Быстрее».

В гостиницу «Джунайд» они вошли с тыла. Расположились в мазанке-пристройке во дворе. К удивлению Астманова, мебель в комнатенке была европейская и весьма приличная. Шустрый мальчонка обошел гостей с кумганом и тазиком, чтобы те сполоснули руки, уверенными движениями расставил на столе сласти, пиалы и два пузатых чайника, расписанных алыми розами. Переносной мангал задымился за легкой двустворчатой дверцей. Теперь понятно: кушают люди, нечего сюда соваться. Хайра усадили спиной к двери, и Павел, улучив момент, показал Астманову глазами на нишу в стене, примыкающей к гостинице, мол, настанет пора, иди туда, объясняйся.

«Интересно, до шашлыка из меня шашлык сделают или успею поесть», – загадал Астманов. Казалось бы, некстати мысль, но такая уж была у него особенность организма в целом: чувство острого голода во время опасности и приступы безудержного смеха на партийных собраниях или на ковре у начальства. Вышло удачно: афганский кебоб – самый быстрый кебоб в мире. И все же на легкое покашливание за занавеской Астманов пошел как на казнь. И рассказ свой закончил вполне подходящим, по его мнению, вопросом:

– Скажите, Сеид-ака, в чем моя вина? Если бы не этот рис для плова! А дальше все зацепилось…

– Да, нет героев перед виной, – старец провел ладонями над желтой горкой монет, – а это золото мертвых. И место ему под землей. И пока будет гулять по людским рукам – будет требовать крови. Понимаешь, даже тень его хочет жертвы. Теперь о твоей вине. Зачем тебе нужен этот нелепый афганец?

– Спасите его, Сеид-ака. Если бы у меня была возможность, то отправил бы его в Союз.

– Его вычислят там через год, самое позднее. А потом и тебя. Сейчас твоего кладоискателя объявили в розыск в Кабуле. Естественно, нападение на хозяина квартиры будет на нем и еще куча всяких преступлений.

– Я шел к вам за советом, – пробормотал Астманов. – Если бы это было здесь, в Кундузе…

– Нет, Алишер, ты шел за помощью. В твоем случае советы не нужны… Хорошо, мы обеспечим безопасность твоему другу… и, пожалуй, новую жизнь.

– Как – новую жизнь? – напрягся Астманов.

– Он взял на себя непосильный груз. Ты не видишь разве, что его просто раздавило? Смотри, – с этими словами Сеид-ака отогнул край занавески. Поддерживаемый бородачом Хайр сидел с пугающе-пустыми глазами и чуть ли слюни не пускал.

– Это ваши штучки, да? Внушение?

– Внушить, сынок, можно только то, что есть уже в тебе самом. Это – пробуждение. Итак, или ты оставляешь его здесь, и мы позаботимся о твоем друге, или через полчаса он очнется и не будет помнить о том, где был в последние часы и все лишнее. Но тогда у тебя через день-другой будет много забот и я не смогу уже тебе помочь. Кстати, ты помнишь того офицера, который показывал тебе перстень из гробницы? Его уже нет в живых, сынок, а перстень, к сожалению, все еще в руках неразумных людей. Я же сказал тебе: даже тень этого золота несет беду.

Астманов с обреченным видом кивнул:

– Я верю вам, муалллим, будьте милостивы к Хайру, он неплохой человек.

– Сколько ты его знаешь, чтобы так говорить? Или ты думаешь, что признаки приближают к сути, когда перед тобой человек – самое противоречивое создание на свете? Время, друг мой, время, сравнимое с самой жизнью, – вот мерило. Да и то не всегда. – Сеид-ака кивнул Павлу: – Все, пора. Говори ему на ухо, что нужно делать. Он послушает тебя. Только медленно.

У Астманова ледяные мураши забегали по спине: очень уж Хайр напомнил ему легендарных зомби – бродячих мертвецов Гаити.

– Муаллим, мне нужно у него тот, чужой, военный билет забрать. Павел, скажи ему.

Бородач склонился к уху Хайра:

– Достань из кармана удостоверение и положи на стол.

Глаза афганца по-прежнему были пусты, но распоряжение он выполнил четко, хотя и в замедленном темпе, правда, рука с «военником» повисла в воздухе, будто не было под ней поверхности стола.

– Ты увлекся, друг мой, – старец с укоризной посмотрел на бородача. – Не нужно фокусов, он и так сейчас переживает не лучшие минуты. Все видеть, слышать, но выполнять только чужую волю – это тяжело. Все, Алиша, бери документ. Павел, уводи нашего друга. Положите его на заднее сиденье. Укройте. Я сейчас буду.

Астманов теперь уже не мурашей гонял по спине, а пытался остановить мелкую дрожь в коленях. Это что же и в каком количестве нужно было вколоть в чистую афганскую задницу? Не с едой же дали снадобье… Хотя… Он припомнил, как бородач размял зеленую горошину эля и бросил его в чайник с черным чаем. Астманов пил зеленый чай, а Хайру Павел подливал в пиалушку крепкий черный чай (с кардамоном он обретает изысканный вкус, как и кофе). Ничего себе кардамон!

– Ну, говори… Ты ведь, Алиша, обрадовался, что эти деньги и золото помогут тебе попасть к Сары-тепа?

– Да. Я хотел представить дело так, будто знаю место, где люди Сеида Алимхана спрятали золото, и уговорить провести там поиски под видом реализации разведданных. Тем, кто туда пойдет, нужно оправдание, нужен успех, если сразу не получится. Найдут золото или оружие – пойдут еще раз и еще. Найдут только…

– Только не эти монеты? Ты прав. Возвращайся в Кабул. Постарайся побыстрее свернуть свои дела. Ты примелькался в Балахиссаре. Здесь готовь экспедицию на Сары-тепа. Найдут твои друзья там оружие, а золото, в николаевских червонцах, найдешь ты – вот и клад, и оправдание. Данные о подозрительной возне на этом участке пройдут через Павла. Сделаем такую небольшую утечку информации. Но получить ее должны только твои друзья, те, которые пойдут с тобой на Сары-тепа. Предупреждаю, скрытно не получится.

– Враг внутренний не дремлет? – усмехнулся Астманов.

– Если от вас к моджахедам перебежал целый начальник полковой разведки, то неужели ты думаешь, что он один действовал все это время? Вы становитесь такими же, как и все в этом мире.

В Кабуле, кстати, поищи в университетской библиотеке описание событий на севере Афганистана в двадцатых-тридцатых годах. Эта информация поможет тебе создать хорошую легенду. На самом деле здесь немало добра спрятано, но то, что нужно всем нам, скорее всего на Сары-тепа. И ключ к поиску у тебя. Ваджра откликнется только на человека, имеющего право ее хранить. Сейчас это ты.

Сплошной харам

В Кабуле, куда Астманов вернулся в назначенный срок, секретность поездки едва не пошла прахом: только приземлился кундузский борт, как за ним, под немыслимо крутым углом, плюхнулся на полосу ташкентский. И черт же дернул полюбопытствовать: нет ли там знакомых? Таковые оказались в лице полковника Зорькина. По этой причине пришлось рвать когти и садиться в первое попавшееся такси. Успел. А Зорькин, казалось, в спину дышал. Только показался на глаза Исейкину, как в коридоре эхом отозвалась команда «Смирно!». Астманов толкнул парашютную сумку под койку Исейкина и налил холодного чая в вычурно расписанную кофейную чашку. Мало того, что чай разил бергамотовым экстрактом – края чашки источали сладкий запах «Опиума» – фальшивых французских духов, популярных среди «интернационалисток». В дело, значит, пошли афошки. «Сервиз «Мадон», усатый гандон»… Сплевывать было поздно – в комнату заместителя вошел разгневанный Зорькин, и Астманов, проглотив «двойной парфюм», вытянулся в приветствии с расписной чашкой в руках.

– Астманов, с вами разговор особый, – с явной угрозой сказал Зорькин. – А ты, начальник «говорящего умывальника»… Астманов, идите… Ты, Исейкин, прямо сейчас скажешь, почему не пошла в эфир вечерняя программа.

– Последняя кассета вышла из строя, что я могу сделать? Восстановили, но ведь в любой момент…

Астманов не стал задерживаться в этом месте скорби и печали и неслышно вышел. Полковник, он и в Африке полковник. Даже умному начальнику не следует объяснять «почему», он уже все знает сам. «Ты начальник, я дурак» – не афоризм. Это заповедь. Вот и говорите, хотя бы про себя: «Дурак. Виноват. Исправлюсь». Содержание мыслей отразится на вашем лице и удовлетворит начальника. Но в армии лучше эти слова произносить громко и раздельно, поскольку невербальные реакции здесь слабо учитываются.

А ведь повеяло грозой. Если полковник с майором на «ты», а со старлеем на «вы», значит, последнего ждут большие неприятности. Где прокол, Астманов об этом не думал. С момента появления Хайра в рисовом дукане и до окончания обеда с зернышком эля в Кундузе – все сплошное дерьмо. Как только начинаешь действовать по зову сердца – жди ударов по заднице. Это в награду. Особенно опасно расслабляться на Востоке. Он так и манит стать даже не Человеком с большой буквы, а полубогом. Манит, чтобы окунуть тебя, потерявшего бдительность, в вонючий арык и держать там до колокольного звона в ушах. Вот такие невеселые мысли одолевали Астманова. Ко всему, он обнаружил следы обыска в своей комнате. Нет, ничего не пропало. Разве что майка Хайра, которую он в спешке затолкал под койку. А что на ней? Грозная надпись «Орел пустыни»… Пятнышки крови, волосы. И еще: на столе он не обнаружил листочка с каракулями Хайра, когда тот имитировал работу переводчика. Одних этих артефактов вполне хватало для серьезного разговора. Тем более что Астманова однажды уже предупредили о потере бдительности – это когда он с Мирахмадом, луноликим узбеком-переводчиком, подцепили у кинотеатра «Ватан» красивую афганскую шлюху, выдававшую себя за таджичку! Ибо нет на Востоке женщин очаровательней таджичек. В их жилах течет кровь мира! А это и ариев, греков, персов (настоящих), и даже казаков Оренбургской линии, если речь идет о Шугнане.

Да ведь и намерения не было никакого! Так, для прикола. А она из машины не захотела вылезать, мол, взяли с рабочего места, так везите куда следует. Конечно, на КПП бдительная десантура заметила насурьмленные брови, карминные щечки и прочие отличительные черты ночной бабочки. А дальше – полный отпад. В комнате, когда девица деловито расстегнула пуговки тесной «учительской» блузки, Мирахмад вспомнил, что афганки страдают всеми видами венерических заболеваний, в том числе и неизвестно-неизлечимо-неизреченными, и, хихикая, скрылся за дверью.

– Он вернется? – заинтересовалась жрица любви. – Пусть не приходит. Узбеки скупые… А ты – хороший. А как вы тут обходитесь без ваших королев? Скучно, да?

Под это и другое милое щебетанье она достаточно грациозно выполнила все гигиенические приемы и выложила на стол расписные пакетики презервативов… Так что выговоры за Бегиму (так она назвалась) были заслуженными. Нельзя безнаказанно таскать шлюх в расположение воинской части. Но кто бы знал, что впоследствии щедрая на ласку Бегима стала отличным источником городских хабаров. И если уж она о чем-то предупреждала, то эти рекомендации стоило учитывать. А вот секс с ней – не фонтан. Суховата, да и боязно было, по правде говоря. В Афгане одни глисты чего стоят – век не выгонишь, а тут дело посерьезней.

– Астманов, я вынужден отправить вас в Кундуз. Ваше поведение пусть будет предметом обсуждения в других инстанциях. Самовольная отлучка, возня с дезертиром и уголовником, этим Хайр-Мамадом, пьянки, деньги подозрительные… – Зорькин говорил сухо и ровно, глядя на замечательную фотографию, где в братском поцелуе слились Леонид Ильич Брежнев и Бабрак Кармаль.

«Почему без эмоций? Как автомат… Непохоже на Зорькина. Значит, решение было принято раньше? Кем? Как проверить?» – лихорадочно прокручивались в голове у Алексея мысли…

– Товарищ полковник, я же раньше просил вас разрешить мне уехать. Ничего бы и не было. И при чем тут Хайр? Да у меня еще здесь куча дел. Дайте дня, ну, три.

Расчет был прост: если согласится, то явно информация дошла до Ташкента, а там, возможно, решили дать волю, посмотреть.

– Я все сказал. Так, теперь сходим на «Бурю». Пошли, чудотворец.

Астманов понял, что Зорькину нужно открытое пространство, чтобы сказать главное. Правильно, у старых стен – молодые уши.

– Алексей, будь моя воля, я бы тебя сек каждый день. Ну, понимаю, проститутка – экзотика, Хайр – интернациональный долг, самоволка – заскучал… Но ведь в твоей комнате еще и пистолет неучтенный изъяли. Это к чему приписать?

– Не мой, – с облегчением выдохнул Астманов, – нет на нем моих пальцев. И ничьих нет. И ствол – чистый. Подкинули, сволочи. Могли и наркоту подкинуть. А чего там? Так был обыск?

– Осмотр, – поморщился Зорькин. – Не знаю и не хочу знать, с кем ты там связался, во что влез, но давай, рули в Кундуз. Чтобы через три дня духу твоего здесь не было. Хотя, понадобишься – вызову. Не против?

– Всегда готов, – воспрянул духом Астманов, – буду как мышь сидеть. Только в Баграм надо съездить, с долгами рассчитаться, да еще поискать здесь материалы о совместной борьбе с басмачеством, немецко-фашистскими агентами.

– Это какой еще совместной?

– Ну, когда наши красноконники и афганские сарбозы вместе басмачей гоняли отсюда туда и обратно, потом, как вместе немцев-колонистов изгоняли. Ну все, за что интернациональный долг отдаем. А то народ спрашивает, что мы им конкретно задолжали.

– Эх-ма, куда вашу контору заносит.

– Какую контору? – искренне удивился Астманов.

– Такую, – передразнил его Зорькин. – Вот, значит, какое содействие нужно… В партийных архивах эти материалы. Да и то доступ по особому указанию. Впрочем, есть один человек. Полковник Углов. В ИОНе преподает. Думаю, общий язык найдете. Такой же неуемный. До потери пульса может заговорить. Но помни, чтобы через три дня духу твоего здесь не было. А предписание сегодня получи, на всякий случай.

ИОН – Институт общественных наук при ЦК НДПА – мог подождать. Утром Астманов с попутной колонной выехал в Баграм, где в расположении отдельного саперного батальона попросил первого попавшегося на глаза узбека найти рядового Раджабова и передать, что его ждет земляк из Маргелана с письмом от друзей. Для пущей убедительности Астманов помахал конвертом, в который был вложен военный билет. Конечно, радость солдата, настроившегося на встречу с земляком, при виде Астманова улетучилась, но особого неудовольствия он тоже не испытывал. От перевода в агитационный отряд «имам» категорически отказался.

– Тут надо землякам помогать. Сейчас плохое время. Обещают одного нашего парня под суд отдать за эту чертову корову.

История была обычной: деды захотели мяса поесть, подстрелили афганскую коровенку, а разделывать послали молодых солдат. Тех и взяли с поличным афганцы. Сдуру из опорного пункта кто-то полоснул по пастухам из автомата, слегка зацепил. Конечно, за такой беспредел по афганским нормам полагалась уже не цена коровы, а цена крови.

– Что они хотят? Сколько?

– Двадцать пять тысяч афгани… Пятнадцать собрали… Сахару два мешка, муки два мешка – это сразу нашли. Солярки бочку… Завтра надо деньги отдать.

Астманов знаком отозвал солдата в тень палатки и отсчитал тридцать пятисоток:

– Возьми. Пусть эти деньги принесут пользу. А корову что, съели?

– Нет. Заднюю ногу только отрезали. А потом пастухи прибежали. Для них такое мясо – харам.

– Здесь вся наша жизнь – харам.

Прощаясь, Астманов протянул солдату сложенный вчетверо листок из блокнота:

– Здесь полевая почта агитотряда и фамилия командира. Надумаешь – сообщи. Я с ним о тебе говорил. И вот мои координаты. Даст бог, встретимся в хорошем месте.

– Иншалла… Если будет угодно Богу, – провел ладонями по лицу рядовой «имам» Раджабов.

С Наташкой все сложилось просто. На «Буре» ввели должность машинистки, поскольку Ташкент приказал все материалы, прошедшие в эфире, переводить на русский и иметь в машинописном виде в трех экземплярах. Техническими сотрудниками командовал Исейкин, а значит, вопрос был пустяковый. К тому же Наталья была классной машинисткой. Так что все оказались в выигрыше.

А встреча с полковником Угловым была просто песней. Углов читал курс новой истории СССР в ИОНе и славился среди коллег тем, что любого мог обратить в истинную марксистскую веру, заговорив собеседника до смерти. Естественно, Астманов этого не знал и доверчиво поведал полковнику о своих интересах. Не понимая, чему обрадовался худощавый седой политработник, Астманов вынул список вопросов и попытался организовать интервью, но куда там! Углов моментально выхватил у него блокнот, просмотрел вопросы и пренебрежительно хмыкнул:

– Вы так ничего не поймете. Давайте «аб ово», с яйца. Мы ведь марксисты? Так? Вы член партии, конечно?

– Да, с восемнадцати лет, – отчего-то покраснел Астманов, хотя это было сущей правдой.

– Тогда слушайте… Русские впервые появились в Афганистане задолго до англичан, во второй половине пятнадцатого века…

К концу второго часа Углов добрался до зимы 1919 года, когда эмира Афганистана Хабибуллу сменил на престоле Аманулла-хан. Однако к тому времени в голове Астманова смешались Тимуриды, рошаниты, хаттаки, абдали и дуррани, а также две англо-афганские войны. Он попытался сократить исторический экскурс вопросом о том, когда на афганской сцене появился эмир Бухарский Сеид Алимхан со своим милиционером– «басмачеводцем» Ибрагим-беком, но Углов был неумолим.

– Если вы желаете понимать суть происходящего сейчас, то нельзя разрывать цепь событий прошлого! Итак, после Хабибуллы-хана на престол вступил его сын Аманулла-хан. Последний через месяц заявил о независимости Афганистана…

Из ИОНа Астманов выбрался к концу дня. Казалось, ничего, кроме тяжелой головы, не вынес из пятичасовой лекции. Но велика сила убеждения ортодоксальных марксистов! Утром, несмотря на вчерашнее прощальное возлияние с разведкой, в памяти восстановилось все, что преподал полковник Углов.

Легенда зарождалась на основании исторических фактов. В октябре 1931 года банда узбекского курбаши Утанбека ограбила караван, направлявшийся из Кундуза в Ташкурган. Вскоре курбаши, с личной охраной, ушел в пески, к Сары-тепа. Дело обычное, если бы не одна особенность. Афганская армия немедленно приступила к активному преследованию отрядов Утанбека и через месяц перебила всех его джигитов. Сам курбаши поклялся перед духовным руководителем эмиграции о том, что воевать больше не будет. Что же это за караван был такой? Почему вся его охрана полегла в бою? Это история. А теперь современность: в районе Сары-тепа замечены вооруженные люди. Допустим, банда из Пакистана. Так лучше. Да, ходят в черном. О, «Черные аисты»! Все слышали – мало кто видел! А что они там делают – это предстоит выяснить. Вот такая легенда. Ничего, что сущий бред. Дополним старой картой, «надежными источниками» и разведданными. «Бешеный буйвол» поможет. В конце концов, и не по такому поводу взлетали «горбатые», «мчались танки, ветер поднимая», били по квадратам «Гвоздики», «Ноны», «Грады» и «Ураганы». Главное – не в кишлаке и не при дороге. Операция должна быть бескровной. А кому золото, кому слава – Дух Пустыни решит.

Крылатые и «горбатые»

С кем идти к Сары-тепа? С теми, кто в Афгане учится «военному делу настоящим образом», как завещал великий Ленин. И, слава богу, такие люди были. Более того, Астманов, без сомнений, мог назвать их друзьями. Старший лейтенант Марат Арзаев – заместитель командира десантно-штурмового батальона и капитан Юрий Вислица – замкомэска, летчик-снайпер.

Арзаев, решив довести до ума боевую подготовку, с завидным постоянством загонял личный состав в большой овраг, километрах в пяти за боевым охранением. Место было замечательное: изрезанное безобразными траншеями, усеянное скелетами бронетехники, ржавыми бочками, битым стеклом и прочим военно-полевым мусором. Десантники, пробежав с полной выкладкой «пятерку», ныряли в железо – рваный лабиринт с боевой стрельбой из автоматов и метанием с ходу ручных гранат.

Дело было в конце апреля. Астманов и Вислица расслаблялись хорошим чаем и военными анекдотами, когда за маскировочной сетью раздался голос Марата: «Опять водку пьете?» Было у него такое приветствие, хотя сам он спиртного чурался. И случился в этот вечер спор о том, кто сильнее («кит или слон?»): штурмовые вертолеты или десантники? Тут же Астманову отвели роль свидетеля. Марат утверждал, что его рота успеет изготовиться и «сбить» вертолет на подлете. Вислица – свое: «МИ-24» способен в мгновение ока размазать роту, со всеми ее штатными средствами ПВО, которые прикрывают, но не защищают. И случай для проверки угрожающе подходящий. Вертолеты не поднимались с пустыми блоками НУРС и без готовых к бою пушек и пулеметов, а десантура не ступала шагу с пустыми магазинами. Да и никто не ходит без оружия за боевое охранение.

Было условлено: рота знает, что за боевым охранением она может быть атакована с воздуха. Именно штурмовыми вертолетами. Парой. Если бойцы успевают, заслыша, завидя на подлете опасность, изготовиться к стрельбе по воздушной цели, то есть рассредоточиться, упасть на спину и повернуть стволы в небо, то Вислица проиграл. Если же нет, то прав «винтокрылый»…

– Марат, ты только скажи им, чтобы сдуру не пальнули.

– Не бойся, Юра, не завалим. Дисциплина имеется, – улыбнулся Арзаев.

Едва рота втянулась в овраг, накатил мощный гул. Астманов вскинул голову, и уже мелькнули заклепки на алюминиевом брюхе «МИ-24». Пара шла безумно низко и со страшной скоростью. Миг – и машины исчезли за противоположным склоном. Никто не успел опомниться.

– Ах, подлец! Так же не делают, так не летают! – проклинал Вислицу и его напарника Арзаев, но в голосе его звучали уважительные нотки. И тут же с досадой высказал бойцам: – Что, воины ислама, расслабились? Вы уже трупы… Я же предупреждал!

А «горбатые» решили наполнить чашу уважения до краев. Чертом-боком пара вдруг вывалилась по солнцу и проутюжила овраг еще раз. На этот раз все успели упасть в пыль, но в небо поднялись лишь несколько стволов.

Вечером, при «разборе полетов», Марат было попытался превратить «конфузию в викторию», мол, что бы успел сделать Вислица за ту секунду прохода над ротой! «Сбросить и выпустить весь боекомплект», – серьезно ответил тот. И это было правдой. Астманов тогда подумал: какое счастье, что у афганских моджахедов нет боевой авиации. Вот бы пришлось попрыгать! И стал бы Афган другой войной…

В один из тренировочных дней в траншее, от которой предстояло стартовать, бойцы обнаружили труп. Худой, длинный человек в афганской одежде был нещадно избит и весь истыкан пулями.

Арзаев осмотрел следы, угрюмо буркнул:

– Разведчики балуются… И чего смотрим? (Это уже с издевкой, своим бойцам.) Вот вам декорации боевые. Все. Готовиться первой группе.

На мостик, сооруженный из пупырчатой зеленой полосы аэродромного покрытия, бросили ветошь, пропитанную соляркой:

– Ну что, Леша, с первой группой?

– Можно.

Проскакивая через горящий мостик, краем глаза Астманов ухватил, как кипит на проваленном животе трупа жестянка с солярой. Главное тут не вдохнуть паленой плоти. Неделю будет воротить от жареного. Было уже такое…

А дальше пошел галоп по обломкам, лабиринту рваного железа, бугров и ям. Цели – ржавые бочки на противоположном склоне. Гранаты….

Вот с ними была заминка у бойцов. Опасались через огонь проходить – вдруг рванет. Не разгибали, а вырывали чеку перед броском. Метнув «зеленое яйцо», десантники замедляли движение, явно ждали взрыва, съеживались. Кое-кто прикрывал мужское достоинство автоматом. Ну, как курсанты, которым иногда рекомендовали прикрывать причинное место саперной лопаткой. Несколько гранат не взорвалось.

Арзаеву это явно не нравилось, и он провел урок, который Астманов усвоил на всю жизнь.

Собрав роту на гребне, Марат (он разрешил всем раздеться по пояс, поскольку жарило нещадно, сам предъявил бойцам атлетический торс и дремуче-волосатую грудь) взял в руки гранату, разогнул усики чеки:

– Запал горит 2,8–3,2 секунды. Наклоняется к земле обычный человек гораздо быстрее. – Арзаев выдернул чеку и вдруг бросил гранату себе под ноги. Строй замер. Арзаев нагнулся, поднял гранату и отшвырнул ее через голову вниз, в лощинку:

– Главное – не паниковать.

За спиной грохнул разрыв. Марат слегка поморщился.

– А теперь еще один момент. Не всегда вы метаете гранаты. Метают и в вас. Что делать, сейчас покажу! Леша, пойдем?

Астманову было совершенно безразлично, куда и зачем зовет его Арзаев. Он пошел бы с ним куда угодно и в любое время. Спускаясь в лощину, Марат пояснил:

– Найдем ямку, бросим пару гранат и ляжем к ним головами.

– А глубокая ямка? – поинтересовался Астманов. – Это ведь у немецких гранат углы разлета крутые, а наши? Ты пробовал?

– Сейчас попробуем.

Нашли колею глубиной сантиметров пятнадцать, встали лицом друг к другу и по команде «три» положили в нее расчекованные гранаты, одновременно упав на землю.

Неизвестно, как это выглядело со стороны, но ощущений было минимум. Толчок, двойной тугой удар, запах тротиловой гари. Все. Пара гранат взорвалась почти одновременно в полуметре от «демонстраторов.

Тренировки в лощине шли день за днем. Через неделю Астманов обнаружил, что большинство его пуль поражает цели. А по поводу метания гранат в какую-нибудь щель или дыру к нему подходили за советом солдаты. Но он ничего не мог толком объяснить. Дело в том, что он и стрелял, метал гранаты и штык-нож исключительно левой рукой. Ну такой вот уродился. И к тому же порой не ощущал разницы между левой и правой половиной тела. В строю – хоть сено-солому вяжи. Если душевно расслаблялся, так и стакан левой рукой держал. Бывало, обижались. Приходилось объяснять.

Между тем вечерами, за чаем, Астманов ненавязчиво проводил беседы на тему «Знай край, в котором служишь». И ко всему выходило, что пещера Али-бабы совсем рядом. И, возможно, там есть разбойники. Все складывалось удачно. Можно было приступать ко второй части плана: внедрению информации о бандформировании, складе оружия в районе Сары-тепа и прочего, в чем мог оказать содействие Бешеный буйвол, запустив тему к обсуждению через дивизионную разведку… Но не спешите на Востоке, где благое намерение лучше милостыни и бездействие лучше дела!

Южнее Тигровой балки

Наметилась крупная операция по «зачистке» сельской местности от душманов северо-западнее Кундуза. Там, отделенные полосой пустыни, прижимались к Пянджу кишлаки Кулухтепа, Багрикуль, Хош-тепа, рядом же заветный Кашгузар и рукой было подать до Сары-тепа.

Этот забытый богом край по замыслу афганских и советских провинциальных стратегов пора было прочесать. Дело в том, что моджахеды во исполнение своей клятвы перенести джихад в «Иттихаде шоурави», то бишь Советский Союз, и в отместку за БШУ, артобстрелы и «реализации разведданных» обстреливали пограничные заставы на советском берегу, и (неслыханная дерзость!) накрыли весьма успешно реактивными снарядами пограничный отряд в поселке Нижний Пяндж. Об этом, конечно, советская сторона молчала, как и о том, что ее пограничники уже в 1980 году стояли в большом количестве на афганской стороне, защищая южные рубежи Отечества. Тогда же в лексиконе пропагандистов появилось «южное подбрюшье страны», в которое могли вонзить нож. Кошмар какой-то! Нож – в нежное подбрюшье великой страны, в причинное место, то есть. О коварный Восток!

С обстоятельствами обстрелов приграничных населенных пунктов с афганской стороны Астманов решил познакомиться подробнее. И вот тут открылась интересная деталь: большая часть реактивных снарядов прилетала с тыла. Выходило, что неучтенные «партизаны» бродили по советской земле, да еще в приграничной полосе.

– Не ломай голову, – разворачивая «пятисотку», усмехнулся Бешеный буйвол. – Вот пустыня Хаджахрег. Войска туда не совались, ни наши, ни афганские. Песок сплошной, да? А на деле – базы. Но пойди определи, где? Они уходят в пески и атакуют наши посты с севера. Идем дальше, к реке. Маликей – местность пересеченная. Пяндж – плавни, тростник, не пролезть. С нашей стороны на этом участке подходят отроги Актау. А теперь смотри сюда. Вот эти три зеленых пятна по Вахшу. Что имеем? Заповедник Тигровая балка. И не знаю, есть там тигры или нет, но духов хватает.

– Афганских? – невпопад спросил Астманов, внимательно разглядывая извивы реки и густую штриховку голубого цвета – заболоченную местность.

– Устами младенца, – развеселился Павел, – в точку попал. Ты думаешь, в Таджикистане у моджахедов нет сторонников? Если не было, то купили. Места контрабандистские. Оружие, опиум, камешки бадахшанские. И во всех кишлаках до Курган-Тюбе – родственники. Это же мы их сюда выдавили. Видно, пришла пора репатриации.

Мрачные прогнозы Бешеного буйвола не встревожили Астманова. Отечество – одно, а государство – другое. Мало ли это самое государство наворотило на погибель отчему краю? А что касается любви к советской власти, то Астманов по опыту жизни в Дадастане знал – она кончается за горой Тарки-тау, в десяти километрах от города или еще ближе – на кухне. Власть веры, силы, денег, мудрости – вот это власть! Властительный беспощаден и щедр, предан Создателю и умен. Что это за власть, которая оставляет на расплод заклятых врагов?

– Благословение будешь брать у «старца горы»? Или все уже решил? – осторожно спросил Павел, когда Астманов, прощаясь по афганскому обычаю, прижался к его мохнатой щеке.

– Не буди лихо, Паша… Я все уже решил. Скажи только, что мне нужны два десятка царских червонцев и пара пистолетов: «браунинги», «астры», «вальтеры» – только не наши. Разумеется, рабочие. И по паре обойм к каждому. Еще афганская карта, кусок пятисотки с нашим участком, несколько бланков какого-нибудь комитета или партии. Это в обмен на мою археологию. Недорого, да? А теперь, как будто даешь мне закурить, передай такое зернышко, какое Хайру скормили… Паша, не тяни. Там, на горе, возможно, придется отключаться, другой голос слушать, понимаешь?

Бородач, заливаясь краской от напоминания о весьма неприятном моменте, торопливо достал сигареты, затем похлопал себя по карманам, ища зажигалку…

– С Хайром-то все в порядке? Где твой эликсир? – щелкнул крышкой «Зиппо» Астманов.

– Знаю, что жив. А как там дальше… Капсулы под фитилем. В воде теплой раствори. Действует моментально, часа на три хватает каждой. Если выводить быстро, то пару обычных антидотов следует вколоть. Так задумано было, чтобы штатными средствами. Потом, правда, печень ноет, пить надо больше. Когда подарки везти? Или сам заедешь?

– Нет, Паша. Сюда я больше не ходок. На майдоне остальное договорим. Пока, брат.

Вечером Арзаев обрисовал Астманову замысел действий десантников. На операцию от бригады был отряжен его батальон.

– Почему мы бьем по хвостам? Связываемся с афганцами – уже утечка. Поднимаемся на вертолетах – курс определен. Видел дымки по кишлакам? Сигналят, за тридцать верст видно по утрам. Вышли на технике – за пять километров слышно и пыль столбом. А вот смотри: сюда нас выбросят. Уйдем на глазах их разведки в пустыню, километров на пятнадцать. Оторвемся. Пересидим до ночи. А потом – сюда. Дело только в скорости. Успеть до рассвета. И тогда либо они на острова уйдут, а это ловушка, либо к границе прижмутся, к реке, там их тоже можно достать. Как?

– Хорошо. Убедил. А что, в этих кишлаках действительно есть «духи»?

– Афганцы клянутся, что есть. Пограничники заметили возню на этих точках. «Зеленые» подойдут на технике вот сюда, когда мы свое дело закончим. И не будут мешать. А время мы им не указываем. Начало их движения по нашему сигналу. Так вернее. Ты с нами или с разведкой?

– Сомневаешься? Я тебе сколько про этот участок рассказывал? Есть там что-то привлекательное. Старики в Кундузе мне говорили, что Утанбек все крутился возле этого холма. А современные беки чем хуже? Они ортодоксы! Если прячутся, то в одном месте, но так, что хрен увидишь. Проскочим на холм?

– Война план покажет, – уклонился от прямого ответа Марат. – Ты вот другое скажи, с чего это к нам особиста прицепили? Прислали юношу бледного, «со взором горящим», из дивизии.

– А где же штатный сероглазый?

– В Кабул отозвали, там, похоже, нам передислокацию готовят, на юг.

Астманов старательно разыграл равнодушие:

– Чего тут удивляться? К границе идете, все такое, пограничники – войска КГБ. И что он?

– Да ничего пока, сидит в штабе, знакомится с личными делами. Правда, предупредил, чтобы ни одного фотоаппарата на операции не было у бойцов, и несколько фотографий изъял, твоих, между прочим, из тех, что ты ребятам приносил с тренировок. Так что прячь свой «ФЭД» поглубже, и придется тебя маскировать под десантника. Тельник, эмблемы и прочее. Держи вот, – Арзаев протянул пакет. – Ранец у тебя есть.

Это был тревожный сигнал. У штатного особиста батальона вопросов к Астманову не возникало, по меньшей мере не задавал. Конечно, прощупал, получил сведения… Да и здесь не было беспокойства, если бы не Сары-тепа. Астманов подумал, что больше такой возможности не представится. И был недалек от истины. А что, если этот «юноша» в курсе его проникновенных бесед с начальником особого отдела? Тогда он становится третьим вероятным участником поисков клада Утанбека. Себя в данном случае Астманов в расчет не брал. За осколок ваджры он готов был отдать все золото мира.

Марат не назвал дня начала операции, но Астманов, вынеся справедливое заключение о том, что «жареный петух» уже пристраивается к заднице, приступил к сборам.

Уединившись в кунге автотипографии, он перешил на полевой форме петлицы, заменил «танки» на «крылатые парашюты». Остальное у Астманова было свое. В том числе и хорошие, разношенные итальянские ботинки: желтая кожа, ребристая упругая подошва. Ранец десантника, гениальное изобретение, ему подарили раньше, кажется, на 9 Мая.

«АКСУ», пистолет, четыре рожка (пятый пристегнут), две гранаты «РГД», граната «Ф-1», две сигнальные ракеты, дым красный, штык-нож, фляга. Это на себе.

В ранец: очки-консервы, кусок легкой прозрачной ткани, две пары хлочатобумажных носков, моточек парашютной стропы, нитки, иголки, спирт (граммов 50), пластырь, эластичный бинт, резиновый жгут, кусочек «черняшки» – небольшой, с вишенку размером, шарик опия-сырца. И еще саперная лопатка, с укороченной ручкой и тщательно обернутая, поскольку кромка ее была заточена до остроты хорошего ножа да еще выбрана углом внутрь.

Провизию: тушенку, сгущенное молоко, рыбные консервы в масле, две пачки чая – Астманов упаковал отдельно и предполагал сбросить в общий котел на первом же привале. А вот два тюбика ореховой пасты, индивидуальную аптечку (плюс еще два шприц-тюбика промедола) – по карманам.

Астманов понимал, что ему не нести мины, пулеметы, патроны. А со своим грузом он не отстанет от тренированной десантуры. Бойцам было по девятнадцать-двадцать лет, Арзаеву двадцать четыре, но войне какая разница, сколько тебе лет? И все же в тридцать два года Астманов был староват для десантной группы.

К вечеру в редакцию ввалился Бешеный буйвол, да не один, с двумя такими же бородачами. Надо отдать должное – гости принесли с собой все для душевной беседы. Так что Арзаев, и на сей раз появившийся с традиционным приветствием: «Опять водку пьете?», не ошибся – пили. И крепко пили. Арзаев, категорически презрев спиртное, отозвал Астманова к выходу:

– Леша, вертолетов не будет. То ли погода, то ли духовское ПВО застращало. Все на броне. Выход в четыре утра. Не налегай на водочку.

Ясность внес Вислица. Замкомэска, мистически почувствовав, что в редакции моют «горбатых», внес ясность. В районе, куда предполагалось десантироваться посадочным способом, по данным афганских осведомителей, имелось несколько ЗПУ и десяток отечественных «Стрел». Командование решило не рисковать. В этом не было ничего удивительного. Вертолет, замедляющий скорость, зависающий, становился легкой добычей крупнокалиберного пулемета на примитивном станке. А «Стрелы» и их аналоги – самонаводящиеся ракеты класса «земля—воздух» – афганцам продавали на всем пространстве от Китая до Индии. Бывало, раненые погибали от потери крови, а летчикам не давал добро на вылет штаб ВВС армии, потому что в районе приземления шли боевые действия или работала зенитно-пулеметная установка моджахедов.

За час до рассвета бронегруппы разведывательного батальона, десантно-штурмовой бригады и мотострелкового полка вышли на трассу Кундуз – Баглан, где их пути разделились. Разведка ушла на запад к перевалу Шибакли, мотострелки и десантники, проскочив сонный Кундуз, через час с небольшим блокировали западную окраину кишлака Аскалан, притулившегося на краю степи Чоли-Абдан.

– Ну и что, Марат, где ваши планы? Главное – маневры, да? – с нескрываемой иронией спросил Астманов. – Сейчас у Шибакли пыль столбом, до Хош-тепа – километров сорок. Считай, вся броня на виду. Я так понимаю, что «зеленые» пошли с дивизией от Ташкургана – это к вопросу о секретности и скрытности. Перед нами речная долина, два километра по протокам, а потом, если на Кулух-тепа выходить, – сорок верст по пескам. Можешь мне объяснить, что дальше?

– Теперь могу, давай чайку попьем, есть еще часок свободный, да просто перекусить не мешало бы. Потом не до каши будет.

Пока шли к костерку, где уже парили чайники и пыхтело варево из перлово-рисово-гречневой каши с мясом, Астманов приметил, что десантники выворачивают свои ранцы, выбрасывая все лишнее, и загружают в них снаряженные магазины, гранаты, коробки с пулеметными лентами.

– Ты не обижайся, сам же говорил о причине наших бессмысленных выходов. Было решение: до Аскалана. О дальнейшем развитии событий знают только несколько человек. Ты в их число, разумеется, войти не мог. Без обиды?

– Ну, спасибо, утешил. А Вислица знал?

– Знал. Сейчас сюда прибудут «горбатые» и «восьмерки». Нас должны высадить километрах в десяти от Хош-тепа. Остальные силы пойдут на Кашгузар. А как и что у них – я не знаю. Наша задача – Хош-тепа. Есть данные, что у моджахедов там чуть ли не подпольный райком действует. Следы запутаем, засядем в холмах. Ночью двинем в квадрат.

– Ну, теперь и ежу понятно, – протянул Астманов, прикидывая, что от Кашгузара и Хош-тепа расстояние до заветной высоты 503 примерно равное, километров восемь. Только вот шоссе придется пересекать. – А как выбираться будем?

– Аскалан прикрыт надежно. Сюда и доставят к броне. Вызовем вертушки. А нет, так уйдем с пехотой через Шибакли… А теперь, пожалуйста, сделай приятное лицо. Вот этот стройный «вьюнош», что подвигается к нам, и есть тот самый особист. Не вовремя…

– Марат, под любым предлогом оставь нас на пяток минут одних. Это волчонок… Он кусаться идет, по походке вижу.

