Наташа Нечаева

Евроняня

Гости, два холеных, с одинаковыми рыбьими глазами мужика, закрылись с ЕВРом в кабинете, а девица, которая пришла вместе с ними, высокая, тонкая, лет восемнадцати максимум, вся какая-то пластилиново-текучая, сидела, наоборот, в гостиной. По всему видно: та еще птица! Девицу к серьезным делам не допустили – видно, приберегая на десерт. Вместе с гусем.

Гусь, огромный, румяный, специально приготовленный кухаркой для этих самых гостей, тоже ждал своей очереди – на кухне. Вроде ЕВР эту общипанную птицу проспорил. А ему, как стало ясно из нечаянных телефонных разговоров, кто-то из гостей проспорил сюрприз. Баш на баш то есть. И теперь Ника подозревала, что этим сюрпризом вполне могла оказаться девица. Иначе чего ей тут торчать, как подсолнуху в чистом поле?

По Никиному разумению, и гусь, и девица были птицами одного полета – курицы бессловесные, иначе говоря. Рано или поздно и ту, и другую используют по назначению, но если гуся – понятно кто, то с девицей – вопрос. И вопрос, прямо скажем, неприятный.

С недавних пор ЕВРовы друзья повадились поставлять ему девиц. Верно, решили, что мужик вполне оправился от нечаянной потери и пора возвращать его в лоно привычных мужских утех. Приятели приходили с модельными созданиями, заговорщически подмигивали, указывая на двухметровые ноги или чупа-чупсовые губы. Видно, по-мужски искренне жалели несчастного брошенного банкира. ЕВР маслянел глазами, прикладывался к набриллиантенным пальчикам и совершенно переставал замечать няню. Типа вот она была и – нету!

Понятно, Ника переживала. Мужик, он же глупый, как карась в пруду, хоть и банкир, заглотит наживку по самые жабры, а пока распробует, все, поздно: у детей новая мать, в доме – законная хозяйка, а родную няню, умницу и красавицу, – на улицу. Живи как знаешь, хоть побираться иди!

Поэтому приходится быть начеку. Это в собственном доме в одиннадцать ночи. Нормально, да? Из-за этого к мужикам, запершимся в кабинете, у Ники возникло чувство закономерной классовой неприязни, которая еще чуть-чуть и перерастет в ненависть. Законы исторического развития общества, никуда не денешься.

Текучую же девицу, наоборот, было немножко жалко: пришла в гости, называется. К известному банкиру. Готовилась, наверное. Вон как раскрасилась, чисто Гена, не сейчас, конечно, лет десять назад… И сидит уже который час. Голодная, холодная, одинокая, глазами луп-луп, как зверушка из мультика.

За что боролись, как говорится. Вот к Нике никто как к мебели относиться не смеет. Потому что сама себе на жизнь зарабатывает. Честным трудом. Правда, и брюлликов поэтому не носит. Не нажила.

Вероника вздохнула и отошла от дверной щелки. Делать больше нечего, как за девицей подсматривать.

– Никочка, когда уже будем гуся есть? – Марфа дернула няню за рукав. – Скажи папе!

– Марфи, ты что, проголодалась? – строго осведомилась Вероника. – Гусь – для гостей. А пока они свои дела решат, вам уже в школу надо будет вставать. Так что птицу отец возьмет с собой в самолет. Холодным пайком.

– Ну, пожалуйста… – капризно заныла девочка. – Петька тоже хочет! И Дарик с Анжи! Мы же гуся с прошлого Рождества не ели! Все равно такого здорового они втроем не съедят!

– Почему втроем?

– Да потому что папа гусей терпеть не может!

«А, ну да, – вспомнила Ника. – Точно. На Рождество гусь почти нетронутым остался. Кажется, только Жан и ел. А потом, разумеется, собаки».

– Так вы же с Петрушей тоже не любите? – подозрительно спросила Ника. – Чего это вдруг на ночь глядя такая тяга к пернатым?

– Ника, ну… – Марфа заюлила. – Папа же утром уезжает, хоть попрощаться…

– Ясно. Надумали, что у отца выклянчить. Так? И надеетесь, что спать позже ляжете?

– Ну… – Марфа мечтательно вглядывалась в ближайший угол. – Почему взрослые такие? Знаешь же, как мы по папе скучаем. Сама же говоришь, скоро забудем, как он выглядит.

– Ладно. Схожу. Но если ваш отец меня из кабинета выставит, я не виновата. – И Вероника двинулась к плотно закрытой двери.

– Милочка, – возникла в дверях гостиной текучая малолетка, – а принеси-ка мне мартини со льдом, я просто засыпаю.

– Во-первых, детям пить вредно, – доверительно сообщила Ника в ответ на высокомерное «милочка» и «ты». – А во-вторых, можешь поспать. Не отказывай себе в этой малости! Тебе ж, наверное, нечасто это удается? – Девица от изумления просто стекла вниз, на паркет. Углами губ, глазами, руками и, что совсем странно, коленками. Даже тревожно за нее стало. – В кресле плед лежит, укройся.

– Тук-тук-тук, Евгений Викторович, можно? – Ника бочком протиснулась в узкую щелку, которую сама же и сотворила.

– Что еще? – ЕВР недовольно оторвался от бумаг. Вместе с ним на Нику уставились еще две пары глаз. Поначалу недовольных, но почти сразу заинтересовавшихся. Уж что-что, а качество мужского взгляда Ника могла оценить. Легко.

– Там дети…

– Что «дети»? Легли? Скажите – приду пожелать спокойной ночи.

– Да никуда они не легли. – Ника прошла в центр кабинета к столу. – Они… – Девушка оглянулась, не зная, как бы сказать про вожделенного гуся, чтобы гости не подумали, что в ЕВРовом доме жареная птица – дикая невидаль, из-за которой захлебывающиеся слюной домочадцы просто хлопаются в голодные обмороки и не могут уснуть.

– Жека, это что за снежинка? – плотоядно уставился на Нику один из гостей, лысоватый, с тощей косицей на сутулом хребте. – Не можешь заснуть, пока папочка не поцелует? – Он похлопал себя по тощим коленям, явно предлагая их Нике. – Хочешь, я тебя удочерю? На одну ночь?

– Это… – ЕВР несколько растерялся. – Это Вероника Владиславовна, няня.

– Твоя? – Лысый привстал, легко толкнув в плечо, развернул Нику. – Ну, это же совершенно меняет дело! Кормилица, значит? Тогда ты меня усынови! Приложи к груди, приласкай…

– Игорь, прекрати! – поморщился ЕВР. – Вероника – няня моих детей.

– Еще и детей? – не унимался лысый. – Ну, ты эксплуататор! Детка, а за совместительство он тебе сколько доплачивает? Я больше дам!

Ника наконец-то пришла в себя. Стряхнула с плеча липкую горячую руку. Ух, как она не терпела таких вот наглых, раздевающих взглядов, такого вот высокомерного тона! Хозяева жизни тоже мне! Господа! А у самого вон косица немытая. И из ноздрей волосы лезут.

– Тебя сейчас уложить, пупсик? – ласково спросила она у косицы. – Иди на ручки, я тебе лысинку наждачком пополирую…

– Вероника! – делано ужаснулся ЕВР. – Вы что? Игорь же шутит!

Няня на хозяина даже глазом не повела. И так по интонации ясно было, что Евгений Викторович сам едва сдерживается, чтобы дружку в торец не дать. Однако от врожденной интеллигентности куда денешься? Да и традиции гостеприимства к тому же. И то и другое сковывает хозяина просто по рукам и ногам. Поэтому защищать девичью честь придется самой. Как всегда.

– А я серьезно! – ласково прищурилась Ника. Обхватила ладонями близкий лысоватый череп, наклонила и смачно чмокнула в темечко, оставив светящийся розово-перламутровый след. Оттянув с груди обалдевшей косицы мягкий шелковый галстук, демонстративно вытерла им губы. – Остальные места твоя киска приголубит. Или она не твоя? Кого там ночная бабочка дожидается? Может, вас, Евгений Викторович?

ЕВР моментально сделал вид, что после долгих трудных поисков нашел нужный листок и углубился в изучение. Носом просто столешницу пахал.

Лысый потрясенно открыл рот, потер ладонью место горячего поцелуя.

– Какая кобылка! – неожиданно оживился, приподнимаясь, второй гость, желтоглазый желтоволосый, как переваренный яблочный сироп. – Какой темперамент! Я тоже такую няню хочу! – Он с восхищением оглядел Нику. Особенно задержался на стройных ногах под короткой юбкой, приклеился глазами к груди, поелозил взглядом по талии, снова скользнул к коленям. Причмокнул. – Люблю необъезженных!

– А зубы? – Ника обернулась к желтоглазому и широко открыла рот. – Зубы смотреть будете? Все – целые! Ни одной пломбы! – Девушка подбоченилась. – В нас, кобылках, все должно быть прекрасно! И морда! – Задрала подбородок. – И попона! – Крутнулась на каблуках так, что короткая юбка надулась и опала как парашют. – И душа! – Поддернула ладонями высокую грудь. – И зубы! – Приблизила лицо вплотную к желтоглазому и громко клацнула челюстями.

Сладострастник от неожиданности плюхнулся обратно в кресло.

ЕВР едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Или наоборот. На этот раз было непонятно. По-прежнему уткнувшись в стол, он как-то странно похрюкивал, потирая глаза. Лысый, вполне придя в себя от поцелуя, недоверчиво и восхищенно наблюдал за девушкой.

Чеканно печатая шаг звонкими каблуками, Вероника вышла из кабинета.

– Что это было? – услышала она из-за приоткрытой двери.

ЕВР особенно громко хрюкнул:

– Сказал же, няня…

– Я представляю, что она вытворяет в постели! – Это лысый.

– Вы не то подумали, она не такая… – ЕВР.

«Конечно, не такая, – согласилась с ним Ника. – А кто виноват? Вот все же, буквально все понимают, что если в одном доме живут молодой мужчина и красивая женщина, то…»

– А зубки-то у нее – ух! – вякнул желтоглазый. – Не боишься, Женек, что в пылу страсти откусить может?

В кабинете что-то грохнуло, кто-то глухо крякнул. Видно, ЕВР, не выдержав надругательств над своей семьей, запустил в гостей тяжеленным бронзовым пресс-папье какого-то антикварного века. Интересно, в кого попал?

Увы, эта загадка так и осталась тайной, потому что в комнату влетели двойняшки и контрольно-слуховой пост пришлось покинуть, чтобы не подавать детям неправильный пример.

– Ника, ну что? – теребила ее Марфа.

– Когда ужин? – вторил Петр.

– Да ешьте своего гуся хоть сейчас! – махнула рукой няня. – Они еще не скоро освободятся. – Завела детей на кухню. Вытащила из духовки аппетитную дородную птицу. – Ну, кому что?

И тут выяснилось, что внезапная пернатая страсть стремительно угасла и гуся никто не хочет. А и в самом деле, эка невидаль – гусь! Другое дело – семейный ужин, где под шумок обгладываемых косточек можно выклянчить у отца очередной подарок. А раз ни отца, ни подарка, то и птичка без надобности.

– Все. Спать, – погнала Ника умываться зевающих двойняшек. – Не бойтесь, отец без подарков все равно не вернется!

– Никочка, – обняла ее засыпающая Марфа. – А почему папа с гостями гуся не ест?

– Да кому он нужен, этот гусь! – в сердцах бросила Ника.

Оказалось, очень даже нужен. Причем выяснилось это сразу же, как только няня уложила воспитанников. Брошенную без присмотра беззащитную птицу по-братски поделили собаки, оставив гостям лишь половину здоровенного гусячьего хребта. Не то не осилили, не то совесть проснулась. Короче, решили поделиться с прочими голодающими. Впрочем, ни разбираться в причинах, ни присутствовать при последствиях Ника не стала. В конце концов, у каждого своя работа. У нее – двойняшки. И она со спокойной совестью удалилась в малую гостиную, подальше от столбовых дорог, ведущих их кабинета хозяина на кухню, включила телевизор.

* * *

Сначала Ника не поняла, что ее разбудило. Вроде солнце. Часов до трех ночи она смотрела по телевизору шикарное дефиле из Милана, потом рухнула в постель, забыв задернуть портьеры. И вот теперь солнце нагло лезло в окна. Настырно, как вор форточку! Вот днем его в Москве не дождешься. А сейчас – на тебе! Тыркается прямо в глаза!

Придется все-таки встать…

Ника чуть-чуть разлепила ресницы, ровно настолько, чтобы в узкую щелочку ухватить стоящий на тумбочке будильник. Шире открывать нельзя: напротив кровати стена, а на ней – кошмарный ужас. Черно-багровые пятна, какие-то не то кратеры, не то развалины… Война миров. Или городская свалка после бомбежки и дальнейшей утюжки бульдозером. Если это живопись…

То ли дело «Три медведя». Или «Аленушка».

А тут… Глянешь спросонья – так страшно, что дышать нечем, будто инопланетяне похитили да и забросили на Марс. Снять бы с глаз долой эту живописную страшилку – так нельзя: хозяина работа. Шедевр.

А вдруг это чудище со стены грохнется? Пробьет пол и проломит им всем головы. Краски на нем засохшей столько, что хватит на сто Джоконд. Или даже на двести. А как раз под картиной, внизу, малая гостиная, где они с двойняшками на диване всегда смотрят телевизор.

Часы показывали шесть, рано, вполне можно доспать. Ника прикрыла глаза, сладко завернулась в одеяло, прячась от совершенно распоясавшегося солнца, и снова услышала звук, тот самый.

Значит, не приснилось…

Странный звук, ритмичный, вроде чавкающий, а вроде и пилящий. Ага, вот и снова постукивание появилось. Как будто кто-то теркой морковку трет. Или ручной мясорубкой жилистую говядину перекручивает. В шесть-то утра?

Мыши?

Или… кто-то снизу, из подвала, пытается подкоп сделать?

От этой неожиданной мысли Ника широко распахнула глаза и…

Конечно же, сразу оказалась в самом центре марсианского кошмара. Сердце забилось как сумасшедшее, руки вспотели. Все. Какой теперь сон.

Волшебная сила искусства! Исполосовать бы на клочки да на помойку! Чтоб бродячих собак отпугивало!

Девушка даже оглохла на секунду от ненависти, а когда слух вернулся, обнаружилось, что возвратился и тревожный звук. Он шел снизу, но не из гостиной, а сбоку, будто из гардеробной или прихожей. Ни там, ни там в эти ранние часы никого быть просто не могло.

Разбудить ЕВРа? Или Жана?

ЕВРа – страшновато, ему и так скоро вставать, в аэропорт ехать, еще разозлится, что доспать не дала. А Жана – вообще без толку. Пока он сообразит, чего от него хотят, или звук исчезнет, или те, кто подкоп ведет, уже сюда ворвутся.

Придется рисковать самой.

Что за дом? Что за беспечность? Никто же, никто, кроме нее, няни, не проснулся. Даже собаки. Ну, с этими-то все ясно. Объелись вчера мяса, теперь до обеда дрыхнуть будут. Надо же было умудриться целого двенадцатикилограммового гуся стрескать! Любого нормального человека просто бы разорвало, а этим…

Теперь – врывайся в дом кто хочешь, бери все, что плохо лежит. Бей, круши! Пугай детей до полусмерти!

Эх… Ника тяжко вздохнула, и двинулась на разведку, попутно ухватив с коридорной подставки длинношеюю индийскую вазу. Зажала ее в кулаке как гранату. Все-таки, когда есть оружие, не так страшно.

Звук усилился, теперь к равномерному пилению добавился какой-то скрип, время от времени прерываемый странно радостным чавканьем.

В гостиной – никого. В прихожей – тоже.

Точно! Звук доносился из-за приоткрытой двери гардеробной. Конечно, если б она делала подкоп, то именно сюда! Самое непосещаемое место. Грамотно.

Ника подошла ближе, набрала в грудь побольше воздуха, угрожающе занесла над головой руку с тяжеленной вазой и одним резким движением ноги – раз! – распахнула дверь.

Солнце, то же самое, наглое, бесстыжее, ударило ее по глазам так, что после полумрака коридора она мгновенно перестала видеть и так стояла несколько долгих секунд, беззащитная, незрячая, с высоко поднятой рукой. Просто монумент ослепшего от праведного гнева народного мстителя, бросающегося с гранатой на амбразуру.

Рука затекла быстрее, чем вернулось зрение. Девушка по-прежнему слышала разнокалиберный тревожный звук, но совершенно не видела источника его происхождения! Наконец она догадалась стать спиной к окну, и израненные солнцем глаза стали различать знакомые предметы. Собственно, здесь, в гардеробной, и предметов-то не было, одни шкафы да зеркала во всю стену. Они-то, отразив всю световую мощь, Нику и ослепили.

У полуоткрытого обувного шкафа на ковре лежала Анжи. Рыжая добродушная эрдельтерьерша, удерживая одной мощной лапой что-то плоское и черное, увлеченно обгрызала края этого непонятного предмета. Поскольку недоеденными оставались какие-то остатки по краям, псина громко перетирала их зубами, издавая тот самый пилящий звук, ну а чавканье звучало тогда, когда отвоеванный огрызок оправлялся в огромную розовую пасть.

Весело взглянув на Нику, собака радостно забила о ковер сильным кудрявым хвостом. Ну, вот теперь и насчет стука понятно.

– Анжи, хрюшка бесстыжая, – без сил опустилась рядом с эрдельтерьершей Ника, – как ты меня напугала! Что ты тут доедаешь? Покажи!

Псина с готовностью схватила зубами остаток добычи и протянула его няне: на, мол, бери, доедай, мне не жалко!

Девушка взяла в руки мокрый, сплошь обслюнявленный предмет. Подошва. От ботинка. Или туфли. По размеру видно – мужской.

– Кого ты опять разула? – поинтересовалась Ника, не особенно, впрочем, печалясь, потому что из мужской обуви тут находились только туфли ЕВРа, а у него их – вагон и маленькая тележка, не обеднеет.

ЕВР, конечно, расстроится, но не сильно. Все-таки собак он любит больше, чем ботинки, а страсть Анжи к поеданию исключительно его, ЕВРовой, обуви, трактует как горячую любовь животного к своему хозяину. Вот Дарика, того ботинки не интересуют вообще. Гусь – другое дело. Или толстые книжки. А Анжи… Может, она как женщина и вправду испытывала к главе дома какие-то особенные чувства и, тоскуя в его отсутствие, пыталась впитать его дух, его запах, даже таким, не очень правильным способом.

– Значит, так, красотка, – строго сказала Ника. – Я тебя не видела, меня тут не было. Разбирайся с ЕВРом сама.

Эрдельтерьерша ласково постучала хвостом, соглашаясь, и тут же потрусила вслед за няней в гостиную. Вскочила на диван, рядом с которым сонно раскинулось черное мохнатое тело ризеншнауцера Дарика, переваривающее гуся, прикрыла лапой рыжий блестящий нос и тут же блаженно засопела.

«Вот же поросенок! – подумала Ника. – Слиняла с места преступления – и ведь ни за что не сознается, что это – ее работа!»

Вернувшись в гардеробную, девушка брезгливо, двумя пальцами, зацепила слюнявый остаток подошвы, прошла на кухню и тихонько спустила бывший ботинок в мусоропровод.

Успокоенная, поднялась к себе, задернула тяжелые портьеры, выдворив обиженное солнце, и уснула.

* * *

Лучше бы не засыпала. Потому что если человек просыпается сначала от ужаса, а потом от диких криков, то никаких нервов не хватит! Как следствие – ранняя глухота и преждевременная слепота. А Нику разбудили именно крики. Хозяина. Само по себе это было совершеннейшей редкостью и означало ужасное: в доме произошло ЧП.

ЕВР, обычно изысканно-холодный, вежливый и отстраненный, даже говорил всегда тихо. Так тихо, что приходилось напрягаться, чтобы услышать, что он там дельного хочет изречь. Петруша как-то по секрету сообщил, что это такой психологический прием, специально, чтобы приковать внимание присутствующих к своим словам. Ника это запомнила и решила тоже взять на вооружение, несколько дней отдавая указания питомцам тихим голосом. Увы, ни двойняшки, ни даже собаки на эту научную тактику не купились. Няню просто никто не слышал! Пришлось вернуться к своей обычной педагогической манере – громкой и веселой.

Сегодня ЕВР просто орал! Едва накинув легкий пеньюарчик, Ника спустилась вниз и обнаружила, что там по стойке «смирно» уже стоят обе собаки, двойняшки и Жан.

Петр с Марфой отчаянно зевали, собаки преданно скалились, а Жан молча и подобострастно хлопал глазами.

– Что случилось? – испуганно встала в общую шеренгу няня.

– Где? – тоскливо рычал ЕВР. – Кто спрятал? – Он угрожающе тряс голубым ботинком. – Если это чья-то шутка, то ответственно заявляю – шутка дурацкая! Или, – он возвысил голос буквально до фальцета, – кто-то хочет испортить мне карьеру?

Все дружно затрясли головами, отвергая столь чудовищное обвинение. Такое единогласное взаимопонимание ЕВРа немного успокоило: все же думать, что в твоем собственном доме завелся предатель, – не самое приятное на свете.

Он устало бросил ботинок на пол, Анжи немедленно подхватила обувку и с готовностью поднесла хозяину: нам, мол, чужого не надо!

– Вероника Владиславовна, – чуть не плача, обратился к няне ЕВР, – вы не видели?

Ника, конечно, сразу поняла, в чем дело, поэтому честно и искренне помотала головой. Она и впрямь не видела такого ботинка. Разве что подошву от него…

– Все, – обреченно вымолвил ЕВР. – Съездил…

– Евгений Викторович, – осторожно начала Ника, – ну, завалился куда-нибудь, найдется, чего вы так переполошились, детей напугали. Другой обуви нет? Вон, целый шкаф…

– У-у-у… – ЕВР тихонько взвыл. – Это – особые ботинки, голубые…

– Вижу, что не зеленые, – согласилась Ника. – Тем более. Наденьте черные. Или белые. Или коричневые. Под костюм.

– Не могу! – в отчаянии вскрикнул ЕВР. – Я этого момента три года ждал! А теперь… Кто меня примет? – И он обреченно махнул рукой.

– Так вы вроде… – Нике что-то совсем плохо соображалось. – Вас же в какую-то партию финансовую должны принять… Там что, по ботинкам встречают?

– Именно! – горько отозвался ЕВР. – Клуб. Закрытый. Со строго ограниченным членством. Там всё – голубое…

– Всё? – недоумевая, уточнила Ника. – Что, прямо все банкиры, ну… – Она даже рот прикрыла от ужаса осознанной вдруг правды. – И вы тоже?

Эта правда ставила жирный крест на всех ее планах!

– У-у-у! – тихонько, не в силах совладать с собой, проскулил Жан.

Он тоже все сразу понял. Только что прямо на его глазах со страшным грохотом обрушился с постамента его идеал, безжалостно погребая под своими обломками светлую мечту гувернера стать похожим на своего кумира.

Вторя Жану, грустно завыл Дарик. Как старый опытный кобель, он вряд ли мог понять современные веяния, тем более что собаки, по счастью, знали только два цвета – черный и белый, и никаких там розовых или голубых…

– Вы чего? – уставился на них ЕВР. – С ума сошли? Да как вы могли подумать? Обо мне? Это международный клуб банкиров. Элитный. У него даже название неофициальное «Клуб голубых ботинок». Я эту пару в Швейцарии на заказ шил, специально для этого дня… Голубые ботинки – дань древней традиции…

– Ну да, а сверху – красные клубные пиджаки, – предположила Ника. – Красиво.

– Пиджаки тоже голубые, – взрыднул ЕВР, – все голубое… Брюки, носки, галстуки. Клубная символика.

Ника снова обреченно хмыкнула, а Жан, перестав подвывать, наконец закрыл рот и теперь буквально сверлил глазами хозяина. На его лице читались недоумение, разочарование, брезгливость. «Никогда бы не подумал!» – словно говорил его взгляд.

– Жан! Вероника! Я попрошу! – притопнул ногой хозяин. – Вы эти свои извращения бросьте! Здесь дети! Этой традиции почти три века!

Самый старый банкирский клуб. И сексуальные меньшинства тут ни при чем! Голубой – цвет гвоздики, которая украшает герб клуба. Да что я вам объясняю…

– Действительно, – согласилась Ника. – Вы, Евгений Викторович, лучше бы уже молчали. При детях-то…

– Папа, ты что, собирался ехать вот в этом коричневом костюме и голубых ботинках? – уточнила Марфа. – Это – моветон.

– Нет, конечно, голубой костюм в портпледе…

– Ну и наденьте сейчас другие туфли, – предложила Ника. – А этот возьмите с собой. Как пароль. Скажете, что второй у вас украли.

– Кто? Где? У меня в доме? – И вдруг он, явно что-то сообразив, пристально посмотрел на собак. И сделал это очень вовремя.

Эрдельтерьерша, чей благородный поступок по возвращению ботинка хозяину не был оценен, решила, что оставшийся одиноким башмак больше никому не нужен. Она мирно улеглась за диваном и любовно вылизывала голубые бока, видимо готовясь к потреблению обработанного бактерицидной слюной предмета.

– Анжи! – как ненормальный крикнул ЕВР. Подскочил, отобрал у ничего не понимающей собаки мокрую туфлю, запихнул в карман пиджака.

– Папа, – задумчиво произнес Петр, – ты ведешь себя неадекватно. Неужели статус финансиста определяется наличием голубых ботинок?

Неужели тебе больше нечего предъявить в качестве аргумента?

ЕВР опешил от этого веского, не по-детски серьезного заявления и как-то вмиг успокоился. Будто воздушный шарик сдулся.

– Действительно, – пробормотал он. – Что уж теперь? Осталось белые тапочки надеть и…

Сообразительный Петр метнулся в гардеробную и уже через секунду протягивал отцу роскошные белые туфли. Даже на первый взгляд мягкие и удобные, ну, чисто тапочки!

Марфа молча выразительно покрутила пальцем у виска, а ЕВР, уже ничему не удивляясь, вежливо поблагодарил:

– Спасибо, сынок, вовремя. – И, наклонившись, стал натягивать обувку.

– Стойте! – вдруг крикнула Ника. – Я придумала! – И выхватила ботинки у несчастного ЕВРа. – Это же раз плюнуть! Марфа, за мной!

– Ника, ты гений! – пискнула девочка.

Через минуту няня и воспитанница, закрывшись в кладовке, потрошили секретную коробку.

– Нашла! – снова завопила Марфа, выудив с самого дна солидную тубу аэрозоли. – Но она – серая!

– То, что надо. – Ника лихорадочно протирала жидкостью для снятия лака белые, с легким благородно-оливковым отливом, мягкие туфли хозяина. – Это же краска для серой кожи! А на белом даст именно голубой отлив.

Когда они торжественно внесли в гостиную еще не просохшие, остро пахнущие краской ботинки, ЕВР как раз сообщал в домофон подъехавшему водителю, что поездка отменяется. В его голосе звучало неподдельное горе.

– Папа, – дернула его за рукав Марфа, – твоя голубая репутация спасена!

Ника, не удержавшись, снова хмыкнула, а ЕВР потрясенно обернулся:

– Что ты сказала?

– Вот! – Гордо протянула девочка идеально сияющую пару. – Езжай уже к своим голубым, еще успеешь! – И пробубнила себе под нос, но так, чтобы все слышали: – Швейцария, Швейцария… надо верить отечественному производителю! Вон мы с Никой за пять минут…

ЕВР держал на ладонях голубые, с легким сероватым отливом ботинки и глупо улыбался. Снова ожил домофон:

– Евгений Викторович, так мы едем?

– Едете-едете! – громко заверила в самый динамик Марфа.

– Вероника Владиславовна, – ЕВР благодарно поцеловал перепачканную краской руку Ники, – вы меня просто спасли.

– Да ладно, – засмущалась та, – не чужие… – И тихим шепотом, чтобы не услышали дети, спросила: – А там, в вашем клубе, правда только цвет, ну… – Этот вопрос ее по-особенному волновал…

– Вероника, я вам клянусь! – также шепотом, очень горячо, буквально стукнув себя по груди, уверил ЕВР. – И я вам это докажу!

За ним уже захлопнулась дверь, уже и отъехала машина, а Ника все еще улыбалась, взволнованно и счастливо. Ведь он почти признался ей в любви! Как иначе истолковать его клятву непременно доказать, что он – мужчина? Да никак!

Какие все-таки разные лики у женского счастья! У одних – букетик скромных ландышей, у других – дорогое кольцо с бриллиантом, а у нее, Ники, – голубые мужские ботинки, размером сорок два с половиной…

Ника прижала к себе милую лохматую морду Анжи, чмокнула в мокрый нос:

– Ух ты, моя золотая! Как же вовремя ты проголодалась!

Обиженный явной несправедливостью Дарик тут же боднул няню черной громадной головой, требуя аналогичной порции ласки. Ника чмокнула и его: счастье, переполнявшее ее восторгом и надеждами, было бескрайним, как море. Его хватало на всех!

* * *

Двойняшки еще занимались в лицее, мажордом, белобрысый конопатый Жан, забрав Анжи и Дарика, уехал с ними в загородный дом, куда вскоре собирался прибыть личный собачий парикмахер для плановых куаферских работ. Ника переделала все дела, немножечко порисовала в заветном альбоме, немножечко пошила. Вот сейчас вернутся дети, и они поедут в книжный магазин.

К образованию детей их отец, Евгений Викторович Ропшин, в просторечии ЕВР, известный банкир, относился очень серьезно! И постоянно строго указывал Нике:

– Мои дети должны читать то, что им положено по статусу, а совсем не то, что валяется у них на тумбочках!

– А что такого у них на тумбочках? – наивно удивлялась Ника. – Марфи про любовь читает, так она – девочка, ей надо. А Петруша – вообще только инструкции к компьютерным играм.

– Вот-вот! – недобро хмурился ЕВР. – У Марфи в дневнике вчера прочел, что она страшно сочувствует какой-то семнадцатилетней путане, Петр заснул в обнимку с этим недоумком Бондом.

– Что? – похолодела Ника. – Не может быть, в доме чужих не было… – Сообразила, о чем речь, облегченно выдохнула. – А Марфинька… Чужие дневники вообще читать неприлично! А книжку ей подружка дала. Про пороки, так сказать, нашего общества. Должны же ваши дети, практически изолированные от внешнего мира, как-то познавать правду жизни!

– Вот пусть и познают на героических примерах, а не читают черт знает что! Никакого исторического воспитания! Их родной отец когда-то читал исключительно полезные книги…

– Какой отец? – еще больше запуталась Ника. – А вы что, не родной? А где тогда их отец?

– Какой отец? – опешил ЕВР. – А я кто?

– Кто? – Ника разозлилась. Мало того что ее запутал, так и сам запутался. – Откуда я знаю? Сами сказали, что их родной отец читает умные книжки.

– Ну.

– А вы, кроме биржевых котировок и анекдотов, вообще ничего не читаете! Что мне детей заставлять цены на нефть и курсы валют учить наизусть? Как стихи?

– Зачем вы так… – умерил свой напор ЕВР. – Дети Ропшина должны читать…

– Что?

– Познавательную и полезную литературу о личностях, в результате титанической деятельности которых и было сформировано великое Российское государство.

Ника задумалась:

– Про Путина, что ли? Неужели про него уже успели любовные романы сочинить? Или детективы? Не встречала… А кто написал? Донцова? Или Акунин?

ЕВР Никиному вопросу, как ей показалось, удивился, но вида не подал.

– И про Путина – тоже. Но главным образом про личностей более, так сказать, прошлых дней, типа Петра Первого и Марфы Посадницы.

Поэтому сегодня же посетите вместе с детьми книжный магазин. Вернусь – проверю. – И ЕВР раздраженно цыкнул зубом.

«Ясно, – подумала Ника, – опять деток биографиями тезок придется мучить! Нет бы по-нормальному назвать: девочку, например, Анжеликой, а мальчика – д’Артаньяном. Тогда бы девочка читала книжки про маркизу ангелов и страстную красивую любовь, а мальчик – про мушкетеров. Хотя мальчика можно было бы назвать и Димой, как Харатьяна, тогда он бы читал про «гардемаринов вперед», а девочку – все равно только Анжеликой!

Увы, Марфа и Петр были уже названы именно так, еще десять лет назад, как раз когда родились, так что переназывать все равно поздно. А именами, столь милыми Нике, были названы две бестолковые, хоть и очень симпатичные собаки – Анжи и Дарик.

Это, конечно, надо было постараться: четвероногим, пусть приятным, созданиям дать такие красивые, изысканные имена, а родным детям…

Ну не могла Ника этого безобразия понять!

С другой стороны, указания ЕВРа обсуждению не подлежали. Их следовало просто неукоснительно исполнять. Хотя чего вдруг он воспитанием детей озаботился? Ладно, книжный так книжный.

Она обновила едва заметную светло-розовую помаду на губах, напевая, открыла дверь и нос к носу столкнулась с Геной.

И все. Настроение было испорчено. Безвозвратно.

Конечно, Гена приехала некстати. Да «кстати» она вообще никогда не приезжала. Есть же люди с такими индивидуальными особенностями! Ну, скажите, чего таскаться в приличный дом, где живет практически полноценная семья, то есть отец, дети и няня? А Генриетта дня не пропустит! Вот и сейчас ворвалась как фурия, Нику чуть с ног не сбила, лицо в пятнах, шляпка набок, на длинном шелковом шарфе – дырища, видно, своим же каблуком и порвала, наступив…

– Боже, как я устала от этого дорожного хамства! – жеманно и томно проговорила Гена, картинно заламывая ухоженные тонкие, длинные пальцы с такими же по размеру ярко-зелеными в крупных ромашках ногтями. – Представь, на секундочку остановилась у бутика, ну того, нового, что у вас на углу открыли, а у меня отобрали права!

– Опять? – ахнула Ника. – Неделю же назад уже отбирали!

– В том-то и дело… – печально вздохнула Генриетта. – Эти – предпоследние…

– Как это? – Ника почувствовала себя полной дурой.

Вот у ее бывшего мужа Сереги тоже были права, и когда их за нетрезвость состояния отбирали, он с горя напивался еще сильнее. Потому что как жить – без всяких прав? А у Гены только на Никиной короткой памяти права отбирали уже раз сто! Поскольку Вероника была девушкой совершенно не любопытной, а, наоборот, любознательной, да и гостью все же полагалось занять разговором, она так прямо ее и спросила:

– А почему предпоследние-то? Остальные – где? Все поотбирали?

– Конечно! – гордо и даже заносчиво ответила Гена. – Я же взяток не даю! Приходится рассчитываться личными правами.

– Тогда чего расстраиваться? – недоуменно уставилась на нее Ника. – Если еще не все отдали – жить можно! Я тоже очень гаишников не люблю. И очень вас понимаю!

– Вероника, – устало поморщилась Генриетта. – Ну что ты можешь понять? Ты же не водишь машину…

– Не вожу, – покорно согласилась девушка. – Пока. Но ЕВР сказал, как только я обживусь в Москве, он оплатит мне автошколу, чтобы я была свободна в передвижении.

– Что?

Гена так подпрыгнула на стуле, что с ее хорошенькой головки слетела невнятная соломенная пендюрка, гордо именуемая шляпкой от Гуччи, и на белый свет явилось… У Ники даже слова не нашлось, чтобы ЭТО назвать. Короче, то, что когда-то именовалось волосами. Густо-оранжевого цвета с ярко-синими вкраплениями. Словно окунули в нечистый таз с оранжевой половой краской старую мочалку, а потом ее же сунули в банку с остатками синьки.

– Ох… – только-то и вымолвила Ника, поскольку мгновенно потеряла дар речи. Оставшихся от потрясения сил всего и хватило, чтобы ощупать свои роскошные белокурые локоны: на месте ли?

– Ну, теперь ясно, почему я так спешила? – Гена ловко взбила мочалку когтями. – Вот если бы в ГАИ служили женщины, они бы меня поняли! Я ведь как раз торопилась в салон…

За полгода жизни в доме ЕВРа, куда, собственно, и пристроила ее Гена, Ника видела ее всякой: лимонно-розовой, фиолетово-зеленой, блондинкой, брюнеткой. Рыжей, в конце концов! Но вот такой – чисто клоун! – ни разу! Перекрашивать волосы было Гениной страстью, и, как ко всяким полезным хобби, Ника и к этому относилась с уважением, то есть не осуждала. Но выбрать такое сочетание цветов…

– Да, не получилось! – капризно надула губки Гена. – Я хотела на оранж сделать мелирование, чтобы как солнце в снегопад, представляешь?

Ника честно попыталась представить – не вышло: она никогда не видала яркого оранжевого солнца во время метели. Даже у себя на родине, где и солнца, и снега – с избытком, а уж тут, в Москве, где и неба-то нету…

– Ну и… – девушка наконец проглотила тяжелый ватный комок, мешающий говорить, – теперь-то как?

– Как-как! Я же с Сержем Зверевым созвонилась, к нему и ехала! Когда помаду купила, смотрю, проспект вообще пустой! Ну, думаю, чего я на перекресток поеду, если никого нет? Я напрямик к салону и помчалась!

– Как напрямик? – снова не поняла Ника.

– Нельзя быть настолько без воображения, – холодно проронила Гена. – Где находится салон Зверева?

– Как где? – Ника уверенно махнула рукой в окно, показывая на стоящий напротив огромный дом. Правда, оттого, что проспект был до безобразия широк, дом оказался столь далеко, что просто терялся в густом мареве выхлопных газов.

– Ну? – победно задрала подбородок гостья. – А бутик где?

– Так рядом же с нашим домом… – Ника снова махнула рукой, но теперь уже не столь уверенно.

– Вот! А перекресток где? У черта на рогах! Через два светофора, да там еще поворот такой неудобный. А напрямик – это же ровно минута! Так сказать, от двери в дверь. Я и рванула.

– Ну вы даете! – ахнула восхищенная девушка. – А разве так можно?

– Правила создаются затем, чтобы их нарушать, – философски проронила Гена. – К тому же, повторяю, проспект был совершенно пустой.

Ника с сомнением покачала головой: не верить Генриетте она не могла, но и пустым проспект она не видела ни разу! Наоборот, там всегда неслось столько машин, что оставалось удивляться, как они все помещаются…

– Ничего странного, – сообщила гостья. – Президент проехал, оцепление сняли, движение открыли. Сейчас-то напрямую бы не вышло! Я же не камикадзе! А тогда было совершенно пусто! – Гена мечтательно прижмурила изумрудные, в тон ногтей, ресницы. – И представь, мне даже до середины добраться не дали! Со всех сторон, как из-под земли, машины с мигалками! Окружили, будто я опасный рецидивист! Воют, сигналят! Менты повыскакивали, оружием трясут, глаза бешеные!

– Генриетта Леопольдовна, – вклинился незаметно вошедший и все слышавший Петр. – Так вы что, хотели проспект по перпендикуляру пересечь? Круто!

Рядом с ним, открыв от восхищения рот, застыла Марфа.

– Ах, юноша, – кокетливо потупила глаза польщенная детским вниманием гостья, – мне не хватило буквально пары секунд! Если бы я не заглохла ровно посередине, они бы меня просто не догнали!

Ника живо представила себе эту волшебную картину: пустынная широкая гладь проспекта, ровно посередине, как невинный серебристый цветок лотоса, Генин «мерседес», а вокруг – подлыми ненасытными жуками – милицейские машины со свирепым ментовским оскалом в окнах. Красиво!

Она бы тоже так хотела. Чтобы вокруг – черные страшные автоматы, рявкающие команды: «Руки на голову», а еще лучше – «Лежать». И она, Вероника, выходит из автомобиля, вся в белом, грациозная, эффектная, неотразимая… Менты от изумления, конечно, тут же роняют оружие, застывают в немыслимом восторге, мимо проносится президент, останавливается прямо у Никиных ног, потому как какой же нормальный мужчина проедет мимо такой женщины? Президент подает ей руку, она, перешагивая через усыпавшие асфальт тупорылые автоматы и штабеля бесчувственных милиционеров, садится в самый главный в стране лимузин… Или… на чем он там ездит?

Что они делают с президентом дальше, Ника представить не могла, хоть и очень старалась. Поэтому она лишь легонечко вздохнула, отгоняя сказочное видение, и строго сказала двойняшкам:

– Нам пора!

– Куда это вы собрались? – удивилась Гена. – Я как раз хотела воспользоваться вашей машиной, для того и зашла!

– Так у вас что, и «мерседес» отобрали? – продолжал любопытствовать неугомонный Петр, совершенно не обратив внимания на строгий Никин приказ.

– Нет, – уточнила гостья. – Только права, номера и ключи.

– Здорово! – не унимался Петр. – Ника, когда ты получишь права, мы с тобой тоже так!

– Еще чего! – цинично прервала его фантазии Вероника. – Где я тебе столько прав возьму? У меня, как у Генриетты Леопольдовны, нету мужа-министра!

– У меня теперь тоже нет, – сокрушенно шмыгнула носом Гена. – Поэтому и права кончаются.

Замминистра МВД числился в череде Гениных мужей предпоследним. Именно он год назад, как раз перед разводом, о котором, впрочем, буквально до последней секунды ничего не ведал, и подарил любимой жене на день рождения серебристый «мерседес» вкупе с красиво перевязанной серебряной же ленточкой коробкой с водительскими правами, чтобы хватило на подольше, лет на пять. Супруга, правда, управилась значительно быстрее, совершенно неэкономно растранжирив их за год.

* * *

Марфа и Петр погрузились в ЕВРовский лимузин, «мерседес» с Геной за рулем и с недовольной Никой рядом, к дикому неудовольствию водителя, прицепили толстым белым канатом к заносчивому лимузиновому заду и так потихоньку поплелись по вальяжной суматошной Тверской к недалекому Гениному дому.

– Вероника, ну ты наконец сказала ЕВРику, что детям нужна мама? – спросила Гена.

– Сказала, – вздохнула Ника.

Еще бы не сказать! Она и без Гены это очень хорошо понимала. Только вот по вопросу, кто именно должен этой мамой стать, у них с Геной были прямо-таки принципиальные расхождения.

Гена, естественно, считала, что лучшая кандидатура – она, не зря же, в конце концов, разводилась!

Ника, напротив, полагала, что истинной родной матерью милым малюткам, к которым она искренне за полгода привязалась, способна стать только она. Ну, какая из Гены мать? До сих пор не может запомнить, в честь кого дети названы! Да и в Евгении Викторовиче Гену интересует не он сам, как самобытная и интересная личность, а исключительно его общественный статус и активы на его счетах.

Нике очень нравилось даже про себя думать такими умными словами: самобытная личность, активы на счетах. Они вошли в ее лексикон недавно, вместе со всей нынешней жизнью в красивом и богатом доме ЕВРа, и девушка еще не успела насладиться их солидным и очень респектабельным звучанием.

– Что он сказал? – Гене не терпелось выудить из Ники очередную порцию информации. – Собирается он мне делать предложение или нет?

– Ох, Генриетта Леопольдовна, я даже и не знаю, – схитрила Ника. – Мне кажется, его вообще женщины не интересуют! Одни финансы на уме!

– Я тебя умоляю! – кокетливым колокольчиком отозвалась Гена. – На уме у него пусть будет что угодно! Меня интересует совершенно другая часть его личности!

– Какая? – не поняла Вероника. И тут же, сообразив, потупилась. – А…

– Да не «а», милая! Боже, как ты примитивна… – Гена устало вздохнула. – Наоборот – «б»! Что означает – банковский счет. И потом, ЕВРику совершенно необходима женщина, которая придаст ему аристократический лоск и необходимый вес в глазах общества.

Ника с сомнением покосилась на бедное измочаленное солнце, победно пробивающееся сквозь синий снегопад, перевела глаза на ромашковые поляны, эротично сжимающие кожаную баранку руля, представила все это рядом с худощавым, аскетичным ЕВРом, всегда в идеально отглаженном строгом костюме… Нет, что бы Гена ни говорила, она, Вероника, подходит Евгению Викторовичу куда больше! У нее и волосы, и внешность, и фигура. Да и замуж, в отличие от Гены, она сходила лишь однажды. Так это можно и не считать.

– Ладно! – Гена махнула рукой, словно говоря: какой с тебя, провинциальной дуры, толк! – С ЕВРом я сама справлюсь. Никуда не денется.

А ты должна постоянно настраивать детей на то, что им нужна мама. И эта мама – я. Поняла?

Ника грустно кивнула: в следующий раз, когда Гена потребует отчета, ей снова придется врать. А врать Ника ну очень не любила! А двойняшки не любили Гену.

Пока дотащили до дома Гену в «мерседесе», пока Гена переодевалась, твердо решив поехать за книжками вместе с ними, чтобы поруководить образовательным процессом, время и ушло. В «Книжный мир» ехать уже не имело смысла. Поэтому решили зарулить в ближний торговый центр. Там тоже был нужный отдел. Не специализированный магазин, но какая уж теперь разница.

* * *

Магазин встретил дружную компанию прохладой, дороговизной и респектабельностью. Глазастый Петруша мгновенно углядел указатель над беломраморной лестницей: «Компьютерные игры».

– Ника, можно я туда сгоняю, можно?

– Иди, милый! – взъерошив Петру и без того торчащий ежик, пропела Гена, самовольно приняв на себя командирские функции. – Нашел у кого спрашивать! Откуда няньке знать, как увлекателен и заманчив может быть виртуальный мир!

– Ага… – тут же заныла Марфа, мгновенно сообразив, что ее ущемляют в законных правах. – А я вот сюда хочу! – Она ткнула выставленным указательным пальцем в роскошную витрину с манекенами.

– Думаю, не стоит ограничивать свободу подрастающего поколения. – Гена просто из кожи вон лезла, чтоб понравиться детям! – Если уж мы разрешили Пете зайти в любимый отдел, надо то же самое сделать по отношению к Марфе. Это будет справедливо.

– Ладно, – делая вид, что уступает исключительно грубому нажиму большинства, согласилась Ника. – Только ненадолго!

«Ненадолго» не получилось. Они, собственно, и опомнились, когда по радио объявили, что магазин закрыт.

Рядом с лимузином, в котором спокойным сном праведника спал водитель, притулилась какая-то мелкая невзрачная машиненка зеленоватого цвета, у которой вместо крыши была натянута черная брезентуха.

– Боже, какой потрясающий кабриолет! – восхитилась Гена. Зачем-то подошла к машине, поскребла ромашковым ногтем стекло. – Когда мы поженимся, попрошу ЕВРушу подарить мне такой же, только ярко-желтый! Желтый невероятно освежает!

Ника недоверчиво оглядела неказистый автомобильчик: низенький, тупорылый, фары – как глаза у пьяного башкирина, да еще и крыши нет.

У Гены определенно с головой проблемы, может, химия какая от краски в мозги проникла, вот и несет невесть что.

– Стоп, а книги? – прервала она плановую загрузку в автомобиль. – Что отцу скажем?

– Может, в метро? – предположила Марфа. – Там полно киосков, а папа все равно на названия смотреть не будет! Лишь бы книжки толстые были и без картинок.

– Умница! – восхитилась Ника. – Пошли!

– Петруша, – снова влезла Гена, – сходи с нянькой, помоги, как мужчина, книжки донести, а мы с Марфи вас тут подождем.

– Не могу! Живот болит, – моментально отреагировал Петр, не отрывающий глаз от описания игр на коробках.

– Тогда одна иди, – приказала Гена, крепко прижимая к себе девочку. – Нечего детей по подземным переходам таскать – там микробов полно!

– Я с Никой! – вырвалась Марфа.

– Пошли, Марфуша, – обняла Вероника добрую девочку, – купим пару килограммчиков этих источников знаний, а заодно – лучших подарков! Твоему папе…

* * *

Вход в метро голубел как раз напротив – через подземный переход.

– Извините, – изысканно-вежливо обратилась к очкастой продавщице Ника, – нам нужны исторические книги про Петра Первого и Марфу Посадницу.

– Про кого? – Продавщица изумилась так, что очки упали с толстого носа. И не разбились только потому, что болтались на волосатом шпагате.

Ника поняла, что профессиональную консультацию они вряд ли получат, но богатый жизненный опыт подсказывал: кто ищет – тот всегда найдет.

Вот! С витрины дивидишек белозубо щерился смуглый до неприличия Высоцкий, а надпись под ним гласила: «Как царь Петр арапа женил».

– Так, про Петра есть. Теперь надо что-нибудь про Марфу. – И Ника снова уткнулась в витрину.

Второй раз, конечно, везет редко, но случаются же удачные дни! «Загадки Марфы», – просто кричал заголовок невзрачной коричневой книжицы.

– А говорите – нету! – укорила няня продавщицу, показывая на книжку.

– Да это пособие по географии кто-то выронил, – растерялась очкастая, – я и выставила.

– Ничего, давайте. Пригодится!

Кроме двух счастливо обретенных книжек, пришлось взять парочку любовных приключений для себя, сентиментальные романы, выбранные Марфой, и, чтобы не было обидно Петру, еще какой-то боевик с громадным пистолетом на обложке. Короче, стопка получилась увесистая…

– Смотри, опять кабриолет! – показала Марфа на припаркованный у бордюра зеленоватый автомобиль. – Хорошенький!

Ника бросила короткий взгляд на точно такую же, как и на противоположной стороне, машинку – и снова не поняла, чем этот уродец может так восхищать. Додумать мысль об эстетическом несовершенстве кабриолета Ника не успела, потому что Марфа потребовала мороженого.

– Купи сама, а я тебя тут подожду, а то с книжками тяжело на каблуках…

Девочка понеслась к мороженщице, а Ника присела на скамейку у входа в метро. От приятных мыслей по поводу хорошо исполненного долга перед отцом семейства ее оторвал истошный Марфин вопль.

– Пустите! Пустите! Вон моя мама! – надрывался ребенок.

Метнувшись на крик, Вероника увидела, что прямо у открытой дверцы кабриолета, того самого, ее маленькую Марфи заграбастал какой-то гориллоподобный мужик.

– А ну пусти! – Пушечным ядром налетев на бандита, Ника со всей силы двинула ему в бок тем, что было в руках. То есть тяжеленным пакетом с книгами.

Горилла охнул, схватился за бок, выпустил девочку.

В этот момент кто-то огромный и тяжелый обхватил их сзади. Прямо в лицо, размазывая помаду, комком воткнулась мокрая вонючая тряпка. Последнее, что ощутила Ника, – это падающая прямо на грязный асфальт Марфа…

* * *

Голые ноги, видимо вылезшие из-под одеяла, сильно замерзли, почему-то очень хотелось пить, язык, как сухая занозистая деревяшка, царапал небо, не находя ни капельки влаги. И еще болела голова. Даже не то чтобы болела, а так, навязчиво и нудно ныла. Не открывая глаз, Ника пошлепала сбоку ладонью, пытаясь нащупать на тумбочке кнопку ночника.

«Заболела я, что ли? Во рту пересохло, озноб, или… – Ника вспомнила недавний кошмар, да так ярко. – Или это сон на меня так подействовал? Вот нервы, ну просто никуда!»

Под ладонью, тщетно пытающейся отыскать пластиковую твердь, со всех сторон гуляла пустота. Девушка нехотя перевернулась на бок, приоткрыла глаза. Свет ночника, как далекая усталая звездочка, мерцал далеко-далеко, за замерзшими пятками, за спинкой кровати.

– Задом наперед лежу, что ли? – вслух спросила Ника, окончательно просыпаясь. Резко приподнялась, и тут же в глазах поплыли мутные цветные пятна, выморочный, противный спазм перехватил горло, будто она подавилась собственным деревянным языком. – Опа! – констатировала она, откидываясь на подушку.

Полежала, упорядочив сначала цветосмешение в голове, потом, проглотив, хоть и с натугой, то самое, мерзкое, мешающее нормально дышать, снова открыла глаза, теперь уже медленно и осмысленно.

В комнате было полутемно. Свет, плывущий откуда-то сбоку, застывал на потолке сероватыми пятнами. А сам потолок… Довольно низкий, неровный, собранный из одинаковых квадратных плит, сплошь утыканных равновеликими дырками, примерно с палец.

– Что это? Где я? Опять сплю? Или у меня глюки?

Ника осторожно огляделась. Стены полностью копировали потолок. Даже дырки были такими же.

– Оклемалась? – произнес вдруг совсем рядом ехидный густой голос. – Ладно-ладно, нечего больше в обмороки падать!

И тут Ника все поняла. Мгновенно. И так же мгновенно перепугалась. До полного онемения рук и ног. До непроглядной темноты в глазах. Комната, стены, потолок с правильными дырками – все перестало существовать. Вместо этого в голове заплясали, сменяя друг друга, яркие страшные обрывки картинок, как будто прямо в мозгах кто-то запустил плохо работающий телевизор, и он, произвольно перескакивая с канала на канал, выбрасывал в сознание сцены страшных похищений, кровавых расправ, отрезанных пальцев и голов… И над всем этим ужасом то и дело всплывали дикие, злобные бородатые лица в черных банданах.

– Ну? – мерзкий голос прозвучал совсем близко, у затылка. – Долго валяться будем? Банкирские жены все такие нежные или ты такая одна? Хоть бы о дочке подумала! Мамаша…

Марфа! – больно резануло в голове. Значит, их похитили вместе с Марфой!

– Где она? – вскочила Ника. – Где моя девочка?

– Вспомнила! – довольно хохотнул черный, здоровенный мужик с длинными руками, сидевший, оказывается, сбоку в низком кресле. Ника его тут же узнала: тот самый, горилла, которого она огрела книгами. – Ну, раз про дочку беспокоишься, может, не совсем ты и конченая!

– Где девочка? – повторила Вероника и двинулась к гориллоподобному, одаривая его таким взглядом, что тот поежился, отодвигаясь.

– Но-но, потише! А то щас моментом утихомирю. – И потряс перед Никиным носом тускло-черными наручниками. – С дочкой твоей полный порядок, спит. Глаза-то разуй! Будешь себя правильно вести, утром, к возвращению законного супруга, доставим домой как новеньких.

– Утром? – Ника задохнулась от ужаса и возмущения. – Вы что, нас собираетесь до утра здесь держать?

Огляделась и на узенькой низкой кушетке у противоположной стены увидела свернувшуюся клубочком Марфу. Рванула к ней, присела на корточки.

Девочка спокойно спала. Даже улыбалась во сне. Темные кудряшки закрывали половину лица, кусочек пухлой щечки, проглядывающий сквозь спутанные волосенки, выглядел вполне здоровым и румяным. Губы были перепачканы в чем-то коричневом. «Шоколад! – догадалась Ника. – Марфи же как раз мороженое себе купила, когда…»

– Что вы с ней сотворили? – злобно, но тихо, чтобы не потревожить девочку, зашипела Ника… – Укол сделали? Наркотики?

– Сделали-сделали, – кивнул страж. – Да не шипи, как змеюка, все равно не укусишь! Вкололи чуток снотворного, чтобы ребенок поспал, пока мамаша в обмороке валяется.

– Сволочь! – тихо и обреченно приговорила горилле Ника. – Ребенка, малышку, девочку… Чтоб тебя разорвало, выродок проклятый! Чтоб ты импотентом стал!

– Так, ладно, разговорилась! – Горилла встал. – Босс освободится, сделает тебе аудиенцию. – Посмотрел на открытый для очередных проклятий Никин рот и добавил: – Челюсть не вывихни! И не ори. Все равно никто не услышит. Звукоизоляция! – Он весело постучал костяшками пальцев по серым плитам стен и вышел.

* * *

Значит, их с Марфой похитили, обреченно рассуждала Ника. Зачем? Понятно зачем! Чтобы содрать с ЕВРа выкуп! Подонки. Ладно бы ее одну, но ребенка? Так, стоп. Все наоборот! Она, Ника, им совершенно не нужна! Кто за няньку даст деньги? Что там этот гамадрил говорил? Банкирская жена? Дочка? Вот в чем дело! Они приняли ее за жену ЕВРа! Потому и похитили вместе с Марфой! И теперь будут шантажировать Евгения Викторовича. Требовать деньги. За Марфу он, конечно, заплатит. Сколько попросят – столько и даст, а с ней, Никой, что станется? Будут отрубать пальцы и по кусочкам присылать… Кому? Тете Вале? Или родственникам в Кувандык? Так даже если вся их родня скинется, и тогда денег на выкуп не наберется! Требовать-то, верно, будут не меньше миллиона. И не в рублях, понятное дело.

Господи, какого черта понесло ее в эту Москву? Славы захотелось! Признания! Вот тебе и будет слава, когда по телевизору на весь мир покажут твою отрезанную голову.

«Не сиделось тебе на родине? – горько укорила себя Ника. – Жила бы как все, рожала детей, копалась на огороде…»

В книжках, которые она читала, в минуты критических испытаний перед героями проходила вся их жизнь. Вот и у Ники вышло так же.

Родной городок Вероники носил странно игривое название – Кувандык. Само это имя переводилось, непонятно, правда, с какого языка, романтично и заманчиво: «Долина счастья». Долина уютно нежилась в больших теплых ладонях отрогов южноуральских гор, у подножия которых как ленточка вилась синеглазая речка-лопотунья Сакмара.

Кувандык жил сонно, уютно и тихо. Ярко-голубой снежно-солнечной зимой по самые крыши прятался в сугробы, а невероятно жарким, до полного изнеможения людей и растений, летом щедро благоухал душистым табаком и смородиной. В этом славном местечке Ника и прожила всю свою жизнь.

Росла Ника с бабушкой. Отца она не знала вовсе, слышала лишь красивую легенду, что был тот, как водится, летчиком-испытателем, да героически разбился при выполнении боевого задания.

– Бабуль, – спросила как-то Ника, – а почему у всех девочек папины фамилии, а у меня – твоя?

Бабушка сняла очки, смахнула с глаз жалостливые слезы, обняла внучку:

– Твой героический отец был строго засекречен, потому что испытывал самые современные модели самолетов. А фамилия его станет известна только будущим поколениям исследователей.

– Каких исследователей? – не поняла пытливая девочка.

– Ну, тем, кто будет изучать историю страны по секретным архивам.

– Так он, как Штирлиц, что ли? – сообразила Ника. – Его немцы убили?

– Умница! – растрогалась бабушка. – Зато отчество у тебя какое красивое – Владиславовна. Ни у кого такого нет.

Тут девочка не могла не согласиться: такого длинного и певучего отчества ни у одной из ее подружек не было.

– Бабуль, – Нике не давал покоя еще один вопрос, – а где у нас в Кувандыке аэродром? Мальчишки говорят, что самолеты только в Оренбурге летают.

– Слушай ты больше этих мальчиков, – поцеловала ее бабушка. – У нас тут на каждом шагу аэродромы, только они все засекречены и замаскированы. Чтобы шпионы не догадались.

Умела все-таки бабуля объяснять! Учительница, ничего не скажешь. Опыт. Про шпионов Ника сразу все поняла. Конечно, им только дай волю!

Собственно, на этом ее фамильные изыскания и прекратились. Может, зов родной крови звучал в Нике слабовато, может, отцы школьных подруг виноваты. Ну не вызывали они у девочки горячего желания иметь такого же! Лучше уж пусть отец-герой, хоть и без фамилии, чем как у Катьки или Светки. Напьются да храпят у калитки, перепрыгивать через них приходится.

Родную мать за двадцать шесть лет жизни Ника наблюдала от силы раза четыре. Та жила давным-давно где-то под Ташкентом, выскочив замуж за какого-то знатного хлопковода, с которым нажила шестерых детей, и первую дочь, Веронику, вспоминала только по праздникам, к которым регулярно присылала поздравительные открытки.

Никина бабушка работала учительницей младших классов, и, хотя ей клонилось уже к семидесяти, бабуля была еще в полной силе и строгости. Она-то и воспитала Нику такой изысканной, утонченной, чувствительной к красоте во всех ее проявлениях. Она же заставила внучку поступить в недалекий, полтора часа езды, педагогический институт, который Ника легко, будто играючи, окончила, получив диплом, как и положено в правильной династии, учительницы начальных классов.

