Лариса Соболева

Инструмент богов

1

Виски со льдом посреди пустыни – нереально. Примерно так и выглядела просьба Николаса Линдера – нереальной, но Вячеслав внимательно выслушал его, не перебивая. Перебивающий человек создает впечатление чего-то несерьезного. Впрочем, данная точка зрения может быть ошибочной, просто Вячеславу не безразлично, какое создастся о нем мнение (о, как много значит здесь репутация). Вячеслав шел, тактично на шаг отставая от него, секретарь мистера Линдера вообще сзади скользил, как шлейф. Линдер сразу определил дистанцию между собой и Вячеславом – уважительную, даже слегка дружескую, как это ни странно, тем не менее амикошонства лучше избегать.

– Ну, вот, пожалуй, и все, – сказал Линдер, когда они подошли к столику на лужайке под огромным деревом. На белоснежной скатерти только клубника в вазе и шампанское в ведерке. Линдер пригласил присесть: – Прошу вас, господин Алейников.

Вячеслав уселся в плетеное кресло, догадавшись, что скромный стол накрыт для него. Не густо, а он не завтракал, перехватил на ходу чашку кофе. Несмотря на жару, после поставленных задач, обманувших ожидания Вячеслава, неплохо бы хряпнуть рюмашку холодненькой водочки, закусить соленым огурцом и сальцем из морозилки. Это тоже неосуществимая мечта, ибо Вячеслав находился... страшно подумать. В Бразилии! Наши остряки немедленно бы пошутили: в Бразилии, где много диких обезьян. Пока Вячеслав ни одной обезьяны, даже прирученной, здесь не видел, диких тем более.

– Вы согласны, господин Алейников? – спросил Линдер.

Вячеслав поднял на него глаза, медленно втягивая носом воздух в легкие, а по сути, размышляя, как ответить Линдеру, чтоб тот не послал его прямиком туда, откуда он прибыл. Когда еще удастся побродить по бразильской земле, искупаться здесь в океане? Наверное, больше никогда. А шум прибоя так заманчиво лез в уши...

Встретившись глазами с Линдером, Вячеслав немного расслабился. Этот господин в свои годы недурственно сохранился. Он высок и прям, в меру худ, нетороплив – да, но при всем при том энергичен, не лишен располагающей притягательности. Вот поэтому Вячеслав и почувствовал себя более-менее сносно, не заметив надменности, ведь когда летел сюда, изрядно волновался: не приходилось ему запросто беседовать с господами такого ранга.

– Вам надо подумать? – расценил по-своему паузу Линдер.

А что тут думать? Извините-с, дело дохлое – ответ готов. Вячеслав, положа руку на сердце, расстроился. Пять лет прожил в Америке, ему исполнилось тридцать пять, а знаменитая американская мечта упорно игнорирует его, хотя он манны с неба никогда не ждал. И вдруг звонит друг: есть работа, выполнишь задание – получишь кучу баксов, свяжись по такому-то телефону, там о тебе знают. Связался, прилетел, а задание из области фантастики: поезжай в Россию, найди то, не знаю где. Но старик смотрел на него с тем ожиданием, будто Вячеслав – его последняя надежда, неловко отказывать.

– М-да, – кивнул он. – Надо подумать. Задача очень сложная...

– Я знаю, дело сложное, – согласился Линдер. – Но ничего невозможного нет. Мне кажется, человеку из России, особенно такому, как вы, будет проще этим заняться.

Вячеслав отвлекся на слугу в белых перчатках и смокинге (в жару-то), разливающего в бокалы шампанское. Все необычно, как в кино. Вячеславу страшно не хотелось попасть впросак со своим незнанием и неумением, а он постоянно отвлекался, забывал контролировать себя. Вспомнил, что слуга – это пустое место, атрибут, спросил Линдера:

– А раньше вы не пробовали искать?

– С тех пор как убедился, что в России действительно наступили перемены, активно вел поиски. Девять лет. Раньше боялся навредить ей.

– Ну вот видите, девять лет!.. – развел руками Вячеслав и тут же опустил их на колени.

Черт, это от неуверенности он то руками машет, то по сторонам глазеет, то говорит невпопад. Удивительное дело: мистер Линдер сидит почти без движений, а совершенно раскован.

– Человек – не иголка, – сказал Линдер.

– Просто вы плохо знаете, как у нас легко затеряться.

– Не так плохо, как вы думаете. Я бежал из Советского Союза в пятьдесят шестом. И не понаслышке знаю, как легко люди там пропадали.

Вот откуда его безупречный русский!

– Простите, – счел своим долгом извиниться Вячеслав.

– Не стоит извиняться, – улыбнулся Линдер. – Вы, человек другого поколения, даже не представляете, как жилось в то время, хотя, наверное, и слышали. Не всем желающим удалось удрать оттуда. Давайте, господин Алейников, чокнемся по-русски.

Чокнулись, выпили. Линдер – глоток, Вячеслав только на половине вспомнил, что пить до дна в этих кругах не принято, а холодная газировка с легкими градусами классно охлаждала, но он остановился. Треклятое волнение, будто на экзамене, от которого зависит вся его дальнейшая жизнь, а ведь уже не зависит.

– В пятьдесят шестом? – переспросил он. – Вы представляете, сколько ей лет? – При условии, что она вообще жива.

– Столько же, сколько мне: семьдесят восемь.

Вячеслав чуть не поперхнулся и не сказал: дедушка, по статистике, у нас так долго не живут, а если живут, то в горах, где орлы летают. Вовремя спохватился.

– Боюсь, когда вы ее найдете... немного... разочаруетесь.

И опять невпопад. Бестактность. Ну не прошел Вячеслав школу учтивости. Взял и грубо намекнул: ни бабушка вас не узнает, ни вы ее, разве что испугаетесь оба друг друга.

– Вы только найдите, а уж я не разочаруюсь, поверьте.

Старик сказал это так тихо и так проникновенно, что у Вячеслава дрогнуло сердце. Вместе с тем он терялся в догадках: на фиг ему бабка из России? Для любви, пардон, возраст не тот и у него, и у нее.

– Я понимаю, она, быть может, не дожила до этого дня, – между тем продолжил Линдер, – но хочется верить, что жива. Нет, верю. Мне вы симпатичны, господин Алейников, я бы очень хотел, чтобы вы, именно вы взялись за поиски. Я справлялся о вас, получил самые положительные рекомендации. В России вы занимались поисками, не так ли?

– Поисками преступников, – уточнил Вячеслав. – К тому же я был рядовым работником милиции и, как у нас говорят, звезд с неба не хватал.

Классно ввернул и про работу, и про звезды. Это намек: я не справлюсь.

– Никто не знает, когда и кому предстоит поймать звезду, – сказал Линдер. – Возможно, сейчас настал ваш час. Мое задание, может, не столь опасно, как поиски преступников, но по вашей специальности. Где вы остановились?

– В городе. В отеле.

– У меня вам будет удобней и безопасней. Через три дня я лечу в Нью-Йорк, потом в Лондон. Если вы согласитесь, полетите со мной в Лондон, затем в Москву. Три дня хватит на размышления?

– Да, конечно. Только мне надо съездить за вещами.

– Ваши вещи привезет Саймон, мой секретарь.

– Сэр? – наклонился Саймон, все время стоявший у шефа за спиной, как пограничный столб.

Линдер ничего ему не сказал, о чем-то задумался. Машинально он взял клубнику и положил в рот, медленно прожевав, проговорил:

– Мокро – и только. – Линдер бросил салфетку на стол. – В России клубника пахнет солнцем и поцелуем.

Вячеслав заерзал, чтоб скрыть усмешку: ну, старик и дает! К чему-то о поцелуях заговорил. И вообще склонен к разглагольствованиям, наверное, думает, что он философ. Очнувшись, Вячеслав спросил:

– Вы скучаете по России?

– Отдыхайте, господин Алейников, – проигнорировал вопрос Линдер. – Пейте шампанское, ешьте клубнику, плавайте. Бассейн и гардероб, где вы подберете себе все для купания, вам покажут. Вашу комнату тоже.

– Мне бы в море... то есть в океане...

– Как вам будет угодно. – Старик поднялся, подскочил и Вячеслав. – Сидите, сидите. Будете плавать в океане, не расслабляйтесь – опасно, здесь все же не пляж. Я люблю первозданную природу, поэтому ничего не нарушал на берегу. Да, можете воспользоваться яхтой, аквалангом, если любите подводное плавание. Но обязательно возьмите кого-нибудь из моих людей. Если захотите познакомиться с пляжами, берегите карманы и не берите с собой ценных вещей, оставьте даже часы, иначе их снимут у вас на глазах, а вы не заметите.

Линдер, поражая статью, двинул к белоснежному дворцу, за ним, как тень, последовал Саймон, а Вячеслав развалился в кресле, вытянув скрещенные ноги и чувствуя спад напряжения. Он достал сигареты, закурил, небрежно кинул пачку на стол.

Дедушка перегнул палку: по вашей специальности! Поскольку Вячеслав обладает плохим качеством для современного человека – честностью, ответ у него, безусловно, готов: НЕТ. Причина: бабушка за полста лет успела двадцать раз выйти замуж, соответственно, столько же раз сменить фамилию, десять раз переехать с Кубани на Камчатку. В конце концов, дать дуба, что в современных российских условиях вполне реально. Не стоит уповать на компьютеры, архивы, милицию. Там сведения испаряются, как роса, а документы обретают крылья и вылетают в форточку. Вячеслав изредка летал в Россию, знает, что почем, но всегда возвращался в Америку, еще надеясь на везение, потому что молод и амбициозен. Казалось бы, повезло, Линдер предложил работу... И в то же время какое-то сомнительное везение...

Он покосился на слугу, стоявшего рядом с лицом каменного идола с острова Пасхи. Указав на шампанское двумя пальцами, между которых была зажата сигарета, сказал по-русски:

– Чего стоишь? Наливай.

Тот, явно не знающий ни слова по-русски, понял.

На другом конце земного шара крупные хлопья снега залепляли лицо, а день – и без того короткий – раньше времени превратился в густые сумерки. Снег коварно присыпал образовавшийся после оттепели гололед. Далила с опаской переставляла ноги в сапогах на высоких каблуках, держа в руках полные сумки. На самых скользких участках она останавливалась, ища безопасное место в обход и жалея, что не надела сапоги без каблуков. Ночью началась оттепель, а днем резко понизилась температура, повалил снег.

С горем пополам Далила добралась до остановки, поставила сумки на скамью и отерла лицо от влаги. Косметика, наверное, размазалась, хотя какая разница – все равно домой. Подошла еще одна женщина, примерно возраста Далилы, но, в отличие от нее, выглядевшая на все свои паспортные данные.

– Ну и погода, – заскрипела женщина, сразу став неинтересной Далиле. Такие всем и всегда недовольны, им и солнце светит то слишком жарко, то слишком тускло. – Просто напасть. Давление скачет...

– Мне нравится, – обрубила Далила, чтоб брюзга отстала.

Она не лукавила, ей нравилась всякая погода, главное – одеться соответствующе. Подошел троллейбус, Далила нашла свободное место, уселась и набрала номер на мобильнике. Дочь не ответила уже который раз за сегодня. Миле вот-вот рожать, живет она в другом городе, а Далила работает и не может поехать к ней, когда вздумается. Зятю позвонить не успела, так как троллейбус подполз к конечной остановке.

Далила вышла и, посмотрев на группу домов вдалеке, затосковала: идти и идти на каблуках, времени будет потрачено втрое больше, а устала... мрак! Она поплелась к дому, мечтая, как сначала немного отдохнет, выпьет кофейку с ложкой коньяка, выкурит одну сигаретку (никак не бросит эту заразу) и поболтает с соседкой.

Микрорайон новый, не застроен полностью, посему здесь простор, как в степи... Правда, от остановки до жилых домов степь окультурили: протянули широкую пешеходную дорожку, вымостили квадратными плитами, посадили несколько деревьев, по обеим сторонам дорожки летом растет газонная трава. Бордюров, отделяющих газон от пешеходной тропы, нет, поэтому нахалы, чтоб не мчаться в объезд, бессовестно ездят здесь на автомобилях.

Услышав рев мотора за спиной, Далила решила посмотреть, кто это тут разъездился, через плечо оглянулась...

На нее, не собираясь объезжать, мчался автомобиль. Далила подумала, что на заледенелой дороге свернуть невозможно, надо самой отойти, чтоб не попасть под колеса. Отошла в сторону на пару шагов, а крыло авто все равно ударило по заду. Далилу закрутило после удара на одной ноге, она рухнула плашмя на живот. Да так быстро случилось столкновение и падение – толком не разобралась, что произошло, не почувствовала боли. Подняв голову, заметила: автомобиль удаляется на огромной скорости. Вдруг он довольно легко развернулся и поехал назад. Глаза Далилы расширились: несется прямо на нее!

Мгновенно заработала мысль: сейчас задавят, как собаку или кошку на дороге. Поскольку Далила не из тех, кто бросает жизнь под колеса, она не растерялась, а сгруппировалась, не отводя глаз от машины. Когда поняла, что придурки даже не думают тормозить, перекатилась несколько раз в сторону. Машина проехала по тому месту, где только что лежала она! Нет, у этих уродов явное намерение ее задавить.

Раздался оглушительный свист. Кто-то бежал и свистел. Далила вновь подняла голову, увидела разворачивающийся автомобиль и готовилась к новому наезду, в это время над головой раздалось:

– Давайте помогу.

Она не ответила, смотрела на автомобиль, который, сделав два круга, умчался. А ее уже поднимали, одновременно молодой человек говорил:

– Развлечение нашли, экстремалы хреновы.

– Это вы свистели? – спросила Далила, не успевшая как следует испугаться.

– Я. Надо же было их остановить.

– Спасибо.

– Вы ушиблись?

– Не очень. Идти смогу.

– Я помогу вам. – Он взял сумки, подавленные колесами, предложил держаться за него, оба двинули к домам. – Номер видели?

– Нет. Я вообще-то ничего не сообразила. Давно жильцов подбивала написать властям, чтоб фонари поставили, темень же ночью... А что это было?

– Не поняли? Вас давили. Ублюдкам нервишки пощекотать захотелось, эксперименты устраивают над людьми. Я оставлю вам телефон, если надумаете заявлять в милицию, пойду в свидетели.

– Обычно отказываются идти в свидетели, – улыбнулась Далила, тронутая до глубины души оказанной помощью. – Мы пришли... Может, кофе?

– Нет-нет, спасибо, я тороплюсь.

– А как же мне вас отблагодарить?

– Да никак. Вот моя карточка, звоните, если что.

Дома, осмотрев содержимое сумок, Далила выкинула испорченные продукты, ну а пеленки с распашонками все равно стирать. Устроилась на кухне с чашкой кофе, после второго глотка до нее дошло: полчаса назад она находилась в шаге от смерти. Затрясло. Вон как устроено: не думал, не гадал, а смерть бах – тебя и нету. Далила выпила коньяк, который обычно добавляла в кофе, почувствовала, как ноют поясница и нога – удар, оказывается, был сильным. Ничего, пройдет. Набрала номер – Мила не ответила, набрала второй, услышав зятя, сказала:

– Это твоя теща. Почему Мила не отвечает?

– Не волнуйтесь, она в больнице.

– Началось?!! – занервничала Далила. – Когда?

– Днем. Я сообщу, как только родит.

Далила положила трубку и взялась за сигарету. Сигарета теперь как транквилизатор, значит, будет выкурена не одна. Тоскливо сидеть в одиночестве, Далила позвонила соседке, та мигом примчалась и услышала новость:

– Все, прощай молодость, начинается старость, и меня от нее отделяет всего лишь рождение внука. Милка рожает.

– И-и-и! – завизжала Настасья, миловидная платиновая блондинка тридцати шести лет, легкомысленная кокетка, но в этом ее прелесть. – Выпить есть?

– А то! Садись. А на меня только что наезд был.

– Начальство бесится? – спросила Настасья, плюхаясь на стул.

– Какие-то подонки на машине пытались задавить, представляешь? Сбили. То есть удар пришелся по заднице справа, я крутилась на одной ноге, как балерина, потом грохнулась. А они развернулись и снова на меня поехали. Нет, клянусь! Ехали прямо на меня, представляешь? Я, как спецназовец, из-под колес кубарем выкатилась, а потом незнакомый парень спас. Поясница болит... Ты сама поищи закуску, а?

Настасья вскочила; изучая холодильник, советовала:

– Обязательно сходи на рентген, как бы перелома костей не было. И что, просто так – взяли и наехали?

– Угу. Парень сказал: развлекаются сейчас так. Слушай, страшно жить.

– Ой, не говори. – Настасья пожарила яичницу, нарезала сыр, колбасу, хлеб. – У тебя сейчас опасный период, Далила. Сколько тебе стукнуло?

– Слушай, вот это не надо, – гася сигарету и беря другую, сказала она. – Мне двадцать девять и несколько месяцев... Ну, пусть будет тридцать. Все.

– Хорошо, ты младше меня, тебе тридцать... как твоей Миле, – без иронии согласилась Настасья. – Прекрасно. Часто как раз в этот период идет наступление астральных сил, причем сил низменного уровня...

– Настасья, я тебя умоляю, – застонала и рассмеялась одновременно Далила. – Астральные силы! Стыдно быть такой наивной.

– Послушай меня хоть раз! Смотри: с тобой второй раз случается странное явление, а ты благополучно избегаешь смерти.

– Что ты имеешь в виду? – озадачилась Далила.

– Сегодня на тебя наехали подонки, а что было позавчера?

– Ты про глыбу льда, которая с крыши свалилась?

– Вот! – потрясла ножом Настасья. – Глыба льда! Но ты испугалась собаки, побежавшей на тебя, прижалась к стене...

– А глыба упала перед моим носом, – закончила Далила. – Ну и что? Я больше не хожу вдоль стен домов, выбираюсь на дорогу.

– Не понимаешь. – Настасья присела, налила себе и подруге по рюмочке. – У тебя полоса невезения. Низменные силы хотят тебя искалечить или даже убить, а высшие силы посылают спасение в виде собаки... И юношу. Тебя выбрали и ведут борьбу за твою жизнь.

– И что теперь делать? – Далила засомневалась в правоте своих взглядов.

– Возьми больничный и посиди дома недельку. За это время стихии астрального мира перебесятся, а ты будешь жить дальше до старости.

– Пожалуй, возьму.

– Ну, давай за твою Милу, – подняла Настасья рюмку. – Чтоб у нее роды были легкими, а внук родился крепким и здоровым... Неплохой коньяк. Далила, а у меня друг появился.

– Какое счастье! – скептически хмыкнула та, ибо «друзья» у Настасьи появлялись довольно часто. – Может, теперь перестанешь копаться в астралах?

– Я знала, что он появится, – закусывая, сказала Настасья. – Все приметы на это указывали. Утром проснулась и вижу: облако в комнате. Как только поняла, что мне знак явился, облако растаяло. Потом еще видение было...

– Настасья, я с тобой с ума сойду. Две сумасшедшие на одной площадке – это опасность для всего дома.

– Хорошо, не буду. Кофе поставить?

Пили кофе и коньяк, а Далила мыслями была с внуком, который вот-вот должен появиться на свет.

2

Вячеслав сполна вкусил истинно богатой жизни, когда ни о чем не надо заботиться, за тебя это делают другие. Старик Линдер свалил неизвестно куда, а Вячеслав и на яхте катался, разумеется, не один, потому что не умеет ею управлять, учиться ни к чему – яхты у него никогда не будет. И под водой плавал, правда, акул не встретил, но был готов сразиться с ними. Он и на лошади... ходил шагом, скакать нет навыков. В общем, набрался впечатлений на всю оставшуюся жизнь. И ни разу не задумался о той цели, ради которой его пригласили сюда.

Линдер прикатил на третий день, за обедом ни словом не обмолвился, мол, вы согласны работать? Значит, основной разговор состоится вечером, к нему и готовился Вячеслав, а также собирал вещи, не предполагая, что ждут его большие сомнения. К сомнениям привел звонок приятеля из Штатов – друга бывшей жены (не того, с кем спят, а в прямом смысле), который перешел к Вячеславу по наследству.

– Вичес (Вячеслав адаптировал имя к своему американскому вкусу, имя закрепилось, в американских документах он так и значится – Вичес), как у тебя дела?

– Скорей всего, вылечу завтра.

– Ты дал согласие на предложение Линдера?

– Думаю, его задание не под силу даже бывшему КГБ.

– Отказался?? Идиот! Вы, русские, все тронутые.

– Это ваше американское заблуждение, – ввернул Вячеслав.

– Он платит миллион долларов!

– Повтори, что ты сказал? – выдавил Вячеслав. – Ско-колько?

– Миллион. Будь уверен, Линдер слов на ветер не бросает. Я бы сам полетел искать его каргу, если б знал русский. Вичес, такой шанс выпадает раз в жизни и одному из миллиарда.

Вячеслав кинул мобильник на кровать и, мягко говоря, задрожал. Миллион! За то, чтоб найти могилу бабушки? А если бабуля жива?..

– О! – выдохнул Вячеслав, плашмя падая на постель.

В его положении и десять тысяч баксов – сумма. Он женился по страстной любви на американке, переехал к ней, с языком проблемы, работы не было, любовь разбилась о менталитет. Он развелся, от американок нос воротил с их долбаной эмансипацией, кое-как работал, осваивая английский, на квартиру и гамбургер с пивом хватало, выкраивал деньги на поездки в Россию. И находился в известном русском вопросе: что делать дальше? Возвращаться домой или барахтаться в Америке? Не балует родина перспективами, а тридцать пять – это уже рубеж, когда позади есть опыт, а впереди должны быть авторитет и постоянство, базирующиеся на опыте. Вячеслав опыт приобрел, но слишком разнообразный, чтоб он стал базой для авторитета и постоянства. Деньги открывают неограниченные возможности, и деньги можно заработать. Как? Люди десятилетиями ищут родственников и не находят. Был бы он авантюристом, согласился бы, не раздумывая, но деньги надо отработать. Так как же быть?

– А если попробовать? – сказал он вслух. – В конце концов, что я теряю? Только хреновую работу: отвезите бумажки туда, потом туда...

Вопреки ожиданиям, ужин прошел в чопорном молчании. После ужина Линдер пригласил Вячеслава в каминный зал (нет, каково: в доме кондиционеры пашут, и в то же время горят дровишки в камине), сели в кресла.

– Вы можете курить прямо здесь, – разрешил Линдер.

– Благодарю вас, – доставая сигареты, произнес Вячеслав.

Тут же слуга принес пепельницу и вино.

– Люблю смотреть на огонь, – сказал Линдер. – В лагерях огонь в печурке был единственной отрадой, дававшей надежду. Странно, да?

– Вы сидели в лагерях? – спросил Вячеслав, только чтоб поддержать беседу.

– Я ушел на фронт в семнадцать, приписав себе один год, сделать это было нетрудно в то время. Шел сорок четвертый, а в сорок пятом зимой попал в плен. Всего три дня пробыл в плену, за что меня после войны посадили. Припомнили и отца, расстрелянного в тридцать шестом, и что дядя жил за границей. Линдер – моя настоящая фамилия. А знаете, как она звучит полностью? Линдер ав Сварто.

– Ого! Красиво.

– Длинно и неудобно. Император Николай I в 1830 году отметил подполковника Карла-Антона Линдера, возведя его в дворянское достоинство. В его честь меня и назвали Николаем. А уже весной 1859 года горный советник Магнус Линдер, мой пращур, был возведен в баронское достоинство с фамилией Линдер ав Сварто. В июне того же года наш род был внесен в матрикул дворянских фамилий Великого княжества Финляндского в число родов баронских под номером 44. Сами понимаете, после плена мне все припомнили, баронство тоже.

– Сколько вы сидели в лагере?

– Там не сидели, а трудились до бесчувствия. Дни были одинаковыми, разнообразились только погодой: дождь, снег, солнечно, пасмурно. Я бы сошел с ума, если б не интереснейшие люди, которые образовывали меня. Да, я получил высшее образование там, потом только подтвердил его. А провел в лагерях с лета сорок пятого по апрель пятьдесят четвертого. После смерти Сталина объявили амнистию для заключенных, чей срок не превышал пяти лет, выпустили огромное число уголовников, а я должен был отбывать срок дальше, до пятнадцати лет. Несправедливость привела к восстаниям во многих лагерях, она же и меня заставила искать выход. В списках, подпадавших под амнистию, значились и те, кто совершил «военные правонарушения», а это и было главной моей виной. Я написал прошение о реабилитации, и не только я, мы ждали решения. Процедура реабилитации длилась год, ведь дело проходило через Верховный суд или его военную коллегию. Мое дело было решено положительно, по сравнению с другими я провел в лагерях немного, всего восемь лет. Когда освободился, мне уже исполнилось двадцать семь, дома у меня не было, мама умерла. Я приехал...

Последнее письмо от нее он получил месяцев семь назад и не знал, ждет ли она его или уже нет. Николай спрыгнул с подножки поезда, ватник не застегнул, хотя было холодно – весна в том году выдалась далеко не теплой, – закинул котомку на плечо и зашагал в здание вокзала. Было раннее утро, он не решился заявиться чуть свет, да и встречи боялся. Денег имел немного, а голод мучил, Николай купил в вокзальном буфете чая с двойной порцией сахара, которого так не хватало все эти годы, неторопливо пил, разглядывая людей.

Пешком дошел до своего дома, посмотрел на него – стоит. Но там, на втором этаже, жили уже другие люди. Двинул дальше, а все изменилось: улицы стали другими, люди другими, по-иному одевались. Он попал в незнакомый мир, не знал, как будет жить в нем, но был молод, значит, полон надежд. Поднявшись на этаж, позвонил и отер пот волнения со лба.

– Кто там? – спросила она. Она, а не кто-то другой.

– Вера, это я... – только и вымолвил, чувствуя, как трусливая струйка пота заструилась по спине. Что его ждало?

Она открыла дверь... Секунда – и Вера ахнула, повисла на его шее. Она была тонкая, пахла кипяченым молоком и домашним теплом, апрельским утром и чем-то далеким, но знакомым по тем временам, когда учились в школе. Обнявшись, они стояли и стояли, Вера плакала, как плачут от радости и после долгой разлуки. А он молчал, глотая подступавший комок, – все же мужчина. Николай держал грубые ладони на спине Веры, сквозь тонкий ситцевый халатик чувствовал, как колотилось ее сердце, впрочем, его билось в унисон. Она отстранилась первая, заглянула ему в лицо, произнеся почти беззвучно: «Колька», и прильнула губами к его губам. Они целовались второй раз в жизни, первый поцелуй случился, когда Колька уходил на фронт, был больше детским, неопытным, а в то апрельское утро целовались уже мужчина и женщина.

Вера кормила его всем, что нашлось в доме, заодно собиралась на работу, пообещав, что отпросится, и убежала, рассказав, как пользоваться ванной. Отец Веры провел туда горячую воду от батарей, еще топили, поэтому с горячей водой не существовало проблем. Николай набрал в ванну воды, она пахла ржавчиной и была рыжеватой, на ощупь скользкой. Да, да, скользкой, отдаленно напоминала разбавленный кисель. Но Николай мылся, как никогда получая удовольствие от мыла и воды.

...Проснулся, потому что в комнате кто-то находился, кроме него, а он не привык расслабляться даже во сне, срок-то отбывал с уголовниками, от них всего жди. Но увидел не барачное помещение, а жилую комнату. Вера сидела рядом и смотрела на него. Стоило открыть ему глаза, она, смеясь, сказала:

– А я твою одежду постирала.

– В чем же я ходить буду?