Арзаев хмыкнул:

– На хрен мне предлоги? Я понимаю, что ты не проще, чем этот сероглазый. Вот сейчас чаю ему предложу, по законам гор, и пойду к бойцам, что-то завозились, нервничают до срока.

– Старший лейтенант Самко, особый отдел дивизии. Яков, – глядя на уходящего Арзаева, куда-то в пространство сказал «вьюнош».

Врать было бессмысленно, и Астманов в тон собеседнику представился:

– Редактор дивизионной газеты. Алексей.

– Мне о вас говорил Храмцов.

– Что говорил? Целый полковник обо мне? Можно на «ты»?

– Да какие счеты!

– Начальник отдела с тобой, старлеем, обо мне говорил? И что? Про песни похабные, анекдоты и мысли незрелые? А где он сейчас, полковник Храмцов?

Особист поднял к небу глаза:

– Хотелось бы думать, что там.

– Да ты, Яша, шутник!

– Алексей, не теряй времени. То, что успел мне сказать Храмцов, известно пока мне одному. Почему он поделился со мной – это другой вопрос, с глубокими корнями. Я просто хочу понять: что тебя тянет в эти края?

– А именно?

– Сейчас понимаю: тебе нужен Кашгузар или что-то рядом с ним. А я все грешил на Мазари.

– Яша, у тебя в роду евреев не было?

– Были, Леша, половина предков лежит под звездой Давида. А вторая под крестами. И знаю, почему спрашиваешь.

– Ну, ладно, прокатили. Тогда последний вопрос. Ответишь – будем говорить. Нет – разойдемся миром.

– Миром мы не разойдемся, если общий язык не найдем. Но думаю, договоримся. Мои козыри на дне твоего ранца, Леша. Но ведь я молчу и не требую предъявить содержимое. Это твоя игра. Забавляйся. И давай свой вопрос, сейчас вертушки подойдут. Тебе же нужно в Кашгузар…

– Что тебе сказал Храмцов и что тебе запомнилось из предметов на его столе или в руках, когда разговор шел обо мне?

Особист забросил руки за голову и мечтательно протянул:

– Мне бы такой перстенек, как у бывшего шефа, на память о службе, а?

– Сдаюсь. Ваша взяла.

– Пока не наша. Моя.

– А где перстень, ты, часом, не в курсе?

– Этим пусть другие занимаются. Меня туда не подпускают… Вот, вертушки на подходе. Так, значит, Кашгузар?

– Нет, Яша. За Кашгузаром, южнее, высотка. Там нужно кое-что посмотреть. Есть проверенные сведения, все следы туда ведут. И у меня там дело. Помогай. Ну, не мешай, во всяком случае. Мне трофеи и слава не нужны – это ваше.

– Да и я не за орденами. Академия не светит, сам знаешь. Просто интересно – на чем мир стоит. Скажем, в мирной жизни – каждый десятый на нас работает, а остальных мы просто не привлекаем. А здесь, видишь, шарахаются, не та романтика!

– Нашел же иуду в редакции? Чего плачешься?

– Да ты идеалист! Сами пришли и все расписали. От твоих походов в Кундуз до гостей и этого сапера. Как его? Хайр-Мамад? Жаль, опоздал на часок. Познакомил бы.

Раздувая пыль, песок и мелкие камни, на окраине Аскалана садились вертолеты. Арзаев призывно махал от бронетранспортера, пригибаясь, в колонну по одному в пыльную мглу ныряли десантники.

– Пора мой друг, пора… Пушкин!

– Покой нам только снится! Блок!

Засмеялись, глянув друг другу в глаза.

Ход конем

Вертолеты зависли перед грядой холмов, над такыром – чешуйчатой глинистой пустыней. Это хорошо, меньше пыли, легче идти, чем по песку. Но вот вместо обещанных двух метров до земли оказались все три с половиной. Астманов, сидевший у дверей, увидел, как распластался на грунте первый десантник. О черт, тут покалечиться в два счета можно! Понимая, что с таким «посадочным способом» десантирования можно организовать госпиталь в пустыне, он сунулся в кабину и знаками попросил снизиться еще немного. Не удалось, и не время выяснять – почему нельзя еще снизиться. Командир корабля – полновластный хозяин и… заложник сотни приборов и тысячи инструкций. Тут и плотность грунта, и загадочные ловушки, когда лопасти впустую молотят в разреженном воздухе… И полетели на землю ранцы с боеприпасами. Без груза прыгать легче. Астманов также бросил свою ношу, но все одно – распластался на окаменевшей глине, как лягушка.

Час марша, десять-пятнадцать минут отдыха. И так, в жару, шесть часов подряд. По карте рота прошла около двадцати трех километров. На деле гораздо больше. Слава богу, встретились оплывшие глинобитные стены, заросли узловатых кустов, хоть какая-то тень. Арзаев решил пересидеть здесь до темноты. «Стемнеет, сделаем «ход конем», вот сюда. Это еще километров шесть», – показал он на зеленую полоску на карте-двухкилометровке.

Расположились, выставили посты. Астманов расстелил кусок плотного брезента – своей полевой койки. На брезенте можно было растянуться, не боясь членистоногих обитателей пустыни. Вчера он натер его куском свежей овчины. Запах овечьего жиропота отгоняет фаланг и скорпионов. Астманов видел сам, как оголодавшие за зиму овцы запросто пожирают насекомых вместе с травой, особенно во время весеннего окота.

Ночь в пустыне накатывает сразу. И только заблестела первая звезда, Арзаев дал команду на выдвижение. Покидая стоянку, замыкание запалило четыре костра, побросав в них пустые жестянки сухого пайка. Пламя, запах сгорающего жира могли отвлечь внимание соглядатаев, если таковые были.

Два часа форсированного марша – и десантники, перебежав через грунтовое шоссе, залегли вкруговую в пологой сухой канаве. Около часу ночи по дороге прошли две грузовые «Тойоты». Но еще когда издали послышался звук моторов, Арзаев предупредил:

– Не трогать. Не вскрываться. Возможно, разведка. Им некуда отходить.

Он не ошибся. Разве что «духи» оказались тоже не лыком шиты. «Тойоты» попытались проскочить назад в предрассветных сумерках, когда рота разворачивалась на околице Хош-тепа. Афганцы горохом посыпались из кабин и кузовов и опрометью кинулись в кишлак. Оружия у них не было. А десантников ждал облом – рота уперлась в арык метра три шириной. И пошли прыжки. Кто удачно, кто в воду, кто по колено в грязь. Это у кого какой вес был за плечами.

– Форсирование водной преграды по воздуху, – съязвил Арзаев, видя, как из арыка, по колено в грязи, выбирается один из взводных.

За арыком – оплывший дувал. Присели, огляделись. Как идти, как досматривать, вызывать подмогу – все это было условлено заранее. Астманов присоединился к группе высокого, крепкого старшего лейтенанта. С ним было пять или шесть разведчиков… Накачанные, увешанные оружием.

Хош-тепа встретила тревожной тишиной. Внимание разведчиков привлек дом с двустворчатыми резными воротами. По земле, усеянной сухим конским и верблюжьим навозом, Астманов понял, перед ними – караван-сарай.

Разведчики прижались к дувалу по обеим сторонам ворот. Офицер кивнул – дюжий боец с силой ударил плечом в створку, отскочил. «Сезам» отворился. Никто и не думал оказывать сопротивление. Да сделай здесь кто-либо просто резкое движение – поднялась бы пальба, полетели гранаты. Но вместо кровожадных душманов на разведчиков печально и гордо взирали отдыхающие верблюды. По бокам «кораблей пустыни» бугрились полосатые тюки…

На первом этаже, в большой комнате, чайники, еще теплые, куски лепешек, пиалки, кишмиш, засахаренные орешки. Сбежали постояльцы и хозяева и чай не допили….

Астманова заинтересовала резная дверца под лестницей. Приоткрыв ее, он осторожно шагнул в полумрак. А дальше случилось то, что случается с дураками: дверь, как-то ехидно скрипнув, затворилась, и он оказался в полной темноте. Не успел Астманов повернуться, как от мощного удара дверное полотно развалилось, и в бок, очень чувствительно, уперся ствол «РПК».

– Я же мог вас в решето, – стал выговаривать Астманову бледный сержант, – слышу, дверь скрипнула, а ведь туда никто не заходил. Я же мог и через дверь…

Вот так. И позже, уже учась на чужих, нередко трагических ошибках, Астманов сделал вывод: в боевой ситуации пусть твой сосед видит и знает, где ты есть. Отошел – предупреди. А то свои же влепят по полной программе. Так бывало. И в Афгане, и позже, в Чечне. К сожалению, случалось, причем с опытными людьми. Особенно ночью. И пароль не поможет. Лучше предупредить: «Ваня, я вот за тем бугорком присяду».

На втором этаже, в «чистой половине» – паласы, лавки, низкий столик. А на нем красуется «Шарп», двухкассетник, большой, как чемодан. Засомневались десантники: забрать? А может быть, ловушка? Заминировали? Выстрелом сбили со стола – жаль, хорошая машина была, безвредной оказалась. В другой магнитофон, попроще, «Санио», не стреляли, рассматривали, удивляясь оформлению – на родине такого не делали…

Астманов понял, что своим присутствием мешает решению сложного вопроса: «Брать или не брать». Не место было для морали. У каждого свой «божий страх» в душе, свои убеждения. И формируются они не в бою (здесь вообще ни черта не формируется, а скорее трещит по швам), а в теплых мамкиных руках, при любящем отце.

Промышляя в домах на «зачистках» и «реализациях», солдаты повторяли то, что видели на примере своих командиров. Брал командир – брал солдат. Начальник мог еще и посоветовать, что брать. Ну, скажем, для хозяйства в части. Бедно ведь жила армия. Сарбозы, те гребли все, что под руку подвернется! У них грабеж мирного населения за грех не считался. Потом ведь и мы привыкли, а в Чечне так это традицией стало. И ничего…

Во дворе тем временем шла проверка тюков. В них, безжалостно распоротых, не оказалось ничего, кроме фисташек. А бойцы, к ним присоединилась еще одна группа, усиленно искали оружие. Переворачивали все вверх дном в этом уютном дворике. Астманов понял: настала пора подкидывать «дезу».

– Не будет здесь оружия. Не там ищете. Смотрите под крышей.

Двое десантников вняли его совету и очень скоро обнаружили старый штык-нож от немецкой винтовки и парочку крестьянских ножей со сточенными на нет лезвиями. Тем временем Астманов обошел сарай с другой стороны и быстренько выгрузил содержимое ранца, затолкав сверток с пистолетами и прочим снаряжением поглубже в камышовую кровлю.

– А откуда вы знаете, что здесь ножи были?

– Все деревенские – одинаковы. Мужик в Рязани тоже нож под стреху сарая прячет. Вы этот сарай получше осмотрите, только осторожней, внимательней.

На этот раз совету Астманова вняли с большим энтузиазмом и дружно стали ворошить кровлю под руководством взводного.

В дальнем углу двора тоже наметилось оживление. Кто-то опрокинул большой луженый кувшин и вытряс его содержимое.

– А это что, монеты какие-то? Почему в кувшине? – Бойцы сгрудились, рассматривая бусы из лазурита и граната, витые серебряные поручни и старинные монетки с припаянными ушками.

Астманов возблагодарил небо за возможность отойти от сарайчика, так правдоподобнее будет выглядеть определяющая находка:

– Ну, где женщины свое богатство прячут? В кастрюлях да ведрах. Так и здесь. Оставьте это. Ценности не имеет…. Бирюза или лазурит скорее всего. А монетки они в косы вплетают… Девичьи «секреты».

По скучному виду Арзаева и Самко, возникших в воротах, Астманов понял, что Хош-тепа не выдала своих секретов пришельцам. Тем более интересна будет находка, только вот что-то тянут. Неужели самому придется «обнаружить»? Зря беспокоился: за сарайчиком послышались оживленные голоса, потом выстрел. Эх, мать твою… Попробовали пистолет. Только бы не убили друг друга!

Трофеи разложили на крышке колодца. К пистолетам, пусть и разряженным его же рукою, Арзаев прикасаться запретил.

– Ну, что скажете, бояре, – Марат задумчиво разглядывал квадратик афганской карты. – Это наш участок. Вот отметка странная, видите, как стрелка выдавлена, к Шибакли, а здесь у высотки, полукруг… Ногтем, что ли, продавили? Что скажете?

– Давай сложим «куски». «Тойоты» грузовые. Владельцы бежали. Бежит – значит виновен? Неубедительно? Хорошо. Такие пистолеты у простого «духа» не водятся, карта ему, местному, не нужна. Бланки свежие совсем. Вот и вывод: здесь работали серьезные люди, шли с караваном, очень хотели попасть на Шибакли или на высоту. Чьи «аусвайсы», Леша? – Самко протянул Астманову зеленую книжицу.

– Есть такая партия! Исламское общество Афганистана. Не самая крупная, не самая агрессивная. А вот журнальчик этот любопытный, «Красная река» называется. Фотографии и биографии шахидов, павших от рук оккупантов и бандитов Кармаля. От нас, то есть, и ВС ДРА. А еще здесь приказы объединенного командования исламских фронтов. Интересный журнал. О-о, секунду! Тут о запрете насилия над советскими военнослужащими, взятыми в плен. Я заберу себе?

– Ты лучше про карту свое мнение скажи, – пробурчал Арзаев, вытягивая журнал из рук Астманова. – Себе! Нам все это сдавать надо. А то нас Яша сдаст.

– Вот эта отметка у холма. Сары-тепа, помнишь, я вам рассказывал про Утан-бека, сюда он с охраной уходил. И я вам говорю: афганцы – ортодоксы, они если делают что-то удачно, то с трудом от старых методов отказываются. Вы на хуторе нашли кучку дерьма. А там, возможно, главный груз этого каравана и вожатые его. Я бы пошел… Здесь пяти километров до вершины не выходит, местность открытая, голая, засады исключены.

– А мины? Тоже исключены? – резонно спросил Самко.

– А мы слепые? – раздраженно бросил Арзаев. – Так, насчет дальнейших действий… Людей на этом холме нет. К югу от нас проскочить не могли. Кишлак весь ушел в плавни, на островок. Этим вопросом пусть «зеленые» занимаются.

– Они займутся, после грабежа. А потом для вида постреляют по камышам. Знаешь их основную задачу? В армию мужиков набрать. В «Тойотах» у духов, сто процентов, молодежь кишлачная была. А мы, выходит, помогаем афганским военкоматам.

Астманов намеренно заводил Марата, чтобы тот не отказался от похода на Сары-тепа. Но зря он это делал – Арзаев решение принял, а вот пацифистские рассуждения пресек:

– Что, Леша? Мы должны за них воевать? Пусть сами учатся строить социализм, коль взялись.

В области ортодоксального марксизма с Арзаевым спорить было опасно. Как-то Астманов выразил сомнение в достижимости светлого будущего человечества – коммунизма, поскольку Программа КПСС обещала иметь его в основном к 1980 году, а вот надо же: того нет, сего нет, Афган на нашу голову… Арзаев тогда в пух и прах разбил маловера, доказав, с той же Программой в руках, что все идет по плану, и если бы не происки империалистов… Новосибирское политическое училище готовило истинных бойцов, с какой стороны ни подойди!

Зеленая ракета косо прочертила блеклое небо – сигнал афганцам. Не имея желания брататься с интернациональными заимодавцами, по кривым улочкам десантники вышли к южной окраине Хош-тепа, условленному месту сбора роты.

– Я – пятьдесят восьмой. В квадрате 12… Прошу разрешения перейти в квадрат 17… Есть основание… «Зеленые» работают по плану. Прошу 48-го, 07 в квадрате 12… Два часа… Не успею… Два… Есть… Конец связи. – Арзаев, довольный переговорами, хлопнул по плечу радиста: – Сворачивай. Молодец. И ни шагу от меня.

– Ну, еле уговорил. Вертушки заберут нас с холма на два часа позже. Все, выдвигаемся.

– Два часа мало, Марат. Здесь по прямой семь километров, а по дороге все десять, да еще на высоте работать.

Арзаев, довольный, засмеялся:

– А «бурбухайки»? Не только же воинов ислама катать!

Алмасты

Ощетинившись стволами, грузовички вышли на грунтовку и набрали приличную скорость. Десять минут хода, и перед мостиком через сухое русло Арзаев остановил машины. Тут же состоялся короткий военный совет. Что делать с «Тойотами»? Решили сжечь, чтобы не возили больше духов по ночам. Бойцы распороли сиденья, прострелили баки. Куски поролоновой набивки пропитали соляркой, подожгли и побросали в кабины.

Склоны холма оказались довольно крутыми, к тому же покрытыми полегшей сухой травой. По такой соломе ноги скользят не хуже чем по льду. От подъема по едва заметным тропинкам Арзаев категорически отказался – мины ставят именно там, где ходят люди.

Сто метров – головной дозор. Справа, слева – на удалении пятидесяти метров боковые патрули, замыкание – из особо надежных. У моджахедов была замечательная привычка – бить в спину, хоть одного, но зацепят, только расслабься.

Лезли в гору напористо, стараясь не отстать от двух замечательных ходоков, Арзаева и лейтенанта Шарафутдинова – мастера спорта по подводному плаванию. При подходе к вершине, а всего-то метров семьсот, казалось, тело налилось свинцом. Астманов видел, как бойцы валятся на траву в поисках секундной передышки, но и в это время слабости все равно ползут к лысой песчаной макушке. В памяти некстати всплыло: Голгофа – Лысая гора…

– Да, бл…дь, если курить и пить до тех пор, пока огурец в горле не всплывет, так и табуретка Голгофой покажется. – Астманову стало неожиданно смешно от этой мысли, и он издал непонятные звуки из саднящего горла. Арзаев обернулся, и, поймав взгляд Астманова, издевательски ткнул себя двумя пальцами в шею. Вилы, мол, настали?

Все… Упасть и не двигаться. Ветерок гуляет на вершине, солнце спряталось за серое облачко. И пусть сердце займет свое законное место в груди, а не трепещет под кадыком.

– Леша, отдышался? Говори, что дальше. Не темни, твоя ведь затея? – Арзаев и Самко подошли вплотную. – Есть тут что, реально?

– Марат, вы же не искали пока. Давай, пусть по участкам осматривают склоны. Прочешут. Может быть. Должно быть. Дай собраться.

Астманов приподнялся, сбрасывая ранец, подсумки, потом принялся расшнуровывать ботинки. Арзаев и Самко с любопытством смотрели за его «шаманством».

– Голым пойдешь? Воды дать для омовения? – не удержался от иронии Арзаев.

– Оставь, пригодится, если обделаемся все вместе….

Арзаев, по всей видимости, хотел достойно продолжить пикировку, но Самко, останавливая ненужный спор, прихватил его за локоть.

Алексей запрокинул голову, вглядываясь в блекло-голубое небо, несколько секунд простоял в позе бескрылого ангела, а затем бесцветным голосом произнес:

– Марат, иди за мной, шагах в пяти. Ничего не говори. Если я буду останавливаться – внимательно смотри вокруг. Понимаешь, я – приемник, а что течет – аппарату все едино – сигнал. Я услышу, а ты должен увидеть. Теперь отходите, я покурю, достроюсь.

Астманов отвернулся, достал желтую коробочку «Зиппо». Нельзя целую капсулу, тогда три часа транса, и сорвется вторая, важнейшая половина дела. Он ковырнул желатиновую упаковку, высыпал на ладонь половину содержимого. Пепельные кристаллы медленно таяли на языке, и еще ощущалась их кисло-желчная горечь, как сердце вдруг ухнуло в пустоту, а голова стала заполняться сложными звуками, отдаленно похожими на звуки настройки большого симфонического оркестра.

«Там яма… Здесь яма тоже. Лагуна… Теплая вода… Раскинь руки… Они растворялись… Вагнер сначала – это не мое… Выбросит в Валгаллу… А, попалась птичка, стой, не уйдешь из сетей… Железные сети и птички железные… Ржавые… Горстка соли… И будет храмом нам Сары…»

– Стой, Леха, стой, мать твою!

Словно тупое шило воткнули в затылок. Астманов опустил руки, замер у бугорка сусличьей норы. Марат подскочил, рванул Алексея на себя, оттаскивая безвольное тело от едва приметной серой ниточки, уходящей вниз по склону в кружевные кустики полыни.

– Яша, поднимай всех на песок. Растяжка. Пусть идут след в след. Отводи от этого места. Да я же тут проходил вроде. Миловал бог.

– Бог или то, чем он накачался?

– Накачался, занюхал! Какая разница! Хочешь попробовать, сероглазый? Собирай бойцов!

Арзаев забросил казавшуюся бескостной руку Астманова на плечо и потащил назад, к песчаной макушке бархана.

– …делать?.. Что дать… шатырь? – с трудом говорил Марат.

Астманов слабо ткнул себя пальцем в бедро, губы не слушались:

– Анти…бот… Антибог… Две… Два… Антидот, коли.

– Марат, давай аптечку. Есть антидот? Давай, лицом вниз… Да ширяй через штаны, видишь, он стеклянный… Во, бл… где он такую гадость откопал?

Дурнота медленно таяла, мир восстанавливался в обычных красках и звуках, только перед онемевшим кончиком носа плавал стеклянный диск. Астманов пытался смахнуть наваждение, но хрустальная кругляшка вертелась, не давалась в руки.

Рота отошла на безопасное расстояние, залегла. Саперы забросили «кошки» – накладным зарядом было работать неразумно. Опасения оправдались, когда от одной растяжки рванули сразу две мины.

– Это что же они тут охраняют? Ни дорог, ни пещер. Мина-то у них денег стоит немалых. – Арзаев стряхнул комья глины и травяную труху, взметенные взрывной волной, поднялся, знаком остановил Шарипова, попытавшегося идти следом.

– Всем оставаться здесь… Куликов, со мной… Давай второй щуп. Пошли, сержант, теперь внимательней будем.

Новую растяжку Арзаев и Куликов обнаружили метрах в двадцати от первой ловушки. И опять две мины грохнули разом. «Духовские» минеры защищали подход к чему-то, скрытому на этих двух неприметных сотках. Миноискатель не понадобился – место схрона выдала полоска просевшей земли. Арзаев было занес щуп, но сержант остановил его:

– Не надо так… Я руками, помалу.

На глубине в полштыка пальцы сапера заскользили по странному материалу, брезент не брезент, пластик какой-то пупырчатый. Куликов вопросительно посмотрел на командира. Арзаев отстегнул стропорез:

– Вспори легонько. Посмотрим, что там.

Укрытые синим пластиком, в аккуратной траншее покоились ребристые бежевые тарелки – противоднищевые мины.

Марат вышел на связь.

– Я – пятьдесят восьмой. В квадрате 17… Да… «Итальянки». Иван… Тимофей… Александр… Леонид мягкий. Итальянки. Жду… Около сотни… Не трогаем…Взрывателей нет… Конец связи.

– Так, славные воины Аллаха, с «итальянками» будут разбираться «спецы». – заявил Марат. – Наша задача выполнена. Охраняем это добро до подхода пехоты от Шибакли и доблестных ВВС. Все, разойтись и наблюдать вкруговую. По склонам не бродить. – Арзаев устало присел рядом с Астмановым:

– Леша, у тебя зрачки шире радужной оболочки, что ты в себя вогнал?

– Тебе показалось, Марат. Это против малярии. Делагил, что ли? Ты вот лучше скажи: «спецы» будут из дивизии? Или ваши, прикомандированные?

– Да… Пирамидон. А про антидот вспомнил… Спецы ваши. Пусть потешатся. Хотя, кто знает, и в штабеле могут быть сюрпризы.

Самко засмеялся:

– И будет мин и орденов в два раза больше. Это правильно. А неправильно то, что старший лейтенант Астманов сюда не за «итальянками» шел, да? Мы тебе мешаем, Леша? Ты же нас не видишь и не слышишь. Ну, говори, ради чего вся эта затея. Все равно ведь не отвертимся. Не я, так другие о твоих фокусах доложат.

– Марат, Яша, помогите мне только в одном. Я должен здесь остаться на ночь. Марат, дай скажу… Здесь, у этой вершины, в тридцатых годах была спрятана очень интересная вещь – часть громобойника, оружия ариев. Другие названия – дорджи, ваджра. Это вы слышали. Так случилось, что другая часть дорджи хранится в известном мне месте. Но без этого осколка она – просто камень.

– И что, – прищурился Арзаев, – ты соединяешь две части и становишься громовержцем?

– Марат, я понимаю тебя: Бога нет, сказка – ложь, арии – выдумка Гитлера… Нет, я не знаю, что с ней делать, нужен ли этот осколок для полного счастья, будет ли ваджра работать. Но мне без осколка нельзя уходить, тем более что я уже слышал – он здесь.

– Леша, а все же, как ты узнал про Сары-тепа, про эти «итальянки»? – спросил Самко.

– Десять лет назад в Туркмении мне указали на это место. Здесь уже я узнал от надежных людей, как все это случилось. Два русских офицера, востоковеды, шли с караваном из Бадахшана в Мазари-Шариф. Думаю, что груз свой они намеревались переправить в Иран. У них был осколок ваджры. После налета Утанбека офицерам удалось уйти, они сумели установить, где охрана курбаши спрятала добычу. Но эта информация никому не принесла пользы. Ни местным кладоискателям, ни НКВД. Суть в том, что осколок откликается на избранных. Конечно, можно перелопатить весь холм.

– Леша, ты перегрелся, – разозлился Марат. – Я могу принять твои суеверия чисто из уважения к тебе, но оставить тебя здесь – это бред. Принимай свою настойку, ищи сейчас. Три часа еще в запасе.

– Не могу, если я сейчас войду в транс, то любое слово, движение мне будет мешать. Знаешь, какая буря была в башке, когда я шел на эту растяжку? Так ведь это была половина дозы.

– И лекарство от надежных людей, – усмехнулся Самко. – Нет, ты скажи про «итальянки»?

– Что тебе сказать? Не я их сюда укладывал. Это понятно? Просто почувствовал опасность.

– Все как-то к одному сводится: ножи под стрехой эти, пистолеты – ты подсказал, где искать. Растяжку ты нашел. А теперь, оказывается, этот холм – твоя мечта? И мечте десять лет. Мистика! Годится – в мирное время девочек заводить. А здесь, кроме подозрения, что ты «казачок засланный», ничего не возникает.

– Согласен, Яша. Но я тебе одну историю, к месту, расскажу. В сорок первом году в предгорном Дагестане ловили дезертиров, папа мой, царствие ему небесное, этим занимался в местном Смерше. Привели как-то заросшего волосами по всему телу, без какой-либо одежды. Ни слова, ни на одном языке, но сопротивлялся отчаянно. По всем статьям – диверсант. В камеру повели, он охрану разметал, конечно, застрелили, при попытке к бегству. А когда осмотрели труп, то поняли, что это и не человек вовсе: ступни другие, ладони странные. Позвали старика, охотника местного, тот и говорит: вы алмасты поймали, снежного человека. В горах война, вот он и спустился ниже. Мистика?

– Хорошо, как ты собираешься оставаться? На виду у всей роты?

– Нет. Подойдут бронетранспортеры, мы с тобой отойдем. Тут неразберихи хватит. Мины таскать будут, обследовать. Спрячешь меня, где скажу. Потом ненароком скажешь, что корреспондент на броне отъехал. Я до ночи отлежусь и пойду по своим делам.

– А назад – с посохом до Шибакли? Или в Хош-тепа тебя будут ждать в караван-сарае? – съязвил Арзаев, понимая, что ничего изменить уже нельзя. Да и не хотел он лезть в «конторские» дела, видя интерес Самко и удостоверившись, что Астманов еще тот корреспондент!

– Нет, Марат, отход мне организует Вислица. Он знает, что я пришел сюда за кладом Утанбека. И передай ему вот это. – Астманов просунул руку в ранец и вытащил крохотный узелок. – Здесь десять царских червонцев. Примерно четыре тысячи рублей. За эти деньги афганцы поднимут не один вертолет. Только об одном попрошу: прикрой, прилетай с ними, если тебя не будет, от них всего можно ожидать. Не долетят, не увидят или еще что. Я буду ждать здесь до вечера. Если нет – уйду через «нитку», а там видно будет.

– И получу пять лет за незаконное пересечение государственной границы, если при переходе не пристрелят, – в тон Астманову продолжил Самко.

– Мы все пересекли ее незаконно, Яша. По справкам, по липовым служебным паспортам. Кто этот закон устанавливал? Брось ты врагов искать. Тебе говорят: приказ – Закон. А выходит, что закон – Приказ. Часто твоя контора законов придерживается? Вот и я пошел за теми, кто организует эти «законы-приказы».

– Так, прекратили недозволенные речи. – Арзаев приподнялся, всматриваясь в даль. На юге клубилось облако пыли. – Броня идет… Делайте, что хотите, рыцари драных плащей и ржавых кинжалов. Нет на вас маршала Жукова!

– Трепещем и повинуемся. Пошли нору приличную искать, Яша. Кстати, Марат, по поводу маршалов. Это не они всю власть отдали лучшему другу Сталина, Никите Сергеевичу? А он им потом роль в истории определил.

Глубокую промоину они нашли довольно быстро на северном склоне. На дне овражка Астманов выкопал нечто похожее на полку, так, чтобы можно было лечь, затем следы земляных работ засыпали сухой травой. Пригибаясь, чтобы не привлекать внимание, нарезали янтака. Астманов придирчиво осмотрел подходы к схрону. Вроде не наследили. Закурили. Говорить о чем-либо не было желания. Все напоминало дурной сон. Спасало только то, что реальность была еще большим наваждением.

– Все, Яша, – глубоко впечатав окурок в песок, Астманов поднялся. – Хорони меня заживо, заваливай. Ранец мой забери. Там еще пятнадцать червонцев. Вернусь, разберемся. К Вислице не подходи. Он, кроме Марата, никого не послушает, так было договорено. Ты только сюда сейчас не пускай никого, знаешь, по шальному делу свои же завалят. У меня сегодня было такое. Понаблюдай. А я сейчас в Страну дураков отъеду. Время быстрей пойдет. Устал.

Дождавшись, пока затихнут шаги Самко, Астманов нащупал в нагрудном кармане черную горошину, сунул ее под язык. Голову обернул куском прозрачной легкой ткани. Терпкая горечь медленно сочилась в гортань, уставшее тело будто погружалось в теплую солоноватую воду. Да, хорошо… ночное море при серебристой луне… По берегу бродил одинокий алмасты, собирал монетки, поблескивающие на песке после отката нежных волн… Зачем снежному человеку деньги?

Четки и дорджи

Холод – отец желания. Мысль, движение – все вторично. Астманов стянул влажную повязку с лица, приблизил к глазам циферблат с подсветкой. Половина первого. Пора было покидать нору и приступать к поискам дорджи. Застывшее тело плохо слушалось и потому пришлось несколько раз прогнать по нему, от больших пальцев ног до макушки, мысленный сигнал готовности. Рука нащупала колпачок фляги. Сейчас выпить немного воды, встать и начать движение от вершины, там больше вероятности выбрать верное направление. Астманов внутренне усмехнулся: днем он уже выбрал растяжку. Хотя… Оправдание есть – все вокруг были напряжены, думали об опасности, и немудрено, что под воздействием сенсибилизатора он пошел на зов смерти. Да и без тонкой настройки вещи, созданные человеком, зовут. Завяжите глаза, и пусть вас подведут поближе к вещам. Немного внутреннего внимания, тренировки, и вы безошибочно отличите дикую песнь ножа, гранаты, пистолета от гармонических звуков хлеба, сахара, книги. Но предметы смерти зовут сильнее. Так хочется заглянуть в дуло заряженного оружия и слегка прижать спусковой крючок, или попробовать, как войдет, хотя бы в аналог плоти, в дерево или свиную тушу, идеальное листовидное лезвие, которому пусть и тысяча лет от роду. Бессмертна песня смерти!

По дну овражка шмыгнул ночной зверек. Астманов насторожился, потянулся к гранатам, уложенным слева, с ввинченными запалами. И не зря: над головой послышались голоса. Двое говорили на дари:

– …них был один чужой. Офицер, не из коммандос, возможно, журналист. Его один раз видели в дукане Хакима, потом он уехал в Кабул. Последний раз видели в Кундузе у «Спинзара», дней десять назад.

– Узнайте о нем подробнее все, что можно. Кому подчиняется, где еще бывает. Платите информатору. У нас начальник разведки целой дивизии. Достаньте фотографию этого Астамана или как его? Покажите, может, что-то известно. Скоро этого подполковника переправят в Жавару. Здесь его держать опасно. Сам председатель «каджиби» дал приказ найти его живым или мертвым. И не обращайте внимания на то, что он обычный уголовник. Это их внутренние дела. Мне нет дела, что этого зайца погнал к нам страх перед своими охотниками. Сейчас он наш союзник. Понятно?

– Да, спасибо. Разрешите заметить, что «наш союзник» был начальником войсковой разведки и вряд ли знает офицеров из других служб… Их разведка изучает наши действия.

– Хорошо изучает! Вам придется объяснять, почему коммандос пришли сюда, как нашли мины? Кто оставил оружие в Хош-тепа? И эта странная карта.

– Клянусь жизнью, ничего мои люди не прятали, ни одного следа там не было. Пистолеты не наши. И карты у нас не было. Зачем? Половина моих людей – уроженцы здешних мест, они неграмотны, саиб. Для них что карта, что книга – одинаково недостижимы. Источник утверждает, что Астаман сказал, где искать оружие в сарае, запретил брать украшения, потом что-то указал на карте, и коммандос двинулись сюда. А здесь он босиком, как пьяный, пошел и остановился рядом с фугасом.

– Ваше счастье, что он не вышел на основной груз. Завтра ночью ящики нужно переправить в Кашгузар и дальше. «Тигрята» будут ждать на островах. Перед выходом свяжитесь с Джахангиром. Дальше следуйте его указаниям. Даже если он потребует людей на ту сторону.

– Будет сделано, господин.

– Ведите сюда этого ублюдка, тут, в овраге, ему самое место. Выполняйте решение комитета. И не стреляйте в затылок. Аллаху не нужны шахиды, которые не могут нормально работать лопатой. Вы представляете себе, как могла бы отработать эта сотня мин под Курган-Тюбе, Кулябом, у Нурека, в конце концов на дорогах, где нет саперов, патрулей? Какой урок захватчикам, какой пример нашим братьям! И все прахом из-за того, что один ишак не удосужился нормально замаскировать груз. Мы потеряли трех настоящих бойцов, пока доставили мины сюда. Пусть его кровь станет жертвой за героев. Кстати, с рассветом организуйте наблюдение. Если они сюда надумают вернуться – ввязывайтесь в бой, отвлекайте, уходите к Хош-тепа.

– Мы далеко не уйдем по пустыне. Они поднимут вертолеты.

– Ваша задача отвлечь. Разделите отряд на две части. Используйте ракеты. Один запуск – и вертолеты уйдут. Этот груз – ценнее наших жизней. Там, за рекой, просыпается народ. Таджики наконец-то задумались о том, что они часть уммы, а не изгои Востока… Ну, где эта падаль?

– Уже ведут, господин.

Послышались тяжелые шаги, будто несли неудобную поклажу, сдавленные хрипы. Астманов сжался и приготовился к худшему, различив на противоположном краю оврага черные расплывчатые фигуры. Вот эти двое в сторонке – они говорили о начальнике разведки и каком-то ценном грузе для «тигрят». А на краю исполнители. Так, где же «падаль»? Ага, вот, между ними, на коленях.

– Не тяните. Все формальности окончены, – услышал Астманов начальственный голос, и конец фразы завершился тремя приглушенными выстрелами…

– Все, господин, он мертв.

– Бросайте в яму, там ему самое место. И не вздумайте хоронить. Это урок тупым и ленивым, думаю, среди ваших людей еще немало таких. Между прочим, вас тоже могли сурово наказать. Вы отвечаете за жизнь каждого пленного своей головой. Это приказ высшего командования, решение наших учителей. Да продлятся их дни. Много ли нужно ума, чтобы перерезать горло оглушенной свинье. Эта ваша видеосъемка никого не устрашила, а вреда нанесла много. Но мне удалось уладить дело. В докладе укажите, что пленного убил по собственной инициативе, скажем, вот этот Файзали. И что он расстрелян по вашему приказу, на ваших глазах. Теперь вы мой должник дважды!

– Я ваш преданный раб и ученик, господин.

– Листовки с текстом приказа и комментарием на узбекском, таджикском и русском языках рассеивайте по дорогам, в местах, где бывает сороковая армия. Да не будьте мудрее Лукмана – советские солдаты не читают арабскую графику.

Тупой удар по дну оврага, и тело, обернутое в синий пластик, перетянутый веревкой, улеглось на расстоянии протянутой руки от убежища Астманова. Запах свежей крови и чужого смертного пота ударил в ноздри.

– …измениться или умереть – иного не дано. Мы стоим против самой могучей державы мира, поэтому, брат мой…

Голоса удалялись, и Астманов не сумел расслышать конца фразы. В принципе она не несла информации, так, пропагандистская накачка, но ведь есть же мысль, зовущая этих людей к жертвам. Не деньги, не водка и не бабы – это точно. Власть? Таджик, пуштун, узбек сможет властвовать только над своими, и в родных пределах. Это не еврей, не турок или англосакс. Поэтому и было интересно, вот так, из первых уст, услышать, но, увы, ночные гости ушли.

Астманов выждал полчаса, не шевелясь, перебирая в мыслях услышаное. Много интересного! У Арзаева в батальоне есть информатор моджахедов. Это подарок Самко, Марата расстраивать не стоит. Вычислить несложно: родственники на севере Афганистана, прошлое в Союзе, деньги, возможность контактов с афганцами. Сколько человек пошло с Арзаевым? Не более пятидесяти. За неделю «пробьют» всех! А вот полковник, точнее подполковник – начальник разведки – это почти фантастика. Ничего, Самко не отвертится – за первую информацию обменяется второй. Даром никто не работает. И чего огород городить, если в батальоне «источник», в руках у моджахедов – начальник разведки, Сеид-ака – ясновидец и «грушники» работают под его прикрытием. Выходит, на равных воюем. И победа будет «одна на всех, мы за ценой не постоим».

Весь военный скарб, ботинки и куртку Астманов оставил в траншее, откуда днем вынули «итальянки». «Сюрпризов» там не было. «Тупой и ленивый» Файзали был обернут в синий пластик, а это значит, что моджахеды сняли возможные сюрпризы «спецов». Капсулу, пахнущую авиационным бензином, на этот раз проглотил не раскрывая, запив теплой кисловатой водой – перед выходом растворил во фляге порошок аскорбинки. Нащупал в пистончике пластиковые шприц-тюбики антидота – это для успокоения.

Все. Пошло… Полыхнуло перед глазами зеленоватое пламя… Кровлю дома сорвем… Давно было… А где она сейчас?.. Хаос, рождающий… нас погубили… Ну, валькирии-гурии, ведите…

Вибрирующий звук опасности… Только не забыть. Назад… В тишину. Чертов огонь. Слепит. Нужно же что-то видеть. Флейта – это хорошо… На афганской стороне играет мальчик на свирели… Кого ты там смущаешь, крысолов проклятый. Одна палочка и семь… Нет, здесь пять ладов… Музыка сфер… Пять… Пять… Здесь… На колени… На колени!

