Олег Овчинников

Доказательство

Весь без малого месяц, пока племянник Аркадий с его новоявленным приятелем провели в разъездах: побывали сначала в городе N, под конец заглянули в родовое поместье Базарова, но сбежали оттуда уже на третий день, не вынеся тамошней скуки и излишне трепетной благоговейности со стороны родителей Евгения, которой молодым людям нечего было противопоставить, а по пути туда и на обратном еще дважды гостевали, то есть впору сказать гащивали в Никольском у Одинцовой Анны Сергеевны — все это время Павел Петрович Кирсанов не находил себе покоя. Нет, он не оставил присущих ему аристократических привычек и comme d'habitude: когда выходил к чаю, выглядел подтянутым, до блеска выбритым и не позволяющим себе даже малейшего небрежения в своем туалете, но надобно заметить, что число самих выходов Павла Петровича на люди сильно сократилось против обычного. Теперь его все чаще можно было застать сидящим на стуле в своей комнате с бессмысленно блуждающим по стене взглядом или заметить прогуливающимся вдоль садовой аллейки с сцепленными за спиной руками и зажатою в них тростью; он прохаживался в одиночестве мимо сиреневых кустов, которые по причине необычайно ранней в этом году весны давно отцвели, не замечая их, подолгу и без цели; и поворачивал обратно, только когда упирался в оградку. Обеспокоенный таким поведением брата Николай Петрович часто справлялся у Павла Петровича о состоянии его здоровья, но, получив в ответ либо ничего, либо скупую жалобу на обострившееся «разлитие желчи», лишь в растерянности пожимал плечами и шептал под нос себе: «Это ничего, это весеннее… хотя на дворе стояла уж середина июня.

Беспокойство Павла Петровича и его постоянная задумчивость имели своей причиною тот вызов, что бросил ему Базаров незадолго до отъезда из Марьино. И даже не бросил, а будто бы походя обронил в своей обычной развязной манере, словно и не надеясь услышать в ответ что-либо дельное. И теперь Павла Петровича частенько посещал один и тот же сон, в коем он представлялся себе стареньким и слепеньким лакеем, который пытается поднять с пола оброненную барином перчатку да все не может, а только причитает беспомощно: «От уж мы ее, ваше сс-тство! За мизинчик! За мизинчик-с подденем», — оступаясь и оскальзываясь на гладком мраморном полу.

Двухдневный срок, щедро отпущенный Базаровым Павлу Петровичу на то, чтобы он отыскал в современном быту хоть одно постановление, сиречь утверждение, которое не вызывало бы полного и беспощадного отрицания, давно истек; более того, истек неоднократно. «Да я вам миллионы таких постановлений приведу!» — воскликнул тогда Павел Петрович в горячности спора, о чем сейчас вспоминал с неудовольствием: Базарова уж месяц как нет, а он, однако ж, до миллиона немного пока не дотягивает. Самую малость: примерно девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто восемь, плюс-минус еще парочку.

В ночь, предшествующую возвращению молодых людей в Марьино, Павлу Петровичу особенно не спалось; хоть он и не мог знать заранее точную дату и время их прибытия, однако томительное предчувствие близящейся развязки не покидало его в эту канунную ночь. Нервически заламывая пальцы, а временами даже покусывая верхнюю губу, он в сотый, наверное, раз мысленно спорил с Базаровым, попеременно продумывая реплики то за себя, то за него; и в сотый раз оказывался проспорившим. Приходилось признать, что нигилист всегда получает преимущество в споре с человеком, имеющим убеждения: ломать — не строить, отрицать — не утверждать, даже если утверждаешь прописную истину.

«Разве возможно говорить с ним об тонкостях искусства? — думал Павел Петрович. — Или, скажем, о политическом устройстве общества? Нет, сии материи он отринет сразу же. Они слишком тонки для его грубого, a la peasant, ума и оттого будут подвергнуты отрицанию незамедлительно. Вернее будет, пожалуй, попробовать упредить Базарова на том фронту, где он особенно силен, а значит, менее всего ожидает нападения — в так называемых точных науках…

Представляя Базарова своим непримиримым противником, почти неприятелем, Павел Петрович уже не мог строить планы общения с ним иначе как в терминах военного времени.

«Завести с ним разве беседу о физике? Вот, например, чем не постановление: электрический ток есть упорядоченное движение мельчайших отрицательно заряженных частиц. А вода в чайнике, напротив, нагревается из-за того, что частицу в ней движутся без всякого порядка. Сумеет он оспорить такие утверждения? — Павел Петрович вздохнул и перевернулся на другой бок, вызвав унылый сочувствующий вздох перины. — Сумеет. Скажет: как можно вести речь о частицах воды или металла, когда их не способен различить даже мой микроскоп? Нет, нигилист может говорить утвердительно о том лишь, что он в состоянии потрогать рукою или хотя бы увидеть глазом. Потом, почему вы говорите о частицах, что они якобы отрицательно заряжены? Подумайте, как устроена жизнь: то, что одному кажется отрицательным, для другого — благо… Это взгляд субъективный, не свойственный человеку науки… Если же спросить его, не обинуясь, отчего же в таком случае греется вода в чайнике, а по проводу течет ток, то он, чего доброго, сведет разговор к ботанике и ответит, что все от тех же прозрачных инфузорий с кулачками вместо зубов, которых я имел удовольствие наблюдать посредством его микроскопа. Только ток — это слаженное перемещение полчища инфузорий, побуждаемых двигаться в одну сторону их предводителем, а тепло — это их же суетные метания после того, как они предводителя потеряли. А если спросить напрямик: куда же делся предводитель? — он в ответ только глумливо осклабится. Помер, скажет. Его кипятком окатили, вот он и издох…

— Тьфу, черт! Я уже, кажется, настолько привык выражаться в свойственной Базарову манере речи, что сам едва не стал нигилистом, — вслух возмутился Павел Петрович. — И отчего я все сбиваюсь на анахронические явления? Какое, помилуй Господь, электричество? На дворе давно уже, слава Богу, не темное Средневековье, а просвещенный девятнадцатый век! Мало разве в нашем современном быту постановлений, которые не вызывают сомнений, и вместе с тем…

Он неожиданно замолчал и сел на кровати, как будто пораженный новой, только что пришедшей ему на ум мыслью.

— А что если мы зайдем в обход флангов? — негромко пробормотал он.