– Из отцовских вещей подберем. Что за шрам? – Она провела пальцем по большому рубцу на предплечье.

– Поранился. Давно.

– Колька... это ты?

А Колька вернулся взрослым мужчиной, ему было мало просто взглядов, поцелуев и разговоров. И вернулся он к той, кто была словно маяк – светила длинные десять лет. Он притянул Веру и целовал ее так жарко, что опомнилась она, когда его руки сдирали с нее халат и все, что было под ним.

– Ты что! Не надо... Ой...

– У тебя есть кто-нибудь? – прерывающимся шепотом спросил Николай, не прекращая штурма, так как не имело значения, кто у нее появился без него. В любом случае он имел на нее больше прав – так думал.

– Я тебя ждала, дурак, – упираясь в него руками и пытаясь высвободиться, сказала Вера. – Все равно... не надо. Пусти.

– Но я вот...

– Пусти, родители придут скоро...

– А скоро – это когда?

– В половине седьмого мама приходит, папа...

Он посмотрел на будильник, стоявший на комоде, – а стрелки показывали три часа. Больше уговоры не помогли, собственно, и сопротивление Веры слабело. Она только с ужасом проговорила на самом подходе:

– Я боюсь...

– Все боятся, но это не страшно. Вера, не могу...

Потом она тихо плакала, а Николай не знал, что делать:

– Прости, если обидел. Вера...

И целовал, целовал мокрые и соленые от слез щеки, глаза, губы, не зная, как рассказать о том, что, кроме нее, ему ничего не нужно, ничего. Что все эти годы к жизни привязывало одно – эта встреча, которую он представлял ночами, когда все спали. Не знал, какие дать обещания, клятвы, чтоб успокоить.

– Ты – другой... – всхлипывала Вера. – Совсем-совсем другой. У тебя были женщины.

– Врать не буду, были. Но теперь не будет. Никогда. Потому что есть ты. Веришь мне? Скажи, веришь?

Это все, на что он был способен тогда, но Вера верила, ведь сквозь туман слез на нее смотрели любящие, преданные глаза, самые прекрасные глаза.

Первой пришла мать, когда Вера и Николай уничтожили все признаки содеянного, он оделся в одежду отца.

– Коля? – подняла она брови. – Ты ли это?

– Я, тетя Маруся, – смущенно потирая локти, улыбнулся он.

– Иди, обниму тебя.

Она была низенькой и хрупкой женщиной. Еще перед фронтом Николай запомнил ее рано состарившейся, а встретил почти старухой. Она обняла его, поцеловала в лоб – пришлось ему наклониться, затем взяла за предплечья – больше и не достала бы, покачала головой:

– Мужчина. Верка, ты гостя кормила?

– Конечно.

– На отца похож. Помнишь отца-то?

– Мне было почти девять, когда его забрали, я запомнил.

– Верка, ужин приготовила? – не отрываясь взглядом от лица Николая, спросила тетя Маруся, словно подспудно спрашивала не Веру, а его: каким ты вернулся, беды от тебя не будет?

– Нет, мам, не успела... – пролепетала Вера, краснея.

– Тогда марш на кухню. А ты отдыхай, Коля.

Отец пришел – усатый, большой, шумный и жизнерадостный, расцеловал Николая, за стол усадил, женщинами командовал. Ему посчастливилось остаться в живых, хотя четыре раза был ранен. Первый раз шел в атаку – ничего, а на второй обязательно ранение подкарауливало, так восемь раз. У пехоты и примета родилась: второй раз в атаке либо убьют, либо ранят. Выпили по сто, потом еще по сто, и дядька Платон пытать приступил:

– Делать-то что собираешься, Викинг?

Именно дядька Платон дал ему кличку Викинг за крепкое телосложение, белокурые волосы, синие глаза, квадратный волевой подбородок. Кличка приросла в школе, затем закрепилась на фронте, потом и в лагерях. Ответ Николая был краток:

– Работать. Учиться. Женюсь.

– Все успеть хочешь? Похвально. Поживи у нас, оглядись, выбери дело по душе, руки-то везде нужны, особенно мужицкие.

– А чего оглядываться? Завтра же пойду работу искать.

– Ну, тогда к нам на стройку давай. Людей не хватает.

– Согласен. Только мне отметиться надо, паспорт получить.

– Одно другому не мешает. Как отметишься, так и приходи, меня найди.

Полночи они курили и говорили, пока тетка Маруся не погнала спать. А комната одна на всех. Вера легла на диване, на кровати головой к ее голове лег Николай, мать с отцом на полуторке у стены напротив. Выключили свет. Николай перевернулся на живот, просунул руку сквозь стальные прутья спинки кровати, нащупал плечо Веры, она переплела пальцы с его пальцами, так и уснули...

Отец ушел рано, он пахал в две смены, и ничего – не ныл, мол, устал, сил нет. А Николай, проснувшись и двинув умываться, не дошел до ванной, нечаянно подслушал разговор матери с дочерью.

– Клеймо на всю жизнь останется, пойми ты. Сейчас да, выпускают всех, вон чего на улицах творится – в темноте ходить боязно. А потом что будет, через год-два, ты подумала? Время назад вернется, аресты тоже, сразу припомнят, кто он, кто его родня, и тебя вместе с ним загребут.

– Ма, умер Сталин, умер...

– Ты это имя не смей упоминать! – разъярилась тетка Маруся, но свистящим шепотом. – Ни во сне, ни наяву, ни в бреду, поняла? Он кто? Великий! А ты кто? Тля супротив него. Умер... А если все враки и не умер он? Если специально подстроили, чтоб он посмотрел, как без него-то будет? Уж лучше держи язык за зубами, чтоб нас всех не упекли туда, откуда Колька твой прибыл.

– Ма, ну что ты такое говоришь?! Назад ничего не вернется, уже сами люди не захотят...

– Кто людей-то спрашивает, дура? И чем же тебе он не нравится? При нем вон хлеб каждый год дешевел, а нынче что? Ох, Верка, Верка, не смыслишь в жизни, а чего-то рассуждаешь... Гоша Заруба какой человек. Все у него есть, все, даже «Победа»! А культурный... не на стройке работает – архитектор, руководит. И тебя готов на руках носить. Ну чем он хуже твоего Кольки, чем?

– Тем, что он не Колька.

– Да не знаешь ты своего Кольку! Сколько времени прошло? На войне да в тюрьме – десять лет? Туда за просто так не сажают. Напридумывала себе глупостей, никак не вырастешь. Думать надо о семье, о детях, как им жить. Ты чего глазами елозишь? На меня гляди... Что, уже успели?.. Вот дура... Ну, смотри! – Мать постучала пальцем по столу. – Мужики с девками гуляют, а замуж берут тех, кто в постель с ними до женитьбы не ложился.

Николай понял, что не все ему рады в этом доме, значит, надо подумать, где жить. Когда мать ушла, а Вера собиралась на работу, Николай взял ее со спины за плечи, поцеловал в затылок:

– На квартиру со мной уйдешь?

– Конечно, – повернулась Вера лицом. Но от поцелуя уклонилась. – Мне на работу... И светло... Ты не можешь день потерпеть? Или два?

– Полдня не могу! – И снимал одежду с Веры, с себя. – Глаза закроешь – темно станет.

– Нет, нет, нет...

Да разве он слушал? В конце концов, за опоздания на работу перестали сажать в тюрьмы.

– Дядька Платон устроил меня чернорабочим на стройке, – после паузы и бокала вина сказал Линдер. – Я ж ничего не умел, кроме как работать физически. Желание включиться в жизнь сразу, без оглядки, подвело меня. Я только потом понял, как прав был дядька Платон, говоря: осмотрись, найди дело по душе. Видите ли, еще в сороковом году вышел закон, прикреплявший трудящихся к предприятиям, а отменен он был только в пятьдесят шестом. Я не имел права найти другое место работы и уволиться с прежней.

– Неужели? – вырвалось у Вячеслава. – Это же крепостное право.

– Да, друг мой. Но тогда я об этом не задумывался. На стройке позже стал каменщиком, пошел в вечернюю школу, надо было получить среднее образование, учиться хотелось страстно.

– А Вера? – спросил Вячеслав.

Ему действительно стало интересно, как и чем жили люди в середине прошлого века и в другой эпохе, чем занимались, как любили. Сейчас-то просто: беби, не заняться ли нам сексом? Беби: почему бы нет. А что было тогда у них? Ведь что-то было сильное, раз этот старик до сих пор помнит.

– Веру я забрал, – ответил он, переведя глаза на огонь в камине, – мы сняли комнату в коммуналке, расписались. Мне пришлось попотеть, приучая ее к постели. Сами понимаете, почти до двадцати семи лет она берегла себя для меня, стеснялась и своего тела, и моего. Чудная черта – целомудрие, воспитывает в мужчине мужчину, рождает в нем, на мой взгляд, чувство ответственности. Ммм... – покачал он головой, рассмеявшись. – Что за время было... Каждый день праздник, несмотря ни на что. Ей-богу. Вера, как искра, всегда горела, жила играючи...

– Она красивая была?

– По современным меркам, может, и не столь уж красива. Но когда я смотрел в ее серо-голубые глаза, на ее губы в улыбке, на ямку между ключицами... взмывал ввысь. И каждый раз начиналось с моего наступления и ее «нет». Но любовью занимались при каждом удобном случае. Вера жарит картошку на кухне, а я по комнате бегаю, как истинный зверь. Вы только представьте: война да лагеря, с женщинами редко удавалось встретиться, да и выглядело там это по-скотски. Ну, вот: она на кухне, я иду туда, силком заталкиваю ее в комнату и... приходилось есть горелую картошку. Воскресные дни вообще в постели проводили, а однажды гуляли на свадьбе в деревне, так между грядок кустов картофеля...

Вячеслав расхохотался в голос, не заботясь о пристойном поведении:

– Такое со всяким случается.

– Само собой, да не всякому везет пережить упоение любовью. Несмотря на длительное сексуальное голодание, других женщин я не замечал. Казалось, так будет вечно, но жизнь расставляет коварные ловушки. Встретилась мне еще одна женщина, сыгравшая немаловажную роль... Нет, о ней не сейчас.

– А почему вы бежали из страны?

Вячеслав не задал еще один вопрос, вертевшийся на языке: и почему вы бежали без Веры? Ведь странно: при такой любви Линдер все же оставил жену.

– Налейте-ка вина, если вам нетрудно. И угостите сигаретой, не хочу звать прислугу, уже очень поздно.

– Прошу, – протянул пачку Вячеслав.

Линдер взял сигарету, прикурил от огня зажигалки, любезно поднесенной Вячеславом. А тот делал все новые открытия в этом человеке, который на старика совсем не походил. Его точные движения неторопливы, изящны, одним словом – порода. А то, как он наслаждался каждой минутой жизни и переживал воспоминания, заставило Вячеслава позавидовать ему: что он будет вспоминать в этом возрасте?

– Обязательно угощу вас сигарами, – сказал Линдер, очевидно, сигарета ему не понравилась (и неудивительно, Вячеславу доступны лишь дешевенькие), но никак этого не обозначил. – Сам не курю, а держу. Привычки и слабости делают человека уязвимым, на них запросто играют негодяи. Слабости и самому мешают жить, потому что подчиняют и развращают. Вы спросили, почему я бежал... В пятьдесят пятом начался триллер, да-да, настоящий триллер. Вам, как бывшему детективу, это будет любопытно, но я, наверное, утомил вас...

– Нет-нет, мне очень интересно...

3

Далила перед зеркалом рассматривала зад, гематома образовалась на всю правую часть, куда как раз и пришелся удар автомобиля. Сине-черное пятно имело ужасающий вид, но что забавно – не болело. Далила вызвала на дом врача, тот выписал больничный, второй день она дома. Лучше полежать у телевизора, а то вдруг кошмарные астральные силы на самом деле существуют и устраивают экзамен на выживание. Рентген позвоночника делать не стала – не парализовало же, а как врач выпишет, Далила поедет к дочери.

С дочерью проблемы: родить не может. Далила постоянно звонила зятю, он успокаивал: все в порядке. Конечно, не он же рожает. Если честно, зять ей не нравился. Бывает так: не нравится, потому что не нравится. И не объяснить – почему. Вообще-то он должен Милке нравиться, а не ее маме. Говорят, классические тещи не переваривают мужей дочерей. А зять Милу обожал, только сюсюкал сверх меры, что Далилу приводило в ярость. «Лапуля, солнышко, кися, моя маленькая, котенок, цыпленок...» – фу! Или Далила относится к разряду классических тещ?

Позвонили в дверь. Слегка ковыляя – все же ногу после удара машиной немного тянуло, – Далила пошла открывать. Настасья влетела с вытаращенными глазами, в бигуди, в маске белого цвета на лице – как с пожара сорвалась:

– Далила, спаси, умоляю!

– От кого? – отпрянула та.

– Дай вязаное платье на вечер, оно мне страшно идет, я в нем как Шакира. Меня в кабак пригласил мой, звонил и пригласил...

– Во напугала! – взялась за сердце Далила. – Да бери, только мне кажется, оно немного велико тебе...

– Ничего подобного, впору. А дубленку дашь? Он меня во всем уже видел, к тому же мой волк староват для кабака.

– Я вообще-то думала в магазин выйти...

– Все тебе принесу. Дашь?

– Дам, дам. Что еще? Сапоги не подойдут, у меня размер больше.

– Сапоги у меня есть, – отмахнулась Настасья. – Как раз под твое платье – серые и на шпильке. Слушай, подарила б ты его мне, а? Еще свяжешь.

– Сама учись вязать. Держи деньги, купи масла, курицу, молока и сметаны. Да, хлеб не забудь и... сахар.

Настасья кинулась на шею подруге, оставила на ее щеках сто поцелуев и выпачкала лицо липкой массой, прихватив платье и дубленку, умчалась. Далила умылась после лобызаний, набрала номер:

– Это твоя теща.

– Пока нет, – расстроенным голосом сказал зять.

– Там с ума сошли? – раскричалась Далила.

– Врачи говорят, ничего страшного...

– Это они страшные! Недоучки чертовы!

– Вы собирались приехать...

– И собираюсь, – чуть спокойней сказала она. – Упала, ушиблась, сижу на больничном, ходить тяжело – ногу тянет.

– Выздоравливайте. Я позвоню, когда все закончится.

Далила обошла комнату, поставив руки на поясницу, поморщилась. Если так дальше пойдет, то не скоро сможет выехать. Она легла перед телевизором, взяла журнал и пролежала неизвестно сколько, вздремнула, разбудил звонок. Настасья появилась в ее дубленке, накрашенная, как звезда эстрады, – с блестками на скулах, что совсем лишнее. Она сунула пакет с продуктами Далиле, распахнула дубленку, поставив руки на бедра, покрутилась:

– Ну как?

– Лучше всех, – заверила Далила.

– Вещи отдам завтра, после ресторана к нему поедем... я так предполагаю.

– У тебя еще ничего с ним не было? – засомневалась Далила, зная влюбчивый и безотказный характер подруги.

– Ну, так... целовались, конечно... но до постели не дошло. Думаю, сегодня... я надела новое белье. Жаль, опять валит проклятый снег. И ветер. Я взяла с собой лак для волос... Слушай, Далила, ты мне шапку не дашь? Моя к дубленке ну совсем не идет.

– Как ты мне надоела. Бери. Бери шапку, перчатки...

– Перчатки у меня под сапоги – серые, – сняв с полки шапку и пряча под ней кудри, сказала Настасья. Посмотрелась в зеркало. – Не вульгарно выгляжу?

– Мужики вульгарность обожают, им скромность не по вкусу.

– Ой, еще до остановки плестись на шпильках. Я побежала.

Настасья прижалась щекой к щеке подруги (губы-то накрашены) и ринулась к лифту, оставив ядовитые парфюмерные запахи. Далила закрыла за ней дверь и задумалась: чем бы заняться, чтоб отвлечься от мыслей о дочери? Все из рук валится. Хорошо, что не легла на диван, пришлось бы подниматься и идти к телефону – позвонили на стационарный. Это оказался бывший муж, с которым года три как развелась, но осталась в нормальных отношениях:

– Как там Мила?

– Пока не родила. Сам бы позвонил зятю.

Он намеренно ей звонит, чтоб поговорить, возможно, сейчас станет напрашиваться в гости. Еще чего. Когда Далила поняла, что не любит этого человека, не хочет с ним ни спать, ни жить, подала на развод. Люди, живущие на одних квадратных метрах, должны иметь точки соприкосновения, а не раздражать друг друга. Рома раздражал ее постоянно, даже когда ел или брился. Он не алкаш, не лез на нее с кулаками. Ага, попробовал бы! Далила его припечатала б так, инвалидом бы стал – она баба здоровая. Между прочим, на свои... тридцать не выглядит, особенно когда подкрасится. Бегает по утрам, зарядку делает, мужики до сих пор за ней волочатся, однажды один другому (незнакомые) сказал о ней:

– А ведь кому-то надоела. Вот бы трахнуть...

Каково, а? Это не слова, а елей на душу! Зато Рома всю жизнь воспитывал, будто сам образец целомудрия. Жила с ним, как в пансионе благородных девиц, под девизом «нельзя». Надоело с учителем жить, самой вкручивать лампочки и забивать гвозди. Еще она не выносит людей, которые все-все знают, как ее муж. Вернее, знать не знают, а представляются знатоками и чужого мнения не терпят, у них только свое и бесспорное. Сначала она изменяла мужу лет пять с одним и тем же, до сих пор с ним, потом сказала Роману: дорогой, меняем нашу трехкомнатную на две однокомнатные – и ты свободен. Он все еще делал слабые попытки сойтись, поэтому Далила старалась меньше видеться с ним. Может, она не права, но не мучиться же с человеком только потому, что так благопристойно и все бабы терпят. Его мамуля еще жива, захаживает в гости и заводит одну и ту же нудную песню:

– Далила, Рома тебя так любит, так любит, у него ни одной женщины после тебя не было. Милая, ведь столько лет прожили, а старость не за горами...

– Вот-вот, – обычно подхватывает она, – столько прожили. Психологи советуют раз в десять лет менять мужей, иначе долго не протянешь. Я хочу хотя бы в старости жить без оглядки на Рому.

Старушка после таких слов вздыхает, а потом заводит другие темы, кстати, к ней Далила относится терпимо, неприязни не испытывает.

– Алло! Далила! Ты слышишь меня?

– Да, слышу, – очнулась она. – Извини, я упала, нога болит.

– Помощь нужна?

– Спасибо, я не лежачая больная, вполне справляюсь.

– Если что, звони, приеду.

Далила положила трубку, буркнула:

– Приедет он! Ждут его здесь! – И снова звонок в дверь. – Иду!

Игорь внес в квартиру морозный дух, пакеты в руках и смех довольного всем человека:

– Нет, как тебе нравится? Метет, будто на Чукотке.

Два метра красоты с серебряными волосами и темной бородой, надежное плечо – вот каков Игорь. Недостатков нет, у него их просто не может быть. Проблемы, возникающие у Далилы, он решает легко, его советы и поучения она воспринимает, даже иногда слушается, что не в ее духе. Высшего образования Игорь не получил, но то ли природа позаботилась и наградила интеллектом, то ли сам сделал себя, а знает он много, умный – страсть, воспитанный, как князь. Сокровищами Игорь тоже не владеет, но Далила уже на том уровне развития, когда деньги имеют минимальное значение.

– Ай, какой ты мокрый! – обняв его, завизжала она. – Раздевайся. Ты же обещал раньше приехать? Жду, жду...

– Я не на машине, – освободившись из рук Далилы и стряхивая с шапки растаявший снег, сказал Игорь. – В нашей деревне пробки, представляешь? К тому же сегодня выпью. Да, да, не смейся, выпью и побуяню немножко. Выдался удачный день, заработал шесть сотен баксов...

– И потратил их, – сказала она, беря пакеты. – Ого!

– Деньги надо тратить, мы не заберем их в могилу. Отремонтировал «Форд» за сутки, работка привалила неплохая. Двигай на кухню, я принес кучу деликатесов, будем пить и много есть.

– Я и так худею с каждого понедельника, – заворчала она. – До твоего прихода. Специально меня откармливаешь, чтоб я стала толстой коровой?

– По мне – так ты худая. Кстати, мужчины делятся на две категории: которые любят полных и которые любят очень полных женщин, поняла? Как Мила?

– Ой! – протянула она со стоном. – Не сыпь мне соль на раны. Не родила. А я не могу поехать, в калеку превратилась из-за наезда психов.

– Ты поосторожнее ходи. Там, где на тебя наехали, человека пришили, возможно, те же подонки.

– Да ну! А кого?

– Не знаю, не подходил. Вокруг тела толпа, правда, небольшая. Милицию ждут. Мясо готовлю я, а ты... режь ананас, делай бутерброды с икрой и семгой.

– Знаешь, за что люблю тебя? – Далила обвила шею Игоря руками, игриво улыбаясь. – Ты не издеваешься надо мной: подай-погладь-приготовь. Хотя мне хочется постирать твои рубашки, обязательно руками, и приготовить что-нибудь необычное.

– А замуж за меня идти не хочешь, – шутливо упрекнул он.

– Ты же в курсе, как Милка реагирует на нашу связь. Считает, я незаслуженно обидела папочку, а каково мне с ним жилось, ее не колышет. И потом, любимый! Каждая наша встреча – праздник, священнодействие, а когда мы будем жить вместе, начнутся темные будни.

Отговорка. Которую она приводит всякий раз, когда речь заходит о женитьбе. Игорь младше на шесть лет, для Далилы это серьезная преграда. Да, она с предрассудками, да, много примеров, когда женщина на десять лет и больше старше мужчины. Однако есть физиология, и мужчину с возрастом тянет к телу молодому, а не к телу второй свежести. Она не закабаляет его штампом в паспорте, заодно себя ограждает от переживаний, ведь муж и жена – это больше, чем связь.

– Ты, как всегда, не права, – вздохнул он нарочито громко и тяжко. – Но переубеждать не стану, сама придешь к нужным выводам и потащишь меня в загс. Такие мужики на дороге не валяются.

– На дороге валяются трупы. Господи, как я не стала трупом? Настасья говорит, на меня набросились астральные силы. Какого черта им от меня надо?

– У черта спроси. За работу, Далила...

Миле что-то кололи, после чего схватки притуплялись, а сон не наступал, все плыло и плыло в бессознательную дыру. Иногда она открывала глаза и видела круглые часы над дверью, но не помнила, сколько времени они показывали, когда последний раз смотрела на них. Казалось, время остановилось, и если б не резкая боль, возникающая неожиданно, Мила думала б, что наступил час икс, когда все живое внезапно прекратило существование. Но она жива, еще жива. И понимала это, только когда вспыхивал новый бунт внутри, который и был сильнее предыдущего. В редкие часы затишья она думала и о муже. Они так ждали этого ребенка, которого сейчас Мила воспринимала извергом, рвущим ее на части.

Первый ее брак распался после двух лет совместной каторги. Он тоже был музыкант – скрипач, естественно, гений, с большими претензиями к ней и маленькими слабостями, которых оказалось слишком много, отсюда проистекали ссоры. Мила была девушка стройная, спокойная, светлоглазая, белокожая, с волосами, закрученными узлом на затылке, что ее совсем не портило, правда, строгости прибавляло, в общем, без внимания она не осталась. Встречалась после развода с мужчиной, он был женатым, много лгал и много обещал, дарил дешевые подарки, которые потом отправлялись Милой в мусорное ведро за ненадобностью, и вечно смотрел на часы. Она рассталась с ним без сожаления.

В этот момент и появился он. Сначала она заметила: где бы ни была, он оказывался неподалеку и старался держаться незаметно. Само собой, она задавалась вопросом: что ему нужно? Учитывая криминальную обстановочку в городе, первыми родились нехорошие мысли. Когда она видела его на концертах, пальцы становились холодными, не попадали на струны арфы. Чаще всего он сидел на одном и том же месте – в третьем ряду напротив Милы – и смотрел только на нее. После концертов на проходной ей передавали скромный букет. От кого? Неизвестно. Она понимала, что это он оставил цветы. Но ни одной попытки познакомиться не делал в течение трех месяцев, просто преследовал. Это пугало, его поведение виделось Миле странным и нелепым.

Однажды с виолончелисткой зашли в кафе, выпили по чашке кофе с пирожными, потом коллега умчалась к ученикам, а Мила задержалась, расплатилась с официанткой и вдруг, подняв глаза, увидела его прямо перед собой.

– Здравствуйте, – сказал он, улыбаясь и садясь на место виолончелистки.

Вблизи он оказался намного симпатичней, чем издали, хотя и не красавец. Скорей всего раньше Мила оптически обманывалась из-за убеждения, что ее преследует маньяк с весьма оригинальными особенностями. Его уже и весь оркестр приметил, а бывший муж просто из себя выходил, когда видел лицо в зале, уставившееся на Милу. И предупреждал: будь на стреме, психопаты сначала охмуряют, потом расчленяют. Вблизи он не был похож на психопата, тем более на маньяка. Но Мила решила держаться с ним холодно:

– Здравствуйте. Вы – кто?

– Серафим. А вы Мила.

– Простите, у вас проблемы?

– Да. Вы. Я не знал, где удобней с вами познакомиться.

– Зачем же знакомиться, если вы и так знаете, как меня зовут?

– Я хочу, чтоб вы познакомились со мной. Разрешите вас проводить?

Она подумала: когда он садился за столик, виолончелистка наверняка видела его, в оркестре этого человека тоже знают, в случае чего – составят фоторобот. И чуть не рассмеялась: кто же будет светиться, имея подлый умысел? Нет-нет, ее подозрительность чрезмерна и необоснованна.

– Ну, проводите, – разрешила она из любопытства.

Шли пешком – Серафим предложил прогуляться – и много говорили. Он оказался не то чтобы интересным, но занятным. Например: он не любил музыку и особенно в исполнении оркестра, в котором работала Мила.

– Зачем же ходите на концерты? – поразилась она.

– Из-за вас. Вообще-то я люблю слушать музыку, но когда это происходит попутно за каким-нибудь делом. А тратить время на сидение в филармонии, простите, – роскошь. Сейчас его следует использовать с максимальным уплотнением графика, зря потраченных минут не должно быть.

– Вам не кажется, что вы зря тратите минуты на меня? – поддела его Мила.

– Ни в коем случае. – Серафим возразил с серьезностью, с какой обычно обсуждают стратегические задачи где-нибудь на предприятии. – Я говорил о времени как о высшем благе, данном человеку, ведь его отпущено мало, слишком мало. Но помимо времени нам отпущен ряд эмоциональных категорий, ради которых мы живем и тратим время. Понимаете?

– Боже, как сложно, – рассмеялась она, останавливаясь у подъезда. – Моего ума не хватает объять ваши умозаключения. По-моему, вы рассудочный сухарь.

– Разве иметь рассудок плохо? А насчет сухаря вы не правы, у меня много достоинств, если хорошо присмотреться. Мила, а почему арфа?

– Потому что это инструмент богов, – полушутя сказала она. – Звуки арфы, как воздух, нежные и прозрачные. Я уже дома. Спасибо за интересную беседу.

– Как! Вы не пригласите меня на чашку чая?

– Это уже чересчур для первого свидания.

– Вот видите, вы как раз и тратите время впустую, вместо того чтоб узнать меня ближе за более короткий срок. Вас сдерживает страх предрассудков. Мила, май – не самый теплый месяц в году, я немного продрог.

– Ну что с вами делать, – всплеснула руками она, снова рассмеявшись. Он необычен, необычны его взгляды, высказанные в непринужденной форме, будто это не устоявшаяся позиция, а всего-то способ понравиться оригинальностью. – Заходите, раз настаиваете. Предупреждаю: у меня не убрано и есть нечего.

