Алескендер Рамазанов

Зачем мы вернулись, братишка?

Бездорожье лишает возможности для наступающего держать связь между отдельными отрядами, и вообще делает страну весьма пригодной для пассивного сопротивления. Гордый и свободолюбивый характер народа и огромная горная площадь вполне гармонирует с бездорожьем, делая страну очень трудной для завоевания, а особенно для удержания власти.

А.Е. Снесарев. «Афганистан»

Покончить с басмачеством в зоне ответственности к концу учебного периода.

(Из соцобязательств частей 40-й общевойсковой армии, 1982 г.)

Во всем этом мраке остается лишь светлый образ советского солдата и офицера, которые и в Афганистане, несмотря на все эти неопределенности и сложности своего положения, когда надо было иметь дело не с противником в открытом бою, а с моджахедами, которые постоянно растворяются среди местного населения, несмотря на необычные климатические, географические и психологические условия – самоотверженно выполняли свой долг.

(Сеть)

Кровавая река стекает в никуда,

Осатаневшая душа уходит в ад.

Об этом раньше ты не думал никогда,

Не думай, не положено, солдат.

Кровавая река подточит берега

И в адскую купель опустит души.

Об этом мудрецы гласят через века,

И пусть себе гласят, а ты, солдат, не слушай.

Кровавая река течет издалека —

Афган, Чечня, Абхазия, Молдова…

Хмельна ее струя, покрепче коньяка,

И, если отхлебнул, молчи, солдат, ни слова!

ЧУЖИЕ СНЫ

Стадом диких кабанов они ломились через тростниковые джунгли, боясь встретить смерть в ледяной тухлой жиже на «ничейной» земле. Орали что-то нечеловеческое, били короткими очередями на все четыре стороны. Упавших поднимали пинками. Но спасительный пригорок вздыбился минометной вилкой.

– Ложись, ложись, бл…дь! Не стрелять! Бросай на хер, кому… Лежать!

– Всем бросить патроны, уж скоро граница… Акбар, дай бинт. Пакет дай, говорю.

– Зацепило, Миша? Что?

– Нет, нормально. Сдаваться надо. Посекут свои же.

Запенилось вокруг черно-синего мосластого кулака марлевое кружево.

– Акбар, если что, иди ты. Поймут, надеюсь, со второго раза. Иначе минами забьют. Похоже, участок пристрелян. А с мертвых ничего, кроме вони. Все: капитан Горшенев пошел сдаваться. Не стреляйте в белых голубей…

Отстегнув ремень с подсумком, Михаил тяжело поднялся на колени, пополз к лессовому гребню, потом, рывком выскочив на откос, замахал руками, развевая белые ленты. А за спиной, из-за реки сдвоенно ударили пулеметы. Горшенева отбросило вперед, и Акбар потерял его из виду.

– По е…му Афгану – огонь!

Кто-то толково выпустил две сигнальные ракеты в направлении пулеметного огня. Над головами низко заныло, и через несколько секунд серия разрывов грянула на афганском берегу.

Горшенев лежал, уткнувшись лицом в хрупкую, седую полынь, подвернув под себя руки.

– Вы нарушили государственную… На месте… за голову, – металлический голос обрывисто проникал в сознание.

– Мишка? Джума, ты слышишь?

Сзади навалились, вывернули локти.

– Смотри, осторожней. Чтобы не с гранатой. Это у них первое дело. Да пусть он и переворачивает. Эй, «душара», по-русски понимаешь? О, кивает! Поверни дружка лицом.

Отошли неспешно, держа автоматы наготове.

– Мишка, сейчас, погоди.

Пугающая белизна лба и щек. Синие, будто сшитые губы. Красный комок бинта прижат к груди…

– Раз-два-три. Раз-раз. Есть запись. С самого начала. Дата, время.

«– Я уже говорил. В прошлую пятницу… Хорошо, хорошо. Семнадцатого февраля. Этого года, восемьдесят девятого. Шестнадцатого, вечером, я остался ночевать у бывшего сослуживца капитана Горшенева в модуле. Давно не виделись, выпили. В гостиницу поздно было и не на чем. О поездке в Афганистан мы не договаривались. А дальше? Давайте я лучше письменно, а? Привычней, все же военный журналист…

– Вы, Аллахвердиев, в настоящий момент обвиняетесь в измене Родине и, реально, по трем статьям можете получить высшую меру. И судить вас будет трибунал. Разжалуют, погончики срежут ножничками – чик!

– Все, что я мог вспомнить, – изложил… Что еще? Имен, кроме погибшего Горшенева, тоже не помню, точнее, я их и не знал. Это ведь можно проверить, так? Совсем чужие солдаты, офицеры, сборная колонна.

– Ничего, сейчас поможем вспомнить и забыть поможем, если понадобится. Мы же люди государственные». (Топот, возня, приглушенный стон, харканье. Запись обрывается.)

…Ни хрена я тебе не скажу. Не твоего ума дело…И чего тут удивительного? Был ввод – молчали. Был вывод – кричали. Еще ввод – молчи. Так она и трахает нас, мать-история. Это у нас либо фарс, либо трагедия, а ей оплодотворяться надо, как всему живому. Иначе время перестанет быть! Сучонок твой сержант, зуб-то под коронкой. Интересно, почему от собственной крови тошнит?

«– Ни хрена я тебе не скажу, паскуда. Торопишься? Хочешь, стихи почитаю, там написал. Больше скажут, чем протоколы. Вот: «От Кабула до Термеза – сутки. От призыва до протеза – год. Все здоровые солдаты любят шутки. Искалеченные, те – наоборот. Ты промолви: «Вот и кончилась война», разотри слезу по грязному виску. Ах, как блещут на бушлатах ордена. В ресторанах водка по четвертаку. Не мешайте командарму одному молча мост переходить через Аму. Он последний, все припомнится ему. Катит воды мутно-красная Аму». Как? Нра…». (Возня, удары, топот. Запись обрывается.)

Командарм шагает по пустынному мосту Дружбы, командарм там же, но уже с пучком унылых гвоздик, и сын придерживает под руку отца, а на заднем плане – бронетранспортер с развернутым знаменем.

Первый снимок гулял по редакции газеты Киевского военного округа «Ленинское знамя» 11 или 12 февраля 1989 года, за три дня до завершения вывода советских войск из Афганистана. Второй украсил центральные издания утром 17 февраля.

Ничего удивительного! Была репетиция исторического момента. Ну, выдали генеральный прогон за премьеру. Вынесли яичко к Христову дню, с кем не бывает?

Что написано пером?.. Что снято? Как бы не так! А если ничего не написано и не снято, то и вырубать-засвечивать, выходит, нечего?

Вот, в Историческом формуляре 201-й мотострелковой дивизии нет документальных свидетельств об участии в походах, боях (операциях) в 1981–1985 гг. Зато есть такая запись: «14 февраля 1980 г. 201-я Гатчинская Краснознаменная мотострелковая дивизия по приказу министра обороны СССР в составе Ограниченного контингента советских войск введена на территорию Демократической Республики Афганистан для оказания интернациональной помощи в защите завоеваний Апрельской революции 1978 года». Если в таком документе пятилетний провал…

Где свои? Где чужие сны?

Может быть, всему виной мерзкий «афганец» – дух и прах пустыни. То он плавит мозги, то вымораживает. Как в феврале восемьдесят девятого. Что было, чего не было – все едино, когда сливаются земля и небо в бурой мгле…

СТРАННАЯ ФАМИЛИЯ

(Термез. 13 февраля 1989 года)

– Такая странная фамилия. Это не шутка? – смуглая, унизанная кольцами рука осторожно подвинула серо-зеленую книжечку.

– Шутка? Я перед вами, ханум. На фото тоже я. Похож? Могу редакционное удостоверение показать. – В голосе сухощавого майора зазвучали веселые нотки. Это же надо! Глухая ночь. Пограничный город Термез. Обкомовская гостиница – лоно партии, можно сказать, и такой пассаж!

– Не надо вашего удостоверения, – подняла насурьмленные глаза породистая восточная красавица в расцвете лет. – Я не ханум. Аллахвердиев Акбар Акбарович. Смешно, да? Нет такой фамилии.

– Коллеги, у нас, кажется, проблемы. Вот хозяйка говорит, что я – это не я, – майор обернулся в полумрак вестибюля, где за низеньким вычурным столиком заполняли анкеты «коллеги» – плотный капитан с общевойсковыми эмблемами и широкоплечий парень в меховой куртке и вельветовой кепке. Последний и выбрался из кожаного кресла, подливая масла в огонь:

– А-а, пограничная зона. Конечно, это вражеский агент. Бдительность – превыше всего.

Капитан же громко хмыкнул и сверкнул из темноты очками в золотой оправе.

– Мадам, позвольте, – вельветовая кепка, казалось, просочилась вместе с очаровательной улыбкой и сочным тембром за холодное зеркальное стекло. – Уверяю вас – это он. Именно Акбар Акбарович. Посмотрите, у вас есть заявка из Ташкента, ЦК ЛКСМУ. Там все указано в точности.

– Ладно, ладно. Но все равно: не бывает такой фамилии. Второй этаж. Простите, в номере холодно. Отопительные приборы запрещены. Но там есть вторые одеяла.

Подхватили невеликий багаж – по дорожной сумке и картонной коробке у каждого. Майор отстал, на секунду задержался у стойки, что-то негромко сказал на мелодичном языке, отчего луноликая администраторша звонко рассмеялась, изящно повела рукой, как бы отмахиваясь. Ой, было в этом смехе такое, что не требовало перевода, но, тем не менее, у дверей люкса капитан поинтересовался:

– Акбар, на каком языке хозяйку развеселил и чем?

– На благородном фарси, Гриша. Она – таджичка. А сказал, что если замерзнем, то греться к ней придем втроем.

– Никак собрался?

– Нет. Таджички доверчивы и привязчивы. Страдать потом будет.

В номере было не просто холодно: от стены к стене гулял ледяной ветерок. Расположились, попытались полотенцами и старыми газетами законопатить огромное окно, потом бросили эту затею, поскольку был более приемлемый вариант. На свет явилась литровая бутыль, копченое сало, яйца, кольцо домашней колбасы и буханка черного хлеба, посыпанного тмином. Головку чеснока, подбросив на ладони, капитан с видимым сожалением отложил:

– Общаться завтра. Будем благоухать. Не поймут.

– Здесь это не грех, – заметил майор. – Да и колбаса с чесноком. Если пахнет чесноком, значит, мясо ел – богатый человек!

– А сало? Почему мусульмане и евреи сало не едят?

– Гриша, если бы они сало ели поголовно, то что бы нам осталось? – майор поднял в правой руке стакан с янтарной влагой, а левой приблизил ко рту кусок колбасы, облитой смальцем. – Ну, с прибытием нас!

Офицеры выпили, словно выстрелили – залпом, а Павел, отхлебнув слегка, отставил посуду.

– Я, братцы, лягу. Не в жилу, устал.

Лег, не раздеваясь, укрывшись добротной меховой курткой.

Майор и капитан выпили по второй, не сговариваясь, встали молча на поминальный «третий тост» и завершили ужин четвертым стаканом: «Чтобы третий подольше за нас не пили». Потом поверх одеял расстелили шинели, на головы натянули шапки с опущенными ушами и легли, установив стрелки одинаковых аккуратных будильников: майор на шесть часов, капитан – на семь.

Ну и пусть спят, под тиканье квадратных аккуратных часиков. Самое время объяснить: кто, откуда и зачем? И про будильники тоже.

ПОСЛАНЦЫ «МАТЕРИ…»

В середине февраля 1989 года завершался вывод советских войск из Афганистана. Последние части 40-й общевойсковой армии пересекали границу под Термезом и Кушкой. И назначенный на 15 февраля торжественный акт расплаты по интернациональному долгу привлек внимание, как тогда было принято говорить, «прогрессивной общественности».

Не сбросишь со счетов полмиллиона молодых людей, хлебнувших прелестей борьбы с мусульманскими партизанами, вшами и гепатитом. Они смотрят телевизор, читают, как Родина оценивает их подвиг, поднимают бокалы и боевой дух. Разумеется, партийные чины присутствуют на месте действия: где люди, там и партия. Не ровен час, чего удумают в толпе. Неравнодушны и военные генералы – куда девать в трясущейся от перестройки стране боевую армию? Прищурились политики, западные, конечно, точно ли выведут Советы оккупационный корпус или придумают еще что-то необычнее ввода войск в 1979 году? Заполошились журналисты – эти уж совсем понятно, почему.

Не остался в стороне и комсомол. Напомним, так ласково и сокращенно именовали резерв партии – Коммунистический Ленинский Союз молодежи. Психологическое воздействие на воинов-интернационалистов (отслуживших, действующих и будущих) возлагалось во многом на него. Залитые кровью комсомольские билеты стали гордостью музеев, а уж если пулей пробит – святыня. Правда, на надгробиях запрещалось в ту пору писать, что погиб комсомолец в Афганистане. Так решили еще в самом начале, в далеком 1981 году. И точка зрения Политбюро ЦК КПСС была единой: «не совсем правильно» (Суслов), «рановато» (Андропов), «нецелесообразно» (Кириленко). А кто же тогда, спрашивается, вопрос о памятниках поднимал? Конечно, добрейший Тихонов. В процессе заседания он, осознав преждевременность своей записки, произнес бессмертную фразу: «Вообще, конечно, хоронить нужно, другое дело, следует ли делать надписи».

И стали в феврале 1989-го Богом забытые Термез и Кушка – Меккой и Мединой интернационализма. Особенно Термез, поскольку именно здесь намечался торжественный финал: шествие по мосту Дружбы от афганского берега к советскому командующего 40-й армией генерал-лейтенанта, Героя Советского Союза Бориса Громова. «Снимет обувь, землю поцелует и пойдет босиком». И ведь пока не прошел, как нормальный человек, можно было и поверить. Сам первый Президент, Михаил Горбачев, и не в таких спектаклях участие принимал, да еще со словами мудреными. А так Термез был известен народу как «полюс жары» в великой стране (у нее все свое было, и не только «полюса»). И еще здесь привыкали к светлому будущему слоны и прочие экзотические животные, в акклиматизационном зоопарке. Именно слоны страшно беспокоились в эти дни февраля. Ну да, «афганец», и эти странные события. Ломая перегородки, они вытягивали хоботы в сторону Индии и непрестанно трубили…

Месяца за два до окончания вывода, а «процесс пошел» с мая 1988 года, стало известно, что командующий 40-й армией генерал-лейтенант Борис Громов возглавит Киевский военный округ, после того как «последний советский солдат покинет афганскую землю».

Не то чтобы Громова не любили на украинской земле, но в политический расклад он явно не вписывался: больно популярен. А впереди – выборы в Верховный Совет СССР. И Громов – кандидат, как и положено, ибо все командующие округами по традиции – члены Верховного Совета СССР. И еще штабным было ясно: в их тихую заводь Громов свою команду приведет – молодую, злую и голодную. Хоть Киев и «мать», да Москве наплевать. Разумеется, по тем временам.

Итак, посланцы. Павел Рожко – функционер ЦК ЛКСМ Украины. На деньги этого ЦК организована поездка (авиабилеты, суточные, гостиница, подарки воинам-интернационалистам – вон они, будильники в коробках, заводные, на шестнадцати камнях). Нормальный мужик – в самые горячие дни в Чернобыле отработал и не только речами. На вид крепок, а есть нехорошая желтизна в лице, устает быстро. Григорий Клубный – капитан, начальник отдела комсомольской жизни окружной газеты, молодой человек вида гусарского. И тоже чернобыльский стаж за плечами. А куда денешься? Пошли войска – пошли и военные газетчики. Третий – майор Акбар Акбарович Аллахвердиев. На данный момент – подчиненный капитана Клубного. И тут есть вопросы.

Во-первых, Аллахвердиеву – около сорока. В партии с восемнадцати лет. Какой тут комсомол?

Во-вторых, по данным личного дела, он пять лет отслужил в Афганистане, имеет три ордена и при этом трижды уходил с полковничьих должностей на майорские, а тут и вовсе согласился на капитанскую, хотя по срокам – подполковник «на выданье». О возрасте речи нет, из запаса призывался лейтенантом, в двадцать семь лет от роду. Карьерист, однако!

В-третьих… Да хоть до ста считай странности лысого «комсомольца», который к тому же не отказался бегать по этажам в качестве выпускающего. А этот случай, когда Аллахвердиев сцепился с десантником, двухметровым детиной, хваставшим на попойке, что ударом кулака убил пленного «духа». Или как третий орден ему вручали, Красной Звезды. Вызвали в штаб округа: «Распишитесь». Редактор на собрании предложил рассказать: за что такая высокая награда? И что же в ответ услышал? «Не знаю. Наградной лист командующий подписывал. Наверное, за информацию своевременную». И все. Хотя орденок-то вечером обмыл не скупясь. Кстати, не бывать Акбару в посланцах, если бы в тот самый момент, когда решалось, кому представлять округ на выводе войск, он не предъявил редактору восьмушку плотного глянцевого картона, на которой красным и черным по белому значилось:

«Удостоверение. Тов. Аллахвердиев Акбар Акбарович зарегистрирован доверенным лицом кандидата в народные депутаты СССР тов. Громова Б.В.». Далее шли подписи серьезных людей, скрепленные большой черной печатью, и дата 31 января 1989 года. И молчал ведь!

По причине убытия делегации в далекие края в отделе информации прошло традиционное мероприятие, на котором майор Мироник, военный Бахус во плоти, борясь с непослушным языком, сказал «золотое» слово: «Вы – пос-лацы… Пос-ла-ны-цы… Матери. Понятно, да? Сейчас… Посланцы матери городов! Батькивщины русской!» Акбар с уважением относился к Миронику. Пьян, да умен! Водил дружбу с самим Мелитоном Кантария, и даже что-то о нем написал.

ПРАХ ВЕЧНОСТИ

(ОКПП «Термез». 14 февраля 1989 года)

– Чертова пыль. Едкая, в горло лезет.

– Дыши. Прах вечности в твоей гортани.

– Это образно? Прах?

– Натурально… Может быть, от Македонского молекулу вдохнул сейчас или от Чингисхана. Так что не отплевывайся, Заратустра не велел, особенно у воды. Он тоже неподалеку родился, в Балхе, кажется.

– Ага! Прах вечен – точно, как битая посуда.

Клубный и Аллахвердиев вяло переговаривались, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра. Они стояли у пограничного знака при въезде на мост, оттиснутые толпой гражданских журналистов к стальной опоре. Внизу, метрах в десяти, бурлила мутная Амударья.

– Джейхун… Она же Оксу… Она же Аму и Пяндж.

– Как? Джейхун? Оксу, Пяндж – слышал…

– Бесноватая – Джейхун. Сменит русло, и конец городам и кишлакам. Песком заносит.

Внезапно среди журналистов наметилось оживление. Образовался коридор, ощетинившийся объективами и микрофонами. Сквозь красноватую муть пробились слепящие точки фар. Клубный защелкал диктофоном, продрался вперед, не обращая внимания на ропот «телепузиков», увертываясь от тяжелых кассетников. Был у операторов такой прием: резко развернув камеру, въехать конкуренту в «жбан» и с наслаждением извиниться.

Аллахвердиев, напротив, блокнот – и тот спрятал поглубже. Теперь время смотреть. Смотреть, видеть и чувствовать. Глаз надежней объектива и память – впитает больше, чем бумага. Странно, но гомон толпы и визгливые сигналы с того берега вызвали в нем нарастающую тревогу.

Мягко урча, выплывали из полумглы бронетранспортеры. Полоскались на ветру флаги, вздувались по бортам кумачовые транспаранты. Прищурившись, гордо смотрели вперед офицеры и солдаты, сидящие на броне. Ордена, медали, значки поблескивали на ватных куртках. Правильно, иначе застудили бы ребят… Что-то колыхнулось в памяти… Да, в русской армии давно позволялось – медали на шинелях. Грушницкий, Ледовый поход… Интересно, чекисты тоже носили на кожанках… Банты, ленточки…

– Это полк выходит? Господин майор, это дивизион?

Аллахвердиев неохотно вернулся в реальность. Рядом стоял явно иностранный репортер в потертой красной курточке. И явно «профи» – ни диктофона, ни видеокамеры. Блокнот и простой карандаш – все его «оружие». Правильно – графит не мерзнет!

– Нет. Это подразделение связи, батальон. Не весь, часть.

– Вы думаете, все войска выйдут из Афганистана? Завтра?

Черт, как он шпарит по-русски. Почему они не верят, что вывод войск окончателен? Есть сомнения? Ведь недаром спрашивают. Он машинально принял визитку. Француз. Ну да, эти хорошо помогали моджахедам. Негромко, но крепко. Госпитали, волонтеры, гуманитарка. «Семерку» на Елисейских Полях принимали. Опять же, арабы не только в Неджабе живут.

– Ответственно заявляю. Им там нечего делать. Апрельская революция победила. Сошлитесь на меня. Вот только визитки не имею, простите. Майор Аллахвердиев.

Репортер усердно строчил, не поднимая глаз, но, услышав фамилию, вскинулся и так остро, хитро глянул…

Аллахвердиев решил перевести стрелки, поскольку следующий вопрос мог породить некорректный или, что хуже, лживый ответ. А напрягаться не хотелось. Вроде не перебрали вчера, а состояние какое-то…

– Смотрите, вот, у них на глазах слезы, и они улыбаются, радуются. Эти надписи на бортах – они вам понятны?

– О, да-да, спасибо, – ответил француз с такой определенностью, что Акбар сразу уловил: не нужны ему эти лозунги в своем «монде».

На свежем кумаче, похоже, зубной пастой, писали: «Боевые товарищи, павшие в боях, навсегда с нами», «Встречай, Отчизна, сыновей!», «На Родину с чувством выполненного долга», «Наказ Родины выполнили». Господи, не нужно объяснений – дай лозунг, и все станет ясно!

Аллахвердиев вдруг понял, что еще минута на этом месте, и он впадет в неприличную истерику. Опасно: сзади мутные волны, впереди броня с полуслепыми водителями, а «жить так хочется, ребята»! Он прикоснулся двумя пальцами к козырьку и, спрыгнув с парапета, зашагал к стеле, украшенной гербами союзных республик. Здесь герои сходили с брони на родную землю. Духовой оркестр в танцевальном ритме выдувал гимн Советского Союза, а затем непринужденно сбился на «семь сорок» – легендарный еврейский танец времен и народов…

Публикуемый ниже пространный фрагмент, возможно, вызовет у читателя некоторые сомнения. Но. Так виделось, так чувствовалось и додумывалось. Так ложилось на бумагу. Так силен был «внутренний цензор», поскольку внешнему, штабному, было наплевать. Уже было почти все дозволено. Даже расхаживать средь бела дня у Верховного Совета Украины с надписью на прыщавом лбу – «раб КПСС».

И никаких анонимов! Авторы: военные журналисты А.Рамазанов и А. Клубань. Полностью очерк напечатан в газете Киевского военного округа «Ленинское знамя» 5 марта 1989 года. Отметим, через восемнадцать дней после вывода войск из Афганистана. Почему-то…

ТРУДНАЯ ДОРОГА ДОМОЙ

(Из газеты «Ленинское знамя», № 52,

5 марта 1989 г., авторы: А. Рамазанов, А. Клубань)

«…сынишка взлетел на броню, подхваченный крепкими руками счастливого отца. В сторонке, на обочине, пожилая женщина в простеньком, не по сезону пальтишке, из далекого украинского села, захлебывалась от рыданий, только сейчас узнав, что навсегда потеряла своего единственного сына.

…много уже сейчас разговоров вокруг Афганистана: слухов, кривотолков, негодований и возмущений. Однако, как бы ни складывалась наша жизнь, как бы ни менялись «официальные» точки зрения, никто не вправе подвергать сомнению мужество солдат, офицеров, живых и мертвых, честно выполнявших свой долг.

…без единого выстрела, с развернутыми боевыми знаменами армия шла навстречу пестрой, разноликой толпе, разукрашенной цветами, улыбками.

…за пограничным знаком… над тысячной толпой разворачивались… призывы на серой оберточной бумаге, кусках картона: «Запорожье. Олег и Саша!», «Владимир, Донецкая область, в/ч… п/п», «Худайбердыевы. Кундуз», «Сережа, сынок, я тут. Баграм». И была вся география страны. И была надежда в лицах…

Узбек двухметрового роста на наших глазах взял у худенькой девушки из Запорожья, она встречала младшего брата, плакат и поднял его выше других. С проходящих боевых машин что-то закричали, замахали, показывая: здесь он, здесь!

Рядового Виктора Мельника никто не встречал. И мы не стали донимать его вопросами. Солдат говорил сам: «Шесть раз я пересекал Саланг. Два дня назад – в последний раз. Да, плакал, завидев границу. И сейчас волнуюсь – состояние какое-то непонятное, приподнятое, что ли… Вдоль дороги на той стороне попадались «духи» с гранатометами на изготовку. Уже не таились. Нет, они не стреляли, как прежде, а кричали: «Уходите, шурави! А мы разберемся с Кабулом сами!» На серпантине накатанный снег, лавины… Но мы пробивались. Знали, куда идем. Я – водитель. Служил в Кабуле, хорошо знаю его районы. Ничего не скажу о других, но наш полк защищал город. Сам ездил в патруль, почти каждую неделю возил продукты по окраинам для афганцев. Горючее, мука, сахар – все это давали им бесплатно. Пусть что угодно говорят про Афган, но я там два года юности оставил, друзей своих там оставил… Вот это не забуду». Конечно, Витя не Гамлет, но его монолог впечатляет не меньше.

Позже мы побывали в полевом лагере, где остановилось подразделение, в котором служит рядовой Мельник. Солдатский телеграф сработал безотказно. Буквально через несколько минут нас обступили ребята с Украины, засыпав вопросами о том, что нового в Киеве, как там Винница, были ли мы в Ивано-Франковске, Коростене, Славуте… О многом мы переговорили с земляками, но ребята ни слова не сказали о том, что вместе с выходом из Афганистана с их плеч не упали тяготы и лишения пустынно-полевой жизни. На окраине города, на мертвой земле, в цементно-едкой пыли, они молча, как и прежде, разбивали палатки, зачем-то, хоть и миновала опасность обстрела, затягивали маскировочными сетями технику. Война врезалась в их образ жизни. Зарастет ли след?

Им нелегко задавать вопросы. Непросто потому, что можно нарваться на нестандартный в обычной мирной жизни ответ, неожиданный поворот.

– У вас есть девушки, невесты, подруги, которые ждали вас все эти долгие месяцы?

– Була… Пишла до другого, – тихо и горько прозвучал ответ винничанина Мартынчука. – Воны тилькы ждуть, калы проводжають, чи зустричають…

Вроде бы старо как мир: не дождалась подруга солдата, разлюбила. Но ведь это не просто солдат – он вернулся с войны. И не дождаться такого – значит предать. Когда теперь он сможет поверить в девичью верность? Быть может, когда увидит то, что видели мы. Когда молоденькая, черноглазая Фаина, сбивая с ног прохожих, со слезами на глазах летела к своему мужу лейтенанту, только что вернувшемуся «из-за речки». И не было у них в эту счастливую ночь иной крыши над головой, как бронетранспортер с отметинами пуль на холодной броне. На нем и увез лейтенант красавицу-жену. А всем, кто был рядом, оставили они светлый луч веры в то, что есть на свете большая любовь.

…из распахнутых настежь ворот ОКПП «Термез» выливалась стальная река. По-прежнему летели на броню букеты гвоздик, военный оркестр играл бравурные марши, а затем как-то непроизвольно сбился на «семь сорок».

У гигантской стелы, несущей на себе выполненные в бетоне гербы и флаги братских союзных республик, расположились бойкие местные кооператоры. Они лучше других знают, что в такую минуту цветы самый ходовой товар, а простояв на стылом ветру несколько часов подряд, очень хочется есть, тем более что вокруг на десятки километров не было ни одной общепитовской или военторговской точки.

Три гвоздики стоили 4 рубля. А порция сомнительного шашлыка 5 рублей. Проезд от города до ОКПП «Термез» в такси или «на частнике» 15 рублей. В очереди за «жеваным» шашлыком из лука и жилистой баранины стояли солдаты – воины-интернационалисты, те самые, которые вчера еще или несколько часов назад питались «сухпаем». Их манил дразнящий дымок мангала. Наших суточных командировочных не хватило бы на это «удовольствие». Выходит, последнее отдавал солдат кооператору.

В этой очереди мы и познакомились с Виталием Поздняковым, рядовым.

– Тот же Афган, – хмуро сказал он, кивая на дюжего шашлычника, ловко ворочающего шампуры над тлеющими углями. – Только и разница, что там «афошки» драли…

Будем справедливы, военторговские точки в этот день все же удалось лицезреть в нескольких километрах от моста, в полевом лагере мотострелков. Водители двух обшарпанных автофургонов успешно торговали сигаретами «Астра» и «Опал», твердокаменным печеньем «Привет» и виноградным соком по 60 копеек за двухсотграммовую баночку, с наклейки которой безмятежно улыбался почерневшим от усталости солдатам розовощекий младенец.

Как могло случиться, что люди, которых именуют героями, о достойной встрече которых так много говорилось и писалось, вернулись на родную землю в… холодные щитосборные домики без тепла и большей частью без воды, а то и вовсе в палатки? Там, в Афганистане, они оставили обжитые в бытовом отношении места…

…обстановка накалялась в связи с тем, что представитель Главного политического управления объявил: для встречи с командармом Громовым на мост будет допущено ограниченное количество представителей прессы. Журналисты вообще-то мирные ребята, но не в такой ситуации. Можно было понять коллег: прилететь за тысячи километров, просидеть 3–4 дня в нетопленых номерах гостиниц, а исторический момент не увидеть. Громова, идущего по мосту Дружбы, не задать ему хотя бы один вопрос…

Рождались и тут же опровергались слухи один сногсшибательнее другого о том, что командарм снимет обувь и ступит на родную землю босиком, что на ходу будет произносить ту самую «таинственную» речь, о которой так впечатляюще писала накануне «Комсомольская правда»…

…лихорадочно звонили по всем каналам два товарища, представляющие «Юность» и «Новый мир», по крайней мере, так они отрекомендовались. Бурно возмущались тем, что им не давали возможности посетить гарнизонную гауптвахту и поговорить с несколькими «афганцами», находящимися в камере для временно задержанных.

– Вы поймите, выходят войска, нервы у людей напряжены. Всякое бывает, – устало увещевал их подполковник И. Азаренок. – Ну, выпили люди, сорвались где-то…

– Мы хотим выяснить, понять, почему они вступили в драку на вокзале. У нас есть сведения, что с ними обошлись жестоко.

– Звоните начальнику гарнизона. Кроме него, никто не решит вашу проблему. Хотя напрасно вы это…

Да, на железнодорожном вокзале станции Термез в зале ожидания в этот вечер среди уволенных в запас военнослужащих неожиданно вспыхнула драка. Причины? Вот объяснения солдата, участника конфликта: «Десантура увидела на пехоте тельняшки. Конечно, под градусом были. И, естественно, возмутились: нечего наши «рябчики» напяливать. Тут и завертелось».

Высказал свое мнение и офицер. Ему пришлось в составе усиленного наряда патруля гасить пожар страстей: «С солдатами не оказалось ни одного офицера из их частей. Ребят привезли на вокзал за четыре часа до отправления поезда, предоставив самим себе… барыги этим воспользовались, зная, что у ребят есть карманные деньги. Начали из-под полы торговать спиртным».

В дни вывода войск из Афганистана местные советские и партийные органы строго запретили продажу спиртных напитков в магазинах города. Но винно-водочная мафия оказалась сильнее и хитрее: торговля успешно шла с рук. Бутылка водки в вечернее время стоила 25 рублей, и достать ее труда не составляло.

Ресторан гостиницы «Сурхан», когда мы возвращались в номер, напоминал осажденную крепость. Плотная толпа у входа, до взвода милиции и несколько военных патрулей вокруг. Офицеры и прапорщики в большинстве своем просто хотели поужинать – другие точки питания уже не функционировали. Но сделать это было непросто. А на террасе едва стоящий на ногах прапорщик рвал на груди тельняшку и кричал что-то невразумительное… Рядом с ним мелькали какие-то тени, фигуры, оглушительно бряцал оркестр.

В самой гостинице было тихо. По коридорам, холлам неприкаянно бродили простенько одетые женщины – матери солдат и офицеров, которые должны были завтра пересечь афгано-советскую границу, вернуться с войны. С некоторыми из них мы уже успели познакомиться, узнав о мытарствах, с какими они добирались сюда, переплачивая спекулянтам за билет от Ташкента до Термеза вдвое, а то и втрое.

– Выходит, сами давали взятку? – спросили мы у Гордейчук Татьяны, приехавшей из Запорожской области, и тут же пожалели об этом.

– Я не могла не встретить братика.

И была в ее ответе, в ее взгляде такая сила, что ничтожной показалась нам наша принципиальность, нам, получившим билеты по брони коменданта ВОСО. Война кончилась, а когда все же утихнут баталии, исчезнут коварство и обман у амбразур билетных касс?»

ОСВЕЖИТЕЛЬ

Павел и Григорий, наскоро перекусив, засобирались в гарнизонный госпиталь. Для обоих было дело: Павлу – вручить грамоты ЦК ЛКСМ Украины и подарки раненым, Клубному – «набрать фактуру» для газеты. Акбар от посещения госпиталя отказался, сославшись на озноб и тошноту. И ведь не врал: тряхнуло там, на мосту, и не отпускало.

– Хочешь, врача привезем? Давление измерит, ну, таблеток каких? – уходя, посочувствовал Павел.

– Да не знаю я, что такое давление! Просто крутит всего. Отлежусь, пройдет.

Давление, а? А если такое ощущение, что события дня – большой спектакль? Давление? Высокое или низкое? Почему кажется, что все трогательные встречи-речи отрепетированы? Хоть бы одна мать прокляла по-человечески эту трагикомедию. Или сюда прибыли другие матери и сестры? Этот безумный оркестр, наконец. Лагерь – потемкинская деревня. Так и врага не встречают. Или все съели и сожгли на репетициях? Нет, так окончательно крыша съедет… Хорошо, что ключ ребята взяли с собой. Сейчас на защелку и лечиться будем.

Для начала полстакана перцовки. Ну, будем! Хорошо… Теперь «купец». Полстакана чая, полстакана кипятка, кусочек сахара…

«Один мулла, три рубля денег, головка сахара и делу конец!» – негромко, нараспев произнес Аллахвердиев, запуская пальцы под вспоротую подкладку фуражки. Тонкая бурая пластинка, обернутая в полиэтилен, появилась на свет и растаяла в горячем черном настое. Обмакнул палец в убийственное снадобье, облизал, прислушиваясь к вкусовой гамме. И будто желчь всего дня, и не только этого, обволокла гортань, упала в желудок. Он несколько раз глубоко вдохнул через нос. Сейчас… вот… Отлично. Теперь стакан жиденького чая на сон грядущий, потом почистить зубы, и завтра все будет «по барабану». Оно и сейчас уже ничего. Аллахвердиев крепко похлопал себя по затылку. «Эй, небесный барабан! Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше!» Так, «нефеля» и сеточку от пластинки в пакет, завтра на улице выброшу – мусор, он болтлив, собака. Два клочка ваты… Черт бы побрал, как оно обостряет слух, но это должно пройти. Потом будет хорал! Земные звуки истают в небесных.

Аллахвердиев поплелся в туалетную комнату и уже выдавил колбаску «Поморина» на зубную щетку, как вдруг явственно услышал:

– Я тебе эти варианты сейчас перечислю. Это в Москве они в особой папке. А за речкой их только свиньи не знают…

– Да нет же свиней в Афгане, Саня. Разве что в зоопарке, в Кабуле, была одна.

– Есть, товарищ полковник! Еще и расплодились нашими усилиями.

– Ну и какие предложения? Оставить, не оставить? Что еще?

– Ага, наполовину сунуть или наполовину вынуть. Это тебе не философия. Давай, по первой. За первый вариант.

– Не-а, давай за встречу. Слава Богу, все кончилось, живы-здоровы…

Голоса умолкли, послышалось бульканье и легкий звон стекла. Аллахвердиев тупо смотрел в мутное зеркало, словно пытался найти ответ происходящему в собственных расширенных зрачках. Вот это «пластинка»! Такого еще не было. На «бубуку» чужие тайны! Свои бы забыть… Он уже хотел открыть кран, как первый голос зазвучал еще отчетливей.

– Значит, так: растянуть пару дивизий отсюда до Кабула. Нормально, да? Это первый вариант. Основание: херовая жизнь афганских граждан. Хороша формулировка? Второй – под видом сопровождения грузов вводить мобильные части. Короче, как в том анекдоте про мирный советский трактор на китайской границе. Третий, совсем интересный – оставить отдельные гарнизоны для передачи военных объектов.

– Автора, Саня, автора!

– Наливай, становись по стойке «смирно»… Крючков, Яковлев, Язов, Мураховский, Чебриков и, конечно, Эдуард Амвросиевич!

– О, какая компания. Слов нет! Ну, будем! И все это предлагалось Наджибулле?

– Обсуждалось… Афганцы поняли сразу, что это за дерьмо. Наджиб отказался. Понимает, что если вывод подчистую, то годик-другой еще посидит в Кабуле. То есть все или ничего. Да грузин себя странно повел, нервничал.

– Наджибу, как ни крути, – конец. Ну, давай, третий… Земля пухом.

Аллахвердиев открыл кран, нарочито громко кашлянул. Если за стенкой услышат, значит, все нормально. Закроют дверь в ванную комнату, говорить будут потише.

– Ладно, теперь ты излагай – каким макаром здесь? Вроде бы все эксперименты свернуты?

– Нет, дорогой. Просто полигон закрыт. Да и невелика потеря. Время такое идет, что наши капельки в Союзе скоро понадобятся. Сам видишь, куда перестройка да ускорение загнали!

– Не пой, сынок, военных песен! Думаешь, тряхнет «нерушимый республик свободных»?

– Уже трясет. Мы же как классика знаем, что делается в Гондурасе, а у себя под носом – сопли до земли.

– Ага, только он про Африку, кажется, говорил.

– Какая, хер, разница. Это на все времена сказано. И для всех разведок.

Аллахвердиева внезапно разобрал смех. Он выплюнул пузыристую мятно-соленую кашицу и замотал головой. Кафка, сущий Кафка! Два «спеца» пьют коньяк, наверное, в партийной гостинице, рядом с Афганом, несут такое, за что отрывают головы, и цитируют шефа ЦРУ. Все, хватит этой ахинеи. Он прополоскал щетку и уже сделал шаг в номер, как голос зазвучал еще отчетливей:

– …нет, аэрозоль. Причем концентрация почти не имеет значения. Механизм включается в голове. Пока малопонятный. Но факт налицо: тридцать– сорок часов можно водить, как баранов. Точнее, сами идут, главное, до того подбросить идею, «якорек».

– Слышал про такое… Нейролингвистическое программирование?

– Да, но само по себе оно безобидно. Больше мистики, чем дела. А вот наш катализатор – ураган. Мощный психотроп избирательного действия. Знаешь, как они его обозвали? «Торнадо». Это точно – крышу сносит! А потом – легкая амнезия и никаких угрызений совести, главное. Нет похмелья, раскаяния, понимаешь. А значит, можно и второй раз погнать на грабли. То есть манипулировать.

– И что? Вот я сейчас не прочь в Кундуз вернуться, есть там… дело чести, только сам знаешь, не пройти. Значит, если вдохну этой гадости, то рвану напролом?

– Рванешь, дружище.

– Так, дай сообразить! Для «зеленых» был аэрозоль? На них проверяли?

– Да проверь сейчас, на ком! Работали совсем другие люди, не наши. Ну, была идея взбодрить афганцев на подвиги во время вывода войск. Вторая пехотная, возможно. Они там отличились. Так вместо этого – «духи» осатанели. Потом сам знаешь…

– «Тайфун»? Вряд ли. Но если так, то сработало с точностью до наоборот.

– Где-то прокололись. Или кто-то еще работает параллельно, так сказать. Не знаю, моя задача была изъять баллончики и вывезти сюда. Что и сделал.

– Я вот думаю, сколько ваши ребята чарса задули, прежде чем такое выдумать? Ну, понимаю, эта история с делагилом, «голубой кровью», «американским гепатитом», потом, что еще там подсовывали из антибиотиков?

– Это не из нашей лаборатории пошло. А насчет чарса ты зря. Ты вот мне найди солдата, который не курнул здесь разок и кайфа не принял всей своей славянской душой. И осознал, главное. Нормально? Полмиллиона «ассасинов»? И хрен с ними, с кавказцами да азиатами прочими. Они к этому делу привычны с детства. А вот на Руси великой знаешь, сколько потом на тропу войны выйдет? Это тебе не наш освежитель.

– Освежитель?

– Ну, для отвода глаз его в баллончики с «Хвойным» закатывают. Да можно хоть с чем мешать. Там цепь устойчивая.

– Дашь? Не торопись отказывать…

– Что? Ну… Зачем? Не спеши… Вот, сейчас… Нравится? Таких, может быть, десяток, от силы. И патрон особый – ни звука, ни пули через полчаса. А? Дырка есть, а пули нет. А вот это превращает всю систему в маленькую бомбочку. Иногда нужно избавиться сразу. Дарю, черт с тобой. Все равно на стадии эксперимента. Никто их не учитывал толком. Махнем не глядя! Наливай, что ли…

– …сторана? Там у всех одно желание – посидеть, выпить, но не дают героям расслабиться. Если там? Как, подействует?

– Не стоит… может кончиться. Патрули…илиция… у наших…..рез одного…вол…ли грана…

Голоса слабли, превращаясь в бормотание. Акбар усмехнулся: у него в голове и прочих членах начиналась другая музыка. И чтобы концерт удался, надо лечь. И обязательно, чтобы был белый потолок, без трещин, чистый. Он быстрее всего раскрывает небо. Даже чистое небо так приветливо не пускает. В комнате с белым потолком… С правом на надежду… В комнате с белым… Интересно, где он применит этот туалетный спрей – хвойный «Торнадо»? Однако что-то нарушилось в известном порядке «исцеления». Вместо «иже херувимы» диковато захохотала зурна, потом под веками всплыл мост Дружбы…

ТРУДНАЯ ДОРОГА ДОМОЙ

(продолжение)

(Из газеты «Ленинское знамя», № 52, 5 марта 1989 г

авторы: А. Рамазанов, А. Клубань)

«…природа, словно осознавая неординарность события, подарила тихое, солнечное утро. К 11 часам по местному времени у ворот ОКПП «Термез» и на близлежащих холмах уже бурлило людское море. И вновь цветы, и вновь плакаты с именами тех, кого ждали в этот день «из-за речки». Люди пришли сюда не по приказу, не по объявлению, а по велению сердец. Пусть громко сказано, но это действительно так. За несколько дней до 15 февраля с прилавков местных магазинов вдруг исчезли сразу все бинокли и подзорные трубы, которые лежали до этого годами.

Родственников возвращающихся солдат среди общей массы едва ли набиралась сотая часть. Но мало кого не оделил Афганистан горем и болью за девять с лишним лет. Отсюда и многолюдье, отсюда и искреннее стремление увидать, как последние солдаты вернутся домой.

На обочине стояли празднично одетые девушки с гвоздиками. Нас привлекла их украинская речь.

– Вы встречаете кого-то? Брата, мужа, жениха?

– Нет. Мы встречаем наших ребят. И еще очень хотим генерала Громова увидеть.

– Судя по всему, вы с Украины?

– С Днепропетровщины.

– У вас есть знакомые, друзья, родственники, служившие в Афганистане?

– Да, и немало.

– Скажите, эти ребята чем-то отличаются от своих ровесников?

– Они совсем по-иному смотрят на жизнь. Серьезнее, что ли…

– Порой «афганцев» пытаются обвинить в цинизме, грубости, жестокости. Говорят, что среди них много наркоманов, людей с легко ранимой психикой?

– Нет, неправда. Категорически нет. Это честные, добрые, отзывчивые ребята, которые знают истинную цену любви, нежности, верности.

– Они рассказывали вам об Афганистане?

– Да, воспоминания тяжелые. Страшно было там…

– А как относились у вас в институте, в городе к воинам-интернационалистам? (Девушки после окончания вузов были направлены по распределению в Термез. – Прим. авт.)

– По-разному. Но в большинстве с уважением. Ребята вернулись с войны…

Из-за холма, заложив крутой вираж, к афганскому берегу пронеслась пара «Ми-восьмых». Это вертолеты прикрытия… Пора к мосту!

Но как можно было пройти мимо открытого борта грузовика, возле которого старший лейтенант Александр Харин разложил стопки грампластинок с «афганскими» песнями.

– Буду вручать воинам-интернационалистам. Жаль, не довелось послужить самому в Афганистане. Проторчал в резерве. А потом сюда, в Термез.

Разговорились, нашли общих знакомых. Имя военного журналиста Вадима Дулепова, служившего когда-то в Баграме, явилось паролем откровенной беседы.

– В нашей части служат те, кто вернулся «из-за речки». Если честно, то видна разница между теми, кто был в тыловых подразделениях и боевых. У тех, которые и на операции-то не выходили, сразу стали возникать инциденты, создалась нездоровая атмосфера. Были и такие: чуть что – на себе «тельник» сразу рвать, мол, я воевал, а вы тут отсиживались. Но вот когда пришли другие, вдоволь хлебнувшие войны… Они не рвали тельняшки на груди, не требовали особого отношения к себе, хотя вполне того заслужили, не выпячивали своего геройства, а по-взрослому, с серьезностью, без мальчишества смотрят на жизнь. Вот только многие еще не могут выйти из напряжения, стрессового состояния. Часто вскакивают по ночам при малейшем шорохе – все еще на войне они.

– А как относятся к ним офицеры, которые там не были?

– Сужу по себе. Лично я в чем-то им завидую. Они прошли войну, получив такую закалку, которая профессиональному военному в мирной обстановке и не снилась.

Как и предупреждали нас в пресс-центре, на мост пропускали не всех. Нас, во всяком случае, тоже попытались остановить. И на какое-то мгновение мы ощутили чувство подавленности перед сверкающими никелем штативами потрясающей видеотехникой, фирменными шапочками зарубежных и московских коллег… Как и всегда, на особом положении оказались иностранцы – их пропустили через КПП первыми. Они и заняли лучшие места для съемки. На помощь руководителей пресс-центра рассчитывать не приходилось. Их словно заворожили громкие названия всемирно известных агентств. А пройти на мост нам помог большой пограничный начальник, приняв во внимание, что мы из Киевского Краснознаменного. К стальным фермам моста пришлось бежать, поскольку с той стороны уже двинулись боевые машины.

В какие-то секунды все смешалось. Капитан-пограничник, ответственный за порядок в рядах журналистского корпуса, хватался за голову, видя, как пожилые и юные представители одной из древнейших профессий карабкались по фермам моста, балансируя на узких парапетах, рискуя сорваться и свернуть себе шею, смыкали плотные ряды на проезжей части.

Бронетранспортеры, с развевающимися алыми знаменами, один за другим выезжали на родной берег. Солнце играло на эмали орденов и медалей, приколотых в честь такой даты на зимние куртки. И вновь мы увидели на их лицах особенный свет, которым озаряется человек после тяжких испытаний в минуту встречи с Родиной.

Они улыбались и вытирали набегающие слезы одновременно. Что-то кричали – не расслышать было за мощным гулом двигателей. Как-то кольнула мысль: ну почему первые секунды исторического события, первые улыбки и слова видят и слышат именно журналисты? Почему не те, самые родные и близкие им люди, ждущие там, за КСП? Но у государственной границы свой порядок.

Прошли два последних батальона. На середине моста остался один БТР.

– Громов идет, Громов! – с новой силой забурлила «пресса». Подобно журавлиному клину, острием которого явился оператор Центрального телевидения, журналисты попытались «прорвать» границу, но пограничный наряд был начеку. А там, на мосту, метрах в трехстах, происходило следующее. С брони, осененной огненным шелком Боевого Знамени армии, легко и молодо спрыгнул генерал-лейтенант Громов. Доложил представителю вышестоящего командования, затем совсем не «строевым», а просто и уверенно, как человек, завершивший большую и сложную работу, зашагал к родной земле.

На мосту воцарилась тишина, рассекаемая только сухими щелчками затворов фотоаппаратов, стрекотом кинокамер. И тут случилось неожиданное, о чем не знал почти никто, даже сам командарм. Навстречу ему выбежал худощавый подросток в черной курточке, без головного убора. Это был старший сын Бориса Всеволодовича – Максим. Отец на секунду остановился, обнял его. А потом, не снимая с мальчишеских плеч своей руки, так вместе с сыном ступил на советский берег.

И тут уж журналисты не выдержали – это было их звездное мгновение. Плотным, многослойным кольцом, прорвать которое не представлялось никакой возможности, они окружили командарма. Первые вопросы, заданные ему, и ответы на них принадлежат истории. Мы не вправе их опустить.

– Борис Всеволодович, вы сейчас увидите, сколько народа пришло на эту встречу. Но хочу вам сказать, что если бы вы видели эту дорогу все дни, когда выходили наши войска, сколько здесь стояло матерей, жен, детей, ребят, которые отслужили в Афганистане и вернулись домой! Что бы вы сказали всем тем, кто причастен к тому, что называется Афганистаном?

– Матерям низкий поклон. И особенно тем, которые здесь были, здесь ждали.

– Среди журналистов ходит молва, что ваш старший сын стал суворовцем?

– Нет, пока еще не стал.

– А будешь, Максим?

– Буду, обязательно.

– Борис Всеволодович, от земляков-саратовцев привет вам большой. Что бы вы им передали?

– Землякам низкий поклон. Я всегда о них думаю, вспоминаю.

– Товарищ генерал-лейтенант, несколько слов для воинов Киевского Краснознаменного…

– Думаю, когда мы встретимся на украинской земле, я все расскажу. Но предварительно – чтобы Киевский военный округ был в числе лучших.

– Генерал, разрешите, пожалуйста, вопрос от агентства печати «Ассошиэйтед пресс». Говорят сейчас, что Афганистан был суровой школой для Советского Союза. Какие, по-вашему, были уроки для вашей страны?

– Я об уроках говорил уже не раз на пресс-конференциях. Кратко об этом сказать нельзя, уроков действительно много. Думаю, что все они пошли только впрок…

Наверняка вопросам не было бы конца, но командарм решительно сказал: «Вы извините, я опаздываю на митинг».

«Сердечно приветствуем вас, наших славных сынов, на древней сурхандарьинской земле. Как ждали этого дня советские люди!» – такими словами открыл митинг первый секретарь Сурхандарьинского обкома партии С. Мамарасулов. Приветствовали воинов-интернационалистов генерал армии Н. Попов, секретарь ЦК Компартии Узбекистана В. Анищев, председатель областного совета ветеранов войны и труда А. Исмаилов, воины запаса X. Масабиров и В. Пахламков, удостоенные наград за мужество, проявленное в Афганистане.

Тысячи людей затаили дыхание, когда к микрофону подошел генерал-лейтенант Б. Громов.

«Более девяти лет наши воины находились в Афганистане. И все эти годы десятки тысяч парней, прошедшие суровую службу, по праву носят звание воинов-интернационалистов. Выполняя свой долг, они погибали. И скорбь о павших в наших сердцах будет всегда. Почтим их память минутой молчания…».

Быстро прошла церемония награждения солдат и офицеров наручными часами. Прозвучали гимны Советского Союза и Узбекской ССР. Рассыпались в небе ракеты праздничного салюта. Только пограничники в касках и бронежилетах, занявшие окопы и траншеи у реки, не могли принять участия во всеобщем ликовании. Их глаза были устремлены к сопредельной стороне.

И вновь грянула медь труб, рассыпалась дробь барабанов, и первым на советской земле торжественным маршем прошли два последних «афганских» батальона. Бился над толпой пронзительный женский голос: «Слава героям! Слава героям!»

– Зколько зольдат осталось там? – спросил нас в этот момент западный немец. Мы с сожалением посмотрели на него.

Митинг как митинг. Внешне. Главное же было в сердцах людей. Вновь поднявшийся «афганец» трепал транспарант со словами: «Хуш келибсиз, азизи дустлар!» Холмы у границы опустели. Но остался на месте обелиск, повернутый лицом к чужой стороне…

Да, сколько их было, сколько разбросало по дорогам Афганистана? Где они теперь, какова судьба этих памятных знаков? Говорят, что вывезли их в Союз, а какие не смогли – те взорвали, чтобы «духи» не надругались над памятью ребят, павших в бою. Судьба одного из них нам стала известна, потому что оказались свидетелями берущей за душу сцены, когда одна из колонн остановилась на холме у границы. Ребята бережно сняли с кузова обелиск и на руках понесли его на самое видное место у дороги. Они так быстро установили его, что даже внимательные пограничники не сумели вовремя зафиксировать новый объект у КСП. А водители положили алые гвоздики. Постояли. Помолчали. Закурили. Кто-то не сдержался, вытер набегающие слезы. Просигналили, прощаясь с другом, и уехали, уверенные, что никто не посмеет тронуть обелиск с такой надписью:

ГРОМ АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ

1968 – 19. IV – 1988 – 27. IV

Двадцать лет и восемь дней – вся жизнь…

Мир стремится к прогрессу и благоденствию. А горе человеческое становится более жестоким. Кому предъявлять счет?»

КТО РАНО ВСТАЕТ…

(Термез, гостиница, 16 февраля)

Да что же они так барабанят! Взяли же ключ, черт подери! Аллахвердиев мягко скатился с кровати, постоял секунду-другую на четвереньках, пробуя, насколько в нем еще сидит снадобье. Странно, будто ничего и не было. Он посмотрел на часы. Конечно, шесть пятнадцать. Ну, загуляли орлы. В дверь опять постучали, потом послышался жалобный голос: «Товарищ Аллахвердиев, откройте, пожалуйста. Я знаю, вы здесь. Очень нужно. Прошу вас, откройте». Повернув защелку, Акбар буквально принял на руки дрожащую молоденькую узбечку, дежурную по гостинице. «Там… там, – залепетала женщина, – в соседнем. Я боюсь! Пойдемте со мной. Они, кажется, не дышат, и запах какой-то».

Все, потянулась цепь воспоминаний. Вот теперь проснулся окончательно. Вчерашний «базар» за стенкой, хвойный «Торнадо», «ни звука, ни пули через полчаса».

– Вы зачем туда заходили, сестра? – Аллахвердиев предусмотрительно задал вопрос на узбекском, поскольку на родном языке человеку врать труднее.

Из сбивчивого рассказа сложилось следующее. Полчаса назад в вестибюль вошли две женщины, русские, поздоровались, начали доставать документы…

– Машина стояла. «Волга», черная. Такие они… строгие. Потом одна подошла, протянула книжечку, удостоверение. Больше ничего не помню. Как во сне. Туман перед глазами. Ноги онемели. По шагам поняла только, что поднялись на ваш этаж.

– Как уходили, видела? Может быть, они еще здесь?

Дежурная замотала головой:

– Ушли… Дверь входная хлопнула, это я слышала. А потом все прошло… В милиции трубку не берут. Я поднялась сюда. У ваших соседей дверь открыта. И они лежат на полу. Пойдемте, а?

– Нет. Туда нельзя, – как можно тверже сказал Аллахвердиев, – все на тебя ляжет, если что-то серьезное, а не пьяные там. Иди, звони в милицию, дежурному по обкому, директору, наконец. Не бросай трубку, пока не дозвонишься. Вызывай быстрей. Твое дело доложить. И я туда не пойду, слышишь? – Он подтолкнул дежурную к двери.

Сказать, что дальнейшие его действия были продуманны, – значит попросту соврать. Включилась программа, над которой Аллахвердиев был не властен. Та самая, что безотчетно заставляла «совать нос туда, куда собака хер не сует». Оправдания он придумывал потом и только для любимых женщин. Мать все и так понимала, а друзьям – ни к чему. А чем плох этот «внутренний голос»? Ну, ведет? Да ведь и спасал пока!

Приоткрытую дверь соседнего номера он толкнул рулончиком бумажных полотенец, прихваченным в туалетной комнате. Точно. Оба лежат у кроватей лицом вниз. Это хорошо. Запах… Полынь… Нормальный запах. Вот его источник – завалившаяся бутылка абсента. Дежурной этот аромат неизвестен. Не было тут особой борьбы. А что трупы на полу – так обыскивать легче. Хотя оба в новых спортивных костюмах, что в них спрячешь? Бардака нет, крови нет… О, мастера работали! Женщины? Ну и что? А не милая ли девица пропорола ему предплечье и брюшину семь лет назад? Не реакция – Бог спас! Метила, голубка, точно под пятое ребро, одного не знала, что левша перед ней, успел отбить клинок…

Аллахвердиев легонько толкнул рулончик через порог и ступил на белую, в незабудках, дорожку… Логика подсказывала, что приходили за обладателем «Торнадо». Второй случайно влип. Теперь режим осмотра. Тридцать шесть кадров – тридцать шесть секунд. Сумки – мимо. Подушки – нет. Шкаф – не то! Окно – не подходили, понятно… Они не ждали… Что? Последний кадр, и надо уходить. Пачка. На столе почти полная пачка сигарет «Ротманс», перчатки, ключи. Выходили?

Аллахвердиев медленно отступил в прихожую, сматывая за собой рулончик, задержался у вешалки и, поморщившись, промял предплечьем кожаный плащ и пуховик. Есть! Локоть наткнулся на продолговатый предмет во внутреннем кармане роскошного афганского кожана. Настоящий «пусти». А вот на нем сам Цербер следа не возьмет – крепко пахнет эта кожа родным пакистанским бараном.

Баллончик, расписанный хвоей и шишками, он засунул под резинку носка и выскользнул в коридор, утаскивая бумажную дорожку. Вовремя! На первом этаже хлопнула дверь, потом с улицы донесся визг тормозов. Добычу он втиснул в несессер, бок о бок с пеной для бритья. Не приведи Господь побрызгаться по запарке. Вся жизнь – прерванный на пике акт! Куда занесет?

Повезло. Ребята зашли в номер на минуту раньше многочисленных представителей власти. Тем самым суматоха усилилась, вопросы и объяснения были сумбурными. Временное ограничение свободы не состоялось, поскольку Павел тут же набрал ташкентский номер. С ЦК, пусть даже и комсомола, в то время спорить было не принято. Да и не в традициях Востока посвящать гостей во внутренние дела. Предупреждая последующие вторжения, Павел вывесил на двери «охранную грамоту»: «Делегация ЦК ЛКСМ Украины. Просьба не беспокоить до 16.00».

– Братцы, заканчивайте ваши интервью, съемки. Завтра вылетаем. В двенадцать. Два часа в Ташкенте, и вперед. Билеты взяли уже. Вечер свободный, – Павел лег на кровать, сладко потянулся, закинув руки за голову. Видно, хорошо прошла встреча в госпитале, поскольку и Клубный был намерен с утра отдохнуть.

– А вы на каких радостях загуляли?

– Тебе бы так погулять, – уже сонным голосом отозвался Клубный. – Собрались было сюда выдвигаться, а тут все машины вызвали к ресторану. Там «афганцы» комендачей и милицию потоптали, в кабак прорвались. Ну, потом, естественно, кого на «губу», кого на месте лечили, а пятерых так и положили в хирургию. С охраной. Народ как с ума сошел.

– А время? Во сколько?

– В госпиталь их привезли в два где-то. Буйные, спасу нет. Прокуратура явилась сразу, особый отдел, гражданские какие-то с ними. А что допрашивать? Они хоть и в кровище – песни поют и матерятся. Водка местная – дрянь. Дена… как?

– Денау, поселок такой. Отрава, да. Попил я ее за речкой, вертолетчики возили, – рассеянно заметил Аллахвердиев.

Выходит, применил «спец» «освежитель». Проверил. Ну, царствие небесное. Суровый, однако, исход… Точно – «Торнадо»!

– Ладно, отдыхайте, я отлежался, два стакана на грудь принял, как убитый спал. Посижу, пленки прослушаю, вчера много набрали…

Акбар достал кассету с надписью «Товарищ генерал», присоединил к диктофону наушники и прикрыл глаза. Голос спокойный, уверенный, голос победителя заполнил пространство…

«…Значение очевидно. Очевидно в том, что если до восемьдесят пятого года вообще не шла речь о выводе советских войск, то начиная с восемьдесят пятого…».

«ТОВАРИЩ ГЕНЕРАЛ…»

(Микрокассета «Sony», сторона А)

«– Товарищ генерал-лейтенант, вы возглавили и завершили вывод ограниченного контингента советских войск. Какое значение, по-вашему, имеет это событие для нашей страны и в международном масштабе?

– Значение очевидно. Очевидно в том, что если до восемьдесят пятого года вообще не шла речь о выводе советских войск, то начиная с восемьдесят пятого вопрос встал конкретно, с учетом некоторых специфических задач, в том числе и в международном плане. Было принято решение начать вывод войск в мае тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Я думаю, что именно оно явилось примером того, как наше руководство, наше новое советское руководство, подходит к таким колоссально сложным вопросам, как конфликт в Афганистане…

– С точки зрения средств массовой информации западных стран уход советских войск из Афганистана напоминает бегство американских войск из Сайгона. Что вы скажете по этому поводу?

– Я уже не раз говорил о том, что не может быть никакого сравнения. И цели, и задачи другие были, география совершенно другая. Самое главное, мы вошли по просьбе законного афганского правительства, а во Вьетнам Соединенные Штаты Америки никто не приглашал. Вывод наших войск явился результатом женевских соглашений, под которыми поставили подписи в том числе и США, как гарант выполнения этого соглашения. Ни о каком бегстве речи быть не может. Бегство – это когда войска бегут, оставляя все на своем пути, то есть терпя поражение.