Судорогой свело шею. Скорчившийся, медленно приходящий в себя, Астманов вырвал из подключичной ямки всаженный до отказа шприц-тюбик с антидотом. Мог бы и в глаз ткнуть, один хер, кроме зеленых чертей, ничего не видно. Вторую порцию вколол в бедро. Дурнота медленно покидала сознание, только вот засела в глубине незатейливая дикая мелодия. Он лежал ничком на песчаной проплешине. Саднили исколотые босые ступни. Рыть, быстрее рыть – светлеет. Если нет там дорджи, то хоть окопчик славный будет. Но есть! Захлебывается, просвистывает флейта. Так, клочок задубевшей кожи. Это знакомо. Скрежетнула лопатка. Теперь руками. Она любит руки…

В предрассветной мгле со странным чувством Астманов рассматривал позеленевшую медную коробочку величиной с ладонь. Ее тяжесть настораживала. В конце концов он осторожно поддел край находки широким, коротким ножом. Тускло блеснула россыпь желтых узорчатых шаров, среди которых куском угля смотрелся черный осколок – слегка изогнутая пластинка с ромбовидным сечением. Не отдавая себе отчета, Астманов прижал острый излом к правой ладони и чиркнул по среднему и безымянному пальцам…

Четки (или бусы?), украшенные сложным геометрическим орнаментом, он ссыпал на дно ранца. Осколок дорджи примотал к гранате, которой суждено было стать, в случае чего, последней гранатой в его жизни, и спрятал ее в подсумок. Остальное оружие разложил рядом и, не поднимаясь с колен, занялся углублением окопчика. К восходу солнца «дзот» был сооружен. Теперь дело за вертушками. Он поборол искушение, бросив все, бежать через пустыню, к Шибакли. Моджахеды не спустят глаз с высоты. Сидят небось в таких же норах, укрывшись серо-желтыми одеялами из верблюжьей шерсти – в десяти шагах не различишь…

Рокот двигателей проник в сонную одурь вовремя, еще бы полчаса, и Астманов просто бы сомлел – ищи потом его в окопчике, прикрытом брезентом. Пара шла от Шибакли, набирая высоту по мере приближения к Сары-тепа. Астманов вытянул кольцо «красного дыма» и отшвырнул его вверх по склону. Окопчик он предусмотрительно не покинул. И правильно, поскольку через несколько секунд над его головой начали посвистывать пули, а на вершине холма взметнулись фонтанчики пыли. Ухо различило приглушенную расстоянием дробь станкового пулемета. Астманов молил небо, чтобы только не ввязались вертушки в преследование моджахедов, такой расклад был бы верной гибелью. Если «горбатые» еще могли отвязаться от «Стрелы», то афганские летчики, на потрепанных «восьмерках», вряд ли…

Один из вертолетов, круто отвернув, пошел на облет высоты, одновременно поливая из пулеметов ее склоны, второй начал снижаться. Выскочив из укрытия, Астманов, согнувшись в три погибели, петляя, побежал к вершине, где расплывалось красное облачко. Под ногами несколько раз цвикнуло, крупные песчинки врезались в лицо. Подбежав к зависшему вертолету, Астманов ухватился за веревочный трап. В салон его втащил Вислица, поскольку на середине трапа Астманова покинуло сознание. Но ко времени приземления и рулежки на стоянку афганских ВВС он был в полном порядке, наверное, потому, что Вислица влил в него двести граммов водки из плоской фляжки.

Поздним вечером все четверо собрались в дальнем отсеке редакционной палатки. Астманов выложил на стол россыпь узорчатых шаров и черный осколок дорджи. Самко критически осмотрел находки:

– И это все? Могли бы больше положить.

– Было, очевидно, больше. Думаю, что коробочка – вторичное захоронение. Наша была коробочка, советская, из-под оптики или другого прибора. Просто тот, кто нашел, понимал, что обречен на смерть в любом случае – отдаст, не отдаст. И взял самое главное. Камень, что тверже алмаза, и вот эти шары с какими-то знаками. Любопытные шарики. Я уже посмотрел кое-что.

Астманов подвинул к четкам кольцевой магнит от динамика.

– Золото не притягивается магнитом, да? Цветной металл. А теперь другое. Эти шарики-ролики разного диаметра. Вот самый крупный, вот помельче. Почти незаметно. И вот я выстраиваю их от большого шара по мере убывания… Попробуйте разорвать ее.

Вислица подергал за концы четок. Они натянулись, завибрировали, сопротивляясь разрыву.

– Занятно… Не хуже, чем семь резных шаров в одном. Да еще из разного материала. Есть такая игрушка, в Эрмитаже видел. А осколок твой, он что может? – скептически отнесся к увиденному Самко.

– Ничего. Песни поет дикие. Не слышишь? Дальше смотри. – Астманов накинул «четки» на шею, соединил концы. – Вот. А что дальше – не знаю. Если постучать по центральному шарику – размыкается. Сначала концы, а потом вся цепь… А теперь о делах насущных. Червонцы оставьте себе – пригодятся для добрых дел. Как раз поровну, по пять штук. Пять, оказывается, тоже магическое число. Дальше. Марат, у тебя в батальоне есть солдат или офицер, работающий на моджахедов. Причем выходит на хороший уровень, действующий. Все, что мы делали в Хош-тепа и на холме, уже к ночи духи знали в подробностях. Еще. Сегодня ночью, на участке между Хош-тепа и Кашгузаром, духи перебросят на нашу сторону важный груз, каким-то «тигрятам». Позывной «Джахангир». За точность информации отвечаю. И последнее: в дивизии что, пропал начальник разведки?

Вислица и Самко переглянулись.

– Ну ты даешь, Леша, – пробурчал Самко. – Сидишь в горах, а потом, бац, озвучиваешь секретные сведения. Это закрытая тема.

– Да. Настолько, что полевые командиры знают, что за ним числится уголовное преступление и его ищут по приказу…

Самко жестом остановил Астманова:

– Леша, послушай, это не для обсуждения, прошу. Да, был, есть такой, начальник разведки дивизии, не нашей, естественно, подполковник. Что-то учудил с караваном, с оружием, как мне известно. Его перевели к ним с понижением, пока шло следствие. Три дня назад он, на БРДМ, с водителем выскочил за боевое охранение, направился в Кундуз, по объездной, в сторону тюрьмы и пропал. Машину нашли. Его и бойца – ищут. И найдут.

– Нет, Яша, не найдут, поверь мне. Если, конечно, афганцы сами его не сдадут. Но там, в Жаваре, куда его собрались перебрасывать, другие люди правят бал. Солдат мертв, казнь снята на видео. Ладно, давайте на посошок и расходимся. Слава богу, новости кончились.

К немалому удивлению Астманова, все трое саркастически хмыкнули.

– Ошибаешься, – Вислица поднял черный колпачок от НУРСа, заменявший рюмку. – Меня отправляют в Союз, на переучивание, в Торжок. Два дня на сборы дали.

– Ну и я с новостями, – протянул свою тару Марат. – Завтра вылетаю в Кабул, оттуда в Гардез. Бригаду перебрасывают в Пактику. Батальон будет стоять в Бараки-и-барак.

– И для тебя есть интересное, Леша, – поднялся Самко. – Два часа назад пришла шифрограмма о твоем немедленном откомандировании в Кабул, в штаб армии. Не знаешь, зачем торопятся?

– Нет. Это – закрытая тема. Как и твой полковник разведки, – пошутил Астманов, скрывая за смешком крайнее напряжение. – Получается, Яша, ты один без новостей?

– Не думаю. Я вынужден буду доложить о твоей информации. И, чую, влезли мы в очень серьезные дела. Не по нашему положению и уровню. А это значит, что не жить мне в славном городе Кундузе.

– А вот скажи, что не ваша контора все эти перемещения организовала?

– А ты хотел, чтобы ваша? Без имени и статуса. Да, считаются с ней, пока, но за нами страна, государство. Ладно, выпьем!

Проводив гостей, Астманов кликнул дежурного, чтобы тот поднял его в пять часов утра, и уже собрался завалиться на койку, как сержант протянул ему заклеенный конверт.

– Вы спали днем, а этот ваш друг, бородатый, приходил. Сказал, что будить не надо. Вот, это он здесь писал, сказал: вам лично отдать, когда один останетесь.

Астманов распечатал конверт, уже догадываясь, что властители судеб договорились обо всем и обрубили все возможные связи, поскольку каждый выполнил свою задачу, даже не подозревая об этом. Бешеный буйвол из предосторожности писал на английском: «Учитель – Хранителю: «Иди своим путем». Жаль, не скоро увидимся. Зона действия…» Далее шли координаты. И все. И никаких указаний, обязательств, наград и обещаний. Свободен, как птица в полете! Вызвав в памяти участок карты северо-восточнее Кундуза, он прикинул, что указанная точка расположена на Памире… Координаты Астманов зашифровал последовательным прибавлением цифр, которые он забыть не мог – 1619 5132. Ключ содержал дату рождения и номер родного дома в Порт-Ветровске. Затем острым краем дорджи вырезал координаты группы на обратной стороне жетона с личным номером.

Предписание ему принесли вместе со служебным паспортом и причитающимися чеками ВПТ. Это означало, что в Кундуз он не возвратится. Хмурый старший лейтенант из строевой части молча подсунул Астманову чистый обходной лист и еще какие-то бумаги. Видимо, был предупрежден и вопросов не задавал. Скорее всего «отходную» Астманову готовили ночью, а штабные этого не любят.

В самолете Астманов и Арзаев сделали вид, что не знакомы, и в Кабуле, прощаясь, едва приметно кивнули друг другу. Ни к чему Марату было тащить за собой сомнительные связи – боевой офицер-десантник, академия впереди, карьера. Увиделись они через девятнадцать лет на Северном Кавказе, где полковник Арзаев служил в должности заместителя командующего армией, а Астманов выполнял не особо сложное поручение в Чечне. Еще через полгода, в декабре, Алексей получил известие о гибели Арзаева. Очевидцы рассказывали, что он выпрыгнул из сбитого чеченскими боевиками вертолета. Сгореть заживо или совершить последний в жизни прыжок – выбор десантника Арзаева был ясен.

С Юрием Вислицей Астманов больше не виделся и сведений о нем не имел.

А вот Яков Самко… «Папаясс», будь он неладен… Господи, оборони нас от друзей, а от врагов мы сами спасемся!

Рождество в Даруламане

Кабул. Военный городок 40 ОА

Декабрь 1986 г

В праздники на душе особенно тоскливо. Так всегда бывает в армии. А уж если эта армия стоит в Афгане!

На Новый год Астманову в Союз попасть не светило. Никто из редакции радио «Афган гак» этой милости не удостоился. И поделом: собачились со своим и заезжим начальством, почтения не оказывали, бакшишами проверяющих не баловали. Напротив, ждали, что их самих одарят за мужество на радиофронте… А тут еще штаб армии начал разрабатывать поход к пакистанской границе, чтобы снять блокаду с Хоста. Работы прибавилось, в том смысле, что пришлось чаще в эфире уговаривать моджахедов не стрелять в наши колонны.

Астманов собрал советскую редакцию, состоящую из трех лейтенантов: выпускников Военного института Аркадия Краинского и Сергея Белова, а также «офицера-любителя» Михаила Астафьева.

Алексей был настроен решительно:

– Новый год, Старый Новый год – отметим. А еще? А «Рождество твое, Христе Боже наш…» – пропустим?

Тут возник принципиальный вопрос. Какое Рождество отмечать? По какому календарю? Поскольку католическое было на носу, Астафьев, выросший на Западе в семье известного журналиста, мудро сказал:

– Давайте оба-два. Первое с папой римским, а потом со всем православным миром.

На том и сошлись.

А как отмечать? В школе не учили, в быту не праздновали. И тут всплыло полузабытое слово «мистерия». А за ним «вертеп», «волхвы».

Разумеется, вопрос согласовали с афганской стороной, а точнее с главным редактором «Афган гак» дягирвалем (полковником) Нарамом.

– Рафик дягирваль, у нас большой праздник. Мы завтра не появимся. Пленки для эфира ребята заберут вовремя, не беспокойтесь. (Бобины с записями программ лейтенанты доставляли через весь Кабул, в мотострелковый полк, где стоял передатчик.)

Нарам, хитро прищурившись, изрек, что по его данным никаких праздников у советской стороны 25 декабря не намечается.

– А Рождество Христово?

– Иса – величайший пророк и мать его Мариам – величайшая из женщин мира. Но вы же все атеисты, а еще у вас лично, рафик (товарищ) Астамон, фамилия не очень подходит для празднования рождения Исы.

– Да-да, а после Мухаммада поставлена печать. А еще, Сулейман ибн Дауд, мир с ними обоими! Очень мы вам здесь нужны вообще, со своей «политикой национального примирения»?

Глаза полковника, желто-серые, как его родные Сулеймановы горы, потемнели. Зря Астманов про эту политику помянул. Не простили афганские друзья дурацкой затеи – призывов к братанью с моджахедами. А Нарам бывал крут. Все он хорошо понимал – учился в Киеве, в Москве, военный летчик. Пистолет Стечкина держал под рукой, дулом к двери, на полочке обитого кожей письменного стола. Это Астманов точно знал. А совсем недавно невинного майора Исейкина, зампотеха, ответственный секретарь Махман два часа мурыжил по данному поводу. Одной рукой водку разливал, другой «макаровым» перед носом помахивал:

– Вы с кем нас хотите примирить? Они моего отца и брата убили, у меня полноги оторвало. А я с ними обниматься буду? Ты за эту политику?

Допрос продолжался часа два, пока оба «революционера» не накушались до стадии жарких лобызаний и клятв во взаимной верности.

Понимали афганские революционеры, что кончится для них эта «политика» виселицами на столбах в центре Кабула. Ладно, афганцы не первые, кого бросал СССР на пути к равенству и братству.

В канун Рождества день начался правильно. Был ранний, до рассвета, подъем. Выпили зеленого, жасминового, чаю. И хотя после него еще больше разыгрался аппетит, договорились: до первой звезды поститься сурово. Лейтенанты принялись за уборку. Астманову, как это и было заведено, досталось готовить угощение. Да чего тут готовить? Плов. Во-первых, он умел, во-вторых, дешево, в-третьих – на всех хватит и, в-четвертых – все европейцы любят эту азиатскую крестьянско-воинскую кашу с мясом и морковью, обильно пропитанную растительным маслом и бараньим жиром. И водка под нее идет, как вода ключевая!

Накануне земляк, Рома, принес Астманову в подарок половину бараньей туши. Земляк – великое дело в армии! Особенно в Афгане. Рома знал Кабул лучше любого аборигена, а чем занимался по службе, кто его знает! Вроде числился водителем у полковника Булатова, чеченца и военного строителя. Баранину Астманов рубил на пороге ванно-туалетного закутка старинной афганской саблей. Широкое тяжелое лезвие после третьего удара с оттяжкой – само согнулось в бараний рог. Пришлось взять штык-нож от «АКМ». Родная «марганцовка» оказалась покрепче.

Эх, плов кабульский! Спасибо братьям узбекам – научили делать тебя по всем правилам, из которых главное – готовить с душой. Поскольку едоков намечалось больше десятка, а казана не было, пришлось готовить по иранскому варианту. Зербак (мясо с морковью) – отдельно, бириндж (рис) – отдельно.

Рис – зерно к зерну – самый дорогой взяли в дукане у мечети «Душамшира». Там же – зиру, шафран, изюм и эль, с которым самый плохонький чай приобретает божественный вкус. Потом, на Чамане, где водка была дешевле, по 60 чеков (около 120 советских рублей) за 0,7 литра, купили молодой чеснок (в декабре!), лук, морковь, резанную соломкой, и нут – крупный горох. И несмотря на протесты Мустафина, что денег на хлеб не хватает, взяли полкило думба – курдючного жира. Пусть от всех будет исходить чесночно-курдючный запах – фимиам мирной, сытой и щедрой жизни на Востоке.

– Думба – это лекарство, – сказал Белов. – И лейтенанты, тут же, найдя в бардачке коробок с солью, съели по кусочку «живого» курдюка с лепешкой. Водителю, сморщившему нос, доходчиво объяснили, что так можно избежать всех афганских болезней, и в том числе ипохондрии от дефицита половой жизни.

Мясо Астманов тушил в чугунной утятнице, а рис готовил в эмалированном тазике. Купленный в «чекушке», магазине Военторга, он кочевал от корреспондентов к Наталье – секретарю-машинистке. Что она в нем делала – лучше было не думать.

Ближе к вечеру стали сооружать «вертеп». Астманову так казалось, что нужно создать библейскую картину рождения Христа в яслях под Вифлеемом. И все для этой затеи нашлось в полчаса. Дело в том, что советские дети по всей стране собирали для афганских сверстников (по легенде, бедных и голодных) игрушки и присылали их с трогательными письмами в Кабул. Но тут была одна загвоздка: не играют дети, воспитанные в исламских традициях, с изображениями людей – куклами и не особо склонны к обниманию поросят, обезьянок, мишек, ослов, плюшевых тигров и т. д. Поэтому «все живое» скапливалось на складах, и, что с ним происходило далее, неведомо. Паровозики, корабли, посуда детская, кубики, конструкторы – другое дело! Игрушки были в распоряжении Арины, девочки-статуэтки, переводчицы с фарси, профессорской внучки из Ташкента. Тоже ведь захотелось испытать себя в Афганистане!

Арина просияла, узнав, что ее приглашают на Рождество, открыла комнату с подарками, и лейтенанты отобрали действующих лиц вертепа.

Младенца Иисуса предстояло изображать коричневато-розовому пупсу с голубыми глазами. Он доверчиво протягивал пухлые ручки навстречу. Шикарная кукла в украинском национальном наряде изобразит Богородицу. С Иосифом пришлось подумать. Но нашли бородатого гнома, обернули куском ткани на манер плаща. Волхвов изобразили революционный матрос, Буратино и милиционер. А вот животных – ослов, волов, овечек и птичек – хватало!

В длинном коридоре барака-модуля, у восточной стенки, сбили из досок пещерку, накрыли солдатским одеялом, набросали сухой травы, в кормушки насыпали горох, рис и, любуясь делами рук своих, расставили фигурки. У задней стенки вертепа уложили гирлянду елочных огней, и когда разноцветные лампочки начали мигать, кукольный театр преобразился. Разноцветные тени трепетали в полумраке пещеры. Казалось, что младенец шевелит пальчиками, бычок и ослик кивают, жуя сено, а сквознячок, тянущий по низу, теребил седую бороду Иосифа. Любящий во всем достоверность Астафьев, сказалась, видно, наследственность бабушки – скульптора-реалиста (она честно ваяла вождей и колхозниц), положил в вертеп у ног Иосифа молоток и долото. Орудия труда земного мужа Богородицы. Да ведь и Иисуса потом знали – как «плотника из Назарета». Обитатели барака тихо стонали, видя таинственные приготовления. Редакция опять что-то изобрела! Уже благоухал курдюк, и хлебный запах риса плыл по длинному обшарпанному коридору, в середине которого сказочно, сквозь дымку тюля, играл огоньками вертеп.

Лейтенанты заперлись в своей комнате, чтобы переодеться в волхвов и в нужный момент появиться с дарами и вифлеемской звездой. Астманов достал завернутую в чистое солдатское полотенце Библию. Это была вторая, личная Библия в его жизни. Он купил ее у дворца «Сторай» на книжном развале. Кабульский офеня, заломивший за книгу пятьсот афгани, подавая Астманову Библию в гигиеническом переплете, приложил ее к сердцу, губам и лбу, спросив: «Мушавер – человек Книги?» Так мусульмане называют иудеев и христиан – «люди Книги». А первую Библию, чудесное карманное издание в кожаной обложке, у Астманова отобрал советский капитан-пограничник еще летом 1982 года…

Полудохлого от гепатита, малярии и еще какой-то прелести рисовых болот Алексея выгрузили в аэропорту под Термезом, где перед отправкой в госпиталь нужно было пройти таможенный досмотр. И вот это сучье вымя-розовая-харя-зеленая-фуражка-набекрень, переворошив парашютную сумку, ткнуло карандашом в гимнастерку слева:

– Что это у вас?

– Библия.

– Нельзя, прошу сдать.

– Я, как же… Я ее из Союза ввозил. Ничего не сказали…

– Нельзя. Если бы вы были пожилой человек…

– Забирай. Умнее будешь.

– Я доложу вашему командованию…

И доложил ведь! А Библия та – подарок баптиста Толи Кранцевича, за которого во время присяги замполит роты лейтенант Астманов держал автомат и поставил подпись под текстом воинской клятвы. Клясться, по вере Толиной, было великим грехом, как и брать в руки оружие. Ну не под суд же идти парню? Потом Кранцевич стал сержантом, а через несколько лет пресвитером крупной общины.

Астманов знал, что искать в этот зимний вечер в Книге. Закладки были вложены в начале Евангелий от Матфея и от Луки. И вдруг накатила непонятная тревога. Он слышал, как гремят шаги в коридоре за тонкой фанерной стеной, треск автоматных коротких очередей на окраине городка, смех лейтенантов, изобретающих наряды волхвов из подручных средств. Но все эти звуки шли мимо….

В пространстве, как исполинский знак вопроса, будто зажглись слова: «Имеешь ли ты право читать людям эти строки из Библии? Ты грешник, пьянствуешь, лжешь за кусок хлеба, прелюбодействуешь…» Астманов заколебался. Но вдруг слова ответа нашлись самым чудесным образом. Он прошептал, глядя в темнеющее окно, где уже мерцали над черными горами крупные звезды: «Всякий грех простится человеку, кроме хулы на Духа Святого. А я, Господи, и в мыслях этого не имел…» Не жарко было в комнате, но пот со лба Астманов все же смахнул.

Начало праздника было возвещено звуками пионерского горна, из все тех же подарков афганским детям. Отведя тюль с вертепа и не глядя по сторонам, Астманов начал:

– От Матфея Святое Благовествование… Рождество Иисуса Христа было так: по обручении Матери его Марии с Иосифом, прежде, нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого… – Произнося слова, которые он знал наизусть: «…слава Всевышнему Богу, и на земле мир, и в человецех благоволение!» – Астманов оторвал глаза от текста и увидел, что вертеп окружен тройным кольцом обитателей барака. И они слушали! И прозвучал единственный вопрос, ну конечно, его задала Наташка:

– А это все правда было?

Подняв над головой Библию, Астманов отрезал:

– Здесь все – правда.

Под звон колокольчика появились волхвы. Белов держал посох (швабру разобрали!) с Вифлеемской звездой (фонарик, обернутый голубым лоскутом), Краинский, в папахе, нес афганские лепешки и банку с медом. А Мустафин, почему-то в детской буденовке и шортах из обрезанных военных брюк, прижимал к груди обувную коробку с «дарами»… А потом все было как обычно. Собрали стаканы по всему модулю и гуляли часов до двух ночи…

Лейтенанты уже спали, да и Астманов, наведя порядок (один из способов избавиться от хмеля), думал лечь, как в дверь постучали. Посыльный с порога выпалил:

– Товарищ майор, начальник отделения, Канчук, требует лейтенанта Белова, срочно.

Ах ты, зараза. Дождался, пока выпьют, расслабятся, а потом, значит, вызвать решил. Ну, надо тебе «оторваться», зови командира. Нет же, знает, за что укусить.

Белов, выпускник Военного института, прослужил в Афганистане около двух лет и был ударной силой Астманова. Свободно владел дари, пушту. Прекрасно знал обстановку. И светила ему замечательная военная карьера, ибо был он человеком военным до мозга костей. (И до последнего своего дня, до гибели в Косове, доктор исторических наук, полковник Белов был настоящим русским офицером. Кстати, на клад Утанбека, четыре года назад, Астманова в принципе навел отец Белова – преподаватель Института общественных наук в Кабуле.)

– Сергей. – Астманов, проклиная все на свете, растолкал разметавшегося во сне парня. – Слышишь, Канчук тебя хочет видеть. Иди. Но если что, сам пойду на разборку. Не спорь там.

Белов, бормоча на пушту изощренные ругательства, натянул спортивный костюм и вышел к посыльному. Астманов же, бессознательно, может быть, чтобы заглушить неясную тревогу (а ведь точно, на часах было около трех – час Быка), достал из сейфа «ПМ». Повертел, загнал обойму. Потом патрон в ствол. Положил на стол, где в щелях желтели зернышки риса от рождественского плова. Так прошло в тупом ожидании минут пятнадцать. Белов появился багровый от возмущения.

– Канчук хочет, чтобы мы подготовили комментарий по убийству Моджадедди.

– Да он ведь жив! Его не было в штабе во время взрыва!

– Да знает он все. Но хочет «черную» загнать через «Афган гак».

– С ума сошел? Разнесут в клочья.

Себгатулла Моджадедди – один из лидеров вооруженной оппозиции, авторитетнейшее лицо, по тому времени в исламском мире слыл политиком, с которым можно было говорить о перспективах национального примирения. На него было совершено покушение. Штаб-квартиру Моджадедди подорвали в середине декабря. Но сам лидер не пострадал. Его просто не было в помещении. И вот теперь «прогнать лажу» по волнам популярного в Кабуле радио «Афган гак» означало подписать всем его сотрудникам смертный приговор. Такого моджахеды, в чьих руках фактически была большая часть Кабула, не простили бы. Было уже, находили корреспондентов с отрезанными головами да убитыми в упор. И еще, наверное, найдут… Война. Но вот так, затянуть петлю на всех…

– Садись, Сергей. Излагай рапортом на мое имя. Все же мы у него в оперативном подчинении, а не в прямом. Утро вечера, как говорят…. А я схожу к этому «чуку». – Три последние буквы фамилии начальника отделения на одном из тюркских наречий означали фундаментально-матерное слово, как и положено, из трех букв.

Как у Астманова в боковом кармане «Аляски» оказался пистолет, да еще с взведенным курком? Врет он все. Помнит! Он шел всадить пулю в Канчука.

Начальник армейской спецпропаганды сидел за столом и делал вид, что усиленно изучает какую-то бумажку. Это в три-то ночи? Глаз на Астманова не поднял.

– Мои люди не будут писать эту херню. Моджадедди – жив.

– Будут. У нас такой план.

И тут Астманов потянул из кармана «ПМ». Все, край! И нет тут ничего необычного. Ухлопал же лейтенант-топограф полковника-комбрига в Пули-Хумри. Ну а здесь майор – майора… Черт! Пистолет застрял. Взведенный курок зацепился за подкладку кармана. Он дернул другой раз, третий… И вдруг волна, да нет – шквал смеха накатил изнутри. Астманов, задыхаясь, развернулся и выскочил наружу. Смеялся до самого модуля. В приоткрытую дверь сказал Белову, что все в порядке, ничего писать не надо.

Утром лейтенанты аккуратно разобрали вертеп. До православного Рождества. А днем, видимо, одновременно, Астманов и Канчук пожаловались друг на друга в Ташкент.

О затее с Моджадедди полковник Нарам отозвался однозначно: покрутил толстым, коричневым пальцем у виска:

– Не дай бог. Всем секир башка будет!

Через три дня Астманова отозвали в Ташкент и отправили стажироваться в Москву на Пятницкую, в редакцию иновещания. Новый год он встретил в Ташкенте. Лейтенанты записались в «творческие» командировки от Кундуза до Кандагара. Рождество Христово, по католическому календарю, было единственным праздником в декабре-январе, который они встретили вместе. В конце января Астманов, понимая, что дальнейшее пребывание в Афганистане ему ничего, кроме «боевых действий на два фронта», не сулит, подал рапорт о переводе в окружную газету на должность корреспондента-организатора.

«Окопная» правда

Небывалое дело – тираж газеты Туркестанского военного округа «Фрунзевец» в восьмидесятые годы достигал порой 150 тысяч экземпляров! Ее ответственный редактор, полковник Туловский, при всяком удобном случае подчеркивал: «Нас читают в трех республиках и за рубежом». Разумеется, шеф имел в виду Узбекистан, Таджикистан, Туркмению и Афганистан, где дислоцировались войска ТуркВО. Справедливости ради следует уточнить, что в самом Афганистане армейской газеты не было. Ее штаты, в начале ввода войск, поглотил «Фрунзевец» и удерживал надежно до окончания афганской эпопеи. И правильно! Если в окружной газете за девять лет не было упомянуто ни одного случая ранения или гибели советского военнослужащего в боевой обстановке, то что взять с армейской? Там «свобода слова» сужалась до размеров мышиного глаза. Военные цензоры «Фрунзевца» и сами страдали от засилья. Один, натура артистическая, дошел до исправительно-трудовой колонии, снимая стрессы валютными операциями в афганских командировках, второй, полковник богатырской силы и великого добродушия, беспробудно пил. Фокус же заключался в том, что за нарушение требований цензуры карали, и очень жестоко, не военных цензоров, а ответственного редактора газеты.

Корреспонденты изощрялись, как могли. Безусловно смелые люди, они, участвуя в боевых действиях в Афганистане, потом описывали увиденное как войсковые учения, опыт Великой Отечественной и Гражданской войны, поскольку восточный колорит спрятать было трудно, а последние боевые действия в Туркестане относились к тридцатым годам. Кто-то ухитрился изложить бой с моджахедами в рамках кошмарного сна. Один раз проскочило. «Эзоповщина» процветала: погибших в бою называли «временно выбывшими из строя», моджахедов – «условным противником», сбитый вертолет «совершал вынужденную посадку по плану учения». Упоминание о присутствии ВДВ в Афганистане было запрещено. Полосатые майки – гордость крылатой пехоты – на фотографиях замазывались густой смесью белой гуаши и черной туши. Представляете, что говорил десантник, узревший такой снимок? И о газете с ее корреспондентами в том числе.

И все же «Фрунзевец» делал свое дело. Хоть эхом, хоть тенью, но давал знать о том, что в Афганистане идет война. Тактика выживания в горах и пустынях, толковые приемы стрельбы, метания гранат, вождения – именно афганский опыт, пусть и замаскированный, публиковался регулярно. Много это или мало, если даже в исторических формулярах отдельных дивизий под грифом «секретно» участие в боевых действиях на территории Афганистана не отражалось. И жатва смерти не обошла «Фрунзевец» стороной: осенью 1986 года в виду расположения батальона у Бараки-и-Барак сгорел в рухнувшем вертолете «МИ-8» военный корреспондент подполковник Валерий Глезденев. Пилоты, кстати, успели выпрыгнуть и выжить. У них по парашюту под задницей, а у корреспондента и борттехника – один на двоих. Да надень его в падающей машине! А кто там виной – «духи» или движки – это детали. Офицеры погибли при выполнении служебных обязанностей, выполняя боевую задачу. Среди двух обугленных «бревнышек» Валеру отличили по медным пряжкам от портупеи. Летчики пехотной упряжи не носили. Но, между прочим, за командировки в Афганистан чуть ли не дрались корреспонденты, используя любую возможность слетать за речку.

А в целом жилось сытно и свободно: только сдавай ежемесячно положенные две с половиной тысячи «газетных строк» да мотайся по командировкам в дальние гарнизоны и учебные центры. В горно-пустынную местность, где в «потемкинских деревнях», слепленных из глины, учили воевать. И там было все понятно: «Афганистан – страна чудес, пошел в кишлак и там исчез». А вот в самом Афганистане все получалось наоборот. За дувалом – никого, саманные хибары – пусты, а вышел на дорогу – «получи, фашист, гранату», а чаще в «зеленке» из отечественного «РПГ» или «ПК». Не хотели моджахеды воевать по правилам, точь-в-точь как белорусские партизаны. Что называется, «мочили в сортире», по более позднему определению известного политического деятеля.

Астманова вначале определили в отдел боевой и физической подготовки, памятуя, что в начале восьмидесятых он регулярно снабжал газету зарисовками, очерками и фотографиями с «полевых выходов», читай «боевых». За афганские фотографии, кстати, его кляли художники-ретушеры, поскольку на них солдаты красовались в майках, с расстегнутой верхней пуговицей, в шлемофонах набекрень и драных танковых комбинезонах, а про офицеров и говорить нечего. Ну, все как в жизни было, старые фотоаппараты врали меньше пишущих машинок. В глазах и лицах на этих фото не чувствовался дух романтики. Сонные, напряженные, равнодушные, усталые, сощуренные – всякие. Только вот героического задора не было. «Ты нам фотографии не присылай, они – любительские. А нам нужны – газетные», – таков был приговор.

«Боевиками» командовал тучный подполковник, запомнившийся Астманову тем, что в одном из очерков весьма красочно описал, как он упал в расщелину, застрял в ней и переживал, что «отряд не заметил потери бойца». Астманов представил себе это сдобное тело на горной тропе и искренне пожелал подполковнику в такие места больше не соваться. Есть же, скажем, ограничения по весу для прыжков с парашютом. Вот и горы тоже… Мудрые замечания подчиненного начальнику привели к тому, что Астманова перевели в секретариат. И хорошо: стать настоящим газетчиком можно, только пройдя это чистилище.

Командировки, дежурства, ночные бдения во время пленумов, съездов, речей и смертей генеральных секретарей, непрестанная война с цензурой и наборным цехом – все слилось в одно: службу. Разумеется, Астманова не оставляла мысль оказаться поближе к точке, определенной известными ему координатами. И все бы хорошо, да вот находилась эта точка на Памире, и не где-нибудь, а выходило так, что рядом с Усойским завалом, за которым простиралось высокогорное озеро Сарез. Это была суровая погранзона, с учетом развития событий в Афганистане. Ближайшая же воинская часть, где Астманов мог относительно законно оказаться в пограничной зоне, стояла на перевале Хабуробад и была от Сареза километрах в трехстах по прямой. Связываться с «зелеными фуражками», памятуя их принадлежность к КГБ, Астманову не хотелось. И все же он рискнул.

Командировка была выписана в Душанбе, где пережила свою историю горно-вьючная отдельная рота. Редкие и по тем-то временам эмблемы носил ее личный состав – подковы с перекрещенными саблями. К военному реликту были добавлены городской военкомат и отдельная радиолокационная рота на перевале Хабуробад. Оттуда Астманов намеревался попутным транспортом попасть в Хорог. А вот дальше план не прописывался, и он решил, что осмотрится на местности, в столице Горного Бадахшана. Вплоть до Хабуробада все шло отлично, но, едва на попутном грузовике с картошкой Астманов спустился в Калай-Хумб, случилось то, что должно было случиться. Водитель, вертлявый памирец, болтавший всю дорогу о красотах Бадахшана, остановил машину у пограничного КПП при въезде в городок, прилепившийся на дне гигантского каменного кувшина. Ночь Астманов провел в этой ловушке, оценив гостеприимство пограничников и их любознательность. На следующий день он побывал в Хороге, в погранкомендатуре, где оставил еще одно письменное объяснение, и его сопроводили в местный аэропорт на «АН-24», вылетающий в Душанбе. Самым захватывающим воспоминанием остались взлет над обрывом с кипящей рекой и лавирование самолета среди набегающих скал. В редакции Астманова ждали «телега», определившая его вояж как злостное нарушение режима погранзоны, укоры редактора и… капитан Самко. Прошлое воскресло, как только Астманов приблизился к цели, и не в самом приятном обличье. Тем не менее офицеры дружески обнялись.

– Можем мы где-нибудь поговорить?

– Разумеется, Яша. И поговорить, и выпить. Давай в «Голубые купола»?

«Голубые купола» – воистину исторический памятник Узбекистана. Прекрасное кафе в центре Ташкента, а плов и шашлык в этом городе были везде хороши.

– Ну, капитан, за встречу. – Астманов опрокинул пиалу с изрядной порцией местного коньяка, маслянистого и в принципе не уступающего хорошим дадастанским маркам. – Пей, Яша, штука знатная.

– Не могу. Начальство не одобряет. Сейчас же, сам знаешь, борьба с этим делом.

– Ага, с плодово-ягодной бормотухой и виноградниками заодно.

Самко поморщился: Астманов, хоть и без прямых указаний на лица, вел крамольные речи. Борьба с Бахусом шла по указанию очередного генсека КПСС и главы государства по совместительству.

– А у нас, Яша, – Астманов снова налил, как полагается, – это дело не преследуется. Вот редактор знает, что после его внушений я пойду и жахну. А вечером и к нему явлюсь, и с ним добавлю.

– Леша, да на ваших ребят, по пьяному делу, знаешь, сколько жалоб? В гостинице «Россия» такой бардак развели. А там, между прочим, иностранцы. Ну кто орал, что мечта его жизни переспать с негритянкой? Какая, на хер, негритянка? Переводчица из пакистанского посольства, бакалавр славяноведения. Так ваш герой в нее еще пальцем тыкал.

Астманов засмеялся. Ну, был такой случай…

– А ты не смейся. У вас же разврат сплошной. Девок по кабинетам и своих, и чужих пользуете. Переспали со всеми женами.

Астманов, с набитым ртом, проворчал:

– Все знаете! Тебе еще и я нужен? Или приказали узнать, что я делал в Калай-Хумбе?

– Я знаю, что ты там делал. И пока не затем пришел. Как источник ты мне не нужен. Хочешь пример? В известном тебе кабинете, на втором этаже, подняли письменный стол на катушки от ролей газетных. Зачем? Чтобы трахаться на столе было удобней. Под свой рост. И про это у меня есть бумага. Так что «внештатный» мне не нужен. У вас там банка с пауками, ты это на себе уже испытал. Или рассказать, что ты в госпитале лечил под видом простуды? Твои же коллеги и сдали.

– Мое дело… Чего ты хочешь?

– Будешь слушать? Тебе с кем удобнее разговаривать? Не я, так другого пошлют. Чтобы ты знал – я назначен куратором редакции. Мой участок.

– Я весь внимание, товарищ участковый контрразведчик. Но учти, я буду слушать, а говорить – это как получится.

– Сейчас заговоришь… В ближайшее время, может быть завтра-послезавтра, в редакции арестуют нескольких старших офицеров. Валютные сделки, наркотики. И в очень внушительных размерах. Успешно катались через Тузель два года. И вышли на них случайно – взяли таможенника с наркотой, а тот и признался, для облегчения, что пару раз просили его организовать коридор для военных корреспондентов. А дальше – дело техники.

– Клянусь, я в эти игры не играю… После Сары-тепа, разумеется. – Астманов шутливо поднял руки, а сам вмиг протрезвел. – Кто замешан, скажешь, или секрет?

– Для троих уже не секрет. Они знают, что их арестуют. Но есть еще к этому делу причастные. Мне дали сутки – найти того, кто выходил на контакт с таможней. Знаю на сто процентов одно – это офицер из редакции. Давай прямо: есть еще капсулы? Не хочешь сам – дай мне это зелье. Не торопись… Я тебе сказал, что времена меняются. Могут вспомнить и афганца, того, что исчез в Кундузе. И про то, как ты месяц болтался вроде в Хосте, а на самом деле там ли? А не в Читрал тебя с Исматом занесло? Не торопись отказываться. Наше время наступает, Леша. Ты вот, когда вместо Горбачев «Гробачев» написал, так я тебя вытащил и благодарности не просил. А топили тебя свои, войсковые.

– Вон оно как! Вспомнил. Только я не писал. Я, дурак, не читал.

История была и в самом деле замечательная. Вычитывая номер «Фрунзевца» с очередной гигантской речью генсека КПСС, второй дежурный пришел к Астманову с верноподданническим замечанием, дескать, фамилия лидера под одной из цитат набрана мелковато, прописным «корпусом», а надо было бы «цицеро» полужирным. Астманов согласился и послал бдительного старшего лейтенанта в цех, перебрать строку. А там, справедливо полагая, что в два часа ночи рабочий день закончился, наборщица с редким именем Калина уже накатила стакан-другой водочки в компании с верстальщиками. Ну и набрала строку. А верстальщики ее вставили, стереотип отлили и ротацию запустили. И пошел тираж в войска с фамилией ГРОБАЧЕВ. И повезли пудовые пачки газет поезда, самолеты и военные машины по всему необъятному ТуркВО. Слава богу, большую часть тиража успели выловить. Потом за этой газетой гонялись, как за романом «Мастер и Маргарита», и все просили рассказать, что же в ней запретного? Астманову, к его и к всеобщему удивлению, даже выговора в карточку взысканий не занесли.

– Ну, и как же ты меня отмазывал? Оправдания-то не было на деле.

– Видишь ли, «Гробачевым» Михаила Сергеевича издевательски назвали в некоторых зарубежных русских изданиях. Пророчат, что он страну угробит. Естественно, возникло предположение, что ты впаял ошибку намеренно. Я же представил другой аргумент: ты был бессменным дежурным на всех ответственных номерах по приказу редактора, и ни одного сбоя, только благодарности – это раз, во-вторых, переброска «р» и «о» при наборе – самая типичная ошибка. А шеф у нас в армейскую юность телеграфистом был. Да и Калину вашу прокачали. Алкоголичка – и все тут.

– Капсул нет… Расправь брови. Нет и все. Я постараюсь тебе помочь. Другие средства имеются.