Пока Мила согревала чайник на кухне и готовила бутерброды, Серафим неплохо освоился, во всяком случае, снял пиджак и рассматривал диски с записями музыки, взяв их с полки. В общем, чувствовал себя как дома. Что удивительно – его раскованность не была развязностью.

– У вас много джаза, – сказал он, когда Мила принесла чай. – Поставьте Армстронга, этот голос не спутаешь ни с одним. Он, как и его труба, выкручивает нутро наизнанку, застревает в каждой клетке.

– Вы же не любите музыку, – разливая чай, напомнила Мила.

– Джаз – не музыка, а состояние души.

Вот так и выясняется – мимоходом, – что скрыто в человеке. Мила уже более пристально изучала Серафима, достаточно неординарного, чтобы появилось желание узнать его ближе.

– Чем вы занимаетесь? – поинтересовалась она, включая проигрыватель и ставя диск.

– Всем понемногу. Я предприниматель, а мелкие лавочники обязаны заниматься всем, что связано с их делом. На паях с матерью мы держим два магазина, один в центре, где продаются вещи из Европы, за ними ездит моя мать. Мама потрясающая, она вам понравится. Во втором ассортимент скромнее – из Турции и Юго-Восточной Азии.

– Значит, вы богач?

– Вовсе нет. Я отношусь скорее к среднему классу. А это важно?

– Нет, – убежденно сказала Мила, садясь на диван рядом с ним.

Низкий голос Армстронга очаровывал страстью и силой, в то же время неимоверным жизнелюбием, внося волнение и уверенность, что с этой минуты все будет иначе, чем прежде. А прежде жизнь текла в заданном темпе, с расписанным распорядком, где не предусмотрены сбои ни в каком качестве. Между тем за всей этой размеренностью затерялся смысл, во всяком случае, у Милы. Откуда он должен был взяться – неизвестно, но предчувствие неизбежных перемен парило даже в воздухе. Сто раз она слушала эти мелодии, а таких мыслей не было. Возможно, потому, что Мила тоже не слушала дома музыку просто так, ради музыки, а включала, когда занималась чем-нибудь по дому. Тогда почему ее удивил Серафим, когда сказал: тратить время на филармонию – роскошь? Просто он честнее ее.

Серафим забрал чашку у Милы, поставил на стол и взял ее руки в свои. То, что он сказал в следующий миг, глядя прямо в глаза, огорошило Милу не меньше, чем его преследование в течение трех месяцев:

– Мила... вы не могли бы родить мне ребенка?

– Э... Как? Вы хотите, чтоб я стала суррогатной матерью? – Это была первая глупость, пришедшая ей на ум и навеянная жуткими передачами.

– Нет, – сказал он. – Просто матерью. А я стану отцом.

– Не понимаю, – выдавила она.

– Что ж тут не понять...

Серафим потянул ее на себя за руки, и, как странно, Мила даже не подумала оттолкнуть его, отчитать, мол, что вы себе позволяете. Кажется, именно в ту ночь и был зачат сын, который сейчас издевался над Милой. Наверное, ради тех счастливых минут, что были, стоит вытерпеть пытку.

4

Треск дровишек заполнил паузу. Вячеслав докурил сигарету, загасил ее, подставил пепельницу Линдеру, который не заметил, как его сигарета догорела до фильтра и пепел вот-вот упадет на пол. Старик поблагодарил и бросил сигарету в пепельницу, после чего Вячеслав спросил:

– И что же это был за триллер?

– Прежде ответьте, о чем вы мечтали, скажем, в двадцать пять?

– Ммм, – поднял плечи Вячеслав, припоминая. – Заработать кучу денег и объездить мир.

– Я почему спросил: время определяет наши потребности, а тогда оно было особенным. Мне не приходило в голову мечтать увидеть мир, это было невозможно. Слов «большие деньги» для меня и миллионов советских людей не существовало, жили все одинаково – крайне бедно. Поднималась разруха на голом энтузиазме, шла холодная война, бандитизм царил на улицах, основная еда – хлеб, картошка, капуста, но и этого не хватало, вернее, не хватало все тех же денег. ХХ съезд партии еще не прошел, о том, что после него наступит оттепель, никто не подозревал. А я мечтал... купить Вере ботики. Знаете, что такое боты?

– Примерно...

– Было три вида бот, – потряс кистью руки Линдер, словно речь шла о чем-то запредельно дорогом и великолепном. – Из войлока, резиновые и кожаные. Это такие башмаки по щиколотку, которые носились и самостоятельно, и надевались поверх обуви. Я купил моднейшие резиновые ботики, блестящие. Представьте: в тех ботиках имелся полый каблук, так что в этот кошмар можно было сунуть ноги в туфлях на каблуках, застегивались на две кнопки, в общем, мечта любой тогдашней женщины. Вера меня отругала, я ведь много потратил, но потом налюбоваться на них не могла. Думаю, современная женщина упадет в обморок, если ей преподнести подобное уродство, а Вера была счастлива, я, глядя на нее, тоже. Понимаете теперь разницу между той жизнью и нынешней?

– То есть радость доставляли мелочи?

– Именно. Но и они были малодоступны. Это важно, хочу, чтоб вы поняли, как трудно было мечтать о глобальном, а я мечтал и об этом. Мечтал пойти по стопам отца, заняться наукой, делать открытия. Человеку свойственно не назад оглядываться, а смотреть вперед, идти к цели, тогда он живет полной жизнью и ему безразлично, что за еда в тарелке и насколько ощутим удар по карману из-за покупки ботиков. Среднее образование я получил за год, мне помогала Вера, она ведь окончила институт, работала в архитектурном отделе. Да и в лагерях я, к счастью, не тратил даром время. Друг отца профессор Пахомов уверял, что мои знания соответствуют третьему курсу, при исключительном упорстве можно сдать экстерном и укоротить время обучения. Но меня не приняли.

– Почему не приняли? – спросил Вячеслав.

– Да, я не могу пропустить этот момент. – Глаза Линдера потускнели, память переносила его назад. – Он явился не последним звеном...

Николай стоял перед столом ректора, тот изредка и вскользь бросал на него блуждающий взгляд. Вся его фигура выражала неудобство, словно он не в кресле сидел, а на гвоздях. Николай, напротив, держался основательно, поставив ноги широко, опустив натруженные руки вдоль тела.

– Почему моей фамилии нет в списке зачисленных? – спросил он.

– Как ваша фамилия?

– Линдер.

Пройдя лагерную школу, Николай неплохо разбирался в людях. Уж кого там только не было, начиная от мелких шулеров и кончая профессорами, знающими по нескольку иностранных языков. Многообразие характеров, воспитания, принципов, политических взглядов и их отсутствие, низменных страстей и возвышенных – Линдер все впитывал. Равнялся на лучших, понимая, что иначе нельзя, лагерная жизнь сконцентрирована на выживании. Это были не только интеллигенты, но и простые мужики, наделенные природной мудростью и силой, не дававшие себе послабления ни в чем. Те же, кто ломался, погибали. Николай научился по мимике, по движениям тела и рук различать человека, читать его внутренний мир. И он понял, что ректор отлично знал его фамилию, а списки изучал, играя в некую игру. Наконец ректор кинул листы на стол:

– Да, вашей фамилии нет в списках. Зачислены те, кто сдал вступительные экзамены лучше вас, Линдер.

– Разрешите с вами не согласиться, – возразил Николай. – В списках есть сдавшие экзамены хуже меня.

– Но таково решение приемной комиссии, – развел руками ректор.

– Я буду жаловаться, – припугнул Николай. А что ему терять?

– Вы, конечно, можете строчить жалобы, Линдер, но это не поможет. Да и к чему вам институт? Двадцать восемь лет – возраст, простите, не для учебы. Вы сформированный, сложившийся мужчина, вам впору осваивать новые земли, строить заводы, растить детей, а наука... В науке начинают гораздо раньше.

В тот момент, когда Линдер смотрел в безучастные глаза ректора, и взошли ростки безнадежности, когда приходит осознание, что ты бы и прыгнул выше себя, но тебе не дадут ни одной попытки это сделать.

Вера ждала его возле института на скамейке, вскочила, увидев мужа, но, по мере его приближения, на ее лице немой вопрос сменялся растерянностью. Николай подошел к ней, отводя глаза в сторону (почему-то было стыдно, словно он обманул ее), буркнул:

– Пошли домой.

– Что он тебе сказал? – бежала рядом Вера, заглядывая ему в лицо.

– Ничего.

– Но так не бывает. Что-то же сказал...

Николай остановился и чуть не выплеснул на Веру гнев, предназначенный, конечно, не ей, а несправедливости в лице ректора. Но, взглянув в обеспокоенные глаза, невесело улыбнулся и обнял ее за плечи:

– Сказал, что мне поздно учиться. Идем.

– Как он мог такое сказать! – вспылила Вера. – Это же глупо! Ты прекрасно сдал экзамены... Это... это выпад против политики партии. Ты ему так говорил?

– Хм, – вновь приостановился Николай. – Бесполезно говорить. Да не расстраивайся так, Вера, приедет Пахомов, поговорю с ним.

– Приедет... – окончательно огорчилась она. – Он только на днях уехал. Почти месяц пробудет в Ялте. Да и что он сделает?

– Ну, хотя бы объяснит толком, в чем дело.

Николай прижал ее к себе, уткнул нос в волосы, но Вера отстранилась, смутившись:

– Ты что! Люди кругом.

Сбой напряженного ритма, резко перешедший в отдых, оказался хуже некуда. Отдыха не получалось, он промаялся два дня от безделья и переживаний, а впереди еще воскресенье, хотя его скрасит, полагал, Вера. Она ушла на работу, ему только в понедельник предстояло выйти. Отпуск, который он выбил, чтобы поступать в институт, заканчивался. Нелегко свыкался с крахом надежд, стараясь отвлечься, занимался мелким ремонтом: примус почистил соседке, кран на кухне починил, развалившийся стул сбил. А оскорбление (именно оскорблением виделось Николаю отношение к нему ректора) не проходило. И главное – от него ничего не зависело, это бесило.

– Коля!

Он лежал на кровати с закрытыми глазами, не спал, а не услышал, как в комнату вошла Вера. Николай сел, потряс головой, чтобы выйти из состояния внутренней разрухи, тем временем Вера очутилась рядом, взъерошила ему волосы, чмокнула в щеку:

– А я Майку с Лесей встретила. Как были неразлучными подружками, так и остались. Сегодня на танцы пойдут. Пошли и мы?

– Не хочу.

– А ты через не хочу, – посерьезнев, сказала Вера. – Лежание способствует переживаниям. Пахомов приедет и разберется, он не последний человек там, я все узнала. Мне по секрету рассказали, что ректор принимает... ну... за взятки. Или по блату. Может, на твое место кого-то взял. Да, так и сказали. А Пахомов – кристально честный, он обязательно что-нибудь придумает, и тебя возьмут. Все, не возражай, идем на танцы.

Вера достала из шкафа выходную рубашку Николая, насильно напялила на него. И сама переоделась в выходную блузку из светлого маркизета, в темную юбку из плотной ткани с завышенным и широким поясом, расчесала волнистые волосы и подколола их возле ушей. Не забыла подкрасить губы, надушилась из малюсенького пузырька – все, она была готова. Пока Николай наблюдал за ее сборами, у него улучшилось настроение. Правда, почему она должна страдать? Жизнь не заканчивается на неудачах.

Открытая танцплощадка в парке не пустовала. А куда пойти перед выходным, где встретиться с друзьями или, например, познакомиться? В парке и на танцплощадке, излюбленным местом были еще кинотеатры. Аккордеонистка с упоением наяривала популярные мелодии, раздувая мехи и закатывая глаза, но на середине танцевальной площадки кружилось не так уж много пар, в основном женщины по двое, остальные стояли по краям. Дефицит мужского пола явственно проступал как раз на танцплощадках, когда воочию становилось видно процентное соотношение женщин и мужчин.

– Майка! – вскрикнула Вера и потащила Николая к ней.

Одноклассница Майя работала терапевтом в поликлинике, ее муж Тарас, тоже одноклассник, служил не где-нибудь, а в милиции. Они дружили с детства, держались вместе в эвакуации, которая была недолгой, вместе мечтали. Вернувшись, Николай ни разу не зашел к друзьям, считал, ни к чему это. Майка похорошела, в истинную женщину превратилась, а была нескладехой на длинных ногах, сутулая и застенчивая. Она заулыбалась, обняла Николая:

– Ну вот, наконец встретились. Ух, и здоровый же ты! Настоящий викинг. Мама о тебе все время спрашивает, зашел бы.

– Зайду, – пообещал он, не собираясь выполнять обещание.

– А где Леся? Тарас? – спросила Вера, поглядывая на мужа с опаской, словно боялась, что он сбежит.

– Леську не жди, она наобещает с три короба, потом всегда найдет причину не сдержать свое слово, – сказала Майя. – А Тарас где-то здесь, он же на дежурстве, сейчас позову.

Она степенно пересекла танцевальную площадку, которая заполнялась новыми людьми. Николай закурил папиросу, оперся о каменное ограждение, повернувшись спиной к танцующим. Он скрывал беспокойство, не раз убеждаясь, что далеко не каждый радовался встрече с ним. Ему не хотелось бы пережить еще одно разочарование, заодно поставить Тараса в неловкое положение, когда тому надо будет что-то говорить, как-то показать, мол, ты парень хороший, но дороги у нас разные. Если б Тарас хотел, давно нашел бы время навестить. Вера облокотилась о балюстраду, но стояла лицом к танцплощадке, постукивая ступней в такт музыке.

– Ты знала, что Тарас будет здесь? – спросил он.

– Конечно.

– Почему не сказала?

– Ты б не пошел. Сколько еще будешь избегать ребят? Ты работал и учился, как одержимый, даже праздников для тебя не существовало, а так нельзя. Ни поговорить, ни выпить не с кем.

Ее бухтение вызвало улыбку у Николая.

– У меня есть ты, дядька Платон...

– Мой отец – тесть тебе, ему душу ты не изольешь, постесняешься. А я... не все и с женой обсуждается.

– Откуда ты это взяла?

– Работаю в женском коллективе, там такого наслушаешься о мужчинах, поневоле задумаешься: а какая я жена? Идут!

Николай отбросил папиросу, повернулся. Когда-то Тарас был вдумчивым и серьезным пончиком (судя по фигуре, пончиком и остался), мечтал о подвигах, вдвоем они закончили летную школу по ускоренной программе, ушли на фронт, приписав себе по году. Как же, главные свершения пройдут мимо, страна без них победит – разве можно было такое допустить? Только Николая сбили, он выпрыгнул из горящего самолета и...

– Ну, здравствуй, Викинг.

Ему шла милицейская форма, подтягивала фигуру. Изменился он сильно, выглядел старше своих лет, ранние морщины избороздили лоб, можно было подумать, что это ему выпала доля отсидеть восемь лет. Небольшие, широко посаженные глаза на круглом лице смотрели в лицо Николая снизу (был он на голову ниже) с прищуром, поэтому не определялось по ним отношение. Неожиданно Тарас обнял Николая, и у того отлегло от сердца – рад встрече. Друг чуть отстранился, с едва заметной грустью усмехнулся:

– Заматерел, чертяка. – Очевидно, Николай тоже произвел на него впечатление сильно изменившегося человека. – Девчонки, идите, потанцуйте.

Майка и Вера послушно исполнили указание, но во время танца обе не сводили с них глаз. А два друга закурили, заполняя паузу.

– Чего не показывался? – спросил Тарас с обидой.

– Работал, учился, готовился в институт, – потупившись, сказал Николай. – А ты чего ни разу не заглянул?

– Работаю. Бывает, сутками дома не появляюсь. Грабежи, разбой, убийства. Без малого миллион уголовников выпустили, они и показывают, кто тут сила.

– А хорошие люди в лагерях гниют, – вырвалось у Николая.

– Разберутся и с ними, время нынче изменилось. Тебя ж выпустили, им тоже недолго осталось, я так думаю. Ты на стройке? А хотел летать.

– Кто ж мне самолет доверит? – усмехнулся Николай.

– Тебя же реабилитировали.

– Но в областных и краевых центрах жить запрещено, разве не знаешь? Да и мечты, Тарас, тоже меняются, хочется заняться чем-то серьезным, нужным...

Говорили и говорили, а жены танцевали и танцевали. Николай радовался, что друг остался другом, это читалось по глазам, которые он не прятал, по интонациям, поведению, и вокруг стало светло, как днем. Вера и Майя вернулись.

– Долго мы одни танцевать будем? – спросила сияющая Вера.

– Мне не положено, – сказал Тарас, поправляя портупею.

– Завтра приходите вечером к нам, – пригласила Майя. – Мы с мамой пельмени сделаем.

– Обязательно придем, – поспешно пообещала Вера.

Николай пригласил Майку на танец, хотя не умел танцевать, но вела она, а не он, назвав его неуклюжим Викингом.

И вдруг Николай остановился, глядя на две женские фигуры. Собственно, не они привлекли его внимание, а человек, мелькнувший между ними. На него смотрел волчий глаз, где-то он видел точно такой же – стальной, звериный, но не мог вспомнить, когда и где. Николай вытянул шею, чтоб рассмотреть, кому он принадлежал...

– Викинг, ты чего? – трясла его Майка. – Знакомых увидел?

– Показалось... Я сейчас.

Он бросил Майку, пошел к группе, в которой мелькнул человек со стальным взглядом, растолкал ее, вертел по сторонам головой. Так и не найдя того, кому он принадлежал, Николай вернулся к друзьям и жене.

Длинная дорога домой по ночным улицам была одной из самых приятных, примерно как возвращение из лагеря. Он встретился с друзьями, без которых, конечно, жить можно, но не нужно. Николай чувствовал приток сил, какой случается, когда наступает в душе гармония, а недавний крах с институтом уже виделся ему временной неприятностью. Вера держала его под руку, смеясь, рассказывала о своих впечатлениях, журила за то, что не хотел видеться с Тарасом. Но он же отвык от нормальной жизни... Николай сгреб Веру в охапку да так сжал, что дышать ей стало нечем.

В этот момент выросли три тени, встали на пути, замерли. Николай коротко шепнул Вере:

– Беги, – и рукой перевел жену за спину.

– Ее оставь, а сам кати колеса, – сказал тот, что стоял посередине.

Николай, не разжимая губ, повторил Вере, чтоб убегала, а она прижалась к его спине и дрожала. Он примеривался к ним, они, кажется, к нему, поэтому незначительная пауза срослась с ночной тишиной вокруг, нагнетаемая непредсказуемостью бандитов.

– Оглох? – более резко, чувствуя перевес в силе, выкрикнул второй, согнувшись в корпусе. Это поза устрашения, Николай знал ее. – Дыбай на цырлах, чмырь.

Николай стоял молча и внешне спокойно, готовясь к отпору. Урки кинулись скопом, это их тактика, но лагерная школа научила Николая защищаться. Первую атаку он отбил, двое вытащили финки, последовала вторая атака. Несмотря на темноту – драки в лагере тоже ведь случались в темноте, – он ловко увернулся от ударов, одного схватил за руку, дал кулаком по лбу, чтоб мозги отскочили от черепа, и бросил, тот так и рухнул. Второму нож выбил ногой, получил в челюсть кастетом от третьего, но устоял на ногах. Потом упал с двумя урками на землю, в яростной борьбе слыша крик Веры:

– Караул! Помогите!

Жена не стояла в сторонке, ожидая исхода битвы. Вера бегала вокруг, ударяя негодяев то сумочкой, то ногой, а те не чувствовали ударов. Николай оказался сильнее, и, надо полагать, у него было больше навыков, он отбился. Вскочив, схватил Веру за руку, пока трое ползали на четвереньках в поисках самих себя, галопом помчался к дому.

Вечером следующего дня Тарас сразу заметил кровоподтек на скуле:

– Где это ты так?

– Вчера на нас напали, – зачастила Вера. – Трое, представляете? Мой Коля раскидал их, и мы убежали. А у них были ножи. Меня колотит до сих пор.

– Надоели уркаганы, ворье, жулье, хулиганье, – заворчал Тарас. – Житья от них нету. Каждый день: если не кража – так разбой, не разбой – так убийство, не убийство – так изнасилование. Людей не хватает, чтоб переловить паскудников. Будь осторожен, Викинг, при встрече с ними, а то тебя без разборок посадят, если кого нечаянно покалечишь.

– Давайте о чем-нибудь хорошем? – предложила Майя.

Николай по возможности теперь встречал Веру, строго-настрого приказав нигде не задерживаться после работы, если идет домой одна. Однако месяц прожили без приключений, оба стали забывать ночное происшествие.

Пахомов вернулся в начале сентября, занятия в институте еще не начинались – студентов отправили на различные работы поднимать хозяйство. Он крайне удивился, что Николая не приняли в институт, обещал узнать истинную причину и, если получится, устранить ее.

Николай зашел к нему через неделю, честно сказать, уже не хотел знать правду, подозревая, что она ему не понравится. Пахомов выглядел уставшим, собственно, из Ялты он вернулся тоже усталым, словно не отдыхал вовсе. Жил он один в большой квартире, если не считать домработницы Нюши – простой малограмотной женщины из деревни, в которой у нее никого не осталось. Да и проживала она скорей всего на птичьих правах, у деревенских не имелось даже паспортов, впрочем, ее это не беспокоило, она не раз говорила: «Похоронят и без пачпорта». Пахомову было пятьдесят пять (столько же исполнилось бы и отцу Николая), выделялся он непропорционально большой головой на щуплом теле и непропорционально длинными руками. Возможно, такое впечатление создавалось из-за согнутых узких плеч, которые никогда не распрямлялись.

– Нюша, принеси водки! – крикнул Пахомов, приглашая Николая в кабинет. Его мрачность бросалась в глаза, мрачность и опустошение, которые свойственны разочаровавшимся и сломавшимся людям. Он тут же признался: – Нечем порадовать тебя. Садись.

Николай уселся на кожаный диван с большими круглыми подлокотниками, Пахомов в кресло. Старушка, смешно переваливаясь на хромой ноге, принесла водку, закуску. Выпили по рюмке и не закусывали.

– Тебя не приняли, потому что ты сидел, – после долгой паузы с нотками негодования, нет, возмущения, сказал Пахомов. – Все, кого выпустили за эти два года, приравниваются к уголовникам.

– Но я не уголовник.

– Об этом ректор ничего не хочет слышать. Политический – звучит для него еще опасней.

– Я даже не политический, – усмехнулся Николай, закуривая.

– Он считает, сидят две категории: уголовники и политические. Горько. Я ничем не могу помочь, я бессилен. Очень горько. Сейчас, когда прожил достаточно много, чтобы осмыслить наш век, прихожу к выводу: моя жизнь прошла в бессилии. Я ничего не значил. И не значу. Меня не посадили, а я всегда ждал этого, каждый день ждал, особенно по ночам. Сколько это ожидание забрало сил, ума, энергии, которые мог потратить на дело! Значит, прожил вхолостую, зря.

– Не надо так говорить, вы работали, много сделали.

– Сделал, но меньше, чем мог. Обидно. А тебе и этого не дадут сделать, ты маргинальный элемент, Николай. И таких, как ты, миллионы... Миллионы способных людей, но им не дадут применить свои способности.

Вера ужасно расстроилась, но только в первый момент, услышав причины, по каким муж не попал в институт. Ночью, лежа с ним в кровати, она гладила его по груди, уговаривая:

– Ничего, и это время пройдет. Мы думали, он (разумеется, Сталин, его имя Вера по совету матери не произносила) вечный, а его нет уже больше двух лет. Хуже-то не стало, значит, придут еще лучшие времена.

– Придут, – согласился он. – Когда мы умрем.

– Раньше, Колька, раньше. Я верю, так будет.

А он не верил. И часто заходил к Пахомову, который стал необходимым, так как в беседах помогал Николаю найти ответы на множество «почему». А там, где есть ответ, приходит не только понимание, но и мудрость, которая в свою очередь ведет если не к примирению с обстоятельствами, то к поиску нового пути. Реже встречался с Тарасом, друг ловил бандитов, неделями где-то пропадал. С Тарасом Николай не касался тем, обсуждаемых с Пахомовым, другу и так нелегко приходилось. Огорчало, что Пахомов попивал, его дух погибал, как гибнет в трясине все живое, но постепенно, видя в Николае взрослого и умного мужчину, тот открывался:

– Страшная эпоха выпала нам... Эпоха зверя. Я атеист, но последнее время сомневающийся атеист, например, в антихриста верю. Его... – указал пальцем на потолок Пахомов, не упоминая имени всуе, – его боготворили, а умер он, как умирает всякий заурядный человек. Но ведь не ушел бесследно! Он размножился, оставил вместо себя тысячи маленьких антихристиков. Сдерживает эти сакральные силы только одно: животный страх перед своим же племенем антихристиков. Но они же тоже размножатся. Я, признаться, рад, что у меня нет детей, Николай. Что я им оставил бы? Пожизненное рабство?

– Думаете, так будет вечно?

– Кто сказал: «Социализм, развивающийся от утопии к деспотии, а не к науке, превратит двадцатый век в новое Средневековье»? Не знаете, сударь? А это сказал Карл Маркс, – протянул Пахомов имя интонацией, какой пугают детей, при этом взгляд направил исподлобья.

– Разве он не прав?

– Прав, прав, сволочь. Теоретик разрушения Маркс прекрасно знал, куда ведет утопическая идея о всеобщем равенстве и братстве. Знал и призывал к абсурду! И вот: подтвердился первый закон материалистической диалектики – переход от количественных изменений в качественные – путем неестественного отбора. Лучшую часть отстрелили, кто остался? Ха-ха! Вот оно: качество абсурда. А это... как его... «отрицание отрицания»! – Профессор, ерничая, получал удовольствие. – Это вульгарное понимание всей природы, законов бытия! Да-с! Росток, видите ли, отрицает зерно! Сын уже отрицал родителя, что вышло? Беспощадная междоусобица! Апокалипсис. Не отрицает, а возрождается в лучшем качестве! Вот смысл! Но когда зерно гнилое, оно дает худшее продолжение. – Внезапно он впал в пессимистичный тон: – Ничего не изменится, Николай, племя антихристиков слишком велико. Возможно, будет чуть лучше или чуть хуже, но разве это что-нибудь меняет? Разрушен главный принцип – человеколюбие, отсюда ценность личности исчезла. Мы превратились в тупую массу, которую еще не раз бросят в котел с кипятком антихристики.

– Многие счастливы и так...

– Не вини людей, они обмануты и запуганы. Запуганы до такой степени, что не осознают трагедии ни в себе, ни в обществе. Если появится малейшая возможность, беги отсюда, у тебя ведь ТАМ дядя.

– Я не знаю, где он, жив ли...

– А где б ни был, найдешь. Хуже, чем здесь, не будет. Ты молод, талантлив, не пропадешь.

И говорили, говорили до глубокой ночи, пока Николай не опомнился:

– Пойду я, уже поздно, Вера волнуется.

– Провожу тебя. Эх, скинуть бы мне годков двадцать, я б рискнул бежать из антихристова царства...

Николай попрощался с ним, заверил, что скоро обязательно придет. Пахомов открыл дверь, Николай вышел, повернулся, чтобы попрощаться еще раз...

Сильный удар по голове, и мгновенная темнота заполнила сознание.