– Западные средства массовой информации в течение двух недель перед окончанием вывода утверждали, что по дороге Кабул – Саланг-Хайратон советские войска оставили за собой выжженную землю, дабы обеспечить безопасность движения…

– Когда мне этот вопрос задали на пресс-конференции, еще в Кабуле, я пригласил перед началом многих из представителей западной прессы проехать и посмотреть, где же выжженная земля. Это просто домыслы. Ведь мы ничего не скрывали в Афганистане. Массовые средства информации, представители крупнейших агентств мира имели возможность быть там, где хотели. Они были и на Саланге, и вдоль всей дороги. Выжженную землю мы не могли оставить хотя бы потому, что не было причин для этого.

– Не могли бы вы дать оценку боеспособности подразделений афганской армии на данный момент для того, чтобы опровергнуть еще одно утверждение о том, что афганская армия не продержится и двух дней после того, как наши уйдут из Афганистана?

– Вопрос непростой. Потому что, начиная с 1980 года, мы вкладывали в афганскую армию много сил. Я не имею в виду только вооружение, хотя и это было предусмотрено двусторонним соглашением. Самое главное – мы вкладывали много сил в обучение командиров подразделений афганских вооруженных сил, показывали личным примером, как надо воевать. Я думаю, что результат, в общем-то, был положительный. Примеров тому немало. Джелалабад – держится, хотя именно о нем говорили больше всего; Кандагар, самая горячая точка Афганистана, до сих пор стоит, причем неплохо. Кундуз – единственный пример – был захвачен. Там оппозиция показала свое звериное лицо. Пострадало только мирное население. Но афганская армия его опять вернула. Герат, Газни, Хост… Хост, казалось бы, на границе, отрезанный от страны, держится. Поэтому все это вымыслы, домыслы, разговоры об афганской армии, что она не продержится и двух дней. Есть у нее сложности свои, проблем много, но у этой армии все есть для того, чтобы продержаться.

– Товарищ генерал-лейтенант, так сложилось, что вы – первый командующий ОКСВ, который открыт в печати. Но ведь до вас были и другие. Справедливо ли, что в период гласности они остались неизвестными?

– Я считаю, что несправедливо. Каждый командующий, а их было до меня шесть, я седьмой, сделали очень много. Каждый выполнял свой долг, у всех были свои сложности. Ведь армия выполняла не только боевые задачи, и не столько боевые. Если взять те вопросы, которые мы там решали, то процентов шестьдесят приходилось именно на миротворческие задачи.

– Как вы относитесь к тому, что в последнее время в печати идет погоня за «жареными» фактами из жизни Вооруженных Сил?

– Об армии легче всего рассуждать, она на виду. Как человек, отдавший всю жизнь армии, я таких журналистов не понимаю. Доводилось мне встречаться с редакторами многих изданий, с корреспондентами, пишущими на эту тему, причем зачастую по слухам. Недавно в «Московской правде» описывались невероятные события, которые якобы имели место при выводе советских войск из Афганистана. Прежде чем писать, надо знать предмет.

– В печати часто поднимается вопрос о судьбе пленных. Есть ли среди них такие, кто попал в руки оппозиции в результате личной недисциплинированности?

Есть и такие. Есть и попавшие в плен в результате трусости, в силу других, более сложных обстоятельств…»

НАЧПО, НШ И МАТЬ СОЛДАТА

(Микрокассета «Sony», сторона В)

«– … Раз-раз. Раз… Наш собеседник – генерал-майор Захаров Александр Имаметдинович, начальник политического отдела сороковой армии. Все, заходим, ребята… Он меня помнит еще по восемьдесят шестому, полковником был тогда…»

– Как вы относитесь к утверждению, что все наши труды после вывода войск из Афганистана пойдут прахом, что там будет кровавый потоп?

– Нет. Не думаю, что это будет так. Сейчас там идет бурная консолидация прогрессивных общественных сил вокруг правительства, единение сил партии. Возможно, что происходит даже некая демонстрация, подчеркивающая наличие сил, способных отстоять завоевания Апрельской революции. Конечно, дальнейшее развитие событий простым не будет.

– Как вела себя вооруженная оппозиция, когда вы проходили в колоннах по той стороне?

– По-разному. Думаю, что меры политического, дипломатического и военного порядка, предпринятые правительством Республики Афганистан и нашим руководством, поставили боевые формирования оппозиции перед определенными реалиями…

– За рубежом вывод войск из Афганистана сравнивается с эвакуацией из Сайгона. Ваше мнение на этот счет?

– Мне довелось быть в составе колонны, которая выходила из Джелалабада пятнадцатого мая прошлого года, прошел с нею через Кабул, сюда на мост Дружбы. Не думаю, что специально для этой колонны были организованы такие проводы. Ведь дороги на всем протяжении были буквально усыпаны цветами, на лицах людей светились улыбки…мы помогали решать многие проблемы экономического, социального характера. А главное – защищали население от экстремистов. Так что в любом случае сравнение Кабула с Сайгоном, Афганистана с Вьетнамом – неправомерно. Оно из области «черной» пропаганды…

«– Раз… Раз… Должно хватить. Утром свежие вставлял. «Наш собеседник – начальник штаба части полковник Владимир Долич… Долич. Дмитрий-Ольга-Леонид…»

– Ваша часть одной из последних покидала Кабул. Какие задачи в связи с этим были возложены на нее?

– Одна из задач – обеспечение подвоза продовольствия для Кабула, передача застав афганской стороне, гарантировать безопасность прохода наших колонн. Ну и самим выйти.

– Не было ли у ваших подразделений стычек с вооруженной оппозицией во время передачи застав?

– Были. Не раз приходили, нагло требовали: отдайте, мол, нам. Естественно, об этом не могло быть и речи. Все имущество, инженерное оборудование передавалось только представителям вооруженных сил Республики Афганистан. Мятежники противодействовали этому. Обстреливали. Порой тысячными толпами накатывались на заставы.

– Чем вооружены отряды оппозиции?

– Самым современным оружием. То, что у нас, то и у них. Тут уже другой вопрос. Мы-то все передавали афганской армии, а отдельные ее представители бросали оружие. Вплоть до того, что переданные афганской стороне танки и бронетранспортеры попадали к «духам». В афганских частях не находилось механиков-водителей, а мятежники, смотрим, уже на танках раскатывают, на бронетранспортерах, на БМП… С Саланга мы уходили, нас пытались обвинить в том, что мы не передаем технику. Но вот я сам свидетель, последним уходил с Саланга: стоят наши танки в снегу, брошенные, с полными боекомплектами, исправным вооружением. Все брошено…

– Знаю, под Кабулом, где стояла ваша часть, у вас был прекрасный военный городок. Вы его передали?

– Все передали по акту, все имущество, только тронулись колонной, как в городке началось разграбление. Тащили кондиционеры, холодильники, телевизоры… Обучали афганцев управлению всем хозяйством. Но это порой было такое обучение: мы их «за уши» тянем, а они разбегаются тут же. Только ушли: с дизельной разбежались, с хлебопекарни тоже. Последняя перекачка горючего шла, ее обеспечивал один из наших батальонов, охранял трубопровод. Горючее шло для афганских самолетов. Так, при мне заезжали машины, разливали керосин по бочкам. Не для самолетов, а все пошло по кишлакам.

– Были провокации на маршруте со стороны мятежников?

– Были… Зайдут со стороны кишлака, обстреляют заставу в надежде вызвать ответный наш огонь по населенному пункту. Но был приказ: на такие провокации не поддаваться.

– Верно ли, что в Афганистане наш солдат мог за бесценок у местного населения приобрести наркотики?

– Можно было и не платить. «Духам» было бы очень выгодно, чтоб наши ребята стали наркоманами. Но такого не произошло.

– Что вы скажете об отношении к вам здесь, на советской земле, в первые дни?

– Самое обидное то, что мне сейчас офицеры пожаловались: выгоняют из гостиницы тех, кто успел устроиться. Места нужны для иностранных корреспондентов. Родина встречает, а из гостиницы выгоняют. Опять парадность в моде? А здесь ни воды, ни света, половину офицерского состава опять в казармах разместили. Опять горят костры афганские, сами себе готовим еду…»

(Запись обрывается. Новое включение. Легкое постукивание по микрофону. Женский голос.)

«…я точно узнала, что он там, за мостом. Нашла его друзей, они в госпитале лечились, тоже пришли встречать. Друзья мне сказали: «Мы вашего Иванова поймаем». Увидели его, остановили машину. Он басит: «Мам, наверное, нельзя в кабину». А я тут с кефиром, яблоками, печеньем, гостинцами. Говорю ему: «Двигайся, а то сейчас весь кефир вылью тебе на голову»… Я своего сына больше в Афганистан не пошлю. Я на военных богу молилась, думала, что самые порядочные люди. Оказалось – разные… Льготы? «Афганцев» из очередей гонят. Говорят: «Какие у вас льготы, вы ездили в Афганистан деньги зарабатывать»… С жильем тяжело им приходится…».

НЕЗРЕЛЫЕ МЫСЛИ

Акбар с немалым облегчением отложил наушники. В розовой дымке выполненного интернационального долга чернели и чадили «головешки-говешки». Но все же закончилось, нет смысла во лжи? Зачем? Он уставился на неровные, торопливые строчки: «…Мы ничего не скрывали в Афганистане…Представители крупнейших агентств мира имели возможность быть там, где хотели… Мы не ставили перед собой никаких военных целей, к примеру разгромить вооруженные формирования оппозиции… Кундуз, единственный пример, был захвачен. Там оппозиция показала свое звериное лицо. Пострадало только мирное население. Но афганская армия его опять вернула… Армия выполняла не только боевые задачи, и не столько боевые… процентов шестьдесят приходилось именно на миротворческие. Дороги на всем протяжении были буквально усыпаны цветами…»

Ух, как густо! Кого же до последнего дня гвоздили? А Кундуз развалила та сотня моджахедов, что вошла в городишко без выстрелов? Афганская армия? Да она вместе с царандоем и всеми властями тут же перешла на сторону «духов». Нет, Кундуз размолотили с воздуха «шурави». И с аэродрома командовали генералы сороковой армии. И вошли первыми в этот глиняный хлам тоже наши. Значит, генералов «поздравляем соврамши». Ну, это обычное дело. Интересы государства! Правда об афганской армии, вот она: «…бросали оружие. Вплоть до того, что переданные афганской стороне танки и бронетранспортеры попадали к «духам»… вот я сам свидетель, последним уходил с Саланга: стоят наши танки в снегу, брошенные, с полными боекомплектами, исправным вооружением. Все брошено…»

Итог выплаты интернационального долга? Господи, ведь так и узаконят совершенно издевательское определение – «воин-интернационалист»! Но и «афганец» не лучше. Это уж точно в кавычки брать придется… Впрочем, истинное величие Родины в том, что дерьмо вождей отмывается кровью патриотов. Как там у Маяковского: «Отечество славлю, которое есть…» Сказал и застрелился, наверное, от любви. И не так уж много, по родным меркам, тридцать тысяч убитыми и калеками за десять лет. Афганцы? А кто их считал? Нет, конечно, когда-то предъявят и кишлаки раздолбанные, и могилки безымянные. Армяне сколько лет туркам не прощают. И не простят. А турки – курдам. О своих лучше молчать! Вон, в Киеве памятную доску Шамилю повесили. Толковый был мужик, с русскими колонизаторами боролся. Это потому, что Бандеру пока нельзя увековечить. Так и живем…

Мысли «незрелые», бесплодные, паскудные, непечатные… Аллахвердиев потянулся к тумбочке. Горькую пилюлю следовало немедленно запить. Клин – клином. Водка – лекарство, но только от страха. Даже от простуды не лечит. Настоящие алкаши – жертвы страха. Это было, прибывал офицер в Афган и начинал жрать с утра до ночи. А какой с пьяного спрос? Солдату тяжелее приходилось. Кто ж ему столько водки даст?

Акбар налил четверть стакана, потом, после секундного раздумья, добавил пару «булек», полстакана – два глотка, но выпить не успел. В дверь сильно толкнулись, и послышался хриплый баритон: «Акбар! Эй, комсомолец на пенсии, открывай. У меня руки заняты. Акбар, ты здесь?»

Аллахвердиев, едва не опрокинув посуду, метнулся к выходу. «Джума, Мишка! Ты?» Вот это подарок! На пороге, обхватив двумя руками пузатый пакет, стоял Мишка Джума. Он же капитан Горшенев Михаил Андреевич…

ИСТИНА? В ВИНЕ…

Судьба свела их в декабре 1987-го в Миянхейле, у Черных гор. Аллахвердиев в очередной раз уточнял, кто виноват в обстреле очередного автобуса с мирными жителями: советский вертолет, засадивший в крышу парочку НУРСов, водитель автобуса, испугавшийся «шайтан-арбы», или злые душманы – враги политики национального примирения? Последние стоили дороже, но были предпочтительнее, поскольку пять трупов и десяток раненых афганцы доставили в столичную больницу вскоре после атаки. Да еще своих «двухсотых» выложили на ступеньках приемного покоя. Это вам не бумажно-рупорная армейская спецпропаганда! Случай, конечно, был не самый тяжелый. Главное – все на виду. И без попыток уйти от афганского «бадал-хистал», виры – платы за кровь, за урон и обиду. Вот этого пуштуны не любили и считали куда большим грехом, нежели убийство. Тяжелее было, когда «охотники за караванами» шарахнули по легковушке с женщинами и детишками. Почему удирал водитель? Смерть – от Аллаха, а вот угроза надругательства – это страшнее. И думали «охотники», стоя над убитой женщиной и умирающим водителем, над чем? А куда девать оставшихся в живых старуху и мать с двумя малышами? Значит, была мысль уже? Командир «охотников» связался с командиром части, а тому пленные были «не нужны». Так и сказал. Естественно, прикопали. Но неглубоко. Стрелять-то легче. Афганцы же (отсталый народ!) своих мертвых, по обычаю, хоронят сами, а потому детско-женскую «захоронку» разрыли и суровый счет выставили. Тогда на краю этой пологой ямки Аллахвердиев не смог ответить на вопрос старика-пуштуна, родственника убитых: «Зачем их положили лицом вниз? Это грех». Потом ответил сам себе: «Боялись. И в затылок стреляли – боялись». Страх – отец жестокости.

Чем кончилось? О, редкий случай. Не одного только солдатика-исполнителя судили, а еще и командира части, который буркнул по рации, что ему пленные ни к чему. Командира амнистировали прямо в зале суда. Во имя сорокалетия Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Солдатик отсидел свое, по году за некрещеную душу.

Горшенев с отделением разведчиков тоже решал часть миротворческой задачи, наглядно доказывая, что упомянутый «хейль» – место бандитское. «Рексы» быстро нашли в окрестностях кишлака парочку схронов с патронами 7,62 мм и выловили четверых очень уж гладких с виду дехкан. У одного был на спине большой синяк. Ну и что же, что не на плече? Не стрелял из базуки, так мины таскал. Нечего по оврагам прятаться. Дальше пусть ХАД, афганская безопасность, разбирается. Душман, он и в Африке – душман! А ЧК и в Афгане ЧК. Жалко, конечно, скорее всего – от призыва в доблестные ВС ДРА скрывались.

У нищенского дукана на окраине кишлака Аллахвердиев поджидал переговорщика с новыми сведениями о размере и ассортименте «выкупа за кровь». Керосин, рис, масло, мука, сахар. Лишь бы не деньги и оружие! Это не поощрялось. Первых, как всегда, у командования не было, а со вторыми и так понятно.

Шумел примус в недрах ржавого контейнера, страдал магнитофонный Ахмад Заир по причине безумной любви. Офицер, вполне рязанского обличья, в зеленой ватной куртке, прикрыв глаза, тянул жиденький чай из щербатой пиалы. Студеный воздух, пыль, керосиновый чад, шершавые, кривые деревца. Вся эта черно-серая гамма бытия вызвала наплыв тошноты. Офицер, не открывая глаз, протянул пиалу дукандору за новой порцией чая и на отличном фарси сказал: «Уважаемый, разве в этой стране нет других песен? Мне и без того грустно».

Акбар заинтересовался – славяне, так владеющие персидским языком, были на счету в сороковой армии. Да что в армии! В округе основную массу переводчиков составляли таджики и узбеки. Фарси (таджикский) они знали, бесспорно, но вот с русским у них была большая беда!

– Болтают, что он погиб из-за дочери Амина, – присел рядом Аллахвердиев.

– Хорошие люди долго не живут! Настоящий герой – мертвый герой, – засмеялся офицер.

Детдомовец, усыновленный в Душанбе семьей профессора иранской филологии, Горшенев мог бы сделать великолепную карьеру востоковеда, но всему предпочел военное училище в Ташкенте. Наверное, сказались гены неведомых ему, кровных, родителей.

Вот какой напарник нужен был Аллахвердиеву. Одно дело, когда с гордым пуштуном или родовитым таджиком разговаривает узбек из Иттихаде шурави или тот же «неверный таджик», и совсем иное, если твоим языком, как родным, владеет человек Писания, христианин. Если первые – сущие кафиры, то до второго Ислам, в своем победном шествии, просто пока не дошел.

По возвращении в Дар-ул-Аман Акбар «сдал» Горшенева по полной программе, и в нескольких спецпропагандистских вояжах они работали вместе. Михаил понимал Восток. «Здесь все настоящее: любовь, ненависть, вода, хлеб и воздух. Они даже в Бога не так верят, как мы. Он у них есть – и все, точка! И смотри как: Создатель миров. Вот тебе и эксклюзия Земли и твердь небесная. Это же астрофизика – Создатель миров!» Потом Михаилом заинтересовались более серьезные люди. Последний раз они виделись в августе 1988 года, когда Михаил улетал с советниками в Джелалабад, к этому времени «освобожденный» от воинов-интернационалистов. Да только ли этот банановый форпост весело распрощался с ограниченным контингентом! За три месяца сороковая армия «похудела» втрое. Уходили, оставляя львиную долю военного имущества в виде безвозмездной помощи. Мировая, российская и советская история не знали такого щедрого вывода войск! К сентябрю 1988 года в Афганистане оставалось около пятидесяти тысяч солдат и офицеров в шести провинциях.

«Подпольную» кличку Джума Мишка получил ввиду одной странной особенности. Все, что нормальные люди организуют в субботу – он предпочитал делать в пятницу. Ну, там, поздний подъем, долгий утренний чай, стирка, баня, посиделки, отдых в целом. За это и был наречен Джумаханом – владыкой пятницы. Потом сиятельное «хан» отпало, и осталась одна пятница – «джума», священный день мусульман.

– Сметай со стола свои мазмуны. Все равно правду не скажешь! Я тебя приметил еще на мосту, потом на митинге. Кончился Афган – вот и все. Не для всех, конечно. Ребята спят?

– Уже нет, – отозвался Павел, с интересом оглядывая гостя. Да ведь и было за что взгляду зацепиться. Муаровая планка: два ордена Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги» и еще какая-то серо-голубоватая.

– Первая – Джелалабад? А вторая? – Акбар внимательно посмотрел на Горшенева.

– Брат, да после твоего отъезда, знаешь, всякого хватило. Вы же меня бросили? Сергей за тобой ушел, потом Олег, Мирзали. За Матун, наверное. Штаб армии представлял. Я этих наградных в глаза не видел. Да Бог с ними, вот сейчас и обмоем, заодно.

Из того, что Мишка назвал Хост малоизвестным – Матун, Аллахвердиев заключил: не стоит развивать тему дальше. Да и ведь если видел его Джума на мосту, и это: «Кончился Афган. Не для всех, конечно». Ладно, еще поговорим…

Мишкиного «Нерона» хватило до четвертого стакана. Коньяк, да еще афганский, это «не фонтан», когда умиротворена душа встречей с другом. Вот перцовка иное дело! Пили, закусывали, делились впечатлениями – все шло приятным сердцу, накатанным путем. Но чувствовал Аллахвердиев – напряжен Джума. Мимолетно задал вопрос на фарси: «Все нормально, брат?» А Михаил ответил на русском, подняв стакан: «Все нормально только на небе… и в военной прессе! За военных журналистов, ребята. Чтобы вы ни писали, но были там, а это главное».

– А вот я не был, – с досадой сказал Клубный, – думал хоть ногой ступить на тот берег, да погранцы запротивились. А хорошо бы…

Эту идею, хоть одной ногой побывать в Афганистане, Клубный вынашивал с самого начала командировки. Желание для журналиста, в принципе, понятное. Но не сложилось. А вот у Мишки заявление Клубного вызвало странную реакцию. Он встрепенулся, как будто что-то важное хотел сказать, но вдруг заторопился, мол, пора в лагерь. Да и то ведь – смеркалось.

Перед гостиницей в ожидании такси закурили, и Аллахвердиев, нащупав в кармане листок с выписками из интервью, дал прочитать Михаилу.

– И что тебе непонятно? – хмыкнул Джума. – Истину ищешь? Она, как всегда, в вине.

– Не понял? Это как-то обще…

– Не в бормотухе! В вине каждого, конкретных заслугах перед всей этой мутной историей. Больше вина – больше лжи. Это же очень мудро – кто много знает, имеет честь и право соврать, не клепать же на себя. А солдат, он правду скажет, но ведь это – окопная правда, на сто метров. Пока пацан вырастет, осознает, тут и кровь подсохнет. Вот скажи, знакома тебе история с рейдом Примакова в Афганистан?

– Ну, в общих чертах. Двадцать девятый год? Это когда Амануллу пытались восстановить, а он сбежал с казной? Витмар – Рагим-бей?

– Да я и сам в толк не возьму, почему они турецкими именами прикрылись на узбекском направлении. Ряженые. Да дело не в том. Мне один старичок-генерал в Мазари подвернулся. В ту пору в Пата-Хиссаре служил. Показал старую английскую газету. А там речь об афганских потерях за две недели этой экспедиции. Шесть тысяч. Прикинь. Бойня. Из этих шести тысяч – пять к афганской армии отношения не имели.

– У Примакова было тысячи полторы от силы?

– Да, но внезапность, артиллерия, авиация и чертова туча станковых пулеметов, а главное – все дозволено. Вот в чем суть. Все, и химические снаряды в том числе.

– Миша, похоже, мы не о том заладили. Вести какие были от ребят? Сергей ко мне в Киев наведался. Погуляли хорошо. Водку в самовар налили и почти усидели самоварчик электрический. А потом Серега забыл и включил. Картина была! Ты-то куда определился?

– Акбар, поехали со мной в лагерь. Давай, по-старому, отметим встречу, как в Балахиссаре, помнишь? Я тебе кое-что привез интересное. Поехали, а?

– Да в чем вопрос, – с излишней горячностью, пожалуй, заверил Аллахвердиев, – до утра разберемся, надеюсь. Едем, Джума! Дай семь секунд: мыльно-рыльные захвачу, ребятам скажу.

Павел неодобрительно отнесся к сообщению о поездке в полевой лагерь:

– Ты же смотри, не загуляй. Пока соберемся…

– Да я к ночи вернусь. Ну, в крайнем случае, с утра пораньше буду. Разбужу заодно.

Заталкивая в кофр с «Яшикой» полотенце и несессер, Аллахвердиев было выложил «освежитель» в сумку, но что-то заставило его помедлить. Что? Настороженный взгляд Павла. Будто спросить хотел. Это хорошо, что не спрашивает. Повинуясь внезапно нахлынувшему раздражению, выложил на стол диктофон, запасные кассеты и батарейки.

Таксист запросил пятьдесят рублей. Акбар было возмутился, но Михаил остановил его:

– У них нынче праздник. Да и вообще, вспомни, как говорили в Туркестане: «У русских столько денег, что они их не считают!»

Ехали молча, только один раз Михаил, обернувшись, сказал:

– Хорошо, что капитан твой в Афган не проскочил. Потом ему не нужно будет врать. Не был, и все тут. Знаешь, сколько их, кто одной ногой в Афгане постояли? Вот их сила и правда будет. А ты про истину какую-то…

Знать бы Аллахвердиеву, чем обернется эта поездка! Нет. И тогда бы рванул, с еще большей уверенностью. Не в этом дело. Привиделась ему тень отрешенной рассеянности в глазах Джумы. Скорбная тень, предвестница больших неприятностей. Нетрудно научиться ее распознавать. Но как прямо сказать человеку: остановись, привычные занятия, рутина завтра могут обернуться смертью.

ПОСЛЕ «ТАЙФУНА»

На КПП – шаром покати. Джума, чертыхнувшись, вылез из такси, сам поднял полосатую трубу, извозив руки черной краской.

– Давай, шеф, в конец, вон тот синий модуль. С торца притормози… Чем они красили этот журавль?

– Смолой на соляре, – засмеялся Акбар, – старая уловка. А чего зря тратиться? Как всех разгонят, и модули растащат. Кому они здесь нужны?

– Ты бы видел, что в Афгане от наших городков осталось! Десять лет строили – за неделю разорили. А мы там с телевизорами, самоварами, кровати застеленные, цветы… Тьфу!

– А ты чего хотел? Они свое взяли. Вспомни, вокруг гарнизонов – одни развалины.

– Помню, – неожиданно поскучнел Михаил. – И не только это помню. Все. Приехали.

– Водка не нужна, командир? – вкрадчиво поинтересовался водитель.

– Нет. Хотя давай пару пузырей. Сколько ни возьми, все мало будет.

– За две – пятьдесят, командир.

– Спасибо, почти даром. Но ничего, скоро таких покупателей не будет. Кончается ярмарка.

– А говорят, что назад армия пойдет, на помощь Дустуму?

– Кто говорит? – Джума поставил бутылки на капот. – От кого ты такую ерунду слышал? Ну? – В голосе Михаила зазвучали недобрые и, как показалось Акбару, тревожные нотки.

– Клянусь, командир, в военкомате сказали, что север отделяться будет. Там же узбеки. Мол, готовьтесь к сборам, – таксист уже был не рад поднятой теме.

– Вот вы и собирайтесь. Давай, брат, спасибо за доставку. И больше никому глупый хабар не передавай. Эти ворота для всех закрыты надолго. А тем более для вас, узбеков.

– Ты чего вызверился, Миша? Забыл, как Восток новости любит.

– А того… Идея-то в воздухе висит. Недовоевали, недотрахали, недо… Знаешь, кто первыми в Афган отсюда пошел? Таксопарки. Их тогда мобилизовали. Успели за неделю такой бардак сотворить, со страху.

Модуль – дощато-картонный барак – встретил их крепким духом табачного дыма, горелого масла и сапожного крема. У дверей на ящиках с патронами и гранатами бугрились новенькие вещмешки. Хорош вывод войск! Будто строевой смотр провели перед боевыми. Акбар намеренно громко втянул носом воздух и вопросительно посмотрел на Джуму. Тот молча показал на вторую справа дверь, мол, толкай, там все поясню.

Бритый наголо крепыш в новеньком «рябчике», полосатой майке, и необмятых черных джинсах встретил Джуму восторженно:

– Ну, спасибо, брат. Я уж думал, что до ночи не вернешься. А без тебя не отпускают. Курьянов артачится. Говорит, и так половина в самоволке. Падайте! По чарке? Если желудки крепкие – дынькой сушеной закусывайте, нет, так сухпай зарежьте. Короче, сплошная сухомятка. Ну, давайте за знакомство, что ли? Василий. Мусий. Фамилия такая, редкая.

– Акбар, – Аллахвердиев с неожиданным удовольствием взял залапанный стакан и махом влил в себя теплую водку. – А фамилия нормальная – казацкая. Атаман был такой.

– Акбар? – крепыш доверительно наклонился к Аллахвердиеву. – Не в обиду, да? У меня с твоим именем история была два года назад. Механик-водитель, узбек, золотой парень, вот тоже Акбаром звали. А в роте до него собака, овчарка минно-розыскная, классный пес – так его Акбаром нарекли еще в Союзе. Думали, как это дело сгладить. Ну, не совсем хорошо: человек и собака с одним именем. А получилось, что они еще подружились. Этот сапер четвероногий два раза такие фугасы вынюхал, мама родная! Не было бы ни узбека, ни брони.

– А при чем здесь «не в обиду»? У меня кошка четырнадцать лет жила, Мусей звали, а потом кот – Василий. Умнейшее создание.

За стеной грянуло всей японской магнитофонной мощью: «До свиданья, Афган, этот призрачный мир. Не пристало добром вспоминать тебя вроде. Но о чем-то грустит боевой командир. Мы уходим, уходим…». Василий сморщился, крепко двинул по фанере локтем. Соседи ответили таким же неслабым толчком, но звук уменьшили.

– Не в тему песня, – Мусий разлил остатки водки. – Так я соберусь, Миша?

Джума махнул рукой: каждый баран свои яйца носит. Все мы тут… Добровольцы.

Акбару стало весело. Так иногда бывает: сидишь среди понятных людей, в привычной обстановке, сам не дурак, а «въехать» в происходящее не можешь. И тогда остается добродушно улыбаться, есть, пить, вспоминать, стрелки переводить.

– А почему – не в тему, Вася? Я автора этой песни еще в начале восьмидесятых знал. Нормальный парень, в «Каскаде» был, на севере. В Кундузе познакомились. Потом через восемь лет в Кабуле встретились.

И опять непонятно: Джума забарабанил пальцами по столу, явно предупреждая развитие темы. И крепыш, натягивая кожаную куртку, только и сказал:

– А потому, что уходим с несолоным хлебалом, и еще об этом песни поем. Нормальный ход? Своих положили, чужих не жалели, а потом водки попили и песняка давить? Похоже на гражданскую войну. Только комиссары помельче.

– Слышь, диссидент макеевский, у нас не только картошку сажают… Лишнего не бери. Не дома. И дома не бери. Паспорт оставь, и это тоже, – Джума ткнул Мусия в правый бок. – Я так понимаю, за твою добычу биться не надо, сама в руки плывет? Ну? Положил сюда. Жду.

Недовольно буркнув: «Углядел же?» – Василий выложил на стол гранату с ввинченным запалом.

– К шести, как штык. Понятно? Больше ничего нет? – Джума вывернул запал и бросил гранату на кровать.

– Есть, – осклабился Мусий, – два смертельных орудия. Сквознячки. И оба в кожаных ножнах. Один могу отдать. Второй никак.

– Оставь себе. Оба. Яблочко очистить, колбаски порезать. Свободен.

– Премного благодарен. Можете занимать мою койку. Чистая. Я не разбирал. Все равно вернусь – не дадут расслабиться.

Мусий, приложив руку к груди, исчез за дверью.

Михаил потянулся к новой бутылке, но Акбар выставил ладонь:

– Давай притормозим. Меня и так взяло нормально. Чайку лучше.

– Как хочешь. А я сейчас тресну. Так лучше будет объяснять. Что молчишь? Ведь понял все?

– Не все. Понятно, что собрались. Понятно, что за речку. Не буду же спрашивать: зачем, когда? Нужно будет – сам скажешь.

– Скажу, только давай выпьем, – Джума, не обращая внимания на слабые протесты Аллахвердиева, набулькал по полстакана.

– Ты зачем Громову и Захарову вопросы задавал об аналогии с Сайгоном, про выжженную землю? Знал что-то? Проходило у наших, в сводках?

– Нет, Миша. Только «за бугром» поднимали тему. В конце января. Но это про Ишкашим, Фархар, дескать, круто бомбили по горам.

– Это в декабре. Прииски, по просьбе Наджиба, долбали, копи изумрудные. Только они все одно там открытым способом добывают. Скорее помогли, породы надробили. А я про конец января. И какие там, на хер, корреспонденты, кроме наших, в погонах, и этот еще, сказочник бессменный, хыр-хыр! Вот и все источники.

– Выходит, была прощальная гастроль?

– Тебя туда бы… – Джума скрежетнул стаканом по столу.

– Остынь, Миша. Что ты мне можешь рассказать? Чего ты не видел? Крови? Трупов? Рваной плоти после наших БШУ или их фугасов? Тебя масштабы испугали? Ты забыл, где мы познакомились, бача?

Аллахвердиев был намеренно резок. Мишке нужна встряска. До истерики – шаг.

– Давай по порядку. Вы же в конце января были на Саланге. «Духи» туда подтянулись? Лезли, да?

– Они нас не трогали. Даже переговоры какие-то шли. Говорили, от Ахмадшаха письмо было Громову.

– Прямо так? Масуд – Громову? Или тут другие играли? Я почему тебя спрашиваю: прошла информация о встрече с представителями Масуда. И где, ты думаешь? В Праге.

– Я тебя услышал. Были там из опергруппы. Посольские крутились. Весь сыр-бор из-за передачи блокпостов, застав по Салангу афганцам. Туда навезли снарядов, горючки, муки. Короче, крепости получились. И это ничего, наверное, но как займут «зеленые» точку, так и начинают гвоздить по кишлакам, мол, там «душманони инкилоби саур». «Духи» в ответ. А мы-то рядом. Разберись, кто гвоздит? Передавали-то в основном второй пехотной. Ну и пошла техника. «Ураганы», «Град», потом огнеметы.

– Афганцы начали?

– Нет, Акбар, – мы разговелись. И «зеленых» не ждали. Будто план такой был, мол, афганцы не виноваты.

– А смысл? Хотя… Постой. Это, значит, мы по «духам», они по нам – вывод сорван. Да?

– Ну, давай, мысли дальше. Даром, что ли, про Вьетнам вспоминал? Давай, ярлычок извлеки. Он тут к месту будет.

– Марионеточная армия? Ты это хотел услышать? Там америкосы Сайгон за нитки дергали. А здесь?

– А здесь театр абсурда: Кабул – Москву. А той – приказ отдать, что два пальца обоссать. Кто такой Громов для Политбюро? Ты думаешь, они его знают вообще? Или в расчет берут? Короче, готовились на двадцать четвертое – ударили на сутки раньше. Без афганцев обошлись. Хотя они тоже на подступах оторвались, разнесли десяток кишлаков в пыль.

– Зимой, – задумчиво сказал Аллахвердиев, – было это уже… Молитесь, чтобы бегство ваше не случилось зимой…

– Случилось! Как осатанели все. Что ни кишлачок – бей, там банда засела. Сначала артналет, потом авиация пошла. И чем уж они там ровняли – ума не приложу. Горы тряслись. Новое что-то изобрели?

– Хорошо забытое старое. Бомбы есть по три-пять тонн. Но это в Союзе.

– А ты думаешь, откуда авиация пошла? Мары, Кокайты, Фергана.

– Наши работали? Ну, вещали, листовки там, ультиматумы?

– Акбар, клянусь, не добивай меня! Нас-то в хорошее время никто не слышал, а тут… Да и ведь били местами, за перевалы, за полста километров в глубину. Какие там банды? Натянули палатки, мол, выходите, спасайтесь, честные афганцы, будем бомбить ваши жилища. Это они-то с детьми, в мороз в наши приемные пункты должны были бежать? С пожитками по сугробам? Ты бы побежал к немцам, спасаясь от артналета по наступающим частям Красной Армии? Или у афганца не та совесть?

– Значит, не сработало?

– Еще как, – Джума потянулся за бутылкой. – Век буду помнить, как сработало. Отбомбили, отстреляли, а через часа три поползли крестьяне, с трупами на руках. И стали их выкладывать вдоль дороги. Нате, друзья, смотрите. И не было там мужиков в силе – старики, женщины и дети. Погоди, икнется это зрелище. И «Тайфун» этот отрыгнется. Сволота политическая придумала оправдание. Дескать, это моджахеды прикрылись населением как живым щитом. И тут же для дураков, мол, шестьсот мятежников уничтожено. Кто туда, в кишлаки, под обстрелом спускался и считал? Нет, если по количеству трупов, то не шестьсот, а в шесть раз больше.

Выпили, и повисло угнетенное молчание. Опять выручили соседи – ревнули динамики: «Если хочешь есть варенье, не лови едалом мух». Джума запустил в стенку стаканом, а потом замолотил гранатой. Помогло, первый «Каскад» запел потише.

– Миша, не хочешь, не можешь – не отвечай. Куда собрались? Кто этот, твой прапор, Мусий, все эти люди в модуле?

– Сборная команда. А задача…

Картонная дверь приотворилась одновременно с коротким стуком. «Горшенев… Михаил, зайди ко мне. Гармошку захвати». Гнусоватый, стандартно-начальственный голос, вполне дотягивал до подполковника. Но никак не выше. Джума поморщился, изобразил международный жест «от винта» и бормотнул: «Отдыхай. Это надолго». Толстую «гармошку», особым образом сложенную карту, Джума извлек из обшарпанного железного ящика, заменявшего сейф. Изобразив полное безразличие, Акбар бросил: «Пятисотка?» Утвердительный кивок Джумы и толщина «гармошки» позволяли предположить, что путь предстоял неблизкий.

Сняв китель и отстегнув галстук, Аллахвердиев растянулся на койке Мусия. Расслабился, закрыл глаза. Но средь бела дня въехать в «страну дураков» вот так просто не удалось. Пришлось залпом влить в себя еще полстакана теплой водки, закурить. И мысли пришли в соответствие с текущим моментом.

«ХАЙ НЭ ЛИЗУТЬ НА РИДНУ!»

Размышлять никогда не пошло. Даже после трехсот граммов, с сигаретой и лежа на чужой кровати в пыльных ботинках. Правда, матрас в ногах Акбар подвернул. Получился очень удобный валик. «Чем ты, земля Афганистана, искупишь слезы матерей» вновь грянуло за стенкой. Аллахвердиев криво усмехнулся: в оригинале строка звучала так: «Чем ты, великая держава, искупишь…». Автор, Игорь Морозов, был офицером КГБ и, конечно, мог петь именно так в узком кругу ограниченных лиц, но не более. На кассете слезы советских матерей предлагали искупать Афгану. Интересные люди! А слезы афганских матерей, соответственно, СССР? «Одни я в мире подсмотрел святые искренние слезы. То слезы бедных матерей». Черт, сдает память! Автора не вспомню. Некрасов?

Как там? Посеявший ветер пожнет бурю? На хер эти прописные истины! Они врут. Ветер посеяли афганцы. А бурю?

А-а, мать его, незваный гость хуже или лучше татарина?! Сам себя уел? Жали все, кто и не сеял. Кровавая жатва…

Двадцать пятого декабря в «шурави» еще не стреляли. И двадцать шестого тоже. Но счет погибших при выполнении интернационального долга уже шел на десятки душ. Вечером двадцать пятого воткнулся в гору самолет. Большой, военно-транспортный, «Ил-76». Кто говорил, что там было шестьдесят десантников, кто – сорок. И на севере в эти же дни погибло в автокатастрофах еще полтора десятка резервистов.

Двадцать седьмого все ринулись на Тадж-бек. Свергать Амина. Точнее, убивать. Именно так сказал капитан Рухулла. «Кармаль умолял убить Амина. Он его боялся. Живой Амин мешал революции. Это как ваш Троцкий и Берия в одном лице. Только не пойму: ваши коммандос убили тогда, в Кабуле, сотни три солдат из батальона охраны. Зачем?» Рухуллу при Амине не успели расстрелять в Пули-Чархи. Учился Рухулла в Москве, и сдала его Амину Москва. Она тогда особо не лезла в дела Амина и даже признала его легитимность, и не только официальным поздравлением. Разговор этот состоялся в интересное время. Была объявлена политика национального примирения с моджахедами, и у истинных афганских революционеров голова совершила ряд дополнительных оборотов. Потому и разговорились…

– А не ты ли мне рассказывал, что ваши сделали потом с дочерями Амина? С офицерами из «Халька»? Напомнить? – съязвил тогда Акбар.

Не то… Ведь не собирались воевать? Если бы шла речь о войне: лучше и не входить. Понятно, что авантюра. А Нахрин? Не афганцы ли подтолкнули на карательную экспедицию против взбунтовавшегося артполка? А наши, пока дошли до Нахрина, уничтожили человек триста «мятежников», да в самом полку еще сотню сарбозов. Одно радует: свои потери – два «двухсотых», два – «трехсотых». Выходит, продержались без войны с афганцами ровно до Рождества Христова, с двадцать седьмого декабря 1979-го по девятое января 1980-го. Небось, теперь в Нахрине тоже отмечают «кровавое воскресенье». Только это, кажется, был будний день…

Потом покатило: Баглан, Кунар, Файзабад, Талукан, Гильменд и далее везде. Только вот потери странно увеличились. Вроде бы учились воевать? Выходит, не только мы учились.

Аллахвердиеву было известно примерное число погибших по годам. Эти и другие любопытные данные оседали в Политуправлении округа, содержались в секретных отчетах, материалах военно-научных конференций. Поэтому не было сомнений – не «тринадцать тысяч триста» полегло в Афганистане, а больше, поскольку, в среднем, в день погибало по семь человек. К тридцати тысячам ползла скорбная бухгалтерия. Вот, скажем, скончался в медсанбате, в госпитале воин или через год после того, как комиссовали по ранению? Его как считать: погибшим в Афганистане? Ну, тогда все тридцать и получается. А если только на поле боя, во время «операции», тогда, конечно, и тринадцать тысяч сойдет.

Еще тянулись по серпантинам колонны, а радио «Свобода» уже подводило итоги афганской кампании. Верить или не верить? После Чернобыля Аллахвердиев верил «вражьим голосам». На неделю раньше ТАСС оповестил Европу. Вот, скажем, кассеты пропагандистские у того же Народно-Трудового союза были дерьмовые. Будто сказки рассказывали учительским голосом, да под симфонический оркестр. «Зачем ты пришел на чужую землю, советский солдат? Опомнись». Но это слова, а цифрам веры больше. И вот получалась интересная картина.

Убитых и раненых – тридцать пять тысяч, и наиболее тяжелый год в этом отношении – 1984-й. Как не поверить? В этот самый год Аллахвердиев лично принимал сводки, дежуря по Политуправлению ТуркВО.

Гепатит, тиф, малярия, дизентерия – в год тысяч по пятьдесят, то есть каждый третий воин-интернационалист. Как не поверить? Госпитали переполнены были до самого вывода, начиная с 1981 года, тогда же и ему довелось «пожелтеть» и надолго запомнить, что печень может нахально и больно выпирать из-под ребер.

Две тысячи танков, бронемашин, самоходных орудий? Да тут, пожалуй, и «Свобода» пролетела. На одном только маршруте от Ташкургана до Кабула добрая тысяча остовов ржавеет. А ведь это не весь Афган. Насчет транспортной техники – вопрос туманный. Кто эти «урал-мазы-зил-камазы» и «шишарики» особо считал?

А вот насчет ста пятидесяти самолетов и трехсот пятидесяти вертолетов были сомнения. В плане – «за державу обидно». Ведь не в воздушных же боях валились на горы? Не было у «духов» боевой авиации. Хотя по тому же 1984 году Аллахвердиеву была известна цифра потерь ВВС – сорок семь вертолетов и семнадцать самолетов. Если умножить на девять лет… Сущий Вьетнам! Или хуже? Что по размерам, стоимости и мощности американский вертолет против советского? Плотник супротив столяра! Только что горели одинаково – быстро и дотла.

А еще прогрессивные афганцы не любили, когда советские друзья сильно скорбели о погибших. Ну да, у них же была революция. А эта тощая свинья пожирает своих детей с особым удовольствием. Ладно, она ведь почти не соображает: родила – съела. Ну, процесс физиологически понятный: натрахалась в свое удовольствие – родила – потеряла белок – жрать нечего – сожрала – появились силы – натрахалась… Вопрос в том, кто ее оплодотворяет. Вот их, кабанов, и нужно травить, а не несчастную и без того свиноматку-каннибалку. Чем не теория! Если без Бога, то всякая теория сойдет, и всякая нора – центр вселенной.

В отличие от советского, афганское командование своих потерь не скрывало. И получалось, по данным ВС ДРА, что теряли они в год в борьбе с моджахедами по две с половиной тысячи сарбозов всех родов войск. Это им еще повезло, поскольку дезертиров в год у них же бывало тысяч по тридцати. И припомнилось Аллахвердиеву, что большинство совместных операций преследовало цель набора крестьян в эту самую революционную армию. Разумеется, в районах, населенных туркменами, узбеками, таджиками и хазарейцами. В пуштунские края с такой задачей соваться было бы просто неприлично. Апрельская революция, таким образом, успешно решала задачи по уничтожению национальных меньшинств силами Великого северного соседа. Мудрый народ афганцы – потому что нет такого народа! Есть Афганистан – страна пуштунов и примкнувших к ним осколков бывших и не состоявшихся цивилизаций, изгнанников и изгоев. Как выгодно – так и представятся. Недаром сами говорят: у кого Кабул, у того и Афганистан.

Интересно, почему про Чапаева, евреев и чукчей анекдотов навалом, а про Афган – раз-два и обчелся? Да и те тоскливые. «Где чеки, муженек? – В мешках, дорогая. – А мешки где? – Под глазами, разве не видишь?» «Прапорщик в ресторане заказал водки, попросил принести кота помойного в мешке и потушить свет. Глушит в темноте водяру, пинает мешок, кот мяучет, а прапор приговаривает: «Тоска, как в Кундузе». «Стрижет парикмахер майора и периодически задает один и тот же вопрос, мол, как там, в Афгане? Майор, уходя, спрашивает, что ж вы так Афганом интересуетесь, товарищ Фигаро? А тот в ответ: «На фиг мне ваш Афган! Просто как вы о нем вспоминаете – волосы у вас дыбом становятся, стричь удобнее». Стоп! Это же все старые байки – классика. Хочешь про Афган, хочешь про Ливан. А был ли чисто афганский анекдот? Разве вот этот: «Патруль десантников идет ночью по Старому Советскому району. Заслышав шорох в кустах, старший дает длинную очередь и посылает бойца, пойди, мол, посмотри, кого завалили. Солдат возвращается бледный: «Там парень с девкой. Вы их, того, наповал». – «Хай нэ лизуть на ридну Афгханщину», – строго замечает старший».

За стеной приглушенно треснул пистолетный выстрел. Глаза запорошило едкой трухой. Но тут не до глаз – проморгают. Вот она, дырка, сантиметрах в двадцати над головой. Машинально выхватив из-под подушки бесполезную гранату, Акбар скатился с койки и на четвереньках пополз к выходу. В том, что комнату сейчас откроют, он не сомневался. Встал, изготовился к беспощадному удару по руке с оружием. Топтание у входа, правда, несколько озадачило, но кто в такой позиции раздумывает? Когда в широкую щель просунулась всклокоченная голова со словами: «Мужики? Тут ниче…» – Акбар не отказался от задуманного. Вот только кулак с гранатой врезался не в предплечье, а в темя субъекта. Дальше осталось – втянуть обмякшее тело в комнату.

Аллахвердиев быстро простучал гостя от нагрудных карманов до колен в поисках оружия. Пусто! Ну, и кто этот бычок? Через минуту он очнется, и что с ним делать? Крепок на вид. Зафиксировать скотину и потом, без особого шума, разбираться. Зря его так, конечно, явно придурок, случайно нажал на спуск и пришел поинтересоваться, а не зацепил ли кого? А если бы другое? Нет, все правильно. Ноги потуже шарфом, на два узла. Руки за локтями скрученной простыней, еще капитальней. Теперь реанимация. Темечко хоть и не сильно, но поцарапано, шея вон в крови.

Акбар плеснул на затылок «военнопленного» четверть стакана водки и с облегчением вздохнул, услышав прерывистый стон: «У-у… ма… больно… ба…ля…» Рывком повернул лицом к себе и уже собирался задать простой, как правда, вопрос: «Ты, брат, часом, не ох…л?» – как на пороге возник Горшенев. Ответом на его междометия и традиционные восклицания послужила фраза, на которой Аллахвердиеву так обидно обломали философский кайф: «Хай нэ лизуть на ридну Афгханщину!»

Джума, правда, всей глубины сказанного не понял, но, увидев дырку в обоях, рванул в соседнюю комнату и вернулся с новеньким «макаровым».

– Он, мудак, через подушку в бронежилет духовский стрелял, проверял. В «майку». Это наш фельдшер, Рубцов, прапор. Дожрался до ручки.

– Да я не хотел. Не думал. Простите, мужики. И так свое получил. Миша, я же только спросить…

Аллахвердиева внезапно отпустило:

– Черт с тобой. Обоим повезло, в конце концов. Не дергайся, сейчас развяжу.

Когда все формальности были улажены и Горшенев вернулся в комнату несколько обескураженный, но с упаковкой баночного пива, Акбар встретил его давно назревшим вопросом:

– Ты мне объяснишь, наконец, что здесь происходит? Что ты в этом бардаке делаешь?

– Объясню. Давай по «юзграм» под пиво, а? Рубцова звал. Стыдно, говорит. Давай, Акбар. Только ты мне сначала скажи: при чем здесь «ридна Афгханщина». Это же был анекдот такой?

– Был и есть. Вся беда, Мишаня, что я его юмора по сей день не понял. Это плохо. Надо смеяться. Сильный анекдот. Злой. Но не знаю, где? В начале, в конце? Давай!

Сдвинули крепко стаканы. Пошла масть.

«ОЧЕНЬ ВОВРЕМЯ МЫ РОДИЛИСЬ…»

– Вспомни, Акбар, что у вас было слышно по выводу войск? Отменить, притормозить?

– Ну, по открытым источникам, еще в декабре. Пакистан, нарушения по договоренностям. Да это пропагандистский ход. Какой идиот мог всерьез?

– Не торопись ты с диагнозом! Вот как раз в декабре афганцы повели себя странно. Помнишь «зеленый бюллетень»? Там открытым текстом: войска останутся, за это выступает известный политический деятель из окружения Горбачева, и вопрос уже решен с Наджибом.

– Цена этому «зеленому», – фыркнул Аллахвердиев, – сам знаешь, кто им в конторе Якуба занимался. Не из него ли анекдот: «Скоро в Кабуле произойдет маленькое, но важное событие, после которого все переменится»? Бюллетень, однако, восемьдесят шестой год… Известный деятель – это Шеварднадзе, конечно?

– Он. Потом стали прописывать схемы. Мол, достигнута договоренность, чтобы наших советников охраняла отборная дивизия, что часть войск останется в Кабуле на охране аэродрома, на Саланге, о колоннах на Кандагар промелькнуло. Будто их поведут наши добровольцы. А там уже «семерка» рулила вовсю! Хер бы туда десяток машин добрался. Если только пару дивизий задействовать. Нормально, да, дивизия добровольцев?

– Прощупывали вашу реакцию?

– Не то слово: отсасывали, чуть ли не у солдат, мнения. Но очень интересовались, что думают по этому поводу командиры частей, штаб армии. А главное: сегодня совещание у Наджиба, а завтра на базарах знают, о чем доктор с грузином толковал.

– Нормальное явление. Взрослеют. Помнишь, как мы эти мнения и слухи собирали да выдумывали? Итог-то вот он. Афган рядом, но мы не там.

– А итог такой, что в этом модуле люди, которые завтра поведут пробную колонну в Айбак. Для начала…

– И сколько же вас, таких… добровольцев-комсомольцев? – опешил Акбар.

– По списку двадцать три. Восемь «КамАЗов», два «бронника». Что везем, кроме боеприпасов, честно, не знаю. Моя задача – переговоры, если понадобится, конечно. Но уверяют, что все обусловлено: встретят, проведут.

– «Зеленые»?

– Нет. Этим веры мало. Местные, полевые командиры. Вроде груз для них.

– Ну и кто эти добровольцы, не считая тебя и твоих прапоров? Солдаты, дембеля?

– Не знаю. Возраст разный. Есть тертые – по одному виду можно сказать. Общаться особо не рекомендовано. Но, похоже, все Афган прошли.

– Во-во! Реализация боевого опыта. А хочешь, я тебе покажу, где вас, героев безымянных, зажмут и раздолбают? Дай твою карту. Веришь, что я еще не американский шпион?

Листая «гармошку», Аллахвердиев окончательно уверовал в торжество безумия. Маршрут был пробит от Янгиарака к Айваджу – понтонной переправе через Амударью. Это пылить километров сто тридцать по своей территории, причем местами вплотную к границе, значит, никакой скрытности не будет. Переправа выводила на афганский пограничный пост Кашгузар, на стыке провинций Саманган и Кундуз. Там всегда толклись контрабандисты и другая сволочь. А потом, через сто километров, Ташкурган, за которым еще двадцать верст по каменному капкану до Саяда.

– Вот. У Исмаилхейля. Или Шахидона. Здесь в хорошее время на колонну – батальон поднимали, дополнительно к постам. Это я тебе про начало восьмидесятых говорю.

– Не спорю. Но сказал же, будут нас вести. У тех, кто организовал выезд, есть такие связи.

– Кто организовал? Округ? Комитет? Контора? У кого там связи? Съе…лись все, еще вчера. Чем горды и чему рады.

Саркастические замечания Аллахвердиева, казалось, не задели Горшенева. Он аккуратно сложил «гармошку» и, понизив голос, спокойно ответил:

– Со мной лично говорил человек из посольства. Еще на той стороне, в Мазари. Дело добровольное.

– МИД… У этих деньги есть. Разные причем. Могу поверить. Только это не они. И хорошо обещали заплатить? – усмехнулся Акбар.

– Хорошо. Очень хорошо. Мне – как за полный афганский год.

– Да чеки сдыхают в Союзе, Миша! Прикроют лавочку на днях или раньше. Сундуки будут обклеивать, как керенками.

– Знаю. Дукандоры уже взвыли. Поэтому платили рублями. Книжку я своими глазами видел в Термезе на мое имя. Снял для проверки тысячу. Все нормально. Теперь назад дороги нет. Да и нужны мне деньги. Очень нужны, Акбар.

– Хорошо, у тебя – нет. А вот эта когорта тоже добровольно? И тоже деньги нужны?

– Мы почти не знаем друг друга. Говорю же, не рекомендовали знакомиться. Разбиты на тройки – водитель, стрелок, старший. А насчет денег: не юродствуй, сам видишь, что на Руси творится. Меня за доллар поганый, один, чуть из училища не выкинули. А теперь – меняй на каждом углу, и курс к твоим услугам прописан.

Сам не до конца понимая, что говорит, Аллахвердиев вдруг предложил:

– Джума, а давай проверим, все ли тут комсомольцы-добровольцы? Хочешь эксперимент проведу?

– Ну, ты истинный журналюга! Да если бы даже пошли на контакт, то какая гарантия, что правду скажут? Ты кто этим людям? Мать? Отец? Поэтому и нет правды в газетах да журналах. Один хер, что до перестройки, что сейчас. Каждый говорит, что ему выгодно. А сенсации ваши – это правда? Ты вот о выводе правду писал? Хочешь, я тебе сейчас приведу пацана воронежского, он через Туругунди выводился. Такое расскажет! Только нужна кому его правда? Брось. Вот этот пузырь на столе – правда. Дырка в стене – правда. Пиво в банках, трудно поверить, что оно до нас дошло, но правда.

– Я не буду опрашивать. Сто процентов! Просто давай пройдемся по коридору, воздух освежим. И все, клянусь. А что дальше будет – посмотрим. Идет? Ты же помнишь, те спрейчики нормально отработали?

Джума хохотнул: еще бы ненормально! Желая удостовериться в правдивости легенды о двух таинственных афродизиаках, Аллахвердиев минувшей зимой приобрел два флакончика у кандагарских бойцов, из личной охраны Исмата. Содрали по три тысячи афгани за каждый. И ни в какую не хотели продавать только один «возбудитель». Бери в одной коробке, вместе с «антиафро» – ингибитором – и все! Маркировка – бред! Однако удалось узнать, что препараты пакистанские, из какой-то лаборатории на границе с Индией. Возбудитель действовал сказочно. Достаточно было распылить небольшую порцию перед очередным сеансом. А уж если слегка вдохнуть пахнущий мятой и гвоздикой туман… Недостаток был, конечно, уже и не хочется, и сил нет, а все орудие в полной боевой готовности. Известно, сдуру можно и сломать! Ингибитором пользоваться Акбар не рискнул. А Джума выпросил в отпуск оба флакона, закатав их в банку с китайским чаем. Когда же вернулся, во всех красках расписал, как предотвратил моральное падение компании в Ташкенте. Позвали ребята жриц любви, и чем-то они Джуме не понравились. Подозрительно свежие и смелые, что ли? Не подстава ли под групповуху? Явились без сутенера, уверенно так. Распылил потихоньку «антиафро». И славно закончился вечер – беседами «за жизнь» до утра. А тревогу, обуявшую ребят за свою потенцию, он рассеял чистосердечным признанием. Разумеется, чуть по кумполу не настучали, да еще потребовали компенсации. Пришлось Мишке на вечер и девочек заказывать, но уже других, и возбудитель распылять. Хорошо все получилось!

– Ты что, хочешь их по бабам разогнать? Ой, вряд ли! Одному квартира нужна. Другой жениться задумал. Третий машиной бредит. Мусию, ну не лично ему, пятьдесят тысяч на операцию нужно. Прикинь? Понятно, что на х…ю можно пол-обители вынести, но не тот случай. Что, остались у тебя флакончики? Неужто в Союзе нашел?

– Давай попробуем. Если получится – расскажу. Нет – опустим вопрос. Пошли?

Если «человек разумный» что-то делает, не думая о последствиях, – его бесполезно судить. Бейте его сразу по башке. Это она виновата. А причинно-следственная мутота наступает потом. О чем думал Аллахвердиев, рассеивая в коридоре пахнущий мылом и скипидаром туман? Ни о чем! Это и есть высший кайф – «минуты счастья неземного». А Джума, тот еще и пританцовывал, выделывая таинственные пассы и прыская изо рта пивом на затоптанный линолеум, как будто собирался его прогладить.

– Забавляешься, Миша? Задумали освежить атмосферу? На луну еще не лаяли?

Вопрос принадлежал идущему навстречу сухощавому майору. Акбар моментально оценил: начальник. Тонкая щеточка усов, монгольские скулы, густой горный загар, цепкие глаза того цвета, каким военные суда красят, – «шаровый», что ли? «Сейчас пойдет на абордаж», – подумал Аллахвердиев и не ошибся.

– Пойдем, Миша, к тебе, разговор есть. Вижу, друга встретил? Познакомь.

Акбар распрямился, машинально сдвинул каблуки:

– Майор Аллахвердиев. Газета «Ленинское знамя», Киев. Здесь в командировке. Не ругайте Горшенева, товарищ майор. Это я придумал коридор освежить. Хвойный…

– Майор Курьянов Вадим… – замялся по поводу отчества? Это хорошо. На войне по имени или по званию. Хуже, если просто – Петрович.

А разговор кислый пошел. Да и не разговор вовсе. Курьянов, морщась, как от нашатырно-анисовых капель, сообщил, что прапорщик Мусий начудил на вокзале: съездил по физиономии какому-то представителю военных сообщений, сорвал с милиционера погон и, самое печальное, все эти хулиганские действия совершал в нетрезвом виде, с ножом в руках.

– Никого не… – с тоской спросил Горшенев, опасаясь услышать худшее.

– Вот именно, что «кого»! Крыша поехала: начал-то он с портрета Горбачева, ну, того, без пятна, официального. Его и пописал, мудозвон, каким-то мудреным ножичком с крючком на конце. Вроде портрет успели спрятать. Сидит на гарнизонной гауптвахте. А менты местные вокруг ходят, присматривают, чтобы не выпустили. Он много тут принял?

– Да не пил. Крест святой, не пил. Обещал вернуться к утру, точно.

– Обещал, – отстраненно повторил Курьянов. – Вот и крутись теперь с его обещаниями. Только бы не сболтнул лишнего.

– Думаете, он это намеренно? – Акбар рискнул вмешаться в тягостный разговор. Курьянов пристально глянул на него. – Есть такой прием: напиться и забыться. А потом, по-нашему, нет того позора. С пьяного какой спрос? Я такого комдива знал.

Курьянов махнул рукой и, тяжело поднявшись, пошел к двери, очевидно на шум, растущий в коридоре.

– Кто видел Курьянова, братцы? Командир, отзовись! Да был он здесь. Товарищ майор! – ворвались в открытую дверь энергичные голоса.

Горшенев округлил глаза:

– Сработало, Акбар? Что, решили разбегаться? Эх, мать твою, химии!

Вдвоем рванули за майором. А в коридоре – столпотворение. Вывалили из всех картонных келий, и вопрос наперебой один: «Когда? Надоело тут водярой травиться. Для чего собрали? Почему сидим, командир?»

Горшенев ткнул незаметно в бок Акбара, мол, выкусил, экспериментатор?

– Но как работает, а? – быстро шепнул Аллахвердиев, впитывая происходящее до мельчайших деталей. Черт, даже осанка у них, будто сейчас, прямо вот в сей миг в поход. И все в такой ситуации зависит от командира. Ну, майор Курьянов, давай.

– Все… Я вас услышал. Позвольте спросить, что или кто вас укусил? Сидели, в ус не дули. Сказано же: ждать команды. Теперь так: с запахом, тяжело похмельных – сниму с маршрута. Один уже доигрался. С этого часа быть в полной боевой. Подъем по моей команде. По коридору не шляться. Дайте поспать перед… – не окончив фразы, повернулся в Горшеневу: – Зайди. Доведем до ума…

Доведем… Доведем до… Где у них тут умывальник? «Жиллетт» – это вещь. Покруче «Золингена». С холодной водой берет. И пену эту придумали толковые мужики. «Афган, Афган, Аф-га-ни-стан». Ну, вот, главное достоинство мудрого прапора Мусия – бритая голова – есть теперь и у нас… Теперь проверим.

– Мусий, свинота, ты… А… Акбар? Ни фига себе! – так встретил Джума Аллахвердиева, осторожно просунувшего голову в комнату.

– Миша, слушай, в таком раскладе вас никто особо проверять на «нитке» не будет. Вы все знаете, куда и на каких условиях идете. Правда? Скорее всего списком пустят. Соберут паспорта. Здесь документы Мусия? Где его паспорт?