Затем порывисто вдел ноги в домашние туфли, нащупал на столике возле кровати спички в серебряном футляре и вышел в коридор, освещая себе путь трепещущим огоньком свечи. Павел Петрович осторожно, стараясь не шуметь, отворил дверь, ведущую в спальню брата, прикрыл дрогнувшее было от сквозняка пламя ладонью и уверенно прошествовал прямо к библиотеке из темного орехового дерева, в которой Николай Петрович хранил свои книги.

Там он после некоторого сомнения выбрал одну, с немецким названием и большою звездой с восемью концами на обложке, вернулся с нею к себе в кабинет и, вздохнув, погрузился в штудии.

Заснул Павел Петрович только под утро, как был: сидя в своем излюбленном гамбсовском кресле и с раскрытой примерно на середине книгой на коленях. Зато и с полностью подготовленной диспозицией.

Этим утром ему впервые ничего не снилось. Днем, впрочем, ему ничего не снилось тоже, а вечером, когда Павел Петрович наконец отошел от праведного сна, в Марьино как раз возвратились Аркадий с Евгением, вызвав немалый переполох у обитателей усадьбы. Не отставая от прочих, Павел Петрович также спустился в гостиную, чтобы поздороваться с прибывшими, и даже пожал руку Базарову, немного снисходительно улыбаясь при этом. К его неудовольствию, Базаров сразу же по приезде, сославшись на усталость с дороги и головную боль, удалился во флигель, где ему была отведена комната, и не появился оттуда даже к ужину; он и впрямь выглядел в этот вечер довольно бледно, казался подавленным и держался без привычной самоуверенности — так что Павлу Петровичу не осталось ничего иного, как отложить выяснение отношений до следующего утра.

На другое утро Павел Петрович вышел к завтраку первым, когда слуги еще не закончили выставлять посуду на стол, и явно был во всеоружии: с особым тщанием причесанный, с напомаженными висками, он распространял вокруг себя ощущение неколебимой уверенности вкупе с сильным ароматом духов. Крупные опалы в рукавах его английского сьюта блистали как наново отшлифованные, и даже накрахмаленный воротничок сорочки, который, кажется, в этот раз впивался в его шею сильнее обычного, нисколько не сковывал его; напротив, старший из Кирсановых смотрелся необыкновенно свободным и даже не лишенным некоторой игривости. Пару раз он начинал насвистывать негромко что-то бравурное, торжественное, а когда помогал Дуняше устанавливать самовар на стол и отразился в его гладком начищенном боку, то не удержался и подмигнул своему отражению.

Наконец появились остальные: сначала Николай Петрович, который сразу после обычного приветствия не преминул заметить брату, что тот сегодня выглядит значительно похорошевшим, на что Павел Петрович ответил ему незначительной усмешкой; затем почти одновременно — Евгений с Аркадием; Аркадий с порога пожелал всем доброго дня, а Евгений только кивнул головою, ни на кого не глядя, когда садился на стул.

Стали пить чай. Несколько времени прошло в полном молчании.

— А ведь нынешний день действительно обещает быть добрым, — начал разговор Павел Петрович. — Жарко сегодня, не правда ли? — прибавил он и потеребил узел галстуха. Примечательно, что говорил Павел Петрович, обращаясь как будто ко всем собравшимся за столом, но смотрел при этом исключительно на Базарова. И, когда заметил, что слова его не произвели должного эффекта, повторил вкрадчиво: — Не правда ли, а? Господин нигилист?

— Не знаю, — лениво отвечал тот, откладывая изрядно надкушенный пирожок обратно в тарелку. — Я сегодня на улицу не выходил.

— Однако же, согласитесь, что летом погода, как правило, бывает жаркою. А зимой, напротив, случаются морозы. Между тем как весной или осенью…

— И что из того? — нетерпеливо перебил Аркадий. — Разумеется, лето жарче зимы, поскольку летом Солнце стоит ниже.

— Ниже? — придав своему лицу наивное выражение, переспросил племянника дядя.

— Ну, ближе.

— Хорошо, — Павел Петрович перенес свое внимание на Аркадия. Отложив на время попытки разговорить Базарова напрямую, он надеялся косвенно воздействовать на него через его друга. То есть продвигался вперед не «артиллерийским наскоком», как говаривал один знакомый майор-артиллерист, а исподволь, неторопливо. — Вот вы сейчас высказались в том смысле, что Солнце летом, мол, стоит ниже. А ведь оно не стоит. Оно, если вдуматься, постоянно кружит вокруг Земли, то приближаясь, то удаляясь…

— Так ли? — с недоумением во взгляде усомнился Николай Петрович. Насколько мне помнится, это Земля оборачивается вокруг Солнца.

— Пусть так, — легко согласился Павел Петрович. — Птолемей, думается мне, был бы недоволен, ну да Бог с ним, с Птолемеем! Не суть важно! Земля так Земля. Значит, она постоянно кружит вокруг Солнца.

— Это вы, дядюшка, все кружите вокруг да около, — со смехом заявил Аркадий. — Признайтесь, к чему вы клоните? Зачем вообще затеяли этот разговор? То, что Земля обращается вокруг Солнца, мы знали и без вас.

— В самом деле? — нарочитое удивление проступило в интонации Павла Петровича. — Выходит, когда я утверждаю, что Земля вращается вокруг Солнца по вытянутой окружности, иначе говоря, по эллипсической дуге, то даже отъявленный нигилист не в силах отрицать это мое утверждение?

Николай Петрович с сомнением взглянул на брата, потом перевел взгляд на сына. Аркадий показался ему несколько опешившим.

— Глупо отрицать очевидное… — неуверенно начал он.

Расчет Павла Петровича оправдался: на этот раз выдержка изменила всегда флегматичному Базарову. Отрицая и высмеивая иные учения, он тем не менее не смог оставаться в стороне от спора, в котором кто- то осмелился высмеивать нигилизм.