Когда Николай очнулся, он лежал ничком на паркетном полу, пахнущем мастикой. Голова раскалывалась, рука что-то сжимала. Он ничего не понимал, с трудом сел, тронул голову, кажется, целая... только на затылке что-то мокрое... Осмотрелся. Находился он в квартире Пахомова посреди гостиной. И вдруг сердце екнуло – профессор лежал неподалеку. Николай поднялся, увидел нож, который держал в руке, недоуменно уставился на него. Потом снова перевел глаза на Пахомова, тот был в крови...

Дрова догорели, в камине тлели угли, а за окном только-только занимался рассвет. Казалось, Линдер заснул, плотно закрыв веки, но это была всего лишь передышка, вызванная незабытыми переживаниями. Вячеслав поставил себя на место Линдера и понял, каково ему было тогда, понял эту паузу.

– Утро наступает, – сказал Линдер, открыв глаза. – Я заговорил вас, простите. Идите отдыхать, господин Алейников, сегодня нам лететь в Нью-Йорк, а я еще посижу немного.

Вячеслав у выхода оглянулся, Линдер снова будто спал. И ни слова о деле.

5

Тереза носилась по кабинету врача, запахивая и распахивая длинную каракулевую шубу. Каблуки Терезы отстукивали шаги, выдавая ее нетерпение, нервозность и адское напряжение. Серафим сидел неподвижно на стуле у стены, посматривая на нее с опаской. Когда в очередной раз она запахнула шубу и полой задела его, он почти беззвучно промямлил:

– Осторожней, меня сметешь.

Она услышала, рявкнула в ответ:

– Помолчал бы!

Едва открылась дверь, Тереза кинулась к врачу:

– Здравствуйте. Что скажете? Как Мила?

– Не волнуйтесь, все идет нормально.

– Нормально?!! – задохнулась Тереза. – Дорогуша, вы считаете, трое суток – нормально?!

С молодой женщиной, какой оказалась врач, можно не слишком-то церемониться. Она не заведующая, к тому же хорошенькое личико дополнительно вызывало недоверие Терезы, которая к врачам никогда не обращалась, имея завидное здоровье, посему о медработниках имела своеобразное представление. Разве может быть баба специалистом в области медицины – раз. Баба молодая, значит, опыта у нее мизер – два. Три – баба с хорошенькой мордахой не отвечает суровости и ответственности профессии, ей только мужикам глазки строить.

– Двое с половиной, – уточнила Арина Валерьевна, идя на свое место за столом.

Арина впервые увидела родственницу Милы Чибис, а слышала о ней о-го-го сколько, и отзывы были нелестными. Но раньше с этой женщиной общался главврач, он заболел, вместо себя назначил Арину, теперь придется ей принять удар на себя. Тем временем Тереза задала вопрос в форме... совета:

– А не пора ли делать кесарево?

– Мамочка хочет сама родить ребенка, – сказала Арина Валерьевна. – Мы должны считаться с ее желанием.

– Мамочка хочет! – взметнула руки Тереза, затем хлопнула ими по бедрам. – Да с каких пор врачи слушают пациентов?

– Мила вычитала, – подал голос Серафим, – что ребенок после кесарева сечения менее вынослив и к борьбе за выживание не приспособлен.

– У этого ребенка будет все, – закричала Тереза на сына, – ему незачем будет бороться за выживание!

– Успокойтесь, – сказала Арина Валерьевна на той ноте терпения, которое балансирует уже на грани. Потом следует грубое выдворение за пределы кабинета, а то и из больницы. – Патологий нет, ваша невестка вполне справится.

– Послушайте, – упала на стул Тереза, – трое суток – это уже опасность для ребенка. Вы молоды, вам сложно понять, как ждут внуков. Мне сорок девять лет...

– Неужели? Вот уж не подумала бы, вы прекрасно выглядите.

Арина искренне восхитилась Терезой и действительно не поверила, что женщина осенней поры способна так великолепно выглядеть. Дала бы лет тридцать пять, не больше. Невольно за спиной Терезы Арина увидела свою маму, мысленно сравнила их. Маме пятьдесят, так ведь и смотрится она на свои пятьдесят. Впрочем, обеспеченные люди имеют возможности исправить внешность, ошибки природы, с помощью денег могут сейчас отодвинуть и старость.

– Я не на комплимент напрашивалась, – сказала Тереза нервно. Арина подумала, что этой внешне очень эффектной женщине не хватает элементарного – культуры. – Я хочу получить здорового внука и воспитывать его, пока есть силы. А не тогда, когда мне самой понадобится помощь. Мы о нем мечтали.

– Все будет хорошо, – заверила Арина. – Ваша невестка под присмотром, не беспокойтесь.

Это было вчера, а сегодня Арина готова танцевать от радости, что больше не увидит Терезу Чибис.

Далила впустила в квартиру милиционера в штатской одежде после того, как он сказал, что пришел по поводу ее соседки. Поверила ему на слово, не посмотрев удостоверение. Сегодня суббота, Игорю не надо тащиться на работу, а при нем бояться грабителей – смешно. Да и брать у Далилы нечего.

– Почему вы интересуетесь Настасьей? – спросила она, подозревая, что по причине ветрености подруга влипла в скверную историю. – Садитесь.

Молодой человек лет тридцати с небольшим, но с ответственно-солидным видом ответил не сразу. Сначала опустился в кресло, поставил старый «дипломат» с ободранными углами на колени и щелкнул замками, после чего взглянул на хозяйку:

– Ваша соседка вчера найдена неподалеку от троллейбусной остановки...

– Найдена? – не дослушала Далила. Иногда она опережала события, что выдавало в ней натуру нетерпеливую. Еще не зная, в чем суть, Далила в уме уже искала способы помочь подруге. – Как это – найдена? Кто, простите, ее искал? И... и почему?

Из кухни вышел Игорь, стал слушать.

– Никто не искал, – сказал милиционер. – Ваша соседка примерно в половине седьмого вечера получила два удара в область шеи, нанесенные предположительно заточкой. Преступник убежал, а Настасья Волкова лежала, пока ее не обнаружили прохожие, которые вызвали милицию и «Скорую».

– Боже мой... – вскочила с дивана Далила, забыв о пояснице и ноге. – Она ранена!.. Где, в какой больнице лежит Настасья?

– Вы присядьте.

Под его холодным взглядом Далила упала назад, растерянно хлопая глазами. Игорь сел рядом и взял ее за руку.

– Она умерла до приезда «Скорой», – сообщил милиционер.

Далила не сразу поняла смысла сказанных слов. «Умерла» – как-то уж сухо прозвучало, словно речь шла о чем-то обыденном. Но это же невозможно!

– Умерла... – повторила она, вслушиваясь в слово и не понимая его значения. – Умерла... Настасья умерла?

– Да, – сказал милиционер все тем же сухим тоном. – Если быть точным, вашу соседку убили. В связи с этим...

– Убили... – произнесла Далила шепотом.

Милиционер открыл рот, чтоб продолжить, но Игорь шикнул на него:

– Погодите вы! Не видите, в каком она состоянии?

А Далила откинула голову на спинку дивана, из ее глаз полились слезы. Слово «убили» дошло быстрее, чем «умерла», хотя между этими двумя понятиями не такая уж большая разница, ибо обозначают одно – смерть. Как просто и знакомо – смерть. Но внезапная смерть причиняет жуткую боль по причине своей нелепости, она как лишнее напоминание: все зыбко, неустойчиво, ненадежно, подтверждает, что смерть всегда рядом, от нее нет страховки.

Милиционер закопался в «дипломате», выудил оттуда какие-то фотографии, захлопнул крышку и терпеливо ждал, когда соседка убитой отойдет от шока. Игорь принес воды, протянул Далиле:

– Выпей.

Она посмотрела на стакан и отвела его рукой в сторону, после чего остановила взгляд на милиционере.

– Вы были дружны? – спросил тот мягче.

– Да, мы дружили. – Далила утерла нос полой халата, Игорь сунул ей носовой платок. Она высморкалась, вытерла глаза, но плакать не перестала.

– Значит, вы знаете о ней, знаете, какую жизнь вела Настасья Волкова, с кем у нее возникали конфликты и на какой почве...

– Я все о ней знаю, – прервала Далила, так как приблизительно поняла, к чему он клонит. – Настасья ни с кем не конфликтовала, больше скажу: избегала конфликтов. Она на редкость добрый и отзывчивый человек, не без слабостей, конечно...

– Что вы имеете в виду, говоря о слабостях?

– Господи, ну какие могут быть слабости у одинокой и молодой женщины? – вспылила Далила. – Например, мужчины. Настасья мечтала выйти замуж, искала своего суженого, не находила.

– Меняла мужчин, да? – сделал вывод он.

– Называйте это так.

– Вы всех ее мужчин знаете?

– Нет, разумеется. Мне-то зачем ее мужчины?

– Куда она вчера шла, знаете?

– А как же! У Настасьи недавно появился друг, он пригласил ее в ресторан, там и должны были они встретиться. Настасья попросила у меня платье, дубленку и шапку...

Далила запнулась, свела брови, будто что-то припоминая.

– Что с вами? – спросил милиционер.

– А? – очнулась она.

– Вы что-то вспомнили?

– Н-нет... Просто... Это я так, чисто нервное... Не обращайте внимания. Скажите, вы думаете, Настасью... убил кто-то из ее знакомых мужчин?

Далила задала вопрос с такой надеждой в голосе, что милиционер с минуту ее изучал, пытаясь понять, что взволновало ее помимо убийства подруги.

– Не исключено, что убил один из ее мужчин, например, из мести, – сказал он. – Но причин может быть много... Дело в том, что на разбойное нападение с целью ограбления не похоже.

– А когда похоже на ограбление? – поспешно спросила Далила, словно понятия не имела, что такое ограбление на улице. Но она выглядела очень потерянной, поэтому милиционер не удивился ее вопросу, пояснил:

– Когда с жертвы снимаются украшения, забираются деньги. С вашей подруги украшения не сняли, сумку оставили, деньги не забрали. Или убийце помешали, или причина другая. Мы и хотим выяснить, что представляла собой ваша соседка, с кем имела контакты, у кого были причины убить ее.

– Причины? Не знаю, – отрицательно закачала головой Далила. – А что на ней было? Я дала ей дубленку, она дорогая, новая... не из-за дубленки ее?..

Милиционер опустил глаза на свои руки, державшие фотографии:

– Можете взглянуть на снимки?

Далила колебалась, но нашла в себе мужество протянуть руку:

– Давайте.

Первый же снимок вызвал у нее негромкий стон, Далила на мгновение прикрыла глаза, потом торопливо перебрала фотографии, не задерживаясь ни на одной. И только хлюпала носом да смахивала тыльной стороной ладони выкатывавшиеся слезы. Далила вернула снимки с убитой Настасьей милиционеру.

– На ней моя дубленка и моя шапка. Платье тоже мое.

– После соответствующих процедур вы сможете забрать свои вещи.

– Нет-нет, не хочу, не надо, – поспешно отказалась она.

Кровь не смоешь, да и напоминать вещи будут о смерти Настасьи, Далила не сможет их носить.

– Больше ничего не хотите рассказать? – пряча в «дипломат» фотографии, спросил милиционер.

– Нечего, – коротко бросила она, беспомощно взмахнув руками.

– А вы ничего не хотите добавить? – обратился к Игорю милиционер.

– Я в гостях, – сказал тот. – О Настасье мало знаю.

– Возьмите мои телефоны, – протянул карточку милиционер. – Если вам что-то станет известно, позвоните.

Игорь пошел его проводить, а Далила сидела, глядя в одну точку. Когда он вернулся, она не переменила позы, не взглянула на него, будто ничего не слышала и не видела. Он присел перед ней на корточки, тронул за колено:

– Э-эй. О чем задумалась?

– На ней были моя дубленка и моя шапка, – проговорила она, не выходя из задумчивости.

– И что? – Игорь не получил ответа, посему помахал перед ее глазами рукой. Ага, видит его. – На ней были твоя дубленка, твоя шапка, и что?

– Знаешь, Игорек, мне пришла бредовая мысль... только ты не смейся, пожалуйста, ладно? – Получив утвердительный кивок, она с трудом выговорила абсурдную мысль: – Мне кажется... что вчера напали не на Настасью, а... а на меня.

Игорь, как обещал, не рассмеялся.

– На тебя? То есть вас перепутали?

– Да-да, – она обрадовалась, что он понял ее. – Она была в моей...

– Дубленке. Думаешь, вас легко спутать?

– Мы почти одинаковой комплекции. Ну, Настасья была чуть худее, чуть ниже ростом... это не считается. Там же темно! К тому же снег и ветер... Да, ее приняли за меня... и... и убили. А должны были меня...

– Далила, а за что тебя убивать? – Все же в его интонации чувствовалось большое сомнение.

– Понимаешь, Игорь... – подбирала она необходимые слова, отсюда излишне волновалась, покрылась алыми пятнами. – Меня не за что убивать... врагов у меня нет... вернее, нет таких, которые бы хотели меня убить. Разве что мой бывший. Но Роман на такой шаг не осмелится... я так думаю... Нет, не то. Видишь ли, со мной случились две, мягко говоря, неприятности. Недавно на меня упала глыба льда. То есть не упала, но должна была упасть... Я испугалась собаки и прижалась к стене дома, глыба упала между мной и псиной... она была большая, очень большая... глыба.

– Ну, ну, – подгонял он, внимательно слушая.

– А пару дней спустя на меня наехали молодчики. Игорь, пожалуйста, поверь, я не выдумываю, они хотели меня задавить. Если б не парень...

– Верю.

– Теперь Настасья в моей дубленке и шапке... Она убита.

И всхлипнула. Игорь подсел к ней, теперь и он задумался, потирая подбородок. Но предположение Далилы до того несуразно, что верилось с трудом. Он не стал опровергать, мол, тебе померещилось, ведь ее опасения вполне логичны, однако согласиться с нею – это подлить масла в огонь страхов.

– Ты считаешь, эти три события не случайны? – спросил он.

– Вот-вот! – воскликнула Далила. – Три случая! И все три с моей дубленкой... то есть со мной. Разве не так? Не так? Скажи, я неправильно думаю?

– Послушай меня. – Игорь взял ее за плечи и заговорил, обращаясь к ее разуму, поэтому говорил медленно, внушительно: – Допустим, это так... Подожди, Далила, сначала выслушай. Чтобы убить человека, надо иметь повод. Ты кому-нибудь сделала крупную гадость? Кого-то обокрала, кинула на миллион баксов? У кого есть повод смертельно ненавидеть тебя?

– О чем ты говоришь! – возмутилась она. – Какие миллионы баксов? Я и миллиона рублей в руках не держала. А гадость сделала одному человеку – Роману. Когда развелась с ним. Ссоры с коллегами считать?

– Если б коллеги и бывшие мужья после ссор убивали друг друга, в нашей стране уже не осталось бы ни одного живого человека. Значит, причин нет?

– Нет. Это и странно...

– А раз нет причин, чего ты испугалась? – воздействовал на нее логикой Игорь.

Далила замерла, очевидно, все еще перебирала знакомых, которые по тем или иным причинам ненавидят ее. Да тут вспомнишь и тех, с кем не поделил горшок в детском садике! Конечно, враги есть у каждого, завистники тоже, для этого не обязательно быть богатым, красивым, успешным. Враги появляются даже без повода, просто из-за скудости их души и ума. Но убивать... Игорь прав: должна быть веская причина, чтобы убить, а таковой не имеется. Она склонила голову на его плечо:

– Не знаю, может, действительно произошла случайность... Но мне страшно.

– Страшно? Посиди дома, никуда не выходи. Я поживу у тебя, и не возражай. Заодно привыкнешь к мысли, что так будет всегда. Со мной не страшно?

– Нет, конечно, – наконец улыбнулась Далила, обняла Игоря. – Ты самый, самый, самый!

– В смысле – хороший?

– Лучший, – нашла она более точное слово и снова всплакнула. – Настасью жалко. Она такая славная... у меня теперь нет подруг.

– Я буду твоей подругой, – шепнул на ухо Игорь.

Убеждая Далилу, сам он не мог обойти вопиющий факт. Три странности! Последняя закончилась убийством. Сейчас в его задачу входило любым способом унять страхи Далилы, при всем при том ей нужна мощная защита, а защиту предоставит только милиция. Игорь осторожно поинтересовался:

– Почему ты не рассказала о своих подозрениях этому парню?

– Чтоб он поднял меня на смех? Сам посуди, как он воспринял бы: тетка вообразила, будто ее кто-то упорно пытается убить. А тетка не бизнесмен, не банкирша, не бандерша. Кому она нужна, чтоб ее пришить? И потом... он неприятный, тебе не показалось?

– Обычный мент, Далила. Ты просто с ними не сталкивалась, имеешь слабое представление о них. А рассказать надо бы.

– Ага, ты все-таки считаешь, в трех случаях есть закономерность? – подловила его она.

– Я считаю, надо рассказать без каких-либо наших выводов на этот счет. Может, у кого-то крышу свернуло, менты обязаны все версии проверить. Ладно, ладно, – похлопал ее по спине. – Не переживай, все выяснится.

Зазвонил мобильник, Игорь взял трубку со стола, отдал Далиле, это был зять Серафим, который выпалил:

– Пять сто! Рост пятьдесят пять сантиметров! Богатырь!

– Боже мой! – взвизгнула Далила. – Родила? А как она?

– Спит, нам так сказали.

– Когда родила? Во сколько?

– В половине шестого утра. Извините, нам тоже не сразу сообщили... а я сначала поехал в больницу... в общем, когда вспомнил, позвонил вам...

– Спасибо, – буркнула Далила, кладя в карман телефон. – Вспомнил он в час дня! Ну вот, Игорь, я теперь бабушка, представляешь? Мне казалось, что с рождением внука произойдет какой-то катаклизм, землетрясение там... потоп... метеоритный дождь... И я пойму, что моя жизнь резко изменилась со словом «бабушка». А ничего не произошло, все на местах.

– Смешная ты, – рассмеялся Игорь, протягивая руки к ней. – Иди, бабуля, ко мне, поздравлю.

Далила прижалась к его груди, вздохнула:

– Поехать надо к Миле...

– Как ты поедешь покалеченная? Да и Миле сейчас не до тебя. А Настасья? Ты обязана проводить ее. Поедешь позже, может, и страхи твои поулягутся.

Далила еще раз вздохнула: и радостно, и очень-очень печально.

6

Вячеслав собрался еще с вечера, теплые вещи уложил в дорожной сумке сверху, ведь на той стороне шарика – зима. А выспался за считаные часы, до завтрака наплавался в бассейне.

Самолет. Небольшой. Собственность Линдера. Внутри обстановка офисная: диваны и кресла, компьютер, телевизор. Самолет разбежался и встретился с облаками, Вячеслав смотрел в иллюминатор, Линдер и Саймон (человек-робот) занимались некоторое время бумагами. Очаровательная мулатка (была у Вячеслава одна мулаточка, сильно впечатлила, поэтому он чуть не съел глазами эту) принесла кофе в крошечных чашках. Только в Бразилии узнал вкус настоящего кофе, выпьешь глоток, и в голове происходит сотрясение – до того крепкий. Он сделал вывод, что американцы похожи на русских – пьют всякую бурду. Но вот Линдер закончил дела, повернулся:

– Вы хорошо переносите полеты?

– Прекрасно, – заверил Вячеслав. – Сэр, вы не до конца рассказали свой триллер. Простите, если бестактно лезу к вам в душу.

– Но ведь это я вас заставил слушать. – Линдер закинул ногу на ногу, взял чашку с кофе. – Помните, я очнулся в квартире Пахомова?

– Конечно, помню. Вас оглушили грабители?

– Нет. – Линдер глубоко задумался, потом сказал: – Вернее, не совсем так, но это выяснилось значительно позже...

Николай искал в памяти: что же произошло до темноты, из которой он выплыл, как из омута. Голова так туго работала, что вопрос завис, а глаза только видели. Они видели Пахомова на полу, кровь на его груди и на паркете, но не постигали виденного. Николай подошел к Пахомову, потом огляделся и заметил во второй комнате, дверь которой была распахнута, Нюшу. И она лежала на полу ступнями к нему, нелепо сложенными вовнутрь. Из-за выступающего живота он не видел ее лица, неосознанно двинулся к ней. Но когда увидел ее полностью, в голове как щелкнуло. Нюша – славная, тихая, добрая Нюша – была удавлена шнуром, который обвивал ее коротенькую шею. Николая повело, словно получил удар и вот-вот упадет, он зажмурился, чтобы устоять на ногах. Устоял. Открыв глаза, кинулся к профессору, наклонился и, не прикасаясь к нему, не тормоша, понял: помощь уже не нужна.

Как это случилось? Николай сосредоточился, одна за другой вспыхивали перед глазами картины: он и Пахомов... напольные часы и стрелки, показывающие десять минут двенадцатого... Пахомов идет провожать... Николай переступил порог, повернулся, чтобы попрощаться с Пахомовым... Удар! Да, на лестничной клетке его ударили чем-то тупым и тяжелым. Он вторично потрогал затылок, посмотрел на руку – кровь. Значит, его ударили, а потом...

Николаю бросилось в глаза, что нет хрустального кубка в серебряной оправе, стоявшего на середине круглого стола. Нет аметистовой друзы с необычайно крупными и чистыми кристаллами, подаренной Пахомову его учеником. Стало ясно: здесь побывали грабители, но почему они не убили его? Или подумали, что убили, втащили в квартиру и бросили. Взгляд упал на пол, где лежала финка с окровавленным лезвием. Николай вспомнил: когда очнулся, финка находилась в его руке... Может, специально его оставили в живых?

Отчетливо вспомнились вдруг слова Тараса: «Тебя без разборок посадят, если кого нечаянно покалечишь». А тут два трупа. Кто поверит, что он, бывший заключенный, отмотавший целых восемь лет, не убивал профессора и его домработницу? Безотчетный ужас, подчинивший волю и ум, вывел Николая на улицу.

Он бежал, нет, малодушно убегал от дома Пахомова, растерявшись, как мальчишка. Бежал, ничего не видя, кроме ступней Нюши, шнура на ее шее, лица профессора, но Пахомова видел только живым. Ноги принесли его домой. Вера не спала, ждала его, сидя на кровати в ночной сорочке и закутавшись в шаль. Она вскочила:

– Колька! Где ты был так долго? Я думала, умру... У тебя кровь?

Он опустился на стул, ссутулился. Поразительно – голова не болела. Вера налила в таз воды, сняла с него рубашку, начала смывать кровь с волос, шеи и плеч, ни о чем не спрашивала. Николай сам полушепотом, не обращаясь к ней, будто для себя рассказывал о том, что недавно видел в квартире Пахомова, говорил и говорил. Вера перевязала ему голову, молча надела на него чистую рубашку, затем пиджак, пальто, переоделась и сказала:

– Пошли.

– Куда?

– Я знаю. Коля, идем.

Она привела его к дому Тараса, постучала в окно. Да, наверное, Тарас способен помочь, решил Николай, поэтому ждал безропотно. Занавеска отодвинулась, в окне появилась Майя, исчезла, потом открыла дверь:

– Что случилось?

– Тарас дома? – спросила Вера.

– Спит.

– Буди, у нас беда.

Николаю пришлось повторить рассказ, во время которого Майя заново перебинтовала ему голову, так как Вера неумело это сделала. Поскольку Тараса подняли с постели среди ночи, он не додумался одеться, сидел в синих трусах и белой майке, периодически отпивая из графина воду. После рассказа минуты две то скреб щеку, то потирал плечи. Вера первая робко вымолвила:

– Что делать, Тарас?

Он не ответил ей, а задал вопрос Николаю:

– Тебя кто-нибудь видел, как ты входил к Пахомову?

– Я зашел в подъезд, навстречу мне спускалась женщина, она живет этажом выше Пахомова, – сказал Николай.

– Во сколько это было?

– Около восьми.

– Где финка?

Николай опустил глаза – это означало, что финку он оставил в квартире. Тарас свесил голову, думал, тяжело вздыхая.

– Прошу тебя, помоги... – дрогнувшим голосом сказала Вера.

– А не проще заявить в милицию? – подала идею Майя.

Тарас красноречиво взглянул на жену из-под насупленных бровей, мол, ну и дура ты! Не надеясь, что она поняла, дополнил словами:

– Проще, да. Стать к стенке.

– Что? – расширила глаза Вера. – К какой стенке?

– К каменной, – вяло бросил в ее сторону Тарас. – Он кто у нас? Зэк. Как он попал в лагерь, почему – не будет интересовать нашего начальника. Над ним тоже есть начальство, которое требует побед над бандами уголовников. Так вот, девчонки, он не поверит, что кто-то неизвестный огрел Викинга по голове, потом убил двух человек, а его оставил жить, сунув в руку финак.

– Доказать легко, что Колю ударили, – возразила Майя. – Это очевидно. Сам он, что ли, нанес себе такую рану?

– Ничего не поняла, – вздохнул Тарас, хлопнув себя по коленям. – Наш начальник считает: чем больше зэков вернется на нары, тем спокойнее жизнь наступит. Еще лучше – если бывших и не бывших зэков перестреляют без разбора. Ему достаточно вот такой улики, – соединив кончики указательного и большого пальца, показал всем Тарас, – и следствие будет закончено, а финка все твои доводы перевесит. Да и довод слабенький, Майка. Говоришь, легко доказать, что Викинга ударили? Отрицать никто не будет, только вывернут иначе: профессор ударил во время самообороны. До кучи навесят на Викинга еще парочку убийств...

– Так что мне светит? – все же уточнил Николай.

– За двойное убийство? Вышак.

У Николая зашевелились волосы на голове, он подумал о бессмысленных годах, проведенных в рудниках и на лесоповале, где из человеческих радостей позволялась одна – спать шесть часов, а то и меньше. Подумал о высочайшей несправедливости, преследовавшей его долгие годы, о Вере, о том, что жизнь прекрасна и без науки, прекрасна и с относительной свободой. Он явственно ощутил, как на него надвигается катастрофа, за которой нет будущего...

– Я пойду туда и заберу финку, – вскочила Вера.

– Сядь! – процедил Тарас. – Хочешь и ты под расстрельную статью?

– Да что ты ее пугаешь? – Майка и сама задрожала, обняв Веру за плечи. – Разве сейчас женщин...

– Замолчите обе, – тихо сказал Тарас.

Вера упала на табурет, уткнувшись в живот Майе, заплакала. Тем временем Тарас надел свитер, натянул штаны, обмотал портянками ступни и сунул их в сапоги, снял с вешалки куртку и кепку:

– Иди за мной, Викинг.

Ни Майя, ни Вера не спросили, куда и зачем они идут, только обе застыли, глядя на мужей со страхом. Из сарайчика Тарас выкатил мотоцикл, завел мотор, кивнул Николаю на заднее сиденье, мол, садись. И помчался, оглашая тихие улицы ревом мотора. Остановился неподалеку от дома Пахомова, закатил мотоцикл в кусты, ведь ночь только на первый взгляд спокойна. Ночью в городе начиналась потайная жизнь, непредсказуемая и опасная, а заканчивалась с первыми лучами солнца.

– Веди к Пахомову, – сказал Тарас.

Вошли в подъезд, задержались, прислушиваясь к звукам, но тишина стояла мертвая, будто в доме никто не живет. Осторожно, замирая от скрипа собственной обуви, поднялись на третий этаж, Тарас перевел глаза на друга, молча спрашивая – какая квартира? Николай указал подбородком, не решаясь войти первым. Достав платок, Тарас взялся за ручку, открыл дверь, оба проскользнули внутрь. В квартире горел свет, как горел и тогда, когда Николай очнулся, а убегая отсюда, он не выключил электричество.

– Задерни шторы, – шепнул Тарас, тщательно вытирая ручку двери платком. – Ходи тихо, чтоб соседи внизу не услышали. Ни к чему не прикасайся...