Горшенев молча показал на тумбочку. С черно-белой фотографии на Акбара глянул худой чернобровый и опять же с бритой головой хлопец. В точку! Или так хочется видеть? Брови…

– Найдем пробку, Джума? Кусок обычной пробки. И будут у меня такие же брови. Брежневские! Брови черные густые, речи звонкие, пустые. Кто даст правильный ответ, тот получит двадцать лет…

– А дальше? С нами пойдешь? Скажи честно, ты Мусию ловушку устроил. Как?

– Честно. Только слегка прижал баллончик к ладони, а потом попрощался за руку. Откуда же я знал? Ну, шел человек к женщине. Но это ли? Ты вот зачем его диссидентом назвал?

– Не юли, твой спрей – вот причина. Или повод? Какая, на хер, для нас разница? Только ты этим баллоном больше не балуйся. Человек, ведь знаешь, сейчас одно, потом другое… Постой, лучше пробки есть средство. – Джума расстегнул сумку, достал плоскую коробочку косметического набора «кабулподвал»: – Вот. Все подделка, химия злостная. А черная – сурьма. Настоящая. Эту так просто не смыть. «Густо щеки набелю, брови подведу сурьмой». Помнишь, Уразбаева пела? Помочь?

– Давай. Рисуй. Теперь легенда: прапорщик Мусий явился на рассвете. Ему стыдно показываться на глаза командиру. Не катит? Ну и не надо. Твоему Курьянову – все это поперек горла. Ему главное выполнить задачу.

– А назад? Если там проверят, как положено?

– Будет молчать Мусий – проскочим. А рассусоливать не в его интересах. Держись покрепче, брат Мусий. Вернемся – выручим.

Присели к столу. Джума не мог сдержать улыбки при всяком взгляде на Акбара. Потом упал лицом в подушку, отхохотал вволю. Выслушав рассказ о «Торнадо», заключил его соответственным моменту выводом:

– Понимаю, почему ты так крепко медбрата пригладил. Думал, на тебя охотятся?

Разлили остатки водки. Пошла, как вода. Включилось, значит, «оборонное сознание». Точно, точно, поскольку из глубины души поднялась мелодия: «Хорошо над Москвою-рекой услыхать соловья на рассвете». Пели негромко, отдавшись во власть баллады детства. В конце, не сговариваясь, встали: «Очень вовремя мы родились, где б мы ни были, с нами – Россия!» Хорошо вытянули, душевно. Вот она – главная военная тайна и сила. Где надо думать – пей, хлещи родимую, где плакать – пой военные да разбойничьи песни. И не выдать эту тайну, не продать.

ТОБЕ ПОКЕТ…

Все чужое. Чистое, но чужое. Плохая примета перед… Перед чем? Нагадай козе смерть! Акбар не удержался, хохотнул меткости русской пословицы. Джума, шнурующий берцы, встревожился: «Что-то не так?» Все так, брат! И гомон, и лязг, и мат в коридоре, и привкус «голимого» спирта. «Плохо в роте, лейтенант… Да я же только там был… Не в роте, а во рту плохо, сынок!»

Все чужое. И нет ничего слаще, чем оно. Если ценится добытое трудом, то отчего же война не труд? И мясо в мясо втыкает сталь. За мясо? А? О, бля, монголоиды!

– А вещи Мусия? Куда? Кому оставим?

– Все с собой. До последнего патрона. Приказ был такой. Сюда не вернемся, точно знаю. Кто у нас теперь Мусий?

Не сговариваясь, прихватили по новенькому казенному одеялу – пригодится, не май месяц!

– Командир, «Чайка» у парадного подъезда. Можно грузиться. Доброе утро.

– Как голова, Николаша? – с притворным участием осведомился у Рубцова Джума. – С ранья не болит?

– Голова – кость. Она болеть не может, – отбоярился тот. – А маскарад – ничего, в темноте сойдет. Только у товарища майора комплекция поуже, чем у Мусия. Похудел, значит, за одну ночь. Выходит, теперь вас Василием звать надо?

– Не надо меня звать, Коля. Я сам прихожу, – Аллахвердиев шагнул за дверь, протянул ладонь. – Давай знакомиться, прости, что так получилось. Акбар. За речкой так и зови.

Колонна вытянулась на удивление быстро и толково. Стараясь особо не засвечиваться, Акбар все же разглядел в предрассветных сумерках, что бортовые номера на технике отсутствуют напрочь. Вспомнилось, как в декабре семьдесят девятого и в марте еще восьмидесятого без паспортов пересекали границу, да еще с год на борты можно было пристроиться без всяких командировочных, комендатур да пересылок. Новый виток?

В стальном брюхе внавал зеленые коробки «эрпе» – последний писк армейской сухомятки, матрасы, вещмешки. Мягко закачался «бронник» на восьми резиновых лапах – «Волге» не уступит. Сейчас нагреется скамья и спинка, и будет хорошо. Эх, в броне, да с автоматом, да по своей земле – чем не жизнь? Миру-мир! А вот баночка с любимой гречкой. Надо поесть. Показал жестами Рубцову, тот сморщился, провел ребром ладони по горлу. Ну и ладно! За броней февральский «афганец» – ледяной, мутный. Искать разум в безумии – крайняя степень последнего.

«Мусий здесь? Отдыхает… Паспорт заберите». Голоса ворвались в тяжелую сладкую дрему. Легкое сосущее чувство страха перед разоблачением Аллахвердиев подавил внутренней командой расслабиться. Как учили: от больших пальцев ног – до макушки и обратно. Рубцов блеснул влажными зубами в душном полумраке: «Граница, товарищ ма…, извиняюсь, прапорщик. Паспорта собирают».

Снаружи звякнуло по броне: «Рубцов, люк открой… Здесь двое… Вот, прапорщики Мусий, Рубцов». Акбар напрягся, проклиная некстати застучавшее сердце. Сейчас докопаются, выведут с позором, и уж чего только не пришьют! Между тем синие книжечки служебных паспортов невнимательно и неловко листал ну прямо юный друг пограничника. Курьянов, стоящий рядом, смотрел куда-то поверх башни. Отлегло. Все тут – подстава. И вся эта колонна, и люди в ней, и граница.

– Эй, а паспорта? Он что, их забирает с собой, товарищ майор?

– Спокойно, Рубцов. Ты кому там его будешь предъявлять? Царандою или моджахедам? Первые читать не умеют, а вторым не советую, – пробурчал Курьянов.

– Во, дела, – озадачился Рубцов, – назад тоже по списку? Да ладно, теперь этот паспорт ни к чему. Афганский.

– Пригодится, – обнадежил его Акбар, – на пять лет выдается, еще продлить можно. В Польшу или в Венгрию определишься.

Сладкая аргументация развеселила фельдшера:

– У вас… Ха-ха… Брови потекли… Как у Карабаса теперь. Выходит, и голову брили зря?

– Зато вшей с вами не нахватаюсь. Дай салфеток, что ли?

Осторожно пройдя зыбкие ржавые понтоны, остановились за песчаным наметом – Курьянов приказал перестроить колонну. Бронетранспортеру капитана Горшенева предстояло идти первым, на расстоянии полукилометра от головной машины.

– За Кашгузаром проводников подберем. Ждут. Какие-то Махмад Расул и Архун. Поедут на броне. Курьянов бойцов добавил. Один за афганцами присмотрит, второго за пулемет.

Горшенев, явно нервничая, никак не мог прикурить на порывистом ветру. Акбар протянул ему желтый квадратик «Зиппо»:

– Что-то не по плану? Чем озадачен?

– Бл…, нет у нас никакого плана. Все эти разговоры для отмазки. Курьянов работает по пакетам. В такой-то точке вскрыть, ну… и так далее. Кто эти Архун и Расул?

– Архун – не знаю. А Расул – посланник… Мухаммед Расул Аллах! Знаешь закон? Наводчику – первая пуля.

– Поучи, ага. Они-то, может, сознательно на эту пулю идут. Думаешь, только у нас сусанины были?

– Миша, подожди, Курьянов, по всему, мужик толковый. А тебе кто мешает свое решение принять? До Янгиарака врасплох не застанут. Ну, прижмут – личный состав на броню, и отходим. За деньги насмерть не стоят, сам знаешь! В любой точке уйдем направо, в Качакум. А там видно будет.

Будто вымер Кашгузар. Ни дехканина, ни вола, ни осла его… И только за южной окраиной, когда вошли в коридор между барханами, впереди косо прочертила свинцовое небо зеленая ракета.

– Они, – кивнул, обернувшись, Горшенев, прижал плотнее ларингофон и нырнул в люк. Бронетранспортер замедлил ход, мягко покачиваясь на плотном песке.

«Если пошлет разведку – будет прав, – подумалось Аллахвердиеву, – сигнал – само собой, а что там на самом деле?» Не ошибся: соскочили и наискосок, пригибаясь, пошли по бархану бойцы. Рубцов вылез с «шайтан-трубой» – складным гранатометом, пристроился у башни. Даром что медбрат! Только бы не развел трубу раньше времени, ишь, как глаза сузил.

– Пятеро, товарищ капитан. В форме. Комки, «духовские». Бородатые все. Автоматы. У одного, кажется, «узи», не разобрал, и платок клетчатый на шее. «Тойота», грузовичок. Не прячутся. Сюда поглядывают.

– Вокруг ничего больше?

– Нет. Чисто. До следующего холма – никого. Правда, за машиной не видно. Может, обойти?

– Нормально. На, засвети, – Горшенев протянул разведчику сигнальную ракету. – Все, докладываю Курьянову. Акбар, пойдешь? Только давай так: до поворота, не дальше, чтобы я вас видел. А им помаши. Сено за коровой не ходит.

– Это точно. Только корова его жует и в навоз переводит. Не думал?

Слова ненужные, рассеянные. Но все понятно: успеть бы до рукопожатий и заверений понять, с кем имеешь дело.

Разведчик было двинулся первым, но Акбар придержал парня:

– Я пойду впереди, отстань шагов на десять. Стволом в мою сторону не веди. Держи вверх. Остановлюсь, буду говорить – не подходи. Лучше сядь. Если что – сажай без разбора.

– А вы… автомат?

– На хер. Здесь и гаубица не поможет, если что.

Вышел на открытое пространство, поднял ладони, провел по лицу. Ну, идите ближе, «афгансусане». Поговорим. А сердце-то стукнуло: интересная делегация двигалась навстречу. Жекетфилды, камуфляж – «Буря в пустыне». Сухие, рослые, чернобородые. Бойцы. И не «узи», у одного – «Инграм» и галабия с небрежным шиком брошена вокруг шеи. Редкий для здешних мест зверь. Где та Палестина! А вот что «протокол» приняли – это хорошо. Двое присели на корточки и тоже стволы к небу. Неторопливо, издалека, широко улыбаясь, подходил тот, что с «Инграмом». Ну, коль они к нам, то и хабар открывать не нам. И улыбаться ни к чему. Можно просто опустить глаза…

– Здравствуйте. Как добрались? Вы Курьянов?

Акбар, собравшийся ответить традиционным приветствием на дари или пашто, поперхнулся, услышав русскую речь с едва заметным кавказским акцентом. Ну, коль так:

– Ва алейкум вассалам! Ва рахматулла, ва баракатулла! Спасибо, без происшествий. А в Кашгузаре – чума, наверное?

– Нет, земляк, – осклабился бородач. – Вам нужны лишние глаза и уши? Теперь понимаю: ты не Курьянов. Проводи к командиру. Оружие могу здесь оставить.

– Нохчи гуй? Ты чеченец? Здесь?

– И ты – здесь. Наверное, лезги? Только вот что-то немного…

– Не стесняйся, скажи – с русским хвостиком.

– Из примесей – это лучшая. Сам знаешь! Друзья меня зовут Султан.

– Акбар, – протянул руку Аллахвердиев и не удержался от подначки: – А враги как зовут?

– С врагами вот этот говорит, – качнул «Инграмом». – Пойдем, у вас мало времени.

Подходя к бронетранспортеру, Аллахвердиев радостным тоном объявил напрягшимся разведчикам:

– Наш афганский друг хорошо говорит и понимает по-русски.

Это чтобы исключить ласковые эпитеты типа «душара-обезьяна-чурка-бабай».

Курьянов еще при первых контактах в Туругунди понимал, что организаторы экспедиции правды ему не скажут. По условию, конечным пунктом маршрута и местом сдачи груза он и сам называл Айбак. Схема была простая: на подъезде к провинциальному центру проводники должны были вывести на приемщика. Тот пишет семизначный пароль, после чего Курьянов вскрывает пакет и поступает согласно инструкции. Но вначале на сцену должны были выйти два проводника, некие Архун и Расул. В представлении Курьянова это могли быть два афганца, худых и черных, в галошах на босу ногу, широченных шароварах и драных кацавейках. Обычные наводчики, одним словом. Поэтому появление Султана его насторожило.

– Где проводники? – сухо осведомился он вместо приветствия.

Султана это не обескуражило. Вроде как руку к груди приложил, а тут же из карманчика извлек блокнотик с тонким зеленым карандашом и молча набросал несколько цифр.

– Хорошо. Я ознакомлюсь с этой… инструкцией. А там видно будет. – Курьянов, подавляя скверное предчувствие, полез в кабину. Горшенев и Аллахвердиев, понимая, что планы могут измениться на ходу, пристально изучали мерзлый песок под ногами.

– Хороший командир. Здесь никому верить нельзя, – нарушил молчание Султан.

– Да, Султан, все критяне лжецы, сказал критянин, – съязвил Акбар. Перепалка, однако, не состоялась, поскольку из кабины буквально вылетел Курьянов.

– Знаешь, что здесь? Тобе покет! Какие, на хер, инструкции? Бред полный! Оставить машины по его выбору и продолжить маршрут на Айбак. Он что, загрузку знает? А людей куда?

Град риторических вопросов был обращен к Горшеневу. Тот естественно и разумно молчал, сокрушенно кивая головой: как же, посыпались четкие планы! Султан же, пробормотав не то «аман-диздарман», не то «зегримар куй», полез в недра жекетфилда и извлек на свет увесистую трубку радиотелефона, нажал несколько кнопок.

– Командир, не надо столько слов. Сейчас я вас свяжу с заказчиками. Голос узнаете, отвечайте, задавайте вопросы. Тут хорошая связь, река недалеко.

Курьянов буквально выхватил заморский аппарат:

– Алло… Да представил, но… А люди? Зачем мне столько водителей и охраны. Вы же говорили… Да… Но не дальше Ирганака, слышите, иначе разверну колонну… Успею. Все. Отбой. Как он выключается? Черт бы вас побрал!

Последние слова он произнес, протягивая радиотелефон Султану. Тот, пряча замечательное средство связи, заменившее командно-штабную машину, настороженно спросил:

– Как это «тобе покет»? Что за обозначение? Новое?

Горшенева и Аллахвердиева перегнуло пополам в смехе. Так бывает по пустякам после напряженных, тупиковых ситуаций.

– Да это же анекдот! Не знаешь? Солдат приходит к генералу и дает пакет со словами: тобе покет. А тот его поправляет, дескать, не тебе, а вам. Солдат возражает: нам он не нужен, сказали, что тобе. Не слышал?

– Нет, – улыбаясь, ответил Султан, – у нас донесения генералам подают офицеры связи.

– Офицеры связи? Где это, у вас? – поздновато прозрел Акбар.

– Это неважно. Пойдете за проводниками? Или мы впереди колонны до Ирганака будем вас вести? Дорога одна.

Курьянов заупрямился:

– Нет. Вы пойдете в хвосте. Давайте сюда этих «афгансусаней». Да чтобы никакого оружия в их мотне не было. Найду, с яйцами вырву.

ЗЛЫЕ И ГОЛОДНЫЕ

Махмади Расул и Архун, тощие и запуганные, суетились, невпопад соглашаясь со всем, что им втолковывал Курьянов. Поведение «афгансусаней» вызывало смешанное чувство досады и тревоги. У одного багровела ссадина на скуле, у другого подозрительно припух нос. Судя по всему, с проводниками плотно пообщались сподвижники Султана.

– Твоим братьям что-то не понравилось? – вскользь поинтересовался Акбар.

– Это люди Дустума. Сегодня одно – завтра другое. Здесь много таких. И Дустум – такой же, – нехотя ответил тот.

Прямая, накатанная грунтовка позволила набрать приличную скорость, и вскоре слева показались изрезанные склоны холмов Зави-Зард. Едва слышно пискнул зуммер. На свет вновь появилась диковинная трубка рации-телефона. Молча выслушав сообщение, Султан тронул за плечо водителя, знаком показал идти на обгон. Аллахвердиев встревожился, такой маневр не был оговорен, но моджахед, положив руку на его плечо, повторил: «Сегодня одно – завтра другое. Особенно после того, как вы ушли». Через несколько минут «Тойоты» поравнялись с головной машиной, где находился Курьянов. Узрев вопиющее нарушение приказа, тот, едва ли не на ходу, выскочил из кабины, с автоматом на отлете. Из ближайших машин, в полной готовности открыть огонь, бежали к «Тойотам» разведчики.

– Почему нарушили приказ? Где их место в колонне? Горшенев! Он понимает, что я говорю? Пусть займут свое место. Еще десять километров до развилки. Какого черта?

Джума, сообразив, что в данной ситуации лучше всего заткнуть язык в известное место, молил Бога только об одном, чтобы никто не пальнул, пусть даже и в воздух. Один в воздух, другой «в направлении», третий – «по ногам», и пошла плясать деревня.

– Я свой груз заберу здесь, – отчеканил Султан. – Вас должны были встречать у развилки? Нет? Не знаете? А мне доложили, что там уже стоит танк и бронетранспортеры. Это есть в вашей инструкции? Этот танк?

Курьянов внезапно махнул рукой:

– Забирайте. Лучше бы нам было у Кашгузара разойтись.

Султан протянул ему квадратик плотной бумаги:

– Так вышло. И никто не знает, что лучше, кроме Аллаха. Я тоже думал пойти через Шибакли. Здесь список моих машин. Можете сверить с пакетом. Поторопитесь. Я не хочу встречаться с другими покупателями. И вам не советую.

Вытянув оставшиеся четыре «КамАЗа» в сторону Зави-Зарда, Курьянов набил бронетранспортер «безлошадными» водителями и, по его разумению, лишней охраной, приказав на всех парах лететь в Кашгузар.

– Сейчас четырнадцать тридцать. Ходу до границы – часа полтора. Вы свою задачу выполнили. Обещали пропустить без проволочек, если у вас в загашниках нет ничего лишнего. С оружием и броней разберутся пограничники. Вас доставят в Термез. Что говорить и как молчать в ответ на расспросы – вы знаете. И мой совет или приказ, как хотите, бегите из Термеза побыстрее.

И будто подменили Курьянова. Не человек – сжатая пружина. Значит, кончились инструкции. Остался – командир. И упаси Господь противоречить или предлагать. Не тот случай. Если не соврал Султан, то, не приближаясь, могут накрыть без особой пристрелки, понятно, что колонна на дороге стоит. И хватит на всех пары-тройки осколочно-фугасных. Что там у них? «Пятьдесятпятки», наверное? Машина ходкая. И стомиллиметровая прямо-таки снайперская пушечка!

– Уходим к Зави-Зарду. Посмотрим утром, кто явится. Если мандаты предъявят – пусть забирают все подчистую. Нет, взорвем машины – и ходу. Был и такой вариант.

– Ракеты зеленые вижу, на юг, километров семь– восемь от нас. Отвечать? – это разведчик.

– Давай, засвети парочку, пускай думают, что ждем.

– Не оторвемся, Вадим Анатольевич. Но тут есть… предложение, – шагнул вперед Горшенев.

– Быстрее, Миша.

– Уводите колонну, а мы переговоры поведем. Им же груз нужен? Они пойдут на наши условия.

– И что будем иметь? Пяток заложников во главе с капитаном Горшеневым или сразу четыре трупа возле танка?

– А так – полтора десятка «двухсотых». Лучше? Да и мы не лыком шиты. Рассредоточимся, по обочинам заляжем. На переговоры пойдут Архун Тархунович и Махмад Сусанович, – Горшенев кивнул в сторону проводников. – Если все нормально, то доставим их связного к вам.

– А если нет?

– Вернутся проводники – хорошо. Нет – на «бронник» и ходу на Кашгузар будто, а там видно будет. Не потеряемся. Вон, Акбар эти места еще по первому Афгану знает. Правда же?

Аллахвердиев сдержанно кивнул, опасаясь дальнейших уточнений. Ни к чему Курьянову знать, что было в этих местах восемь лет назад.

– Правда, только вот отсидеться в оврагах можно, и отбиться можно, а если выходить – со всех сторон пляж.

Горшенев распорядился отвести проводников в пологий овражек и придержать там под охраной. Похоже, он уже осуществлял план, в деталях известный пока ему одному.

– Париж – Дакар прямо, – хмыкнул он, намекая на скорость, с которой Курьянов повел грузовики на Зави-Зард. – Что там, разведка? Гости едут?

– Пылюка мешает. Не пойму, что впереди… Сейчас…

В этот момент в километре слева, в том направлении, куда ушла колонна, ударил разрыв, за ним, спустя несколько секунд, уже дальше второй и третий.

– Уже слышу – танк. Бьет правильно, но по хвостам, – нервно хохотнул Джума. – Слезай, разведка, не маячь, а то по тебе врежут. Давай ракеты. Зеленую и белую. А теперь слушайте, что будем делать. Рубцов! Бери, Николаша, все «мухи», что есть. Вперед, скрытно, метров на сто. Найдите ямки по обочине слева и затаитесь. Коль пойдет не так, как думаем, – сажайте по танку и по броне, какая там у них, и отходите. Двигатель не глушить. Пулеметчик, на свое место. Огонь по моей команде. Увидите красную ракету – бейте. Зеленая – отходите к «броннику», только не маячьте. Горячие афганские парни могут неправильно понять. Все, начали. Акбар, пошли с «афгансусанями» договариваться.

После первых разрывов Архун и Махмад-Расул, не сговариваясь, расстелили на мерзлом песке потертые ватные куртки и вознесли молитвы Аллаху. К чему иные слова, если и так понятно – Господь карает за связь с неверными и сребролюбие. Смерти они не боялись – выросли в бесконечной кровавой смуте. А вот закончить земной путь без молитвы – страшно! Хорошо понимая состояние проводников, офицеры не мешали им совершать священный ритуал, благо он у мусульман короток. А вот что заставило Горшенева и Аллахвердиева, по окончании намаза, одновременно с проводниками провести ладонями по лицу и отчетливо произнести «Омин» – этого и не объяснить, пожалуй. Даже таким емким, более поздним термином «обабаились».

– Если это те люди, которые должны были встретить нас у Ташкургана, объясните им, что мы, – Горшенев замялся, очевидно не желая употреблять слова «испугались», – не понимаем, так? Почему изменились планы? Если спросят о машинах, скажите, что это известно советскому товарищу, то есть мне. И говорить я буду только с их старшим начальником. Все, что они скажут, хорошо запоминайте. Мои условия такие: их начальник выходит на дорогу, один, после зеленой ракеты, и я, один, выхожу ему навстречу. Понятно? Один! Идите. Да быстрее, черт подери!

Проводники послушно закивали и припустили трусцой навстречу клубящейся пыли, где уже угадывались очертания танка и бронетранспортера.

– А если это не те люди, Миша? И какая вера будет тому, что тебе скажут «афгансусане»? Они же нас сдадут.

– Акбар, нас и так сдали по полной схеме. Дай еще минут двадцать потянуть. Чудес не бывает, но вдруг это настоящие приемщики. Только обкуренные, а? Смотри, домахались, танк остановился, – Джума постучал по броне. – Орлы, как вам под прицелом? Терпите. Сейчас парламентеры подойдут. Белого флага не будет, но меня из виду не выпускайте. Если что – отсекайте сарбозов, прикрывайте Рубцова с ребятами.

Акбар тронул Горшенева за плечо: «Миша, сто процентов, никуда ты не пойдешь! Гляди, как «сусане» идут».

Проводники, подходя к танку, очевидно, по команде закинули руки за голову.

В томительном ожидании прошло минут десять. По времени Курьянов уже должен был углубиться в глиняные лабиринты Зави-Зарда. Правда, в какой-то момент Аллахвердиеву почудился приближающийся звук автомобильных двигателей, но прислушаться не удалось.

– Смотри, Акбар, они нам проводника возвращают. Почему одного? Что не устроило? Кто это? Архун? Он! Торопится, однако. Пойти навстречу?

– Миша, не торопись. Ты видишь, он без куртки. Обыскивали. Да и прихрамывает. Пинков надавали, не иначе. Давай так: встанем перед броней. Это их успокоит, может быть…

Архун, задыхаясь от бега и больше от пережитого страха, поведал следующее: командующий Исламским фронтом провинции Саманган некий Худо Манон требует передачи всей колонны, прошедшей через Кашгузар, его представителям. Переговоры будет вести только после того, как все нарушители границы и оккупанты выйдут из машин на дорогу и сложат оружие.

– Они сказали, чтобы я принес ответ, иначе через десять минут откроют огонь. Они еще спорили, сразу в вас стрелять или послать меня. Только я не хочу опять к ним, командир.

– Где Махмади? – широко улыбаясь, радостно похлопывая афганца по плечу, спросил Горшенев. – Вы точно передали наши условия?

– Да, господин, только они выслушали, как тут же один подошел и выстрелил Махмади вот сюда.

Афганец было потянул руку к затылку, но Горшенев остановил его:

– Не показывай. Сейчас, не торопясь, отойди за бронетранспортер и ползи в любую нору. Может быть, выживешь.

– Джума, что еще придумал? – Акбар с тревогой наблюдал за театральными жестами Горшенева.

– А все по плану. Хороший план у маршала Жукова! Я выдвинусь шагов на десять, положу на дорогу автомат. Водитель, эй, как пойду, съезжай с дороги, влево-вперед, но танк держите на прицеле. Пойдет красная ракета – бейте изо всех стволов. Дальше видно будет. Вся их сила в этой коробке… Акбар, сделай приятное лицо, нас явно секут в отечественную оптику. Так, я встал по стойке «смирно»… Отдадим друг другу честь и пожмем руки. Кино! Пора. Готовность номер один. Исторический момент сдачи советских наемников банде моджахедов, – Горшенев шагнул вперед, снимая с плеча курносый «автомат порученца», немного смешной в текущий момент. Заурчал двигатель, бронетранспортер начал сползать с дороги, и в этот же момент дрогнул и пополз вправо ствол «пятьдесятпятки». Горшенев, ступив несколько шагов по направлению к танку, поднял руку с оружием над головой, медленно опустил автомат к ногам, а затем с колена запустил в танк сигнальную ракету. Малиновые брызги рассыпались по корпусу, и в эту же секунду в броню, под катки врезались кумулятивные гранаты. Танк дрогнул, из-под днища вырвалось облако огня и пыли. Но, видно, крепка уральская броня даже в афганских руках: рявкнула пушка, и болванка буквально вырвала моторный отсек бронетранспортера. «КПВТ» умолк, но, слава Богу, водитель и пулеметчик успели выскочить из стальной коробки, окутанной белым дымом. В треске автоматных очередей Аллахвердиеву вновь почудился гул автомобильного двигателя. Неужели Курьянов вернулся? Зря! Тут уже не помочь. Влипли. И явно хотят взять живыми, с чего бы это болванку зарядили? Но уже в следующий момент произошло совсем непонятное. Сразу вслед за тугими хлопками с «пятьдесятпятки» съехала башня, и в небо ударил столб огня – рванула боеукладка. Еще один хлопок, и задымился притаившийся за танком бронетранспортер.

– Акбар, ты понял, а? С той стороны из безоткаток по ним лупят. Кто? По ходу, настоящие хозяева подоспели?

– Счастья им, военного. Лишь бы по нам не врезали. Дал бы ты команду прекратить стрельбу, а то друг друга побьем. Давай осмотримся?

Особо суетиться не пришлось: Рубцов, быстро оценив возможность попасть под огонь станковых гранатометов неожиданной подмоги, короткими перебежками отводил свою команду на исходную позицию. А с противоположной стороны в небо поднялись зеленая и белая ракеты. Горшенев возликовал:

– Я же тебе говорил – настоящие покупатели явились! Наш сигнал.

В клубах дыма мелькнуло несколько фигур, и, чем черт не шутит, Горшенев дал команду залечь, но огня первыми не открывать. А там, впереди, странное дело, как-то уж очень деловито, с расстановкой, захлопали одиночные выстрелы. Еще через пару минут на дорогу выкатила знакомая «Тойота».

– Султан! – ахнул Горшенев. – Вот это купец-молодец! Все отдам, не пожалею!

– Сам возьмет. Его сегодня сила. Не торопись. – Акбар шагнул к моджахеду, чьи резкие движения и сощуренные глаза не располагали к обмену благодарностями и дружеской беседе товарищей по оружию. Акбар внутренне усмехнулся грустному каламбуру – их невольная дружба в настоящий момент была замешана именно на оружии, на торговле или передаче – неважно. И еще что-то остановило его, не позволило произнести традиционные слова благодарности, он просто прижал правую руку к сердцу и наклонил голову в знак уважения. Султан провел раскрытыми ладонями по лицу:

– У меня плохие новости… Снаряд разорвался перед вашей машиной, последней. Там…

Горшенев рванулся:

– Курьянов? Жив? Ранен? Ну, говори.

Моджахед поморщился:

– Капитан, тебе нужно объяснять, что бывает с грузовиком, в который угодил танковый снаряд? У вас есть раненые? Нет? Это хорошо. Сколько вас? Надо быстрее уходить отсюда. Я не могу оставаться. И вам обратной дороги нет. Второй раз говорить не буду.

Акбар крепко прихватил за плечо Джуму, пытавшегося развить тему:

– Миша, давай по делу, девять? У Рубцова ребята целы?

Вместо Горшенева ответил подошедший Рубцов:

– Пустяки, пара касательных. Но идти могут все. И еще этот, проводник, значит, десять.

– Идти не надо, – Султан повернулся к чадящему танку, призывно махнул рукой. – Только вы поедете под тентом, и оружие придется сдать, на время.

– А глаза ты нам не завяжешь? – язвительно осведомился Джума.

Султан коротко рассмеялся:

– Это, мой друг, для тех, кто в первый раз убивает. Вы принимаете условие? Не я его придумал, так сказали ваши хозяева. Вы им зачем-то нужны еще. Особенно ты, – Султан кивнул в сторону Аллахвердиева. – А мне нужен ваш проводник. Он поедет в кабине.

– Зачем? – предчувствуя недоброе, слабо возразил Джума. – Вы ведь лучше его эти места знаете. Вот, с той стороны зашли, так никто и не заметил.

– Много в пустыне троп. Что ни тропа, то – гроб. Да? Ты это не хуже меня знаешь, майор.

И опять заныло под ложечкой у Аллахвердиева: что же это за «сирийский» моджахед, который вот так, на ходу, Есенина на местный лад переиначивает. И глупо спрашивать, откуда ему известно воинское звание. Не в Дамаске его командиры – в Москве!

Договорились на том, что автоматы бойцы сложат в кузове под присмотром охранника – все не так тоскливо. Архуна увели ко второй машине, втолкнули в кабину. Моджахеды, споро и привычно, прикопали несколько бежевых ребристых противотанковых мин и по обочинам дороги установили две зеленые тарелки «МОН-100», перекинув растяжки накрест. Еще пару мин направленного действия, мощностью поменьше, замаскировали по обеим сторонам колеи, ведущей к холмам Зави-Зард. Грамотно: не напорются преследователи, так остановятся. Охотников колесить по минам в темноте, даже в Афганистане, было немного.

Оружие бойцы складывали неохотно, угрожающе ворча. А тут еще бородатый конвоир, решив утвердить превосходство, демонстративно передернул затвор. Атмосфера приблизилась к критической – это Акбар понял по напрягшемуся Джуме. Что уж говорить о солдатах? Беду отвел Рубцов:

– Жрать охота, а никто ведь и не подумал сухпай прибрать. На хер мне тот ангел смерти, – Николай кивнул с сторону охранника, – если я с голоду и так помираю?

Это заявление вызвало спасительный смех – молодец, медик, профессионально «закоротил». И вновь подумалось Аллахвердиеву – полно, медик ли? Ишь, как повернул и про «чечевичную похлебку», и про ангела бородатого. Рослый боец решительно двинулся на выход и, невзирая на предупредительный жест охранника, спрыгнул на землю, направляясь к бронетранспортеру.

– Что, не хочет подчиняться? – угрожающе спросил Султан.

– Он голоден, как и все мы. Пусть заберет сухой паек. Дайте пять минут. Потом вам же меньше забот будет, – примирительно сказал Акбар.

Ему было видно, как солдат возился в десантном отделении. Только вот зеленые коробки ИРП лежали слева, в вещмешках, а вправо он зачем полез? Не дай Бог, чего удумает! Но опасения были излишни: солдат вытащил на свет пару раздутых мешков, да еще ухитрился за пазуху уложить несколько буханок хлеба.

Последнее, что увидел Акбар перед тем, как опустился полог, – моджахеда, идущего к бронетранспортеру с бруском тротила и бухточкой огнепроводного шнура. Взрывная волна настигла их спустя минуту-другую, когда «Тойоты» уже переваливали через песчаную гряду, метрах в трехстах от дороги. Надо отдать должное: в кузове, с началом движения, загорелась тусклая лампочка. Но это, скорее, для обеспечения конвойной службы. Мысль запомнить путь, воскрешая в памяти карту, пришлось оставить – за грядой машина пошла немыслимыми зигзагами. В какой-то момент показалось, что «Тойота» вновь вернулась на шоссе. А вот смысл короткой остановки был понятен: вскрик и два приглушенных выстрела – это расчет с Архуном. Мир праху твоему, афганский «сусанин». Нет, конечно, это к слову, поскольку выбросили труп, да и все! Но если стреляли в спину, то погиб ты шахидом, мучеником, быть тебе в тенистом мусульманском раю… Живые еще позавидуют мертвым! И вновь петли по ухабам, подъемы, спуски.

От невеселых мыслей отвлек Джума, он протянул надорванную пачку галет и плоскую баночку. В золотистой фольге тряслось в такт ухабам прозрачное желе с куском бурого мяса.

– Харам, – презрительно буркнул конвоир, – как это можно брать в рот.

– Нет, брат – это белый безрогий баран, – ответил на колкость Акбар, подцепляя галетой желе.

Джума протянул фляжку и, наклонившись к уху, шепнул:

– У бойца за пазухой три «эфки», у Рубцова – «макаров». Матрос-партизан Железняк, а?

– Тому было легче. «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону». И погремушек у него было больше в три раза. А мы черт знает куда колесим.

– Куда? На Зави-Зард. Куда еще?

– Помнишь, Бий сказал: много в пустыне троп? Так вот, если бы на Зави-Зард, то шли бы мы сейчас в гору. А тут ровное место. И колесят они, похоже, по азимуту идут или следы путают. А насчет Железняка – это если с музыкой. Захотели бы – положили на дороге сразу. Значит, мы им нужны. А зачем – скоро выяснится.

– Ага, весна придет, станет ясно, кто где гадил, – хохотнул Джума.

Между тем после короткой остановки всех сидящих в кузове потащило вперед, будто машина спускалась в огромную яму с крутыми краями.

ЛАБИРИНТ

Давящая на сердце тишина. Ватная, гнетущая. Аллахвердиев лихорадочно пытался вспомнить, где он такую слышал. Было же! Да, конечно, старая штольня под Черноградом. Там прятался «гусь», сбежавший от тягот военно-железнодорожной жизни. Не помогло: вытащили беднягу на белый свет в состоянии тихого помешательства. «Не иначе, Шубина злого ваш солдатик увидел» – так заключил старый маркшейдер, когда обмывали успешные поиски. А здесь что, какие, к черту, шахты и тоннели? Ближайшие – в Пули-Хумри или Бандиду? Машина шла накатом, плавно притормаживая. С остановкой погас свет в кузове. Опять угрожающе заворчали бойцы, начали приподниматься со скамеек. «Сидеть всем. Спокойно!» – звеняще прикрикнул Джума. Хлопнул по тенту откинутый полог, и тут же в кузов ударил слепящий пучок прожектора. «Мать твою! Себе посвети… Охерели, «душары». Охранник выпрыгнул вбок, канул в чернильной тьме. Автоматы вот они, рядом. Да кто рискнет? Сколько там нацелено стволов за электрическим светилом?

– Плохие солдаты, – спокойный, сильный баритон заставил напрячь внимание. – Я слышал команду «Сидеть всем». Именно так! Выполняйте. Первыми выйдут офицеры. Внимание: оружие, гранаты, ножи – оставьте в кузове. Досмотр производится в целях вашей безопасности. Прошу!

– Эх-ма! Курица не птица, Афган не заграница. Прапорщик не офицер, – нарочито громко заерничал Рубцов, – но первым я пойду. Жопа заболела от сидения.

Поднялся, не спеша стал протискиваться между торчащими коленями. Видно, и впрямь засиделся: неловко запнулся возле Горшенева, угодил лбом в плечо и успел шепнуть: «Если хана, то пока со мной разберутся – хватайте стволы». Спрыгнул, чертыхнулся, не ожидал, что поверхность будет твердокаменной. Тотчас возникли из тьмы двое в комбинезонах, ловко прохлопали от ворота до ботинок, потом тщательно «прогладили» металлодетектором. Ну, сущий аэропорт в Кабуле или Кандагаре. Афганцев только так на борт и сажали. И опять чуть не сорвалось: Джума напрягся, привстали бойцы, когда Рубцова вывели из луча в черноту. Хорошо, сообразил медик, подал голос: «Нормально все, только не видно пока ни хрена. Засветили… Вы там сухпай не забудьте. Может быть, у них самих жрать нечего».

Акбар подался вперед, мучимый только одной мыслью: баллончик с «освежителем» как преподать? Смешнее не придумаешь, дезодорант, сразу заподозрят. Будто почувствовал его смятение Джума, шепнул: «Сиди, я пойду, «дезик» бойцам отдай, спрячут». Но когда Горшенев заслонил слепящий поток, Акбар, совершенно неожиданно для себя, надавил на распылитель и не отпускал его до тех пор, пока не услышал, что шипение прекратилось. Карман вздулся и промок, бедро заледенило, и в кузове распространился неуместный запах хвои. Баллончик он небрежно бросил в груду оружия и, благоухая туалетной водой, выпрыгнул навстречу контролерам.

Уводили их по идущему вверх узкому туннелю, приказав построиться в колонну по одному и держать руку на плече впереди идущего, будто слепых вели. И все же кое-что Акбар сумел увидеть: туннель естественный – стены зализаны. Так отшлифовывает свои творения только вода. Высота метра два, и кое-где со свода свисают сосульки сталактитов. А вот пол – выглажен, поработали, выходит, подземные жители. И еще: потянуло перед остановкой сырым, ледяным сквознячком, значит, не так уж глубоко забрались.

Шествие внезапно остановилось, и Акбар ткнулся носом в Джуму. Под потолком разлился жидкий синий свет. И стало совсем тоскливо – туннель кончался небольшим расширением и тупиком. И желание было только одно – вырваться отсюда в пустыню, в горы, в огонь – куда угодно, только из этого карстового мешка.

И вновь голос, на этот раз знакомый, Султан объявился!

– Вода в канистрах, по нужде – увидите нишу. Курить только там.

– А где водители тех машин, что ушли с Курьяновым?

– Это наше дело.

– Ничего себе. Минуточку… – дернулся Горшенев.

– Капитан, ты знаешь, что ты доставлял и кому? Ты знаешь имена этих людей? Позаботься о тех, кто рядом, и о себе. Достаточно будет, если я скажу: их жизнь вне опасности, насколько это здесь возможно, но они к вам не вернутся. Они прибыли по назначению. А твое войско – с тобой. К выходу не приближаться. Охрана стреляет без предупреждения. Все, что будет нужно, узнаете позже.

А ничего не нужно, кроме одного – уйти отсюда. С боем, с кровью, но вырваться. И это желание туманит голову. Только ли ему? И как скоро оно вырвется наружу?

– Короче, вся слава тем, кто через Термез выходил. Оркестры, киношники. А у нас все проще было. Гнали так в Туругунди, что отливали на ходу. Я в «секретке» ехал с лейтенантом, «Кунг», конечно, опечатан, вроде как документы, на деле – бакшиши штабные. В каком-то кишлаке по колесам врезали. Наших – никого. Еле дотелепались. А на границе – негр, здоровый такой, берет голубой, а с ним подполковник носатый, переводчик. Оружие сдали под расписку – вот и весь вывод был. Я потом, сдуру, на этот крест знаменитый пошел сфоткаться. Зря. Недаром тамошние парни говорили, что кто к кресту подойдет, то надолго тут останется. А я как же, после Афгана: не пугай деда мудями!

За спиной зашуршали обертками галет. Рубцов тоже баланду травит. Раздает, жует, рассказывает.

– …Вокер. Ну, из Московского ВОКУ, понятно? Погоны вышитые, сапоги бутылками. Нормальный лейтенант, но по жизни – залетный. Он так и сказал комдиву, что его в ВДВ в наказание служить отправили. Раз в карауле, в бетонном дворике, решил тренировку устроить. Отрабатывал нападение на пост. Вот, трое идут на часового и команды его не выполняют. Что делать? Боец все прокричал, затвор передернул, а потом с автоматом, по плану, прыгнул в окопчик. Зацепил спусковой крючок и дал «короткую». Все правильно – в карауле пустых рожков не бывает. Две пули мимо, а третья навылет пробивает лейтенанту бедро, рвет артерию, уходит в забор – осколком бетона караульному глаз вышибает, потом застревает в голени у сержанта.

– И что с ним сделали?

– С кем?

– Ну, этим, квакером?

– Вокером! Ничего, списали на пенсию, без ноги. По самые яйца отрезали. Это я к тому, что в каменных да бетонных мешках стрелять или гранату метать – себе дороже.

У них гранаты? А если метнуть в проем, туда, где эти чертовы гномы. А потом вперед? Нет, за три секунды, пока запалы сгорят, успеют покрошить. Тупик. Снаружи, а главное – в голове. Хотя вот же, рассказывают анекдоты из жизни. Глушат страх, безнадегу? А что еще нужно сейчас? Успокоиться, не суетиться. Клиент серьезный. Тьфу, и тут бляди из головы не идут. Ну да, есть такое свойство у адреналина – кругом чума, а нам кого бы трахнуть. Что-то знакомое, а? «Декамерон». О, классика! Только там – семь на все согласных баб и три мужика во дворце на зеленой лужайке. А здесь, кроме зеленой тоски, десять мужиков, от которых свиной тушенкой и потом несет. Но чем черт не шутит! Аллахвердиев встряхнулся, пересел поближе к бойцу, который до этого рассказывал о прозаическом выводе войск через Кушку.

– Про крест – это правда. Но там часовенка, с обратной стороны. Свечку надо было поставить.

– Во-во, – обрадовался рассказчик удачному продолжению, – святому дерьму молитву вознести. Ха-ха!

– Как это, дерьму, ты чего?

– А так – там эта часовенка, ниша за крестом – вся в говне. Вроде, как на крест поднялся, так и усрался. А может, у них там, в Кушке, обычай такой был?

– Не было такого обычая, просто скотина всегда гадит, где ей страшно, – твердо сказал Аллахвердиев, внутренне дрогнув от пророческой «мерзости запустения». – А есть предложение, мужики. Пусть каждый, кто хочет, историю расскажет. Про себя, про Афган. Все дело легче пойдет. А?

Молчат. Хорошо, во тьме глаз не видно, наверное, смотрят, как на безнадежно больного. Тоже, мол, массовик-затейник нашелся. Выручил Рубцов.

– От второго лица и без имени героя можно?

– Можно и от третьего лица, и от двух лиц, Коля, – под общий смех заключил Акбар.

И посыпалось:

– А припиз…нуть? Без этого баланды не стравить!

– А если они пишут? Прослушка у них?

– Обязательно про Афган? А если что про другое?

– Имена можно менять?

– Все можно. Только без мата, договорились? Скажу почему: если слушают нас, то моджахеды матерных русских слов не любят. И наказывают за сквернословие.

– Что, стреляют? – озадачился невидимый басок.

– Нет, палками колотят. Тоже не сладко. Ну, кто первый?

На несколько секунд в подземелье воцарилась тишина. Потом тот же басок, виновато хохотнув, заявил:

– Знаю одну интересную историю про афганскую крысу. Рассказывали мне ее ребята, своими глазами видели, а чем дело кончилось, это я по дембелю узнал, случайно. Где – неважно. Не то место, чтобы добром вспоминать. Начало всему было под Гардезом.

САРЬЯНА

Взвод два месяца стоял в боевом охранении. Место спокойное. Так, по ночам «духи» постреливали, пару раз на позиции «эресы» залетали. Почему-то зажигательные, хотя жечь на этом склоне было нечего – а трава еще в мае выгорала. Да это они наобум пускали. Как-то в батальоне в сортир засветили. Станки у них какие – две доски, уголок? Но завелся у «духов» приличный снайпер. И выцелил – хорошо так зацепил одного молодого, вырвал полчелюсти. На голову всю жизнь – инвалид! Конечно, потом «зеленку» ближнюю проутюжили, так, для профилактики, вместе с афганцами. У нас это строго было – без «зеленых» в кишлаки не соваться. Правда, там, внизу, все наоборот выходило – сарбозы на окраине мнутся, а мы в дувалах, как в лабиринте.

Так вот, после этого снайпера был приказ: окопы, траншеи до полного профиля, да еще вынести вперед несколько ходов, мол, примелькались на одном месте. Июль, чего объяснять! Земля – камень сплошной. Ну и долбали – раненько с утра и ближе к вечеру. И на новых ходах наткнулись ребята на странную нору. Дырка, сантиметров двадцать, как лисья или барсучья. С раскопа срезали, а оттуда посыпались – то ли котята белые, то ли щенки по виду. Слепыши, в комочки свернутые. Говорили потом, что со страху, неизвестно какого, потоптали их. Нашелся юный натуралист – сунул черенок лопаты в дыру. А оттуда, как молния, белая длинная зверина. Пальца большого как не бывало! Он и сообразить не успел. А эта тварь – назад в нору. Понятно, магазин туда разрядили. Потом, для верности, гранату пихнули. Шуму было! Хотели списать чуть ли не на самострел пальцы оторванные. А какой смысл? Пацан в «дедах» ходил, ума, правда, палата. Но палец-то будто бритвой срезало – так не отстреливает. А пока суетились, перевязывали, и никто и не заметил, что крендель один, чмо зеленое, полуживого слепыша подобрал и за тельник засунул. Как усечь? Оно же молодое, живот в обратку, да кто там с пузом ходил? Начфины да зампотылы. Но у них это называлось: штабная грудь.

А вот же, зря сказал «чмо». Выходит, этот Кот, так его из-за имени звали, Костя, значит, не так уж и глуп был. Сообразил, что приручить такую змею волосатую – никакого кон-фу не надо. Правда, он потом, когда в «годки» вышел да со своей зверюгой прославился, говорил, что подобрал слепыша из жалости. Можно бы поверить, у нас молодых строго держали, ну, он мог так протест выразить: вы топчете, а я вам в пику хоть здесь встану. Кот был родом с Волги, мордвин. Эти ребята хоть и себе на уме, но для службы годятся. Если надо, прут, как танки. Короче, татары, после русских – самые воины. Да не смейтесь вы – это же история! Чья, чья! Русская, конечно.

Короче, скрывал и выкармливал он эту животину с месяц. А когда уж стала размером, ну, в ладонь, тут народ призадумался. Забили бы зверька, помнилось, какая у него мамаша была, но тут случай интересный вышел.

Кот и еще один молодой на первой линии в окопчике дежурили, ночью. Все нормально шло, тихо. За день до этого в «зеленку» мины метали часа два, у комбата день рождения был. Дело понятное. А звереныш этот к ночи разыгрывался. Тоже польза – не закемаришь. И вдруг замечает Кот, что его крысенок ушки свои, прижатые обычно, вострит и настораживается, посматривает, вроде как учуял что-то. Он его на бруствер посадил, куда тот головку повернет. Ага, есть, значит, направление. Уши навострил – точно, шорох усек. А ведь темень, под гору ни рожна не видать, кто ходил, знает – если на спуск ночью, то в метре порой не разберешь. Они с напарником и засадили в направлении по рожку. Соседи тоже со скуки помогли. А утром, когда разборки начались – трех «духов» подобрали – мины ставили. И место хорошее выбрали, как раз где броня наша скатывалась в «зеленку». Под носом!

Чем выкармливал? Хороший вопрос задал, слышал, наверное, про это? Кот говорил, что сгущенкой-тушенкой, а потом уже, по дембелю, признался: поначалу кровью своей выпаивал, во как! И припомнили, что в ту пору у него то на одном пальце пластырь, то на другом бинтик. А потом, как водится, этот зверь стал ему сусликов да змей таскать. И у всех головы как лезвием раскроены. Такие вот зубы были. И не боялся же Кот его на животе держать. Зато к Коту, если спал, никто подойти не мог. Издалека будили, голосом.

А что за монстр, немного прояснилось, когда на боевые пошли. Старик один, нищий, у дукана сидел, руку протягивал, молитвы бормотал. Афганцы в этом месте народ собирали, агитировали за Бабрака, за апрельскую революцию. После обстрела и шмона в кишлаке – самое удачное время!

Говорили, чудно было. Кот рядом с этим стариком случайно оказался. А тот, видно, особый запах зверька учуял – вскочил, как молодой, залопотал, Кота ухватил за рукав, потом руки к небу и чуть на колени не повалился. У разведчиков таджик был городской, толково переводил, но тут понес ахинею. Мол, дед просит показать какой-то кнут Эблиса. А старик с руки амулет снимает засаленный, Коту сует. Тот, естественно, шарахается. А зверина возьми и высуни голову. Нищий этот в пыль лбом и стал «израиля петь». Шара, переводчик, сказал, что не знает, на каком языке. Короче, после этих заклинаний зверька как магнитом к деду потянуло. Кот уже забеспокоился, уходит питомец! А басмач этот старый зверька гладит, целует и Шаре толкует, что этот зверь приносит счастье, но страшен для тех, кто замыслит плохое против хозяина или его близких. И два вопроса задал, как в воду глядел: убита ли самка и кормил ли его хозяин своей кровью? Вот откуда знал? И еще про то, что появляются они в тяжелое время и в них вселяется душа, тут, конечно, старик перебрал, таких злыдней этот Эблис, главный черт в мусульманском аду, к себе не берет. Они, дескать, должны прощение получить в обличье полузмеи-полукрысы. Но хитрость в том, что если после помета щенки глаза откроют – никогда к человеку не пойдут. Да еще нужно знать, что хозяин обязан их своей кровью поить, потому что самка их так выкармливает. Потом пошептал над ладанкой своей грязной и сказал, что если это на руку левую надеть, то «сарьяна» мысли хозяина услышит и поможет. Сарьяна? Так он эту гремучую крысу назвал. Ну, как услышали, может, и «арьяна». Кот амулет взял. Хотел позже старика отблагодарить, да дуканщик сказал, что деда потом, когда мы уехали, утащили с собой «хадовцы», КГБ афганское, чтобы этот «дивана» не смущал народ своими сказками. Дивана не дивана, а фокусы с этим амулетом Кот потом показывал. Это только поначалу было весело, а как подумаешь? Сарьяна – жгут из мышц, толщиной в руку. Зубы – лезвия, и когти такие же. Жесть бороздили! Видел я эти следы на буржуйке в палатке. И фал нейлоновый видел, перекушенный по приказу Кота. Один только раз упросили Кота на дело. Сами судите, правы были братаны или нет. Дембеля домой подарки собирали, а козел один сдал тайничок. Козла покарать не грех! Да плотно его обернули – в медсанбат перевели. Желание было у пацанов: яйца ему отрезать, но Кот нашептал зверюге про другое. Утром смотрим, под его койкой ухо лежит, свеженькое, даже и не особо в крови. Нет, подозрения не было. Где медики, а где мы? Километров двадцать. А Кот на месте был. Да и мы не трепались. Враги себе, что ли? Кстати, если Кот на боевые ходил, то ни «двухсотых», ни «трехсотых»! Это мы заметили.

Вывез он сарьяну в Союз очень просто: в Тузеле, как из скотовоза вышли, амулет к шее пристегнул и отпустил. Таможню прошел, не успел к автобусу подойти – она уже под тельником. Она, он – не знаю. Кто ей под хвост заглядывал? Умных много – смелых меньше!

Дальше что? А все как у людей. В свою ПМК вернулся, поставили на бригаду слесарей – «афганец», «Красная Звезда», медаль «За отвагу»! Тогда еще нас по пальцам пересчитать… Женился, двойня родилась, квартиру выделили, трехкомнатную в новом доме. Учиться пошел в вечерний, у них там филиал автодорожного. А там ему какая-то сука и подсунула книжечку. Сверху – «Научный коммунизм», а обложку откинули – там дупло, товаром расфасованным набитое. Хоть убейся, а книга его, за ним числилась в библиотеке. Ну, пропала на два дня, думал, что вернули втихаря, и открывать не стал. Да чарс еще и доказать надо, но дома перевернули все и нашли две шашки тротиловые, запалы, шнура запального кусок. Понятно, что рыбой промышлял. Дома у каждого что-то есть на ходку. Вон, диссидентов за что берут? Вот и сложилось дело на пятерик. Когда забирали, успел жене амулет передать. Понятно? Видно, повязал и ее кровью с сарьяной. Почему так думаю: в первый же год чудачок один вопрос поднял, как с квартирой быть. Мол, три комнаты у жены наркоторговца. И все его боялись. Один раз обнаглел до того, что в субботу завалился с предложением о добровольном отказе от льготного жилья. Ну, девка выслушала его, расплакалась, а через час уголовка в дверь ломится – ходатая у подъезда нашли с разорванным горлом. Долго крутили, списали на какого-то бультерьера бродячего. Нашли волоски белые собачьи. Вот такой не конец. Почему не конец? Коту год сбросили, скоро откинется, а крысы эти афганские, старик говорил, не умирают, пока грехов людских не искупят. А поскольку грешить легче, чем искупать, то будет она еще сто лет жить!

Загомонили сразу:

– Афганские крысы другие!

– Ты видел?

– Видел, как тебя!

– В темноте что не померещится, братан.

– Другие, говорю, на собак, на этих самых, буль… Видел под Кундузом в пустыне. Тоже позабивали с испугу. Крыса видом, глаза красные, морда свинская – собака-убийца.

– Какая убийца? У моих знакомых этот бультерьер под столом объедки собирает и лижется не хуже бассет-хаунда. Но других собак насмерть рвет.

– Нормальная байка! Хотя про таможню – правда.

– Что правда? Нет таких крыс.

– Я не про крысу. Так один наш взводный обезьяну провез. Потренировал, в Ташкургане было, а потом в Тузеле выпустил перед таможней. А та, по привычке, через забор, а потом к нему. Только его и подпускала.

– Вы еще про змею расскажите, которая солдата полюбила и после его смерти в гроб забралась, а потом могилу охраняла.

– А что, кореш, не было? Я тебя на это кладбище могу свозить и мать того парня показать. Жива, и на подарок от той змеи, точнее от сына с того света, живет. Вот! Что эта крыса? Только уши отгрызала. Слышал я про них. А пахнет от них мускусом, что ли? Мы этого запаха не знаем, а афганцы его чуют.

– Так, базарить будем или кто еще споет? – в голосе рассказчика зазвучала досада.

– Я, пожалуй, – донесся до Аллахвердиева негромкий хрипловатый голос. – Только если неинтересно будет, сразу скажите. Про эту зверину очень хороший рассказ. У меня про людей. Но только там было тоже много непонятного.

– Где «там»? Место назовешь?

– А чего скрывать? Баграм да Панджшер. Места известные.

ПАНДЖШЕРСКАЯ МАТЬ

Про Панджшер, Ахмадшаха все слышали. А почему его зовут Масуд? Это не отчество, а прозвище. Масуд – счастливый, удачливый. Погодите, его еще вместо Наджиба поставят. Не говорил бы так, но в прошлом году друган мой, Игорек, журнальчик французский из «загранки» протащил. Из Марселя. А там, среди тачек да телок, статья затесалась про Афган. Игорьку – по фигу. Если про Афган рассказывают, он сразу киснет и машет, мол, это ваши, военные дела. А я пролистал и ахнул – все про Панждшер и Баграм. Все операции расписаны.

Французский? Нет, я и немецкий со школы забыл. Нашелся человек, перевел. Там о первом Панджшере, как в апреле восьмидесятого тремя батальонами пошли от Анавы. Потом про вторую операцию, когда сорок батальонов бросили через Руху и Бахарак. Но не это главное. Была там фотография цветная. Глазам не поверил – наша колонна и машина моя, как на ладони. И все дымком черным подернуто. Откуда этот дым – я знаю, и что не могло быть в этой точке фотографа – тоже знаю. Там бы и крот не выжил. А что на самом деле случилось, про то и рассказываю.

Сам я попал в Баграм, к саперам, когда второй Панджшер заканчивался, в июле восемьдесят второго. Раньше-то, в учебке, и двух месяцев не держали. Много чего «старики» рассказывали. Как «духи» бьются до последнего в пещерах, пока прямым не всадят, как скалы на головы валили. Правда, оказалось, что после наших «бешеу» в горах равновесие нарушилось и пошли обвалы сами по себе. Говорили, что Ахмадшаха охраняет особая сотня, а командует ими русский парень, Костя. И вроде зовут его еще Исламутдин. Лазурит в первый раз у них же увидел. И не только. Были и зеленые камешки. Догадываетесь, о чем речь?

Мы тоже в основном в боевом охранении стояли. Но и поездить на боевые довелось. Впереди кто обычно? Разведка да саперы. Короче, тут уже «дембель в маю», я заменщика подготовил. Хотя мне за язык, честно, август обещали. А тут, бестолково так, собрались на третий Панджшер. Покидали имущество – и вперед. «Духи» будто растворились. Ни фугасов, ни обстрелов. Говорили, что в самом ущелье, у десантников были стычки, но мы спокойно шли в полковой колонне. И вот то ли нервы ребят подвели, то ли еще что, но батальон обстрелял махаллю придорожную. И ведь не было причин изо всех стволов молотить. Другое случилось. Многие видели и я лично, поскольку БМР моя как раз напротив этого места пришлась.

Картина такая: справа, по ходу, холмы, слева кишлачок и дорожка через поле протоптанная. Весна, зелень еще яркая, как дома. И вот на тропинке, метрах в пятидесяти, внезапно появляется высокая черная фигура в ихней накидке. Только не паранджа, а вроде как длинное широкое платье и платок, тоже черный. И идет эта афганка к колонне. Медленно, плавно. Я пригляделся – а у нее руки в нашу сторону протянуты. Да вот еще чудно – волосы из-под платка выбились. Седые, белые? Не разобрать. И что-то так замутило под сердцем. Да и прапор, техник наш, масла подлил, серьезно так говорит: «А ведь это афганская Богоматерь. Смотри, не идет – плывет по воздуху». Я вроде в сказки эти божественные не очень-то и верил. Смекнул, если мелкими шажками, да в балахоне, то, конечно, как плывет! Но бывает такое: чувствуешь, что добром не кончится. А тут – полный мондец! Танкист, придурок, башню развернул и шарахнул по кишлаку. И остальные как с цепи сорвались. Минут пять патроны жгли. Если честно, я тоже за автомат схватился. А прапор, мудрый мужик, в бок ткнул неслабо, образумил: «Куда бить собрался? Гляди: есть там кто? Какого хера? Без нас обойдутся». Я этому прапору теперь по гроб обязан. Поглядел, а где эта женщина афганская стояла – дымок черный столбом вьется и вроде очертания фигуры угадываются. Могло показаться, как смерч небольшой.

Вечером замполит разборку учинил: зачем стреляли? Он тоже эту старуху черную видел. А что отвечать? Отмолчались или еще лучше: «Как все, так и я!» А ему тоже, не шомонить бы! В кои-то веки на боевые выскочил. Кто ему отчет давать будет?

Не знаю, что там за план был, но мы как встали километрах в десяти от того кишлака, так неделю загорали. А потом дали команду в Баграм возвращаться. Говорили, будто загнали Ахмадшаха в угол, перемирия «духи» запросили. Когда назад двинулись, техник говорит: «Женя, будем к тому месту подъезжать, где стрельбу открыли, поближе к тропинке остановись, уйди на обочину чуть. Покопайся в движке. Ты понял? Очень нужно». Да он мог просто приказать остановиться, но вот так попросил. Значит, есть необходимость у человека. Хорошо изобразил поломку: подергался, с дороги съехал, чтобы не приставали, под мост залез и оттуда наблюдаю. А техник припустил, где эта женщина стояла перед первым выстрелом. Смотрю, пригнулся, вроде ищет, потом на колени встал. А что искать? Видел я, что от человека остается, когда снаряд рядом с ним разрывается. За сто метров лохмотья летят. Но тоже чудеса бывают. Кисть, скажем, оторванную нашли, а на ней часы. Идут секунда в секунду! Смотрю дальше: возвращается прапор, машет на ходу, мол, заводи. Сел – и ни слова до батальона. Чего спрошу – кивнет или буркнет невнятное. И только в парке подошел и серьезно так сказал: «Давай по-честному. Бог видит, нет на нас этого греха. Вот, возьми. Пригодится». И протягивает нитку черную. Тонкая, будто шелковая на ощупь.