– Да, я должен тебя предупредить: не лезь ты на границу. Там свои законы. Я не сумею помочь. Придется все выкладывать. Да и то, поверят ли?

– Нет. Мне никто не поверит, кроме вас троих. И то по одному эпизоду, – серьезно сказал Астманов. – Буду упорствовать – в психушку загонят, так? Или лучше молчать?

– Не знаю, тут был один случай. Молчал парень до конца. Ему все рассказали, прочитали. Так молча и пулю принял в затылок.

– Большое человеческое спасибо, дорогой друг! Завтра в это время вот на этой скамейке, а может быть, на той. Но здесь, и только здесь, в девять часов утра. – Астманов налил полную пиалу темно-золотистой жидкости и выпил, как человек, окончивший трудное дело. И плов доел, с охотой, как после большой работы. А между прочим, труды были впереди. Но зачем же щам пропадать? «Они же соленые». Классика! Тургенев.

Насчет капсул Астманов соврал. Последние две он пустил на анализ, по старым связям – росли люди, и бывший одноклассник стал восходящей звездой на узком небосклоне кристаллохимии. Теперь Астманов мог изготовить неплохой «сенсибилизатор» за день на кухне, если не очищать от примесей, медленно, через фарфоровые фильтры. Но «ядохимическое» светило искренне призналось, что «грязный» препарат – крайне жесткий и можно просто не выйти из транса. Никогда. И всю отмеренную жизнь, питаясь через зонд, видеть зеленое пламя, хрустальные диски, слышать дикую флейту и таинственные голоса. Не будет зелья. Не тот случай. Следы эмоциональных полей неплохо читают золотые четки – мини-компьютер ариев. Все эти датчики доморощенных «колдунов» из закрытых НИИ – плесень, по сравнению с четками. И если капсулы сосали информацию за счет «вакуума» внутри реципиента, то золотые шары используют внешнюю среду. Вот только нужно понимать их переменную дрожь и правильно ставить задачу.

С учетом «пожарных» секретарских занятий Астманова редактор выделил ему однокомнатную квартирку в трех минутах ходьбы от редакции. Жилье было примечательно тем, что на протяжении многих лет использовалось редакцией в качестве «дома свиданий», имело застекленную дверь в туалет и стены, изъеденные солью. Осколок ваджры и четки Астманов хранил в надежном, как ему казалось, месте. Тайник был устроен в стене пристройки, выходящей на пустырь. Не стоило совать в него руку чужому человеку. Круглый школьный пенал был приманкой. Попытка вытянуть его приводила к тому, что из сигнальной мины выскальзывала чека. А вот за весьма безобидной «сигналкой», во втором углублении, был уложен оранжевый брусок тротила, снаряженный по всем правилам, и только за ним пакетик с находками из Сары-тепа. В случае взрыва содержимое тайника должно было разлететься по пустырю, среди холмиков мусора и буйных зарослей дикой конопли. Ко всему, осколок дорджи был закатан в вальцмассу и напоминал кусок окаменевшего дерьма, а четки покрыты слоем стойкой эмали под малахит.

Черный коридор

В редакции Астманов появился вечером. Неспешно разобрал материалы для следующего номера, вычертил макеты. Потом, вытянув из старинного сейфа бутылку «Лезгинки», приосанившись, постучался в редакторский кабинет.

Туловский сидел сгорбившись за необъятным письменным столом, окруженный стопками рукописей. Утром, когда Астманов получал выволочку за «самоволку» в Калайхумб, это был другой человек. Сейчас резкие глубокие морщины залегли вдоль щек, орлиный профиль заострился. Владислав Васильевич напоминал вождя индейского племени, потерпевшего поражение в борьбе с армией белолицых. Корзина, забитая черновиками, распахнутые дверцы шкафов и тумбочек явственно говорили о том, что у бумажного кораблика «Фрунзевец» скоро будет новый капитан.

– Владислав Васильевич, приношу глубокие извинения, – жалобно затянул лазаря Астманов, но полковник махнул рукой, приглашая присесть поближе.

– Все, Леша. Написал рапорт. Пора в запас. Не смогу дальше здесь. Честь не позволит. Крепко подвели. Ну, ничего. Буду заниматься любимым делом. Рассказы для детей писать. – Туловский, автор книжечки о летчиках, был членом Союза писателей СССР.

– А тебе, Леша, скажу: уходи отсюда. Переводись. Хочешь в Киев? Я позвоню редактору, возьмет. Моя вина, что здесь гнилье развелось, доверял людям.

Ближе к полуночи Астманов с подушкой и одеялом демонстративно прошел мимо ночного сторожа – древней бабушки, татарки Альфи.

– Спокойной ночи. Если что – я в отделе писем заночую.

Бабушка ничуть не удивилась, сонно кивнула – сотрудники часто ночевали в редакции.

Астманов прошел по пустынному коридору второго этажа, открывая двери кабинетов. Затем, устроившись на ночь на столе, где сортировали почту, собрал в цепь узорчатые шары. Осторожно накинул четки на шею и легонько дважды постучал по центральному шару, ощутив легкую дрожь – это был сигнал готовности. Теперь настроиться на образ страха, вспомнить вкус отчаянья, цвет злобы. Человек уходил, но оставалось нечто (Астманов чурался термина «поле»), определяемое сложнейшей внутренней спиральной структурой шаров. Увеличенное изображение под мощным пучком гамма-лучей показало, что каждый шар состоит из одной феноменально тонкой и длинной проволоки, скрученной в многослойную спираль. Облицовка, зернь – это, пожалуй, был дизайн. Тот же «ядохимик» выразил сомнение, что начинка шара золотая, и предложил «биопсию». Давай, мол, введем датчик внутрь, возьмем на пробу. Астманов суеверно отказался. Он на сканирование под жестким излучением дал только один, крайний шар, и то с неохотой. Причина была проста: Астманов так и не разобрался, в чем сущность четок. Они ухо или камертон? А коль не разобрался, то лучше не спешить с выводами. Это современный человек считает себя венцом творенья, а тут понять бы: арии, они были людьми?

Стороннему наблюдателю показалось бы, что бродит по сумрачному прокуренному коридору сомнамбула. Кружится бестолково, останавливаясь у дерматиновых дверей, поглаживая безвкусное ожерелье. И случился ведь такой наблюдатель. Скрипнула половица под босой ногой Астманова, и чуткая, любознательная бабушка Альфи неслышно поднялась по каменным ступеням, стараясь обнаружить нарушителя тишины. Узрела! Втянула, как черепаха, морщинистую шею и невесомо переместилась назад, за стойку, горячо заклиная джиннов именами Аллаха.

Астманова тем временем заклинило. Одна точка – бесспорно – отдел боевой подготовки. Мощный сигнал, сдвоенный. Вторая – отдел пропаганды – слабовато, но заслуживает внимания. А вот по поводу третьей… Он присел на пороге узкой угловой комнаты – кабинета начальника отдела партийной жизни, он же секретарь парторганизации. Бред какой-то! Чистюля, педант, личность бескомпромиссная. Попробуй задержи партийные взносы – запилит насмерть! Он-то чего трясется? Жена Цезаря вне подозрений! Но шары упорно вибрировали под пальцами… Хорошо, оставим секретаря парторганизации в покое. Теперь следует разложить сдвоенный сигнал у «боевиков». Пик вибрации возник у стола чернокудрого капитана, по его рассказам, побывавшего под бомбово-штурмовым ударом иранских ВВС. Заблудилась группа спецназа и вышла на серьезных воинов аятоллы Хомейни. Те и вызвали авиацию для указания верного курса. В приключении пропало табельное оружие героя – пистолет Макарова. Астманов хмыкнул и прекратил терзать четки. Они сказали все, что могли. Надо было отдохнуть перед явно непростым днем.

Утро «тридцать седьмого года» прошло в редакции буднично. Вежливые старшие лейтенанты из прокуратуры опечатали кабинеты начальников отделов партийной жизни и боевой подготовки, порылись и изъяли весь бумажный мусор, оставшийся от корреспондента-пропагандиста, убывшего два дня назад на учебу в Москву, и так же мило попрощались, пообещав ряд новых встреч с журналистами в качестве свидетелей.

В секретариат заглянул бледно-зеленый заместитель редактора и приказал Астманову объявить об экстренном партийном собрании во второй половине дня. Уходя, поманил за собой, мол, зайди. Человек сугубо мирный, он с утра принял в корректорской изрядную дозу валерьянки и корвалола, да ведь и без того сердце у бывшего армейского волейболиста пошаливало.

– Леша, я главного не сказал на людях. Член Военного Совета на собрании будет. И некому собрание вести – сам знаешь. Сейчас собирай бюро – все обязанности на тебя. И рулить будешь ты. Арестантов надо из партии исключать.

– Членов бюро – пять. Почему я?

– Потому что ты в этих делах не замешан. А остальные – так или иначе, хотя бы молчанием своим.

Члены бюро к согласию пришли быстро, с облегчением свалив на Астманова обязанности обличителя, и договорились: арестованным – исключение из партии, причастным – строгий выговор, пока. Если не обнаружится иное. Но это дело компетентных органов. А кто действующие лица – Член сам объявит.

Астманов решил форсировать события, понимая, что встреча с Самко срывается. Особый отдел округа располагался неподалеку, и Астманов решил «включить дурака». В приемной он громко заявил дежурному офицеру, что ищет капитана Самко, и при этом внятно назвал свою должность и фамилию. Были, были подозрения, и укрепились, когда в приемную выскочил взъерошенный Самко, подхватил Астманова под локоть и вытащил из мраморно-дубового вестибюля.

– Мы же договорились когда… Здесь не стоило.

– Время «Ч» без меня определили. Вот, слушай. Точки две в боевом отделе. Одна – начальник партийного. Не удивил? Одна – отдел пропаганды, но слабая. Парень позавчера в Москву улетел. Все.

– Леша, – опустил глаза Самко. – Ты, конечно, в точку попал. Но у нас и свои методы неплохие. Это, считай, проверка была. Убедил ты шефа в своих экстрасенсорных способностях… Только вот он просит, чтобы с этим ожерельем ты по политуправлению прошелся. Ну, по отделам, где ваши боевики бывали. Похоже, хвост в штаб округа тянется.

– Откуда твой шеф про четки знает? Ты сказал? – Астманов с трудом подавил приступ бешенства.

– Камеры стояли в коридоре, Леша. Их сегодня утром сняли. И хорошо видно, как ты эти шары теребил, где стоял, где присел. В политуправе их не поставишь. Так что от меня только комментарий потребовался.

Не соврал Самко. В последнюю неделю крутились в соседней гостинице КЭЧ и в редакции линейщики, перебирая пучки телефонных проводов.

– Да, Яша… А скажи, у тебя, часом, нет фанеры хорошей… Нет? Жаль. Я бы смастерил аэроплан да улетел от вас куда глаза глядят.

– Давай по делу. Да или нет? И еще: шеф просит посмотреть это твое чудо, говорит, что слышал о подобных работах на базе Новосибирского филиала. Деды там какие-то из пружинок шары вертят. Но это по секрету…

– Заткни свой секрет в задницу и передай, что не было никаких шаров и ваши съемки для прокуратуры – тьфу! Незаконно. Все, Яша, пока.

– Ишь ты, о законах вспомнил, – съязвил ему вслед Самко, и странно, в голосе капитана Астманов услышал что-то похожее на облегчение.

Оставив у себя центральный шар, Астманов уложил четки в тайник, привел в готовность сюрприз. Место потеряло надежность. Но ничего, день-другой потерпит, а там надо искать запасные позиции по всем направлениям. Пришла пора думать о тылах… А центральный шарик пригодится на собрании.

Член Военного Совета – начальник Политического управления округа, так полностью именовалась должность генерала, был в гневе. Разнеся в пух и прах морально разложившуюся редакцию, он тем не менее толком не сказал, за что были арестованы офицеры и почему на четырех человек сразу нужно заводить «персональные дела» и гнать поганой метлой из партии. Хорошо хоть имена назвал. Коммунисты в погонах задумались и стали было задавать вопросы. Член свой гнев усилил, и все арестованные единодушно были исключены из членов КПСС. Когда же речь зашла о присутствующем «герое иранской границы», то военные журналисты заартачились. Кудлатый капитан, нервно почесывая голову двумя руками, поклялся, что не знает за собой вины, ничего сказать в оправдание не может, но готов согласиться с любым решением коммунистов. Все еще больше запуталось. Вот стоит живой, неарестованный капитан, его надо исключить из партии, то есть отрезать путь к профессиональной деятельности, ибо военный журналист без партии – птица без крыльев, нонсенс! Поступило заманчивое предложение отложить разбор дела до выяснения обстоятельств, и Астманов уже поставил его на голосование, как вдруг узрел Зевса во плоти. Это распрямился во весь свой двухметровый рост и во всю богатырскую стать генерал. Лицо военачальника приобрело цвет пламенеющего угля, сине-красные молнии играли над широким лбом. И надо было слышать, как были произнесены следующие слова, обращенные к несчастному кудлатому капитану: «Если бы… я мог… Именно тебя первым засадил на десять лет. Не тех…»

Тягостная тишина повисла в кабинете редактора. Коль сам Член не может, то что же это такое? Видно, не кончилось еще дело… Естественно, членская реплика ускорила процесс: с незначительным перевесом голосов «за» капитана изгнали из партии коммунистов.

Ничего не хотелось Астманову. Ни водки, ни плотских забав, ни размышлений. Сейчас открыть дверь, выйти и отправиться спать… Возможно, именно это сонное состояние спасло его от неразумных действий в последующие десять минут, когда он увидел тонкий мазок пыли рядом с тайничком.

«Так… Соберись. Внимание. Кирпичик не трогали… Хорошо. Только не торопиться. Снять пружину… Убрать ракету… Шашка… где шашка?»

Не было ни тротила, ни пакета с четками, ни дорджи. Но ведь кирпич не вынимали… Как? Он вновь ощупал углубление, где хранил свои сокровища, задержал ладонь и ощутил свежесть воздуха. Можно было и не продолжать осмотр, но Астманов, борясь с вялостью, обошел пристройку и увидел аккуратный вырез в старой штукатурке. В уме не откажешь. Мастера работали. Партизаны. Ждешь спереди – нападают сзади. Астманов обернулся на шлепающие шаги за спиной. Подходил сосед, со второго этажа.

– Леша, что ты тут застрял? Днем кабельщики палатку раскинули, ночью ты колобродишь. Я им говорю: мужики, не ройте, не ищите. Все «сопли» по фасаду провешены. А они: не лезь, дед, у нас прибор, видишь, показывает утечку, не мешай работать. Правда, и на первом этаже у твоей двери что-то измеряли. Табличку вывесили про высокое напряжение…

Астманов вполуха слушал старика и пытался понять, что делать дальше? Бежать? Кричать? Бить? Протестовать?

– Слышь, Васильич: «Мы с приятелем вдвоем работали на дизеле. Он мудак, и я мудак. У нас дизель спи…ли». Вот, мудак я был, им и помру!

– Ты что, Леша, – отпрянул сосед. – Случилось что? А ну давай ко мне, выпьем, поговорим.

– Спасибо. Завтра, точно, выпьем. Не хочу ваших беспокоить. А сегодня я в другом месте, не выпью – нажрусь!

Через полчаса Астманов сидел у хорошего парня – старшего лейтенанта Феди Чудова. Пили они крепчайший самогон, доставленный свояком Федора из Западной Украины, запивали чимкентским пивом, закусывали сочной ветчиной и снетками. Орали под гитару революционные и пионерские песни. Астманов попросил Федора:

– Что бы я тебе ни говорил, не выпускай меня до утра. Выруби, свяжи, но не выпускай.

– Чего проще, – хлопнул белесыми ресницами Чудов. – Сейчас по полному стакану, как ордена обмывают, и ноги сами не пойдут. Жаль, ордена нет или медальки какой.

– Есть, – Астманов вырвал из пистона пришитый личный номер. – Вот его и обмою. Наливай по полному. Это, брат, настоящая награда!

Неделю Астманов пил так, как будто хотел утопить себя в алкоголе. Потом появился в редакции и положил на стол рапорт с просьбой предоставить отпуск за два года. Вопросов не последовало. Жизнь в редакции пошла вразнос – все ожидали перемен, нового шефа: некий полковник Иванов прибывал из Группы советских войск в Германии, распределения вакансий: два отдела остались без начальников. В рапорте Астманов указал, что отпуск будет проводить в Сочи, и даже точный адрес проставил. И билет взял в том же направлении. Но вот нюанс: в день вылета у него в кармане был билет до Порт-Ветровска. Пора было думать о запасных позициях.

В Сочи он, конечно, появился, – там всегда хорошо, – но только после того, как оформил пустячную сделку: купил за бесценок старинный домишко и лодочный сарай, километрах в пятнадцати от Порт-Ветровска, на Черном камне. Купил и оставил жить в нем прежнего хозяина – деда Сластю, личность историческую – первого бича диких пляжей Порт-Ветровска. Сластя был действительно «бич» – «бывший интеллигентный человек», сохранивший, к счастью, порядочность до глубокой старости. За выполнение условий сделки можно было не беспокоиться.

Отпуск Астманов завершил в Москве. Утром вышел с тяжелой сумкой на станции метро «Арбатская», а через два дня, улетая в Ташкент, имел на руках копию приказа о переводе в газету Киевского военного округа. Кадры решают все, или «в кадрах» решают все – это неважно. Выше «кадров» только солнце – вот правда армейской жизни. Впрочем, пять килограммовых банок прессованной черной икры и пять бутылок коньяка «Дадастан» – весомый аргумент, тем более что участник боевых действий в Афганистане, награжденный двумя орденами, майор Астманов мог претендовать на КВО – «курортный военный округ» после семи лет службы в Туркестанском. Велики ли были траты на умасливание «кадров»? Смех один! Килограмм паюсной обошелся в двадцать пять рублей, коньяк – по двенадцать. Сказочные были времена, если учесть, что жалованье майора было никак не ниже трехсот пятидесяти рублей, при самом скромном должностном разряде.

Чай на шишках

В августе 1988-го в Киеве, несмотря на предписание и звонок из Москвы, Астманову заявили, что места в газете нет! Но майора-афганца к черту не пошлешь, и его приняли корреспондентом отдела комсомольской жизни. Это в тридцать семь лет-то!

Газета «Ленинское знамя» была крепкая. Большинство офицеров украинцы и евреи. К приезду Астманова в редакции не было ни одного человека, служившего в Афганистане. У большинства за плечами – Польша, Германия, Венгрия, Чехословакия, а спереди внушительные округлости, которые добродушно именовались «штабной грудью».

То, что происходило потом, – особая песня. Предсмертные судороги перестройки, залитый кровью Баку, землетрясения в Армении, цепь разорительных «крупномасштабных» учений. Грех жаловаться: Астманов сам выбирал, куда ездить, о чем писать.

В январе 1989-го ему «повезло». Полковник Киселев, из политуправления округа, знакомый по Афганистану, вручил «Удостоверение доверенного лица кандидата в депутаты Верховного Совета СССР Б.В. Громова». Назначенный на должность командующего войсками КВО Громов по обычаям того времени должен был заседать в Верховном Совете среди прочих равных.

Февраль Астманов встретил в Термезе. Десять дней отстоял на мосту Дружбы. Снимал, писал, обнимался и пил по вечерам с многочисленными друзьями, выполнившими интернациональный долг. Представился Громову в качестве «доверенного лица». Утром 16 февраля взял у командующего интервью, пожалуй, наиболее интересное из всех, что появлялись в то время. И пошла нормальная служба: очередное звание вовремя присвоили, назначили на отдел культуры и быта. А главное – не лезли в творческий процесс.

А потом Громов был определен в МВД, а это дело пропащее. Астманов заскучал и попросился от всех бед в Польшу. Там Северной группой войск командовал другой афганец – генерал-полковник Дубынин, предшественник Громова на посту командующего «чель орду».

В Польше Астманов пережил ГКЧП, развал Союза. За рубежом не так воняло Белым домом. Но, видно, сдавали нервы: он не выдержал одного эпизода. На его глазах солдаты сбивали кирками мемориальные доски с именами советских воинов, погибших в боях за Легницу в 1944-м. Естественно, о передаче помещения музея при Доме офицеров полякам под ресторан командование Северной группы знало. Ядовитый комментарий по этому случаю в оппозиционной польской газете вызвал высочайший гнев, и Астманову предложили вернуться восвояси.

В Киеве, где кипятился на Крещатике «Рух», ему намекнули, что пора присягать Украине. Астманов в ответ предложил вывести его за штат и стал искать место в России. Та, слава богу, не дошла до маразма предлагать офицеру принимать вторую воинскую клятву.

«Украинские страдания» прекратил вызов из Москвы. Редактор газеты Ленинградского военного округа согласился принять Астманова на должность корреспондента.

В Питере в начале девяностых было голодно, но весело. Жалованье Астманов отрабатывал, публикуя старые очерки на военно-исторические темы. Бродил днем и ночью по Петербургу. Работал в редакции, которая располагалась в Петропавловской крепости. Казалось бы, живи, дыши историей Отечества! Но тут редактором был назначен новый человек. Для всей редакции новый. А для Астманова – офицер, которого он приговорил в Ташкенте к «партийной казни». Нет, все было нормально. Дело прошлое, в другой стране, в иную эпоху. Вот и партии нет.

Вскоре всплыл вопрос об отправке в Таджикистан офицера на должность редактора газеты 201-й мотострелковой дивизии. Всего на полгода, в командировку, уверял редактор и даже поделился своим намерением загнать в Душанбе конкретного человека.

– А не захочет? – поинтересовался Астманов, в ту пору замещавший ответственного секретаря.

– Уволим по закону о контрактной службе, – нервно почесал голову редактор, – собирайте офицеров.

«Лучше бы ты этого не затевал», – подумал Астманов, уже понимая, что в Таджикистан поедет он сам. Это был знак судьбы!

Собрание состоялось в бывшей «ленинской комнате» (там еще висел портрет Ильича, правда, страшно пыльный). Начало было торжественным: «Округ требует от нас откомандировать одного офицера в Таджикистан. На полгода. Нужно развернуть газету дивизии. Кто хочет поехать?»

То, что было слышно биение мухи между стеклами, – ерунда! Астманов на другое обратил внимание: собравшиеся опустили глаза. Вот те раз! Никто из них, это он точно знал, в «деле» не был. Неужели неинтересно проверить себя?

– Хорошо, – редактор в упоении заскреб виски, – тогда я жду одну минуту и называю сам фамилию героя.

Астманову стало тошно. Вот сидят тридцать мужиков в звании от лейтенанта до подполковника. Учат через газету смелости и мужеству целый округ. Песни военные под хмельком поют. А как до дела, то массово струсили. И здесь служить?

Астманов встал, чувствуя огромное облегчение:

– Засиделся я тут у вас. Тем более дивизия мне знакома. Я уже был в ней редактором газеты, лет двенадцать назад. Я поеду в Таджикистан.

Редактор в сердцах сплюнул. Весь план по устранению неугодного кадра развалился. А кто обещал содействие?

В редакции выдали командировочное удостоверение сроком на полгода. В округе предписание – к новому месту службы. Что хочешь, то и выбирай. Бардак – дело добровольное. К немалому своему удовольствию, во время оформления документов Астманов часа два гулял по Главному штабу. Заблудился. Но много хорошего, в смысле интерьера, увидел. Не все еще растащили…

«Скотовоза» – «ИЛ-76» – не было третий день. Еда и деньги у «солдат удачи» кончились. Аэродром Громово, под Питером – место глухое и негостеприимное. Да и то сказать: всех собак бродячих не накормишь. И триста душ, «рвущихся» в Таджикистан, попросту вывозили утром на взлетно-посадочную полосу, обещали скорую посадку и… увозили в сырую, вонючую казарму поздно вечером.

Удивительно, но люди не роптали. Беззлобно посылали ко всем чертям Министерство обороны в целом и его главу в частности.

Итак, сидели в сосновом бору триста будущих наемников и ждали отправки в Душанбе в 201-ю мотострелковую дивизию. Офицерам обещали: решение квартирного вопроса, двойной оклад по должности, отпуск до двух месяцев и один месяц за три выслуги в календарном исчислении. Как в Афгане. Солдатам квартир не обещали, выслуга им особо нужна не была. Оклад? Вот тут загвоздка! В военкоматах Ленинградского военного округа им посулили до тысячи долларов в месяц. Дескать, как миротворцам в чужой стране. Бред, конечно, но грех было расстраивать ребят. Голодных и уже попахивающих псинкой воинов нельзя лишать мифа.

Рядом с Астмановым на рыжей плотной хвое сидел плотный подполковник. Он безразлично смотрел в конец полосы, отщипывая кусочки сухой белой булки. Астманов уже где-то это видел. Только вместо булки была лепешка. Серая афганская лепешка. Видел эту безучастность и пугающую пустоту в глазах… Все. Включилось военное мироощущение. Жаль, нет водки. Генерал Шершнев – «крестный отец» спецпропаганды – советовал в таких случаях: «Налейте человеку сто граммов, ну стакан водки, наконец…»

Отстегнув клапан рюкзака, Астманов достал из рюкзака небольшой никелированный чайник. Подполковник с интересом уставился в его сторону. Когда же, набрав воды из ручья, Астманов соорудил костерок из хвоинок и сосновой коры, он уважительно заметил: «Вы настоящий военный! Я сейчас соберу шишки, они хороший жар дают». Познакомились. Подполковник Анатолий Трушковский в Таджикистан был определен с должности командира танкового батальона. Выпили чаю. Крепкого, настоящего. На хороший чай и табак денег Астманов никогда не жалел.

Зачем после восьми лет службы в Туркестане, Афганистане, после Баку и Карабаха Астманов определился в Таджикистан? Что, без войны не продохнуть? Адреналину не хватает? Можно сказать так: по убеждению подполковника Астманова – война была не хуже любой другой работы. Пахарь – пашет, вор – ворует, солдат – воюет. Разве у бандита сладкая жизнь?

А главное – теперь можно, совершенно легально, приблизиться к заветной точке на Памире – к Усойскому завалу, за которым раскинул ледяные лапы «Голубой дракон» – Сарезское озеро.

Свобода приходит нагая…

К началу гражданской войны в Таджикистане (лето 1989 года) полки 201-й Гатчинской дважды Краснознаменной мотострелковой дивизии дислоцировались в городах Душанбе, Курган-Тюбе и Куляб.

Незадолго до распада СССР, в 1989–1991 годах, в республике войсками были остановлены вооруженные столкновения между таджиками, киргизами и узбеками в Исфаринском и Ганчинском районах, предупреждена попытка захвата власти вооруженной оппозицией и криминальными структурами в Душанбе в феврале 1990 года.

В декабре 1991 года была зарегистрирована Исламская партия возрождения Таджикистана (ИПВТ). На деле она существовала еще с середины восьмидесятых годов, имея боевое крыло. В апреле 1992 года вооруженные формирования ИПВТ перешли к вооруженному захвату власти в пригородных районах Душанбе.

Боевые действия расширялись, охватывая город со всех сторон. В начале мая начались вооруженные нападения на военнослужащих, разбойные налеты на их квартиры. Мятежники блокировали здание Республиканского управления Комитета национальной безопасности (КНБ) Таджикистана. Осажденные обратились за помощью к офицерам Душанбинского гарнизона и пограничникам. На призыв о помощи откликнулось только Офицерское собрание 201-й мотострелковой дивизии. Вот как описывали события этих дней В. Бушков и Д. Микульский в своем исследовании «Анатомия гражданской войны в Таджикистане».

«В тот же день (10 мая 1992 г.) митинговавших на площади Шохидон призвали идти к зданию КНБ, где якобы скрывается Президент, и потребовать от него встречи с народом. Колонна митингующих под защитой БТР и с оружием двинулась к зданию КНБ, но при подходе была остановлена яростным огнем. Около 8 человек были убиты и примерно 10 ранены. Полковник В. Заболотный, командир 201-й мсд, в соответствии с решением Офицерского собрания и вопреки установкам Российского правительства дал приказ бронегруппе из пяти танков, трех БМП и одного БТР прикрыть подступы к зданию КНБ, дому, в котором живут семьи работников КНБ, и перекрыть улицу.

Бой сразу же прекратился, и оппозиция вернулась на площадь Шохидон, где с новой силой возобновился митинг. Гневно обсуждались «убийцы из КГБ» и «оккупанты из СНГ», которые вмешались во внутренние дела суверенного государства…

Вечером по телевидению выступил лидер оппозиции Ш. Юсуф с заявлением, в котором подчеркнул, что не исключает возможности обращения за помощью к Ирану и Афганистану, если войска СНГ будут вмешиваться в дела Таджикистана. Одновременно он предупредил, что русские в Душанбе с этого момента становятся заложниками».

Командир дислоцированного в Курган-Тюбе 191-го мотострелкового полка подполковник Е. Меркулов в интервью газете – душанбинскому еженедельнику «Бизнес и политика» подчеркнул, что с мая 1992-го полк находился под постоянным давлением и законных, и незаконных властей. «Оппозиция стала нас винить в прямом вмешательстве во внутренние дела республики, резко поставила вопрос о выводе войск СНГ из Таджикистана. Более того, посыпались угрозы… После заявления оппозиции о том, что, если войска СНГ не уйдут из Таджикистана, она оставляет за собой право обратиться за военной помощью, в том числе и к Афганистану, Ирану, Пакистану, я понял, насколько сложна ситуация. Я понял, что мне предстоит, если окажусь со своим полком отрезанным от других частей дивизии.

191-й мотострелковый полк взял под охрану Кзыл-Калинский мост (который мятежники пытались не раз взорвать), каскад Вахшских ГЭС, Вахшский АТЗ (азотно-туковый завод), где были сконцентрированы десятки тысяч тонн взрывоопасных нитратов и жидкого хлора, ТЭЦ, предприятия энергоснабжения, крупные заводы, предприятия. Когда же, по настоянию правительства Таджикистана, полк снял свою охрану с Курган-Тюбинского узла связи и банка, из последнего было похищено около шестисот миллионов рублей.

В начале июля 1992 года боевые действия между исламистами и сторонниками светского демократического государства приобрели такой размах, что Министерство обороны России вынуждено было вмешаться в ход событий. Возникла вполне реальная угроза разрушения объектов стратегического назначения, могущего вызвать региональные катастрофы и ослабление противоядерной защиты России и СНГ.

Дивизия взяла под контроль безопасность оптико-электронного узла связи «Окно», основные объекты оборонной и химической промышленности, выставила опорные пункты на перевалах в направлении Афганистана, откуда исламистам помогали оружием и боеприпасами. Эти действия вызвали немедленную реакцию исламистов.

«Развернулась антирусская кампания, в ходе которой жертвы, понесенные обеими воюющими сторонами, стали списывать на русскоязычное население… А за голову генерала М. Ашурова – нового командира 201-й мсд – была объявлена награда в 5 миллионов рублей.

25 сентября было совершено нападение исламистов на поселок им. Ломоносова, где сосредоточились большие группы беженцев. Исламисты проникли в поселок и, оттеснив офицеров 191-го мотострелкового полка, устроили резню» (В. Бушков, Д. Микульский).

«С самого начала этот поселок, расположенный за воинской частью, стал местом, где пытались найти приют беженцы. Именно сюда пришли из Ургут-махалли около 16 тысяч человек. Мы их разместили в школе № 7, в здании автошколы, областного института усовершенствования учителей. Я их обеспечил чем мог. Это как раз произошло в сентябре, когда в городе вовсю хозяйничала оппозиция. Вдруг мне звонит сам Акбаршо Искандарович (глава правительства Таджикистана в 1992 г.): «Отдайте их боевикам, зачем они вам?» Это он о беженцах, среди которых в основном женщины, старики и дети. Я ответил, что не позволю уничтожить мирных людей. Если же они захотят выявить боевиков, то пусть это сделают, только официально: с представителями МВД, УВД, КНБ и облсовета. Они подло и хитро обманули меня, не допустив представителей КНБ, воинской части к началу операции. Так они выявили около 160 «беженцев»… вывезли их и, как выяснилось потом, расстреляли». (Из интервью командира 191-го мотострелкового полка Е. Меркулова газете «Бизнес и политика», Душанбе, 1993 г.)

В ночь с 12 на 13 июля 1993 года крупный отряд афганских боевиков численностью более 200 человек прорвался на территорию Таджикистана в районе 12-й заставы Московского пограничного отряда. В бою погибли 22 пограничника и трое военнослужащих 201-й дивизии.

«Командиру в/ч пп 01162» (орфография документа сохранена). «13 июля 1993 года. 12-я застава 117-го пограничного отряда.

В вооруженной акции в отношении 12-й погранзаставы (ПОГЗ) 117-го погранотряда (ПОГО) принимало участие 14 групп общей численностью до 200 человек (минометов – 2, безоткатных орудий – 4, установок РС – 5–6, РПГ – до 30, пулеметов – 10–12). Непосредственное руководство нападением осуществлял Кори Хамидулло (главарь крупного бандформирования. – Прим. ред.).

В период ведения боевых действий на участке 12-й ПОГЗ в эфире работали 10 радиокорреспондентов. Анализ поступающих данных и тактика действий противника свидетельствуют, что основной целью проведения вооруженной акции являлось уничтожение 12-й ПОГЗ и создание плацдарма на участках 11-й и 12-й ПОГЗ для дальнейшего крупномасштабного контрнаступления на Кулябском направлении и реализации замыслов «правительства Республики Таджикистан в изгнании», направленных на ускорение процесса вывода российского воинского контингента из Республики Таджикистан.

В момент нападения на 12-й ПОГЗ находились 48 человек: офицеров – 2, сверхсрочнослужащих – 2, солдат и сержантов – 41, а также 3 военнослужащих из мотострелкового полка 201-й мсд.

В 4.00 пограничный наряд на юго-восточной окраине опорного пункта обнаружил проход противника к заставе. По данной обстановке пограничная застава была поднята по команде «К бою». В момент занятия личным составом обороны по пограничной заставе был открыт огонь из реактивных снарядов, РПГ и стрелкового оружия. В ходе завязавшейся перестрелки была подбита боевая машина пехоты, поврежден СПГ-9, тяжело ранен начальник пограничной заставы старший лейтенант М. Майборода, погибли и ранены несколько пограничников.

В 4.05 на позиции 5-го отделения прорвалось до 26 нападавших. В результате разрывов мин и реактивных снарядов произошло возгорание казармы и других помещений заставы.

В 7.40 с 13-й ПОГЗ в район пограничной заставы вышел резерв 117-го ПОГО подполковника Б. Масюка в составе 105 человек от ПОГО, 12 человек от Комитета национальной безопасности, 1 танк Т-72 и 1 БМП, 2 БМП от 149-го мсп 201-й мсд. Старшим бронегруппы был заместитель командира полка по воспитательной работе подполковник С. Марченко. Вертолетом в Куляб из Душанбе были переброшены три экипажа танков, три экипажа БМП, три расчета 2С1 (самоходно-артиллерийской установки). Саперная группа обнаружила на дороге мины, которые не могла уничтожить из-за сильного огневого прикрытия. Несмотря на нанесение авиационных ракетных ударов (с 8.00 до 11.30), противник вел интенсивный огонь по резерву ПОГО и не дал возможности разминировать дорогу и продвинуться к 12-й ПОГЗ.

К 14.30 по команде начальника 117-го ПОГО личный состав 12-й ПОГЗ – 23 человека (из них 11 раненых) под командованием заместителя начальника заставы лейтенанта А. Мерзликина под незначительным огнем противника отошел к резерву ПОГО.

В 18.30 резерв ПОГО и бронегруппа 201-й мсд заняли кишлак Саригор и в 20.10 выбили противника с 12-й ПОГЗ.

В результате боестолкновения погибло 25 человек (из них трое военнослужащих 149-го мсп – Николашкин Н., Усунбаев А., Хамитов Г.). Противник потерял до 70 человек, на территории и вблизи пограничной заставы обнаружено 35 трупов боевиков, 5 автоматов, 2 РПГ, 1 пулемет, 20 реактивных снарядов, боеприпасы к стрелковому оружию.

Саперная группа на заставе обнаружила и обезвредила 10 противотанковых мин. Все помещения пограничной заставы сгорели».

Трагедия 12-й погранзаставы послужила толчком к усилению погранзастав силами 201-й мсд. Цепь опорных пунктов дивизии защитила участок границы в зоне ответственности Пянджского и Московского погранотрядов. Боевое дежурство на рубеже посменно несли все части дивизии. В последующие годы эта оборонительная линия сыграла главную роль в противодействии прорыву в Таджикистан боевиков Объединенной таджикской оппозиции (1993–1997 гг.) и афганского исламского движения «Талибан» (1998–2002 гг.).

Сущий Афган

Вместо Душанбе под вечер «скотовоз» сел в Оренбурге. Контрактников выгнали на пронизывающий ветер.

– Угробят ребят, Анатолий Григорьевич. Может, договоримся, чтобы на ночь оставили в салоне? – спросил Астманов Трушковского. С экипажем еле договорились. Понятны были опасения летчиков. Оставлять на ночь в самолете такую массу голодных, задерганных людей… Но с другой стороны, было совершенно очевидно, что если ночевать в поле, то к утру нужен будет не самолет, а десяток машин «Скорой помощи».

К полуночи удалось договориться о размещении в гостинице офицеров, где, несмотря на полночь, работал буфет. В нем, слава богу, нашлись колбаса, водка и сигареты. Трушковский уговорил дежурного по полку отправить к самолету «уазик», загрузив в него пирожки, хлеб и минеральную воду из буфета. Капля в море, конечно, для трехсот человек, но хоть что-то. Кстати, в алюминиевом брюхе оказалось ночью холоднее, чем снаружи, и солдаты всю ночь жгли костерки из сухой травы. Наутро, при подлете к Душанбе, все спали. Когда остановился самолет и была опущена рампа, в салон хлынул сухой раскаленный воздух. И вот первые слова Астманова:

– Сущий Афган.

Трушковский заинтересовался:

– А в чем сходство?

Да во всем! Жара, запах горелого керосина, сухая трава у взлетки, смуглые люди с черными головами, снующие у самолета, помятые хмурые солдаты. Да всего не передашь. Но сущий Афган! И будет здесь многое из того, что было там…

Город, насколько удалось увидеть Душанбе из окна старенького автобуса, был грязен, нищ, а люди будто пригнуты к земле. Так бывает в городах. Сначала буйство жестокости, кровь на улицах, а потом люди не могут смотреть в глаза друг другу. Лучше уж в землю…

Штаб 201-й дивизии располагался в центре Душанбе. Одноэтажные бараки, в прошлом конюшни, заборы, увитые колючими спиралями и куделью «путанки» – отличного «малозаметного препятствия» для ловли бродячих собак.

Бросив рюкзаки в курилке, Астманов и Трушковский проследовали в отдел кадров по душному темному и длинному коридору. Не дойдя до середины этого тоннеля, едва разошлись с сухощавым седым генералом, который что-то выговаривал своему собеседнику, полковнику. От кого из них пахнуло свежей водкой? Наверное, от «полкана». Генерала Астманов узнал. Похоже, и он, коротко глянув на офицеров, вспомнил физиономию Астманова.

– Соколов, – шепнул Трушковский, – Москва, Генштаб. Этот даром не прибывает.

Испытывая особую «любовь» к кадровикам, Астманов пропустил Трушковского в кабинет первым. Тот не задержался и минуты.

– На собеседование к начоперу. Не потеряемся в суматохе?

– Найду, – пообещал Астманов и толкнул обитую дерматином дверь.

Ну, сидит сухопарый, рыжий подполковник. Видно по лицу – не кадровик. Командир, скорее всего. Все происходило по-домашнему. Без официоза.

– Вы кто? На какую должность?

И в ответ на представление Астманов услышал фразу, сразившую его наповал:

– Ну, задницей они там думают, что ли? К нам уже прибыли два редактора. Куда вас прикажете девать?

– Можно на переплавку, – вяло отшутился Астманов. – А лучше давайте сюда этих редакторов. Наверное, коллеги из других газет. Хоть увижу братьев.