— Глупо НЕ отрицать очевидное, — решительно объявил Евгений, сделав Аркадию знак рукой: молчи уж! — Да и что очевидного ты, Аркадий, нашел в этом утверждении? Земля ли вращается вокруг Солнца, Солнце ли вокруг Земли — все это досужие домыслы астрономов! Тех, кто спокон веков только и делали, что гадали на куриных потрохах да тщетно пытались найти философический булыжник, который превратил бы им свинец в золото, а потом заменили пару литер в слове «астрология» — и решили, что теперь она уж точно из глупости стала наукой. Нам с тобой, Аркадий, как простым обывателям, навечно привязанным к Земле, должно быть совершенно все равно, что там вокруг чего вращается. Пусть хоть вся Вселенная крутится вокруг моего указательного пальца — мне-то что в том? Пустым словам как бесполезному сотрясению воздухов я не верю, убедиться в их правоте на своем опыте не могу, да и никогда не смогу, наверное. — Евгений посмотрел в сузившиеся глаза Павла Петровича, в которых промелькнуло на миг что-то от того светского льва, каковым он являлся в прежние времена.

Поэтому, когда кто-то заявляет мне, что Земля вращается вокруг Солнца, я это заявление отрицаю.

— Как так? — продолжал играть свою роль Павел Петрович. — Но ведь об этом же еще двести лет назад писал немецкий физик по фамилии Кеплер. Мне прежде казалось, что вы с большим уважением относитесь к мнению немецких ученых.

— Немец немцу рознь, — весомо произнес Базаров. — А с уважением я буду относиться только к тому, кто не навязывает мне своего мнения и не пытается подвигнуть мой ум в угодном ему направлении, а только обеспечивает его пищей в виде фактов, оставляя меня пережевывать и переваривать их самостоятельно.

Высказав это, Евгений замолчал и досадливо наморщил лоб. Он теперь, казалось, упрекал себя за тот порыв, что заставил его так распространиться перед не уважаемым им собеседником.

— Ну хорошо, хорошо! — Павел Петрович поспешил ретироваться на заранее подготовленную позицию. Бог с ним, с Солнцем, пусть себе хоть стоит в небе, как гвоздями прибитое, хоть вращается вместе со всей небесной сферой. Но как же быть с вращением планеты? Я имею в виду… она же вращается вокруг самой себя! Иначе отчего бы происходила смена времен дня и ночи? Не оттого же, что какой- то языческий божок проезжает по небу на огненной колеснице?

Павел Петрович усмехнулся. Однако проявление его красноречия оставило Евгения равнодушным. Отворотив свое лицо немного в сторону, он зевнул, обнажив на минуту крепкие белые зубы, как будто специально предназначенные пережевывать всяческие факты.

— Следовательно, Земля пребывает в постоянном вращении, подобно колесу движущегося экипажа, насаженному на ось, — самостоятельно заключил Павел Петрович. — Это же, надеюсь, вы не станете отрицать?

— Не стану, — кратко ответил Базаров.

Его противник воспрянул духом.

— Вы хотите сказать, что верите в это, поскольку так утверждает один из милых вашему сердцу германцев, а именно Коперник, наблюдениям и умозаключениям коего вы доверяете?

— Не хочу.

— Отчего же?

— Он поляк.

Аркадий, не в силах больше молчаливо наблюдать за словесной пикировкой приятеля и близкого родственника, громко хмыкнул. Николай Петрович провел левой рукой по бровям и по лбу, что обычно свидетельствовало о его внутреннем смятении.

— Та-а-а-к! — протянул Павел Петрович. Затем, нимало не смутившись, продолжил: — Что германец, что поляк… дело не в этом, а в том, что когда я утверждаю: наша планета вращается вокруг себя, то вы с этим утверждением… — тон его речи сделался вопросительным, — соглашаетесь?

— Нет.

— То есть как это? Вы же сами не далее как две минуты назад сказали, что не отрицаете данного постановления.

— Не отрицаю, — признал Базаров. — Но и не признаю.

— Отчего так?

— Лень, — промолвил Евгений и вдругорядь зевнул, прикрывая рот ладонью левой руки. — Excuse moi, я плохо спал нынче.

— Помилуйте! — взмолился Павел Петрович. — Где же в ваших словах логика? Как назвать такое постановление, о котором вы не способны сказать решительно, отрицаете вы его или же с ним соглашаетесь?

— Назовите его бездоказательным, но не лишенным вероятности, — посоветовал Базаров. — А логика, между прочим, должна быть не в словах, а в голове. И самая эта логика как раз сейчас мне говорит: планета — она, может, и вращается, только мне-то какая от этого польза?

— Да, — с готовностью подхватил Аркадий. — Никакой пользы!

Павел Петрович в задумчивости постучал ногтем указательного пальца по краю чашки с давно остывшим чаем.

— Стало быть, если я правильно понял вас, господа, вы готовы принять сие утверждение хотя бы, так сказать, в виде предположения.

— Предположим, — сказал Евгений, скептически изогнув уголки губ.

— Что ж, спасибо и на этом! — жеманно поблагодарил Павел Петрович, едва заметным движением головы обозначив намерение кивнуть. Его брат смотрел на него со все возрастающей тревогою.

— В таком случае ответьте мне, милостивые государи, на такой вопрос, — Павел Петрович возвысил голос, — куда в тот момент, когда мир наш переворачивается, так сказать, вверх ногами, — куда в это время деваются рыбы?

— Какие рыбы?! — изумленно спросил Николай Петрович. Снедавшее его весь последний месяц беспокойство о здоровье брата нахлынуло вновь.

— В самом деле, дядюшка, какие еще рыбы? — полюбопытствовал Аркадий.

— А такие, — отвечал дядя, — на которых покоится весь наш мир. Три рыбины из породы китов.

— Эге-ге! — рассмеялся Базаров. — И охота вам было рыться в этаких древних суевериях? Верно, теперь ни один мужик из хозяйства вашего брата, из породы вольноотпущенных, самых испитых, таким образом уже не думает.

Николай Петрович несколько раз провел указательным и большим пальцами от переносицы к вискам и обратно, то разглаживая, то встопорщивая брови.

— Как же так? — недоумевал он. — Какие рыбы? Когда?..

— Постой, братец! — вежливо, но решительно остановил его Павел Петрович. — Это пусть господа нигилисты скажут мне! Возможно, я заблуждаюсь, когда говорю так, но намедни я вычитал в одном учебнике — заметь, немецкого автора, — что, дословно, «планета наша Земля суть круглая есть».

— Ну! — воскликнул Аркадий.

— Круглая, — повторил Павел Петрович, холодно глядя на племянника, — а не, к примеру, подобная шару. Что никоим образом не мешает ей покоиться на трех рыбинах. Так думаю я, и вы, господа, буде у вас возникнет такое намерение, вольны попытаться меня опровергнуть.