Я понял мигом, откуда эта нитка и зачем он туда, на тропинку, бегал. В талисманы сроду не верил, а что матушкину молитву хранил, так это же мать у старца Белогорского, есть в наших местах такой, своей рукой переписывала. Ну, я эту ниточку и вложил в листок. А когда разворачивал, пропотевший весь, потертый, то молитву эту впервые внимательно прочитал. И как! Отроду стихи не учил и не запоминал, а тут словно врезалось. Что? Могу и сейчас, самое время. Вот: «Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его. Как рассеивается дым, ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия. А праведники да возвеселятся, да возрадуются пред Богом и восторжествуют в радости… Аминь». Мать-то отроду в церковь не ходила, хотя иконы дома были, бабкины еще, венчальные. Молитву эту она мне в письме прислала. Будто бы в опасности помогает. Писала, что старец примеры говорил, как от зверя, от разбойников эта молитва отводила. Разбойники! Три богатыря! Лукоморье, короче. Но, говорю же, матушка сама печатными буквами переписала, как выбросишь? А вышло, что недаром запомнил.

На следующий день сменили молодых в охранении и будто с цепи сорвались. Дули косяк за косяком, чудили под кайфом немало. В одну ночь замполит нагрянул с проверкой – в пыль носом положили и часа два держали. Не расслышали пароль, направление попутали. Он от штаба шел, а нам показалось, что с поля. И все клубится пред глазами черный дымок или мушки блестящие летают. Как ночь – страх, тоска катит – опять задуем и думаем всякое, потом, кому чего привидится, обсуждаем. Залупаться начали друг с другом. Вот этого никогда в охранении не было. Опасное дело! Что там другие видели, когда головой трясли, не скажу, а мне своего хватило, да так, что время и число запомнил. На рассвете было, тридцатого апреля. Чего-то вскочил часа в три, сердце колотится, рука занемела. И страх такой, что будто могу умереть во сне. Вышел наружу, смотрю, в ближнем окопчике Рашид-аварец себя по затылку молотит. Похлопает, за автомат схватится, а голова у него просто валится. Он опять по барабану стучит. Так он сам говорил: «затылок – небесный барабан, постучи – тело отзовется». Парень был подвинутый на карате, жилистый, на перекладине, как флюгер, крутился. «Даги», они вообще настырные. А тут явно сдал! Я к нему, смотрю – глаза кровью налитые и «в кучу» собираются, словно перед носом увидел что-то. Короче, я его погнал, а сам решил постоять. Говорю же, боялся сдохнуть во сне. Какая стенокардия? Мне тогда двадцати не было, да и сейчас я этого слова не знаю. Это когда сердце, как стена каменная?

Вот дальше что было. Туман стал наплывать. Редкий, по низинкам гуще. Всегда был такой перед рассветом. А тут как-то странно заклубился. И показалось мне – по низинкам люди стоят. Группками, по пять, по три. Понимаю, что морок это, а сам считаю, и мысль одна – если хоть на шаг двинутся в нашу сторону – открою огонь. Полсотни насчитал. И ведь туман белесый, а они черно-серые, ну, как мы в темноте. Может быть, сам себя накрутил, но различаю по оттопыренным карманам, что стоят они в «афганках», а кто и в тельниках. Оружия нет, а вот бинты в пятнах. Такое впечатление, что медсанбат на демонстрацию вышел. Ну, советуйте, что было делать? По туману шарашить? Взводного вызывать? А вдобавок чуть сзади кто-то привалился. Хорошо, сразу голос подал: «Жека, видишь, да?» Это Рашид вернулся. А я слова не могу протолкнуть, зажало все внутри. Едва отдышался. Так ведь не лучше стало: выходит, у обоих крыша едет? Тут Рашид на мешки влез и в полный рост к этим фигурам собрался. Я его назад, а он ухватил и тянет за собой, как паровоз. Запястье сжал так, что кости трещат. А впереди – «помзы» да «монки». Все, будут собирать наши кишки на минном поле. Как сообразил, по сей день не пойму. Думаю, что не про себя шептал, орал, наверное, «Да воскреснет Бог!». Подействовало. Рашид обмякать стал, руку отпустил, забормотал что-то. Я его и втянул назад. Отдышались, он говорит: «Ты белый, как смерть…» А я ему: «Ты бы глаза свои бычьи в зеркало увидел!»

Хорошо, взвод подняли. Каждый убедился: стоят, не хуже чем «мертвые с косами», только тогда не до шуток было. Да еще, у кого зрение поострей, чуть ли не знакомых находит. Как рассвело – испарились с туманом фигуры эти. Да только из головы не идут. Потолковали: что за дрянь вчера задули? Растерли, понюхали. Нормальный чарс. Опять забили для проверки. Ничего, как обычно, будто пивка попили. Рашид даже с чаем пожевал, нормально, и глаза на месте. Вспомнили, что бывают такие миражи. Какой психоз? Массовый? Сейчас будет коллективный! Слушайте, что дальше было.

К полудню в дивизии суматоха. Снуют штабные, медики, вертушки одна за другой садятся. И выгружают из них десятками на носилках. Полсотни раненых и «двухсотых» столько же. Сказали, первый батальон в засаду попал на выходе из ущелья. Теперь понятно, кого мы видели? Да только договорились молчать об этом. Тоже понятно? Рашид так и сказал – это был плановый глюк. Короче, каждый при своем остался, но все молчат, как на комсомольском собрании.

А еще через день приперся новый какой-то лейтенант, из строевой, буром на нас попер: «Живо в штаб, сдавайте документы. Я сюда работать приехал!» И так пронзительно глянул, что мы мигом и «военики», и бакшиши собрали. К вечеру – «уволены в запас». Раскрываю свой «военик», а там звание «старший сержант». Ни парадки подшитой, ни альбома, ну и хер с ним. Чудно, что вместо последней партии в первую попал. Совестно, конечно, было так на дембель уходить, но было, что уж там!

Утром на полосу вышли – нет бортов до обеда. Потом два сели с боеприпасами, а назад раненых забрали. Ребята в часть ночевать ушли, отчаялись. А я сказал: «Не уйду с полосы. И в Кабул на пересылку не полечу. Дождусь здесь. А чего? Охраняют со всех сторон». И дождался, к вечеру сел борт. Правда, на таможне, в Тузеле, спортивный костюм отобрали. Видно было, что не в Военторге куплен. Понятно, что за соляру.

Почему про Ахмадшаха начал? Да вот, в этой статье французской было прописано, что мужик он суровый, с восемнадцати лет воюет, к смерти приговаривали еще при Дауде, в Палестине с евреями воевал. Выходит, поопытней многих наших командиров был? А теперь и вовсе фигура известная!

Аллахвердиев наклонился к Горшеневу, тихо подытожил:

– Верно говорят, нет в окопах атеистов.

– А где эта нитка сейчас? – донеслось из дальнего угла пещеры.

– Со мной. В шнурок от креста заплел. Мать старцу про этот случай рассказала, так он посоветовал с собой носить.

– Слышь, брат, ты молись тогда за нас, грешных, может быть, поможет. Нет, хлопцы, точно, есть такие люди, кого слышат на небе. Я таких видел.

– Да бросьте вы, этих миражей на каждом шагу! То воду видишь, то верблюдов. Почему бы и не женщину? А вот я, к примеру, одну старуху знал, как чего похвалит, даже рассаду – засохнет на корню. Девку похвалит – скурвится, парня – забухает. А детей от нее и вовсе прятали. Это как?

– Нет, погодите, с этими, в тумане, понятно. Курнули, и все тут пошло в масть. У нас как-то под кайфом крендель московский один Устав внутренней службы вслух читал – ржали до рвоты. В конце концов и его, и этот сборник анекдотов за дверь выпихнули, чтобы не задохнуться. Так я с тех пор, без кайфа, на устав гляну, хохочу, как ненормальный.

– Да кто из вас нормальный?!

Последний выкрик, не вопрос, ощетинил бойцов.

– Ты полегче… Ишь, психиатр объявился! А кто нормальный, кто от Афгана откосил? Зря не базарь! – смешались суровые реплики.

– А я не зря, – заупорствовал возмутитель спокойствия. – Вы хоть здесь правде в глаза посмотрите. Какая нам мать Панджшерская? Черт с рогами скорее привидится. Дайте сказать, я не перебивал же! Глядите, кто до Афгана не бухал и не шабил, теперь не оттянешь. В зоне нашего брата-«афганца» полно, в психушках имеется тоже больше обычных военных солдат. Бабы от нас уходят. Кто считал? Да вот довелось посчитать. Врач знакомый, точно, психиатр, он мне по городу такую картину выдал! На двести «афганцев» – десять наркоманов, двадцать алкашей, пятнадцать судимостей! Лихо? Но не в том беда, доктор этот диссертацию пишет, так он утверждает, что есть какой-то, не помню слова точно, короче, после войны было у тебя ранение или нет, крыша едет. Не сразу, а так тихо, шифером шурша. И еще, что на словах нас хвалить будут, а на деле – избегать. А что? Вон уже командиры частей в Союзе от афганской правды не знают куда деваться. Он мужик прямой, так и сказал: «Вы все наши будущие пациенты». Ага, вспомнил: «посттравматический синдром».

– И что ты хочешь сказать? Что нормальный человек отсюда дураком уходит? Да если он был человеком, то…

– Хорошо, – не дослушал возражения вестник мрачного прогноза. – Я вот сейчас к свету поближе сяду, чтобы вы видели меня и не сомневались. Послушайте про нормального, по нашим понятиям, парня и про то, что с ним за три года после Афгана стало.

«МЕИР»

Время называю точное: тридцатое мая восемьдесят пятого года. Место? За Джелалабадом, на юго-запад, Хайберский проход рядом. Достаточно? Имя изменю: братану и так жить непросто. Пусть будет Слава. Он это тридцатое мая теперь как второй день рождения отмечает. Еще скажу, что к тому времени он тоже дембелем был. Сами знаете, все и случалось в последние дни. А куда деваться? Ребята на боевые, а он отсиживаться будет? Не тот бача! Его бы совесть заела. С «РПК», кстати, как снайпер работал, выносливый, резкий.

Вспомнили? Точно, армейская операция. А то, что этой пехоте не везло, так тут еще разобраться надо. Высотку, где их побили, мы им передали в полном порядке, с позициями. Только «духи» их выжили. А нам пришлось опять карабкаться. Ключевая горка, но это раньше чуть было. Слушайте дальше.

Ночью вышли на край ущелья, над селением. До крайних дувалов – километра не было. А спуск – стена отвесная, мама не горюй, камень секунды три летел. Только на рассвете спустили вниз дозор. Пять человек и Славка среди них. И ведь в ночные приборы секли, и постреляли для острастки по кишлаку, а все одно – прозевали. Думали, чисто! Только ребята спустились, на сорок шагов не отошли – кинжальным огнем всех положили. Троих насмерть сразу, одного в живот. А Славику три пули, как потом выяснилось, в ногу, строчкой. На глазах все в момент. Просто повалились ребята, без выстрела, без крика.

Где «духи» засели, мы быстро разобрались, да что толку? Головы не дают поднять. И «душары» подойти не могут, на предполье мы их перебьем. Да, конечно, миномет не мешало бы. Только не было. Пока связались с батальоном, объяснили, пока в обход другая рота пошла да с «духами» завязалась – десять часов под солнцем пацаны лежали. Конец мая, не забыли? Ни камня, ни кустика рядом.

Потом Славян рассказывал, что будто ребром лопаты ему со всего маху саданули по бедру. Прикиньте, какая боль, а ведь он все эти десять часов сознания не терял. Железный пацан. Слушайте, что делал.

Во-первых, себя жгутом перетянул. Потом ползал и подтягивал к себе братанов. И вот как-то аккуратно так укладывал в рядок. Мы кричим, он головы не поворачивает. Во-вторых, стал всем промедол колоть, из фляжки водой поливать. Рассмотрели в бинокль: гранату рядом положил. А как все это закончил – лег за пулемет. Хоть и выше дувалов у него очереди шли, но если бы кто задумал подобраться – срезал бы, точно. Заметьте, все это время он сознания не терял. Вытащили их к вечеру, когда «духи» отошли. Видно, на крепкую банду нарвались. Потом узнали – малиши, пуштуны, пограничники пакистанские. Этим повоевать – как медведю побороться. Видел! Зря бы не трындел. Какие? Белокожие, не как узбеки или хазары. Бороды у всех черные, носы прямые. Короче, переодень, побрей – русский или осетин, точно. Чего смотреть? У евреев тоже обрезано. Конечно, мусульмане. Не сикхи же. Да я мертвых не то чтобы боюсь, так, брезгую. Особенно если чужие. Потом руки скоблю, все чем-то пахнет не тем. Вы бы про Славку слушали, развеселились!

Операцию ему делали в Джелалабадском госпитале. Упорный, в гипсе наполовину, а все ходить порывался. И пошел еще там же. Палку какую-то сам себе придумал, с круглой ручкой. Точнее, набалдашник, как большая клубника. Посмейтесь, ага! Кто о чем думает! Потом с этой тростью он не расставался долго. Говорил, что все дело в форме ручки, и дерево особое – «меир», через нее какая-то «меир-энергия» поступает в тело. Наверное, поступала! Вот что он этой палкой сотворил в Ташкенте на таможне. Контролер там попался мудак на всю голову. По гипсу Славкиному постучал и спрашивает: «Что там? Наркотики?» А тот кивнул: «Точно, «гера», три девятки», половчее палку перехватил и как врежет таможеннику по балде. Вырубил. Нет, не связали. Он ведь чуть лучше памятника тогда передвигался. Списали на нервный срыв. Конечно, нервишки подвели. Почему так говорю: вопрос у таможни был традиционный, так? Они же автоматически бубнят, как «здрамжелам». А еще, после этого случая, уже в ростовском госпитале, он совсем замкнулся, разговаривать перестал. Едва разморозили, постарался доктор один, месяц бился. В конце лечения отправили Славку в Саки, кажется. К теплому морю. Он себе там друга нашел на коляске, без обеих ног. Парень из Москвы, до призыва в футбол в юношеской сборной играл, а тут по колено чикнули. В палате двое ходячих: Славка и майор из политических. Так майор объявил, что назначать будет дежурных. И начал докапываться. Так тоже с «меиром» познакомился. Пришлось ему в другой корпус переводиться. Ну, скажите что умный, хоть и майор? Безногие дневальные!

А Славка с другом жизнь осваивали: армянин вино продавал метрах в ста от входа в санаторий, так они его убедили бочку под ворота подкатить. Потом, на этой винной почве, с местными перемахались, добились, что милицейский наряд неделю у ворот стоял. В конце концов, они, вопреки правилам санаторным, решили прогуляться по городу. А там строго было поставлено, по-военному. Хоть ты инвалид, а солдат есть! Понятно, в строгости быстрее человек с казенных харчей излечивается и бежит.

Значит, Славка коляску толкает, палкой подпирается, Сергей на девочек поглядывает. Докатались, дознакомились и в санатории только на следующий день объявились. И вот опять эта палка-«меир» в ход пошла. Кто-то там Сергею обидное сказал, мол, безногий, а туда же. Отрежут, мол, и это дело. Славка и отмахнулся от паскудных слов тросточкой весом в полкило. Хотели дело завести, было там что-то средней тяжести у капитана медицинской службы, но воздержались. А из санатория их, конечно, попросили немедленно. Да оба и сами написали отказ.

Потом они еще встречались не раз. Сергей, тот пить начал. Точнее, бухать по-черному. У него в Москве рядом с домом ресторан был. Позвонит, закажет, ему и приносят. А батя его потом расплачивается. Полнеть стал, что безногому – смерть верная. А Славка его вытащил. Для начала позвонил в ресторан и убедительно попросил заказов от Сергея не принимать. Халдеи, разумеется, его послали, вежливо. Тогда он дождался очередного посыльного и опять же «меир»-палкой его отходил. Итогов не ждал, смотался по-быстрому домой и оттуда Сергею звонит, мол, как дела, брат? Можно заехать, погостить? Ну и погостил настолько, что Сергей и бухать бросил, и на протезы встал. А то все на коляске катался. Не знаю я его методов! Хотя Славка в ту пору йогой увлекся: на голове часами стоял, поза лотоса, ноги за шею забрасывал, мяса не ел и прочее. А вот палка знаменитая ему еще раз помогла. Только это с какой стороны посмотреть.

Нога-то у него, разденется, смотреть страшно, шрамы синие, ныла по ночам. Мать уговорила: оформи инвалидность! Пошел он в эту ВТЭК, или как там? И хоть все справки на руках, стали они его мурыжить, мол, нам военные врачи не указ, давайте все заново. На третьем заходе и сорвалось. Постоял Славка у этого стола застекленного, послушал очередные указания, а потом как врежет палкой по столу! Только брызги во все стороны, да зады белые из-под стола торчат. Палку под мышку и строевым врубил. И нога вроде прошла. Врачи потом, через матушку, снова приглашали, дескать, все, разобрались, но Славка больше не ходил на этот ВТЭК. А палке нашел хорошее занятие: он черный орех дома посадил и саженец к своей «меирке» подвязал. Чудеса просто: орех в этой местности медленно растет, а тут попер, не хуже кленка американского, сорного. Он потом у всех саженцев ее втыкал. И помогало. Значит, была сила в той «меирке». Нет, не сгнила. Слышали, дерево гофер? Да и я не знаю, но Славка утверждал, что из такого Ноев ковчег был сколочен. Врал? Может быть, он любит пошутить. Ладно, дайте доскажу. К сути подбираюсь.

Стал Славик работу искать. По диплому своему, в бухгалтеры, не пошел. Определился на службу в «вэвэ», жуликов охранять. От кого! От мести народной! За стеной еще понять надо, где дураки, с той или с этой стороны. Посмотрели, звание присвоили – лейтенант, потом старший, поставили командиром роты. Службу он знал, десантник – хорошая школа, особенно если в Фергане драили поначалу. И вроде все как у людей: дом начал строить, любовь-морковь, кстати, на сироте женился. Красивая, там Украина рядом, нет баб невидных. А чуть не сорвалось все по странному случаю. Вот тут доктор прав на все сто: не в сознании у нас теперь война, а под сознанием засела. С пустяка началось.

Сели вечером офицеры, выпили, за жизнь разговорились. Естественно, в ленинской комнате. Тут майор, замкомбата, говорит: «А вы читали Указ об охране президента? Там интересные позиции изложены. Ведь не было раньше такого». А Славка вдруг, ни с того ни с сего, у взводного пистолет попросил, хотя и свой на жопе болтался. И с двух рук по портрету лидера по-ковбойски шарахнул. А поскольку стрелок от Бога, то прямо в лоб попал. Портрет еще тот был, без пятна родимого, официальный. Вы думаете, ручки заломили? Хера там! Каждый, кто был, приложился. Конечно, рота на ушах – в ленинской комнате пальба и крики. А утром всех в следственный изолятор за сто километров отвезли. Они и не отпирались. И портрет не спрятали. Не было умысла. На том и стояли. Хорошо. А зачинщик был? Застрельщик? Был! Славка. Да кто знает, может, и курнули. Разжаловали Славку до «мамлея», хорошо, не закрыли. Вот и скажите, все нормально у нашего брата с головой?

– А Славка – это, часом, не ты? – чувствовалось, долго сдерживался спрашивающий, была ликующая напряженность в голосе.

– С чего бы? – изобразил крайнее удивление рассказчик.

– А с того, что больно уж подробно излагаешь. Палка-то цела?

– Говорю же, саженцы подпирает, а думать – твое право. Тоже, Шерлок Холмс нашелся!

– Так, разошлись. Брек, говорю. А ведь интересный рассказ! Кто следующий? – поспешил исключить возможность перепалки Горшенев. Однако, наклонившись к Аллахвердиеву, шепнул:

– Ох, непростые тут ребята сошлись. Понятно, что не все с вывода завербовались. А эти, четверо, они, выходит, «целевым» назначением?

– Тебе лучше знать, не темни. Мусий твой с ножом бросился, а этот, якобы Славик, с пистолетом на Меченого – это клиника или пророчество?

– А пророки от мира сего? – вскинулся Горшенев.

– А можно я теперь расскажу?

Аллахвердиев поднял голову, на освещенное пространство выбрался худощавый смуглый парень, явно с восточными чертами лица.

– Только я от себя. Просто хочу, если не повезет, чтобы со мной не ушло. А история про то, как наши подняли восстание в Пакистане, в тюрьме.

Горшенев подался вперед:

– Бадабир?

– Да. Но афганцы говорили так: Бадабера. Я с начала, как все это вышло.

БАДАБЕРА

В Душанбе кто бывал из вас? Нет? Тогда придется объяснить для начала, откуда я таджикский и узбекский языки знаю. Вырос в махалле, поселке, на Девятом километре. Это окраина города. И на акцент мой внимания не обращайте, или если вместо «его» скажу «евошний», так русские в Душанбе говорят. И в школу я пошел таджикскую, потому что русская далеко была. А какая разница? Вот языки и довели меня до Бала-Хиссара, крепость такая в Кабуле есть. Знакомо, да? А потом и в Тадж-Бек. Правильно, дворец Амина так называется.

В восемьдесят четвертом году, в апреле, только из учебки привезли в Теплый стан, появились два покупателя. Искали водителя на «уазик». А когда отбирали, то интересовались, откуда родом, имел ли приводы в милицию, как учился. Я даже в кандидаты не проходил. Просто стоял с земляками. А эти, майор и капитан черненький, носатый, на Гоголя смахивал, они с каждым отдельно беседовали и никому ничего. Просто: «Спасибо, вы свободны. Позовите следующего». Меня почему задвинули? С афганцем разговорился у КПП, насвай одолжил. А тут взводный подвернулся, начал кричать про зеленое говно и наркоманов, халтак растоптал. Это нехорошо, чужая вещь была. А я отродясь только нос курил. Еще орал, что все азиаты – басмачи. Крах полный! Зря я с этим чуркой связался. При чем тут афганец, я о взводном! Молдаванин. А все равно – чурка, хоть и потомок римский.

Слышу, майор капитану говорит на таджикском, только как-то уж правильно очень выговаривает: «Полдня потеряли. Говорил же тебе! Вернемся – с тебя бутылка за наши мучения. Кого ты здесь хотел найти? Сам будешь ездить, пока».

А когда я засмеялся, потому что так, очень правильно, только наш учитель литературы разговаривал, капитан на меня зыркнул: «А вот этот у нас не был. Похоже, он нас понял? Как-то странно смеется».

Чтобы еще раз плюху не заработать, я на таджикском и ответил: «Мне нельзя. Нос курил, а записали в наркоманы. А смеюсь, потому что вы, товарищ майор, говорите, как Низамутдин, наш учитель литературы, или диктор на радио». Через минуту пришлось на многие вопросы отвечать. Какие? Я уже говорил. Это неинтересно.

Кого искали? Водителя. Обязательно из славян, но со знанием языка, чтобы мог в Кабуле спокойно ездить, мелкие задания выполнять. Слушать, что люди говорят в городе. Они этим и занимались. То радио, то хабары всякие собирали, зато сколько людей спасли.

Главное мое занятие было вовремя подвозить кассеты с записями радиопередач от афганцев к нашим на радиостанцию. Так год и прослужил. А в мае восемьдесят пятого, в начале, попалась мне на глаза сводка сообщений зарубежного радио. Они, вообще-то, были для служебного пользования, но я же их и развозил по адресам, а другие получал. Это только от солдат прятали, а так весь мир знал!

По «Голосу Америки» прошло такое, что в лагере афганских моджахедов, вблизи Пешавара, погибло 12 советских и 12 афганских пленных. Ничего себе, да? Откуда у «духов» столько наших? Да еще в Пакистане? Слышу, наши офицеры заспорили. Им цифра «двенадцать» не понравилась. Вроде как на апостолов смахивает. Стали через афганцев проверять. И все, закрыли тему. Я было поинтересовался, так мне капитан откровенно сказал: «Закрой рот, бача! Тут не мухой пахнет. И не слушай даже про это». А чего не слушать? У афганцев целое общество объявилось: «Матери Героев Бадабера». И передачи пошли на «Ватан Гак». Короче, к концу мая от афганского капитана, военного корреспондента, узнал подробности об этой Бадабера.

Случилось все двадцать шестого и двадцать седьмого апреля в лагере «Халед-и-Валид», в крепости Бадабера, под Пешаваром. Там был лагерь моджахедов из партии Раббани «Исламское общество Афганистана». Афганский капитан говорил, что командовали обучением пакистанцы и американцы. Там же были склады с оружием и тюрьма. Держали пленных афганцев и наших. Несколько человек из пленных имели свободное хождение по лагерю. Они-то и начали восстание. Разоружили охрану, освободили остальных, а потом захватили склад боеприпасов. На переговорах требовали вызвать представителей Красного Креста и советского посольства.

В лагерь прибыл сам Бурханутдин Раббани и обещал сохранить жизнь тем, кто сложит оружие. Ага, после того как они перестреляли часовых на складах!

Утром двадцать седьмого моджахеды начали бить по складу со снарядами из безоткаток и взорвали его. Этот взрыв хорошо был слышен в Пешаваре. Лагерь окружили части пакистанской армии. А Раббани все списал на междоусобицу моджахедов.

Потом, в конце мая, и Москва передала, что под Пешаваром в бою с афганскими мятежниками и пакистанской армией погибли советские и афганские военнослужащие, тайно переправленные в Пакистан. И все, замолчали. А ведь афганцы знали фамилии. Иначе как бы пенсию матерям погибших платили?

Вот это все я от афганца услышал. Он еще спросил: у вас не собираются героев назвать? Правда, странно так усмехнулся. А к лету опять наши офицеры стали интерес к этому восстанию проявлять. И вот тут, смешной случай, пришлось мне невольно подслушать один разговор. Дело было на вилле, в Вазир Акбархане – это район в центре Кабула. Место тихое, зеленое, виллы двухэтажные. Афганская редакция такую виллу занимала. А техническую часть мы обеспечивали. Аппаратная – в подвале, там же студия записи. Ну, я до того дня за три в шкафу у техников два «сабониса» припрятал, попросили ребята по своей цене нормальной водки купить. Зашел, только за пояс заткнул пузыри, слышу: «Давай здесь. Уж точно никаких «жучков» и прохладно». Черт, офицеры наши. А они уселись в аппаратной, бумаги разложили. Мне бы кашлянуть, да тормоз включился. И пузыри жалко! А они еще входную дверь на ключ! И такой пошел у них разговор:

– Смотри, их список и вот наши данные. Что докладывать?

– А что есть? Все одно дураками выставят. Думаешь, «афганоиды» по другим каналам не прогнали эти фамилии? Почему вопрос всплыл? Им важно, чтобы на «паков» надавили. Скандал нужен. Только палка о двух концах! Были наши – воюем конкретно. Признают?

– Что воюем – нет. А людей – могут. Скажем, выкрали с позиции, на митинге, при оказании помощи населению, в колонне, в конце концов!

– Ага, советский мирный трактор! А не смущают даты? Когда призывались? Доклады командиров частей о времени, обстоятельствах пропажи? У прокуратуры свои версии. Тот же Дудкин якобы пошел за дикобразом или на бахчу. Давай, с этой позиции по нашим данным.

– Да здесь все бьет. Только Духовченко в их списке – рядовой, в нашем – служащий. Пропал под Новый год.

– Полгода не прошло? Военторг?

– Нет, дизелист или моторист, кажется. У всех, кроме него, стаж военнопленный два-три года. Думаю, и языку и намазу выучились, а? И еще, трое из них пропали в Парване.

– Парван – провинция чудес. Пошел поссать и вдруг исчез! Тут, по списку, двадцать человек в Парване испарились. Пусть с этим «контрики» разбираются.

– А чего разбираться – Панджшер! А то, что в сто восьмой чудеса творятся, так она по номеру и по судьбе такая.

– Хорошо. Еще вопрос: зачем их стащили под Пешавар? Собрали вместе? Кто-то даже в доверие вошел.

– Ну, это местная версия!

– А не настораживает, что взбунтовались в годовщину Саурской революции? Семь лет – число здесь священное!

– Хочешь сказать, что афганцы спровоцировали, а потом деваться было некуда?

– Возможно. Только вот что странно: от простой задачи все открещиваются? С чего бы? Опять же, куратор наш сероглазый, с одной стороны, молчит, как положено, с другой – очень интересуется, что мы выяснили.

– Э, куда хватил! Думаешь, спланированная акция? Ну и кто же кого здесь подставил? Хотя задумка прикрыться арсеналом – это по-нашему. Погибать, так с музыкой! Может, и заслали пару спецов, да вырваться силы не хватило. Тоже задача выполнена. Нет пленных – нет проблем!

– Да, когда всех в дым разнесло – любая версия хороша. Но я афганскому списку верю: у Раббани бухгалтерия отлично поставлена. Ему бы вопрос задать? И если там были американцы, то неужели с русскими не пообщались? Ты бы вот американского военнопленного хотел увидеть? Со временем всплывет. Вот нестыковка: это же подвиг? Мы же любим воспитывать на героических примерах? В чем дело? Чтобы комитетчики не знали – не поверю! Потому и молчат, что все им известно. Давай простой пример: солдат по своей вине попал в плен. Там образумился, урыл охрану и бежал. Герой или материал для «контриков»?

– А может – обидели ребят, опустить решили? Если бы все случилось в Кандагаре – этот нюанс реальный. Пленного опетушат за милую душу, хотя бы из вредности. Да и мы этим сами народ запугали. У нас что ни лидер оппозиции, то педераст сверху донизу. Непонятно, правда, как эти педофилы, наркодельцы и акулы бизнеса народ за собой тянут против нас?

– Так. Далеко забрались. Обед в опасности. Сдаем как есть?

– Подписывай, ты старший по должности.

Вот, что запомнил, то и говорю. А «сабонисы» потом все мокрые вытащил, наклейки поплыли. Не, не уссался, в пот бросило. Если бы обнаружили, то, верно, несдобровать. Да не пузыри – меня! Они, конечно, люди были интеллигентные, но могли и яйца отрезать.

– Чего темнишь? Фамилии назови? Может, кто знал ребят?

– Слушай, брат, а ты дальше сам не пошел? Матерей ведь нетрудно найти. Пусть знают правду.

– Какую правду! – взвился из темноты звонкий, почти мальчишеский голос. – Куда она с этой правдой пойдет? В «Красной Звезде» ваша правда? Или в книжке этой «Монумент в Кабуле», как его, Масляника, что ли? Где там про то, что в Рухе своя артиллерия по шестой роте била, про то, как сержант в Герате экипажу приказал застрелиться, чтобы в плен не попасть, как «двухсотого» узбека в цинке русской мамане прислали вместо сына. Да мало ли? Только вот если поговорить толково, кто рядом был да суть знал, то получается, что на одного героя, конкретно, – десять мудаков с большими звездами. И герой он потому, что за их мудачество расплачивается жизнью. А, возразите?

– Я потому дальше и не пошел, – дождавшись паузы, пояснил рассказчик. – Умный человек сказал, что память и надежда лучше правды и похоронки. Хаджи! Ему нужно верить.

– Э, да ты, часом, не на Мекку молишься? Аллах Акбар, да?

– Гнилой базар! – выкатился на середину коренастый паренек, предупреждающе поднял обе руки. – Не надо веру трогать. Вот, смотрите, – запустил руку за ворот, вынул тускло блеснувший крестик, приложил к губам. – Убедились? Теперь так скажу: герои есть и у нас, и у «духов». Иначе бы мы все подохли. Герои что делают? Подвиг совершают, значит, жизнь двигают. А мы уже по инерции. Вот скажите, как мне к такому «духу» относиться? За Кандагаром, на запад, километров двадцать, кишлак есть, Сенгезай. Нет, Хаузи к горам поближе, а этот к реке, Аргандаб. Мы там с «духами» в лоб столкнулись. Вылетели на них прямо у мечети. Конечно, перевес на нашей стороне – две БМП-2 впереди, «бронники», вертушки прикрывали. Они сразу стали отходить, но без паники, заслон оставили у мечети. Так вот выскочил один, шустрый такой, роста не больше моего, поливает из автомата, дает своим отойти. А тут рядом граната рванула, его об стенку – шварк! Мысль какая – пленный готовый. А он поднялся, смотрим, лицо в крови, глаз болтается. Так еще ощерился, глаз вырвал и руку об стенку мечети вытер. Почему не добили? Не знаю. Только не стрелял больше никто. Пауза такая случилась. А «душок» этот будто растворился. Я потом этот след долго рассматривал и все к себе ситуацию примерял: а смог бы так, в случае чего? Только я не об этом хочу рассказать. Что мы все о войне? Присохнет! От царя Гороха бьемся. И афганцы тоже такие же – триста лет друг друга режут. Давайте о бабах, что ли, о любви, в конце концов.

– Какие бабы? О «чекистках»? Бляди!

– Да хотя бы! Не дрочить же полтора года? Опять же блядь честнее пидора.

– Не, хлопцы! У нас доктор был, он, сука, теорию имел, что половое воздержание полезно. Умно так говорил. А потом его один разведчик капитально отпи…дил за то, что Ленке из хирургии проходу не давал.

– Тихо! Договорились же не материться, – поднялся рядом с коренастым Рубцов. – Если нет у вас ничего в голове про любовь, дайте слово человеку. Начинай, сам же тему предложил. Видишь, как зацепило?

– Хорошо, расскажу о «духовском» командире, бывшем нашем майоре. Афганцы его называли Исмаил-шер. Легенда, конечно, хотя, говорят, французы о нем фильм снимали документальный. Только там он себя за другого выдает и обещает, что с нами воевать не будет. Черта с два! До последнего бился.

ИСМАИЛ

Лет тридцать назад, когда прокладывали дорогу через Саланг, под обвалом погиб бульдозерист, пуштун.

Значит, лавиной в пропасть стащило и там крепко завалило. Дело печальное, но обычное. Горы мстительны. Опасно в них камни ворочать. Потом человек может сильно болеть, несчастья посыпятся, и не свяжешь, почему? Видел я, как афганцы-старики тряслись, когда наши по хребтам лупили. Вроде горы далеко, взрывы далеко, а им страшно! Ладно, это я отступил для общей картины.

Афганца не откопали: столько породы сорвалось, что на пирамиду Хеопса хватило бы. Зато могила на века! А теперь скажите мне, что нет судьбы! Этот пуштун всегда сынишку своего Исмаила, лет одиннадцати, в кабину брал. Сызмальства к работе приучал. Так вот, за час до обвала наш, советский «спец», геофизик, парнишку в лагерь отправил за какими-то бумагами. Спас, получается? А дальше что? Стали выяснять, куда пацана отправить, где родственники? И выяснилось, что лучше бы и ему погибнуть. Оба: и отец, и сын были в бегах, то ли по политической части, то ли по кровной мести. Что-то уж очень серьезное. И опять, не судьба? Инженер – дагестанец, аварец или лезгин, он с этим бульдозеристом дружбу водил, язык знал. Немудрено, кто на аварском говорит – китайский за месяц освоит. Они такие звуки выговаривают! И вообще, известно, нерусские к языкам чужим больше способны.

Маджид, так геофизика звали, решил мальчишку с собой забрать в Союз. Раньше проще было, отношения другие. К тому же у него детей своих не было. Почему? Когда учился в Москве, то клюнул на какую-то девицу из древнего рода, лет на десять старше себя. А там всегда с генетикой хреново. То брат с сестрой, то отец с дочкой, как еще династию сохранить! Проще сказать: была его жена бесплодной и к сорока годам чем-то на мартышку смахивала. А это для дагестанца смерть: знать, что не будет у тебя детей! Они же в аулах, если мальчик рождается, среди ночи из ружей палят. Естественно, родня Маджида в горах ее не признала.

На Саланге в ту пору часто бывали министры Захиршаха, а тут вдруг пожаловал брат короля! Маджид и высказал свою просьбу на приеме. Мигом все решилось.

Сначала Исмаила отправили в высокогорный аул, на родину Маджида. Ему это не в новинку было. Вера одна, местность та же, обычаи похожи. Даже хлеб: здесь лепешка, там – чурек, большая лепешка. Учился, говорят, упорно. Двое дядек Маджида в том ауле в школе преподавали русский и физику. Один уставал – второй принимался. Потом Маджид закрепился в каком-то московском управлении и забрал Исмаила к себе. Беды с парнем не знал. Умный, воспитанный, за себя мог постоять. Кстати, по документам не придерешься: родился в Дагестанской АССР, национальность, фамилия, отчество, падар-модар, бах-баджи (папа-мама) – все было переписано. Наш человек! И после школы отец его устроил в автодорожный институт, по стопам, значит, чувствовал, что настанет время, потянет Исмаила домой. Потянуло, но не совсем так, как ему думалось.

За два года до ввода войск, когда все в Кабуле закручивалось, Маджид попал в Анголе в авиакатастрофу. Исмаил в это время диплом защищал. Получил корочку и в тот же день сообщил приемной матери, что идет в армию на два года. Та, конечно, поняла, что парень совсем уходит, но особо не жалела. А Исмаил действительно как офицер запаса рапорт подал, и вперед! Командиром саперного взвода, под Ашхабад. А куда еще? Такими, без всяких ходатайств, кадровики любят дыры затыкать.

Значит, рисуем портрет лейтенанта Хизриева Исмаила Маджидовича. Предупреждаю, персонаж из легенды. Кое-что я сам домыслил. Худощавый, смугловатый, но не больше чем запорожский хлопец, в котором турецкая кровь гуляет. Сильный – сначала вольной борьбой занимался, потом самбо. Глаза – серые с голубым, это и у афганских горцев, и в Дагестане – не редкость. Рост – выше среднего. Брови, как «нун», стан, как «алеф». Что? Потом поясню. Так о красавцах говорят. Нормальный! Курил и пил, но ума не терял. Не любил дураков и забияк. Раза два его попробовали оттянуть – плохо кончилось. Одному ключицу перебил, другому за малым кадык не вырвал. Худой-худой, а стропу рвал и пятак гнул. Доподлинно известно – девчата от него пропадали. Да что вы все трахал, не трахал! Тут все сложнее было.

Скажем, соберется компания, и чтобы от него у какой крыша не поехала – не было. Особенно если девка уже собиралась замуж. Да он и повода не давал. Веселится, как все, водку пьет, на гитаре побренчит. Танцевать любил и умел! Заметили – если станцует с ним такая без пяти минут невеста, пиши пропало! В этот же вечер скандал учинит с истерикой, а потом и вовсе в отказ. А чем брал? Да уж не уговорами. Он немногословен был. Щедростью? Не жаден, но, кроме жалованья, ничего не имел. А вот что дальше: станцует да пощебечет, повьется рядом хоть полчаса – ищи ее через день-другой в квартирке холостяцкой. А бабы, которые с ним переспали, на глазах стервенели. Не подступишься! И наряжались по-другому, и говорили, а самое интересное – краситься переставали напрочь.

Теперь о главном: служил Исмаил на совесть, взвод – отличный. С полигона не вылезал. Заметили, конечно, направили с повышением в учебный центр, для Афгана саперов готовить. Кстати, там тоже жена капитана какого-то из-за него на путь истинный встала и пошла куда глаза глядят: только записку оставила, чтобы муж не волновался. А может, они все в нем, холостом да видном, только причину искали? Такую, чтобы не стыдно было. Изменить, так с красавцем. Проглотит муж, значит, лох, нет – дважды лох! Без причины и кошки не родятся. Летом восьмидесятого Исмаила командировали в Афганистан, с группой спецминеров. Тогда эти датчики да ловушки под большим секретом были. Через три месяца вернулся. Медаль «За отвагу» в части вручали. Изменился капитально. На службу забил, дерзил командирам, а штабным и замполиту – особенно. В конце концов рапорт подал в Афган. Разумеется, удовлетворили. Тогда уже народ просек, что такое Афган, особо-то не рвались. А перед отъездом на отвальной в кафе подошла к нему девчонка. Мы эту Тоню знали – дочка начальника хиругического отделения, из нашего госпиталя, она там же медсестрой работала. Что? Был я там или не был, какая разница? Говорю же, легенда! В крысу эту афганскую поверили, а я вам про людей, и столько вопросов? Вы, хлопцы, искусство с жизнью не путайте, от этого большие беды бывают. Не сбивайте, а?

Поговорили они в сторонке. А ведь как? Иногда слова мешают увидеть, а издали все понятно. Исмаил стоит, как стена, хоть и граммов триста уже пропустил, да еще ногу вперед выдвинул, а она ну просто бьется бабочкой о стекло. Тут один из наших и бормотнул, что зря Тонька пришла, мол, у самой жених в Джелалабаде служит. Ему, конечно, рот прикрыли. И так эту историю знали. Жениха своего она в госпитале нашла. Старлей из спецназа. Видный парень, блондин, сущий ариец обличьем, архангельский, наверное. Взгляд суровый, льдистый. А возле Антонины – таял. И потом сама же пришла, может быть, привет жениху передать. Вложила в нагрудный карман Исмаилу какой-то конвертик, заметьте, тот даже руки не протянул.

А дальше все как по писаному. Исмаил через три дня уезжает, а Тонька все это время светится от счастья. А еще через неделю сбегает буквально из дома. Конечно, адрес оставила родителям, те объясняют, что в Ленинград к бабушке уехала, учиться дальше будет. Все правда! Да не вся правда. И кому она вся, на хрен, нужна? Той суке, которая «вече пэпэ» джелалабадскую знала и письмишко туда отправила? Старлей этот через месяц в городе объявился, стал обстоятельства выяснять. Родители руками разводят, адрес новый, правда, дали, но отец предупредил, чтобы без всяких грубостей. А вот что плохо, так стал бедный жених компру собирать. Кто что видел, правда ли? Его послали подальше. Эта песня знакома: если мужик спрашивает, правда, что ты спал с моей невестой или женой там, то не баба и не любовь, ему половая честь дороже! Был он и Питере – полный откат! Рассказывали, что Тонька с ним только в присутствии подруг разговаривала, да и то через стол. Он когда в Афган возвращался, то в госпиталь зашел и бухнул отцу прямо в ординаторской: «Спасибо вам, товарищ подполковник, за то, что вылечили. А дочь ваша, простите, е…нулась окончательно. Вам бы лучше психиатром быть при таком раскладе. А кто из нее Офелию сотворил, я разберусь». Ручку на двери оторвал и ушел. А сам-то в уме, такое отцу говорить? Нет, нельзя западать на одну бабу. Думаю, это грех. А что, мусульмане не Божьи дети? Или эти, мормоны? Ладно, это из области морали. Слушайте, как обернулось.

У Исмаила тоже, видать, крыша поехала. Через два месяца дошли до нас слухи, что он пропал без вести. А потом все же просочилось: ушел с оружием к «духам». Прямо с боевых и ушел. Позже разное говорили о причинах. То ли на его минах автобус афганский подорвался, то ли после того, как по пещерке, где кишлачные прятались от царандоя, наши врезали из танков. Это было, попросили «зеленые» помочь «духов» выкурить, а там старики да дети. А теперь представьте себе, кого «духи» заполучили? Сбегали и раньше, не спорю, но те по другим причинам, я уже не говорю о тех, кого в плену перевоспитали и обрезали. А вот что дальше – это на совести афганцев. От них и слышал.

У Исмаила была своя боевая группа. Будто из наших перебежчиков и пленных. Задания получал через особо доверенных лиц Ахмадшаха. Мог свободно вклиниться в эфир, пристроиться в колонне и идти до Кабула или Джелалабада под видом спецназа. Выдавал себя за советника из царандоя, проникал на территорию частей. Из Хайратона пять машин с боеприпасами вывез в Баглан. Многие странные случаи на него списывали. Как бы то ни было, но после его ухода в восемьдесят втором году проваливалась операция за операцией, поля наши минные что были, что нет. Склад афганской ракетной бригады на него списали, но это уже в восемьдесят шестом году.

В восемьдесят четвертом его вычислили и зажали за Джелалабадом. Молотили кишлачок часа три и с воздуха, и пару «саушек» подтянули. Пошли чесать: ноль! Испарились «духи»! Куда? Выяснилось потом, через «зеленых» прошли с пленными моджахедами какие-то «коммандос-шурави». Пароль назвали, грузовик реквизировали, всех обматерили, да еще проводника прихватили, командира взвода, он их якобы знал.

Вот к этому жениху отставному, старлею, или капитану уже, легенда умалчивает, когда из кишлака выбирались, подошел джагтуран – афганский старший капитан – и сказал, что в кишлаке есть старик, который видел Исмаила и должен передать «белому офицеру» важное сообщение, но говорить будет с глазу на глаз. Вроде как вину своих заглаживал за то, что упустили «духов».

Афган не девятнадцатый век – тринадцатый! А старики и дети – самое вредное на такой войне. По нашим понятиям, их убивать совестно, а им гранату метнуть или очередь всадить в оккупанта – за милую душу. Спецназовец взял с собой двух «рексов», царандоевец тоже, и пошли. У дверей встали, ко всему готовы. Деда вперед пустили. Старик что-то лепечет слабым голосом. А наш-то как разобрал слово исковерканное «То-ня», так и ринулся внутрь. Что уж там было, но полминуты не прошло – два выстрела и дымина повалила. Все одно – влетели кубарем. Лежит старлей, пузыри на груди хлюпают, и старик, тоже грудь в крови. А окно раскрыто, и вроде в кустах шевеление. Они все туда! Обшарили вокруг. Пусто. Потом назад! Что за притча! Старлей стонет, грудину зажимает, а старика нет. Кинулись, а царандоевца след простыл. Когда старлея перевязывали, то с шеи сняли медаль «За отвагу», почерневшую на полосатой ленточке, будто ее вместо креста носили. Мазанку потом разнесли подчистую. Выяснилось – был там схрон, с норой в «зеленку». И кровь была. Но пролезли метра два – завал. Искали выход, да куда! В маскировке афганцы бандеровцев переплюнули! Да и небезопасно торчать там было до вечера.

Выжили оба! Спецназовец этот в Союзе, кажется, батальоном командует или в академии уже. А Исмаил во Франции засветился. Тоня? Тут могу точно сказать: еще год назад в Питере малыша катала по Летнему саду. Один из наших, из Келиты, видел. Хотел подойти, да тут сбоку какой-то жлоб «макаров» из-под полы показал и палец к губам приложил, не стоит, мол, беспокоить мамашу.

– Все? Закончил? – сдавленным голосом спросил Горшенев и, не дожидаясь ответа, переломился в приступе хохота.

– Вы? Это… Что ж смешного? – нарочито недоуменно осведомился рассказчик.

– А то, что Михаил Юрьевич в гробу трижды перевернулся, пока ты легенду эту излагал. Это же «Измаил» Лермонтова. Сознавайся, с какого курса филфака выгнали?

– Педфака, третьего, – уточнил парень и, не выдержав, рассмеялся, – только я потом восстановился.

– Слышь, ты, восставший, – голос из мрака звучал неприязненно, – красиво ты рассказал об этом пидоре. Мало его резали – стрелять надо было. Кто он? Наш хлеб жрал, присягу давал и сбежал к врагу. Дезертир и изменник. Правду говорят: нет друга коварней афганца. Чучмекам веры нет!

– А чего же первую половину не сказал: нет друга вернее афганца? Или вспомнить, сколько русских к немцам ушло?

– Нет, с вами, горячие эстонские парни, не соскучишься, – поднялся Рубцов. – Теперь моя очередь баланду травить. Слушайте: полк, в котором эта история случилась, стоял на востоке Афганистана. Восточный форпост, совершенно верно! И происходили в нем разные удивительные, даже для военного человека, события. К примеру, чтобы дрова завезти или уголь – собирали конвой, не хуже, чем на Хост. А если куда водки попить съездить, то обходились одним «уазиком». Или вот однажды батальон преследовал «духов», и на горке, под огнем, заглохло семь БМП. Горючка кончилась! Пришлось бросить. Командира? Сняли, конечно, но потом опять, уже на дивизию назначили. А при чем тут командир? Давайте без фамилий! Он, что ли, соляру сливал? Только я не хочу о печальном. Моя история с хорошим концом и веселая. Хотя услышал я ее в инфекционном отделении госпиталя в Пули-Хумри, от сержанта, с которым все это и случилось.

БЕЗУМНЫЙ ДИВАН

У богатых афганцев в домах, в гостиницах, конторах разных – серьезная мебель была. Кожа настоящая, дерево резное – орех или дуб. Пока апрельские революционеры не опомнились и не начали стулья за нами считать, то кое-что в гарнизоны попало. Вот так и этот диван стоял себе в приемной замполита – уважение внушал. Ночью на нем дежурный офицер спал. Удобный диван – мягкий, широкий. Под сиденьем ящик для постельного белья. Почему на него начальство не зарилось? А когда на базу тащили, то кому-то взбредилось, что под обшивкой могут быть драгоценности, ну и полоснули штык-ножом наискось. Полюбовались на конский… волос! Вечная набивка, не губка! А вещь слегка испортили. Залатали грубовато. Но для приемной – годится. Да он еще бы три революции и два интернациональных долга пережил, если бы не засек командир полка, как на нем партучетчик, чмо прыщавое, со своей инструкторшей Лилькой барахтается. Обозвал их собачьими именами, очевидно, за позу. И приказал убрать, чтобы соблазна не было. Кого?! Диван, естественно. Руки коротки – политическими кадрами распоряжаться!

Самое смешное, что диван этот к Лильке и отнесли. В наказание, наверное. Она, в целом, ничего была: ладная, ножки точеные, талия на месте. А что лицо помятое – кто на это в Афгане смотрел? Правда – злая, сущая стерва, особенно когда партбилеты выписывала. Браковала фотографии. А где их нормально напечатать по тем годам?

Лилька, доказывая, что она не сучка, как выразился командир, решила ребенка родить, так и досидела до шести месяцев, в укор всем, а диван перешел к Шуре из столовой. Хорошая женщина. Чисто русская баба! Всех жалела. Вот и к ней потому нормально относились. Она даже ступала по-доброму, плавно так, широко. Сразу скажу – Афган не место, чтобы о бабе судить: кому, как и за сколько. Им памятник надо воздвигнуть – сколько народу от смертных грехов спасли!

Что, перечислить? Грехи? Рассуждаю логически. Если мужик бабу долго не видит, то он злым беспричинно становится. Дальше пояснять? Хорошо: сначала растет ненависть к врагу, потом своих трахнуть норовит. Вызов Богу бросает! Братоубийство и содомия – не грехи? Почему в армии нашей член на узел завязывают? Чтобы боец злее был. А он – сначала злой, а потом – истеричный. Конечно, все хорошо в меру, потому что заядлому пехарю не до боя. Но вот как-то раз разнимал я двух лейтенантов. Кстати, тоже на диване. Один другого завалил и чистит ему морду, да так странно приговаривает, я, мол, тебя, блядуна, воспитаю. Едва оторвал его. «За что бил?» – спрашиваю. Оказалось, тот послал начальника штаба по телефону. «А какое тебе дело?» – «Да он еще и ночами е…ся со своими телефонистками». И такая зависть была в его осудительной речи, что вдвоем с тем связистом мы его поправили. Опять же зря, замполит роты все же. Вот до чего вынужденное воздержание доводит. Человек просто начинает ненавидеть ближнего своего только за то, что тот кончик размочил! Ладно, отвлекся. Не сбивайте, тема и так – «хлебная»! Продолжаю.

Про Шуру злых слухов не ходило, как, скажем, про Нинку-официантку, типа, с офицеров и солдат одинаково берет на том основании, что «муттер», как и пуля, глаз не имеет. Шура же как-то одному блюстителю равенства мягко так сказала: «Солдатикам тоже хочется, а денег они меньше вас получают». Зато ее в столовой за задницу не щипали, и не ворчали, если какой триппер случится. Нет, это я образно. Женщина чистая была! А перелой, так его из Союза возили, особенно из Ташкента, там – мрак, будто «духи» специально батальон с мондавошками держали для сороковой армии.

Так вот, имя у моего героя было не такое звучное, как у этого Исмаил-бея. И даже странно, как с именем Харитон он сержантом стал. Все одно кличка со школы была, понятно какая. Видом такой бычок синеглазый. Только дразнить не рекомендуется. Как нальется физиономия кровью – держись, деревня. Как-то, после боевых, Харитону перепало «зелеными» десять косых, по тем временам – тысяч тридцать рублями. Рассказывал, что брезговал мертвых «духов» обыскивать, а тут, на проческе, заметил – в зарослях ветка обломана. Сам такие заметки делал на охоте. Полоснул для верности короткой, а потом, шага не ступил – вот она, сумочка кожаная, под кустом. А внутри – пачка засаленных и книжечка, явно божественная, поскольку начертание имени Аллаха он к тому времени разбирал. Книжку с сумкой он командиру взвода отдал, а остальное – личный трофей. И командир доволен, поскольку в той книжечке много пометок было. А вдруг – информация, есть что начальству предъявить, без всякого конфуза. А то ведь как бывало – притащат коврик для намаза, и ну выдавать за знамя исламского комитета!

А с Шурой все по-человечески получилось сначала. Она, правда, посмеялась даже, когда Харитон краской залился, подарочек ей сунув, а потом просто сказала: «Приходи вечером. Соседка моя в отпуске. Чай у меня хороший». Эх, какие люди есть на свете! И слова у них простые. Вроде ни о чем, а все тут понятно. Старше? Ну ты, брат, даешь! Кто же в этом деле метрики рассматривает. А если хочешь знать, то ненамного и старше, ну, лет на пять. А ты сам с какого возраста опыт заимел? То-то и оно! В детстве с ровесницей дело иметь – одна головная боль. Читал небось в школе: «Умри, но не давай поцелуя без любви». Вот за это Николая Гаврилыча и привязали к позорному столбу, да еще шпагу над головой сломали. Страшно! И то ведь вздумал – честных блядей в монашек обращать! И Шмидт тоже на этом попал… Ну вас к черту! Лучше бы я про героические подвиги рассказывал, меньше бы перебивали. А то все специалисты вижу. Дайте кончить, самое интересное впереди.

Харитон с Шурой чудесный вечерок провели. Оба крупные, сильные. От таких герои рождаются! Не торопясь любились. Диван им в помощь – не скрипит, пружинит! Потом за чай сели. Харитон размяк без водки (еще бы, на такой правилке), вывернул весь свой трофей на стол и говорит: «Забирай. Все будет путем, так в Союзе пригодится. А у меня не уцелеет. Меняй по курсу на чеки. Говорят, машину можно купить без очереди. Мне все равно – не провезти». При таком раскладе, понятно, продолжение было бы, но тут в дверь так деликатно стукнули и тихо позвали, мол, Шура, ты дома? Та Харитона к дивану, берцы его туда же, и занавесочку задернула, трофей – за беленькие трусики «неделька», магнитофон погромче включила. Только дверь отперла на голос подруги, та и ввалилась. Веселая, и с командиром батальона, где Харитон служил. «Шура? Одна? Тут дело такое…». А майор только башкой мотает. Нет, не то чтобы пьян. А вот попробуй: два месяца не трахаться, а тут запахло? И стакана хватит, захмелеть. Ну, не было в Афгане импотентов. Разве что кому по несчастью яйца отрывало этими «лепестками», «грибками» да «камешками» камуфлированными. Паскудная мина – нога цела, пусть там отсушит или палец оторвет, а мошонку напрочь. Вот я в журнале одном видел, как малайские боксеры яйца закрывают накладкой специальной. Да что я вам объясняю?

Шура знаками ей показывает, пойдем за ширмочку, чтобы, значит, без слов Харитона показать, и отваливай, подружка, на время, пока передислокация осуществится. Комбат крутой мужик был. Да вот еще нюанс, два месяца назад женился на генеральской дочке, в академию готовился убыть в июле. Смерть Харитону при таком раскладе! Зашли за тряпицу. Что за чудо? Диван на месте, а ни берцев, ни сержанта. Мысли, какие у Шуры были: Харитона показать и шепнуть: дай, мол, выведу парня, а там забавляйся с молодоженом, сколько влезет. А теперь? Тем более что майор тоже за ширму полез, наверное, коллективное чувство сработало. То ни одной, а то сразу две! Все, что бедная Шурочка могла сделать, так это громко сказать: «Вы тут не шумите и диван мой не трогайте. Пружины слабые уже. Через час сматывайтесь. Насчет дивана серьезно говорю – обижусь». Халатик шелковый поплотнее запахнула и к соседям ушла.

А эти двое, только дверь хлопнула – на диван повалились. Да если бы еще нагрузку равномерно распределили, по-христиански, а то на середину полтора центнера упало. А динамика! Что там за поза была, Харитон и думать не хотел, и слов их горячих не слушал. Опасно! Только в голову, так он вспоминал, мысль пришла, как офицеры три месяца назад комбату на свадебный подарок скидывались и шутили, что тот теперь всю жизнь будет одну бабу трахать, поскольку в противном случае майором и помрет, дочка, надо помнить, генеральская. Уши-то он заткнул, а глазом косил. А там только ноги майорские в кроссовках китайских с липучками, да и те то исчезнут, то на носок упрутся. Вот когда на носок, то и получалось, что она на комбате, тот на диване, а диван на Харитоне гарцует. Если бы не пресс и грудь богатырская – худо было бы. Потом на время полегчало, коленки круглые увидал крепко сжатые и такое мычание сладкое услышал, что стал забывать, где находится. И опять ноги майорские вверх-вниз. Тяжело!

Так вот, в один прижим почуствовал Харитон, что-то кольнуло его в грудь, как раз напротив сердца. Ну, пи…ц. Если пружина стальная – смерть позорная. Он руку подсунул – больно, но не пружина, а бугорок какой-то. Ногтем своим железным рванул, да там хоть храпи, такой содом и зверинец наверху, и вытащил что-то на ощупь оскольчатое, твердое, вроде стекла в тряпице. Однако сообразил: стекляшки так не прячут, и на чарс не похоже. Засунул поглубже в карман и давай опять терпеть. А они и так и эдак. Раза три друг друга ублажили. А что? Тот комбат любого офицера и бойца в рукопашной на тряпки рвал – обладатель какого-то пояса был, резкий мужик! Но вот вроде затишье настало, Харитон вздохнул посвободней. И вдруг слышит легкий щелчок и такой разговор.

– Сиди, родной, морда твоя хитрая. Не шевелись. Знаю, что патрон у тебя всегда в стволе. Сам учил. А что не промахнусь, тоже знаешь. Твоя школа, кобель бл…ский.

– Не дури. Опусти. Там спуск подточен… Чуть тронешь…

– Трону, и член твой отстрелю, не промажу. И рука не дрогнет. Копейку на планке держу, сам знаешь. Ты что мне обещал? Скольким я ради тебя отказала? Не мог полгода потерпеть, пока я отсюда уеду? Два аборта от тебя, скотина. И не будет мне суда. Случайный выстрел!

Тут и шарахнуло. Что там, наверху, Харитону наплевать, его в паху как бритвой резануло. Кто при таком раскладе думает? Как ракета взвился вместе с майором, с половинкой дивана и завалил обоих. В комнате дым, гарь, вопли, еще выстрел. С потолка осколки от светильника. Шура в дверь упала. Мудрейшая женщина! Тут же громким голосом скомандовала:

– Товарищ сержант, здесь все в порядке, уходите.

Харитон обувку в руки и шмыг в коридор, да там не на выход, а в кочегарку. Ощупал причинное место: все в порядке, а что кровь каплет, так это щепка ореховая, отколотая пулей, в мошонку воткнулась.

Шура вечером его нашла, посоветовала молчать. Да и никто его не спрашивал. Наутро будто ничего и не было. И член у комбата уцелел, поскольку в медсанбат он не ложился, а потом, после боевых, Харитон видел, как он в баньку с друзьями из разведотдела шел. Значит, все на месте, промахнулась подруга, хоть член не копейка! Волновалась сильно. А с Шурой у них уговор состоялся: во всем, что было, в Союзе разобраться. Стекляшки-то не простые оказались. А чтобы вы себе голову не ломали, скажу: диван тот реквизировали в самом начале, на краю Афгана, в провинции Бадахшан. А какие там стекляшки добывают, вы знаете.

– Ой, товарищ прапорщик, не про себя ли небылицу сплел? – последовала первая рецензия. – Только уж больно схематично! И бабки, и изумруды – все одно к одному?

– А если и про себя? Должно же когда-то повезти, – загадочно отозвался Рубцов.

– Нормально все, мужики. И не так сходится, – на освещенную площадку выступил цыганистый костлявый парнишка. – Вот у меня был друг, немолодой уже, лет пятьдесят, так он всю жизнь мечтал, что найдет чемодан с деньгами. Даже вид того чемодана описывал и как лежать примерно будет в кустах. Никто его разубедить не мог.

– И что, нашел?

– Представь себе! На свою голову. Поехал в Гадюкино, молодой картошки накопать. А бабка жалуется, сволочи квартиранты, с виду приличные люди, да вот ночью сбежали. Правда, деньги оставили, а вещи свои побросали. Что делать? Лето, отдыхающие табуном ходят: ночь – трояк! Тот и принял решение: имущество собрать в кладовку, а времянку освободить для желающих. А когда проветривал, сильно керосином пахло в комнатках, в смородине и увидел тот самый чемодан. Потертый, с железными уголками и ремнями. Одно было чудно – внутри трояки и пятерки. Зато все как из банка, новенькие. Восемьдесят тысяч! Нехило? Он месяц подождал и гуляй душа! А потом с понятыми, за подделку. Конечно, разобрались, но ему-то не легче. Как толком объяснили, что фальшивки сбывал, так у него крыша и поехала с горя. Выпустили, а потом опять закрыли в психушке. Он ведь арбузные корки собирает и за пазуху прячет, думает, что трояки. А потом продавщиц за горло: отчего, мол, деньги не принимаете.

– Ну вот, опять про бабки! – недовольно протянули из темноты. – Да нам сейчас хоть горло изумрудами забей, хоть в штаны наложи червонцев царских – на хрен они? Теперь понятно, почему клады на кладбищах находят!

– А кто сказал, что я про бабки? Я о другом. Так и будем век вспоминать про пыль, пот и слезы? Одни на окраине Кундуза, другие на задворках Кабула – подзаборный контингент какой-то. В Германии, вон, в городах стояли, хоть и враги-немцы. А здесь, как обезьян или зверей диких, держали, подальше от людей. Вот наш Афган – жара да холод, пальба да голод. И горе – выпей море! А что-нибудь другое здесь есть? Памятники, к примеру. Чем эта страна знаменита?