Николай двинулся к окну на цыпочках, но на середине гостиной с опаской (а может, с надеждой) повернул голову в сторону профессора. Нет, чуда не произошло, Пахомов лежал на том же месте и в той же позе, в какой оставил его. И Нюша лежала в смежной комнате. Ничего не изменилось, ничего. Но изменения произошли в Николае, он понимал, что начался новый отсчет времени.

Он торопливо задернул шторы из тяжелой ткани, повернулся. В это время Тарас, наклонившись к полу, рассматривал паркет, махнул рукой другу – иди ко мне. Когда тот подошел, указал на капли крови, идя вдоль них.

– Это моя кровь, – пояснил шепотом Николай. – Когда меня несли в гостиную, она капала с меня...

– Или она капала, когда ты уходил, – выдвинул другую версию Тарас. – Видишь, один и тот же факт можно повернуть по-разному. Худо... – продвигаясь в согнутом состоянии в глубь квартиры, произнес он. Дошел до размазанного пятна на паркете. – Здесь лежал, когда очнулся? (Николай утвердительно закивал). Худо, Викинг. Пол паркетный, кровь в этом месте просочилась в щели. Найди тряпку, отмой паркет от крови. Но смотри! Ты не должен оставить своих отпечатков нигде. А я подумаю, что делать с кровью в щелях.

– Не трать времени. Я вымою пол, никто не догадается, что здесь была кровь.

Невмоготу было Николаю находиться в квартире Пахомова, постоянно натыкаться глазами на его труп. Он мечтал поскорее убраться отсюда.

– Девяносто процентов, что не догадаются, – не спорил Тарас. – Но десять остается, а это огромный риск. У нас эксперты хорошие! Действуй без разговоров!

Николай набрал в миску воды, смочил тряпку (не забыл вытереть кран), тщательно оттирал паркетины от своей крови. Тем временем Тарас изучал оба трупа, вдруг он позвал громким шепотом:

– Викинг! Сюда! – Николай не заставил себя ждать. Тарас стоял над трупом Нюши, склонившись и держась руками за колени. – Викинг, гляди.

Он указал на грудь Нюши пальцем, но Николаю пришлось наклониться, чтобы увидеть то, что заметил Тарас.

– Ничего не вижу, – сказал он.

– Возле второй пуговки.

На шерстяной кофте коричневого цвета алел кусочек...

– Это ноготь? – спросил Николай.

– Вот именно. Верхняя часть ногтя, который отломился. Ноготь женский, покрыт лаком. Длинный. У Пахомова были женщины?

– Ни разу не видел. Откуда ноготь взялся?

– Думаю, старуху либо держала, либо удавила женщина. Значит, с ними была баба... Ноготок оставим, оставим. Чего стоишь? Иди работай.

Тарас осмотрел комнаты, из пепельницы вытряхнул окурки на газету, завернул и сунул в карман. Когда Николай закончил отмывать паркет, осведомился:

– Знаешь, где у профессора чернила?

– В кабинете.

– Неси. Да! Вытри все, до чего дотрагивался. Не той тряпкой, которой кровь смывал, дуралей! Сухой!

Николай принес чернила в бутылке, отправился стирать свои отпечатки, а разве вспомнишь, где он их оставил? Протирал все подряд. А Тарас аккуратно вылил чернила на место бывшего кровавого пятна, потом растер бутылкой новое пятно и положил ее рядом. Тряпки вместе с миской сунул в хозяйственную сумку, ее взял на кухне, уточнил:

– Ты все вытер? Чай, водку пил?

– Пил. Нюша вымыла посуду до моего ухода.

– Тогда идем.

– А как же Пахомов, Нюша?..

– Простят нам. Ступай вперед.

В начале пятого они благополучно покинули дом, бегом добрались до мотоцикла. Тарас сделал крюк, выехал на мост, на середине реки кинул финку в воду со словами:

– Ничего, попадутся и без этой улики.

Приехав к Тарасу, в дом вошли не сразу, сначала на огороде развели небольшой костер, сожгли тряпки и сумку, правда, мокрая ткань не хотела гореть, но и тут нашли выход: плеснули керосином. Подсовывая веткой мокрую тряпку к языкам пламени, Тарас спросил:

– Не заметил, что унесли из квартиры?

– На столе стоял хрустальный кубок, небольшой, на серебряной подставке, его нет.

– Что за подставка? Какая у нее форма?

– Кубок, как высокий бокал, а подставка в форме трех дубовых листов.

– Нарисовать сможешь?

– Попытаюсь. Еще пропала аметистовая друза...

– Что такое друза?

– Это группа сросшихся друг с другом кристаллов. У Пахомова аметисты были величиной с мой мизинец, это камни фиолетового цвета, прозрачные.

– Тоже нарисуй. Что еще пропало?

– Не знаю. Кубок и аметисты – то, что бросилось в глаза.

– Ценности у Пахомова были?

– Были. Пять золотых монет эпохи Петра Первого, он мне показывал... может, еще что-то хранил, но я не знаю. Скажи, Тарас, они там лежат... как теперь сообщить, что их убили?

– А никак. Будем ждать, когда трупы кто-нибудь обнаружит. Чем позже найдут, тем лучше для тебя. По прошествии нескольких дней свидетели, если таковые имеются, точно не вспомнят, когда и где тебя видели. Догорит, – махнул рукой Тарас, бросил в костер ветку и пошел в дом.

Вера с Майей вскинули на мужей встревоженные глаза, но ни один не рассказал, где они пропадали, при всем при том Тарас предупредил:

– Девчонки, о сегодняшней ночи никому ни слова.

– Ты за кого нас принимаешь? – обиделась Майя.

– Я всего лишь предупреждаю. Вера, когда тебя вызовут...

– Меня? – вздрогнула она. – Куда? Зачем?

– Да все туда же, – устало проговорил он, опускаясь на табурет. – И Викинга вызовут. Он часто заходил к Пахомову, а всех знакомых профессора будут допрашивать. Викинга видели, как он заходил в подъезд, ты должна говорить... нет, стоять насмерть, что вернулся он домой в десять. Поняла?

– Поняла, – кивнула Вера. – Я не подведу.

– Теперь идите, я еще посплю часа два. Желательно, чтоб вас никто не видел из соседей. Поторопитесь, пока они спят.

Вера и Николай брели домой молча, каждый находился в своих тяжелых думах, не зная, чем обернется прошедшая ночь. Оставив мужа на лестничной клетке, Вера вошла в квартиру и судорожно отпирала дверь в свою комнату, с опаской посматривая в сторону кухни – там уже кто-то гремел кастрюлями. Она влетела в комнату незамеченной, слегка перевела дух, затем быстро переоделась в домашнюю одежду, растрепала волосы. Схватив чайник, вышла в коридор и, первым делом, легонько стукнула во входную дверь, подав Николаю знак – путь свободен, тут же побежала на кухню. Но ему не повезло – соседка выползла, а обычно спала до обеда. Парася Назаровна – женщина моложавая, не без привлекательности, состояла из буклей, утрамбованных форм и румян. Нигде не работала, однако одежду носила наилучшую, какую предпочитали жены министров. Вывод жильцы сделали: спекулянтка, оттого недолюбливали ее, правда, на спекуляции она пока не попалась, но заходили к ней разные люди. Парася была одинокой и соседа не обходила вниманием.

– Доброе утро, Николай Карлович, – поправив на груди кимоно в райских птицах, игриво поздоровалась Парася. – Что это вы так поздно домой возвращаетесь?

– Я выходил курить, – оправдался Николай.

– А что у вас с головой?

– Балка упала на стройке.

– Бедненький, – кокетливо повела бровями она, подступая к Николаю.

В это время из кухни, как коршун, вылетела Вера с чайником. Сузив глаза, она шла точно на Парасю, словно собиралась окатить соседку кипятком. Та мигом отступила от объекта, поплыла к кухне, бросая через плечо:

– Вы бы, Николай Карлович, починили мне замочек на браслетке, а то все только Багратионихе оказываете услуги. Вы же у нас тут один способности имеете.

– Починю, – пообещал он.

Высунула в дверную щель седую голову Раймонда Багратионовна:

– Верико, Параська пристает к тебе?

– Не ко мне, к Николаю, – процедила Вера, заталкивая мужа в комнату. – Дождется: я ей космы выдеру.

– Лучше мышьяку подсыпать, – дала громкий совет Раймонда Багратионовна. – Мучиться будет долго.

– А я все слышу, – появилась из-за угла Парася с зубной щеткой в руке и с белым от порошка ртом. – Стыдно вам, Раймонда Багратионовна, советы такие раздавать. В ваши-то годы, бывшей рэволюционэрке! Заявлю на вас. И не ложьте больше на мой стол свои салфетки в крошках.

– Хм! – презрительно фыркнула в ее сторону Раймонда Багратионовна, гордо приподняв грузинский нос.

– Шести нет! – взвизгнуло новое действующее лицо, принадлежавшее мордастой скандалистке. – Дадите хочь раз выспаться, паразитки?

Все, квартира ожила. Николай опустился на стул у стола, свесил голову, ложиться спать уже не имело смысла.

– Из-за этой гадины чайник не вскипятила, – бухтела Вера, готовя завтрак.

Николай поймал ее, усадил на колени и уткнулся в грудь:

– Зачем ты на Параську тратишься?

– Чтоб не вертелась вокруг тебя.

– Дуреха.

– Колька... – Вера обхватила его голову руками. – Что же теперь будет?

– Не знаю...

– Считаете, я повел себя как трус? – спросил Линдер.

– Мне трудно судить, – уклонился от ответа Вячеслав. Собственно, по рассказу так и выглядело, но, учитывая обстоятельства, кто бы не струсил? – Тогда вы и решили бежать?

– Что вы! В те времена бежать из страны было равносильно смерти. Для того чтоб решиться на такой отчаянный шаг, нужно попасть в безвыходное положение, равносильное все той же смерти. Но признаюсь: мне стало страшно, я растерялся, хотя еще верил, что все обойдется.

– Пахомова быстро нашли?

– Прошло два дня, и обнаружили трупы. Где-то через неделю меня вызвал следователь, я к этой встрече был готов и рассказал частичную правду, дескать, пришел в восемь, ушел около десяти. Тем временем Тарас шерстил барахолки в поисках вазы и аметистовой друзы. Раз их забрали, то должны продать.

– Вас подозревали в убийстве?

– Хм... – невесело усмехнулся Линдер. – Хуже, друг мой, хуже.

7

Еще не открывая глаз, Мила услышала магическую тишину, ощутила покой и вспомнила: пытка позади, только после этого открыла глаза. Темнота. Значит, ночь. Мила знала, что находится в одноместной платной палате, поэтому здесь так тихо. Ей захотелось взглянуть на сына, промучившего ее столько времени, он должен быть в палате – это условие свекрови и мужа. Когда мальчик родился, Мила не рассмотрела его толком, ее сразу же потянуло в сон, стало все равно: вес сына, рост, время рождения, сам ребенок. Фразы акушерки звучали, как из потустороннего мира – откуда-то издалека, тягуче. Кто-то кричал на соседнем столе, а Мила чувствовала облегчение, которое не успело еще стать счастьем, ощущала, что уносится, но не в беспросветную дыру мук, а в дивный покой. Покой и встретил ее после длительного сна.

Она пошарила рукой по тумбочке – где-то должна стоять лампа. Нашла. Щелкнула выключателем, зажмурилась, хотя свет был неярким. Оглядев небольшую палату, задержала взгляд на кроватке. Но кроватка была пуста.

Мила испуганно приподнялась. Ребенка нет. В чем дело? Где он? Преодолевая слабость, она с трудом поднялась, халат нашла в шкафу. Передвигаться было нелегко, но Мила, держась за стены, вышла из палаты, так и шла к дежурной медсестре. Девушка подняла на нее глаза:

– Что вам, женщина? Врача позвать?

– Нет-нет... я... ищу сына, – сказала Мила обеспокоенно. – Он должен быть со мной в палате, а его нет... Где он?

– Как ваша фамилия? Из какой палаты? Только говорите тише, у нас послеродовое отделение, все спят.

– Я не знаю номер палаты, мне не до того было, – ответила Мила шепотом. – А фамилия моя Чибис. Мила Чибис.

Девушка посмотрела записи в журнале, поднялась:

– Ваш ребенок в боксе. Не волнуйтесь, он получил родовую травму, немного ослаб. Да и вы спали, а за ребенком нужен присмотр. Через день получите своего малыша.

– Я хочу посмотреть на него.

– Туда входить не положено...

– Хочу посмотреть на него, – упрямо повторила Мила. – Я у вас стала стерильней ваших бинтов. Пожалуйста, покажите мне сына.

– Ну, хорошо, только издали.

Мила проследовала за ней по коридору, прошли застекленное помещение, где стояло множество кроваток с младенцами и без них. Потом вошли в такое же помещение, но разделенное на две части. Медсестра попросила Милу постоять у стеклянной двери, сама же вошла во вторую часть, остановилась у кроватки и указала на кокон с младенцем. Да разве устоишь? Мила открыла дверь, переступила порог, медсестра замахала на нее руками, мол, нельзя, уйдите, но молодая мамаша даже не смотрела на нее.

– Он какой-то не такой... – произнесла Мила, вглядываясь в ребенка.

– Какого родили, такой и лежит, – сказала девушка негодующим шепотом, беря Милу за плечо и подталкивая ее к выходу. – Идите, мамаша, завтра...

– Нет, – вывернулась Мила. – Почему он такой странный?

– Обыкновенный! – гневно бросила медсестра, но, чтобы успокоить мать, повернулась к ребенку, склонилась... Вдруг она ахнула, схватила Милу за локоть и вывела из младенческой палаты, затем потащила по коридору.

– В чем дело? – бесилась Мила, но, имея слишком мало сил, вырваться не смогла. – Вы обещали показать мне моего ребенка, где он?

Медсестра взглянула на нее одновременно с сочувствием, отчаянием и растерянностью. Неожиданно девушка помчалась куда-то в конец коридора. По инерции Мила шла некоторое время за ней, потом остановилась, не понимая, что случилось. Вдруг сообразила, что можно вернуться к ребенку, и только открыла дверь, как услышала топот по коридору. Медсестра и дежурный врач с заспанным лицом бежали к Миле, однако обе, оттеснив ее, влетели к младенцам, которые начали повизгивать, как котята, и кряхтеть. Обе что-то делали с ребенком – Мила не видела из-за их спин, посему неслышно вошла и приподнялась на цыпочки, но все равно ничего не разглядела.

Медсестра подхватила распеленатого младенца, увидела Милу, что-то быстро шепнула врачу и умчалась, потупившись. Врач приблизилась:

– Вы Чибис?

– Да, – сказала Мила. – Я хочу видеть своего ребенка.

– Сочувствую вам...

– Что? – не поняла она. И вдруг ее одолела злость. – Я имею право посмотреть на...

– Идемте, – сказала врач повелительным тоном, что окончательно вывело Милу из себя, она отшатнулась от врачихи, но еще сдерживалась. – Вам сделают успокоительный укол...

– Да пошли вы к черту! – процедила Мила и кинулась к кроваткам, бегала от одной к другой, разглядывая мордашки.

– Ваш ребенок не выжил, – наконец нашла подходящие слова врач. Но каково же было ее удивление, когда Мила повернулась к ней и совершенно спокойно спросила:

– Не выжил? Тот ребенок, которого унесла медсестра?

– Да.

– Но это не мой. Куда вы дели моего?

Ни истерики, ни паники, ни признаков помешательства! Тем не менее мамаша утверждала совершенно невозможное. Врач делала попытки выдворить Милу из палаты, а она упорно искала своего сына, не слушая и выскальзывая из рук, когда та хватала ее. Не нашла. Выбежала в коридор и направилась в другую палату с младенцами. Пришлось вызывать санитаров, Милу скрутили, практически отнесли на кровать, сделали укол.

Арина находилась в не меньшем потрясении, когда, придя на работу, узнала, что ребенок Чибис не выжил. Но что она могла сказать в утешение? Муж Милы Чибис, низко опустив голову, сидел без движений, без слов. Арина перевела глаза на его мать – вот от кого жди грома и молний. Тереза смотрела в окно, потирая пальцами с длинными ногтями подбородок.

– К сожалению, детская смертность – явление нередкое, – осторожно сказала Арина, будто находилась в яме со змеями и опасалась нападения с их стороны. – Остается высокой по всей стране...

– Вся страна меня не волнует, – процедила Тереза, не глядя на нее.

Арина напряглась, полагая, что начинается скандал. При всей ее любви к своей профессии, она не выносила такие минуты, когда надо говорить с родственниками умерших. Ребенка так ждали, еще не родившегося любили, это очень тяжело – узнать, что его нет. Как назло, главврач заболел, оставив почему-то Арину вместо себя, а у него разговор получается гораздо убедительней, ко всему прочему ему не так-то просто нахамить. Пока Чибис-старшая не становилась в стойку хищника перед броском, это обнадежило Арину:

– Мы не выдаем тела младенцев, чтобы избежать травмы родственников.

– Думаете, мы избежали травмы? – сверкнула глазами Тереза.

– А куда вы их деваете? – подал голос и Чибис-младший.

– У нас биологическое кладбище... – проговорила Арина.

– Ради бога, – подняла руки Тереза. – Я не хочу видеть!

– Как моя жена? – спросил Серафим.

– У нее некоторые осложнения, – потупившись, сообщила Арина. – Ей лучше побыть под нашим присмотром хотя бы несколько дней.

– Ребенок уже был под вашим присмотром, – показала клыки Тереза. – Вы случайно не загоните в гроб и его мать?

– Что с женой? – не обращая внимания на мамулю, задал вопрос Серафим.

– Ничего серьезного, но квалифицированная помощь психолога ей необходима. Вашей жене тяжелее пережить...

Арина не стала рассказывать об истинном состоянии Милы, которая требует отдать ей ребенка, что само по себе ненормально, смахивает на помешательство. Тереза встала:

– Будьте уверены, я напишу куда следует и вашу квалификацию проверят самым тщательным образом.

– Это ваше право, – отпарировала Арина.

Фыркнув, Тереза вышла. Серафим тоже поднялся.

– Извините.

Оставшись одна, Арина подошла к окну. Какой чудный день – солнечный, искристый, снег слепит глаза. Но осадок после разговора скверный...

Поминки проходили в дешевеньком кафе, расходы оплатила фирма, где работала Настасья, тем не менее Далиле пришлось на себя взять все хлопоты. У Настасьи где-то в Сибири был брат, адреса не нашла, следовательно, не сообщила ему. За хлопотами собственные боли прошли, будто ее и не таранили автомобилем. Далила носилась, как на помеле, помогал Игорь, возил ее на машине по всему городу. Финальная часть ритуала – поминки – обычно приносит относительное облегчение: трудоемкое дело завершено, ведь легче самому умереть, чем похоронить человека. Однако Далила находилась в напряжении и подозреваа, что Роман с мамой обязательно пристанут к ней с разговорами, хуже того – домой к ней заглянут в качестве моральной поддержки. С Романом можно попросту: отстань, уйди. Но этого не скажешь свекрови, она-то ни в чем не виновата и не дала повода ненавидеть ее.

– Специально притащился с маменькой, – буркнула Далила.

– Ты про кого? – чуть наклонился к ней Игорь.

– Про Романа. Вот посмотришь, увяжутся за нами, придется тебе знакомиться с ними, делать вежливую мину.

– Подумаешь...

– Рома – воспитанный хам, учти.

Далила оказалась прозорливой: как ни старалась улизнуть из кафе потихоньку – не удалось. Свекровь, низенькая и сухонькая, с фиолетовыми волосами, с маникюром на старческих пальцах, словно выросла на пути:

– Милая, мне очень жаль, очень. Настасья была замечательной женщиной, всегда мне нравилась. Какое несчастье. А ты молодец...

Старушка, если смотреть с позиции «родители за детей не отвечают», – прелесть. Когда ее спрашивают, сколько ей лет, она говорит, что больше шестидесяти не дают. Кстати, не жалуется на тяжелую жизнь и маленькую пенсию, у нее разнообразные интересы, Далила с ней отлично ладила, но! По старинке она называла свекровь мамой. А мама-то одна, второй быть не может, потому что мать мужа все равно чужая и стоит на страже интересов сына. После развода стало неудобно звать ее по имени-отчеству, поэтому Далила никак к ней не обращалась, что было неимоверно трудно.

– Мне тоже очень жаль, – сказала она.

А вот и незабвенный Рома возник, стрельнул глазами по Игорю и преданно уставился на утраченную жену.

– Мы тебя подвезем на такси, – предложила свекровь.

– Меня Игорь подвезет, он на машине, – отказалась Далила. – Знакомьтесь, это мой друг.

Роман не подал руки Игорю, только соизволил вежливо кивнуть, назвав имя. Свекровь же вскользь изучила «друга», поджала губы неодобрительно, у пожилых людей все написано на лице, как у детей. Она уловила, что Далила с другом поняли ее оценку, и спряталась за вопросом:

– Вы сядете за руль в нетрезвом состоянии?

– Я сяду за руль трезвым, потому что не пил, – сказал Игорь. А после следующей фразы Далила чуть не растерзала его: – Вас подвезти?

– Если не трудно, – согласилась свекровь.

Идя к машине, Далила ущипнула Игоря, дескать, какого черта ты взял их? Он лишь беззвучно рассмеялся, открыл дверцу перед старушкой:

– Прошу вас. Куда доставить?

Только по дороге она поняла тактический ход Игоря: при нем Рома с мамой не пойдут в гости, даже если Далила пригласит. На всякий случай она решила не испытывать судьбу, а то, чего доброго, согласятся. Посмотрев в зеркало заднего вида на Романа, Далила с трудом удержалась, чтоб не прыснуть – и это после похорон! С видом оскорбленного достоинства, поджав тонкие губы, Рома смотрел в окно. А чем он, собственно, недоволен? Любовь Романа распространялась исключительно на него самого, ну, еще на дочь, а место жены было в священной тени мужа. Лучшие годы она потратила на этого неласкового человека, а когда взбунтовалась, он вдруг понял, что потерял. Привык к креслу мелкого начальника на умирающей обувной фабрике, функцию руководителя выполнял и дома. Не он ли теперь из чувства собственности или из мести задумал уничтожить строптивую жену физически? Вопрос: что получит в случае ее смерти, кроме ничтожного морального удовлетворения? Квартира и содержимое отойдут Миле, других богатств у Далилы нет. Чепуха, Роман обожает комфорт и не любит рисковать, он даже не рискнул внедрить новую линию на фабрике, чтобы выгрести из рутины, решил: сойдет и так. А убийство – это огромный риск.

Попрощались. Мама засеменила к дому. Роман не поплелся за мамой, попросил Далилу на два слова. Не хотела с ним разговаривать, но отошла от машины.

– Позвони Серафиму, – сказал он до того обиженным тоном, что Далилу едва не прорвало расхохотаться. – Там не все в порядке.

– Что значит – не все в порядке? – переменилась в лице она.

– Позвони.

И побежал вслед за мамочкой, именно второй мамочки ему не хватало всю жизнь. Далила терпела Романа по одной причине: отец он хороший, и Милка любит его, пожалуй, больше, чем ее, так ведь морально недоделанных всегда любят больше, они вызывают жалость. Возвращаясь к машине, она набирала номер, услышав зятя, начала с обычной фразы:

– Это твоя теща. Что там у вас?

– Да ничего...

– Не юли. Твой тесть загадочным тоном доложил, что не все в порядке. – Пауза. – Серафим, в чем дело?

– Он не выжил.

– Кто? Мой внук?!! Внук не выжил?!!

– Да. Извините, я не говорил, потому что...

– Мила как? – перебила Далила. В ситуациях «все плохо-плохо» она умеет концентрироваться и собирать волю в кулак.

– Мила еще в больнице...

Далила опустила руку с телефоном на колени, замерла.

– Что случилось? – Игорь тронул ее за плечо.

Она не ответила, а набрала номер:

– Роман, ты знал? Я спрашиваю: ты знал, что ребенок умер?

– У тебя были тяжелые дни, связанные с похоронами, я просил Серафима повременить...

– Какого черта не сказал мне?

– Тебя пожалел. Мила все равно никого не хочет видеть, тебя тем более.

– Ты был уродом, уродом и остался! – прорвало ее на крик. – Ничего не понял за нашу совместную каторгу. Моя жизнь принадлежит мне, а не тебе или Миле, когда-нибудь и она это поймет. В такой момент я, мать, должна помочь ей, – она отключила телефон. – Игорь, поехали на вокзал, мне нужно взять билет.

– Я поеду с тобой, – разворачивая автомобиль, сказал Игорь.

– Не стоит. Я сама.

Места были только плацкартные, верхние. К тому же в плацкартных вагонах расстояние между второй и третьей полкой до того маленькое, что Далила не рискнула лезть со своей ушибленной спиной, которая давала еще о себе знать. Купила билет на следующий вечер, зато успеет собраться.

Мила приоткрыла дверь, долго вглядывалась в пустоту полутемного коридора. Потом выскользнула из палаты и тихонько двинулась к сестринской комнате, это была ее третья вылазка за сегодняшнюю ночь. Предыдущие два раза окончились неудачей, но Мила не отчаивалась: не всегда же дежурные медсестры торчат на месте. Однако за стеклянной загородкой сестринской комнаты о чем-то тихонько переговаривались две девчонки. Опять неудача. Мила хотела повернуть и предпринять новую попытку через часок, но ее заметила одна из девушек, уставилась вопросительно. Пришлось подойти, чтобы не вызвать подозрений своим появлением:

– Извините, я не могу уснуть. Не дадите мне снотворного?

– Сейчас, – сказала черноокая высокая девушка, взяла со стола несколько ключей и пошла к комнате, где хранились лекарства. Мила вошла за ней, стала у стены, внимательно следя за медсестрой. Пока та перебирала упаковки на полках шкафчика, созрел более совершенный план. Взяв таблетку, Мила поблагодарила и вернулась в палату, села на кровать, обдумывая новый план.

Через час она опять двинула к дежурным медсестрам, на этот раз ни одной не было на месте. Мила влетела в застекленную комнатушку, изучила глазами стол... Есть. Ключи у настольной лампы. Взяв ключи, Мила ринулась к комнате с лекарствами, открыла ее, быстро вернулась и положила ключи на место. После снова вошла в комнату с лекарствами, тщательно закрыла дверь и включила свет. Стараясь не шуметь, но действуя с торпедной скоростью, она нашла несколько упаковок со снотворным, вытащила одну, выключила свет и выглянула в коридор. Никого. Мила рванула к себе, упаковку снотворного сунула в косметичку, косметичку – в тумбочку и легла на кровать, держась за сердце, которое выпрыгивало из груди. Конечно, можно было купить снотворное в аптеке внизу, но это глупо. Итак, первый этап осуществлен, теперь надо дождаться следующей ночи.

8

– Простите, сэр, – обратилась к Линдеру мулаточка. – Нью-Йорк не принимает, сильный туман.

– К какому аэропорту мы сейчас ближе? – спросил он.

– Майами.

– Запрашивайте. Ну-с, господин Алейников, вы бывали в Майами?

– Не приходилось, – ответил Вячеслав, подразумевая, что на Майами у него никогда не было мани.

– Там очень красиво, но я люблю Бразилию.

Это Вячеслав заметил. Накренившись, самолет сделал разворот и полетел на юго-восток. Ну а Линдер продолжил:

– Как и говорил Тарас, меня вызвали к следователю. Разумеется, я волновался, хотя мы замели следы. Но не предполагал, что у следователя меня ждут два удара...