Павел Петрович с неприкрытым вызовом заглянул в глаза Базарову.

— Была бы нужда опровергать, — невозмутимо промолвил он и двумя пальцами подцепил с блюда большое зеленое яблоко. Из всех сидящих за столом лишь он один не забывал о еде; занимательный, а в чем- то даже и опасный разговор с Кирсановым не убавил его аппетита. — Ну, если вам так уж хочется, извольте! Земля есть шар, говорю я. Вот как примерно это самое яблоко.

— Уверены?

— Да.

— Да? — Павел Петрович саркастически усмехнулся. — И, позвольте спросить, на чем зиждется ваша уверенность?

— Да уж, не сомневайтесь, не на трех рыбах! — вставил свое слово Аркадий.

— Смейтесь сколько угодно, только я в свой черед говорю вам: все это ложь и суеверия! Попробуйте пожить на яблоке, которое к тому ж еще и вращается без остановки!

— А не кажется ли вам, что мы с вами поменялись местами? — спросил Павла Петровича Евгений. — Теперь уже мы беремся утверждать, а вы нас вроде бы отрицаете. Слышишь, Аркадий, нашего полку прибыло!

— Добро пожаловать, дядя, в наши ряды, — шутливо поприветствовал Аркадий. — Вот и вы стали записной нигилист!

Павел Петрович поморщился, как если бы услышал вдруг какой-то неприятный для слуха звук.

— Погодите причислять меня в свои ряды, — сказал он. — Сначала опровергните.

Базаров откусил от яблока и проговорил невнятно:

— Порыв хорош. Только точку приложения вы выбрали не ту. Положение о том, что Земля — шар, трудно подвергнуть сомнению. Это не то же самое, что оспорить ваше утверждение про взаимообращение Солнца и планет.

— И в чем разница?

— В том, что о шарообразном строении Земли я имею ясные доказательства.

— Каковы ваши доказательства? — со строгостию потребовал Павел Петрович.

— Да вот хоть кругосветные путешествия, в которые не раз отправлялись мореплаватели.

— Моряки? — Павел Петрович пренебрежительно наморщил губы. — Вы не доверяете на слово таким признанным авторитетам, как Кеплер и Коперник, зато верите без оглядки этим грубым, необразованным мужланам? Помилуйте, это просто смешно! Мало ли каких побасенок они напридумывают за долгие месяцы плавания? К тому же точно ли вы уверены, что кругосветное путешествие есть именно то, что вы под ним разумеете? А разве плавание по краю моей, плоской и круглой, Земли не в большей степени заслуживает подобного именования?

— Вы, я вижу, всерьез настроились на драку! — с одобрительным оттенком заметил Базаров. — Ладно, я тоже не прочь… Как вам придется такое доказательство: если, положим, с морского прибрежья смотреть, как какой-нибудь корабль выплывает из-за горизонта, то легко заметить, что сначала над морем показываются верхушки мачт, за ними паруса и только потом весь корабль. Эту картину я не раз наблюдал своими глазами, которым я доверяю больше, чем вашим «признанным авторитетам».

— И что же эта картина доказывает? — насмешливо осведомился Павел Петрович. Могу предложить такую трактовку. Воздух над морем из-за соляных испарений загустевает и собирается в этакую оптическую линзу, отчего наблюдателю со стороны далекий корабль видится в сильно преломленном изображении. Ну-с, что скажете? — спросил он и тут же, не дав собеседнику времени для ответа, прибавил: — К тому же вы снова свели разговор к морякам. А знаете вы, что моряки почитают превыше сочинительства побасенок всевозможные розыгрыши? Так чего же им стоит проделать в палубе отверстие, спустить мачту в трюм, а потом по мере приближения к берегу потихоньку ее вытягивать, чтоб только сбить с толку разных доверчивых простаков! Вот вам, пожалуйста, готовые два объяснения, — и никакого искривления земной поверхности! — он победно обозрел притихших слушателей, снова сосредоточился на Базарове. — И так же точно, будьте уверены, я поступлю с любым вашим «доказательством», которое ущербно уже по своей сути, поскольку тщится доказать недоказуемое!

Базаров задумчиво проводил рукою по левой щеке, как будто пытался разгладить завитки бакенбарда, и, потупившись, скользнул взглядом по вышитым на скатерти цветам, пожалуй, не замечая их. Пару раз он поднимал глаза на Павла Петровича и словно бы порывался что-то сказать, но только досадливо кривил губы и снова отводил взгляд. Павел Петрович ничем не торопил его, он получал наслаждение от одного вида поверженного противника, оказавшегося бессильным что-нибудь ему возразить.

Наконец Евгений промолвил:

— Ладно, считайте пока, что победили меня. Только не забывайте: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Вы верно рассчитали, у меня нет сейчас неопровержимых доказательств. Но я их еще найду!

— Где же?

— Не знаю пока. Но найду. Знаете что: я давал вам два дня на раздумье, дайте и вы мне.

С этими словами Евгений Базаров порывисто встал из-за стола и удалился.

— Желаю успехов! — с иронией произнес ему вслед Павел Петрович и уже после его ухода присовокупил вполголоса: — В этом безуспешном начинании…

Опасливо заглянувшая в комнату Фенечка нерешительно спросила, не нужно ли заново разогреть самовар?

Однако ей никто не ответил.

Теперь уже для Базарова наступил черед не появляться к столу. Он сделался необычайно задумчив и мрачен, просиживая целые сутки над учебниками, вычерчивая на простой бумаге какие-то схемы. Свои биологические опыты он совсем забросил, временами забывал покормить рассаженных по банкам зеленых питомцев, о чем они незамедлительно напоминали ему громким кваканьем, раздражая Евгения сильнее прежнего. В разговоры с Аркадием, надеявшимся как-то расшевелить, отвлечь друга от тягостных дум, он почти не вступал, на его вопросы если и отвечал, то нехотя и чаще всего невпопад. Порою произносил будто в забытьи что-то непонятное вроде: «Ты мне орбиту с орбиталью не путай» или «А мы ее по перигелию, по перигелию!», а один раз проговорил, глядя за окно, на клумбу с анютиными глазками: «А обо что же тогда медведи зимою спинами трутся?» — да так и простоял перед окном без движения до самого вечера.