Она даже в школе успела поработать почти пять лет, пока вдруг поняла, что педагогика – не ее призвание. Детишек Ника очень любила, да так и не научилась быть с ними строгой и ставить заслуженные двойки. Поэтому уже первый ее выпуск, блистательно перешедший в четвертый класс исключительно с пятерками и четверками, показал, что некоторые детки плохо пишут, некоторые – еще хуже читают, а один мальчик, славный белокудрый Артурчик, даже не умел считать до ста…

Именно тогда у Вероники с директором школы состоялся принципиальный разговор, после которого она твердо решила в корне изменить свою жизнь.

– Вероника Владиславовна, – строго и назидательно начала директриса, – мне необходимо серьезно с вами поговорить.

Ника вполне представляла, о чем разговор, потому что на вчерашнем педсовете заполошная новенькая, которая вела только что выпущенный Никой класс, орала во всю Ивановскую, что она не понимает, как можно ТАК учить детей.

– Бабаев с четверкой по математике не знает таблицу умножения! Мокина до сих пор читает по слогам! А по чтению у нее – пять! Тюльпанов слово «мама» пишет пять минут!

Ника внимательно слушала претензии коллеги и про себя думала: хорошо, что тот самый Артурчик сейчас уехал с родителями в Астану, а то бы новенькую точно паралич разбил! Артурчик не только до ста не считает, а еще и буквы не все знает. Но ведь ребенка понять надо! Помогает родителям в поте лица. Летом как взрослый растит с ними лук и дыни, а зимой стоит на рынке, торгует. Когда ему учиться? А парнишка такой славный! Добрый, веселый, работящий! Кто в классе летом все парты покрасил? Артурчик! Кто подоконник, хулиганами из пятого класса подожженный, зашпаклевал? Снова Артурчик. А она, педагог, будет к мелочам цепляться? Да когда понадобится, он и считать без калькулятора научится, и буквы выучит. Жизнь заставит! А потом, Артурчик – самый красивый мальчик во всей параллели, что же позорить его перед девочками?

Все это Ника и изложила директрисе. А попутно ознакомила ее со своими критическими взглядами на систему современного школьного воспитания, которая убивает в детишках тягу к доброте и прекрасному.

– Вероника Владиславовна, а это правда, что вы уроки труда проводили каждый день вместо основных общеобразовательных предметов? – как-то недоверчиво уточнила директриса.

Вот этот циничный вопрос Нику просто доконал. Будто бы для директрисы это новость. Будто не Никины малыши понашили красивых ярких салфеточек для школьной столовой, а попутно и для всех педагогов школы, будто бы не ее класс три дня, не вставая, строчил самой директрисе шикарные, тяжелого шелка портьеры, трехслойные, сочиненные Никой по подсмотренному в одном из голливудских фильмов образцу…

– А вы не знаете? – взвилась Ника. Справедливое возмущение, написанное на ее лице, директриса мгновенно уловила. И тут же засуетилась, заюлила:

– Вероника Владиславовна, я же должна соответственно реагировать! Наша новенькая – сами знаете, чья супруга!

– Еще бы! – Ника понимающе ухмыльнулась. – Может, она будет вам и новые платья шить? Ладно, пусть шьет.

Сделав это гордое заявление, девушка решительно поднялась.

И вот тут-то директриса поняла, как промахнулась. На носу – районная учительская конференция, туда, это уже многовековая традиция, все являются в новых нарядах, чтобы продемонстрировать возросшее благосостояние и вкус.

– Вероника Владиславовна… Верочка, – заискивающе засюсюкала она. – А платье? Вы же его только-только раскроили…

– Ничего! – махнула рукой Ника. – Переживу как-нибудь!

Нет, ну каково? А она еще неделю голову ломала, как спрятать начальственную грудь двадцатого, наверное, размера да как подчеркнуть талию, которой отродясь не существовало. Придумала, конечно. С плеча, от модного сейчас искусственного цветка, кинула на грудь черную блескучую сетку, красиво ее задрапировав, а сзади ту же сетку пустила до бедер вниз. Получилась весьма необычная пелерина. Эту пелерину Ника прихватила серебряным пояском, но только спереди. Сантиметров на пять. Вроде талия есть, но скромно скрыта… Директриса, когда рисунок увидела, чуть в обморок не грохнулась от восторга. А теперь вот – отплатила. Добром за добро.

– Вероника! – Начальница подошла к ней сзади, навалилась могучей грудью, будто мать прижала к себе дорогое дитя. Снова заставила присесть. – Поймите, есть производственные показатели, и мне теперь их никак не скрыть! Может, вам написать заявление и уйти в пионервожатые?

– Какие пионервожатые? – не поняла Ника. – У нас что, опять пионеры объявились? В лесах, что ли, скрывались? Как партизаны?

– Да нет, – махнула рукой директриса, – это я так, по старой привычке! Педагогом группы продленного дня!

Ника насторожилась:

– Значит, вы хотите, чтобы я, вместо того чтобы дарить детям знания, сидела тут с ними до позднего вечера да разнимала драки? Или ходила с ними по экскурсиям на хлебозавод да на мясокомбинат? Это на таких-то каблуках? – Ника вытянула из-под стола свои стройные ноги в туфлях на двенадцатисантиметровой шпильке.

– Да… – с сомнением покачала головой директриса. – Этого я не учла.

Они еще посидели, молча, задумчиво. Наконец директриса тяжело вздохнула:

– Ладно, есть у меня один резерв, для жены главы администрации берегла, когда из декрета выйдет. Переведу вас в завучи по внеклассной работе. Ответственности – минимум, свободного времени – завались. Ну а по совместительству будете вести кружок кройки и шитья…

Этот вариант был неплох, очень неплох! Если перейти в завучи, то зарплата сразу вырастет, а заниматься она станет исключительно любимым делом!

Для приличия, как девушка обстоятельная, Ника капельку подумала и согласилась. И почти год тянула эту непростую лямку. Думаете, просто быть завучем? Она даже швейную машинку перенесла в школу – чего время терять? Год этот оказался для нее судьбоносным.

Не отягощенная проверкой тетрадей и выматывающими процессами воспитания, молодая учительница полностью отдавалась творческому процессу. А директриса выступила в роли продюсера. Записывала первых леди Кувандыка на прием, примерку, участвовала в обсуждении фасонов. Правда, без права голоса. Модельный бизнес – это вам не педсовет. Тут демократии не место!

В нарядах, изобретенных Никой, лучшие и достойнейшие дамы Кувандыка щеголяли на курортах и областных профессиональных мероприятиях. Посещали концерты заезжих знаменитостей и ездили в гости к родственникам в столичные центры. И везде, везде имели феерический успех!

Дамы в нарядах, но не Ника. Ни одна из них, неблагодарных, ни разу не призналась, что оригинальная юбка или стильный брючный костюм пошиты местной кувандыкской портнихой. Благо, по многочисленным просьбам трудящихся эксклюзивные модели пестрели ярлычками «Нина Риччи», «Кристиан Диор», «Шанель». Более редкие и изысканные этикетки на кувандыкский базар не завозили.

Однажды в школу заскочила супруга директора хлебозавода. Стала крутить юрким задом перед красавцем физруком. Тот поплыл как манная каша – мужик, что с него взять: мол, дескать, Тамарочка, ты в этом платье так сексуальна! Ну а эта Тамарочка (Ника как раз в подсобке мел для выкроек подбирала, все слышала) отвечает:

– В платье от Шанель любая женщина будет сексуальной!

Ника вышла, якобы просто мимо проходила. А как увидела, сдержаться не смогла: наряд-то на гостье ее, Никиными, руками изобретен!

– Ой! – Очень громко вышло, сама испугалась.

Физрук от хлебозаводчицы как ужаленный отскочил, даже стул опрокинул.

– Томусь, – Ника даже мел выронила, – где такой Шанелью-то разжилась?

Хлебозаводчица платьишко одернула, глазки опустила:

– Муж из Парижа привез!

Тут пришла Никина очередь почувствовать себя ужаленной. В самое сердце. Хорошо, что сердце – внутренний орган, поэтому кровоподтеков никто, кроме самой Ники, не заметил.

– Париж-то не этажом выше находится? А я гадаю, обо что каждый день спотыкаюсь? А это оказывается Эйфелева башня, зараза такая! – Ника пнула подвернувшийся стул и гордо вышла.

Конечно, в таких ситуациях Ника страдала! Тайно, никому не показывая. Ну скажите, какой истинный художник не хочет, чтобы рядом с его работами стояло его же имя? То-то и оно!

Решение бросить все и шагнуть в самостоятельную жизнь зрело в Нике долго.

То, что время решительных действий пришло, выяснилось совершенно случайно. Нечаянно, можно сказать.

В один из ярких майских дней, когда градусник на крыльце бабушкиного дома показывал плюс тридцать, а в тихом маленьком палисаднике было трудно дышать из-за сладко-обморочного духа кипенной расцветшей сирени, Вероника принимала заказчицу – толстую жену главного фискала, которая отбывала на плановое лечение в Карловы Вары.

Налоговица долго крутила перед зеркалом упитанными круглыми бедрами, намертво заточенными в черный, с яркими розами супермодный атлас, любовно оглаживала пышную грудь, упакованную в атласный же топ, набрасывала и так и этак на голые плечи невесомое, сшитое из разного цвета кружев вечернее пончо.

– Вера, – напевно произнесла она, не переставая любоваться собой. – Как портниха ты растешь с каждым днем! Я вчера специально ночью не спала. Смотрела праздник моды в Италии, так там и близко ничего подобного нет! Думаю, в Европе я буду вне конкуренции!

Ника польщенно опустила глаза. С комплиментами клиентки она была совершенно согласна.

– Конечно. Уж там-то в настоящей моде понимают!

– Вера, – продолжала себя оглаживать налоговица. – Я тебе деньги за работу после отпуска отдам, ладно?

– Как это? – удивилась Ника. – Вы, значит, на курорте будете моими нарядами Европу шокировать, а мне, значит, тут на хлебе и воде сидеть?

– Милочка, ты что, не понимаешь, сколько денег мне понадобится за границей? Стакан воды – пять евро!

– А что, из крана там вода не течет? – поинтересовалась Ника. – С собой прихватите пару бутылок!

Налоговица глянула на нее так презрительно, что девушка поняла: со свиным рылом в калашный ряд соваться не следует. Могут и пятачок отбить.

– Договорились? – прощебетала налоговица. И тут в Нике пробудилась неуемная жажда справедливости.

– Еще чего! – твердо сказала девушка. – Я вам не ломбард или как там… беспроцентный кредит. Вы мой брючный костюм уже сносили, а деньги так и не отдали!

– Верка, ты с кем разговариваешь? Забылась? – зашипела налоговица. – Да ты мне бесплатно должна наряды сшить – если б не я, кто б твои модели в Европе показывал?

– Обойдусь! – заносчиво ответила Ника, ясно поняв, что денег она снова не дождется. – Снимайте все, я жене «Сельхозтехники» предложу. Она как раз в Сочи собирается. А филейные и желейные места у вас одноразмерные.

– Вот ты как заговорила? – удивилась Никиной храбрости заказчица. – Мой наряд? «Сельхозтехнике»? А скажи мне, Верка, – налоговица грузно уселась на хлипкую табуретку, – ты, как частный предприниматель, зарегистрирована в налоговом органе?

– Нет! – гордо ответила Ника. – Настоящий талант в регистрации не нуждается!

– Так, – обрадовалась клиентка, – значит, налицо незаконное предпринимательство и уклонение от уплаты налогов!

– Какое предпринимательство? – оторопела Ника. – Какое уклонение? Думаете, я законов не знаю? – От природы она была очень робкой и от этой робости могла иногда нечаянно нахамить. – Все! Больше я с вами не работаю! Вон у вас есть сарафан от Диора за сто рублей с рынка, его и показывайте!

– Ну, это мы еще посмотрим, – ласково пропела налоговица, сбросила всю Никину красоту прямо на пол, переоделась и, уже выходя, закончила: – Сама все принесешь, на коленях приползешь, если не захочешь в тюрьме оказаться. Еще и взятку предлагать будешь, чтобы дело закрыли! – И осуждающе выплыла со двора.

* * *

Не успела Ника прийти в себя от такой наглости, явился Серега, бывший муж, в новой тенниске, с лакостовским крокодилом на груди, которого пришивали армяне в киоске прямо на рынке. Серега выглядел торжественно, в руках держал три роскошные искусственные розы. Жених, честное слово!

Так оно и оказалось.

– Веруня, – облапил он Нику своими, как ковш у бульдозера, ручищами, – я мимо твоего дома спокойно пройти не могу! Ну, тянет меня к тебе! – И в который раз завел привычную и занудную песню о любви и дружбе, предлагая вновь слиться в семейном экстазе.

С ранним мужем, одноклассником, окончившим автодорожный техникум, Вероника без сожаления развелась еще давно, после двух лет невнятного суматошного брака.

Когда-то Серега был самым завидным женихом в их микрорайоне, он играл на гитаре и носил длинные волосы, ну вылитый Курт Кобейн из «Нирваны»! Девчонки по нему сохли, просто как ковыль на окрестных горах, а когда они с Никой поженились, оказалось, что у них совершенно разные взгляды на жизнь.

У Ники от этой «Нирваны» голова просто раскалывалась. Да так, что она однажды случайно насмерть уронила со шкафа запрятанный туда Серегой дико орущий магнитофон. Для этого пришлось взобраться на табуретку, у табуретки подкосилась ножка, и Ника чуть ноги себе не переломала. Из-за какого-то непонятно что верещащего певца! Который к тому же был наркоманом!

Да ладно бы только принципиальная разница в музыкальных вкусах! Но Серега свою утонченную супругу совершенно не понимал. Потому и называл по-простому – Вера. Хотя она сто раз его просила! Короче, семейная лодка разбилась о быт, как учили их в школе. Вместе с Серегой. Что характерно.

Вместе с прошлой жизнью ушло и прошлое имя.

Когда-то в кратком курсе античной истории Вероника увидела картинку со статуей богини, крылатой, женственной, устремленной к славе и успеху. С тех пор и представлялась именно так: Ника. Жаль, в Кувандыке этого имени никто не оценил. Некоторые, правда, особенно подруги, поддавшись Никиному напору, честно пытались перестроиться, но все равно сбивались на привычное и простое Вера. А чаще и того хуже – Верка. Как будто она торговала картошкой на базаре!

Словом, прошла любовь, завяли помидоры.

– Серега, иди уже, не видишь, с заказом сижу, некогда мне. Потом поговорим.

– Да ты только обещаешь, – расстроился первый муж. – А я тебе даже подарок принес!

Он порылся в кармане новых, сваренных вкрутую где-то в турецкой глубинке джинсов, извлек белую пластмассовую коробочку: вот!

Ника даже в руки ее брать не стала – вдруг кольцо? А вдруг красивое?

– Верунь, – расцвел Серега, – это ключи от машины! – И впрямь достал из коробочки три на сверкающем колечке ключа. К колечку был трогательно привязан розовый бумажный бантик.

– Что?! Это на какие шиши ты машину купил? Под пивной крышкой выиграл?

– Никогда! – гордо ответил бывший муж. – Дядька решил свой «москвич» продать. Ну я покумекал. Кое-чего батя подкинул, шеф премию дал за хорошие производственные показатели, а на остальное у дядьки рассрочку выторговал. – И Серега гордо протянул невесте ключи.

Ника представила себе хорошо знакомый «Москвич-412», ядовито-оранжевый, гремящий, как гроза в засушливое лето, с деревянной скамейкой вместо заднего сиденья. Этому «москвичу», наверное, годков сто уже сравнялось!

– А эту машину еще на металлолом не сдали? – невинно слюбопытничала девушка. – Она же пятьдесят раз крашенная, а за цветные металлы много денег сейчас дают!

– Верунь, ты что? – поразился ее недальновидности жених. – Да на ней еще наши внуки ездить будут! Это же танк!

Конечно, в кувандыкскую пыль и жару всяко лучше ездить на машине, пусть даже на такой, чем пешком ходить. Да и Серегу обижать не хотелось, все-таки бывший муж, родственник, считай, а потом он ведь – от чистого сердца!

– Сергунь, – ласково улыбнулась Ника, – повторный брак – дело серьезное, не решать же вот так, на бегу? Мы же с тобой не подростки несмышленые! Один раз уже женились. Если второй раз надумаем, так это должно быть навсегда. Потом, кто в мае женится? Все равно осени ждать придется.

Серега нехотя согласился. Все равно деваться некуда.

– Ладно, а теперь иди, а то у меня работа простаивает! – И Ника даже чмокнула жениха в выбритую щеку. Для придания ускорения его действиям.

Тот, конечно, все совершенно неправильно понял, сжал Нику ручищами и полез целоваться. Еле отбилась!

– Сдурел? До свадьбы – ни-ни! За кого ты меня принимаешь? Я – девушка порядочная!

Выпроводила, закрыла на крючок калитку, собрала с пола раскиданные налоговицей наряды. Только села в кресло передохнуть и обдумать ситуацию, как в калитку запертую по-наглому громко застучали.

Недоумевая, кого еще принесло, Ника поплелась на стук.

– Вероника Владиславовна? – уставился на нее бывший одноклассник Ромка. Сзади маячил нескладной каланчой еще один их школьный дружок, милиционер Иван. – Межрайонный налоговый контроль. С комплексной проверкой. Предъявите документы.

Суровые фискалы практически затолкали девушку в дом, захлопнули дверь.

– Верка, что ты опять учудила? – уже совершенно другим тоном спросил Рома. – Нас с Иваном просто по тревоге подняли, чтобы мы тебя прищучили! Сам начальник инструктировал.

Ника все поняла.

«Вот же гадюка какая! Не зря, выходит, угрожала!» – вспомнила она пергидрольную налоговицу.

После ледяного, из холодильника, ядреного домашнего квасу проверяющие, немного отошедшие в прохладе дома от жары, стали думать, как вызволять старую подружку из нечаянной беды.

– Ты хоть знаешь, чего к тебе прицепились?

– А то! – Ника вкратце пересказала историю сложных взаимоотношений кутюрье с капризной и недобросовестной клиенткой.

– Да… – понимающе протянул Роман. – Ясно, почему он мне сказал, что если ты чего-то там добровольно отдашь, то чтобы мы не зверствовали и на первый раз тебя простили. Где наряды-то?

– Сейчас принесу, – покаянно вздохнула Ника.

Зашла в соседнюю комнату, расправила на столе атласные брюки. Острым, острее не бывает, портняжьим лезвием легонько провела по самому главному серединному шву. Злорадно подумала: вот тебе! Пока стоять в них будешь, никто ничего не заметит, а как сядешь… И представила себе оглушительный треск разрывающейся ткани на ядреной заднице налоговицы.

Задумалась. Разложила на столе черный топ. Точно так же, точным движением, резанула петли стежков на внутренней стороне, там, где шла тугая, моделирующая фигуру застежка. Вот так!

Подержала в руках изысканное ажурное пончо, свою гордость. Тоже хотела было подпортить, да пожалела. Во-первых, само пончо, а во-вторых, налоговицу.

Когда на ней одномоментно и штаны, и топик треснут, хоть пончо прикроется. Со стороны никто и не заметит. Сама настрадается, а позору все-таки избежит.

Все же конченой злыдней Ника никогда не была.

– Берите! – вынесла пакет дружкам. – Несите своему коррупционеру!

– Завязывай ты, Верка, с этим делом, – посоветовал Иван.

– С каким?

– Да с шитьем, с заказами. Работаешь в школе, ну и работай!

– Ладно, – благодарно согласилась Ника. – Больше не буду.

И тут же, не успела еще за дружбанами хлопнуть калитка, с ужасающей ясностью поняла, что именно она пообещала.

Не шить – значит не жить! Тогда уж лучше прямо сейчас связать бечевкой вот эти чисто побеленные кирпичи от бабушкиной клумбы, повесить себе на шею да броситься в огородный бак! Правда, вода там уже зацвела от жары, вся кожа слипнется…

И бабушку жалко. Все-таки у нее одна внучка. Но, с другой стороны, как теперь жить, если в этой жизни ни смысла, ни радости…

* * *

Уральские горы, в отрогах которых Вероника родилась, как известно, безжалостно отделяют Европу от всей прочей Азии. И это местоположение пенат не могло не отразиться на Веронике. В ее внешности, особенно в лице, насмерть сошлись две главные части света: синие большие глаза были странно раскосыми, будто вытянутыми к вискам, а пушистые ресницы, обрамлявшие их, как иней в морозный день, удались совершенно белыми. Будто два ярких незамерзающих озерца с заснеженным ивняком по краям…

И вот эти удивительной красоты глаза уверенно подпирали жесткие кулачки широких азиатских скул, а под натурально славянским вздернутым носиком алела капризно-восточная подкова маленького упрямого рта. Очаровательно-круглая мордашка, как восклицательным знаком, завершалась острым, с ямочкой, подбородком.

Словом, Вероника была красавицей, но далеко не все могли это оценить. Из других достоинств в девушке щедро присутствовали ум, приветливость и талант.

В тот исторический майский день под сладкое пение сонных мух, которые, утомленные жарой, даже не кусались, Вероника приняла самое главное в своей жизни решение: хватит ждать, пора действовать.

Новая жизнь, понятно, легкой не будет. Да скажите, где и когда истинному таланту приходилось легко! Но другого пути не существовало, только этот, единственный: через тернии – к звездам!

Конечно, где-то в самой глубине сознания, так далеко, что Ника и сама не знала точно где: в уме или все же в сердце, – егозливым воробышком прыгала надежда на внезапный и очень счастливый случай, который вознесет ее на вожделенный олимп, к самым звездам, минуя злые колючие тернии.

Допустим, к ним в Кувандык завтра приезжает Валентино и видит местных теток в ее одежде. Восторгается и…

Или: на стадионе у них выступает Максим Галкин. А с ним приезжает, конечно, Алла Борисовна. И вот Алла Борисовна замечает кувандыкских модниц в ее, Никиных, нарядах. Удивляется: откуда в этом захолустье такая суперпуперодежда? Ей рассказывают про Нику. И…

Или внезапно находится герой отец, который совсем не разбился, а был вместе с новым сверхсекретным самолетом выкраден ЦРУ и теперь живет в Америке, ворочая миллионами. Он неожиданно узнает, что у него взрослая дочь, да еще такая талантливая, бросает все, присылает за Никой личный «боинг» и…

На этих «и» Ника себя всегда останавливала, потому что при всей девичьей мечтательности все же была девушкой реалистичной: сладкие грезы хорошо, но иную жизнь нужно заслужить. Или заработать. Или выиграть. Как в русское лото. В любом случае, эта «иная жизнь» была в Москве, значит, путь к всемирной славе существовал один – через столицу.

* * *

– Слышь, ты, банкирша недоделанная, – прервал Никины воспоминания нежданно открывший дверь бандит с обезьяньими руками, – может, тебе, там, в туалет надо или еще чего? Босс просил узнать. Он задерживается.

Ника метнула на вошедшего уничижительный взгляд и гордо промолчала. Вступать в переговоры с террористами, она это знала, нельзя ни в коем случае! Если только не применить какую-нибудь хитрость…

– А кто твой босс?

– Конь в пальто! – радостно ухмыльнулся горилла. – Скоро узнаешь!

– Слушай, а зачем вы нас похитили? Чтобы выкуп затребовать? Так вы же за нас ни копейки не получите!

– Как это? – искренне удивился горилла.

– Да вот так! – Ника победно задрала подбородок и отвернулась от бандита, всем своим видом демонстрируя, что больше ни словечка от нее не дождется. – Не тех украли!

– В каком смысле – не тех? Ты чего несешь? – Бандит угрожающе расставил свои трехметровые клешни и двинулся к Нике.

– Не пугай – пуганая! – отмахнулась от страшного похитителя Ника.

Внутри у нее все вибрировало и кричало от страха, но внешне… внешне она была холодна, как январская сосулька на высокой крыше. И так же неприступна.

– Что ты там такое проблеяла, овца длиннохвостая? – подошел вплотную бандит. – Я же тебя сейчас…

– Давай-давай. Только тихо! – проговорила Ника. – Ребенка разбудишь… А босс твой явится, я ему расскажу, как ты лопухнулся!

– Ну… Ты! – горилла заговорил значительно тише, но оттого еще более зловеще. – Колись быстро, кого мы не того похитили!

– Об этом я буду говорить только с боссом! – Нике вдруг вспомнилась эта сакраментальная фраза из какого-то старого фильма.

Горилла было замахнулся, но буквально в миллиметре от Никиной головы вдруг остановил свою волосатую ручищу, словно вспомнив что-то крайне важное. Потоптался, тяжело вздыхая, громко шмыгнул носом.

– На понт решила взять? Щас! – гнусавым шепотом передразнил он Нику. – Мы с боссом и не таких обламывали!

– Ага! – понимающе кивнула головой пленница. – Значит, вы та самая банда, которая людей крадет! Я по телику видела!

– Кого? Меня? – Горилла, похоже, совсем обалдел от непонимания. – Когда это меня по телику показывали?

– Когда надо, тогда и показывали, – подвела итог разговору Ника – В криминальной хронике, «Их ищет милиция». Все. Беседа окончена. Иди отсюда, а то боссу скажу, что ты меня изнасиловать пытался!

– Я? Когда? Да нужна ты мне сто лет! Селедка обглоданная!

– Селедка? – Ника просто задохнулась от возмущения. – Да у меня девяносто – шестьдесят – девяносто!

– Ври больше! – хмыкнул бандит. – Короче, жратва и питье в холодильнике, тут, сразу за дверью. Сортир там же. Удобства входят в состав номера люкс, предоставленного принимающей стороной. Не забудьте оставить благодарность в книге жалоб. Супермодель, блин!

На том и вышел.

Девушка немножко подождала, пока стихли шаги. Осторожно, крадучись, проскользнула к узкой щели, вгляделась в открывшееся пространство. За дверью находилась еще одна комната. Посередине стоял белый круглый стол, вокруг него – четыре пластиковые табуретки. В углу – желто-синий гобеленовый диван. У стены – огромный серебристый холодильник, рядом – дверь, видимо в туалет. И эта комната тоже была обита звукоизоляционными плитами.

«Значит, мы попали в самое что ни есть бандитское гнездо!» – решила Ника.

Стараясь не дышать, Ника вышла в новое помещение. Огляделась. Посередине дивана, продавливая подушки своей тяжестью, аккуратной стопкой высились знакомые книжки. Чуть сбоку, заботливо приставленный к книжкам, отдыхал царь Петр, вознамерившийся женить личного арапа.

«Смотри-ка, книжки сохранили», – обрадовалась Ника. Отчего-то подумалось, что люди, сразу не выбросившие в мусорку книги, могут оказаться не совсем пропащими, а значит, с ними можно договориться.

Если, конечно, успеет… А если нет?

Бабушка в Кувандыке телевизор смотрит редко, сейчас же самая огородная пора, может, и не увидит страшный репортаж о трагической гибели внучки, а вот тетя Валя все поймет сразу. Криминальная хроника – ее любимая программа. На всех каналах.

Ника представила, как застынет в ужасе перед экраном ее чопорная и возвышенная тетка, как схватится за сердце…

* * *

– Бабушка, тетя Валя, простите меня! – всхлипнула Ника. – Ну почему вы меня не отговорили?

Подсказывала ведь ей интуиция: не надо в Москву ехать! Негоже бабушку бросать!

Или интуиция молчала? Вот именно. Как рыба. Карлыч-то именно тогда свои намерения обнародовал!

Их сосед, упитанный вдовец Архип Карлович, в последнее время относился к Никиной бабушке как-то по-особенному. В тот памятный вечер, когда Ника печально маялась, не зная, как проинформировать бабушку о своем решении, Карлыч как раз заглянул на огонек, вроде как подремонтировать покосившуюся уличную калитку. Бабуля тут же засуетилась, подавая то молоток, то топорик, смущенно смеялась его шуткам, а потом принялась потчевать тонкими, как сито, блинами с домашним, от соседской коровы, творожком.

Наблюдая за метаморфозой, происходящей в присутствии соседа с властной и строгой бабулей, Ника вдруг поняла, что присутствует при зарождении большого и настоящего чувства.

Вначале от своего открытия она смутилась, будто подсмотрела что-то неприличное, а потом решила: все, что ни делается, – к лучшему. Раз бабуля пристроена, можно спокойно уехать, чтобы наконец заняться тем, что предначертала ей гордая и изменчивая судьба.

И ведь оказалась на сто процентов права! Уже к концу лета, когда Ника только-только обживалась в Москве, от бабушки пришло письмо, что они с Архипушкой расписались и теперь живут вместе в его доме. Так что, если внучка решит вернуться, жилплощадь в ее распоряжении.

В тот вечер Ника и рассказала все бабушке. Та, конечно, всплакнула, погоревала немного – как внученька будет там одна? – потом достала из потайного места конфетную коробку.

– Конечно, я знала, что рано или поздно это случится. Твоему таланту тесно в нашей провинции. Дерзай, деточка. Валентина поможет. Все-таки в Москве она не последний человек. А это тебе на первое время. – И протянула внучке несколько тысячных бумажек.

Ника растрогалась, тоже всплакнула, но деньги взяла: перечить бабушке она с детства не смела.

Так Ника и оказалась в столице. Тридцать первое мая.

«Стоп. – Ника как будто с разбегу на сучок напоролась. Или на дверной косяк налетела. – А какое число сегодня? С утра было тридцатое… Тридцатое мая. Значит, прошел ровно год. День в день. От приезда в Москву за счастьем, надеждами, славой до смерти и небытия».

Или, наоборот, бессмертия? Ведь если о ее подвиге по спасению ребенка узнает все цивилизованное человечество…

* * *

– Эй, банкирша, ты где? – услыхала Ника знакомый ненавистный голос и зачем-то взбила волосы, придавая им живописный беспорядок. – Босс прибыл. Готовься к последнему часу!

«Ну вот и все, – обреченно подумала Ника. Заглянула к Марфе, напоследок секундочку полюбовалась раскинувшейся во сне девчушкой, легко коснулась сухими горячими губами темных кудряшек. – Прости, деточка. Вспоминай иногда свою няню…»

Совершенно готовая шагнуть в бессмертие с гордо поднятой головой, пленница уселась на диван, вытащила из-под горки книжек первую попавшуюся… Конечно, она не видела ни единой буквы! Она прокручивала в голове возможные варианты разговора с всесильным и ужасным боссом. Выстраивала линию обороны и возводила редуты защиты. Готовилась бросить в решительное наступление все имеющееся в арсенале оружие.

От слезных просьб пощадить невинную девочку до смелого предложения остаться в заложницах.

Снова почти бесшумно открылась дверь. Ввалился Горилла, а с ним еще один бандит – невзрачный, мелкий. От силы метр пятьдесят. Чернявый, коренастый, с огромной, непропорционально росту, головой.

Ожидая увидеть зловещего бородача с лысым черепом в черной косынке и с громадным пистолетом, девушка тут же сообразила, что это не босс, а еще один охранник. Не удержалась со страха, хмыкнула:

– А этого Мальчика-с-пальчика в подмогу привел? Чисто Щелкунчик! Крошка Цахес по прозванию Циннобер!

Горилла в ответ просто подавился невысказанным матом, дико завращал налившимися кровью глазами, пару раз открыл и снова закрыл рот, словно насмерть запрещая себе выразить то, что рвалось из самых глубин оскорбленной души.

– Босс, я же говорил, она ненормальная! – залебезил он вдруг, доверчиво, почти ласково заглядывая в глаза головастику. Правда, для такой манипуляции Горилле пришлось согнуться почти вдвое.

– Угу, – поморщился в ответ Щелкунчик. Подошел ближе к Нике, внимательно, почти в упор пару секунд ее поразглядывал и вдруг резко, даже стремительно обернулся к Горилле: – Кто это?

– Как кто? – испугался тот. – Банкирша…

– Это? – Крошка Цахес пробуравил корявым пальцем пространство между собой и пленницей. – Это – банкирша? В такой одежде?

Вот этого Ника стерпеть уже не могла! Этот недоносок смеет пренебрежительно отзываться о ее наряде! О ее совершенно эксклюзивной блузке, вручную расшитой бисером и дерюжной ниткой, распущенной из сахарного мешка! О ее потрясающей юбке с асимметричными вставками цветного испанского сатина! Да сама Гена, когда этот наряд увидела, кинулась в «Манго», где, как Ника беззастенчиво соврала, продавались такие вещи! А уж Гена в моде разбирается!

Ника вскочила на ноги, мгновенно оказавшись на голову выше головастика, уперла руки в бока:

– И в каких же, по вашему мнению, нарядах должны ходить банкирши? Белый верх, черный низ? На себя поглядите! За пиджачком-то в секонд-хенде очередь отстояли? – Увидела на костяшках пальцев Щелкунчика какие-то выцветшие цифры. – Вон, до сих пор на руке номер не стерся!

Высказавшись на животрепещущую тему, в которой она ориентировалась как рыба в воде, девушка неожиданно успокоилась. Элегантно уселась на прежнее место, красиво положив нога на ногу.

– Вы кто? – нетерпеливо притопнул близкой ножкой главарь.

– Конь в пальто, – изысканно отозвалась пленница.

– Я не расслышал: вы – Алена Игоревна?

– Вероника Владиславовна, – вежливо поправила Ника. И не удержавшись, показывая свое полное превосходство, ядовито добавила на чистейшем французском: – Мон шер ами…

– Что-о-о? – Черные круглые глаза Щелкунчика полезли прямо на лоб и уже добрались до самых бровей. – Вероника Владиславовна?

Быстро, красиво грассируя, он пробормотал какую-то невероятно изысканную французскую фразу, из всей витиеватости которой Ника уловила лишь смутно знакомое «пуркуа».

«Это он в ответ на „мон шер“ решил поговорить со мной по-французски, – догадалась девушка. – Значит, не хочет, чтобы наш диалог слышал его головорез…»

Как признаться, что из своего богатого французского лексикона она уже беззастенчиво и неэкономно использовала добрую половину?

Пленница гордо повернула голову, уперлась взглядом в холодильник и на том же чистейшем французском произнесла категоричное «но», давая тем самым понять, что ни в какие переговоры с бандитами она вступать не намерена. Тем более на чуждом импортном языке.

Видимо, своим ярко выраженным отказом она попала в самую точку. Головастик озадаченно и пристально посмотрел на нее, вздохнул, подвинул табуретку и уселся напротив.

– Так вы кто? – настойчиво повторил он свой вопрос. – Алена Рыльская? Супруга Ропшина?

– Нет, – честно ответила Ника. – Я – няня его сына, Петра. А там, за стенкой, – моя родная дочь.

– Что? – Щелкунчик, похоже, окончательно расстроился. – А где Алена?

– В гареме арабского шейха, – злорадно сообщила Ника.

– Давно?

– Да уж полгода, даже больше.

– Вот так и жизнь пройдет, – задумчиво проронил крошка главарь. – Что значит долго отсутствовать на родине… Такие события, а я не в курсе! А вы, значит, няня…

– Да хоть горшком называйте! – съязвила Ника. – Няня, бонна, гувернантка… Лопухнулись вы, мон шер, со своими бандосами! Ни за меня, ни за дочку мою, кровиночку, вам выкупа никто ни копеечки не даст. Сироты мы. Зря старались!

– Выкуп? – искренне удивился Щелкунчик. – Какой выкуп? С чего вы взяли? – Наморщил лоб и, видимо, что-то сообразив, гневно обернулся к Горилле.

Тот мгновенно сделал вид, что считает дырки в ближней стене. Даже губами шевелил от усердия.

Головастик встал, с силой потер огромный, в залысинах смуглый лоб.

– Я скоро вернусь, и мы продолжим разговор. Пошли! – недобро обернулся он к продолжавшему математические исчисления охраннику.

* * *

Оставшись одна, Ника поняла, как сильно перепугалась. Колени под короткой легкой юбкой ходили ходуном, ладони противно и холодно вспотели, даже голова, она это чувствовала, стала у корней волос совершенно мокрой.

– Боже, помоги мне, – тихонько и тонко проскулила девушка.

Первый раунд вроде за ней. А дальше? Проверить, сколько у ЕВРа детей – ничего не стоит, да и какие они – тоже. Как и выяснить подноготную храброй няни.

– Ладно, буду гнуть свое. Все равно другого выхода нет.

Сбросила изрядно надоевшие туфли. Размяла ноги. Открыла холодильник: силы сегодня еще ой как понадобятся, а у нее во рту с самого обеда – ни маковой росинки. Извлекла большую плитку шоколада, осторожно, чтобы не очень хрустеть фольгой, развернула и отправила в рот аппетитный кусок.

– Тетечка Валечка, ну подскажи мне, что делать…

Сейчас Ника страшно жалела, что не прислушивалась к теткиным советам и не читала детективы. Настоящую школу жизни, как считала тетя Валя. А ведь роднее тетки, двоюродной младшей сестры бабушки, здесь, в Москве, для Ники никого не существовало! Надо было ее слушать! Ох, надо! Все-таки коренная москвичка, сорок лет тут прожила. Как из Кувандыка упорхнула, мечтая стать актрисой оперетты, так и все, только ее на родине и видели. В отпуске, летом.

Боже, как Ника ее любила! Почти как бабушку! Живой пример для подражания. Стремилась в мир искусства – и попала.

Вышла замуж за мастера ЖЭКа, который жил как раз в комнате с окнами во двор театра оперетты. И у этого самого окна дождалась своего звездного часа! Выплеснула как-то птичкам остатки недоеденной лапши, да ненароком попала прямо на голову торопившемуся в театр артисту. Тот завопил, тетя Валя перепугалась, что убила в зародыше необычайный талант, выскочила из подъезда, стала утешать страдальца, привела его домой… Словом, когда мастер ЖЭКа явился со смены, мечтая о куриной лапше и любви, тетя Валя гордо сообщила мужу, что нашла свое истинное счастье и уходит в его объятия. Эти объятия затянулись на долгие семь лет, пока артист, возвращаясь с поздней репетиции, не погиб страшной смертью. Замерз лютой зимой, уставши от водки, на скамейке в ближайшем парке.

Тетя Валя в память о любимом муже твердо и окончательно решила посвятить себя искусству. Тогда же, в безутешную годину, устроилась по большому блату гардеробщицей в концертный зал «Россия», где и служила по сей день, поднявшись до старшей смены и считаясь лучшей наставницей молодежи.

– Теть Валь, а какую молодежь ты наставляешь? – любопытствовала Ника. – У вас же самая младшая – Римма Марковна, так ей пятьдесят было.

– В мире искусства, деточка, – с удовольствием объяснила тетя Валя, – возраст исчисляется состоянием души. А при нынешнем развитии пластической хирургии… Вон Снегурченко, уж сто лет скоро, а как поет! И танцует! А Алла Борисовна моложе, что ли? А кто ей ее годы даст? Мне вот каждый день говорят, что я снова помолодела. Был бы наставник, Никуша, а кого наставлять, всегда можно найти.

Конечно, племянница с ней согласилась.

Поскольку тетя Валя посещала свою историческую родину – город Кувандык ежегодно, то Ника росла практически на ее глазах. Затаив дыхание, восторженно сверкая глазенками, девочка слушала бесконечные, как телесериалы, рассказы московской гостьи о мире искусства. И еще неизвестно, что больше сформировало Никино утонченное сознание: семья и школа или вот эти летние тети-Валины беседы.

Между прочим, новое Никино имя тетя Валя оценила первой! Даже раньше бабушки!

– Приходит Коля Басков, – начинала тетушка. – Приносит мне свой последний диск. Целует руки и говорит: вот тут третья песня специально для вас!

– Ну и как он из себя? – заинтересовывалась бабушка, тоже любившая Колю без памяти. – Высокий или как Газманов?

– Высокий, – убежденно докладывала тетка. – Примерно как Путин. Только солиднее, конечно. И блондин.

– А в чем он одет? – не терпелось Нике.

– Одет, скажу я, не очень, – поджимала губы тетка. – Сам-то он натура творческая, ему не до этого, а вот жена плохо за ним следит! Недавно в рваных джинсах пришел. И рубаха какая-то мятая.

– Вот-вот! – поддерживала бабушка. – Он же и в телевизор так вышел! Я как увидела, чуть не расплакалась. Неужели, думаю, так мало зарабатывает, что брюки-то новые не купить? Хотела ему сто рублей отправить, так адрес не знаю. С тобой передам, отвезешь.

– Тетя Валя, бабушка! – горячилась Ника. – Это же модно так – джинсы в дырках и рубахи мятые! Самый писк!

Тетя Валя осуждающе посмотрела на нее и сказала:

– Самым модным у нас должен быть президент. Но что-то он в рваных брюках не ходит. Да и Кобзон Иосиф Давыдович тоже все норовит с иголочки одеться. Потому что жена его, Нелечка, за мужем присматривает. Вовремя штопает, если что порвалось. Нет, Никуша, тут не в моде дело, а в семье.

Ну куда было провинциальной девушке против таких аргументов? Следовало просто молча внимать и впитывать. Что она и делала.

«Вот бы сейчас тетю Валю сюда! – с тоской подумала Ника. – Вместе бы мы точно придумали, как бандитов обхитрить! Не зря же тетка буквально со второй страницы детектива всегда знает, кто убийца».

Когда-то давно, еще до мечты об оперетте, тетя Валя видела себя знаменитой сыщицей. Потом тяга к искусству пересилила, а мечта об уголовке – осталась.

– Знаешь, Никуша, – делилась тетка, – за годы изучения детективной литературы я приобрела такой громадный опыт и так отточила интуицию, что могу преподавать в академии МВД.

– А там разве не надо генералом быть? – наивно удивилась племянница.

– Девочка, – тетя Валя покровительственно щурила глаза, – скажи мне, Володенька Высоцкий разве был генералом? А лучше Жеглова никто с организованной преступностью бороться и не умел. Если б Высоцкий был жив, разве мафия сейчас так разгулялась бы? Разве страдал бы так народ от коррупции?

Конечно, тетя Валя сейчас непременно нашла бы выход!

Она – не тетка, придется думать самой. Кино-то про похищения смотрела? Сто раз! Как там пленники спасались? Как-как… Где-то находили оружие и ка-ак начинали метелить бандосов!

Значит, надо найти оружие.

Ника двинулась по комнатам в надежде отыскать завалившийся под кушетку или спрятанный в морозилке маленький красивый пистолет. Не находилось ничего! Единственным колюще-режущим предметом, малопригодным для обороны и уж совсем никчемным для нападения, оказался набор разовых пластиковых вилок-ножей, хлипких и ненадежных. Такими разве что пятки щекотать…

Разочарованная до полного огорчения девушка присела на табуретку и задумалась: все ли обследовала? А туалет? Бывает, оружие прячут в бачках. Завернут в полиэтилен, – кто догадается пистолет в воде искать?

Увы, в бачке было пусто, зато на стене слева, почти невидимая за дверью, ютилась серая прямоугольная коробка, которую угрожающе вспарывала красная молния и жгучая надпись: «Осторожно! Убьет!»

За дверцей было совершенно пусто. То есть абсолютно… Ни пистолета, ни ножа, ни топорика, ни даже каких-нибудь электрических проводов. Единственное, что немного зацепило Никино внимание, не дав ей тут же захлопнуть дверцу-обманку, – не совсем обычный вид самой стены в небольшом углублении.

Провела пальцем – гладко, прохладно, будто толстое темное стекло. Тайник? И как же его открыть?

Тонкими чуткими пальцами Ника стала осторожно исследовать гладкую поверхность: должна быть какая-то выпуклость, надавишь – ячейка и откроется!

Когда она, кажется, в триста восемьдесят седьмой раз ощупывала контур стекла, оно вдруг неожиданно и неимоверно ярко осветилось!

* * *

Ника перепугалась так, что отпрянула назад, пребольно тюкнувшись затылком о стенку.

Было б куда упасть, она бы точно упала! Но поскольку все невеликое пространство туалета занимал унитаз, она лишь обессиленно присела на его голубую крышку. Освещенная ниша мерцала ровно против ее глаз.

Там, в зазеркалье, находилась… ванная. Большая, квадратная, выложенная от пола до потолка розово-мраморным крупным кафелем. Рядом с овальным джакузи стояла в розовой же кадке пышнохвостая, мохноногая пальма.

Вот это да! Все как в настоящем детективе! Тайное окно, сквозь которое злоумышленники наблюдают за ничего не подозревающей жертвой. А может, и того хуже… Нику даже передернуло от брезгливости, когда ей пришло в голову еще одно возможное назначение этого окна. Извращенцы проклятые! Ника решительно сплюнула и в этот момент увидела, что в ванной кто-то есть!

Со страху захлопнула дверцу, но тут же сообразила: если это окно потайное, то со стороны ванной оно должно быть замаскировано! Например, под зеркало. Эх! Была не была! И распахнула дверцу во всю ширь.

Щелкунчик, а в ванной был именно он, как раз влез под душ и врубил, даже на расстоянии видно, очень горячую воду. Пар моментально заполнил пространство ванной. «Нашел время плескаться! – разозлилась Ника. – Садист!» Это он специально время тянет, чтобы пленников деморализовать! И тут ее как током ударило: о похищении-то уже всем известно! Гена, конечно, подняла на ноги милицию. Их уже ищут! И по всем телеканалам показывают фотографии Марфы и Ники, рассказывая о страшном преступлении – похищении дочери известного банкира и молодой красивой няни. Марфиньку, наверное, в лицейской форме – клетчатом пиджачке и белой юбочке, а Нику…

Здрасьте! Ее-то фотографий в доме ЕВРа нет! Одна, новогодняя, где няня в костюме Деда Мороза с белой бородой. Эх, ну что же она за дура такая? Сколько раз хотела сделать портрет и повесить в спальнях Петруши и Марфы, чтобы ЕВР, желая детям спокойной ночи, видел ее неземную красоту. Так и не собралась…

Вот судьба! Не везет – так уж абсолютно во всем! Даже в такой момент, перед смертью, на экране не покрасоваться!

Пар за стеклом наконец-то пошел на убыль. Головастик уже тщательно вытирался белым мохнатым полотенцем, и Ника смогла разглядеть его со спины. Если не считать большой, просто огромной головы, которая, кстати сказать, со спины и не смотрелась такой уж ужасной, то фигура главаря представлялась вполне даже сносной. Сильные, накачанные плечи, гибкая спина в правильных буграх мышц, узкие бедра. На крепких, тоже накачанных ногах сидят круглые упругие ягодицы.

«Видно, полжизни на тренажерах проводит, – сделала вывод Ника. – Качок. Все они, бандиты, качки».

Головастик набросил халат, запахнулся и двинул прямо в сторону Ники. Она обмерла, закрыла лицо ладонями, успев лишь подумать: все! А когда, справившись с подлым страхом, заставила себя посмотреть сквозь щелки прижатых к лицу пальцев, главарь стоял прямо перед ней, буквально в нескольких сантиметрах!

Вернее, стоял его живот. С белым узлом махрового пояса по центру. Бандит, как поняла Ника, причесывался. Практически не дыша, девушка сверлила глазами белую махру халата, боясь пошевелиться: вдруг услышит? И тут, словно разрезанный острым ножом ее взгляда, белый узел, ожив, зашевелился, расслабился, скользнул вниз.

«Ох!» – осела мимо унитаза пленница.

То, что находилось перед ее взором теперь…

Слева, наискосок, прямо по ребрам шли неровные детские буквы – «ВОВА». Татуировка, видно, была сделана давно, рука, ее наносившая, особой уверенностью не отличалась. А может, татуируемый слишком дергался, от боли например, потому и буквы плясали. Под синим именем тянулся худой, очень мускулистый живот, с темной полоской курчавых волос, от глубоко посаженного пупка вниз, к…

«Господи, какой маленький!» – снова охнула Ника.

То, что в народе именовалось мужским достоинством, у Крошки Цахеса означало скорее явный мужской недостаток: под пышно-кучерявой растительностью паха едва виднелся крошечный сморщенный отросток, размером примерно с мизинец, да и то не взрослый, а скорее детский.

Все-таки Вероника была женщиной опытной, побывавшей замужем, и кое в чем разбиралась. Поэтому зрелище несчастья, постигшего главаря, она осознала мгновенно и глубоко, что расстроило ее практически до слез.

– Бедненький, как же ты живешь с таким? – чисто по-бабьи пожалела несчастного Головастика Ника. – За что же так жестоко природа с тобой обошлась? Одну голову вырастила как хороший арбуз на нитратах, а на вторую, видать, сил не хватило. Гороховый стручок в высохшем виде и тот поболее будет… С таким ведь ни к одной женщине не подойдешь – стыдно! А если и подойдешь, что делать-то станешь? Господи, несчастье-то какое!

Честное слово, если бы Щелкунчик был сейчас не за стенкой, а рядом, девушка положила бы его верхнюю голову к себе на колени и гладила бы, жалея, и приговаривала что-нибудь утешительное, типа: «Ну, ну, маленький, не расстраивайся, не в этом счастье…»

«А в чем? – жестоко оборвала она себя. – Для него-то это истинная трагедия!»

Может, он и в мафию с горя подался? Куда еще с таким? Не стриптиз же показывать! Озлобился на жизнь за это увечье, вот и мстит теперь всем подряд. А как, наверное, в детстве мальчишки над ним издевались! И потом, когда взрослеть стал да естественные половые потребности появились… Боже, каких же он мук натерпелся! Ведь ЭТО небось и самому в руки взять страшно, не дай бог, повредишь такую крохотульку! А девушка, допустим, уже в любовном томлении, опускает пальцы вниз, чтобы ощутить мужскую силу, а там…

Ника продолжала бы жалеть несчастного Головастика и дальше, но тот наконец привел в порядок волосы, запахнул халат и отошел от стекла.

Решение созрело мгновенно. Оно было до примитивности простым и таким же гениальным: она должна ему помочь! Может, это заставит его отойти от тех злых дел, что он творит. А что? Встанет на правильный путь и не будет больше похищать и убивать людей. Конечно, она не пластический хирург, да тут и медицина бессильна, разве что этот отрезать да новый пришить…

Но вот сделать так, чтобы он хотя бы на пляж выходить не стеснялся…

Трусы-протез! Вот что ему необходимо!

* * *

Конструкторско-модельерская мысль Ники заработала быстро и четко. Она отмела с ходу несколько вариантов как бесполезные, ввиду неудобства в пользовании. Остановилась на пятом. Прикинула форму и размеры внутреннего кармана. Самым сложным оказалось придумать, как активируется протез в результате нахлынувшей страсти.

Нет, все-таки именно в этом ее призвание!

Помараковав минут пять, вспомнив все известные ей виды необходимых материалов, девушка нашла выход. Оставались мелочи: сделать трусы-протез в натуре и опробовать на Головастике.

Ника вдруг поймала себя на мысли, что даже ненавистное слово «головастик» она произносит теперь совсем по-другому: с жалостью и даже, что поразительно, с нежностью.

Через каких-то десять минут, а может, и меньше, время никто не засекал, конструкция трусов-протеза в голове была готова совершенно. С деталями, со стильными пистончиками по бокам, с сексуальным сердечком по центру. Сейчас бы все это изобразить на бумаге, чтобы представить нагляднее, – да где здесь, в бандитской берлоге, бумагу и карандаш найдешь! Для порядка Ника все же поозиралась по сторонам: вдруг?.. Взыскательный взгляд упал на круглую белую столешницу с недоеденной шоколадкой сбоку.

«Эврика!» – радостно заголосила Ника. Конечно, мысленно, не будить же ребенка! Основательно обслюнявив шоколадку, она начала наносить штрихи и пунктиры, изображая гениальное изобретение на белом, как ватман, столе. Шоколад рисовал плохо, просто отвратительно. Для того чтобы провести одну-единственную линию, пленнице приходилось облизывать плитку раз десять! Лакомство таяло на языке и в руках быстрее, чем шел созидательный процесс. К тому же пальцы противно слипались, становясь неуклюжими, поэтому надо было обсасывать еще и их! Во рту стало сладко до тошноты. Ника и не предполагала, что шоколадом можно так быстро наесться. Очень хотелось пить, но во время работы настоящий профессионал не позволяет себе ничего лишнего. Волосы постоянно лезли в глаза, Ника вначале пробовала их сдувать, чтобы не прикасаться руками, потом, решив, что работа все же важнее, решительно заправила за уши, уже не заботясь об эстетической стороне вопроса.

Наконец была поставлена последняя жирная точка, обсосаны по очереди все десять коричнево-липких пальцев. Будущее светило мировой моды отодвинулось от стола, полюбовалось чертежом, мысленно себя похвалило и довольно промурлыкало:

– Я так ждала тебя, Вова!

– Неужели? – послышалось откуда-то сзади. – Вот я и пришел.

Ника перепугалась просто до печенок. Обернулась, втянув в плечи голову, словно ожидая короткого, практически смертельного удара.

Головастик стоял очень близко и отчаянно тянул шею, пытаясь разглядеть на ослепительной столешнице Никин шедевр. Поскольку девушка по-прежнему оставалась босой, без привычных двенадцатисантиметровых каблуков, они оказались почти одного роста, он – даже чуточку выше. И его глаза злобно светились прямо на уровне ее глаз. Черные, с розоватыми воспаленными белками, навыкате, какие-то острые и требовательные. Страшные, короче, глаза.

– Это что? – грубо спросил он, ткнув безапелляционно пальцем в чертеж.

– Где? – заискивающе пролепетала Ника, изо всех сил пытаясь прикрыть своим телом распластавшиеся на столешнице трусы-протез.

Он отодвинул ее в сторону, легко, как невесомую пустую этажерку, пристально вгляделся в шоколадное чудо.

– Что это? – спросил он снова, уже нетерпеливо, почти угрожающе.

– Т-трусы… – Ника почувствовала, как противно и намертво прилип к сладкому нёбу шершавый шоколадный язык. – Трусы… Протез…

– Что-о? – свистящим шепотом прошипел главарь.

– Трусы-протез, – тверже и увереннее повторила Ника.

Ей было страшно, очень страшно. Но больше всего на свете, больше жизни Нике хотелось сейчас, чтобы хоть кто-то, пусть хоть этот бандит, оценил самое последнее, несомненно, гениальное ее творение.

Головастик перевел глаза с Ники на столешницу. Вгляделся еще внимательнее.

– Это? – Он ткнул пальцем ровно в середину.

– Внутренний карман, – заторопилась девушка. – Туда помещается надувной шарик, такой длинный, колбаской, – знаете?

– А это? – Главарь уже не смотрел на Нику. Он весь ушел в созерцание пунктиров, штрихов, овалов… – Шланг? – Он произносил слова быстро, четко и очень деловито.

– Да, – согласилась Ника. – И подсоединенная к нему резиновая груша. Такая небольшая, как от старого тонометра. Или от пульверизатора. Груша все время находится в кармане. Когда надо, человек незаметно несколько раз ее сжимает, воздух поступает в шарик, шарик надувается, будто это… – Пленница замолчала, подыскивая синоним к тому слову, которое надо было бы произнести.

Щелкунчик все сообразил. С лету. Ника поняла это по тому, как алыми пятнами смущения расцвело его грубоватое лицо.

– И для кого это? – хрипло выдавил он.

Девушка набрала в грудь побольше воздуха, зажмурилась и решительно шагнула в смертельно холодную прорубь.

– Для тебя!

Молчание, повисшее в комнате, казалось невыносимо долгим и вымораживающе тяжелым. Ника стояла с крепко закрытыми глазами, боясь пошевелиться, обмирая от каждого всхлипа собственного частого и громкого дыхания.

– Ты что, ведьма, что ли? – Наконец ожила тишина. – Как узнала?

Лишь при звуке этих слов пленница окончательно поняла, что уж теперь ей терять точно нечего. И пусть. Во-первых, она умрет, сделав доброе дело для врага, а это, как ни крути, очень благородно. А во-вторых, теперь уж точно можно поторговаться за жизнь Марфы. Головастик клюнул!

Еще не в силах внятно говорить от пережитого ужаса, девушка молча указала на полуоткрытую дверь туалета.

– Что? – не понял бандит.

– Там – окно.

– Какое окно? – Щелкунчик решил, что Ника от страха тронулась умом. Это читалось на его недоумевающем лице.

– Какое-какое… – внезапно рассердилась пленница. Нельзя же в судьбоносный момент быть таким тупым! – Обыкновенное, в ванную!

– Чего? – взревел Головастик, как раненый бизон, и шагнул в санузел. – Где? – Он крутил своим арбузом, чуть не бодая просунувшую туда же любопытную головку Нику.

Девушка торжествующе распахнула дверцу с кровавой молнией. В ванной по-прежнему горел свет, и обзор был великолепен.

* * *

Они вместе полюбовались открывшимся пейзажем с пальмой. Вернее, полюбовалась Ника. Главарь же, оторвавшись от созерцания розового гламура, недобро поиграл желваками и процедил:

– Урою, гадов… – Злобно захлопнул дверцу, вытолкал девушку из туалета. Впрочем, нет, не вытолкал, выдвинул, осторожно, можно сказать, бережно. А потом, не глядя в глаза, смущаясь и снова краснея, робко спросил, показывая на стол: – Так это ты – для меня?

Ника согласно и энергично затрясла головой.

– Сделаешь?

В его голосе сквозила такая вера и такая надежда, что Ника чуть не прослезилась от жалости, умиления и сочувствия. Но вовремя вспомнила о коварстве бандитов и величии своей истинной миссии. Усилием воли загнала вглубь готовые уже выкатиться слезы сопереживания, холодно выпятила подбородок и категорично, даже ультимативно произнесла:

– Только в обмен на жизнь Марфы.

– Кого? – разинул рот Головастик.

– Марфы, доченьки, кровиночки моей…

– А! – понимающе протянул главарь. И вдруг спросил по-детски заинтересованно: – Слушай, а почему у нее имя такое странное – Марфа? Чудно даже!

– Ничего не чудно, – оскорбилась Ника сразу за всех: и за Марфу, и за ее имя, и за ЕВРа, который так назвал дочь. – Прекрасное имя. В честь великой русской женщины, героини, можно сказать, Марфы Посадницы!

– Правда, что ли? – Головастик не просто удивился – обрадовался. – Марфа Борецкая, жена новгородского посадника Андрея Борецкого, сама избиралась посадником целых два раза. Небывалый случай в русской истории. Жалко, сгубили женщину…

– Кто? – ахнула Ника, готовая немедленно броситься в бой с неведомыми злодеями.

– Кто-кто, Иван III, козел старый! Марфа же антимосковское восстание возглавила, если бы ее не предали… – Щелкунчик аж зубами скрипнул от огорчения. – Эх, во все времена одно и то же! Царицей могла бы стать, между прочим, а ее – в монастырь! Ну, скажи, что Иван III не козел! – Головастик в упор посмотрел на Нику, требуя безоговорочной и полной солидарности.

– Конечно, козел, – искренне согласилась Ника. – Слушай, а откуда ты так историю знаешь?

Главарь, мгновенно уловив восторженные нотки в женском голосе, вдруг смутился, уставился в пол и как маленький, честное слово, как Петруша, когда на него учителя в очередной раз нажалуются, стал ковырять носком ботинка ближнюю паркетину.

– Слушай, Вовчик, ты кто? – Ника сама не заметила, как назвала главаря по имени. – Вроде бандит, людей похищаешь, а сам на французском шпрехаешь, как на родном, и историю вон как знаешь. Может, ты и бандитом-то стал по недоразумению? Может, ты нам с Марфой поможешь? – В Нике в который раз разгоралась надежда. Светлая, горячая, безудержная.

– Эх, Вероника… – Он как-то облегченно вздохнул. – Раз уж ты и так узнала самую страшную мою тайну, что остальное-то скрывать?..

– …тем более что до утра ты все равно не доживешь, – обреченно продолжила его мысль пленница.

Он расхохотался. Громко, весело, просто до слез. Плюхнулся на диван.

– Да что ты все «бандит» да «бандит»! Какой я тебе бандит?

– А кто же? – подозрительно затихла Ника.

– Бери выше! Бандиты грабят и убивают, а я…

– Людей похищаешь! – отчаянно выкрикнула девушка.

– Да брось ты, Вер! Я не по этим делам. А украли вас понарошку. Вернее, по ошибке.

– Как это? – не поняла Ника.