Губин курил папиросы, Николаю не предложил закурить, впрочем, хорошо, что не предложил, заметил бы трясущиеся руки. Этот пятидесятилетний мужчина с проницательными глазами, явно видавший на своем веку много всего, внушал доверие, однако Николай знал по опыту, какими коварными бывают следователи. Вопросы задавались обычные: как давно Линдер знает Пахомова, чем профессор занимался вне института, с кем дружил, с кем враждовал и так далее. Выслушав ответы, Губин выдвинул ящик стола, взял лист и кинул на стол:

– Прочтите.

Николая словно обухом ударили все по тому же месту – голове.

«Довожу до вашего сведения, что Николай Карлович Линдер пробыл у профессора Пахомова четырнадцатого октября с восьми вечера до двадцати минут первого ночи».

И все. К счастью, ни слова о том, что он вернулся к Пахомову, к тому же не один! Николай, сглотнув комок в горле, молча положил лист на стол, а следователь, закуривая очередную папиросу, спросил:

– Что скажете?

– Кто это написал? – задал Николай встречный вопрос.

– Вы же видели: подписи нет.

– Это поклеп. Я вернулся домой примерно в десять.

– Кто подтвердит?

– Жена.

– Кто еще?

– Я не знал, что мне придется доказывать, во сколько пришел домой, поэтому не стучался во все двери нашей коммуналки.

– Кто-нибудь видел вас, когда вы уходили от Пахомова?

– Нет. Но видели, когда я пришел к нему. Соседка сверху.

Следователь пронизывал его глазами, Николай выдержал, не моргнув, хотя ему казалось, что тот про него уже знает все.

– Зачем вы ходили к Пахомову? – был следующий вопрос.

– Поговорить. Он знал еще моего отца...

– Ваш отец был расстрелян...

– А какое это имеет отношение к Пахомову и тому, что произошло?

– Вы длительный срок отбывали наказание, – остался глух следователь. – За что?

– Мой самолет сбили, я попал в плен на три дня, потом наши освободили, я вернулся в часть, продолжил воевать. А после войны меня отправили в лагерь...

– После того как вы избили особиста, – уточнил следователь.

– Не избил. Я дал ему в морду за оскорбление, когда он назвал меня предателем. Вы бы не дали в морду?

– Угу, – покивал следователь, зажав в зубах папиросу. – Скажите, когда вам стало известно, что Пахомов написал донос на вашего отца? И от кого вы узнали?

Николаю показалось: он ослышался. Но в полупустой комнате слова прозвучали отчетливо, рассыпались в разные стороны, оттолкнулись от выбеленных известкой стен и эхом влетели в уши второй раз. Он наклонил голову, слушая звук, похожий на раскат грома, и едва выговорил потрясенно:

– Пахомов написал донос?.. Это ложь.

– Это правда.

– Это ложь. Пахомов был другом нашей семьи, он помогал нам после смерти отца, потом опекал мою мать, когда я воевал и сидел... Он похоронил ее.

– Можете прочесть копию доноса. Со смертью Пахомова, у которого не осталось родственников, этот документ не является тайной.

Всего несколько строк, отпечатанных на машинке, где значилось, что Карл Линдер недоволен политикой партии, ее руководителями и положением в стране.

– Здесь тоже нет подписи, – выдавил Николай, возвращая лист.

– Это не меняет дела. Донос был написан Пахомовым.

– Зачем вы мне показали донос? Чтоб я возненавидел Пахомова? Увы, ваша цель не достигнута. Я не верю бумажке, которую состряпали кое-как и выдают за документ. Пахомов не мог этого сделать.

– Понимаете, Линдер, как бы вы ни отрицали существование доноса, он есть. А это значит, что у вас был мотив убить доносчика.

Стечение обстоятельств против Николая, он очутился перед пропастью, и не было ни одного шанса не упасть туда. Но человеческая природа запрограммирована на выживание, посему мозг Николая лихорадочно искал выход. Стало очевидным: если сам не подсуетится, не узнает, кто убил Пахомова с Нюшей, то именно он ответит за чужое преступление.

– Серьезное обвинение, – проговорил Николай, находясь в поиске доказательств своей невиновности. И прежде всего следовало убедить в этом Губина, от этого зависела жизнь. – Вы не допускаете, что ошибаетесь?

– Я пока не обвиняю, а подозреваю.

– Это одно и то же. Не найдете убийцу, возьмете меня, ведь так?

– Я имею право взять вас под арест сейчас до выяснения...

– Неужели думаете, я такой дурак? – распалился Николай от бессилия и безвыходности. Но доводы необходимо привести. – Зачем мне убивать Пахомова в тот же вечер, когда меня видели, как я шел к нему? Почему я не убил его раньше, если узнал, что он написал донос на отца? Почему не подкараулил его и не убил где-нибудь на темной улице, когда он возвращался домой? Получается, я сделал все, чтоб меня поймали? Покажите мне хоть одного преступника, не продумавшего свои действия. Никто не хочет на нары, тем более к стенке.

Логика – вещь упрямая, следователь не знал, что ей противопоставить, отсюда потупился, жуя потухшую папиросу. Николай понял, что заронил сомнения в этом человеке, и уже более спокойно добавил:

– Насколько мне известно, Пахомова зарезали, а Нюшу удавили. Скажите, почему я убил разным способом? Имея в руке нож, зачем взял удавку?

– Убийца был не один, с сообщником.

– Вот именно, – активно закивал Николай, хотя не знал, как это ему поможет. – Минимум их было двое.

– Вы могли впустить сообщника. Судя по всему, профессор вам доверял, а у вас был мотив.

– Я не убивал Пахомова с домработницей, – сник Николай, чувствуя, что не пробил Губина.

Следователь чиркнул спичкой, поднес ее к папиросе, но не прикуривал. Она догорела, огонек лизнул пальцы, Губин очнулся:

– Допустим, я верю вам, только этого мало.

– А этого разве много? – указал подбородком на листы Николай. – Ищите тех, кто убил.

– Идите, Линдер. Попрошу никуда не выезжать из города.

– Куда тут уедешь, – обронил, вставая, Николай. – Вы везде найдете.

– Найдем, будьте уверены, – закуривая, бросил Губин.

Идя домой, Николай знал, что времени у него мало, а надо как-то выйти из крайне тяжелого положения. Дома был обыск, Веру вызвала Раймонда Багратионовна, позвонив ей на работу (телефон один на всех находился в коридоре), ее отпустили. Она прибиралась, когда вошел Николай и застыл, глядя на погром.

– Ничего, – вымученно улыбнулась Вера, – давно пора сделать генеральную уборку... вот и подоспел случай... Колька...

Она кинулась ему на грудь, разрыдалась. Николай обнимал Веру и думал: сколько же сил ей понадобилось, чтобы снести унижение, когда чужие руки копались в белье, вещах, на полках. Вторая мысль, на тот момент более важная, чем обыск, довлела над ним: как в городе, где проживают десятки тысяч людей, найти убийц? На этот же вопрос, который вечером он задал Тарасу, у того тоже не было ответа.

– Откуда я знаю – как! Все, что могло указать на них, то есть улики, мы с тобой уничтожили. Кроме ногтя. Его нашли. Теперь ищем убийц, как бог на душу положит. А ведь не всегда находим. Знаешь, сколько у нас нераскрытых преступлений? Скажи спасибо, что тебе Губин попался, а не кто другой.

– Спасибо, – неизвестно кому сказал Николай.

Оба сидели на ступеньках крыльца дома Тараса, курили под навесом – шел дождь. Струи стекали с козырька, было холодно, да и выкурили уже не по одной папиросе, но в дом не уходили.

– Проклятый донос, – удрученно качал головой Тарас. – Ты правда не знал? – Николай лишь посмотрел на него выразительно и отвернулся. – Зачем Пахомов написал его? А потом помогал тебе, твоей матери... странно.

– Я не верю.

– Брось, Викинг. Раз тебе показали копию, значит, оригинал доставали из дела. Значит, органы покруче наших заинтересовались убийством Пахомова.

– Все ж таки пришили профессора, он фигура, – с тоской в голосе произнес Николай. Помолчал. Потом сделал вывод, имея в виду донос Пахомова: – Наверно, из страха так поступил. Чтоб самому не стать к стенке. Пахомов как-то говорил, что жизнь прожил в страхе, вхолостую. Каждую ночь ждал ареста. А помогал нам, думаю, желая загладить вину перед совестью.

– Дерьмо был твой Пахомов. И еще меня анонимка на тебя волнует, ее-то кто накатал? Соседей всех опросили, из дома напротив тоже. Никто ничего не видел, ничего не знает, а анонимку накропали.

– Послушай, Тарас, – вдруг оживился Николай. – Убийц было как минимум двое, так?

– Не меньше трех. С ними же баба была, ноготь тому подтверждение. Бабе и мужику тебя не отнести в комнату, сделать это надо было быстро. И потом, Викинг, тебя ударили, а профессор-то рядом стоял, но даже пикнуть не успел. Должен быть еще один мужик, а то и больше.

– Хорошо, их было трое, – согласился Николай. – И это урки, так? Что, если попробовать мне влезть к ним?

– Ополоумел? – ужаснулся Тарас. – Да тебя раскусят, как пить дать! Перо под ребро хочешь получить?

– Не раскусят. Я восемь лет провел в лагерях, знаю их получше тебя и по фене ботаю неплохо. Собственно, какая разница – раскусят или не раскусят? Ну, пришьют. Знаешь, стоять у стенки в тысячу раз страшнее, если ты не использовал шансы. Пойми, чудак, по-другому не выйдем на них.

– Есть похищенные вещи, они обязательно появятся на барахолке.

– Ага, так и выставят на продажу золотые монеты! – пессимистично хмыкнул Николай. – Пахомова убили не новички, матерые бандюги, эти по барахолкам не станут сбывать добычу. Загонят тем, кто скупает краденое, и все ваши усилия пойдут насмарку. Твой вариант не дает гарантии, а мой...

– Тоже не дает, – возразил Тарас. – А ты знаешь, сколько шаек в городе и округе? Ты знаешь, к какой банде надо подобраться?

– Как-нибудь разберусь.

Тарас застонал, потирая лицо ладонями, он понимал, что у друга положение аховое.

– Может, посоветуемся с Губиным? – предложил Тарас.

– У меня своя голова на плечах.

– Зря ты. Он был особистом, его турнули оттуда после войны, потому что не лизоблюд, перевели в уголовный розыск. Он принципиальный человек, я верю ему, как себе.

– А я не верю особистам, пусть и бывшим.

На крыльце появилась Майя:

– Идите ужинать. По радио Шульженко выступает...

Теперь Николай и на работе, и дома постоянно обдумывал, как подобраться к бандитам. Он отлично знал, что далеко не всякий блатняк идет на мокрое дело, только самые отпетые уркаганы, рецидивисты со стажем, кто амнистировал себя самостоятельно, то есть удрал из мест лишения свободы. Надо вписаться в воровскую среду, риск большой, но другого пути нет. А как и где это сделать?

Тарас все же устроил встречу с Губиным, Николай не знал о сюрпризе, пришел к нему посовещаться и увидел следователя. Он замкнулся, но Тарас поспешно сказал:

– Без нас у тебя ничего не выйдет, Викинг, так что отбрось гонор. Тебе выкарабкиваться надо, пока дело выше не пошло. Нас урки знают, тебя нет, может, получится выйти на убийц Пахомова.

Губин его поддержал:

– Поймите, это не обычные грабители убили профессора, неизвестно, что они унесли из его квартиры. У Пахомова, говорят, были разработки по энергетике, их не нашли, а это уже... сами знаете что. Вы можете помочь нам, мы поможем вам.

Часто Николай заставал Пахомова за копанием в груде бумаг и картонных папок. «Макулатура, – говорил профессор, смеясь и бросая их на пол. – Столько бумаги извел, а зачем?» Возможно, он сам же и выбросил свои труды или сжег, понимая, что они никому не нужны. Скорей всего так и было, но говорить об этом нельзя, иначе Николай, знавший о трудах Пахомова, автоматически попадет в шпионы. Он только кивнул в знак согласия Губину.

– Полезные знакомства можно завести в ресторане «Гильдия», – приступил к делу Губин. – Это притон. Неплохо бы обратить на себя внимание... С женщинами нужно пойти, с двумя женщинами, и гулять на полную. Надежных женщин найдете?

– Майка и Вера пойдут с ним, – заявил Тарас.

– Ты двинулся? – испугался Николай. – Майке и Вере опасно ходить по притонам. Я – пожалуйста, готов рисковать, но их подставлять...

– Не беспокойтесь, – поспешил успокоить его Губин, – мы будем держать на контроле обстановку в ресторане. Вы человек новый, к вам обязательно кто-нибудь пристанет, вернее, к вашим женщинам. Тут-то и надо показать, что вы сила. Драться-то умеете? – Николай хмыкнул. – Отлично.

– Денег только на ресторан нет, – сказал он.

– Я немного дам, – пообещал Тарас.

– Гулять нужно с шиком, – вздохнул Губин. – Денег понадобится много. Вы, Линдер, умеете шары гонять?

– Не приходилось.

– Жаль. Субботними вечерами и по воскресеньям в парке собираются асы бильярда, в основном отребье, играют на деньги, но раз вы не умеете...

– А в карты выиграть? – подал идею Тарас.

– У шулеров в карты не выиграешь, – сказал Губин. – А в шары возможно.

– Схожу и погляжу, какие там правила, – усмехнулся Николай. Он готов был на все. – Не думаю, что это сложно.

– Попробуйте, Линдер. Заодно попадете на заметку. А действовать так...

Перво-наперво следовало приобрести наряды для Майки и Веры, в их скромных одеждах по притонам не ходят. Майя вышла из положения: взяла у подруги платье из китайского панбархата темно-сливового цвета. Вере пришлось, наступив на гордость, обратиться к Параське, ведь шить долго, и портниху надо еще найти, а хорошая портниха забита на месяцы вперед. Тарас посоветовал прикинуться, будто неприязни с ее стороны к Парасе нет и не было.

– Соседские отношения строятся на ссорах, чем их больше, тем соседи дороже, – убеждал он Веру. – Ни одна спекулянтка не упустит барыша. А с Параськой мы позже разберемся, руки пока не доходят.

Вера набралась наглости и завела разговор на кухне:

– Парася Назаровна, у вас новый халатик? Просто чудо.

Парася, помешивая варево в маленькой кастрюльке на плите, смерила ее недоверчивым взглядом, подозревая подвох, но Вера обладала подкупающей искренностью. Будуарный наряд Параськи любую женщину привел бы в восторг: ниспадающая до пола хламида черного цвета в красочных букетиках цветов ловила световые блики атласной поверхностью.

– Это не халатик, – сказала польщенная Парася. – Это кимоно, какие японки носят. У меня теперь три кимона, все разного цвета.

– Ну и красота. Где вы такие наряды берете?

– Кое-что шьет портниха, кое-что достаю.

– Вот-вот, – закивала Вера, радуясь, что Параська пошла на контакт. Она огляделась, приблизила губы к уху соседки: – Не подскажете, где достать нарядное платьице?

– Вам пошить? Исключительно дорого берут.

– А так, чтоб готовое? Деньги у меня есть... если, конечно, цена умеренная.

Парася колебалась, но искушение было велико.

– Попробую достать... А вы, Верочка... вы уж никому! Наши соседи – люди говнистые, обязательно за-явят в милицию.

– Будьте покойны, Парася Назаровна, я глубокая могила.

На следующий вечер Парася принесла три платья, мерила Вера в ее комнате, напичканной статуэтками, вазочками, коробочками, флакончиками, салфеточками с вышивкой ришелье. Все это создавало завидный уют, однако Вера строго сказала себе: мещанство.

В это же время Николай стоял у бильярдного стола, следя за игроками и игрой. Что такое бильярд, он, разумеется, знал, а тонкости познавал на месте. В общем-то, ничего сложного, надо в лузу попасть, ударив кием по шару. Необходимо лишь рассчитать силу удара, угол, под которым следует бить, расстояние до лузы и еще учесть некоторые нюансы. На кон ставились большие деньги – от пятисот до тысячи рублей, расплачивались игроки друг с другом после игры. У Николая таких денег не было, но он решился сыграть. Риск небольшой: в крайнем случае, побьют и выставят за неуплату. Когда один худосочный молодец со всеми признаками жулика выиграл три раза подряд и спросил, кто еще хочет, – желающих не нашлось. Еще бы, он одним ударом по два шара загонял в разные лузы! Николай снял куртку:

– Я побьюсь.

Украдкой следя, как партнер натирает мелом кий, он тщательно обрабатывал свой. Первым бил партнер, и весьма удачно. Настала очередь Николая, он выбрал позицию, согнулся над столом, уложив кий на пальцы, и уставился на шар. В это время партнер с самодовольной ухмылкой, поглядывая на зрителей, сделал замечание:

– Пардон, неправильно киек держишь.

– Мурик, закрой амбразуру, – вяло, с позиции бывалого человека бросил через плечо Николай.

Он сосредоточился только на шаре, по которому должен ударить. Шар – это деньги, а деньги – поход в ресторан, а ресторан – среда, куда ему надо попасть. В общем, на том столе лежала его жизнь. Он легонько толкнул кончиком кия по шару, тот попал по другому шару, шар покатился к лузе, задержался, будто раздумывая, падать ему или нет, и упал в лузу.

– Рахманно! – похвалил партнер.

Не расслабляясь от успеха, Николай нашел еще одну удобную позицию, ударил – шар упал в лузу! Со всех сторон слышались советы, видно, партнера Николая недолюбливали за искусство гонять шары. А Николай не торопился, потому что хорошо представлял себе конечную цель, не имел права на ошибку. Размеренно обходя стол, Николай забрасывал и забрасывал шары в лузу. Один раз на секунду задумался, что играет первый раз в жизни, и... промахнулся. Досада. Оказывается, нельзя думать, мысль спугнула руки. Но, увидев, как нервно забегал вокруг стола партнер, Николай усмехнулся: когда человек входит в раж, у него все идет наперекосяк. И точно, партнер проиграл, а тысячи рублей хватит...

– Может, еще партию? – предложил проигравший, отдавая деньги.

Забрав банкноты, Николай заглянул в сверкающие азартом глаза и понял: контроль потерян. Согласился. Выиграл. Партнер распалился, предложил сыграть третий раз, в зале все следили за ними, но Николай, пряча деньги, сказал:

– Тебе не светит сегодня.

Не откладывая, в ресторан пошли на следующий день, а именно в воскресенье. Тарас восхитился Майкой и Верой – действительно они выглядели неподражаемо. Он посоветовал накраситься более ярко, да Николай воспротивился. И – о ужас! – в «Гильдии» не было мест. Выручила Майка, переговорила со швейцаром, потом повела Николая и Веру к черному ходу:

– Дала червонец, по-другому никак не вышло б.

Зал ресторана был заполнен, однако свободный столик нашелся. В воздухе висел табачный дым, люди здесь поражали беззаботностью и веселостью, певец с черными и блестящими от бриолина волосами исполнял лирическую песню сладким тенорком, стоял гомон. Официант принес меню, но Николай задержал его за коротенький фартучек:

– Для начала шампанское, водку и все, что к этому полагается.

И сунул в карман фартука чаевые, которые, будучи буржуазным пережитком, с успехом воцарились в советском обществе.

– Что-то мне здесь не нравится, – произнесла Вера, исподтишка исследуя глазами зал.

– Брось, Верка, мы знали, куда идем, – сказала Майя. – Я раз в год бываю в ресторане, для меня это праздник.

Майка с Верой ели все подряд, что подносил официант. Еда и так вкусная, когда ее приготовит кто-то другой, а ресторанная кухня вдвойне вкусней, потому что такие блюда дома не сделаешь – не из чего. Николай присматривался к окружению. На первый взгляд люди как люди, правда, немного вульгарные, немного развязные, вместе с тем в этом гадюшнике они прижились, что было заметно по тому, как обслуживали официанты, знавшие клиентов по именам. Острый глаз Николая заметил, что его не обошли пристальным вниманием, исподволь за их столиком наблюдали. Не заставил себя ждать и приставала, который сидел за столом с двумя буйволами, явно откалиброванными в местах за Уралом. Он склонился к Майе, протянув руку, вежливо сказал:

– Разрешите?

Майя и Вера получили инструкции: молчать, будто глухонемые, что и было выполнено. За подругу ответил Николай:

– Сквози на салазках, мои прищепки по бацалкам не топчутся. (Уходи, мои дамы не танцуют.)

– Не понял. Я с тобой брякаю? (Я с тобой говорю?)

– Тебе клюкало начистить или в рюкзак бросить, чтоб по тебе Шопен спел? (Тебе в рожу дать или в гроб уложить, чтоб похоронный марш сыграли?) – протянул Николай.

– Шо, шо, шо? – сморщился приставала, словно не расслышал. Затем вразвалочку, как морячок на палубе при морской качке, подкатил к Николаю. – Не понтуйся, фраерок захарчеванный. (Не ври, выдаешь себя не за того.)

Николай положил салфетку на стол, развернулся к нему и небрежно ударил под дых. Вера с Майкой не заметили, как он это сделал, лишь обе вздрогнули, когда приставала упал мордой на стол, а Николай зашипел ему в ухо:

– Укроп, я с тобой баланду травить не буду. (Дурак, я попусту говорить не буду). Не поканала масть – закрой амбразуру и дуй на базу. (Не получилось – закрой рот и иди на место.) Это правило.

Зал затих в провокационном ожидании, приставале нельзя было снести обиду, он выпрямился, зарычав:

– Ну, ты, падло батистовое!..

Кулак Николай поймал, сжал со всей силы и вывернул кисть бандита к его плечу, приставала бухнулся на колени, заскрежетав от боли. Разумеется, бросить товарища два буйвола не имели права, ринулись на Николая. Женщины с визгом разбежались к стенам, Майка и Вера кинулись к черному ходу, через который вошли, но задержались, следя за дракой. Звякала посуда, летали стулья, отъезжали столы. На сторону Николая стали трое мужчин, но и противоположная сторона получила подкрепление из нескольких человек. Драка не продлилась долго, кто-то заорал во всю глотку:

– Теща! (Милиция!)

Потасовка прекратилась, как по волшебству. За считаные секунды столы и стулья очутились на местах, за ними расположились клиенты, будто ничего не произошло. Николай рванул к Вере и Майке, за ними увязался паренек, скрылись в коридоре, ведущем к черному ходу. Что бы ни было, а тех, кто бежит от «тещи», не сдадут – это тоже правило. Их выпустил швейцар, который перебежал к запасному выходу, зная, что кому-то неохота встречаться с милицией.

– Держи петуха, – протянул пятерню Николай парню, который стал на его сторону в драке. – Тебя как?

– Фургон, – пожал тот руку Николая. Фургон – это кепка с козырьком, значит, парню дали кличку за любовь к кепкам. – А тебя?

– Викинг. Ты-то чего деру дал?

– С тещей здороваться нет резона. У меня же поселуха (условное наказание), а намедни посол приходил, зовут на свиданку (приносили повестку, вызывают в милицию). Я тебя еще днем срисовал, здорово шары катаешь. А ты чего сбег?

– Привычка.

– Коль нужда будет, найдешь меня на байдане (на вокзале), спросишь любого спирьку (мальчишку), меня знают.

– Найду. Ну, бывай.

Николай подхватил под руки Майку с Верой и запел:

– О, голубка моя...

– Я не предполагал, в какой смертельный капкан лезу, – сказал Линдер. – Но тогда для меня страшнее было обвинение в убийстве Пахомова и Нюши...

Объявили посадку, самолет стал снижаться.

9

Арина вошла в палату, оперлась спиной о стену и наблюдала за Милой во время беседы с психиатром, не вникая в то, что говорила врач, ее интересовала несостоявшаяся мать. Признаков умственного расстройства, агрессивности или хотя бы нервозности не наблюдалось. Кроме одного: Мила Чибис упорно утверждала, будто умерший ребенок не ее. Подобного казуса в роддоме не случалось, Арина чисто из профессионального любопытства не могла отмахнуться от Милы, как отмахивались остальные врачи, мол, слегка тронулась, со временем пройдет. Младенцы, конечно, погибают, особенно у матерей, ведущих разнузданный образ жизни во время беременности, но никто еще не утверждал, что ребенка случайно перепутали.

– Я закончила, – сказала психиатр, поднимаясь.

– Подождите меня в кабинете, – попросила Арина. Она начала осмотр пациентки, измерила давление, прослушала сердце, легкие Милы, при этом непринужденным тоном говорила: – Ваше самочувствие удовлетворительное, через два-три дня мы вас выпишем, но вам необходимо...

– О каком самочувствии вы говорите? – перебила Мила.

– Я имела в виду общее самочувствие.

– Зачем же тогда меня пытала психиатр?

– Мы всегда приглашаем психиатра в подобных случаях, вы ведь получили травму...

– Послушайте... – Мила придвинулась к ней ближе. – Я вижу, меня проверяют, не сумасшедшая ли я. Но это был не мой ребенок, понимаете? У меня не будет к вам претензий, если мне отдадут моего, ведь не исключена ошибка. Со мной рожали еще две женщины, я допускаю, что нечаянно детей перепутали.

– Это невозможно, – мягко и вместе с тем убежденно сказала Арина.

– Да почему вы все так уверены? – слегка вскипела Мила. – Разве человек не может допустить ошибки?

– Может, – согласилась Арина, чтобы пациентка успокоилась. Однако та еще больше напряглась, упрямо наклонила голову и сжала челюсти. – Но не у нас. Когда рождается ребенок, ему на ручки надевают бирочки, где написано время рождения, число, фамилия матери. У нас с этим как нигде строго.

– Хорошо, поставим вопрос иначе. – Мила вышла из состояния сдерживаемого гнева, повела диалог с рассудочной холодностью: – От чего умер тот ребенок?

– Когда ребенок рождается с множеством патологий, он не выживает.

– А как мог не выжить мой сын? Беременность проходила прекрасно, у меня даже токсикоза не было. Все уверяли, что он здоров.

– Видите ли... – Ох, как трудно разговаривать с матерью! – Скрытые формы патологий очень сложно установить. Если вы настаиваете, я сделаю выписку...

– Я настаиваю.

Мила с минуту неприязненно разглядывала врача, было видно, чего ей стоило не выплеснуть миллион ругательств. Тем не менее для «тронутой» она великолепно владела собой, правда, выдвинула новое предположение:

– Вы исключаете и намеренную подмену?

– То есть... вашего ребенка отдали кому-то другому? – уточнила Арина. Мила не подтвердила абсурдное предположение ни кивком головы, ни глазами, она просто в упор смотрела на нее, не мигая. – Люди у нас работают давно, подозревать их в преступлении, простите, несправедливо.

Арина была уверена в том, что говорила, но, черт возьми, не сомневаются безнадежные тупицы. Что, если действительно произошел из ряда вон случай, замешенный на больших деньгах? Но кто захочет связываться со свекровью Милы? Экспрессивную даму Терезу успели неплохо узнать в роддоме за тот срок, что здесь лежала Мила. Нет-нет, любой другой ребенок – да, но не этот. И все же Арина посчитала нужным спросить не как врач, а как сочувствующая женщина:

– Скажите, почему вы так настаиваете, что тот ребенок не ваш?

– У вас есть дети? – озадачила она Арину.

– Пятилетний сын.

– Неужели вы не узнали б его среди других младенцев?

Да, это заблуждение, будто младенцы все одинаковы, тем не менее различить их крайне трудно, даже мамаши путают.

– Вы заметили на его теле какие-то приметы? – поинтересовалась Арина.