– Где я их сейчас найду? – буркнул подполковник. – Определяйтесь в гостиницу КЭЧ. Завтра в девять – сюда.

Трушковского Астманов нашел во дворе штаба в отличном расположении духа:

– Разрешите представиться: старший офицер оперативного отделения дивизии.

– Третий редактор несуществующей газеты, – в тон ему ответил Астманов, продолжая ломать голову, какие округа могли отдать редакторов «дивизионок». Ясно, что ребята не из окружных газет. Только сущий дурак может с окружной пойти на понижение, на дивизионную. Раньше так наказывали особо провинившихся корреспондентов. Не за бездарность. Если партбилет заложил таксисту по пьянке, ну и тому подобное…

Гостиница КЭЧ, такой же барак, как и штаб дивизии, располагалась у большого рынка. «Баракат» – прочитал Астманов на фронтоне внушительной марсианской тарелки из стекла и бетона. Надо же – «Изобилие»! Рынок был пуст, как и прилегающие улицы. Неподалеку, на мосту, Астманов заметил бетонные блоки и кучку людей с автоматами. Люди разжигали костер на обочине.

Ужин в гостинице не предусматривался. Но бутылку водки и полбуханки хлеба у дежурной все же купили. Водка – дрянь, воняла керосином и ацетоном, словно ее, как и в Афгане, везли через границу в топливном баке. А вот наклейка на бутылке замечательная! Три богатыря. Надпись: «Араки Руси». А самое главное: бледные богатыри стояли под зеленым (!) знаменем. Хлеб – липкий, горький, с шелухой. Астманов не рискнул его жевать. Занюхал «ацетоновку» коркой.

В большой комнате жили еще трое офицеров. Они весь вечер перекладывали сумки, надеясь утром улететь в Москву. Лицо одного из них показалось Астманову знакомым. Улучив момент, он вышел вслед за ним, якобы покурить.

– Простите, я мог видеть вас в Кабуле, в восемьдесят шестом-седьмом?

– Да. Я тоже смотрю, личность знакомая. Какими судьбами? Опять радиостанция?

– Круче. Газету будем разворачивать.

Афганский знакомый поведал, что в Таджикистане сидит больше месяца. Их группа занималась спецминированием. О, вот куда дело идет!

– Граница – двор проходной. Моджахеды оборзели, днем шастают.

– Таджики?

– И афганцы тоже. Эти серьезней. Есть участки – совсем голые. Вот «засыпали», что могли.

Знать бы Астманову, что через пять лет на одном из этих «участков» только бдительность телеоператора спасет его от подрыва на грошовой, замаскированной под речную гальку противопехотной мине. А вот обуви, разлохмаченной, обгоревшей, в том числе и детской, он на этих «участках» потом видел предостаточно! Конвенции, мать их. Противопехотная мина – это вещь! Сыпали и будут сыпать! Афганский знакомец, убывая утром, оставил Астманову новый маскировочный костюм-сеточку. Спасибо, очень пригодился уже на следующий день. По такой жаре только в лавсановых брюках ходить – никакой кастрации не надо.

Утром Астманов увидел в кабинете кадровика плотного краснолицего капитана лет сорока и старшего лейтенанта с лицом порочного ангела.

– Вот вам редакторы. Разбирайтесь, – бросил вершитель судеб и сделал вид, что углубился в документы. Однако уши его выдавали. Он предвкушал дальнейшую комедию. Нет, не будет юмора! Астманов развернул события по бытовому варианту.

– Давайте знакомиться, коллеги. Подполковник Астманов. В восьмидесятых годах был редактором газеты 201-й дивизии.

– Капитан Молчанов…

«Итак, «редактор номер один». Запоздалый, как и у меня, в 27 лет, поход в армию после института, тринадцать лет в газете учебной дивизии. Конечно, ему нужно хоть на пенсию выйти майором, выслуга для той же пенсии нужна. Но, видно по нему, газету не развернет. А вот секретарем хорошим будет. Даром, что ли, восемь лет сидел на этой должности. Мог бы и в Афгане должность и звание заработать. Десять лет ворота были распахнуты. Но лицо честное, растерян, правда, немного. Зато крепок, сибиряк!»

– Старший лейтенант Гуреев Владимир, замполит роты, Кантемировская дивизия.

«Вот и «редактор номер два». Хорош арап! Ладно, попробуем».

– Слушай, лейтенант, за одну твою дерзость я, пожалуй, сделаю из тебя журналиста, – засмеялся Астманов.

Кадровик поднял голову:

– Ну и что?

– Докладываю, штат газеты офицерским составом укомплектован. Старший лейтенант Гуреев – корреспондент-организатор, капитан Молчанов – ответственный секретарь.

– Вы ведь к нам в командировку? – язвительно вопросил кадровик. Судьба давала последний шанс сделать доброе дело: не мешать капитану стать майором, назначить старлея на капитанскую должность и вообще не мутить воду. В правом кармане командировочное удостоверение, в левом – предписание. Полгода или не менее двух лет? Пауза была небольшая. Астманов молча вынул предписание. У дивизии будет своя газета, как и двенадцать лет назад. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку? Это говорят те, кто не верит в «военное счастье».

Политорганы в армии упразднили вместе с КПСС. Бардака от этого не стало меньше. Просто выяснилось: где бывший начальник политотдела – сильный человек, там ему вся прежняя власть и принадлежит, несмотря на новый статус заместителя командира по воспитательной работе. Полковник Ивлев был сильным человеком. И в таджикских перипетиях разбирался именно с помощью силы. А что прикажете делать? Некоторая рыхлость и танцующая походка пусть обманывают других. Взгляд и хватка у него были боксерские. Да и ростом бог не обидел.

Ивлев сам пошел выбирать место для газеты. Предложение о размещении в одном из полков на окраине Душанбе сразу потерпело крах.

– Вы должны быть под рукой, – отрезал Ивлев.

После часа поисков Астманов остановился на следующем варианте: газете под редакционное помещение выделяют комнату в Доме офицеров, а технику, то есть типографию, временно размещают на заднем дворе этого самого дома. Гигантские лопухи, сорная трава, грязный хауз (небольшой бассейн) и два разграбленных вагончика – бывшая баня и столовая для офицеров, прибывавших сюда в 1988–1989 годах из Афганистана. Короче, полигон твердых бытовых отходов.

– Наше место на свалке, – торжественно сказал Астманов.

– Это лучше, чем у параши, – буркнул Молчанов, кивнув в сторону офицерской столовой, откуда несло несвежей соленой рыбой.

Через два дня офицеры покинули гостиницу, которая исправно пожирала их скудные денежные средства, и перебрались жить в вагончик на заднем дворе Дома офицеров. Установили дежурство, поскольку город по ночам трещал и бухал всеми калибрами. Между тем с двух сторон стоянка граничила с густыми зарослями заброшенного городского парка. Ночью в нем было не просто, а крайне неуютно. Не утруждая себя поисками врагов демократии, боевики и милиционеры просто строчили по кустам из автоматов. От шальных пуль спасал бетонный забор. А днем под этим забором собирались игроки в кости, в карты и наркоманы. Всякие. И «планакерши», и «шприцовые». «Ширинбаянов» Астманов просто пинками прогнал от хауза, где они привыкли колоться, оставляя клочья ваты, шприцы и ампулы. А вот «плановые», тоже по старой привычке, лезли через забор, сокращая себе путь к пивному ларьку или спасаясь от патрулей.

Астманов избавился от нежелательных гостей просто. Он вышел к «обдолбленным» с короткой речью на таджикском языке:

– Братья, во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного! Если вы будете прыгать через этот забор, я, не глядя, брошу за него гранату. Давайте договоримся. Я вас не трогаю, вы – меня.

«Планакерши» хмуро молчали, двое запустили пальцы под широкие рубашки. Астманов разогнул усики чеки:

– Повторяю. Я, подполковник Астманов, хозяин этого места. Дернетесь, уложу всех.

Тут что-то щелкнуло в расслабленных мозгах, посыпались хорошие слова: «ака», «усто», «брат». Оказывается, все служили в армии, кто-то в Афгане. И все. Никогда более они не докучали, ведя свои шумные сессии за забором. Тут тоже была выгода: местная милиция к российским военным заборам в те годы не приближалась. Дело в том, что из-за них на улицу часто летело такое, из чего взрывпакет или «химдым» были самыми безобидными вещами. Эпизод, касающийся редакции, стоит выделить особо.

Старший лейтенант Гуреев благодаря своей общительности познакомился с совершенно необходимыми людьми – старшинами, завскладами, привел рыжего командира роты из ремонтного батальона. Капитан был «афганец». Обещал помочь.

Как-то, после недели жизни на заднем дворе, Гуреев отпросился позвонить домой из Дома офицеров, где ночью у дежурной работал городской телефон, иногда соединявший межгород по восьмерке. Астманов неохотно отпустил его. Был установлен порядок: стемнело – за забор ни шагу.

– Но тут же рядом, – упросил Гуреев, – да там земляк из рембата ждет.

Минут через двадцать за забором рвануло. У Астманова кишки крутануло: ну, точно, влип в историю пацан. А еще через минуту появились Гуреев и рыжий капитан.

У корреспондента текли по лицу струйки крови, но это – ничего. Вот брючины темнели на глазах – это хуже.

– Быстро снимай брюки, – скомандовал Астманов, моля Бога, чтобы не как в Афгане, когда на руках у него умер солдат, которому осколок рванул бедренную артерию.

Нет алой крови, нет фонтанчиков. А вот мелких осколков штук восемь, они и кровят…

– Капитан, что случилось?

– Курили у крыльца, а на дорогу кто-то гранату бросил.

– Откуда? Там кругом наши.

– Наши, наши! От комендантской роты и бросили через забор.

Ком марли и ваты в «хэбэшные» шаровары, салфетку – к порезу на щеке.

– Идти можешь?

Ошалелый Гуреев кивнул.

Выскочили на перекресток перед дивизией. Там, нацелив пулемет вдоль Коммунистической улицы, стоял дежурный бронетранспортер. Гуреева увезли в госпиталь.

То, что капитана не зацепило, объяснилось просто:

– Услышал хлопок запала, да еще и удар об асфальт и упал на четыре кости. А Вовка не сообразил!

Великое дело афганский опыт. Правда, поделиться им в нужное время и в нужном месте трудновато.

Гуреева доставили в редакцию часа через два забинтованного и в пластырях. Чтобы «снять тему», купили вина в ночном шалмане, прилепившемся к штабу дивизии. Вино якобы «Тайфи» – дрянь, сок спиртованный. Но хорошо било в пустые головы.

Прозвучал командирский тост:

– Товарищ старший лейтенант, товарищи офицеры! Хорошо, что конец не оторвало вместе с мудями. Выпьем за хороший конец и военное счастье!

А что? Астманов не шутил. Знавал он молодого майора после Афгана. Ему между ног все начисто вымело небольшой, но очень злой миной. А потом и должность хорошая у парня была (правда, в ТуркВО), и орден, и звание досрочно. А в глазах – тоска смертная. И отечная, блестящая кожа.

Гуреев через месяц получил денежную компенсацию за легкое ранение и пропил ее в тот же день.

Типография потихоньку обрастала имуществом. Пусть комплект не отличался от тех, что были в конце Великой Отечественной войны. Но кто-то должен набирать газетные полосы, верстать, печатать. Где взять специалистов? Астманов стал совершать вояжи на южную окраину Душанбе, в мотострелковый полк, куда свозили пополнение. Оно делилось на две примерно равные части: испитые, пахнущие псиной, облаченные в живописные лохмотья будущие «профи» – контрактники – и солдаты срочной службы. С первыми было все понятно. У вторых – глаза бегали по сторонам. Им обещали сократить срок службы вдвое. В большинстве – самовольщики, молодые воры, наркоманы, которым светил штрафной батальон или тюрьма. А Таджикистан – новая жизнь! Вот из этих юнцов Астманов и набрал первый состав типографии. Почему? Просто устал бродить с табличкой: «Ищу линотиписта, печатника, метранпажа, электрографиста, начальника типографии». «Профи» подходили к нему, нахально заявляя: «Я линотипист (печатник и т. д.), но не пойду. Я воевать приехал…» Вояки, мать их! Треть возвращалась в Россию через неделю. Еще треть – через месяц. Сплошной «военный туризм». Тех, кто дотягивал до отпуска, заставляли писать рапорт о добровольном разрыве контракта и не проставляли в нем чисел. Чтобы солдат не омрачал жизнь командиров поисками на необъятных просторах России. В середине 93-го года, время перехода на службу по контракту, в полках числилось «в сочах» порой до двадцати процентов личного состава (сержанты и рядовые). СОЧ сокращенно – самовольное оставление части.

Название газеты «Солдат России» было спущено из ГУВР (это не бурчание в кишках, а Главное управление воспитательной работы). Астманов усилил маразм, используя в заголовках готические и славянские шрифты. Издали газету можно было принять за полевое немецкое издание времен Великой Отечественной или листок РНЕ – Русского Национального Единства.

Памирский поход

Дневник полковника Белова

Примечание на полях: «Все, что происходило на трассе Душанбе – Хорог с 27 июня по 8 июля 1994 года, полностью легло на плечи солдат и офицеров 201-й мотострелковой дивизии. Я не называю имен и фамилий. Небезопасно.

24.06. – 26.06.

К Астманову я прибыл вовремя. Дивизия должна обеспечить сопровождение колонны с гуманитаркой для Горного Бадахшана. Но только до перевала Хабуработ. В Хорог гражданские пойдут одни. Стажеры мои распределены в полки, часть остается в редакции. Шеф не против моей поездки. Астманов проявляет к поездке особый интерес. Он не изменился. Тот же, что в Кабуле, Баку. Сменил полковничью должность на майорскую – в своем амплуа. В редакции – «афганский клуб». Полгода назад здесь был С. Н. Астманов утверждает, что С.Н. стал исмаилитом и нашел себе «пира», духовного наставника. Новая информация: колонну поведут в Хорог наши. Формируется бронегруппа: БМП, бронетранспортеры, «САУ», связь, пункт хозяйственного довольствия (ПХД) и прочее. Как это все будет ворочаться на памирской дороге?

Всенародно (готовы листовки, звуковые программы) мы будем заявлять, что идем с миссией мира. К чему же тогда столько оружия? Или к мирной акции пытаются пристегнуть «игру мышц»? Но моджахеды на Памире – люди тертые. Согласятся пропустить бронекулак в свой тыл? Говорят, есть договоренность о свободном пропуске всей колонны до Хорога.

27.06., понедельник.

Сборы, инструктаж. Важность предстоящего подчеркнута белыми касками (красили ночью, нанося еще и голубой круг – в них просто тянет прицелиться) и присутствием генерала из Коллективных миротворческих сил. Бронетранспортеры забиты сухими пайками, боеприпасами, спальными мешками. Над звуковещательной станцией красно-белый флаг. Синяя полоса выцвела. С красным-то флагом было проще, а новый – из трех кусков шить надо.

Окраина Душанбе. 9-й километр. Колонна выстраивается. Генерал дает интервью телевизионщикам. Грузовые автомобили, похоже, съехались со всех автосвалок мира. Водители – таджики, русские, осетины – продубленные солнцем мужики, большей частью пожилые люди. Поехали.

О, крыловский «Квартет»! То связи нет между боевыми машинами, то гражданские водители выруливают из колонны и жмут по объездным дорогам. Идем рывками. Разведчики следят, чтобы гуманитарка не уплывала налево. Ревут динамики: «Уважаемые граждане, просим не препятствовать движению… Наше оружие только для охраны колонны… Мы везем хлеб сиротам и неимущим…» Порхают по обочинам белые квадратики листовок.

К вечеру – в Лангаре. Бойцы на кострах разогревают банки с кашей. А вот для чего брали полевую кухню – непонятно. Толстый майор, начальник тыловых дел, объясняет, что горячее будет утром. Пистолет с глушителем на его поясе кажется игрушечным.

В Лангаре стоит подразделение Министерства обороны Республики Таджикистан. Полковник (армянин?) – борода с проседью, обвисшая панама, сказал: «Вы идете к волку в пасть. До Хабуработа я вас гаубицами прикрою, а там – как повезет». Спасибо, но где тот артиллерист, который прикроет длиннющую колонну на узком серпантине с закрытой позиции? На «памирке» местами чихнуть опасно – обвалится, а тут снарядами по горам долбить?

На ночь офицеры разведбата ставят задачу по охране колонны. Разведчики никого к ней не подпускают, хотя желающих пощупать машины хватает. Бойцы таджикской армии голодны…

28.06., вторник.

На рассвете, выплеснув на землю клейкое варево из вермишели и тушенки, которое предложила полевая кухня, закусили сухпаем и поползли к перевалу. Гражданские водители заметно нервничают, кое-кто пытается отстать. Разговор с такими короткий: «Вперед. Не заводится? Толкай его сзади броней!»

На перевале особо не побегаешь – высота за три с половиной тысячи метров. В ложбинах снег. Ледяной ветер. Здесь последний пост войск Министерства обороны Таджикистана. Катается вперед-назад какая-то сумасшедшая БМП. Выше дороги – гигантская, искореженная радиолокационная станция. Астманов здесь раньше бывал. Сказал, что на перевале стояла отдельная радиолокационная рота какой-то радиотехнической бригады. Потом проклял комендатуру в Калай-Хумбе. Какие-то старые счеты?

Поднимаясь к перевалу, сквозь шум моторов услышали взрыв. Таджикский солдат с поста подорвался на своем же минном поле. Оторвало стопу, сильно посекло осколками. Наши медики оказали экстренную помощь. Солдата, «распятого» на шинах, обмотанного бинтами, отнесли к машине и, быстро, вниз. Если будет вертолет в Лангаре, то выживет, наверное.

Начали спуск с перевала на Калай-Хумб. Пошла дороженька: слева – стена, справа – пропасть, на дне беснуется река.

Вот тебе и договор! Не прошли и десяти километров, как по головному дозору справа, с афганского берега, ударили безоткатки. Разрывы в десяти-пятнадцати метрах от машин. Залегли под броню, постреляли короткими. А что толку: никого на том берегу не видно. Меня сначала смутил смех Астманова. Он лежал на спине и хохоча указывал вверх. На скале, прямо над нашим укрытием, картинно стояли бородатые моджахеды в блестящих остроносых галошах. Десяти гранат, брошенных сверху, хватило бы на нас всех.

Из-за поворота выбежал разведчик, замахал руками:

– Не стреляйте!

За ним спокойно вышел местный «Че» (черный берет, короткая бородка, автомат за спиной), поднял вверх ладонь:

– Почему не остановились? Мы вам махали…

– Так у нас же договоренность о пропуске колонны. Хлеб везем.

– Хлеб? А куда столько брони?

Он прав. Колонна с мукой стояла еще чуть ли не на перевале, а в обозримом пространстве были только боевые машины. Астманов отвел «команданте» к обочине, к ним подошел начальник штаба разведбата. Свои дела. Туда лучше не соваться, пока не зовут. Напряжение потихоньку спадало. А что дергаться: ловушка.

Моджахед назвался Исхобом, заглянул внутрь нашего бронетранспортера: «Таджики есть? Узбеки есть? Мы русских не трогаем». Выразил уверенность в том, что Россия поголовно примет ислам как единственно верное учение, рассказывал об учебе во ВГИКе. Режиссер…

Два часа ожидания. Наконец команда: вернуться на перевал. Вздохнули с облегчением. Невеликое удовольствие – стоять у стенки под прицелом «безоткаток» и выслушивать упреки в том, что миротворческие силы явно предпочитают помогать одной стороне. И пойди ж ты опровергни, что учение ислама всесильно, потому что оно верно. Ночью вернулись в Лангар.

29.06., среда.

С утра застрекотали вертолеты. Разумеется, после такого скандала следовало бы ожидать прилета высокого начальства. Но из «восьмерки» вышел полковник Крюков – начальник штаба дивизии. Выслушал всех, приказал сохранять спокойствие и убыл на переговоры с командиром моджахедов – «генералом» Саламшо. Офицеры обсуждают вчерашний инцидент и, не стесняясь в выражениях, говорят, что колонну подставили под огонь моджахедов намеренно.

На ПХД – водянистый супчик и рис с тушенкой и долгоносиком. Первая потеря, кстати, была на этом злополучном пункте: вспыхнула соляра и изрядно опалила повара.

30.06., четверг.

Рано утром вновь уходим на Хабуработ. День в ожидании. Ночуем на перевале. Холодно. Чтобы приготовить пищу, разведчики разобрали на дрова старый кузов от «КамАЗа». Спали, укрывшись танковым брезентом.

01.07., пятница.

Колонну пропускают. Из боевых машин моджахеды «разрешают» оставить пять бронетранспортеров.

От места, где нас обстреляли (здесь у моджахедов передовые посты), на бронетранспортер усаживаются воины Аллаха и следуют вместе с нами.

«Меня будто оплевали. Они расселись с оружием на моей броне. А я должен молчать и выполнять их требования: где остановиться, куда ехать?» – это слова лейтенанта-разведчика. Что ему ответить? Мы сами пришли сюда с оружием.

Моджахеды хорошо экипированы, автоматы новые. Первыми вступают в разговор. Основная тема – недовольство нынешним правительством Таджикистана и скорая победа «борцов за веру», только бы не мешала Россия. «Укрепляйте границу с Узбекистаном, а все остальное мы решим сами». Боятся узбеков? Не скрывают, что проходили обучение в лагерях в Афганистане и Пакистане. К нам относятся с легким недоверием. Вспоминают события двухлетней давности в Кулябе, Рогуне, Душанбе, Тавиль-Даре и т. д. Помнят все: имена, звания, лица, номера техники. Говорят: «Сунетесь с силой – взорвем дорогу, завалим». А чего ее взрывать – сама сыпется. На обочинах стоят ржавые, разграбленные трактора дорожной службы. Кто такую технику даст теперь Памиру? Таджикистану? За валюту разве?

Кстати, моджахеды утверждают, что не получают денег вообще. Как проверишь? А вот не пьют – это точно. И «травкой», сколько мы могли видеть, не балуются. Курят – единицы. Один из бородачей рассказывал, как тренировали в афганском лагере: «Плохо бегаешь по горам – инструктор очередь под ноги. Бывает, что и зацепит».

Ночлег в местечке Калот. Сухой, горячий ветер дует с афганской стороны. Афган рядом – только Пяндж перейти. Но не в эту пору. «Такого разлива не было уже лет двадцать», – сказал старый памирский водитель.

02.07., суббота.

Пусть карты наши слегка врут, но дорога в Хорог – одна. Колонна запрудила площадь перед зданием Верховного Совета Горного Бадахшана. Собираются группками местные жители. Моджахедов Саламшо в колонне осталось двое. Без оружия. Здесь их не жалуют.

Офицеров и солдат кормят в подвале Верховного Совета ГБАО вермишелью и хлебными котлетами.

Понемногу разгораются страсти. Не все положительно отнеслись к нашему появлению. Пришлось сменить место стоянки: со двора гостиницы автобазы перебрались в расположение местного горно-стрелкового батальона.

Вечером пришло известие о том, что при спуске с перевала Хабуработ вблизи Лангара погиб командир взвода связи лейтенант Алексей Бобылев. Водитель не сумел сориентироваться на горной дороге – бронетранспортер врезался в скалу и перевернулся.

03.07., воскресенье.

Утром по соображениям безопасности пришлось покинуть тесный дворик батальона. Над нами, над пограничниками, над всем Хорогом – пулеметные гнезда и «безоткатки» моджахедов всех мастей. Это – беженцы защищаются. Со всей броней оттянулись на окраину города к старой ГЭС. Райское место! Сад фруктовый. Можно загорать на белом песке. Только река, Гунт, – смерть хрустальная! Астманов…(в пронумерованном блокноте вырваны две страницы)… шине горы»…

Памирцы заявляют, что ГБАО должна войти в состав России на правах автономии. Вспоминают предстоящий 100-летний юбилей присоединения Горного Бадахшана к России в 1895 году.

Машины еще не разгружены, а надо срочно уходить. Поступают сведения о затоплении и разрушении дороги. Наконец прибывают грузовики. Возвратившихся из Афганистана беженцев, которых нужно доставить в Душанбе, усаживают в кузова машин. И тут выясняется, что у них нет даже хлеба на дорогу. Офицеры собирают шестьдесят тысяч рублей и покупают на них 400 буханок хлеба. Его уже успели испечь из той самой муки, которую доставила наша колонна. В Хороге – стихийное бедствие. Пяндж вышел из берегов, затопив сооружения действующей ГЭС. Отдаем, по решению командования, резервное дизтопливо и бензин. Теперь у нас горючего в обрез. Ночная стоянка – Калот.

04.07., понедельник.

Селение Шипад. «Шпад» – так произносят название жители. «Шпад» – поток. Путь впереди затоплен и размыт на участке примерно метров в триста.

Разведчики пытались нащупать брод. Сначала пешим порядком, заходя по грудь в ледяную воду. Потом – на «КамАЗе» и бронетранспортере, который на середине затопленного участка начало сносить в реку. А там, на стремнине, – смерть в считаные секунды.

Вызваны вертолеты с саперами. А с той стороны затопленного участка, забросив за спину узлы с одеждой и держа над головой автоматы, прижимаясь к скалам, перебираются моджахеды. Чернобородый здоровяк первым вышел из воды и с ехидством спросил: «Что, солдат, умирать не хочешь?» Возникло недоброе молчание.

День и ночь в Шипаде. Сказочные места, чистейший горный поток, вокруг – живописные скалы, щедро разукрашенные туристами: «Здесь были…» Были. До 1990 года. Памирцы зовут в гости. Чай, молоко, шир-чой (молоко с черным чаем), лепешки, сушеный тутовник, черешня. Небогато, но от души. В Шипаде много беженцев, работы нет, денег нет.

05.07., вторник.

Саперы рвут стену, обрушивая на дорогу куски скал, потом дробят их зарядами. Работают по грудь в ледяной воде, под опасно нависающими глыбами, да и не все заряды срабатывают одновременно. Если бы не саперы, кто знает, сколько бы торчать здесь? А медлить не стоит. Моджахеды проявляют подозрительную настойчивость. То топливо выпросят, поигрывая гранатометом, направленным на бронетранспортер, то инструмент «уведут» без всякого стеснения. Активно интересуются запасами тротила и выпрашивают взрывную машинку.

06. 07., среда.

Саперы продолжают взрывные работы. Все, кто свободен от охраны колонны, укладывают камни. Мобилизованы на эту работу беженцы-мужчины и водители грузовиков. Вертолеты вновь доставляют сухой паек, горючее, тротил, сигареты (чай начали курить и местный дрянной самосад). Часть беженцев отправлена в Душанбе вертолетами.

У одного из офицеров-разведчиков сегодня день рождения. Подарки: магнитофонная кассета с голосами друзей, пачка сигарет с дарственной надписью, банка кофе… Шипадские сварили уху из маринки. К вечеру растянули на земле брезент, спальные мешки заменили курпачи. Сели. Моджахеды тоже пришли поздравить именинника. Хорошо отметили, но легли спать пораньше – утром в путь. Саперы предупредили, что дорогу продолжает размывать…

07. 07., четверг.

Еще один завал на пути, – снова взрывы, перебрасывание камней под палящим солнцем. Спасибо местным властям – пригнали трактор, а то бы еще пришлось стоять двое суток.

Калай-Хумб, «столицу» моджахедов, проходим без остановки. Теперь люди Саламшо на постах не маскируются: они выходят с оружием на обочины, поднимаются в полный рост, кое-кто машет на прощание. Был дан и «салют»: с одного из постов влепили гранату в промежуток между головной машиной и звуковещательной станцией.

К вечеру выползаем на перевал. Таджикский пост опускает перед нами шлагбаум. Какой-то закопченный тип бежит с горы, стреляя в воздух. Выяснилось, что таким образом нас останавливают с целью досмотра. Обстановка накаляется. Слава богу, с Лангаром, где находится их вышестоящий штаб, есть связь и дело удается уладить миром. Досматривать (вырвана страница)…пулеметчика.

Лангар. Таджики решили проверить машины с беженцами ночью. Танками дорогу перекрыли и пушки уперли нам в лоб. Наши условия – проверка только утром и в присутствии представителя миротворческих сил.

08. 07., пятница.

В четыре утра один за другим – два взрыва. Во дворе таджикского батальона загорелся корпус старой БМП-1. Моджахеды? Кто-то уверял, что это реактивные снаряды, другие настаивали, что моджахеды ударили из минометов. Но разбираться некогда…» (запись обрывается).

Шамбала рядом

Хорог, старая ГЭС, 3 июля 1994 г

Тропа, вырубленная в скале, оборвалась. За выступом – почерневший от времени подвесной мостик. Внизу бесновался в каменном ложе ледяной Гунт. По краешку – песок ослепительно-белый. Но ступи в воду, сделай шаг-другой – река вцепится, изорвет и выбросит кости в мутный Пяндж.

За городом, у старой ГЭС, левый берег – скала до неба. На правом, где расположилось на отдых боевое охранение колонны, – заброшенный фруктовый сад. Хрустальные роднички, яблони, курага, сливы, изумрудная горная зелень…

Вот в этом «Эдеме» и появился весьма колоритный субъект. Смоляные космы до плеч, борода иконописная, черные, глубокие глаза, румянец на смуглых впалых щеках. Ну прямо Иоанн Креститель. Только вот вместо одежды из верблюжьего волоса и кожаного пояса на чреслах – старые армейские шаровары и ветхая фланелевая рубашка. За спиной, на перевязи, резной остроконечный посох. Завидев Астманова, дервиш отступил, провел руками по лицу. Вроде как в приветствии, но Белов понял так, что тип этот очертил границу. Странным показалось и дальнейшее поведение Астманова. Он отошел, закурил и предоставил Белову дальнейшее исследование объекта.

На крепкой, жилистой шее монаха светился серебрянный кругляш. Сергей после традиционных приветствий спросил на шугнанском диалекте про амулет. Абориген выдержал паузу и на русском ответил:

– Хотите посмотреть? – Протянул Сергею кругляшок, не снимая с шеи черного шнурка.

На серебристом металле хорошо просматривался профиль бородатого старца в остроконечной шапке. На обороте – символический знак солнца, каким его изображали древние астрологи – с широкими изгибающимися лучами – протуберанцами.

– Вот те раз! – Белов озадаченно посмотрел на Астманова. – Это же зороастриец. Огнепоклонник.

Сергей покраснел, как это у него бывало в минуты особого волнения, и вновь заговорил с новым знакомцем, на этот раз на фарси. Говорили они минут пять, после чего Белов как-то растерянно сказал:

– Он, похоже, настоящий. Говорит, что здесь облик учителя. Просит в воду не плевать, не кидать мусор. Там, ниже по течению, пир живет, его наставник.

– Да говори ты с ним на русском. Он, может, и забыл, как тебя зовут, но если рядом Сеид-ака, иди спроси, могу ли я увидеть его вместе со своим другом? Ты все слышал? Иди. У нас немного времени. – Астманов явно нервничал.

– Вы его знали, шеф? – осторожно спросил Белов, понимая, что встреча была неслучайна.

– Привыкай. Здесь все друг друга знают. Шамбала – рядом, – рассеянно ответил Астманов.

Горы, еще фиолетовые у подножий, ослепительно сияющие в вышине, цепями уходили на юго-восток, к Тибету. Все было рядом: Афганистан, Китай, Индия, небо.

Бойцы расположились позагорать на песчаном пятачке у заброшенного машинного зала, изредка на секунду-другую окунались в обжигающую воду, там, где течение замедлялось большими кварцитовыми валунами. Предприимчивый лейтенант Талихов организовал «артель» по добыче золотого песка. С помощью промасленных шерстяных тряпок, пинцета и лупы он с двумя солдатами промывал белый песок и всерьез утверждал, что тускло-желтые чешуйки и есть самородное золото.

– Пир ждет вас. – Разморенные солнцем Астманов и Белов не заметили, как подошел дервиш. К его экипировке прибавились повязка, стягивающая волосы, и моток афганской шерстяной веревки.

Оружие Астманов приказал оставить, но потом, поколебавшись, заткнул за ремень «макаров». Белов последовал его примеру: мало ли что, хоть застрелиться! Противогазную сумку, набитую сигаретами и чаем, он протянул дервишу:

– Бакшиш. А пир судьбу предсказывает?

– О судьбе не всем надо знать. Так он говорит.

Тропа круто уходила вверх, в расселину. Дервиш жестом попросил подождать, скрылся в каменной щели, а минут через пять к ним скатился камень с привязанной веревкой. Она оказалась очень кстати: базальт под ногами был покрыт багровой слизью водорослей. По дну расщелины Астманов и Белов пробирались минут десять и, наконец, увидели в просвете лохматую голову проводника. Вырвавшись из каменных тисков, увидели, что стоят на краю крохотной поляны, охваченной по кругу скалами. Пахло горьким дымком, у входа в каменную хибарку прямо на углях стоял закопченный медный чайник.

– Прямо Аламут какой-то, – пошутил Белов, припомнив легенды о Старце горы.

– Не Аламут, – негромко, но очень отчетливо сказал дервиш, и Белов смутился – шутка была неудачной. Средневековый Аламут был крепостью наемных убийц.

В хижине кто-то задвигался. На пороге появился сухой седоволосый старик. Голубая рубаха до колен, остроносые галоши на босу ногу. Астманов, прижав руки к груди, поклонился. Белов последовал его примеру.

– И вам мир, молодые люди! Али-Исмаил, сынок, чаем угостишь нас?

Пока Исмаил ополаскивал чайник для заварки, протирал пиалы, Белов во все глаза разглядывал пира. Первое, что приходило на ум, – по внешнему виду он мог сойти и за жителя Рязани и за породистого араба. Серо-голубые глаза, прямой нос, правильный овал лица. Руки крепкие, смуглые. На левом безымянном пальце серебряное кольцо – голова совы с двумя точками бирюзы. Точно такое Белов видел у человека, долгое время «путешествовавшего» по Центральной Африке.

Чай у пира был отменный. Янтарного цвета, скорее всего китайский, на дне пиалы вспыхивала зеленая звездочка… Дымок от костра успокаивал, расслаблял… Краем глаза Белов заметил, что Астманов достал блокнот. А потом услышал голос пира, хотя, мог поклясться, старик просто смотрел в глаза, едва приметно улыбаясь.

– Ты ведь не так уж и молод, чтобы изменить судьбу. Это нужно молодым, а тебе лучше помнить о прошлом. В молодости человек похож на обезьяну, а в старости более того.

Ни на следующий день, ни позже Белов не мог точно сказать, кто говорил – он сам с собой или пир?

– Нет судьбы свыше. Звезды? Они дети Творца. Звезды – вехи для путника. Сознание – зеркало. Оно больше разрушает, чем создает. Быстрая вода не отражает неба. Какая сила ведет человека? Не все ли равно? Зачем воину природа силы? Он должен знать ее направление… Судьбу пытаются предсказать от момента рождения. Разве нет времени важнее? Рок слеп. Человек имеет свободу духа и выбора. Ослабь дух – станешь заложником слепой силы. Покорность судьбе – покорность Хаосу. Ты, воин, можешь отказаться от своих побед?

Вновь в пиале заплескался чай, и зеленоватая звездочка вспыхивала на дне. Голос умолк. Белов очнулся. Он сидел один у затухающего костра. Тревога колыхнулась и исчезла: из хижины, пятясь, выходил Астманов, затем показался пир. В каменный цирк ворвался ветерок. Белов посмотрел на часы. Ого! Три пополудни. А вышли они из лагеря в десять утра.

– Пора, Сергей! С собаками будут искать! – Астманов склонился перед старцем.

– Пир, скажите, как мы закончим свою жизнь на земле? – неожиданно спросил Белов.

– Как воины. Другого пути для вас обоих нет. Идите с миром. И будьте спокойны – вашей крови здесь никто не хочет. На этой земле она не прольется. Шамбала рядом. Все будет хорошо.

Исмаил проводил офицеров до подвесного моста. Там уже крутился Талихов с двумя разведчиками – пробовали на крепость хлипкое сооружение.

– А вас уже потеряли, – радостно сообщил Талихов, – вот группу снарядили. Ну, что вам святой сказал?

– Что ночь у подножия длиннее, чем на вершине, – засмеялся Астманов.

– И все? Умный! Астрономию знает, да?

Талихов еще несколько минут торговался над пропастью с Исмаилом и выменял за пару солдатских ботинок несколько черных монет.

– Интересный чай у святого? С травкой? – спросил Белов, чувствуя легкое головокружение.

– Ну, не без этого, наверное. Не кури, пока опьянение не пройдет.

– А ночь у подножия – это к чему?

– Не знаю. Они любят загадки. Но красиво…

Напутствие пира Белов вспомнил через сутки, когда в ночной тьме, у подножия Хабуробада, на дороге встретил колонну танк дружественной армии Таджикистана. Экипажу был дан приказ стрелять по колонне, если та попытается продолжить движение. Якобы была информация о том, что в колонне среди беженцев есть боевики оппозиции. Конечно, можно было сжечь этот танк, но в Лангаре у местных стояла батарея гаубиц, минометы и батальон осатаневших от неудач и голода вояк молодой демократической республики. Знатная могла получиться бойня. А так, свернули с дороги и расположились у подножия горы. Ночь эта действительно показалась длинной.

На Памире после этого Белов бывал еще не раз. С Астмановым и без него. Но ни Исмаила, ни пира больше не встречал. Местные жители как-то неохотно говорили, что можно их увидеть зимой в горных селениях, у границы.

– Учитель, вы тогда, в Кундузе, ушли все. Семнадцать лет, и никаких известий, надежды… – Астманов опустился на колени и глубоко вздохнул, пытаясь выразить словами главное, но Сеид-ака предупреждающим жестом положил руки на его плечи.

– Сейчас ты думаешь, что тебя оставили одного, бросили. Что твои жертвы никому не нужны? Это неправда. Ты шел своим путем, боролся со своими страстями, жертвовал за себя. И стал тем, кто есть. Не торопись. Ты думаешь, я знаю, чего хочет тот, кто тебя незримо хранит? Нет. Никто не знает. Только ты и Он. Так заведено на свете. Мы все так живем.

– Учитель, где же справедливость? То, что я вынес из Сары-тепа, сегодня приносит, может быть, горе людям.

– Э, Алиша, неужели пандиты Читрала не убедили тебя, что сила не в реликвиях Арианы. Это для молодых. И ты был таким.

– Я не успокоюсь, пока не найду дорджи, – поднял голову Астманов.

– Без тебя дорджи просто камень. Загадочный, красивый, порой своевольный, но камень. Ищи. Круг замыкается. Я бы мог сказать: иди с нами сейчас. Новый избранный начнет твое дело. Вижу, что не пойдешь. А вот когда будет близок срок – все устроишь сам. И все получится.

– А четки? В чьих они руках?

– Хорошо, что не в твоих. Они не приносят счастья. Если я скажу, что десятки пытливых людей лишились ума, пытаясь повторить структуру шаров на сложнейшем оборудовании, тебя это утешит? Если ты их встретишь – пожалей, – они обоняют розу за стеклом. Ты все еще хочешь помочь предвидением и скрытым оком? Играй на своей дудке.

Астманов вздрогнул. Значит, эта чертова флейта не совпадение?

– Играй, – добродушно засмеялся Сеид-ака, – поможет ли? Поверят? Хочешь стать военной Кассандрой? В годы духовной смуты предсказатели в цене!

– Я найду дорджи, – твердо повторил Астманов. – И принесу ваджру туда, где мне будет сказано, зачем я был избран, зачем мне эти небесные мелодии и сны, похожие на казнь!

– Твой выбор, – примирительно кивнул старик и приподнялся с низенькой резной скамейки.

– Учитель, еще два вопроса. Я ведь долго не увижу вас! Исмаил – Хайр? Он помнит что-то из прошлого? Кабул. Золото, гостиницу?

– Помнит. Но это было с другим человеком. В другом мире. Ты и сам это понимаешь. Разве ты помнишь ласку матери в своем младенчестве? Но это было частью твоей жизни и осталось ею.

– Да, простите. Я все время чувствовал вину перед ним.

– Он мудрее тебя, хотя бы потому, что сумел обуздать желания. Смотри, это опасно, чувство вины может стать виной.