– Да я и сам толком не пойму… – Он задумался. – Какая-то богатая бабенка попросила моего кореша сыграть похищение. Вроде украсть надо было ее вместе с дочкой этого твоего банкира. Вроде ее должны были принять за его жену. Ну, ребенка решили легонечко усыпить, безвредно так, до утра. За это время бандитам полагалось рожи синяками изрисовать и связать намертво. Потом бабенка девочку будит, показывает поверженных бандосов – типа, героиня! Приезжает папашка-банкир, дочка ему докладывает, и он, конечно, на этой мымре женится. Хеппи-энд. Хлопот – на пять копеек, а гонорар – пять штук.

– Гена! – ахнула вмиг прозревшая Ника. – Тетку ту Геной зовут, – пояснила она мало что понимающему Головастику. – Генриетта. Надо же, подлюка какая! У, как я ее ненавижу!

– Извини, Вер, – покаянно опустил голову Щелкунчик. – Похищение – не мой профиль. Кореш помочь попросил. Правильно сказала, лопухнулись мы. Хотя я до последнего думал, что ты просто дурку гоняешь!

– Слушай, Вовчик, а почему украсть надо было только девочку? – подозрительно поинтересовалась Ника. – У Ропшина же двойняшки!

– Специально, – охотно пояснил Головастик. – Пацан должен был поднять шум, отцу позвонить, и все такое… У них там в доме еще нянька есть, типа Арина Родионовна, но такая бестолковая! Село, короче. Стой! – Он осекся, уставившись на собеседницу. – Так нянька – это же…

– Конечно! – сварливо подтвердила Ника. – Это я, значит, такая бестолковая? Ладно. И что теперь?

– Сам голову сломал, – пожаловался главарь. – Когда с тобой поговорил, думаю – как теперь эту дуру обратно домой доставить? Девчонка-то что, спит, а ты небось в ментовку кинешься. Ну не кончать же тебя – жалко… А ты, оказывается, совсем и не дура, а очень даже наоборот!

Ника польщенно и благодарно зарделась.

– Слушай, Вер, – теперь ало расцвел смущенным румянцем Вовчик, – а эти трусы и вправду можно сделать?

– Ха! – презрительно качнула головой девушка. – Да я тебе их за один вечер смастрячу! Только найди грушу со шлангом. Да шарик попрочнее. Обычный резиновый не пойдет, лопнет, не дай бог, в самый неподходящий момент, ты и сдуешься.

Вовчик мечтательно любовался на разрисованный стол.

– Вер, давай чаю попьем? Я, когда волнуюсь, всегда чай пью. С детства привык.

– Во-первых, не Вера, а Ника, – наконец-то поставила долгожданные точки над «i» девушка, – а во-вторых, какой чай? Ты нас домой вези, пока ЕВР весь Интерпол на ноги не поставил!

– С Интерполом разберемся, не грузись! – успокоил Головастик. – Там – свои ребята. А потом, куда тебе торопиться? Пусть грымза твоя локти покусает, помаракует, что ей теперь делать. Девчонка-то все равно спит! Да не боись! Ей такой витаминный укольчик успокаивающий сделали, кроме пользы – никакого вреда. Чаю попьем, да я вас домой в лучшем виде доставлю. Марфушка утром проснется в своей кровати. Подумает, что ей все это приснилось!

Он подошел к дверному косяку, заглянул в «спальню». В его взгляде, Ника определяла такие вещи очень четко, сквозили нежность и тоска.

– Эх, Верунчик, знала бы ты, как я детишек хочу, – он говорил мечтательно и грустно, – чтоб мал мала меньше по дому носились! Папой меня называли… Да только у меня их никогда не будет.

Ника даже не обратила внимания на неправильное имя, заторопилась, успокаивая:

– Вовчик, так же нельзя! Ты весь – один сплошной комплекс! Как только комплексовать перестанешь, все у тебя получится! И дети будут, сколько захочешь! – Девушка говорила горячо, убежденно, страстно – словом, так, что не поверить в ее монолог мог только самый распоследний идиот. Или беспробудно глухой. – Мы ведь, женщины, в основном ушами любим, а не этим самым, ну… Это, если хочешь знать, для настоящей женщины вообще ерунда, тьфу! – И Ника для наглядности смачно сплюнула коричневой вязкой сладостью.

– Думаешь? – с искренней надеждой спросил Вовчик.

Ника утвердительно затрясла головой.

– Давай уже свой чай, что ли! А то я шоколада нализалась, аж скулы сводит!

– А это, – Головастик показал на коричневый чертеж, – стереть можно? Ну… чтобы никто не увидел? – И, поймав Никин ответный кивок, вдруг забеспокоился: – Ты все запомнила? Не забудешь?

– Не боись, Вован! – категорично уверила Ника. – Мастерство – здесь! – И она торжествующе и громко постучала костяшками перепачканных пальцев по перепачканному же шоколадом девственному, без единой морщинки лбу.

– Тогда ладно! – Он решительно заелозил ладонью по столешнице, растирая в бесформенные грязные пятна гениальное изобретение Ники. Сполоснул руки, крикнул кому-то, приоткрыв дверь: – Чаю принеси!

* * *

Горилла с серебряным подносом, казавшимся кукольной посудой в его ручищах, заскочил буквально через секунду, будто все это время простоял с горячим чайником прямо под дверью. Увидел в немыслимых разводах стол, застыл в недоумении, метнул на Нику ненавидящий взгляд, вопросительно и услужливо посмотрел на босса: мол, эту банкиршу кипятком сначала ошпарить или все же со стола убрать? Повинуясь легкому жесту Головастика, тщательно вытер мокрым белоснежным полотенцем столешницу, поставил поднос.

– Ну, давай чаевничать, – уселся за стол Головастик, – раз уж ты у меня в гостях… Я без чая не могу. Мы в детдоме…

– Ты детдомовский? – жалостливо удивилась Ника. – Знаешь, Вовчик, я ведь тоже без родителей, меня бабушка вырастила…

– Где? – спросил Головастик, жамкая ложкой выдоенный пакетик «Липтона».

– Далеко, на Южном Урале, ты не знаешь…

– Город какой? – отчего-то встрепенулся главарь.

– Говорю же, не знаешь, – отмахнулась девушка. – Кувандык.

– Да ты что… – выдохнул тот. – Не может быть… А я из Орска!

– Из Орска? – Теперь настала Никина очередь изумляться. – Я же там пединститут заканчивала!

– Педуху? – расцвел земляк. – Какой факультет?

– Начфак! – гордо доложила собеседница.

– Ты смотри! А я – исторический! Правда, всего три курса…

– А, так вот ты откуда про Марфу Посадницу знаешь! – Ника обрадовалась. Еще бы! Чтобы вот так, при таких обстоятельствах встретить земляка! – А теперь наша педуха – университет. ОГПУ! Ты и по-французски тоже там? Понятно!

– Не, французский я в Париже освоил, все-таки пять лет там прожил.

– Да ты что?! – Девушка восхищенно уставилась на сотрапезника. – В Париже? Пять лет? Круто! А чем ты там занимался? Давай, Вовчик, колись уже – ты вообще кто? – Ника даже придвинулась ближе, ожидая услышать интересный рассказ.

Хозяин, однако, откровенничать не стал. Замялся, промямлил как-то неопределенно:

– Да так, всем понемногу. В основном бизнес…

– Бизнес? – Девушка удивилась еще больше. – Нефть? Финансы? Водка?

– Вер, ну не могу я тебе сказать, не пытай, а? – попросил Головастик. – Обычный бизнес, не очень легальный…

– А, ну ладно, не говори, – поскучнела Ника. – И так ясно.

– Что тебе ясно? – взвился вдруг Вовчик. – Ты по-прежнему думаешь, что я людей похищаю? Да это, клянусь, в первый раз!

Девушка оскорбленно молчала.

– Вер, ты обиделась, что ли? – хозяин расстроился. – У меня бизнес интеллектуальный, понимаешь? Разрабатываю всякие схемы, обеспечиваю прикрытие больших денег. Охраняю интересы наших во Франции, а французов – у нас. Ясно?

– Ясно, – грустно вздохнула гостья. – Ты не бандит, ты – мафиози.

– Можно сказать и так, – подумав, согласился Вовчик.

В дверь тихонько поскребся Горилла:

– Босс, звонят!

– Извини, дела, – бросил хозяин и вышел. Вернулся он быстро и довольно веселый.

– Слушай, там твоя грымза паникует! Кореша моего в Карибском море на яхте достала. Орет, что сорвали ей операцию, что не тех украли!

– И что, – заволновалась Ника, – тебя теперь убьют?

– За что? – опешил Вовчик.

– Как за что? Украл не тех. У вас же с этим строго…

Он расхохотался, довольно отхлебнул чаю:

– Нет, Вероника Владиславовна. Не родился еще тот человек, что на Вована Орского руку поднимет!

Ника посмотрела на его самодовольную физиономию и неожиданно поняла, что там, в неведомом ей мафиозном клане, он, Щелкунчик, и есть самый главный. Отчего-то снова стало страшно. Правда, не сильно, а скорей уж так, по привычке…

– Слушай, Веруня, – земляк сыто и благостно щурился, разомлев от горячего крепкого чая, – а ты-то в Москве как оказалась? И эта, Гена твоя, она кто?

– Я? – переспросила Ника. – Гена?.. – задумалась, вспоминая. – Понимаешь, я – модельер. От Бога…

* * *

Самый первый ее модельерский опыт случился лет в восемь, перед Новым годом. Бабуля накрахмалила ей на утренник марлевую «снежинку», обшитую елочным дождиком. Ника нарядилась и долго крутилась перед зеркалом, восхищаясь собой, красавицей. В этот момент в дом вбежала кошка Мышка с кровоточащим ухом и располосованным чьими-то злобными когтями боком. Ника, тогда еще, конечно, Верочка, схватила кису на руки, принялась утешать и гладить, а потом, как обычно, решила полечить кошачьи раны зеленкой. Смазала, подула, чтобы Мышке не щипало, и стала баюкать бедное животное.

– Веруня, – вошла бабуля, – одевайся, пора! Девочка радостно засуетилась.

– Дочка, что с костюмом? – Бабулины гла за просто вылезли из-за очков. – Ты вся в зеленке!

Вероника подошла к старенькому трюмо, оглядела себя и разрыдалась.

– Все! Все! – приговаривала она. – Меня не возьмут в снежинки! Зеленого снега не бывает!

– Переодевайся, – строго сказала бабуля. – Форму надевай. Сама виновата!

Продолжая рыдать, Верочка совершенно определенно сообщила, что ни на какой утренник она не пойдет. Потому что – самая несчастная на свете.

Бабуля, поуговаривав, ушла. Ей, как учительнице, не идти было нельзя.

Вероника, которая даже в младенчестве плакала часто, но коротко, тут же успокоилась и стала еще активнее крутиться перед зеркалом. Через пять минут вся крахмальная юбочка была сплошь усеяна яркими зеленочными горошинами. Между ними девочка добавила лилово-малиновых пятнышек какого-то другого лекарства и сбрызнула все это дело сверху йодом, который дал желто-коричневую кисею. На белокурые кудряшки выдумщица нацепила сразу три капроновых банта – красный, желтый и синий. Получилось очень нарядно!

– Верочка, – встретила ее учительница в школьном спортзале, – что это за костюм? Бабушка придумала? Как называется?

– Лето, – скромно потупилась девочка.

– Дети! Все посмотрите на Верочку! – вывела ее учительница под самую елку. – Она пришла к нам из солнечного кувандыкского лета. И теперь у нас на утреннике среди зимы есть настоящая цветочная полянка!

Дети загомонили, обступили, стали трогать руками разноцветную юбочку. Даже песни хороводные петь перестали. Бабуля, стоявшая в сторонке, увидав внучку, сначала онемела, потом протерла глаза, но близко подходить не стала – так и улыбалась в сторонке.

Утренник пошел своим чередом, и Дед Мороз мало того что сделал вид, будто тает от жары рядом с Верочкой, так еще и вручил девочке кроме обычного кулька с подарком еще и специальный приз – новый дневник. За самый лучший карнавальный костюм.

Когда победительница шла получать приз, все дети ей громко хлопали. Верочке это ужасно понравилось! Тогда-то она впервые поняла, как хорошо быть знаменитой. В то время она начала потихоньку шить. Сначала придумывала наряды куклам, а потом стала кое-что делать для себя.

Тем более что на уроках домоводства в школе учили, как правильно.

Это уже потом, став старше и умнее, она твердо решила, что будет именно модельером, или, как она сама говорила, кутюрье, именно так, с прононсом, грассированием и длинным оконечным «Е», переходящим в восторженное «О-О».

Ко времени окончания пединститута Ника вовсю сама конструировала наряды, не отставая от новейших веяний ни на йоту! Допустим, сшила на лето сиреневый балахон. Просто взяла отрез штапеля, завалявшийся у бабули, разрезала на два прямоугольника, стачала по бокам, оставив прорези для рук, то же самое сделала на плечах. Кувандыкские подружки ее на смех подняли: шить не умеешь – не позорься! Ника, однако, стойко отходила в своем изобретении всю жару.

А на Рождественских встречах по телевизору сама Пугачева явилась при всем народе именно в таком балахоне. Только в расписном. «Батик» называется.

– Бабуль, смотри, – поразилась Ника. – У меня слизала!

– Дочка, – построжела бабуля, – ты на Пугачиху-то не греши! Когда ей наряды себе шить? Ее одевает этот, маленький такой, патлатенький…

– Юдашкин, что ли?

– Вот! – кивнула бабуля. – Он!

– Где интересно Юдашкин мог мой балахон увидеть? Разве он у нас в Кувандыке был?

– Может, и был. Инкогнито… – Бабуля задумалась. – У Гоголя Николая Васильевича такой случай хорошо описан. Или подсмотрел кто, да и доложил. Наши-то, кувандыкские, в Москве часто бывают. Могли на концерте Пугачевой рассказать, когда букет дарили. А уж она Юдашкина надоумила. Под балахоном-то никакой жир не видно! Ей небось диеты опостылели хуже смерти!

Или еще был случай. Поехала Ника с девчонками в соседний город, Медногорск, на цыганский концерт. Подруга Катя надела белые брюки. Автобус на ухабе сильно мотануло, и Катька, не удержавшись, проехала белоснежным джинсовым боком по заднему сиденью. А там кто-то кусок березовой жвачки оставил. Ну, черной такой, как гудрон, которую в деревнях для очистки зубов старые бабушки варят.

Жвачка на жаре расплавилась, к дерматиновому сиденью прикипела. Потому и отпечаталась на белых Катиных джинсах черной липкой полосой.

– Все, сходила на концерт! – разревелась Катька. – Джинсы выбрасывать надо, мать убьет!

Заскочили к медногорской подружке – застирать. Никак!

Вероника чуток поразмыслила, взяла ножницы – все равно джинсы выбрасывать, – вырезала попорченные куски ткани, края дырок размахрила, будто они старые. Сняла с шеи гипюровый шарфик, тоже белый, в мелких розочках. Подложила шарфик с изнанки джинсов, прямо под дырки, и быстренько мелкими стежками все это сметала.

Пришли на стадион. Народу – два города съехалось. Катька как в своих джинсах по полю пошла… А нога загорелая сквозь кружева просвечивает.

– Катюха! Давай к нам! – орут медногорские.

– Катька, мы тебе место оставили! – голосят земляки.

Короче, начало концерта задержали. На трибунах из-за Катьки драка началась. Красота, конечно, страшная сила.

А в ноябре на осенней демонстрации моделей из самого Парижа вдруг…

Одна за другой… из всех домов моды… со всего мира… Как пошли! У одной – кружевные вставки на бедрах, у второй – на рукавах. У третьей – на штанине, как Ника сделала…

Короче, на покорение Москвы ехала не зеленая восторженная девица, а вполне состоявшийся, зрелый художник. Правда, кроме самой Ники да тети Вали, никто пока об этом не догадывался. Ну и что? Зато какой сюрприз потом для всех будет!

И начался победоносный штурм столицы.

День, два, неделя, месяц…

Дальше приемных или охраны ни к одному модельеру девушку так и не пустили. А у Славы Зайцева даже охрана вниманием не удостоила. Через хитрое переговорное устройство сообщили, что мэтр в ее услугах не нуждается и нуждаться в ближайшие сто лет не будет.

Можно, конечно, было и отчаяться. И с горя повеситься. Или кинуться в Москва-реку. Но Ника за этим сюда, что ли, приехала? Речки-то, поди, везде имеются, и не такие загаженные, а повеситься она и в старости успеет. Куда спешить?

В очередной раз тихо прогуливаясь возле Дома моды Балдашкина, Вероника увидела огромную толпу раскрашенных и расфуфыренных девиц. Оказалось – кастинг. Ура! Сейчас она проберется внутрь вместе с претендентками, найдет Балдашкина, а там…

Девушка присела на скамейку, достала портфолио, который всегда таскала с собой. Портфолио представлял собой громадных размеров альбом с двумя переплетенными свадебными кольцами на обложке и с россыпью гламурных розочек на страницах внутри. Ничего более пристойного в кувандыкском магазине не нашлось, да и по размеру этот фолиант был вполне подходящим, чтобы отразить все богатство и разнообразие Никиной коллекции.

Конечно, кувандыкская аристократия, демонстрировавшая на фотографиях ее модели, выглядела не очень по причине избыточного веса и особенностей фигур, к подиуму таких бы и близко не попустили. Но уж что есть, то есть. Зато целый раздел – пляжных и вечерних туалетов – представляла на фото сама автор, и вот этот раздел был, по мнению Ники, хоть куда! Хоть в «Космополитен», хоть в «Базар», хоть прямо на телеэкран. Девушка на фотографиях выглядела загадочной, утонченной и очень сексуальной. По крайней мере, именно так говорили все, кто эти фото видел. Ника была с этим согласна.

Толпу красавиц загнали в какой-то зал, и Вероника сразу же занялась обследованием входов-выходов, в надежде найти прямой путь к Балдашкину. Увы! Двери, все до одной, оказались, во-первых, без ручек, а во-вторых, тривиально закрытыми.

Ладно, не сдавалась девушка, ведь когда-нибудь кто-нибудь в какую-нибудь из этих дверей выйдет или войдет?

И вдруг – неожиданность – претенденток стали выпускать пятерками сразу на просмотр.

Когда подошла ее очередь, выяснилось, что претенденток отправляют вовсе не к мэтру, а к визажисту, чего Нике совсем не требовалось.

Манерный общипанный парень, окруженный баночками, коробочками, кисточками, едва взглянул на Нику и, растягивая гласные, будто ему лень было говорить, произнес:

– Гла-а-за смо-о-й.

– В смысле? – не поняла девушка, на всякий случай демонстративно похлопав пушистыми белыми ресницами.

– Чем ресни-ицы нама-азала? – лениво ткнул ей кисточкой в лицо визажист. – Масляной кра-аской?

Вероника презрительно посмотрела на этого маляра-штукатура и в тон ему протянула:

– Не-ет, это-о нитроэма-аль!

Визажист не глядя мазнул по ее щекам припудренной кисточкой.

– Убери свой секонд-хенд! – Оттолкнула его руку будущая слава мировой моды.

– Слушай ты-ы, снежи-инка деревенская, – скривился штукатур, – ты щас довыпе-ендриваешься. Охрану позову-у, выкинут как кошку блоха-астую…

Выкидывание в данный момент в Никины планы не входило, поэтому она смирила собственную гордость и дала себя изуродовать: напудрить, накрасить ресницы, наложить румяна и помаду. Правда, в зеркало после этого смотреться не стала, поберегла и так измотанную нервную систему.

Лицо немилосердно чесалось, глаза, щедро испачканные тушью, все время норовили закрыться, к тому же в своей пятерке Вероника оказалась самой мелкой. Любой из четырех своих коллег она спокойно могла спрятаться под мышку. Даже на каблуках. Вдобавок она так и не удосужилась выяснить, куда же все-таки они номинируются. Но и это ее не смущало. Каждому, как говорится, свое. Поэтому в зал, где претенденток ожидала высокая комиссия, девушка вошла, гордо прижимая к груди заветный портфолио с розочками.

– А эту коротышку кто пустил? – брезгливо поморщился Балдашкин, сидевший за столом в окружении величественных теток.

На сами его слова Ника внимания не обратила, в голове билось одно, восторженное: он ее заметил! Выделил! Поэтому, не теряя времени на чепуху, она бодро шагнула вперед, бухнула на стол перед мэтром заветный альбомище.

– Что это? – взвизгнул Балдашкин и вместе со стулом отскочил от стола. Будто перед ним бросили бомбу, которая немедленно взорвется.

– Да не бойтесь! – успокоила всех Вероника. – Я не шахидка, я – модельер, а это – мои работы. – И скромно потупилась, ожидая восторженной реакции собравшихся.

Тетка, сидевшая от Балдашкина слева, пошла красными пятнами, невнятно залепетав:

– Простите… Я… Она… шестьсот человек… пропустила…

– И вы не переживайте! – улыбнулась ей девушка. – Мне ваш кастинг даром не нужен!

– А что же вам нужно? – сварливо поинтересовался Балдашкин. И куда-то в сторону крикнул: – Охрана!

– Ой, да ладно вам! – прощающе махнула рукой Ника. – Я сама сейчас уйду. Только дайте мне слово, что посмотрите мой портфолио.

Балдашкин потер рукой лоб:

– Вы где-то учились?

– Конечно! – гордо кивнула Вероника. – Я закончила ОГПУ.

– Что? – Балдашкин напряженно замер. А вместе с ним и вся комиссия.

– О – Г – П – У! – раздельно и четко повторила девушка. – Неужели не слышали? Такой вуз известный! С тридцать седьмого года существует.

– Хорошо, я посмотрю ваши работы, – внезапно побледнев, согласился Балдашкин. – А сейчас, – он повелительно махнул рукой, – освободите помещение.

Ника ему это простила. Чего обижаться? Все равно вместе работать, а тут столько народу каждый день, и всякий норовит проникнуть в мир моды с черного хода, по блату. Не все ведь могут, как она: раз! – и портфолио на стол. Товар лицом! Смотрите, наслаждайтесь!

* * *

На следующий день ровно в девять утра Ника стояла на пороге Дома моды.

– Мне Балдашкин назначил, – важно сообщила она охраннику.

Тот пристально оглядел девушку:

– Во-первых, он раньше двух не появляется, а во-вторых, он сегодня утром улетел в Париж.

– Как? – не поверила Ника. – А я? Я… я портфолио ему оставляла…

– Альбом, что ли?

– Ну да…

– Чудной такой, с розочками и колечками?

– Ну! – Вероника обрадовалась. Раз даже охрана знает про ее портфолио, значит… Когда же они успели всем про нее рассказать? Девушка польщенно улыбнулась. – Вам понравилось?

– Я этим баловством не интересуюсь, – отрезал секьюрити. – А розочки твои только что видал, уборщица ругалась, что здоровенный альбом в мусорку запихали – не достать.

– Как в мусорку? – Свет вокруг стремительно померк, уступая место вечным холодным сумеркам, и ноги отчего-то перестали чувствовать опору.

Когда в глазах снова забрезжил свет, Вероника обнаружила себя прислоненной к шершавой стене на ступеньках Дома моды. Рядом с ней лежал портфолио. Немножко помятый, но вполне целый. При более пристальном осмотре оказалось, что там не хватает нескольких страниц.

Этот удар судьбы девушка перенесла стойко. Добрая тетя Валя убедила, что всякие неудачи непременно сменяются большим успехом, надо только надеяться и ждать.

Ждать Ника умела, только вот деньги, скопленные на пошиве эксклюзивных нарядов для кувандыкских модниц, растаяли, как первый снежок под осенним солнышком, поэтому пассивное ожидание триумфа пришлось отложить до лучших времен и выдвинуться на поиски работы, чтобы не висеть обузой на шее доброй, но не очень состоятельной тети Вали.

Как-то она покупала в киоске у дома китайскую лапшу быстрого приготовления – дешевле ничего не нашлось, – и черноусая низколобая личность, высунувшаяся в широкую форточку, вдруг спросила:

– Эй, снегурочка, работа не нужна?

– Нужна! Нужна! – радостно закивала Ника.

– Давай ко мне в ночную смену. Полторы тыщи платить буду!

Ника быстренько прикинула, сколько трехрублевой лапши можно купить на эти деньжищи, и не думая согласилась. Так и пошло. Днем она по-прежнему искала пути в заманчивый и таинственный мир моды, а по ночам торговала в кособоком ларьке.

В одном из модельных агентств славный паренек, безуспешно пробивающийся в модели, открыл ей страшную тайну:

– Без денег не пробьешься. У тебя одна дорога – удачно выйти замуж. Например, за олигарха. Тогда от твоих коллекций все будут просто пищать!

«Что ж, пожалуй, этот добрый человек прав, – поразмыслив, решила Ника. – Другого пути нет. Замуж так замуж и – на подиумы!»

Но как? Где найти этого олигарха?

* * *

Следующие несколько дней Вероника посвятила поискам, теоретическим изысканиям и тщательному научному изучению мира настоящих олигархов, неизведанного и космически далекого от ее нынешних реалий. Вместо китайской лапши она покупала тягучие нудные журналы про финансы, политику, нефть, металл. Вглядывалась в цветные портреты на обложках и черно-белые снимки внутри, искала тщательно замаскированные сведения о личной жизни.

Когда курс теоретической подготовки был окончен, наступило время практических действий.

Основную часть дня Ника проводила в якобы легкомысленных прогулках возле фешенебельных офисов, расточая ослепительные улыбки всем мужчинам, входящим и выходящим из солидных дверей. Увы, хозяева жизни вечно спешили, их сопровождали целые толпы равнодушных бритоголовых головорезов, именуемых охраной, бесцеремонно оттеснявших девушку с олигархического пути. Поэтому олигархи своего счастья просто не замечали.

Через неделю, прошедшую откровенно впустую, Ника сообразила, что пора менять тактику. В каком-то кино она видела, как простая сельская девушка с американского ранчо случайно попала под колеса дорогой машины, хозяин которой сначала испугался, а потом влюбился и женился. Ника все тщательно взвесила, обдумала и решила поступить точно так же.

В один из последних ноябрьских дней, когда девушка быстрыми перебежками, чтобы не замерзнуть, двигалась в сторону примеченного офиса, вывеска которого показалась ей вполне подходящей – «Газпром», она действительно угодила под машину. Глупо, бездарно, метрах в трехстах от намеченной к замужеству площадки.

Машина, серебристая, ладная, блестящая, как раковина, начищенная содой, двигалась очень странно: какими-то рваными зигзагами, выписывая на дороге странную синусоиду.

Вероника остановилась прямо посередине яркой зебры, прикидывая, куда серебристое ландо вильнет в следующую секунду. Решила, что влево, а машина вдруг поехала совершенно прямо. Ника закричала, замахала руками, приковывая внимание странного водилы, и очнулась уже на бордюре. Короткая светлая, искусственной кожи юбка, треснув по шву, задралась на живот, на колене – огромная дырища (колготки, между прочим, были последними), а тонкий длинный каблук от одного из белых испанских сапожек купленных за бешеные деньги на распродаже в универмаге «Московский», почему-то оказался зажат в руке…

Сначала Ника просто до ужаса обрадовалась: повезло! Но…

– Боже! Что с вами? Вы живы? – Автоубийца в белой норковой шубе, явно женского пола, страшно и громко перепуганная, кудахтала, как десяток всполошенных куриц.

Вполне осознав масштабы трагедии: сапоги всмятку, колготок нет, юбки – тоже, а главное, никаким олигархом и не пахнет, – Вероника решила умереть, не приходя в сознание.

– Господи! Да скажите хоть слово! Или вы немая? – Убийца неловко потянула лежащую Нику за курточку, пытаясь пристроить ее за автомобиль, то есть скрыть от любопытствующей проезжей части; стильная, искусственного меха парка, пошитая по лекалам «Бурды», громко треснула и разъехалась по боковому шву.

– Милочка, дорогая, гражданочка, девушка… Ну, пожалуйста, вставайте! Асфальт же холодный, застудитесь! Пройдемте в машину!

Лежать голой попой на дороге и впрямь было неуютно. И мокро. И холодно. Но что неудобства, когда только что закончилась жизнь?

«Белая норка» засуетилась еще пуще: уцепила Нику за плечи, поднатужилась – и впихнула прямо лицом на заднее сиденье машины. Помогая себе коленями, засунула бездыханное практически тело дальше в салон, подняла, согнув в коленях, остававшиеся еще на асфальте Никины ноги и захлопнула дверцу. Беспомощно упираясь лбом и носом в мягкую светлую кожу сиденья, с бесстыдно задранными над голой попой ногами, Ника очень ярко представила себя со стороны и громко взвыла. Обида, унижение, боль, страх, несбывшиеся мечты и утраченные иллюзии выплакивались бурно, с всхлипами и вскрикиваниями.

* * *

Горе-водительница, решив, что основная часть работы по спасению сбитой девушки успешно завершена, посчитала излишним дальнейшее пребывание на месте трагического происшествия и, резко газанув, унеслась в невидимые толпе дали. Крутя баранку и изредка оглядываясь на рыдающую жертву, «норка» чертыхалась и расстроенно приговаривала:

– Ну, что же ты так убиваешься? Жива ведь, не насмерть же я тебя сбила! До свадьбы заживет!

Ника же, как никогда отчетливо понимая, что свадьбы с олигархом, а значит, и вожделенной модельерской славы ей теперь вовек не видать, принималась рыдать еще сильнее.

Наконец машина прекратила свою бессмысленную гонку по Москве и встала. «Норка» обернулась к пребывающей в шоке пассажирке и ворчливо спросила:

– Куда тебя везти-то?

– Как куда? – на минуточку пришла в себя жертва. – В больницу! И милицию вызвать не забудьте, чтобы протокол материального ущерба составить.

«Норка» задумалась. Видимо, такой поворот событий не вписывался в ее стройные планы. Она достала из белой же сумочки флакон с духами, не жалея, побрызгалась.

«Французские!» – оценила Ника.

Следом из той же сумочки была извлечена синяя перламутровая пудреница с золотыми буквами «Ланком».

«Богатая, – поняла девушка. – И машина, наверное, тоже французская».

Почему-то эта мысль удивительно пришлась ей по сердцу: осознание того, что она передвигается по Москве на этом серебристом, изысканном, как Елисейские поля, мустанге, грело необычайно.

– Давай знакомиться! – сладким голосом произнесла «норка». – Генриетта! Надеюсь, мы станем подругами!

– Вероника! – Пострадавшая, как и полагается, протянула новой знакомой ладошку, но тут со стыдом увидела, что рука вся в грязи и застывших уже кровавых царапинах.

Генриетта тоже углядела Никины травмы.

– Слушай, ну как же тебя такую грязную в больницу везти? Ведь и не примут! Давай заедем к тебе, помоешься, переоденешься, а потом отвезу тебя, куда скажешь.

– Мне некуда ехать и не во что переодеваться, – уныло доложила жертва. – Я приезжая, живу у тетки, если она меня в таком виде встретит, то сначала вам глаза выцарапает, а потом в милицию сдаст.

Генриетта снова задумалась:

– Что же делать? Ладно! – на что-то решившись, махнула она рукой. – Мужа дома нет, поехали ко мне! Умоешься, переоденешься…

– Во что? – искренне поинтересовалась Ника.

– Найдем что-нибудь! Размеры у нас одинаковые…

И Гена, как для простоты разрешила она себя звать, развернувшись, помчалась совершенно в другую сторону.

Такую квартиру, как была у Гены, Ника не видела ни разу!

Громадных размеров, наверное, как бабушкин огород, зала сверкала ослепительной белизной изысканной мебели, манила к себе пушистым белым же ворсом роскошного толстого ковра, источала прохладу блестящими разлапистыми листьями никогда не виданных растений в белых кадках. То есть, гостья это сразу оценила, в гостиной присутствовали всего два цвета – белый и зеленый. Идеально сочетаясь друг с другом, они создавали ощущение немыслимого простора, чистоты и уюта.

– Ванная! – открыла дверь хозяйка. – Душ. – Она указала на прозрачную овальную капсулу, внутри которой виднелись три, нет, четыре отдельных душевых шланга, предназначенных, как мигом стало ясно, для массажа. – Мойся, сушись, вот фен, а я пока одежду тебе подберу.

Восхищенная изысканной роскошью ванной, которая тоже напоминала гостиную, только меньше размером, Ника даже не стала закрывать дверцу душевой кабины, чтобы вдоволь налюбоваться. Поэтому, когда она наконец вышла из душа, оказалась, что сильные водяные струи, которыми она себя массажировала, наделали на ослепительном полу ванной изрядное количество луж.

«Ну вот, – огорчилась девушка, – такую красоту испортила! Что хозяева скажут?» И, не вытираясь, принялась искать половую тряпку, чтобы уничтожить следы собственной неаккуратности. И вдруг лужи стали чудесным образом исчезать. Сами! Ника приникла к странно теплому, будто греющемуся изнутри полу, пытаясь разгадать эту загадку, и в этот момент в ванную вошла Гена.

– Что? – испугалась она, увидев распластавшуюся на полу голую купальщицу.

Ника негромко, но очень натурально застонала: не признаваться же в истинной причине полового интереса!

– Вставай, вставай, – засуетилась хозяйка. – Сейчас я тебе корвалола накапаю!

«Зачем мне корвалол? – молча изумилась Ника. – Что я, сердцем ударилась?» Но возражать на всякий случай не стала и послушно проглотила горьковато-мятную жидкость. Первый раз в жизни, кстати.

– Пошли! – Не дав больной прийти в себя после сердечного приступа, Гена уже тащила ее в спальню.

Конечно, если бы спальня попалась ей первой, еще до гостиной и ванной, Ника бы просто обомлела от роскошных, во всю стену зеркал, голубого пушистого покрывала на безразмерной кровати, голубого же ковра и одинаковых цветом шкафов. Но, поскольку запас восторга у любого человека не безграничен, эти новые впечатления девушка пережила гораздо спокойнее. К тому же то, что она увидела прямо на кровати, поразило ее куда больше.

Гора разнообразной одежды и несколько коробок с обувью.

– Давай примеряй, а мне позвонить надо! Вначале Ника, конечно, просто поперебирала одежду.

«Известные марки. Дорого. Модно. Стандартно, – сделала она профессиональный вывод. – Надо мерить».

* * *

– Да, конечно, я в себя прийти не могу! – слышался взволнованный голосок хозяйки. – Разве ЕВРик заслужил такое? Он же ее практически с панели подобрал! Умыл, одел, дал детей завести! А она? Бедные близнецы! Совсем малютки! Без матери, без няни, хотя какая она им мать? Матерью у них был Ропшин. Это при его-то занятости! Ну не идиотка? Бросить одного из богатейших людей России! Сбежать в гарем!

Ника насторожилась, хотя примерку, впрочем, не прекратила: она всегда умела делать несколько дел сразу.

– Конечно, помогу чем могу! – уверила неизвестного собеседника Гена. – Отвести детей в школу, забрать. Посмотреть, правильно ли они сделали уроки. Бедные малютки! – И Генриетта весьма натурально всхлипнула. – На то мы и друзья, чтобы поддерживать друг друга в горе!

Ника как раз натягивала второй сапог. Замшево мягкий высокий ботфорт сидел на ноге идеально! «Каблук бы чуть выше», – подумала Ника. И тут ее будто повторно головой ударили!

Один из богатейших людей России? Брошенные малютки? Сбежавшая жена? Да это же… Это же как раз то, что нужно!

Девушка так и села в одном сапоге, уткнувшись лицом во второй, чтобы лучше думалось.

– Опять плохо? – влетела Гена. – И корвалол не помог?

– Вызови, пожалуйста, врача, – сдавленно попросила Ника. – У меня, кажется, сотрясение мозга. Я сознание все время теряю.

– Глупости какие! – явно испугалась автомобилистка. – Какое сотрясение? У тебя что, образование есть?

Связь между сотрясением мозга и образованием Ника не уловила совершенно, но послушно ответила: да, мол, есть, высшее педагогическое. И если бы она, Генриетта, с ее связями помогла Нике устроиться по специальности, то, может, и здоровье бы сразу на поправку пошло, и в милицию бы обращаться не пришлось.

– В школу, что ли? – презрительно осведомилась хозяйка. – Так там у тебя будет вечное сотрясение!

– Можно и не в школу. В какой-нибудь приличный дом, например. Домработницей. А лучше – бонной… – потупила глаза Вероника. – Я ведь как раз шла к директору «Газпрома» на собеседование, хотела устроиться к нему гувернанткой. А тут вы меня и сбили… – Раненая всхлипнула.

– К Ляхиреву, что ли? – оторопела Гена. – У него дети старше меня…

– Не знаю, – скромно пожала плечами Ника. – Может, от второго брака?

– Конечно, – задумалась Гена. – Все может быть. У этих олигархов… Стой! – вдруг выкрикнула она. – Есть! Есть дети, которым нужна бонна! Или гувернантка. Короче, нянька. Ты про Ропшина что-нибудь слышала?

Вероника развела руками.

– Ропшин – банкир. Страшно богатый, молодой, красивый… – Гена мечтательно закатила глаза. – От него сбежала жена. С арабским шейхом. Вся Москва на ушах стоит. А детей Ропшин не отдал. Чего не отдал? Ну, короче, дети есть, а няни нет. ЕВРуша в шоке.

– А Евруша – это…

– Евгений Викторович Ропшин, ЕВР. Аббревиатура такая. Евриков у него – куры не клюют, а детей всего двое. Называется, почувствуйте разницу. Сопли высморкать некому! Вот сейчас поеду…

– Вы? – не поверила Ника. – Вы вся такая воздушная, тонкая, изысканная… Вам бы женой его быть…

Как оказалось, жертва ДТП попала в самую что ни на есть правильную и болезненную точку. Глаза Гены звездно заблистали, щеки красиво разрумянились.

– Я уже работаю над этим вопросом, – призналась хозяйка. – Но пока я замужем.

Замужество, как выяснилось из дальнейшего Гениного рассказа, было ее исключительным хобби. Как натура творческая и ищущая, она никак не могла остановиться на ком-то одном. Выйдя замуж в очередной раз, вдруг обнаруживала на своем горизонте объект лучше, выше, достойнее и снова бросалась в бой на покорение очередной брачной вершины.

– Он обязан стать моим мужем! – заявила Гена. – Я как раз обдумывала различные варианты, загляделась на рекламный щит его банка и сбила тебя. Ну, разве я виновата, что люблю? – капризно надула она перламутровые губки. – Должна же я использовать свой шанс!

«Нет, милая моя, – мысленно, но крайне решительно оборвала ее Ника. – Этот, как там его, ЕВРуша – мой шанс! Зря, что ли, я такие страдания приняла? На голом асфальте под колесами машины! На всю Москву голой задницей сверкала! Случись такое в Кувандыке, со стыда полгода бы на улицу показаться нельзя было».

– Так, – продолжала вслух размышлять Гена. – Я могу тебя рекомендовать Ропшину как опытную бонну. Пожалуй, если сказать, что я тебя от самого Ляхирева сманила, ЕВР точно клюнет! Ну а ты прикинешься скромницей. Глазки в пол, голосок тихонький… И одеться надо как можно незаметнее! Подобрала что-нибудь?

* * *

Отложенную Никой одежду Гена забраковала как вызывающую.

– Ропшин должен в тебе увидеть скромную бедную интеллигентку, а не секс-бомбу. Ясно? Вот эти брючки и вот этот свитерок, чтоб все было прикрыто.

Одежда Нике страшно не понравилась: ноги от природы у нее были очень красивыми, а грудь – еще лучше. Зачем же красоту прятать? Однако, как девушка практическая, она поняла: не время спорить, а тем более – демонстрировать физические прелести. Вот войдет в дом, освоится, а уж тогда…

Они снова погрузились в Генино серебристое чудо и понеслись по Москве. В одном из переулков Ника вдруг догадалась спросить:

– А ничего, что мы без звонка едем? Вдруг его дома нет?

– Господи! – заорала Гена. – Как я могла!

При этом высоко всплеснула руками, совершенно забыв о руле, и серебристый автомобиль так откровенно вильнул на скользкой дороге, что чуть не врезался в смирную бело-синюю машину ДПС. Наперерез Гене тут же бросился гаишник, замахал как ненормальный полосатой дубинкой. Пришлось остановиться. Ника утробно застонала, закатив глаза от немыслимой боли, задрала брючину, выставив перебинтованное колено. Гена смахивала с ресниц сочувственные слезы, не в силах сдержаться при виде страданий подруги…

– Понимаете, мы спешим в больницу, а ей внезапно стало плохо, – срывающимся голосом объяснила нарушительница. – Я перепугалась, полезла в сумочку за лекарством…

Ника исторгла громкое «о-о-о» и привычно потеряла сознание.

Милиционер торопливо козырнул и указал дубинкой на «кирпич»: мол, езжайте под знак, пока еще есть возможность помочь умирающей девушке.

Когда свернули за угол, Гена, придирчиво взглянув на продолжающую стонать спутницу, раздумчиво сказала:

– Пожалуй, я тебя недооценила. Ты сообразительная. Ропшин, он, конечно, лох, обязательно купится! Только в обморок при нем не падай, держи себя в руках. А то решит, что у тебя эпилепсия. Мы с тобой так тихонечко, ненавязчиво в доме обоснуемся, а потом – честным пирком да за свадебку.

Она разулыбалась, расцвела – похоже, мысль, только что озвученная, нравилась ей чрезвычайно. Нике, что характерно, тоже, только за свадебным столом в белой фате она видела исключительно себя.

– И знаешь что, – продолжала думать вслух Гена. – Ты там будь внимательнее. Кто к Ропшину пришел, зачем, кто звонил, как он разговаривал…

– Промышленный шпионаж, что ли? – ужаснулась Ника.

– Боже! – выдохнула Гена. – При чем тут промышленность? Я же в этом ничего не понимаю! Личное, только личное, уяснила? Особенно что касается телок.

– Каких телок? – совсем расстроилась Ника. – Он что, еще и фермер?

– Похоже, я тебя переоценила, – снова вздохнула Гена. – Телки – это тетки, которые вешаются на шею ЕВРуше. Сленга не знаешь?

– Откуда? – наивно пожала плечами Ника. – Я же педагог!

– Вот и применяй свои педагогические навыки. Детьми можешь не заниматься, они и так умные. Главное – Ропшин. Он не должен выскользнуть из наших рук!

Ника с удовольствием кивнула и на всякий случай, чтобы закрепить успех, еще раз потеряла сознание. Теперь уже настолько натурально (опыт – великая штука!), что Гена по-всамделишнему перепугалась, засуетилась и наконец-то позвонила банкиру. По ее словам, которые Ника внимательно слушала, не приходя в сознание, выходило, что Ника – единственный человек, который может утешить несчастных малюток, обеспечить им уход и ласку, а также необходимое эстетическое и социальное воспитание.

Через двадцать минут они входили в чистый и красивый подъезд с суровым швейцаром при входе.

* * *

– Проходите, располагайтесь, – вежливо поприветствовал их довольно молодой, едва за сорок, черноглазый и черноволосый мужчина. – Вероника Владиславовна, – Ропшин сразу запомнил ее сложное имя, – а опыт работы с детьми у вас есть?

– Конечно, – серьезно кивнула Ника. – Пять лет школы. Последний год я была завучем по внеклассной работе. – И она достала из сумочки трудовую книжку, которую на всякий случай постоянно носила с собой.

Ропшин книжку внимательно изучил, видно было, что Никина высокая должность его впечатлила. Еще раз внимательно взглянул на претендентку и позвал детей.

Рыжий Петр и кудрявая черноволосая Марфушка понравились Нике с первого взгляда. Они влетели в гостиную, хохоча, на ходу поддавая друг другу подзатыльники, а следом за ними ворвались две огромные собаки.

Одна поменьше, рыжая, в тон мальчику, а вторая, огромная, такая же черноволосая и кудрявая, как девочка.

«Вот это да! – про себя присвистнула Ника. – Значит, в благородных домах даже животных в масть подбирают!»

Собаки затормозили посередине комнаты вместе с детьми, настороженно обнюхали воздух, подошли к Генриетте. Рыжая громко фыркнула, а черная так же громко зевнула, и оба пса направились к Нике. Девушка, честно сказать, обмерла. Таких здоровенных и лохматых дворняжек в Кувандыке не водилось, так, брехливые кривоногие недомерки… Рыжая подошла совсем близко, Нику даже обдало ее горячим дыханием, приветливо крутнула хвостом и положила громадную голову прямо на колено. Вероника вторично страшно перепугалась, но машинально опустила руку и робко погладила собаку по голове. Тут же рядом, у второго колена, оказался черныш. И тоже положил голову. Пришлось опустить и вторую руку.

– Признали! Признали! – завопили дети. Ропшин смотрел на создавшуюся картину с -нескрываемым удовольствием. А потом сказал:

– Вы их не очень-то поощряйте! Они наглые и избалованные.

«Господи, как же можно так чужому человеку о родных детях?» – неодобрительно подумала Ника.

– Ничего не наглые! – тут же заорали двойняшки. – Они просто сразу хороших людей чувствуют! Вон, к Генриетте Леопольдовне никогда не подходят!

Гена натужно улыбнулась, а хозяин смущенно крякнул.

– Как вас зовут? – спросила девочка.

– Вы, правда, будете нашей гувернанткой? – перехватил инициативу мальчик. – А пойдемте, я вам новую компьютерную игрушку покажу!

Ника вопросительно посмотрела на Ропшина, тот едва заметно кивнул, разрешая.

Через несколько минут одним глазом Ника следила за бурно разворачивающейся на мониторе погоней инопланетных монстров за отважным космонавтом, вторым же глазом косила на роскошную куклу, принесенную Марфой. Кукла была отчего-то совершенно голой.

– Папа вчера купил! – похвасталась девочка.

– А что же она у тебя без одежды? – удивилась Ника.

– Да я ее раздела, чтобы искупать, а Анжи платье сжевала. У, бесстыжая! – щелкнула она по носу рыжую любопытную морду, лохматившуюся рядом.

– Лоскутки ненужные есть? – машинально поинтересовалась Ника.

– Конечно! – Через секунду девчонка приволокла увесистый пакет с дорогими отрезами. – Это от мамы осталось, все равно папа выбросит!

– Ножницы, нитки?

Петруша перешел на третий уровень игры, о чем громогласно оповестил присутствующих. А красавица кукла уже примеряла новый наряд: роскошную парчовую юбку и кисейную блузку-разлетайку.

– Здорово! – восхитилась Марфа. – А что вы еще можете?

– Я все могу! – гордо ответила Ника.

– Да? – заинтересовался, не отрываясь от компьютера, Петр. – А яблоко съесть можете?

– В смысле? – не поняла Ника.

– Вот, видите, яблоко лежит, – показал мальчик на роскошный розово-желтый плод. – Мне его надо съесть. Папа велел, чтобы железо в организм поступало. А меня от яблок тошнит!

– Так, может, сестренка поможет? – улыбнулась Ника.

– Еще чего! – возмутилась Марфа. – Я свое уже съела!

Честно говоря, Ника сейчас съела бы не только яблоко! Опостылевший пакетик китайской лапши переварился в ней еще рано утром, а с тех пор ни крошки в рот не попало. Это при таком-то количестве серьезных душевных и физических лишений. Но Ника все же была опытным педагогом и понимала, что в незнакомом доме начинать с поедания детских витаминов не следует.

Она взяла в руки гладкое прохладное яблоко, откусила от него большой кусок. Подмигнула Пет ру и поднесла к раскрытой пасти рыжей собаки. Пасть клацнула и просительно открылась снова. Тут же рядом образовалась вторая пасть, такая же огромная, только черная. Второй откушенный кусок Ника сунула в нее. Еще раз – рыжей, снова – черной. Яблоко стремительно уменьшалось. Петр захлопал в ладоши. А Марфа заинтересованно спросила:

– Как это вам удалось? Мы сто раз пробовали, они нюхают и выплевывают!

– Уметь надо! – весело подмигнула Ника.

– А когда вы к нам жить переедете? – поинтересовалась покоренная Никиными талантами Марфа.

– Не знаю, – развела руками потенциальная няня. – Меня еще и на работу никто не взял.

– Возьмет! – серьезно уверил Петр. – Если мы ЕВРу скажем, что надо, он так и поступит.

И в этот момент появился он сам. Испытывающе окинул глазами комнату, счастливые лица детишек, довольные мордахи собак.

– Ну, как вы тут поладили?

Гостья промолчала, а Петр тут же выпалил:

– Мы хотим, чтобы Ника осталась у нас жить! Ника, – повернулся он к девушке, – скажи, что ты готова!

– Сын, что за фамильярность? Какая Ника? Вероника Владиславовна и исключительно на «вы»!

– Да бросьте вы, Евгений Викторович, – махнула рукой Ника. – Им имен-отчеств небось в школе хватает! Хоть дома-то дети должны от этого официоза отдыхать? И на «вы» ко мне обращаться не надо, что я, старуха, что ли?

ЕВР недоуменно расширил глаза, явно не ожидая такой отповеди, а на его руке тут же повисла Марфа.

– Папа, смотри, какой наряд Ника для Барби сшила!

ЕВР повертел в руках куклу:

– Это что, та самая, из-за которой ты рыдала два часа? Которой мы собирались платье в ателье заказывать?

Марфа радостно кивнула:

– Теперь никакого ателье не надо! Сами сошьем! Папа, можно я Нике ее комнату покажу?

– Ладно, дети, – пресек народные волеизъявления ЕВР. – Вероника Владиславовна еще не дала согласия у нас работать. Нам многое нужно обсудить. – И под недовольный ропот детей увел потенциальную няню.

* * *

Привел в ту же гостиную, где вальяжно устроилась разомлевшая Гена.

– Как вам дети?

– Замечательные ребята! – совершенно искренне улыбнулась Ника. – Петруша просто компьютерный гений, а Марфа – настоящая принцесса!

ЕВР счастливо расцвел.

– Если вы не против, я бы предложил вам поработать у нас. Сразу видно, вы очень опытный педагог! Надеюсь, месячный испытательный срок вас не обидит?

Ника метнула взгляд на Гену, та едва заметно кивнула.

– Я готова, – со скромным достоинством ответила девушка.

Вечером, собирая вещички, она рассказывала о небывалой удаче тете Вале.

Тетка смахивала с глаз непрошеные слезы счастья.

– Никуша, видишь, как мы все правильно с тобой рассчитали! Теперь главное в этом доме закрепиться. И тут надо действовать нетрадиционным способом.

– Как это? – Ника напряженно слушала, пытаясь запомнить все тети-Валины наставления.

– Мы привыкли к тому, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Так? – Тетя Валя вопросительно и важно посмотрела на Нику. – В твоем случае желудок отметаем!

– В смысле? – ахнула Ника. – Он что, на диете? То-то я думаю, олигарх, а такой стройный…

– Нет, девочка, я не о том. У тебя – педагогический статус, поэтому даже не пытайся заменить кухарку! Пусть хоть все с голоду поумирают! Внедришься в нутро семьи, поймешь что к чему, нащупаешь слабые струнки Ропшина, а потом мы на них и сыграем марш Мендельсона!

Ника прямо услышала этот марш! Красивый, радостный, сексуальный.

– А пока, – продолжала наставления тетя Валя, – запомни: главное – дети. Ты должна стать им другом, товарищем и братом! Матерью, в конце концов! Родной и единственной. Это будет справедливо!

Так она и оказалась в доме ЕВРа, огромной двенадцатикомнатной квартире, разместившейся на двух этажах в самом центре Москвы. Сначала Ника никак не могла сообразить, как можно жить в такой прорве комнат, позднее же, когда узнала, что у ЕВРа наличествует еще и загородный дом, поняла, что жить надо именно так и не иначе.

Свой план покорения ЕВРа она держала в строгой тайне, не признаваясь в истинных намерениях иногда даже себе самой.

Кроме отца и двойняшек, в доме появлялась приходящая по утрам кухарка. Жан, мажордом, вошел в дом ЕВРа уже при Нике, потому в домашней иерархии считался заведомо младшим.

С собаками вообще не было никаких проблем, потому что большую часть времени они молчали. Даже если и пакостили, сжирая какую-нибудь книжку из ЕВРовой библиотеки или его же туфли, то все равно молча. К тому же они были очень дружелюбными и игривыми, почти как двойняшки, и точно так же сразу полюбили Нику.

* * *

Отношения с ЕВРом у Ники складывались непросто. Дома он бывал редко, поэтому поначалу Ника его сильно стеснялась.

Первые пару месяцев ЕВР относился к ней довольно холодно, каждый раз за завтраком словно недоумевая, откуда она взялась в его квартире. Но, видя, как липнут к Нике двойняшки, как весело бывает по вечерам в доме, стал постепенно оттаивать, все чаще вступая в общие разговоры и даже иногда шумные игры. Ника этому обстоятельству чрезвычайно радовалась, пока не поняла, что ЕВР к ней просто привык. Как к горке с коллекционным хрусталем или как к одной из собак. Неважно какой.

– Теть Валь, – жаловалась Ника. – Он ко мне как к мебели относится! А женщину во мне не видит, что делать?

– Не торопись, деточка, – утешала мудрая тетя. – У этих аристократов все начинается с привычки. Значит, ты просто обязана стать его главной привычкой. Они же все консерваторы! Вот что он любит?

– К чаю булочки с изюмом.

– Вот! А ты что, хуже булочки? Нет! У него женщина есть? Тоже нет. А когда понадобится, кто перед глазами первым окажется? Вот. Да не просто женщина, а привычная и любимая, как булочка с изюмом! Тогда и надо не оплошать.

– Это как? – замирая, спрашивала Ника.

– Совет вовремя умный дать, помощь оказать. Ну и завлечь красотой, конечно. Хватит уже тебе по дому в свитерах да брюках ходить. У вас там что, холодно?

– Наоборот, жарко даже.

– Ну и ходи как на пляже.

Ника к мудрым советам прислушалась, брюки на юбки поменяла, свитерки – на скромные футболочки. И так это естественно все вышло, что ЕВР и не заметил.

Сколько бы еще времени тянулась такая волынка, одному Богу известно. Но тут как раз наступило Восьмое марта.

ЕВР находился в отъезде, и на общем семейном совете, в котором участвовали по случаю праздника исключительно женщины, было решено устроить вечеринку. Пригласили тетю Валю, Жан приобрел традиционные мимозы, Петр самолично накрыл стол, уставив его всем, что приготовила кухарка, и тем, что нашлось в холодильнике. Врубили на полную громкость музыку!

По случаю праздника и отсутствия строгого хозяина было решено всем красиво нарядиться. Марфушка щеголяла в новом платье, тетя Валя явилась в вечернем длинном туалете, а Ника наконец смогла надеть изобретенный накануне ярко-желтый, в крупных черных лошадях сарафан. Сарафан, понятное дело, предназначался для грядущего жаркого лета, потому состоял сплошь из бретелек, декольте и мини. По правде сказать, за все время пребывания в доме ЕВРа Ника, ни разу не позволившая себе столь откровенного, прямо-таки пляжного наряда, теперь просто купалась в удовольствии от созерцания собственных стройных ног, красивой линии плеч и упругой высокой груди. Жан, нацепивший праздничный красный бант в виде импозантной бабочки, лишь восхищенно ахнул, а тетя Валя, поцокав языком, как всегда совершенно точно подметила:

– Именно так следует каждый день одеваться. Тогда многие проблемы сами собой отпадут.

Петруша, не найдя в своем гардеробе ничего подходящего торжественному случаю, облачился в рваные джинсы, которые, стоит отметить до начала вечеринки были совершенно целыми, напялил широкую шелковую отцовскую рубаху, сплошь в оранжевых пальмах, и принялся мастерски изображать таинственного рыцаря – покорителя женских сердец.

Сначала чинно поздравились, выслушав приятные слова от мужчин, потом отведали угощения, начав, как и положено, с конфет и пирожных, запили все это безалкогольным шампанским – и пошли в разнос! Гулять так гулять!

Ника вспомнила все свои познания по организации детского досуга. Попрыгали наперегонки в мешках, поиграли в фанты. Потом – в казаки-разбойники. Причем поскольку благородными разбойниками хотели быть все, включая тетю Валю, то казаками назначили собак.

Короче, через полтора часа бурного празднования первый этаж ЕВРова дома было не узнать! И что? Каждый день, что ли, на календаре Восьмое марта?

Они как раз играли в Снежную королеву. Марфа, понятно, была славной девочкой Гердой, Петруша – храбрым Каем, Жан с Никой и Дарик изображали оленью упряжку, мчащуюся сквозь непроглядную тьму полярной ночи (для натуральности в гостиной погасили свет), а тетя Валя гордо восседала в кабинете ЕВРа, изображая неприступную Снежную королеву.

Тундра оказалась труднопроходимой и бескрайней, олени задерживались, продираясь сквозь пургу и сугробы, и Снежная королева, утомленная ожиданием, задремала.

Преодолевая очередной снежный занос, наметенный сдвинутыми креслами, стульями и диванными подушками, коренной олень, которым назначили Дарика, запутался в стременах. Собачья упряжка сбилась с хода. И тут на замерзающих в буране героических спасателей налетели свирепые волки! (Волками на время стали Марфа и Анжи.)

Олени героически отбивались, волки рычали, пытаясь разорвать на части отважных путешественников. Кай срывал голос, пытаясь вывести упряжку на накатанную колею… Борьба была неравной, хищники – жестокими и кровожадными. В этот момент в полночной тундре вспыхнуло яркое солнце.

На пороге гостиной стоял ЕВР.

Первым, что увидела Ника, буквально голыми руками побеждающая рыжего слюнявого волка, были розовые тюльпаны, медленно и печально сыпавшиеся из рук хозяина прямо на пол…

– Что здесь происходит? – заикаясь, спросил нежданный хозяин.

Из-за его спины выглядывала совершенно очумевшая Гена…

* * *

Как позже выяснилось, она откуда-то узнала о преждевременном возвращении ЕВРа и решила встретить любимого в его же собственном доме. Полчаса простояла под дверью, вместе с охраной недоумевая, отчего никто не отзывается ни на звонки в домофон, ни на внутреннюю связь. Хотела уже вызывать милицию и ломать дверь, подозревая нечто ужасное, но тут и явился банкир.

– Вероника Владиславовна, – ЕВР просто не верил своим глазам, – что это? – Он обвел дрожащей рукой пространство вокруг себя.

– Папа! – кинулись к нему двойняшки. – Как хорошо, что ты приехал! Давай с нами!

Так же радостно поприветствовали хозяина и обе собаки.

Ника встала с пола, одергивая платье, поняла, что это вряд ли удастся, поскольку одергивать было просто нечего, она ведь по-прежнему пребывала в том самом желтом сарафане…

– Боже, Вероника! – вскричала возмущенная Гена. – Что за вид! Какой пример ты подаешь детям? Немедленно оденься!

– Папа, папа, – орали двойняшки, – гаси свет! У нас – полярная ночь, на нас напали волки!

ЕВР отстранил детей, поднял перевернутый стул, сел.

– Значит, так вы Международный женский день отмечаете?

– Да! – радостно и громко подтвердили дети.

Жан незаметно разбирал занос, водружая подушки на привычные диванные места. А Ника так и стояла посередине комнаты, смущенная со съехавшей с плеча тонкой лямкой, просто сверкая роскошным обнаженным декольте.

– Вероника, – снова прошипела Генриетта. – Я тебе приказываю одеться! Ты меня позоришь!

ЕВР внимательно оглядел няню. С ног до головы. Потом в обратном порядке. И, Ника могла в этом поклясться, не нашел в ее облике ничего предосудительного.

Поднялся, подобрал с пола разбросанные цветы, попутно вытащив из пасти Анжи один, недоеденный, и вручил всю охапку Нике:

– С праздником!

Ника прижала к себе тюльпаны, спрятала в них пылающее лицо, но тут же опомнилась:

– Евгений Викторович, это же, наверное, всем, не мне одной?

– Конечно, – улыбнулся ЕВР. – Всем присутствующим дамам. – И тут же раскрыл дипломат. – А это – подарки!

Марфе достались яркие круглые часы с прыгающими картинками на циферблате, Анжи – элегантная кость в виде восьмерки, а Нике ЕВР подарил чудесный серебряный браслет: на широкой плоской цепи висели тоже маленькие восьмерочки и крошечные розочки. Ника тут же нацепила его на руку, залюбовалась.