Примерно через две недели после описанных событий Аркадий, зайдя, как обычно, поутру в комнату к своему приятелю, не обнаружил его на привычном месте. Базарова нигде не было, только ветерок из неприкрытого окна лениво ворошил листы раскиданных по столу книг и тетрадок. Приблизившись, Аркадий с любопытством раскрыл одну из них на случайной странице, сплошь испещренной мелкими значками и рисунками.

За этим разглядыванием и застал его Базаров.

Евгений ворвался в комнату, подобно порыву свежего ветра, да и выглядел он заметно посвежевшим. С размаху хлопнул Аркадия по плечу, заголосил:

— Ты прав, брат! Засиделся я что-то. Ну да не беда, зато теперь можно сказать с теорией покончено! Да здравствует практика!

Аркадий нашел такую перемену в поведении Базарова обнадеживающей, однако позволил себе высказать опасение, которое не давало ему покоя все эти дни.

— Евгений! Ты только, пожалуйста, не смейся, а лучше просто ответь, — осторожно начал он. — Скажи, ты что же, собираешься пойти против законов природы?

Аркадий почти обличительно указал на то место в тетрадке, где была нарисована некая штуковина, напоминающая треногу — вроде той, на которую художник имеет обыкновение устанавливать мольберт, только с пятью ногами и массивным навершием в форме цилиндра — а сам с непонятным трепетом в сердце ожидал положительного ответа.

— Отчего нет? — беззаботно рассмеялся Базаров. — Хоть бы и так. Природа — не храм, а мастерская!

И, отобрав у Аркадия тетрадку, почти выбежал с нею вон из комнаты, оставив товарища наедине с его сердечным трепетом.

Под мастерскую Евгению был предоставлен сарайчик, пристроенный к птичному двору. В нем Николай Петрович, потворствуя новейшей моде, а в основном от скуки, которая неизменно становится главным врагом любого горожанина, переехавшего жить в деревню, некогда пытался разводить бойцовских петухов. Он даже выписал себе по две пары из Германии и Франции, но затея сия не увенчалась успехом: петухи в первую же ночь передрались, и те, что проиграли в драке, не прожили и двух суток, а победитель — его легко можно было узнать по обеим уцелевшим глазницам — тоже издох через неделю, от все той же скуки или от одиночества — кто знает? С тех пор и до обнаружения Базаровым у себя изобретательских способностей пристройка пустовала.

В помощники Евгению отрядили Петра, слугу из вольных, камердинера Николая Петровича — отрядили без сожалений и без ущерба для хозяйства, поскольку пользы для оного он собой не представлял, а только важничал между слугами да, желая подчеркнуть свою близость к барину, беспрестанно курил трубку. Все в нем: и бирюзовая сережка в ухе, и напомаженные разноцветные волосы — словом, все изобличало предвозвестника грядущего (и слава Богу, грядущего еще нескоро) поколения российских панков.

Однажды, приблизившись к сарайчику-мастерской, где теперь Базаров проводил все свое время, Аркадий стал невольным свидетелем одного примечательного разговора.

— Ты как сопло примотал, дурья твоя башка? — возмущенный голос Евгения разносился далеко окрест. — Где ты видал, чтоб так сопла привязывали?

В ответ помощник Евгения только преглупо хихикал, словно его кто-то изводил щекоткою.

— Ох, барин, ох, не могу! — умолял он. — Сопло-с! Ох…

— Из чего же нам строить ступени? — раздумчиво молвил Евгений.

— Знамо из чего, — ответствовал Петр напряженным голосом, в любой момент готовый снова прыснуть от смеха, — из камня.

— Из камня… Мало, видно, пороли тебя в молодости.

— Точно так-с, барин. Мало.

— А надо было больше пороть!

Аркадий остановился перед запертою дверью сарайчика и преувеличенно громко позвал:

— Евгений! Можно мне войти?

— А, это ты? Входи! — донеслось изнутри. — Только под ноги смотри! Не наступи ни на что!

Дверь распахнулась, и Аркадий замер на пороге, не решаясь сделать шаг: тут и вправду было на что наступить… В прямоугольнике света, падавшего из распахнутого дверного проема, видно было, что весь пол тесного помещения устилали широкие листы с чертежами, на которых были разложены всевозможные предметы иногда понятного, но по большей части — совершенно неизвестного Аркадию происхожденья и предназначенья.

— Это что же, подкова? — спросил он и осторожно поднял с бумажного листа металлическую, изогнутую дугой полоску, за которой вослед тут же потянулись несколько гвоздей и пружинка от часового механизма, открывая на бумаге сделанную рукой Базарова запись: «Е равняется М на Ц в квадрате. Много — в кубе. Не забыть проверить!» И вдруг застыл как вкопанный, изумленно уставившись на некое сооружение, занимающее собой едва не четверть всего внутреннего помещения мастерской, которое он по какой-то случайности не разглядел сразу.

— Que est се que с'est? — от волнения Аркадий перешел на французский.

Сооружение на вид было еще далеко от завершения, однако в нем без труда угадывалась та самая штуковина на пяти ногах, изображение которой Аркадий уже встречал прежде — в тетрадке приятеля.

— Это? — Евгений опустил на пол свой конец широкой коленчатой трубы, которую они удерживали вместе с. Петром, и обратил к Аркадию свое лицо, немного усталое, раскрасневшееся, но довольное. Насмешливо осклабился, видя недоуменье друга. — Это не закончено еще. Вот дней через пять приходи — тогда увидишь.

— Но позволь, как же это… Что это хоть будет? — умоляющим голосом спросил Аркадий.

— Ох, тяжело держать, барин, — выпучив глаза, простонал Петр.

— Через пять дней, — повторил Базаров, снова вскидывая на плечо конец трубы, и пошутил с натугой: — Много будешь знать, скоро состареешься!

Аркадий вспыхнул и выскочил на улицу, успев еще краем уха услышать озабоченные голоса.

— Ступень отходит, барин!

— Которая?

— Дык… Четвертая, кажись.

— Тьфу, черт! Рано!.. Ты вот что, сопло подержи пока.

— О-ох!..

В саду Аркадий остановился, привалившись спиною к стволу тридцатилетнего дуба, закрыл глаза и подставил ветру свое пылающее лицо.