– Сеид-ака, а мой друг? Он дорог мне. Вы с такой печалью посмотрели на него. Скажите, что вас обеспокоило?

– Хочешь, он уйдет с нами, как ушел когда-то Хайр?

Астманов вскочил:

– Нет! Прошу вас, учитель. Это молодой ученый, честный и смелый человек. Он знает свою дорогу.

– Да-да. Все верно. И это короткая дорога побед. В его душе – буря. Поверь, он ходит по краю пропасти. Правда – клинок, слово – стрела, вопрос – выстрел в упор. Хлеб, вино, все соки жизни рождают в нем только одно – призыв к сражению. Останови его, если желаешь другу людского счастья: любви, дома, детей. Но тогда это будет другой человек. Успокойся, я же сказал, что чувство вины может неожиданно стать виной – демоном из небытия, и против него бессилен человек, ибо вымысел правдивее истины. Будь рассудителен – он обманывает смерть благодаря старым друзьям, чтобы найти новых врагов. Сколько жить такому человеку в вашем мире?

Роман с блок-флейтой

В начале 90-х, под самый развал Союза, Астманов около года промаялся дурью в Легнице, в старом немецком коттедже. Расписывал в окружной газете боевую учебу Северной группы войск, вымирающей от предательства, воровства и пьянства. И вот в один из дней на узкой кухоньке, варя пайковую гречку, обнаружил на газовой трубе бамбуковую палочку. И почему-то захотел сделать из нее флейту. Делал же из зеленых побегов клена свистульки в пионерлагере! Раскаленным гвоздем прожег дырки в бамбуке, вырезал полулунное отверстие, срезал наискосок кончик и долго мучился, подбирая размер щели для свистка.

Но инструмент не получился! Флейта ни свистеть, ни хрюкать не хотела. Ну и ладно. Зато два часа прошли в деятельном труде. Пора было идти в редакцию, посмотреть на очередной номер, где шла его статья о том, что сердце Михаила Илларионовича Кутузова похоронено не в соседнем Болеславце (Бунцлау), а в Казанском соборе, в серебряном сосуде, а памятник «храброму солдату Наталочке» – могила рядового Наталочко. Там вся земля историей дышала! Как в Израиле.

По пути в редакцию Астманов вдруг обнаружил солидный магазин музыкальных инструментов. Надо же, год мимо ходил – не замечал, даром что рядом с пивной. Зашел, уже зная, что будет искать. И увидел – розовую пластмассовую флейту. И цена была подходящей. Занял денег у бухгалтера Галины (золотая женщина!) – и купил.

На удивление быстро научился играть «Крейсер Варяг», «Мы победим», «Ноченьку», а также польский гимн и марш афганских коммандос. Последний у него в печенках с Кабула сидел: глупейшая мелодия, но впечатляла своей простотой. Да, еще «Солдатушки, бравы ребятушки». И все. Дальше дело не пошло. Но на все попойки он уже ходил с инструментом. А когда выдали очередное жалованье, то купил настоящую блок-флейту-сопрано, из груши точенную. С замшевым футляром, шомполом для чистки и баночкой вазелина для смазывания кончиков пальцев.

Флейта эта, фирмы «Музима», здорово помогала, хотя бы тем, что вводила в неистовство редактора газеты, и он был не прочь предоставлять Астманову свободный график работы. А как разливался чистый звук по гулким коридорам старинной немецкой казармы, где разместилась редакция. Песня!

Категорически играть на службе Астманову запретили после торжественного акта ликвидации Коммунистической партии в армии. Происходило это так. Руководство со скорбными лицами собрало всех в большой пустующей комнате, изображавшей еще «ленинский уголок», и розовощекий полковник, еще из политуправления группы войск, стал возвращать учетные карточки членов КПСС. Да их многие и в глаза не видели. Святая святых! А тут – возьмите, пожалуйста. Взял и Астманов. Силы небесные! Да в нее с 1973 года никто не заглядывал. По этой карте он еще был студентом сельскохозяйственного института. Дальнейшие действия вряд ли были им осознаны, но совершались с удовольствием. Отстегнув «уши» кепки, он нахлобучил ее на манер немца, замерзающего под Сталинградом. А затем, достав согретую на животе флейту, торжественно, в миноре, задул «Ах, майн либер Августин». Собрание зашлось в истерическом хохоте. Торжественность момента была смята. Карточку Астманов разорвал на глазах у политуправленца и бросил на бетонный рубчатый пол.

«Музима» с ним добралась в 1993 году в Душанбе. Здесь ей нашлось доброе дело. По вечерам в редакции дивизионной газеты частенько заводили трехчастную психоделическую симфоническую поэму-ораторию «Русские офицеры на берегах Пянджа».

Идея ее принадлежала алтайскому самородку, капитану в тридцать восемь лет Володе Молчанову. Редкий дар был у человека: баснописец, поэт-песенник, баритон сносный и на баяне-гитаре играл мастерски. Вот и оркестр: баян – капитан Молчанов, флейта – подполковник Астманов, ударные (бубен) – старший лейтенант Талихов. На вечерние какофонии охотно шли одуревающие от гостиничной скуки офицеры-миротворцы. Плата была известной.

Как Астманов «нашел» музыкальную тему вступления, для всех осталось тайной. Но диковатостью своей мелодия затягивала слушателей и легко поддавалась разработке. Правда, на Молчанова эти звуки действовали странно. Он сбивался с семиладового строя.

К лету 1994 года в Душанбе стало поспокойнее. Боевики Народного фронта еще правили бал, но война откатилась в Припамирье и к афганской границе, к Пянджу. Там обстрелы частей, застав, нападения на военнослужащих оставались делом обычным.

Для понимания дальнейших событий следует сделать вот какое отступление. После Афгана, а там Астманов был дважды, снился ему регулярно один и тот же сон. Будто убил он человека. За что – во сне не сказано. Но прячет труп и туда, и сюда, а в конце концов его находят. Сотни раз просыпался в поту, с благодарением Богу, что все происходило во сне. Рискнул справиться у психиатра. Он долго рассказывал о посттравматическом синдроме.

Интересно, о каком из? Когда позвоночник едва не перебило или башку стволом «бээмпешки» не оторвало? Сон этот в Душанбе Астманова оставил окончательно. Правда, и в Киеве была одна колдунья с фиалковыми глазами, снимала на время наваждение доступными средствами, но та все говорила о чувстве вины, присущем определенному типу людей.

Оставить-то оставил, да на его место пришел другой. Видит Астманов себя на берегу Пянджа, играет на флейте ту самую мелодию из психоделической поэмы.

И стало так совпадать, что, скажем, сегодня в ночь сон этот буколический, а через день-другой – то ли на границе, то ли в частях ЧП, и обязательно с потерей личного состава, или в городе кого-то из миротворцев застрелят.

К тому времени Астманов подружился с начальником штаба дивизии полковником Крюковым. Виктор Николаевич был мужиком мыслящим. Но вдруг приходит к нему подполковник сорока пяти лет, редактор «дивизионки», лысый, жизнью битый, и ведет разговор о волшебной флейте. Да Крюков эту флейту сто раз на редакционных посиделках слушал! Очень уж ему песни Володи Молчанова нравились. А тут дело серьезное – гибель людей, террористы, боеготовность, – какая на хрен мистика?!

Но когда уже все пределы случайности были исчерпаны – сам попросил Астманова. Мол, если будешь играть на флейте во сне, то утром докладывай вне очереди, да постарайся место запомнить.

А дело еще в том, что пейзаж видел Астманов разный. Научился оборачиваться во сне. Один раз за спиной дома стояли, улица широкая, автобус, а впереди все одно – вода, Пяндж. После этого городского видения Астманову самому тошно стало. Через два дня у дома убили полполковника Володю Бачина. Таджичонок в черной шапочке, подлюга, на глазах у всех разрядил в него обойму из «макарова» и смылся. Когда Володю, уже мертвенно-белого от потери крови, раздевали в приемном покое, о кафель звякнули несколько пуль. Не пробили ватной куртки с двух сторон.

После убийства Бачина Астманов флейту в руки почти не брал. Так, разве по великой тоске или с похмелья сурового. А сон продолжал преследовать его регулярно. Крюков уже бледнел, когда Астманов с утра заявлялся к нему в кабинет с очередной «мистикой». Но приказы об усилении бдительности в гарнизоны отдавал. Наверное, помогало. Потом Крюкова перевели во внутренний округ, а с новым начальником штаба, человеком напряженным и суровым, доверительные отношения не сложились. К тому же Астманов уж год как был уволен в запас и состоял при дивизии в качестве корреспондента «Красной Звезды».

В апреле 1998-го флейта «сыграла» в последний раз. На очень печальной ноте. Командовал тогда 201-й Гатчинской генерал-майор Валентин Орлов. Дивизия готовилась к крупномасштабным, можно сказать международным (совместно с таджикской армией), учениям у границы с Афганистаном. Замысел был набивший оскомину: дескать, прорывается в Таджикистан из Афгана большая банда террористов и пытается развязать гражданскую войну. А останавливают ее всеми силами и средствами… Такие учения обычно широко освещаются в прессе, потому Астманов зачастил к Орлову за информацией.

Здесь нужно особо оговорить, что все последующие события происходили на Страстной неделе. Пасха в том памятном 98-м году была ранней. В субботу перед Страстной (известно, что за праздник!) Астманов зашел к Орлову за предварительным сообщением для прессы.

У Орлова в предбаннике – столпотворение. Слава Занозин, адъютант, старый кадр, вместе прибыли в Таджикистан еще в августе 1993-го, подмигнул: мол, вклинимся. Прислонившись к стенке в коридоре, Астманов ждал сигнала. И тут, ну, на несколько секунд потерял сознание, заснул, что ли? И увидел: в руке – флейта. Он не играет, хотя мелодию эту чертову слышит. И смотрит на дымящийся серебристый, развороченный взрывом металл. И точно знает, что это – металл, выбеленный, как лемех о землю. И все.

Стало Астманову нехорошо. Комдиву сны пересказывать? Занозину жестом показал, что зайдет попозже, и нырнул в противоположную дверь, к разведчикам.

Начальником разведки был в то время подполковник, он еще во времена Крюкова историю с флейтой знал и добродушно над пророчеством Астманова издевался, правда, не при начальнике штаба. Атеист, а значит, не вполне военный человек. Так оно и вышло. Молодым ушел, «уволился в коммерцию».

– Ну вот, сейчас командиру доложите, он и так накрученный ходит. И к чему мне вашу информацию пристегнуть? – с досадой спросил начальник разведки.

И то ведь правда. «По дневному сновидению «отставной козы барабанщика» следует ожидать нам потерь безвозвратных» – вот это рапорт!

К Орлову Астманов в тот день не пошел, а завернул в полковую церковь, к иеромонаху о. Алексею. Батюшка его облобызал троекратно, выслушал и сказал, что бряцать оружием на Страстной, конечно, не стоит, но его воли над командованием нет, поскольку в миру он командир полевой водонасосной станции – сержант контрактной службы Алексей Буланушкин. Кстати, о наваждении с флейтой батюшка знал и снов Астманова не одобрял.

Во вторник на Страстной неделе перед вышкой командования врезался в землю штурмовик «МиГ»-спарка из полка штурмовой авиации. День ясный, как стекло, солнце сияет, ни ветерка… Летчики погибли мгновенно.

Начальник разведки, увидев Астманова, сказал:

– Вот он, ваш серебристый металл… Накаркали.

Нет, не тот металл. Быть другой беде. Тот металл «по земле ходил»! И Астманов шагнул в кабинет командира дивизии. Изложил все. И просил только одного: отложить всю «войну» до окончания Страстной недели, тем более что генеральная репетиция была назначена на пятницу – день Крестной муки Спасителя.

Орлов, явно подавленный гибелью экипажа «спарки», а трагедия произошла у него на глазах, обреченно сказал:

– Ну как я доложу о ваших предсказаниях? Мы усилили меры безопасности. Да и сроки учения установлены Москвой. В воскресенье основной этап. Да вы знаете…

– Валентин Леонидович, Страстная пятница – особый день, поверьте.

– Верю. Разделяю вашу тревогу. Спасибо, но…

В пятницу утром, во время генеральной репетиции «борьбы с международными террористами», снаряд РСЗО «Ураган» сошел с траектории и врезался в борт бронетранспортера ротной колонны. Когда на помощь бросились экипажи соседних машин, начали рваться кассеты боевой части ракеты, набитые стальными иглами (поражающими элементами). 14 апреля 1998 года погибли: сержант Шишватов Э. Е., сержант Шефер В. В., рядовой Сафин Д. А., младший сержант Коломиец О. В., младший сержант Глазунов С. Ю., сержант Велеляев К. А.

Антитеррористическое учение в субботу прошло успешно. Без потерь. А в Светлое Воскресение Господне дивизия вынесла из гарнизонного Дома офицеров шесть гробов. Лица у покойников были белее снега. Все они умерли от потери крови. Долго к месту происшествия шел вертолет – из Душанбе. Еще с десяток бойцов получили ранения.

После Воскресения Господня 1998 года Астманов никогда более не видел этого странного и страшного в своей простоте сна: он играет на флейте на берегу широкой мутной реки – Пянджа. «Фа», «ми», «соль», «фа»… Да, бесполезно…

Что не излечит железо…

Порт-Ветровск – Душанбе,

август-сентябрь 2001 г

Хозяин рыбацкого домика затеял большую приборку. Развесил на штакетнике паласы, на веревках вздулись парусами занавески и простыни. Издали понятно: на месте человек. А вот что делает во дворе – не разглядеть.

Под навесом, в чугунной печке, гудело пламя: изгибались в последних муках блокноты, гармошки карт, пузырились фотографии. Рукописи надо сжигать под присмотром: они плохо горят. Компакт-диски, оптику, ножи, медали и памятные значки с девизом «Величие Родины…» приняла шахта в лодочном сарае. Там тоже будет огонь, но посерьезней.

Теперь два звонка.

– Татьяна? Привет, голубушка… Отъездился… Устал. Ты вот что сделай. Забери завтра с утра в абонентском ящике почту, а потом кати ко мне. Про жизнь московскую расскажу… Нет, завтра… Уборку затеял… Дай порядок наведу, отлежусь… Не буду, стирай, на здоровье… Целую.

«Яша… Нет, Пушкин! Не тяни время, не определишь. Сам скажу. Дома я… Пока ты не скажешь, согласен тот «мен» с камнем на честную сделку или нет… Я тебя услышал. Теперь помолчи, говорю по делу: я готов доставить свою часть в условленное место. Пусть он тоже доставит свою. Туда же… Где? В Караганде!… Только после того, как буду на месте… Сам, не сам! По мне хоть ты, хоть твоя тетя. Вот там проверим: у кого в руках проснется крестик, тот и хозяин… Себе заберешь, на память, если пустышка… Гарантии? С его баблом – полк охраны можно выставить… Номер этот… Мне тоже интересно. До связи».

Мобильник – в шахту, реле на «шесть часов вечера после войны». Прощай, Черный камень… Вот так – откуда все начиналось, там и начало конца. Только был раньше Красноводск, а теперь Туркменбаши… Надо же было русскому форту дорасти до «баши» всех туркмен!

В сумерках Астманов пересек границу суверенного Азербайджана. Но вечерний свет не помешал стражам священных рубежей заметить и оставить на память вложенные в загранпаспорт зеленые бумажки.

В сумерках над Черным камнем выбило из старого сарая протуберанец, а через минуту-другую дружно занялись сухие шпалы и просоленная обшивка из бондарной клепки. Пограничный наряд доложил о пожаре, точнее о том, что сгорела хозяйственная постройка, а дом целый, но хозяин отсутствует. Как выехал до обеда, так и не возвращался.

Черноокая бакинская ночь… Воистину, за Дербентом – Восток! Воздух, вода, мясо, зелень, вино – иные! Мугам – сладкая истома сердца. Где струна, где голос? «Юбилейный… Двадцать пять, «четвертак», понимаешь, да? Святой человек!» – шепчет Астманову гостеприимный хозяин, «фармазон» Исмаил, глазами указывая на седого, сгорбленного певца.

Утром в аэропорту Туркменбаши вышел Зиямутдин Сулейман-оглы, гражданин Азербайджана, заместитель генерального директора фирмы «Манас». Он направляется в Ашхабад для встречи с потенциальными клиентами. Остановка в Кизил-Арвате объясняется тем, что в окрестностях города находится дорогая его сердцу могила.

Утром, у Черного камня, приметив дым над рыбацким домиком, схватилась за сердце полная гречанка. Водитель успокоил: были тут ночью пожарные, сказали, что сарай сгорел, а домик цел, только вот хозяина не нашли. Гречанка в сердцах хотела разорвать плотный листок с гербами, но потом одумалась и утолила ярость, сорвав с двери пластилиновую печать. Она – хозяйка. В абонентском ящике старого ишака не было никакой почты, кроме генеральной доверенности на ее имя. И как хозяйка она встретила вежливых, но очень настойчивых людей, имеющих право на обыск. Смотрите все, что нужно, ведь исчез человек. А зеленая тетрадка, чужим ее не нужно просматривать, прилипла к животу до того, как визитеры пересекли порог…

«Если гражданин Астманов объявится – непременно сообщу, давайте номер, куда позвонить…Кто он мне? Ты, капитан, у матери своей про Астманова спроси, кто он мне и кто ей. Они за одной партой, кажется, сидели. Так и скажи, Таня-гречанка рекомендовала… По существу? Друг, товарищ и брат по несчастью». Таня вытирает уголки огромных карих глаз…

Следы азербайджанского коммерсанта Сулейман-оглы оборвались в Ходженте. Через перевалы Шахристан и Анзоб в Душанбе прибыл гражданин России Алексей Астманов. Собственный корреспондент электронной газеты «Интерфакт. ру». Издание малоизвестное, безобидное, а потому аккредитацию в департаменте информации МИД Таджикистана Астманов прошел без труда. Конечно, сработали и старые связи. Правда, начальник департамента, задумчиво посмотрев на Астманова, сказал: «Леша, покайся, ты ведь не за этим сюда прибыл».

В июле 2001 года Душанбе стал Меккой для журналистов и шпионов, что уже давно одно и то же. Антитеррористическая коалиция готовилась нанести смертельный удар талибам и под этим предлогом размещала свои военные базы в столичных аэропортах среднеазиатских республик. Астманова позабавила суета в гостинице «Интурист» и у афганского посольства и восхитили непомерные цены на краткосрочные визы и место в вертолете. Нет денег – нет билета в театр военных действий! Афганцы уловили момент истины. Журналисты всех стран жаловались на алчность афганского консульства, но в столицу Северного Альянса – нищий поселок Ходжа-Багаутдин – рвались, как голый в баню. Это же высший пилотаж: «Наши камеры установлены на линии фронта…» и т. д. Полный расчет с талибами, приютившими Усаму бен Ладена, был близок.

Несмотря на визу и посадочный талон, за Пяндж Астманов не собирался, считая, что интернациональный долг он выплатил с процентами. К тому же в Ходжа-Багаутдине можно было встретить немало старых знакомых, а вот это было бы попросту опасно. Виза – часть легенды. Но судьба распорядилась иначе.

На задворках военного городка 201-й дивизии, у заброшенного ипподрома, приютилась контора с очень интересной вывеской, на которой значилось, что за высоким колючим забором находится «номерной узел связи», собственность России, и посторонним здесь нечего делать. У ворот из толстого железа Астманов замедлил шаги, закурил. Пусть дежурный доложит о визитере, даром, что ли, видеокамеру под фонарь замаскировали. Ну вот, и звонить не надо, прошел доклад. За бронированной калиткой его заключил в медвежьи объятия полковник Агеев.

Еще на огромной черной сковороде шкворчала баранина, но уже махнули по полной за встречу. Душа просила… А закусить поначалу можно и «таджикским салом» – зеленой редькой. Засмеялся Астманов, вспомнил, как угадывал национальность Агеева. Смугловатая кожа, скуластость и ярко-карие глаза – не из Муромских лесов! Астманов пошел на уловку. Быстро так спросил:

– Назови любимую книгу.

– «Слово о полку Игореве». Ну, я ответил, давай ты.

– Половец! Верно?

– Надо же, – сокрушался Агеев, протягивая офицерский швейцарский нож поставленным в заклад против «Зиппо», – ловко поймал, в «Слове»-то никого, кроме славян да половцев, нет.

– А половцы не славяне? – Астманов вернул пузатенький красный «Виктор» владельцу… Давно это было.

После четвертой: «Выпьем, чтобы за нас попозже «третий» пили», Агеев без обиняков спросил:

– В Ходжа-Багаутдин зачем собрался? По старым знакомым заскучал?

– Уже просветили, да?

– Служба такая. Да ты и не прятался особо: гостиница – номер одноместный, в посольстве обнимался. Мехди, Абдулло – люди заметные. Задумал что-то? Ведь крыша твоя, «Интерфакт», блеф.

– Конечно, «Солдат России» надежней была! Не подводила, даром что «дивизионка».

– Почему была? С твоей легкой руки и сейчас… Не обижайся, понимаю же, недаром прилетел.

– Ходжа-Багаутдин мне неинтересен. «Интерфакт» – отмазка, ты прав. Мне твоя помощь нужна. Сразу говорить или еще по одной? И давай на карте… откроешь?

– От тебя нет секретов. Да и новостей особых нет. Покажу, наливай.

Из кухоньки вышли в кабинет Агеева. Новой деталью обстановки для Астманова стал ноутбук «Тревел мейт».

– Красиво жить не запретишь. Хорошая машина. Сеть подключена?

– Какая Сеть! Категорически запрещено. Да и «комп» – левый. Тут одного москвича, твоего коллегу, журналиста, отмазали от больших неприятностей. Кстати, в гостинице. Шлюху снял на ночь, а дело обернулось попыткой изнасилования. Ну, типичный наезд. Что-то он там о выборах, демократии таджикской писал.

– Буров? Ну, вы благодетели. Или рекомендовали? – Астманов ткнул пальцем в потолок.

– А то? Его вели от самолета. Но ушлый хлопец, всех обошел, а вот перед отъездом расслабился. Если бы не вино и бабы, кто бы одолел героя? Хорошо успели на борт запихнуть. Вот, оставил на память.

Астманов припомнил корреспонденции Бурова из Таджикистана. Одна – «Дюжина навозных мух» – оставила глубокое впечатление. Насекомых корреспондент считал между ног душанбинской проститутки.

Агеев отдернул плотную штору, скрывающую «двухсотку», высветил настольной лампой долину реки Кокча.

– Смотри. Здесь, по последним данным, Северный альянс. Левее талибы. Вот переправа. Мост деревянный, но крепкий, танки по нему идут. А вот на эту горку «умаровцы» наведываются, тоже на танках, бьют по переправе.

– Технику нашу гонят альянсу?

– Угадай с трех раз? У Ахмадшаха брони и оружия уже на две армии, и гонят каждую ночь. У талибов тоже сил и средств хватает. И все стоят как вкопанные. ОНОФА каждый день подает сводки об уничтожении десятков талибов, а те, в свою очередь, о победах вещают. Но никто реально не движется.

– Сергей, представь, ты – Ахмадшах, я – мулло Умар. Над моей головой уже занесен меч, но я тебя крепко держу за горло. Что ты скажешь?

– Думаешь, торгуются? Может быть и такое. Но у нас есть информация, что ИДТ накапливает силы, значит, готовятся наступать. А если мощный прорыв и талибы сомнут альянс? Тут полсотни километров оперативного пространства не осталось. Тогда что?

– А ничего! Кокча не последний рубеж. Или кто-то уже взял Панджшер? Или на юге талибы себя уверенно чувствуют? Не поверю… Кстати, прости, нарушаю правила, откуда информация об усилении группировки ИДТ на этом участке? Афганцы? Это несерьезно. Они заинтересованная сторона. Они «дезухи» в эфире пятнадцать лет назад гоняли. А мы – верили. Как же, перехват!

– Если ты такой умный, то съездил бы в Ходжу да посмотрел. Знаешь же – мы в политику не лезем. Нам бы не прозевать прорыв на кулябском направлении. Опасность реальная. В Кундузе – Джума Намангони, Юлдашев со своими нукерами – этим Узбекистан подавай!

– В Ходжу… Кстати, а нет ли военной мысли о том, что талибы и альянс могут помириться на каких-то, ну, самых невероятных условиях?

– Леша, это версия для печати. Какой мир! Они днями и ночами лупят друг по другу из танков и «саушек». Логика крупного калибра.

– Хорошо. Допустим, я соберусь в Ходжу. Подниму старые связи. Проверю вашу, пардон, посольскую, информацию на месте. Явлюсь к тебе, лично к тебе с докладом…

– Награда найдет героя, Леша. Не могу просить, но если решишь…

– Уже решил. О награде давай подробнее. Не напрягайся. Никаких секретов, пакетов, «живой» контрабанды не будет. Нужен вертолет, вот сюда. – Астманов ткнул в черный кружок на краю Усойского завала, у тонкой синей ниточки – речушки Лянгар, – и приложил палец к губам. Агеев понял, увлек Астманова на кухню, включил магнитофон. В узкой комнатушке забился страстный голос бессмертной Гугуш.

– Ирхт? Гидропост? Ты что, тоже заболел этим мифом о «спящем тигре», «голубом драконе»? Тут один уже угрожал взорвать завал. Стыдно стало мужику, когда ему передали, сколько в пересчете на тротил нужно.

– Не заболел. И ядерный фугас туда не потащу. Нет у меня такого. А хорошо бы, а? Засесть в каньоне и сказать: руки вверх, сукины дети, бросайте оружие, а то всех потоплю! Но если ты не услышал, повторю: мне нужно попасть в Ирхт или между двумя постами. Точнее скажу на месте. Я один, без груза. Забирать не надо, садиться не надо, пусть зависнет на чуток. Можешь помочь? Керосин, эксплуатация – все с меня, наличными. К нашим не ходи. Сдадут их сразу. Пройдись по народной армии. Есть же лихие ребята. У Гафара, у Захира – классные машины, арктический вариант. Охотников возит «Тур». Ну, поможешь? Меня представь как отставшего от экспедиции. Есть же сейчас на Федченко кто-то, ну альпинисты поблизости, наконец.

– Да не учи ты ученого, – пристыдил Агеев. – Хорошо вот здесь по карте размазывать… Полетишь в Ходжу?

– Поможешь вертушку организовать?

Ударили по рукам и вновь прошли в кабинет со стаканами в руках:

– Давай. За удачу… А теперь запоминай: Суфи Амин, Сайдулло, Ходжа Махмат, Архун, 1692, 0020, имамсахибское направление. Чахиаб, точно ли учебный центр? Далее, 6488, Ходжи Умар, 9652, Моулави Мухви, 2946, Хошим…

В «Интуристе», куда Астманов вернулся за полночь, жизнь только начиналась. Столики в летнем кафе были облеплены газетчиками, российскими миротворцами и проститутками. Дымились мангалы, орали в разных углах сразу три магнитофона – пели на русском, турецком и английском, бегали официанты в красных камзолах и желтых каскетках со шнурами. Шумно было и в холле: очередная партия журналистов вернулась из Ходжа-Багаутдина и делилась впечатлениями с коллегами, которым героический вояж только предстоял. Астманов присел на мягкий кожаный табурет под пальмой, стараясь уловить что-нибудь интересное… Уловил! Атлетического сложения молодой человек на хорошем английском спрашивал у администратора, вернулся ли в свой номер господин Астманов, представитель «Интерфакта». Астманов медленно развернулся на табурете в обратную сторону и за стеклянной перегородкой бизнес-центра увидел профиль Самко, склонившегося над клавиатурой. Нашли! Ну, тем лучше. Значит, клюнули. Эх, еще бы день-другой!

Поход в номер по запасной лестнице и сборы необходимого имущества заняли не больше десяти минут. Проблем с ночлегом не было – в десяти местах могли принять Астманова, с песнями и плясками. И пусть «папаясовцы» обкладывают афганское посольство, где перед вылетом собираются группы журналистов. На вертушках свет клином не сошелся! В Таджикистане хорошие дороги и опытные водители, которые любят журналистов и доллары.

Верно, что от чертей лучше всего прятаться в пекле. К трем часам пополудни Астманов с облегчением растянулся на курпаче в отсеке глинобитного сарая. Гостиница в Ходжа-Багаутдине была под стать всему поселку и событиям вокруг него. Особенно умилило то, что распорядитель попросил не мочиться во время мытья в душе. «Там, глубокоуважаемый, нет стока. Просто яма».

Хорошо спалось Астманову в эту ночь. Снилось сладко, что живет он в особнячке под Кветтой и поджарые моджахеды с горящими глазами фотографируются у стен, увитых алыми цветами кампсиса. А ведь раздумывал когда-то над тем, что сладкие сны – утешение за несчастье при дверях. Да мало ли озарений странно пропадает в суете жизни?

А вот полковнику Агееву было не до сна. Что же такое зацепил Астманов, если за ним по пятам идут весьма серьезные люди? В полдень в городском парке, где Агеев любил поесть «уличного» плова, к нему за столик подсели двое. Средних лет мужчина, смуглый, с роскошной седеющей шевелюрой, и симпатичная хрупкая шатенка. Седой, предъявив вполне солидные «корки», пошел в атаку:

– Сергей Иванович, нам известно, что у вас в гостях побывал подполковник Астманов. Мы его должны увидеть, и как можно быстрее. Вопрос известен вашему руководству. Можете позвонить прямо отсюда. Вот убедитесь, этот номер дают немногим.

– Запаса, – задумчиво протянул Агеев, разглядывая протянутый шикарный мобильник.

– Простите?

– Я говорю, подполковник запаса Астманов. И думаю, что же он должен был сотворить, чтобы его с собаками искали? Обычный газетчик, душа-человек. Да, номер правильный. И зажали меня по науке. Так что? Слово за слово?

– Хорошо. Астманов вывез нелегально из России предмет, имеющий отношение к безопасности государства, обороне, стратегии, как хотите. И нам нужно его остановить.

– Официальная версия, да? А вы ведь знаете, где сейчас Астманов? Только не врите, иначе не буду разговаривать.

– Знаем. – Шатенка подняла глаза на Агеева, и тот понял свою ошибку – главная здесь эта Мата Хари, «седой» – проводник, прикрытие. – Знаем и то, что он просил помощи в доставке, прикрытии, при передаче этого предмета. И ему нужен вертолет. Достаточно?

– Я буду разговаривать только с вами. – Агеев поднялся, не обращая внимания на попытку «седого» вновь вступить в разговор. – Давайте, леди, прогуляемся среди этих колдовских чинар. У них особая энергетика. Скажите своему спутнику, пусть отстанет этак шагов на пять… Утром здесь легко дышится, в обед чудесно кушается.

– А вечером, – игриво продолжила спутница, – легко любится?

– Увы, вечером здесь лучше не бродить, застрелят ненароком. Значит, Астманов сейчас в…

– Ходжа-Багаутдине. Или еще в какой-нибудь афганской дыре, но он все равно вернется к вам. Прошу вас, скажите, что ему было нужно?

– Хорошо. Не Астманов меня просил, а я его. Это закрытая тема? Да? Я знаю то же, что и вы, – Астманов вернется и взамен за информацию попросит перебросить его вертолетом в указанный им район.

– Когда он вернется? Условлено?

– Нет. Оттуда можно и не вернуться.

– Он один здесь?

– Не думаю. Если бы был один, то зачем ему вертолет? – Агеев не упустил возможности запутать след. – Да и, честно говоря, я не уверен, что ему нужен вертолет. Еще пара рюмок – и танка хватило бы.

– Мы можем рассчитывать на вашу помощь? Учтите, если вы скажете «нет», то получите приказ.

– Нет, о лотос моей души. Спасибо за предупреждение. Говорю: нет. Астманов, между прочим, частное лицо. А вот что я сделаю, так это расскажу ему при встрече о нашей беседе. Всего вам доброго, дорогая Мата Хари.

Агеев махнул водителю разбитой вдрызг «шестерки» с фиолетовыми шашками на лобовом стекле:

– На девятый километр, брат. Поехали.

Краем глаза он заметил: шатенка нажимала кнопки сотового телефона – скорее всего, записывала номер такси. Убедившись в отсутствии «хвоста», Агеев изменил маршрут:

– Извини, брат, едем в авиагородок.

Теперь мог помочь только один человек: хозяин хитроумной организации «Тур» – Михаил Петрович Карганов, среди своих – Карга. Заслуженный летчик СССР, заслуженно известный альпинист и фанат горной охоты. Карганов, выйдя на пенсию, занялся организацией охотничьих туров на Памире. Естественно, основная финансовая деятельность «Тура» осуществлялась в Москве. Душанбе служил перевалочной базой для любителей экзотической охоты, людей, разумеется, состоятельных. Охотничьи домики «Тура» – сказочные теремки с барами и ватерклозетами – были разбросаны по всему Памиру. И, между прочим, никто на них не посягал. Доставляли дорогих гостей в район охоты (непременно удачной!) вертолетами гражданской авиации. Все четко, правильно, красиво. Дорого? Это не вопрос, если в вашей жизни не сбылась лишь одна мечта: иметь черепа козлов со всего света…

Карга, прекрасно осведомленный о роде занятий Агеева, понимающе кивнул:

– Подсадим. Четыре рейса на неделе. Условия прежние, да еще плюс пятьсот. За «ниткой» неспокойно, сам знаешь.

– Не надо за «нитку». Но пятьсот так пятьсот. Парню нужно попасть на Сарез. В район второго гидропоста.

– Ирхт? Твои тоже болеют этими бреднями о «Голубом драконе», атомной бомбе под облаками? – изумился Карганов. – Я тебе ручаюсь – о Сарезе пишут те, кто видел озеро пять лет назад либо не бывал там никогда. Вон, узбеки расшумелись, наши спасатели тоже. Не думал, что Усой можно в политику втащить. Скоро они и ледник Федченко на выборы выставят.

– Петрович, ты меня знаешь, я в географии не силен и выше Воробьевых гор пешком не поднимался. Не мой профиль. Сложность есть. Парень не может идти под своей фамилией. Можешь помочь?

Карганова просьба не удивила. Приходилось ему и в Афган забрасывать и оттуда вытаскивать, сбрасывать, по просьбе Агеева, грузы на сопредельной стороне – все имело свою цену. И этот случай не исключение. Он полистал блокнот:

– Клиент на английском говорит?

– Английский, фарси – свободно. Полиглот.

– Фарси – забыть. В группе есть иранец. Так, значит, отстанет от группы на денек… пан Пучински или Пуджински? Как правильно? Пусть твой полиглот пару фраз на польском выучит.

– Да знает он, и не пару. Служил в Легнице. Говори, дальше как?

– С поляком уладим. Задержали документы при оформлении. Дальше, как обычно, расчет у борта. Считать?

– Можешь «за так»? Считай – твой бизнес. Ты дай мне посмотреть о Сарезе, что там пишут?

– Вон, в той синей папочке. Хочешь, сделай копию.

– Нет, прочту тут. Мне для общего развития. – Агеев мысленно усмехнулся. Если прослушали почти весь его разговор с Астмановым в кабинете, то копии статей – идеальная наводка. С чего это вдруг интерес к завальным озерам?

Дракон и гадюка

Не следует видеть человеку, как оживают горы. Занесенный снегами Усой спал, когда гигантская каменная стопа вдавила хижины в мерзлую землю и перегородила долину реки Мургаб. Смерть во сне – милость Всевышнего. Каменная плотина стала надгробием шестидесяти жителям кишлака. За сотни километров от Усоя в ночь с 18 на 19 февраля 1911 года под развалинами домов, лавинами и оползнями погибли тысячи людей, трескался и вылетал на берега ледяной покров озер.

Первых исследователей Усойского завала поразили его размеры: высота достигала семисот пятидесяти метров, длина – четырех километров, ширина более трех. К концу лета воды Мургаба затопили большое селение Сарез. Отсюда и название – Сарезское озеро. Мургаб пробился через подножие завала через пять лет многочисленными родниками. Вода в камне не удержится!

В описании 1911 года указывалось, что длина водоема не превышает двух километров, а глубина такова, что видны верхушки высоких деревьев. Через четверть века глубина Сареза достигла пятисот метров, а площадь поверхности – восьмидесяти квадратных километров.

Просматривая синюю папку, Агеев все больше убеждался в том, что Сарез привлекает внимание в годы, суровые для людей. Будто озеро само служило генератором страха. Его называли «спящим тигром Приаралья», «мургабской бомбой с зажженным фитилем», «голубым драконом Памира». Допустим, в очертаниях озера Агеев сумел рассмотреть нечто вроде круглоголовой ящерицы. А вот относительно страхов? Семнадцать кубических километров воды на высоте более трех тысяч метров, удерживаемые завалом, – это действительно серьезно. Одномоментное разрушение завала – катастрофа для сотен тысяч людей, живущих по берегам Пянджа и Амударьи. Но все дело в том, что Сарез, словно в издевку, одним исследователям давал пищу для страха, другим – бесспорные доказательства прочности завала. Разрушение перемычки вследствие ее размыва уже планировали на конец семидесятых годов, однако новый потоп не состоялся. Оптимисты восторжествовали. Но летом 1994 года голова каньона на тыльной стороне завала врезалась в перемычку сразу на сорок метров. С учетом обстановки в регионе появилась прекрасная возможность использовать Сарез не только в научном плане. Нестабильность в регионе, «аварийное» озеро в воюющем Таджикистане, бен Ладен в Афганистане. Пожар в бардаке во время наводнения, одним словом!

Пытаясь понять стремление Астманова попасть на Сарез, Агеев обратил внимание на статью с грозным предупреждением о том, что «проблема высокогорного таджикского озера Сарез, грозящего катастрофой всей Центральной Азии, продолжает волновать умы ученых из разных стран мира». А ниже чиновник из Министерства чрезвычайных ситуаций Таджикистана описывал несколько иную ситуацию.

«…После распада Советского Союза Таджикистан оказался один на один с этим красивым, но вместе с тем очень опасным объектом, расположенным в высокогорном, сейсмически активном районе… Решение вопросов Сарезского озера в первую очередь требует объединения усилий государств Центральной Азии, Афганистана и действующих в нашем регионе международных гуманитарных организаций… Нам нужно скоординировать свои действия в этом направлении… Но непонятно, почему они не обращаются к нам, в Управление Сарез при МЧС РТ, со своими вопросами, не интересуются нашими планами и не делятся своими разработками… наши узбекские коллеги до сих пор молчат… МЧС Таджикистана организовало Международную конференцию по предотвращению чрезвычайных ситуаций природного характера. Сделано это было для того, чтобы наши соседи – Узбекистан и Туркменистан – поближе ознакомились с источником возможной угрозы катастрофы для их стран. На конференцию мы пригласили специалистов из этих республик, в том числе и руководство ННО «PLANETA», но никто из них не приехал. Как можно после этого говорить о серьезности намерений руководства «PLANETA», выдвигавшей лозунг: «Мы вместе сохраним планету», если они, разрабатывая свой проект по решению вопроса Сарезского озера, даже не сочли нужным обратиться в Управление по решению вопросов Сарезского озера при МЧС РТ, без согласия и разрешения которого доступ на Сарезское озеро категорически запрещен?»

– Ну, хоть тут можно насолить братьям-узбекам. Вы наши поезда не пропускаете, а мы на Сарез тропы перекроем, – засмеялся Агеев.

– Ты о чем, – не отрываясь от расчетов в блокноте, спросил Карганов, – нашел интересное?

– Не совсем. Но подозреваю, что завальные озера могут стать предметом национальной гордости.

– Удивил! Вот из Чернобыля сделали полигон и бабки зарабатывают на желающих. Хочешь поэкспериментировать – плати! А Сарез – аналог. «Чистая» бомба! Кстати, нам дали предупреждение о запрете пролета над Сарезом. Там что-то крутится непонятное. Вот и твой клиент туда же. А спрошу – зачем, – ведь не скажешь? Деньги, ясно, не твои. «Аквариум» столько не отвалит.