– Генриетта, извини, я не знал, что встречу тебя сегодня, – смущенно объяснил ЕВР отсутствие подарка для гостьи.

В этот момент, аристократически зевая, в гостиную вплыла сама проснувшаяся Снежная королева с пластиковым тазиком вместо короны на голове.

– Что, Кай не приедет? – поинтересовалась тетя Валя. Увидела ЕВРа: – Здравствуйте, Евгений Викторович. Как вы некстати! Такую игру испортили!

ЕВР изумленно похлопал глазами и расхохотался.

– Не могу больше выносить этот кошмар! – выдохнула Генриетта и выскочила вон.

Хлопок входной двери послужил сигналом к началу второго акта веселья, теперь уже вместе с ЕВРом. Снова уселись за стол, снова играли в фанты, и ЕВРу даже пришлось кукарекать из-под стола!

Дети радовались, собаки носились и оглушительно тявкали, а Ника чувствовала себя совершенно счастливой: во-первых, ЕВР оказался абсолютно нормальным человеком, которому ничто человеческое не чуждо, а во-вторых, она то и дело ловила на себе его восхищенный взгляд и на всякий случай незаметно подергивала плечиком, заставляя сползать шаловливые бретельки.

Когда баррикады были разобраны, дети уложены и даже тетя Валя успокоилась в комнате для гостей, ЕВР остановил собиравшуюся к себе Веронику:

– Спасибо вам! Я давно не ощущал в своем доме такого счастья! Да и, честно говоря, давно сам так не веселился, пожалуй, с детства. Не сердитесь на меня, что я иногда бываю чересчур требовательным и жестким, на самом деле я не такой… – И смутился, как мальчишка, будто выболтал страшную тайну.

Заснула в ту ночь Ника со счастливой улыбкой: лед тронулся!

А на следующий день, когда дети отбыли в школу, а ЕВР – на работу, явилась Гена и закатила Нике грандиозный скандал. Что только Ника от нее не услышала! И про свою распущенность, и про дурное влияние на детей, и про издевательство над деликатным ЕВРом. Девушка слушала молча, не пререкаясь и не вступая в дискуссию. Все равно слова вставить было некуда. А когда гостья, взяв с няни торжественное обещание не учинять подобных бесчинств, отбыла, Ника отчетливо поняла, что Гена ее просто ревнует! И от этой мысли стало так светло и радостно, так легко и приятно, что немедленно захотелось чего-нибудь освежающего, уж больно пылали щеки.

Кроме шоколадного, недоеденного со вчерашнего дня мороженого, ничего прохладительного не нашлось. Пришлось съесть его. Все, что осталось, – почти целую коробку. А оставался там почти килограмм.

К вечеру, когда дети вернулись из лицея, няня практически не могла говорить: горло распухло и болело, а вместе с горлом болело все внутри: живот, грудь и даже мозги в голове. Оказалось – высокая температура. Вызвали домашнего врача, он долго слушал и стучал по разным местам горячего тела, а потом вынес приговор: постельный режим. Причина болезни – переохлаждение.

«Вот чем кончается катание по заснеженной тундре в летнем сарафане, – горько укорила себя Ника. – Это же надо так войти в образ, что даже заболеть!»

Но тут же вспомнила заинтересованный взгляд ЕВРа и счастливо улыбнулась: ради недалекого светлого будущего вполне можно пострадать в настоящем. Тем более что и дети, и сам ЕВР ухаживали за ней так трогательно и нежно, что и выздоравливать не хотелось.

Однако все хорошее когда-нибудь кончается. Кончился и прекрасный праздник простуды. Снова наступили будни. Вероника – с детьми, ЕВР – на работе. Всю весну он просто пропадал за границей, открывая там какой-то филиал, и девушка уже снова начала отчаиваться: не привиделись ли ей тот запоминающийся взгляд, ласковое внимание и искренняя нежность?..

* * *

Вовчик внимательно и серьезно слушал исповедь Ники, явственно сопереживая глазами, руками, чмоканьем, кряхтеньем и даже стуком чашки о блюдце.

– Знаешь, Вер, – вздохнув, сказал он, завершив серьезный умственный анализ Никиного рассказа, – этим, сытым, у которых с самого детства все хорошо и все есть, нас не понять. Поэтому мы должны держаться вместе и друг другу помогать. – Он встал, смачно чмокнул Нику в светлое темечко. – Я всегда, еще в детдоме, младшую сестренку хотел. Чтоб защищать, конфеты для нее воровать, морды бить, кто пристает. Вер, ты мне сейчас как сестра! – Он явно расчувствовался, даже носом шмыгнул от переполнявших эмоций. – Я теперь за тебя любому горло перегрызу, отвечаю! – Скрипнул зубами. – А звездой в модельном бизнесе ты станешь! Или я не Вован Орский!

Удивительно, но Ника ему сразу поверила. Причем окончательно и бесповоротно.

– Веруня, – он вдруг отчего-то смутился, – так ты этого банкира прямо так уже любишь?

Вероника согласно кивнула, хотя, честно говоря, сама не была до конца уверена в ответе.

– И замуж за него хочешь? – испытывающе спросил Вовчик.

На сей раз девушка кивнула очень энергично и уверенно: этот ответ она знала наверняка. Головастик как-то заметно погрустнел:

– Верунь, а может, ну его, этого ЕВРа? Может, за меня замуж пойдешь? Я не беднее, честное слово! На руках тебя носить буду! Пылинки сдувать! – Вован прямо загорелся. – У него – один банк, а я пол-Европы контролирую!

– Вовчик, – строго сказала Ника, мгновенно реанимировав весь свой богатый педагогический опыт. – На сестрах не женятся. Это – инцест.

Головастик коротко и жалобно поморгал, осознавая масштаб только что озвученной Никой его личной трагедии, но промолчал.

– Ну что, поехали, наконец? – с хрустом зевнув, предложила Ника. Все-таки усталость и пережитые волнения брали свое. – Уж утро скоро.

Сборы были недолгими. Вовчик легко поднял спящую Марфу, завернув ее в теплое покрывало, Ника, кряхтя, взвалила на себя неподъемные книжки. Внизу в громадном черном джипе за рулем уже ждал Горилла. Ника, не выпуская из рук тяжесть человеческой мысли, плюхнулась на мягкую кожу, оглядела через окно окрестности и ахнула: джип стоял прямо под игриво переливающейся вывеской «Салон Сергея Зверева».

– Так мы прямо напротив нашего дома? Вовчик! – Она неожиданно вспомнила недавний и уже такой далекий, как из прошлой жизни, рассказ Гены, с которого, собственно, все и началось. – А напрямик к дому – слабо?

– Как это? – не понял тот.

– Ну, через проспект, от двери к двери, – пояснила Ника. – По перпендикуляру.

Вовчик с большим уважением, даже с восхищением взглянул на Нику и хлопнул по плечу Гориллу:

– Давай!

Водитель лихо крутнул руль, джип взревел, как танк на боевом переходе, и понесся через пустынную предутреннюю гладь дороги строго перпендикулярно многочисленным ослепительно белым линиям разметки.

– Слушай, – Вовчик восхищенно показал Нике большой палец, – круто! Ни разу так не пробовал!

Путь занял не больше двух минут.

* * *

Поднимаясь в роскошном лифте, Ника уголком глаза поглядывала на спящую Марфу, уютно уткнувшуюся носиком в грудь Головастика, и усиленно думала, что именно сказать Гене, Петруше, а утром и самому ЕВРу, а о чем лучше умолчать. Лифт поднимался шустро, и ничего дельного в голову не пришло. А когда они, почти крадучись, проникли в квартиру, выяснилось, что переживала няня напрасно.

Она ожидала увидеть по меньшей мере боевой штаб по спасению ее и Марфы из лап коварных похитителей, а обнаружила сонную тишину, пропитанную запахом коньяка и табачного дыма. Марфу подняли в спальню по боковой лестнице, в две руки стянули с девчонки джинсы и футболку. Выставив Вовчика, няня быстренько впихнула спящую девчонку в ночную рубашку, накрыла одеялом: проснется утром, так поначалу и не вспомнит ничего – дома, в постели, значит, все плохое было просто сном.

За стенкой мирно спал Петруша. «Вот же мужики! – подумала Ника. – Сестру похитили, а ему хоть бы что! Дрыхнет себе как ангелочек! Рыжик мой ненаглядный!»

На мягком голубом диване гостиной свернулась клубочком тетя Валя. На таком же диване напротив, откинув на низкую спинку оранжево-синюю голову, некрасиво открыв рот и громко храпя, дрыхла Генриетта. Рядом с ней на низком стеклянном столике отдыхали красивые пузатые бутылки: одна, совершенно пустая, лежала на боку, устремив в лицо Гены золотые буквы «Мартель», вторая, с остатками жидкости на донышке, продолжала взывать к алчно открытому Гениному рту.

Продолговатая прозрачная столешница благоухала уже запекшимся, вперемешку с сигаретными окурками, коньяком и напоминала популярный столик в дешевой забегаловке. Между Геной и диванным поручнем, намертво зажатая крутым Гениным бедром, виднелась открытая бутылка шампанского. Видно, запивала коньяк.

– Да… – вымолвила Ника. – Похоже, поминки по нашим усопшим душам прошли на высоком идейно-политическом уровне…

– Вер, – Вован не сводил удивленных глаз с Генриетты, – это и есть та самая грымза?

Ника кивнула.

– А это что за божий одуванчик? – показал Головастик на тетю Валю.

– Тетка моя, я тебе рассказывала…

– Что ж она себя так не бережет? – стал сокрушаться Вовчик о тете Вале, как о близкой родственнице. – Не молоденькая ведь уже, а так коньяка нахлебалась… Или с горя, как думаешь?

– Да нет, она вообще не пьет, – отмахнулась Ника. – Она от капли спиртного засыпает мертвецким сном, потом ничего не помнит, причем на три дня «до» и на три дня «после». Главное, ее теперь до завтрашнего вечера не разбудить! Утром ЕВР вернется – что скажу?

– Значит, синекудрая Жазель одна все употребила? – задумался гость. – Сильна баба, ничего не скажешь. Не иначе праздновала свою скорую счастливую свадьбу. Слушай, Вер, – глаза Головастика вдруг хитро и многозначительно заблестели, – а давай я старушку домой отвезу! Она ж не тяжелей Марфушки! Доставлю, уложу, мы ж почти родственники теперь. – Он посмотрел на тетю Валю с неприкрытой нежностью. – А эта кляча проснется: бабульки нет, вы на месте. У нее же крышак точно слетит!

Нике план Вовчика очень понравился! Во-первых, снималась проблема неминуемого объяснения с ЕВРом по поводу неожиданного алкоголизма Никиной ближайшей родственницы, а во-вторых… Ника представила себе картину пробуждения Гены: заходит в гостиную строгий ЕВР, а там…

– Давай! – весело подмигнула она брату. Недвижную, как египетская мумия, тетю Валю обмотали тем же покрывалом, в котором доставили Марфу. Уже на пороге лифта Вован обернулся к Нике:

– Пока, сестренка! – Отчего-то опустил глаза, замешкался. – А это… ну… сошьешь когда?

– Ну, не сейчас же! – укоризненно глянула Ника. – Днем, когда дома никого не будет. И сразу позвоню. Только ты про аксессуары не забудь!

Она еще раз проверила спящих детей и наконец пошла к себе. Ноги уже не держали совершенно, даже в душ заглянуть не осталось абсолютно никаких сил! Включила свет, и глаза, как обычно, сразу уперлись в кроваво-черное безобразие, огромным квадратом затенявшее стену.

Плохо соображая, что делает, повинуясь лишь какому-то мощному непобедимому инстинкту, девушка решительно спустилась в просторную темную мастерскую, где банкир создавал свои шедевры. В неясном квадрате предутреннего света, наплывающего из окна, ухватила ближнюю кисть, даванула на нее из первого подвернувшегося под руку тюбика. Вернулась к себе и яростно, не глядя, мазнула по распростершемуся на стене кошмару. Раз! Еще! Еще! Вот!

Через секунду мстительница спала. Во сне она мнилась себе великой Марфой Посадницей, ее любимый муж, которого она защищала от подлых московских происков, был конечно же ЕВРом, а у злобного старикашки Ивана III с лицом Гены из-под тяжелой золоченой короны глумливо торчали во все стороны сине-оранжевые лохмы…

* * *

Ника с удовольствием дострачивала трусы-протез и обдумывала, как она будет объясняться с детьми, – утром на разговоры времени не было. ЕВР, прилетев, не заезжая домой поехал в банк, и пробуждение Гены, которое так хотелось увидеть, она тоже пропустила. Собаки, проснувшись первыми, налетели на спящую, чем и разбудили. Дарик попутно умудрился слизать со стола все ночное безобразие – мужик, хоть и кобель, что с него взять? Сбросил на ковер недопитый коньяк и тут же прямо из мохнатого ворса его высосал.

Гена, очнувшись, поспешила улизнуть, сообщив недоумевающему Жану, что осталась заночевать, потому что задержалась. Причем, видимо, так спешила, что свалила бутыль с шампанским! Шампанское пролилось на пол, к лужице тут же подскочила Анжи и стремительно ее уничтожила.

Рядом с Никиным рабочим местом аккуратно высились спасенные книжки. Венчала стопку все та же загадочная Марфа. К Марфиному имени после ночной увлекательной лекции Вовчика Ника теперь тоже относилась по-другому, с уважением. Наконец-то она полностью осознала величие замысла ЕВРа, давшего двойняшкам такие звучные исторические имена. Их соседство, несомненно, символизировало нерушимое единство свободолюбивого русского народа с мудрой и правильной русской же властью, ориентированной на Запад. Которое вкупе просто обязано было завершиться наступлением вселенской гармонии.

Ника сделала последнюю красивую строчку, отложила трусы и открыла книжку про Марфу. Что? Речка? На Кольском полуострове? Вот это она влипла… С одной стороны, без книжки ЕВРу на глаза не покажешься, а с другой… Ника представила недоуменное лицо хозяина и затосковала.

– Вовчик, придумай что-нибудь, книжка-то «Марфа» оказалась про речку… – попросила она брата, для начала обрадовав его готовностью первого опытного экземпляра трусов-протеза.

– Не парься! – утешил ее счастливый Вован. – Скажи банкиру, что речку эту в честь Марфы Посадницы назвали новгородские ушкуйники, которые сбежали от Ивана III на Мурман.

– А на самом деле как было? – насторожилась Ника.

– Никто точно не знает, отвечаю! – уверил братан. – Жди, скоро буду.

* * *

Примерка Никиного шедевра состоялась в шикарном лимузине цвета слоновой кости, на котором Вован подрулил к дому ЕВРа. Ника при самом действе не присутствовала, ожидая вердикта в кабине рядом с Гориллой. Вовчик возился довольно долго, потом опустил стеклоперегородку.

– Сестренка! – В его голосе звенели слезы счастья. – Работает идеально. Я – твой вечный должник!

– Да ладно! – зарделась от заслуженной похвалы кутюрье. – Скажи лучше, откуда у тебя столько машин? Кабриолет, джип, теперь лимузин?

– Веруня, золотце, это же все шелуха, пыль. Ты что, забыла, кто у тебя братан? Хочешь, бери любую!

– Зачем? – удивилась Ника. – У меня и прав-то нет!

– Подарим!

– Не надо! – испугалась девушка, мгновенно вспомнив историю с Гениными правами. – Лучше на курсы пойду!

– Правильно, сестренка. А пока не выучишься, я тебе водилу к машине подарю. В придачу. Надоест – вернешь. Хочешь кабриолет?

Вероника вспомнила слова Гены о дороговизне автомобиля и решила, что уж если что-то и брать, на время, разумеется, то именно кабриолет, машиненку маленькую, незаметную, неказистую.

– Самому что, не надо? – из вежливости спросила она. – Зачем тогда покупал?

– Я и не покупал, – пожал плечами Вовчик. – Я ее у Мишки Трипроцента в чехарду выиграл. – Он весело прижмурился, видно, вспоминая увлекательное состязание. – Мишка-то на должности пузо наел, скакал тяжело, а я еще одному из быков, через которых прыгали, стольничек сунул, ну, чтоб задницу приподнял, когда Мишка пойдет… – Вован весело расхохотался. – На четвертом человеке Мишка и сверзился. Я-то тренированный, семерых перепрыгнул!

Ника совершенно не представляла, кто такой Мишка Трипроцента, но и уточнять не стала – зачем? И так понятно – мафиози. А об этом страшном мире она ничего не хотела знать! Головастик, истолковавший ее молчание как согласие, коротко бросил кому-то в мобильник: «Кабриолет ко мне, мигом!»

Они не успели перекинуться еще и парой-тройкой фраз, как рядом с лимузином припарковался тот самый кабриолет, вчерашний. При дневном свете он выглядел куда лучше: и цвет такой мерцающий, зелено-голубой, словно хамелеон, и фары лупастенькие, и корпус ладненький, как облизанный. Вот если б еще крышу настоящую, а не эту черную брезентуху. На чистеньком задке кто-то, видимо, для понту пришпандорил эмблему от «Мерседеса». Зачем? «Мерседесы», они вон какие…

– Документы оформлю сегодня же, – пообещал Вовчик, усаживая сестру на водительское сиденье, и долго любовался, как Вероника, словно маленькая девочка, крутила руль, нажимала на педали, играла с рычагом автоматической коробки передач и подпевала мелодично пиликающему клаксону.

Увлеченная освоением очередной опции – открыванием и закрыванием черной мягкой крыши, – девушка совершенно не смотрела по сторонам. А потому и не заметила, как рядом со светлым лимузином Головастика солидно пристроился темный лимузин ЕВРа, как из него выскочили Петя с Марфой и следом вышел сам банкир.

– Ника! – уже заглядывала в кабриолет любопытная Марфа. – Чья это машинка? Можно, я тоже крышу пооткрываю?

– Ух ты, клё-ёвая тачка! – одобрил Петр.

– Здравствуйте, Вероника Владиславовна, – поприветствовал ее удивленный ЕВР.

Ника боком, неловко, вылезла из низкого салона, за ней вышел Вовчик.

– Знакомьтесь, – пролепетала Ника. – Это Евгений Викторович, мой работодатель, а это – Владимир… – она на секундочку запнулась, – мой брат.

– Вован! – энергично тряхнул Вовчик тонкую и сухую руку ЕВРа.

– Ропшин, – ответил ЕВР, глядя на незнакомца как-то очень странно. – А я и не знал, что у вас есть брат.

– Троюродный, – заторопилась в объяснениях Ника, – только что из Орска приехал!

– Из Орска? – ЕВР пристально смотрел на Вов чика. – Орский, значит?

– Он самый, – подтвердил Вован, тоже глядя на ЕВРа как-то странно. Вроде и снизу, поскольку был значительно меньше ростом, но в то же время явно свысока.

– Приятно было познакомиться, – вежливо прервал перестрелку глазами ЕВР. – Дети, пошли.

– Да-да, – поддержала Ника, – обедать пора! Ладно, Вовчик, пока, увидимся!

– Верунь, – властно остановил ее брат, – погоди! Ключи забери! – Нажал кнопку, дождался, пока крыша, поехав, запечатала кабриолет. – Держи! Документы завезу, как обещал.

Отобедав и лично усадив детей за уроки, ЕВР спустился к Нике в гостиную.

– Вероника Владиславовна, это вправду ваш брат?

– А что, у меня троюродных братьев быть не может? – Оскорбленная недоверием, задрала подбородок девушка.

– Что же вы не говорили, что у вас – такой брат?

– Какой – такой? – не поняла Ника.

– Вован Орский, – тихо проронил ЕВР.

– Вы не спрашивали… – пожала плечами няня.

– Понятно… – ЕВР о чем-то усиленно думал. – Это очень серьезный человек, очень, – пробормотал он и вышел.

Ника немножко поразмышляла, что могли бы означать эти странные слова, но тут хозяин явился снова. Вместо строгого дорогого костюма на нем был широкий трапециевидный балахон, весь в пятнах засохшей краски. Именно в таких показывали по телевизору настоящих художников и именно такой надевал ЕВР, когда занимался любимым делом – живописью. Балахон молча прошествовал мимо Ники, обдав ее острым запахом краски, и скрылся в мастерской. И тут… Если бы Нику внезапно насмерть ударило током, это, наверное, было бы менее болезненно. Она бросилась в свою комнату, откинула портьеры, для верности еще и зажгла свет.

Картина ЕВРа, украшавшая ее стену, кроваво-черная, в синей раме, была безжалостно исчеркана ярко-желтыми рваными мазками. Даже на раму попало.

– Господи! – Ника села прямо на пол, спиной к стене, прижала ладони к пылающим щекам. – Что же я сотворила?

* * *

Евгений Викторович Ропшин, по общему мнению, был суперталантливым банкиром! Как говорится, финансистом от Бога. Империя, которую он создал и которой умело управлял, казалась незыблемым «Титаником» в коварном, полном айсбергов океане деловой жизни. ЕВР счи тался совершенно непререкаемым авторитетом и серьезной величиной не только на российском, но и на европейском финансовом олимпе. И никто, никто в деловом мире не догадывался, какие страсти сжигали холодного, жесткого и расчетливого ЕВРа. Никто не знал, что истинным своим призванием он считал отнюдь не индексы и котировки, а живопись…

Жестокий и насквозь продажный мир искусства, к которому он время от времени обращался, причем, как настоящий творец, исключительно анонимно, таланта в нем не признавал. Скорее всего, мир просто не успел дорасти до личного гения Евгения Ропшина. ЕВР-художник, как многие его гениальные предшественники, значительно опередил время. То есть судьба уготовала ему привычный для непризнанных гениев путь – обструкции, гонений и посмертной славы, к которой, впрочем, он был готов.

Картины ЕВРа висели по всему дому, оправленные в изысканные, авторские же рамы, внушая священный ужас всем, кто их видел. Лишь дети к картинам привыкли и практически их не замечали.

А Ника – не смогла. Вот и…

Зайдет ЕВР к ней в светелку, увидит… И что? Самое малое – прибьет на месте!

Девушка сняла с плечиков легкий розовый пеньюар, зацепила кружавчиками за гвоздочек, неприметно торчащий из верхней перекладины рамы. Розовое чудо расправилось, опадая, и волшебной кисеей прикрыло испоганенное полотно.

* * *

Наследник славных Петровых традиций желал просмотра фильма про великого тезку. Возражать няня не стала: воспитательный процесс должен происходить беспрерывно.

– Вот, Петруша, смотри, что глупые предрассудки с людьми делают! Он – царев приемыш, она – дочь обеспеченных родителей. Он – сирота, а она – боярыня. Неравный брак. А Петр, мудрый правитель, этот мезальянс благословил! Потому что понимал – не происхождение главное!

– А что? – исключительно из вежливости поинтересовался мальчик, увлеченный очередным экранным мордобоем.

– Что?! – возмутилась Ника. – Душа! Доброта! Любовь! – И, поняв, что воспитанник ее не слышит, замолчала.

Эх, вот бы для них с ЕВРом такой царь нашелся! Который растолковал бы этому бесчувственному чурбану-банкиру, в чем его истинное счастье! Полгода прошло, полгода! А Ника как была в его глазах просто няней, так и осталась.

Хотя нет. Иногда, конечно, что-то такое проскальзывает. Сколько раз уже было: произнесет ее имя, и в глазах появляется такая влажная дымка, губы так страстно, чувственно приоткроются, будто хочет что-то интимное сказать. Только Ника навстречу подастся, только улыбнется ободряюще – раз! – то телефон зазвонит, то дети ворвутся, то доллар обрушится…

И все. ЕВР мгновенно деревенеет, глаза становятся холодными, хищными, а рот просто по линейке выравнивается.

– Не торопись! – наставляла ее тетя Валя. – Ты должна узнать про него все-все! Какие женщины ему нравятся, какие духи любит. А главное – что не любит. Поняла?

Ника молча кивала, соглашаясь. И неумолимое время доказывало абсолютную тети-Валину правоту.

Например, девушка с удивлением обнаружила, что хозяин испытывает непреодолимую тягу к мелким формам. Дылды-манекенщицы его не привлекали вовсе, поэтому Никины каблуки, цокающие по дому, он переносил с трудом, тактично намекая, что они портят ручной работы паркет. Как женщина умная и проницательная, Ника немедленно сменила модельные туфли на домашние тапочки и привычными каблуками баловалась отныне, только когда приходили гости. Чтобы соответствовать.

Гостей, кстати, в доме бывало предостаточно: коллеги-банкиры, политики, люди мира искусства. Некоторые, особенно распоясавшиеся, откровенно пытались выразить Нике свои симпатии. ЕВР неизменно хмурился и тут же уводил разговор в сторону деловых вещей, отвлекая внимание от няни. В такие моменты она обмирала от счастья и надежды: он ее ревновал, значит, почти любил! Словом, девушка понимала, что она стоит на верном пути, мешало одно – километраж. Дорога выходила долгой и непростой.

– Слушай, Ника, – прервал ее аналитические размышления Петр, – а куда вы с Марфой вчера делись? Я вас ждал-ждал, даже уснул. А Марфа врет, что вас похитили…

Вероника обомлела: забыла! Ведь хотела поговорить с детьми, насочинять чего-нибудь, чтобы, не дай бог, отцу не проболтались!

– Слушай ты ее больше! – уверенно заявила она Петру. – Фантазерка же, что с нее взять! Мы у метро Вовчика, брата моего, встретили, сели к нему в машину. Да и заболтались. А Марфа уснула.

И тут Нику как током ударило. Что, если Марфа отцу расскажет? Вот прямо сейчас, пока рядом с ним в мастерской крутится…

– Вероника Владиславовна, – в дверях нарисовался ЕВР, – можно вас?.. – Завел к себе в кабинет, плотно прикрыл дверь. – Марфа все рассказала. Как вас похитили, как вы бросились ей на помощь. Говорите честно, что произошло. Я готов ко всему. Вы знаете, дети – самое дорогое, что у меня осталось.

– Евгений Викторович… – Ника опустила глаза долу, завздыхала, словно заново переживая случившийся кошмар, на самом же деле лихорадочно соображая, как бы половчее соврать, и главное, что именно. Гордо подняла голову, будто решаясь на немыслимо тяжелую, но необходимую правду. – Да! Я не хотела вас расстраивать. Нашу куколку, нашу Марфиньку украли. – Няня всхлипнула. – Тайно. Подло. Цинично! – Ее голос зазвенел праведным гневом. – Схватили, сунули в лицо тряпку с хлороформом и – в машину! А я осталась. Прямо на дороге. Если бы не Вовчик, ну, этот, мой брат, я вас знакомила, который с кабриолетом… Он увидел, что я в обмороке, схватил – и в погоню! Короче, – Ника устало выдохнула, – бандитов догнали, всех перестреляли. Марфиньку отбили. Она, кровиночка моя, даже не проснулась. Так и спала всю дорогу. А я от страха все время в обморок падала, ничего толком не помню. – Ника перевела дух, открыто и честно посмотрела прямо в лицо ЕВРу.

В глазах у того стояли слезы.

– Вероника Владиславовна… – Он взял ее за руку, поцеловал ладонь, нежно-нежно. – Как я вам благодарен… Ника… Скажите, что я могу для вас сделать?

«Что-что, – подумала девушка, сладко тая от этого мужественного прикосновения, – замуж взять – вот что!»

Но, понятное дело, как женщина скромная и деликатная, вслух сказала совершенно другое:

– Что – я? Брата благодарите!

– Да-да, конечно, – горячо заторопился ЕВР, по-прежнему не выпуская Никину ладошку, – как мне его найти?

– Он скоро приедет, – сообщила Ника. – Документы на кабриолет подарит.

* * *

К приезду Вовчика в доме ЕВРа готовились, как к встрече с национальным героем. Стол был уставлен изысканными яствами, по центру красовались цветы, на приставной каталке рядом – шеренга разномастных красивых бутылок с алкоголем. Даже сервиз Жану было приказано достать фамильный, мейсенского фарфора, который, как раритетное произведение искусства, имел постоянную прописку в прозрачном, открытом для обозрения шкафу. Петр, важничая, готовил вопросы к неизвестному герою, мечтая произвести на него должное впечатление. Марфа просто повизгивала от восторга, предвкушая встречу со своим спасителем. ЕВР, по жизни привыкший, что благодарят и чествуют его, откровенно нервничал.

Вован, конечно, такой встречи не ожидал и оттого поначалу опешил, крутя огромной головой туда-сюда, словно пытаясь обнаружить рядом с собой незнакомца, ради которого весь этот праздник и затеяли. Когда же Ника наконец сообщила, что рассказала Ропшину про чудесное спасение Марфы и его, брата, героическую роль, Головастик успокоился, расслабленно уселся за стол.

– Сестренку мою благодарите. Она же этих козлов чуть зубами не загрызла! Будто за родное дите сражалась! – Вовчик ласково погладил Нику по голове. – Нам и стрелять-то практически не пришлось – у них от страху просто разрыв сердца случился.

– Неужели ни разочка и не пальнули? – разочарованно пробасил Петр.

– Братан, – по-свойски обратился к нему гость. – Стрелять – дело нехитрое. А ты без «калаша» попробуй! Методом психологического давления! Или зубами, как Вероника!

ЕВР не сводил с няни влюбленных глаз, а она, изысканно ковыряясь в тарелке, усиленно гадала: позовет он ее сегодня замуж или нет?..

По предложению Вовчика выпили за торжество справедливости, потом, по предложению ЕВРа, за крайне приятное знакомство, должное перерасти в верную дружбу.

– Пока мы тут все свои, – серьезно обра тился к присутствующим гость, – давайте договоримся: о случившемся – никому ни слова. Лады?

– Могила! – чиркнул себя ладонью по кадыку ЕВР.

Все остальные согласно кивнули, понимая и принимая важность обета. И очень вовремя успели, потому что заявилась Гена. В рыжем кучерявом парике. С оранжевыми губами и огненными ногтями. Факел, а не женщина.

Увидела праздничный стол, целых и невредимых Нику с Марфой, хлопнула оторопелым ртом:

– По какому случаю праздник?

– Брат приехал! – радостно сообщила Вероника.

– И мой лучший друг! – торжественно добавил ЕВР, чокаясь с Вовчиком.

– И наш, и наш! – завопили дети.

Гена общей радости понять не смогла, а оттого сильно забеспокоилась, решив показать, что она тоже своя в этом доме.

– Женечка, ты бы приструнил охрану. На нашей стоянке чей-то чужой кабриолет, мне припарковаться некуда было.

– Это не чужой, – доложила Марфа. – Это – Никин. Ей брат подарил.

Гена потрясенно хлопнула рыжими ресницами, одарила Вовчика взглядом обворожительным и заинтересованным и ненавидяще зыркнула на няньку:

– Вероника, неужели ты права получила?

– А ей и не надо, – успокоил Вовчик. – Ей машина вместе с водилой подарена.

От разрыва сердца Генриетту спас звонок в дверь.

– Никочка, деточка, здравствуй, – впорхнула в столовую разнаряженная тетя Валя. – Ух вы пусечки-еврусечки мои! – поочередно облобызала она обрадованных двойняшек. – Была неподалеку на вернисаже. Думаю, дай к родственникам зайду – соскучилась! – И она чмокнула детские макушки еще раз. – Здравствуйте, Генриетта Леопольдовна, я вас месяца два не видела, вы, кажется, подстриглись? Вам идет!

– Видишь, – ткнула Ника в бок Вовчика, – я же говорила, она ничего не помнит!

– Как Париж, Евгений Викторович? – продолжила любезничать старушка.

– Прекрасно, Валентина Макаровна. Правда, я в Лондоне был, но это одно и то же. Все цветет, буйство света и цвета!

ЕВР принялся живописать европейскую весну, но в этот момент в столовую ввалились наконец-то проспавшиеся после утреннего пьянства собаки и принялись выписывать круги вокруг стола, поочередно тычась сонными мордами в колени хозяев и гостей.

Гена, воспользовавшись тем, что внимание собравшихся переключилось на д’Артаньяна с Анжеликой, дернула тетю Валю за рукав:

– Почему вы меня бросили в таком положении?

– Разве вы тоже были на вернисаже? – удивилась тетушка. – Странно. Я вас совершенно не приметила.

– При чем тут вернисаж? – зашипела Гена. – Я про вчера…

– Вчера? – тетя Валя безмятежно улыбнулась. – Вчера был странный день, верно, магнитные бури. Я прилегла на минуточку на диван, а проснулась сегодня много после обеда.

Гена, пораженная неслыханной наглостью, свезла салфеткой холодный пот со лба.

– Вы что, не помните? – просипела она, уже почти не заботясь о скрытности диалога.

– Что вы, милочка, – приветливо улыбнулась старушка, увлеченная собачьими прыжками и ужимками. – У меня уникальная память!

Разомлевший Вовчик протянул чернохвостому Дарику бокал с коньяком, чокнулся с его носом: будем знакомы! Хотел было отхлебнуть после тоста, но Дарик так отчаянно взвыл, что гость немедленно вернул руку вниз.

– Выпить хочешь?

– Они у нас не пьют! – весело сообщила Марфа.

Вован, глядя на энергичный хвост пса, задумчиво произнес:

– Все не пьют, пока не наливают.

Опустил пониже руку с бокалом. Дарик мгновенно всунул в элитный хрусталь огромный розовый язык, сделал несколько глотательных движений, и бокал опустел.

– Вот! – продемонстрировал Вовчик пустую посудину изумленной публике. – С животными надо уметь обращаться!

Рядом уже крутилась, нетерпеливо повизгивая, рыжая, почти как Гена, Анжи.

Герой плеснул коньяка, протянул ей. Собака понюхала, сморщилась, чихнула и требовательно пихнула носом Вовчика в ногу.

– Понял, – кивнул друг животных. – Даме требуется напиток полегче.

Щедро налил в чистый бокал французского шампанского, протянул собаке. На этот раз Анжи кочевряжиться не стала: пенистый напиток исчез в ее пасти мгновенно, будто испарился.

За Вовчиком и собаками все наблюдали молча, как за захватывающим цирковым представлением.

– Похмеляются… – констатировала Ника. – Сейчас закурить попросят.

– Что? – пришел в себя ошарашенный невиданным зрелищем ЕВР. – Вы давали собакам алкоголь?

– Я что, больная? – возмутилась няня. – Кто у нас за собак отвечает? С него и спрашивайте!

– А что я? – обиженно стал оправдываться Жан. – Я же не знал, что тут Генриетта Леопольдовна спит! Она коньяк разлила, и шампанское тоже. Вот собаки и нализались!

Все одновременно уставились на покрасневшую почти в тон парика Гену.

– Эжен, – попыталась объяснить та. – Я решила, что ты приедешь ночью, у меня было важное дело, решила подождать…

– Да ладно вам! – миролюбиво пробасил Вовчик. – Ну, напилась женщина да уснула. С кем не бывает? Хорошо, что дом не спалила. Или вы не курите? – обратился он к Генриетте.

– Курит! – радостно сообщил Жан. – Дарик все окурки за Генриеттой Леопольдовной сожрал. Она их в коньяке тушила! Его сегодня полдня табаком рвало.

Изменившаяся в лице Гена решительно взмахнула салфеткой, уничтожая пот, градом катившийся в глаза. Салфетка цапанула стильную заколку, венчавшую роскошные рыжие кудри, и вернулась на стол вместе с париком.

Разговоры за столом мгновенно стихли: все завороженно разглядывали совершенно лысую Генину голову.

Через секунду оглушительно хлопнула входная дверь.

– Так, дети, спать, – мгновенно вспомнила няня о своих производственных обязанностях. – Жан, проследи за их туалетом!

В этот момент благодарная Анжи решила подарить избавившему ее от мучительного похмелья гостю самое дорогое – почти целый голубой ботинок. Она выудила его из своих запасников и торжественно водрузила ему на колени.

– О! – поднял над столом ботинок Вовчик. – Туфля! Синяя! Я точно такие себе в Швейцарии на заказ шил!

– Зачем? – насторожилась Ника.

– Да для стрелки одной. Туда по приколу все в голубом являются. Типа спецодежды…

– Вы бывали на заседании Клуба голубых ботинок? – расширив глаза, взволновался ЕВР.

– Где я только не бывал, – веско ответил Вовчик. Порылся во внутреннем кармане, извлек пачку разноцветных пластиковых карточек, веером раскинул на столе. Выудил одну, голубую, протянул хозяину.

– Так вы – член этого клуба? – Банкир замер от радости. – Я – тоже! Со вчерашнего дня!

– Меня тоже звали на заседание, но я, – он многозначительно посмотрел на Нику, – был занят более серьезными вещами.

– А вы давно состоите в этом клубе? – ЕВРа просто снедало любопытство.

– Не. Вот эту, – Вовчик потряс голубой карточкой, – месяца три назад купил. А ту, что до этого была, Япончику проспорил. Так вышло глупо! – Вовчик улыбнулся. – Стали наизусть Онегина читать, кто больше знает. Ну, я на третьей главе спекся. А Япончик, он – голова! Даже четвертую без запинки прошпарил! Ничего! В следующий раз я его на Байроне сделаю! Он в английской поэзии не очень андестенд.

– Значит, мы члены одного клуба! – как ребенок радовался ЕВР. – Это, знаете ли, символично!

– Викторыч, – снисходительно глянул на него Вовчик, – ты что, реально от этого прешься? Хочешь, вот эту подарю? Таких во всем мире – всего сто штук! – Он выбрал из разноцветного веера густо-серебряный прямоугольник с толсто выпячивающимися буквами «КМ». – Вот, «Клуб министров», слыхал? – Ропшин, не веря своим глазам, осторожно кивнул. – У Шредера на аметистовую друзу выменял. Номер девятнадцать. У моего тезки, ну, ты понимаешь, номер девяносто три. Бери! – И он пульнул по гладкой столешнице серебряную карту.

– Нет, – помотал головой ЕВР. – Это слишком дорогой подарок…

– Гляди, – спокойно проронил Вовчик, – тебе жить. Второй раз так не подфартит. – И, собрав со стола разноцветные признаки финансовой и политической состоятельности, небрежно засунул их в карман.

Ника, наблюдавшая за всем этим восторженно и внимательно, наконец спросила:

– Вовчик, а ты что, в самом деле Онегина наизусть знаешь? И Байрона?

– Сестренка, – улыбнулся Вован, – у меня память, знаешь, какая! И на языки я способный. Разговорный осваиваю за неделю, причем никто меня от аборигена не отличит! У нас в детдоме из книжек – стихи классиков да рассказы о Ленине были. Угадай, что я выбирал. Думаешь, почему у меня голова такая здоровая? Там, – он постучал по черепу, отозвавшемуся гулким басовитым звуком, – сплошная память!

На ЕВРа, Нику и тетю Валю слова Вовчика произвели одинаковое впечатление – сильное. Чай был допит, пирожные съедены.

– Увы, мне пора! – поднялась тетя Валя.

– Вас отвезут! – предупредительно встал ЕВР. – Я распоряжусь.

– Ну вот, все разбежались, – обнял Нику Вовчик. – Пойдем, сестренка, покажи, как живешь.

Ника довела его до комнаты, открыла дверь.

– Заходи, пойду с теткой попрощаюсь да детей на ночь чмокну.

Вовчик вошел, оглядел скромное Никино жилище. Увидел распластанный на стене розовый пеньюар: вот тетеха кувандыкская! Чего нижнее белье по стенкам развешивать? Легким движением сдернул кисейную дымку и застыл, пораженный.

Кроваво-мрачную, навевающую первобытный ужас абстракцию вспарывал праздничный и яркий солнечный луч. От него брызгами разлеталась ясная солнечная пыль, явно символизируя безоговорочную победу света над силами тьмы. Иначе говоря, торжества добра над злом. Желтые блики, отражаясь от поверженного пейзажа, скакнули солнечными зайчиками прямо на массивную синюю раму, придав и ей, угрюмой, совершенно иной, обнадеживающий колорит.

– Вот это да! – восхищенно выдохнул Вовчик. – Красота…

* * *

Пожелав спокойной ночи Петру, няня присела на кровать к Марфе, поцеловала милую мордашку.

– Ника, – обвила ее горячими ручонками девочка, – хочешь, открою тебе тайну?

– Давай! – улыбнулась девушка.

– Я влюбилась!! И я выйду за него замуж!

«Вот и первая любовь к моей малышке пришла, – умилилась Вероника, – счастье-то какое!»

– Конечно, раз любишь, значит, и замуж выйдешь. – Она погладила девочку по голове. Даже ребенок понимает, чем должны оканчиваться настоящие чувства. Интересно, в кого ЕВР такой недалекий?

– Ника, а как ты думаешь, папа мне разрешит?

– Уговорим, не волнуйся! – уверила няня, успев, однако, с сомнением подумать, что Ропшин, пожалуй, вряд ли способен с ходу понять смятения юной души. – Ну, расскажи, какой он…

– Ты что, сама не знаешь? – возмутилась Марфа. – Самый лучший, самый сильный! Мужественный, добрый, смелый! Высокий, красивый!

– Завидую. Настоящий мужчина! А внешне какой? Блондин? Брюнет? – продолжала допытываться Ника.

Марфа обиделась:

– Смеешься, да? Забыла, как твой брат выглядит?

– Так ты что… – Ника поперхнулась, закашлялась, Марфа услужливо постучала кулачком ей по спине. – Ты в Вовчика влюбилась?

– В кого же еще? – пожала плечиками девочка. – Принцессы всегда влюбляются в своих спасителей – прекрасных принцев.

– Погоди! – Немного оправившись от потрясения, няня поняла, что должна принять экстренные меры. – За Вовчика замуж нельзя!

– Почему? – капризно и обиженно прогундосила Марфа.

– Да потому что он… – Ника чуть не ляпнула «бандит», но вовремя прикусила язык. – Он – мой брат! А я – твоя няня, значит, мы – родственники, а родственникам жениться нельзя!

Девочка загрустила, вздохнула тяжело, как взрослая, и обреченно сказала:

– Ладно. Тогда он будет моим другом. Когда вы с папой поженитесь и родите детей, я буду жить с Вовчиком.

– Девочка моя любимая, – расчувствовалась Ника, – мы будем жить все вместе, одной дружной семьей.

– Правда? – сонно переспросила успокоившаяся Марфа. – Тогда уже женитесь скорее…

* * *

Отправив тетю Валю и никого не обнаружив в столовой, Ропшин пустился на поиски.

Дверь в комнату няни была приоткрыта, у косяка, сложив руки на груди, как в молитве, пребывал в состоянии культурного шока Вовчик.

– Слышь, Викторыч, – обратился он к остановившемуся в коридоре хозяину, – ты где это чудо отхватил? Продай, а? Как по голове бахнули, наглядеться не могу…

– Это… – ЕВР набрал в легкие воздуха и бросился головой в омут. – Это – моя работа!

– Да ну! – не поверил Вовчик. – Ты же банкир! А тут чувствуется рука гениального мастера. Я кой-чего в этом секу, не раз в «Сотбис» участвовал. Как покупатель, конечно. Круто. Отвечаю!

ЕВР молча смотрел себе под ноги. Такого скоропостижного прибытия славы он не ожидал, а потому не мог сразу сориентироваться, как себя вести.

– Вот эти солнечные лучи – просто находка! – продолжал Вовчик. – Как ты додумался? И эти блики прямо на раме… Викторыч, ты – гений!

– Желтое? – отчего-то переспросил ЕВР, решившись наконец войти в нянину светелку.

Немую сцену созерцания шедевра прервало неожиданное появление Ники. Она впорхнула в комнату и мгновенно все поняла.

– Ох! – громко вырвалось у нее. – Евгений Викторович, простите, я… случайно… все сотру… исправлю…

– Сестренка! – Вовчик, по-прежнему увлеченный картиной, совершенно не обратил внимания на странный, несвязный ее лепет. – Веруня, уговори босса продать мне этот шедевр. Плачу, не торгуясь.

Не понимая, о чем толкует Вовчик, Ника страшилась взглянуть на хозяина. Наконец собралась с духом, подняла глаза, покорные, больные, полные слез… И встретила такой сияющий, такой счастливый взгляд ЕВРа…

– Вероника Владиславовна, – торжественно произнес банкир, – если вы не против, я подарю это полотно вашему брату!

– Викторыч! – прочувствованно произнес Вовчик. – Ты – человек!

Мужчины обнялись, а Ника, наблюдая такую прекрасную сцену братания, вдруг почувствовала, как из уголков глаз тихонько выкатились горячие, как близкое счастье, слезинки и заскользили, светлые, тихие, вниз, к губам. Девушка слизнула их языком и совершенно четко поняла: скоро, очень скоро в ее жизни все переменится.

Трепетно замирая, она наблюдала в окно, как ЕВР проводил к машине осчастливленного шедевром Вовчика, потом жадно ждала появления звука его шагов. Вот он вошел, приятно чмокнула входная дверь. Вот он уже в гостиной, ближе, ближе…

– Вероника… – Она почувствовала на своих плечах горячие нетерпеливые руки. – Ника… – Он зарылся лицом в ее волосы, отстранился, требовательно развернул к себе. – Ника… – Его губы нежно скользнули по ее лбу, нашли прикрытые глаза. – Ника, Ника… – как заклинание повторял он.

И в этот момент грянул гром. Грубый, безжалостный, страшный. Казалось, сверху обрушился потолок. И на остатках свирепых раскатов тонко и жалобно прозвучал детский крик: «А-а-а…»

Мгновенно отброшенные друг от друга жестокой взрывной волной, Ника с ЕВРом пару секунд ловили открытыми ртами внезапно загустевший воздух. Потом одновременно крикнули: «Дети!» – и, толкаясь плечами и руками, понеслись по лестнице к спальням.

В малом тренажерном зале корчился на полу Петр. Над ним описывала правильные круги тугая гимнастическая петля.

– А-а-а… – тихонько подвывал мальчишка, прижимая к животу странно вывернутую руку.

– Петечка, мальчик мой, что случилось? – бросилась к нему Ника.

– Сынок, что с тобой? Ты жив? – едва выговорил побелевшими губами ЕВР.

– У-у-у, – сменил тональность будущий реформатор. – Упал!

Прискакал на одной ноге перепуганный Жан, на ходу пытаясь всунуть в штанину вторую ногу. Высунулась заспанная Марфа.

– Врача! – приказала Ника ЕВРу. Присела рядом со страдающим пареньком, обняла, прижала к себе. – Ну, не плачь, ты же мужчина.

– Вывих, – констатировал доктор, осмотрев Петрушу. – Неделю с лангеткой походит, всех и делов-то.

Конечно, уже ни о каких поцелуях в эту ночь речи не шло. Ника долго сидела у кровати перебинтованного, всхлипывающего во сне мальчика, вспоминала руки ЕВРа, его нежные горячие губы, улыбалась и верила: все у них впереди.

* * *

Какое наступило восхитительное время! Петр, с упакованной в повязку рукой, находился дома, Марфи даже по подружкам не бегала, все время, как Ника понимала, надеясь застать Вовчика. Вовчик же не появлялся, правда, позванивал ежедневно, по-братски справляясь, не нужна ли сестренке какая помощь.

ЕВР зачем-то поснимал со стен и спрятал в мастерской все свои картины. Разговаривали Ника с хозяином мало, потому что почти не оставались одни, – да и что слова? Что стоят они, грубые, тяжелые, общеупотребимые, по сравнению с нечаянными взглядами, легкими полуулыбками, случайными касаниями рук…

В один из тихих вечеров, когда спелые июньские звезды голубым горохом валились с неба, ЕВР, смущаясь, спросил:

– Вероника Владиславовна, скажите, а как вас посетила мысль добавить в мое полотно желтого колера?

Конечно, Ника все время ждала этого неизбежного вопроса и очень его боялась, потому что не хотела открывать страшную правду, щадя нежную и ранимую натуру истинного художника.

– У меня ведь комната не очень светлая, темная, можно сказать, – раздумчиво начала она. – А я так люблю солнце! – Девушка улыбнулась и сама стала теплой и трогательной, как солнечный лучик. – Вот мне и показалось… Вы на меня не сердитесь? – невинно похлопала она белоснежными ресницами.

– Наоборот… – ЕВР сказал это так нежно, что у няни закружилась голова. – Вы даже не представляете, какие горизонты мне открылись! Вы заставили меня по-другому посмотреть на свое творчество. Да что там на творчество, – ЕВР разволновался, – на мир! Понимаете, мои работы, они – суть моего мировосприятия.

Мужчина сел совсем рядом, Нике даже показалось, что она чувствует странный жар, исходящей из его тела.

– Мой мир, – продолжил ЕВР, – весьма далек от совершенства. Это жесткий и безжалостный мир чистогана, мир мрачных грез и утраченных иллюзий. И я подсознательно выплескивал все его несовершенство на свои холсты. Но теперь, – ЕВР встал, выпрямился во весь рост, в его зазвеневшем вдруг голосе Нике послышались совершенно незнакомые победные нотки, – теперь, после вашего вмешательства, я понял, что настоящий художник должен изображать жизнь не такой, какая она есть, а такой, какой ее хотелось бы видеть! Радостной, праздничной, яркой. В этом и есть истинное предназначение таланта! У меня открылись глаза, появилось второе дыхание!

Нике очень хотелось зааплодировать. Но она постеснялась.

– Вероника Владиславовна… – ЕВР снова сел, взял ее руки в свои ладони.

«Вот сейчас он сделает мне предложение, – подумала Ника, – или поцелует». Она томно прикрыла глаза, затрепетала ресницами.

– Ника… – Его прекрасный голос понизился до нежного, с сексуальной хрипотцой шепота. – Если я попрошу вас… – Он замолчал, едва справляясь с нахлынувшим волнением, совладал с собой, глубоко вздохнул, видимо набираясь храбрости для того, главного, к чему шел все это немыслимо долгое время. – Если я попрошу вас стать… моим учителем!

– В жизни? – ахнула, распахивая синие окна глаз, Ника.

– Да! – ЕВР снова загорелся. – И в живописи. Вы такая светлая, солнечная, не зря вас так любят дети. Научите меня радоваться!

Ника растерялась. Радоваться – значит, любить. Это общеизвестно. Может, он иносказательно просит подарить ему радость любви?

Девушка вспыхнула, пораженная этим чудесным открытием, потупила взор и смущенно проронила:

– Я согласна…

– Отлично! – обрадовался ЕВР. Благодарно и горячо покрыл поцелуями Никины руки. – Начнем прямо сейчас?

К такому стремительному повороту событий Ника не была готова. К тому же как раз сегодня на ней был надет совершенно простенький, хэбэшный комплект белья…

Не обращая внимания на Никино смущение, хозяин легко поднял ее с дивана и потащил за руку в мастерскую.

«Куда? Почему? – запаниковала девушка. – Там нет ни дивана, ни кресла! Ну не на мольберте же!»

– Смотрите! – торжественно провозгласил ЕВР, включая свет.

Прямо перед ними на выстроенных в строгую линейку подрамниках стояли картины. Те, что он поснимал со стен.

– Ника… – ЕВР очень волновался. – Я вам всецело доверяю. Вот кисти. Вот краски. Пожалуйста, добавьте в них цвета! Так, как считаете нужным… – И он, смахнув со лба пот, стремительно вышел.

Ника осталась одна. Потрясенная, растерянная, раздосадованная.

Она-то думала…

А он…

Вдруг ее захлестнула такая ненависть, что в глазах зарябило! Плохо соображая, что делает, девушка подскочила к палитре, схватила изящную кисть, грозно макнула ее в первую попавшуюся ярко-голубую краску. Хищно оглядела ужасающие холсты. Сознание вычленило один, центральный. Громоздкий, квадратный, в унылых серо-болотных тонах. Держа кисть наперевес, как праведное оружие возмездия, Ника подскочила к холсту и не глядя принялась яростно елозить по нему мягкой податливой щетиной. Почувствовав, что нежные волоски стерлись, отбросила никчемную деревяшку, тут же ухватила другую, толще, значительнее. Окунула ее в ядовито-малиновую яркость и, уже не елозя, а брезгливо стряхивая вязкую жидкость с кисти на холст, принялась за следующий шедевр. Сине-серый, угрюмый, как осенние сумерки заблудшей московской души.

Холст слева, грязно коричневый, как шоколадный чертеж, который она рисовала для Вовчика, был мгновенно исчеркан ярко-белой строгой квадратурой тюремной решетки.

К неведомым подобиям птиц, которые на следующем полотне больше напоминали доисторических хищных птеродактилей, художница щедро пристроила улыбающиеся детские рожицы, типа точка-точка-запятая.

Сдула со вспотевшего лба прилипшую челку, огляделась. «Ага!» – сказала себе. И злорадно устремилась к правому крайнему подрамнику, зиявшему черными космическими дырами в удушливом безвоздушном пространстве. Через минуту безмолвную бесконечность Вселенной перекрыл нежно-зеленый трепетный листочек. Не то березовый, не то лопуха.

«Все! – сказала себе няня. – Пусть он меня уволит. Пусть – убьет. Но этот живописный кошмар уже никогда больше не испугает ни детей, ни собак».

Она собралась уже было покинуть поле неравного боя, да отчего-то притормозила, уставившись на центральный, в синих разводах, кошмар. В голове нежданно всплыла Гена с ее солнцем через снегопад. Совершенно точно зная, что делает, Ника отыскала ярко-оранжевую краску и щедро, не жалея, сдобрила ею синий метельный разгул.

Бросила на пол кисти. Тщательно вытерла ветошью руки.

ЕВР напряженно сидел в гостиной.

«Ждет! – злорадно поняла Ника. – Изнывает от нетерпения! Давай-давай погляди! Узнаешь, как над беззащитной девушкой полгода издеваться».

Гордо задрав подбородок, няня прошествовала мимо подскочившего с кресла хозяина, бросив ему короткое: «Прощайте».

Поднялась в свою комнату. Вздыхая и всхлипывая, стала спешно кидать в чемодан вещи. Сложила. Пристроила портфолио, уселась сверху. Все. Очередной этап ее жизни бесславно закончен.

Куда теперь? К тете Вале? Как? Метро закрыто, подаренного Вовчиком водилу она отпустила, предвкушая романтический вечер в кругу семьи. Такси? Страшновато с вещами…

Внизу в гостиной явственно слышался какой-то шум, пару раз даже упало что-то тяжелое.

«Смотри, как неистовствует! – испугалась Ника. – В состоянии аффекта и убить может!» Девушка красочно представила разъяренного ЕВРа, его горящие глаза, протянутые к ней жесткие, хищные пальцы, свою хрупкую белую шею, зажатую в их смертельных тисках, и – быстро защелкнула дверной замок.

Себя было страшно жалко. Ника шмыгнула носом раз, другой и горько расплакалась. Особенно невыносимо было думать, что она так и не успела дошить придуманную сегодня блузку совершенно оригинального кроя. А теперь уже и не дошьет. И что останется от нее в истории моды?

Только трусы-протез.

В дверь осторожно поскреблись, потом мужской голос, зажатый, глухой, вовсе даже и не похожий на милый баритон ЕВРа, тихонько позвал:

– Вероника…

«Вот он, значит, какой, голос смерти», – равнодушно отметила Ника и заревела еще горше.

– Ника, вы не спите?

Девушка, затаив дыхание, промолчала. Ее сердце билось так часто и так громко, что конечно же ЕВР не мог не услышать этого тревожного буханья. Однако ломать дверь не стал, поостерегшись, верно, разбудить детей, от бессилия лишь громко скрипнул зубами, потоптался под дверью и ушел.

Сидеть на портфолио было очень неудобно, измученная страхом, ожиданием и полной неизвестностью, Ника прилегла на краешек ставшей теперь чужой кровати.

Разбудил ее страшный грохот: ЕВР все-таки решился взломать дверь! Он колотил в нее ногами, да так, что стены ходили ходуном.

«С ума сошел, – констатировала Ника. – Видно, уже про детей забыл».

Стало невыносимо жалко таких родных, таких милых малюток: за что им такая судьба? Сначала бросила мать, теперь вот и отца в психушку упекут. Хорошо если в психушку, а могут ведь и пожизненное заключение дать. За убийство. Хотя… В такой ситуации лучше уж совсем без отца.

Тут же пришло единственно правильное решение: если только она останется жива, то, когда выйдет из больницы, просто усыновит двойняшек!

Дверь потрясла новая серия ударов.

– Ника! – услышала она вдруг родной голосок Марфы. – Хватит спать!

– Ника! Выходи! – вторил Петр. Господи, что же там такое произошло? Может, ЕВР уже на себя руки наложил? А дети-то…

Девушка вскочила с кровати, распахнула дверь, совершенно готовая прикрыть собой невинные создания. Даже от родного отца. Хотя… какой это теперь отец…

Прямо перед дверью стоял сияющий, как начищенный паркет, ЕВР. С огромным букетом цветов. По обе стороны от него цвели радостными улыбками счастливые мордахи двойняшек.

На стенах гостиной снова висели картины. На прежних местах. В прежних рамах. Но теперь вместо привычного мрачного ужаса они излучали восхитительный праздничный свет! Цвета на холстах, перекликаясь друг с другом, дробились и плавились в ярких лучах солнечного утра, создавая в воздухе удивительное радужное свечение. Огромное пространство гостиной, казалось, причудливо пело, звеня голубыми, розовыми, оранжевыми и зелеными бликами.

– Пока, дети, – крикнул счастливый ЕВР, – до вечера! – И заговорщически улыбнулся Нике: – Я ваш должник!

* * *

Долг ЕВР вернул изысканным набором французского парфюма: духи, туалетная вода, дезодорант, молочко для тела, шампунь… Ника вдохнула неземной аромат и поняла: вот он, запах настоящего счастья!

Конечно, прибежала Марфа, и, конечно, няня, не жалея, обрызгала свою любимицу просто с ног до головы. Потратить столько же изысканного чуда на себя пожалела, ненавязчиво мазнув хрустальной пробкой лишь за ушами, запястья, сгибы локтей да застенчивую ложбинку на груди.

– Ника, – требовательно заявила Марфа. – Ты мне топик дошьем или нет? Завтра у Эдика день рождения, а я голая! Там же только и осталось – бренд пришить.

Марфина просьба была исключительно приятна: у девчонки несколько шкафов дорогущих фирменных шмоток, а она хочет в Никином наряде пойти. Понимает!

Через пару минут они увлеченно прилаживали на новый, празднично-блескучий топик Марфуши продолговатый лоскуток ткани размером с двухсантиметровую узкую ленточку, на котором красовались изящно вышитые буквы «VN». «VeroNico». Это была личная авторская марка Вероники. Персональный бренд. С одной стороны, он подчеркивал ее имя, а с другой – сами буквы, летящие, как крылья птиц, символизировали основное направление творчества кутюрье – стильное, современное, изысканное.

Ника этим брендом очень гордилась и свято верила, что когда-нибудь, скоро, он просто взорвет заскорузлый и сонный мир высокой моды. Представлялись многочисленные бутики, разбросанные буквально по всему миру, очереди, просто вываливающиеся на улицу, ажиотажный спрос, предварительные записи на приобретение новых коллекционных произведений, созданных международным модным домом «VeroNico».

Марфа – тому доказательство. Месяца три назад ее одноклассницы чуть не разорвали от зависти на куски сочиненную няней жилетку, с тех пор девочка никакой иной одежды, кроме Никиной, не признавала, справедливо числясь первой лицейской модницей. А восьмомартовская лицейская дискотека принесла ей еще и почетное звание «Мисс Стиль».

Ника сделала последний стежок, перекусила нитку:

– Примерь!

Девочка выглядела обворожительно! Узкие белые брючки, облегающий переливчатый топ с оригинальной кружевной оборкой, кудрявая улыбающаяся мордашка.

– Не девчонка, а картинка! – причмокнула в восхищении няня.

– Кто это тут у нас картинка? – высунул из мастерской голову любопытный ЕВР, увидел дочку, расцвел гордой отцовской улыбкой. – Марфинька, какая же ты у меня красавица! Когда это вы успели по магазинам прогуляться?

– Это мне Ника сшила! – выпалила Марфа и тут же осеклась, виновато глядя на Нику: проболталась…

– Что уж теперь, – махнула рукой Ника, понимая, что тайна раскрыта и скандала не избежать.

– Вероника? – поразился ЕВР. – Этот наряд создали вы?