Аллахвердиев невольно приподнялся, оглядывая цыганистого:

– Есть. Это особая страна, в смысле истории, редкостей.

– Чем это особая? Гора на гору лезет? А еще Киплинг афганцев добрым словом поминал – конокрады и взяточники, – засмеялись рядом.

– Киплинг – это литература. Его видение. Только о мужестве и чести патанов у него тоже немало написано. Вот мое мнение: война в Афгане – дело обычное для них и безнадежное для пришельцев. Земли здесь мало, и она замешана на крови. Да и много ли увидишь через прицел? А мне вот повезло другой Афганистан посмотреть. Задолго до их революции. Еще при последнем короле, Захиршахе.

Загадочное место. Родина огнепоклонников, центр буддизма, святыни мусульман, в конце концов, последнее прибежище хиппи. Как государство Афганистан молод – двести сорок лет. А вокруг – память сорока веков. Постоянно завоевывали, но никто не покорил. Древние персы, греки, потом монголы, арабы – все отметились. Разрушали, строили и опять сносили до основания! Англичане – мазок в истории, а мы и того не оставим. Прошли, как дождь слепой, а жаль! Может быть, вернетесь сюда туристами, лет через двадцать. Много интересного можно увидеть.

Дружный смех покрыл последние слова Аллахвердиева.

– Туристами? Завтраком туриста для «духов»! Развешают на тутовниках по дорогам!

– Зря вы так, – поморщился Акбар. – Потянет вас к этим местам. Вот немцы, те, что на Курской дуге были, в очередь стоят на Прохоровском поле побывать.

– Конечно, тянет собак на свою блевотину!

– Да с немцами понятно, цари, после Петра – чистокровные арийцы. За своим, можно сказать, шли. А кто нас сюда определил? Неужто не нашлось умного человека? Ведь понятно было, что обломится.

– Был такой человек, – поднялся Горшенев. – Именно здесь его помянуть самое место. Только сразу скажу: я не знаю, почему его предсказаний, предупреждений не учли. Вроде грамотные… Да не в том дело, просто очень интересная, загадочная судьба.

ГЕНЕРАЛ СНЕСАРЕВ

Вот, представьте себе: человек годы провел на Памире, в Индии, владел четырнадцатью языками, сотни работ написал по Средней Азии, если такой человек говорит, что Афганистан не следует завоевывать, поскольку удержать его невозможно, стоит прислушаться? Так ведь не просто упоминает! Доказывает, по полочкам раскладывая! И если у нас так любят героев, то вот вам ко всему и Георгиевский кавалер, и Герой Труда, один из первых в СССР! А звали его Снесарев Андрей Евгеньевич. И вот какая судьба.

В 1888 году он окончил Петербургский университет с золотой медалью. Все прочат блестящую карьеру математика, профессуру. А Снесарев уходит в военное училище. Через год – подпоручик, и семь лет тянет лямку пехотного офицера. Вдруг начинает заниматься, очень серьезно, оперным пением, и его приглашают петь в Большой театр. Продолжает военное образование в академии Генерального штаба и заканчивает курс по первому разряду. Все, кажется, столичная жизнь обеспечена, а его в Туркестанский военный округ на должность старшего офицера по поручениям.

И вот тут многое проясняется: служба-то началась с военно-дипломатической миссии. Памир, Индия. Непрост этот штабс-капитан, если его на обед приглашает вице-король Индии лорд Керзон, да еще просит спеть.

Теперь считаем годы: родился в 1865-м, университет окончил в 1888-м военное училище – через год. Семь лет службы – это уже 1896-й. Три года академии Генштаба. В Туркестан назначают в 1899 году. А в 1904-м подполковник Снесарев – востоковед с европейским именем, владеющий четырнадцатью языками. Когда успевал, если сам все углы на Памире, в Кашгаре прошел? Ну, хорошо, языки, а труды? Книги, статьи? И ответ у меня один – талантливому человеку Шамбала свои секреты открыла и над ним свою защиту держала.

Считайте: во время Брусиловского прорыва дважды ранен и контужен, после революции, когда офицеров на штыки поднимали – его солдаты избрали командиром корпуса. В Гражданской войне участвовать не пожелал, но когда немцы пошли в наступление, принял Северо-Кавказский округ и тут, при обороне Царицына, столкнулся с Ворошиловым и Сталиным. Едва выхватили из-под расстрела, уже приговорен был по всей форме! В 1919 году Снесарева назначают начальником академии Генштаба РККА, правда, через год отстраняют, понятно, царский генерал. А дальше еще загадочней: через семь лет ему присваивают звание Герой Труда, а в тридцатом году приговаривают к расстрелу, но заменяют Соловецкими лагерями, десятью годами. Кто мог заменить? Догадываетесь? Через четыре года освобождают и до самой его смерти в тридцать седьмом блокируют любые контакты с внешним миром. Нет такого ученого Снесарева – есть прощенный, условно-досрочно освобожденный враг народа.

А вывод по Афганистану у него был вот какой: сам по себе, без намерения взять Индию, он никакой ценности не имеет. Хотите иметь войну лет на шестьдесят вперед – воюйте афганцев. А привлечь их можно, только поддерживая в борьбе против любых захватчиков. Другими словами – крест на мировой революции на всем Востоке. Есть, правда, еще одна загадка.

В девятнадцатом году Афганистан заявляет о независимости, и англичане организуют экспедицию с двух направлений. Через Пенджаб на север и через Мерв на Герат. Именно в это время Снесарев вновь появляется в Туркестане. В Афганистан идет через Термез оружие, золото, аэропланы. В Кабуле под турецкими именами появляются наши советники, в тылу у англичан поднимается пуштунское восстание, их экспедиционный корпус громят под Мервом. Кстати, его знаменитый «Авганистан» впервые и прочитан в виде лекций в Ташкенте, хоть потом про это и умалчивалось. Писали, что это были лекции для слушателей Академии РККА.

Аллахвердиев уже было собрался дополнить рассказ Михаила романтической историей о том, как штабс-капитан Снесарев завладел сердцем легендарной красавицы Евгении Зайцевой, дочери начальника Хорогского поста, но Рубцов тронул его за плечо и повел головой к выходу из пещеры.

В туннеле нарастал звук неторопливых, тяжелых шагов.

Кто там идет, с чем? Акбар повернулся к Джуме и Рубцову. А у них уже руки за спиной, головы опущены. И боец рядом, пулеметчик, в такой же позе сидит. Значит, усики уже разогнули?

– Миша, «эфки»?

Горшенев, не поднимая глаз, кивнул. А Рубцов хищно оскалился:

– Если что – на всех хватит.

Из черного проема снова вышел Султан. Один. Слышно было, как удалялись шаги охранников по туннелю.

– Сейчас постройтесь, так же, как вы шли по… – запнулся на полуслове, очевидно сообразив, что значат молитвенные позы Горшенева и Рубцова. – Успокойтесь, все в порядке. Нам не нужна ваша кровь. Не делайте глупостей. Я прошу тебя, капитан. Я выведу вас отсюда. Вам вернут оружие, там, наверху. Идите за мной.

На этот раз шли значительно дольше, сначала протискиваясь по каменному лабиринту, потом увязая в раскисшей глине, а потом вовсе по колено в воде. По осклизлой лестнице, подсаживая друг друга, выбрались в ночь, на ледяной, пронизывающий ветер. Султан сдержал слово – оружие было свалено здесь же у заброшенного колодца. И место, слава Богу, даже в непроглядной тьме было узнаваемо. Аллахвердиев приложил к губам промокший рукав. И не надо никакого другого ориентира: горько-соленая влага. Вон куда занесло! На караванной тропе от северного склона Зави-Зард только четвертый колодец, Гильзайкудук, соленый. Свалять дурака? Попросить сориентировать? Нет, лучше промолчать.

– Кто поведет группу? Я буду говорить с одним.

После короткой паузы к моджахеду поднялся Горшенев.

– Хорошо, капитан, бери эту трубку, так распорядились ваши шефы. Выходи на связь, только когда рассветет. А теперь – уходите. Мы взорвем выход. Этот путь больше не существует. Идти по тропе. Через пять-шесть километров забирайте влево, выйдете к реке. Там и поговорите с теми, кто вас сюда послал.

Не тот был случай, чтобы душевно прощаться, но очень насторожил Аллахвердиева тон Султана. Не сказал, а будто сплюнул нечистое. Акбар шагнул навстречу, не обращая внимания на то, что моджахед предупредительно поднял руку, мол, не подходи.

– Султан, только один вопрос: эта пещера должна была стать нашей могилой, да? Что изменилось? Что еще придумали?

– Уходи. Ваши идут быстро. Хотя ты не собьешься. Тебе ведь известны эти места?

– Известны – Гильзайкудук. Впереди Кулух, граница. Но ты не ответил на мой вопрос.

– Да, могла. Этого требовали ваши хозяева. Но мы им не подчиняемся. Сначала имам хотел оказать им эту услугу, но потом раздумал. Сказал, что это богопротивное дело. Его воля священна. Уходи, ну…

– Ухожу. Спасибо. Может быть, увидимся. Вы ведь здесь серьезно обосновались? Кто твой имам, мюрид?

– Чтобы это понять, нужно быть с нами. Но вы свою партию сыграли. Ваша страна гибнет. Иначе бы вы отсюда не ушли. Теперь наша очередь.

– Чья, Султан?

– Коль выживешь, ищи тех, кто борется против иудеев и крестоносцев, за Великий Халифат. Поймешь. Недолго осталось. Ищи основу.

Под ногами коротко и туго ударила земля. Султан резко повернулся и исчез в темноте, а Аллахвердиев вздрогнул всем телом, ощутив прикосновение к плечу.

– Акбар, ты чего? Это я. Взорвали выход, да? Эге, да они уже испарились? Тебя ждем, а то бойцы уже ропщут, что ты с «духами» остался, – Горшенев покрутил головой.

– Нет, Миша, не возьмут нас в воины Аллаха. Тем более что тут имам объявился.

– Ба, исмаилиты?

– Нет, посерьезней. Те – философы и мистики. А эти, похоже, профессиональные революционеры. Только исламские.

– Ваххабиты, – беспечно хохотнул Мишка, – мало их свои же вешали. Историю пусть учат. Пошли, Акбар. Не дай Бог, передумают. Сколько там твой освежитель действует?

– Думаешь, он?

– Акбар, не лукавь, они нас там уже хотели закопать заживо… Ну, ладно, погнали.

К рассвету, совершенно измотавшись от событий прошедшего дня и ночи, сбив ноги на кочках солончака, группа вышла к оплывшим дувалам пограничного поста Кулух. В пяти километрах отсюда, за мутной Амударьей начиналась родная земля. Родина, Союз Советских Социалистических Республик. И всем очень хотелось согреться, поесть и поспать.

ПОХВАЛА ПАДАЛИ

Глинобитную крепостишку Кулух на берегу реки Кундуз слепили во времена Амануллы-хана. В тридцатые годы в ней прятался от басмачей небольшой гарнизон. Он же успешно взимал дань с контрабандистов и честных торговцев на пути к Шерхан-Бандару или Имамсахибу. К началу восьмидесятых это были развалины, упорно именуемые на картах Генерального штаба «пост Кулух».

Руины стреляют чаще и вернее, чем жилье. Памятуя эту военно-прописную истину, Горшенев приказал рассредоточиться, залечь и держать на прицеле дувал, пока разведка не убедится, что в «Багдаде все спокойно». Дождавшись, когда Рубцов с двумя бойцами короткими перебежками достигли стены, Михаил вынул радиотрубку и задумчиво повертел в руках.

– Куда тут нажимать для вызова? Вот эта зеленая кнопка, наверное? Ну, и чего он молчит? Акбар, ты видел, как они его включали?

– Техника в руках дикаря превращается в кусок металла, – отшутился Аллахвердиев. – Поищи кнопку «он – офф». Погоди, что ты им скажешь?

– А что есть! Где мы, сколько нас, что жрать хотим и домой тоже пора. Или докладывать о выполнении задачи? Не тот случай. О, пошел вызов! Алло… По вашему указанию… Никого рядом нет, – с этими словами Джума отнял трубку от уха и жестом пригласил Акбара слушать вместе. Вопрос «Кто-то слышит ваш разговор?» был дурацким. А с дураками следует обязательно говорить при свидетелях, если, конечно, нельзя промолчать.

Панель на трубке заискрилась зелеными и красными огоньками, пошла какая-то помеха, но прием не ухудшился.

– Не говорите ничего, кроме того, что я вас спрошу. Канал временной стойкости, вы поняли меня?

– Да, я вас услышал.

– Численность группы?

– Девять человек. Один офи…

– Это неважно. Где вы находитесь?

– У поста Кулух.

– Внутри строения?

– Нет. Идет осмотр.

– Там все в порядке. Сосредоточьтесь внутри. Через сорок минут дайте сигнал, красный дым, и ждите борт. В любом случае, до приземления вертолета строения не покидайте. Это важно. В районе неспокойно. Перед посадкой разрядите оружие. Времени не будет. Отвечаете лично. Осмотрите патронники, из гранат запалы вывернуть. Как поняли?

– Понял. Только у нас нет дымов. Костер пойдет?

– Пойдет, – после паузы усмехнулся голос в трубке. – Еще раз напоминаю: дымовой сигнал дайте внутри строения. – И опять Акбара озадачила во время короткого молчания странная пульсирующая помеха. Откуда здесь такой источник?

– Понял. Костер будет.

– Все. До подлета борта трубку держите включенной. У себя. Должны работать индикаторы на панели. Напоминаю, внутри строения. Удачи. Остальное – на месте. Конец связи.

У дувала между тем происходило что-то незапланированное. Вместо сигнала «путь свободен» Рубцов показал «хер» – скрещенные над головой руки – и, не таясь, направился к гряде, за которой залегла группа.

– Что за черт? Если нельзя, так что же он вышивает, как на Бродвее? – Джума после жестких инструкций был явно раздражен.

– Не ворчи… Медик у тебя толковый.

– Ага, забыл, на чем знакомство состоялось!

Доклад Рубцова был до слез прост. За дувалом – сущий скотомогильник. Две дохлые коровы.

– Вонь невозможная, кровь какая-то черная, деготь прямо. Жечь их, что ли, пытались? Пять минут не высидеть. Боец, вон, блеванул желчью. Больше-то нечем. Нет, командир, я туда больше не пойду. А если «сибирка»?

И столько решимости звучало в его словах, что Горшенев вынужден был проявить ту самую разумную инициативу, о которой даже в уставах упомянуто.

– Хорошо. Посылай туда еще пару гонцов. Пусть ребята все, что горит, соберут и запалят костерок. Давайте шустрее. Через тридцать минут воздушное такси обещали.

– Миша, трубку им отдай, помнишь, указание было трубку внутри поста держать.

– Да мать их, этих указчиков, «внутри», «у себя». Пусть берут. Бежать потом за ней!

– Сдается мне, что не будешь ты за ней бегать. И вертушек не будет, – угрюмо промолвил Аллахвердиев, – Рубцов, Коля, давай поближе, соображение есть. Во-первых, задолбить нас желали не друзья Султана, те просто не знали, что с нами делать. Они идейные. Когда уходили, то Султан пожалел, открылся. Команда на уничтожение пошла от тех, кто вас нанимал.

– И ты молчал? И мы шли по их же плану? Да этот «дух» тебя заморочил! А что, если все наоборот? – взвился Горшенев.

– Миша, дай договорить. Идти нам, все одно, если к границе, только сюда. А вот что в трубке радиомаяк – это сто процентов. Говорят, в районе неспокойно, а не меняют место посадки? Зачем разряжать, опять же, оружие заранее? Если есть радиосигнал, да и Кулух не иголка, зачем костер? Не беспокоит тебя весь этот «гондурас»?

– А ты не чеши, – огрызнулся Михаил, – почему молчал там, у колодца? Ну?

– Миша, лет десять назад, в такой же степи, только летом, вышли мы на чабанов. Аксакал расщедрился, мяса сварил. А парнишка их, подпасок, зачерпнул ложку и брякнул: шурпо, мол, нынче с рисом. Старик ему через костер как саданул палкой по голове, тот и отпал. Не понял? Я тоже поначалу. А утром уходили, все же спросил у деда. «Сейчас можно сказать. Теперь вы мяса поели, два дня можете идти по своим делам. А дурачок наш увидел червячка и пошутить решил. Червяк на мясе рос – не вредно. А голодными – вы далеко не уйдете». Вот, Миша, скажи я тебе там, у колодца, про червивое наше мясо, далеко бы мы ушли и куда?

– Ну, ты Омар Хайям! Сменили бы курс.

– Ну и куда? Кашгузар блокирован. Думаешь, на Хоштепа нас не ждут? Может быть, я и ошибаюсь. Недолго ждать осталось.

– Рубцов, что они там запалили? Дохлятину подожгли? – перевел разговор Джума, указывая на столб черного дыма,

– Ага, шашлычок из падали. Вот поднесут и не скажут, как тот чабан, пока не поедим для восстановления сил. Ведро там старое резиновое валялось, сообразили парни. – Рубцов хотел еще что-то добавить, но осекся и завертел головой, предупреждающе поднял руку: – Тихо, братцы. Движок слышу. Так, что у нас там, командир? Какая сторона?

– Восток… Бля, он что, из Ташкургана идет? Похоже… Коля, сигнальщики вернулись? Давай всем команду: рассыпаться, залечь, закопаться… «Воздух», короче. Не стрелять ни в коем случае без моей команды. В песок всем головы, быстрее.

Пара «восьмерок» шла на приличной высоте, метров триста, и на подлете к развалинам не снизилась, ушла на север к границе.

– Ну, не заметили. Дымит ведь классно, – крикнул Рубцов, не покидая ложбинки, прикрытой сухой кугой.

– Лежать всем вмертвую. Это разведка, понял? Вертушки хер знает чьи, похоже, афганские. Не шевелитесь! – заорал Горшенев.

– Нет, Миша, таких «эмтешек» у «зеленых» не было. Это что-то другое, – усмехнулся Акбар, – если не ошибаюсь, северный вариант. Для горной местности тоже годятся. Ну, вот, возвращаются. Дай Бог…

Чего Аллахвердиев просил у Создателя, осталось тайной. Пара вывалилась на этот раз с северо-востока чуть ли не на бреющем полете, скользнула точно над Кулухом и с отчаянным креном стала набирать высоту. Это было знакомо до боли. Через десяток секунд развалины вздыбил мощный двойной разрыв авиабомб. Ударная волна сначала подбросила, а потом буквально вдавила в грунт людей, накрыв удушливой смесью пыли, глины, мелких камней и сухой травы. Но надо отдать должное: полуослепшие и оглохшие бойцы выполняли команду «лежать всем вмертвую», сообразив, что это только начало. Кто из них не видел этой картинки, пусть даже издалека?

Едва начал оседать смерч разрыва, вертолеты появились вновь, на этот раз всаживая в развалины НУРСы. В завершение, покружив над постом, обработали клубящиеся пылью дувалы огнем из курсовых пулеметов.

Подкатился из своего укрытия Рубцов:

– Все целы, командир. Говори, что дальше, а то ведь крыша едет. Не лежать же тут вечно?

– Нет, лежать не годится. А как им в голову ударит наши лохмотья посмотреть, что мы все тут и остались? А? По нашей схеме: «бешеу», а потом разведбат, убедиться, что не даром бомбили? Собирай бойцов. Марш бросок три километра. К реке.

– Значит, прижали, – махнул рукой Рубцов. – А у нас раньше всегда пили, чтобы к речке не прижали. Я вот что хотел спросить: вы же военный корреспондент? Очерки, статьи, все такое. А вот кто нибудь писал похвальное слово о падали? О пользе скотомогильника? Если выживем, напишу сам. Когда бы не коровы те, дохлые… С ума сойти! Кому жизнью обязаны!

– Не гневи судьбу, Коля, – Горшенев глянул в серо-свинцовое небо. – Сам знаешь, от кого в таких делах жизнь зависит. Это нам такое знамение было. Очевидно, лучшего не заслужили. Ну, падаль будешь славить или Бога живого?

АФГАНСКИЙ SOS

Петля затягивалась, и желание дергаться во спасение собственной задницы явно убывало. При взгляде на бойцов, упавших на сырую гальку под берегом, становилось понятным: без еды и отдыха они не пройдут и десяти километров.

– Картина Репина «Приплыли». Говорил же, чтобы к речке не прижали. Выходит, прижали? – подбавил тоски Рубцов и нарочито противным голосом пропел на мотив «Варяга»: – На тоненьких ножках, под самый конец, к нам незаметно подкрался…

– Что дальше? Акбар? – Горшенев с досадой швырнул в мутную воду пустую пачку «LM». – Вот и курево кончилось.

– Не знаю, брат. В Кулух-тепа хода нет. За Вахш выйти, на Пяндж – это километров тридцать по пустыне. Там у Тигровой балки вброд можно попробовать.

– Мы и двух часов не выдержим, – нерадостно усмехнулся Горшенев.

– А тропа эта, над нами, куда идет? – вяло поинтересовался Рубцов. – Если уж шлепать, то не по булыжникам.

– По течению – в Кулух-тепа. Вверх, за мостом – Калай-и-Заль, кишлак узбекский. Работали мы в этом районе от Чардара и ниже, сюда. Самооборонцев уговаривали с кундузскими властями не воевать. Знакомили их с революционными завоеваниями.

– Ага, спецпропаганда! Агитотряды, да? – оживился Рубцов. – Вот и случай представился проверить, как действует. Узбеки же славятся гостеприимством?

– Только приглашения заранее рассылают. Ты к чему клонишь?

– Да к тому, что нам сейчас осталось по-партизански: ждут спереди – нападаем сзади. Закрыт путь к границе – уйдем вглубь, отсидимся чуток.

– Было бы у кого, – резонно заметил Горшенев. – А так, запереться в кишлак, представляешь? Что думаешь, Акбар?

– Думаю, где ты такого медика откопал? Интересные мысли ему в голову приходят. Опять же с «макаровым» вроде не справляется, а с «шайтан-трубой» за милую душу. А насчет «у кого» – это надо проверить. Был тут «инженер» Шерахмад, техник– мелиоратор, бывший, от Басира откололся еще в восемьдесят втором. Авторитет, пятьдесят стволов. С нами мирно жил, а местные власти признавал только потому, что боеприпасы мы через них поставляли. Правда, последний раз я о нем слышал год назад. А так, было дело, в дружбе клялся. Что, Коля, не забыл: инициатива наказуема исполнением? Пойдешь со мной к мосту? Будем гонца ловить.

– Какого еще гонца, – поднялся Рубцов, в готовности идти хоть к черту на рога, лишь бы не сидеть на ледяных голышах у мутной воды. – За бутылочкой винца? Это можно.

Плану Аллахвердиева можно было присвоить название «Афганоавось». Авось заключался в том, что после утреннего фейерверка в Кулух-тепа туда обязательно должен сунуться кто-то из местных. Скорее всего, рахитичный бача – местный пионер-герой или дедушка, уже запросто беседующий с ангелом Азраилом. Шахиды, мученики – бесспорно, в любом виде летального исхода. Впрочем, эти субъекты и есть лучшие разведчики на такой войне, как афганская. Берите шире – отечественная. Это когда «отцы» затеяли, а народу воевать. Эх, жаль, ответить нечем. Сунулись бы они к нам, узнали бы, как стояли в былые годы за свою страну очень старые большевики и совсем юные пионеры!

– А если тебе этот абориген ни гугу? – прищурился Горшенев. – Ты же не…

– Не. Ты угадал. Просто задам вопрос: здоровы ли уважаемые Шерахмад и Карим? А дальше все понятно будет – рвать нам в пески или идти в гости к «духам».

– Карим? Еще один авторитет?

– Брат Шерахмада. Что-то вроде зампотыла. Самооборона – дело родственное. На него – особый расчет. Жена, младшая, родами должна была помереть по всем законам. А хера он хотел – девчонке четырнадцати не было? Кесарили прямо в доме. И кто? Не поверишь. Дерматолог! И вся анестезия – спирт да промедол. Ничего, и пацанчик выжил, и мамаша, и доктор.

– А доктор при чем?

– Да Карим сначала сказал, что застрелит его и себя, если роженица помрет, а потом три ящика водки на майдон переправил. Лично для доктора.

– Ну а ты? Ассистировал, что ли?

– Свечку держал! Точнее, два часа будущего папашу под прицелом. И хрен бы с ним, с дерматологом, сам вызвался. Да ведь там, за занавеской, сестра была. Он резал, а вот зашивала она. Потом, правда, в медсанбате держали эту маму афганскую с месяц. Но ничего, обошлось. Ну, мы пойдем, благословясь. А вы в сторону Кулуха поглядывайте. Помнишь наш закон: после «бешеу» – реализация. А это наши, свои, те самые, что хуже чужих.

– Знал бы кто, маму их… – процедил Горшенев.

– Ну, узнаешь? Альфа, бета, гамма, знамя, сигма, энигма, хуигма. Легче станет? Они свое дело делают. Мы-то, прикинь, вне закона. Ты ведь тоже толком не знаешь, кто тебе бабки давал?

Рубцова Акбар оставил метрах в двадцати от моста. Сам вышел на растрощенный траками бревенчатый настил, снял с плеча автомат и демонстративно повесил на кривые перила. Была причина. На подходе заметил ямку, изобретательно замаскированную кизячной лепехой. Надо же, какие культурные коровы пошли! А вот и бороздка. Управляемый? Не надо, выходит, ждать гонца. Если заложили фугас, значит, охраняют мост. Сами выйдут. Но первым с самооборонцами пообщался Рубцов. Заслышав сзади несуразное и очень уж громко-радостное: «Ассаламун Алейкум! Четоур аст?» – Акбар увидел, что Рубцов приветствует с поднятыми вверх руками двух дюжих узбеков и в живот ему нацелены ободранные до белизны две грозные «пятизарядки». А еще через секунду и его самого очень чувствительно ткнули стволом между лопаток. В такой позиции оставалось только расслабиться, к всеобщему удовольствию. Проигнорировав первые традиционные вопросы военнопленному, Аллахвердиев, не оборачиваясь, по возможности ласково сказал на узбекском: «Если ты сейчас не уберешь свой карамультук от моей спины, то мои братья Шерахмад и Карим воткнут его тебе в твою чистую жопу». Подействовало. Медленно повернувшись, Акбар испытал смешанное чувство стыда, досады и в то же время не мог подавить глупый смех. На прицеле, правда, не карамультука, а старенького «ППШ», его держал подросток с горящими глазами. Дернуло же сказать про «чисто вымытую».

– Сынок, прости мне грубость. Просто у меня сильно болит спина, понимаешь? У меня нет оружия. Ты видишь? Срочно скажи Шерахмаду или Кариму: Акбар, переводчик с майдона, просит помощи. Мой друг сейчас уберет «калашников». Смотри. Эй, Рубцов, положи автомат на землю медленно и отойди. Все в порядке, Коля, есть контакт.

Шерахмад подкатил через час во всей своей боевой мощи: потрепанный «уазик», клепанный доисторический «Лендровер» с пулеметом на крыше и «ботинок Брежнева» – открытый бронетранспортер, из которого высыпались и грамотно залегли человек десять самооборонцев (во дела!) в камуфляже. Сам «инженер», остановив знаком личную охрану, вышел на мост один, чем некстати напомнил Акбару недавнее представление под Термезом. Только вот встречи теплой не получилось. Круглое лицо Шера просто было образцом озабоченности.

– Я не могу принять вас, – выслушав рассказ Акбара, угрюмо сказал Шерахмад. – Ваши разбомбят Калай-и-Заль, если узнают, что вы здесь. Я не хочу ничьей крови. Понимаешь, мы стали жить спокойно. Это же вас бомбили в Кулухе?

– Как здоровье Карима? – пытаясь оттянуть окончательный отказ, спросил Акбар.

– Убит в Кундузе. Когда дивизия ушла, люди Ахмадшо взяли город. Без боя, понимаешь? В свой город вошли. Потом ваши вернулись, ударили. Эта сука пуштунская, Наджиб, испугался, что север отколется. Нет Кундуза и брата нет. Даже тело не нашли, – Шерахмад провел ладонями по лицу.

– Шер, нас немного. Девять человек. И прошу немного: какой ни на есть еды, места, чтобы отдохнуть, и, если есть возможность, завтра к утру подбрось нас за Маликей, поближе к плавням. И еще веревку и пару баллонов, понимаешь?

– Понимаю. Обидно умирать на чужой земле, когда своя рядом. А правду говорят, что сороковая армия может вернуться? «Ватан Гак» вчера слушал, есть такой хабар. Мол, если Пакистан будет вмешиваться.

– Да на кой черт вы нужны «пакам»? У них своих забот хватает.

– Э-э, брат, ты отстал от жизни. Люди от вас идут сюда, а потом на юг, в Кветту, Пешавар.

– Какие люди?

– Разные, – отвел глаза Шер. – Я думаю, ты лучше меня знаешь. Таджики, киргизы, татары. Твои земляки – чеченцы, лезги. Молодые… Говорят, даже один ваш генерал, тоже молодой, с ними ушел. Я знаю, что впереди тяжелые времена, особенно для нас, узбеков.

– И к чему ты готовишься?

– К войне против всех. На островах нас не возьмут.

– Ты поможешь нам? Ведь если вернемся или до островов дело дойдет, то могу и пригодиться, как тогда, а?

– Еду дам. За Халаколь подвезу. Но к границе на десять километров не подойду. Плавни и Тигровая балка сейчас – опасное место. Там свои хозяева. Все в их руках. И оружие, и «пудар», и гостей они переправляют. Дай Бог вам с ними не столкнуться. Потому и советую – переходите Пяндж засветло. Ночь – их время. И никто не мешает? Потихоньку возвращаетесь, да? Наджибу без вас конец.

– Не знаю, – приложил руку к сердцу Акбар. – Говори, куда людей выводить?

– Через час. Здесь на мосту. Подойдет грузовик, «Йокогама». Ложитесь в кузове. К водителю не подходить, не разговаривать. Где остановится – вылезайте без вопросов. Там, увидишь, старая кошара. Можно переночевать. Место спокойное. Хлебом клянись, что так сделаешь.

– Патроны дашь? Пять сорок пять. Цинк? И гранат десятка два? Видишь, теперь я у тебя прошу.

– Дам. Этого добра теперь у нас много. Плохо умирать безоружным. Прощай. Я добро помню, – Шерахмад протянул руку. – Сын Карима – теперь мой сын.

Аллахвердиев, преодолевая внезапно нахлынувшую слабость, спустился с насыпи к Рубцову.

– Ну, Коля, теперь давай назад, один, здесь у них все под контролем, пусть Горшенев под берегом, как мы шли, выводит сюда бойцов. Да чтобы по кустам не шмальнули. Шеровцы здесь оборону держат.

– Что еще сказать? На чем сошлись?

– На середине. Теперь, Коля, международный сигнал бедствия звучит так: «Спасите наших, «духи». Давай, хирург, у нас минут сорок в запасе.

– Какой я хирург, – засмеялся Рубцов. – Я, товарищ майор, бывший комсомолец батальона. И вы про меня даже, наверное, слышали. Ну, тот, что гранату замполиту полка подбросил в модуль. Вот, не посадили, в Термезе оставили, а тут такое дело.

– Там же без жертв обошлось?

– Да все бы нормально, только комиссара гребаного в комнате не было. А в соседней – зампотыл с «пэпэже» барахтался. Она и выскочила в простыне, всему модулю на потеху. Вот этого и не простили потом. Значит: спасите наших, «духи». Афганский SOS? Надо запомнить.

НА КРУГИ СВОЯ…

Велик был соблазн выкинуть из кабины этого странного водителя и рвануть на край прибрежных болот, а там как повезет. Но умен был Шерахмад. Дверка со стороны пассажира ручки не имела, а худой, как смерть, узбек за огромной баранкой в ответ на знаки Рубцова открыть кабину оскалил лошадиные зубы и поднял с сиденья «букет» из двух шашек, батарейки и электродетонатора. Больше вопросов не было.

– Акбар, а что, если этот местный Махно нас просто загоняет, куда ему выгодно. Подальше от себя, а сам потом сдаст? Кто мы ему, в конце концов?

– Допускаю, Миша. Избавиться от нас – желание законное. Шер помнит, как их гоняли за наших пленных или перебежчиков. Труп, но отдай. И приказ «семерки» о смертной казни за уничтожение советских пленных вряд ли отменили – «духи» еще те бюрократы. Но Шер чего-то боится не меньше, чем налета на кишлак. То, что он посадил этого отмороженного за руль, – понятно. Не верит, что в кошаре остановимся. Давай так – пусть думает, что идем мы по его плану. А там видно будет.

– Ну и гостинцы! У них что, Великий пост начался? – Рубцов, забравшийся в кузов, потряс потертым ковровым хурджином. – Лепешки, орехи, кишмиш. А это что? Рис? Плов делать будем? А чего же тогда баранины не дали?

– Ждут, когда из нас шашлык сделают, – усмехнулся Горшенев. – Коля, что еще там есть?

– Два баллона, веревка, кусок бревна, две лопаты нерусские, брезента кусок. Цинк вспоротый, патроны и раз, два, три и три еще – шесть «эфок». Запалы в тряпке. Чай, кажется, в пакетике. Канистра с водой. Все.

– Грузимся, Миша, – Акбар подтолкнул Горшенева к машине, – нельзя тут стоять долго. Езды минут сорок. Обзор хороший. Но пусть бойцы в оба глядят.

Вросшая в землю кошара могла бы стать идеальным пристанищем, если бы не одно обстоятельство: она стояла как шиш посреди чистого поля. Да и судя по свежим следам, сухой золе костра, люди здесь бывали частенько. Особенно насторожили Горшенева окурок «Кента» и обрывки желтой клейкой ленты, какой обычно в караванах обматывали коробки с аппаратурой и сигаретами. Похоже, Шерахмад предложил им расположиться в перевалочном пункте – приграничном караван-сарае. А как нагрянут настоящие хозяева?

– Не нравится мне здесь, – категорически заявил Горшенев Рубцову и Аллахвердиеву, провожавшим взглядами «Йокогаму», водитель которой, подрулив к кошаре, даже двигателя не глушил и баранки из рук не выпускал, только мотал лошадиной мордой, мол, выметайтесь.

– Я вот думаю, когда они нас будут крошить? Засветло пойдут? Эта халупа развалится от пары гранат. И уходить вот так сразу нельзя. Не знаю, откуда, но ведь наблюдают же.

– Тогда пошли рис варить, – Рубцов шагнул к кошаре, – костерчик разведем, окопаемся для вида. Пусть думают, что мы здесь на ночь остаемся.

– Да, комсомолец, если вернемся, иди в командиры. В армии лучше всего быть командиром. А пока тебе, Миша, решать. Я без мандата здесь, но начало плана хорошее. Дальше что?

Джума закинул автомат за плечо:

– Ну, если командиром быть хорошо, тогда и слушайте. Рубцов, положи всех спать. Лепешки, орехи подели. Воду проверь, не подсыпали чего? Разлейте по флягам, часть в канистре вскипятите – чаю попить. Костер разжечь и держать поярче. Два костра. Маяки, а не костры. Назначь впеременку ковырять землю по углам кошары, пусть делают вид, что окапываются. Начнет смеркаться – подъем, и бегом к родной земле. И есть у нас на отдых – три часа от силы.

– А костры горючие зачем? Да еще два?

– А затем, чтобы их приборы ночного виденья ослепли. И еще: будем отходить, свали все барахло в кучу, а вниз пару «эфок», понимаешь? Им подарок и нам сигнал, в случае чего. Только поумнее спрячь, нынче народ пошел недоверчивый.

Чаю никто не дождался. Пожевали черствых пресных лепешек, досталось всем по горсточке кишмиша и грецких орехов. Расстелили брезент и, выложив автоматы у головы, забылись в обморочном сне. Единственное, что успел Рубцов, – заставил набить магазины и рассовать оставшиеся патроны по карманам. Правда, перед этим он проверил за кошарой их пригодность, да и парочку запалов шерахмадовских сжег. Осторожно так закрепил в стене и веревкой чеку выдергивал. Битый комсомолец! Не одни мы поставляли начинающим моджахедам патроны, которые разносили ствол при первом же выстреле, ручные гранаты, взрывающиеся в руках, шнуры, детонирующие в оболочке огнепроводных, и прочие игрушки дьявола. Правда, Акбар как-то участвовал в дознании, когда двух бойцов обвинили в продаже патронов и судили, несмотря на то, что было доказано – они эти патроны в чайнике варили. Оружейники сказали, что на «пять сорок пять» это не действует. А может быть, слабо кипятили?

К закату развиднелось и, едва солнце ушло за Зави-Зард, в вышине задрожали обманчиво крупные звезды.

– Пора, – поднялся от костра Горшенев, – пойду поднимать народ. Звезды – это хорошо, не заблудимся. Вон Полярную как видно, лучше, чем в планетарии. Пойдем, Коля, готовь свой подарок возможным гостям.

– Сейчас, секунду, – Рубцов запрокинул голову к небу, – я вот Большую Медведицу еще могу найти, Марс отличаю, потому что красноватый. А остальное – тьма сплошная. А вы, товарищ майор? Вот слева от ковша что?

– Если имеешь в виду Большую Медведицу, то слева Малый Лев, справа – Рысь. Впереди, чуть левее – Псы Гончие.

– Зверинец, одним словом, – засмеялся Рубцов, – на небе зверинец и на земле живодерня. А откуда вы это знаете, про звезды?

– Видишь ли, Николаша, когда нормальные пацаны на танцы бегали, я астрономический кружок посещал. Теперь они дома, перестройкой занимаются, а я здесь с вами. Вот и вся польза от моих знаний.

Две осколочные гранаты с выдернутыми чеками Рубцов уложил под пакет с рисом, в который осторожно воткнул еще один запал с разогнутыми усиками и от него, не маскируя, перекинул через дверной проем кусок веревки. Не ребус, конечно, для тертого бойца, но в запарке могло отвести глаза.

Горшенев повел группу на северо-запад от кишлака Маликей, к холмам, рассчитывая при подходе к Пянджу, в случае преследования, использовать рельеф местности. Путь удлинялся километра на четыре, зато можно было не опасаться, что на рассвете перестреляют, как сайгаков, с вертолетов в солончаках пустыни Хаджахрег. Мысль была во всех отношениях хорошей, но вот, к сожалению, хорошие мысли на войне приходят в голову многим и, что характерно, по разные стороны баррикад. Едва группа вышла к пологим склонам, как впереди, километрах в двух, блеснул узкий луч прожектора, а затем послышалось мягкое урчание двигателя.

– Акбар? В чем дело? Кто-то едет от границы. Но тут же нет дороги?

– Если «бронник» или джип, на кой черт ему дорога? Здесь как на автодроме катайся. В холмы он не пойдет. И нам выше ползти не надо, чтобы не высветили. А если что, так у нас девять стволов. Отобьемся. Все их преимущество – фары. По ним и ударим, в случае чего.

Через пять минут метрах в ста от того места, где залегла группа, пронесся, высвечивая путь через щелевидные насадки на фарах, «шишарик» – «ГАЗ-66». Все обошлось вполне мирно. Правда, минут через пятнадцать гулкий воздух пустыни донес до них эхо взрыва, а затем приглушенный расстоянием треск автоматных очередей.

– А ведь это по нашу душу пришли, Миша. Похоже, столкнули мы нечаянно две интересные конторы. Теперь вся надежда, пока они с «шишариком» разберутся. А там, видно, люди серьезные. Ночью у границы как хозяева катаются. Вот теперь бы я привалов не делал. Ставь задачу на форсированный марш. Все, что мешает бежать, – пусть бросят. Автомат, два магазина, камеры. Джума, внуши ребятам. Не хочется здесь последний бой принимать. Поднимай дух. Ты же умеешь по-командирски.

Речь Горшенева обступившим его бойцам была краткой:

– Бежать за мной. Рубцов в замыкании. Если хорошо попросить Бога, то он направит все силы, и ум даже, в ваши конечности. В колонну по одному. Камеры? Веревку? Вперед!

Серый рассвет застал их на краю тростниковых джунглей. Под ногами захлюпала черная протухшая жижа. Горшенев выслал вперед дозор и объявил короткий привал.

– Ну, говори, Акбар, что с баллонами делать? Не протащим ведь надутые через эти заросли.

– Не угадал, Миша. Только с их помощью и пробьемся, и не утонем. Надувайте, насколько легких хватит, перетягивайте пополам, по бокам петли вяжите. Понятно, как утюгом пройдем, а если кто провалится в бочагу, так за петлю ухватится.

– Сколько мы выдержим в такой каше? Лед же сущий! Я уже ног не чую, правда, – пожаловался Рубцов.

– Минут тридцать. Потом судорога. Пока ломит – значит, чувствуешь. А если нога от бедра не твоя – не выпускай петлю, просто в луже захлебнешься.

– Акбар, вот бы сейчас твой освежитель пригодился, скажи?

– Нет, командир. Мною и всеми нами сейчас страх правит и боль. Это сильнее.

– Да нет у меня страха, брат. Все по херу, понимаешь.

– Говорю же тебе – страх. Не боязнь, не трусость. А тот, что еще от пращуров-ящеров. Вот когда его нет, то человек не рассуждает – просто ложится и помирает. Ложись, ну? А ствол под челюсть? Нет? Видишь, страх, он нам разум заменяет, когда мозги отказывают.

– Все. Можно отчаливать на этих влагалищах, – Рубцов указал на стянутые баллоны, поразительно напоминавшие огромные черные половые губы с редкими толстыми волосами-веревками.

– Видишь, Миша, о чем он в такой момент думает? И скажи, что это не подсознание?

– Я всегда об этом думаю, – ощерился Рубцов.

– Пошли, за петли хватайся, пошли, мать! – закричал Горшенев.

И вовремя. Не прочавкали и двухсот метров, как над головами зацвикало, дребезжаще заныло. Автоматная дробь сначала была слышна сзади, а потом справа и слева. Их охватывали полукольцом и, возможно, пытались выгнать на «номера»… Стадом диких кабанов они ломились через тростниковые джунгли, боясь встретить смерть в ледяной тухлой жиже на «ничейной» земле. Орали что-то нечеловеческое, били короткими очередями на все четыре стороны. Упавших поднимали пинками. Но пригорок, обещавший спасение, вздыбился минометной вилкой.

– Ложись, ложись, бл. дь! Не стрелять! Бросай на хер, кому… Лежать!

– Всем бросить патроны, уж скоро граница… Акбар, дай бинт. Пакет дай, говорю.

– Зацепило, Миша? Что?

– Нет, нормально. Сдаваться надо. Посекут свои же.

Запенилось вокруг багрово-синего мосластого кулака марлевое кружево.

– Акбар, если что, иди ты… Поймут, надеюсь, со второго раза. Иначе минами забьют. Похоже, участок пристрелян. Суки, знают, куда направить. С мертвых ничего, кроме вони… Все: капитан Горшенев пошел сдаваться. Не стреляйте в белых голубей…

Отстегнув ремень с подсумком, Михаил тяжело поднялся на колени, пополз к лессовому гребню, а потом, рывком выскочив на откос, замахал руками, развевая белые ленты. А за спиной, из-за реки сдвоенно ударили пулеметы. Горшенева отбросило вперед, и Акбар потерял его из виду.

– По е…му Афгану – огонь! Давай.

Десяток автоматных стволов ударили по противоположному берегу. Кто-то толково выпустил две сигнальные ракеты в направлении пулеметных гнезд. Над головами низко заныло, и через несколько секунд серия разрывов грянула на афганском берегу.

Горшенев лежал, уткнувшись лицом в хрупкую, вымороженную полынь, подвернув под себя руки.

– Вы нарушили государственную… На месте… за голову! – Металлический голос обрывисто проникал в сознание.

– Мишка? Джума, ты слышишь?

Сзади навалились вывернули локти.

– Смотри, осторожней. Чтобы не с гранатой. Это у них первое дело. Да пусть он и переворачивает. Слышь, «душара», по-русски понимаешь? О, кивает! Поверни другана лицом.

Отошли неспешно, держа автоматы наготове.

– Мишка, сейчас, погоди.

Пугающая белизна лба и щек. Синие, будто сшитые губы. Красный комок бинта прижат к груди…

СДЕЛКА

Счастье – это когда не мешают осознать, какой ты есть мудак. Мне хорошо на сухих досках, в синем полумраке. И температура, похоже, уставная – восемнадцать выше нуля. Если не спать, то и не зябко.

– Майор Аллахвердиев?

Что-то ты, сука, осторожно и очень вежливо спрашиваешь. Или тут еще кто-то есть? Интересно, конвоира за дверью оставил. В «гражданке» – это еще занятней. И пахнет весело, свежо. Что-то новое.

– Понимаю. Влезли не свое дело. Много планов серьезных разрушили. И сказать вам нечего.

– А вам, простите, не знаю, с кем говорю, есть что сказать?

– Ну, не злитесь. Георгий. Имя настоящее, а звание, ну, это не важно. Так что можно по имени. Вот это добавит доверия? – На широкой ладони блеснули пластинки микрокассет. – Запись ваших бесед со следователем. Могу оставить на память.

– Дайте лучше закурить. А как они меня месили, там тоже прописалось?

– Да как сказать… «Театр у микрофона». Не доказательство. Давайте покурим на свежем воздухе.

В каком направлении мчалась новенькая «восьмерка», Акбар понял, только когда мелькнул за окном указатель «Шуро». Отсюда в полусотне километров – Курган-Тюбе, а там и Душанбе, цивилизация. Впрочем, какая разница? Сделка уже состоялась. В противном случае…

– Сложнее всего было найти вам место во всей… – Георгий явно затруднялся подобрать определение.

– Да ладно уж, говорите прямо, авантюре.

– Если в смысле предвидения, то можно и так. Зря это слово сделали ругательным. Сегодня авантюра – завтра прогресс, открытие.

– Прямо завтра?

– Пусть через год-другой. Пять лет не срок, а? Условия такие: прежде всего вы не разыскиваете никого из участников вашего похода. Ни Рубцова, ни Горшенева, ни…

– Джума жив! – выдохнул Акбар. – Где он?

– Ну вот, – по-прежнему спокойно сказал Георгий, – договорились же? Жив. Служить не будет. Искать не надо. Навредите ему, себе, другим хорошим людям. Дальше: не интересуйтесь до времени такими темами, как Шаеста, Бадабер, «кунарские страсти».

– И это прокачали? Можно пояснить, почему? Или «умер Максим, ну х… с ним!»?

– Героев забывать грех. Но есть миф. И есть люди, которые тогда были солдатами, офицерами, а теперь нужны в ином качестве. Знаете, почему опасно разрушать мифы? Вместо одного старого рождается два молодых. И они требуют новых жертв.

– Что еще? В чем ограничения?

– Да Бог с вами! Вы такую свободу получаете, что и мечтать не могли. Вот вы сейчас в Киеве? Хотите куда-нибудь в группу войск?

– Пока нет. Не знаю…

– И правильно. Сейчас на Украине интересные события развиваются. Скажем, я звоню вам, прошу обратить внимание на какой-либо факт, персонаж. Дальше – ваша воля. Только уговор такой: отреагировать на полную катушку в соответствии со своими, подчеркиваю, со своими, убеждениями.

– А если у меня нет убеждений?

– Не лукавьте. Потому-то на вас и обратили внимание, что есть. И по любому поводу. Вы – вечный оппозиционер.

– Комплекс Иуды? Благодарю.

– Разве я не прав? Даже здесь вам все поперек!

А задания были простые и даже очень совместимые с работой в газете. Обратить внимание на демократические движения. Выразить свое отношение к созданию украинской армии, непременно в беседе с радиокорреспондентом, который будет вести опрос у Золотых ворот. Помочь опубликовать серию материалов о декабристах-южанах. Написать о женщинах на афганской войне для популярного журнала. Как-то передали видеокассету с документальным фильмом «Афганское сражение» и попросили показать ее в студенческой среде. В меру правдивый фильм, снятый англичанами в сороковой армии и у моджахедов под Кандагаром. Там «духи» собирались воевать до победного конца, с минометами и автоматами, а советские воины на фоне «Ураганов» и пикирующих на кишлаки «сушек» благодушно заявляли о бессмысленности войны в Афганистане.

Позже, в Северной группе войск, ориентировали на публикацию материалов о бедственном материальном положении офицеров и отношении поляков к памятникам Великой Отечественной войны. В Санкт-Петербурге заказали несколько зарисовок о вьетнамской диаспоре для совершенно непопулярной газетенки, снабдили информацией о нелегальном вывозе через финскую границу органов для пересадки. Потом предоставили опасно-подробные сведения о «роялистах» – группе солидных людей, державших в своих руках массовую торговлю импортным спиртом для примусов, которым всласть упивался пролетариат в начале девяностых годов. Гениальные операции проворачивали в полуживой Северной столице ее новые хозяева. Вот с тем же спиртиком. Всенародно любимый телеведущий вдруг ошарашил народ известием о том, что в ближайшие дни власти запретят продажу «Рояля». И ринулись «язвенники и трезвенники», так, на всякий случай. Скупали десятками литров. А пойло, как торжище новгородское, не оскудевает! Еще бы! В устье Невы стояли танкеры, залитые «Роялем» под завязку. Надо было продать. И продали.

Летом 1994-го Георгий организовал Аллахвердиеву командировку в Таджикистан. Кому-то, очень дальновидному, понадобились немедленные отклики на теракты против российских военнослужащих, информационная поддержка казачьей (!) общины в Душанбе. Аллахвердиев «отбился» небольшой, весьма поверхностной корреспонденцией.

– В начале прошлого века в Санкт-Петербурге решался, да не решился вопрос о создании на российско-афганской границе казачьего войска – «Амударьинского», по названию порубежной реки. Но, как говорится, казацкому роду нет переводу, и через 90 лет в Таджикистане была создана казачья община – «Амударьинская линия».

Летом 1991 года, когда сплачивались в добровольный союз душанбинские наследники казачьих традиций, было не до шуток и маскарада. В Таджикистане разгоралась гражданская война. И в это тревожное время, когда демисламисты открыто заявляли, что русскоязычное население республики может сыграть роль «живого щита», кандидат исторических наук, знаток Востока Виктор Дубовицкий объединил вокруг Свято-Никольского православного собора в Душанбе несколько десятков потомков донцов, кубанцев, оренбуржцев, забайкальцев.

– Давайте вернемся в июнь 1991-го, когда все начиналось, – сказал атаман есаул Виктор Дубовицкий. – Известно, казаки – «за Веру, Царя и Отечество», а тут парад суверенитетов… Казаки от своей свободы никогда не отказывались, но и волю других уважали. А объединились мы прежде всего потому, что необходимо было противостоять бедам, помогать друг другу, нуждающимся. Казачья молодежь ночами работала в городских пекарнях, пора была военно-митинговая… Удалось решить вопрос с продовольствием для сотен соотечественников. Не чурались самой тяжелой работы, помогали больным и немощным. Особой заботой был православный храм – поддерживали здесь порядок и чистоту, готовили к праздникам, ремонтировали.

– На собраниях общины доводилось видеть офицеров Российской армии, прапорщиков.

– Мы поддерживаем товарищеские связи с российскими пограничниками, 201-й мотострелковой дивизией. Тридцать общинников были направлены в военные училища России, большинство из них уже служат в Российской армии. Некоторые вернулись и продолжают ратный путь в Таджикистане.

К его удивлению, корреспонденцию напечатали в нескольких региональных газетах, а главное: таджикистанские казаки стали объектом паломничества молодых российских журналистов.

На вопрос Георгия о перспективах «Амударьинской линии» Аллахвердиев ответил без колебаний:

– B казаки-разбойники им играть не дадут. Героин – забота национальная. Будут жить, пока наши пограничники стоят. А потом или перебьют, или по тюрьмам рассуют.

– Кошачий глаз? – хмыкнул в трубку Георгий. – Может быть. Но не так скоро. Кстати, на днях встречайте нашего друга и посылочку. Мы вас не забываем.

«Наш друг» действительно нарисовался у черных железных дверей корпункта уже через день. Умеют прислеживать! Ну-ну, проверьте. Аллахвердиев с минуту изучал в глазок плотного краснолицего мужика лет тридцати, уделив особое внимание двум объемистым чемоданам. Так в командировки не собираются. Это из области: «Я к вам пришел навеки поселиться». Так и вышло. Гость, попросивший чуть ли не с порога говорить громче по причине глухоты, отрекомендовался корреспондентом «Педагогического обозрения» и протянул Акбару плотный конверт.

Читая «дружеское послание», Акбар трижды порывался набрать московский номер Георгия, потом тихо матерился, но в конце концов достал початую бутылку «Золотого ангела» – вонючей импортной водки, пошел на кухню, чтобы по-человечески встретить гостя. Точнее, нового хозяина корпункта на два ближайших месяца. Если все будет хорошо.

Воистину, спасая душу – теряешь то, для чего она создана! С прочтением письма предлагалось незамедлительно убыть в Махачкалу, что само по себе было неплохо – родной город! А там заняться освещением деятельности местных ревнителей ислама, в просторечии именуемых ваххабитами. Вот это было значительно хуже. Христианский социализм – сущий бордель по сравнению с исламским коммунизмом!

Несколько озадачил предписанный маршрут. Поездом до Ташкента, затем в Ашхабад и Красноводск (недавно переименованный в Голову Всех Туркмен – Туркменбаши), морем до Баку и вновь на поезде в Махачкалу. Блин, в Москву через Париж было бы удобней! Тем более что уже в Ташкенте едва не арестовали за попытку незаконной торговли валютой. Ничуть не сомневаясь, Аллахвердиев хотел расплатиться долларами в привокзальном ресторанчике и получить сдачу узбекскими сумами. Едва откупился от плотных, ежиком остриженных и очень агрессивных агентов местной безопасности. Они же, получив за углом сто баксов на двоих, вежливо просветили, что подобный способ оплаты мог обойтись в пять лет колонии строгого режима. Только в Дагестане, который упорно хранил звание «советского», Аллахвердиев понял – предписанный маршрут должен был возвратить его к «реалиям Востока на постсоветском пространстве». С двумя из этих реалий – чесоткой и вшами, подхваченными в пути, – он боролся дома.

Махачкала. Со смертью СССР жизнерадостный, вкусный, как молодое вино, приморский город вдруг превратился в дикую смесь свалки, мечети и бесконечного нищенского базара. Молодые люди с пугающе-пустыми взорами, в кружевных белых тюбетейках и коротких полотняных шароварах ходили группками по старому бульвару, прижимая к груди засаленные брошюрки с арабской вязью. У глуповато-роскошных особняков дежурили бородатые молодцы с автоматами на изготовку, а подъезды к правительственным зданиям были перекрыты бетонными блоками. И грязь, та самая, с которой боролись горские интеллигенты и русские дворники, вылезла наружу. Аллахвердиев озадачился: малая родина напоминала захолустный арабский городишко на краю пустыни: рай за трехметровым забором и многослойная помойка на улице. По ночам, хоть и реже, чем в Душанбе, вспыхивали перестрелки, рокотали бронетранспортеры. Восход оглашали муэдзины, чьи голоса, усиленные динамиками и раздробленные эхом моря, живо напоминали «Весну священную».

Несколько удручил визит к двоюродному брату. В прихожей Акбар заметил обрезок водопроводной трубы. Оказалось, вовсе и не дубинка! Внутри патрон двенадцатого калибра, набитый картечью, и примитивный спуск.

– А сверху еще гвозди рубленые, – поделился родственник. – Лупара! Если кто будет ломиться – самое то. А если найдут – ничего не ведаю. Нашел во дворе, думал, в хозяйстве пригодится. Не улыбайся, здесь своя война идет. Может, не такая громкая, как у таджиков, но коварней, это точно. Если кого решили убрать, нагнуть или хату отнять – уберут, нагнут и выживут!

Легкий скепсис Аллахвердиева относительно войны в родном краю растаял буквально через час. К себе он вынужден был добираться окольными путями. Подходы к дому были перекрыты бронетранспортерами – милиция выкуривала боевиков из особняка в мавританском стиле. Странно, а говорили, что там поселился думский депутат? Окончательно поднял настроение рассказ матери о том, что незадолго до его приезда какие-то «банабаки» заявились с вопросом, где, мол, твой сын? И без околичностей предложили сообщить, что пора ему вступать в национальное движение «Подвал».

– «Садвал», мама, «Единство» по-лезгински, – простонал Аллахвердиев. – Ну, и что ты им?

– Погнала по матушке по Волге! Они же знали, что ты служишь. И твое звание тоже. А что они старухе сделают?

– Сделают, мама! С них станется.

На следующий день Аллахвердиев предусмотрительно снял номер в гостинице у колхозного рынка. Гордое имя «Казбек» несколько смягчало отсутствие горячей воды и лампочек. Зато при входе путь постояльцам преграждала мощная двойная решетка.

– Куелдаются тут по ночам, – хмуро удовлетворила недоумение Аллахвердиева дежурная по гостинице.

САЛАФИЙЯ

Не исключено, Господь, смешав языки во время Вавилонского столпотворения, чудесным образом переместил большую часть фанатичных строителей в Дагестан. А чтобы они и впредь не могли договориться ни о чем, еще и разделил их неприступными горами. Эта природная разобщенность, как и все явления в этой жизни, не была ни благом, ни злом. Просто время здесь текло медленней. Христианство сюда принесли армяне и грузины, ислам – арабы и персы. Революцию – евреи. Договорись тут! Особенно после того, как рухнула надежда на светлое коммунистическое будущее. И осталась одна надежда – ислам. А почему бы и нет? Россия строит храмы, Дагестан – мечети. «Аллах Акбар» ничем не хуже «Аллилуйя». Правда, ощутимая разница была в том, что православие налегало на смирение и покаяние, а местные реформаторы ислама – на очищение веры во имя социальной справедливости. Воистину, нищих будете всегда иметь! А коль так, то и революция не за горами. Она в горах. Если уж духовный лидер договорился до того, что «…путь мусульман от времен Кавказской войны, от начала до конца был полон реформаторства. Они были в первую очередь фундаментальными мусульманами…», то чего же требовать от пасомых? «Черный передел», горный передел – какая разница! Обижен властью – присоединяйся к тем, кто за праведную жизнь, на основе истинного ислама. Сначала в отдельно взятом ауле, потом во всем Дагестане, далее на Северном Кавказе, а там татары поддержат, и до Москвы, где два миллиона мусульман (явных и тайных!), рукой подать. Однако и власть не дремала: официальная пресса была полна гневных откликов на мракобесие ваххабитов-салафиитов – сторонников создания мусульманского государства на Кавказе. В одной из публикаций под хлестким заголовком «Ваххабит с разрядом» клеймили «проходимца» Гусейна Багандова, прозрачно намекая на его спортивно-криминальное прошлое и заслуженный крах на выборах в какие-то местные органы. Так себе статейка, но то, что упомянутый ваххабит Багандов был закадычным другом отрочества Аллахвердиева, совершенно меняло дело! Вот он, Вергилий. Если борется так же, как в шестидесятых, на ковре, то лучшего проводника и консультанта не найти.

В памяти остался скуластый смуглый крепыш, с которым боялись связываться самые отъявленные хулиганы. Легко знакомился с девчонками, но не страдал, не воздыхал, цветов не дарил. Напротив, они его оделяли конфетами в ходе трудных переговоров, где он выступал от имени новоиспеченных Ромео. Мастерил транзисторные приемники, пряча мудреные схемы в мыльницы, скучал на уроках литературы, но только до той поры, пока не втемяшилось ему в голову «Облако в штанах». Наизусть выучил, да с такой экспрессией читал, что учительница Нона Михайловна, миниатюрная еврейка, рожденная в концлагере, слезы вытирала. Акбар с ним сошелся быстро и на очень твердой основе, в полном смысле слова. Пошли в начале сентября на море всем классом после уроков. Как силой не поиграть на виду у девчонок? Тем более что Аллахвердиев числился в новичках. Схватились бороться. Дважды Акбар бросил Гусейна на песок. А на третий, не выдержав темпа, – лег на лопатки. Вот когда брякнулся спиной, то ощутил под тонким слоем песка – скалу. Больно было. А ведь на нее дважды бросал соперника, но тот и виду не подал. С тех пор сколько ни боролись – схема одна. В двух схватках побеждал Акбар – эффектно. А в третьей, неторопливо, ломая отчаянное сопротивление, Гусейн как гвоздями прибивал его к ковру, а чаще к траве или песку. Вольная борьба – она на природе правильней идет. Но по жизни, в самом начале, не сложилось у парня. На втором курсе института – судимость, условный срок. Взял на себя вину старшего родственника. Это последнее, что достоверно знал Аллахвердиев. Потом глухие вести о том, что спился, уехал. Как-то зашел к однокласснику домой, а там вроде и не узнали, стали допрашивать: кто такой, зачем тебе Гусейн? Так и положено. Зайдите в любой аул, спросите Магомеда Магомедова, где живет? Если вы чужак – направят окольным путем. А тем временем сообщат сыну Магомеда, что его разыскивает какой-то чужак. Нет ли опасности? Родной аул – последнее пристанище горца. А недоверчивость с веками растет. Видимо, у Гусейна не кончилась полоса неудач.

К дому из рваного камня, фамильной крепости Багандовых, Акбар подошел в сумерках, когда над морем смешивались вопли чаек, гудки теплоходов и страстные призывы на вечернюю молитву. Самое время начинать богоугодные дела. Уверенный, что за ним наблюдают в окна-бойницы, Акбар преклонил колени в молитвенной позе, обратившись лицом к востоку. Явно кибла в родных местах была значительно южнее, но недаром же Аллах заставил солнце вставать с одной стороны? Или где-то оно встает на западе?