В этот момент его не столько тяготила обидная скрытность Базарова, сколько то томительное и тоскливое ощущение, которое часто посещает молодых людей, когда им кажется, что пока они проводят свои дни в размеренной праздности, что-то весьма значительное и важное происходит где-то совсем рядом, но без всякого их участия.

— Жизнь проходит! — со сладкой жалостию к себе подумал Аркадий. — И все мимо…

Вопреки предположению Базарова, все строительные работы удалось завершить через три дня, и уже утром четвертого пятеро слуг, из которых некоторые глупо улыбались, а остальные только недоверчиво качали головами, со всеми возможными предосторожностями выволокли причудливое сооружение из сарая и на руках отнесли его к парадному крыльцу, где и установили пятью ногами на усыпанную мелким речным песком четырехугольную площадку.

— Ну вы полегче, полегче! — прикрикивал шедший следом, вмиг преисполнившийся собственной важности Петр. — Чай не дрова несете!

Базаров тоже шел рядом, но ничего не говорил, а только с гордостию и любовью взирал на результат своих трудов, посверкивающий на солнце сполохами отполированного металла.

На шум из дома показалось в полном составе семейство Кирсановых; вышел и старый слуга Прокофьич, нахмурил свои густые брови и медленно перекрестился на загадочную конструкцию.

— Порох уже привезли, как я просил? — обратился Базаров к Николаю Петровичу.

Аркадий тоже с удивлением взглянул в лицо отца: оказывается, между его родителем и Евгением существовал некий сговор, о котором он и не предполагал. «Так и есть! — с досадою подумал Аркадий. — Всем давно все известно, один я прозябаю в постыдном неведении!»

— Пороху столько не нашлось, — поспешно и как будто оправдываясь, отвечал отец Аркадия, так что ни от кого не могло укрыться, в каком взволнованном состоянии он находится. — Но есть вместо него керосин.

— Ладно, сойдет и керосин. А как с тетраоксидом диазота?

— Все здесь, еще вчера привезли, — доложился Николай Петрович, кивая в сторону сложенных в тени возле крыльца каких-то бочонков и запечатанных сургучом горшков.

— Не маловато ли? — с сомнением произнес Базаров.

— Ровно столько, сколько вы заказывали.

— Ну, дай-то Бог… — промолвил Евгений. — Может, и хватит. Нам бы только разогнаться… А это, сдается мне, жидкий кислород? — спросил он, склонившись над кожаной бадейкой, которая единственная из всех оставалась открытою. Опустил палец во что-то тягучее и мутное, поднес к носу, состроил брезгливую гримасу и вытер о панталоны. — Поздравляю, вас обманули.

— Как же так? — в голосе Николая Петровича растерянность мешалась с огорчением. — Они же обещали…

— Да вы не расстраивайтесь. В такое время живем — и среди химиков случаются мошенники. Впрочем, коли нет пороху, то и кислород нам, все едино, без надобности. Главное — чтоб с керосином не вышло какой промашки.

— Я проверял, — поспешил заверить Николай Петрович. — Горит хорошо.

Павел Петрович, некоторое время молча наблюдавший за разговором своего брата с Евгением, наконец потерял терпение и сухо спросил, обращаясь исключительно к брату и не удостаивая вниманьем Базарова:

— А не соблаговолите ли вы объясниться, судари, что здесь происходит? Что это за сооружение? — он указал рукою на пятиногую конструкцию. — И что значат все ваши таинственные приготовления?

— Ничего таинственного здесь нет! — заверил его Николай Петрович. — Прошу извинить меня за некоторую скрытность… но, уверяю тебя, она имеет причиною лишь мое обещание, данное Евгению Васильевичу, не предавать огласке некоторые обстоятельства до тех пор… до тех пор, пока это не станет возможным. Но теперь, когда пора вынужденной секретности миновала… — отец Аркадия бросил быстрый вопросительный взгляд на Базарова; тот не отреагировал никак — отворотив лицо в сторону, он делал вид, что ему нет решительно никакого дела до спора промеж братьями, — я могу сказать тебе прямо: то, что ты видишь — подготовление к удивительнейшему научному эксперименту, зачинщиком которого, как ни странно, явился ты сам!

— Как так?

— А так! Помнишь ли твой спор с Евгением Васильевичем, свидетелем которого стали мы все? Вы поспорили об том, какую форму имеет Земля, и в окончании спора этот молодой человек пообещал привести тебе неопровержимые доказательства своей правоты. Ну так они перед тобой!

— Quelle borde! — возмущенно произнес затронутый за живое Павел Петрович. — Что за нелепость! Как эта пивная бочка с самоварной трубою и уродливой подставкой может служить доказательством?

— О, нет! — рассмеялся Николай Петрович. — Само по себе это сооружение не есть доказательство. Оно только… только средство для noлучения оного. Перед тобой уникальной конструкции невиданный доселе летательный аппарат.

— Ах, вот что! Что-то вроде аппарата Montgolfier? И в чем же его уникальность и невиданность? В том, что вместо горячего дыма он летает на керосине? — Иронично приподняв бровь, Павел Петрович наполовину обернулся к Базарову. — И насколько высоко вы предполагаете вознестись на нем, господин нигилист?

— Нет ничего общего между моим изобретением и воздушным шаром братьев Монгольфье! — равнодушно отвечал Евгений. — Я назвал его «Небесный Летун». Но это не вполне верно. Я предполагаю взлететь на нем высоко, выше неба — с тем, чтобы облететь вокруг нашу планету, увидеть своими глазами, что она кругла, как арбуз, и тем самым завершить наш с вами глупый спор.

Лицо Павла Петровича сделалось цвета переспелого вышеупомянутого арбуза. Широко раздувая ноздри и привставая слегка на носки, чтобы оказаться вровень со своим противником, он прокричал Базарову прямо в лицо:

— Да знаете ли вы, что такое есть ваша затея? Эфто уже не просто глумление, эфто святотатство! И ты… — он обратил гневный взгляд на брата. — Mein Gott! Ты! Мой родной брат! Стал потворщиком в этом предосудительном… нет — преступном начинании!

— Ну, это теперь надолго, — флегматично заметил Базаров. — Это и вам как доктор говорю. Вы вот что, Николай Петрович. Прикажите слугам, пусть зальют пока керосин. Вот сюда и сюда. А у меня еще дела кой-какие остались.

И, не слишком церемонно отодвинув Павла Петровича плечом, прошествовал в свой флигель.