Ника кивнула головой, боясь поднять глаза, а когда все же рискнула и подняла, обнаружилось, что ЕВР вовсе не злится! Наоборот, вертит Марфушу в разные стороны, разглядывая спереди, сзади, сбоку…

– Так вы еще и шьете? – ЕВР выглядел не просто удивленным – восхищенным! – Постойте, – он уцепился взглядом за только что пришитую тряпочку, – но тут же фирменный бренд! Вы меня разыграли!

– Ничего не разыграли, – бросилась на защиту Марфа. – Это Никин бренд «VeroNico»! Она модельер!

– Что я слышу? – изумился банкир. – Мы живем вместе уже полгода…

«Если бы!» – горько подумала Ника.

– Папа, она просто боялась тебе говорить! Чтобы ты не ругался! Хочешь, я покажу тебе, что Ника мне сшила?

Следующий час полностью ушел на демонстрацию моделей повседневной одежды. Марфа важно выходила из своей комнаты в новом наряде. Как супермодель, выставляя ногу от бедра, гордо шествовала по гостиной, дожидалась, когда восхищенный отец начнет аплодировать, и грациозно упархивала переодеваться. Сияющая Ника просто наслаждалась таким нежданным, а оттого еще более значимым триумфом. Первый в ее жизни показ авторской коллекции проходил с феерическим успехом!

– После небольшого перерыва вам будут представлены вечерние туалеты, – провозгласила супермодель.

– Вероника, – растроганно проговорил ЕВР, – теперь я понимаю, откуда это чувство цвета, пропорций, форм! Я восхищен! Вы – талант! Вас ждет потрясающее будущее!

Ника с удовольствием вслушивалась в такие правильные и своевременные слова, смотрела на разгоряченное, искренне восторженное лицо ЕВРа.

– Вероника… – Он вдруг смолк, словно внезапно осознал что-то важное и не очень приятное. – Вы станете известным модельером, но… – он растерянно развел руками, – мы не сможем больше жить вместе…

– Куда ж я без вас? – успокоила его Ника. – Буду жить вместе с вами и детками в другом качестве! – Даже не стала уточнять, в каком именно, и так ясно – в качестве законной супруги.

– Нет, – гордо произнес ЕВР, – такой жертвы я от вас не приму! Но… – Он едва справился с нахлынувшим волнением. – Если вы все же решитесь променять нас, меня и детей, на славу, – мужчина судорожно сглотнул, – я сделаю для вас все, что в моих силах. Помогу пробиться вашему таланту.

«Господи, – затосковала девушка. – Ну почему все мужики такие убогие? Скажи три слова: „Будьте моей женой“, и все! Никаких проблем!

Ни с детьми, ни с картинами! Только и останется, что славу пожинать. Прямо хоть за него эти слова произноси!»

– Евгений Викторович, – начала она.

– Оп-па! – выскочила из-за двери Марфа. – Начинаем!

На ней уже было то самое знаменитое восьмимартовское платье…

* * *

Девочка прошлась по гостиной, развернулась, продемонстрировав спину, красиво, как истинная модель, застыла, и в этот момент вместе с Жаном и собаками в гостиную ворвалась Генриетта. По-свойски чмокнула ЕВРа в щеку, плюхнулась на диван.

– Детка, – внимательно и заинтересованно оглядела она Марфу, – что за наряд? Папа из Парижа привез?

– Нет! – ответил довольный ЕВР. – Это наша няня сшила! Целую коллекцию одежды для Марфы изобрела.

– А! – улыбка Генриетты мгновенно трансформировалась в ехидную ухмылку. – То-то я думаю: не мог Эжен такое, – она брезгливо шевельнула руками, будто стряхивая с пальцев что-то неприятное, – любимой дочери купить. И вообще, – она повернулась к ЕВРу, – право, нельзя позволять девочке ходить в этом убожестве!

– Не понял… – вопросительно уставился на гостью ЕВР. – Смотри, какой милый кармашек!

– Какая пошлость, – поморщилась Гена. – Это же не карман, это – кошелка! Картошку на огороде складывать.

– Еще чего! – возмутилась Ника. – Картошку в ведра собирают, а сюда и пары штук не поместится!

Этот карман был главной дизайнерской находкой в Марфином платье! Рваной формы, с кисейной вставкой в виде игольчатой медузы… Сквозь легкую пену голубых кружавчиков посверкивал блестящий люрекс с нанизанным на него бисером… Словно кусочек морского дна под лучами солнца!

Марфа, чья чистая детская радость была так грубо и цинично растоптана, едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Не сдержалась. Слезы, крупные, горячие, быстро-быстро закапали из ее больших черных глазенок, расплываясь на алом атласе подола некрасивыми темными пятнами.

– Марфа, – укоризненно качнула головой гостья, – я тебя не узнаю! Мало того что ты позволяешь няньке издеваться над твоим высоким происхождением, так ты еще и полностью разучилась держать себя в руках! Да, Эжен, – негодующе уставилась она на ЕВРа, – ситуация еще более запущенная, чем мне представлялось! Мы теряем детей! Завтра же займусь поисками достойной бонны.

– Разве плохо, что Марфи носит одежду, сшитую Вероникой? – наконец вставил слово ошарашенный разворачивающейся трагедией ЕВР.

– Плохо?! – Гена просто взвилась. Подскочила к плачущей Марфе, приподняла алый шелковый подол. – Отвратительно! Люди нашего круга могут подумать, что у тебя плохо идут дела.

– Почему? – оторопел ЕВР.

– Потому что у успешных отцов дочери не ходят в обносках! – победоносно вскинула голову Гена.

– В обносках? – тонко и возмущенно вскрикнула Марфа. – Да вы! Вы… просто… завидуете!

– Вот что и требовалось доказать, – печально качнула головой Генриетта. – Эта грубиянка – наша маленькая Марфи? Нянька совершенно распустила детей. В результате – у Петра сломана рука, у Марфи совершенно испорчен вкус. Нет, я займусь поисками бонны немедленно! – Гостья шумно выдохнула, снова уселась рядом с ЕВРом. Голосом совершенно теперь иным, сладко-медовым, произнесла: – Мы, наконец, идем?

– Куда? – не понял ЕВР.

– Как это куда? – изумилась Гена. – В казино, конечно! Пора.

– Я не играю в казино, – высокомерно и гордо заявил обиженный за свою семью ЕВР.

– Не поняла… – отстранилась Гена. – Ты получил приглашение? – Она что-то тихо зашептала ему на ухо, откровенно прижавшись грудью к его плечу.

– Что? – ЕВР совершенно переменился в лице. Оно стало заинтересованным, оживленным, будто он слушал сводки с мировых финансовых рынков или говорил по телефону с важным партнером.

– На одну ночь, на личном самолете, – важно кивнула Гена. – Приглашения доставлял курьер.

– Вероника Владиславовна, – взволнованно привстал ЕВР, – мне сегодня доставляли какой-нибудь пакет?

– Понятия не имею! – гордо отозвалась девушка. – Я не почтальонка.

– Жан! – громко позвал ЕВР.

Выяснилось, однако, что и Жан никаких пакетов не получал. Оставалась спросить у кухарки, но ее уже не было. И тут Ника вспомнила: после обеда, отгоняя от себя настырного Дарика, что-то пытающегося ей всучить, она достала из его слюнявого рта какую-то бумагу, не то открытку, не то конверт. Поскольку д’Артаньян был исключительно читающей собакой, в отличие от фетишистки Анжелики, то наличию в его пасти бумаги Ника не удивилась совершенно. Добрая половина ЕВРовой библиотеки носила следы четких Дариковых клыков. Последнее, что он умудрился прочесть, было редчайшее издание биржевого справочника 1897 года. ЕВР тогда страшно расстроился, даже явное пристрастие любимой собаки к финансовой истории России не поколебало его уверенности в том, что книги и Дарик должны существовать раздельно.

Конечно, ризеншнауцер по чтению скучал. Вот, видно, и решил: раз книги не дают, хоть письмо прочту…

Ника чмокнула всхлипывающую Марфу в темечко, сходила на кухню и через секунду вручила ЕВРу невнятные недочитанные останки.

– Вот! – с мерзкой радостью ухмыльнулась Гена. – Еще доказательство тлетворного влияния деревенской простушки! Даже собаки ведут себя уже как безродные дворняжки! Да их вообще усыпить пора!

– Папа! – завопили хором двойняшки. Дарик скосил глаза на Гену и оглушительно гавкнул. Анжелика, мгновенно оторвавшись от любимого мохнатого мячика, встопорщила короткую стриженую шерсть и солидарно рыкнула.

– Ай! – испуганно вскрикнула Гена. – Уберите этих чудовищ!

– Так вам и надо! – мстительно сказала Марфа. – Даже собак довели! Они у нас никогда в жизни ни на кого не рычали!

Гена пришла в себя на удивление быстро. Брезгливо стряхнула с колена невидимую собачью шерсть, повела плечами:

– Знаешь, Эжен, когда дети и собаки поднимают хвост и лапы на взрослых, это признак глубокого внутреннего кризиса. – Скользнула презрительным взглядом по застывшей Нике. – Да и чего, собственно, можно ожидать от дома, где парадом командует неотесанная нянька? Город Ку-ван-дык, – издевательски, по слогам выговорила она. – Одно название чего стоит!

Нике вдруг стало так нестерпимо обидно за свою родину! Даже личное горькое разочарование по поводу кармана куда-то спряталось. Ясной живой картинкой всплыли в голове сонное и ласковое кувандыкское лето, цепочка синих гор, окружающих городок, весеннее кипение черемухи по берегам прозрачной Сакмары и даже бабушкин огород, ухоженный, строгий, с огромными шапками ярких георгинов в палисаднике.

– Будет время, и Кувандык станет столицей! – гордо произнесла девушка. И уверенно добавила: – Но не для вас!

Гена посмотрела на нее с искренним интересом и тут же ехидно скривила губы:

– Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе! – Отвернулась, как от деревянного шкафа. – Ну, мы едем? Время, Эжен, время!

«Да пошли же ты ее подальше! – мысленно заклинала Ника. – Девочку нашу до слез довела, невинных животных обидела!»

– Вероника Владиславовна, – неожиданно повернулся к ней ЕВР. – А поедемте с нами! Детям пора спать, а мы немного развлечемся. Вы бывали в казино? «Монти» – это из лучших! – Он, видно, очень хотел хоть как-то сгладить неловкость ситуации. – Мой деловой партнер и друг прилетел на одну ночь, чтобы встретиться с друзьями. Неформальное собрание самых достойных персон Москвы. Будет интересно!

– Ропшин, – холодно и высокомерно оборвала его Гена, – даже из жалости не следует совершать безрассудство! Интересно, как ты отрекомендуешь Веронику обществу? Няня моих детей? Или, – она откровенно ухмыльнулась, – моя няня? Конечно, это будет сенсация, но тебя вряд ли поймут. Я что-то не припомню, чтобы на закрытую вечеринку кто-то являлся с прислугой. Хочется сделать няньке приятное – своди в «Макдоналдс»! Милочка, – она обратила свою мерзкую улыбку к Нике, – ведь вы обожаете бигмак, правда?

Ника молча ловила ртом неожиданно ставший колючим и жестким воздух. Каждое Генино слово отдавалось в голове как пощечина. Болезненная, хлесткая, обидная. Щеки, она чувствовала, пунцово и горячо закраснелись, глаза сильно щипало.

ЕВР виновато потоптался на месте, усиленно разглядывая паркет, спросил:

– Не хотите с нами? Ну ладно, в другой раз. ЕВР очень быстро переоделся, и они с Геной ушли. Ника уселась на диван и заплакала вслух, тихо и безутешно. Обида, несправедливость, предательство ЕВРа, рухнувшие мечты и несбывшиеся надежды – такой представлялась сейчас неудавшаяся жизнь. Ее-то Ника и оплакивала.

Подошел Петр, протянул няне здоровой рукой несколько ярких коробок:

– Это тебе. Самые лучшие игры.

– Спасибо, Петруша, только я на компьютере почти не умею, – погладила его по рыжему ежику Ника.

– Я научу! – горячо уверил мальчик. – Ты умная, быстро научишься! А еще, – Петр подсел к Нике и потерся лбом о ее плечо, – я такую программу нашел! Модели одежды можно прямо на мониторе конструировать! И эти, как их, калевалы рассчитывать!

– Лекала, – поправила его няня. – Спасибо, мой хороший!

– Ника, – обняла ее с другой стороны Марфа, – Гена злится, потому что тебя папа любит! Ревнует! Она же понимает, что у нее – никаких шансов!

Марфа сказала это так убежденно и так по-взрослому, что невозможно было не улыбнуться.

– Деточки мои! – обняла няня двойняшек. По очереди чмокнула их в теплые макушки и… заплакала еще горше.

Марфа прижалась сильнее, обхватила ручонкой за шею и тоже заревела, да так, что легкая футболка на плече Ники моментально намокла.

– Да ну вас! – обиженно пробасил Петр и тоже откровенно всхлипнул.

Коллективные страдания перекрыл громкий телефонный звонок, на который никто из плачущей троицы не обратил ни малейшего внимания. Минуты через три нескончаемого трезвона явился недовольный Жан.

– Ника, брат звонит.

Девушка только махнула рукой: не могу, мол, сейчас, потом.

– Дай мне! – стремительно выхватила телефон Марфа. И тут же, с непросохшими еще глазами, закокетничала: – Это я, Марфа, здравствуйте! У нас все хорошо, спасибо. Ника? Рядом. Нет, у нее тоже все хорошо, она плачет. – И вдруг ни с того ни с сего выпалила: – А вы можете к нам приехать? Прямо сейчас? Да? Ждем!

* * *

Вероника еще судорожно всхлипывала, не в силах унять просто неиссякаемые слезы, а Вовчик уже был на пороге.

Вошел, не раздеваясь, встревоженный, с недобрым огнем в глазах: «Что случилось? Кто обидел?» Порыскал глазами по сторонам, не обнаружив никого подозрительного, расслабился, уселся за стол.

– Что произошло? Излагайте. Четко и подробно.

Докладчиком назначили Марфу. Потому что от Ники все равно проку не было: произносила одно слово и снова принималась реветь. Марфа же, умничка, с задачей справилась. Ну а Петр выступал в роли группы поддержки. Через пару минут Вовчик узнал и про Гену, и про карман, и про казино, и про Кувандык.

– Значит, ты, сестренка, родину защищала?

– Да! – подтвердила Марфа. – Ника сказала, что, когда Кувандык будет столицей, Гену туда не пустят!

– Правильно, – одобрил Вовчик. – Для крокодилов в Кувандыке не климат. А насчет столицы… – Он задумался. – Вообще-то, можно было бы замутить. Как в Казахстане – Астана. Одно плохо: вся шушера к нам повалит – депутаты, министры, шоу-бизнес. Испоганят все, а там такая природа! Я, когда раньше слышал, что у нас – вторая Швейцария, даже гордился. А потом в той Швейцарии побывал… И что? Да отдыхает Европа перед нашими красотами, отвечаю! Куда, говорите, они намылились? – вдруг переспросил он. – В «Монти»? Бомонд, значит? – Повернулся к Нике. – Так, быстро! Встала, умылась, оделась, напудрилась!

– Зачем? – не поняла девушка.

– Затем. Едем в казино. Близнецы восторженно запрыгали.

– Там закрытая вечеринка, по пригласительным… – пояснила Ника.

– И что? – насмешливо прищурился Вовчик.

– Нас не пустят.

– Что? – Брат взглянул на нее так, что девушка мгновенно осознала: только что она сморозила самую большую глупость в своей жизни.

– Я… Я боюсь… – призналась Ника. – Я никогда в казино не была…

– Веруня, – ласково улыбнулся Вовчик, – ты в детстве в дурака играла?

– А то, – обиделась Вероника.

– В казино – то же самое. Только дураков значительно больше. Собирайся. Или, – он вспомнил Марфин доклад, – тебе надеть нечего?

– Почему это нечего? – снова обиделась девушка.

Вначале она натянула шелковые черные брюки и черную же блузку-разлетайку.

– Не пойдет, – забраковал Вовчик. – Не на похороны едем. Ярче что-нибудь. И откройся побольше. Чего скрывать, когда есть что показать?

– Надень то новое, голубое, – предложила Марфа, – ты в нем просто Белоснежка!

Этот вечерний туалет Ника сочинила недавно. Ярко-голубое, как ее глаза, платье задорно открывало длинные ноги слева, а к правой стороне косо, до самого пола, удлинялось возрастающей по ширине кружевной белой оборкой. Оборка, взвихривая подол, волнисто уходила на спину и вновь появлялась уже на открытом плече, создавая у самого лица невесомую пену кружев, подчеркивавшую и нежный румянец щек, и яркую синеву глаз, и заиндивелость пушистых ресниц.

Вовчик восхищенно цокнул языком, показал большой палец:

– Класс! Будешь сегодня королевой бала, отвечаю!

Марфа с Петрушей восхищенно причмокивали.

– Ника, – серьезно обратился к ней Петр, – папе не забудь показаться! Он от такой красоты с ума сойдет!

– Ага! – подтвердила Марфа. – И Гена тоже! От зависти!

– Отставить! – скомандовал Вовчик. – Две психушки на одно казино – это перебор.

– Ну пожалуйста, – попросила Марфа. – Хоть одну для Гены можно вызвать?

– Попробую, – серьезно пообещал Вован и щелкнул Марфу по носу.

* * *

В казино Ника действительно не была ни разу.

Вовчик, увидев, что Ника немного отошла от переживаний, серьезно сказал:

– Ты на ЕВРа с этой грымзой не очень-то злись. Наоборот – пожалей. Они ведь и знать не знают, что такое родина.

– Как это? – возмутилась Ника. – А как же «Утро красит нежным светом»? А у Газманова – «Москва – звонят колокола»? Они что, телевизор не смотрят?

– Да нет, – терпеливо продолжил Вовчик, – асфальт, сестренка, не может быть родиной, на нем ничего не растет! А они в детстве, кроме асфальта, ничего и не видели! У ребенка, сама знаешь, должна быть своя полянка в лесу, где можно за жуками наблюдать, свой камешек на речке, чтобы трусы сушить, березка там, любимая, сарай какой-нибудь секретный, чтоб от взрослых спрятаться… Нет, Вер, точно говорю: убогие они, их пожалеть надо!

Пожалеть ЕВРа Ника была готова прямо сейчас. И изо всех сил. Останавливало одно – его отсутствие.

– Владимир Владимирович, – изогнулся в подобострастном поклоне мощноплечий охранник, распахивая дверь лимузина, – давненько вы нас не баловали! Совсем заработались!

– Редко на родине бываете, Владимир Владимирович, – радостно укорил галунистый, как конфетная коробка, швейцар, – скучаем за вами! Вы с дамой сегодня? Счастье-то какое!

– Сестра! – гордо представил Вовчик, пропуская Нику вперед. Сунул в ненароком раскрытую швейцарскую ладонь какую-то зеленую бумажку. Страж повторно счастливо расцвел и вытянулся по стойке «смирно».

Ника сразу завертела головой, отыскивая ЕВРа, но вокруг роилось столько известных лиц, что она и думать о нем позабыла. Политики, актеры, члены правительства. Она то и дело дергала брата за рукав: «Смотри, Киркоров! Ой, а это – Лада Дэнс! А это кто? Неужели сам Хреновский?»

Вован снисходительно улыбался и еще крепче сжимал Никин локоть. Они не успели оглядеться, как их заметили. И то, что началось дальше, ввергло Нику в состояние суеверного и почтительного ужаса. Пришлось пару раз ущипнуть себя за ухо: не спит ли?

К Вовчику один за другим подходили те самые люди, которых Ника привыкла видеть на телеэкране и само нахождение рядом с которыми представлялось истинным чудом.

– Владимир Владимирович, – подскочил этот, с козлиной бородкой, в очочках, похожий на Троцкого из старого бабушкиного учебника. – Посмотрели проект? Может, пора самому на подпись отдавать?

– Не суетись, – лениво хлопнул его по плечу Вовчик. – Занят был. Погляжу.

– Конечно, конечно, – заверил «Троцкий». – Дайте знать, когда изучите…

В центре зала у игровых столов народу толпилось еще больше.

– Хочешь сыграть? – предложил брат.

– Нет! – испугалась Ника. – Ни за что!

– Тогда понаблюдай за этими придурками – любопытно! И не трясись, как курица на насесте! – Вовчик уловил ее страх. – Ты тут самая красивая! Отвечаю.

И словно в подтверждение его слов на них, точно огненная комета, налетел главный демократ страны.

– Владимир Владимирович, рад видеть, – тряс он руку Вовчика, не сводя при этом восторженных глаз с Ники. – Откуда такой бриллиант? Какое лицо! Какие глаза! А фигура! Настоящая русская красавица! Познакомь!

– Остынь, Адольфыч, – строго сказал Вовчик. – Это моя сестра.

Хреновский поглядел на Нику с нескрываемым уважением.

– И ты ее столько времени прятал? Как вас зовут, чудесное создание? – Он ласково овладел Никиной рукой.

– Вера, – смутившись, ответила Ника.

– Вера… – Хреновский в восторге прикрыл глаза. – Какое имя! В нем – вера, надежда, любовь…

– И мать их, Софья, – добавил Вовчик.

– Да-да, – не дал себя сбить депутат. – Верочка, у меня к вам серьезное предложение!

– Адольфыч, ты не понял? – Вован бесцеремонно отобрал Никину ладошку у Хреновского. – Или опять уши не вымыл? А серьезные предложения – лично мне, письменно, через секретаря. Порядка не знаешь?

Что ответил депутат, Ника не услышала, потому что именно в тот момент увидала ЕВРа. Он стоял к ним спиной в компании двух импозантных мужчин. Рядом с ним, буквально повиснув на его рукаве, извивалась Гена. Один из собеседников ЕВРа заметил Вовчика, радостно, во весь рот, улыбнулся и, раскинув руки, пошел к ним.

– Вот и хозяин! – тоже улыбнулся Вован. Как показалось Нике, вполне искренне. Мужчины крепко обнялись. – Моя сестра, Вероника, знакомься, – представил Вовчик.

– Очень рад, – незнакомец вежливо поцеловал руку, – Дмитрий.

Компания, с которой он только что беседовал, развернулась, видимо любопытствуя, кому это хозяин вечеринки так обрадовался.

ЕВР даже потер глаза, решив, что няня ему привиделась. Гена же как раз несла в рот оливку на крошечной вилочке. Да так и не донесла, так и застыла с черной каплей ягоды на щеке, как с уродливым родимым пятном, будто ее прошил мгновенный сильнейший столбняк.

– Не знал, что у тебя есть сестра… – Дмитрий смотрел на Нику ласково и восхищенно. – Вы совершенно не похожи! А почему вы никогда не бываете в свете?

– Она у меня девушка правильная, – сообщил Вовчик, – трудящаяся. Хочет всего добиться сама.

– Правда? – Дмитрий посмотрел на нее с уважением. – Это редкость.

Ника лишь молча улыбалась, по-прежнему не сводя глаз с ЕВРа. ЕВР же пожирал ее взглядом так, что Нике немедленно захотелось, чтобы все это – красивое, сверкающее, богатое – куда-нибудь исчезло, например испарившись, и они с ЕВРом оказались бы в уютной гостиной их дома. Так и подумалось: не у Ропшина, не на рабочем месте, а именно – дома…

Вовчик отследил направление ее затуманенного взора, кивнул ЕВРу, незаметно развернул Нику к нему спиной и продолжил диалог с хозяином.

– Вероника, можно вас пригласить на танец? – улыбчиво спросил Дмитрий.

Вовчик мгновенно сделал стойку, закаменел лицом. Вопросительно глянул на Нику: «Пойдешь?» Честно говоря, Вероника не очень знала, как себя следует вести, поэтому легонько кивнула: вроде да, а вроде и нет. Хозяин же истолковал ее жест однозначно. Ласково приобнял за талию и увлек в соседний зал.

Здесь было полутемно, лишь по углам таинственными звездочками мерцали свечи да легкий полусвет шел откуда-то из-под пола. В углу, тоже почти невидимый, играл оркестр. Музыка, легкая, сладкая, обволакивающая, туманом стелилась прямо по полу, световыми потоками струилась вверх, к потолку, и исчезала там, в невидимой высокой дали.

– Вероника, – Дмитрий отстранил ее от себя, посмотрел прямо в глаза, – вы – чудо! Поверьте, я давно не видел такой естественной, такой чистой красоты. Ваш брат – он преступник!

Ника обмерла: значит, тут все знают, кто такой Вовчик! От страха и ужаса она даже остановилась. Руки неприятно вспотели, в животе ожило какое-то колющее и режущее чудище.

– Он скрывал от общества такое сокровище – вас! – закончил фразу Дмитрий.

«Фу, – выдохнула Ника, – ну нельзя же так пугать!»

В этот момент на фоне светлой арки входа она увидела ЕВРа. Он вглядывался в полумрак, словно пытаясь кого-то найти.

«Меня! – Сердце Ники радостно и заполошно забилось. – Меня!»

ЕВР и в самом деле увидел сладкую парочку. Решительно шагнул к ним:

– Дмитрий, извини, там премьер приехал…

– Вероника, простите ради бога! – засуетился хозяин. – Я должен встретить! Женя, – попросил он ЕВРа, – побудь с моей дамой, я ненадолго.

– Конечно! – ЕВР мгновенно перехватил Нику за талию, прижал к себе и повел в нежном, медленном танце.

Он все время хотел что-то сказать, Ника чувствовала и как могла старалась ему в этом помочь, незаметно поглаживая пальцами широкие плечи, ненароком, чуть сильнее, чем того требовали приличия, прижимаясь к нему бедром. Закончилась одна мелодия, началась другая, потом третья. ЕВР наконец решился:

– Вероника, я и не подозревал, что вы такая красавица. Вы произвели просто фурор! Среди этих размалеванных, насквозь лживых созданий ваша естественность, она… как глоток воздуха в душной комнате, как стакан воды в пустыне, как луч света в темном царстве…

Ника смотрела в его темные блестящие глаза: так близки они не были ни разу!

– Вероника… – ЕВР трепетно сжал ее пальцы.

– Что я вижу, Эжен, – бесцеремонно дернула его за плечо невесть откуда взявшаяся Генриетта. – Люди решают деловые вопросы, выпивают с премьером, а ты снова со своей нянькой. Мало того что она проникла сюда неизвестно как, да еще в этом ужасном безвкусном платье, так она еще и элементарно не дает тебе работать!

ЕВР смутился, а Нику будто обдало кипятком из прорванной трубы.

– Ладно, – махнула рукой Генриетта, – что с тебя взять? Один раз на шлюшке женился, второй раз этот подвиг повторить хочешь?

ЕВР побелел, это было видно даже в темноте танцевального зала.

– Заткнись! – грубо сказал он.

Гена замолчала от неожиданности, хлопнула ресницами и произнесла вдруг тихо, даже виновато:

– Женечка, прости, пожалуйста, сама не знаю, что на меня нашло. Просто… тебя там премьер искал…

Втроем они вышли из полумрака на яркий свет. ЕВР, извинившись, тут же двинулся к одному из столов, а Гена, хватко уцепив Нику за локоть, ласково, как затаившаяся подколодная змеюка, прошипела:

– Мне с тобой поговорить надо.

Не ожидая ровным счетом ничего хорошего, Ника вопросительно подняла на нее глаза.

– Слушай меня внимательно. Предлагаю взаимовыгодный обмен. Я тебе – ЕВРа, ты мне – брата.

– Как это? – тупо уставилась на нее Ника.

– Очень просто. Ты делаешь так, чтобы Владимир Владимирович на мне женился, а я дарю тебе Ропшина в вечное пользование. – Гена заговорщически ущипнула Нику за бок. – Тихушница! Столько времени брата скрывать! Тем более такого! Может, ты сама на него глаз положила?

– Да ты что! – ужаснулась Ника.

– Короче, делаем так: вы с ЕВРом линяете домой, а Владимир везет меня.

– А если он не захочет?

– Что? – Гена смерила ее высокомерным и презрительным взглядом. – Тебя не спрашивают! Твое дело – поддакивать.

– Нет, – решительно отказалась Ника. – На это я пойти не могу! – Повернувшись, резко рванула от Гены и тут же угодила прямо в объятия раскрасневшегося и веселого Хреновского.

– Верочка! – ласково охватил он ее своими клешнями. – У меня к вам исключительно деловое предложение.

Ника тоскливо застыла, подозревая еще один подвох.

– Ваше лицо, ваши глаза… Они ранили меня в самое сердце, и конечно же, если бы не суровость вашего брата, которого я искренне уважаю и даже люблю, я бы… – Глазки главного либерала масляно заблестели, губы сладострастно изогнулись, он почти потянулся к Нике, но страшным усилием воли взял себя в руки. – Простите. Вы так обворожительны, что я едва сдерживаюсь!

– Предложение, – напомнила Ника.

– Что? А, да! Вера! – Он торжественно приосанился, подобрал вываливающийся из брюк живот. – Я предлагаю вам стать символом нашей партии! Представьте, – лицо Хреновского стало одухотворенным, глаза заблистали нездешним, почти космическим светом, – ваши портреты во всех уголках страны! На плакатах. Телеэкранах. В газетах. На рекламных щитах! Мы с вами покорим мир! Ваша красота и моя харизма обеспечат НДПР мировое господство.

Ника беспомощно оглянулась, словно отыскивая, к кому бы обратиться за помощью.

– Вера! – вновь повернул ее к себе Хреновский, еще пуще приосанился и загремел на весь зал, раскатисто, мощно, будто стоял не в вальяжном казино, а на привычной думской трибуне. – Вы – символ русской красоты, и вы достойны стать лицом всей России!

Вокруг них стал собираться заинтересованный народ.

– Вы живете в Париже? – очень тихо, почти шепотом, спросил он.

– В Москве, – пролепетала растерянная Ника.

– Понимаю! – снова загремел депутат. – Заграница своими грязными щупальцами забирает от нас все лучшее! Но женщин, наших, русских женщин, ей у нас не отнять! Когда я приду к власти…

Вокруг них уже собралась целая толпа.

«Вовчик, – беспомощно оглядывалась Ника, – где ты?»

От веселящейся публики отделилась Генриетта, подошла к Хреновскому:

– Петр Адольфович, я правильно поняла, вы хотите сделать символом нашей великой России вот эту содержанку?

– Какую содержанку? – не понял Хреновский, раздосадованный тем, что его пламенная речь, собравшая такое число слушателей, столь цинично прервана.

– Вот эту! – Гена ткнула длиннющим острым ногтем прямо в Нику. – Это няня детей Ропшина, безграмотная девушка из провинции, неудачница. Ропшин из жалости взял ее на содержание…

Блистательное общество зашумело.

Неведомо откуда взявшийся Вован грубо дернул довольную Генриетту за руку, что-то тихо и коротко сказал ей на ухо. Гена побледнела, зашаталась…

– Нет, – покачал головой Хреновский, – содержанки нам не нужны… Я боролся и буду бороться за искоренение этой заокеанской заразы!

Империалисты всех мастей хотят превратить наших русских женщин в товар…

– Так, Адольфыч, ша! – громко и грозно приказал Вован. – С каких пор ты слушаешь полоумных баб? – Он показал на Гену. – Или это новая доктрина твоей партии? – Хреновский непонимающе заозирался по сторонам, переводя глаза с Ники на Гену и обратно. – Ты поверил, что моя сестра может быть содержанкой?

Толпа снова стихла, ловя каждое слово непонятного зрелищного спектакля. Хреновский стушевался, но ненадолго. Парламентская школа давала себя знать.

– Владимир Владимирович, – торжественно провозгласил он. – Я прошу твоего согласия на то, чтобы Вера, этот прекрасный невинный цветок, стала символом моей партии!

Вовчик тщательно и любовно сложил увесистый кукиш, медленно и молча поднес его к носу депутата. Улыбнулся:

– Пойдем, Адольфыч, выпьем за твой очередной облом и за мою красавицу сестру! – Обернулся к барной стойке. – Всем – шампанского! За здоровье моей сестры!

Общество, неожиданно лишившееся увлекательного зрелища, недовольно зашелестело, но тут же удовлетворилось предложенным хлебом: официанты уже разносили шампанское.

– Вовчик, – попросила Ника, как только смогла выговорить слово, – пожалуйста, отвези меня домой, я сейчас тут умру…

– Верунь, – ласково чмокнул ее в наморщенный лоб брат, – погоди чуток, мне надо еще кое-чего кое с кем перетереть.

– Тогда я сама! – шмыгнула носом девушка. – На такси!

– Стоять! – скомандовал Вован. – Тебя отвезут. Только смотри мне, не реветь и не расстраиваться! О тебе теперь неделю вся Москва судачить будет. Отвечаю! А с этой, – он кивнул на неподвижно сидящую, с вытаращенными глазами, Гену, – я еще разберусь.

* * *

Утром, как только дети проснулись, было решено переселиться в загородный дом. ЕВР ни свет ни заря улизнул на работу, поэтому в семейном совете не участвовал. Собак никто не спросил, Жан как раз в это время их выгуливал, поэтому решение было принято единогласно. Во-первых, хватит дышать выхлопными газами. Во-вторых, в Песчанке, где стоял ЕВРов особняк, уже собралась вполне достаточная компания двойняшкиных сверстников, ну а в-третьих, туда не могла, когда ей вздумается, приезжать Гена.

Сборы были недолгими, путь до загородного поселка – тоже, и уже часа через полтора Ника, выпроводив счастливых собак и детей во двор, раскладывала по шкафам привезенные вещички.

Загородный дом Ропшиных был светел, просторен, двухэтажен и уютен. ЕВРов друг, архитектор, спланировал все так, что высокие окна первого этажа будто бы переговаривались друг с другом, поэтому все пространство просто искрилось от света и солнца, создавая ощущение радости и благополучия. И Ника, порхая из комнаты в комнату, кружась под музыку солнечных лучей и оконных радуг, вскоре и думать забыла о ночном приключении, словно и не с ней это было, словно в коротком сне привиделся ей неуклюжий ночной кошмар, и не напугал даже, а так, заставил пару раз екнуть сердечко…

День прошел мило и славно, и уже часам к одиннадцати передышавшие кислородом дети, равно как и очумевшие от воли собаки, мирно спали. То же самое сделала и Ника: все-таки последние ночи выдались не очень спокойными, и потраченную энергию требовалось восполнить. Она заснула быстро и сразу – крепко, даже сны не снились. А проснулась совершенно неожиданно оттого, что чьи-то жадные горячие руки забрались к ней под одеяло и бесстыдно хозяйничали на ее теле. Сначала она испугалась, но тут же расслабилась, поняв: ЕВР! Он все-таки приехал, не смог сдержаться, а уж приехав…

Не открывая глаз, она гибко потянулась к нему всем телом, нашла губы, открыла глаза…

И прямо перед собой увидела конопатое лицо Жана. Веки его были прикрыты, на губах блуждала похотливая улыбка…

– Ах ты гад такой! – с силой оттолкнула его Ника. – Да я тебя сейчас по стенке размажу! Фрикасе прокисшее!

– Ты что? Я же к тебе с серьезными намерениями! Предложение хотел сделать. Руки и сердца.

– Вот обрадовал! – съязвила Ника. – Сначала, значит, меня, сонную, невинности хотел лишить, а потом в ЗАГС повести?

– Какой невинности? – оторопел Жан. – Ты же замужем уже была!

– И что? – Ника даже в кровати подскочила от возмущения. – Да ты хоть знаешь, что женщина, когда влюбляется, снова становится невинной?

Этого Жан, разумеется, не знал. Даже не предполагал. Поэтому надолго замолчал.

А Ника в очередной раз подумала, что судьба обходится с ней не слишком справедливо. Липнут все кто ни попадя, и Жан туда же. Сопляк ведь, младше Ники на целый месяц, ни денег, ни кола ни двора. Ни профессии. Хотя нет, профессия как раз у Жана имеется: переводчик с французского. Потому-то его мажордомом и взяли.

– Ты что же себе такое удумал, – принялась отчитывать Жана Ника, – что я с тобой при детях малолетних развратом заниматься буду?

– Почему при детях? – пробубнил сладострастник. – Они спят, я проверил.

– Да при чем тут сон? Раз хозяина нет, то все можно? Бесстыжие твои зенки! Я тебе практически как мать, а ты на меня, сонную, полез. Решил воспользоваться моим затемненным сознанием.

– Каким? – совершенно обалдел Жан.

– Фрейда читать надо, помогает! Собрался, значит, все тридцать три удовольствия поиметь? И работу, и деньги, и усиленное питание, и шикарную любовницу?

– Кого это? – опешил Жан. – Гену, что ли?

– Наглец! Меня, конечно! А если я завтра все ЕВРу расскажу?

– Не надо! – взмолился Жан. – Пожалуйста! Сама знаешь, чего только между своими не случается!

– Ага, – согласилась Ника. – Даже секс!

– Ника! – почти закричал Жан. – Я же, правда, жениться хотел! Думаешь, я не вижу, как ты за ЕВРом увиваешься? Да он на тебе никогда не женится! Не пойдет на такой мезальянс!

– Куда не пойдет? – насторожилась девушка.

– Ну вот. Лишнее доказательство… – Жан горько усмехнулся. – Мезальянс – это неравный брак.

– Не умничай, – поставила няня мажордома на место. – Сейчас модно, когда разница в возрасте. Подумаешь, старше на десять лет! Что, из-за этих предрассудков не выходить за него замуж и сделать его пожизненно несчастным?

– Ника! – Жан в отчаянии застонал. – Мезальянс – это когда женятся представители разных социальных групп. Допустим, богатый академик – на бедной безграмотной уборщице!

– Ну, знаешь, и наш ЕВР не академик, и у меня высшее образование имеется! Все, вопрос закрыт. – Ника решительно прекратила дискуссию. – Иди отсюда! Жених…

– Я-то уйду, – мстительно пригрозил Жан, – а ты век в старых девах сидеть будешь!

– Это ты, малыш, переборщил! – Ника злорадно улыбнулась. – Замуж-то, может, я и не выйду, но и в старых девах точно не останусь!

– Стой, – насильник опешил, – а невинность?

– Иди уже, чудо французское! – легонько пнула его под зад няня. – Куда тебе нас, русских девушек, понять! Не дорос еще!

* * *

ЕВР примчался на следующий вечер рано, еще и рабочий день не закончился. Счастливый, взволнованный, будто за день активы банка утроил. Чмокнул детей, потрепал за уши собак и заговорщически отозвал няню:

– Вероника Владиславовна, хочу поделиться с вами радостью!

Чужую радость Ника разделить была готова всегда, но тут немного насторожилась: от чего мужик так светиться может? Не от производственных же успехов! Значит, какое-то значительное событие в личной жизни произошло.

– Вероника, – ЕВР нежно схватил ее за плечи, – вы принесли мне счастье! – Уселся на диван, усадил ее рядом. – Вам, конечно, знакома такая фамилия – Ркацители?

Увы, это алкогольное имя было Нике совершенно неведомо, но что ж теперь на всю Песчанку об этом кричать? Девушка согласно кивнула.

– Вчера ко мне домой заявился Хреновский. Ради вас, кстати, но об этом – потом! С ним был Зураб Ркацители!

ЕВР замолчал, будто заново переживая волнительные моменты недавней встречи, а Ника с обидой подумала: вот когда один из политических лидеров страны ради нее бросает Россию и летит сломя голову в дом ЕВРа, об этом, конечно, можно сказать вскользь, сославшись на потом. А когда какое-то неизвестное лицо кавказской национальности по имени Зураб приходит вместе с ним, так это – глобальное событие!

– Этот великий человек сразу, с первого взгляда, обратил внимание на мои работы! – ЕВР просто расцветал на глазах, как пион в вазе. – Его поразили масштабность моего видения, глубочайшее проникновение в суть вещей, но главное – он был совершенно покорен цветовым решением моих полотен!

«Ясно, – подумала Ника. – Еще бы! Видел бы этот Алиготе их раньше…» – Вероника, – ЕВР смущенно взял девушку за руку, – надеюсь, вы не будете на меня сердиться? У меня не хватило духу признаться, что основной цветовой элемент в полотна внесли вы… Зураб так восхищался, а я так давно ждал признания…

– Успокойтесь, Евгений Викторыч! – Ника ласково и длинно посмотрела на ЕВРа. – Это же ваши работы. Ваш пот, ваша кровь. Ваши ум, честь и совесть. А я… я просто внесла в них немножко души. Вашей души, которую вы ото всех скрываете!

ЕВР молча и благодарно влажнел глазами. Данный поворот темы представлялся совершенно неожиданным, а оттого еще более приятным. Ника же, сама от себя не ожидавшая такого неслыханного благородства, уловив реакцию ЕВРа, мысленно поставила себе в личной книге рекордов и достижений жирный плюс. Подумала и пририсовала второй.

– Этот гениальный художник, этот скульптор космического масштаба сегодня приедет к нам сюда, чтобы поговорить со мной о персональной выставке. Вероника! – ЕВР торжественно встал, а поскольку Никина ладошка по-прежнему находилась в его руке, ей пришлось встать тоже. – Я хочу, чтобы в этот исторический для меня момент вы были рядом!

– Только в этот момент? – уточнила девушка. – Потом – не надо?

– Надо! – уверенно кивнул ЕВР. И Ника счастливо поняла, что настал тот самый миг, которого так ждала. – Все время надо, пока они не уедут! – закончил ЕВР.

– Кто они-то? – уныло спросила няня, тягостно тоскуя, что ЕВР ее снова не понял. Долдон несчастный!

– О, я не сказал! Простите! – Ропшин снова лобызнул ладошку, теперь уже вежливо, холодновато, будто деловому партнеру. – Зураб приедет вместе с Хреновским. Пойду переоденусь! Встречу, так сказать, коллегу по цеху в общепринятой униформе!

Ладно, – подумала Ника. – Встретим и этого алкоголика, и этого депутата. Раз ЕВР помчался переодеваться, значит, и мне не грех.

* * *

К моменту приезда дорогих гостей суета, организованная безмерно счастливым хозяином, достигла апогея. Жан в четвертый раз переставлял приборы на столе, дети, принаряженные, умытые, скучали на диване. Марфа без конца оправляла на себе восьмомартовское платье, Петруша вертел шеей, жестко упакованной в новую белую рубаху, и ныл, что неудобный смокинг сильно давит ему на больную руку. Даже собак принарядили! Дарику нацепили ярко-красную бабочку, а к рыжей шерсти Анжи удивительно подошел ярко-зеленый пластиковый бантик от торта, завалявшийся с прошлого лета в Марфиных игрушках. Сам ЕВР, заламывая талантливые руки, прыгал от одного окна к другому, боясь пропустить торжественный въезд гостей.

Ника после долгих раздумий облачилась в длинное, почти до пола, черное платье с фигурным, в форме сердца, декольте и ослепительно-белой розой на плече. Дети, увидев ее, восторженно ахнули, а хозяин, остановив свое броуновское движение, застыл как громом пораженный. Открыл было рот, чтобы изречь что-то соответствующее моменту, да как всегда не успел: под окнами раздался тягучий и противный автомобильный гудок.

Двойняшки, собаки и Жан выстроились в одну торжественную линию по центру, чтобы дружно поприветствовать дорогих гостей. Ника же пикантно уселась в светлое кресло, выгодно оттенявшее ее стройный силуэт.

Первым, понятное дело, ворвался Хреновский. Мгновенно углядел сидящую в кресле Нику, не обратив никакого внимания на торжественную шеренгу встречающих, стремительно пересек гостиную и бухнулся перед ней на колени.

– Фемина! Красавица! Белиссимо! Шарман! Файн! Зе бест!

– Здравствуйте, Зураб Ркацетелевич! – дружно грянули дети. – Рады вас приветствовать… – И недоуменно сникли, увидев, что Жан трагически машет руками.

Мажордом, как персона, политически подкованная, понял, что это никакой не скульптор, а самый настоящий Хреновский.

Собаки тихонько завыли.

– Молчать! – махнул в их сторону, не оборачиваясь, видный депутат. И тут же продолжил: – Вера! Я не могу спать! Не могу есть! Я не могу спасать Россию!

Ника с сомнением поглядела на его сытое лоснящееся лицо, прикинув, что для спасения России не грех и похудеть, дабы быть поворотливее.

Хреновский набрал в грудь очередную порцию воздуха…

– А вот и мы! – радостно и громко провозгласил ЕВР, вводя под руки крупного седого старика явно кавказской наружности.

Жан сделал детям знак рукой.

– Здравствуйте… – тихонько пискнула дисциплинированная Марфа.

Петруша гордо промолчал, Дарик оглушительно тявкнул.

– Готовились-готовились к встрече великого человека, а как увидели – засмущались! – по-прежнему радостно улыбаясь, объяснил ситуацию ЕВР. – Знакомьтесь, это мои дети – Марфа и Петр, Жан, наш мажордом, а это – наша няня Вероника Владиславовна.

Старик церемонно поклонился, скользнул взглядом по двойняшкам, подозрительно покосился на собак и как крючками зацепился глазами за Нику.

– Зураб! Это она! – неловко и тяжело поднялся с колен Хреновский. – Какой типаж! Разве это не лицо всей России? Чистое, одухотворенное, патриотическое! Ты просто обязан ее написать! Я плачу!

– Напишу! – пообещал Ркацители. – Я всех напишу. Очень хороший ракурс, ты на коленях перед всей Россией. Это символично. Только… – Он задумался. – Где-то я уже это видел… А! Вспомнил! Это же моя скульптура – Ленин на коленях перед мировой революцией…

– Склеротик, – махнул рукой Хреновский. – У тебя наоборот – Ленин душит гидру мировой контрреволюции…

– В чем разница? – высокомерно осведомился Ркацители. – Главное, какой смысл вкладывает творец в свой шедевр. Когда я для Америки ваял Петра Первого…

– Ой, я вас узнала! – громко обрадовалась Марфа. – Вас по телевизору часто показывают! Вы все время Петров делаете! Я нашего Петьку вами пугаю: говорю, будешь зазнаваться – таким же станешь!

– Да, деточка, это мои работы, – самодовольно погладил Марфу по голове скульптор. – Разбираешься в искусстве, умница! Как, говоришь, тебя зовут?

– Марфа! – подсказал счастливый ЕВР. – В честь знаменитой Марфы Посадницы. А это сын – Петр. – Он выдвинул перед собой мальчика. – В честь нашего общего кумира, великого реформатора Петра Первого.

– О! – важно удивился скульптор. – Весьма похвально! Назвать детей в честь лучших представителей нашей национальности!

ЕВР благодарно и согласно кивнул.

Ркацители, повесив голову набок, внимательно разглядывал детишек. Отошел влево, потом вправо. Быстрым движением схватил двойняшек за руки и переставил к окну. Увидев, что вечернего освещения недостаточно, пошарил глазами вокруг, нашел выключатель, щелкнул клавишей. Гостиная озарилась ярким праздничным светом огромной хрустальной люстры.

– Вот! – патетично и громко воскликнул мэтр. – То, что нужно! Я буду их лепить!

Почтительное молчание было ему ответом. Собравшиеся понимали, что присутствуют при уникальном событии – рождении новой шедевральной идеи.

Первой не выдержала Анжи. Она громко, во всю пасть, зевнула и подошла к скульптору. Подняла любопытную рыжую голову, высунула длинный ярко-розовый язык и выразительно произнесла: «Ав».

– Собаки? – вопросительно поднял кустистые брови Ркацители. – Неожиданный ход. Надо подумать.

Он стоял посередине комнаты, высокий, крупный, седой, сам – живая скульптура, и напряженно размышлял.

– Да! – снова вскрикнул он. – Я скажу новое слово в прочтении русской истории! Петр Первый и Марфа Посадница. Символ нерушимого единства партии и народа.

– Какой партии, НДПР? – заинтересовался Хреновский.

– Молчи, невежа! – прогремел художник. – Марфа Посадница была представительницей одного из первых прообразов политических партий. Петр же, наш великий и могучий Петр, делал все для того, чтобы русский народ встал на одну ступень с образованными народами Европы.

– Слушай, Зураб, – нимало не смутился Хреновский. – А может, все-таки наоборот? Марфа, как женщина из народных глубин, пусть символизирует народ, а Петр – правящую партию. Мне кажется, такая трактовка в нынешней политической ситуации более уместна.

– Думаешь? – Ркацители пожевал сухими губами. – Пожалуй. А впрочем, – он снова пристально взглянул на застывших детей, – какая разница? Если народ и партия едины, кто из них кто – не так уж и важно.

– Гениально! – выдохнул восхищенный ЕВР.

– Да-да, – согласился скульптор, – конечно. – Его мысли, это видели все, парили уже не здесь. Их высокий полет вершился в неведомых, недоступных обычному сознанию далях и весях. – Бойль и Мариотт! Станиславский и Немирович-Данченко!

– Минин и Пожарский, – робко подсказала Ника.

– Именно! – внимательно посмотрел на нее Ркацители. – Марфа и Петр будут тоже стоять на Красной площади. И своим величием затмят эти уродливые, низкопробные фигуры!

– Постойте… – Ника, получившая нежданное одобрение, осмелела. – Но они же – дети! Они – маленькие!

– В этом и есть гениальность моей находки. – Мэтр снисходительно махнул рукой. – Кому нужны штампы? Кому нужны взрослые, отягощенные пороком лица? Нет, я вылеплю Петра и Марфу именно детьми, с чистым, невинным челом, на котором будет запечатлена вся их будущая великая судьба! Начнем прямо сейчас!

– Но у Петруши рука в лангетке… – робко вставил ЕВР. – А снимут лишь через неделю.

– Неважно! – Голос скульптора гремел, как духовой оркестр на параде. – Сломанная рука – тоже символ! Он означает, что с самого детства этот гигант мысли делал все своими руками! А Марфа, – он вперился немигающим взглядом в испуганную девочку, – Марфа должна быть со сломанной ногой!

– Зачем? – обмерла Ника.

– Милочка, – наставительно поднял палец мэтр, – искусство требует гармонии символов!

Марфа – это народ, и этот народ болен! Он не может идти семимильными шагами в правильном направлении, потому что его быстрые ноги сломала продажная чиновничье-олигархическая клика. – Ркацители трагически сжал губы, выдержал паузу. – Но народ выздоровеет! – вдруг оглушительно, точно сто военных оркестров, загремел он. – Кости срастутся! Он встанет на обе ноги. И тогда – держись, Россия! Тебя ждет великое будущее!

Хреновский смахнул скупую восторженную слезу. Похоже, из всех присутствующих он – единственный – в полной мере осознал величие замысла гениального Зураба. Остальные потрясенно молчали.

– Не хотите ли вы сказать, – первой пришла в себя Ника, – что Марфиньке надо сломать ногу для реализма?

– Не надо, – тихонько заныла девочка, – не хочу…

Петр же, напротив, обрадовался:

– Ага, вот тогда узнаешь! И дразниться не будешь.

Девочка развернулась и изо всей силы треснула брата по голове. Анжи и Дарик весело запрыгали, подозревая, что началась общая веселая игра.

– Значит, так, – решительно выступила Ника, – вы как хотите, а я категорически против! Что за искусство такое, когда надо дите мучить? Только через мой труп! – Она подошла к двойняшкам и крепко прижала их к себе, наглядно подтверждая сказанное..

Мэтр посмотрел на Нику с удивлением и жалостью.

– Кто это? – задумчиво спросил он.

– Няня… – растерянно объяснил ЕВР.

– Хорошая композиция, – продолжал разглядывать Нику и детей Ркацители. – Мать-Родина благословляет своих детей на подвиг, предчувствуя их трагическую судьбу…

ЕВР наконец пришел в себя:

– Может быть, мы обсудим все за ужином? Прошу! – И он открыл двери в столовую.

Первыми повскакивали собаки, за ними двинулся мэтр. Общее торжественное шествие нарушил громкий телефонный звонок.

– Не бойтесь! – чмокнула двойняшек Ника. – Я вас в обиду не дам! – И направилась к телефону.

Звонил Вовчик. Голос его звучал радостно, но одновременно несколько тревожно. Сообщив Нике, что должен уехать из страны по срочным делам, брат, смущаясь, попросил:

– Сшей еще парочку… Не заказывать же мне у портного!

– Конечно! – сразу поняла Ника. – Что там пару-тройку, я тебе дюжину сострочу! Не стирать же каждый день одни и те же!

Подобное искреннее взаимопонимание сестры чрезвычайно обрадовало Вована.

– А когда пошьешь? Я завтра вечером улетаю, успеешь?

– Ой, Вовчик. Я бы и сегодня сшила. Да у нас гости! К ЕВРу Ркацители заявился, а с ним Хреновский!

– Пристает? – быстро спросил Вовчик.

– Пытался…

– Так, сейчас я их выставлю!

– Ой, не надо! – испугалась Ника, представив, какой трагедией это будет для ЕВРа. – Скульптор к Ропшину по серьезному делу!

– Вот пусть делами и занимаются, – отрезал Вован и бросил трубку.

Ника едва успела войти в столовую, как снова зазвонил телефон. На этот раз – мобильный Хреновского. Депутат глянул на дисплей и тут же поднес трубку к уху:

– Весь внимание, Владимир Владимирович! Рад, очень рад!

– Путин, что ли? – прошамкал набитым ртом Ркацители.

Хреновский отрицательно помотал головой, глубокомысленно поднял глаза к потолку, показывая: бери выше. Несколько секунд внимательно слушал телефон, потом вытянулся по стойке «смирно»:

– Понял! Слушаюсь! Будет сделано. Засунул телефон в карман, тяжело осел на стул, хрустящей крахмальной салфеткой вытер мигом вспотевшее лицо.

– Кто? – с интересом снова спросил скульптор.

– Вован Орский, – задумчиво проронил Хреновский.

– А-а… – уважительно и понимающе протянул Ркацители. – Понятно…

За все оставшееся время депутат не взглянул на Нику ни разу! Был непривычно тих и задумчив. Разговор как-то сам по себе ушел от темы новой скульптуры и наконец завязался вокруг того, о чем ЕВР так страдал, – его творчества. Ника потихоньку отправила из-за стола детей, следом улизнули собаки, а потом – и сама Ника. Все-таки обещание, данное Вовчику, надо было выполнять, а времени оставалось не так уж и много. Не ехать же брату за границу без трусов!

* * *

Следующая после этой памятной встречи неделя оказалась на удивление сонной и тихой. ЕВР был по горло занят и в Песчанку не приезжал, дети целыми днями пропадали на улице, а Ника занималась любимым делом – придумывала новые модели.

Загородный дом Ропшина располагался на огромном участке. В Кувандыке, как прикинула Ника, на этой площади разместилось бы с десяток обычных огородов. Тут же ни о каком подсобном хозяйстве речь не шла. Вокруг дома – красивые клумбы. Деревья аккуратно подстрижены и оттого какие-то ненатуральные. Всякие альпийские горки, одна даже с настоящим ручейком. Ну и, понятное дело, парочка белоснежных беседок, чтобы на вольном воздухе предаваться шашлыкам и мечтаниям.

Пространство за домом было вообще неухоженным. Недостроенный теннисный корт и огромное поле, покрытое редкой зеленой травкой. Меж травы то там, то сям корявились непонятные углубления, будто кто-то бестолковый накопал лунок для картошки, причем не по-умному, а редко, неэкономно, а посадить в них корнеплоды вообще забыл! Поэтому собаки, носясь по полю, то и дело в эти дырки проваливались, потом жалобно поскуливали и прихрамывали. Хорошо, что дети туда забегали редко. А вдруг?

Нике, как няне, разумеется, полагалось следить не только за воспитанием двойняшек, но и за их безопасностью. Поэтому в один из вечеров она решительно взяла лопату и закопала коварные углубления. А пока копала, в голову пришла просто гениальная мысль: устроить тут пару грядок для зелени – петрушки и укропа. Можно еще и для кинзы. Двойняшки травку очень любят, все равно кухарка каждый день в соседнем Жмуркине зелень покупает, а тут вырастет своя.

За умеренную плату в твердой валюте, исчисляемую двумя бутылками водки, жмуркинский доброволец Василий вскопал длинные аккуратные грядки. Он же принес и семена.

Двойняшки к титаническому труду няни отнеслись совершенно равнодушно, никакой тяги к работам на земле не проявив. Ладно, подумала Ника, подождем всходов. Ребята, конечно, заинтересуются: как это из черного «ничего» вырастает вкусная и полезная травка? А там, глядишь, и сами захотят к растениеводству приобщиться.

В пятницу на все выходные собирался приехать ЕВР, и Вероника готовилась продемонстрировать хозяину свои аграрные и землеустроительные достижения. Однако значительно раньше ЕВРа в Песчанку прикатил доктор и снял с Петруши надоевшую лангетку. Лучше бы не снимал…

* * *

Вестником беды стала взъерошенная Марфа, примчавшаяся с улицы:

– Ника, Дарик сбежал!

– Как это он с закрытой территории мог сбежать? – не поверила Ника. – Забор – вон какой! – И тут же ахнула, сообразив: – Вы что, собак на улицу с собой взяли?

– Это все Петька! – сдала брата Марфа. Выяснилось, что приехали на велосипедах пацаны из Жмуркина с собакой. Расхвастались, что Жучка все команды на раз выполняет. Петр, понятное дело, решил продемонстрировать собственные достижения. Привел Анжи с Дариком, хотя Марфа очень возражала. В чистом поле у жмуркинской околицы устроили собачьи соревнования. Анжи принимать в них участие наотрез отказалась, устроившись в холодке под деревом, а Дарик как с ума сошел! Видно, перед Жучкой выделывался. И барьер брал, и мяч приносил, и «сидеть-стоять-лежать» делал. Даже голос по команде подавал! Потом жмуркинские собрались домой, Жучка, понятно, с ними. Дарик завыл, заскулил и… как сиганет за приглянувшейся подругой! Все. Как его Петр с Марфой ни звали, не вернулся. Марфа тут же Анжи домой привела, а сами снова кинулись в Жмуркино, Дарика возвращать. Но те же ребята сказали, что Жучка куда-то сбежала, и Дарик с ней.

– А вдруг он убежит далеко и потеряется? – хлюпала носом Марфа.

– Где этот дрессировщик? – грозно поинтересовалась Ника.

– Петька на дороге стоит, ждет, что Дарик вернется.

– Ага, и невесту приведет…

Няня уже поняла, в чем дело. Вот так рвануть за сучкой Дарик мог только в одном-единственном варианте и теперь будет бегать за ней, пока не удовлетворит внезапно вспыхнувшую страсть. Хорошо, если Жучка ответит взаимностью…

Жмуркино, где покупали зелень и молоко, было настоящей деревней. С пыльными корявыми улицами, разномастными домами, крашеным штакетником и большими ухоженными огородами. На краю деревни, где мимо приземистых домов, красиво огибая их, змеилась нарядная лента асфальта, упирающаяся прямо в ворота престижной Песчанки, сверкала чисто отмытыми стеклами и красно-желтыми стояками колонок бензозаправка. В самом же центре деревни размещался второй не менее значимый признак цивилизации – громадный супермаркет. В прошлой жизни супермаркет был не чем иным, как военным ангаром. Ушлый жмуркинский предприниматель, по случаю ставший хозяином этого сооружения, умудрился перевезти его в центр деревенской площади, подремонтировал, подкрасил, обозначил праздничной вывеской «Супермаркет „Лабаз“» и развернул оживленную торговлю.

Жмуркинцы своими достопримечательностями очень гордились: наличие заправки и супермаркета напрямую сближало их с недалекой столицей. Вроде все есть, как в Москве, а воздух – чистый!

Через час беспрерывных поисков Ника и дети с пристрастием допросили всех: и аборигенов, и дачников, и даже случайных автовладельцев на заправке. Черного породистого ризеншнауцера с коричневым кожаным ошейником, отзывающегося на кличку Дарик или д’Артаньян, никто не видел.

Самым странным выглядело то, что пресловутая Жучка оказалась дома, встретив поисковиков громким недовольным лаем из своей будки. Оказалась она кривонога, лопоуха и брехлива, и Ника в которой раз поразилась, насколько слепа бывает любовь.

Вконец отчаявшись, поисковики присели на толстое бревно, насмерть перерезавшее одну из жмуркинских переулочных магистралей. Над деревенской улицей висела жарким облаком сонная тишина. В далеком-далеком небе проплывали, будто дразнясь, пушистые облачка, контуром своим весьма напоминавшие исчезнувшего Дарика, только совершенно белые.