– Н-нет, – протянула Мила, ложась на кровать. Перемена в ней поразила врача, Мила успокоилась, даже улыбнулась. – Наверное, вы правы, я просто не хочу смириться... Да, вы правы. Больше не стану настаивать.

Одновременно она дала понять, что разговаривать на эту тему не хочет. Арина вышла из палаты, неторопливо направилась в кабинет. Шла и думала: почему эта женщина, метавшаяся по роддому в поисках сына, не желавшая слушать никаких доводов, неожиданно согласилась с ней? Неужели Арина так легко смогла ее убедить? Психиатр, в общем-то, успокоила:

– По-моему, Арина Валерьевна, причин для беспокойства нет. А ее утверждения... Поймите, сейчас море дурацких слухов о пропаже детей из роддомов, будто бы младенцев продают то приемным родителям, то на органы...

– О господи! Я такого не слышала. Наверное, мало телевизор смотрю.

– И не надо смотреть. Матери, проносившей девять месяцев ребенка, с трудом родившей, нелегко принять его смерть, она цепляется за любую бредовую идею...

– Я-то как раз понимаю, – не дослушала Арина. – Но ваш визит не бесполезный, Чибис смирилась с потерей... во всяком случае, так сказала.

– Искренне рада за нее.

Но Арина осталась в некотором недоумении.

Ехать всего ночь. Сон не приходил, а очень нужен – убил бы ночное время. В купе два пассажира похрапывали, тогда как Далила вертелась на полке, изредка выходя покурить в тамбур. А ведь хотела бросить курить, да только с такими событиями начнешь и к рюмке прикладываться. У Далилы устала спина от бессмысленного лежания, она накинула спортивную куртку и вышла из купе. Болтало страшно, но Далила добралась до тамбура, там стоял молодой мужчина пятьдесят шестого размера с круглой, как шар, головой без шеи и с бутылкой пива. Далила встретила его уже третий раз, не удивилась, что он не спит, сама мается. Она прижалась плечом к вагонной двери, прикурила от зажигалки. Холодно. Грохот колес бомбил уши и мозги.

Молодой человек допил пиво, открыл противоположную дверь настежь и выкинул бутылку. Далила невольно обратила внимание на то, что дверь так легко открылась.

– Закройте дверь, – потребовала она.

– Чего? – не расслышал он, двинувшись к ней.

– Дверь закро...

Внезапно парень схватил ее клешнями и резким движением потянул к выходу. Далила уцепилась рукой за ручку двери перехода из одного вагона в другой, зашипев ему в рожу:

– Ты больной?! Пусти...

А он, пыхтя и сопя, тянул ее к черному проему. Понял, что тетка держится намертво, сцапал за кисть руки и дернул. Далила, естественно, оказалась слабее. Не успела опомниться, как амбал кинул ее к выходу. К великому счастью, Далила не вылетела, а упала на спину, на лету схватилась за поручень одной рукой. Голову ее и плечи обдавало ледяным ветром. Когда поняла, что ублюдок не шутит, не пугает, а выбрасывает ее из вагона на полном ходу, разъярилась до звериного состояния:

– Ах ты, скотина!

Она боролась, собрав все силы, не отпуская поручень – ее спасение. Свободной рукой Далила уперлась ему в грудь, а он бил ее по лицу, одновременно выталкивая из вагона. Да она вылетит сейчас, как недавно вылетела бутылка пива! Расстегнулась блузка, внезапно амбал уставился на грудь Далилы, временно прекратив выталкивать ее. Неужто женская грудь поразила его воображение и он теперь начнет насиловать?

И вдруг!.. Далила увидела: ее кулак уперся в грудь придурка, а между пальцами зажата сигарета! И огонек не сбит, сигарета ярко тлела от ветра. Какой рефлекс сработал, почему не выпустила ее? Наверное, не выпустила потому, что до последнего не верила в происходящее. Когда негодяй протянул руку к шее Далилы, она воткнула сигарету ему в глаз.

– Воу-у-у!

Всего на мгновение он потерял способность к атаке, а ей хватило времени оттолкнуть его и очутиться у противоположной двери, где курила. Нет, чтоб сразу в вагон рвануть, поднять крик, позвать на помощь, но поздно пришла мысль. Амбал поднялся, прижимая к глазу ладонь, развернулся... Далила поняла: теперь он точно выкинет ее из вагона. Она вжалась спиной в угол, а он пошел на нее с яростным сопением. Далила шепотом, ибо голос куда-то делся, произнесла:

– Помогите... Помогите...

И когда он был уже близко, всего в метре от нее, она собрала оставшиеся силы, вложив их в обе руки, кинулась к нему с ревом, который оказался шипением. Далила протаранила негодяя, закрыв глаза, так бы и неслась вперед, но остановил ее удаляющийся крик. Она открыла глаза и едва не вывалилась в темный проем, однако, еще ничего не соображая, интуитивно вцепилась в поручни.

Секунда прошла, другая, третья... А может, это были не секунды, а минуты, но Далила поняла, что одна в тамбуре. Одна. А где тот, что выталкивал ее из вагона? Постепенно приходило осознание, что он-то как раз и выпал. А помогла ему выпасть... она! У Далилы подкосились ноги, она сползла по стене, если б не ледяной ветер, наверняка потеряла бы сознание.

– Господи... – прошептала. – Я же убила его...

Ее затрясло, затрясло так сильно, что зуб на зуб не попадал. Просто колотило, будто держалась за оголенный электрический провод. Все же удалось достать из кармана спортивных брюк сигареты. Далила щелкала зажигалкой, а огонек потухал и потухал. Она сообразила, что сидит возле раскрытой двери, с трудом поднялась на ватные ноги и захлопнула ее. Стало потише. Далила снова опустилась на пол и заревела. Она ревела долго и даже не смогла бы объяснить – почему. То ли от пережитого ужаса, то ли оплакивала смерть идиота и собственную вину, то ли от радости, что осталась жива.

После истерики наступает спад, внутреннее затишье, которое с полным основанием можно назвать пофигизмом. Если б сейчас пришел еще один идиот и решил выкинуть Далилу из вагона, вряд ли она оказала бы сопротивление. В таком состоянии она выкурила две сигареты подряд.

Неизвестно, сколько времени она бы еще так просидела, но поезд стал тормозить и наконец остановился. В этой почти нереальной тишине снова представлялась картина смертельной борьбы, оказавшейся фатальной не только для выпавшего амбала, но и для нее, ведь убила же. Убила сволочь и негодяя, но убила! Что она ему сделала? Почему он хотел выбросить ее? Далила вспомнила недавние события, произошедшие одно за другим. Настасья... Наезд на Далилу автомобиля... Глыба льда... И вот теперь... До сознания Далилы дошло окончательно:

– Боже мой... Меня же пытаются убить.

Она чувствовала полнейшую беспомощность, достала телефон, Игорь не отвечал. Он спит, надо звонить, звонить, пока не возьмет трубку. А к кому еще обратиться, кому она не безразлична?

– Далила, ты? – сонно произнес Игорь. – Что случилось?

– На меня напали в поезде.

А голоса нет, один шип да хрип.

– Что-что? Я не понял. Говори громче.

– Не могу, – на пределе голосовых связок сказала она, но голоса не появилось. Тогда стала разделять слова: – Игорь, на меня напали. В тамбуре. Меня хотели выкинуть из вагона...

– Выкинуть?! – наконец-то он услышал.

– Игорь, приезжай, пожалуйста, приезжай. Только на машине. Игорь, я боюсь. Я, кажется, убила человека. – И снова разревелась.

– Сейчас выезжаю. Не бойся. Где тебя найти?

– Буду на вокзале в зале ожидания.

– Я выезжаю. Жди.

Поезд медленно, тягуче скрипя колесами, тронулся.

Арина сделала утренний макияж, засмотрелась в зеркало, но не на свое отражение, а вообще. Настроение неважное, косметика его не скрыла. Мама позвала завтракать, Арина очнулась, пришла на кухню, вяло принялась за гречневую кашу с молоком. Завтрак проходил в молчании, мама спросила:

– Ты неразговорчивая, неулыбчивая. Что-то на работе?

– Да так... – кисло протянула Арина, вздохнула. Она и сама не понимала своего состояния. – У нас родила богатыря одна женщина, ребенок не выжил. Кстати, крупные дети должны не гордость вызывать, а опасения. Так вот, мамочка утверждает, что умер не ее ребенок. Высказала абсурдную мысль, будто сына перепутали, а потом и вовсе такое несла, что у меня голова пошла кругом.

– Что ж она несла?

– Якобы ее сына намеренно подменили мертвым ребенком. Как тебе?

– Ого! А что, такое бывает?

– Мама, это чушь! Ну кто, скажи, решится на подмену? Ты не видела ее свекровь. Цветущий кактус. Выглядит потрясающе, а характер... одни колючки! Она обещала нам устроить проверку квалификации. Ну кто, зная эту фурию, захочет связываться с ней?

– Да не переживай ты.

– Хм, – усмехнулась Арина. – Просто неприятно.

– Воспитательница жаловалась на Петьку, говорит, перецеловал всех девочек в детском садике.

– Ух ты! – рассмеялась Арина. – Настоящий мужик растет.

– Угу, как его отец, – нахмурилась мама. – Иди, все будет нормально с твоей мамочкой.

Далила приехала рано утром, выбрала в зале ожидания кресло. Здесь людно, никто не решится ее убить. Чувство, что за ней ведут наблюдение, не проходило, она затравленно озиралась. Какие там астральные силы! Это обыкновенные люди, или необыкновенные, ведь убивать могут только ненормальные (по ее мнению). Но от данного факта не отмахнешься, он очевиден. Несколько раз звонил Игорь, она просила его ехать осторожно по скользким дорогам. Иногда покупала кофе в буфете, чтоб согреться. Дрожь не проходила. Это было самое тягостное ожидание в ее жизни, время уже подползло к часу дня. О, какую радость она испытала, увидев Игоря. А сил встать ему навстречу не было. Он присел рядом, заглянул в напуганные глаза:

– Далила, объясни толком, что произошло?

– Давай сначала устроимся в гостинице? – хриплым шепотом предложила она. Голос пока не вернулся.

– Ты не у зятя остановишься?

– Нет. Теперь нет. Но это потом... потом объясню.

– Идем, – взяв вещи, сказал Игорь.

В двухместном номере он выслушал невероятный рассказ о нападении в тамбуре, надолго задумался. Далила занервничала. Почему он молчит – не понимала. Игорь должен что-то сказать, как-то успокоить, за этим Далила позвала его. Неужели не верит или сомневается в том, что кому-то приспичило ее укокошить? После длительной паузы она напомнила:

– Убили Настасью, а должны были меня... Ты и теперь будешь отрицать, что это так?

– А причины? Ну хоть самые невероятные? – Далила пожала плечами. – Они должны быть.

– Понимаю. Причин нет. Подозреваемый есть. Роман.

– Не знаю, что тебе сказать... Роман? Если на тебя было четыре покушения, то это выглядит заказным убийством, так?

– Разумеется.

– За такие убийства платят. И платят много. У твоего мужа есть деньги, чтоб заплатить киллеру?

– Откуда я знаю! Думаешь, он меня посвящал, сколько получает? Это я, как дура, все в семью тащила, а он скирдовал, выдавал с гулькин нос и отчета требовал, куда потратила. Но раз Рома – директор паршивой обувной фабрики, думаю, деньги у него есть. Уж кто себя не обидит, так это директор.

– Надо написать заявление в милицию.

– Ой, меня засмеют, – не согласилась она. Подумала, и в глазах ее блеснули слезы страха. – А что говорить про того... в поезде? Я же убила его.

Она расплакалась, Игорь обнял ее, утешая:

– Ну-ну, Далила. Неизвестно, погиб он или в сугроб упал. Вдруг выжил, а? И потом, ты же оборонялась...

– Да? – взвилась она. – Попробуй докажи это в наших дерьмовых судах! Нет, Игорек, не стану писать заявление. С Романом сама разберусь.

– И сделаешь ошибку. Он другого киллера наймет.

– Пусть попробует, змей, – разъярилась Далила. – Я его по пояс в землю закопаю, а от пояса краской покрашу!

– Когда навестишь Милу?

– Я вообще теперь думаю, что мне не нужно видеться с ней. Ты разве не понял – за мной следят. Вдруг и на Милу нападут?

– У тебя отсутствует логика. Ты подозреваешь Романа, но разве он станет убивать свою дочь? Это первое. Второе: приставленный к тебе киллер выпал из вагона, его нет в этом городе, следить за тобой некому.

– Верно. – До нее дошло, что бояться нечего.

– Ну у тебя и лицо... – покачал он головой.

– Что с ним? – Далила метнулась в ванную, глянула на себя в зеркало и разозлилась. – Вот сволочь! Испоганил мое красивое лицо! Как я такая покажусь Миле? И вообще, как ходить с этими синяками?

– Скажешь, попала в небольшую аварию, – показался в дверном проеме Игорь. – Я куплю в аптеке примочки.

– Уговорил, пойду. Но не сегодня. Меня трясет после всего...

10

Надо сказать, совсем не жарко. Ветер. Вячеслав ходил по берегу, пока старик отдыхал, все же возраст взял свое. От Майами ожидал большего. Пустынные пляжи похожи на последствия цунами: накрыло волной и всех смыло. Зато таких длинных волн Вячеслав никогда не видел или не обращал внимания раньше. По сравнению с порывистым ветром они катились лениво, тяжело и, только врезаясь в берег, обретали мощь и скорость.

Побродить наедине с собой под рокот волн, брызги которых попадали на лицо, без спешки подумать, – редкая роскошь, Вячеслав не помнил, когда последний раз позволял ее себе. Дома случалось такое. Особенно на рыбалке, хотя поплавок на глади воды его не занимал никогда, как и улов. А посидеть ранним утром в лодке, отрешившись от всего, ни о чем не думать, лишь созерцать – любил. Но сейчас Вячеслав думал: зачем старик Линдер рассказывает ему свою биографию? Обычно люди стремятся забыть тяжелые периоды, особенно благополучные люди, каким является Николас Линдер ав Сварто. И не было ответа. Но тут позвонил господин Линдер, сообщил, что ужин заказал к себе в номер. Поднимаясь в лифте, Вячеслав поймал себя на том, что распухает, видя, как вокруг него вертится обслуга отеля, уже кажется, что так было всегда. Чертовски приятно, когда тебя облизывают, словно ты особь королевских кровей.

– Я на свой вкус выбрал блюда, – сказал Линдер, садясь за стол. – И заказал водку. Любите водку?

– Какой же русский не любит водку? – потирая руки, произнес Вячеслав с улыбкой. Немного раздражал бой (черный, как уголь). Вячеслав предложил, кивнув в сторону афроамериканца: – Господин Линдер, давайте отпустим этого? Если что, я смогу и налить, и нарезать.

– Вы так думаете? Я согласен.

Бой не сразу убрался, сначала зажег пять свечей в канделябре, и сделал это неторопливо, ответственно, потом плавно покинул апартаменты. Вячеслав налил водки, чокнулся с Линдером и вытаращил глаза: старик коротко выдохнув, хлопнул рюмку одним глотком. И не поморщился. Вячеславу все больше нравился Линдер и своей простотой, которая при этом не позволяет собеседнику переступить границы, и трогательным рассказом, и жизненной силой, которая угадывалась даже в его возрасте.

– Чтобы не подвергать Веру опасности, я попросил ее пожить у родителей, – между тем рассказывал Линдер. – Но ей неловко было объясняться с ними, она устроилась у Майки, там мы и встречались. А Фургон оказался байданщиком, вокзальным вором. Мастер был на все руки. Работал и с росписью – резал одежду, и по тихой – у зевак обчищал карманы. То один, то отверталой – то есть во время кражи отвлекал внимание жертвы. Он был с хорошими человеческими задатками, с доброй душой, да и внешне симпатичный – высокий, только худой, с темными каштановыми волосами и живыми серыми глазами. Но бесшабашный. Босяк, одним словом. Я прикинулся поляком, на воровском жаргоне это вор-одиночка, подружился с Фургоном, а как подступить к нему с расспросами, не знал. Однажды прогуливались по городу перед ноябрьскими праздниками, кругом кумачовые флаги, музыка из репродукторов, Фургон с барышнями заигрывал, а я озабоченно хмурился. Заглянули в «Гильдию» – это ж святое дело, деньги у меня уже водились, наловчился шары катать, но и проигрывал. Выпили водки...

Фургон заметил:

– Викинг, чего в рот воды набрал?

Николай уложил локти на стол и свесил голову:

– Мне нужен шварц-вайс (бланк паспорта). Не знаешь, где достать?

– Ты разве нелегал (без документов)?

– Да нет, с этим пока тип-топ. – Николай выдержал многозначительную паузу, так ведь и шел он ва-банк: сдрейфит Фургон, придется искать другой путь. – Ладно, скажу. Подставили меня крупно, Фургон. Как бы не пришлось нитку рвать (бежать за границу).

– Иди ты! – ужаснулся тот. – И кто падлой поработал?

– Не знаю. Искал паскуд, да не нашел. Я ж человек здесь новый, считай, никого не знаю.

– Как подставили-то? – Фургон придвинулся ближе.

– А ты никому не дунешь (не выдашь)?

– Не задышу! Воркуном не работал и не буду. Хочешь, побожусь?

Николай налил водки в рюмки, выпил, за ним хлопнул свою рюмку Фургон, зажевал куском селедки с луком и приготовился слушать.

– У меня был друг... – начал Николай. – Профессор, между прочим.

– По чем бегал (какими кражами занимался)? – заинтересовался Фургон, так как большую часть «образованных» воров знал лично, а «профессор» на фене и есть образец воровской образованности.

– Настоящий профессор, – ухмыльнулся Николай. – Ученый букварь, с моим отцом дружил. Когда я вернулся из лагеря, он меня пристроил, в общем, решил я начать новую жизнь. Однажды засиделись мы у него, он пошел проводить меня, я вышел на клеть, а меня абакумычем погладили (ломом ударили). Очнулся в квартире, а профессор... Его посадили на пику, домработнице повесили галстук (профессора зарезали, домработницу задушили). А мне финак в руку сунули. И выходит, Фургон, я их...

– Уфф! – отер пот волнения тот. – И чего дальше было?

– Ну, я ж понимаю, что к чему. Пальчики свои стер, кровь свою смыл и ушел. Мусорки все одно докопаются, что я там был, а мне неохота за чужую работу к стенке стать.

– Взяли чего у твоего профессора?

– А как же. Маклаки (скупщики краденого) есть в городе?

– А то! Я с ними не якшался, не тот у меня профиль. Узнать?

– Узнай. Скажи, Фургон, кто по мокрухе ходит?

– Спросил бы про нашего брата, я б разложил. А эти на себя фонарь не цепляют, Викинг, летают шепотом, собираются в банды, куда босяков не берут. Но чтоб хаты брать с мокрухой... это конченые.

– Что насчет шварц-вайса?

– Есть один, мастырит любые предъявки, добудем. – Фургон вдруг раскрыл глаза, на устах его заиграла улыбка. – Мать честная! Сам Кобыла пожаловал.

Николай повернул голову назад, но входящих или стоящих не увидел.

– Сидит у окна, – подсказал Фургон. – Ну, бритый шилом.

У окна сидел представительный мужчина лет пятидесяти в хорошем костюме, полноватый и важный. Если б не лицо, испещренное оспинами (потому и бритый шилом), то сошел бы он за большого артиста, а то и начальника. За одним с ним столом находилась красотка – брюнетка с черными глазами и бровями, с утонченными чертами удлиненного лица, в декольтированном платье и в украшениях. Кобыла что-то говорил ей, однако взгляд ее блуждал со скукой по залу, ни на ком не останавливаясь.

– Кто он? – полюбопытствовал Николай, разливая водку.

– Аристократ (авторитет). Ювелир (ворует драгоценности). По фикосным бандам тоже бегает (грабит ювелирные магазины), видать, вернулся с гастролей. Суды вершит, коль спор возникнет, его слово – все. Вот с кем тебе надо слиться. У него-то есть маклаки, которым цацки сдает.

– А с ним кто?

– Сонетка. Видал, витрина (грудь) какая у нее? Она фартовая (своя), но не блатная. Поет в кабаке. Не в этом, а там, куда большие люди ходят.

– Варюха (любовница) Кобылы?

– Вроде того. А вообще-то у нее свой норов.

– Как же с ним поздороваться? – задумался Николай.

– Пошли ему пузырек, а меня он знает. Если настроение есть, кликнет нас.

Николай подозвал официанта. Сидя спиной к Кобыле, он по выражению физиономии Фургона определил, что шампанское доставлено по адресу. Вскоре приятель приподнял зад и слегка поклонился, а потом и вовсе убежал, бросив:

– Зовет.

Ни разу Николай не повернулся, чтобы посмотреть, как там идут дела, а зудело хотя бы мимоходом пробежаться глазами по столику, мол, где ты, друг мой верный Фургон? Судя по уважительному тону Фургона, Кобыла не мокрушник, да и специализация у него изысканная, требующая высокого мастерства и умения ходить по лезвию бритвы, не станет он мараться. Кобыла – то, что нужно Николаю. Он ведь где-то сбывал золотые вещи, а не всякий скупщик имел в кармане деньги, чтоб купить даже по дешевке краденое золото, потом выгодно его сбыть. Николай придумывал причину – зачем ему скупщик краденого, а причина должна выглядеть убедительно. Врать, будто он имеет желание цацки сдать, не годится – где их возьмет? Прибежал Фургон:

– Идем, тебя Кобыла зовет.

Вблизи Николая поразили глаза Кобылы, словно остановившиеся. В них не менялось выражение, возможно, такое впечатление создавали расширенные зрачки, закрывавшие радужную оболочку. Он улыбался, прищуривая глаза до узких щелочек, так что понять, как он относился к той или иной фразе, было нельзя. Но истинного удивления достойны оказались манеры Кобылы, будто он не шопенфиллер (грабитель ювелирных магазинов), а граф по рождению. Что бы ни делал – водку пил или ел, курил или вытирался салфеткой, – в каждом движении чувствовался аристократизм... если б не феня, которая слетала с его губ изящно и легко.

Другое дело Сонетка. Несмотря на явную скуку, лицо ее находилось в ленивом движении: то она приоткрывала рот, накрашенный темной, почти черной помадой, то закусывала губу, то двигались ее брови, то чему-то улыбалась. Жеманного кокетства Николай не заметил, Сонетка поглощена была собой, реагировала на свои мысли, так казалось. Но когда она останавливала на нем влажный взгляд, ему становилось не по себе. Сонетка, словно ядовитая змея, заползала внутрь и пока только разглядывала, что он там хранил.

Николай прикинул – ей лет тридцать, держалась она уверенно, значит, в этой среде как рыба. Да и не дадут кличку кому ни попадя, правда, легкомысленное прозвище ей не подходило, она тянула на жену крупного начальника. Николай скосил глаза, изучая аккуратные ноготки Сонетки, покрытые кроваво-красным лаком, примерно таким же по цвету, что и обломок ногтя на кофте Нюши. Ноготки не были длинными, всего лишь выступали за кончики пальцев заостренными концами, странно, что такая шикарная фря не отрастила их. У той женщины, что побывала в квартире Пахомова, ногти, судя по обломку, намного длиннее, настоящие когти. Опять же: она наверняка их срезала, за это время ногти отросли бы как раз до этой длины. В сущности, внезапные подозрения Николая пустые, Кобыла мокрушничать не станет, нет. Следовательно, Сонетка не могла принимать участия в грабеже с убийствами.

За знакомство выпили, Кобыла откровенно присматривался к новичку, слушал внимательно Фургона, к которому относился с покровительственным снисхождением, к тому же Николай мало говорил.

– Значится, ты поляк, – проговорил Кобыла, медленно жуя. – А руки-то выдают пролетарское дело.

Действительно, ручищи у Николая никак не барона. А у Кобылы кисти длинные и холеные. Такие тонкие пальцы Николай видел у музыканта в лагере, который на длинной доске нарисовал клавиши фортепьяно и все свободное время – а его практически не имелось – тренировался, якобы играя. Николай отметил наблюдательность Кобылы, но не сконфузился:

– А я завязал. На стройке работаю.

– М! – Это «м» ничего не означало, а ведь работающий вор вызывал презрение у своих. – Что ж ты тут делаешь, раз завязал?

– А я развязал, – ответил Николай, ничего не объясняя более.

– Чтоб навести мосты для третьей хаты (для милиции)?

– Да ты что, Фан-Фаныч! – вытаращил наивные глаза Фургон, обратившись к Кобыле с наивысшим уважением. – Я ж его знаю! Викинг без размена восемь лет отбухал, кто ж с таким багажом на третью хату бегать будет?

– Сопло захлопни, Фургон, – ласково сказал Кобыла. – Сдается мне, что Викинг твой по бездорожью чешет (говорит неправду).

– А мне плевать, что ты думаешь, в долю к тебе не падаю, – усмехнулся Николай, гоняя языком папиросу из угла в угол рта. – Я сам по себе.

– Мы все сами по себе, а все ж одной веревочкой повязаны, – философски заявил Кобыла. – Ты наливай, Викинг... Кликуха у тебя знойная.

– Холодная, – наливая даме шампанского, а мужчинам водку, сказал Николай. – В детстве дали. Наверное, потому, что отец мой принадлежал к роду финляндских баронов.

Не хвастал Николай, нет. В то время выпячивали свою принадлежность исключительно к пролетариату, дворянское происхождение являлось хуже знака сатаны. Говоривший открыто о своих корнях позиционировал себя как бесстрашного и, естественно, не любившего строй человека. Разумеется, воровская среда особая, им что та власть, что эта, а все же доверие вызовет тот, кто имеет на нее зуб. Такой, по убеждению хануриков, не побежит доносить в «третью хату».

– А чем докажешь, что ты из бывших? – спросил Кобыла, не придавая значения вопросу. Он разговаривал так, будто предмет разговора неинтересен.

– В анкетах погляди, – пожал плечами Николай, давая понять: тебе надо – узнавай, а я доказывать не собираюсь.

– Ты приглядись к нему, – промурлыкала Сонетка, обжигая Николая черными глазами. – Авось сгодится.

– Не лезла бы ты, душечка, – нежно улыбнулся ей Кобыла, а Николаю сказал: – Лады, Викинг. Сказал слепой: побачим, что ты за птаха.

На этом «деловой» разговор закончился, Николай решил не торопиться с расспросами о скупщике золота – Кобыла осторожный, неизвестно на что способный. Осторожным был и Николай, поэтому редко захаживал к Тарасу. Но в ту ночь зашел, рассказал о знакомстве.

– Кобыла... Ммм! – А «м» Тараса означало: Кобыла – сила. – Ферапонт Кобылякин – ас высшего пилотажа, вор по призванию, сидел мало. Взять Кобылу с поличным – наша покуда несбыточная мечта. Работает чисто, истинно ювелир. Если попадает в дом, ничего не берет, кроме драгоценностей. Его почерк хорошо нам знаком. В прошлом году две кражи совершил, определили точно, что это он, а улик никаких. Один Кобыла видит сквозь стены и шкафы, у него нюх особый. Знаешь, где прятали пострадавшие ценности?

– В сортире? В бачке?

– Хм! Одна закапывала их в кадку с фикусом. А второй пострадавший держал в железной банке из-под чая на кухне. Кобыла нашел, от него не спрячешь. Особый знак работы Кобылякина – оставляет деньги. Сколько б ни просилось в руки, а он оставляет. Брезгует.

– Меня не он волнует, а возможность найти дорогу к убийцам Пахомова.