– Было время – и не столько давали. Да что тебе объяснять! – неожиданно обозлился Агеев. – Сам все знаешь. Давно погоны снял? Если начальник Генерального штаба прилюдно заявляет, что вы будете кататься на старой технике еще лет двадцать, то какие вопросы? Давай по моему делу. Я светиться у тебя не буду. Смотри на фото. Это он. Главная примета – слегка вдавлена переносица. Шрам небольшой, но заметный. Называй время и место.

– Здесь. У меня. Тринадцатого сентября. В десять часов. Вылет в одиннадцать. Возможны изменения, по погоде. Хотя в эту пору – видимость миллион на миллион над всем Таджикистаном. А фото свое спрячь – эта личность мне известна. К Ритке моей клинья подбивал. Он на «Красную Звезду» работал?

– На кого он только не работал, – буркнул Агеев, – а где сейчас дочка? Что-то давно ее на экране не было.

– Отправил в Москву. В городских «новостях» работает. Здесь петля затягивается. Сколько журналистов погибло? А я тебе скажу: человек восемьдесят за десять лет. Страшновато. А Ритка, она без «адреналина» не могла. То под обстрел, то к моджахедам. Ты же знаешь, девка крупная, видная – в такую не промахнутся. А твой протеже, он с дочкой одно время плотно работал. Как-то даже замещал ее в отпуске. Да потом что-то случилось, она Алексея возненавидела. Я не вникал, честно говоря. Да и потом, он старше Риты лет на двадцать.

Агеев протянул руку, задерживаться у Карганова не стоило:

– Ну, тем лучше. Выходит, лично известен.

– Давай, брат, удачи. Смотри же, машина закрутилась. Если что не так – дай знать.

Подтекст последних слов Карганова был ясен: неустойку, в случае чего, платить придется. Таковы были традиции «Тура».

Вечером Агеев имел обстоятельную беседу с начальником. Шеф «узла связи», за глаза именуемый «мурза», ко всему носил фамилию Акчурин и родство с замечательным востоковедом оправдывал. С Агеевым же они были знакомы с лейтенантской юности и втемную не играли. Поэтому Агеев изложил в начале разговора все события дня, за исключением поездки к Карганову. Это пока планы.

– Давай думать, Сергей. – Шеф облокотился на зеленое сукно старинного стола, поиграл мощными покатыми плечами. – Давят сверху. В зависимость от твоей информации поставили мой перевод в Москву. Самому странно, дело ведь решенное. Кого Астманов так зацепил?

– Чего они хотят, Асан?

– Того же, что сказали тебе. Нужно помочь частным образом достойным людям и прочее. Понимаешь, по ЗАС намеками! Давай препарировать это дело.

– Хорошо. Астманов у меня был. Собирался в Ходжа-Багаутдин. Я попросил его уточнить некоторые позиции. Дал привязку. Крамолы в этом нет. Он попросил помочь ему организовать вылет вертолетом. Куда, обещал сказать по приезде. Это все.

– Когда он вернется?

– Если будет угодно Аллаху, то одиннадцатого-двенадцатого. Асан, в чем дело, они же знают, где сейчас Астманов. Там от их конторы косой десяток сидит!

– А если это не ФСБ? Так, прикрытие, все эти корочки. Я уверен – затея частная. Просто есть хороший выход на самый верх. И они уверены, что ты знаешь, куда собрался Астманов.

– Знаю. И еще, после твоих слов подозреваю другое. Все, кто знает, могут надолго замолчать. Именно поэтому я тебе ни слова больше не скажу до его приезда. Давай так поступим?

– Ладно, попробуем спустить на тормозах. Последний вопрос. Не мой, разумеется. Астманов ничего не оставлял у тебя на хранение?

– Некий предмет, имеющий оборонное значение? Жаль, нет иконы, поклялся бы, что не принимал, не обещал и так далее. А так просто скажу – нет.

«Рыночная разведка! Сами себе не можем признаться – деньги стали идеей» – эту мрачную мысль Агеев решил вытравить с помощью плотного обеда и стакана местной водки – жесткой настолько, что спирт и вода в ней, казалось, существовали порознь. Уличный плов и спиртное оказали благотворное воздействие на сильное большое тело. После обеда ожидался волейбольный матч с ротой охраны. И было наплевать на всех проникновенных шатенок. В конце концов, совесть была чиста: история с Астмановым – обычное профессиональное занятие, вербовка.

Через два часа Агееву, уже натянувшему линялую футболку, стало плохо. В госпиталь его доставили в бессознательном состоянии.

– Отравление. И, похоже, перитонит развивается. Пока такой диагноз. Не жаловался на боли в области живота? – Начальник терапевтического отделения был явно обеспокоен.

– Он на волейбол собирался! Утром был у меня – живой, здоровый, – запротестовал Акчурин.

– Помнишь, в девяносто третьем, под Новый год, шампанское? Примерно те же симптомы. Тогда трое посольских скончались. Думали – цианид, оказалось – сложнее. Но это предположение, понимаешь?

– Меня тогда здесь не было, – тоскливо ответил полковник, понимая, что жизнь Агеева висит на волоске. – Если найти следы яда – это поможет?

– Было бы кстати. Явно – сложная органика, высокая степень инфильтрации. Одним словом, «боевое отравляющее» – такая динамика! Только чем сложнее состав, тем быстрее распадается…

Акчурин уже не слушал размышлений медика, он набирал номер узла связи, чтобы отдать приказ вывернуть наизнанку забегаловку в парке, где Астманов любил поесть уличный плов.

Дохиль

Сколько же нужно было выпить, чтобы назвать Ходжа-Багаутдин городом и всерьез утверждать, что именно в этом захолустье решается судьба Афганистана? По всему выходит, что есть у спектакля толковый постановщик. Кто? Да какая разница? И за державу не обидно, приняла ведь участие: весь Северный альянс ходит с автоматами Калашникова, катается на танках и бронетранспортерах советского производства, стреляет из тех же пушек, что двенадцать лет назад еще били по моджахедам Ахмадшаха Масуда. Снаряды, конечно, и новые есть, громоздятся ящики на переправе – но они уже не в погашение интернационального долга. «Росвоор» в кредит Афгану не даст!

Вот такие, ни к чему не обязывающие мысли лениво ворочались в голове Астманова, листающего довольно свежие российские и таджикские газеты, оставленные в его пристанище прежним жильцом. Выпорхнувшая из складок «толстушки» визитная карточка пролила свет на личность предшественника. Виктор Хлыстун… Астманов в восторге хлопнул ладонями по столу: надо же, короля «автомобильного» жанра загнать в Ходжа-Багаутдин. Ай да «Труд», профсоюзы – школа коммунизма! Впрочем, после трех дней прогулок по военной столице Северного альянса, поездки в Панджшер и Файзабад следовало бы признать философскую концепцию Востока: «Ничему не удивляйся!»

Талибы, с их якобы превосходящими силами, стоят на месте – нормально. Десятки лагерей беженцев второй год бедствуют «между двумя огнями» – в порядке вещей. Здесь и резерв пушечного мяса. Беспрепятственная доставка товаров через линию фронта – это национальное достояние. Кто посмеет тронуть торговца?

Все это уже было: автоматы, танки, рваные галоши на худых грязных ногах, гашиш, «бакшиш!», беспорядочная пальба трассерами по ночам, дуканы, набитые гуманитаркой (а для чего она, если не продавать?).

И не так уж мрачно: «пудар» (героин) суют открыто, и доллару указали его место – это прогресс. Килограмм «пудара», «сахарного», – шестьсот долларов, поездка на двадцать пять километров – сто долларов. За рубль? Прав классик: «Скоро будут давать в морду». А чем он лучше бумажного мусора афгани?

Впечатляло и то, что за небольшую сумму северяне могли организовать минометный «обстрел талибов». Во времена ограниченного контингента огневой показухи на советский манер, для корреспондентов и проверяющих, афганцы не устраивали. Была цена патрону!

Но не ради этих впечатлений Астманов совершил «дохиль», так иносказательно афганцы в Душанбе именовали поездки в свою же страну. Всему свое время: когда-то Астманов и сам говорил «за речку», то есть в Афганистан.

А вот в чем действительно стоило удостовериться: в Файзабаде и Ходжа-Багаутдине собрался весь цвет «Джамаат-и-ислами». Ну и что? Сидела уже эта «ислами» в Кабуле. Афганистан политических реваншей не знает. Хотя рука у Ахмадшаха твердая. Только бы здоровье не подвело. Астманов увидел военного лидера Северного альянса в Файзабаде мельком, у резиденции Раббани. Запомнились впалые желтые щеки, глубокие резкие морщины и взгляд. Вдаль, поверх охраны, корреспондентов, куда-то за горную цепь были устремлены глаза «Панджшерского льва». К ответам не придраться – дипломат: «У талибов много врагов не только в Афганистане… Они сдают завоеванные позиции… Наши силы растут… Мы выступаем за формирование коалиционного правительства… Народ сам решит, кому должна принадлежать власть…» Мягко, равнодушно говорит. Так на Востоке врут, когда не особенно хотят это скрывать. А почему он должен говорить правду ангажированной своре любителей новостей? Спрашивают одно, пишут другое… Разве вчерашний СССР не знает за собой кровавой вины? Или не Запад вскормил талибов? И закрадывалась мысль: Раббани, Ахмадшах, верхушка Северного альянса в этом глухом углу – они уходят с политической арены. Не торопясь, достойно, но уходят. Кто придет им на смену? Да хоть новый сын водоноса – Бачаи Сакао! Не привыкать. Такова участь Афганистана.

Сложнее всего было общаться с кадровыми офицерами – эти повидали всякой власти от Дауда до Махмуда, но не забывали, как шурави предали Наджиба. Неприятно, конечно, когда афганец уличает «папашу СССР» в вероломстве… Но это лирика. А вот информация с точек, указанных Агеевым, сначала казалась невероятной!

В Кундузе, где талибы якобы сосредоточили около двадцати тысяч бойцов, таковых оказалось в десять раз меньше. Еще в августе, по данным осведомителей, танки, самоходки и бронетранспортеры ушли в сторону Мазари-Шарифа. В Калай-заль, Сахсакуле у Моулави Мухви и Насрулло – не полторы тясячи штыков, а нет и ста человек. В Имамсахибе, Дашти-Арчи, Шахраване, Ходжагаре – та же история. Агееву подсунули сведения о численности талибов «в квадрате». Мудрый народ афганские таджики! На глазах у немногочисленных на севере талибов ощетинилась и напряглась 201-я дивизия. И только ждала, чтобы хоть один снаряд залетел с той стороны. А чей – неважно!

Загнанной в угол двадцатитысячной группировке Северного альянса в провинции Тахар противостояло не более трех тысяч талибов. И они были готовы в любой момент удариться в бега, судя по тому, что ночевали в полевых лагерях, постоянно меняли места дислокации. Как будто ждали грома с небес. И везде одни и те же данные: в августе талибы отвели броню и артиллерию на юг. Становилось ясно: «Талибан» в атаку не пойдет. Не те силы. Альянс не рвется в бой – вот это интересней. Они тоже чего-то ждут. Опять политика… Может быть, пригодится для понимания ситуации то, что крутятся в ставке индийцы, иранцы, «офицеры связи» «амрикос», турки. Даже арабы гуляют по Ходжа-Багаутдину. Парочку видел Астманов. С телекамерой не расстаются. Поговорить бы, спросить, как это «Аль Джазиру» до сих пор не закрыли? Но больно неприветливые ребята: легкий кивок, руку прижмут к груди и проходят мимо дальше информацию собирать.

Сведения о численности и вооружении талибов на линии фронта по реке Кокча и в провинциях Кундуз и Талукан Астманов без труда собрал в лагерях беженцев «Турпи», «Караул» и «Араб-Кокуль» (тем врать было незачем, быстрей бы домой вернуться).

Вечером 9 сентября, подъезжая к Душанбе, Астманов свернул на полигон 201-й дивизии «Ляур». Здесь, у старых знакомых, попарился в баньке, заказал необходимую экипировку. Свои ребята, «афганцы» первого призыва, не спрашивают лишнего, да и Астманов не интересовался, чем на самом деле живут эти «стреляющие» предгорья, видевшие пот и кровь до и после Афгана.

На рассвете 10 сентября «уазик» с грозным «орленым» пропуском на лобовом стекле подкатил к воротам узла связи. Водитель, разминаясь, подошел к калитке, нажал кнопку переговорного устройства: «Передайте Агееву, друг приехал… Я?.. Слышь, земеля, твое дело доложить…» Препирательства со стороны патрульного встревожили Астманова, расположившегося в глубине машины. Но особых поводов для беспокойства не было: ранний час, улицы пусты, если что, так заметил бы… Нужно выяснить. Через минут пять вместо Агеева вышел Акчурин. Астманов почувствовал недоброе.

Отъехали недалеко, к памятнику Дзержинскому у бывшего республиканского КГБ. Никаких символов! На перекрестке был отличный обзор. Астманов, опустив глаза, выслушал случившееся с Агеевым.

– К нему можно? Или…

– Или… Тебе нельзя. И вообще ты можешь пропасть на три дня, чтобы нас не дергали? А когда исчезнешь окончательно, убедить в этом свои «хвосты» из Москвы?

– Почему на три? Он сказал про вертолет?

– Сказал… Карганов взялся тебя переправить. Тринадцатого в семь часов у него.

– И куда, тоже сказал?

– А вот этого мне знать не надо. Лучше отдай то, что для Агеева собрал. Сергей не скоро поднимется. Да и потом обещают проблемы с почками.

– Тут… для Агеева… И остальное тоже пригодится. – Астманов протянул плотный узкий конверт, и в этот момент в нагрудном кармане куртки собеседника заверещал сотовый телефон.

– Слушаю… – Акчурин напрягся. – Уточняйте. Да или нет… Кто? Арабы? Какое телевидение? Они шли через Душанбе?.. Точно, нет… Разбудите, черт возьми! Держите в курсе. Я сейчас буду.

– Ни сна, ни отдыха измученной душе, – сочувственно пошутил Астманов и натолкнулся на изучающий взгляд полковника.

– Давай чуть отойдем, покурим… Скажи, ты Масуда видел? Когда? Где?

– Три дня назад в Файзабаде. Да его и здесь можно увидеть, не прячется, с прессой работает.

– Арабы были в Ходже? Вспомни?

– Была парочка. Телевизионщики. Камера приличная. Из Эмиратов? Не знаю. Народ неразговорчивый, правоверные!

– Отработал Ахмадшо с прессой. Вчера во время интервью эти арабы его рванули. Жив или нет, никто не может сказать. Знаю только, что вечером вертолетом сюда перебросили. Куда? В нашем госпитале его нет, точно.

Астманов протянул руку к телефону:

– Я сейчас попытаюсь выяснить. Только отойду? Этот источник с нами дела иметь не хочет… Яда? Сабат хиерар. Хикки… Лап хсан…

Разговор шел на одном из горских языков, совершенно незнакомых Акчурину, но интонации Астманова в прощальной фразе ничего хорошего не сулили.

– Что? Ахмадшо здесь? Жив?

– Живее всех живых, – Астманов удалил из памяти телефона набранный номер, – больше он ничего не скажет.

– Серьезная заявка. А в посольстве на хорошем уровне клянутся, что жив.

– Будет жить ровно столько, сколько им понадобится, чтобы портфели поделить. Теперь колесо закрутится. Только в этой повозке нам места нет. Поехали? В контору?

– Да. Сейчас начнется утро в деревне. Беда одна не приходит. Кстати, ты ведь Хамзату звонил? Обижается?

– Нет. Думаю, боится. Он знаешь как сказал: у вас Дзержинский в канаве валяется, а у нас все государство на его внуках держится.

На этом неприятная тема закончилась. Астманов разлегся на заднем сиденье, Акчурин же, вылезая у бронированных ворот, не оборачиваясь перебросил Астманову плоскую коробочку с сигариллами:

– Это на дорожку. От Сергея. Удачи… Касед.

Хлестнула волна по нервам: знает! Докопался, черт восточный. Ну, конечно, с его-то связями и опытом… И ничего Астманов у Агеева не просил. Известно, какой «крем» в этой коробке…

* * *

Верхушка Северного альянса, вопреки предписаниям ислама в отношении усопших, хранила втайне смерть Ахмадшаха Масуда до исхода 14 сентября, уверяя публично, что главком северян жив, отдает приказания и вот-вот приступит к своим обязанностям в полном объеме.

11 сентября 2001 года «Боинги» врезались в здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Вечером 7 октября 2001 года на талибов обрушилась «Неукротимая свобода».

Бомбежке подверглись аэропорты и некоторые районы городов Кабул, Кандагар, Джелалабад, Хост, Кундуз, окрестности городов Герат и Мазари-Шариф. Интенсивные бомбово-штурмовые удары продолжались до четырех часов утра 8 октября, в результате чего погибло около двадцати человек в городах Кабул и Кандагар. Злые языки поговаривали, что в основном это были мирные люди. Да разве тут сыщешь правду? Возможно, имелось в виду – спящие?

Одновременно с первыми разрывами бомб в Кабуле войска Северного альянса ринулись в ночную атаку через буераки и многочисленные притоки Кокчи, не встречая организованного сопротивления талибов, не неся ощутимых потерь в живой силе и технике. Правда, корпус журналистов пострадал изрядно: в полуночной сумятице погибли три западных корреспондента. И без всякого следствия было ясно, что их (живых или мертвых) ограбили подчистую, до брючных ремней.

«Неукротимая Свобода» и беспримерно дерзкая ночная атака Северного альянса покрыли смогом неизвестности судьбу 25-тысячной регулярной армии и Исламской милиции талибов, 2 тысяч моджахедов Усамы бен Ладена и его самого, 85 танков «Т-62», 60 «САУ», 80 гаубиц «Д-30», 300 минометов, 8 истребителей, 6 штурмовиков «МиГ-21» и 12 вертолетов «МИ-8». Сгинули, аки обры! Впрочем, цивилизованный мир этим не удивишь! На Востоке армии редко были оплотом государства. Скорее наоборот. Тем более что оплотом международного террора уже был объявлен Ирак.

В конце октября в Лондоне был арестован некто Ясир Ас-Сирри – эмигрант, руководитель малоизвестного Международного Арабского агентства новостей. Арабы, убившие Масуда, работали под его прикрытием. А самого «доктора Ясира» давно подозревали в связи с международным террором и политическими убийствами. Но в Лондоне ни подозрение, ни признание не являются «царицей доказательств». Нет, нет! Никаких далеко идущих выводов.

Три окна

– Ты меня в нюансы не посвящай. Командуй, куда курс держать. Знаешь, особо не стоит светиться, могут припомнить, – серые лучистые глаза испытующе смотрят на Астманова.

– Григорий Вадимыч, как на духу, все сказал, кроме одного, кто мне действительно нужен, остальных не знаю. Но шустрые: полдня, и они там, где я остановился. А потом, кому зелья подсыпят, кому погром учинят, на ляурских прокуратуру навели, а там, знаешь, свои игрушки, как дело представить. А вопрос один – где Астманов и куда он собрался? Мне бы, как в той сказке, ночь простоять, а?

– Вот я и говорю: не люблю я ваши военные дела… Давай на заправку…

Дребезжит по раскаленным улицам Душанбе облезлая «копейка». За рулем морщинистый, скромно одетый европеец. А пройдет «жигуленок» повсюду. Махнет автоматом, как жезлом, дорожный тать, в надежде поживиться-поглумиться, но присмотрится, тут же откозыряет, заулыбается. А как же? С пеленок знакомы: двадцать лет Григорий Азаров был ведущим диктором телевидения. Да и оставался бы, когда бы не бытовой национализм и не мода на «легкий местный акцент». Человек, в сущности, добрый, Азаров не прощал неграмотности, «каши во рту» и справедливо полагал, что телеэкран – самый совершенный детектор лжи: только соври – и все понятно сразу. Подобные взгляды довели его до увольнения и изъятия почетного пропуска на телецентр. И стал Азаров таксистом.

Астманов еще в начале девяностых годов оценил известность отставного «республиканского Левитана». И не только: Азаров прекрасно знал Душанбе и его окрестности, говорил на литературном таджикском языке, знал обычаи южан, северян и памирцев, в самых щекотливых ситуациях проявлял завидное хладнокровие. Да и рука у бывшего тяжелоатлета была еще крепка.

Не раз бы разбили о голову Астманову камеру или диктофон, если бы Азаров в нужный момент не выхватывал его из толпы, отрываясь от «хвостов» в лабиринтах махалля, где половина улочек утыкалась в заборы, а ворота служили тайными переходами.

– Ну, и как ты думаешь отвязаться? – Азаров повертел стодолларовую купюру. – Российских нет? Здесь рубли лучше берут.

– А что так? Лицом к России, в рублевую зону?

– Уморил! Смотри проще – из Эмиратов фальшивой «зелени» навезли – море. Качество – супер! Ни карандаш, ни детектор не берут. Говоришь, в затылок дышат? При таком раскладе они и со мной тебя отыщут.

– На это и рассчитываю. Но чтобы отыскали только меня, и попозже. Сейчас подбрось меня на Маяковского, к Абдурашиду. Пусть знают, что больше мне идти некуда. Попрощаемся душевно на виду у всего махалля. А через два часа подберешь меня у аптеки.

– Огородами к Котовскому? – Азаров кивнул в знак одобрения. Фасад пятиэтажки утопал в зеленом прибое садов.

Урок вчерашнего вторжения пошел Абдурашиду на пользу. Пока не удостоверился, что перед ним бывший шеф собственной персоной, – цепочки он не скинул. От виска через скулу тянулась глубокая царапина. Ничего, теперь будет знать, что ночные телеграммы почтальоны должны просовывать в щелочку под дверью.

– Шеф, я думал, вы не рискнете. – Абдурашид заложил под притолоку внушительный тесак. – Они вас ищут. С этим маймуном, с почты, были еще двое. Один из милиции. Да я его знаю. Помните, когда нас таскали за Сашку-менялу? Спросили, где ваши вещи, где вы спали. Все растрясли. Но ничего не взяли, да я бы и не дал.

– Прости, брат. Не думал, что они так скоро меня найдут. Ну, вернем долги сполна, поверь. А сейчас сделай так… Звони нашим, кого хочешь видеть, всем. Спустись, закажи тандур-кебоб, плов, водки хорошей, фрукты. Не жалей денег – держи, три сотни хватит погулять до ночи? Все. Обсуждению не подлежит. Теперь дальше: ребятам скажешь, что буду попозже. Обязательно буду. А такой компанией вы самого черта встретите. Но вряд ли этот черт явится. Сегодня я его навещу. Лейл аль кадр, да? Ночь определений… Но на всякий случай: я только что был здесь и обещал вернуться. Ну, за подругой поехал. И чтобы музыка была: праздник, понимаешь?

– Усто, я с вами, можно? Дайте порвать сучат!

– Нет. Делай, как говорю. Кстати, вот это чем сделали? – Астманов показал на царапину.

– Мент зашел сзади, руки выкрутил, а второй, он русский, кольцом резанул, там камни черные, острые…

– Не трогай. Пусть подсохнет. Сдирать, мазать не нужно, а то шрам останется, Иди, и дверь оставь открытой.

Пять лет назад, когда его подчиненных провели через подвалы местного «гэбэ», провоцируя на попытку к бегству, выбивая пинками показания против Астманова – все было понятно. Отыгрались за Лимонова. Астманов, вначале совершенно случайно, сорвал хитроумный план по уничтожению бунтаря на окраинах бывшей империи. Мало того, позже, уже понимая, на что идет, организовал триумфальное завершение «Азиатского похода» национал-большевиков: с конференциями, поездками на границу и застольями. А потом начались «чудеса». Подчиненных Астманова хватали в городе по обвинению в похищении людей, подбрасывали пакетики анаши и прочее. Кульминация – убийство на территории редакции Сашки-менялы. Все было обставлено умело. Сашка уже лет пять хранил в типографском вагончике оборотные деньги и к железному ящику обычно подходил один. А тут вдруг привел клиента. Вместо выгодного обмена получил Сашка шесть ножевых ударов в спину у того же денежного ящика. В районном отделении милиции у свидетелей отчего-то требовали компромат на Астманова, хотя личность убийцы была известна. «Воскресло вновь забытое сказанье»?

Алексей разложил на тахте снаряжение. Саперный камуфлированный комбинезон, пятнистая панама, легкие «берцы», нож-мачете, сигнальный пистолет, фильтр «Родничок», фонарик, флакон с диметилфталатом, накомарник и прочее, из чего было видно – человек собрался в речную зону, в камышовый рай. Пусть ломают голову, прокачивают дивизию, эскадрилью: кто на юг собирается, в Нижний Пяндж или в Шуроабад. А вот то, что нужно в действительности, уже приготовлено и катается в багажнике Азарова. Там, в прочном американском ранце, теплый комбинезон, ботинки с толстой рубчатой подошвой и меховым подбоем, двойной вязки пуховая шапка и перчатки. Вся еда – фляжка коньяка и перетертый с горным медом лесной орех. Что бы ни случилось – этого хватит для перехода через Северный Аличур. А там и хлеб, и проводники найдутся. Есть на этот случай пайцза. С таким пропуском хоть до Читрала!

В середине девяностых на конференции в штабе миротворческих сил Астманова представили наследному принцу Ага-хану IV. Духовный лидер исмаилитов мира благосклонно принял альбом с фотографиями о гуманитарных акциях миротворцев на Памире и в знак благодарности и благословения возложил руку на голову Астманову. Естественно, момент был запечатлен десятком камер. Астманов уже проводил эксперимент с редким снимком. Как-то, по пути в Чашма-и-гарм, показал карточку спутникам. Водитель-памирец, до этого бесстрастно гнавший «уазик» по горной дороге, бросил руль и двумя руками потянулся за карточкой, не веря, что рядом сидит человек, получивший благословение имама. Чуть в обрыв не слетели. Зато потом всю поездку жилось безбедно. Кстати, когда Его Высочество наследный принц (Шах Карим ал-Хусайни) выступал перед единоверцами в Душанбе, то футбольное поле было покрыто исмаилитами, сидящими, по традиции, в присутствии «имама времени». А вот так, в будни, попробуй отыщи адепта этой древней и, может быть, самой загадочной веры. Все правоверные – и точка!

На свет появилась кремовая коробочка с дымящейся сигариллой и чашкой кофе. Однако внутри – не только табак. Сохранил Агеев «последнюю надежду», спасибо. В жестянке, между сигарками, лежали детали однозарядного пистолета-ручки под малокалиберный патрон. В отличие от многочисленных бестолковых аналогов этот «паркер» имел нарезной стволик, удобный кнопочный спуск и легко перезаряжался. Когда-то Астманов сжег коробку патронов, но добился того, чтобы пульки ложились в десятку спортивной мишени с расстояния семи-восьми шагов. Большего и не надо. А про выстрел в упор и говорить нечего. Это и есть истинное назначение «ручки»: выстрел в себя, чтобы не было «мучительно больно за бесцельно прожитые годы», когда застанут врасплох. Нынче садизм процветает, от тупости, конечно. Могут и череп просверлить электродрелью.

Заслышав шаги Абдурашида в прихожей, Алексей присел на подоконник и, развернувшись, соскользнул по газовой трубе в заросли дикой конопли. Удачи тебе, Абдурашид, может быть, увидимся. Только больше не связывайся с кидалами в подземных переходах. Астманов, перемахивая через кроватные спинки и сетки, разделявшие огородики, с улыбкой вспомнил, как Абдурашид просадил всю наличность, и, конечно, не только свою, заигравшись в наперсток на Арбате.

– Не нравишься ты мне, – пробурчал Азаров, когда Алексей вышел из аптеки с увесистым пластиковым пакетом, в котором позвякивали пузырьки. – Я уж подумал, что на тропу войны собрался, а сам половину дорухоны скупил. Заболел чем?

– Это, Вадимыч, огненная вода для моих краснорожих друзей. А насчет тропы ты не ошибся. Но, даю слово, в крайний раз!

Азаров рассмеялся:

– Суеверным стал? Не говоришь «в последний»? Куда едем?

– К нашему госпиталю. Но не останавливайся, заверни в переулочек напротив. Присмотрюсь, а там видно будет.

Гарнизонный госпиталь, как и вся армейская архитектура в Душанбе, будил воспоминания о кавалерии, точнее о конюшнях. С них и начинался Душанбе (до прихода красных кавалеристов – грязный кишлачок с унылым именем «Понедельник» и одним фонарем у дома местного управителя). Но Астманову было не до новейшей истории, он в авральном порядке перебирал варианты встречи с Агеевым. Только он мог описать подручных (или конвой?) Папаясса.

«Атака на Америку» отозвалась и здесь. За корявыми железными воротами госпиталя, нацелив пулемет в лоб входящим, стоял бронетранспортер. Перед вертушкой у КПП маялись в полном пехотном облачении два рослых контрактника. А вот и зацепка! В одном из них Астманов узнал Костю из разведбата, знакомого еще по памирским походам. Нормальный парень: поменял в Хороге две ватные куртки на «травку». Так, его ротный… Минков, кажется? Точно! Был снимок… Два бородатых моджахеда «генерала» Ризвона Садирова смотрят, как бреется на берегу Гунта русский солдат…

– Григорий Вадимыч, я пошел, а ты внимательно посмотри справа-слева, видишь «Тойоту»?

– Леша, успокойся, на ней номера красные, посольские, она от Бараката за нами идет… А ведь ты прав! Чего же они сидят? Хорошо, присмотрю.

Астманов дождался, пока поле обзора «Тойоты» не перекрыл старенький троллейбус, и выскочил наружу. Теперь счет шел на минуты.

– Костя, и как это тебя Минков из разведки отпустил? Здравствуй! Фотография с бородатыми дошла до тебя?

Солдат сощурился, вспоминая, засмеялся:

– Вы, товарищ полковник? Не узнал бы вас в «гражданке», если бы о снимке не сказали. Спасибо, одна память о памирском походе осталась. Я и очерк ваш храню. Теперь уже не верят, что такое могло быть.

Астманов краем глаза уловил движение возле «Тойоты», времени на воспоминания не оставалось:

– Слушай, проведи меня внутрь сам. У меня дело минутное, но светиться нельзя никак. Ты разведчик, поймешь.

– Бывший, – усмехнулся солдат, – сами же сказали. Только Минков меня не отпускал, он ушел в академию, а за ним все старые кадры разбежались. Другое время… Оружие есть у вас?

– Нет ничего. Даже фотоаппарата. Вот авторучка – все мое оружие, – Астманов хлопнул себя по карману, – хочешь, удостоверение редакционное покажу?

– Не надо. Не обижайтесь. Тут строгости со вчерашнего дня, как по башням врезали.

Протест дежурной медсестры солдат пресек гениальным образом:

– На выходе запишешь, Лена, видишь, под охраной идет человек… Вы только побыстрее, товарищ полковник. Я здесь подожду. – Солдат нарочито медленно пошел к бронетранспортеру.

Исхудавший Агеев поднялся навстречу, приложил палец к губам. Молча обнялись. Агеев присел на кровать, набросал несколько строк на знакомом конверте. Значит, был здесь «мурза», и объяснения исключаются.

– Карга, 13.8.00. Седой был у Захира. С ним двое. Командует девка. У тебя?

– По плану. Не трогайте Седого, пусть летит с Захиром. До встречи.

Агеев поднес к конверту язычок пламени зажигалки, усмехнулся, мол, дожили: в своем госпитале в молчанку играть! Вовремя сжег: в коридоре послышался возмущенный голос, зашлепали по линолеуму тапочки. Астманов приложил руку к виску и во второй раз за день покинул помещение через окно, но не ушел, а затаился в кустах, чтобы определить, кто решил навестить Агеева.

– Мне сказали, что у вас в палате посторонний… О, да вы курили, что ли, товарищ полковник? Дымом пахнет.

– Что вы, деточка, это вот, видите, ароматические свечи, индийские, водяной лотос. Вдыхайте глубже…

Астманов представил себе, как оживающий Агеев ощупывает глазами медсестру, и, сдерживая смех, пригнувшись, проскочил на центральную аллею госпиталя. Патрульный, завидев его, шагнул от бронетранспортера, знаками пытаясь показать, что пора «делать ноги». Астманов все понял и пошел впереди солдата, как бы в сопровождении. Не желая окончательно подводить парня, он сунул в окошечко просроченное удостоверение корреспондента «Красной Звезды». Это успокоило дежурную. Правила приличия были соблюдены.

– Костя, брат, спасибо, закуришь? – Астманов вынул нераспечатанную пачку «Парламента».

– Да здесь нельзя, при оружии…

– Тогда смотри на меня и слушай. Я вот эту бумажку сейчас положу в сигареты… Не протестуй. Ты помог мне на миллион. Просто я не могу сейчас сказать тебе: давай посидим в свободное время, вспомним Хабурабод, Шипад. Нет у меня времени. А ты с ребятами посиди, да так расскажи, чтобы поверили. Держи сигареты. Теперь вот что, я подъеду к «Тойоте». Как только увидишь нашу «копейку» рядом с ней, сделай шаг вперед и просто смотри на нашу встречу. Хорошо, если ствол повернешь в этом же направлении… Хотя не должен я этого тебе говорить.

– Чудно все у вас делается. Я могу старшему доложить, что машина подозрительная, пойдут, проверят.

– Не проверят, Костя. Есть такое слово «иммунитет». Видишь красные номера? Пока пассажиры сидят в этой машине, их трудно проверить. Ты только смотри в нашем направлении, хорошо?

Астманов стиснул жесткую ладонь солдата и, на этот раз не торопясь, пошел к «копейке».

– Ну, что там, «дипломат» признаки жизни подавал? – спросил он Азарова, устраиваясь на заднем сиденье.

– Да не особо, когда ты у КПП с бойцами говорил, вышел один, вроде покурить. Думаю, он тебя заметил.

– Почему так решил? Звонил, порывался пойти в мою сторону?

– Нет, Леша, он голову нагнул и что-то сказал сидящему впереди, только вот сигарету так подальше отставил, чтобы дым в окошко не лез. Выводы сам сделаешь?

– Спасибо. Если ты мне скажешь, что рядом с водителем – начальник, да еще женщина, – я тебя к ордену представлю.

– Ага, святого Иннокентия с закруткой на спине. Начальник – в десятку! Парнишка-то вежливо так изогнулся. А женщина? Кто тут у нас ясновидец?

– Ясновидец в госпитале… Он ее, сучку, ясно видел, – процедил Астманов. – Вадимыч, я понимаю, что против правил, но перестройся так, чтобы окно в окно с этими «дипломатами» встать. Закончу говорить, давай прогулочным шагом, сначала в «Интурист», а потом в сторону Варзоба. Уж есть пора, а мы еще ни капли…

– Так… А ты зачем сзади пристроился? Если стрелять собрался, скажи, я хоть пригнусь заранее. Или они первые могут?

– Не будет салютов, Вадимыч.

Азаров, дождавшись затишья на проспекте, лихо заложил крутой вираж и резко притормозил у «Тойоты».

Открыв дверцу так, что она уперлась в лакированный вишенный бок автомобиля, Астманов несколько секунд смотрел на свое отражение в тонированном стекле, потом выставил вперед ладони, показывая, что безоружен. Это подействовало, стекло медленно опустилось, и в нешироком проеме он увидел рыльце «макарова», а за ним смутное очертание лица.

– Хорошо встречаете, коллеги, – Алексей подвинулся ближе к черному зрачку, – только вот одного не учли. Пусть водила твой вперед посмотрит, на патруль. Что-то не так – и посекут вас из двух стволов. А вы как думали? – Астманов придвинулся еще ближе: – Ты бы в глаз, прямо… Верная смерть. Не время, значит… Теперь слушай, – Астманов коснулся подбородком стекла. – Яша, если ты здесь, скажи, на кой хер все было так усложнять? Я же сказал, позвоню, когда буду готов. Выбить из меня координаты нельзя. Я их не знаю. Дадут сегодня вечером. Камень, если в твоей руке сработает, – бери насовсем. Или вы своего экстрасенса привезли? Это та, что Агееву понос устроила? Местных зачем привлек? Теперь они будут вас доить до самой смерти. Подумал? Значит так, летим завтра. Куда и на чем, скажу в гостинице. Номер мой вы знаете, все там, наверное, перевернули. Жду в гости, часиков в десять. Да, камешек в надежном месте. С собой не возим, в отличие от вас. И слезьте с хвоста. Если будете висеть – поеду прямиком к Захиру. Есть что ему рассказать. – Астманов глубоко втянул носом воздух. – Ага, слышу, не хотите. Значит, согласны. До встречи. И стойте, пока отбой стрелкам не дам.

Азаров на первой скорости двинулся к КПП.

– Вадимыч, притормози у ворот, доиграть охота! – Выскочив из «копейки», Астманов картинно-широко отдал обалдевшим патрульным честь и шмыгнул на переднее сиденье: – Все, Вадимыч, едем на Варзоб, посидим в прохладе. А если увяжутся после развилки – разворачивайся к Захиру на базу. Такой у нас уговор был.

– А что это ты так сопел, Алеша, ну, будто кокаин нюхал? – с явным облегчением засмеялся Азаров.

– Крепче, Вадимыч. Я эту сучку нюхал. Волнуется, потеет. А парфюм – дальнобойный, не для этих мест. Здесь гвоздикой надо складки посыпать. Там она была, только голову пригнула. Так что орден тебе точно светит. Угадал: и начальник, и женщина – сто процентов!

«Тойота», сопроводив их до развилки, свернула налево, к шумному базару на окраине города. Что же касается Азарова и Астманова, то они приятно провели время в одном из варзобских двориков и даже прилегли отдохнуть до вечера в тени тутов на атласных курпачах над стремительной ледяной рекой. Форель, шашлык, горячие лепешки, дыня, зеленый чай – хорошая основа для здорового дневного сна.

«Бургунч» и другие

Горные реки – врачуют. Посидите несколько часов у стремительного потока, усните на берегу. Здесь отступают кошмары, очищается душа и различима музыка неба – родины бегущей воды. Что не дает жить человеку при потоке вод? Алчность жизни – чума равнин!

Астманов, изредка поглядывая на спящего Вадимыча, готовился к вечерней встрече. Почти игрушечные патроны: надпиленная крестом пуля разворачивает плоть. А этот отлит из свинца и сурьмы – пуля при ударе о твердую поверхность рассыпается, и нет следа. Здесь под свинцом миниатюрный черный сердечник из черного тяжелого материала, похожего на угольную породу. Незаменим, если нужно пробить бензобак или прошить легкий бронежилет. Но сегодня понадобится патрон с просверленной пулей. Это «шприц» – самое время загрузить его «лекарством». И не надо далеко ходить: над обрывом поблескивает лакированными листьями колючий кустарник – основа снадобья. Двести лет назад его южный собрат окружал плантации, и тогда голого раба можно было особо не охранять.

Растерев между плоскими камнями липкие побеги, он смыл настойками из аптечных пузырьков молочно-зеленую кашицу в косушку. Дал отстояться и перелил вытяжку в другую косу, добавив ацетон. Еще через полчаса на дне косы остался вязкий бурый налет. Теперь несколько крупинок…вой кислоты – и «бургунч» готов. Достаточно царапины иглой, смазанной им, чтобы на глазах расцвела зудящая багровая язва с вывернутыми краями. Не смертельно, но не очень приятно. А вот если загнать эту смесь поглубже в мышцы, то организм получит капитальную встряску, а почки не забудут ее никогда, бунтуя против всех блюд из свежей зелени и намека на…вую кислоту. Если верить факирам, то готовили «бургунч» еще во времена Хасан аль Саббаха, в Аламуте, и затирали в насечки на лезвиях ассасинских кинжалов. Они же знали и эффективное противоядие. Хабиб всадил, Табиб вылечил – так и жили! Пуля, начиненная «бургунчем», заняла свое место в стволе. Увлекшись снаряжением «ручки», Астманов не заметил, что Азаров проснулся и наблюдает за его приготовлениями.

– А говорил, не будет пальбы… Ну, куда теперь? Я и так выспался до неприличия.

– Давай чаю попьем и в гостиницу. Высадишь меня у Бараката. Через час примерно встань у гаража, напротив школы. Время «Ч» двадцать один ноль-ноль. Могу ввалиться в самом непотребном виде. Что бы я ни сказал – гони на седьмой километр, уходи в поселок справа. Туда они не сунутся, даже если сядут на хвост. Часы сверим?