– Так, прочесываем еще раз, – приняла трудное решение Ника. – Марфа – налево, Петр – направо, я – обследую деревню со стороны огородов. Дарика все время кричать по имени. Громко, не стесняясь. И давать команду «Ко мне».

– Он ее никогда не выполнял, – грустно признался знатный дрессировщик.

Ника сделала вид, что не услышала: только пораженческих настроений им сейчас не хватало!

– После прочесывания своих участков встречаемся тут же, на бревне, – дала последнее указание суровая няня и двинулась по переулку к последнему дому, чтобы начать обследование своего квадрата.

Почти все огороды с этой задней стороны были огорожены невысоким старым штакетником, и все пространство жмуркинских дворов просматривалось как на ладони: разнокалиберные сараи, разномастные же баньки, баки для полива на каждом участке. В целом – очень похоже на Кувандык.

В предпоследнем дворе, самом неухоженном и захламленном, уже прикидывая, как докладывать ЕВРу о понесенной потере, Ника вдруг увидела Дарика. Пес грустно ходил вокруг кособокой собачьей конуры, волоча за собой тяжелую ржавую цепь.

Видно было: ризеншнауцер пребывает в крайней стадии депрессии, навсегда простившись со счастливой вольной жизнью. Конечно, поняла Ника, пес вполне раскаялся в содеянном: время было, – только в позднем раскаянии мало толку…

– Ах ты, кобелище несчастный! – перелезла через невысокий забор девушка. – Говорят же умные люди: остерегайтесь случайных связей! Хорошо, добрый человек нашелся, подобрал тебя, беспутного, да на цепь посадил! А мог ведь и на живодерню сдать!

Дарик счастливо слушал нравоучения Ники и демонстрировал удивительную солидарность, изо всех сил молотя коротким хвостом по конуре.

Распутать тяжелую цепь с маху не получилось.

– Сиди смирно! – приказала няня счастливо подтявкивающему псу. – Попрошу хозяев, чтобы сняли с тебя кандалы!

* * *

Она миновала баньку и уже была на полпути к дому, когда за спиной омерзительно заскрипела дверь и раздался хриплый голос:

– Стой, стрелять буду.

Ника послушно подняла руки и осторожно повернулась.

На пороге баньки стоял мужик. В черных, широченных, за колено, семейных трусах, растянутой грязной майке, всклокоченный, злобный. На ногах – обрезанные по щиколотку валенки. В руках – страшная огромная двустволка.

Хорошо, что Ника выросла не в Париже! Наметанным глазом оглядев хозяина, она сразу поняла, что тот мается давним и тяжелым похмельем, а в таком состоянии прицелиться грамотно просто невозможно! Тем более что на ружье, как тоже обнаружилось, вовсе отсутствовал спусковой крючок.

– Здравствуйте! – расплылась в лучшей своей улыбке Ника. – А я как раз хозяев ищу! Хочу поблагодарить, что собачку нашу подобрали и сохранили! Отстегните, пожалуйста, цепь, я его заберу!

– Щас! – хмуро пообещал мужик, не трогаясь с места. – А бабки?

– Какие бабки? – вполне натурально удивилась Ника.

– Простые! Я вашего кобеля ловить и кормить не нанимался. Он меня вон как за ногу прихватил – ходить не могу! – Страдалец указал на обширный, недельной давности синяк, уже выцветающий на тощем колене.

– Ох, извините, конечно! – заторопилась Ника. Достала из кармашка сарафана кошелек – хорошо, взять догадалась, – выудила сотенную, вежливо протянула хозяину поместья.

Мужик презрительно покосился на бумажку, перехватил поудобнее двустволку.

– Что, мало? – сообразила Ника.

Извлекла из кошелька вторую сотню. Последнюю. Кроме нее оставалась пятисотенная, но это, если справедливо рассудить, слишком жирно. Даже за героическое спасение блудной собаки.

Жмуркинский гегемон равнодушно проследил за Никиными манипуляциями и хрипло сказал:

– Иди отсюда, пока не стрельнул! Сотней отделаться решила! А то я не знаю, чей это кобель! Да твой банкир приедет, по стенке тебя размажет, что собственность не устерегла! А я кобеля завтра на базар отведу, за доллары продам! Будет чей-нибудь другой дворец сторожить.

Ника представила гордого д’Артаньяна на местном невольничьем рынке, где торговали блохастыми котятами да рахитичными щен ками…

На вдохновенном лице мужика светилась просто классовая ненависть.

– На! – Девушка вытащила из кошелька заветную пятисотку, для наглядности перевернула портмоне. – Все, ни копейки больше нет. Семьсот рублей!

– Когда будут, тогда и заходи, – равнодушно пригласил мужик. – А щас – вали! – И он снова навел на Нику ружье.

Дарик, сообразив, что час освобождения откладывается на неопределенное время, тоскливо завыл.

– Ах так? – В Нике проснулась природная решительность и отвага. – Не хочешь деньги – бесплатно заберу! – Она подошла к несчастному псу и снова попыталась отстегнуть цепь.

Мужик исподлобья наблюдал с крыльца. Даже не пошевелился. Правда, ружье для удобства зажал под мышкой.

Узел цепи был стянут крепко. Сама же цепь уходила под конуру, выныривая из-под нее сзади, опоясывала коренастый столб, к которому крепилась толстая веревка с застиранными простынями. Конец невольничьих кандалов, продетый в массивное кольцо, закрепленное на столбе, оказался замкнут на невероятных размеров амбарный замок.

Что делать, как быть дальше, Ника не представляла, зная совершенно точно одно: родное существо в плену оставлять никак нельзя!

– Пока! – весело помахала она мужику. – Молодец, крепко приковал! Смотри, чтоб не сбежал! Учти, обратно мы его не возьмем! Я-то хотела тебе деньги дать, чтоб ты его подальше отвез! Жрет три раз в день сырое мясо – не напасешься, а не дашь – на людей кидаться начинает. Так что ты осторожнее.

Мужик, судя по всему, Никину находчивость не оценил, потому что никак не отреагировал.

Потрепав рыдающего Дарика за холку, девушка громко сказала: «Прощай» – и едва слышно добавила: «Готовься! Скоро вернусь».

Д’Артаньян, поддерживая конспирацию, заголосил еще пуще.

* * *

Двойняшки понуро сидели на бревне. Рядом с ними грустил местный приятель, у ног которого в мягкой пыли лежала равнодушная Жучка.

– Ну что? – вскинулись дети.

– Тс-с! – Няня приложила к губам палец. Шепотом, чтобы никто не услышал, пересказала все, что удалось узнать.

– Давай отдадим ему деньги! – горячо зашептала Марфа. – У меня есть!

– Нет, – покачал головой рассудительный абориген, хозяин Жучки. – Это Жорка-живодер. Он собак ловит, потом на шапки пускает!

– Ника! – закричала Марфа. – Надо папе звонить!

– Побежали скорей! – подхватился Петр.

– Хорошо, – няня внимательно посмотрела на детей, – звонить будете сами, а заодно и расскажете, как Дарик тут оказался.

Двойняшки приуныли: выводить собак с территории коттеджа ЕВР запретил строжайше! Равно как и уходить самим детям. Тем более в Жмуркино.

– Ладно, – пожалела всех вместе – и отца, и детей – Ника. – У меня есть план. Цепь там ржавая. Сама видела. Если Дарик как следует рванет, то она не выдержит.

Крадучись, короткими перебежками, спасатели добрались до искомого забора. Дарик настороженно стоял у будки, интуитивно вглядываясь именно в ту сторону, откуда должна была прийти помощь.

Первым вдоль забора прошел Петр, будто прогуливаясь, и ласково позвал: «Дарик, ко мне!»

Пес стремительно рванулся, но тут же был отброшен назад коварной цепью.

Следом на дело скользнула Марфа. Птичкой пролетела мимо ограды, на ходу тоненько голося: «Даричек, миленький, ко мне!»

Грозный д’Артаньян любил Марфу, пожалуй, больше всех домочадцев, но тяжелые оковы оказались сильнее родственной любви. Пес огорченно и жалобно залаял.

Ника сидела в засаде, ожидая результатов и готовясь к последнему, решительному броску. Рядом, удерживаемая строгой рукой хозяина, попискивала сексапильная Жучка.

– Ну, – девушка крупно перекрестилась, – вперед! – И издав невнятный боевой клич, кинулась к штакетнику.

За ней, оглушительно и пискляво тявкая, понеслась секс-бомба Жучка. В тон ей завопили, не справившись с нечеловеческим напряжением, двойняшки.

Услышав столь мощный хор, Дарик победно рыкнул, рванул изо всех своих недюжинных кобелиных сил…

Раздался какой-то тупой скрежет, потом оглушительный треск, и освобожденный пленник помчался к свободе огромными тяжелыми прыжками. Вслед же за ним, оставляя рваный след в молодой зеленой поросли, неслась собачья будка. За будкой, будто пытаясь до нее дотянуться и остановить, подпрыгивая, торопился вывернутый из земли столб, превращая малорослые картофельные посадки в пыльную пустыню. А уж за столбом, символизируя полное и безоговорочное поражение мучителя животных, парламентерским белым колером колыхались, опадая и воспаряя вновь, пристегнутые прищепками простыни…

Картина была настолько впечатляюще прекрасной, что спасатели грянули громогласное и раскатистое «Ура!». Жучка, испуганная невероятным в родном тихом Жмуркине грохотом и криком, бросилась наутек.

Дарик со всего размаху перемахнул забор. Будка, увы, прыгать не умела, а посему застряла на вражеской территории, прервав стремительный марш-бросок отважного пса. Ризеншнауцер недоуменно остановился, и в этот момент Жучка убежавшая уже довольно далеко и почти невидимая в разросшемся бурьяне, жалобно, но весьма призывно тявкнула.

Д’Артаньян вскинул лобастую голову, мощно напрягся и пошел на финишный спурт!

– Ты смотри, прямо как мушкетер за Констанцией! – восхитилась Ника.

Будка еще раз громко ударилась о забор, раздался невероятной силы треск, и старый штакетник плашмя рухнул на дорогу. Будка снова понеслась за Дариком, подпрыгивая на ухабах, с каждым новым прыжком отторгая от себя составные части.

– Стой! Куда? – закричала Марфа, видя, что Дарик в запале проскочил ожидающих родственников. – Мы здесь!

Двойняшки бросились наперерез, надеясь перехватить мохнатое тело блудного сына. Дарик промчался мимо, даже не задержавшись для благодарности…

И Ника с ужасом поняла, что этот лохматый паршивец, этот недорезанный мушкетер несется отнюдь не в лоно родной семьи, а к той же самой кривоногой лопоухой зазнобе, из-за которой чуть не принял мученическую смерть.

– Ах ты, миледи подлая! – грозно завопила няня, понимая, что они снова теряют не только пса, но и все собственные героические завоевания, включая изничтоженную собачью будку, поверженный забор и чужие простыни.

Жучка шмыгнула в какую-то щель последнего огорода, Дарик, конечно, прыгнул за ней. И тут – о чудо! – столб, тот самый, корявый, толстый, с волочащимися тряпками, мертво встал перпендикулярно забору, начисто лишив очумевшего от вожделения пса возможности дальнейшего преследования объекта пламенной страсти.

Ризеншнауцер горестно и громко заскулил, не понимая, кто посмел так коварно и подло вмешаться в его победную гонку за простым кобелиным счастьем. Подскочили двойняшки и Ника. Выволокли из дыры тяжело дышащего, скулящего от жестокого неудовлетворения пса.

Марфа принялась его целовать и тискать, Ника же с Петром осматривали нечаянные трофеи. Будки, как таковой, уже не существовало. А вот столб – присутствовал. И то, что осталось от простыней, – тоже. Причем столб и Дарик по-прежнему были скованы намертво.

Где-то сзади, еще невидимый, но уже вполне ощущаемый, осознавши масштабы потерь, топотал с криками «Перестреляю» давешний мужик. Его можно было понять: за несколько коротких минут лишиться не только перспективной собаки, но и будки, забора, постельного белья…

Главное – избежать прямого физического контакта, как опытный педагог, решила Ника. Быстренько отцепила простыни: чужого не надо! Показала двойняшкам на столб:

– Петр – справа, Марфа – слева, я – по центру! Раз, два, взяли! Дарик, вперед! Домой!

Столб оказался страшно тяжелым, но пес, очевидно осознав всю глубину своего безнравственного падения, несся к свободе стремительно и мощно. То есть степень тяжести столба несколько сглаживалась скоростью передвижения. Преодолели огороды, бравурно топая, оставили позади ленту асфальта, решительным марш-броском напрямую пересекли подвернувшееся под ноги поле. К воротам Песчанки подлетели мощной сплоченной боевой группой, готовой в случае чего на решительный таран. Охрана, издали оценив опасность их слаженного наступательного порядка, спешно раскрыла ворота и спряталась в будку.

– Стоять! – закричала Ника, увидев, что они проносятся мимо собственного дома, и скомандовала детям: – Бросаем на счет три! Три!

Столб покатился по дороге, зацепился за выступ ограды. Тяжело дышащий, со страшной белой пеной на черной разгоряченной морде, д’Артаньян остановился.

В дырке ограды меж толстыми прутьями торчала довольная рыжая мордаха встречающей победителей Анжи. Эрдельтерьерша поприветствовала воссоединение семьи радостным взлаиванием.

* * *

– Быстро во двор, – подняла Ника детей, без сил плюхнувшихся прямо на землю.

Закрыли калитку. Столб остался снаружи, Дарик – внутри. Несколько долгих минут доминирующим звуком в обширном дворе ЕВРова особняка было тяжелое, учащенное дыхание смертельно уставших людей и собаки.

Идиллию заслуженного отдыха прервал Жан.

– На кого вы все похожи! Быстро мыться, скоро ЕВР приедет – звонил…

– Жанчик, – попросила Ника. – Придумай, как нам Дарика от кандалов освободить, ты же мужчина…

Жан приосанился. Внимательно осмотрел фронт предполагаемых работ. Загрустил:

– Тут, пожалуй, сварка нужна…

– Так ищи. Чего стоишь? – разозлилась няня. – Долго собака надругательство над личностью терпеть будет?

Сама она, честно говоря, оставила бы бесстыжего, развратного пса в ржавых кандалах минимум на полгода. Если бы, конечно, ЕВР не должен был подъехать с минуты на минуту. А ему об этом их приключении знать совсем не обязательно.

Жан справился с поставленной задачей на редкость быстро – видимо, вполне осознал важность момента.

Сварщик умело раскатал шнур:

– Куда подключаться?

Увы, все розетки находились в доме и до них провод не дотягивался.

– Удлинители есть? – поинтересовался сварщик. – Или за своими идти?

– Есть, есть! – заторопился предприимчивый Жан. – Сейчас!

Когда наконец из трех нашедшихся в доме удлинителей была создана приемлемая электрическая цепь, Дарик с Анжи вдруг заволновались. Ризеншнауцер придвинулся вплотную к забору, словно мечтая слиться с ним навеки, а солидарная Анжи прыгала вокруг приятеля, создавая совершенно ненужный ажиотаж.

– Марфа, уведи Анжелику! – приказала Ника. – Дарик, успокойся, больно не будет.

На эту реплику гордый мушкетер так громко и обреченно завыл, что у присутствующих заложило уши.

– Где резать? – спросил сварщик. – У самой шеи или у столба?

– Посередине! – распорядилась Ника. – Марфа, Петр, Жан, держите собаку.

Указанная троица подошла к несчастному Дарику и мощно навалилась на него всей массой своих тщедушных тел. Пес, осознав, что пришел его смертный час, решил встретить его стоя, с гордо поднятой головой. Он громко и грозно рыкнул и одним мощным движением сбросил с себя всех троих. После победы над будкой, столбом и забором это оказалось сущим пустяком!

– Поверните его задом! – скомандовала Ника. – Эх, ну ничего без меня сделать не можете! – Она решительно шагнула к собаке, махнув рукой сварщику: – Начинай!

Обняла Дарика за мощную шею. Марфа с Петром держали пса за талию. Жан обхватил заднюю часть. Ризеншнауцер крупно и часто дрожал.

Щелкнула кнопка аппарата, замигал в сгущающихся сумерках, заискрился спасительный голубой огонек.

– Ну-ну, Дарик, – уговаривала Ника. – Ты же у нас храбрец. Не переживай!

Голубой огонек разгорелся ярче, превратившись в аккуратный небольшой факелок. Сварщик поднес его к цепи. Опустил.

Что-то оглушительно треснуло. Раз! Еще раз! Голубые звездчатые искры стремительно полетели со всех сторон – снизу, сверху, сбоку. Секунда – и все погасло.

Воздух вокруг мгновенно стал темно-синим, будто сразу наступила ночь.

– Твою мать! – выругался сварщик. – Все вырубилось!

– Эй-эй, потише! – строго оборвала его Ника. – Тут дети! Давай быстрей!

– Чего давать? – ухмыльнулся работяга. – Электричество гикнулось!

Только тут девушка сообразила, почему так разом стемнело: вокруг не горела ни одна лампочка. Ни в доме, ни на крыльце, ни во дворе.

– Что случилось? – заволновались дети, по-прежнему крепко обнимая несчастного пса.

– Ника, – отчего-то шепотом обратился к ней Жан, – смотри, лампочки просто разлетелись…

– А почему? – так же тихо поинтересовалась Ника.

– Видно, напряжение скакануло, вот система и не выдержала! Сейчас ЕВР приедет, а у нас…

– Что тут происходит? – весело поинтересовался до боли знакомый всем присутствующим голос. – Чего так темно?

ЕВР стоял у калитки, за ним маячил кто-то еще, неразличимый в сумерках.

– Где дети? Где собаки? Почему отца никто не встречает?

Марфа отпустила Дарика и робко поковыляла к калитке. За ней послушно поплелся Петр. Ника с Жаном тоже встали.

Дарик, освобожденный от наскучившей опеки, тоже поднялся, низко опустил голову, помотал ею, легонько погромыхивая кандалами. Потом сделал два точных движения лапами. По одному на каждую. Еще раз тряхнул лохматой головой.

Цепь, сковывающая собачью шею, юркой змейкой скользнула вниз и, тихонько звякнув о землю, застыла неопрятной ржавой кучкой железа.

– Дарик… – ахнула Ника, единственная из присутствующих наблюдавшая этот волшебный процесс. – Ты сам? – И тут же страшно, просто до невозможности, разозлилась на эту мерзкую, лицемерную собаку. – А раньше не мог?

– Ника, – прошептал Жан, оказывается, тоже видевший этот собачий фокус. – У него от переживаний просто морда похудела, вот оно и снялось!

Счастливый свободный пес степенно подошел к хозяину и ткнулся лбом в его колени, приветствуя.

Все-таки свет вырубился вовремя. Иначе пришлось бы объясняться с ЕВРом, отчего у них всех такие глупые и удивленные лица.

– Кто-нибудь мне объяснит, что случилось? – продолжал допытываться ЕВР, поглаживая мохнатого любимца.

– Да… это… у нас тут ворота плохо закрывались, – на ходу стала сочинять Ника. – Вот мы… сварку… А она – раз!

– Ясно… – кивнул ЕВР. – У нас же есть специальная линия для энергоемких приборов. А я вам не сказал. Забыл! Ладно, сам виноват! С калиткой-то разобрались?

– А то! – солидно доложил сварщик. – Как новенькая!

ЕВР вытянул из кармана купюру, вложил в руку счастливого профессионала:

– Спасибо! Щиток не посмотрите? Приговор специалиста после осмотра щитка был неутешительным: от скачка напряжения расплавились автоматы и кое-где погорела проводка.

– Что же мы всю ночь без света будем? – растерялась няня.

– Ура! – закричали дети, предвкушая вечернее приключение.

– Ну вот, – сокрушенно проронил кто-то за спиной ЕВРа, – выходит, зря приехала.

Голос показался Нике знакомым.

– Ох, – смутился хозяин, – простите! Я же вам гостью привез!

И тут из-за банкирской спины выплыла тетя Валя. С каким-то громадным пакетом, крепко прижатым к животу.

– Никуша, ты совсем заработалась! – укорила племянницу тетя Валя. – Мне непременно нужно пошить для отпуска модный летний сарафан! Я и отрезы привезла!

– Ты что, весь шкаф сюда впихнула? – Ника взвесила неподъемный пакет.

– Нет, исключительно летнюю коллекцию, – прощебетала тетка. – Я же не могу тебя как модельера ограничивать в выборе.

* * *

Ужин при свечах удался на славу. Во-первых, никто толком не мог уследить, что именно едят дети, потому обошлось без обычных назидательных упреков. Во-вторых, темнота, как истинный друг молодежи, удачно скрывала исцарапанные ноги. Ну а в-третьих, что может быть более романтичным, чем неспешная изящная беседа на открытой веранде в теплый летний вечер?

Тетя Валя с ЕВРом обсуждали вчерашнюю презентацию нового благотворительного фонда, которая состоялась в «России». Ника завистливо слушала. Если бы она, положим, пришла туда вместе с ЕВРом, то, несомненно, к ним бы подошли и Юдашкин, и Зайцев, и Парфенова. Обратили бы внимание на Никин наряд, спросили бы, что да кто. А ЕВР ненавязчиво бы объяснил этим заносчивым бездарям, что Ника все делает сама. И разрабатывает модели, и шьет.

Из сладких мечтаний ее вывел вопрос ЕВРа, адресованный тетке. Даже скорее тети-Валин ответ.

– Валентина Макаровна, а племянника вашего вчера там не было? Или я проглядел?

– Какого племянника? – удивилась тетя Валя. – Откуда у меня племянник?

Мгновенно вспомнив, что за все это время она так и не удосужилась проинструктировать тетю Валю насчет Вовчика, Ника стала усиленно подмигивать ей обоими глазами. Но раз – темнота, два – тетушка просто в ее сторону не смотрела.

Ника двинула гостью под столом коленом и, когда та обратила на нее внимание, снова отчаянно подмигнула.

– Деточка, – встревожилась родственница, – у тебя от перенапряжения нервный тик? А колени давно дергаются?

– Будет тут тик! – громко сказала Ника, подмигнув тетке еще раз. – Когда на твоих глазах самый родной человек демонстрирует амнезию!

– У вас амнезия? – потрясенно повернулась тетя Валя к ЕВРу. – Ай-яй-яй! Никогда бы не подумала! Вы мне казались вполне адекватным финансистом!

Ника обомлела.

– Тетя Валя, я, между прочим, про тебя говорю! – Она снова пихнула тетку ногой. – Кто родного племянника позабыл?

– Какого племянника? – с любопытством спросила тетя Валя.

– Какого-какого, Вовчика. Он тебе кто?

– Кто? – искренне заинтересовалась тетка.

– Представляете, – огорченно обратилась Ника к ЕВРу, – хоть к врачу веди! Прямо беда! Так она ведь скоро и меня забудет. Забудешь ведь, теть Валь, как Вовчика, да? – И Ника пристально и угрожающе уставилась на тетку.

– Ах, Вовчик! – наконец-то сообразила та. – Так бы сразу и сказала! Конечно, – кивнула она ЕВРу, – помню. Племяш мой, из Урюпинска.

– Из Урюпинска? – удивился ЕВР. – Он же орский!

– Не думаю, что стоит путать фамилию и происхождение! – изысканно произнесла тетя Валя.

ЕВР, мало что поняв из этого поистине аристократического заявления, вопросительно поглядел на Нику.

– Слава богу, что вообще вспомнила! – махнула рукой девушка. – Это у нас семейное, как в Санта-Барбаре у Иден, помните?

– Да-да! – горячо поддержала тетя Валя. – А еще Марианна, которая потеряла ребенка, ну, вы знаете этот гениальный фильм «Богатые тоже плачут».

ЕВР затравленно огляделся:

– А где дети? Нам надо обсудить планы летнего отдыха.

– Конечно-конечно, – отпустила его тетя Валя. – Каждый должен заниматься своим делом!

Разбирать пакет с теткиными тканями в романтическом полумраке свечей оказалось крайне непродуктивным. Цвета ускользали, бликовали, и определить их соответствие тети-Валиному лицу не представлялось возможным! Приятные хлопоты решили отложить на утро, а пока, чтобы не терять впустую такой волшебный вечер, расположились в удобных шезлонгах белой беседки.

– Какие чудные звезды! – расслабленно взирала в темное небо тетя Валя. – Почти как в Кувандыке! А воздух – все равно не тот!

Ника принюхалась и согласилась: да, пожалуй, хоть и цветами пахнет, и травянистый дух в теплом безветрии стелется, а все одно – не то! Запахи здесь, в Песчанке, какие-то… дезодорированные! Будто туалетной водой побрызгали. Вот в Кувандыке ночами все такое объемное, плотное, кажется, любой запах можно взять в ладони и подержать, как французские духи, ощупывая, перекатывая, наслаждаясь и вкусом, и ароматом, и насыщенностью…

– Скучаешь по дому-то? – участливо спросила тетка.

– Некогда. Я же все время о будущем думаю!

– Правильно, – одобрила родственница. – Ты у меня девушка серьезная, образованная, талантливая и красавица! Такая жена любому подарком станет!

– Мне не надо любого, – загрустила Ника. – Мне бы ЕВРа… Кручусь как белка в колесе! Другой бы из благодарности давно женился!

– Ты что? – зашипела тетя Валя. – Из головы выкинь! Запомни, брак из благодарности нам не нужен! Это же унижение твоего человеческого достоинства! Нет! – Она гордо выпрямилась во весь рост. – Мы пойдем другим путем! Не таким путем надо идти!

– Где-то я уже это слышала, – задумалась девушка. – А, вспомнила! Это же молодой Ленин в фильме говорил!

– Ну! – победно возвысила голос тетушка.

– Что «ну»? – Ника расстроилась. – Чем все это кончилось, помнишь?

– Мировой революцией! – торжественно провозгласила тетка. – Кардинальной сменой общественного сознания. – И уже спокойнее добавила: – А нам с тобой всего-то и надо – одному несчастному банкиру мозги вправить…

– Ника! – выскочила на крыльцо Марфа. – Ты где? Пойдемте чай пить!

Позднее чаепитие при догорающих романтических свечах прошло мило и весело. Казалось за вечером наступит такое же радостное, уютное утро, и снова будет и веселый гомон детей, и легкое позвякивание чашек на чистой веранде. И в милых глазах ЕВРа, искрящихся на ясном утреннем солнце, она прочтет то самое главное, долгожданное, выстраданное…

* * *

Утро же оказалось совершенно иным. Знать бы – так лучше вообще не просыпаться…

Жан накрывал стол к завтраку, когда позевывающий ЕВР отправился на традиционную пробежку.

Вернулся же он, не пробегав и пяти минут. Со странно бледным лицом, горящими глазами.

– Вероника Владиславовна, можно вас? – сграбастал Нику за локоть и поволок за собой.

Домочадцы мгновенно притихли: подобное поведение было совершенно нехарактерно для респектабельно сдержанного хозяина дома.

«Неужели догадался про Дарика и Жмуркино?» – гадала Ника, семеня за банкиром.

Опомнившиеся любопытные домочадцы топали следом. Первыми – собаки, за ними – любознательные двойняшки, замыкала шествие важно переваливающаяся с ноги на ногу тетя Валя. Осторожный Жан на всякий случай к нестройной колонне не присоединился.

– Что это? – ЕВР негодующе указал на красивые аккуратные грядки.

– Это? – У Ники даже от сердца отлегло. Она-то уж думала… – Укроп, петрушка, а вот тут немножечко кинзы будет!

Банкир схватился за голову, присел на корточки. Поднял несчастные жалобные глаза на няню, произнеся одно лишь слово: «Зачем?»

– Детям же… Витамины… С грядки… Они любят…

– Вероника Владиславовна, – ЕВР раскачивался на корточках, как китайский болванчик, – это же поле для гольфа! Я в прошлом году отдал за его строительство целое состояние! Специальный дерн привезли из Англии, оттуда же выписывал архитектора, чтобы все по правилам…

– Понятно, – отрезала Ника. – Халтурщики эти ваши англичане! А я-то думаю, почему тут земля с травой прямо пластами отслаивается? Не приняла, Евгений Викторыч, наша русская земля ваших западных извращений!

– Вероника, – простонал ЕВР. – Ко мне сегодня друзья приедут на партию гольфа, площадку опробовать. Что я им скажу?

– Господи! – влезла в разговор мудрая тетя Валя. – Скажете, был ураган, все разрушил.

– Какой ураган? – чуть не плача, спросил ЕВР.

– Что значит – какой? В Америке вон «Катерина» разбушевалась! Тыщи людей без крова и пищи! В Европе что творится, неужели не знаете? Германию, Австрию, Италию подчистую затопило! Бедные иностранцы на вершинах Альп спасаются! Хорошо, что наш великий Суворов туда дорогу проторил, а то бы так все и по гибли! ЕВР перестал раскачиваться, с ужасом вслушиваясь в патетику тети-Валиной речи, а потом тихонько, как обиженная Анжи, заскулил.

– Весь мир страдает! – возвысила голос гостья. – А мы что, хуже?

– Знаете что, – решительно вступила в дискуссию Ника. – Если вам так жалко этой английской травы, так я сейчас все на место поставлю. Мы ее и не трогали. Как пластами сняли, так под забором и лежит. Раз вам ни здоровье детей не дорого, ни их израненные ноги!

– При чем тут ноги? – снова поднял безумные глаза ЕВР.

– Здрасьте! Собаки, бедные невинные существа, как выбегут погулять, так в эти дырки проваливаются! Потом плачут, жалуются! И Марфинька вчера ножку подвернула, думали, сломала! Хорошо, не совсем!

– Что-о-о? – как раненый бизон заорал ЕВР. – Вы что, еще и лунки засыпали?

Дарик с Анжи возмущенно и громко залаяли. Ника расценила это как безусловную поддержку.

– Да! – гордо и твердо сказала она. – Я приняла такое решение, чтобы избежать ненужных увечий! Чтобы обезопасить жизнь и здоровье ваших детей! А с вами не посоветовалась, потому что…. Потому что… Да потому что вас вечно нет! И судьба детей интересует вас меньше, чем этот буржуйский гольф! – Девушка громко и горько всхлипнула.

– Папа! – бросился на выручку любимой няни верный Петруша. – У нас теперь классное футбольное поле! – Он ловко поддел ногой забытый с вечера черно-белый мяч. – Ворота поставить – и все! Гольф у всех соседей есть, а футбольное поле будет только у нас!

– Правильно, малыш, – погладила рыжий ежик тетя Валя. – Чувствуются истинно русские корни! Не зря тебя в честь Петра Великого нарекли. Масштабно мыслишь. Крупно! Зачем нам, русским людям, гольф? То ли дело футбол, наша, национальная народная игра! Правильно говорит наш мудрый президент: пора возвращаться к истокам! К тому же, – она наставительно взглянула на ЕВРа, – должна же страна где-то растить кадры! Вчера наши опять проиграли! И кому? Ливерпулю! А в этом городишке, кроме ансамбля «Битлз», никаких знаменитостей никогда не было. А у нас – и Коленька Басков, и Иосиф Давыдович, да одна Надя Бабкина чего стоит! Как запоет – в Кремле стекла дрожат! А в футбол все равно выиграть не можем! Почему? Да потому что одни импортные гольфы в головах!

ЕВР молча и потрясенно слушал.

– Вот скажи, Ника, – тетя Валя, как опытный полемист, обратилась к восторженно внимающей аудитории, – у вас в Кувандыке в гольф кто-нибудь играет?

Девушка отрицательно помотала головой.

– А в футбол?

– Еще как! – кивнула Ника, мгновенно вспомнив огромные школьные окна, красиво рассыпающиеся на осколки при встрече с летящим мячом.

– Вот, – гордо подытожила гостья. – Что и требовалось доказать. А еще, между прочим, великий Ломоносов говорил, что могущество России прирастать будет Сибирью!

– При чем тут Ломоносов? – тоскливо выдавил хозяин. – А Сибирь? Ваш Кувандык, кажется, на Урале…

– Интересно было бы посмотреть, как это вы в Сибирь, минуя Урал, попадете? – язвительно поинтересовалась тетушка.

Банкир окончательно сник. Аргументы тети Вали основывались на точном знании географии, и крыть банкиру было просто нечем. Он еще немного посидел, встал.

– Футбол, говоришь? – повернулся к сыну.

– Лови! – бросил футбольный мяч Петр.

ЕВР профессионально разбежался, подпрыгнул и… приземлился правой ногой в незакопанную лунку. Громко вскрикнул от боли, скособочился, поднял ушибленную ногу и застыл, как болотная цапля на картинке в школьном учебнике…

– Вот, – сокрушенно констатировала Ника, – сами и пострадали. Как я эту лунку пропустила?

Теперь представьте – каково детям? Счастье, что вообще живы!

Пристыженный хозяин, хромая и бубня что-то себе под нос, потащился в дом. За ним потянулись остальные. Справедливость была восстановлена.

* * *

Гости, которых ЕВР ждал на гольф, числом двое: толстый, как надувной матрац, и длинный, как радиомачта, – похоже, искренне обрадовались, что активный спортивный отдых отменился. Охромевший ЕВР растянулся в шезлонге на открытой террасе, гости заняли кресла рядом, а Жан сбился с ног, поставляя им то воду со льдом, то кофе с огня, то коньяк с лимоном.

Ника расчерчивала мелом ткань для тети-Валиного сарафана и краем глаза наблюдала, как Марфа прикидывала на себя отрезы из привезенного теткой тюка. При каждой новой примерке тетя Валя восхищенно ахала, произнося одну и ту же фразу: «Деточка, это – твое!» Когда эти слова прозвучали в пятидесятый раз, девушка не выдержала:

– Тетя Валя, не порть ребенку вкус! Ну, как она на себя это наденет? – Марфа как раз примеряла черный сатин с красно-зелеными павлиньими хвостами. – Она же девочка! Ей нужно что-то воздушное, светлое!

– А ты ей на вырост пошей! – нашлась тетушка. – Эта ткань никогда из моды не выйдет! Я за ней в ГУМе, знаешь, какую очередь отстояла! По талонам давали или на подушки, или на перину, а мне повезло на целый комплект отхватить! Бери, бери, Марфинька, носи на здоровье!

Марфа бережно прижала к груди нежданный подарок. Ника вздохнула:

– Ну, бери, раз нравится. На Новый год карнавальный костюм сошьем.

– Какой? – тут же заинтересовалась девочка.

– Подушкой будешь конца семидесятых. Или периной.

– Круто! – радостно завопила Марфа и унеслась делиться счастьем с братом, который резался на компьютере с Анжи и Дариком, все время у собак выигрывая.

Ника как раз дорезала красивую зеленую ткань будущего сарафана, когда сонную тишину улицы нарушил какой-то вкрадчивый шелестящий звук. Прямо из расплавленного воздуха возник мелодичный колокольчатый звон неведомого музыкального инструмента, радостный, повторяющийся, звонкий.

Ника прямо заслушалась! И тут, прервав чудесную музыку, проявился еще один звук, омерзительнее которого девушка ничего в своей жизни не слышала, – голос Гены…

– Эженчик, смотри, кого я тебе привезла!

Гена цокала по красным гладким плитам дорожки, как скаковая лошадь. В алом прозрачном брючном костюме, который вроде был, а с другой стороны, вроде как и отсутствовал. На ее голове гнездился огромный парашют белой шляпы с алым же широким бантом.

«Картинка с выставки! – зло подумала Ника. Но, как профессионал, не оценить изысканности костюма не могла. – Хорош, ничего не скажешь. Правда, шляпа… Как, интересно, она в калитку в ней протиснулась?»

Генриетта грациозно доцокала до крыльца, удивляясь всем лицом, почему ЕВР не кидается от радости ей навстречу, увидела забинтованную ногу, успокоилась.

– Угадал, кто там?

– Не-а, – отозвался ЕВР, показывая на ногу. – Так болит, что думать не могу!

Гена прониклась немедленным и горячим состраданием к столь вопиющей физической немочи.

– Что? Вывих? Перелом? – нежно чмокнула ЕВРа в щеку, охотно перецеловала оставшихся. – Врача вызывал?

ЕВР страдальчески кивнул:

– Постельный режим и полный покой. Так что извини, Генриетта. Не до гостей мне сейчас.

– Ох! – спохватилась гостья. – Забыла! – Нехотя оторвалась от ЕВРа, обернулась к калитке: – Малыш, иди к нам! ЕВРушик не может ходить! У него перелом ноги!

Стукнула калитка.

– О! – радостно завопил хозяин и резво вскочил с места. – Митька! Здорово! Ты откуда? Вот это сюрприз! Заходи! А мы как раз на мальчишник собираемся! – Поймал удивленный взгляд обернувшейся Гены, болезненно скривился, потер забинтованную лодыжку, вернулся в шезлонг.

Ника осторожно выглянула из-за угла: нет, этого мужика она точно не знает. А одет стильно… Брюки мягкого льна, широкие, свободные. Рубаха ослепительной белизны, тоже широкая, с косой вышивкой, даже издали видно – ручная работа…

Гость подошел ближе, и что-то в его лице показалось Нике знакомым. Будто бы уже где-то его видела. По телевизору, наверное?

– Кто там пришел? – спросила Марфа, примеряя на себя раскроенный тети-Валин сарафан, выглянула во двор. – Ой! Петька, дядя Митя приехал! – И бросилась к незнакомцу, совершенно невоспитанно повиснув у того на шее.

Тут же примчался Петр, но, в отличие от несдержанной сестрицы, солидно протянул руку для пожатия:

– Здравствуйте, дядя Митя.

– Дети, вы дома? Здравствуйте! – раскинула руки Гена, приглашая двойняшек в материнские объятия.

– Здрасьте, – вежливым дуэтом ответили дети и отошли от греха подальше за отцовский шезлонг.

Завязался общий оживленный разговор, из которого Ника узнала, что дядя Митя снова проездом, спешит на встречу с Рыжим к Тимурычу, вот и решил по пути завернуть.

– Слышь, Димон, а мы тоже к Тимурычу в баню собираемся, – влез Толстый. – Нормально, поедем все вместе. Оторвемся!

– А нога? – насторожилась Гена. – Эжен, давай дома останемся, с детишками повозимся!

– Ему обязательно надо ехать, – доверительно сообщил Длинный. – Врач велел раны пропарить!

– Дядь Мить, – заканючил Петр. – Прокати на «ламборджини», а? Хоть до заправки, а обратно мы пешком!

– Нет вопросов, мин херц! – улыбнулся гость. – Хоть до Жмуркина!

Провожать веселую компанию ни Ника, ни тетя Валя, ни даже Жан не стали. Няня только наказала двойняшкам, чтобы по Жмуркину не гуляли, а сразу мчались домой.

И что вы думаете, они послушались?

Явились через час! Оказалось, вся компания перед баней решила наведаться в знаменитый жмуркинский «Лабаз». А там открыли казино!

– Какое казино? – не поверила Ника.

– Самое натуральное, – уверил Петр. – Пока, правда, там только игровые автоматы, но папа сказал, что и рулетку привезут!

– Ника, а я пятнадцать рублей выиграла! – похвасталась Марфа.

– Ага! – тут же сдал сестру Петр. – И двадцать проиграла!

– Откуда деньги? – строго спросила няня.

– Папа дал! – объяснила Марфа. – Все в магазин пошли, а он с нами остался. И как на автоматах играть, показал.

– А, ну раз папа, тогда ладно, – успокоилась Ника. – А чего ж проиграли-то? Плохо отец объяснил, что ли, как деньги зарабатывать? Банкир все-таки…

– Да нет! – отмахнулась Марфа. – Времени не хватило отыграться. Нас папа домой отправил.

После обеда тетя Валя отбыла в Москву, а с ней укатил Жан. Опустел дом. Дети, животные да Ника.

* * *

Собаки от жары были совершенно квелыми, даже на призывы Марфы поиграть лишь лениво дергали хвостами да закатывали глаза, а потом и вовсе уковыляли за дом, в холодок. Натуральный ветерок нравился животным гораздо больше, чем кондиционированная домашняя прохлада. Нике, впрочем, тоже. А вот двойняшки – дети цивилизации, – наоборот, предпочитали помещение. Петр нажал какую-то кнопку, и в гостиной повеяло морем, соленой свежестью и даже запахом водорослей.

День выдался необыкновенный. Вроде жаркий, а вроде просто очень ласковый. Теплый прогретый воздух шел ровными плотными потоками, окутывал тело, не напрягая жарой, не выматывая удушьем, а ненавязчиво и легко прогревая все естество насквозь. И такая ясность, такая яркость искрились вокруг, что каждая травинка на газоне, каждая песчинка на дорожке, каждый листочек на деревьях светились особенным, отличным от собратьев, цветом. Цвета эти, смешиваясь, переливаясь, создавали в густом тягучем воздухе то самое радужное великолепие, которое по ошибке почему-то называют солнцем. Само солнце – вот оно, в дальней дали, высокой вышине, белое, как луна, только очень яркое, не взглянешь. А небо, наоборот, радостно голубое, ни на море, ни озеро, ни на реку не похожее. Необъятная, необозримая бесконечность, ровная, гладкая. Точно мастер натянул на жесткие пяльцы кусок гладкого натурального шелка, да так правильно закрепил, что ни морщиночки, ни складочки! Проведи рукой – скользнет как по маслу…

Вот бы кто такой шелк произвел! Ника уже видела себя в летящем, струящемся, невесомом наряде. Фея! Разрезы на рукавах скрепить тонким голубым жгутом, на икры как шнуровку от сандалий, крест-накрест, посадить узкую голубую же ленту, тогда при движении разрезы на юбке станут распахиваться и открывать ноги. А-ля Древняя Греция.

У девушки даже сердце забилось от предвкушения такой красоты. Она благодарно взглянула на небо, подарившее ей такую замечательную идею.

Прямо над головой, неизвестно откуда взявшись, любопытно таращилась неожиданная тучка. Маленькая, крепенькая, кругленькая. Светлосерая, скорее серебристая, как туго надутый воздушный шарик. Одна на всем небе.

– Откуда ж ты взялась? – весело спросила Ника у симпатичной незнакомки. – Что делать собираешься?

Вежливая тучка немедленно послала ей ответ: на сверкающие чистотой красные плиты дорожки упала тяжелая капля. Разбилась на миллионы радужных стекляшек и тут же втянулась обратно в небо игривым светлым дымком. Подумав, тучка уронила еще одну каплю, такую же тяжелую, потом еще и еще…

«Неужели дождик?» – обрадовалась Ника.

И тут добрая тучка рассыпала целую пригоршню прозрачных увесистых горошин. Они звонко застучали по плитам: дон-дон-дон!

Девушка сбросила туфли и босиком выскочила на горячие красные камни. Как была, в том самом невесомом голубом платье, которое полетело вслед ее движениям прозрачным небесным облаком.

Тучка поняла, что можно не жадничать. Капли прозрачного теплого солнца сыпались с неба не переставая. Добротно круглые, увесистые, упругие, они прыгали на Никины голые плечи, скакали по раскрытым ладоням, щекотно стукались об ноги, стекая вниз маслянистыми густыми струями.

Самое удивительное, что этот волшебный дождь шел в строго очерченном круге, куда чудом попали дом и сад, за пределами же чугунного забора тяжелый жаркий воздух продолжал колыхаться сухо и томно.

Ника кружилась под сказочным теплым дождем, ловила губами сладкие капли, пахнущие травой и солнцем, стряхивала с волос миллионы радуг, чтобы тут же поймать их в широко раскинутые руки. И сама чувствовала себя одной их этих радуг, искрящейся, красивой, молодой и очень-очень счастливой!

– Я люблю тебя! – крикнула она небу. Или тучке. Или солнцу. Какая разница? В этот момент она любила весь мир!

На веранду выскочили двойняшки, милые, родные, с восторженными мордахами и сверкающими глазенками.

– Я люблю вас! – крикнула Ника.

Дети разом спрыгнули с крыльца, схватили Нику за руки и закружились вместе с ней под необыкновенным счастливым дождем.

Сад, притомившийся от жары, ожил, развернулся всеми листочками и травинками и теперь откровенно купался в теплом солнечном ливне. И там, где из упрятанных в траву труб, орошая голодную землю, били фонтанчики воды, неожиданными гроздьями праздничного салюта расцвели радуги. Цвета играли друг с другом перекрещиваясь, перемигиваясь, сливаясь и вновь разъединяясь на правильные дуги, фиолетовые, розовые, желтые, зеленые, голубые, вспыхивающие над газоном как острые веселые костерки.

– Господи, чудо какое! – выдохнула Ника, останавливаясь.

Двойняшки, не меньше ее пораженные этим радужным великолепием, тоже застыли.

Няня прижала их к себе, и они молча наблюдали за этим невиданным волшебством.

Дождевые капли становились все реже, радуги – все меньше. Вот одна из них, последняя, вспыхнула так роскошно и ярко, что все трое просто зажмурили глаза, боясь ослепнуть. А когда открыли – дождик кончился. Совсем.

Ника подняла голову и увидела совершенно чистое небо. Такое же далекое, голубое и идеально гладкое. От волшебной тучки не осталось даже легкого перистого облачка.

Разве так бывает? Может, пригрезилось? Однако мокрые волосы, мокрые ноги, мокрые счастливые двойняшки – все это можно было потрогать…

Обнявшись, нарочито скользя босыми ступнями по мокрым плитам, как по льду, троица вернулась на веранду. Даже говорить не хотелось. Просто отсверки недавних радуг счастливо сияли в глазах, да солнечные дождевые капли золотились в волосах и отражались в улыбках.

То, что кроме них тут присутствует кто-то еще, они поняли, лишь когда лениво стукнула калитка. Мгновенно увиделся за забором желтый сверкающий бок автомобиля, и мужик, весело шагающий к ним по дорожке, стал вдруг вполне осязаемым и реальным.

– Дядя Митя вернулся, – прокомментировал Петр.

– Наверное, забыл чего-нибудь, – отозвалась Марфа.

– А я папку забыл, – подтвердил гость, поднимая с широких белых перил белую же папку. – Вы так красиво танцевали, – обратился он к Нике. – А потом с детьми – это вообще чудо.

Девушка смутилась.

– Вы меня не помните? – улыбнулся гость. – Мы с вами встречались в казино на вечеринке. Нас Владимир Владимирович знакомил.

Конечно, теперь Ника вспомнила. Как там про него ЕВР сказал? Один из самых богатых людей России?

– Я еще тогда обратил внимание, какая вы красавица, а сейчас… А поехали с нами? Там такие люди интересные – Гайдар, Немцов, Чубайс. Весело очень!

– Нет, – твердо сказала Ника, памятуя, чем закончилась ее прошлая встреча с бомондом. – Спасибо. У меня дела. Сарафан тете Вале дошить, она в отпуск уезжает, и детей одних оставлять нельзя. Я ведь няня.

Дмитрий как-то очень странно на нее посмотрел:

– Няня?

– А что? – с вызовом ответила Ника. Двойняшки дружно и радостно закивали головами.

– И шьете – тоже сами? – не унимался с вопросами Дмитрий.

– Еще как! – подтвердила Марфа. – Лучше Юдашкина и Валентино!

– Ладно, – помахал рукой гость. – Поеду! Но мы еще обязательно увидимся! – Он в упор взглянул на Нику. Улыбнулся двойняшкам, прыгнул в свое сверкающее, как яичный желток, чудо и исчез. Даже дымка на дороге не оставил.

* * *

Марфа с Петром снова пошли теребить сонных собак, а Ника отправилась в беседку. Разложила удобный лежак, взяла в руки привезенный тетей Валей «Гламур» и почувствовала, что глаза сами собой закрываются, а руки журнал не держат. И все тело сладко-сладко томится…

«Подремлю чуток, – разрешила себе Ника. – Самую малость».

Откуда-то издалека прилетел звонкий голосок Марфы, отпрашивающейся в гости к ребятам на соседний участок. Ника без сил махнула рукой: идите! Сквозь тягучую тяжелую дрему она слышала веселые ребячьи голоса, потом – тишину потом – снова голоса. Вроде кто-то из двойняшек прибегал домой, убегал…

Нике было так хорошо, что любое, даже самое легкое движение ноги или руки представлялось ненужным и тяжелым. Она и не двигалась. Впитывала каждой расслабленной клеточкой тепло и покой, наслаждалась неподвижностью и тишиной.

Вечер скоро, осознала она, когда в беседку стали заглядывать косые лучи низкого солнца. Потянулась, томно выплывая из мохнатого покоя.

– Марфа! Петя! – Никто не отозвался. Вместо детей приплелся верный Дарик, ткнулся мокрым носом в ладонь и утелепался обратно. Анжи, кстати сказать, и того не сделала.

В доме тоже гуляла пустота. Где же дети? Неужели до сих пор в гостях? Хотела было идти за ними к соседям, да тут они и явились. Едва передвигая ноги. Какие-то на себя не похожие. Юркнули в комнату к Петру, включили компьютер.

– Ребята, вы чего такие квелые? – поинтересовалась няня. – Перегрелись?

– Устали просто, – тихо отозвалась Марфа. Ее голос и впрямь убеждал: устали. Дети, они ведь тоже не железные! Побегай-ка весь день как заводной заяц-энерджайзер, батарейка рано или поздно выдохнется!

От ужина двойняшки отказались, а Ника и настаивать не стала – наверное, в гостях сладостей объелись, обычное дело!

Уже было совсем темно, когда в калитку постучал поселковый староста:

– Хозяева! Сдаем деньги на охрану!

Ника кинулась в дом, чтобы не задерживать сборщика податей, открыла ящик стола, где хранилась домовая касса. Помотала головой, прогоняя глюкообразное видение. Закрыла. Открыла снова. Деревянная, пахнущая деревом и чем-то химическим коробка была пуста. То есть совершенно!

Что за ерунда?

Девушка поочередно слазила в два оставшихся ящика: вдруг по ошибке, когда выдавала деньги перед отъездом Жану, сунула не туда?

Денег не было.

Ни долларовых бумажек – их оставалось, она точно знала, две по сто и одна пятидесятка, – ни бирюзовых рублевых тысяч. Этих было семь.

– Вот же клуша! – вслух обругала себя Ника. – Куда засунула?

Решила не пускаться в поиски: человек за калиткой ждет. Извлекла из собственного загашника три тысячные бумажки, ровно необходимое, вынесла старосте: пожалуйста! Мы люди культурные, долгов не имеем. И охрану очень уважаем.

Следующие полтора часа ушли на поиски пропавших денег.

Ника перерыла весь дом: кухню, гостиную, кабинет ЕВРа, куда в принципе домочадцам вход был запрещен, свою комнату, светелку Жана, гостевую. К детям только не заходила, чтобы не устраивать напрасной паники. Следом провела тщательнейшие изыскания на обеих верандах. Пересмотрела свои швейные принадлежности – вдруг автоматически засунула между лоскутками тканей? Перетряхнула все валяющиеся на столах, столиках, креслах, диванах газеты, журналы, книжки.

Денег не было. Ни долларов, ни рублей.

Уставшая не столько от поисков, сколько от непонятности ситуации, девушка села на крыльцо и задумалась: где искать еще? На улице уже совсем стемнело, под яркими лампами восстановленного днем освещения кружилась бестолковая мошкара. Между лампочками таращились любопытные звезды.

В доме сегодня перебывала куча народу. Мог ли кто-то из них по ошибке положить в карман брошенные без присмотра деньги? В принципе – да. Но! Жан с тетей Валей уезжали последними, и деньги были на месте. Что же получается? Кроме нее самой, взять их никто не мог, а денег нет? Мистика! И тут Нику просто обожгло: воры! Ведь когда она спала в беседке, в доме слышался явный шум! Она-то решила, что это – дети, а это, оказывается, вот кто… Правильно, в особняке – никого, может, даже увидели, что двойняшки в соседнем дворе, а няня дрыхнет без задних ног. Значит, наблюдали, пасли!

«Боже! – перепугалась няня. – А если бы в этот момент кто-то из детей случайно вернулся?» Ее даже в пот бросило от такого предположения.

Да ну их к лешему, эти деньги! Главное, все живы-здоровы. Девушка чуточку успокоилась, но мысль, пришедшая следующей, снова ввергла ее в уныние: как объяснить ЕВРу? Ведь у них теперь – ни копейки. А за охрану она отдала свои личные, приготовленные на подарок бабуле. Сказать про воровство – значит признаться, что дети были брошены на произвол судьбы, а она, няня, в этот момент элементарно спала. Что ЕВР – идиот? Он ведь тоже первым делом сообразит, какая беда могла бы приключиться, вернись кто-то из двойняшек не вовремя.

Стоп. А собаки? Они оставались дома! Если входил кто-то чужой, обязательно бы учуяли! Кстати, где собаки? Уже часа два-три их не видно…

Собак отравили! Вот что! Конечно, кинули эти попрошайкам по куску мяса с ядом, те мгновенно сожрали, и все…

– Анжи! Дарик! – обмирая от горя, позвала Ника.

Никто не отозвался.

– Д’Артаньян! Анжелика! – отчаянно крикнула Ника, уже ни на что-то не надеясь.

Потягиваясь и зевая, приковылял Дарик, немедленно ткнулся лохматой головой в плечо, потребовал ласки.

– Хороший мой, жив! – обрадовалась девушка. – А Анжелика где?

Поскольку ризеншнауцер промолчал, Ника поняла, что и с эрдельтерьершей ничего страшного не случилось. От сердца немного отлегло.

– Д’Артаньян, – потрепала его за уши няня, – ты, случайно, денег не брал? Может, ты их вместо книги употребил? С письмом ведь уже такое было?

Пес тяжело вздохнул, посмотрел на Нику честными глазами и положил голову ей на колени.

«Не брал, – поверила она. – Дарик, конечно, развратник, как и все мужики, но не вор. Тогда кто? Анжи – специалистка по обуви, ей доллары ни к чему». Словно подтверждая ее мысли, по плитам террасы послышалось знакомое цоканье ногтей – Анжи, оказывается, все это время спала совсем рядом, за диваном.

– Что делать-то будем? – прижала к себе Ника две мохнатые морды. – Тетя Валя уезжает, а у меня на подарок бабуле денег нет. А завтра придет молочница с творогом, чем платить? А дети чего-нибудь попросят купить? Деньги-то ЕВР как раз для этих целей оставил. А кухарке на продукты? На мои семьсот рублей, что живодер не взял, и дня не прожить…

Ситуация неожиданного безденежья встала перед Никой в полный рост. И главное – посоветоваться было совершенно не с кем! Жан и тот отсутствовал…

– Ой! – вдруг громко вскрикнула девушка. – Если денег никто не брал, если воры не приходили, поскольку собаки живы, значит…

Значит, все подумают на нее! Больше-то не на кого! Господи, позорище какое! Все-все: Жан, кухарка, дети, собаки, а главное, ЕВР – будут считать ее воровкой! Ее! Которая в жизни нитки чужой не взяла! Значит, прощай, работа, прощай, карьера, двойняшки, прощайте. И мечты о семейном счастье с ЕВРом, и мировая слава…

Все это пришло в голову так неожиданно, и было таким незаслуженным и обидным, что из глаз Вероники, прямо в собачью шерсть, закапали горькие горячие слезы.

Одна из слезинок хлопнулась на нос Анжи. Собака чихнула и спрятала кожаную пуговицу под лапы. Но не ушла, видно, понимала, что в минуту отчаяния и крушения надежд негоже оставлять друга одного.

– У-у-у… – тихонько и тонко заскулила Ника.

Басовито подвыв, ее тут же поддержал Дарик. Девушка испуганно затихла, зажав обеими руками собачью пасть: еще не хватало, чтобы дети увидели ее плачущей. Начнут жалеть, приставать: что случилось? Они же добрые, Петюня и Марфушка…

Даже единственному родному человеку – тетке – не позвонишь! Расстроится, спать не будет, а то еще хватит ума сесть в такси да привезти сюда те копейки, которые на отпуск откладывала.

Не вставая, чтобы не тревожить собак, девушка дотянулась рукой до стола, где валялась телефонная трубка. Набрала номер Жана. Тот сразу понял, что случилось страшное.

– Говори!

– Жанчик, – всхлипывая, начала няня, – у нас все деньги пропали! Ты, случайно, не видел, куда я их засунула, после того как тебе сотню отдала?

– Нет, – расстроился собеседник. – Я же в дом больше не заходил… И что делать?

– Не знаю! – Ника, плача, поведала ему о несостоявшемся бабушкином подарке, и о завтрашнем твороге, и о кухарке, и о детских неминуемых запросах…

– Не реви! – строго утешил Жан. – Бабушке на подарок найдем, у меня кое-что отложено. А что ЕВРу сказать? Допустим, обокрали!

– Собаки бы чужих учуяли!

– Точно. Не катит. А если пожар? Что там тех денег было? Вспыхнули и нету!

– Пожар – это хорошо, – задумалась няня. – Но разве может случиться пожар в одном отдельно взятом ящике стола? Да так, чтобы следов не осталось?

Теперь задумался мажордом:

– Вообще-то, случиться может все. Но следы должны быть. И запах дыма. Тогда бы дети почувствовали. Слушай, а если Дарика подставить? Он же спец по бумагам!

– Да, и об этом я тоже думала, – тихо сказала Ника, поглаживая пса. – Дарик, конечно, кобель, но зачем на него напраслину возводить? Представь себя на его месте!

– Слушай, а давай вообще никому ничего не говорить! Кухарку предупредим: разгрузочная неделя, от молока и творога откажемся. Уж до выходных-то всяко перебьемся!

– А если дети чего попросят?

– Ты же педагог! Придумай какую-нибудь игру там – неделя без доллара!

– Ну да, и без копейки тоже…

– Ника, да протянем мы это время! На подножном корму в крайнем случае! У тебя там когда трава взойдет?

Ника представила себе несчастных голодных двойняшек, ползающих по грядкам, запихивающих в ротики грязными ручонками едва зазеленевшие всходы петрушки и укропа, и испытала такое сильное чувство жалости, что чуть в обморок не хлопнулась! Хорошо что сидела…

– Нет, Жан, – твердо закончила разговор Ника, – буду сознаваться. Пусть ЕВР делает со мной что хочет, но дети страдать не должны!

– В чем сознаваться-то? – не понял Жан.

– Что деньги неизвестно куда засунула и забыла. В амнезии то есть. Это – общеизвестная болезнь, может, он меня и не сразу выгонит…

Коллега грустно помолчал, потом робко посоветовал:

– Пару деньков подожди, а вдруг найдутся?

– Ладно, – вздохнув, согласилась девушка. Положила трубку и снова горько расплакалась. Представила, как будет докладывать о невероятном событии ЕВРу, как недоверчиво округлятся у того глаза, как подожмет, не веря ни одному Никиному слову, тонкие губы кухарка.

«Единственные, кто мне поверит, – дети и собаки. Их не проведешь…»

А дети, видно, что-то и впрямь почувствовали. Вышли на крыльцо будто пожелать спокойной ночи. Увидели в свете фонаря заплаканное нянино лицо, забеспокоились.

– Ника, что ты плачешь? – спросила добрая девочка.

– Ника, что случилось? – встревожился храбрый мальчик. – Кто тебя обидел?

– Даже не знаю, как сказать, – пожаловалась няня. – Куда-то засунула все наши деньги и найти не могу!

– И ты из-за этого плачешь? – не поверила Марфа. – Да папа еще даст, сколько скажем!

– Эх, Марфа, Марфа, – горько качнула головой Вероника. – Это вы у папы попросить можете, а я? Он мне деньги выдал, я должна за них отчитаться. До последней копеечки. А если денег нет и отчитаться не за что, значит, что?

– Что? – хором поинтересовались любознательные двойняшки.

– Значит, я их растратила на себя. То есть, считай, украла.

– Но ты же не укра… дала… – недоуменно запинаясь, произнес Петр.

– А кого это волнует? – усмехнулась Ника. – Денег-то нет… Ладно, деточки, идите ложитесь, поздно уже…

– А ты?

– Посижу тут, воздухом подышу, на звезды полюбуюсь. В последний раз…

– Почему в последний? – уставилась на нее Марфа.