Через несколько минут узкая резная калитка отворилась, и в проеме возник седой атлет с орлиным носом и густым румянцем на смуглом скуластом лице. Его одеяние: белая до колен рубаха, широченные шаровары и кавуши – остроносые чувяки, моментально настроили Акбара на нужный лад.

– Ассаламун Алейкум ва рахмати ва баракатуллах, хаджи Хуссейн! – нараспев произнес он, прижимая руки к груди.

– Ва алейкум ва сала… Акбар? Ты?

Через десять минут старые друзья сидели в уютной гостиной у кальяна и прерывали приятную беседу лишь для того, чтобы опрокинуть в себя очередную стопку кизлярского коньяка. Убранство гостиной позволяло судить о том, что «ваххабит с разрядом» особо не бедствует. На старинном лезгинском ковре устроился седельный пистолет, огромный кинжал в парадных ножнах кубачинской работы, окованный серебром турий рог. Над дверью висели горская шашка и старинное, с кремневым замком ружье. Да и коньячный набор из черненого серебра, вызолоченный изнутри, тянул на музейный экспонат.

– Теперь все можно купить. Мастерам развязали руки. Был бы заказчик, – усмехнулся Гусейн. – Только тебя другое интересует, да? По глазам вижу. Ну, скажи, читал, наверное, про мои связи с ваххабитами? Не ошибся?

– Нет, брат, – вздохнул Акбар, – в корень зришь. Давай, рассказывай, как дошли мы до жизни такой? Вокзал травой зарос, по ночам пальба, в Москву не проехать, не пройти, русские побежали. И при чем здесь эти мусульманские пуритане? Они ведь себя ваххабитами не называют, так?

– Вижу, подготовился. Для какой газеты?

– Для себя. А вдруг примкну. У меня и лозунг есть: «Кавказ един, но вера разная».

– Не кощунствуй! Откуда я знаю, на кого ты сейчас работаешь? Кто ты теперь? Почти двадцать лет не виделись.

– Все, брат! За этими словами – конец беседы. Я ведь тоже не знаю, точнее, не могу понять, зачем тебе все это? Вспомни, когда я по Сегалю учился да Коран по буквам разбирал, вы посмеивались. Что теперь? Очистились?

– Ладно, не выступай. Я и сам могу тебе таких вопросов накидать о судьбах Отечества! Что сам понимаю – скажу. Сколько нищих – столько и ваххабитов. Сколько обиженных властью – столько и ваххабитов. Много. В родном Дагестане – каждый десятый. Как Москва узду партийную потеряла, так и началось. Сначала в Кадарской зоне, в Чабанмахи, Карамахи. Им просто жить не давали. Пока дальнобойщик в село доберется – остригут и шкуру снимут. Терпели, на власть уповали. Сам знаешь, даргинцы – народ мирный. А как стало невтерпеж – пару раз выступили с оружием – зауважали. А теперь в каждом доме – карабин или что покруче. Из Чечни все могут доставить.

Если за правду стоишь, то как самому жить? По правде, так? Правда – идея. Шамиль – история. Коммунизм – утопия. А вот ислам – вечно живое учение и закон. Как раз то, чего не хватало. И пример живой появился, «Адолат».

– Постой, но это же Фергана, Маргилан? Узбеки тут при чем?

– А при том, что дагестанцев там всегда было много. Переняли опыт, как говорится.

– Переняли? До конца? Или не знают, что «Адолат» теперь в глухом подполье. У Каримова не забалуешь.

– Хорошо ему с одним народом! Но ведь результат налицо. Где салафииты – водки, вина и даже пива не продают. Табак – харам. Воровства нет, драк тоже. Игральные автоматы разбили, за наркотики секут прилюдно. Ну, сам понимаешь, если строго по шариату, то и в одежде запреты, ограничения обычные.

– До суверенитета еще не додумались?

– Разве только в составе Чечни, – засмеялся Гусейн. – Ее со счета не сбросишь. Но тут и загвоздка. От помощи ичкерийской не отказываются, но в остальном – за единый Дагестан. Первая заповедь – раскол уммы самое страшное преступление.

– Помнят хариджитов?

– Да им тут умные люди многое напомнили. Точнее, рассказали, чего они и не знали. И тоже палка о двух концах! Наши мазарам кланяются, а настоящие салафииты порицают, дескать, нельзя поклоняться мертвым. Суфизм у них заблуждение, то есть весь Дагестан надо переучивать. Джихад у них только оборонительный и наступательный, никаких «больших» и «малых» джихадов не признают. Газават, он и в Африке газават! А главное – никаких посредников между Богом и человеком. Знакомо? А теперь представь себе, как к ним духовные управления относятся. Договорились до того, что каждый, кто убьет ваххабита или будет убит ваххабитом, – попадет в рай.

– Насчет умных людей можно подробней? Откуда?

– Арабы, наши земляки, внуки тех, кто еще в семнадцатом ушел. Теперь всех пускают. Они-то всю историю от Аль-Ваххаба знают. Опять же, пример живой в хадже видят – саудиты неплохо живут, правда? А почему? Нефть? Так и у нас есть. Очистили ислам – вот секрет!

– Было уже, – махнул рукой Аллахвердиев, – сколько раз эту салафийю использовали, вроде военного коммунизма, а потом как наедятся, то развешивали вдоль дорог. Торговать мешают! Если все, как ты сказал, то выбрана самая неудачная форма социального протеста. И закончится все это большой кровью. Сейчас у них наступательный джихад, потом уйдут в глухую оборону, а пушки у безбожников. По исламским террористам-ваххабитам – огонь! Выживает только золотая середина. Греши и кайся. Кайся и греши – вот что угодно этой жизни.

– А Богу? Что угодно ему?

– Наверное, то, что получается. Ни рай, ни ад еще не отменили. Не хочу об этом. Свози меня в Кадар. Не знаю этих мест. Касумкент, Верхнее Казанище, Араканское ущелье – вот все путешествия. Это возможно?

– Ну, в принципе, – поскучнел Гусейн. – Не знаю, правильно ли будет. Конечно, это можно. Но ты и сам же… Транспорт найдем. Погоди, не обижайся. Давай так: ты ведь не за картинкой едешь? Кстати, снимать не рекомендую и бриться необязательно… А если вглубь, тут нужно посоветоваться. Иначе не пойдут на контакт.

– Имам баялды, – язвительно заметил Аллахвердиев, – если они против посредников, то что же к истинному учению дорогу заграждают. Поэтому и говорю: имам сошел с ума. Хорошо. Сколько нужно времени для того, чтобы твоя таможня дала добро?

– Завтра в обед буду знать, – Гусейн протянул руку, – давай свое удостоверение, копию сниму.

– Держи, только там Георгий Победоносец. Это ничего?

– Сойдет. На всякий случай, среди салафиитов – бывшие православные не редкость. И это, рубашку с длинным рукавом возьми, только не шелковую.

– Гусейн, я тебе по старым временам скажу: бывшие атеисты чаще всего уходили к баптистам. И такие бляди платочки надевали, и пить-курить бросали! Тот же эффект. Как только на земле бардак, вспоминают о Боге. Библию пусть читают. Иов-многострадальный хорошо по этому поводу выразился. Кстати, если ты уж будешь меня прокачивать через своих имамов, то позволь и твою фамилию назвать моим «шейхам». Без обиды?

– Называй. Я после всех этих дебатов газетных – человек публичный. Хорошо, не девка! Может быть, даже к лучшему, вдруг узнают, с кем ты связался. И отговорят?

Аллахвердиев от души рассмеялся:

– Брат, так прокачивали лет двадцать назад. Если честно, то я сам не возьму в толк, зачем им это нужно. Только дурак может вводить в Дагестане чужой мазхаб. Тут своего-то не понимают толком. Или не знаешь, кто и как сюда ислам принес? И к кому. Просто человеку в горах – Магомет понятнее Христа.

– Это потому, что горы ближе к Богу, – сделав постное лицо, заключил Гусейн.

В гостиницу Аллахвердиев не пошел только потому, что, простояв минут двадцать на приморском шоссе у мрачного здания инфекционной больницы, не смог остановить такси. Зато дождался патрульной машины. Эта остановилась без всякой просьбы. Пока один из милиционеров искал знакомые буквы в загранпаспорте, второй, зайдя в тыл, прохлопал Акбара от спины до щиколоток и разочарованно бросил напарнику: «Э, чисто». Правильно, денег в Махачкале по вечерам он не брал еще с отроческих лет. Страж порядка благоухал курдючным салом и чесноком. Не иначе, хинкалом отужинал. Вспомнив, что буфета в гостинице нет, Акбар поплелся домой, благо было рядом. И правильно сделал: ночью в номер, где он поселился, метнули пару бутылок с зажигательной смесью. Поскольку алиби было полным, к тому же он запомнил номер патрульной машины и фамилию одного из милиционеров, особых объяснений в райотделе он не давал. На прощанье следователь буркнул, что вся смута в мире от газетных писак, и был немало удивлен, когда Аллахвердиев с этим охотно согласился и даже предложил всех журналистов переселить в ИТК за разжигание низменных страстей и любопытство.

– Я не шучу, товарищ майор милиции, одна Политковская чего стоит! Или тот же Измайлов.

– Вы знакомы, – ухватился следователь, – пишете в их газету?

– Нет, что вы, просто фамилии такие интересные. А Измайлов наш земляк, но лично не знаком, – поспешил откланяться Аллахвердиев.

Неумелая «наружка» у дома не очень обеспокоила. В его отсутствие побывал Гусейн и оставил записку следующего содержания: «Так бы и сказал! Нехорошо комедию ломать. Выезд в 14.00». Понятно, прокачали и повели. Это неплохо. Хуже, если ты – «неуловимый Джон», который «никому на хер не нужен».

«ДЖЕМАЛЬ»

Грязно-белый червяк отчаянно извивался на пожухлой затоптанной траве. Красный нейлоновый шнур туго опоясывал шею, ноги под коленями и у ступней. Грузовик, из которого выбросили жертву, медленно отъехал, и курсанты замкнули каре.

– Кто думает, что в этом мешке – человек, глубоко ошибается, – голос начальника лагеря был лишен каких-либо эмоций и, казалось, падал в пустоту, поскольку принцип «слушай и молчи» был одним из главных в «Джемале». – Это – враг. Кто сомневается, пусть вспомнит, что он видел вчера на фотографиях. Уничтожить врага – святое дело. Все. Приступайте.

Снимки, обнаруженные у русского сержанта, призванного из Кизляра, были действительно убойными. На первом плане выложенные в ряд, истыканные пулями моджахеды, уже тронутые зеленью разложения, а над ними, подбоченясь, гордо стоят бойцы в пятнистых майках. И черт его дернул привезти в терскую станицу этот диск! Всем живым на этих фотографиях был заочно вынесен приговор. А найти – чего уж проще: неделю подержали в яме и предложили опознать товарищей. Вроде и не секрет, не военная тайна, тем более что подразделение вычислили по строению на заднем плане и номерам бронетранспортеров.

На ходу, обнажая длинное узкое лезвие, к месту казни направился заросший рыжей щетиной крепыш в блеклом американском камуфляже. Акбар его раньше не примечал. Очевидно, из четвертого взвода, новички, их вяжут кровью. С другой стороны деловито подошел оператор, долговязый юнец, досаждавший Акбару вопросами о том, как стать настоящим журналистом. Деловито выбрал точку съемки, обвел объективом курсантское каре и, не отрываясь от окуляра, кивнул головой. «Хайр-эд-дин», как мысленно окрестил крепыша Акбар за его рыжую бороду, опустился на одно колено, захватил подбородок пленника, не спеша прорезал ткань в области шеи, а потом с силой полоснул лезвием, одновременно пригибая голову жертвы к груди. Свистящий звук вырвался наружу, сменяясь бульканьем и харканьем гортани. Ткань по бокам вздулась и потемнела. Тело забилось в предсмертных конвульсиях. Рыжебородый поднял клинок, нацелил его в область сердца и вопросительно посмотрел на начальника лагеря. Тот, с презрительной миной, разрешающе махнул рукой. Крепыш оседлал корчащееся тело и, протяжно хакнув, вогнал нож ниже ключицы.

Кошмар начался неделю назад. Нет, все шло просто отлично! Новенькая «Мазда» уверенно шла по перевалам, каменистым руслам в ущельях. Гусейн был настроен благодушно и даже не пытался выудить информацию о покровителях Аллахвердиева. Рассуждал по пути о том, что у разных народов разная степень склонности к традиционным образцам поведения, что в таком государстве, как Россия, возможен правовой плюрализм. Акбар рассеянно слушал его, поглощенный магической, суровой красотой гор. В конце концов, когда Гусейн заявил, что шариат – самое действенное средство исламской демократии, Акбар ядовито заметил: «Кто к власти для шариата, кто к шариату за властью. Ты из каких будешь?» После этого источник благочестивого красноречия иссяк, и он предложил остановиться перекусить в ближайшем удобном месте на природе. Таковым оказался пустующий домик дорожного мастера перед кувшинообразным входом в ущелье.

На каменном столике под дикой маслиной разложили снедь: вареную баранину, балык, брынзу, помидоры, чуреки, бутылки целебной «Рычал-Су». Пряный запах цветущего дерева, легкий ветерок расслабили Аллахвердиева, и он подумал, что хорошо бы вот здесь и остаться, не вести натужных разговоров, не лезть в чужую для него жизнь. Ну почему везде нужно принимать чью-то сторону? И как быть, если в жилах течет кровь горца и казачки? И что делать, если даже в веротерпимой России не хуже сурепки попер бытовой национализм? Вечные вопросы страны тупо-остроконечников.

– К нам, кажется, гости? – прервал его раздумья водитель, седой кумык, видом напоминавший бывшего профессионального борца. Рокот двигателя со стороны ущелья нарастал.

– Все гости от Бога. Чем богаты… – беспечно отозвался Гусейн, но водитель заторопился к машине. Краем глаза Аллахвердиев успел заметить, как он вынул из-под сиденья продолговатый сверток в цветной тряпице и засунул его под широкую, навыпуск, рубаху.

«Хаммер», с тонированными стеклами, покрытый коркой грязи, вырвался на подъем и резко затормозил, едва не уткнувшись кенгурятником в «Мазду».

– Эй, хайван, козел горный, что ты делаешь, – выругался Гусейн и недоуменно посмотрел на Акбара. – Клянусь, не должен никто препятствия чинить. Большие люди за тебя поручились!

– Что козел – это точно, в лоб идет, – приподнялся Аллахвердиев. – Сейчас и рога увидим.

Он не ошибся. Двери щегольского броневичка распахнулись, и наружу высунулись два ствола «РПК». Гусейн в досаде хлопнул ладонями по столу, неудачно расплющив помидор, а водитель завел правую руку под рубашку.

– Не вздумай. Не тронь. Руки на стол положи. Это по мою душу, – Аллахвердиев шагнул навстречу нежданным гостям. Похоже, Гусейн и впрямь был не в курсе. Но к чему весь этот маскарад? Ну, хорошо.

– Ассаламун алейкум, ва рахматулла ва баракатулла, дорогие автоматы Калашникова. А где ваши доблестные хозяева? Пусть отведают с нами хлеба, – Акбар с усилием сдерживал нарастающее раздражение. Если нужно было его убрать, то к чему весь этот фарс?

– Ты по-прежнему многословен, майор или подполковник? Обойди машину, сядь за водителем. Один, – властный голос из полумрака салона показался знакомым. Опустив голову, стараясь сосредоточиться, Акбар медленно пошел к «Хаммеру». Кто? Где звучал этот голос? Сила, скрытая насмешка.

– Смелей… Ты же ищешь основу? Она рядом, – последние слова были обращены к нему на фарси, только вот почему-то основа прозвучала на арабском – «кайеда».

– Султан? Я не ошибся? – Акбар в неуверенности остановился.

– Потом. Скажи своему другу, чтобы он не шел следом.

Акбар развернулся, выставил скрещенные руки:

– Гусейн, все нормально. Это действительно за мной. Увидимся. К матушке не заходи. Не волнуй, хорошо? Салам, брат, спасибо. Скоро буду…

Скоро не получилось. Уже неделю он – «почетный гость» лагеря салафиитов «Джемаль».

Четыре рукотворные пещеры врезаны в отвесную меловую стену ущелья, входы затянуты рыжими, под цвет склонов, маскировочными сетями. Пещеры сухо именуются «отделами». Аллахвердиева определили на постой в «первый отдел». Все удобства – деревянный топчан, стеганый брезентовый матрасик и спальный мешок китайского производства. Личное имущество полагалось хранить в нише, вырубленной над головой, в которую так и хотелось вставить образ Николая Чудотворца и затеплить лампадку. Но, увы, бриться и молиться «русскому Богу» здесь не полагалось. В принципе, Акбар получил подробные инструкции от Султана в первой и, по всему, последней беседе. Все последующие контакты заключались в том, что Султан появлялся в пещере и кивком головы приглашал за собой. Если нет, то нужно было сидеть, в лучшем случае у входа в пещеру, да еще можно было отлучиться в укромное место, метрах в ста вверх по обрывистой тропинке. Особо не набегаешься!

А беседа поначалу удручила Аллахвердиева. Лагерь – концлагерь!

– Султан, что я здесь должен делать? Что увидеть? Учитель из меня плохой?

– Учителей у нас хватает. Бойцов маловато. Но ты для этого уже стар, к тому же куришь, пьешь, наверное? Лишний вес, вижу, набрал. Твое дело смотреть и слушать. Так сказали твои… Твой шеф. Это понятно? Здесь все смотрят, слушают и выполняют.

– Я могу говорить с этими, – Акбар пытался подобрать нужное слово, – ну, с курсантами? Спрашивать?

– Не рекомендую. Каждый, кто заговорит с тобой, будет примерно наказан. Таковы условия. Это их курс. Не твой.

– Давай сразу, до конца. Я понятливый, – Аллахвердиев вынул сигареты, но, натолкнувшись на острый взгляд моджахеда, хмыкнул и протянул ему пачку. – Если так, то забери. Не вытерплю.

– Это просто, Акбар, когда рядом не курят, то можно бросить. Моджахед не должен курить, особенно в горах. Думаю, ты не до конца понимаешь, почему. Может быть, позже.

– Хорошо. Но тебя-то можно сейчас спросить кое о чем?

– Покороче, ладно? И не думай, что я тебя сюда вытащил. И без этого забот хватает.

– Как думаешь, почему дагестанцы не поддержали Чечню?

– Какая разница! Или завтра конец света?

– Не понял. А как же умма исламия, эмират от моря до моря и от Кабула до Бухары?

– Это не для Дагестана. Здесь другие задачи. Твои земляки – жалкие националисты. Цепляются за клочок земли, а могли бы стать единой нацией. Пусть пока учатся джихаду. Ты сам сказал – идея. Для одних – жизнь, для других звук пустой.

– У меня больше нет вопросов. Только ответ: Чечня явно выкрутится, одна нация – один язык, а вот Дагестану придется худо, здесь и так уже грызутся насмерть. Вы готовите братоубийственную войну? Где «умма», где запреты на раскол, убийство мусульман?

– Пророк, да будет благословенно Его имя, тоже убивал соплеменников-отступников. Тебе ли объяснять, зачем?

– Не надо. Помню. Показывай апартаменты.

– Да. Нужно отдохнуть. Должен тебя предупредить: в ночное время передвигаться по лагерю запрещено.

– Знакомо, Султан. Не привыкать.

И многое еще было знакомо в «Джемале»! В конце концов, какая разница, где готовить профессиональных диверсантов и убийц: под Москвой, в Хайфе или на границе Чечни и Дагестана? В горах даже лучше – меньше соблазнов для бойца. И вообще – главная задача обратить смерть в оргазм. Тогда воин будет искать ее, как ищет выпивку и женщину наемник, с которым расплатились. Поэтому наемник – худший из воинов.

Подъем с рассветом. Отбой, как повезет. Еда – можно подумать, что намеренно приучают к пище противника, за исключением свинины, разумеется. Форма, экипировка – войсковых разведчиков российской армии. Сбрей бороды – не отличишь. Правда, возрастом постарше, но уж таких сдобных телес, как у командированных милиционеров, нет и в помине.

Никакого религиозного фанатизма. Трехкратный намаз – если свободен от занятий. В свободное время можешь читать Коран, в том числе и вслух, учась по буквам, выпевать таинственные слова на языке Пророка. До «Джемаля» все прошли предварительный отбор. Периодически и здесь вызывали по вечерам в «четвертый отдел». По тому, как курсанты, возвращаясь, вытирали виски, затылок и запястья – можно было догадаться, что проверка на «детекторе» здесь обычная практика. Однако Аллахвердиеву в другие норы, кроме «первого отдела», вход был воспрещен. Создавалось такое впечатление, что ему желают в полном объеме показать полевую выучку.

Теоретические занятия, инструктажи, демонстрации проходили в строю. Руки за спину, ступни на ширину плеч – спортивная стойка. Никаких «перекуров». Все инструкторы неплохо владели русским языком. Возможно, в пределах своего курса, поскольку лишнего они не говорили, не уговаривали. При необходимости раз-другой показывали приемы, но это редко. Не будет же инструктор окоп– ячейку отрывать или на стену лезть? Нет, он спокойно скажет, что через положенное время откроет огонь на поражение. Кто не спрятался – я не виноват. Каждое упражнение отрабатывалось по нескольку раз, с целью смены командира группы. Погода не имела никакого значения.

– Высота этой стены – шесть метров. За гребнем – ваше спасение. Противник выйдет на край поляны через семь минут. Во время штурма на гребне не должно быть более трех человек. Двое помогают забираться, третий – готов прикрыть огнем. Внимательно посмотрите: вот это пятно – кровь вашего предшественника. Я отстрелил ему каблук. Напоминаю, восемь минут. Сейчас – семь ноль пять. Начали!

Моросящий дождь. Осклизлая меловая стена. На высоте примерно третьего этажа уступ и промоина, уводящая вверх. Сорваться, конечно, не смерть, но увечье обеспечено. Для моджахеда – это гибель. За его спиной нет медсанбата и госпиталя. За ним не вызовут вертушку или машину переднего края. Выход один – и вверх, и вниз на крыльях веры.

Акбар сначала не понял замысла. Курсанты стали вязать какой-то фантастический канат из ремней, курток, обрывков строп. С силой раздергивали узлы, проверяя их на прочность. Две минуты.

– Ноги прямые. Под ступни толкать. Тянуть за пояс. Кобру. Живо! – Это командир группы: под два метра, худой, с жилистыми руками-граблями. За лямку зеленого «лифчика» зацеплена небольшая кошка со складными зубьями. Вещь хорошая в лесу, в горах. Четверо внизу, сгорбились, расставили ноги, уперлись в стену, трое мягко вскочили на их спины. Еще двое вскарабкались, прилипли к сырому мелу, нащупывая неровности. Минута.

Четверо подняли командира под ступни. Миг, и долговязая фигура распласталась на стене. Пирамида слегка дрогнула – это командир метнул за гребень кошку. Подергал несильно, потом перенес вес тела и, подтянувшись, одной рукой ухватился за выступ. Есть, один наверху. Учитесь подтягиваться, мужики, пригодится не только на бабе. Минута.

Пошел второй. Подал узловатый канат и по нему, сжимая между ног, пополз наверх. К исходу шестой минуты внизу остался один – видом бычок килограммов под девяносто. Оглянулся на инструктора, дразняще улыбнулся, имитируя передергивание затвора. Присел, подпрыгнул, ухитрившись захватить канат почти на середине, и, прилипая к стене, протянул руку командиру. Все. Семь с половиной минут.

Инструктор равнодушно посмотрел на часы и повел стволом выше гребня. Пули прошли в полуметре от курсантов, откалывая пластинки породы.

– Это «лыжи». Можно пройти по болоту, по глубокому снегу, сбить со следа, обмануть системы управления минными полями и артиллерийским огнем. Идти следует молча. С досок на землю не сходить. Контрольные планки руками не трогать. Стоять плотней. Трасса перед вами. Одна попытка. И десять минут на контрольное упражнение. Все – молча. Потом – берегите ноги.

Нехитрый снаряд состоял из четырехметровых досок шириной в полступни и веревочных поводьев в конце и начале каждой «лыжи». Прилипли друг к другу, держась за пояса. Командир шел вторым, выбрасывая поочередно то левую, то правую руку. По сигналу курсанты переносили центр тяжести на одну ногу. Ведущий и замыкающий в этот момент толкали доску вперед. На контрольном упражнении четверо безмолвно снесли крепкие удары ореховым прутом по голени за то, что не вовремя отрывали ступни от «лыжи», затрудняя работу ведущих.

Может быть, про системы управления и сказка, подумалось Аллахвердиеву, но что они учатся действовать слаженно, без «восточного базара» – это точно. Он уже отметил, что принцип «слушай, молчи и выполняй» здесь возведен в ранг хадиса, если не прямого указания Пророка для соратников. И вся жизнь в «Джемале» как бы утверждала: брат, хорошо и надежно тебе будет только среди моджахедов, только среди чистых единобожников и будущих шахидов. Не отнять – организаторы лагеря знали, как сплотить толпу в команду.

Некоторые элементы были просто восхитительны. Например, хождение по расходящимся канатам на пятиметровой высоте. Здесь можно было уцелеть, только опираясь на партнера, доверив ему свою задницу. Или преодоление барьеров шеренгой, со связанными через одну ногами. Кстати, традиционные упражнения здесь попросту были «убойными». «Паутинки» обвешивались сигнальными минами, а это вещь далеко не безопасная. На проволочной «тарзанке» перелетали поверх лепестковых мин, с ранцами, набитыми камнями. А «разрушенный мост» переходили с помощью сырых сучковатых стволов, грозящих при неосторожном перемещении раздробить конечности. Наиболее напряженные моменты фиксировались на видеокамеру, причем Аллахвердиев отметил, что оператор предпочитал крупный план. Особенно когда подходила очередь «велосипеда». Почему так назвали трехметровое вертикально вкопанное бревно с двумя лесенками, для Акбара осталось загадкой. Курсанту же предстояло устроиться на торце и по команде упасть спиной на руки товарищей. Реакция, перед и в момент падения, вот что интересовало, конечно, не оператора. Суть упражнения была на поверхности: доверяешь собратьям – падай. Волнуешься, сгибаешься, крутишь головой, всплескиваешь руками – сидит в тебе потенциальный предатель. Круто? Ничего подобного! Если ты не веришь братьям по духу, если ты думаешь, что они способны предать тебя, то почему бы не сделать это первым! Кстати, «велосипед» был одним из немногих упражнений, после которого через день-другой частично менялся состав группы.

Ежедневно группа преодолевала тридцать-сорок километров по пересеченной местности. Движение по дорогам и тропам исключалось.

– Никто не должен знать, откуда вы пришли, с какой стороны ударите и куда уйдете. Пусть скот бредет по дорогам. Для вас это место засады и боя. Учитесь ходить, как волки.

И учились.

Вот полоса низкорослого густого кустарника. По одну сторону – инструктор, который соблаговолил показать, как нужно идти пригнувшись. Проскользнул, с автоматом на отлете, бесшумно, с завидной скоростью. А потом, встряхнув затекшими от долгого «гусиного шага» ногами, объявил, что если заметит поверх кустов чью-нибудь башку, то с удовольствием пробьет ее.

– Лучше здесь, и одному-другому, чем в деле, и всем сразу. Понятно? Пошли!

Немного мягче проходила проверка на бесшумную ходьбу. Инструктор сидел спиной к цепочке, держа наготове «чумбур» – ребристую плеть из кожи и медной проволоки. Малейший шорох, и нарушителю тишины был обеспечен полновесный удар.

Курс огневой подготовки, видимо, завершился до приезда Аллахвердиева в «Джемаль». Единственное занятие, на котором он побывал, заключалось в том, что курсанты из положения «с колена» и «лежа» отстреляли каждый по полному рожку. Грудные и ростовые мишени беспорядочно поднимались на расстоянии ста пятидесяти метров. Полигонная механика была до боли простой: фигуры поднимали из неглубокого рва те же курсанты. Они же проводили подсчет попаданий. Ну как возразить против такого метода? Кто даст гарантию в стычке, где обнаружится цель, сколько она будет маячить? Да и посидеть под огнем воину всегда полезно.

Постепенно из ритма жизни, деталей экипировки, обрывков разговоров, привычек и даже физиономий обитателей «Джемаля» сложилось следующее.

В лагеря, подобные «Джемалю», прибывают новообращенные салафииты-моджахеды. Их поставляют центры отбора, действующие легально на всей мусульманской территории России от Башкирии до Дагестана, под видом религиозных кружков и объединений. Часть курсантов имеет криминальное прошлое.

«Джемаль» – один из территориальных лагерей боевой и специальной подготовки. Сюда направляются только дагестанцы. Цель «первого отдела» – подготовка специалистов: снайперов, саперов, войсковых разведчиков, командиров взводов. Курсанты «второго отдела», возможно, обеспечивают координацию таких отрядов в районе, области. «Третий отдел» – специальная пропаганда. В «четвертом» в настоящее время сидят контролеры, но по логике они должны готовить будущих политических руководителей. Впрочем, почему на чечевице и перловке с бараниной, среди диких гор, над которыми все чаще кружат вертолеты с желтыми двуглавыми орлами? Этим место в думах, центрах, комиссиях! Там легче высказывать и отстаивать самые невероятные в своих последствиях идеи. В конце концов, президента «со товарищи» не в лагере СНГ создавали, а в бывшей партийной бане. Тут еще и психология импотента: если хер не стоит, то на хер и пошло оно все – бери, ребята, что душа желает, в том числе и свободу. Она всегда – девственница.

И эти, со своим эмиратом «от можа до можа». Будто все сядут сложа руки. Нет, каждый, кто в силах, будет свое защищать. Ну и чужое прихватывать, если по зубам не дадут. Вот такой эмират и есть «Союз нерушимый». И скрепа его – собственность. Ой, зря они поставили на Дагестан. Здесь испокон веков воевали из-за клочка земли, политого потом и кровью.

Из «Джемаля» Аллахвердиева увезли на следующий день после казни русского сержанта-контрактника на том же покрытом коркой грязи «Хаммере». Султан сдержанно, по-европейски, простился и нехотя, но ответил на вопрос, который Аллахвердиев считал для себя главным.

– Султан, еще год-другой, и без впечатляющей победы вам не обойтись. Мир не любит неудачников. Здесь вы завязли, спасибо чеченцам. В Таджикистане явно сорвалось. Где будет успех?

Акбару показалось, что он ослышался, когда услышал ответ моджахеда.

– Афганистан.

– А «семерка»? Раббани? Хекматияр? Ахмадшо, наконец? Он же вас на дух не переносит.

– Загоним за Бадахшан, – твердо сказал Султан. – Афганистан. Истинные ученики. И миру все станет ясно. Потом Дагестан. А в Таджикистане, если оттуда уйдет 201-я дивизия, особых проблем не будет. Впрочем, у тебя будет возможность убедиться. Советую не сбривать бороду. Все остальное узнаешь дома.

Гусейн ждал его в том же месте, где они расстались, во дворе домика дорожного мастера. И дорожная закуска была почти такой же, как восемь дней назад. Только почудилось Акбару, что появилась в движениях, словах старого товарища излишняя почтительность, предупредительность совсем ненужная. Странно.

– Брат, искус кончился, в монастырь меня не приняли. Наливай, ведь не пустой же приехал?

Гусейн, суетливо оглядевшись по сторонам, кивнул водителю, и тот принес из машины плоскую фляжку. Золотистая жидкость закачалась в стаканах, источая манящий аромат, обещая тепло и благодушие.

– Ну, спасибо, брат. Думаю, ты правильно сделал, что не рвался к… этим, – Аллахвердиев отчего-то затруднился подобрать нужное слово.

– Я был уже, – глухо ответил Гусейн, – туда не зовут. Приказывают прибыть. Обратно, как повезет. Можно и не вернуться, сам, наверное, видел. Давай сразу скажу: я не знаю, кто ты теперь, зачем нужен здесь. Прости, но мне приказано сообщать о всех твоих встречах, перемещениях в эти дни.

– Хорош мухаббар! Ты зачем мне это говоришь, совесть заела? Для тайного агента – это смерть! – рассмеялся Акбар, наклоняя фляжку над стаканом Гусейна.

Но тот решительно накрыл ладонью посуду:

– Не совесть. Это можно не скрывать. Просто советую: посиди три дня дома. Сегодня еще можно выпить. Потом – нет. В городе отдай мне все документы.

– Что, опять в «Джемаль»?

– Не знаю. Только, знаешь что, давай сегодня вечером в сауну? Думаю, дорога будет долгая.

Под утро, отпустив обессилевшую «массажистку», Акбар запустил парилку на полную мощность, загнав термометр за красную отметку, потом с изуверским наслаждением часа полтора хлестал себя дубовым веником, сбивая жар тела в ледяном бассейне. Затем, под душем, сбрил волосы с головы и тела. За этим занятием его застал Гусейн.

– Э, брат, это зачем? Так, говорят, персы раньше делали.

– Неведение твое спасло тебя, друг мой. Перед Аллахом нужно предстоять в чистом виде. Иди, ставь чай. Хотя сейчас бы лучше – водки. Но с этой минуты пьянству – бой.

Гусейн, конечно, понимал, что бойцы из «Джемаля» отправляются в опасное путешествие, но не так же вот, с полной готовностью умереть? Аллахвердиев понял замешательство друга:

– Вот потому я тебе скажу: брось ты всю эту салафийю и беги. Ты слишком любишь жизнь, роскошь. Это неплохо. От псов войны – пахнет псиной. Зачем тебе этот аромат? Ведь не служил даже срочную? Так?

– У каждого свои задачи. Ты с моими, может быть, тоже не справился. Помнишь, у тебя с математикой всегда проблемы были. Мое дело – расчет, экономика. Для дела деньги нужны. Немалые и чистые. Не от водки и наркоты.

– Ты живых моджахедов увидел два года назад. А мне их праведность известна с восемьдесят первого. И педерастией не грешили, и наркотой не баловались! А уж за «кальдары» мать родную не щадили. Далеко не святые – как все на войне. Там точно атеистов нет, но и со святыми тоже напряг. Я тебя спрошу: на ком ты миллионы зарабатываешь для дела? Молчишь? На неверных, которые тебя кормили, учили и защищали?

– За отказ – смерть. Поздно уходить. Найдут везде.

– А где она, жизнь? – философски заметил Акбар. – Чем дольше живешь, тем ближе к смерти. Короче, следующие сутки я проведу дома. Обещаю, носа не высуну.

– Ты даже не знаешь, куда направят?

– Догадываюсь. Но это неинтересно. Если нужен – уже хорошо.

По дороге домой Акбар остановил машину у спортивного магазина, где купил кожаные румынские кроссовки, несколько пар хлопчатобумажных носков и две черные футболки с длинными рукавами.

* * *

В предрассветных сумерках колонна из шести внедорожников остановилась на военном аэродроме сопредельного государства. Одновременно с обретением суверенитета его призрачные границы были открыты для всех, кто желал досадить России. Общий намаз, торопливый завтрак, и «Ил-76» МД без опознавательных знаков принял в ребристое чрево тридцать четыре курсанта «Джемаля», двух инструкторов и Аллахвердиева. Последним на рампу поднялся пухлощекий, лупоглазый араб. Он явно косил под «команданте Че»: берет, длинные черные вьющиеся волосы, чуть ли не пейсы заправского хасида. Акбар его видел в лагере только один раз, во время публичной казни пленника, зашитого в мешок.

Самолет был под завязку загружен зелеными ящиками со снарядами для Д-30 и БМ-21. Аллахвердиев предпринял вялую попытку проанализировать, кому это бывшее советское добро предназначено, но потом предпочел, по примеру окружающих, расслабиться и уснуть под басовитый гул турбин…

…Волна сухого, раскаленного воздуха ворвалась в грузовой отсек, скрежетнул по бетону взлетной полосы трап, и курсанты, послушные команде, двинулись наружу. Закопченная вышка контрольно-диспетчерского пункта, ажурные бетонные арки вдали, заросли эвкалипта… Белый флаг? Акбар напряг зрение, штрихи на полотнище обрели четкость. Разумеется, что, кроме имени Аллаха, могли поместить на знамя в Кандагаре!

– Узнаешь? Давно не был? – Султан подтолкнул Акбара, застывшего на рампе.

– Да. Последний раз в восемьдесят шестом… Вы что, нашли общий язык с Раббани?

– Здесь – свой Раббани. Слава Аллаху, чистокровный пуштун. Ты отстал от жизни. В Кандагаре теперь другие хозяева. Вот, кстати, и они.

К самолету на приличной скорости подкатывал бронетранспортер, облепленный бородачами в черных тюрбанах и развевающихся белых рубахах. Над головами они победно держали новенькие автоматы Калашникова.

– Талибы? – все еще сомневаясь, спросил Аллахвердиев, – Школьные годы закончились?

– А ты думал увидеть нежных юношей с книжками и четками. Будь осторожен: среди них немало бывших офицеров Наджиба. Впрочем, твоя задача смотреть. Мне бы такую роль, а? Не бойся, здесь никто не вспомнит твое прошлое. Главное, что ты не еврей и не американец! Да и тебе не советую узнавать старых знакомых. И еще, их корреспонденты, как и ваши, военные, носят оружие. Не отказывайся. Не тот случай…

* * *

…Разрывая руками колючий песок, Акбар надеялся спасти легкие от адской удушающей смеси горящей резины, дизтоплива и уксусной кислоты. Отползти от горящего грузовика не было ни сил, ни возможности. Те, кто попытался это сделать, лежали шагах в десяти, прошитые пулеметными очередями.

Ядовитый дым был гибелью и спасением одновременно. Выждав, когда очередной черный клуб накроет его, Акбар вытянул плоскую фляжку с остатками чая и вылил у носа и рта. Теперь главное – лежать тихо. К машинам эти чертовы хазарейцы не пойдут, от жара начали потрескивать патроны, а там, глядишь, рванет и посерьезней. Рвануло! И не единожды. Да так, что распластанные тела живых и мертвых оторвались от песка, нелепо размахивая руками. Стена огня выросла справа и слева, от головной части колонны.

Сознание медленно возвращалось к Аллахвердиеву в виде желания избавиться от мягкой тяжести, давящей на затылок. Он судорожно попытался вытянуть голову и едва не задохнулся от липкой, дурно пахнущей массы, залепившей лицо, и в отчаянии заколотил ногами. Очевидно, заметив признаки жизни (мертвые ногами не сучат), его крепко захватили за лодыжки и протащили по шершавому песку, обдирая кожу на подбородке. Акбар приготовился к самому худшему. С пленными талибами хазарейские сепаратисты не церемонились – бросали в железные контейнеры живых и мертвых без разбора, утаптывая биомассу до отказа. Не откажешь в изобретательности: наглядно, поучительно, весело слушать стоны врага, и хоронить не надо.

– Эй, хабарнигар, живой? Ну, очнись, повезло! – на голову полилась теплая вода. – Смывай кровь. На сегодня, похоже, все кончилось. Ранен? Нет? Держи фляжку.

Рыжебородый курсант, тот, что казнил пленного в «Джемале», пригибаясь, выскочил из кювета и, петляя, побежал туда, где беспорядочно трещали автоматные очереди и лопались ручные гранаты. Акбар осмотрелся: на дороге по-прежнему чадили грузовики, впереди метались фигуры в белых рубахах, а вытащили его из-под разорванного почти надвое тела. Вот откуда этот запах – содержимое кишечника. Через силу приподнявшись, Акбар на коленях подобрался к своему спасителю. Мертвый, он защитил его от осколков и ударной волны. Повинуясь подсознательному приказу, Акбар собрал остатки сил и перевернул погибшего моджахеда лицом к небу. Пусть смотрит на обитель Господа – место в раю ему обеспечено. А кишки у всех одинаковые! На тыльной стороне ладони мертвеца Аллахвердиев увидел татуировку: восходящее над горами солнце, окруженное словом «Дагестан». Из расстегнутого подсумка убитого торчал уголок какой-то книжки, «ин кварто», в кожаном переплете. Скорее всего, «Спутник моджахеда» – универсальное руководство по ведению джихада всеми доступными средствами, днем и ночью, в любой стране. Еще в «Джемале» Аллахвердиев не мог отделаться от подозрений, что этот справочник молодого диверсанта был во многом скопирован с легендарного «Спутника партизана» издания 1942 года. Только вместо речей Калинина и Сталина в нем содержались избранные суры Корана и фетвы пакистанских и саудовских улемов о смысле и сути джихада. Ведь очень важно знать, когда и кого можно убить без греха и можно ли пожертвовать собственной жизнью без тени сомнения, что ты, в конечном счете, самоубийца. Фетвы давали разъяснения и благословения на все случаи незатейливой моджахедской судьбы. Как правило, в этих же «Спутниках» джемальцы носили квитанции на получение оружия и справки о выплате закята (налога в пользу неимущих). Кстати, других документов они здесь и не имели.

Квитанции он действительно обнаружил за отворотом обложки. Там же, в замшевом чехольчике, помещались два тонких карандаша в узорных серебряных футлярчиках кубачинской работы. Повинуясь наитию, Акбар наугад раскрыл книжку. Бледный след графита вился между пробелами типографских строк. Автор вел записи на русском, используя арабскую графику, очевидно, желая тем самым затруднить любопытство посторонних. К тому же изучение языка Пророка поощрялось.

«…сказал, что я раздумываю над бесплодным, и это может погубить в опасный момент. Еще пророк Йса осуждал сомнение. Не трать время на то, чтобы срыть гору. Взойди на нее. Нет пользы рассуждать о жизни и смерти. Живи и умри – все прояснится в свой черед…» Интересно, мавлави сделал сравнение христианских монахов с моджахедами. «Посмотри, они не курят, не бреются, воздержаны в пище, некорыстны. Главное их занятие – труд и молитва. Если бы еще они обратились к Аллаху. Но это внешнее, поскольку они упорствуют в заблуждении и даже укрепляют его. Как можно верить в то, что Аллах зачал равного себе в земной женщине, и потом еще отдал своего сына на казнь! Как понимать? А вот как. Это заблуждение выгодно для тех, кто угнетает людей. Господь терпел и нам велел – что может быть лицемерней этого заявления. Как может Аллах терпеть урон? Испытывать свои создания, возлагать на них бремя – да! Но кто Ему причинит боль!»

– Акбар, из тебя точно не получится моджахед! Меня предупреждали! Братья добивают этих желтых кафиров, а ты читаешь здесь, на трупе? Не умри от опечатки, – незаметно подошедший Султан был явно взвинчен.

– Учи своих детей, – в тон ему сорвался Акбар, – этот труп – мой земляк, он спас меня. Мои осколки в нем. На, забери бумажки – все, что от него осталось.

– Твой земляк – шахид. Он уже в раю. А ты боишься смерти. Боишься, вижу.

– А ты не боишься?

– Здесь – нет. Да, если ты решил благодарить кого-то еще, кроме Аллаха, за дыхание в своих ноздрях, то молись расчету «Града». Это они вас отбили.

– Голову они мне отбили, – буркнул Аллахвердиев. – Считай, я им барана должен, когда в Бухару войдем. Не раньше. Ты лучше бы посоветовал этим студентам дорогу чистить заранее. Знаешь, в сороковой армии был такой термин «превентивный огонь»? Это когда лупят налево-направо за полчаса до прохода колонны.

– Знаю, – серьезно ответил Султан. – Поэтому вы и проиграли. Так всегда поступают неверные. Они сами куют нам бойцов. Американская модель. После таких ударов человек готов расплавить себя в джихаде. Вставай. Можешь идти?

– Могу. Благородные войны закончились с рождением Каина. Ничего, они скоро научатся жестокости. Жизнь заставит. А там – палка о двух концах.

Через три дня в Кандагаре Аллахвердиев приступил к чтению записок погибшего моджахеда. Бисерный, почти каллиграфический почерк выдавал в покойном человека вдумчивого и педантичного. А пробелы между буквами – стремление быть понятым. Отдельные заметки были написаны латинскими буквами. Удобно было и то, что каждый эпизод или важная, по мнению автора, мысль была обозначена порядковым номером.

Охотников мешать занятиям Аллахвердиева было немного. Дело в том, что на лице, шее и руках Акбара высыпали розовые, с белым налетом пятна. И его спешно поместили в подобие изолятора. Еду оставляли на пороге мазанки. Местный Абу Али ибн Сина мудро решил, что время покажет, проказа это или лишай. У самого Акбара на этот счет никаких сомнений не было: своей рукой вводил в ягодицу малопочтенный индийский препарат, на который его организм реагировал вот такого рода аллергической реакцией. По правде говоря, тут не в дневнике была суть. Пучеглазый араб «Че» пристегнул курсантов «Джемаля» к новому авантюрному походу в Фарьяб. Акбар же действительно боялся смерти на чужой земле, поскольку не получил иного указания на этот счет от Создателя миров.

ЗАПИСКИ ШАХИДА

«1. «Он – Божий избранник. Кто сомневается, пусть подумает, как можно в этой стране, где каждый мальчишка владеет оружием, навести порядок. Ему это удается. Там, где появляется амир и его ученики – люди вспоминают о законах Создателя и следуют им. Не так ли было во времена Пророка?»

Он потерял глаз в бою под Кандагаром еще в восьмидесятом году. Говорят, что сам вырвал лопнувший глаз и приложил к ране глину со стены мечети. Чудо и мужество – ходят рядом. Имам Шамиль тоже бросился на штыки с сыном за спиной и перепрыгнул через пропасть.

Внешность имеет благородную, широк в плечах, лицом – аварец или даргинец, речь негромкая, но слова проникают в сердце. На правой кисти небольшой белый шрам. Оружие не носит. Сначала заговорил с нами на фарси, а потом улыбнулся и сказал, что дагестанцам ближе пашто – язык воинов. Переводил этот странный журналист, возле которого все время крутится Султан. Имя того, о ком мои слова, – Амир Омар Мухаммед. Я стоял в двух шагах от этого замечательного человека и слушал его речь.

– Наше движение имеет большую силу. Если Россия и Америка встают против нас, а они никогда не дружили! Вот только одно из доказательств!»

2. Все вопросы нам рекомендовали задавать мавлави Асхабу. Стыдно писать об этом, но один из наших пожаловался на скудное питание. Мавлави молча достал из кармана горсть изюма и подал жалобщику со словами: «Если с хлебом, то хватит». Все местные – худощавые, быстрые и, похоже, не унывают. Видел, как собираются неожиданно в круг и начинают красиво, нараспев читать «Анфал» или «Аль-Турба».

3. Ночью на трех грузовиках мы проскочили по пустыне в какое-то местечко. Дахала? Дхала? Индия рядом! Глиняный забор, вышки по углам – маленькая крепость. Братья, призвав на помощь Аллаха, с ходу атаковали укрепление бандитов. Те почти не сопротивлялись, выкинули белый флаг и вышли из ворот без оружия. У нас два брата погибли, когда брали дом главаря. Наверное, он рассчитывал на помощь, тянул время. Командир нашего отряда приказал повесить его и двоих подручных на воротах. Это сделали их же люди. Странно, но я тоже не испытывал жалости или волнения. Набросили на головы мешки и сами, не очень-то горюя, тянули веревки. Я впервые увидел, как человек сильно бьется вначале, потом мелко дрожит и выпускает кишечные газы. Все повешенные обмочились. Это понятно. Смерть от пули – другая, человек обмякает, подобно мешку, это я видел. Там меньше мучения. Надо спросить мавлави, правильно ли усиливать мучения?

Кстати, их предводителя удавили отдельно, наши, в доме прямо на полу. Таков порядок – командира нельзя убивать на глазах подчиненных. Это правильно. Власть от Бога. Но если ты отступил от него – смерть!

4. Афганцам надоела война. Моджахеды Раббани переходят на сторону братьев. Всем мир и прощение. Нет, не совсем так! Есть вещи, которые амир не может простить, потому что этого не прощает Аллах.

За измену, взятки, дорожный грабеж – смерть. Жить по шариату. По нерушимым, неземным законам. Неправедный суд – это и есть дьявол во плоти. Хватит того, что я уже видел: убийцы кричат – не убивай, воры призывают не красть, прелюбодеи учат чести и верности. Имеют одну жену и десяток любовниц, делающих аборты. Это допустимо – личная жизнь. Я попробовал, подобно отцу и деду, взять по закону вторую жену – мир перевернулся! И придавил меня! За что? Я обличил педераста – мир выкинул меня из своих пределов и гнал, как собаки гонят зайца. И тогда я понял – это наказание за мою собственную неправедность, за то, что я живу именно в этом мире. Страшно подумать, когда-то я не понимал, чего требует от своих детей Отец Небесный. А Он ведет по прямому пути, и на этом пути не может быть и тени зла.

5. Мавлави Асхаб слушал мои вопросы и отвечал на них.

– Почему запретна музыка?

– Послушай, о чем большинство песен, в чем суть звуков мертвого дерева, сухих жил и меди? Страсть к женщине! Ты же на людях не занимаешься любовью. А, покраснел! Почему?

– Я не животное, муаллим!

– Хвала Аллаху! Ты сам ответил. В этом опасность музыки.

– Почему нас осуждают за отношение к женщине?

– Когда осуждают, то, прежде чем думать почему, посмотри, кто? Это не арабы придумали презрительное слово «опростоволосился». Это у русских для замужней женщины было позором ходить без платка на людях. Не Пророк первый сказал, что если кто посмотрел на женщину с вожделением, тот уже прелюбодей! И камнями за распутство побивали задолго до хиджры. Мир един. И путь указан.

6. Братья заживо закопали отвратительного старика-педофила. Его поймали за Даманом. Публичная казнь началась с битья палками таджика – торговца пударом (героином), он сбывал свой товар ученикам медресе. Лупили его с наслаждением. Один из братьев, отмахав десяток ударов, протянул мне мокрую от крови палку толщиной в палец. Только первый удар отозвался во мне. Почему я должен жалеть того, кто не жалеет чужой жизни? А старика подвели в старому дувалу, связали руки и ноги, бросили под стенку. С другой стороны в дувал ударил бронетранспортер. А потом, после обрушения, еще и прокатился несколько раз по комьям глины. Теперь я не задаюсь вопросом, почему «амрико» обвиняют талибов в гомосексуализме? Как будто здесь это не грех. Вор первый кричит: держи вора. Смотреть на казнь собралось много людей. Ничего, кроме одобрения, на их лицах я не видел. Но вот дети, их тоже было много. Не знаю, но лучше бы им этого всего не видеть. Или наоборот? Когда я спросил об этом у мавлави Асхаба, то он сначала сам мне задал интересный вопрос:

«Что правит человеком?»

«Желание… Любовь… Голод… Другие чувства».

«Скажу тебе – страх. А ты иди и подумай. Нет ничего выше и чище страха, который заложен Создателем. Есть страх Божий – есть человек. Отсюда и ум, и совесть, и желания. Постарайся понять. Этот страх – признак всего живого, но только человек способен осознать его, а это всегда угодно Богу. Ты видишь что-нибудь унизительное в страхе?»

Я не смог его понять: если я чего-то боюсь, то хочу это уничтожить. И чем больше, тем сильнее. Я видел людей, которые ничего не боялись. Они мне нравились.

7. Каждый день на занятиях я узнаю много полезного. Инструкторы, имен которых мы не знаем, объясняют через переводчика, но больше помогают картинки и схемы. Нам сказали нарисовать контуры известных городов, над которыми мы пролетали. Инструктор собрал рисунки и безошибочно назвал контуры Махачкалы, Баку, Ростова, Минеральных Вод, Орджоникидзе и Ставрополя. Казалось бы, для чего? «Посадка захваченного у врага самолета в нужном вам месте – это первое. Второе – точное нанесение удара». Несколько часов нам давали сведения по взрывателям замедленного действия. Среди них были и такие, как смесь глицерина и красного фосфора, запал, завернутый в бумагу и опущенный в воду вместе с зарядом, сотовый телефон, пружина, залитая парафином (это хорошо работает на солнце и возле калориферов в больших зданиях). Потом предложили спрятать патрон для пистолета Макарова. Один из наших просто проглотил его. «Нужно будет – достану!» Инструктор только руками развел, но вроде с одобрением. Меня поставили в пример за то, что я описал, как можно использовать в качестве источника тока пьезоэлектрическую зажигалку.

8. Воистину, язык – враг человека! Нам рассказывали о том, как уберечься от заражения сибирской язвой. Инструктор сказал, что этот вид был основным бактериологическим оружием в СССР и США. Я совсем не хотел выпячиваться, просто назвал вслух возбудителя на латыни: «антракс». После занятий инструктор учинил настоящий допрос. Смешно, но стоило большого труда убедить его в том, что я на совесть изучал в институте микробиологию. Это был второй курс, кажется. Мне нравился предмет, и преподаватель был хороший. Колонии «сибирки» – золотистые нити – я видел в чашках Петри. Тогда же узнал, что многое зависит от питательной среды и рецепты этих сред держатся в тайне. Какая тайна! Организм – вот среда. Нужно просто изучать особи, у которых течение болезни идет бурно. Губит токсин, а не бактерии, значит, важна первая стадия. А потом антибиотики не помогут – работает яд. Ну, это из прошлой жизни. И я не хочу возврата к ней.

9. Еще раз скажу: язык – злейший враг! На следующий день со мной беседовал очень серьезный человек. Инструктор скромно сидел в стороне. Разговор проходил в небольшой лаборатории. Хозяин был в белом халате, шапочке и в тонких перчатках. Я заметил, что мой провожатый старался не прикасаться ни к одному предмету. Пустяки! Два самых безопасных места в мире инфекций – лаборатория и морг.

Доктор Файз, так он назвал себя, неплохо говорил по-русски. Спросив, где я учился и у кого слушал курс микробиологии и органики, устроил небольшой экзамен по оборудованию, реактивам, а потом попросил определить, чем, на мой взгляд, занимаются в этой лаборатории. Ну и какой тут секрет? Куски высушенных тканей (мышцы, кожа, печень, кажется), осколки кости, сухая же, черно-угольная кровь в стеклянных бюксах с притертыми крышками. Азотная кислота, набор индикаторов, термостат, прибор Кьельдаля, газовый хроматограф, ультрацентрифуга, фотоколориметр. Легкий запах миндаля – циан калия? Весы, отличные электронные весы, на бетонной тумбе. Бутыль с ледяной уксусной кислотой. Колонки с адсорбентом.

– Вы изучаете состав органических образцов. Занимаетесь фракционированием, возгонкой. Азот белка, возможно, ферменты, витамины. Вот этот индикатор, для аскорбинатов и…

Доктор Файз жестом потребовал молчания. Значит, я сказал что-то лишнее, чего не должен знать всесильный инструктор?

– Вы хотите восполнить свои знания? Поработать здесь ради общего дела. Узнаете много нового. Подумайте. Я не тороплю вас. Уверен, что мы встретимся вскоре.

– Я пришел учиться воевать, доктор!

– Друг мой, у джихада много мечей! Не последний из них – здесь. Думай!

Спасибо, доктор Файз, вы избавили меня от многих придирок, но я хочу воевать оружием предков – пулей и кинжалом. И мне нужно укрепиться духом.

10. Использование курьера «втемную» для доставки заряда. Гипсовая повязка с рубленой проволокой. Прессованная взрывчатка. Маскировка в банках с растворимым кофе. Чай не годится. Пример инструктора: человек с бородой возбудил подозрение, поскольку имел прибор для бритья. Контейнер обнаружили.

11. Нашу группу перебросили в Диларом. Похоже, теория кончилась. Братья готовят проводку автоколонн от пакистанского Чамана через Кандагар на туркменскую Кушку. До этого, так нам объяснил мавлави, моджахеды Раббани, Хекматияра и других командиров грабили машины. Дилором – опасный участок дороги. Туда спускаются хазарейские отряды. Я уже видел пленного хазарейца. Он закончил свою жизнь в бочке с битумом, куда его окунули, подвесив за ноги.

12. Мы разместились на окраине Дилорома. Это примерно в трехстах километрах от Кандагара. Здесь намного прохладней, рядом начинаются горы. Днем, на машинах, патрулируем участок дороги километров в тридцать. Вечером занимаем круговую оборону на старом асфальтовом заводе. Хорошая позиция – вокруг чистое место, стены укрепления из железных бочек с песком и смолой. Их не пробивает автомат. На вторую же ночь нас обстреляли из минометов. Но близко никто не сунулся. А жаль: вокруг завода минное поле, свободен только выезд к шоссе. Утром стащили четыре мины, установленные хазарейцами на дороге. Плохие саперы! Любую мину нужно ставить на неизвлекаемость.

13. Карачи Хуздар Калот Кветта Чаман Кандагар Гиришк Фарах Герат Кушка. Таков путь колонн.

14. Мавлави передал мне привет от доктора Файза. «Наш уважаемый доктор хочет получить ответ на одну загадку. Он спрашивает, где лучше всего бросить золотые нитки?» Э, вот он за что зацепился! Я хотел было сказать, что не понимаю смысла этой загадки, но мавлави смотрел мне прямо в глаза. «Скажите уважаемому доктору, что лучше всего утром, среди изменяющих внешность, там, где они стоят лицом к лицу. Болезнь страшнее, когда видна. В электричке, в метро, где идут тысячами свежевыбритые мужчины, на их коже много свежих микроссадин».

15. В Дилороме братья устроили показательный суд над бывшим моджахедом, в котором три свидетеля опознали вора и поклялись на Коране. Этот парень и сам не отпирался. Плохо для него было то, что он совершил грабеж, ударив дуканщика так, что сломал ему ребра. Для начала вора высекли, а потом подвели к колоде, чтобы отрубить правую кисть. Мавлави остановил приготовления и сказал, чтобы это сделал я. «Ты должен это сделать без нарушений закона. Мы отнимаем часть тела, но не жизнь». Я понял, что меня испытывают. Кое-кто из наших ехидно улыбался. Они считают меня интеллигентом. Сначала я осмотрел топорик. Лезвие было хорошо заточено, но я предпочел свой нож. Важно не задеть сустав предплечья. Потом попросил, чтобы в какой-нибудь банке разогрели хлопковое масло или жир. Мавлави остановил ропот среди братьев и приказал делать, что я говорю. Руку вора я сильно перетянул бечевкой, где кончается плечо, и второй раз выше кисти, примерно на ладонь. Он не сопротивлялся, только беззвучно шептал молитву. Странно, я не испытывал к нему ненависти или презрения. Ведь все совершалось по воле Аллаха и по закону уммы. Принесли кипящий жир. Два брата поставили вора на колени и придавили к земле, третий прижал руку к бревну. Я натянул кожу и без особых усилий справился с сухожилиями. Лезвие было заправлено под бритву. Потом показал, чтобы обрубок окунули в раскаленный жир. Хорошо, что мой пациент потерял сознание. Крови было немного, я крепко перетянул сосуды.

16. «Аллах – идеал, пророк Мухаммед – вождь, джихад – средство достижения цели, смерть во имя Аллаха – заветная мечта». Аль Кутб. Мусульмане всех стран – братья. Они должны следовать исламу, распространять его и презирать праздность, отступников – убеждать, тем, кто упорно не соблюдает законы ислама, – объявлять джихад».

17. Мавлави сказал, что воля Аллаха проявилась самым чудесным образом и в том, что десять лет назад американцы двумя руками давали деньги на обучение братьев в медресе Пакистана. Миллион подростков изучали Коран, хадисы, право, технические науки. Талибы – герои. Свои знания и жизнь они отдают джихаду.

18. Аллаху подвластны все стороны человеческой жизни.

19. Наши сильно скучают по женщинам. Вечером мавлави отвечал на интересный вопрос: грешно ли заниматься мастурбацией? Он сказал, что есть мнение ученых, что на том свете у онанистов будут беременные руки. «Вы в походе, братья, стоит ли тратить силы? Терпение – ваша доблесть. А в мирной жизни – женитесь и умножайтесь. Конечно, если вы использовали все средства воздержаться, то, возможно, это не такой уж большой грех. Но Аллах знает лучше!» Это надо запомнить: запрещены в супружестве анальный секс (тьфу!) и разглашение интимных подробностей личной жизни. Остальное – разрешено. Мавлави также разъяснил, что Пророк, да будет благословенно имя Его, заключал браки девять раз по причинам политического характера. Я не очень сентиментален, но едва сдерживал слезы, слушая его рассказ о том, как Пророк до конца земной жизни любил Хадиджу, как брал в жены вдов изгнанников и даже своего злейшего врага. Хвала Аллаху, я наставлен Им в этом вопросе: мне нужно полюбить, тогда все остальное произойдет правильно!

20…сказал, что я раздумываю над бесплодным, и это может погубить в опасный момент. «Еще Пророк Йса осуждал сомнение. Не трать время на то, чтобы срыть гору. Взойди на нее, и все станет ясно. Нет пользы рассуждать о жизни и смерти. Живи и умри – все прояснится в свой черед».

21. Памятка: «Как занять значительное место среди врагов». Учись слушать. Не опасайся испытаний. Живи делом. Развивай внимание. Будь доступен. Составь свое мнение о каждом. Действуй решительно. Ищи доверия. Избегай ненужных ограничений. Создавай образы будущего. Стань первым, где другие медлят. Постоянно анализируй слухи. Приближай последователей. Ищи союзников. Задавай темп. Поощряй откровенность. Недовольство высказывай открыто. Привлекай внимание. Предлагай решения.

22. В ночь определения: прими душ, сбрей волосы на теле. Если этого требуют обстоятельства – сбрей бороду. Еще раз изучи план действий. Читай Коран и размышляй о блаженстве, которое ждет мучеников. Молись Аллаху об осуществлении задуманного и победе. Разложи перед собой все необходимые в твоем деле вещи и освяти их чтением Корана. Ближе других вещей положи оружие и проверь его еще раз. Твой нож должен быть подобен бритве. Ты идешь не для того, чтобы причинять излишние страдания. Проверь одежду, целы ли карманы, прочны шнурки, плотно ли сидит обувь на твоих ногах. Проси Аллаха о милосердии.