Аркадий нашел его в пяти минутах ходьбы от усадьбы, на поросшем высокой осокой берегу ручья. Евгений был занят тем, что одного за другим доставал из принесенной банки лягушат, разглядывал их на ладони, как будто прощаясь, и бросал в воду. Когда Аркадий подошел ближе, он расслышал, что его друг вполголоса приговаривает при этом:

Высокая осока, не будь к нему жестока,

Не будь к нему жестока, жестока не будь!

От чистого истока в прекрасное глубоко,

Где так не одиноко, он начинает путь.

Это проявление «романтизма» — эти стихи были столь неожиданными в устах Евгения, который обычно бежал всего романтического, называя его в лучшем случае блажью, что Аркадий тотчас же пожалел, что обнаружил своего товарища в такую неурочную минуту; ему стало стыдно и захотелось уйти потихоньку, пока Базаров не заметил его. Но он превозмог неловкость и позвал:

— Евгений!

— Ну? — Базаров не обернулся.

— Я с тобой полечу!

Евгений долго ничего не отвечал. Лягушонок, прижатый к его ладони большим пальцем, беспомощно трепетал лапками; так же трепетало сердце в груди Аркадия.

— Лети, — ответил наконец Базаров. — Только не относись к этому, как к подвигу. Лучше как к научному опыту. Это не опасней, чем стреляться на дуэли с отставным военным. Или, к примеру, вскрывать тифозного покойника немытым ланцетом. Чтоб вышло как в анекдоте: умер-де от вскрытия.

Только теперь Евгений обернулся и невесело посмотрел на Аркадия.

— Однако нелегко тебе будет сказать эту новость твоему батюшке. Он ведь сам помогал… И керосин его… Нелегко… Э-эх! — Базаров размахнулся и забросил лягушонка метров на двадцать вниз по течению ручья.

Бульк!

— А я говорю тебе, что этот вопрос решенный, — по десятому разу увещевал Николая Петровича Аркадий. — Я лечу с Базаровым, и ни ты, отец, и никто другой не сможет мне воспрепятствовать.

Это официальное «отец» вместо привычного ласкового «папаша» окончательно убедило Николая Петровича в решимости Аркадия. Однако старик — а в этот миг он ощущал себя именно стариком, бессильным и всеми покинутым — все никак не мог остановиться и продолжал беспомощно причитать, мелко тряся головою:

Как же так! Ведь ты мой единственный… любимый мой сын! Наследник!.. И — покидаешь! Навсегда покидаешь!

— Ну что ты! — Аркадий, решивший для себя, что до самого расставания будет с отцом спокоен и строг, чтобы дольше необходимого не откладывать отправление — вон уж Базаров, явно от скуки, принялся ходить вокруг своего «Летуна» и поочередно пинать каждую его опору, как будто меряя их на прочность — тут не сдержался и порывисто обнял родителя. — Почему навсегда? Не ты ли всего полчаса назад уверял Павла Петровича, что у Базарова все наперед просчитано и путешествие сие не сулит ему никаких опасностей или неожиданностей?

— Я тогда еще не знал, что ты собираешься с ним, — срывающимся голосом оправдывался отец.

— Так что ж изменилось? Евгений говорит, что «Небесный Летун» легко вынесет двоих. Мы только облетим разок вокруг Земли — и тут же назад. И потом, у тебя в любом случае остается еще Митя. И Фенечка… Федосья Николаевна. Ты их береги, отец. — И, видя, что Николай Петрович что-то собирается ему возразить, склонился к его уху и прибавил шепотом: — И отчего ты на ней не женишься?

Этим он заставил отца пораженно замолчать.

Тем временем та самая Фенечка, о которой только что вспоминали отец и сын Кирсановы, вышла к Базарову и, краснея и запинаясь, промолвила:

— Вот, это вам… разрешите… сама пошила.

И повязала ему на шею длинный шарф ярко-лилового цвета.

— Благодарю, — сказал Базаров.

— Вы только возвращайтесь, — присовокупила Фенечка, краснея еще более. — Нашему Мите вы очень полюбились.

— Непременно, — сдержанно пообещал Базаров.

Когда Фенечка проворно удалилась, на ходу прикладывая краешек рукава то к левому, то к правому своему глазу, Базаров заговорил с Павлом Петровичем, который давно подавил свое раздражение и теперь держался преувеличенно холодно:

— Вы, я вижу, тут единственный человек, не подверженный чувствам. Могу я просить вас об одном одолжении?

— Извольте.

— Признаться, я не рассчитывал, что Аркадий соберется лететь со мной. И теперь пребываю в растерянности: если взять его, то внутри не останется места для управляющего устройства. Это не беда, оно будет отлично действовать и на расстоянии от «Летуна», это я предусмотрел, но у меня возникла надобность в человеке, который сумел бы разобраться в управлении и отправил бы нас, не сочтите за фигуру речи, на небеса.

— Что за устройство? Где оно?

— Вот.

Базаров показал Павлу Петровичу небольших размеров деревянный ящик, похожий на шарманку: с боковой стороны у него торчала длинная изогнутая ручка.

— И как он действует?

— Очень просто. Вот, видите эту рукоять? Вокруг нее нарисованы отметины с нумерами. Эту рукоять вам нужно будет повернуть так, чтобы она остановилась точно напротив единицы. Справитесь?

— И это все?

— Да. Дальше мы как-нибудь сами. Главное — чтобы у вас рука не дрогнула.

— Не волнуйтесь, не дрогнет. А что означают сии цифири?

— Это… — Евгений замялся, не зная, как бы попроще объяснить. — Это разные скорости. Единица как раз соответствует семи верстам. Или, проще сказать, одной старой нашей миле.

— Семь верст за час? Не слишком ли быстро? — ехидно спросил Павел Петрович. — Лошадь и то быстрее бежит.

— Семь верст за секунду, — не выказывая злорадства, поправил его Базаров. — По моим расчетам такого разгона нам вполне хватит, чтобы оторваться от Земли и выйти на эллиптическую орбиту… Да вы сильны ли в кривых второго порядка?

— Не вам учить меня порядку! — высокомерно заявил Павел Петрович. — И про кривые мне не нужно объяснять. Я и прямую до сих пор способен без линейки прочертить.