– Да потому, что нет большего позора для честного человека, чем когда его считают вором. Как я у вас после этого работать смогу? Как отцу вашему в глаза смотреть буду? Да я бы сама такую няньку на пушечный выстрел к детям не подпустила! Так что, мои хорошие, завтра будем прощаться. – Ника изо всех сил сдерживалась, чтобы не разреветься на глазах у детей, но все равно всхлипнула.

Озадаченные двойняшки, не зная, как себя вести в такой ситуации, потоптались, повздыхали и тихонько ушли.

Из-за двери Ника слышала, как они о чем-то спорили – видно, решали, как ей, любимой няне, помочь. А чем тут поможешь?

Она осторожно сдвинула с колен шерстяные собачьи головы, подтянула ноги, крепко обняла. Вот и все. Надо собирать пожитки и ехать вместе с тетей Валей в Кувандык. Московский поход за мировой славой закончен. Подиумы, аплодисменты, восторженные поклонники, мировые турне – все в прошлом. А что в будущем? Кувандык, школа, Серега…

Девушка представила эту горестную картину, и стало так себя жалко! Так горько и обидно, что она, не сдержавшись, разрыдалась в голос.

Собаки настороженно вскочили, вздыбили холки. Анжи подскочила сбоку, требовательной мордой отодвинула Никины ладони и принялась слизывать со щек горькую влагу.

Но слезы текли так обильно, что даже собачий язык, большой и работящий, за ними не поспевал.

– Уйди! – отпихнула страдалица ни в чем не повинную собаку и заревела еще сильнее.

За спиной мягко стукнула дверь.

– Ника… – Марфинька, девочка, лапушка, солнышко, не выдержала нянькиного воя, вышла утешать.

Девушка обернулась. Махнула рукой: все в порядке, идите…

– Прости нас, пожалуйста… – глухо пробормотал Петр. – Мы не хотели.

– Господи, да вы-то тут при чем? – сквозь слезы улыбнулась добрым детям няня. – Не расстраивайтесь! Будет у вас другая бонна, не такая несчастная дура, как я!

– Мы не хотим другую! – в голос заревела Марфа. – Мы с тобой жить хотим! Прости нас, это мы!

– Да вижу, что вы, – снова улыбнулась Ника. – Ну, идите ко мне, мои хорошие, посидим в последний раз вместе.

– Мы не хорошие! – дрожащим голосом заявил Петр. – Мы гадкие! Мы тебя подставили! – И тоже заревел, по-мальчишечьи неумело.

– Что вы! Что вы! – испугалась Вероника. – Ну-ка прекратите немедленно! Когда это вы меня подставляли? Да я лучше детей в жизни своей не встречала!

Двойняшки истошно завыли. Собаки, немного помедлив, решили их поддержать.

Хор вышел таким громким и таким слаженным, что Ника от удивления открыла рот. И тут же испугалась: что соседи подумают? Что у ЕВРа какое-то горе? Или что все домочадцы одновременно сошли с ума?

– Так! Ну-ка немедленно прекратить! – скомандовала няня. – Я кому сказала!

Первой замолчала послушная Анжи, вторым – Дарик. Все-таки, не понимая истинной причины, и в хорошей компании плакать непросто.

Двойняшки успокаивались гораздо дольше. Причем, даже когда Ника уже шумно вытерла нос Марфе, заставив девочку высморкаться, Петр, уклонившись от аналогичного действа, еще громко и судорожно подвывал.

От греха подальше Ника завела всех в дом – нечего на всю округу какофонию разводить, – усадила за общий стол. Собаки улеглись рядом, боясь, вероятно, пропустить финал интереснейшей истории. И не ошиблись.

– Вот что, мои дорогие, я хочу вам сказать, – строго начала Ника. – Слезами горю не поможешь. Каждый человек должен отвечать за свои поступки. Наказание неотвратимо! Поэтому я стойко смотрю в лицо судьбе. И прошу вас не оплакивать меня понапрасну.

– Ника… – прошептала распухшими губками Марфа. – Это мы деньги взяли…

– Зачем? – автоматически удивилась няня, не успев как следует вникнуть в смысл только что произнесенного чистосердечного признания. – Стойте, в каком смысле – вы?

– Мы их проиграли… – пробасил Петр, уткнувшись в собственное плечо. – На автоматах.

Чтобы не закричать от ужаса, Вероника крепко зажала собственный рот ладонью. Глазами, огромными, неверящими, непонимающими, скользила по родным, заплаканным и совершенно несчастным, личикам.

Тишина в гостиной повисла такая, что было слышно, как где-то далеко в поселке хлопнула негромко дверь. Даже собаки старались не дышать, лишь удивленно водили по сторонам потрясенными мордахами. Вдруг Дарик встрепенулся, подскочил к двери, за ним метнулась Анжи, радостно торкнулась носом в матовое стекло, заскулила.

Двойные створки открылись. На пороге стоял ЕВР.

* * *

– Подъезжаю, смотрю – полная иллюминация, – начал он весело. – Чего не спим? Час ночи, между прочим! – Оглядел притихшую компанию, зареванные грустные лица, переполошился: – Случилось что? Ну! Не молчите!

Подскочил к дочери, быстро ощупал со всех сторон, вытер слезы:

– Цела?

Прижал к себе всхлипывающего сына:

– Ты здоров? Обернулся к Нике:

– Кто? Тетка? Жан? Да вы что, онемели тут все? Скажет мне кто-нибудь, что происходит?

– Евгений Викторович, – по праву старшей начала Ника. – Видите ли… – И замолчала. Потому что совершенно не представляла себе, что говорить дальше. И главное – как.

– Ну! – нетерпеливо притопнул ногой хозяин дома.

– Ну… В общем, у нас все в порядке… – Няня искоса взглянула на хозяина. – Все живы, все здоровы. Просто… мы… – Нашлась и почти радостно закончила: – Смотрели по телевизору грустный фильм! Вот и расстроились.

– Фильм? – ЕВР отпустил Петра и пошел прямо на Нику. – Какой фильм? Как называется?

– Да не знаю! Мы его не с начала смотрели! А конец такой жалостливый… В общем, все померли…

– И вы… из-за этого… такие зареванные? – ЕВР остановился прямо напротив вруньи и уставился на нее в упор.

– А из-за чего же еще? – вполне натурально удивилась девушка. – Ладно, мы как раз спать собирались! Дети! – улыбнулась она двойняшкам. – Быстро мыться и в постель! – И усиленно подмигнула. Сначала Марфе, потом, для верности, и Петру.

Отец семейства недоуменно взирал на непривычную картину: дети по команде няни дружно встали, развернулись и разошлись по ванным комнатам. Не препираясь, не канюча, не выторговывая дополнительную минуточку свободы. Исключительную солидарность проявили и собаки. Анжи тут же зашла за диван и мирно улеглась на свой коврик. Дарик оглушительно зевнул и сделал то же самое.

– Сумасшедший дом, – тихо прокомментировал невероятные события ЕВР. – Вы, конечно, тоже спать? – подозрительно поинтересовался он у Ники.

– Так сами же говорите – час ночи, – искренне зевнула та. – Знаете, больше никогда такие фильмы им смотреть не разрешу. Не предполагала, что они такие сентиментальные. – И, кокетливо помахав ЕВРу, пошла к себе.

Когда через некоторое время она традиционно зашла к воспитанникам пожелать доброй ночи, Петруша с Марфой, по очереди, каждый в своей постели, задали ей один и тот же вопрос: что теперь будет?

– Придумаем! – целуя их, ответила няня. – Утро вечера мудренее. Не кинется же отец ночью деньги проверять! А вообще, вы большие молодцы, что сознались. Уважаю! Спите. Завтра обо всем поговорим.

Вот если бы она сразу от детей пошла к себе, то, может, все именно так бы и вышло. Но Ника вдруг решила, что после таких переживаний вряд ли быстро уснет, поэтому надо себя чем-то отвлечь. Вспомнила про непрочитанный «Гламур», потихоньку, чтобы не шуметь и не привлекать внимания, отправилась в беседку. А на обратном пути на крыльце нос к носу столкнулась с ЕВРом.

– Ага, вот вы где, – крепко схватил он ее за локоть. – Жду объяснений.

– Каких? – изображая полнейшую неосведомленность, пролепетала Ника.

– Правдивых, – вежливо пояснил хозяин и потащил на веранду. Силком усадил, бросил одно лишь слово: – Ну?

Ника молчала.

– Вероника Владиславовна, я хочу знать, что произошло в моем доме, – заметно раздражаясь, повторил ЕВР.

– Не понимаю, о чем вы, – тоже раздражаясь, ответила Ника. – Сказала же, кино. Про войну. Сели посмотреть, ну, для патриотического воспитания, а там оказалась такая любовь! А потом немцы всех партизан убили. Конечно, мы расстроились.

– Смотрели по телевизору? – уточнил зануда банкир.

– А где ж еще?

– Телевизор – холодный. Я проверял.

– Так кино ж уже давно кончилось, а мы это… обсуждение устроили.

– Более того, – перебил ее ЕВР, – линия, которая идет на бытовую технику, отключена! Я это сделал лично еще утром, когда проводку ремонтировали. Автомат так никто и не включил. Продолжим сочинять дальше? Или наконец будем говорить правду?

– Будем, – тоскливо подтвердила Ника. – А какую правду?

– У вас что, правда в ассортименте? – язвительно хмыкнул ЕВР. – Предъявляйте!

– Я… – Вероника набрала в грудь воздух. – Я… – Крепко зажмурилась. – Я потеряла деньги!

– Какие деньги? – опешил мужчина.

– Все. Которые вы мне дали на хозяйство.

– Да? – Он удивился. Очень. – И каким же образом?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Были – и нету. Куда-то сунула, а куда – не помню.

– Ну да, – пристально посмотрел на нее ЕВР. – Помню. Вы мне вчера так интересно рассказывали о вашем фамильном заболевании…

– Каком заболевании? – поразилась Ника. – Вы что? У нас в роду все исключительно здоровые!

– Интересно. А как же амнезия?

– А… – поняла Ника. – Так это же не какая-нибудь заразная болезнь!

– Нет?

– Конечно нет! Это… атавизм! Вот!

– Что? – взревел ЕВР. – Какой атавизм? А дети почему зареванные?

– Меня жалели, – вздохнула няня. – Вы же теперь меня уволите. Вот мы и прощались. Всплакнули на дорожку…

Ропшин задумался. Все, что говорила Ника, было очень похоже на правду. Настолько похоже, что она и сама в это поверила.

– Евгений Викторович, – едва слышно обратилась к хозяину няня, – можно я до утра тут побуду?

ЕВР посмотрел на нее какими-то полубезумными глазами. Девушке даже показалось, что где-то в самой глубине он над ней смеется.

– А вы что, собрались от нас уходить?

– А разве вы меня не увольняете?

– Стоп. А деньги?

– Какие деньги?

– Как это какие? – изумился банкир. – Те, что вы взяли! Кто их теперь вернет?

– Я не брала! – отрицательно замотала головой Ника. – Вы мне не верите?

– Конечно, не верю, – спокойно ответил хозяин.

– Почему? – обиженно выкрикнула девушка.

– Да потому, что вы врете! – злорадно сообщил хозяин.

– Я? – Голос Ники задрожал от огорчения и досады. – Думаете, что я их украла и теперь хочу с ними сбежать?

– Конечно, – подтвердил ЕВР.

– Да как вы смеете? – задохнулась от возмущения девушка. – Да я… Я свои, личные отдала старосте за охрану. Между прочим, бабушке на подарок откладывала!

– И что? Купили?

– На какие шиши? Говорю же, за охрану отдала – староста приходил.

– Ладно, – внезапно успокоился дознаватель. – Идите спать. Утром устроим вам личный досмотр. Дети проверят ваши вещи.

– Дети? – Ника не верила своим ушам.

– А кто? Не я же! Мне и так все ясно! Не вызывать же милицию, в конце концов, дело семейное. Пусть привыкают к прозе жизни. А то проводы они устроили со слезами! Нет уж, сначала пусть сами убедятся, что любимая няня и вправду невиновна.

– Они и так это знают… – едва выговорила совершенно растерявшаяся Вероника. Такого оборота она никак не предполагала.

– Ха, не смешите меня! Задурить голову детям легче легкого! – ЕВР теперь говорил убежденно, даже весело. – Они – несмышленыши! Их вокруг пальца обвести – раз плюнуть! А вы – очень опытный педагог, со стажем! Втерлись в доверие, цинично заставили бедных детей себя полюбить. Обокрали! А теперь хотите сделать ноги? Не выйдет!

Ника слушала весь этот бред и никак не могла сообразить, наяву ли это или снится. Дети, Марфа с Петрушей, по приказу этого садиста, этого извращенца, будут рыться в ее вещах? Слушать разглагольствования этого фанфарона, что она, няня, обокрала их дом? За что же этим милым малюткам такие испытания?

– Знаете что, Евгений Викторович, – твердо сказала Ника, – вызывайте милицию. Прямо сейчас. Обыскивайте, пытайте. Пока дети спят. Издеваться над ними я вам не позволю. А там – хоть в тюрьму. Хоть из Москвы выселяйте. Да я и сама уеду.

– Нет уж! – плотоядно скривился ЕВР. – Все при детях! Пусть смотрят!

Ника очень захотела умереть. Немедленно. Такой жадности, такой жестокости, причем и по отношению к собственным малюткам, Ника в Ропшине не подозревала.

Миллионер! Богач! И из-за каких-то… сколько там? Двести пятьдесят долларов, это семь пятьсот, пусть задавится, для простоты по тридцать. Хотя доллар сильно подешевел. Еще семь тысяч рублями. Итого – четырнадцать пятьсот. Из них она отдала три своих охране. Значит, остается одиннадцать с половиной. Еще семьсот отдаст. Итого долга будет десять восемьсот. Сумма, конечно, большая…

– Евгений Викторович, – решительно поднялась няня. – Давайте я вам расписку напишу. В Кувандыке заработаю, отдам, честное слово!

– И сколь же вы отдадите? – недобро поинтересовался жадюга банкир.

– Семьсот рублей сегодня, остальные десять тысяч восемьсот – потом. Все до копейки.

– А моральный ущерб?

– Какой ущерб? – не поняла Ника.

– Моральный. Как вы оцените мое доверие, слезы невинных детей, хлопоты по поиску новой няни? Это очень большие деньги!

– Да что вы заладили: деньги, деньги! – Девушка чуть не разрыдалась. – Вы, кроме денег, что-нибудь еще в жизни видите? Детей-то пожалейте!

– Жалость унижает! – гордо заметил ЕВР. – Моя священная обязанность – научить детей отвечать за свои поступки. Пусть даже на чужом примере. Выработать у них привычку говорить правду.

– Да они и так говорят! – выкрикнула Ника. – Они же сами во всем признались! – И тут же поняла, что безнадежно проболталась…

– В чем признались? – быстро спросил Ропшин.

– Евгений Викторович, – отважилась на последний шаг Ника. – Поступайте, как считаете нужным. Суд, тюрьма, долговая яма – я на все согласна. – Отвернулась и, не сдержавшись, всхлипнула.

– Ну и няня! – неожиданно весело рассмеялся ЕВР. – Просто партизан в тылу врага! Под пытками – ни одного слова! Сколько они проиграли?

– Что? – не поверила в реальность произнесенных слов Ника. – Вы все знаете? Откуда? – Развернулась. Непонимающими горькими глазами уставилась в ставшее уже совершенно другим лицо хозяина. – Так вы все это… специально? Чтобы меня расколоть?

– Конечно, – кивнул ЕВР. – Пытался заставить вас сказать правду.

– То есть сдать детей? – зло уточнила девушка.

– Вероника Владиславовна, я их отец! И просто обязан знать о них все!

– А как вы догадались? – все еще не верила ему Ника.

– Да никак не догадался! – махнул рукой ЕВР. – Приятель через Жмуркино проезжал, видел их у автоматов. Говорит, у них так глаза горели, что вокруг ничего не замечали. Я послушал, посмеялся, а значения, дурак, не придал. И даже когда весь этот спектакль увидел… Слезы, сопли… – Ропшин поморщился, – тоже ведь не сразу сообразил. Уже потом, когда вы про пропажу денег сказали… Простите меня, Вероника, что я вас тут так…

– Только вы их не ругайте. Пожалуйста! – попросила няня. – Они, бедняжки, и так уже настрадались…

– Еще чего! – не согласился ЕВР. – Я им утром такой разнос устрою! Выпорю впервые в жизни!

– Да вы что, с ума сошли! – возмутилась девушка. – Вы хоть представляете, какое мужество надо иметь, чтобы во всем признаться, а они признались!

– А какой находчивостью надо обладать, чтобы тайком стибрить деньги и проиграть! – в тон ей подхватил ЕВР.

– Да? А кто в этом виноват? – Ника вполне пришла в себя и кинулась на защиту детей, как на амбразуру. – Кто им показал, как это делается? Кто дорогу открыл?

– Кто? – не понял ЕВР.

– Отец родной – вот кто! – запальчиво крикнула няня. – Они до сегодняшнего дня близко к автоматам не подходили! А тут папа решил с детьми поразвлечься! Раз в неделю по пути в баньку! Выделил минутку! Нет бы просто поговорить, книжку вместе почитать, в футбол поиграть. Узнать, чем родные дети живут, что их волнует. А он – к автоматам повел! – Ника разошлась не на шутку. Глаза сверкали. Слова упреков сыпались часто и горячо. – А дети – они что? Пятак выиграли, еще охота. Они же не умеют эмоциями управлять! Тем более папа разрешил.

– Ничего я не разрешал, – опешил от Никиного напора ЕВР.

– Молчите! – скомандовала девушка. – Вас не спрашивают! Болезнь такая есть – игромания! Хуже наркомании, хуже курения! Люди состояния просаживают, квартиры закладывают! Вон, у тети Вали соседка…

– Так, стоп! – прервал ее ЕВР. – Про тетю Валю не надо. Кто же знал, что с одного раза такое может случиться?

– Думать надо! – громко постучала себе по лбу Ника. – Это дети, живые. А не ваши там акции-облигации!

– Но они же эти деньги взяли без спросу, значит, украли, – защищался ЕВР.

– А вы знаете, что такое азарт? Проиграли немного, испугались, что ругать будут, отыграться решили! Они же в честность людскую верят! Раз стоит автомат, значит, можно выиграть! Они же не знают, что этих бандитов одноруких специально ставят, чтобы людей разорять! Что такие, как вы и дружки ваши, на них состояния делают, не заботясь о молодом поколении!

– Стойте, я-то тут при чем? И друзья мои… Среди них никто автоматами и не занимается…

– А кто по казино шляется? Вы, когда рассказываете, сколько в казино денег просадили или сколько выиграли, думаете о том, что дети рядом? Нет? Вот! А для них автоматы – то же казино! Все! Разговаривать с вами больше не хочу! Так родных детей подставить!

– Кто? Я? Подставил? – Хозяин совершенно растерялся, но правоту Никиного праведного гнева не признать не мог. – И что же теперь делать?

– Что-что?.. Утром сядем, нормально поговорим. Но чтоб без крика и шума! Они и так все поняли. А вы публично покаетесь в содеянном.

– В чем? – Банкир даже присел – видно, ноги держать отказывались.

– В том, что не тем местом думали, когда к автоматам их подвели!

– Ну а за воровство-то все равно как-то наказать надо? – заискивающе заглянул няне в глаза провинившийся отец.

– Конечно, – согласилась та. – Лишим на неделю всяких развлечений. Они тут на концерт просились – никакого концерта.

– Правильно! – одобрил ЕВР. – Вероника, ну вы-то на меня не сердитесь…

– Да ну вас! – махнула рукой девушка. Присела, отвернулась. И почувствовала, что из глаз сами по себе в который раз за день потекли слезы. – Идите уже спать…

– А вы? – неловко переминаясь, спросил виноватый Ропшин.

– Я тут посижу, – ответила Ника. И, не сдержавшись, всхлипнула. – Вначале довел до истерики, воровкой назвал, а теперь…

– Ну простите меня, пожалуйста, заигрался. – Хозяин присел перед ней на корточки. – Честное слово, я ни секунды в вас не сомневался. Вы же знаете, как мы все к вам относимся… Дети вас очень любят, и я… тоже…

«Что? Я не ослышалась?» – встрепенулась Ника. Подняла на мужчину мокрое от слез лицо. Улыбнулась:

– Правда?

– Ну конечно! – уверил ЕВР. Сел рядом, повернул девушку к себе и стал осторожно, едва касаясь, промокать слезы на ее щеках.

От счастья, внезапного, острого, невероятного, Ника смутилась, ткнулась лбом в близкое плечо, прерывисто, но уже радостно вздохнула. Ропшин очень осторожно отстранил ее от себя, коснулся губами волос, лба, опустился к мокрым ресницам. Ласково и жадно выпил соленую влагу. Скользнул ниже по щеке к уголкам губ.

От нежности и счастья у Ники вдруг страшно защипало в носу, да так, что на глазах снова выступили слезы. Она замахала руками…

– Ап-ч-хи!

ЕВР смутился, будто Никино чиханье стало заслуженным осуждением его ненужной развязности. Вскочил:

– Простите меня! Сам не знаю, как вышло… Простите! – И быстро, не оглядываясь, зашагал к дому.

Вероника чихнула ему вслед еще раз. Шмыгнула носом.

Как всегда! Наверное, испугался, что заразится. Да что же она такая невезучая? Счастье было – рукой подать! Да что там рукой! Губами дотянуться! Нет, в следующий раз она его так просто не отпустит! Сама поцелует! И пусть только попробует вырваться!

* * *

Семейный совет, состоявшийся сразу после завтрака, прошел в теплой, почти дружественной обстановке. Первым, как и договаривались, покаялся глава дома. В том, что слишком мало внимания уделяет детям, потому что предметно занят сверхважными делами приумножения благосостояния России. Рассказал присутствующим о непредсказуемых скачках индексов на мировых финансовых рынках, невероятном взлете цен на нефть и последствиях этого факта для мирового сообщества. Поведал об увеличивающемся оттоке капитала за рубеж и укреплении курса родного российского рубля. Закончил финансист свою покаянную речь обращением к потомкам думать о будущем великой Родины и готовиться принять эстафету из мозолистых отцовских рук.

Дети, Ника и собаки все это с пониманием выслушали, приняли к сведению и приготовились внимать дальше. Однако докладчик удовлетворенно замолчал.

– Это все? – недоуменно спросила Ника.

– Я что-то упустил? – встревожился ЕВР.

– А игромания? – строго напомнила няня.

– Ах да, – банкир несколько смутился, – конечно.

И следом, буквально в трех словах, дал объективную оценку своего вчерашнего непродуманного поступка по приобщению детей к недопустимым азартным играм. Нельзя сказать, что Нику, как педагога, такая краткость устроила, но уж что есть, то есть. Через себя, как говорится, не перепрыгнешь.

Наступила очередь двойняшек. По примеру отца – вот ведь говори потом, что дети не берут пример с родителей! – Петр с Марфой тоже были предельно краткими, ограничившись в основном междометиями, сопением и даже попытками пустить слезу. Напоследок, правда, пообещали, что никогда! Ни за что! Ни за какие деньги! Ни под каким предлогом!

ЕВР удовлетворенно откинулся на спинку стула. Прочувствованная речь детей и их искреннее раскаяние не могли не тронуть трепетное отцовское сердце.

Настала вроде очередь Ники. Она хоть и не совсем понимала, в чем ей надо каяться, решила не нарушать такой замечательной только что обретенной традиции и рассказала о том, как, умаявшись от хлопотных домашних дел, примитивно уснула в прохладной беседке. Из-за чего дети остались без присмотра и позволили себе предаться пагубной страсти. Это признание все приняли благосклонно и дружно посмотрели на собак.

Дарик с Анжи все время семейного совета чинно лежали на диванах, внимательно слушая людские исповеди.

– Ну! – обратилась к собакам Ника. – Ваша очередь! Расскажите-ка нам, мсье д’Артаньян как вы себя вели в последнее время и чем вы это можете объяснить.

Дарик опустил голову между лап и тихонько заскулил. Анжи требовательно взглянула ни Нику и тявкнула.

– А что они натворили? – заинтересовался ЕВР.

Дети с ужасом уставились на няню: докладывать отцу о делах минувших и не совсем приятных никто не собирался.

– Так у них и узнайте! – cориентировалась девушка. – Я так, на всякий случай спросила – вдруг они тоже покаяться захотят? Все же члены семьи.

Ропшин с любопытством смотрел на собак. Собаки не смотрели ни на кого. Анжи вскочила с дивана, боднула головой тоскующего Дарика, подбежала к двери. Ризеншнауцер, мгновенно все поняв, ринулся следом. Уже через секунду обе мохнатые туши, рыжая и черная, нетерпеливо сучили ногами у выхода, просто изнемогая от желания выскочить вон.

– Они в туалет захотели! – сообразила Марфа и шустро открыла собакам дверь.

«Ну да, – отметила Ника, – как безобразничать – так мы первые, а как каяться – так у нас медвежья болезнь». Но вслух, понятное дело, ничего такого не сказала.

– Ладно, – подытожил собрание вполне удовлетворенный ЕВР. – Теперь самое время поговорить о летнем отдыхе.

– Ура! – закричали двойняшки.

– Как мы и договаривались, этот месяц вы проводите здесь. В июле едете на море. Надо только решить куда. Я предлагаю Италию. Или Лазурный Берег. Неделю попутешествуем по Европе, а три – на море. Я с вами смогу провести только десять дней. Остальное время вы будете втроем.

– Ура! – снова закричали дети.

Отец недоуменно и строго посмотрел на них: он ожидал, как минимум, увидеть грусть от невозможности провести целый месяц с родным папой.

– А в Диснейленд мы поедем? – загорелась Марфа.

– А на «Формулу-1»? – любопытствовал Петр.

– Постараемся, – кивнул ЕВР. – А вот с августом – сложнее. Думаю, вас нужно отправить в детский лагерь. Или в Испанию, или в Турцию.

Двойняшки притихли. В прошлом году они уже ездили в один такой лагерь, и им там ужасно не понравилось!

– А Ника? – с надеждой спросила Марфа. – Она с нами поедет?

– Нет, – строго прервал детские фантазии банкир. – Веронике Владиславовне тоже надо отдохнуть. У нее – отпуск.

Дети грустно и дружно засопели.

– И не спорить! – возвысил голос отец. – Веронике Владиславовне нужно съездить домой навестить бабушку. И от вас, кстати, отдохнуть!

– Да что там мне от них отдыхать! – отмахнулась девушка. – Я, наоборот, скучать буду!

– Папа, а можно мы с Никой в Кувандык поедем? – спросил Петр. – Раз ей без нас тоже плохо!

– Петр! – прикрикнул ЕВР.

– Никочка, – подскочила к няне Марфа, обвила руками шею. – Ну, скажи, что ты нас с собой возьмешь! Мы себя хорошо вести будем, правда-правда! Ты же сама говорила, что Кувандык летом не хуже курорта!

– Лучше! – с удовольствием подтвердила Ника. – Речка, горы, лес – все рядом! Слушайте, Евгений Викторович, а что, если вправду нам всем вместе поехать в Кувандык? Это, конечно, не Испания, быки на улицах не дерутся, да и моря, как в Турции, тоже нет. Зато целый дом с огородом, овощи экологически чистые, яблоки прямо с дерева. Да и в Сакмаре летом вода не хуже, чем на море! Чего детей организованным отдыхом мучить? По часам вставай. По горну ложись…

– По какому горну? – не понял ЕВР.

– По пионерскому! – объяснила няня. – Ну, должно же быть у детей нормальное детство! Яблок у соседей надрать, в стукалочку поиграть!

– В какую стукалочку? – и вовсе оторопел ЕВР.

– Это когда привязываешь за веревку картошку и притыкаешь булавкой к окну, – радостно стал пояснять Петр. – Потом убегаешь, прячешься, дергаешь за веревку – картошка в окно стучит!

– Ага! – поддержала Марфа. – Хозяева выскакивают, думают, что кто-то в гости пришел, а никого нет! Только в дом уйдут, снова «тук-тук»!

– Вероника Владиславовна, – уставился на нее ЕВР. – Вы что, в такие игры в детстве играли?

– А что? – с вызовом отозвалась Ника. – И стукалочки делали, и по огородам лазили, и много чего еще! Зато на деньги в азартные игры не играли! И грядки пололи, и ягоду собирали. Днем трудились, а вечерами развлекались! Это, между прочим, и есть нормальное детство!

– Я тоже хочу грядки полоть! – неожиданно высказалась Марфа.

– И ягоды собирать! – пробасил Петр.

Если бы дети сказали, что хотят лазить по чужим огородам, ЕВР бы, наверное, эту неожиданную дискуссию прекратил немедленно. Но когда двойняшки в один голос выразили горячее стремление к труду…

– Вероника Владиславовна, вы и в самом деле готовы взять их с собой? – недоверчиво спросил он.

– Конечно! – подтвердила няня. – Что они мне чужие, что ли?

– А как же ваш отпуск?

– Так это он и будет! Отдых – это что? Свобода! А в Кувандыке у нас без вас этой свободы будет – завались!

– Папа! – требовательно заголосили двойняшки.

– Ладно, – сдался ЕВР. – Принимается как вариант. Если в Европе хорошо себя вести будете, так и быть, в качестве награды поедете в Кувандык.

– Ура! – завопили дети. Запрыгали по гостиной, шлепая раскрытые ладони друг друга. – Получилось!

* * *

Три дня Ника ходила сама не своя. На неделе неожиданно заехала Гена в невероятно красивом платье и сногсшибательной шляпке, якобы проведать детей перед своим отъездом на отдых в Ниццу. С двойняшками пощебетала ровно минуту, а потом томно объявила, что в субботу идет на закрытую вечеринку для очень узкого круга лиц, которая устраивается по случаю частного приезда самого Малентино. На этой вечеринке маэстро предполагает устроить мини-показ своей новой коллекции.

– Всего двенадцать платьев, – обронила Гена. – Специально везет с собой двух самых известных в мире топ-моделей…

– И вы там будете? – замирая, спросила Ника.

– Конечно, – высокомерно бросила Гена. – Показ и устраивается для таких, как я.

– А где можно билет купить? – загорелась Вероника.

– Нигде, – припечатала гостья. – Вход по лицам, а не по билетам. К тому же маэстро обещал своим поклонникам какой-то сюрприз, и общество, зная его экстравагантность, просто изнывает от нетерпения.

Вот с этой минуты Ника и заболела. Все представляла себе, как входит в красивый, сверкающий зал, как знакомится с великим кутюрье, показывает ему свой портфолио. Она даже несколько раз порывалась попросить ЕВРа провести ее к Малентино, да так и не решилась. Вовчик, как назло, ошивался где-то в Европе, и даже последняя ниточка, связывающая Нику с московской аристократией, тетя Валя, тоже отдыхала в Кувандыке.

Одному только человеку могла Ника поведать свою горькую тайну – Марфе. Знала, что поймет.

– Может, папу попросить?

– Нет, Марфи, – грустно обняла ее няня. – У него – цейтнот, а одну меня туда не пустят. Лицо не то.

– В каком смысле не то? – удивилась воспитанница. – Накрасься тогда! Хотя ты и так самая красивая…

– Не в красоте дело, а в статусе. Я же не бомонд, я просто няня. Нет в нашей стране никакой социальной справедливости! Генриетте там вообще делать нечего, а она пойдет, а я – нет!

– Ну, это мы еще посмотрим! – сузила черные глазенки девочка.

В субботу, когда уже почти стемнело, у ворот остановилась черная и длинная, как крокодил, машина. А из нее выплыл… Хреновский. Собственной персоной. В немыслимом розовом пиджаке, ровно в цвет угасающего за деревьями заката, в зеленовато-серых брюках, таком же галстуке и с такой же гвоздикой в петлице. В руках – букет роз. Бордовых. Почти черных. На длинных, чуть ли не до земли, стеблях.

«Только этого мне не хватало!» – затосковала Ника. Юркнула в дом, выставив в качестве живого заградительного щита верного Жана. А Хреновский паренька попросту не заметил. Не останавливаясь, отодвинул оттопыренным мизинцем и вошел в дом. Остановился против Ники, церемонно прищелкнул каблуками, склонил голову:

– Вероника Владиславовна! Ваш брат оказал мне честь сопроводить вас на частное пати и познакомить с известным кутюрье.

Ника настолько растерялась, что чуть не села мимо стула. Из-за спины депутата, подмигивая, корчила рожи довольная Марфа. Хреновский подошел ближе, элегантно приложился к Никиной руке, протянул букет.

– Это вам. Примите в качестве извинения за неподобающее поведение. Свои ошибки понял.

Раскаялся. Больше не повторится. Приехал заранее, чтобы вы спокойно собрались.

В груди Ники бушевала буря. Что там буря! Смерч, ураган, цунами! Казалось, вот оно, счастье. Протяни руку! А с другой стороны…

Как она появится там с этим депутатом? Что о ней подумают? Что она его любовница?

– Вероника Владиславовна, – словно угадал ее мысли Хреновский, – я дал честное благородное слово вашему брату, что обеспечу вам полный комфорт и безопасность. Более того, я должен буду ему звонить, отчитываться, так сказать… Едем?

– Едем! – вместо Ники сообщила Марфа. – А вы ее обратно привезете?

– Обижаете, мадемуазель! – улыбнулся знатный гость. – Еще не успеет пропеть третий петух, как Вероника Владиславовна будет дома. А вы, дети, хотите помочь России? – вдруг серьезно уставился он на двойняшек.

– Хотим! – дружно заверили юные патриоты.

– Тогда завтра разнесите это по почтовым ящикам! – Хреновский вытянул из багажника автомобиля увесистую пачку каких-то брошюр, с обложек которых орлиным взором смотрел в будущее он сам.

* * *

Ника лихорадочно перебирала свой гардероб, прикладывая перед зеркалом к плечам платье за платьем. По правде сказать, вечерних туалетов у нее было немного. Всего четыре. И в самом удачном из них – голубом – она в свете уже была.

Хреновский в гостиной смотрел телевизор, наслаждаясь собой же, любимым, красующимся на экране. Ника из-за двери слышала, как он комментировал выступления коллег-депутатов, которые, конечно, не шли ни в какое сравнение с его собственным.

– Нет, ну ты только послушай! – обращался Хреновский неизвестно к кому. – Что это пугало несет! Ему, значит, плевать, что наша молодежь погрязла в наркомании и проституции! Его совершенно не волнует будущее нации! Жалко, что я ему морду не набил!

Наконец платье было выбрано. Скромное. Темно-синее. Украшенное собственноручной вышивкой в виде двух березовых листочков. Один – на груди, второй – на подоле. Умеренной длины, чуть выше колена, а к открытым рукам и декольтированной спине полагался зеленоватый шифоновый шарф с редкими листочками по всему прозрачному полю. Туфли. Сумочка. Ника вышла в гостиную:

– Я готова.

Депутат обернулся, скользнул по ней взглядом и снова уставился на экран:

– Минуточку!

В телевизоре как раз витийствовал его всегдашний оппонент.

– Ну гаденыш! Ну лицемер! – снова взвился известный парламентарий. – Были бы у него волосы, точно бы башку прополол! А так – придется ноги повыдергивать! Надо что удумал: легализовать легкие наркотики! Эх, зря меня ребята удержали!

– Как можно! – возмутилась Ника. – От этих наркотиков столько бед!

– Вот! – Хреновский вскочил. – Глас народа! Все! Завтра же вношу законопроект о запрещении коммунистов! Хватит!

– Правильно, Петр Адольфович! – одобрила девушка. – А еще надо автоматы запретить!

– Что? – не понял Хреновский. – Оружие запрещать нельзя, оно нам еще понадобится, когда мы будем сметать с лица земли американскую сволочь…

– Я не об оружии! – остановила его Ника. – Я об одноруких бандитах!

– Инвалиды, что ли? Банда? Одной рукой с автоматами?

– Я об игровых автоматах! – разозлилась на депутатскую тупость Вероника. – Запрещать надо все сразу: спиртное, наркотики и автоматы.

– Так-так-так, – заинтересовался Хреновский. – Поподробнее. Интересная точка зрения!

И пока Ника вкратце объясняла ему, какой вред наносят отечественной экономике и неокрепшему юному сознанию однорукие бандиты, парламентарий менялся просто на глазах. Остановил свой бег по комнате, исподлобья уставился на девушку.

– Мафия! – вынес приговор. – Мой самый злейший враг. Откуда эти автоматы к нам пришли?

– Не знаю, – пожала плечами Ника, – из Америки, наверное!

– Правильно, деточка! Вся зараза, весь смрад идет к нам из-за океана! Я завтра же внесу законопроект о запрещении игровых автоматов на территории России!

– Вы же завтра хотели про коммунистов…

– Коммуняки подождут! – отмахнулся он. – Есть проблемы поважнее! Веришь, – пожаловался он Нике, – столько неотложных дел, что до этих уродов просто руки не доходят! Слушай, детка… – Глаза Хреновского вдруг жадно вспыхнули. – А если я тебя приглашу выступить перед нашим дебильным парламентом?

– Ой, нет, что вы, – перепугалась Ника. – Я не могу!

– Да тебе и говорить ничего не придется! – радостно уверил ее депутат, жадно обшаривая глазами ее фигуру. – Выйти, себя показать, а все самое главное я сам скажу. У нас же там мужики, как тебя увидят, за любой закон проголосуют!

– Если только брат разрешит, – осторожно кивнула Ника.

Хреновский мгновенно сник. Грустно посмотрел на девушку:

– Жалко. Владимир Владимирович точно не позволит. Он давно хочет на наш парламент маленькую бомбочку скинуть… Честно сказать, я и сам не против, но тогда мне надо куда-нибудь уехать с визитом. А кто за порядком проследит?

Кто всколыхнет это вонючее болото? Вот так и живу, страдая…

– Петр Адольфович, нам не пора? – Ника все-таки очень боялась опоздать. Перед предполагаемой встречей с Малентино меркла даже проблема неминуемой бомбежки парламента.

– Да-да, – спохватился Хреновский. – Пора. Через час время доклада Владимиру Владимировичу.

* * *

– Петр Адольфович, а что за вечеринка? – наконец, уже в автомобиле, решилась спросить Ника.

– Вы не в курсе? – оживился Хреновский. – Наш общий друг, Ркацители, устраивает презентацию своего нового проекта «Спартак, побеждающий волчицу». Гигантская скульптура будет установлена в центре Колизея! Высота 48,7 метра! Представляете?

– Нет, – помотала головой Ника. – А почему?

– Потому что Спартак был итальянцем, а волчица спасла Ромула и Рема, которые основали Рим.

– Нет, почему высота такая странная? Еще чуть-чуть и пятьдесят метров было бы…

– Ну, на этот вопрос я не отвечу. Таков замысел художника. А может, – Хреновский задумался, – просто денег не хватило. Знаете, как бывает, спонсоры всегда стараются сэкономить, а страдает величие общей идеи.

– А зачем Спартаку бороться с волчицей? – вслух подумала девушка. – Он же против рабовладельческого строя выступал? При чем тут Ромул и Рем?

– О, деточка, в этом и есть гениальность великого Зураба! – восторженно выкрикнул депутат. – Стоит поразмыслить, вникнуть в глубь исторических процессов, и аллегория становится понятной. Именно с Ромула и Рема началось порабощение свободолюбивых итальянцев! Вскормленные молоком дикого зверя, они и вели себя как алчные, ненасытные хищники! Спартак, борясь со свирепой волчицей, пытается переломить ход истории, заставить ее идти цивилизованным путем!

– А вы знакомы с Малентино? Депутат самодовольно хмыкнул:

– Лучше спросите, знаком ли он со мной…

За этими интересными и познавательными разговорами они незаметно доехали до ночного клуба «Рим».

Убранство внутри помещения было помпезным и просто вопило о вкусе хозяев: египетские обелиски перемежались натуральными развалинами Помпеи, стены представляли собой малое собрание галереи Уффици.

Хреновский элегантно усадил Нику за столик:

– Я вас оставлю ненадолго, отыщу Зураба.

Осторожно оглядевшись, девушка совершенно ничего не увидела. То есть не увидела людей. Подсвеченные стены, серебристый небольшой подиум по центру, видимо, специально собранный по случаю приезда Малентино. Овальные светящиеся озерца столов симметрично разбросаны по всему залу. Свет струится будто бы из самих голубоватых столешниц, выделяя аккуратные букеты цветов, приборы, белоснежные салфетки, руки со сверкающими драгоценностями. Лица же совершенно скрыты в полумраке. Ника сообразила, что и ее собственное лицо пребывает в такой же недосягаемой для глаза тени, успокоилась и сосредоточилась на подиуме.

Изысканную серебристость ему, оказывается, придавали длинные светящиеся шнуры, опоясывающие прямоугольник по периметру, а само подиумное пространство было усеяно прекрасными белыми розами. Вроде бы разбросанными вполне хаотично, однако, приглядевшись, можно разобрать вполне читаемую узкую дорожку, которая в точности должна соответствовать изысканному и расслабленному шагу манекенщиц.

Подошел официант с подносом, склонил голову в почтительном поклоне. Ника осторожно взяла высокий бокал, пригубила искрящееся прозрачное вино. Прохладные пузырьки вкусно защелкали на языке. Шампанское было совсем не сладким, скорее, наоборот, несколько горьковатым, но каким-то изысканно-легким, с терпкой неуловимой кислинкой. Ника сделала еще глоток, задержала пузырьки на языке.

– Вероника, это вы? Я не ошибся? – услышала она вдруг знакомый голос. – Вы с кем? С Борисом? Или Владимиром?

Против нее присел Дмитрий, действительно обрадованный, в белом шелковом костюме, потрясающе элегантный и красивый. Как киноактер Том Круз.

– Я – с Хреновским, – ответила Ника.

– Опа! – удивился Дмитрий. – Хотите, я вам клуб покажу? Тут довольно забавно!

– Не могу. Боюсь пропустить дефиле. И потом, Хреновский должен познакомить меня с маэстро.

– Вероника! – Дмитрий уже встал и подал руку. – Ни Ркацители, ни Малентино еще не приехали. Они у Лужкова. Мы ничего не пропустим, обещаю! А зачем вам маэстро?

– Понимаете, – девушка встала, – я – тоже модельер. Правда, пока не очень известный, начинающий…

– А! Так вы шьете свои модели! – хлопнул себя по лбу Дмитрий. – А я голову ломал, понять не мог…

Что именно подумал ее спутник, Ника так и не узнала, потому что в этот момент увидела Хреновского – в проеме какой-то раскрытой двери у игровых автоматов.

Демократ нервно подпрыгивал рядом с тем самым коммунякой Шугановым, которому час назад собирался предметно выдернуть ноги. Между ними радостно и пьяно голосил «однорукий бандит». На парламентских лицах горел неподдельный азарт. Автомат последний раз крякнул, расплылся в сотнях разноцветных улыбок и замолк. О металлический поддон не звякнула ни одна монета.

– Ах ты, гаденыш американский! – саданул по красному блестящему боку Хреновский.

– Все, моя очередь! – нетерпеливо отодвинул его Шуганов.

– Давай, давай, красная сволочь, попытай счастья! – миролюбиво отозвался знатный демократ.

Лидер коммунистов бросил монеты, нажал кнопку. Автомат снова отчаянно замельтешил картинками, загундосил, дернулся, смолк. Что-то негромко звякнуло.

– Ура! – восторженно и коротко высказался коммунист.

– Эх ты, голь перекатная, – уныло отреагировал Хреновский. – Чтоб я так вшивому пятаку радовался…

– Из копеек рубль складывается, – философски заметил Шуганов. – А из пятаков – золото партии.

– Ну, все, отойди, – нетерпеливо оттолкнул его Хреновский. – Дай мне.

– Нет уж, – занял прежнюю позицию соперник. – Я выиграл, я и продолжаю, как договаривались!

– Когда это Хреновский с вами, коммуняками, договаривался? – заносчиво бросил демократ. И мощно двинул плечом уже протянувшего руку оппонента.

Ника с ужасом поняла, что присутствует при зарождении очередного политического конфликта, который неизбежно отразится на всем многонациональном российском народе. Сбросила руку Дмитрия, пытавшегося ее увести, вошла в игровой зал.

– Петр Адольфович!

– Не мешай, – отмахнулся тот, не оборачиваясь. – Не видишь – играем?

– Петр Адольфович! – Девушка решительно похлопала Хреновского по розовому плечу.

Тот обернул к Нике горящий взор, открыл рот, собираясь адекватно отреагировать на досадную помеху, увидел – кто, заулыбался.

– А, Вероника, простите, я вас оставил! Вот, ведем с коллегой, так сказать, политические дебаты…

– Как вы можете? – возмущенно выпалила девушка. – Мы же с вами только что обсуждали! Вы обещали выступить с законопроектом… – Повернулась к заинтересовавшемуся коммунисту: – А вы? Да вы оба просто обязаны сложить депутатские полномочия!

– Почему? – в один недоуменный голос искренне удивились народные избранники.

– Да потому что больные люди не могут руководить страной!

– Я – здоров! – оторопело расправил плечи Хреновский. – С чего вы взяли?

– Я – тоже! – в тон ему пискнул Шуганов.

– У вас налицо психическая зависимость от игры. Игромания! – громко и серьезно заявила Ника. – Теперь мне ясно, кто губит нацию! – Она сердито буравила глазами застывших игроков. – Это с вашей легкой руки обнищали тысячи семей! Дети обворовывают родителей, старики лишаются жилья! Дети – отцов, мужья – жен!

– Вероника Владиславовна, вы о чем? – забеспокоился Хреновский. – Я же наоборот…

– Вот именно, наоборот! – Глаза Ники метали громы и молнии, голос возвышенно дрожал. – За вашими красивыми словами про заботу о молодом поколении и будущем России ничего не стоит!

Коммунист Шуганов, восхищенно глядя на Нику, зааплодировал.

– Неправда! – оглянувшись, быстро ответил Хреновский. – Я борюсь! С наркоманией, проституцией, пьянством! А это все – коммунисты! Они посадили Россию на иглу!

– Ложь! – радостно выкрикнул Шуганов.

– А вы, – обернулась к нему Ника, – чем вы лучше? – Устало махнула рукой, внезапно сникнув. – Все вы одинаковы…

– Как это? – разом удивились игроки. – Мы лидеры совершенно разных партий!

– Объединенные одной страстью, – презрительно закончила Ника. – Все. Хватит. Надоело. – И развернулась, чтобы гордо уйти.

– Постойте! – наконец сообразил Хреновский. – Так мы же с вами говорили про уличные автоматы, а это – совсем другое дело! Про уличные, да, я, как и обещал, выступлю в парламенте!

– Извините! – снова влез Шуганов. – Но наша партия уже готовит такой закон!

– Пока ты будешь готовить, я его уже приму! – хвастливо заявил демократ.

– Забота о подрастающем поколении всегда была прерогативой коммунистов! – зычно возвысил голос коммунист.

– А это видел? – Хреновский умело сложил крупный выразительный кукиш.

– Стойте! – Ника встала между оппонентами. – Если вас так волнует будущее страны, почему бы вам не объединиться? Что вы все время делите? Это же не выигрыш на автоматах!

«Бандит», будто и впрямь устыдившись праведного народного гнева, смущенно мигнул и погас.

– Гениально! – выдохнул Шуганов. – Адольфыч, ты понял, что предлагает наш электорат? Это политическая платформа для объединения патриотических сил!

Хреновский задумался, посверкивая острым глазом. Делиться славой со всегдашними оппонентами ему очень не хотелось! Однако истинная любовь к родине и искренняя забота о ее будущем в конце концов пересилили.

– Ладно! – Кулаком, мобильно трансформированным из кукиша, он двинул Шуганова в плечо. – Согласен. Выступаем с совместной законодательной инициативой!

Игроки, забыв о Нике, автоматах, политических разногласиях, стали бурно обсуждать детали предстоящего судьбоносного марш-броска: кто готовит текст, кто войдет в группу, на каких принципах строить объединительную платформу…

– Знаете, Вероника, – улыбнулся молчавший все это время Дмитрий, – кажется, вам удалось то, что не удавалось России на протяжении последнего десятилетия! – Взял ее под локоть. – Вы меня снова восхищаете! Пойдемте к Спартаку, на этом празднике жизни мы точно лишние!

* * *

Скульптура Нику потрясла. Жестокой правдой и величественным реализмом. Волчица оказалась сухопара, грудаста, а улыбка, с коей она взирала на людей, была поистине ужасна. Сзади волчица была очень похожа на Дарика. Спереди – на Гену. Ника даже оторопела от этого сходства!

Спартак же, напротив, являл собой сгусток мышц, сухожилий и суставов. Понятное дело, решила Ника, раб, вечно голодный, оттого и на бунт пошел.

Спартак нависал над волчицей сзади, вот-вот вцепится крючковатыми пальцами в массивную шею! Одна его нога была многозначительно откинута – видно, во время удушения он собирался ее еще и оседлать. Гордая зверюга, судя по всему, о неминуемой смерти не подозревала. То ли нюх отказал, то ли очень спешила к брошенным Ромулу и Рему, чтобы накормить будущих созидателей рабовладельческого строя. Под напрягшимися от распиравшего их молока сосками волчицы стояло ведро.

«Ага, – подумала Ника, – значит, он ее еще и подоить собрался. Чтобы братья-близнецы первое время с голоду не померли. Хоть и раб, а детей жалеет!»

В общем, скульптура девушке не понравилась. Доить мертвую волчицу – это все же извращение…

– Ну как? Впечатляет? – улыбаясь, спросил Дмитрий.

Ника лишь пожала плечами: обижать великого мастера не хотелось, а врать она не умела.

«Вот если бы волчица и мордой была как Дарик или как Анжи, то есть добрая. А рядом с ней играли те самые Ромул с Ремом, да пусть хоть бы и молоко прямо из груди сосали, это было бы куда симпатичнее… Не приведи бог, приснится!

Почище, чем ЕВРов картинный кошмар до ее исторических улучшений. Может, Ркацители свои услуги предложить? – задумалась Ника. – Все же жалко итальянцев, за что им такое? Страна-то вроде хорошая…»

– Проходите, будете первыми зрителями! – Открылась вдруг дверь совершенно с другой стороны. Видимо, с черного хода. – Прошу!

В зал, где Ника с Дмитрием были вдвоем, гуськом стали вплывать гости. Первой гордо прошествовала…

Не может быть! Вероника даже рот зажала, чтобы не вскрикнуть. Вот, значит, о каком сюрпризе талдычила Гена!

Бонсерат Лавалье, собственной персоной! Величественная, как Спасская башня, с высоким черным венцом волос над гладким молочным лбом, ротиком маленьким, как капелька вишневого варенья… Ника и раньше всегда удивлялась, как в таких крошечных губках помещается такой гигантский голос?

На оперной диве было сногсшибательного цвета платье, бирюзово-сиреневое, переливающееся, будто и не из ткани, а из тонкого пластика или из толстого капрона. Вот как если бы несколько школьных бантов один на другой сложить, чередуя: сиреневый – бирюзовый, снова сиреневый…

За Бонсерат картинно тряс седой гривой сам Малентино. В желтом, как «ламборджини» Дмитрия, пиджаке, с немыслимо выразительной голубой оборкой на левом лацкане и такой же – на правом накладном кармане. Шею красиво драпировал небесный платок. В руках он держал, все время нюхая, голубую розу, искусно собранную из размахренных кусочков той же голубой ткани.

За ним прошмыгнули два невзрачных типа, судя по одежде, переводчики или секретари, а замыкал шествие величественный, как обелиск, седовласый гений скульптуры, с толстой шоколадной сигарой под свисающим белым усом. Гости кружком остановились у волчицы. Ркацители, узнав Дмитрия, важно кивнул. По Нике лишь скользнул странным взглядом. Понял, что где-то видел, но где – не помнит, сообразила она.

– Прошу. – Мэтр простер руку к скульптуре. – Вы – первые, кому я представляю плод своих длительных изысканий и творческого экстаза.

Наступила полная тишина. Ника, поскольку на шедевр уже вполне насмотрелась, просто пожирала глазами маэстро. Она все еще не могла поверить своему нежданному счастью. Она… В одной комнате с Малентино. Рядом. Протянуть руку – дотронешься… Чудо!

– Зураб, – вдруг на чисто русском языке произнес великий кутюрье, – я думаю, Спартаку нужен шарф. Сине-красный.

Ркацители что-то неспешно ответил, Ника даже не расслышала что, настолько была поражена тем, что Малентино говорит по-русски. Уловила лишь краем глаза: мэтр выплюнул изо рта сигару прямо на пол и шагнул к волчице.

– Он знает русский? – шепотом спросила она у Дмитрия.

– Конечно, он же наш, из Пензы, – также прошептал ее спутник. – Да все известные кутюрье – русские, вы что, не знали? И Версаче, и Шанель, и Диор.

Конечно, Ника этого не знала… Откуда?

Она все еще переживала невероятную, очень обнадеживающую новость, когда ее чуткие ноздри уловили странный, едва уловимый запах. Будто где-то рядом подожгли пластик. Ника покрутила головой – запах исчез, заглушенный ароматами дорогого парфюма, летающими в воздухе, изысканно смешавшимися с невыветрившимся дымком от дорогой сигары.

– Белиссимо! – вдруг громко возвестил самый красивый в мире голос.

И тут же началось оживленное обсуждение новоявленного шедевра. Ника, чтобы не привлекать к себе внимания, шмыгнула за спину Бонсерат: очень хотелось осмотреть ее потрясающий наряд сзади.

Снова появился запах. Тот самый. Девушка перевела глаза с масштабных ослепительно голых плеч на величественную талию, скользнула глазами вниз, туда, где плавными, будто крахмальными волнами лежал шлейф, напоминающий горделивую морскую волну во время прилива.

То, что она увидела…

Прямо по бирюзовой волне, вверх, ползла черная полоска плесени, изрядно сдобренная красными искорками. Там, где она поднималась, шлейф переставал существовать, обнажая толстые, как телеграфные столбы, ноги оперной дивы.

Грязная оплавленная полоска с едкими алыми точками неумолимо карабкалась вверх, пожирая тонкую ткань. Внизу, на паркете, солидно тлела шоколадная сигара.

Ника завороженно наблюдала за непонятным явлением: что же за материя такая? Плавится, но не гаснет? Когда она пришла в себя от изумления, вызванного невероятным физическим явлением, шлейфа, как такового, уже не существовало. А ноги певицы открылись уже до подколенных впадин. Поскольку все были страшно увлечены обсуждением, девушка поняла, что она – единственная свидетельница надвигающейся трагедии.

Дернув за рукав Дмитрия, Вероника сделала страшные глаза. Что? – также глазами спросил тот. Ника схватила его за белоснежный рукав и еще раз грубо дернула к себе, ткнув пальцем на реверс знаменитой гостьи. Дмитрий остолбенел. И Ника мгновенно поняла, что спасти мировую звезду может только она.

В бокале все еще пузырились остатки шампанского. Девушка примерилась и плеснула жидкость прямо на ползущую вверх черную горячую пену. Певица дернулась, ощутив нечаянную влагу на интимном месте. Вскрикнула, зашлепала рукой по собственному заду, моментально обнаружив его вопиющую оголенность. Еще раз вскрикнула, тонко, как раненая газель, заерзала по заду руками, пытаясь прикрыть срам растопыренными ладонями. Подскочил Малентино, охнул, что-то быстро и злобно забормотал по-итальянски.

– Он говорит, что предупреждал о невозможности использования этой бумаги, – автоматически поставленным голосом перевел один из клерков.

Малентино метнул на него угрожающий взгляд, и переводчики, оба, спрятались за волчицей.

«Ах вот в чем дело! – поняла Ника. – Это и не ткань вовсе! Ткань бы так красиво не лежала и так странно не горела! Знаем мы этих капризных клиенток! Навидались!»

* * *

Малентино просто брызгал слюной от злости, а Бонсерат вот-вот готовилась зареветь. Один лишь Ркацители, из-за вопиющей невоспитанности которого все и произошло, сохранял спокойствие и невозмутимость, оглаживая Спартака по мощной икре.

– Господи, что же делать? – красиво приложил руку к голове маэстро. – Сейчас наш выход, не возвращаться же в гостиницу! – Он стянул с шеи голубой платок, вытер вспотевший лоб и элегантно бросил цветную тряпицу на открытый зад Лавалье. Платок прикрыл ровно две третьих одной ягодицы.

– Кошмар! Позор! Провал! – прокомментировал свою творческую неудачу кутюрье.

Бонсерат, поняв, что помощи ждать неоткуда, громко заверещала.

– Еще чего! – строго произнес Ркацители, убрал руку со Спартака и по-хозяйски запечатал певице рот. – Шум нам не нужен. Думай, Жорик, думай! – наставительно обратился он к Малентино.

Маэстро попробовал стянуть обугленные концы ткани на мощном торсе. Материи не хватило.

Ника несколько секунд понаблюдала за паникующей парой. Переводчики по-прежнему прятались за волчицей и даже не выглядывали. «Что ж, придется выручать», – сказала себе девушка. Шагнула вперед. Не спрашивая, сдернула с Дмитрия белый пиджак, набросила на оголенное место дивы. Сунула в ее дрожащие руки рукава пиджака: держи!

Бонсерат наконец-то смогла поменять позу, а в ее глазах появилась надежда.

Вероника огляделась. Вход завешен тяжелым бордовым бархатом… Не пойдет. Тот же бархат на двух огромных окнах.

Вот! Стекла прикрывала едва заметная жемчужная кисея, и не тюль, и не шелк, что-то среднее.

– Срывай! – показала девушка Дмитрию.

Через секунду она держала в руках жемчужное облако легкой ткани. Бонсерат глядела на нее во все глаза. Малентино прекратил свой нескончаемый бег вокруг и тоже застыл, наблюдая. Из-за волчицы высунулись испуганные переводчики. Даже Ркацители наконец обратил внимание на Нику и, задумчиво погрузив в нос крючковатый палец, следил за ее манипуляциями.

Ника сложила ткань вчетверо, тщательно вытащив неровные концы, чтобы создалось подобие четырех острых лепестков. Головную часть стянула намертво голубым платком Малентино, вытащила из его невменяемых рук голубую розу, вставила в узел.

Получилось, что цветок, обрамленный двумя голубыми листиками, вырастает из жемчужной пены.

Безжалостно сдернула с зада Лавалье уже ненужный пиджак, вернула Дмитрию, больно хлопнула по ладоням дивы, которыми та снова попыталась прикрыть массивный срам. Пристроила розу прямо у острого окончания глубокого выреза спины. Получился новый шлейф. Серебристый, необычной формы, как мантия королевы. Ника оглянулась вокруг, ища, чем бы его закрепить. Глаза машинально уткнулись в грудь Ркацители, на которой золотился какой-то не то значок, не то орден.

– Дайте! – требовательно показала Ника. Мэтр вытащил палец из носа, зажал ладонью грудь.

– На время! – уже спокойнее попросила девушка. – Потом заберете.

Ркацители, отчаянно и горько вздыхая, протянул Нике медальку. Она быстро и умело застегнула ее под концами платка, намертво соединив остатки платья с новым шлейфом. Кисея красиво опала вниз. Оставалось только закрепить по бокам. Но чем?

– Чем? – вслух спросила Ника, оглядев присутствующих. И снова поняла, что помощников среди них она не найдет. Пристально посмотрела на застывшую Бонсерат, вернее, на самую верхнюю ее часть. Примерившись, одним хищным движением вырвала из высокой прически примы две шпильки.

– Ай! – вскрикнула примадонна, но было поздно: роскошные черные волосы упали на плечи.

– Тихо! – строго прикрикнула Ника. Она не терпела, когда кто-то вмешивался в священный акт творчества. – Одно из двух: или на голове башня, или голая задница.

Лавалье, видимо, с перепуга все поняла, всхлипнула и затихла.

Вероника быстро и четко соединила шпильками боковины шлейфа. Отошла, полюбовалась.

– Пройдите! – показала рукой Бонсерат. Дива послушно сделала несколько шагов. За бирюзовым шелком платья, как морская пена за прибоем, колыхался чудный, непривычной формы шлейф. Четыре острых языка струились по полу, будто отступающие во время отлива волны. «Концы следует закруглить, – подумала Ника. – Волны такими острыми и правильными не бывают».