23. «Ввиду совершенства оружия врага, моджахедам разрешается использовать любые средства для достижения своей цели: самолеты, автомобили, взрывчатые вещества. Можно поражать государственные объекты врага, даже если это повлечет гибель посторонних людей. Допускается гибель мусульман, если враги используют их как живой щит. Пусть даже среди заложников будут женщины и дети».

24. Воевать так: один, сознательно идя на смерть во имя Аллаха, наносит мощный удар по врагу. Это делали и до нас. Даже у неверных такие люди остаются в памяти. Наши враги понимают только язык силы.

25. Перед отъездом мавлави сказал, что вскоре я поступлю в распоряжение доктора Файза. На мои возражения ответил стандартно, мол, приказы не обсуждаются, и я обязан пройти подготовку в лаборатории. Потом учитель смягчился и спросил, нет ли у меня каких-то пожеланий. Услышав, что я хочу пройти с очередной колонной до Туругунди, он задумался, а потом согласился. Почему я хочу этого? Многие из наших уже прошли этот путь. И в их глазах, речах, жестах я увидел иное – это настоящие бойцы! Я ведь еще ни разу не был в настоящем деле.

26. Завтра утром мы выезжаем с колонной в Герат. Что творится со мной? Я жду горячего ветра дороги. Слова, похожие на стихи, звучат во мне. К тому, что слышал раньше, прибавляется новое:

Я любимых хранил в своем сердце.

Но они ушли навсегда,

Я звал их в тоске,

Но услышал лишь тонкий плач.

На Востоке разгорелся джихад,

В дагестанских горах вспыхнет его пламя.

Враг убил моих близких.

Я убил в себе страх.

Кто боялся всего – стал Хочбаром,

С именем Аллаха на устах.

Теперь и жизнь, и смерть моя,

Жертва моя – Создателю миров.

Нет жалости к бесстыдным,

Нет жалости к алчным,

Нет жалости к тем, кто кормится из рук,

Кто идет у них на поводке, как пес.

О Аллах, дай мне силы!

Пусть тысяча неверных падет,

Прежде чем я предстану перед тобой,

Мой Господь.

Я буду жалеть только об одном,

что не смогу еще раз,

Выйти на бой!

Но и это в силах Неизреченного!

Он, Великий, указал мне путь.

С гор Афганистана спустится возмездие неверным!

Амир аль мумин поведет нас.

Братья туркмены, вы с нами?

Вспомните ваш джихад!

Братья-узбеки, не затупились ваши клинки?

Вы были оплотом Ислама,

Братья-таджики, славные воины и мудрецы,

Вы сохранили верность и первыми вышли на бой

В безбожной стране,

Возомнившей себя вечной, как и Америка.

Братья-киргизы, разве Манас, Семетей и Сейтек

Ушли из ваших сердец?

Братья-казахи, Аллах Великий,

Он сделает вашу степь полем победы

Братья-татары, калмыки, чеченцы, весь Дагестан!

Если мы выйдем с именем Аллаха, кто устоит

против нас!

Бурдюки с нефтью, глиняные истуканы?

Иглы и камня – хватит для них,

Мы – это пояс шахида, который разорвет неверных,

Как они разрывали наши дома,

Наших детей и стариков,

Наши сердца и надежды.

Но хвала Пророку, он отвергал уныние,

Последуем, братья, Посланнику Божию!

Аллах велик!

Аллах велик!

Аллах велик!

Вставайте, шахиды уже вырыли могилу врагу,

Так бросьте в нее подлых владык!

Мы видели битву со стороны.

Пришло время участвовать в ней».

Последние страницы записок слиплись от крови, и Аллахвердиев не рискнул их разнимать. Впечатление от рукописи было так себе. Ценно то, что автор писал, как думал. В целом «Вставай, проклятьем заклейменный…». Вот только озадачивало одно: где тот переломный момент, когда обычный, ревностный неофит превратился в романтического фанатика? Может быть, после посещения лаборатории доктора Файза? В том, что все молодые режимы и экстремисты-террористы активно интересовались оружием массового поражения, ничего удивительного не было. Хочется все и сразу. Кипит разум возмущенный! Будто в послеоктябрьской России не проводили таких экспериментов уже летом восемнадцатого года. Прав классик: «Чтобы всем!»

Пятна успешно исчезли на третий день, можно было приступить к обязанностям наблюдателя. Но, очевидно, присутствие Аллахвердиева с его статусом бродячей «священной коровы» в стане деятельных талибов было в тягость. Султан, убедившись, что проказа не состоялась, с кривой усмешкой протянул Акбару загранпаспорт, щуплую пачку проклятых американских долларов и сказал, что борт на Кушку вылетает через два часа.

– Прощай, мой непонятный спутник. От Кушки тебе путь ясен. Места знакомые. Инструкции в паспорте.

«Ан-26» приземлился на военном аэродроме в окрестностях Кушки. Видимо, связи Георгия и здесь были сильны. Аллахвердиева, без лишних вопросов, отвезли к поезду, идущему в Ашхабад. Отметки о пересечении афганской границы, естественно, не было. А на азиатских просторах бывшего СССР от российских граждан виз пока не требовали. Денег просили, это случалось.

* * *

Осенью 1994-го Георгий рекомендовал запустить в оборот всю наличную информацию о талибах. Аллахвердиеву передали список имен с приставками «хаджи», «мулла» и «моулави» и подробную карту от пакистанской Кветты до киргизского Оша в полосе шириной до пятисот километров. Карта заняла стену в корпункте, а имена постепенно стали обретать известность. Мулла Мохаммед Омар Ахунд, мулла Мохаммед Хасан Ахунд, моулави Вакиль Ахмад, мулла Расул Раззак, аль хадж мулла Убайдулла Ахунд и еще три десятка благородных имен замелькали в пакистанской прессе в связи с победами и поражениями движения «Талибан». Ввиду информационного противодействия «семерки», а затем и Северного альянса талибы обросли, как бородами, легендами из более отдаленных источников. Дело доходило до смешного. На одной фотографии мулла Омар смотрел двумя глазами, на другой пугал суровой впадиной слева, на третьей – справа, а на четвертой носил повязку а-ля Нельсон. Надо полагать, эмир был охоч до фотосессий, при всем том отказываясь встречаться с необрезанными и неправоверными журналистами.

В августе 1996-го талибы взяли Кабул, еще через полгода вышли к границам бывшего СССР, верхом на подозрительно свежих «Т-62». На деньги и боеприпасы они не скупились, а потому многочисленные отряды самообороны с удовольствием переходили под белое знамя «студентов». Разумеется, кроме хазарейских. Там были особые счеты. Один из признаков «священной войны» – наличие сакрального врага, к которому нельзя проявлять милосердие ни при каких обстоятельствах. Такой враг выбирается, как правило, по национальной или религиозной принадлежности: армянин, еврей, немец, гугенот, шиит, кафир, американец. Последнее – не ошибка.

В Самангане, Кундузе, Талукане, где «студенты» вышли на границу с Таджикистаном, заметно сократилась контрабанда наркотиков. А по части обстрелов территории СНГ можно было не ломать голову. Кому-то очень хотелось, чтобы российские пограничники и 201-я мотострелковая дивизия сцепились с талибами. Но, увы, дальше пространных заявлений дело не пошло.

Военные и административные успехи талибов впечатляли. Им сдавались без боя крупные гарнизоны, они возродили торговлю, успешно боролись с феноменальным афганским взяточничеством. И чем дальше простирали свое влияние, тем ближе, по сути, обнажали свою фашистскую или, как хотите, коммунистическую сущность. Откуда родом? Да как и всюду – из демократического бардака и противостояния Кремля и Белого дома (американского, разумеется, свой жидковат оказался).

В начале семидесятых годов, обеспокоенные усилением советского влияния в Афганистане, США и Пакистан создают на будущее «пояс безопасности» в северо-западной пограничной провинции – систему военизированных духовных училищ с центрами управления в Кветте и Пешаваре. Через девять лет в этих медресе единовременно обучалось около шестидесяти тысяч будущих моджахедов, в основном детей четырехмиллионной армии афганских беженцев. Итак, инициатива принадлежала Пакистану, а деньги – США. Учили и кормили – бесплатно. Преподавание было поручено последователям Абу уль ала Мавдуди, нормальным ваххабитам. Мусульманам несвойственна борьба за «чистоту расы», слава Богу, не язычники какие, но чистота мышления – иное дело! А дальше все как по писаному: Божьи повеления нельзя реализовать в мирской жизни, «если нет авторитета, способного утвердить их в обществе. Отсюда проистекает необходимость именно в исламском государстве… И оно охватывает и включает все стороны жизни». С какой стороны ни подойди, а борьба за единство и чистоту кончается стерилизацией.

Америка сполна рассчиталась за финансирование проекта «пояса безопасности» в Пакистане и поощрение юного моджахеда Усамы бен Ладена. Атака 11 сентября была только последней каплей, переполнившей чашу. И кто ее капнул, следует еще разобраться. Не Усама же? С чего бы это с водой младенца выплескивать? «Нашим салом – нам по мусалам» – это вне времени и опыта! Только нужно правильно расставить ударения.

России также пришлось вкусить от ваххабитов. Речь о Дагестане.

«…В СОРТИРЕ ЗАМОЧИМ!»

Второго августа 1999 года отряды дагестанских и чеченских ваххабитов под командованием Шамиля Басаева перешли административную границу Дагестана и заняли десяток сел в Ботлихской котловине. Дать им организованный отпор на первых порах не удалось. Сказались факторы внезапности и численного перевеса. Кроме того, господствующую высоту у перевала Харами, гору с экзотическим названием Хамил-Ин, боевики заранее превратили в укрепрайон.

О размахе военных действий в Ботлихской котловине говорят следующие факты: в первые дни на ботлихском аэродроме бандитам удалось уничтожить четыре армейских вертолета и один вертолет внутренних войск. Погибли шесть человек, и трое были ранены. В боях за господствующие высоты над селениями Рахата и Ансалта дивизия ВДВ потеряла убитыми в несколько раз больше, чем за всю чеченскую кампанию. А вот выдержки из очерка в окружной газете:

«Вторая рота Буйнакской мотострелковой бригады получила боевую задачу взять окраину Тандо. Вторая рота отнеслась к этому известию с фатальным спокойствием. Хотя, честно говоря, каждый ее офицер, сержант или солдат до последнего момента надеялись на то, что после бесчисленных обстрелов и бомбежек боевики из этого горного аула уберутся сами.

Десантировавшись из БМП близ Тандо, солдаты немного повеселели: на землю они выпорхнули без единого выстрела с той стороны. «А может, и правда, завалили «духов» артиллерией?» – почти у каждого мелькнула спасительная соломинка крошечного оптимизма. Но не успела эта мысль обрести законченные формы, как роту атаковали.

Вопреки прогнозам с КП по пехоте били сразу с четырех сторон. Из автоматов и ручных противотанковых гранатометов, ПТУРами и минами.

И, казалось, вот он – конец света. Буквально за минуту, извещая окружающие горы о своей кончине, разом задымились четыре «бээмпэшки». И мерещилось, что никому не уйти с этой высотки. Но славен тот, кто в те секунды всеобщего смятения понял, что лучшее средство выжить сейчас – это огрызаться огнем… И вот уже прицельным огнем из «АГС-17» Вовка Прокофьев «завалил» первый вражеский минометный расчет. А снайпер Фаиль Гарипов навсегда «увел» от установки ПТУР ее наводчика. «Помогите хоть чем-нибудь! – рвал радиоэфир в клочья старший лейтенант Еремеев. – У вас же артиллерии немерено».

Артиллерия помогла. Первым залпом ударив далеко за указанные ориентиры, а вторым чуть было не накрыв самих наступающих.

– Вперед! – все же прокричал Еремеев. И первым поднялся в атаку. Но тут же упал, раненный в ногу.

– Вперед! – прохрипел десятью минутами спустя замкомвзвода Леха Светаков. И едва спасся от грохнувшего почти рядом разрыва мины…

Оставшись за командира взвода, поднял в атаку солдат старший сержант Антон Попевчук. И упал от осколков разорвавшейся мины еще через десяток захваченных пехотой метров. С хрипом: «Суки, вы еще попляшете!»

Вторая рота брала высотку метр за метром, с русским бесшабашием: «Один раз живем!»

Но боевики ощетинились огнем, словно бешеная собака вздыбленной шерстью.

И вот насквозь была «прошита» ПТУРом БМП спешащего за ранеными командира разведвзвода лейтенанта Романа Сидорова. Перестал «крякать» короткими очередями «АГС» Володьки Прокофьева…

Рота вышла из боя только в сумерках. Вышла, потеряв убитыми и ранеными практически половину. Но уже в глазах солдат читалась не отрешенность, а злость. И ненависть к засевшим в этом горном ауле боевикам, выползающим из горных пещер, как змеи на охоту…

А уже через двадцать четыре часа вторая рота опять грузилась в боевую технику. Чтобы вести ее в бой, замкомбрига поставил в боевые порядки зампотылу, зама по вооружению, припряг офицеров-общевойсковиков из других подразделений, сам возглавил колонну…»

Со второго августа по двадцатое сентября 1999 года в боевых действиях на территории Дагестана погибли 275 и ранены 973 военнослужащих федеральных сил. По данным Министерства обороны России, потери армейских подразделений и частей составили 104 человека убитыми, 291 военнослужащий получил ранения. По данным МВД РФ, внутренние войска и отряды милиции потеряли 171 человека убитыми и 646 ранеными.

Потери боевиков за это же время составили, по оценкам силовых структур, около 2 тысяч убитыми. Плохо, выходит, воевали! Жгли вертолеты и бронетехнику, оборонялись в заранее подготовленных укрепрайонах, а вот поди ж ты – две тысячи трупов. Впрочем, это уже бывало: в Афганистане, по совокупности армейских докладов и сведений в наградных листах, ограниченный контингент уничтожил не меньше миллиона моджахедов.

В районе административной границы с Чечней была сконцентрирована тринадцатитысячная группировка федеральных сил и около пяти тысяч военнослужащих внутренних войск МВД и сотрудников правоохранительных органов. По оценке военных, федеральной группировке войск на Северном Кавказе противостояло до шести тысяч боевиков.

Двадцать четвертого сентября в Астане премьер-министр России В. Путин произнес эпохальное: «Российские самолеты наносят удары исключительно по базам террористов. Мы будем их преследовать всюду. Если, пардон, в туалете их поймаем, и в сортире замочим». Страна облегченно вздохнула.

* * *

Паломничество заезжих представителей СМИ к Аллахвердиеву иссякло только после разгрома талибов в ноябре 2001 года. В конце ноября он получил подробную информацию о мятеже пленных талибов в Мазари-Шарифе. Это был первый за одиннадцать лет случай, когда он сам позвонил Георгию:

– Что я должен делать с «мазарийским Бадабером»? Это сейчас не интересует газеты. Не берут тему.

– Понимаю. Считайте, что мы просто проинформировали вас. Кстати, там был человек, которому вы, лично, дважды обязаны жизнью.

– Султан… Черт, что же…

Ироническое покашливание перед гудками отбоя подтвердило догадку. Аллахвердиев понял: пора возвращаться к нормальной жизни военного журналиста, опускаться на свой уровень. В этом нет большой беды. Еще никто не погиб в родном болоте, не удержавшись на высокой кочке, откуда и видно лучше, и квакать легче. «Спасибо, господи Иисусе, что все окончилось добром, за то, что в этом захолустье позволил мне скрипеть пером…» А насчет полного удовлетворения: между ног, между строк – невелика разница! Если все человеческое – культура, то и каждый акт – творчество. Что же, вставим между строк.

ДО «ЗВЕЗДЫ»!

(Из публикаций сугубо военной газеты)

«…В Афганистане, в провинциях Балх, Баглан и Кундуз, в течение последних трех лет размещались не менее десяти лагерей по подготовке воинов джихада. Здесь террористы устроили своеобразный Вавилон: арабы, узбекские экстремисты, чеченские боевики, наемники из стран Центральной Азии… Поэтому нанесение ударов с воздуха по провинциальным центрам Мазари-Шариф и Кундуз было в принципе оправданно. Однако у талибов было время для того, чтобы передислоцировать либо надежно защитить объекты возможных ударов.

Без малого месяц афганские «студенты» совершенствовали системы оборонительных сооружений, рассредоточивали группировки. Призвали и вооружили, по их словам, до 100 тысяч резервистов, готовясь к оборонительным боям.

Разумеется, бомбежками дела не решить. Более того, уже сейчас видно, что особого урона талибам они не нанесли. Например, разрушение электростанции больше скажется на жизни мирного населения – зима в Кабуле достаточно суровая, а дрова испокон веков продаются здесь на вес. И гуманитарная помощь в центральные районы Афганистана поступит не скоро. Сейчас силовой акцией против Афганистана руководят политики, а не военные, и это неизбежно запутывает ситуацию, в частности утерян фактор непрерывности давления на противника. Вместе с тем не стоит ожидать каких-либо резких поворотов в ситуации. Талибы будут продолжать боевые действия против Северного альянса, как и раньше.

Исламское движение «Талибан» и его пособники в лице наемников и террористов вряд ли рискнут войти в боевое соприкосновение с силовыми структурами Таджикистана и российским воинским контингентом, расположенным на таджикско-афганской границе. Они на протяжении многих лет могли неоднократно убедиться в том, что любая попытка прорыва внешнего южного рубежа СНГ бесперспективна. В настоящее время на линии таджикско-афганской границы установилось относительное затишье. На сопредельной стороне нет движения войск, артиллерийских дуэлей, боев местного значения. Но тишина обманчива хотя бы тем, что и талибы, и Северный альянс в целом в 70-километровой полосе к югу от границы с Таджикистаном – от Мазари-Шарифа до Талукана – сосредоточили не менее 20 тысяч бойцов с тяжелым вооружением, которого вполне хватило бы на две полнокровные мотострелковые дивизии по штату военного времени.

Что предпринимают в данной ситуации силовые структуры Таджикистана, 201-я мотострелковая дивизия и Группа российских пограничных войск? Прежде всего сохраняют абсолютное спокойствие и полную готовность пресечь любые провокации и акты агрессии. В остальном люди в погонах ведут обычный образ жизни и оружием не бряцают. Разумеется, ввиду большой протяженности границы Таджикистана с Афганистаном, пограничные войска республики приведены в состояние повышенной боевой готовности, на казарменное положение переведена часть подразделений МВД, усилена охрана жизненно важных объектов.

Смуту в общий деловой ритм, как ни странно, вносят… журналисты. В тот момент, когда «томагавки» и бомбы сыпались на Кабул и Кандагар, а это была глубокая ночь, несколько представителей телевизионных компаний появились у штаба 201-й дивизии с вопросами: «А вы что, спите? Почему никто не бегает, ведь бомбят Афганистан? Можно ли снять, как вы работаете?» Оперативный дежурный лаконично объяснил им, что журналисты могут возвращаться в гостиницу, которой ничто не угрожает, а дивизия не намерена «бегать» по ночам без очень существенных причин и соответствующего приказа. Еще одна группа военно-полевых «папарацци» попыталась проникнуть в учебный центр дивизии в пригороде Душанбе и даже проскользнула на его территорию окольными путями. Но немедленно твердо и вежливо была отправлена восвояси.

Нет оснований верить в то, что в Таджикистане найдет отклик призыв Усамы бен Ладена о начале «вселенского джихада». Здесь люди думают об ином: о хлебе насущном, о грядущей зиме. А лидер Партии Исламского возрождения Таджикистана Абдулло Нури прямо заявил о том, что бен Ладен не правомочен делать подобные призывы и настоящие мусульмане не будут внимать им».

* * *

Скоро уже месяц, как продолжаются американские бомбардировки Афганистана. Однако главная цель, которую в Вашингтоне поставили перед военным вторжением в эту страну, – поимка Усамы бен Ладена и уничтожение созданной им террористической организации «Аль-Каида» – так и не достигнута. Более того, министр обороны США Дональд Рамсфельд вынужден был признать, что победные реляции Пентагона по поводу хода военной кампании в Афганистане являлись преувеличением. «Террористическая организация «Аль-Каида», покровительствующее ей движение «Талибан», – заявил он, – контролируют основную часть Афганистана, располагают значительными силами и готовы к наземным действиям сил оппозиции». Между тем приближается зима, а в Афганистане не принято воевать в холодное время. Так что наблюдатели приходят к выводу, что в ближайшие месяцы флажки на картах передвигать не придется, – особых изменений в положении основных сил в Афганистане не произойдет.

Насколько этот прогноз оправдается, покажет время. Тем не менее центральноазиатские страны СНГ, оказывая посильную гуманитарную и военно-техническую помощь законному правительству Афганистана, вынуждены проявлять повышенное внимание вопросам укрепления своей безопасности.

Как заявил высокопоставленный представитель командования российской погрангруппы в Таджикистане, на сегодняшний день таджикско-афганская граница надежно и прочно прикрыта, а все попытки незаконного ее перехода в обоих направлениях жестко пресекаются. Так, в октябре были задержаны 42 нарушителя границы, пограничные наряды застав пять раз подвергались обстрелу с территории Афганистана, дважды вступали в боестолкновения с вооруженными бандами. Захвачено свыше 300 килограммов наркотиков, 14 килограммов взрывчатки, а также оружие и боеприпасы.

С высокого берега Пянджа хорошо видно днем и слышно ночью, чем живет приграничный север Афганистана. Через переправу в Ходжа-Багаутдин доставляются гуманитарные и военно-технические грузы. По меньшей мере дважды в неделю сюда прибывают на всевозможных легковых автомобилях журналисты, в подавляющем большинстве из дальнего зарубежья. Их чрезмерное количество в Ходжа-Багаутдине придает событиям особую окраску. Представьте себе линию фронта, вдоль которой курсируют… джипы с представителями прессы, вооруженными спутниковыми телефонами, мощной оптикой и самыми современными средствами передачи телесигналов. Но, похоже, это устраивает правительственную сторону, а также бен Ладена, который за каждого журналиста, работающего на стороне Объединенного фронта, пообещал 50 тысяч долларов – по афганским меркам сумму астрономическую.

Талибы, чьи гарнизоны по-прежнему стоят в непосредственной близости от таджикско-афганской границы, уже не испытывают шока от ракетно-бомбовых ударов американских ВВС, называя их в радиопереговорах то «дождичком», то «сильным ветром», и методически усиливают линии обороны. В последнее время они активно занимаются минированием местности, зная по опыту минувших лет, что минная война на севере Афганистана всегда приносила немалый успех.

* * *

Над Мазари-Шарифом по ночам стоит зарево. Разрывы авиабомб слышны на расстоянии 80 километров – на стыке границ Афганистана, Узбекистана и Таджикистана. Российские пограничники в зоне ответственности Пянджского погранотряда докладывают о том, что боевые действия между талибами и Северным альянсом возобновились с новой силой. Афганское приграничье рокочет моторами, озаряется сполохами реактивных систем залпового огня. В островную зону реки Пяндж потянулись беженцы.

Ночь с 8 на 9 октября можно считать началом нового поворота военно-политической ситуации в Афганистане. По меньшей мере, в северной его части. Противоборствующие стороны вновь пришли в движение после десятидневного затишья. Талибы оправились от шока после первого удара по главным городам Афганистана, а Северный альянс, несомненно, понял, что «томагавки» могут быть подспорьем в борьбе с наемниками и террористами, но не станут решающим средством для разрешения афганского кризиса.

Текущий момент показывает, что большую часть задач политического и военного характера в деле борьбы с международным терроризмом и экстремизмом придется решать центральноазиатским странам СНГ и России. Ведь свержение конституционного строя в Узбекистане, Таджикистане и Киргизии прямо входило в планы фундаменталистов, действующих под прикрытием талибов. Да и сами «студенты» никогда не отказывались от расширения джихада на север, к Бухаре и Самарканду.

Что сегодня в активе России и центральноазиатских государств Содружества, с их четко заявленной позицией неучастия в прямых силовых акциях против террористов в Афганистане? Во-первых, согласованность действий. Во-вторых, гибкость в отношении таких «щекотливых» вопросов, как предоставление аэродромов и баз для размещения американских десантников. В-третьих, наличие на внешнем южном рубеже СНГ значительных сил, действия которых скоординированы именно в вопросах противодействия агрессии извне. Вооруженные силы Узбекистана и Таджикистана молоды, но уже имеют боевой опыт. Россия представлена здесь Группой погранвойск в Таджикистане и 201-й мотострелковой дивизией. Сил для отражения агрессии любого возможного на этом направлении масштаба достаточно. Но кому-то очень хочется, чтобы вся эта отлаженная, четко сориентированная военная машина пересекла афганский рубеж…

Последний «писк» информированности: «201-я дивизия резко увеличила свой численный состав, ее танки с российскими экипажами пересекли Пяндж»…

Создается впечатление, что кому-то очень хотелось бы напрямую вовлечь Россию и Центрально-Азиатский регион в действия на территории южного соседа. Но у нас, как говорится, такой опыт уже есть…

У афганского кризиса нет военного решения. Автор этого постулата – президент Республики Таджикистан Эмомали Рахмонов. В Афганистане уже не один год идет война. Не террористы ее начинали, не с их уничтожением она закончится. Любое иноземное вмешательство, если оно выйдет за рамки оправданного, увы, только подольет масла в огонь.

Северный альянс и талибы перегруппировывают свои силы на севере страны для решающего сражения. Бомбардировки практически не изменили ни планов Северного альянса, ни устремлений талибов. Это тот самый случай, когда топором, то бишь «томагавком», узел не разрубить.

* * *

Север Афганистана сотрясается от сотен тяжелых разрывов. При всем желании, мощность авиаударов не позволяет именовать их точечными. С запада на восток, от провинции Балх к провинции Тахар, летят транспортные самолеты. Утром и вечером Северный альянс и талибы обмениваются артобстрелами, слава Богу, в 5 – 10 километрах от линии границы. Раньше чужие снаряды нередко падали вблизи российских погранзастав и постов.

Правительственные войска в бой идти не спешат. В полевой ставке Северного альянса – Ходжа-Багаутдине – считают, что наступление лучше всего начать после окончания бомбардировок. Это соответствует точке зрения президента страны Бурхануддина Раббани, который недавно на пресс-конференции в Душанбе сказал, что законное правительство Афганистана никогда с войной не торопилось, поскольку среди талибов есть много обманутых людей.

А что же сторонники муллы Омара и бен Ладена? Судя по всему, военная машина талибов дала сбой. И прежде всего потому, что благодаря американцам ужесточились порядки на границе с Пакистаном. Именно это, а не тротиловый ад, заставляет фундаменталистов и наемников покидать позиции, отступать на юг, готовиться к партизанской войне. В Талукане, Мазари-Шарифе, Айбаке, где у талибов стоят крупные гарнизоны, ощущается нехватка боеприпасов, горючего и продовольствия. «Обманутые» прозревают, выходят из подчинения кандагарских командиров и налаживают контакты с Северным альянсом. Без опоры на государство – международный терроризм дом на песке. И это справедливо не только для Центрально-Азиатского региона.

В ночь с воскресенья на понедельник северные провинции бомбили вновь. И вновь у людей, понимающих в военном деле, возникал вопрос: почему атаке с воздуха не подвергаются силы наемников и террористов, противостоящих Северному альянсу на кабульском направлении? Скажем, в Талукане, который буквально врезан в оборону правительственных войск в провинции Тахар. Почему никто не разгонит с воздуха гарнизон талибов в Имамсахибе, у границы с Таджикистаном? Это позволило бы сторонникам Раббани взять под полный контроль почти стокилометровый участок границы и речной порт Шерхан-Бандар. Разве здесь не действуют террористы? Ведь Джума Намангони объявлен таковым в Узбекистане, а роль его в этом районе как военачальника талибов весьма существенна. Даже дети в Афганистане знают: у кого в руках Кабул, у того и власть. Не потому ли тихо на главном направлении, что еще неясно, кому эта власть будет принадлежать, кому ее обеспечат?

* * *

…Ночью позвонил знакомый журналист из Москвы и взволнованно сообщил, что располагает информацией о подготовке на базе 201-й мотострелковой дивизии российского миротворческого контингента для Афганистана. И даже количество приблизительно назвал: около тысячи человек. Разубедить его в ошибочности этого сообщения не удалось. Коллега просил серьезных ссылок. Вот ведь дела: начальная информация опирается на «неведомый» источник, а доказывать ее несостоятельность необходимо на уровне как минимум командира соединения. Но истина в данном случае того стоила.

Командир 201-й полковник Юрий Перминов был категоричен: «Дивизия задачу на подготовку миротворческого контингента не получала. Занимается по плану боевой подготовки. Продолжает выполнять свои функции по усилению российских погранзастав на таджикско-афганской границе». Итак, вопрос был снят, ссылкой на командира дивизии московский коллега был удовлетворен, но стало интересно: а что сами российские воины в Таджикистане думают по поводу введения нашего миротворческого контингента в Афганистан?

За ответами далеко ходить не пришлось. На окраине Душанбе расквартирован Сестрорецкий Краснознаменный мотострелковый полк, который входит в состав дивизии со дня ее основания весной 1943 года. Полк полнокровный, состоящий целиком из военнослужащих контрактной службы…

– «Солдатский телеграф», случайно, не сообщал о подготовке миротворцев в дивизии?

– Слышали мы про эту «утку». У нас на месяц вперед каждый час распланирован. Зайдите в казарму, там расписание висит, в нем про миротворчество ничего не сказано.

– А если бы предложили служить в Афганистане в миротворческих силах? К тому же там платят в десять раз больше, чем вам…

– Прикажет командир – пойдем, куда нужно будет. А кого эти миротворцы мирить будут в Афганистане? Талибов вроде добивают.

– Тем не менее международный миротворческий контингент уже введен.

– У них свои задачи. Когда талибы стояли два года на границе, кто их сдерживал? НАТО, что ли?

* * *

Через контрольно-пропускные пункты на таджикско-афганской границе ежедневно проходят сотни тонн гуманитарных грузов. В двадцатых числах марта начинается второй этап доставки семи тысяч тонн продовольствия в Афганистан. В это же время для разминирования территории, прилегающей к ЛЭП на севере Афганистана, будет привлечено девяносто российских саперов. В перспективе российский противоминный центр будет открыт в Кабуле. И не только противоминный, а еще и политехнический, где, по словам главы российского МЧС С. Шойгу, недавно побывавшего в Душанбе, афганцы будут обучаться мирным профессиям.

* * *

…факты, предоставленные командованием Российской пограничной группы ФПС РФ в Таджикистане. За два зимних месяца только через два пункта пропуска из четырех действующих в Афганистан были переправлены свыше полутора тысяч тонн пшеничной муки, зерна, риса и бобовых, 170 тонн горючего, 20 тонн сахара, сотни тонн строительных материалов, палатки, печки, моющие средства, детские игрушки и 107 мотоциклов.

В январе-феврале на таджикско-афганской границе было задержано 100 нарушителей и предотвращено 8 попыток нарушения границы. Трижды пограничники вступали в боестолкновения, и один военнослужащий был ранен в ночной ожесточенной схватке. Четыре раза пограннаряды подвергались обстрелу с территории Афганистана.

180 килограммов наркотиков, в том числе 150 килограммов героина, было изъято у наркокурьеров.

Как же так? Талибы сгинули, а героин остался? «На пакетах с наркотой нет бирок о политической принадлежности. Героин вне политики», – невесело пошутил офицер-пограничник.

КРАЙНЕЕ ЗАДАНИЕ

Оно было на редкость простым: Георгий попросил узнать мнение определенного круга лиц о совершенно невинной статейке, в которой утверждалось, что талибы воевали на украинских танках. Откликов, заслуживающих внимания, не оказалось. Да и то сказать, какие тут могут быть мнения. Один заголовок чего стоил:

«Совершенно секретно»

Как талибы воевали на украинских танках

К 1999 году движение «Талибан», а вместе с ним и террористы различных мастей вышли к южным рубежам Содружества на таджикско-афганской границе. Прорыву талибов на север Афганистана, в провинции Балх, Баглан, Кундуз и Тахар во многом способствовали десятки новых, как будто с конвейера сошедших танков «Т-55» и «Т-62». Временами, на отдельных участках границы, сторонники Усамы бен Ладена и Мулло Умара имели значительный перевес в огневой мощи, даже по сравнению с российскими пограничниками. На грани уничтожения была законная власть Афганистана. Именно в это самое время Усама бен Ладен и Джума Намангони активизировали пропаганду тезиса о создании на месте центральноазиатских государств СНГ некоего «объединенного исламского эмирата» со столицей то ли в Бухаре, то ли в Самарканде. Понятно, бронемощь придавала изрядную дерзость в мыслях и делах «воинов Аллаха». В частности, на головы российских пограничников полетели танковые снаряды, заставляя личный состав нести службу в оборонительных сооружениях, разрушая инженерные системы границы. Под прикрытием танковых орудий активизировалась наркомафия.

Уже в ту пору возник закономерный вопрос: откуда такое количество брони у «студентов медресе». Ни в Афганистане, ни в Пакистане нет танковых заводов. Россия оружие Пакистану не продает. Следовательно… И вот тут начиналась зона молчания. Возможно, с разгромом движения «Талибан», с созданием устойчивой антитеррористической коалиции, в которую вошел и Пакистан, этот вопрос так бы и повис в воздухе. Но…

В издательском доме «Аргументы и факты» прошла пресс-конференция с участием депутата Госдумы Виктора Илюхина, который вышел к журналистам с представителем Генерального штаба генералом Венедиктом Яшкиным и бывшим начальником штаба 201-й мотострелковой дивизии полковником Виктором Крюковым. Речь пошла «о новых фактах продажи оружия с территории стран СНГ террористам Средней Азии и Афганистана». В целом из таких фактов можно составить многотомный документальный сборник…

В ходе пресс-конференции В. Илюхин утверждал, что вооружение для террористических организаций поступало через третьи страны из бывших союзных республик, и в частности с Украины, при активном содействии неких криминальных торговцев оружием Вадима Рабиновича и Семена Могилевича. Об их деятельности осведомлено и ФБР.

Генерал Венедикт Яшкин также подтвердил, что о Рабиновиче как о поставщике оружия на Восток и в некоторые африканские страны стало известно в ходе продажи Украиной Пакистану партии танков «Т-80» и «Т-84». «Это явилось прикрытием для сброса определенной партии танков «Т-55» и «Т-62», которые впоследствии оказались у талибов», – подчеркнул генерал. Он же сообщил о том, что Совет Безопасности Украины в 1995 году запретил Рабиновичу въезд на территорию республики. Не менее любопытна была информация бывшего начальника штаба 201-й мотострелковой дивизии полковника В. Крюкова, который утверждал, что, по данным радиоперехвата, в 1995 году полевые командиры талибов упоминали «украинского друга Рабиновича», в связи с поставками оружия и боеприпасов. К сожалению, в Таджикистане об этом не знают ничего. Может, пора запросить эту информацию у сведущих людей, у того же В. Илюхина?

Надо сказать, что Аллахвердиев получил массу удовольствия, читая эту корреспонденцию – возведенный в высшую степень абсурда, не черный, а просто аспидный пиар. На остальные нелепости и несоответствия можно было не обращать внимания. Высказав свое мнение Георгию, Акбар поинтересовался, на кого из влиятельных украинских друзей Рабиновича собирают компромат и почему в Таджикистане.

– С миру по нитке, – буркнул Георгий. – Лучше скажите, что насчет мнений?

– А ничего! То, что здесь не делают за «баксы», следует считать невыполнимым, – закрыл тему Акбар.

Однако вскоре, к немалому его удивлению, МИД Украины получил от коллег из США уведомление о том, что никаких претензий украинской стороне по поводу продажи оружия талибам американская сторона не выдвигает. И почему-то это уведомление облетело все средства массовой информации. А редактор газеты, опубликовавшей статью, спешно и навсегда покинул родные места, перед этим предложив Аллахвердиеву купить издание за вполне приемлемую сумму.

– Вы собираетесь возвратиться в Россию? Чечня вас не заинтересует? Подумайте, можно получить рекомендации от солидных людей? – дружелюбно осведомился Георгий и назвал имена двух бывших министров.

– Спасибо. Если надумаю – позвоню, – облегченно рассмеялся Аллахвердиев, поняв по тону собеседника, что больше в нем нужды не испытывают. Миф о талибах, о рыцарях джихада эмире Мохаммеде Омаре и Усаме бен Ладене – создан. И долго еще будет побуждать молодые силы к действию. Разрушать его так же трудно и опасно, как миф о Сатане. Бороться в меру сил – другое дело. И опять же – это дело молодых.

– Какие-то просьбы, пожелания?

– Нет. Спасибо. У нас все есть. Хотя… Я так понимаю, что запрет на Бадаберу и Шаесту снят?

– Бадаберу – пожалуйста. Можете добавить туману. Шаеста – не рекомендую. Вам нужны неприятности? Прощайте.

– Я учту. Всего доброго.

«ТЫ УМРЕШЬ, МРАЗЬ!»

А что, собственно, Шаеста? Один из сотни фактов массовой гибели воинов-интернационалистов на поле (на вершине, в ущелье, на дороге) боя. Что в ней такого секретного? А вот, поди ж ты! Поминать погибших в этом бою 783-му ОРБ категорически запрещалось еще в 1981 году. Этому Аллахвердиев был свидетель. Сведений о замысле операции, обстоятельствах боя – в архивах армии и 201-й дивизии нет. В Сети Аллахвердиев нашел два сообщения по интересующей теме:

«3 августа 1980 года группа, в состав которой входил Олег Чуманов, прикрывала выход из окружения разведбатальона у кишлака Шаеста (вблизи г. Кишим). Группа была обстреляна противником и вступила в неравный бой, в котором Олег был тяжело ранен. Но, даже будучи раненым, оставался в строю, продолжал вести огонь, прикрывая товарищей, пока вражеская пуля не пробила грудь. Из сообщения командира части: «…За геройство в бою рядовой Чуманов О.Н. был представлен к правительственной награде – одену Красной Звезды (посмертно). Олег остается в списках части и будет служить примером отваги нашим солдатам». В одном бою с Олегом погиб и верхнеуфалеец Александр Козявин».

«Живодеров Андрей Владимирович 14 июля 1960 года – 3 августа 1980 года, рядовой.

3 августа 1980 года у кишлака Шаеста (недалеко от Кишима) разведбатальон 201 мсд попал в засаду мятежников. Сложилась критическая ситуация. Батальон оказался окруженным в ущелье. В этой обстановке Андрей занял выгодную позицию и своим огнем прикрыл раненого командира роты, оказал ему медицинскую помощь. Во время боя показал мужество и храбрость при эвакуации раненых с поля боя из-под огня противника. Вынес двух раненых. При выносе третьего раненого Андрей погиб. В этом тяжелом бою погибло 45 военнослужащих, в том числе и еще один волжанин – Ковалев В.Г.

3 августа 1980 года у кишлака Шаеста (недалеко от Кишима) разведбатальон 201 мсд попал в засаду мятежников. Сложилась критическая ситуация. Батальон оказался окруженным в ущелье. Командир группы принял решение: оставить пулеметный расчет для прикрытия своих действий и двумя подгруппами обойти противника с флангов, отрезав им путь к отступлению, так как сзади бандитов было ущелье. В одной из этих подгрупп был ефрейтор Ковалев. Но душманы заметили маневр наших разведчиков и попытались проскочить, чтоб избежать окружения. Владимир первый это заметил и, своим огнем уничтожив нескольких бандитов, преградил им путь к отступлению, но был убит. В этом тяжелом бою погибло 45 военнослужащих, в том числе и еще один волжанин – Живодеров А.В.».

Итак, дивизионная разведка в полном составе попадает в окружение в ущелье в ста семидесяти километрах от места дислокации, теряет убитыми и ранеными около шестидесяти человек, и никаких записей в формулярах? Сообщение, пришедшее по электронной почте: «Шаеста. Ты умрешь, мразь. Улика. Ру» ясности не добавило. «Улике. Ру» Акбар отправил миролюбивый ответ, с предложением принять смерть в виде подарка, но только из рук корреспондента. Тему о Шаесте, ввиду скудости информации, пришлось оставить открытой. Не вечно же будут в силе и у власти заинтересованные лица!

А вот многочисленные изложения обстоятельств восстания в Бадабере несколько озадачили:

«…26 апреля 1985 года в 21.00 часов…»

«…26 апреля 18.00 местного времени (16.00. мск. – Прим. Аллахвердиева), в десяти километрах южнее Пешавара…»

«…26 апреля 1985 года. Накануне вечернего намаза в лагере афганских беженцев Бадабер (35 км от пакистанского города Пешавар)…»

«…в местечке Бадабер находился лагерь афганских беженцев. При лагере был организован центр подготовки боевиков».

«…в центре военной подготовки афганских мятежников в районе Бадабера (24 км южнее Пешавара)».

«…располагались шесть складских помещений с оружием и боеприпасами и три тюрьмы. В одной из них содержались военнослужащие вооруженных сил Демократической Республики Афганистан и советские солдаты, захваченные в плен в 83-м году в Панджшере и Карабаге».

«…Афганских пленных было порядка сорока человек, а советских, по разным данным, от двенадцати до двадцати».

«…группа советских и афганских военнопленных в составе около 24 человек, содержавшихся в течение трех лет в специальной тюрьме».

«…в восстании в лагере моджахедов Бадабер 9 мая 1985 года принимало участие около 15 советских офицеров. Афганских военнопленных среди них не было».

«Часть пленных солдат пользовалась определенным доверием тюремщиков. Они могли свободно перемещаться по лагерю…»

«В одном из «зинданов» содержались двенадцать советских военнопленных, закованных в кандалы, заморенных голодом и жаждой».

«26 апреля 1985 года двенадцать узников афганского лагеря «беженцев» Бадабер подняли восстание. Они вели бой с регулярной армией Пакистана и моджахедами. В действительности под прикрытием лагеря беженцев недалеко от пакистанского города Пешавар размещался террористический центр по подготовке боевиков для войны в Афганистане. Там были три подземные тюрьмы и огромные склады с оружием. Узников, в том числе наших солдат, кормили соленой пищей и давали глоток воды в день. Руки и ноги были забиты в кандалы. Раны гнили, издавая зловоние. В таких условиях восстание смогли поднять только русские».

«…в Бадабере находились 12 шурави: 6 русских, 2 узбека, по одному украинцу и таджику. Национальности еще двоих, как и имена всех двенадцати, доподлинно неизвестны. В равных им условиях находились и около 40 плененных военнослужащих правительственных войск Афганистана».

«Момент был выбран не случайно: весь личный состав учебного центра построился на плацу для совершения вечерней молитвы, а из 70 охранников на своих постах остались только двое».

«…когда весь личный состав училища был выстроен на плацу для совершения намаза, бывшие советские военнослужащие сняли часовых у складов артвооружения и на вышке, освободили всех пленных».

«26 апреля 1985 года советские военнопленные, находившиеся в этом лагере, захватили огромный арсенал моджахедов и сутки вели неравный бой. А когда кончились патроны, подорвали себя, завоевав свободу ценою жизни».

«…Бой длился более 12 часов. Двенадцать, пусть даже одиннадцать, против тысячи. Во второй половине 27 апреля на восставших обрушились авиабомбы».

«Моджахеды сообщили, что охранников и прочих «братьев» в Бадабере было 97, по другим, не более достоверным данным, перед Аллахом тогда предстали более 200 человек».

«После взрыва артсклада стали известны потери моджахедов: 9 представителей пакистанских властей, 28 офицеров ВС Пакистана, уничтожено 3 реактивные установки залпового огня «Град» (БМ-13), около 2000 тыс. ракет различного типа и снарядов, около 40 единиц орудий, минометов и пулеметов. Погибли также иностранные советники – 6 инструкторов из США».

«Вечная память героям! Их было 12. Известны имена семи из них: Александр Зверкович (Белоруссия), Игорь Васьков (Костромская область), Сергей Левчишин (Самарская область), Николай Саминь (Казахстан), Сергей Коршенко (Украина), Николай Дудкин (Алтай) и Виктор Духовченко (Украина)».

Странно, что Аллахвердиева смутила не разноголосица в описании времени, места и обстоятельств. Слава Героям! Во веки веков! «Слава князьям, а дружине? Аминь?» Это, конечно, где знаки расставить! Ткань истории замечательна тем, что кроить ее можно бесконечно.

Только вот для чего стаскивали пленных из Ташкургана, Кундуза и Баграма в Бадабер в течение трех лет? С целью пиар-акции? Особенно афганцев. В последнее поверить всего труднее. С ними разбирались на местах, как и заведено на гражданской войне: рубили да вешали. (Иногда так поступают из мести и страха и в великих войнах, но это неправильно и огорчает сладость правого дела через многие годы.)

* * *

…Два раза в год Аллахвердиев принимает участие в собраниях и попойках в память и в честь ввода и вывода советских войск из Афганистана. Знающие его афганские ветераны привыкли к тому, что отставной подполковник выступает всегда с одной и той же речью, будь то со сцены или на фуршете, со стаканом в руке. Слово в слово она звучит так:

«Конструктивная линия Советского Союза и Республики Афганистан создавала все возможности для прекращения кровопролития на афганской земле и поиска взаимоприемлемых компромиссов, учитывающих законные интересы всех сторон и участников конфликта».

Здесь он делает внушительную паузу, пристально вглядывается в лица присутствующих.

В темные, морщинистые и бесстрастные лица фронтовиков Великой Отечественной.

В извиняюще-вежливые лица воинов-интернационалистов.

В лица детей, озаренные еще неземным светом отсутствия.

Он как будто ищет опорную точку. Затем, плавно жестикулируя, продолжает:

«Советско-афганские отношения с самого начала их установления характеризовались как дружественные и добрососедские… Афганские революционеры руководствовались искренними и чистыми побуждениями – помочь своему народу… Наши воины пришли с миссией мира, однако были втянуты в боевые действия… Советские воины активно участвовали в проведении в жизнь политики национального примирения. Были полностью прекращены боевые действия против бандформирований оппозиции. Осуществлялись только охранные функции. Основные усилия наших войск были перенесены на оказание помощи в строительстве дорог, школ, больниц, арыков, скважин, предприятий, линий электропередач, доставку и распределение советской безвозмездной помощи Афганистану. Отношение афганского народа к советскому солдату всегда было самое благожелательное. Это чувство за последнее время проявилось даже со стороны многих отрядов оппозиции. Все это потому, что убедились – советские несут добро…»

Первый абзац его застольной речи – цитата из Заявления Советского правительства от 15.02.1989 г. Второй – избранные места из заявления советского военного командования главе Миссии добрых услуг ООН в Афганистане и Пакистане генералу Хельминену. Впрочем, какая разница! Мифы, как всегда, оказались сильнее их творцов.

К концу памятных мероприятий Аллахвердиев изрядно напивается и затягивает военные песни, изрядно фальшивя и путая слова. В этом он и не одинок, и не оригинален в приснопамятные дни.

Следуя указаниям, Аллахвердиев уничтожил небольшой архив, который мог заинтересовать внимательного исследователя только тем, что сведения к нему поступали исключительно из анонимных источников и несколько раньше, чем об этом оповещали своих подписчиков крупные информационные агентства. Бумагу, дискеты, знаменитую «длинную карту» он с непонятным наслаждением сжег в ржавом контейнере. «На память» оставил клочок карты, с местностью, где разворачивались события 1989-го, и тонкую красную (адресную) папку с тиснением «На доклад». Возможно, по тем временам это были любопытные сведения. Но история повторяется! Не дважды и не трижды – она, меняя платья, кружится в плавном танце. А что касается бесед шахида с дьяволом (?), то они, скорее всего, из тех залитых кровью листочков «Спутника моджахеддина», да и то в вольном изложении. Кровь смывает и не такое!

«НА ДОКЛАД»

«12.10.01. На сайте посольства США в РФ найдите обращение к российским военнослужащим, имеющим опыт ведения боевых действий в горных районах, воевавших в Афганистане и Чечне.

22.10.01. В результате РБУ по городам Кабул, Герат, Кандагар погибло и ранено около 90 человек. В их числе – двадцать семь членов группировки «Харкатун моджахеддин».

«Джайхун» – «Мадани»

(на пашто)

М: Какая обстановка на позиции?

Д: Спокойно. Как у вас?

М: Два дня назад высажены два десанта. Один здесь. Другой в трех часах езды, с юга.

Д: Выходы свободны? Кто проверял?

М: Свободны, хвала Аллаху, «тучи» прошли мимо. Я посылал своих людей.

«Мухлис» – «Яхье»

(на русском языке)

М: Какая обстановка на позиции?

Я: От «дождя» пострадал дом, нижний этаж. Там были два наших брата-таджика.

Я: Кто еще был рядом?

М: Люди устода (наставника).

Я: У нас опять «тучи». Слышите?

М: Держитесь.

Я: До связи…

М: Всем, кто на связи, что произошло на позиции «Яхье»? Всем, кто слышит меня. Что на позиции «Яхье»?

Я: На связи «Яхье». Частично разрушены верхние этажи. Потери – двадцать пять братьев.

М: Понял. До связи.

«Джайхун» – «Мухсин»

(на дари)

Д: Люди устода выдвинулись. Что скажете по остальным?

М: У вас есть красные книжки?

Д: Нет. Ждем приезда.

М: Здесь сейчас не так просто.

Д: Для Мусо, Джафара и людей Хамзы. Что скажете?

М: Вы хотите с другого направления?

Д: Направление то же. Просто уйти вместе с ними.

М: Я сейчас далеко. Через три дня буду у Сайхуна.

Д: Мы оставили там много анкет. Много информации. Уничтожьте все. О ребятах потом поговорим.

М: Я отправил к вам маленькую игрушку и одну длинную. Вы ее получили?

Д: Да.

М: К Сайхуну отправьте Умара, Докуда, Расулхона, Хаттаба, Шохида, Абдулазиза, Абубакра. С полным снаряжением. Полным. Понятно?

Д: Понял. Конец связи.

25.11.01. Госсекретарь США К. Пауэлл подтвердил в беседе с журналистами, что его страна использует в операции «Возмездие» военный опыт СССР. «Русские передали нам немало ценных сведений. Мы прошли их школу опыта. Однако настоящий конфликт отличается от восьмидесятых годов. Тогда СССР был один».

26.11.01. ВВС США наносят РБУ по крепости Мазари-Шариф. Здесь подняли мятеж около тысячи пленных талибов, среди которых есть иностранные граждане: пакистанцы, арабы, выходцы с Северного Кавказа и Татарстана. Кроме ударов с воздуха крепость обстреливается танками и артиллерией Северного альянса. По предварительным данным, число убитых превысило 600 человек, раненых – 200. В переговоры с местными властями мятежники не вступают.

«Яхье» – «Мухлис»

(на арабском)

Я: Мне передали ключ.

М: Следуй инструкции, брат.

Я: В сердце моем те, кого я люблю. Брат?

М: Но сердце мое разбито. Я обманут. Брат?

Я: Я думал, что они всегда со мной. Брат?

М: Нет, они сегодня далеко…

ВЫБОР

(рассказ со счастливым концом)

Слепящий сгусток прожег веки.

Свет? Верно – этот успеет!

Звук, боль – дохлые черви! Я боялся боли. Пфа! Как все живое. А выстоять трудно, хоть и велика награда. Если бы смерть приходила в наслаждении, ну, хотя бы равном совокуплению с женщиной. Кто бы испугался? Дети и рабы страха – липкого сока жизни.

Боль – дорога к свету?

Не надо об этом сейчас…

Теперь осторожно открыть глаза.

Почему так темно? Ведь свершилось. Значит, правда? Я слышу себя? Три килограмма пластида и стальных шариков обратились в смерч на моем животе, а я размышляю? Интересно, шарики пахли шоколадом, а взрывчатка аптекой. Когда-то в аптеках продавали гематоген. Я долго думал, что это шоколад, а потом сказали – сушеная коровья кровь. Через годы тошнило!

Не то!

Прямой, как алеф, стою…

Я пред Тобой. Я существую. Мыслю, следовательно, существую.

– А не мыслю, так и не существую? Э, лучше скажи: хочу, значит, не умер.

Кто? Кто это говорит? Не торопись, Декарт не утверждал обратного. Ха, ловушка для детей! Не нужно лишних слов.

Темно.

Очень темно. Как в жопе у негра.

Тьфу, какие глупости лезут в голову.

Подумай. До десяти…

Бог – свет.

Рай – сад.

А если тьма и глупая казуистика?! Кто?

«А то не знаешь! Свет, сад, реки молочные! Как вы мне надоели! Отец Тьма, к твоим услугам! Са-та-на-ил! Произноси нараспев. Кое-что знакомое услышишь, особенно в последнем слоге, а? Ил-л! А? Хорошо? Слышишь, я тоже от света! Теперь назови свое, так положено».

Не надо бояться. Это ошибка. Он врет. Проверка? Все проверяющие – лжецы и шакалы. Кинь кусок – заткнутся. Ладно. Меня зовут Макди. Во имя Твое я покарал неверных и жду награды, обещанной шахидам.

«Во имя Твое! Глухой, что ли? И глупый, хе-хе! Воистину, дураков не пашут, не сеют – они сами плодятся!»

Нет, это не речь Господина Миров или Ангелов его. Враг!

«Ангелов, ангелов. Точнее, одного. Враг? Смелый, глухой и глупый. Точно, мученик! Кстати, о какой там награде ты мечтаешь? Вспоминай. Что тебе еще осталось?»

Не хочу вспоминать! Память – удел твари, занятие для преисподней, и без того лезет в голову всякая дрянь. Память – вонючее бродило!

«А вино откуда? Бродило! Забавный тип. Неужели и впрямь поверил? Как на свет выполз, ножками засучил, так и хвалил Создателя? Или просветитель толковый попался?»

Искушает. Зачем? Это христиане думают, что Бог скончался в муках. И пусть думают – у них другая судьба.

«А давай вместе, Макди. Начали? Три-четыре!»

Мои губы? Раскрываются. Против моей воли. Я втягиваю в легкие сухую, холодную тьму. Нет, это не рай! И не порог его. Рай – другой. Здесь воздух подземелья. Но волшебные, певучие слова заполняют, согревают сознание. А есть ли грех читать Книгу на языке Пророка перед лицом Сатаны? Этого Сатана-и… тьфу!

«Нет. Как и греха нет, в целом. Не плюй и не отвлекайся».

Ого, похоже, в голосе этого пса ночи звучит досада. Ну, держи! Эти слова для тебя – кипяток, отец собак и свиней!

«…Для тех определенный надел,

Плоды, и они будут в почете

В садах благоденствия,

На ложах против друг друга

Будет обходить их с чашей из источника

Прозрачного, услады для пьющих,

Нет в нем буйства, и не будут они изнурены.

У них есть потупившие взоры, глазастые,

Точно охраняемые яйца…».

Странно. Тело требует тела. Так установил Господь. Не получается! Я не могу ощупать самого себя. Стоп! А вот же сладкое чувство. Секс в голове? Привыкнуть?

«Не отвлекайся, Макди, неприлично! Дальше! Среди садов…»

«Среди садов и источников,

Облекаются в атлас и парчу, друг против друга.

Так! И сопрягли Мы их с черноглазыми,

большеокими.

Пробуют они там всякие плоды в безопасности».

Как-то в детстве я поел волчьих ягод. Их много было в то жаркое лето в Элитала. Городской ребенок! Старик, лагерный дровосек, прибежал в медпункт с чашкой растопленного курдючного сала. Зажал мне нос черными жесткими пальцами и влил горячий, пахучий жир в мой пенящийся рот.

«Не отвлекайся, шахид! Там реки…»

«Там реки из воды непортящейся

И реки из молока, вкус которого не меняется,

И реки из вина, приятного для пьющих,

И реки меду очищенного».

Я не люблю мед! Один дурак в детстве убедил меня в том, что мед – это пчелиное дерьмо. Может быть, очищенный, другой? И вино, конечно, другое! Баптисты тоже не пьют вина. А когда им говорят, сам Христос из воды сделал вино, то отвечают: дайте нам именно этого вина, и мы будем его пить! Другое, конечно, все другое. Где я об этом слышал? Нет, это про рай христиан, если он есть. Это в нем нет ни мужчин, ни женщин! Глупость какая-то.

«Так! Прекрати словоблудие! Пой! Еще раз попробуй только запнуться. Подвешу здесь лет на пятьсот. И без тебя забот хватает. И! Ешьте…»

«Ешьте и пейте во здравие за то, что совершали

Возлежа на ложах, расставленных рядами.

И мы сочетаем их с черноглазыми, большеокими.

Они передают одни другим кубок,

Нет пустословья там и побуждения к греху.

И обходят их юноши,

Точно они сокровенный жемчуг».

Вера – слаще очевидного. Предвкушение – вкушения. Намерения – деяния. Благодарю тебя, Господи!

«Эй, Макди, не перегрейся. Ты лучше скажи: в этот рай поверил? Не смущают сады, девицы, плоды? Земное ведь все! Вино, ложа, мальчики вечно юные, кхе-кхе? Или вечная девственность возбуждает? Ну, не вспыхивай! С целкой, сам знаешь, возни много, а удовольствие только от сознания, что ты первый! Кровь, боль, а? Ты же не садист? Нет, ты представь: захотелось еще раз, у воды текучей, тут же, а она опять девственница?»

Не надо отвечать. Не надо с ним спорить. Что дальше? Интересно, какой у него бесцветный голос.

«Повидай с мое – поблекнешь! Еще я на вас эмоции не тратил. Косяком пошли, герои! Пока я с тобой тут стихи читаю, еще сотня таких, как ты, за дверями, тупо соображают, куда попали».

Молчать. Мозгом молчать. Не дать себя запутать. Мысленно метнуть в него большой камень, прямо в голову! Вот так! Теперь посмотрим, что дальше. Господи, не дай потерять разум!

«Э-э-м-м! Попал, попал! Спасибо, сынок. Готов, уже готов».

К чему? Что он еще придумал?

«К тому, что заслужил. К жизни почти вечной, по вашим меркам, а? Смущает это «почти». Я вот тоже никак не могу взять в толк бесконечность, к примеру. Если, значит, от нее взять самое малое, то и оно бесконечно и вездесуще тоже, так? Чувствуешь подвох? Это не я придумал. А если самое большое, то его вроде и нет, поскольку врать себе – это грех похуже содомского. Ну, не раздувайся! Один раз не в счет. Было – так было. А кто мне не враг? Плохо живу. Сначала зад мой старый лижут, а потом проклинают. Отцу моему на меня жалуются».

Что он несет? Кто его отец?

«Плохо ты учился, Макди».

Какой ледяной голос.

«Властью, мне данной, растворишься в сознании тех, кто оказался на пути в твой райский сад. Потом скажешь, нужен ли тебе рай. И конопля там не растет. Минус двести, какие плоды и вино? Просто есть приказ: хранить ваше тухлое сознание до какого-то там времени, если оно раньше не кончится. Ты же выполняешь приказы? Молодец! За это позволю тебе поделиться со мной впечатлениями о жизни в чужой жизни, да при своей памяти.

Кто тебе обещал райскую жизнь? Какое вечное блаженство? Вечно сыт? Вечно истекаешь семенем? Бо-ог? Он – свет, и потому я не могу видеть его. Ты тоже не можешь видеть лицо Бога Живого. Я – существо, и ты материален. Я – хозяин вещей. Вещи лживы. И дух твой – вещь. Воплотить, воскресить, вселить – мое право. Бог может меня уничтожить, но зачем? Я им создан. По вашим меркам – я всесилен, но так же, как и вы, глуп. Я, например, не знаю, зачем вы и я нужны Богу? Зачем ему этот мир вещей. Однако ты мне причинил много беспокойства. Куда я дену столько, не вкусивших пути? Тесновато для моей гостиницы…

…приговаривается к пяти существованиям в чужих телах, чувствах и желаниях. И пять раз должен умереть чужой смертью».

Пять? Есть мера – значит, есть душа и Бог.

«Есть, но тебе от этого не легче. Вера еще не путь к спасению. И я верую, но где оно?»

Он лжет! Три. Пять дней! Девять? Сорок? Числа, в них загадка?

«А ты – конформист! Пять – это не дни, это сколько ты уложил своим поясом, храбрый портняжка-говняшка! А? Это какой фетвой оправдать? Понимаю, тяжело… А кому сейчас легко? Успокойся, если так легко божьи дети обращаются в прах, то, возможно, это нелюбимые дети? Или это ты сам решил за Создателя, кому жить, кому умирать? Иди, иди. Спускайся, там еще есть на что посмотреть. Скажем, на собственный член. Прилип, родимый, к стене. Все. Иди. Минуту дам на подготовку. Сам посмотришь, в кого вселиться. А нет, так засуну поглубже в гейскую жопу, для начала. Слышишь? Только для начала. А потом еще и еще».

Молчать. Молчать. Пусть он есть, и я в его власти сейчас. Только бы не моим сознанием были рождены его мерзкие слова.

«Макди, не пугай меня, ты же не параноик! Нормальный шизоид. Что человек может измыслить сам? Ныряй!»

Слепящий сгусток прожег веки.

Черт, как стучит сердце. Что здесь было? Запах бойни. При чем тут Чикаго? Так несло от мясокомбината, там рыба хорошо клевала. Гарь. Режет глаза. Бурые лепешки на стенах. Провода, мусор, битое стекло. Едкий дым. Не слушать крик! Ребенок – это плохо. У старика торчит розовая кость из груди. Что ты здесь делал, в этих подземных бутиках? На стенке? Будь ты проклят! Там сотни ошметков. Почему я не могу закрыть глаза. Он будто вырезал мои веки. Сколько крови. А эта женщина еще жива? Ее не было рядом. Я не помню ее!