— Ну и хорошо. Так вот, ежели прокрутить рукоятку до нумера два, то «Небесный Летун» разгонится до полутора миль за секунду, одолеетземное притяжение и по параболе устремится прочь от планеты. А тройкою обозначена скорость в две с четвертью мили, то бишь в шестнадцать с лишним верст, которая могла бы по гиперболической кривой зашвырнуть нас туда, куда и подумать страшно, не то что… Впрочем, к чему думать о том, чего не случится? И в этом я готов полностью полагаться на вас. Так, стало быть, справитесь?

Павел Петрович удостоил Базарова сдержанного кивка.

Евгений отвернулся и крикнул:

— Аркадий, шинель свою не забудь! Там холодно будет.

С приготовлениями было покончено; несмотря на возражения Базарова, Николай Петрович не успокоился, пока слуги не переложили пол «Летуна» свежей соломкой, «чтоб не растрясло»; Аркадий уже залез внутрь, и только его голова в студенческой фуражке высовывалась наружу, глядя на окружающих мужественно и вместе с тем немного снисходительно; а сам Евгений все медлил — то проверял, достаточно ли сух фитиль, опущенный в керосин, то сызнова начинал наставлять Павла Петровича: «Не забудете? Только до единицы!», вызывая у того лицевые судороги, как от оскомины. Евгений как будто ожидал чего-то или просто не решался покинуть твердую землю.

Но вот из толпы челяди, нетерпеливо перешептывающейся в отдалении, протиснулся вперед какой-то ребенок, совсем еще карапуз, лет двух с половиной трех от роду, с розоватыми щеками и маленьким, точно выточенным носиком.

— Это кто ж таков? — спросил Базаров.

— Костя это, — крикнул ему кто-то из слуг. — Эдуардов сын.

— Иди-ка сюда! — позвал Евгений и поманил пальцем.

Мальчик Костя робко подошел, немного косолапо переступая еще не окрепшими ножками. Базаров наклонился к нему, взял на руки; малыш тут же вцепился ему обеими ручонками в бакенбарды. Евгений рассмеялся:

— Вот, Костя, запомни хорошенько это мгновенье и все, чему ты сейчас станешь свидетелем. Кто знает, может, это самый значительный день в твоей жизни. Ну, запомнишь?

Базаров пытливо поглядел на мальчугана. Тот ничего не ответил, но лицо его сразу после слов Евгения приобрело столь не свойственное для его нежного возраста выражение задумчивого сосредоточения, что Евгений невольно сказал себе: «Эге! А ведь и впрямь запомнит!»

— Ну, ладно, — произнес Базаров, опуская малыша на землю. — Долгие проводы — лишние слезы. Addio!

И легко вскарабкался на борт.

— Задраить люки! — громко скомандовал он. — Поджечь фитиль! Павел Петрович, будьте готовы запускать, как только фитиль догорит…

«Небесный Летун», которого по-хорошему следовало бы наречь «Занебесным Прыгуном», исчез в мгновенье ока, оставив после себя только быстро истаивающий белый след в небе, немного оглоушенных провожающих и широкий оплавленный круг на песке.

Все дети и женщины плакали в голос; мужики только поводили головами, недоумевая, куда могла подеваться та «железная раскоряка о пяти ногах», и, зажимая ноздри, выдыхали в нос, чтоб поскорей избавиться от звона в ушах. Только маленький Костя, Эдуардов сын, оставался внешне невозмутимым; выражение задумчивого сосредоточения не покидало его лица.

— Нет! — не своим голосом закричал вдруг Николай Петрович. — Крути, ради Бога, обратно! Пусть возвращаются!

От резкого звука его голоса Павел Петрович вздрогнул, рука его самопроизвольно дернулась, и рукоятка управляющего устройства провертелась до запретной двойки.

Заметив это, Николай Петрович, охваченный смятением, подбежал к брату и стал помогать ему крутить рукоять обратно, но переусердствовал и только окончательно все испортил: в том месте, где рукоять крепилась к ящику, раздался громкий лязг, и рукоять безжизненно повисла, остановившись где-то между тройкою и вообще невесть чем, для которого и нумера-то не было придумано.

В тот же миг первый космический корабль, над которым больше не довлело ничто: ни Земля, ни самое Солнце, ни законы германского физика Кеплера, ни тем более положения релятивистской теории, она же теория относительности, Эйнштейнова тож — по фамилии придумавшего ее автора, который к тому же и не родился еще — «Небесный Летун» преодолел скорость света, отчего у Базарова на мгновенье потемнело в глазах, а у Аркадия пошла носом кровь, — и за короткое время, которое самим путешественникам показалось не длиннее получаса, а для тех, кого они оставили на Земле, растянулось на долгие два столетия, преодолел пространство в четыре с гаком световых года, домчался до безымянной пока планеты в системе Проксимы Центавра, на которую и рухнул, изрядно при этом пострадав.

Именно так, и никак иначе — уж во всяком случае не так, как об этом с помпой возвестило на весь мир CNN — выходцы с Земли впервые высадились на Проксиме. И первыми космонавтами, достигшими чужой звездной системы, были русские.

А вы говорите: Стив Андерсон, Стив Андерсон!..

По счастью, и Базаров, и его приятель остались живы и почти невредимы, отделавшись только легкими ушибами.

— Ну, ты успел заметить, какая она, Земля? — спросил Аркадий своего друга, когда тот, отплевываясь и потирая ушибленный бок, выбрался из-под груды обломков.

— А черт его знает! Вроде круглая.

— Выходит, не зря мы с тобой летели сюда, рискуя жизнями?

— Выходит, не зря…

С тех самых пор Павлу Петровичу Кирсанову, когда он безоблачной летней ночью выходит прогуляться по саду, выгуливая возобновившуюся бессонницу, слышится порой чей-то смех. Ему кажется, что этот смех идет откуда-то сверху, то ли с верхушек деревьев, раскачиваемых ночным теплым ветром, то ли с видимых в просветах меж ветвями звезд, блистающих особенно ярко в это время года.

Обычно ему удается уговорить себя, что это всего лишь залетевшая из лесу маленькая птичка-пересмешник, разбуженная посреди ночи, спросонок начинает вспоминать что-то, подслушанное давно, но иногда… Иногда он узнает в насмешнике Евгения Базарова. И надеется, всякий раз надеется, что этот его смех станет последним.

Content

Олег Овчинников
Доказательство