За время отсутствия Астманова в гостинице «хабарнигарский» корпус явно пополнился. Еще бы! Америка, выдержав тараны «Боингов», готовилась к ответному удару. И жало возмездия было нацелено на Афганистан, на бывших союзников по освобождению Афганистана от советских оккупантов – талибов и Усаму бен Ладена. И где же еще быть в таком случае корреспондентам? Либо в Пакистане, либо в Таджикистане. Поскольку США контакты с талибами не поощряли, большинство журналистов аккредитовалось в Таджикистане – тыловом районе Северного альянса. Дешевле и вернее попасть к финалу.

– Господин Астманов будет продлевать срок проживания? – выгнулся смазливый юнец за стойкой. – Должен сообщить вам, что два дня назад у нас повысились цены.

– Я освобожу номер завтра. Считайте полный день тринадцатого и что там еще, если должен, – раздельно, повысив голос, произнес Астманов.

В номер он поднялся по центральной лестнице – основному пути отхода, если все пойдет, как задумано. И хорошо, что не воспользовался лифтом: успел неожиданно возникнуть в холле и засечь, как дрогнули и чуть ушли в сторону зрачки коридорной феи. О, глаза – зеркало и предатель души и мыслей! Это хорошо – гости должны знать из первых рук, что он на месте, один и безмятежен. Вот эта базарная сумка с дыней в камышовой оплетке и свернутый новенький чапан – символы отъезда на Большую землю. А мадам, начальницу этажа, и прощупывать не надо: сотрудники гостиниц в советские времена через одного были осведомителями КГБ или МВД, а чаще работали на два фронта за идею и сохранность теплого места.

– С возвращением. Будете что-нибудь заказывать? – ажурный золотой медальон качнулся в глубоком вырезе яшмового платья.

– Спасибо, сейчас ничего… А вот в девять часов легкий ужин, закуску на четверых. Ребята обещали зайти. Да пусть дыньку подадут холодную. Эта у меня на презент в Москву. А сейчас отдохну немного, отвык от жары.

Опытный охотник, как правило, сразу же отметает кружево обманных следов, но все же есть шанс, что хоть одна «скидка» да поможет. И этим шансом преследуемому, «зайцу», нельзя пренебрегать. Чего хотел Астманов больше всего, так это чтобы гости пожаловали, ну, чуточку позабыв об осторожности. Увы, на глупость спутников Папаясса рассчитывать не приходилось. Кстати, где он сам? Астманов подавил искушение набрать номер Якова Семеныча. Рано. Все контакты завтра, после взлета. Звонок Папаяссу – последняя просьба к Азарову. Но теперь другое…

Он вывинтил часть шурупов из навесов на дверях ванной и лоджии и притянул ими створки балконных дверей к косяку, то же проделал с оконными фрамугами. В ванной, закрыв наглухо магистральные краны, снял воротки, а пожарный радиомаячок спрятал в платяной шкаф. В завершение максимально ослабил стопорный винт ручки замка-защелки. Теперь захлопни снаружи дверь, и номер мог соперничать с легким сейфом, с учетом того, что выход в лоджию и окна были забраны армированным стеклом, какое используют в психиатрических лечебницах. С «физикой» покончено. Теперь «химический практикум».

Обрезав наполовину три пластиковые бутылки, Астманов скрепил их скотчем и загрузил слоями совершенно безобидной бытовой химией, приобретенной накануне в аптеке и хозяйственном магазине. Ну что опасного, скажите, в щелочи или кристаллическом дихлофосе, серном цвете, растворителе красок и прочее, если их не лизать? Но соединенные, да еще подстегнутые активным кислородом, они выстрелят едким дымом, от которого вывернет наружу легкие и желудок, заставит сердце колотиться о ребра – таково действие смеси в закрытом пространстве. Чуть ли не в прошлой, другой жизни органическую химию Астманову преподавал ученик академика Зелинского, изобретателя противогаза. Наука пошла впрок! Увесистая химическая «вонючка» была опущена в кофр, одним своим кожаным прикидом вызывавший доверие. Его предстоит опрокинуть перед стремительным стартом на свежий воздух. И вот этот рывок самое сложное – в гости пожалуют люди опытные в смысле «держи-вяжи». На всякий случай Астманов спрятал в шкаф полотенце, обильно политое минералкой, поскольку другой воды в номере уже не было. Но лучше о таком раскладе не думать… Четкий, как начало «SOS», стук в дверь прервал ущербную футурологию.

– Триста восьмой… Ужин заказывали?

Астманов помедлил с ответом, хотя что тут было соображать. Местный гарсон постучал бы не так громко, спросил разрешения войти и дождался ответа у приоткрытой двери, снаружи – официанты-таджики всегда были вежливы. Ну, любовь за любовь! Астманов повернулся спиной к двери (экран выключенного телевизора обеспечивал хороший обзор) и весело, с киногрузинским акцентом отозвался:

– Канеччина, дарагой, вхады!

Разумеется, ужином не пахло. Псевдоофициант проскользнул в приотворенную дверь и первым делом сунул нос в ванную, потом приоткрыл платяной шкаф.

– Прекрати шмон, сынок. Где же официант? Где мой заказ? – Астманов медленно повернулся к плотному темно-русому парню. Тот, игнорируя вопрос, доложил за дверь:

– Чисто. Он один.

Вошедший озадачил Астманова изысканным видом. Отличный белый смокинг, дымчатые очки в золотой оправе, выправка танцора. Перстень с черным камнем. Вот, значит, чем ты расписался на скуле Абдурашида. Ну, сучонок лощеный, только отодвинься от двери. И только не захлопывай, заклинаю тебя! Смотрю тебе в глаза с преданностью и любовью…

– Здравствуйте, господин Астманов. Много о вас слышал. Рад увидеть воочию. И давайте…

– Куда вы дели официанта? – гнул свое Алексей, соображая, как выманить второго гостя на середину комнаты. – Остывает в коридоре или в соседнем номере? А ведь я его к себе вызывал. Нехорошо, господа! Не ожидал. А где же Яков Семеныч, дорогой Папаясс? И этот, ваш коллега, он что, решил здесь засаду обнаружить?

– Бросьте вы дурака валять, Астманов, – шагнул вперед интеллигент, располагая на столе отличный бежевый атташе-кейс. – Сами понимаете, что влетели. Потому и нас позвали. И торговли не будет. Можете обернуться, удостовериться, что «глушак» смотрит вам в затылок. Не отдадите сами, мой друг негромко отправит вас в тот мир, где нет…

– Ни е. ли, ни печали, – подхватил разговор Астманов. – Но с чего вы решили, что я влетел? И почему не будет торговли? Ну возьмете вы у меня ваджру, кстати, здесь ли она? А ведь мы по-честному собирались проверить ее действие в нужном месте, в нужное время.

– Не лгите насчет нужного времени, дорогой. А вот место – не такой уж секрет. Куда бы вы ни двинулись в пределах Таджикистана, нам будет известно. Вам ведь нужен вертолет? Значит, горы? Что-то необычное? Какое-то загадочное место? Вершина, ущелье, озеро, монастырь? Вы же когда-то рвались за Калай-Хумб? Так? А теперь слушайте главное: не будете сотрудничать с нами – окажетесь в одной из местных тюрем. Поголодаете, подхватите туберкулез… Потом все одно – согласитесь. Вас ведь есть за что допросить с пристрастием? Вы долго здесь искали истину, в процессе становления демократии, лезли в чужие тайны, особенно на священном и неприкосновенном рубеже, многое помните. Итак, вы отдаете этот черный крестик, будь он неладен, до утра сидите спокойно в номере в обществе моего друга. Утром же мы уточняем сведения о том, куда вы собрались, и мы убываем отсюда вместе на полевые испытания. Договорились? Там и увидите Якова Семеновича. Он тоже пострадал из-за вашего поведения. Потом все свободны. Мы гарантируем ваш беспрепятственный выезд в Россию. Принято?

Астманов, сделав скорбное лицо, закивал:

– Я вам верю. Но уберите оружие, у меня голова… затылок…. ломит. Хотели бы, так с порога грохнули. Значит, еще нужен… Дорджи действительно у меня, здесь. И я отдам, как вы сказали, «черный крестик» вам, поскольку вы мне симпатичны.

– Не мне. Сейчас сюда поднимется наш эксперт. Попрошу быть джентльменом. Это – женщина. Вот для нее и приберегите ваше обаяние. – Интеллигент раскрыл телефон, набрал номер, поморщился. – Ну и связь! С Душанбе через Москву разговаривать приходится… Триста восьмой… Я жду вас… Нет, там все спокойно. Просто никого нет, договорились с хозяйкой… Да, открыта.

Ага, это он о коридоре, возликовал Астманов. Хорошо, меньше вероятности всадить «шприц» в ягодицу невинному человеку. И не нужно изобретать подходы к машине, высаживать стекло и совершать прочие отягчающие действия. Найдем по запаху, три минуты в запасе будут. Ну-с, приступим.

– Отойди в сторонку, стрелок, дай кофр возьму, да предохранитель опусти, а то пока суть да дело…

– Жену свою учи, нужно будет, и без ствола уложу, – огрызнулся молодой, но, повинуясь знаку интеллигента, отодвинулся к изголовью кровати. Астманов, однако, потянулся не к кофру, а шагнул в направлении платяного шкафа, стянув с вешалки полотенце.

– Тут ритуал целый, – пояснил он свои действия интеллигенту, внимательно наблюдающему за его действиями, – голыми руками не возьмешь. Протереть надо, покрытие против чужих щупалец, такое, что самому противно трогать.

Бросив полотенце через руку, Астманов потянулся за кофром и, чуть-чуть не донеся его до стола, вывернул содержимое на паркетный пол. Под ногами вспухло белое облако. Лягнув наугад быка, стоящего сзади, Астманов рыбкой перелетел через стол, угодив головою в пах интеллигенту. В этот же момент раздался металлический лязг, слившийся с воем интеллигента:

– Не стреляй… А-ха… Кха… кха…

Астманов, чувствуя, как едкая пелена застилает глаза, одной рукой прижал полотенце к лицу, дотянулся до двери и, сдернув рукоятку, врезал наотмашь по дымчатым очкам. Последнее, что он успел заметить, выскальзывая из номера, – набалдашник глушителя, дергающийся в руках плотного парня. Молоток! До последнего борется… Щелкнул замок, и массивная дверь заглушила кашель, сдавленные крики и глухие удары. Астманов отшвырнул полотенце, впитавшее ядовитую смесь, выдернул из потайного карманчика «шприц», взвел ударник. Быстрей к пожарному выходу рядом с лифтом. Как бы «эксперт» ни поднимался – не разминемся. Ишь как в дверь тарабанят, свежего воздуха требуют! Ага, вот и лифт. Астманов осторожно выглянул в коридор. Лифты в гостинице были особые – в темпе похоронного марша они возносили постояльцев на этажи и после солидной паузы рывками раздвигали створки. О, великие халдеи, сделайте так, чтобы эта дамочка была без спутников, одна. Не громче игрушечного пистолета бьет ручка, но это все же выстрел.

Звук дергающихся створок, голоса… «А где дежурная…. Зачем? Ключ здесь, смотри… Что там случилось? Дверь захлопнулась, наверное… Чего они там буянят?»

Астманов осторожно выглянул – мужчина и женщина, нагруженные сумками, удалялись в конец коридора. Черт! Где же «эксперт», пора сматываться, похоже, дверь снаружи выламывают. Четкая дробь металлической набойки по мрамору раздалась на четвертом этаже. Астманов на цыпочках спустился пониже и прижался к перилам, обшитым дубовыми панелями. В проеме мелькнул белый лакированный каблук, узкая загорелая щиколотка. Вытянув шею, Алексей втянул воздух. Она. Тот же парфюм, что и в «Тойоте». «Фиджи»… Любишь сладкое, выдра. Округлое колено, кремовый шелк, бедро… Спуск! Крик, полный страха и боли, он услышал во время полета на второй этаж…

Азаров с каменным лицом гнал «жигуленок» по серпантину к перевалу Фахрабад. Чувствуя внутреннее напряжение Вадимыча, Астманов делал вид, что поглощен созерцанием искрящихся озер – огней ночного Душанбе. И только на гребне, у закопченных развалин дорожного поста, Вадимыч прервал молчание.

– Ты, Леша, прости, но от тебя кровью и бедой за километр разит. Не наигрался еще? В зеркало глянул бы на себя, там, у гостиницы…

– Спасибо, Вадимыч, было время – смотрелся я в разные зеркала. Глянешь, вроде ничего, а кому хочется понравиться – не получается. А бывает, встанешь: харя, рыло гнусное, мысли гадкие, а все удается и отбою от баб нет… А насчет гостиницы скажу: я отплатил той же монетой. Око за око. Понимаешь?

– Не понимаю. Старый я для таких игр. И ты, Леша, старый. Ну, скажи, чего вы здесь добились за десять лет? Как тот Илья Муромец, когда Святогора освобождал. Треснет мечом по гробу, а там новый обруч появляется.

– А Святогор не сам в эту домовину полез? – усмехнулся Астманов, – Но если ты меня хотел умыть, то, считай, достиг своего. Я твои слова сердцем слышу. А где не так было, скажи? На Кубе, в Корее, в Анголе, или не поперли славяне да армяне из Азербайджана и Чечни? А вот, зачем далеко ходить; сколько русских на седьмом километре осталось? А если все «не в дугу», может быть, это и есть воля небесная?

– Янус ваш бог, Леша. Не в том смысле, что вы лицемеры, а все поклонялись прошлому да заглядывали в будущее. А вот за всем этим жизни-то и не углядели… Ладно, куда теперь?

– На аэродром ДОСААФ. Там пересидим до рассвета. Утром уходи на Курган-Тюбе. Не было тебя в городе. Пересиди там денек. Я их еще не выманил окончательно.

– А ты как? Неужто «кукурузник» поднимешь?

– Ну, вот теперь вижу, проснулось чувство юмора, а то уж больно мрачную картину нарисовал… Нет, Вадимыч, за мной ляурские ребята приедут. Надо рассчитаться, да и техническое прикрытие на крайнем этапе понадежнее потребуется, чем твоя «ласточка». Если я тебя у Карганова засвечу, то все звенья сойдутся.

– А вот это не нужно, – не глядя на Астманова, буркнул Азаров. – Мне здесь жить и помирать. И попробуй скажи мне еще о выезде в Россию! Был я там, сам знаешь.

– Знаю, помню, потому и не зову. А теперь по делу: дай свой телефон. Держи мой, он покруче… После моего звонка – это будет примерно в восемь утра по местному времени – ты перезвонишь вот этому абоненту, видишь, «ЯСС». Начни резко, скажем, так: «ЯСС, молчите и слушайте». Пойдет? Хорошо. Дальше говори следующее: «Зона активности – Сарез. Гидропост Ирхт. К Астманову должен подойти только один человек. В противном случае будете вылавливать дорджи в озере». Не повторяй, не реагируй на заявы, что тебя плохо слышно. Потом немедленно уничтожь сим-карту. Дальше. Вот карточка. Это «Виза». Запоминай пин-код: девять один девять один. Ключевое слово «Додо», попугай был с такой кличкой, помнишь? «Додо». Счет валютный. Пятьдесят тысяч баксов. На эти деньги домик в деревне можно купить нормальный, и не только в деревне, машину новую и жить без забот, а?

– Давай свою карту. Сказано же тебе: никуда я не поеду. А деньги и здесь пригодятся. Может быть, и тебе, не руби канаты…

На рассвете Азаров, выругав спящего патрульного, отвел скрипучий шлагбаум и взял курс на юг, в Курган-Тюбе. У развалин поста он разминулся с «уазиком» защитного цвета, отметив про себя, что рядом с водителем восседал дюжий боец с автоматом, а на лобовом стекле красовался внушительных размеров пропуск с красной полосой.

В 6.45 по местному времени «уазик», привлекший внимание Азарова, на секунду прижался к подъезду, где жил шеф «Тура», а затем вырулил в сторону аэропорта. Еще через полчаса Карганов вышел с очередным «импортным» туристом, не спеша завел свой допотопный, усеянный клепками «Лендровер», и укатил в том же направлении.

В восемь ноль-ноль таможня и граница дали добро. Размещая пассажиров в салоне вертолета, Карганов усадил «польского» клиента у выхода, так, чтобы тот мог без труда общаться с борттехником, отдал последние распоряжения сопровождающему и, уже сходя по трапу, поманил за собой Астманова.

– Агееву что сказать?

– Привет передавайте, скажите, что улетел нормально. Хотя… Пусть поищет нашу общую знакомую: в госпиталях она. Скорее всего у погранцов. Ей, наверное, плохо. Да вот еще, сейчас один звонок сделаю, а потом отдайте телефончик Азарову, как встретите в городе… Вадимыч? Все в порядке… Звони, можно.

Карганов понимающе усмехнулся, когда Алексей вынул сим-карту и протянул ему телефон:

– Всех подвязал под свою миссию? Это ты умеешь. Говорили, что ты мастер, в смысле работы на тебя. А вот с Риткой не сложилось?

– Когда мы с Ритой работали – остальная братия могла отдыхать. Только кому из нашей братии этот «Союз меча и орала» нравился? Вот, нашли, за что укусить. Пора, однако, спасибо, товарищ полковник. Век в долгу перед «Туром».

– На том свете, угольками, – усмехнулся Карганов и, едва приметно кивнув в сторону «уазика», язвительно спросил:

– А что, если бы не так пошло на посадке – огнем прикрыть собирались?

Астманов глянул на медленно раскручивающийся винт:

– Не знаю, но там Пылица и Мухин со своими бойцами.

Карганов, вроде как шутливо, перекрестился:

– Свят. Свят… Ну и компания у тебя, Алексей.

– Друзей не выбирают. Пора. – Астманов протянул руку и, пригнувшись под напором воздушных струй, зашагал к вертолету.

Пылица и Мухин, разведчики и «афганцы», были известны «в узком кругу ограниченных лиц» как люди решительные и последовательные. В начале девяностых годов на них пытались повесить дело о нападении на загородный дом, оккупированный боевиками одного из каких-то таджикских фронтов. После налета местной прокуратуре просто некого было допрашивать по другому возмутительному случаю – похищению и убийству двух русских студенток. А в чем, собственно, вина этих честных прапорщиков? Да, подъехали к дому, вошли в него не таясь. Уехали добром. Свидетели видели, как бородатый автоматчик раскланивался у ворот с гостями. А то, что через час дом очень зло загорелся с четырех углов, а в обугленных черепах его обитателей сидело по паре пуль из пистолета Стечкина, так это особая песня. На этих боевичков весь махалля большой зуб имел. И потом, прокуратура могла бы поторопиться: девчонок к тому времени полгода как похоронили.

Палица богов

В Бартанге охотников за призовыми рогами встречали плечистые бородатые молодцы на двух внедорожниках «Ниссан». Астманов напрягся, узнав в одном из встречающих бывшего боевика из Язгулема – в свое время известного свадебного борца, а позже приближенного Яши Горбуна, ныне покойного памирского наркобарона. На пике славы и власти Горбуна разорвало в клочья на веранде собственного дома. А ведь грозился весь Хорог засыпать долларами, лишь бы пограничники не мешали. Выходит, не сошлись в цене…

Борец устремился было к вертолету, но, остановленный представителем «Тура», ограничился созерцанием взлетающей «восьмерки». Астманов вздохнул спокойней. Внизу вспыхивала на солнце извилистая лента Мургаба, до места высадки оставалось километров сто пятьдесят. Десантирование посадочным способом в объятия московских «рексов», надышавшихся «вонючки», никак его не устраивало. Хоть на полчаса, но раньше друзей Папаясса. И все будет так, как задумано. Если прав Учитель и эта палица богов не может нанести вреда человеку, да еще и просыпается только в руках избранных, то нечего опасаться. А если нет? И дорджи – просто очередное устройство массового уничтожения? Кто взял, тот и хозяин положения? Тридцать лет связано с этим камнем. Жизнь вращалась вокруг него. Ну, тогда, как в том анекдоте: «На фиг мне такая жизнь!» Последний довод – вот он, двести граммов пластида под липучкой на пустом животе. Там поторгуемся. У Яшки жизнь не в пример хороша. А нет, так Сарез обоих примет. И кроме Папаясса никого не подпущу. Кстати, хорошо бы перекусить. Это нервное: так же хотелось есть, когда башку чуть не снесло под Алиабадом сорванным стволом БМП-1. Вовремя опустел магазин, пригнулся за новым. Или пригнули? Но там под ногами катался черный хлеб…

Астманов вытянул из нагрудного кармана плоскую флягу с изображением бегущего оленя и отпил добрый глоток смеси коньяка с горьким шоколадом. Особую прелесть этому допингу придавала настойка одного из видов полыни. Эта неприметная травка хорошо была известна тем, кто готовил сурью – солнечный напиток – ариям и скифам. Горьким дымом этой полыни дышали предки славян, вызывая души умерших, ее пеплом посыпали раны…

Борттехник поднял руку, привлекая внимание Астманова, потом показал вниз. «Ирхт», – по движению губ понял Астманов и подтянул поближе рюкзак. Посадка не предусматривалась, это было оговорено заранее, поэтому рюкзаку идти первым, так понятнее, сколько там до поверхности – два метра или все четыре. Но все разрешилось вполне культурно: борттехник, разгадав намерение Астманова изуродовать поклажу, показал на аккуратно уложенный фал с узлами, пристегнутый к стойке солидным карабином, и приблизил губы к уху Астманова: «Пошел. Ни пуха…» Астманов, выставив пальцами «виктори», прижал их ко лбу, что должно было означать традиционное «к черту!».

Хорошо разошлась по крови сурья! Астманов не замечал ни ледяного ветерка, рвущегося с озера, ни усталости или одышки, свойственной для каждого, кто отвык от высокогорья. Рюкзак он спрятал у гидропоста. Там же снял красную куртку и щегольскую оранжевую кепку с надписью «Cresy extrim forever», подарок Карганова, разложил их приметно у входа в домик гидрологов. Сам же, оставшись в пятнистом комбинезоне, пошел искать подходящий плацдарм. Его устроила небольшая площадка над обрывистым выступом дамбы. Внизу, метрах в пятидесяти, слегка рябила голубая кристально чистая вода. Еще глоток сурьи (может быть, расточительный, кто знает, сколько придется идти одному?), и можно ждать с любовью…

Прерывистый звук вертолетного движка он услышал в тот момент, когда ему почудилось движение в каменном лабиринте слева. Не раздумывая, Астманов дернул молнию комбинезона и, прихватив в правую руку цилиндрик пьезоэлектрического разрядника, растянулся на площадке. Настанет пора подняться, и провода, уходящие из кулака к черному корсету, умному человеку скажут многое.

Пятнистая «восьмерка» (арктический вариант) приземлилась у гидропоста, из нее высыпался десяток вооруженных людей. Четверо залегли вокруг вертолета, двое, пригнувшись, держа автоматы на отлете, перебежками двинулись к домику. Дверь-то зачем вышибать? Не в катран же ломитесь? И курточку неосторожно так сдернули, а как под ней сюрприз? А рюкзак чем тебе не понравился, «ламрахуа»? Да-да, именно «сын ишака», поскольку топтать чужое добро – грех не только в горах. Астманов перевел взгляд на осыпь: вроде тихо, показалось. А если и есть кто, так все же не враг – было время выстрелить в спину и до подлета вертушки. Значит, наблюдаем за вертолетом. Пока выпустили собак. А вот и хозяева! По лесенке, как-то уж очень неуверенно, спустился Папаясс, за ним обозначились «жертвы вонючки». Неужели и мадам с ними? Нет, крепок «бургунч», как первая любовь…

– И стрелы его огненные, – громко запел Астманов, поднимаясь в полный рост. В левой руке он сжимал дорджи, чтобы все без обмана, а в правой – пьезоконтакт с уходящими к животу проводами. Папаясс – зоркий глаз, заметил его первым, замахал призывно руками, и в эту же секунду простучала короткая очередь от домика. Три фонтанчика пыли взметнулись за спиной Астманова, каменная крошка впилась в шею и ужалила пальцы, сжимавшие дорджи. Астманов понял: хотят отсечь от воды, и намеренно отступил назад, так, что до обрыва оставалось не более шага. Если собьют с ног, то взрыватель он успеет замкнуть в полете. Кровь стекала с пальцев, омывая черное перекрестие. Ох, и любишь ты, палица богов, эту солоноватую жидкость. Нашел в крови, спасал в крови и теперь то же самое?

– …ай…. е… ай! – донеслось до Астманова от вертолета. Не стреляй? Да хер они тебя послушают, Яша. Тут азарт, охота! Астманов повернулся к домику. Как же «не стреляй!», вон, с колена целят. Ну и ладно, вот их и заберем с собой в озеро. Следующая очередь прошла над головой. Понятно, пацаны, я вас услышал. Нужен живой Астманов. Алексей опустился на колени, приготовился засунуть дорджи под брусок пластида – так будет вернее. Ну и не пропадать же сурье! Сделал два больших глотка и отшвырнул флягу в озеро. Яшка задергался, заволновался. Рано, брат, это я тару сдаю, хотя жалко, хорошая фляга была. Вновь ударили выстрелы, бурунчики взметнулись справа и слева. Низкий, вибрирующий гул прошел по площадке. Взрывчатка на поясе обожгла живот ледяным огнем. Черт! Что они еще удумали?

Астманов глянул на вертолет: пятнистая машина раскачивалась, словно под ураганным ветром, потом раздался оглушительный хлопок, и оранжевая пелена на секунду скрыла преследователей. Астманова охватил страх – два живых факела вопили и катались по земле, пытаясь сбить пламя. Он глянул на дорджи: черный крестик, усеянный каплями крови, был таким же, как всегда.

– Если ты меня слышишь, – в отчаянье заорал Астманов, уставившись на дорджи, – повинуйся моей воле, а не твори чудеса самовольно! – Он пожалел, что выкинул флягу – самое время запить весь этот кошмар.

– Алиша… Опусти правую руку… Спокойней, ты тут ни при чем, Касед. Вот так. Не надо кричать, здесь слышат мысли.

– Сеид-ака, – пробормотал Астманов, боясь повернуться, чтобы не разрушить спасительную игру воображения. – Бог из машины… Рояль в кустах… Это вы разбудили дорджи?

– Повернись, Алиша, все кончилось… Сними этот пояс и брось его в Сарез. Он уже бесполезен. Все будет так, как ты сказал этим людям.

Астманов резко развернулся в сторону осыпи. Сеид-ака стоял на расстоянии вытянутой руки, опираясь на черный посох с крестообразным навершием. В просветах каменного лабиринта мелькнули фигуры.

– Кто там, Учитель? – напрягся Астманов, не выпуская из рук пьезоконтакт. – Вы не один?

– Твои друзья. Сейчас увидишь. И брось этот пояс, если не хочешь застудить кишки. В животе – огонь, сверху лед – это вредно, сынок. Твой пояс теперь не опаснее песка, но взрыватель, возможно, цел. Брось его, посмотри, сюда идет твой старый знакомый и несет осколок дорджи.

Астманов обернулся: от вертолета, подняв руки «в гору», шел Папаясс.

– А если дорджи проснется в его руках? Что тогда, Учитель?

– Размышляющий подобен волне морской. Пришла, ушла… Ты пришел сюда сомневаться или укреплять веру?

– Это одно и то же, Учитель, – повернулся Астманов и с изумлением увидел, что за спиной старца стоят Хайр и Павел – Бешеный буйвол. – Сладкий кошмар! Специально дожидались, пока меня прижмут? Хайр, где твое золото? Паша, где твоя «контора»?

– Давай, Касед, выполняй обещанное Якову Семенычу, потом все объясним. Да брось ты этот корсет шахидский, – мягко сказал Павел.

Астманов рванул трескучую липучку и, размахнувшись, метнул пояс в озеро.

Папаясс остановился в нерешительности метрах в пятнадцати, поглядывая на живописную троицу – загорелые, четко очерченные лица, длинные волосы, свободные одежды, черные посохи. Астманов понял и озвучил его сомнения:

– Это вестники блаженной смерти, Яша! Шамбала рядом, готовьтесь!

– Алексей, моей вины здесь нет. Самого закрыли. А теперь вот просят, чтобы с миром отпустили.

– С миром? После кинжального огня по стояку? А с хером, не хотите? – За спиной совсем не по-философски засмеялся Бешеный буйвол.

– А мадам где? Задницу ей лечат? А интеллигент с молодцом из ларца еще не прокашлялись? Агеев – их работа?

Папаясс молча разжал кулак, и Астманов, увидев знакомые очертания осколка ваджры, рванулся к нему.

– Стой, Алиша! – голос Учителя был тверд. – Человек, положи то, что ты принес, вот на этот камень. – Сеид-ака указал концом посоха на серый валун. – Положи и подойди к нам. Алиша, сделай то же самое. Потом иди ко мне.

Астманов, подавляя желание треснуть по физиономии Папаясса, положил дорджи так, чтобы края разлома совпали, медленно отошел от валуна и вперил взгляд в Учителя, ища в его облике хоть что-то напоминавшее легендарных обладателей громобойников – ваджрапани. Увы, это был обычный, благородного вида старик, каких немало в горах. И действия его были прозаичны: ни магических пассов, ни холодящих душу заклинаний… Сеид-ака повернул посох крестообразной рукоятью к камню и, словно концентрируясь, прикрыл глаза. Астманов заметил, что Хайр и Павел сделали то же самое.

– Яшка, зенки зажмурь, – по доброте душевной посоветовал Астманов, и вовремя: над камнем взвился фиолетовый плазменный шнур, волна горячего воздуха ударила в лицо, уши заложило от сверлящего звука. Небесный фейерверк длился не более секунды. Сеид-ака подошел к камню и, вглядевшись в дорджи, поманил Самко:

– Теперь иди сюда, человек. Хвала Создателю, нет на тебе вины. Бери, пробуй, дорджи проснулся.

– Учитель, хоть жребий бросьте, – запротестовал Астманов.

– Плохо я тебя учил, – вздохнул Сеид-ака, – жребий был брошен еще в Уллу-кала. А теперь я соблюдаю твои условия. – С этими словами старец отошел от валуна.

Самко осторожно прикоснулся к дорджи, словно боясь обжечься, затем зажал каменное перекрестье в ладони, как опер, сующий удостоверение в нос дотошному гражданину.

– Ну и что дальше? – напряженно обратился он к Астманову. – Какая цель?

– Откуда я знаю, какая у вас цель? На кой черт вам эта молниебойка нужна? Купите ядерный фугас, портативный, у вас денег хватит.

– Я не про то, – явно обиделся Папаясс. – Куда бить будем, по чему… Бочки у домика пойдут?

Астманов вопросительно посмотрел на Учителя. Сеид-ака безучастно кивнул, а вот Павел за его спиной не мог сдержать иронической улыбки.

– Пойдут, давай… Огонь по бочкам!

Самко вытянул руку, заметно напрягся, даже голову отклонил на всякий случай, как будто стрелял из самопала. В этой позе он простоял секунд десять, а потом, рассмеявшись, протянул дорджи Астманову:

– Леша, кажется, мне крупно повезло. Представляешь, если бы она сработала? Судьбу мою дальнейшую представляешь?

Астманов принял ваджру в раскрытую ладонь.

– Только, Леша, если и у тебя тоже осечка, реликвию отдай, как договаривались, – напомнил Самко.

– А вы уговор соблюдали? – Астманов повел ваджрой в сторону вертолета.

– Леша, отпусти ты их. Скажи этим апостолам. Мне жизни потом не будет. Да и теперь едва ли отверчусь, – обреченно сказал Самко.

– Ныне отпущаеши… – Астманов поднял дорджи над головой и, мысленно представив огненное кольцо, опоясывающее «восьмерку», сжал черный коловрат, будто рукоять ножа перед ударом. Фиолетовые змеи заплясали вокруг винтокрылой машины, плавя и тут же испаряя камень.

– Довольно, Касед. Или они тронутся рассудком, – услышал Астманов голос Учителя и опустил палицу богов.

– Ну, Яша. Осечки не было. Иди к своим. Теперь уж точно не встретимся. А что это ты прячешь, брат афганский?

Самко остался верен «школе»: ухитрился снять происходившее на видеокамеру, встроенную в сотовый телефон.

– Сеид-ака, на этом брифинге разрешается съемка?

– Если видел и не помнишь – поможет ли тень памяти? Пусть идет своим путем. А ты следуй за нами.

Астманов в последний раз глянул на вертолет, на сгорбленную спину Папаясса и зашагал в направлении каменного лабиринта…

В середине сентября Департамент туризма Правительства Пакистана выдал разрешение на посещение Северо-Западной пограничной провинции и проведение частных этнографических исследований гражданину Белоруссии Алексею Агранову. Господин Агранов сразу завоевал расположение чиновника знанием языка урду и особенностей поведения в Читрале. К тому же иностранец имел солидную рекомендацию от управляющего крупным столичным банком, известного любителя древностей. Примерный маршрут ученый обозначил так: посещение Калаша-деш в Нижнем Читрале, далее работа в Чарсада – столице Древней Гандхары. Срок пребывания, согласно визе, – шесть месяцев. Чиновник был весьма образованным человеком, иных в Департаменте туризма не держат (это – особый департамент!), и посоветовал господину Агранову не очень-то верить в россказни горцев о гигантских ледяных червях, снежных людях, могущественных пирах и шаманах, перед которыми расступаются скалы.

– Вы говорите о божественном Нанга-и-дхаре? – оживился посетитель.

– И о нем тоже. Подумайте, «калаши» верят, что этот монах прожил несколько столетий!

– Увы, мой дорогой, мне кажется, что великий Нанга-и-дхар жив и по сей день. У меня есть любопытные сообщения на этот счет.

Озадаченный чиновник уставился на странного представителя малоизвестной, но все же западной цивилизации, верящего в такие пустяки, но оправдание нашел: славянский этнограф смотрел на него невинными серо-голубыми глазами горцев, природных жителей высокогорного Читрала. Если люди с такими глазами верят, что у Создателя родился сын от земной женщины при живом муже, то что говорить о каком-то старом шамане!

Зеленая тетрадь

В домике у Черного камня Таня-гречанка поселила своего двоюродного братца – тихого алкоголика. Посетители с красными книжками и «пушками», просеивающие песок на месте сгоревшего сарая, его не раздражают, тем более что на угощение не скупятся. Гитара и зеленая тетрадь – все, что взяла с собой Татьяна. Ежемесячно, согласно пометкам, она производит простейшие операции по переводу энных сумм и сама начисляет себе за эту бухгалтерию установленную зарплату. Номера счетов зашифрованы среди сущей белиберды какого-то Учителя:

– 1–1. Сандалиям Пророка место на голове грешника. 2–4. Богоизбранные народы – капризные младенцы, мешающие Отцу заниматься делом. 1–3. В молодости человек похож на обезьяну, а в старости более того. 9–8. Неоспоримая истина опасней лжи. 1–3. Если способность к учению – дар Божий, откуда берутся ученики дьявола? 2–8. Опасность в очевидном и преходящем. 1–1. Мягким мясом легко подавиться. 2–9. Разум – тень духа. 5–6. Легко сохранить то, чем не владеешь. 3–1.Чудеса – отрада убогих. 8–1. Боль – молитва здоровья. 4–2. Жадность – род бессилия. 8–3.Чувства – начало всех бед. 6–1. Страсть – отравленный источник в пустыне. 5–1. Трудно не стать богом. 2–1. Совершенство – признак упадка, гармония – песня смерти. 7–5. Два понятия ложны: срамная часть тела и несостоявшаяся судьба. 2–1. Мудрость и знание – даже не родственники! 6–3. Забвение – обратная сторона истины. 4–3. Путь к святыне – часть ее самой, путь к знанию – более того. 8–6. Известный человеку Бог рожден его трудами. 6–3. Борьба с судьбой – доказательство ее наличия. 7–3. В мире сущностей ни зла, ни добра, кому нужен такой мир? 2–1. И лжеучитель – учитель. 3–7. Старому злу, как старому вину, – особая цена. 3–1. Дьявол не сукин сын, ибо он сотворен Богом. 8–0. Суждение – отец деяния. 9–0. «Хочу», «не хочу» – какая, в сущности, разница? 3–2. Все знают о сестре таланта, но кто помнит мать его? 6–5. Бог обязательно подаст. 8–3. Слабый дух осилит крепкое тело.

Татьяне ключ к шифру известен, как и то, кому отправляются и до какого срока переводить условленные суммы.

Еще малахитовые обложки хранят несколько стихотворений, которые Татьяне не нравятся.

* * *

От Кабула до Термеза – сутки.

От призыва до протеза – год.

Все здоровые солдаты любят шутки.

Искалеченные, те – наоборот.

Ты промолви: «Вот и кончилась война».

Разотри слезу по пыльному виску.

Ах, как блещут на бушлатах ордена,

В ресторанах водка – по четвертаку.

Не мешайте командарму одному

Молча мост переходить через Аму…

Он последний, все припомнится ему…

Катит воды мутно-красная Аму.

* * *

Положить не умевших креста,

От рожденья не ведавших храма,

Кто забросил нас в эти места,

Кто желал нашей смерти упрямо?

Пусть посмеивался замполит мой,

Что надежнее бронежилет,

Но листочек с охранной молитвой

Прятал я в комсомольский билет…

Промедолом да сладкою ложью

Утешали увечных врачи…

Заступись Ты за нас, Матерь Божья,

У небесных ворот постучи.

* * *

Война. Таджикистан в огне.

Последний хрен без соли съели.

А на афганской стороне

Играет мальчик на свирели.

Когда же отрок подрастет

И гордость в голову ударит, —

Ему отец гранатомет

На день рождения подарит.

И мальчик сядет на горе,

Врагам отечества на горе!

И очень будет рад дыре

В российском бронетранспортере.

Он будет вождь народных масс,

Неверных он повергнет в трепет…

Но русский снайпер между глаз

Ему однажды пулю влепит.

Татьяна не сомневается – это стихи Астманова. Его манера, события его судьбы. Но все равно, странно. Он, бывало, сочинял лучше. Вот когда пришел после армии к ней, еще незамужней, на день рождения, как хорошо читал: «Туман, туман и горький запах дыма. Опять, опять сухие листья жгут. Обман, обман – не все проходит мимо: все ждут любви, не все любимых ждут». Да он и тогда уже был не от мира сего…

Content

Алескендер Рамазанов
Война затишья не любит

Курьер загулял Порт-Ветровск. Черный камень, август 2001 года

Седьмая гробница

Линии судьбы

История мидян

Дневник полковника Белова

Кто выпустил собак?

Рохи сафед, маймун!

Один патрон – один душман

Райский уголок

Басмач Апрель 1971 г. Кизил-Арват, ОРлБ 4-й РтБр

Слаще банджа в кальяне моем… Май, 1971 г., Кизил-Арват, радиолокационный батальон 4-й РтБр

Алмазный крест Крепость Уллу-Кала, 55 км юго-восточнее г. Кизил-Арват. 12 мая 1971 г

Дар Папаясса

Последний легион империи Кундуз, май 1981 г., 201-я мотострелковая дивизия

А наутро рано вызвали в отдел…

Картограф

Своя разведка

Бешеный буйвол

Митинг

Хана… Ханабадская

Месть скорпионов

Пестрый плов

Погадай мне…

Станиславский не поверит!

Все, кроме пчел…

Побег из Кабула

Зернышко эля

Сплошной харам

Крылатые и «горбатые»

Южнее Тигровой балки

Ход конем

Алмасты

Четки и дорджи

Рождество в Даруламане Кабул. Военный городок 40 ОА Декабрь 1986 г

«Окопная» правда

Черный коридор

Чай на шишках

Свобода приходит нагая…

Сущий Афган

Памирский поход Дневник полковника Белова

Шамбала рядом Хорог, старая ГЭС, 3 июля 1994 г

Роман с блок-флейтой

Что не излечит железо… Порт-Ветровск – Душанбе, август-сентябрь 2001 г

Дракон и гадюка

Дохиль

Три окна

«Бургунч» и другие

Палица богов

Зеленая тетрадь