– Зажигалку! – звонко щелкнула она пальцами.

Первым успел Ркацители.

Жадный огонек мгновенно оплавил прозрачные концы в неровную рваную линию. Шлейф стал в точности походить на убегающий морской прибой…

Малентино во все глаза смотрел на сотворенное Никой чудо. Вдруг резко опустился на колени, склонил голову:

– Волшебница! Вы нас спасли!

Дмитрий, Ркацители, Бонсерат и даже выскочившие из-за волчицы переводчики восторженно захлопали в ладоши.

А Вероника – смутилась! Пока действовала, спасая сразу трех мировых звезд, не думая о собственной славе, все казалось вполне естественным. А когда закончила и получила всенародное признание…

Оказывается, и к славе тоже надо приспособиться.

Малентино снова кинулся к ней.

– Господа, ваш выход! – заскочил в помещение распорядитель. – Последнее платье.

Первым вышел Ркацители, за ним – Бонсерат. Малентино крепко ухватил Веронику за руку и повел с собой. Каким-то другим путем они вошли в зал, прямо к подиуму. Чинно уселись в полумраке. На подиуме уже заканчивали дефиле манекенщицы. И это Нику ужасно расстроило! Модели вызвали на подиум маэстро. Малентино раскланялся, рассыпался в благодарностях почему-то на чистом итальянском языке.

– А теперь – обещанный сюрприз! – крикнул он. И вывел на подиум Бонсерат.

Зал взорвался криками и аплодисментами. Под яркими огнями софитов, направленных на подиум, звезда выглядела царственно! Платье переливчато бликовало, а жемчужный шлейф источал необыкновенное сияние…

– Какое платье… – волной пронесся по залу восторженный вздох.

Бонсерат ослепительно улыбнулась и…

* * *

Звуки роскошного голоса, прекрасные, чувственные, неземные, заполнили все пространство клуба. Секунда – и все вокруг перестало существовать. Лишь чарующее волшебное звучание божественного контральто дивы.

Когда Лавалье закончила петь, в зале стояла такая тишина, что было слышно, как шуршит за спиной примадонны Никин шлейф. А потом… Лавалье просто забросали цветами! Ника не успевала удивляться, откуда взялось столько букетов.

Бонсерат, вволю накланявшись, протянула руку к Малентино:

– Спасибо маэстро за эту возможность пообщаться с великолепной русской публикой!

Зал снова взорвался овациями. Маэстро изысканно поклонился, вызвал на подиум Зураба, поблагодарил его. Теперь на небольшой серебристой возвышенности стояли три ярчайшие звезды мирового небосклона, а это было много даже для избалованного избранного общества. Модели улыбчиво торчали сзади, создавая красивый антураж. Толпа неистовствовала.

И вдруг Малентино шустро спрыгнул с подиума, схватил за руку Веронику и буквально вытолкнул ее вперед.

Зал замер. Кто это? – повис общий вопрос.

Светило мировой моды насладился реакцией, поднял Никину руку.

– Эта прекрасная девушка – соавтор нашего сегодняшнего успеха! – Он многозначительно помолчал. – И моя ученица!

Вероника глупо и счастливо улыбалась, плохо понимая, что происходит, отдавая себе отчет лишь в том, что все сливки московского общества почему-то бурно рукоплещут ей, Нике. Лавалье величественно обернулась к девушке, прекратив разбрасывать по залу воздушные поцелуи, надвинулась на нее мощной грудью, обняла и звучно расцеловала в обе щеки.

Честное слово, под этим восхитительным ливнем восторга можно было простоять целую жизнь! Однако не зря говорят, что в мире искусства людьми правит зависть. Ркацители, обиженный тем, что внимание так надолго отвлечено от его персоны, призывно поднял руку, утихомиривая разбушевавшийся бомонд, и громогласно объявил, что теперь – очередь настоящего творчества.

– Прошу в выставочный зал! – пригласил он. Жадная до зрелищ толпа мгновенно позабыла и про Бонсерат, и про Малентино, что уж говорить о Нике…

«Надо же, как мимолетна и изменчива слава», – грустно сказала себе нечаянная триумфаторша.

Бонсерат попросила кофе, Малентино – свежевыжатого яблочного сока. Маэстро снова взял Нику за руку:

– Дитя мое, вы не только прекрасны, но и талантливы. Я предлагаю вам работать у меня!

Что? Он это ей? Ника недоумевающе поглядела на маэстро: не шутит ли? Нет, глаза его были улыбчивы, но серьезны.

– Я чувствую настоящий талант! – пафосно заявил кутюрье. – Под моим руководством вас ждет великое будущее!

Ника почти открыла рот, чтобы немедленно, категорически, безоговорочно согласиться!

– Жорик! – вдруг выскользнул из темноты кто-то маленький, толстенький, с длинными темными кудрями. – Как я рад! Какой успех! Потрясающая коллекция! А платье Бонсерат – это истинный шедевр.

Кудрявый весьма характерно заикался, и Ника, даже не видя лица, сразу его узнала: Балдашкин. Самый известный российский модельер.

Коротышка наконец оторвался от итальянца, поздоровался с остальными. Нику он, конечно, не узнал. Откуда? Они ведь тогда даже не познакомились! Но руку ей поцеловал. Так же почтительно, как и Бонсерат. Рядом с Балдашкиным возле подиума, освещенная все еще не погасшими софитами, жеманно щурилась его любимая модель. Дылда, каких поискать. А на ней… Ника даже глаза протерла, хорошо, что ресницы не накрасила…

Да нет, не может быть!

На модели было… Никино платье! Одно из пропавших, «Лето». Бледно-желтый цвет верха плавно перетекал в солнечный, а следом – в оранжевый, превращаясь на самом подоле в буйный огненный закат… То есть все краски летнего дня. Как и задумывалось. С летящей юбки уходили вверх бисерные лучи приветливого солнца. Даже идеально обработанный золотистым оверлоком волнистый боковой разрез, переходящий в оригинальный шарф, закрепленный на мизинце, был ее, Никиным! «Обокрали!» – пронеслось в голове.

– Что тут у вас случилось? – поинтересовался Балдашкин. – Зураб сказал, что я пропустил самое интересное?

– Наверно! – согласился Малентино. Снова взял за руку Нику. – Знакомься! Восходящая звезда русской моды. Спасла мою репутацию и заодно – Бонькину задницу. – Мэтр шаловливо захихикал.

– Не понял? – ослепительно расплылся Балдашкин.

– Видел шлейф?

– Да! Гениально! Такой изысканный крой! Ты превзошел сам себя!

– Это она. – Малентино поцеловал Нике пальцы. – Моя ученица. За пять минут!

Балдашкин с интересом уставился на девушку. Она же, почти не вслушиваясь в разговор, по-прежнему не сводила глаз с солнечной модели, находя все новые свидетельства беспрецедентной кражи.

– Нравится? – отследил ее взгляд довольный Балдашкин. – Жорик, оцени! Специально привел тебе показать. Первое платье из новой коллекции. «Солнечное утро».

– Лето, – машинально поправила Ника.

– Что? – не понял ворюга.

– Модель называется «Лето». – Она в упор посмотрела на самодовольного коротышку. – Это – мое платье!

Балдашкин неуверенно хихикнул:

– Множество женщин хотели бы назвать его своим…

– Я была у вас в Доме моды, оставляла портфолио и… моя коллекция «Времена года»… пропала! – Девушка встала, смерила модельера презрительным взглядом. – Это платье – оттуда!

Над столиком повисла недоуменная и недобрая тишина.

– Ну-ка, ну-ка! – Малентино обошел застывшую оранжевую модель. – Оригинально, весьма! Цветовое решение, шарф… – Повернулся к девушке: – А что же вы не сказали, что работаете с моим другом?

– Я не работаю! – сердито выкрикнула Ника. – Он со мной даже разговаривать не захотел! А платье… – Набрала в легкие воздуха. – У меня его просто украли!

– Поздравляю, деточка! – остановился прямо перед ней Малентино. – Я в тебе не ошибся! Когда модели воруют – это настоящий успех! – Хлопнул по плечу ошарашенного коротышку. – Я всегда отдавал должное твоему вкусу!

Балдашкин стыдливо закрыл лицо ладонями. Вернее, это Нике показалось, что стыдливо. Когда модельер отнял руки от щек, выражение его физиономии было совершенно иным! Счастливым, восторженным, даже слезы в глазах блеснули. Ну точно выиграл в «Русское лото» или обрел потерянных родственников в передаче «Жди меня».

– Господи! – раскрыл он пухлые ручонки для горячих объятий. – Наконец-то! Это – вы! Я искал вас полгода во всех модельных агентствах, во всех модных журналах! Уволил охрану, не записавшую ваш адрес! И пошел на последний шаг – сшил платье. В надежде, что автор узнает свое произведение и отзовется!

Ника потрясенно молчала.

– Я преклоняюсь перед вами! – Балдашкин громко бухнулся на колени.

Девушка отскочила. Чтобы за один вечер две мировые знаменитости лобызали следы твоих ног, это, честно говоря, как-то многовато…

– Вы – самородок! – продолжал вдохновенную речь модельер. – Завтра в удобное для вас время я готов обсудить условия нашего сотрудничества.

Малентино вдруг подошел к Балдашкину сзади, рывком поднял с пола:

– Коллега, вы опять опоздали! Мы уже подписали контракт. Эта чудесная девушка работает у меня.

– Когда? – мгновенно заинтересовалась Ника.

– С этой минуты! – провозгласил маэстро. Послышалось громкое и отчетливое «Ах» и следом – характерный звук падающего тела.

Все обернулись на странный шум. Между столиками на полу, красиво раскинув руки, лежала… Гена.

– Врача! – засуетились и загомонили собравшиеся.

Малентино, Балдашкин, Лавалье, модели – все, мгновенно забыв про Нику, окружили ушедшую в беспамятство Генриетту.

«Ну вы подумайте! – поразилась девушка. – Опять! Господи, да где же этому учат – так переключать внимание на себя? Неужели в МГИМО?»

Гена картинно приподняла фиолетовую голову, приоткрыла затуманенные подступающей смертью глаза.

– Умираю… – выдохнули ее нарисованные губы.

– Это же моя клиентка! – испуганно прошептал Балдашкин, решив, что Гена не вынесла его позора.

– И моя… – вполне спокойно подтвердил Малентино, ногой задвинув на место сексуально оттопыренное Генино колено.

– Извините! – возник из полумрака пожилой мужик в галунах. – Вы – Вероника, из дома Ропшина? Вам звонят.

– Кто? – удивилась девушка. – Дети?

– Нет, кажется, охрана. – И протянул трубку.

У Ники сразу отяжелели ноги. И повлажнели руки. Раз звонит охрана, значит, в доме что-то случилось. Страшное.

– Алло… – едва слышно произнесла она.

– Вероника, это Владик с поста Песчанки. У вас дома какие-то проблемы!

– Что? Какие? – испуганно прошептала няня.

– У вас там что-то шумит, сверкает и взрывается, похоже на пожар.

– Что?

Бежать, мчаться, лететь! Как? На чем? Ника беспомощно оглянулась по сторонам. Знаменитости по-прежнему толпились вокруг бездыханной Гены.

Хреновский! Надо его найти!

Девушка метнулась к выходу, на ходу набирая «01», прокричала в трубку «скорее, пожар», продиктовала адрес и нос к носу столкнулась с входящим Дмитрием.

– Дмитрий, срочно домой! Там – пожар! Дети!

– Поехали!

Уже через секунду охрана подкатила к крыльцу желтое сверкающее яйцо, «ламборджини».

* * *

Москва в этот поздний – или, наоборот, ранний – час была идеально пустой. По крайней мере, они не попали ни в одну пробку. «Ламборджини» несся, практически не касаясь асфальта, то есть почти летел. Дома, светофоры, огни рекламы и светящиеся синие буквы «М» сливались за окнами в одно сплошное неразличимое полотно.

– Скорей! – торопила Ника.

– Еще скорей? – удивился Дмитрий. – Уже двести двадцать.

– Сколько? – испугалась пассажирка. – Вы что, с ума сошли? Мы нужны детям живые!

– Тогда сколько?

– Ну, хотя бы двести десять! – решила Ника.

– Нет вопросов! – кивнул водила.

От снижения скорости легче не стало. Перед глазами мелькали страшные картины нарастающего пожара: столбы черного дыма, языки горячего огня, мечущиеся детские фигурки, истошно зовущие ее на помощь.

На повороте к жмуркинской заправке Дмитрий вдруг сбавил скорость, остановился.

– Что, бензина не хватило? – обмерла няня. – Тогда я бегом! – И уже хотела выскочить из автомобиля, но спутник удержал ее за руку:

– Постойте!

Быстро выскочил, обежал капот и… плюхнулся перед девушкой на колени. Прямо белоснежными брюками в жмуркинскую тертую пыль.

Третий! – пронеслось в голове Ники. За всю жизнь – никто, ни разу, и вот трое за один вечер. Галлюцинации. Она сходит с ума! Нет, уже сошла…

– Вероника! – Дмитрий нежно взял ее за руку. – Простите меня! Это я вам позвонил насчет пожара. Хотел вытащить вас из этого клуба.

В голове девушки все еще бушевал страшный огонь, все еще кричали, простирая тоненькие руки, несчастные дети, но уже откуда-то сбоку, кажется со стороны Жмуркина, вдруг налетела волна такой слепой ярости! Такой злости!

– Гад! – Ника с силой оттолкнула коленопреклоненного мужчину, выбралась из раскорячившейся как лягушка низкой машины и решительно зашагала по дороге.

Конечно, гад! Еще какой! – колотилось в мозгах. Мало того он что подло и цинично ее обманул, так еще и увез от маэстро! Контракт-то они подписать не успели!

Ника бы, наверное, даже расплакалась от обиды, но тут ее догнал оклемавшийся Дмитрий.

– Вероника, ну простите! Глупо вышло. Я так хотел остаться с вами наедине, что чуть с ума не сошел. Тогда в казино… И потом, когда вы под дождем… Вероника, я в вас влюбился!

Девушка остановилась. Столь искреннее признание совершенно меняло дело. Общеизвестно, влюбленные – глупеют. За что же мужика казнить?

Она остановилась и позволила снова усадить себя обратно в автомобиль.

– Вероника… – Дмитрий шептал ей почти в самое лицо. – Вы такая необыкновенная, такая красивая, такая талантливая! Я не просто влюблен, я покорен, я раздавлен… – Голос его становился все глуше, дыхание все горячее, губы – все ближе.

Ника прикрыла глаза.

И в этот момент по дороге мимо них, громогласно сигналя и мигая синим маяком, пронеслась на полном ходу пожарная машина. За первой – вторая.

– Ох! – обомлела девушка. – Это к нам! Я же их вызвала!

Когда «ламборджини» подлетел к шлагбауму, пожарные, матерно ругаясь на охрану, пытались штурмом порваться в глубь поселка. Заспанный охранник дико вращал глазами и божился, что никакого пожара нет и он никого не вызывал.

– Мы обязаны обследовать поселок! – орал пожарный капитан.

– Вы же всех перебудите, меня уволят! – истерично голосил песчанкинский секьюрити.

– Давайте кто-то один проедет со мной, – влез с предложением хитрый Дмитрий, – убедитесь, что все в порядке!

Поселок, тихий и сонный, они облетели за пару минут.

– Ну, придурки богатые, подождите! – недобро пообещал капитан. – Я вам эту шутку не забуду! Случись что в Песчанке – хрен дождетесь!

Пожарного доставили обратно к шлагбауму, Ника даже вышла из машины, чтобы приветливо помахать доблестным спасателям легоньким шарфиком. На прощание.

* * *

– Волшебная ночь! – улыбнулся Дмитрий, сжимая в теплых ладонях тонкую руку девушки.

– Конечно, – кивнула Ника. – Как в сказке: такой пожар, а все живы.

Мужчина снова потянулся к ней всем телом. Что-то глухо щелкнуло, и кожаное мягкое сиденье опрокинулось под Никой. Вместе с ней, разумеется. А Дмитрий тут же оказался сверху. И уже вовсю трогал ласковым языком ее ресницы.

– Постойте! – Девушка отчего-то испугалась. Как-то все слишком стремительно происходило. Не может же так быть, чтобы мечты прямо одна за другой начали сбываться! Она еще к своей славе привыкнуть не успела, а тут уже и любовь! – Я должна проверить детей.

– Конечно! – Влюбленный с явной неохотой поднялся.

Ника обежала дом и легко поднялась по ступеням задней веранды, так было ближе к детским спальням. Щелкнула выключателем. Ничего не зажглось. Видно, Жан снова выключил рубильник. С момента аварии проводки он поступал так ежевечерне: мол, береженого Бог бережет.

Из мебели на «детской» веранде отродясь ничего не было, поэтому наткнуться на что-нибудь в темноте Ника не боялась. Она скинула высоченные каблуки, чтобы не топать, и на носочках поспешила к двери. Под ногами что-то зашуршало. Девушка уставилась в пол и с удивлением обнаружила, что он покрыт какими-то светлыми квадратами. Они-то как раз и шуршали. Что это? Зашлепала рукой по подоконнику, где Жан всегда припрятывал зажигалку. Вытянула пластмассовый прямоугольничек, щелкнула. Посветила под ноги. Из-под ее собственного большого пальца на нее победоносно глянул Хреновский. Еще один, еще… Правда, он был какой-то не такой…

Ника наклонилась и, не сдержавшись, громко фыркнула: на всех портретах гордый лик депутата дополняли бравые черные усы! Лихо закрученные колечками, как у Дениса Давыдова в фильме про гусар летучих. Видимо, дети перед судьбоносным спасением России решили улучшить оригинал. Следуя стопами собственной няни.

Колесико зажигалки нагрелось и обожгло палец. Девушка ойкнула и автоматически отшвырнула ненужный предмет. Тихо вошла в дом. Поднялась наверх. Дети мирно спали. Жан и собаки – тоже. Значит, можно и о себе подумать.

Ника сунула ноги в домашние шлепки и поспешила навстречу прекрасной судьбе, которая дожидалась ее в желтой красивой машине.

Открыла дверь и тут же отпрянула назад, почти сбитая с ног веселым горячим языком красного пламени.

– Пожар… – тихонько пискнула девушка.

Приоткрыла дверь еще раз и поняла, что путь к счастью отрезан: по полу, ярко скручивая усатую физиономию, скакали радостные огни.

«Господи! – внутренне заголосила Ника. – Господи!»

Обежав дом с другой стороны, остановилась у веранды. За стеклами красиво и ярко пылало. Будто происходил невероятно веселый общий праздник с фейерверком.

Дмитрий вышел из автомобиля, протянул навстречу нетерпеливые руки: наконец-то!

– Я… я… – не находила слов девушка. – Я… Пожар…

– Я тоже весь горю! – ласково прижал ее к себе Дмитрий.

– Маньяк! – Вероника оттолкнула жадные руки. – Там пожар, настоящий! – Потащила его за дом, показала на яркую веранду. – Звони!

Дрожащими пальцами Дмитрий быстро тыкал в кнопки.

– Пожарная? Срочный вызов! Песчанка, улица Парковая! Что? Какие шутки? Пожар! Как это не поедете? Да, были, но тогда не горело, а сейчас горит! Что? – Растерянно протянул трубку Нике: – Они не приедут!

Та лишь махнула рукой.

– Надо самим!

За домом между клумбами садовник всегда оставлял пару полных ведер, чтобы утром полить цветы отстоявшейся водой. Ника метнулась туда, схватила тяжеленную бадью, поскользнулась и растянулась на мокрой траве во весь рост. Дмитрий кинулся ее поднимать и через секунду барахтался рядом.

– Чего разлегся? – двинула его в плечо Ника. – Вон второе ведро не расплещи!

Мужчина вскочил, поднял емкость, понесся к веранде, на ходу, конечно, расплескав половину. Ника тем временем пыталась наполнить пустое ведро. Вода текла тонко и неохотно – кран никак не хотел открываться. Подбежал Дмитрий, рванул вентиль, освобожденная струя мощным фонтаном ударила вверх, мгновенно накрыв обоих тушильщиков. Зато и вода в ведро набралась мгновенно!

Мокрые и грязные, они залили водой останки усатого Хреновского. Огляделись. Даже в темноте веранда представляла собой удручающее зрелище: на полу блестели лужи, вернее, одной огромной лужей стал весь пол. По стенам вверх, к невидимому потолку, уходили черные языки копоти. Хорошо, что больше от пожара страдать было нечему: стекла в окнах огнеупорные, стены тоже покрыты чем-то таким. А чернота – отмоется, что уж там!

Откуда-то сзади, неизвестно как открыв двери, прискакали счастливые собаки. Анжи со всего размаха запрыгнула на веранду, окатив спасателей дождем черных брызг, а Дарик, войдя солидно и осторожно, принялся лапой выуживать из воды раскисшего, обгоревшего депутата.

Хрупкая вещь – демократия, осознала Ника. Достаточно одной случайной искорки, чтобы от нее ничего не осталось…

Наступал рассвет. Сразу какой-то наглый, требовательный. Только-только на небе появилась узенькая светлая полоска, как тут же все темно-фиолетовое пространство ярко разъехалось, будто кто-то огромный, сильный одним движением раздвинул в стороны темный занавес, чтобы обнажить сияющее многоцветье утра – желтое, голубое, розовое.

И все мгновенно засияло, заискрилось, засверкало! Лужи воды на дорожках, по-прежнему бьющий вверх фонтан, крупные капли на листьях близкой яблони.

Вот жизнь! – подумала девушка. От трагедии до радости – меньше шага. А ведь могло все сгореть! И они с Дмитрием – тоже. И никто бы уже эту утреннюю красоту не увидел. Да и случилась ли бы она, эта красота, если бы их уже не было?

– Вероника! – Дмитрий хотел было девушку обнять, да, еще раз себя оглядев, постеснялся. – Мне ехать пора. Улетаю на целый месяц в Америку.

– Как? – ахнула Ника.

«Как это он уезжает? А неоконченный разговор? А поцелуи? А любовь, в конце концов?»

– Знаешь, я в первый раз не хочу уезжать. Но каждый день буду звонить! – Он снова, уже невзирая на грязную одежду, потянулся к любимой.

– Погоди, – остановила она его. – Ты же в таком виде до города не доедешь! Менты остановят. Подумают, что какой-то бомж машину угнал. Иди вымойся, а я тебе что-нибудь из одежды ЕВРа подберу.

Отбывая в ванную, влюбленный все же успел прикоснуться к Никиным губам. Минут на пять, не больше. Пока хватало воздуха в легких. Она, впрочем, не возражала. Что может объединить людей сильнее, чем совместный героический поступок? Или кто-нибудь станет спорить, что тушение пожара – не героизм?

Домашние брюки ЕВРа оказались длинноваты – все же хозяин был значительно выше ростом.

– Стой смирно! – скомандовала Ника. Опустилась на корточки, закатала одну штанину, принялась за вторую.

Мужчина не выдержал, опустился рядом…

– Что здесь происходит? – раздался язвительный холодный голос. – Вероника, вы что-то потеряли в моих штанах? А Дмитрий, видимо, помогает искать?

Ника замерла, как карманник, прихваченный с поличным, Дмитрий с трудом оторвался от ее губ.

ЕВР стоял у самого крыльца, раскачиваясь на носках, злой, раздраженный.

– Какая неожиданная встреча! Не помешал? Так романтично: рассвет, поцелуи…

– Это… это не то, что вы подумали! – быстро сказала Ника. – Ему надо улетать, а свою одежду он снял…

– Ну да, – согласился ЕВР, – голым в самолет не пустят..

– Жека, не грузись! – пришел на выручку гость. – Мы тут, между прочим, твое имущество спасали! Вероника расскажет. А ты-то откуда? В шесть утра?

– От верблюда, – сообщил Ропшин. – Американцев провожал. Решил к семье заехать… Кто же знал, что тут рождается большое и светлое чувство…

– ЕВР, – засмеялся Дмитрий, – да ты никак ревнуешь? Это вместо благодарности! Все, я помчался. – Нежно, уже не обращая никакого внимания на тихо разъяренного хозяина, поцеловал Нику в щеку. – Буду скучать. И звонить.

Банкир смерил растерянную няню уничижительным взглядом, обошел ее как дикорастущее дерево, шагнул на веранду. Полюбовался копотью и гарью, брезгливо, самым краешком острого ботиночного носа, сбросил со ступеньки усатую знаменитость.

– Где дети?

– Спят, где ж им еще быть? – удивилась девушка. – Извините. Я тоже пойду.

Хозяин презрительно промолчал. Ни единого вопроса! Все ли, к примеру, с ней в порядке после такого страшного пожара… Ни словечка благодарности за спасенные жизни детей и сохраненное имущество. Чурбан!

* * *

Спать бы еще и спать! Вероника сладко потянулась. Мышцы ноют, руки от ведер с водой болят. Но разве в этом сумасшедшем доме дадут выспаться?

Позевывая, Ника вышла на веранду. Конечно, не на ту, сгоревшую, на другую, парадную. Здесь ласково плескалось солнце и вкусно пахло кофе. Жанчик, зайчик, к ее подъему заварил.

– Доброе утро, Вероника Владиславовна, – услышала она неожиданный голос. – Не желаете ли кофе?

Нет, в такой компании Ника ничего не желала! А ЕВР ехидно осведомился:

– Выспались? Ночь была бурной, сил потрачено много!

Нахмурившись, няня хотела прошмыгнуть мимо, якобы по делам. Однако ЕВР ее маневр разгадал. Ногой придвинул стул, перегородив проход.

– Присядьте, у меня к вам пара вопросов.

Не ожидая ничего хорошего, девушка присела на самый краешек. Жан принес кофе, сделал за спиной ЕВРа устрашающие глаза: настроение у хозяина – хуже некуда.

– Объясните, что тут произошло, – холодно потребовал Ропшин.

Пришлось объяснить. Коротко, ясно, доходчиво. Ребенок бы понял. А этот переспросил:

– Почему же пожарные отказались приехать? Что, они и на мой вызов не появятся?

– Попробуйте, – коротко посоветовала Ника. ЕВР набрал номер. Явно переигрывая, взволнованно сообщил про пожар.

– Что? – так он отреагировал на ответ. – Что? – заорал еще раз на весь двор. Бросил трубку, исподлобья посмотрел на бесстрастную няню. – Да, не любят в нашей стране обеспеченных людей…

– А я что говорила? – уныло пробурчала Ника. – А вы не верите.

– Вероника, а как вы оказались на этой закрытой вечеринке? – неожиданно сменил тему ЕВР. – С Дмитрием?

– При чем тут ваш Дмитрий? Владимир же, брат, попросил Хреновского меня с Малентино познакомить.

– А почему вы ко мне не обратились?

– Так вы же… заняты по горло! У вас же – международные связи. Что же я – враг своей родине?

ЕВР удовлетворенно улыбнулся, расслабленно вытянул ноги. И вдруг ни с того ни с сего:

– А что за скандал вы там учинили?

– Я? Скандал? – Ника онемела. Значит, ее триумфальный выход на подиум, рукоплескания зала, объятия Бонсерат – это скандал? Она обиженно хлопнула белыми ресницами.

– Что там у вас с Балдашкиным произошло? – продолжал любопытничать Ропшин.

Гена настучала! Видно, пока на полу в обмороке нежилась, измышляла, как Нику перед ЕВРом опозорить…

– Помните, в моем портфолио нескольких страниц не хватало? – принялась объяснять Ника. – Вырвали в балдашкинском Доме моды. Смотрю: модель в моем платье! – И рассказала всю вчерашнюю историю. Про свой нечаянный триумф, платье Лавалье, свой выход на подиум… Про обморок Гены тоже не забыла! Правду – так всю, до конца!

Рассказывала и наблюдала, как разглаживается хмурое ЕВРово лицо и улучшается его настроение. А в конце повествования он просто откровенно скалился!

– А вы сами это платье сшить успели? – спросил он очень заинтересованно.

– Откуда! – отмахнулась девушка. – Там же ткань такая, ее только вручную покрасить можно. И вышивка сложная, особая, золотое шитье.

– А у Балдашкина – точь-в-точь?

– Один в один!

– Ну а ваша модель, конечно, нигде не запатентована…

Ника снова махнула рукой: о чем, дескать, речь…

– Тогда так, – ласково сказал ЕВР. – Забудьте про это платье.

– Как? Балдашкин же признался!

– Вероника, – хозяин возвысил голос, – он же с перепугу! От неожиданности! А сегодня скажет – пошутил. Пожалел, мол, идиотку!

– Это я идиотка? – Девушка от возмущения так дернулась, что чашка с кофе перевернулась, и вязкая коричневая масса некрасиво поплыла по столу.

– Это бизнес! Откуда, вы думаете, я про эту историю знаю?

– Ясно откуда, – сердито ухмыльнулась Ника. – Гена настучала.

– Гена, конечно, да. Но первым позвонил Балдашкин. Слюной в трубку брызгал! Требовал немедленно вас уволить.

– А! – Все стало понятно. Наконец-то! – Так вы со мной об увольнении поговорить решили…

– Вероника Владиславовна! – Теперь вскочил ЕВР, и уже его чашка, мелодично постукивая фарфоровой ручкой, закружилась по столу. – Что вы себе вообразили? Вы у меня кем служите?

– Кем? – чуть не плача, переспросила Ника.

– Ня-ней! – по слогам выговорил ЕВР. – А не модельером. И не Балдашкину решать мои внутрисемейные кадровые вопросы. В конце концов, не он мне дает деньги на поддержание штанов, а я ему!

Ника с сомнением покосилась на летние шорты ЕВРа: чего их поддерживать, они и так на резинке…

– Считайте, что вы оказали Балдашкину гуманитарную помощь, – твердо возвестил ЕВР.

И, видя, что Ника не вполне его понимает, добавил: – Сколько эскизов пропало?

– Штук семь, наверное. Все – из одной коллекции «Времена года».

– А с каких пор у нас семь времен года? – поразился ЕВР.

Ника промолчала. Что толку объяснять художественный замысел человеку, который в модельном бизнесе ни бум-бум.

– Готовьтесь к тому, что все ваши платья появятся в коллекции Балдашкина.

– Как? А я?

– А вы будете кусать локти и молчать. Да-да, молчать! – Хозяин не дал Нике даже справедливо возразить. – Ничего нельзя доказать. Кто Балдашкин и кто вы?

– Так вы, значит, на стороне этого ворюги?

– Еще чего! – заносчиво отозвался Ропшин. – Наоборот. И я вам это докажу! Мы запатентуем все ваши работы! Вы такая талантливая, а этот Балдашкин… Он пигмей по сравнению с вами!

С этим глупо было не согласиться. Росточком-то Балдашкин вышел где-то Нике по ухо. Даже ниже Вовчика.

ЕВР помолчал, несколько раз взглядывая на собеседницу как-то странно, будто о чем-то еще хотел спросить, да стеснялся. Она уже посчитала разговор законченным, но хозяин вдруг отвернул лицо к окну и как-то глухо выдавил:

– А Дмитрий как тут оказался?

– Так меня привез! Хреновский с коммунистами сцепился, сами знаете, это надолго, а дети же тут одни… Хорошо, что успели. Приехали, а тут все пылает!

– Одного не пойму, как бумага могла загореться? Дети свечку оставили? Так ведь не сознаются!

Ника согласно кивнула: ни за что не сознаются, тем более что и свечку они никакую не жгли. Да и зачем великому ЕВРу знать такие мелкие подробности их загородного быта? Важнее дел нет?

– Дмитрий мне очень помог. Ведра с водой таскал.

– Вы все это время пожар тушили?

– Что же еще? – поразилась Ника. – Не целовались же!

– А мне показалось… он вас… когда уходил…

– Интересно! – съязвила няня. – А вы бы не поцеловали на прощание человека, с которым только что прошли страшное испытание огнем и остались живы?

ЕВР пристыженно смолк. Потом решительно поднял глаза:

– Простите меня. Устал очень. Приехал, а тут… Очень за детей испугался.

– Ладно! – девушка улыбнулась. – Они ведь даже не проснулись! Да если б им что-то угрожало, я бы ценой собственной жизни…

– Вероника… – Ропшин заметно расчувствовался. – Спасибо вам. Мне кажется, мы были вместе всегда, вы, я и дети. Я даже забываю, кто их родная мать. Вы… я…

«Не останавливайся! – молила Ника. – Ну же! Скажи наконец: „Хочу, чтоб мы были вместе всегда!“»

– Никусечка! Встала! – Обвили ее шею сзади тонкие ручонки, и Марфа прижала к ней кудрявую голову. – Что ж ты нас не разбудила пожар посмотреть! Познакомилась с Малентино? Какие были платья? А народу пришло много? А что он говорил? Он старый? А Гена от злости не лопнула?

Ника и ЕВР одновременно расхохотались: Марфи – это Марфи. Сто вопросов, на какой отвечать?

– Привет! – выскочил Петр. – А я пожар слышал, но подумал – снится! А дядя Митя был или тоже приснилось?

– Приснилось, – строго ответил ЕВР. – Какие могут быть посторонние мужчины ночью в нашем доме?

И вот только тут Вероника с огромным удивлением поняла: ЕВР! Ее! Элементарно! Ревнует!

И сразу стало хорошо-хорошо! Радостно-радостно! Одного жалко: такой многообещающий разговор закончить не дали. И главных слов ЕВРик снова не сказал. Значит, предложение руки и сердца откладывается на неопределенное время… Опять ждать!

* * *

И Ника принялась ждать. Каждый день. Каждую минуту. Лично и по телефону. Увы, напрасно. ЕВР был сильно занят, пытаясь до отпуска переделать кучу дел, которые накопились за последние сто лет. Няня же, как девушка исключительно скромная и целомудренная, сама на возобновление разговора не шла. Тому, по правде сказать, была и иная причина – Дмитрий.

Этот звонил ежедневно. И не по одному разу. Подробно рассказывал о далекой Америке, о своих встречах, делах, впечатлениях. В веселой болтовне то и дело проскакивали фразы типа: «Вот когда мы поедем вместе» или «Я тебя обязательно сюда свожу». Слушая, Ника ощущала сладкое томление в груди и слабость в членах. При этом воображение как ненормальное принималось рисовать волнительные волшебные картины будущей жизни, прекрасной и счастливой.

Заслышав телефонную трель, Жан многозначительно поджимал губы; если же к телефону первой подбегала Марфа, раздавался громкий крик: «Ника! Дядя Митя из Америки». Эта детская несдержанность все и испортила. Как-то ближе к вечеру позвонил ЕВР, а девчонка, не узнав родного отца (сам виноват – чаще с детьми общаться надо!), проорала на весь участок привычную фразу. Вероника, не подозревая подвоха, взяла трубку и кокетливо проворковала: «Привет, успел соскучиться?»

– Успел! – раздался взбешенный рокот ЕВРа. – По собственным детям! Понятно, почему телефон все время занят! – И бросил трубку.

Зачем тогда звонил?

Ника немножко погрустила, немножко повозмущалась сама с собой хозяйской бестактностью, но тут позвонил Дмитрий.

– Вероничка! – Он так ее теперь называл. – У меня целый час свободный, партнер где-то застрял в пробке, угадай, куда я иду?

– В «Макдоналдс»? – предположила Ника.

– Нет! – радостно засмеялся Дмитрий. – В ювелирный! Хочу выбрать тебе подарок!

Девушка глупо и счастливо хихикнула, пробормотав традиционное в таких случаях «зачем, не стоит», а сама тут же вспомнила сцены из сотен замечательных фильмов, где влюбленный миллионер делает своей избраннице предложение и дарит кольцо с громадным бриллиантом. В такой отщелкивающейся коробочке.

– Вероничка, – шептал в трубку Дмитрий, – тут рядом – музей моды. Мы в него обязательно сходим. А хочешь, твое модельное агентство откроем рядом?

Кружились разноцветные бабочки, прямо с неба летели белые лепестки роз и золотые обручальные кольца, звучала ангельская музыка, целлулоидно улыбались с капота машин розовые пупсы, и весь мир был восхитительно прекрасен!

За несколько дней телефонного счастья непростые отношения Ники с работодателем пристыженно отползли на второй план.

И впрямь, сколько можно ждать? Подталкивать, надеяться, совершать героические поступки. Правильно Жан сказал, ЕВР – сноб, для него статус важнее человека. А для Дмитрия Никино социальное положение не имеет никакого значения! Главное – она сама. Красивая, умная, талантливая! Такая, как есть. Женщина, которой можно гордиться.

В последний предотъездный день позвонил из Лондона Вовчик. Поздравил с успехом на вечеринке (все знает!).

– Сестренка, маэстро от тебя в полном восторге!

– Знаю, – хвастливо смутилась Ника. – Мне кажется, он в меня влюбился!

– Веруня, – застонал Вовчик, – при чем тут влюбленность, он же голубой!

– А при чем тут ориентация? – нашлась девушка. – Я же не замуж за него собираюсь! Он в меня как в коллегу влюбился! А еще мне один знакомый предлагает в Америке свое агентство открыть.

– ЕВРик, что ли?

– Дождешься от него! – хмыкнула Ника. – Совсем другой человек.

– Ясно. Митька.

– Откуда знаешь? – счастливо удивилась Вероника братской осведомленности.

– Оттуда, – просто ответил Вован. – Я чего-то не догоняю, ты уже за Евгения замуж расхотела?

Девушка задумалась. Так вопрос она перед собой не ставила.

– Прямо не знаю, – пожаловалась она. – Ты-то что посоветуешь?

– Веруня, – важно провозгласил брат. – Я бы на твоем месте серьезно задумался. Во-первых, Митька женат.

– Как? – ахнула Ника. Это известие было полнейшей неожиданностью.

– Да не ахай, это как раз не проблема. Он давно развестись собирается. У него жена – такая же грымза, как наша Гена.

«Неплохо! – подумала Вероника. – Если Дмитрий разведется, Гена, пожалуй, тут же на него переключится! Во-первых, свежий объект, а во-вторых, без детей. Хорошо! Да? А чего хорошего? Мало мне конкуренции на одном поле – из-за ЕВРа? Теперь придется на два фронта воевать? Ты смотри, куда ни сунься, всюду на Гену наткнешься! Что за судьба такая?»

– Ты, сестренка, главное, сама определись, кто тебе нужен, – снова образовался Вовчик. – За кого решишь замуж пойти, на того и сделаем ставку.

– А так можно?

– Нужно!

– Ладно, я подумаю, – печально согласилась девушка.

И думала весь день. И весь вечер.

В конце концов решила: ничего сейчас не решать. Кто первый предложение сделает, тот и…

А вдруг оба сразу? И Дмитрий разведется, и ЕВР соберется с духом.

Митя, конечно, куда романтичнее, но, с другой стороны, ЕВРик – это семья. И дети опять же… Конечно, будь Ника как Гена, никаких вопросов! Семья – семьей, а любовь – любовью. Типа, не путать одно с другим. Но она-то девушка порядочная. Значит, придется выбирать. Кого-то одного. Ну что за жизнь такая! Как бабушка говорит, не было ни гроша, да вдруг алтын.

Алтын – это Митя? Или ЕВРуша? Вот черт, и спросить не у кого!

А Дмитрий каждый час просто рвался в Москву, к Нике. И уже практически собрался прилететь, не в силах больше выносить любовного томления. Пришлось его огорчить известием об отбытии в Испанию. Ожидались тяжелые вздохи, а вышло наоборот.

– Здорово! Тогда я прилечу к тебе в Европу. Договорюсь с Жекой, поедем к моему другу в Барселону! Поговорим об открытии твоих отделов в сети его магазинов!

И снова у Ники сладко екало сердце и горячее тепло разливалось от самого лба до самых пяток. Мечта, еще недавно недостижимая и неосязаемая, сбывалась прямо на глазах. Еще чуть-чуть, и к ней можно будет прикоснуться!

А вечером приехал ЕВР, злой как черт.

– Вероника Владиславовна, мне Жана с собой брать? И собак?

– Хорошо бы, конечно, всем вместе, – недоуменно ответила няня, – но ведь мы на собак паспорта не делали. А что, есть такая возможность?

– Скорее необходимость, – прорычал хозяин. – Вы же все свое время в Испании уже расписали. На любовные свидания! – И громыхнул дверью. Как ненормальный.

Нике почему-то стало очень приятно.

* * *

В солнечной Испании телефонная связь влюбленных сама собой прервалась, потому что ЕВР свой мобильник после первого же звонка из Америки отключил. Ника огорчилась, а потом обрадовалась, потому что без надоедливого телефона ЕВРик всецело принадлежал семье и детям. Днем они загорали и купались, вечером долго гуляли по набережной, непременно забредая в какую-нибудь кафешку. Ели пиццу или креветок, пили вкусные соки, слушали живую музыку. Но на третий день ЕВР – вот трудоголик! – купил себе какой-то новый аппарат и подключился к местной линии.

Судя по его разговорам, в финансовом мире стабильность отсутствовала напрочь! За обедом четвертого дня банкир, поговорив с кем-то поанглийски, помрачнел лицом и объявил, что должен немедленно уехать. Ника расстроилась. Они так красиво смотрелись все вместе! Черноволосый стройный ЕВР, белокурая тоненькая Ника и детишки – чудные, веселые. Мальчик – рыженький, в маму, девочка – кудрявая брюнеточка, в папу.

Перед отбытием коварный ревнивец вручил няне новую трубку, с которой можно было позвонить только в экстренные службы, типа 01, 02, 03. Сам же звонил строго по вечерам, справляясь, все ли у них в порядке.

Пару дней Ника погрустила, а потом перестала. Да и какой нормальный человек станет убиваться, если коротает отпуск на восхитительном испанском берегу, в замечательном отеле, где «все включено», да еще с кредитной картой, чтобы дети ни в чем не знали отказа? В конце концов, Митя знает, где они живут, захочет – найдет. Так даже романтичнее.

Нашел же их не Митя, а Вован, ровно через неделю после отъезда ЕВРа.

К этому времени они, все трое, напоминали аппетитных красивых негритосиков – так удачно и ровно загорели. Когда Ника с детьми появлялись на пляже, взоры всех без исключения мужчин просто приковывались толстыми цепями к ее фигуре. Такой невероятно красивой и желанной девушка не ощущала себя ни разу в жизни! Первоначальная тоска по Дмитрию, а потом и по ЕВРу сама собой прошла. Растаяла легким облачком в бирюзовой морской дали. Растворилась легкой пеной в прибрежной ласковой волне.

Ранним вечером, в тот самый коротенький промежуток, когда солнце уже ушло, а темнота еще не пришла, троица сидела на просторном балконе, нависающем прямо над морем. Дети развлекались плеванием, кто дальше, косточек от крупной и сладкой испанской вишни. Няня, как опытный педагог, непременно возглавила бы состязание, но поскольку море было уже темным и меткость плевков, равно как и их дальность, просматривалась плохо, она раскрыла заветный альбомчик и принялась рисовать новую, придуманную на пляже шляпку. В кульминационный момент соревнования, когда Петр дико завопил, что Марфа съела косточку вместе с вишней, поэтому плевок не считается, позвонили с ресепшен и спросили, может ли сеньора Ропшина принять гостей.

Ни разу в жизни Веронику этим именем никто не называл, и она настолько восхитилась красотой звучания сего волшебного словосочетания, что и смысл вопроса не уловила. Быстренько сказала «си», повторяя про себя с разными интонациями два этих потрясающе красивых слова «сеньора Ропшина»… По ходу подумала: интересно, а какая фамилия у Дмитрия? Такая же красивая? Или какая-нибудь простая, типа Хреновский или Ркацители? Но тут же про это забыла, продолжая смаковать вожделенные слова.

В дверь постучали, и красивый мужественный голос портье снова произнес два эти слова:

– Сеньора Ропшина, к вам гости!

Ника плавно встала, как истинная сеньора, аристократическим движением отворила дверь. И тут же про все забыла: Вовчик! И он тоже чуть ли не со слезами на глазах обнял родственницу:

– Верунчик! Сестренка! Ух, какая ты у меня красавица!

Пока он с удовольствием крутил, разглядывая и чмокая, Нику, дети закончили выяснять отношения и прискакали с балкона в номер. Увидели гостя, завизжали, запрыгали, бросились на шею. Он подхватил двойняшек, закружил по комнате. Визг и писк удесятерился, Ника даже уши зажала. Словом, праздник нечаянной встречи под шелест ночного прибоя.

Когда все немножко утихомирились, Вован вдруг странно оглянулся по сторонам, бросив одно слово: «Где?»

Все его поняли одинаково: ЕВРом интересуется. И снова завопили, перекрикивая друг друга:

– Папа уехал, мы с Никой.

– Да нет, – странно отмахнулся гость. – Лилия где?

– Какая лилия? – изумились присутствующие. – Ты никаких цветов не приносил!

– Моя Лилия, – произнес Вовчик загадочные слова. Быстро выглянул за дверь и втянул в комнату необыкновенной красоты де вушку.

Ника только сказала «ах», потому что других слов не нашлось. Высокая, на две головы выше Вовчика, с копной необыкновенных пепельных кудрей, белокожая, словно только что с Северного полюса… И глаза! В пол-лица, зеленые, ясные, как весенние листочки на березе. «Бывает же такая красота!» – подумала Ника. Даже двойняшки притихли.

– Сестренка, знакомься… – Вовчик подтолкнул девушку вперед. – Это Лиля, моя невеста. Вот, приехал к тебе за одобрением.

Девушка робко улыбнулась и протянула Нике узкую белую ладонь.

– Ой, да что ж мы стоим! – спохватилась Вероника на правах гостеприимной хозяйки. – Садитесь! У нас фруктов полно, хотите? Лилечка, может быть, вам соку? Или воды?

– Верунь, не старайся, – остановил ее Вовчик. – Она по-русски все равно ни бум-бум!

– Как? Она что, иностранка?

– Чистокровная!

– А как же ты с ней общаешься?

– Ты что, забыла? – Вован укоризненно глянул на сестру. – Я же полиглот!

Конечно, Ника тут же вспомнила и испытала прилив законной гордости за брата: не посрамил фамилию!

– Веруня, пусть Лиля тут с детишками побудет, а мы с тобой в бар спустимся, разговор есть. Петь, вы же с Марфой по-английски шпрехаете?

– Йес! – важно ответил Петр. А Марфа на чистейшем английском добавила: – Оф кос!

– Как же… – смешалась Ника. – А Лиля с нами не пойдет? Мы ведь даже не поговорили, не познакомились…

– Успеется. – Вовчик уже открыл дверь. – Пошли.

Мало что понимая, Ника наказала двойняшкам занять гостью и двинулась вслед за братом. Что-то в его голосе показалось ей тревожным.

* * *

– Веруня, – мрачно начал Вовчик. – Разговор серьезный, приготовься.

– А то! – хихикнула девушка, подмигнув братцу. – Жениться – не замуж выйти! Сто раз подумать надо, кого в дом вводишь. Где же ты такую красотку оторвал?

– Погоди, я о деле поговорить хочу.

– Здрасьте. А женитьба что, баловство? Ну-ка, рассказывай родной сестре быстро, с кем роднимся. Кто она, эта Лиля?

– Младшая дочь английского пэра.

– Чья дочь? – не поняла Ника. – Пэра? Это типа нашего Лужкова, что ли?

– Бери выше! Что-то среднее между президентом и премьером, только этих выбирают, а пэр – пожизненно.

– Ясно, – кивнула Ника. – Мы тоже в нашей стране к этому идем. Вот сейчас всенародно дадим президенту третий срок, а потом он так незаметно и пэром станет. Все как у людей. А где ты этого пэра нашел?

– Да у меня с ним делишки кое-какие по бизнесу, – уклонился от прямого ответа Вован. – Он за меня свою старшую сватал, а я все ждал, пока младшая подрастет. Я же умный!

– Старшая что, хуже? Страшненькая? Или тупая?

– Да нет, тоже красивая. Но лет ей уже много, двадцать два. Оксфорд закончила. Понятно, что не девочка уже. А мне, как ты понимаешь, – брат смущенно крякнул, – мне сравнения с другими мужчинами ни к чему! А Лилька – она же дите неразумное! Ничего такого и в руках еще не держала. Да и не будет. Не дам. А вообще, Верунь, – Вовчик прижал к себе Нику, – это – твоя заслуга! Разве бы я раньше к такой девушке подошел? А теперь, – Вован горделиво расправил плечи, поднял голову, – для меня просто нет преград! Ты мне, можно сказать, радость жизни вернула!

Ника с удовольствием смотрела на брата: орел, а не мужик! Вот что значит грамотный психологический подход и настоящая родственная поддержка!

– Верунь… – Вовчик замялся. – Слушай, а как бы мне еще… Ну… утяжелить самый низ…

– Ноги, что ли? – не поняла Ника.

– Какие ноги! – Вовчик покраснел. – Понимаешь, шарик шариком, это все круто… но и под ним должно что-то быть! Я, может, впервые в жизни на пляже, не стесняясь, раздеться хочу…

– А! – расплылась девушка. И тут же насторожилась: – А зачем тебе? Ты же жениться собрался?

– И что? – весело хмыкнул брат. – Я, может, только жить начинаю! Только во вкус вошел!

– Постой… – Ника растерялась. – Если ты… зачем тебе тогда Лиля?

– Не боись, сестренка! – покровительственно успокоил брат. – Вован ребенка не обидит!

– Что? У вас будет ребенок? Уже? – Ника ушам своим не поверила.

– А ты как думала! – Вован самодовольно осклабился. – Сейчас один, потом второй, третий. Такая женщина, как Лиля, простаивать не должна! Чтобы о глупостях некогда было думать. А потом, Великобритании как воздух нужны новые пэры!

– Ой, братик, что-то мне за тебя тревожно, – забеспокоилась девушка. – Ты прямо как-то с места в карьер!

– Ха! – Вовчик победно улыбнулся. – А не застоялись ли кони в седлах?

– Какие кони? – оторопела Ника.

– И вечный бой! – радостно сообщил брат. – Покой нам только снится!

Вероника со страхом посмотрела на Вовчика. Такого родного и такого неузнаваемого. Опасаясь услышать что-нибудь еще, более экстравагантное, встала.

– Пойдем уже! Неудобно! Ты невесту бросил. Я – детей. А насчет утяжеления я подумаю, может, чего и соображу.

Довольный Вован встал и вдруг громко шлепнул себя ладонью по лбу, что-то вспомнив.

– Верка, ты мне совсем голову задурила! Я тебя зачем звал?

– Зачем?

– Здрасьте! Забыла? Для серьезного разговора!

– Так мы и поговорили…

– Когда? – удивился Вовчик.

Ника молча, не скрывая изумления, пожирала глазами брата: неужели бурная сексуальная жизнь так необратимо влияет на мозги и память? Или у них и в самом деле это семейное? У нее, тети Вали, теперь вот у Вовчика. Надо еще у бабушки спросить. Вдруг – тоже?

– Вер, ты сядь, – серьезно попросил Вован. – И не волнуйся. Твои мужики…

– Что? – Ника побелела. – ЕВР? Дмитрий? Кто?

– Оба, – трагически выдохнул недобрый гонец.

– Нет… – Вероника едва смогла разлепить непослушные губы. – Нет… не может быть…

В голове странно зашумело, будто внезапно раздвинулись стены бара и море оказалось у самых ног.

«Нет! – вопило все ее существо. – Они не могли так со мной поступить! Оба сразу? Разве так бывает? Что случилось? Они вместе летели на самолете и разбились? Утонули на корабле? Неслись по дороге как сумасшедшие? Но как они оказались вместе? Дмитрий был в Америке, Евгений – в Европе… Нет, я даже не хочу это знать! Иначе не вынести… Что же делать? А дети? Как теперь они? Как вообще дальше жить? Зачем? Нет! Я этого не заслужила! Чтобы все оборвалось вот так, внезапно… Или… Они устроили дуэль! Из-за меня? Ну да. Конечно. Тогда все логично. Перестреляли друг друга, да и все. Сволочи!»

– Не может быть… – раскачиваясь, горько глядя в пустоту невидящими глазами, снова прошептала Ника.

– Может, сестренка, – грустно оповестил Вовчик. – Это – бизнес. Ну, ты так-то уж не волнуйся! Они все же не совсем нищие! Кое-что осталось!

– Так они живы?

– Типун тебе на язык! – брат разозлился. – Чего несешь, дура? Конечно, живы! Хоть ты мне и сестра, но все одно, ума нет – не купишь.

Ника даже не обиделась. Известие о чудесном спасении ЕВРа и Дмитрия было настолько радостным, что она почувствовала себя совершенно счастливой!

– Понимаешь, – стал объяснять Вовчик, – они в доле финансировали один проект. Со мной консультировались. Я, – он предостерегающе поднял указательный палец, – предупреждал! Просил быть осторожнее. Там – колумбийская мафия. Ребята – ух! Схавают и не поперхнутся! Но мы же крутые! – Вован издевательски передразнил одновременно обоих женихов. Вышло похоже. – Мы же аналитики! Мы же предсказываем на пять шагов вперед! – Брат явно разозлился. – А конкуренты угадали на шесть! Бац! И все!

– Что – все? – снова испугалась Ника.

– Сыграли на понижение, и в один день оба твоих хахаля пошли по миру!

Девушка представила себе несчастных ЕВРика и Митю, бредущих сквозь ветер, жару и стужу с холщовыми котомками за плечами… С потрескавшимися от жажды губами, с ввалившимися щеками, потухшими глазами. Пробиваясь через песчаные бури и снежные заносы, они, едва волоча ноги от усталости, упорно стремились вперед. К ней, Нике!

– Хорошо-то как! – счастливо выдохнула Вероника.

– Что хорошо? – остолбенел Вовчик. – Ты что, совсем?

– Хорошо, что живы! – невпопад ответила девушка.

– Это – да, – согласился Вован. – Ребята там крутые, могли и замочить. Повезло, что я вовремя успел вмешаться.

– И что теперь? – исключительно для приличия поинтересовалась Ника. Раз все живы, чего переживать?

– Теперь… – Брат задумался. – Теперь самое сложное. Вытащить сразу обоих я не смогу. Меня международная общественность просто не поймет. Так что придется на ком-то одном ставить крест.

– Ты что, с ума сошел? – разозлилась Вероника. – Что они тебе плохого сделали?

– Да мне-то ничего! – раздумчиво проронил Вовчик. – А вот браткам колумбийским чуть бизнес не сломали. Поэтому я, как честный человек, просто обязан…

– Вовусик, солнышко, – взмолилась Ника. – Хочешь, я перед тобой на колени встану? – И тут же попыталась бухнуться между стульями. – Только не убивай!

– Верка, ты чего, совсем сдурела? – Брат насильно вернул ее на место. – Кого я убивать собрался? Ты меня вообще за кого держишь? – И, увидев, что Ника практически невменяема, сжалился: – Я, наоборот, помочь хочу! Но смогу – только одному, поняла?

– Кому? – замирая, спросила девушка.

– Вот с этим как раз и надо определиться, – серьезно объяснил Вовчик. – Для этого я к тебе и приехал. Решать – тебе.

– Мне? Почему? – Ника тоскливо уставилась на брата, совершенно ничего не понимая.

– Вер, ну ты чего, совсем тупая? – жалостливо поинтересовался Вован. – Мы же с тобой по телефону это обсуждали. Я тогда как чувствовал, что добром дело не кончится. Как в воду глядел!

– Да что я должна решить-то? – вскрикнула Ника. – Говори уже!

– Здрасьте! За кого замуж выйдешь, вот что! Не могу же я родную сестру за нищего отдать! У меня, конечно, есть на примете и другие кандидатуры, более достойные, но я твои чувства очень уважаю. Любовь, понимаешь, не картошка… Потому и спрашиваю. Давай, сестренка, выбирай. Женька или Митька. – И Вовчик рубанул рукой воздух, напрочь отрезая Нике все пути к отступлению.

Никогда, ни разу за всю свою непростую жизнь Веронике не было так сложно. Вот здесь, на теплом испанском берегу, звездным летним вечером ей предстояло решить судьбу двух дорогих ей мужчин.

Хотя, собственно, при чем тут мужчины? Это свою судьбу она должна была решить сейчас! Свою!

Дмитрий? Конечно! Он такой милый, добрый, красивый. Он уже купил ей обручальное кольцо. Он собирается открыть ее агентство в Америке и познакомить с испанским художником! И потом, ради нее он будет разводиться с женой. Рушить семью. Какая ни есть, все равно жалко. Конечно, Дмитрий, только он! Они вместе прошли через такое серьезное испытание – чуть не погибли на пожаре. И он так заботится о ней, даже по телефону. О чем тут думать? Конечно, он!

А как же Евгений Викторович? У них столько общего. Он так благодарил ее за картины! Так радуется за детей, что им досталась чудесная няня. Они прожили вместе уже почти восемь месяцев. Он же сам сказал, что почти считает Нику матерью своих двойняшек. И он в нее очень верит. И будет патентовать ее модели. И потом, у них – дети! Двойняшки. Марфуша и Петруша. Как можно забыть о благе невинных малюток, эгоистически мечтая о личном счастье? Если она выберет Дмитрия, то по миру придется идти бедным сироткам? Какой же она после этого педагог? Нет, только ЕВР. Решено.

С другой стороны, Дмитрий ведь может и не развестись! Узнает его грымза, что он не нищий, а снова – наоборот, запросто раздумает с ним разводиться! И что тогда? Они, значит, всей семьей – нищие, деткам кушать нечего, Ропшин будет ходить в обносках, а Дмитрий со своей супругой в шоколаде? Так не пойдет!

А если ЕВР так и не сделает предложение? Не решится? Что ему до сих пор мешало? Ничего! А толку? Возьмет да и женится на Гене. Няню выгонят из дому, дети рано или поздно Гену за мать признают. И станут они разъезжать по всему миру, демонстрировать ЕВРовы картины, пожинать лавры. И ведь не вспомнят, кому таким счастьем обязаны!

Вовчик молча и терпеливо ждал, наблюдая за Никиным лицом, на котором отражались все величайшие сомнения мира, все смятение ее нешуточных чувств. Подождал минуту, вторую, третью. Наконец не выдержал.

– Сестренка, да кончай ты себя изводить! Давай жребий бросим, и дело с концом. Доверимся судьбе!

Ника с надеждой поглядела на мудрого брата. Пожалуй, это и впрямь лучший выход!

– Давай! – решительно тряхнула головой девушка.

Вован вытащил из подставки две зубочистки. Одну беспощадно обломил:

– Это – Митька.

– Почему обломанный – Дмитрий? – сварливо спросила Ника, мгновенно углядев в этом ущемление прав одного из претендентов. – Они должны быть в равных условиях!

– Вер, ты чего несешь? – уставился на нее брат. – Если они будут одинаковые, как ты поймешь, кого вытянула? Ну, хочешь, пусть это будет Женька.

– Ладно, пусть Дмитрий, – согласилась девушка. – Он ростом меньше. Так справедливо.

Вовчик зажал обе зубочистки одинаковыми острыми концами вверх.

– Давай!

– Стой! – Вероника подозрительно посмотрела на брата. – А дети где?

– Какие дети? – Вован аж подпрыгнул от возмущения.

– Как какие? Петечка с Марфинькой!

– Вер, у тебя что с головой? – ласково и тихо спросил Вовчик. – Может, еще и Митькину жену сюда вставим?

Ника подумала и решила: брат прав, жена будет явно лишней.

– Давай! – тряхнула она головой.

Вован снова зажал зубочистки. Ника крепко зажмурила глаза.

– Ну! – Тонкими чувствительными пальцами, отполированными нежными морскими волнами, она ухватила обе зубочистки сразу. И вдруг почувствовала, что вытащить их не может: у брата оказалась просто железная хватка!

– Э, нет, – сказал Вовчик. – Так не пойдет. Надо выбрать одну.

Ника нежно и бережно ощупала острые, совершенно одинаковые концы.

– Ну? – поторопил брат.

– Эх! – сама себя подбодрила девушка. – Все! – И дернула зубочистку.

Медленно-медленно разлепила ресницы. Поднесла пальцы с намертво зажатым в них будущим прямо к глазам.

– Ох… Не может быть…

– Может! – довольно возразил Вован. – От судьбы не уйдешь! Поздравляю, сестренка, ты сделала отличный выбор!

Content

Наташа Нечаева
Евроняня