А кого я помню? Последнее – бронзовая ручка на зеркальном стекле.

Но я, Господи, я шел по светящейся тропе. Зачем ты меня вернул сюда? Тьма сильнее тебя? Нет, он сказал, что выполняет Твою волю. Он лжет!

Я не могу отвести взгляда от красной груды. Вокруг темнеет большое пятно и розовый ком дергается в раскинутых длинных, золотистых ногах? Запах, мерзкий запах. Проклятая розовая эссенция, услада жирных, грязных потаскух…

«Не буянь, малыш. Хочется на свет? Потерпи, все готово для тебя. Мы будем жить хорошо, мой волчонок. Ох, какой удар! Взыграл, когда проходила мимо? Мимо чего, кого? Постоять немного. Всякая дрянь лезет в голову. Опять этот страх? Или что-то другое? Немного постоять. Нет, не здесь, дальше. Странный тип: глаза прикрыл, раскачивается, алкаш, обкуренный? Одет нормально. Подальше надо, мало ли что в голову взбредет. Говорят, есть такие извращенцы, нападают на беременных. И чем больше живот, тем лучше. Глупости! А в Косово? Или где там, в Сербии? В чем их кайф: вспороть живот беременной? Месть? Ну, можно просто убить. Дура, зачем смотрела этот диск! Ладно, и без того повидала, как гробы из роддома выносили. Но там – стихия. Дрогнула земля – не дрогнули люди! Лихо сказано! Как же, не дрогнешь, если заживо, под бетонной плитой, а ночью минус пятнадцать. Сибирь армянская! Хорошо, здесь не горы. Все. Дышу глубоко, ровно. Не надо было под землю. Глупости, что там, наверху, спокойней? Ладно, месяц еще покатаюсь – потом все. Не в роддом же на тачке? Господи, ну откуда эта дрожь. Все же нормально. Застрахерьте меня от страха! Вот сейчас зайду в этот джинсовый рай, и все придет в норму. И цены меня не испугают. Да ничего я, по сути, и не боялась. Крыша есть, спасибо матери с отцом, царствие им небесное. Деньги есть. Конечно, бабки этого депутата-спермодата, но не пахнут! А вот от него воняло до рвоты. Ему уж точно никакого царствия не будет, прости, Господи. Туда ведь не берут депутатов? Да ладно, он здесь кучеряво жил. И не жадный. Но козел! Все богатые – козлы. И не хера ждать благодарностей им за свои бабки. Они-то это хорошо понимают. А кто дал, тот и взял! А папочкой твоим я найду кого объявить. Вон сколько обалденных парней гибнет, секиля не пощупав… А пока – застрахуйте меня от хера. Ну, не ври себе, никто же не слышит. А какое дело до этих глупостей? Иногда хочу. Но пока ты во мне, малыш, не могу, не желаю. Ничего, двумя пальцами справляюсь, если уж совсем накатит. А потом по выбору, по вкусу. Нынче черных кобелей – море. Они позлее пегих. Странно, точно гвоздь тупой в затылке. А потом выберу по вкусу. Главное: ни от кого не зависеть по мелочам. Машина есть, крыша есть, на няньку, да и на две хватит. Не московские ставки! Ну откуда эта дрожь, ну? Так, боялась поначалу располнеть. Потом села, вспомнила: мать троих нас родила – так на талии едва ли пальцы не смыкала. Бабка сзади до самой смерти пионеркой смотрелась, чулки натягивала с пола. Жрать меньше надо и то, что надо! И все? А что еще, подруженьки? Век бы ваших советов не слушала. Работа – по фигу! Ничего, кроме работы, пять лет не видела. Все советы – на помойку! Крашусь, вожу машину, люблю свое тело. И, кроме него, никого не слушать. А замочек-то мой. Пусть отмычки подбирают. Забавно даже – мать-одиночка, которой никто в помощь не нужен. Коза рогатая, коза бодатая. Что же ты так стучишь, кошуля? Нет, чуть постою и наверх. Что-то нам здесь не нравится. Вроде и не смотрел никто? Или проглядела, какое глазливое сучье вымя? Говорят, эти суеверия грех. Отведи, Господи. Ну, откуда эта тупая игла в голове? Подальше еще от этого джигита. Или молдаванин? Может, и еврей какой? Блямкает губами странно: «А…А…А». Что «А-а»? Приспичило? Спокойно. Глаза оловянные? Ну, у всей Москвы такие. Золотые купола, бронзовые кони и оловянные зенки, особенно у баб, в этих бутиках-ебутиках. Когда-то я цепенела от придурков. Давно…»

Глотай, Макди, мыльно-кислую кашу с кремовым венчиком. А как еще назвать эти двадцать шесть лет и двадцать восемь недель? Нет, конечно, были блестки. Светят несильно, но не гаснут. Новый год, мандарины, кукла говорящая. А лето за летом на песчаной отмели у сонной реки? Конечно, тебя выворачивало, когда восемнадцатилетний балбес запускал шестикласснице горячую, шершавую ладонь между не очень-то и сжатых бедер. Но ей же нравилось целоваться взасос? А? У всякого возраста свой кайф, Макди. Чужой язык во рту – не хуже травки? Это ведь ее жизнь. Мутило от животеплого семени на ляжках? А ей – ничего. Забавно даже парня изводить. А это не ты внушал ей, пробившись через подсознание, откусить вялый депутатский член? Зря не постарался как следует. Может быть, на одну экскурсию меньше заработал. Посадили бы, точно, Юльку за такое безобразие, глядишь, и спаслась бы?

Добрых людей грех обижать. Не только перед Богом. Просто грех и все. А она – добрая. Растительная жизнь в ремеслухе-колледже, тягостные дни похорон родителей, угоревших в дачном домике, безденежье провинциальное – все сон. А сны лечат. В одночасье проснулась – рванула в Москву. Думала, на стройку, ну там, учетчицей-нарядчицей хотя бы, есть же среднее специальное! А фиг там! Подобрали таджики – стирать, готовить. Шесть тысяч и жилье в вагончике, за окружной. Обед доставляла на коляске, благо дворцы новорусские рядом, и бетонку еще до фундаментов проложили. Не дорога – взлетная полоса! Смешно, конечно, отец покойный чертыхался, мол, сколько всего русский человек узбекам да армянам понастроил, а себе – шиш! Выходит, повернулось колесо, ведь на тех красных теремах только таджики, узбеки да армяне с молдаванами и работали. Здесь и высмотрела девчонку судьба в обличье крутобедрой, размашистой тетки. Вцепилась свинцовыми глазами. Чем стираешь? На чем готовишь? Покажи, где живешь, прописка? Да не из милиции. Раньше ее видела в доме, где бригада плитку укладывала. Ничего не скажешь: какая жопа, такой и характер! Через два дня в белом кружевном переднике и коричневом, ну, точно школьном платье, уже наводила чистоту в розовых и черно-зеленых туалетах и ванных с бурлящими бассейнами.

В доме все по-своему. И правила простые: ничему вслух не удивляйся, пока не спросят – молчи, здоровайся наклоном головы, все в таком духе. Сутки наизусть учила инструкцию, расписалась за неразглашение фактов из чужой жизни и что согласна все выходные получить через два месяца сразу, а до этого дома не покидать. Чудно! Но чего не примешь за двадцать тысяч, да еще при полном хозяйском обеспечении вплоть до прокладок и зубной пасты. А вот выходных законных не дождалась. И не по своей вине. Можно сказать: рука судьбы.

Отмечали в доме какой-то «судьбоносный» день. Громко и много пили за единую Россию, здоровье, победу. Бродили с бокалами, в обнимку и порознь по лестницам и холлам всех трех этажей. Задача – скользить тенью и после каждого посетителя туалеты подчищать, если что-то обронят – докладывать старшей, если кому плохо – тоже. На втором этаже – «картина Репина «Приплыли». Ворочается в рвотной луже здоровый, рыхлый мужик, пиджак под раковиной и даже флажок депутатский обрыган. И ведь не просто перекушал – лицо, как тот флаг, сине-красное. Телефон. Занято. И тут словно повел ее кто твердой рукой. Уперлась в раковину, приподняла обмякшую тушу и коленом по спине изо всех сил! Да еще раз! Задышал депутат, в себя приходить начал. Метнулась к двери, опустила защелку. Через полчаса бледный, помятый, но очень серьезный человек вышел из туалета. А что пиджак влажный, так на черном и незаметно, если не пялиться. Два момента позабавили – это явное смущение на депутатском лице, когда она его «ригу» морепродуктовую салфеткой из раковины выбирала, и его вопрос на выходе: «Бар есть на этаже?» Есть, товарищ депутат! И даже честь отдала, правда, левой рукой. В правой – швабра.

А дальше все как в мыльной опере: Москва, Кутузовский проспект, огромная запущенная квартира и то же, что у таджиков, – стирай, готовь. Правда, денег депутат не жалел и не считал, но ведь и сама не борзела. А что касается произвольной программы, тут был нюанс: трахался и пытался кончить в любом состоянии, будто в последний бой шел. А потом неизменно полстакана коньяка и закурит. О беременности молчала до месяца, пока не убедилась окончательно. И что? Мотнул головой: «Ну и дура! Ладно, поступай как знаешь. Родишь – выкормим», но стал трахаться помягче (джентльмен!), и даже предложил о помощнице подумать. А вот этого не надо!

Трандец, как всегда, незаметно подкрался. Депутат явился засветло, чего не бывало прежде, закрылся в большой комнате. Долго кричал по мобильнику на кого-то, ругался, потом просил о чем-то. Наконец позвал и, стоя лицом к окну, сказал: «Ты вот что, мать-героиня, собирайся и уматывай домой. Слышишь меня, домой! Билет, на чем поедешь, сохрани. Сюда не появляйся больше. Кто будет спрашивать, так и расскажешь: выгнал и приказал забыть дорогу. Понятно?» Повернулся, и дрогнуло сердце – не глаза, а две ямы черные! Протянул карточку пластиковую: «А вот про это молчи. Не будешь дурой, прожить хватит лет на пять, без забот. Только снимай понемногу. Вычислят – матку вырвут! Код запомни…» И все. Даже когда притормозила, побряцала запорами у дверей – не вышел.

Дура не дура, а из одной карточки на следующий день сделала две сберкнижки на предъявителя, да всю историю пересказала на видеокамеру. Ничего получилось, как в сериале, тем более что депутата уже объявили по ящику скончавшимся при невыясненных обстоятельствах, с подозрением на самоубийство. Кассету – тетке, мол, если что случится, то гони в прокуратуру, должны помочь. А кто же еще?

«Все. Замер. Напрыгался. К черту воспоминания. Пора на…»

Ее ударило в спину и припечатало к стене с такой силой, что голова обратилась в кровавую волосатую лепешку. Будто и не было ни носика, ни карих глазок, ни пухленьких губок. Эта же беспощадная сила выбила из нее семимесячный плод. Изломанное тело, с переливающимся розовым мешочком между ног, нехотя отлепилось от стены, будто понимая, что уже никогда не будет человеком прямоходящим и человеком вообще.

«Молодец, Макди! А? Что молчишь? Эй, мысли, мысли – будешь существовать. Я тебе приятную новость сообщу – этот недоносок выживет, станет крепким парнем и всю свою сознательную и долгую жизнь будет рвать в клочья таких, как ты. А иногда и разбираться не станет: мусульманин – значит, враг! А этот лоскут на стене – твой член. Смотри, прямо с кишкой вылетел. Э-э, не стесняйся, ты же ничего не ел целых два дня».

Сатана! Дьявол! Ты проклят. Не слушаю тебя. Нет запрета на гибель женщин и детей во имя святого дела! Ты не поймаешь меня!

«Конечно, конечно! Я когда эту фетву читал, сам озадачился: будто автор мое место решил занять. Что-то мне грустно стало. Давай споем пред новой дорогой? А тому, кто боится…»

Он – дьявол! Но с губ моих срываются хрустальные слова:

«А тому, кто боится сана Господа своего,

Два сада, обладающие ветвями…

В них два источника протекает…

В них из всяких плодов два сорта…»

«Будет, будет! Тут, кажется, из Йемена прибыли. С этими возни больше. А ты, вот, посмотри вниз. Наклони голову, баран! Перед смертью все равны, кроме… Но тебе этого не понять. Вон те, кишки. К ним, живо!..»

Не смотреть. Не хочу смотреть. Во мне еще мысли этой глупой самки, запах, привкус ее минетов. Ее? Моих? О-о! Омой меня… Не хо…

«Не хо, ни ху! Белее снега, как же. Хе, пошел, номер два!»…

«Нет, надо было оставаться в армии! Там хоть понятно: полкану свой кусок, «куску» – свой. Интересно, почему их так обозвали? С каких же пор прилипло, если дед Богдан еще так сверхсрочников называл? А эту козу за что любить, как завещал великий Боже? Да я за такой фартучек месяц здесь стоять должен. И что в нем? Два шнурка и ленточка кружевная. Фирма, ручная работа, мать их. Брехня. Кабулподвал! Откуда у нее такие бабки? Ишь, к себе тянет. Это не на нос, подруга. Ха! Вполне может в рот свой лягушачий спрятать. Ага, дернулась! Нет, надо спокойней смотреть, даром говорят, что ты, Бодя, одним видом клиентов пугаешь. Но это где было?! В жопе-сексшопе. Там посетитель сам по себе пуганый. Извращенцы, через одного. Их за что любить? Есть силы – трахайся, нет – рыбу лови. А то натягивают резину крашеную до мудей. Это искусство – отсеивать клиента. Ну, вот идет, скажем, баба или соплюшка, что еще хуже, от силы пара штук за душой. Что ей здесь делать? Останови взглядом еще до рамки. И тебе меньше забот, и девчонки зря пластаться не будут. Хотя тут тоже обломы свои есть. Та, серенькая, ну ни дать ни взять из младших классов в Мухосранске. Ходила-ходила, губы кривила, как в музее ничего не щупала. А взяла, по памяти, на сорок пять тысяч. Надо упросить, чтобы сюда не ставили больше. Старшой, гаденыш, это он мне в отместку. Ладно, все одно надо уходить к ребятам на Киевский. Там поживей работа, Бармол говорил, с ментами полный контакт. Это хорошо. О, выбрала, наконец! А чек я все одно проверю на соответствие, потому что ты, лярва, как ни ломайся, известно из каких будешь! Так, это черное пальто уже десять минут стоит в зоне видимости. Бар, что ли, разглядывает? Ладно, повернется, возьмем на заметку. Что-то он странно покачивается, ну и шел бы за столик, мудила. Пальто тысяч за двадцать, на коньяк или виски там хватает, наверное. Виски лучше водяры. Веселей. Вкус есть. О, мамка на горизонте. На сносях, ишь, за сердце хватается. Ну, ей-то сюда не надо. Шла бы тоже, а то еще родит под дверью. День какой-то мутный. Бежать, бля, из этой Первопрестольной. Бе-жа-ть! Куда тебе, на хрен, бежать? Ладно, если рассудить, кто тогда башку сверлит? Куда бежать? В Дмитровку? Да неделю не высижу. Пробовал уже. Откуда ветер ни дунет – все дерьмом свиным несет. Никаких денег не захочешь…»

«А, Магди? Уютно тебе в Бодиной пещере? Посиди еще немного в каменном мешке. Ты ведь уже прожил, трепыхаясь в мозгу крестьянского мальчика, все прелести деревенского бытия. И чем дорожить? Что хорошо, то и с тобой было, прочее – скука смертная. Именно смертная. Если внутри что-то чужое, то всегда грустно. А Бодя тебе чужой. Да ведь и сам Богдан, в честь деда так красиво назвали, имени своего не любил. Сколько помнит – все Бодя. А фамилия-то природная, не Гардин, а Бардин. Но уж больно барда – субстанция неблагородная, и решил Бодя стать Гардиным. Это после фильма «Телохранитель». Кем назвался, тем и стал – охранником. Все неплохо, только вот ноги в берцах воняют и кожа между пальцами трескается и лезет клочьями.

А помнишь, Магди, как он харкнул твоими молениями? Влупил из «КПВТ» по аульчанам. Извини, в прицеле не разобрать, где моджахеды. Те под носом колонну долбили. Но славно харкнул, табачной слюной, все сомнения выскочили. Бежит, значит, виновен! Нет, ну скажи, что плохой парень? Приказы умеет выполнять – это и в Африке доблесть. А что все к себе тянет по мелочам, крысятничает да злословит, так это нормально для нищего при большом теле».

«Да сам же он эту обойму и стянул, сволочь! Лишь бы меня выжить. Начальничек, мать его, как до майора дослужился! Проверни бы он такое за Гудермесом! Ладно, перемелется, мука будет. Там, в павильонах, оружие ни к чему. У хачей через одного стволы, только не машут зря. Задача другая: как скинов и прочих патриотов отбить. Но это проще: уголок подольский в рукав и маши палкой. Главное – не уговаривать, а долбить молча, этого они не любят. Не, тут тоже заморочки. Вот как отличить совершеннолетнего от переростка? Или эта – с явными признаками беременности. Отличи! Ни сиськи, ни письки, а ведь была на восьмом месяце. А Колян ее палкой по спине. Зато потом и его в дугу и контору. Так ведь еще инвалидность была – какая-то дистрофия. А что, Колян – врач? Иди, иди, покури, мондель московская. Спасибо, хоть замечаешь. Сказал бы я тебе, скольких твой шеф тут перетрахал, не отходя от кассы. И тебя тоже. Не торопись, вот Танька прискучит. Что-то воин афганский засуетился. Вроде рано ему еще отползать. Ишь, не помогает, выходит, братство боевое? Ну да, хороший протез – ценой в «Мерседес»! А тебе все два надо. Видел я эти союзы в гробу! С чичами-то, если по правде, круче было. Один вайнах точно десяти афганцев стоит. И что им дали? Кто урвал, тот и прав. А это, два раза в год значки да медали нацепить, водки попить? И на хера мне их памятники? Да кто помнит тот Афган? Ишь, песню придумали: «И все-таки по-доброму мы помним наш Афган». Спели бы такое про Чечню! Интересно, что ни праздник афганский, то все больше баб с орденами и медалями. Верно, мужики раньше вымирают. Хотя генералы, они живучие! Что-то он совсем засуетился, бедолага. Интересно. И мамка пузатая дергается. Глянуть надо…».

Инспектора охраны Богдана Гардина взрывная волна разрезала надвое и сложила в углу бутика с гламурными подарками. Хорошо, что кинжальный осколок толстого стекла одновременно распахал его сердце. Не мучался Богдан и осознать не успел. А как выдавливало глаза, ломало ребра и шейные позвонки и прочую требуху скручивало – все это в темпе медленного вальса пережил Магди. Ведь не только у Бога один день, как тысячу лет. Дьявол тоже любит пошутить со временем, не хуже Энштейна.

«Эй, Макди! Зубы не раскрошил? Как же, как же, стон чужой боли – это высший маразм, да? Думай, герой, мысли слаще травки. Не хочешь? Правильно, кто думает, тот сомневается! Поэтому и по воде не ходите, и гора к вам не идет! Тут что-то одно: или существовать, или верить. Хорошо, хорошо, тебе сейчас не до Платона с Августином. Больно было, да? А поверишь, друзья этого Боди, после поминок, на таджиках оторвутся. Лопатами по спинам их худым. Тоже больно! И день выберут – пятницу! А заодно и армянский магазин сожгут, тоже ведь – черный и хитрый. Не забыл, этот лоскут на стене – твой член. Еще можно пришить, если поторопиться. Не к тебе, ты – фарш с черными нитками. Какому нибудь грешнику, а? И он будет мочиться твоим членом».

Сатана! Дьявол! Ты сам себя уничтожаешь. Если меня нет, то кому ты все это поешь? Воткни себе в зад свое нытье. Боже, как больно!

«О, хвалю. Возмущаешься, значит, живой. Ценное дополнение. Кстати, у меня ни зада, ни переда. Увы, стар и несовершенен. Версия 0.0. А вот насчет ануса прямо сейчас распорядимся. У тебя-то он пока есть. Ну, в ощущениях хотя бы. Не чувствуешь – не существуешь? Итак, споем, мой храбрый петушок, перед новой жизнью?»

Помойный философ! Петушок? Анус? Будь ты проклят. Не надо, слышишь? Не хочу!

«Хочу, не хочу – какая разница? Запевай: «Опираясь…»

«С губ моих брызжет бриллиантовая роса:

Опираясь на ложа, подкладка которых из парчи,

А сорвать плоды в обоих садах близко,

Там скромноокие, которых не коснулся

До них ни человек, ни джинн…

Они точно яхонт и жемчуг…»

– Не угадал, хе-хе! Бывает. Придется попробовать, как тебя возьмут на ложах и стоя. И не тебе, а ты будешь вылизывать. Э, не тоскуй. Если пассивные педерасты существуют, значит, это кому-то нужно. Сущее разумно, а кто, по-твоему, господин разума? Хорошо, что ты не унес с собой пару породистых собак. А то бы узнал, коль сладка для одиноких горожан содомия. Скука, страх, железобетон. Тут не только собаку в кровать уложишь, и таракан сойдет! Вон туда, видишь, нога торчит из стойки. Ничего, что без ступни. Ему уже все равно. А тебе… Водка, коньяк, кровь, дерьмо, стекло – твой коктейль. Пошел!»…

«Пе-ре-жи-вем! Не фонтан, конечно, но когда-то они должны были узнать правду. Отца жалко. А вот почему я должен его жалеть? Вот он и был бабой всю жизнь. Делал бы меня натуралом, а то пугал суходрочкой: память потеряешь. Ишь, неприлично свой член рассматривать. А во сне кончать прилично? Черт дернул оставить камеру. Хотя забавно, папаня даже интерес проявил, что я чувствую, когда дружка у Антиса облизываю. Сколько же он выпил, набрался же смелости спросить? Да то же, что и все! Или больше? Больше. Антис – Аполлон. Он мой бог. Все вытерплю, потому что люблю. А кассета классная вышла. Нежная. Не пошлая. Без гелей всяких. А главное, что нет этого – чем толще, тем лучше.

А макинтош черный зайдет или нет? Что-то долго стоит. Нерусский? Не разобрать. Что стоишь, качаясь, черная дубина?

Так, надо спокойней. Люди здесь ни при чем. Победа будет за нами! Прав Антис: мир был создан гомосексуальным и для нашей любви. Адам в раю женщины не знал. Но кого-то же он любил? Или я должен поверить в то, что пенис у него вырос после поджопника на пороге этого Эдема? Лицемеры гребаные. Если не такой, как все, то и урод? Понятно, натуралом легче править. Дал ему бабу, та высосала все мозги через член, иди паши, ты свое получил. Она на крыльях летает, а мужик как мочалка? А что все толковое в мире этими самыми гомосеками придумано, изобретено? Так про это забыли. И если не совсем наш, то любой из великих – бисексуал. Или притворялся всю жизнь. Содом, Гоморра! Кому какое дело? Не осуждай, сказано же. Нет, католики сообразительней наших попов. Пока те хоронятся в семинариях, патеры уже благословляют вовсю. До нас поздно доходит. А вот сказали бы мне в школе, что Спарта любовников в первую шеренгу ставила в бою. А кто бы про Ахилла с Патроклом растолковал по правде, про Робинзона с Пятницей, да о тех же лицеистах. Знали, пробовали, нежностью пылали друг к другу и ревновали.

Точно не зайдет. А чего стоит тогда? Стоит, со-ит… И мне бы сегодня достоять. Все одно – муторно. День дурной. Вроде не полнолуние. Что-то коротыш афганский зашевелился рано. По нему хоть часы сверяй. Жалко мужика, глаза у него глубокие, синие. И лимита эта, на сносях, тоже не зайдет. Ей только рюмку хеннеси, так здесь и выкинет, не от качества, от цены. А дети у нас будут. Лилька четко обещала: девочка – ей, мальчика нам. Но пока рано. Что-то эта троица мне не нравится. А, вот и Бодя напрягся. Надо было ему в менты идти, от одного вида можно поперхнуться. Так, а вот это клиент. Ну, на пиво потянет. Военный, сразу видно. Подбородок вверх, глаза в кучу, пресс, как кобуру расстегивает, заранее. Интересно, как там у них в казармах по ночам. Как в наших? Или дрочат втихую? А потом засыпают. Нет, настоящие пидоры – это те, кому свобода человеческая поперек горла».

«Магди-и? Куда это ты забился? Вылезай. Ну, побыл «девочкой», подумаешь! Так ведь еще и злорадствовал! Зато все ощущения были твои. Поневоле. Сексуальная субстанция мозга – она, как спрут, куда хочешь достанет. Или для тебя ново, что если член встал – мозг думать перестал. Зато прикоснулся к великой тайне бытия. Убивала примитивная философия юного пидора? Так ведь сущность философии в простоте изложения и понимания. Или наборот: понимания и изложения. Потому лучшие из них – голубые, и педерастов оправдывали, в форме несущественности явления. Это понятно? Нет? Давай применим бритву Оккама: сущность гомосекса для понимания не требует привлечения других сущностей, кроме имеющихся в распоряжении большинства субъектов. Ну, если исключить врожденные уродства и патологии всякие, хирургию. А вот не трахни ты его за стойкой на веки вечные – был бы из парня кандидат в министры экономики или народного образования. У них это получается и на виртуальном уровне, и в жизни. Для них хорошо. А теперь у него в затылке бутылка ирланского виски, а во лбу бокал с ледяным баварским. Это и при жизни вкусно».

«Пиво, с утра! Да еще пару бокалов. Ну, самец замшелый. Глотает, как амброзию. Интересно, отчего у военных всегда шеи краснобурые? Воротники трут или загар? Попадись к такому в лапы, изломал бы, точно…

Так, куда это афганец отгребает? Рано же еще… А черный этот руку в карман сунул, созрел, что ли? Что-то сегодня и бокалы тяжелые. Нет, за любовь можно умереть. Но вместе с любовью! С Антисом – хоть на пла…»

Раскаленная тугая струя газа за сотую долю секунды снесла сентиментально-средневековую мишуру со стенок бара, обнажив серый, истыканный дюбелями бетон. Бармен Сергей, в любви Сириус (такое имя придумал ему Антис), в этот же миг принял в недра черепной коробки толстые осколки бутылочного стекла. Он, разумеется, не успел осознать, что значит легкое жжение сзади и холодок во лбу. Это для живых. Или для тех, кого учат жизни. Пусть и таким образом.

«Слов нет, Макди? Это зря. Должны быть слова. Я тебе одну тайну скажу: действительно в начале было слово. Но какое! Нет, тебе еще рано об этом. А эта тряпица на стене по-прежнему – твой член. Посмотрим, может пригодится, хотя бы для опознания. Но сильно может дело запутать. То ли обрезан, то ли оборван».

Ты дрогнул, проклятый. Ты дразнишь меня из-за стен своей крепости. Трус. Давай, убей меня, если можешь. Вот тут ты и кончился со своей властью. А я – что сделал, того и Бог не может отменить. Сделано. Было.

«А ты язычник, шахид. Усомнился во всемогуществе Создателя? Может. Как во сне – все может! А насчет того, что я труслив, – это правда. Я – то, что есть. И создан из того, что есть. Ну-ка, подумай на досуге, какая она, смелость? Есть ли она? Кого там у вас считают смелым? И убить я тебя не могу. Точно. Нет такой фетвы у несчастного Отца Тьмы. И не я тебя вытащил на свет. Это вам все разрешено. А я свое место знаю. И твое тоже. Давай поживем со смелым парнем. Только, если будет страшно и совестно, так и говори, чтобы не мучаться. Там есть один нюанс, твой новый хозяин двадцать лет против вас воевал. Убивал. Э, не дергайся, на войне же, в этих, «кипящих» бочках. Шучу, в горячих точках. Как? На войне можно, а тебе – нельзя? Логично. Только я еще в этом не разобрался. Логично, но непонятно. Спасибо за вопрос. Да, возможно, и встречались раньше. А вдруг он – это ты, на самом деле? Представляешь, сам в себя бабах! Ту-ту-ту! Противник поражен! Смотри, вон, голова оскаленная, оскальпированная, точно она. Остальное сейчас прирастет, не бойся. Давай споем, перед стартом, почти про то, как на Марсе будут яблони цвести: «И помимо двух еще два сада…»

Обычная нечисть! Нет уже злобы, кого ненавидеть, нежить? И я самозабвенно исторгаю перед мучением жемчуг теплой, вечной мысли. Мой источник орошает меня:

«И помимо двух еще два сада…

Темно-зеленые…

В них два источника, бьющие водой…

В них плоды, и пальмы, и гранаты…»

«В душу и в три погибели! Куда ни зайдешь – голубизна прет. Кольца эти в ушах. Бусина в носу. Точно прыщ гнойный. Эх, пацаны! Если задуматься: кто-то же лепил ваши душонки? Вот сейчас он подаст мне бокал рукой, которой член своего любовника в зад себе пихал? На морде написано. И как ведь смотрит, волчонок. Точно мысли читает. Нормальное пиво. Утро туманное, утро седое. Седое и лысое! И дурманное, точно. Сто грамм с утра – весь день свободен. Надо было, придурку, три года назад уволиться. Сорок пять – ягодка опять. Сорок восемь! Ну и хрен с того? Что их пугает? То, что правду излагаю? Воровал? А как же! Наркотики? Не сомневайтесь! Склонны ли вы обсуждать приказы? Всю жизнь этим занимался, козлы! Всю жизнь прожил как хотел. Ну и не ной, мудак! На каких радостях нажрался вчера? Полсвета обзвонил. Все, пора завязывать. Просто тебе западло работать ради куска хлеба. А надо! Вторая жизнь покатила. А не хочется. Манифест надо сочинить: я, отставной козы барабанщик, не люблю рыбалку, пчел и внуков! А сынок тоже хорош: папенька, вот баба Маня скончалась в дороге, дядя Проня в полгода сгорел, ты подумай насчет квартиры. Не, родной, не угадал. Как преставлюсь, так делите без меня. Гвоздь в голове. Пуля! Надо уходить. Одному пожить. Во, как она, крыша, едет! И стану лет через двадцать старцем. Нет, рано. В шестьдесят восемь – рано. Пока стоит, не стоит в старцы. Верующих обманывать грех. Это даже не обман получается. Интересно, в башке будто ящик чугунный. И что в нем, а? Нет, если личное убрать, то все же как на ладони. Вот как этот хасид. Стоит, качается с пятки на носок. Больной, наверное. Тут половина Москвы двинутая. На хер мне эта вторая кружка? А вот по сути: кабаки ненавижу, карты не люблю, охота-рыбалка – в задницу. Баня? Грешен. Бабы? Никогда не обижал. Точнее, старался не обижать. Потому и страдал, наверное. Красота спасет мир! Вот он, мир: юный педик-бармен, некто в черном, девка на сносях, ха-ха, девка! И увечный, ишь, в берете голубом. Что там у него? Ага, от недобитого афганского народа, так, «рука руку моет», а вот это интересно – «За отвагу» или за «бэзэ»? Похоже, за боевые. Туман какой-то перед глазами. Ну, не будешь коньяк пивом запивать! А-а, зарекалась свинья дерьмо жрать. Надо будет спросить парня, где служил? Или не надо? Так, решаем задачу. Коляски нет. По возрасту в афганцы катит. Чистенький. Выбрит. Черт, словно почувствовал, выпал из зоны видимости. Ладно, спрошу по ходу. Да по первому слову будет ясно. Так, служитель культа нарисовался. Забавно, слева бар, справа гламур, впереди воин увечный. На горизонте – поп. Давай, батя, что запнулся, обходи этого черного, сектант, наверное, бормочет всякое о свидетелях. Иди, отец святой, поговорим лучше о самом дорогом, о жизни, да? Андрон себе в рот ствол сунул, значит, его отпевать нельзя? Это вы же, отцы святые, выдумали? А когда у него на голове полотенце скручивали так, что кожа лопалась, а он кричал все сильнее да сильнее? Не, это вы все сами выдумали: самоубийство – грех. Это вам рабы нужны, пусть и божии. А этот, паралитик: самое дорогое у человека – жизнь. Я бы тебе объяснил, товарищ Островский, что самое дешевое – это она, жизня! Чехова, что ли, не читал? Пришел козел, сожрал цветок, и нет цветка. Одни хлопоты. Бог дал. А кто отнял? Выходит, он и добро, и зло в одном. Святая двоица! Сука, иногда муху труднее прихлопнуть, чем раба божьего. Она ловчее. Но есть же Бог? Есть! Но только не вашего розлива. И ему наплевать на жизнь и смерть. Он чуть больше».

«Ах, Магди, потерпи! Это же просто пьяный бред. Тридцать лет ты барахтался в мозгу этого бродяги и бездельника в погонах. Точно спасал свою жертву. Как барана откармливал. Да он и был бараном. В школе учился плохо, курить-пить начал рано, девственность потерял совсем ребенком, сквернословить стал в бессознательном возрасте. Институт бросил – в армию пошел! Аспирантуру бросил – опять в армию пошел. На Украине колбасы поел чуток и в Афган намылился. И еще раз туда же, когда уж ясно было, чем кончится. Храбрый? Нет, ты знаешь, что он не особо смел. А вот фиолетовый туман в мозгах, да «на миру и смерть красна» – это есть. Унизительно? Для кого как! Зато, Магди, скольких женщин ты перепробовал, да каких, и каким образом! Сколько вина и водки. Сколько адреналина во время пеших переходов и тряски на боевых машинах и вертолетах. Песня. Ради такой стоит вытерпеть миг мучения. Чувствуешь пустоту? Это потому, что ты – не он. У него борщ в голове против твоего консоме. Только не отрицай некоторое родство душ».

«Что-то ты, педрило, долго цедишь пиво… Нет, плохая рифма. Что он орет, этот хасид? А, м-мать! Пояс! По…пи…»

Свернутая в спираль бронзовая полоса разрубила гортань, эпистрофей и стянула с лица мягкие ткани. Влажно-красный череп удобно устроился на кучке битого стекла, посверкивая стальными коронками.

«О, какая прекрасная смерть! Собаке – собачья? А кошке – кошачья. Что же вы так собак не любите? Даже от церкви отлучили! А вот Пророк даже халат свой обрезал, чтобы кошкин сон не нарушить. Или я ошибаюсь? Нет, Макди, не сердись. Плохо прожили, да? До девятнадцати? Море, вино, прогулки, книги, музыка. А военная служба, когда ты здоров и молод? А женщины? Ну, какой он извращенец? Ты ханжа, друг мой! Он же не рассказывал другим, что кому облизывал и кто ему и что взасос целовал? У вас ведь грех на языке, читал заповеданное? А когда ты был младенчиком, тебя не целовали в разные местечки? Ой-ой, смотри, отваливается этот твой целованный от стены. Плохо! Знаешь, почему? Этому грустному воину сначала припишут твой подвиг. Не возмущайся. А на кого еще списать по горячим следам? Пьяный офицер привел в действие взрывное устройство, предположительно мину. Для начала сойдет, чтобы народ успокоить. Успокой, президент, душу народа своего!»

Удивил, старый садюга! Неужели Отцу Тьмы есть дело до земных уловок? Дважды лжец. Кто бы он ни был – прах под ногами. Сильные не мучают. Они убивают сразу. Как… Да как я. Эй, да засунь ты меня еще в сотню оболочек, переживу. Это же не от тебя наказание? Или ты не знаешь, что человек ко всему привыкает.

«Ошибка, Макди, ничего, ошибки обеспечивают рост личности! Во-первых, это не наказание, а порядок такой, устав, понимаешь? Во-вторых, ты уже не человек, ты для своих святой, для чужих – мертвый. Как тебя наказать?»

Похоже, ты загоревал, пахан подвальный? Интересно, как ты выглядишь. Создателя я не могу видеть, а тебя, мусор создания, могу? Давай, явись. Ты же меня видишь? С рогами, да? Черный или желтый?

«О-о! Целую твои мысли! Я не ослышался, ты меня призываешь? Какой? А если ты меня никогда не видел, узнаешь? Я тебе скажу, друг мой: о том, как выглядит создание, знает только тот, кто его сотворил. Откуда ты знаешь, может быть, мы и не тела вовсе, а так, эфир, волны, морок?»

Урод. Идеалист сопливый. Да твоя философия уже двести лет назад разгромлена.

«Макди, ты опять злишься. Сам знаешь, словом спасешься, им же погибнешь. Одним и тем же, это понятно? Давай, говори: «В них добротные, прекрасные…».

Нечисть. Прах. Хочу, чтобы ты сгинул!

«Молодец, растешь. Хочешь – значит, существуешь! А я вот уже ничего не хочу. Ну, почти. Зато могу. Тяжко, понимаешь? Кстати, вот эти черные лохмотья тебе будут по душе. Служитель культа. Не твоего, ну какая разница? Верующий, одно слово. Может быть, понравится? У них тоже свой рай. Поскучнее твоего, конечно, но тоже ничего. Давай, споем, ну!»

«И заиграли золотые искры в изумрудной траве:

В них добротные, прекрасные,

Черноокие, скрытые в шатрах,

Не коснулся их до них

ни человек, ни джинны…

Опираясь на зеленые подушки

и прекрасные ковры,

На ложах расшитых,

Облокотившись на них

друг против друга…»

«…А если он действительно Отец, то поймет. А владыка – фараон! Там и одному-то попу делать нечего. Верили, пока стрельба шла да гуманитарка. А дивизия? Комдив в страхе божьем, так и полки на молебнах стоят. А нет – так и священника пинками. Да было бы за что! Значит, если у генерала диабет, то и выпить – преступление? Ишь, придумал, Бога позорите! Пьяный поп никого, кроме себя, не позорит. Плохо, голова тяжелая, не нужно было выходить сегодня, права матушка. Значит, когда меня пинали с угла в другой, – терпи. А как сам решил – воспретили? Интересную партию разыграли. Сказано, бесноватая. Как же можно, отчитывая, поиметь? Тут что-то одно не получится. А если можно, то, выходит, и предела нет греху? Так, надо бы андипал принять, вода у них тут почем, интересно? Да и так нальет, благословлю, они пока этого боятся. А следователь, тот еще! Дело закрываю, ты только расскажи ему, в сознании была или ты ее под гипнозом? А что еще азиат мог подумать, если женщина лежит, а над ней мужик наклонился, да одни они? Даже верблюдов рядом нет! Легче верблюду, чем богатому, нет: легче богатому, чем священнику. Коль жив Господь, то и ад для нашего брата. И сатана в папском звании, а может быть, и митрополит. А что? На один храм надземный – три подземных, и все благословляют. Иного бы в притвор не пустил, а он с патриархом лобызается прилюдно. Что же они тогда келейно творят? Да что ж такое зудит в голове? Зрение падает. Это плохо. Чернец, что ли, там? Самое ему место утром у кабака подземного. В утробе! Нет, пальто такое, не хуже рясы, хотя почему не хуже? За рясу-то новую – пять тысяч, а пальтишко небось на все двадцать потянет».

«Ну, Макди, побывал в теле идейного противника? Побольше бы таких, да? Здоровый – лом на шее гнул, веселый – попил и погулял вволю! А потом из комсомольских секретарей – в священники. Бог надоумил? Или чутье звериное, что приходит пора доброе делать! А ведь любили батюшку, уважали. А что там пил неумеренно в посты, да, было дело, таинство совершал над некрещеными да неразведенными – так на войне ж! А она – дело сатанинское, хоть так досадить дьяволу! И в смелости не откажешь: крест поднимет и на «вовчиков» бородатых – с дороги, окаянный, сейчас перекрещу. И ведь слушали! Жаль, конечно, свои же священства и слопали батюшку. Что бы он тут, в престольном граде, делал? Конечно, если бежать, то уж в Москву. А сомнения его – это от нездоровья. Макди, тебе не странно: святой, грешный – пред Богом-то равны, оказывается? На всех любви хватает! Ну-ну, не трепыхайся, у батюшки и так в голове сумбур последний. Вот, видишь, таблетку достает…»

«Так, что ли, разжевать? Нет, противная. Надо водички да посидеть немного. В рясе, на тычке? Это для чего же они такие табуретки выдумали, чтобы видно было, сколько принял? Воля Твоя! Что он там кричит? Какой а-а-лла…».

У взрыва свои законы. Огненный смерч отдал немалую часть чудовищной силы, встретив на пути преграду из плотной ткани. Перекрутил, скомкал плоть, искрошил кости. И все, что было благочинным, вмиг стало черным бугорком.

«Макди, очнись! О чем задумался? Его уже нет, а тебе все больно? Дай я еще ковырну. Подумай, он умер с именем Всевышнего на устах. Вроде как и ты, да не совсем. Это ничего, что на другом языке: всякий язык хвалит Господа. Думаю, что с ним будут разговаривать».

Ковырни в своих кишках! Я понял твою суть: ты искуситель. Так положено. Если есть, значит, положено! Ты ожидаешь моих сомнений, а на деле закалил мою душу. Если я отдан тебе, то не твоей волей. Если ты сам похитил меня, то на время. Боль я стерплю, но слова твои – мусор на базарной площади. Чем ты меня можешь напугать? Тело испарилось. А над душой ты не властен. Исполнитель не хозяин!

«Браво! Наемник – не пастырь. А ты по-прежнему уверен, что это истинно воля Божья: уничтожать Его детей? Ты – настоящий марксист, Макди! Слышал о таких? Критерий истины – общественная практика! Вот меня изгоняли тысячи лет и по сей день балуются: изыди, Сатана! Значит, я есть. А если бы оставили в покое, то и нет меня вроде. Подумай, гнусные старые пердуны жуют финики, попивают зеленый чай, чешут надушенные бороды и пишут разрешения для таких, как ты. Они, конечно, тоже божьи дети, я ведь никого не создал, не оплодотворил: научно доказано – нечистый бесплоден».

Вот и заткнись, импотент Вселенной! Давай, что еще придумал? Сучка помойная, пес цепной, педрило, вояка недобитый, попик этот жалкий… Ну, кто еще? Давай! Это и есть девять кругов? Вергилий, ну, придумай!

«А чего тут думать? Вижу, ты завелся. Мазох, сущий Мазох! Эх, вот так и начинается родство душ. Лучше всех террориста понимает кто? Заложник! А ты свое мясо сам заготовил и съел, чего жалуешься? Конечно, мог бы и министра уложить, депутата или там артиста видного. Только они сюда редко заходят. Надоел ты мне, друг мой! И никто мне не поручал тебя искушать, проверять. Просто выдалась свободная минута. Иди, пройдись напоследок по местам боевой славы, остальное само свершится».

Я понимаю, время остановилось. Почему? Застыли в нелепых позах живые и мертвые, висят в воздухе клочья огня и дыма. Леденеют мысли. Удержаться за «я»…

«Держись. Сейчас увидишь жизнь вечную во всей красе. Прощай, Магди, завидую. Счастливец! Там память не нужна».

Шарики? Завитки? Смерчи? Они окружают меня. Йа-йа-йа. Все поет на одной ноте. Йайайайайайайайайайайайайайай…

* * *

– Скажите, доктор, а он, этот Отец Тьмы? Он действительно есть и может все это проделать?

– Вот тут остановимся, дорогой мой. Я могу освободить ваше подсознание, а что вы видите, по каким дорогам идете, с кем говорите – это для меня недоступно. Во сне – вы царь, верховное божество, и не верьте шарлатанам, которые посулят вам совместную прогулку во сне. Заманчиво, конечно, как вечный двигатель. Да, вот еще что: не делитесь снами. Плохая примета. Там есть уязвимые точки. Люди разные бывают. Пожалуй, мы закончили. Вы не за рулем? Это хорошо. Лучше возьмите такси. Если будет небольшая ломка, то примите пару таблеток анальгина, к утру все пройдет. Это последний сеанс. Думаю, вы вполне здоровы, хе-хе, если можно в наше время говорить о здоровье.

Отогнув тяжелую бордовую портьеру, Николай Сергеевич убедился, что пациент вполне уверенно голосует на краю тротуара, и присел к столу. Мягко замерцал экран. Лицо – гипсовая маска, но речь лилась свободно, страстно, будто жила отдельно, и не нужны гримасы для обертонов. Впрочем, его это давно не удивляло. Вот, положим, гофрирование толстого отдела кишечника при поражении молнией – это куда загадочней, да на все времени не хватит.

«Почему так темно? Ведь свершилось. Значит, правда? Я слышу себя? Три килограмма пластида и стальных шариков обратились в смерч на моем животе, а я размышляю? Интересно, шарики пахли шоколадом, а взрывчатка аптекой. Когда-то в аптеках продавали гематоген. Я долго думал, что это шоколад, а потом сказали – сушеная коровья кровь. Через годы тошнило! Не то! Прямой, как алеф, стою…

Я пред Тобой. Я существую. Мыслю, следовательно, существую.

А не мыслю, так и не существую? Э, лучше скажи: хочу, значит, не умер».

Доктор слушал рассеянно. Он пытался придать стройную форму мысли о том, что в мире, где есть выбор, простить или отомстить, в сущности, нет выбора.

ЧЕЧНЯ ПОД НОВЫЙ ГОД

(вместо эпилога)

«Ан-12» взвихрил мощными винтами колючую снежную пыль, постоял, словно пробуя силу перед дальней дорогой, и после короткого разбега взял курс на Моздок. По знаку борттехника из грузового отсека, забитого разнокалиберными картонными коробками, мы потянулись в крохотную гермокабину. Для одиннадцати человек в зимней одежде пространства здесь явно не хватало. Но упаси Бог остаться в грузовом отсеке! За бортом минус сорок, да и дышать, наверное, захочется.

Вот так с подмосковной Кубинки началась предновогодняя поездка в Чечню группы офицеров штаба округа во главе с первым заместителем командующего МВО генерал-лейтенантом А. Белоусовым. Мне, очевидно из-за уважения к прессе, досталось место у блистера, как и генералу, да еще и рядом с электроплиткой, на которой грелся чайник. Предстояло «три с копейками», как нам сказали, часа полета. Ввиду того, что дорожные разговоры были исключены, гермокабина держит давление, но не звук двигателей, утешением моим стала книжечка «Вертолет в Афганистане», которую я обнаружил в буфетном шкафчике, рядом с нарезным батоном. Да еще осмысление того, как меня угораздило под Новый год лететь туда, откуда можно и не успеть вернуться к бою курантов и бородатой Козе по телевизору. Книга «Вертолет в Афганистане» тоже была кстати. Из Моздока новогодние подарки российским воинам в Чечне, а именно этим грузом был набит под завязку «Ан-12», предстояло доставить вертолетами. С вертолетчиками я всегда крепко дружил и в Афгане, и в Таджикистане. А кто бабушке не внук?

Ох, недаром у правоверных и православных пятница на особом счету. У первых – это день отдохновения и особой молитвы в джума (пятничной) мечети, у вторых – день крестной муки Иисуса Христа. Существует даже такая фобия – боязнь пятницы.

– Есть возможность слетать в Чечню. Округ отправляет новогодние подарки. Недолго. Три дня. Вернетесь вовремя, в субботу велено прибыть на инструктаж в штаб округа, – такова была речь редактора в пятницу.

В приемной заместителя командующего округом я узнал, что семь тонн новогодних подарков собирали всем миром, а симпатичную черепашку в маленьком аквариуме кормят сырым мясом. Ну надо же, а я-то думал, что они травоядные. Земноводное важно восседало на черном камне, как и положено, если обитаешь в присутственном месте.

Мы зашли в назначенное время в генеральский кабинет. Генерал Белоусов поздоровался со всеми за руку, предложил разместиться за длинным столом и, объяснив, как я понял, исключительно для меня цели и задачи поездки, сказал: «Думаю, что остальные технические детали вам вряд ли будут интересны». Это точно – «многия мудрости – многия печали». Однако пришлось просидеть в приемной до конца совещания, поскольку самостоятельно из лабиринта коридоров штаба округа новому человеку выйти трудно.

Я успел сам себе наметить, что взять с собой в дорогу. Тоже ведь без подарков ехать нехорошо. Но кроме трех китов: сала, водки и черного хлеба ничего в голову не лезло. Да, еще теплое белье. Помню я эти юго-восточные «мягкие зимы». На Руси их «сиротскими» называют, а народу мерзнет не меньше, чем на севере.

«В Моздок я больше не ездок». Эта подозрительно-поэтическая фраза всплыла из глубин детской памяти… Спустившись с трапа, я убедился, что в этой «степи моздокской» недаром «замерзал ямщик», и товарищ, слушая его обстоятельное завещание, ничем бедолаге помочь не мог. В Моздоке было так же холодно, как в Кубинке, да еще дул порывистый ветер.

Генерал, выслушав доклады об отсутствии метеоусловий над Ханкалой, нахмурился, приказал быть всем в готовности к возможному вылету, но в конце концов «небесная канцелярия» победила. Нас определили на постой в мотострелковой части, рядом с аэродромом. Я, впрочем, об этом не сильно пожалел. Удалось увидеть, как живет «чеченская учебка». Городок аккуратный, ухоженный, казармы теплые, уютные. Обмундирование на солдатах – новое. Снег на газонах отформован в призмы. А столовая, мест на пятьсот, как будто из учебного фильма управления тыла. Переночевали мы в двухэтажной санчасти, где не было привычного запаха хлорки и лизола. Кроме того, я душевно побеседовал и выпил бутылку водки с двумя земляками-дагестанцами. Оба – военные врачи. Обучают курсантов основам медицинской подготовки. В Чечне это пригодится.

Я дал себе слово, что буду осторожен с упоминанием имен и фамилий людей, с которыми познакомился в Чечне. Не потому, что они были против этого. Просто мне не хочется облегчать работу и без того осведомленным аналитикам международных террористов. «Норд-Ост», конечно, в прошлом. Но в очень близком прошлом, даже по отечественным меркам. Категорически утверждаю: ни один теракт не совершается без тщательной подготовки, в основе которой – разведывательные данные. Другой вопрос, как информация попадает к противнику.

В вертолете «Ми-8», сбитом террористами над Ханкалой 3 сентября 2002 года, среди пассажиров находился мой друг – полковник Станислав Марзоев. Человек, чью отвагу и ум, честь и преданность армии я ставил в пример множество раз, еще с начала восьмидесятых годов в Афгане. Он был заместителем командующего 58-й армии по воспитательной работе. Воевал в Афганистане, принимал непосредственное участие в событиях в Осетии, Ингушетии, Чечне и Дагестане. Полковник Марзоев мог в перспективе оказать немалое влияние на стабилизацию обстановки в регионе. Это не пустые слова, не дань памяти. Моджахеды даром не стреляют.

Морозное утро. Чистое небо. Видимость – «миллион на миллион». Погрузкоманда мигом перебросила часть подарков в «Ми-8», прилетевший из Ханкалы. Мы втиснулись в узкий проход между коробками и скамейкой, и, после того как генерал занял законное место, справа от входа в кабину, вертолет поднялся над Моздоком.

И началось… Я живо вспомнил, что такие ощущения после Афганистана мне испытывать в воздухе не приходилось. Так летали только в районах, где была реальная опасность нарваться на «духовский» зенитный пулемет или «Стингер».

Неслись, казалось, в метре от верхушек черных деревьев над перелесками, прижимаясь к заснеженным полям так, что были видны стебли жухлой травы. Склон холма – рукой подать. Резкий уход влево, затем крен вправо, «горка» над ЛЭП, вниз, еще ЛЭП – вверх и опять бреющий полет над белой равниной, расчерченной штрихами лесополос. Сердце, да и все другое, подкатывало к горлу… Я посмотрел на генерала. Белоусов сидел с полузакрытыми глазами, и мне почудилась на его лице легкая усмешка…

На подлете к Ханкале с хвостовой балки начали срываться слепящие оранжевые шары. Их тепловое излучение, по идее, должно отвлечь на себя инфракрасную головку ПЗРК. Когда-то небо над аэродромами Афганистана было затянуто дымкой от этих бесконечных фейерверков, и на землю медленно ложился белый пепел. Сейчас, видимо, начинка другая – хочется верить, что поможет. Ведь кто-то же проводил эксперименты с этим делом? Будет нам наука продавать «свои перья» третьим странам. Не «Стингеры» теперь у террористов, а «Иглы».

Все. Крайние отстрелы. С боков мелькнули акульи силуэты сопровождающих «Ми-24». Глиссада. Посадка, аккуратная, без толчков. В Ханкале мороз был еще забористей, чем в Моздоке. Но, похоже, на динамику жизни это не влияло. У машин работали техники, по рулежке приходилось идти, оглядываясь поминутно: движение было интенсивным. Сновали АПА и заправщики, выруливали на полосу вертолеты.

Задержек с предоставлением транспорта и выгрузкой не было. В течение четырех часов весь груз из Моздока перевезли в Ханкалу. На снегу высились солидные пирамидки посылок. На некоторых берущие за сердце надписи: «Российскому воину от учеников 5 «Б» класса»… «Солдату от ветерана Великой Отечественной войны ул. Икрянистая…», «От жителей деревни…». Олигархами и бомондом московского бизнеса не пахло. Подарки были народными. Кое-где описи. Что посылают? Сигареты, носки, мыло, конфеты, перчатки и макароны!

Генерал принял решение лететь в Шали, где дислоцируется одна из частей МВО в Чечне. И вновь раскручиваются лопасти… Сейчас бортмеханик поднимет трап, задвинет дверцу… Но тут в проеме вместо Белоусова показался… батюшка, а за ним, очевидно, его причетник. Оба в потертых камуфлированных бушлатах и на вид неслабые, медвежьей крепости мужчины. У священника под бушлатом черная монашеская ряса.

Пятнадцать минут полета в Шали были круче сорока моздокских, но все когда-то кончается, и мы приземлились в чистом поле. Впереди виднелись приземистые зеленые палатки и шлагбаум.

Рослые, как на подбор, они построились за минуту, с оружием в руках. От строя веяло силой. Генерал поздоровался и коротко, без праздничных штампов, сказал, что в округе помнят и глубоко уважают тех солдат и офицеров, которые служат в Чечне, ждут их возвращения домой живыми и здоровыми. Спросил о жалобах и заявлениях. Дважды спросил.

О подарках, которые к тому времени доставили от вертолета к палаткам, генерал сказал просто: «Я тут у вас вроде Деда Мороза. Люди собирали от всего сердца».

В километре, за лесополосой, раздался приглушенный взрыв, в небо потянулся черный столб дыма, а потом понизу стало шириться пламя. Строй не отвлекся на эту наглядную деталь боевой обстановки, внимательно слушая генерала. Однако краем уха я услышал, как один из солдат тихо сказал: «Машина, похоже, подорвалась…»

Слово было предоставлено отцу Савве:

– Мое сердце переполнено любовью к вам и гордостью за вас. Если бы это было не так, меня бы здесь не было. Война – это трагедия. Но муки армейские делают человека, который честно выполняет свой воинский долг, – выше и чище, в преддверии Нового года я желаю вам, прежде всего, быть живыми и Богом хранимыми. Но мало быть просто живым. Важно быть живым сердцем, совестью, душою. Потому что только тот человек живой, кто не просто руками двигает, а в котором живое сердце стонет. Вы находитесь здесь в состоянии готовности жертвовать за того, кто рядом, за товарища, за подчиненного, за командира. Я спрашивал у офицеров и солдат: «Где вы меньше грешите – на войне или в мирной жизни?» И они говорили: «На войне, в боевой обстановке мы меньше грешим». Война – это трагедия, это горе и кровь, но на войне у человека рождается высокое чувство жертвенности за Отчизну. И желаю вам, чтобы в Новом году в мирной жизни у вас началась жизнь на той духовной основе отваги, мужества, жертвенности, которую вы приобрели здесь…

Спросив разрешения у генерала, священник, прямо в строю, вручил воинам иконки, молитвословы, нательные крестики, разумеется, тем, кто желал принять эти честные скромные дары. По моим наблюдениям, «отказников» не было. Ища выгодный ракурс для снимка, я заметил, что отец Савва обронил на снег один из крестиков, поднял его и подал батюшке, подивившись, что к блестящей, узорчатой поверхности не прилипло ни соринки, ни снежинки.

Небо подозрительно быстро затягивалось дымкой. Пора было возвращаться в Ханкалу. Но отец Савва попросил немного времени для освящения боевой техники. На свет появилась сияющая водосвятная чаша, батюшка переоблачился, и в полевом парке зазвучали дорогие сердцу слова: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа…»

Кто бы и как к окроплению брони святой водой ни относился, но скажу: еще весной 1994 года в Таджикистане отец Алексей (Буланушкин), священник Свято-Никольского храма в Душанбе, служил молебны и окроплял святой водой личный состав и технику перед выходом в рейды на Памир и юго-восточные участки границы с Афганистаном. И потери наши на горных дорогах и в боевых стычках с вооруженной оппозицией были минимальными. Никаких выводов не делаю. Просто вспомнилось, как под рассветным солнцем бриллиантовой россыпью сияли капли святой воды. И, подаваясь вперед, ловили эту живую влагу лицом и губами и православные, и мусульмане. А было нас поровну в одном строю.

В Ханкале приземлились в быстро густеющих сумерках. Офицеры, которым было поручено распределение и контроль за доставкой подарков в другие гарнизоны, доложили Белоусову о выполнении задачи. А генерал (кремень-человек!) сказал, что если погода позволит, то мы сейчас же вылетим в Моздок, а потом и в Москву. Я жалобно посмотрел на небо. Весь день на морозе, ныли плечи от тяжелой куртки, сводило ноги от бесконечной беготни по снегу. Но в небе сияла луна и пара больших звезд. И все же заночевать пришлось в Ханкале у летчиков. В Моздоке завьюжило. Может быть, и к лучшему. Нам успели передать письма, записки для друзей и знакомых, приветы.

Такая вот получилась Чечня под Новый 2003 год.

Так и в газете вышло, военной, разумеется. За исключением одного пассажа. Вечером в летной гостинице, когда уже разлили по колпачкам от НУРСов, в дверь постучали: «Мир дому сему! Не ждали?» Хозяин номера обрадовался, видно было – желанные гости! Да и гостинцы хороши – копченые лещи, шампанское и забытый на вкус «Вайнах». Золото, а не коньяк был. Но забыл обо всем Аллахвердиев, когда к столу из полумрака прихожей вышли два плотных бородача, обожженных горным солнцем и морозом. Да и они на мгновение опешили.

– Будем знакомы, Костя, – засверлил голубыми буравчиками первый, тот, кого в прошлой жизни звали Михаил Горшенев.

– Олег, – широко улыбаясь, приподнялся второй, кого Аллахвердиев знал под именем Георгий.

И все. Понятно все. И серые «аляски», и вязаные фуфайки, и ножи на поясах. И только когда зашел разговор про Афган, «Костя» будто вскользь спросил, не доводилось ли встречать в Кундузе в начале восьмидесятых одного человека по кличке Борода. Аллахвердиев понял – замыкает для него границу возможных воспоминаний. Офицеры, собравшиеся за столом, как один служили в Афганистане, конечно, разговорятся…

– Да. Его звали Федор. Только он погиб в октябре восемьдесят первого, – кивнул Акбар, разрезая леща узорчатым лезвием кизлярского ножа.

И никакой обиды на судьбу. Ведь встретились, хоть и мельком, там, где надо. А то, что бойцы при деле, так ведь каждый его моложе лет на десять-двенадцать. Служить еще, как медным котелкам!

Content

Алескендер Рамазанов
Зачем мы вернулись, братишка?

ЧУЖИЕ СНЫ

СТРАННАЯ ФАМИЛИЯ (Термез. 13 февраля 1989 года)

ПОСЛАНЦЫ «МАТЕРИ…»

ПРАХ ВЕЧНОСТИ (ОКПП «Термез». 14 февраля 1989 года)

ТРУДНАЯ ДОРОГА ДОМОЙ (Из газеты «Ленинское знамя», № 52, 5 марта 1989 г., авторы: А. Рамазанов, А. Клубань)

ОСВЕЖИТЕЛЬ

ТРУДНАЯ ДОРОГА ДОМОЙ (продолжение) (Из газеты «Ленинское знамя», № 52, 5 марта 1989 г авторы: А. Рамазанов, А. Клубань)

КТО РАНО ВСТАЕТ… (Термез, гостиница, 16 февраля)

«ТОВАРИЩ ГЕНЕРАЛ…» (Микрокассета «Sony», сторона А)

НАЧПО, НШ И МАТЬ СОЛДАТА (Микрокассета «Sony», сторона В)

НЕЗРЕЛЫЕ МЫСЛИ

ИСТИНА? В ВИНЕ…

ПОСЛЕ «ТАЙФУНА»

«ХАЙ НЭ ЛИЗУТЬ НА РИДНУ!»

«ОЧЕНЬ ВОВРЕМЯ МЫ РОДИЛИСЬ…»

ТОБЕ ПОКЕТ…

ЗЛЫЕ И ГОЛОДНЫЕ

ЛАБИРИНТ

САРЬЯНА

ПАНДЖШЕРСКАЯ МАТЬ

«МЕИР»

БАДАБЕРА

ИСМАИЛ

БЕЗУМНЫЙ ДИВАН

ГЕНЕРАЛ СНЕСАРЕВ

ПОХВАЛА ПАДАЛИ

АФГАНСКИЙ SOS

НА КРУГИ СВОЯ…

СДЕЛКА

САЛАФИЙЯ

«ДЖЕМАЛЬ»

ЗАПИСКИ ШАХИДА

«…В СОРТИРЕ ЗАМОЧИМ!»

ДО «ЗВЕЗДЫ»! (Из публикаций сугубо военной газеты)

КРАЙНЕЕ ЗАДАНИЕ

«ТЫ УМРЕШЬ, МРАЗЬ!»

«НА ДОКЛАД»

ВЫБОР (рассказ со счастливым концом)

ЧЕЧНЯ ПОД НОВЫЙ ГОД (вместо эпилога)