– Да, он может вывести на них. Сам на мокрое не ходит, но это пока. Случись нечаянный свидетель – Кобыла его пустит в расход. А мокрушников знает, хотя не уважает. Викинг, учти: Кобыла не так прост, чтоб довериться первому встречному, он обязательно устроит тебе проверку. Смотри не влипни.

Ничего не сказал Николай по поводу возможной проверки, решив про себя, что выдюжит любые испытания.

– Как там с моим делом? – поинтересовался.

– Сам видишь: ты на свободе. Но не радуйся.

– Понятно.

Он отбросил окурок и ушел в комнату Веры. Бесшумно разделся, думая, что она спит, осторожно прилег, а Вера вдруг прижалась к нему – теплая и пахнущая детством – она всегда пахла детством.

– Не спишь? – прижал ее к себе Николай.

– Не-а. Почувствовала, что ты вот-вот придешь, и проснулась. Колька, а давай сбежим куда-нибудь в тайгу? Будем жить одни, там нас не найдут.

– Эх, Вера, Вера... Тайга, конечно, большая, есть непролазные места. А и там люди ходят, все больше плохие, с ними лучше не встречаться. Были случаи, когда одиноких жителей тайги съедали беглые.

Вера ахнула, ужаснувшись, крепче прижалась к мужу. Он целовал ее губы и думал: будет ли еще их целовать?

А через пару дней его разыскал Фургон, встретил после работы:

– Кобыла зовет.

– Что так?

– Дело есть, а какое – не сказал.

Кобыла ждал их в квартире Сонетки за накрытым столом. А квартирка-то неплохая, большая, из двух комнат. Одет был Кобыла по-домашнему – в атласный стеганый халат, пригласил гостей разделить трапезу. И долго тянул жилы пустыми рассуждениями о том, что водку лучше закусывать не соленым огурцом, тем более не селедкой, а черной икрой, которая гасит жжение во рту и обволакивает его смачностью.

– Содержательная тема, – покривил губы в улыбке Николай, больше глядя на Сонетку, стоявшую за спиной Кобылы в красном (тоже домашнем) одеянии. И почему-то подумал, что от этой женщины жди беды. – Зачем позвал?

– Ты, Викинг, несешься вскачь. Артиллерию (блох) ловишь, что ли? Я покуда присматриваюсь к тебе. Вон Фургон, не всю ж ему жизнь по карманам на байданах тырить, пора академию проходить.

– Так ты опытом с ним собрался делиться? – усмехнулся Николай.

– Поделюсь. Я добрый.

У Фургона засветились глаза счастьем: сам Кобыла в подмастерья брал!

– Мне вроде твоя академия ни к чему, – сказал Николай.

– Хочу поглядеть, на что ты способен. Человек ты новый, а к нам затесался, кто ты, откуда – никому не ведомо. Мастерство покажешь, будешь гулять по свободе, ни одна шваль к тебе не пристанет, это я говорю.

– А я с приставалами по-своему воркую.

– Не о тебе сказ, Викинг. О нашем спокойствии. Пойдем вместе на дело, там и погляжу, чего можешь.

– А не подставить ты меня задумал?

– Викинг, не лепи горбатого (не оскорбляй), – заступился за Кобылу Фургон. – У нас правила такие.

Николай попал в щекотливое положение. Отказаться нельзя, должен пройти проверку, а согласиться – крупным преступлением пахнет. Тарасу не расскажешь, он, как честный человек, обязан будет предотвратить преступление, тем более что мечтает сцапать Кобылу с поличным. А что за проверка? Как ему придется доказывать свое умение?

– Моя доля? – Николай еще раздумывал, как ему быть.

– Двадцать процентов. Фургон на шухере постоит, по молодости ему и десяти хватит.

– Не густо, – опустил уголки губ вниз Николай.

– Так это за риск, – Кобыла прищурился. – За мой риск.

Николай предположил, что следует поторговаться, жадность – качество не последнее в воровской среде, он и накинул себе еще десять процентов, а сошлись на двадцати пяти исключительно «из уважения».

– Что за дело? Где и когда? – спросил он.

– Квартирка одна есть. Директор продовольственной базы ворует побольше нашего, а дубы (деньги) меняет на камешки. Завтра в десять. Его не будет. Лишнего не берем, мы не мародеры, а только то, что отнято у трудового народа.

Трудовой народ ложился спать с петухами и курами, да и вообще с наступлением темноты люди старались попрятаться по домам и носа оттуда не высовывать. Когда встретились, и тогда Кобыла не сказал, что предстоит делать Николаю. Молча дошли до старинного особняка, расположенного в запущенном саду за ржавой оградой.

Двухэтажный дом, выстроенный в стиле классицизма, имел парадный вход, но в таких домах обязательно был и черный ход. Вошли через парадный, Фургона оставили на лестнице, предупредив, чтобы не курил, а Кобыла с Николаем поднялись на второй этаж. Впервые шедшему на дело Николаю, который подавлял волнение, не зная, чего ему ждать, казалась странной неторопливость Кобылы. Ведь чистить квартиру следует в считаные минуты – это и без воровского опыта ясно. Но «ювелир» поднимался так, будто шел в гости на ужин, потом – опять же не спеша – он сделал небольшой массаж пальцев перед дверью и достал набор отмычек.

Началась работа. Замки несложные, но, когда их три штуки, время словно останавливается, а каждый посторонний звук вырывает сердце из груди. Кобыла работал спокойно, только по струям пота на висках можно было догадаться, что он тоже волновался. Настал миг, когда он распахнул дверь и улыбнулся, кивнув – заходи. В квартире Николай незаметно и с облегчением вздохнул, но тут его огорошил Кобыла:

– Ну, давай, Викинг, говори, коль ты вор, где лежат цацки?

Откуда ему знать? А надо выкручиваться. Импульсивно заработала память, возвращая его в лагерь, где заключенные держались группами по интересам. Ханурики часто друг перед другом бахвалились, мол, я нашел деньги там-то и там-то, а я вообще выудил их оттуда-то. Следует осмотреться, представить хозяина дома по обстановке, прочувствовать его, влезть в его шкуру и мыслить, как он. Николай прошелся по большущей комнате, заставленной старинной мебелью до тесноты. И беспорядок кругом. Неряшливость – не главная черта в данном случае. Беспорядок значил – хозяин квартиры человек бессистемный, тайник должен быть под рукой и в самом непредсказуемом месте. В ящиках бюро рыться бесполезно, богатств там не хранят. Николай подошел к каминной полке, наклонил гипсовую Венеру, но дыры в основании не было. Он, по-прежнему присматриваясь к предметам, заглянул за картины в поисках тайника, остановил взгляд на мягких креслах. Их было три, два стояли по сторонам этажерки, наверху которой возвышался бюст Сталина, а третье, накрытое пледом и с подушками, стояло в углу за диваном. Николай осмотрел дно бюста, потом указал на кресло в углу:

– В том седалище погляди.

Сбросив плед, Кобыла сначала нежно ощупал пальцами кресло, словно врач пальпировал живот больного, потом отрицательно покачал головой. Николай двинул на кухню, там осматривал банки с сахаром, пшеном, чаем. И Кобыла изучал всяческую тару на шкафах. Золото и бриллианты лежали в старом термосе, «ювелир» пересыпал все в холщовый мешочек, говоря:

– Знаешь наше дело, Викинг, знаешь. По моим данным, это не все. Ты осмотри здесь, а я там пошарю. Гроши не бери.

Николай не уловил подвоха. Когда же, осмотрев даже печь, вернулся в комнату, Кобылы там не было. Он бросился к выходу, а дверь заперта.

– Не дыши, Викинг, народ поднимешь, тебе это ни к чему, – тихо сказал за дверью Кобыла. – Сабля (дверь) подперта ломом, я его сюда сам притаранил. Есть десять минут, по окончании этого времени приедут мусорки, я вызову их. Если ты вор, то выберешься, а попадешься – не вздумай стукнуть.

Николай покрылся липкой испариной. Куда в первый момент бросаются, попав в ловушку? К окнам, разумеется, в крайнем случае, их можно выбить и вылететь на волю. На окнах стояли чугунные решетки. Николай кинулся к камину – и через трубу не вылезти: каминная шахта сужалась вверху. Камин старый, большой, Николай увидел, что на выступах изнутри можно какое-то время продержаться. Однако милиция наверняка заглянет сюда, значит, это не выход. Так что же делать? Вспомнил, что в таких домах имеются отдушины, а за отдушиной большие вентиляционные шахты. Николай кинулся на кухню, нашел решетчатое окошко у потолка, небольшое, но гораздо крупней, чем в многоквартирных домах, выстроенных после войны. Подставив стул, он заглянул за решетку – ничего не увидел. Тогда схватился за прутья и стал вырывать решетку, прикладывая все силы. Вырвать оказалось несложно, сложно пролезть через квадратное отверстие. Тут хоть уменьшись до размеров лилипута! А какой выход? Никакого.

Николай снял пальто и пиджак, кинул в шахту, затем сдвинул буфет к отдушине, таким образом закрыл осыпавшуюся на пол штукатурку, да и квадратный проем снизу стал незаметен. Николай залез на самый верх буфета, просунул ноги – пролезли. Затем развернул тело по диагонали и стал протискивать в шахту, главное – чтоб пролезли бедра и плечи. С невероятными усилиями получалось. Остались плечи...

На лестнице раздался шум, значит, милиция приехала. Николай схватил решетку, лежавшую на буфете, слегка согнул ее, чтобы поставить на место. Еще несколько нечеловеческих усилий – он влез в шахту, которая оказалась тесноватой для него, влез, порвав рубашку и ободрав плечи до крови. Упираясь сапогами в неровную кирпичную кладку, он вставил решетку, слыша топот ног. В последний момент Николай пригнулся, пряча голову. В кухню влетели двое.

– Нет здесь никого, – слышал переговоры.

– Через окна не сбежишь... Не похоже, что здесь побывали грабители, в вещах не рылись, а замки открыты. Посмотрите камин.

– В камине никого. Может, второй выход имеется?

– Нету второго. Видно, ушли или кто-то пошутил.– А вентиляция?

– Да кто ж туда пролезет?

– Ладно, квартиру опечатаем, хозяин вернется, узнаем, что унесли.

В наступившей тишине Николай откинул голову назад и шумно дышал, облизывая пересохшие губы. Почувствовав безопасность, он посмотрел под ноги, внизу покоилась груда щебня и кирпичей, значит, через низ не выйти. Карабкаться по кирпичной кладке вверх не было сил, остался тот же выход. Вылезти оказалось почему-то сложнее, Николай ободрал уже не только плечи, но и спину. Когда спрыгнул с буфета и посмотрел на проем отдушины... ему чуть не стало дурно: как он туда пролез? Поистине: жить захочешь – превзойдешь себя.

Он выпил стакан воды, потом второй, вставил решетку и на цыпочках подкрался к двери. Тихо. Николай толкнул дверь, бумажная лента, которой опечатали ее, порвалась, он выскочил на улицу. Только глотнув свежего, морозного воздуха, Николай почувствовал спад напряжения. Но мысль, что его подло подставили, привела в ярость. Он помчался к Сонетке, где, думал, потешался над ним Кобыла. Шел в порванной рубашке (пиджак и пальто остались на дне вентиляционной шахты), не чувствуя мороза, шел, скрежеща зубами и сжимая кулаки.

11

За ночь страхи Далилы уменьшились, но кто придумал зеркала? Увидела себя в зеркале и вконец расстроилась: скула опухла, нижняя губа разбита, глаз кровавый. Одно дело синяк на заднице – его никто не видит, а лицо – это афиша человека. В общем, вид законченной алкоголички, которую колошматили собутыльники.

– Лучше б он меня убил, – стонала Далила.

День она провела в номере, делая примочки, а в сумерках, чтобы не так видны были увечья, Игорь отвез ее в больницу. Он же купил очки с затемненными стеклами, да разве они скроют этот кошмар? Зять ждал тещу возле входа, Далила его расцеловала, словно он родной и ненаглядный, а Серафим начал с бестактности:

– Кто вас побил?

– Почему обязательно побил? – громко возмутилась теща, входя в больницу. – Как синяк, так только от кулака? В аварию попала.

– Вы после больницы к нам поедете?

– Нет, – замялась она. Впрочем, почему ее должно смущать присутствие Игоря? Она свободная, наличие мужчины в ее жизни естественно и никого не касается. – Мы остановились в гостинице. Серафим, у меня просьба: не говори Миле, что я приехала с Игорем.

– Не скажу. А вы пообещайте, что сегодня же поедете к нам на ужин, моя мать ждет вас.

– С такой ро... с таким лицом?

– Что в этом страшного? – он недоуменно взглянул на нее, остановившись у двери палаты. – Мама не ханжа, кстати, авария со всяким может случиться. Вот палата Милы, она лежит в одноместной.

– Можно я с дочерью наедине побуду?

– Конечно. Я подожду здесь.

Мила встретила мать спокойно, точнее, вяло, впрочем, она не эмоциональна. В отличие от родительницы, дочь удивительно закрытая девочка, в папочку. Далила выуживала из сумки апельсины, бананы, шоколад, курицу (купленную в буфете гостиницы), две банки красной икры для восстановления сил. При этом у нее что-то падало на пол, она поднимала, тут же роняя другое, в общем, суету мать привнесла дикую.

– Да сядь ты, ради бога, – сказала Мила. – Потом разберусь с продуктами. Скажи, с кем ты подралась?

Как интересно заданы вопросы на одну и ту же тему. Зять спросил, кто ее побил, Мила решила, что мать обязательно подралась.

– С твоим отцом, – не моргнув глазом, сказала Далила.

– Так я и поверила. А что у тебя с голосом?

– Простудилась.

– Где папа?

Тоже интересно, почему Мила спрашивает о папуле?

– Мы в разводе три года, – напомнила Далила. – Странно, что ты забыла.

– Странно, что ты еще не помирилась с ним. Прожить всю жизнь и... не понимаю. Отец тебя боготворит до сих пор.

И это говорит взрослая женщина! Если б не тяжкие обстоятельства, свидание закончилось бы ссорой.

– Вы с отцом любите меня воспитывать, а я трудно– воспитуемая, – обратила все в шутку Далила. – Как самочувствие?

– Неважно. Хотя физически сносно.

– Мила... – Черт знает, как утешить, когда перед тобой закрыты двери! – Я знаю, как тебе тяжело... И не знаю, как помочь.

– Да никак.

Ни слез, ни жалоб. А надо выплакаться, выговориться, потому что со слезами часть боли выходит, но дочь другого склада, эта черта у нее не от отца, но и не от матери. Нажимать на нее, как это умеет Далила, мол, ты ничего не исправишь, возьми себя в руки, – сейчас недопустимо, должно пройти время. В сущности, Мила держит себя в руках, а Далила первый раз очутилась в положении, когда все слова кажутся пустыми.

– Я могу побыть здесь, – только и предложила она. – Буду приходить каждый день... до вечера сидеть у тебя.

– Мама, ты ведь работаешь, а я не лежачая больная, мне уход не нужен. Меня обещали скоро выписать.

– Тебе не нужна моральная поддержка?

– Поддержка есть, Серафим почти все время проводит у меня. Поезжай домой и подлечи синяки. Не волнуйся, я в норме, правда.

Не получилось разговора по душам, собственно, другого Далила и не ждала. И подумала, что Мила не хочет находиться на глазах у кого бы то ни было, сейчас ей необходимо наедине с собой пережить горе. Наверное, так бы поступила и Далила, поэтому она вскоре попрощалась с дочерью, пообещав приехать позже.

Мать сменил муж. Он сел на край кровати, взял руки Милы в свои ладони, наклонился к ней, уткнувшись в плечо, и просидел молча до самого ухода. Именно молчаливое участие ей было необходимо, к тому же участие мужа. Конечно, они обменялись несколькими фразами, но и без них Мила чувствовала его понимание и любовь.

Когда он ушел, она достала из тумбочки баночку с водой, где растворила таблетки, проверила, поболтав банку, не осталось ли кусочков. Мила знала, что врачи будут отрицать факт подмены ребенка, но у нее есть способ все выяснить. Шприцем она набрала раствор, воткнула иглу сверху пакета с соком, выпустила туда снотворное. Операцию повторила несколько раз, по дозе досталось и двум апельсинам, потом терпеливо ждала, когда наступит отбой. Первая попытка была вчера, да ничего не вышло, есть сегодняшняя ночь и завтрашняя. Получится.

Поглаживая руль, Игорь косился на мрачную Далилу.

– Чего пригорюнилась? – толкнул он ее локтем.

– Ай, – отмахнулась Далила, мол, не спрашивай.

– С Милой плохо?

– Со мной. – И Далилу понесло: – Представляешь, дочь разговаривала со мной, как с чужой! Не поговорила ни о ребенке, ни о своих переживаниях, ни о самочувствии... И долбит про своего папочку, долбит. Я что, не имею права жить, как мне нравится?

– Имеешь, имеешь...

– Почему я должна всем угождать? – разошлась она, размахивая руками. – На протяжении многих лет я только и делала, что угождала им. Главное, ничего от них не требую, а от меня...

– Притормози, зять идет.

Серафим открыл дверцу и наклонился:

– Поезжайте за мной, это недалеко.

Недалеко! Час ехали. К тому же это было время, когда все мчатся с работы домой, выпучив глаза, правила не соблюдают ни водители, ни пешеходы.

– Я давно заметила: в крупных городах надо уметь летать, – ворчала Далила. – Ну, смотри, куда она несется! Ненормальная.

Ненормальная проскочила перед носом автомобиля и еще вслед что-то кричала. Игорь согласился:

– Да, народ здесь как взбесился. Серафим сворачивает во двор, кажется, приехали. Далила, улыбнись.

– Разве что только тебе, – улыбка получилась кривая. – Не переживай, я умею держаться.

И правда, через несколько минут Далилу было не узнать: она шумно встретилась с Терезой, расцеловала ее, забросала комплиментами, восторгалась домом и накрытым столом. Вообще-то мать Серафима живет отдельно, и это правильно – нечего молодой семье мешать. Сейчас временно она с сыном, опекает его, хотя Далила не понимала, зачем опекать тридцатилетнего мужчину. Ни слова о постигшем несчастье в первый час не произнес никто, пока Тереза, подняв очередной бокал, не обмолвилась:

– Все как прежде, только наши ожидания... Не могу!

Она встала, отошла к окну, пряча слезы.

– Мамуль, не надо, – пробубнил Серафим, нахмурившись.

– Ну, почему же? – в гнетущей тишине произнесла Далила. – Когда на душе кошки скребут, не стоит притворяться, что их там нет. Миле хуже, чем нам, а сделать мы ничего не можем.

– Извините, – повернулась Тереза, вернулась за стол. – Вы надолго, Далила?

– Завтра едем домой, на работу пора.

– А я надеялась, вы растормошите Милу, приободрите, – сказала Тереза с нотками огорчения в голосе.

– Что-то не так? – насторожилась Далила. – Мила меня домой отправляет, говорит, с ней все нормально.

– Кроме...

– Мамуль, это лишнее, – с укором произнес Серафим.

– Да что такое? – заелозила на стуле Далила. – Говорите же, что тут еще случилось?

– Да так... – буркнула Тереза, но, взглянув на обеспокоенную мать невестки, рассказала, стараясь не пугать ее, не замечая мимики сына: – Да, меня беспокоит Мила, она немного... заговаривается.

– Заговаривается? – вытаращилась Далила. – Я не заметила.

– Дело в том... – продолжила Тереза, отвратительно хрустя фалангами пальцев. – Она утверждает, будто умерший ребенок не ее. Вам она говорила это?

– Нет. – И обида больно резанула по сердцу: единственная дочь чурается собственной матери, будто та дальняя родня.

– Нам тоже не говорила, – пролепетала с обиженной интонацией Тереза. – Но врач...

– Перестань! – воскликнул сын. – Врачиха плетет, чтоб ответственность снять с себя. Хочет выставить мою жену сумасшедшей. Если б Мила так думала, давно бы со мной поделилась.

– Я разнесу больницу! – погрозила пальцем Тереза. – Они у меня пройдут все круги ада, как сейчас проходим мы.

– И так на цыпочках бегают, когда ты появляешься, – вставил сын.

– Помолчи! – рявкнула мама.

Далила не знала, что ей думать, как отнестись к новости. Дочь заговаривается... Нет, здесь точно замешаны астральные силы. Далила, не верившая ни в бога ни в черта, решила дома сходить к гадалке.

– А что еще врач говорит? – спросила она.

– Врач! – презрительно фыркнула Тереза. – Девчонка какая-то! Главврача нет, он, видите ли, болеет. Когда выйдет, пятый угол будет искать у меня.

– Так что говорит девчонка? – повторила вопрос Далила. – Она разве одна в больнице? Других врачей нет?

– Есть, конечно, – перехватил инициативу у матери Серафим. – Мы со всеми беседовали, но в основном с... как ее?

– Арина Валерьевна, – язвительно произнесла Тереза.

– Да, с ней мы больше общаемся. Она хотя бы не отмахивается от нас. Арина Валерьевна считает... вернее, психиатр считает, что опасения напрасны, Мила адекватна.

– А почему Мила думает, что умерший ребенок не ее? – вступил в разговор Игорь, предпочитавший поначалу слушать молча. – Что она говорит?

– Да-да, – поддержала Игоря Далила, переводя вопросительные глаза то на мать, то на сына.

– Подменили, украли, – беспомощно развел руками Серафим. – В общем, как мне сказали, такое с женщинами случается, когда ребенок умирает.

– Мне следует остаться, – сделала вывод Далила.

– Раз Мила настаивала на отъезде, то поезжайте, – замахала руками Тереза. – Не станем же мы вокруг нее все вместе порхать? Это будет раздражать Милу, а ей сейчас надо во всем потакать, создать условия полного покоя. Скажу больше, она даже меня не жаждет видеть, только Серафима.

«Даже»! Кому это понравится? Далила пришла в бешенство: можно подумать, какая-то свекровь заменила родную мать! И прикусила язык, чтобы не высказаться вслух, в то время как Серафим дополнил мамочку:

– Мы присмотрим за Милой, у меня график свободный, а если возникнут трудности, вызовем вас.

Можно сказать, выставляют вон. Что ж, пусть будет так.

– Только вы ничего больше не скрывайте от меня.

– Как можно! – воскликнула Тереза. – Но я думаю, все наладится.

Вскоре Далила засобиралась, хотя Тереза настаивала, чтобы переночевали у них. Едва сели в машину, Далила пристала к Игорю:

– Как тебе они?

– А тебе не нравятся, – сделал вывод он, не ответив.

– Заметно?

– По твоему нынешнему перекошенному лицу не заметно.

– Слишком усердствуют. Знаешь, что сделал Серафим, когда переспал с Милкой? Затащил в магазин и одел с ног до головы.

– Какой ужас! – рассмеялся он. – По-моему, твоей дочери повезло.

– А его мама? Тереза души не чает в Миле, отодвинула меня навсегда, как я поняла. Звонила мне чуть ли не каждый день и сообщала, что купила внуку. На одни памперсы состояние истратила.

– Ты просто ревнуешь.

– Ревную, да! Что в этом особенного? Нет, захватили мою дочь в плен материальных благ, отстранили ее от жизни. Она стала их собственностью, как магазины. Нашли игрушку! Она уже на оркестр плюнула, а столько проучилась. Не знаю, что думать... Мила не чокнутая, но с чего решила, что умер не ее ребенок? Может, мне потрясти врачей?

– Не выдумывай. Тряска им обеспечена в лице Терезы, нет – землетрясение с тяжелыми последствиями. Я врачам не завидую.

– А Тереза тебе как? – провокационно спросила Далила, покосившись на Игоря. – Я полагала, ты упадешь и не встанешь, когда увидишь ее.

– Меня не вдохновляют самодостаточные женщины с менторским тоном в голосе. А улыбка у нее... ненатуральная.

– Морщин боится. Серафим мне по секрету сообщил, что Тереза сделала две пластики. На фига? Молодость идет изнутри, тогда и морщины не страшны.

Примерно в десять часов вечер Мила выскользнула из палаты, добралась до сестринской комнаты, держа пакет в руках. Наконец осчастливила удача: в сестринской никого. Мила живенько выложила из пакета на стол два апельсина, шоколадку и сок, потом умчалась к себе. Ух, как стучало сердце! Но предприятие закончилось благополучно, Мила была довольна. Она легла, хотя не собиралась спать, а приготовилась ждать. Несколько часов продумывала с холодным расчетом, что и как надо сделать. Нельзя упустить ни одной детали, второй попытки может не быть.

В половине третьего ночи она покинула палату, шла босиком, значит, бесшумно. Сестринская комната. Стоя в отдалении, Мила поднялась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть комнатушку за стеклом. Одна медсестра спала за столом, уложив голову на руки, а где вторая? Мила тихонько приблизилась... Угу, и вторая на месте, откинулась на спинку стула в углу, прислонив голову к стене.

Мила вошла. Развернуться негде – до того тесно. Крепко ли они спят? – думала она, опустив глаза на стол, где лежали корки от апельсинов, стояло два стакана со следами гранатового сока. Времени все равно нет, вдруг привезут женщину из родильного отделения и разбудят сестричек? А то и дежурный врач заглянет...

Мила изучала шкаф. Где-то должен быть журнал учета. В него вносят сведения о матерях и детях, когда поступили, когда выписали, какими лекарствами кормили, что за процедуры проходили. Это статистика, отчет о проделанной работе, без статистики не бывает учреждений.

Мила судорожно пролистывала большие тетради в твердом переплете, ставила их на полку. Одновременно слушала звуки, а их полно и в послеродовом отделении: то младенец запищит, то где-то далеко голоса послышатся. Мила ужасно волновалась, однако нужная тетрадь попалась в руки. Пролистнув ее, нашла число, когда поступила в отделение, это число и есть точка отсчета. Положив тетрадь на стол рядом с локтем медсестры, достала мобильный телефон. Она фотографировала страницу за страницей и торжествовала. О, какой придуман план! Гениальный! Закончив, пошла к младенцам. Ходила между кроваток, но своего сына не нашла, а надеялась. И вдруг вздрогнула от голоса:

– Деточка, чего тут бродишь?

Пожилая санитарка стояла в дверях.

– Я посмотреть зашла... – унимая разбушевавшееся сердце глубокими вдохами, сказала Мила.

– Нельзя тут быть. Иди, милая, иди.

В палате Мила листала фотографии на дисплее телефона. Ничего не видно. Не беда, отдаст опытному программисту, тот выжмет из снимков все возможное. С чувством выполненного долга Мила упала на кровать и заснула.

12

И снова бурлящий океан, ветер, брызги. Вячеслав давно не находился в состоянии внутреннего покоя, от этого ловил кайф, одновременно слушая Линдера, который и пригласил его на прогулку.

– Знаете, сэр, я все время думаю о вас, – сказал Вячеслав. – Откуда вы черпали силы? Расстреляли отца, затем война, потом лагерь, да и после лагеря вы хлебнули.

– Что касается отца, я был ребенком и не ощутил в полной мере утрату, понимание и боль пришли значительно позже. А что касается силы... не знаю, что вам ответить. Я не один был такой. Люди жили, совершая подвиг уже тем, что жили. При этом любили, радовались, строили планы. Когда человек не знает своих возможностей, потому что живет по упрощенным стандартам, выстроенным за него, когда не может ничего изменить, тогда находит счастье в том, что близко и способно радовать его. Я бы тоже так жил, если б не убийство Пахомова.

Сонетка открыла дверь, он тут же отстранил ее и ворвался в квартиру. По пути заглянул в кухню, туалет и ванную. В комнате тоже никого не было, он рванул в спальню, но и там никого. Николай повернулся, Сонетка стояла перед ним с выражением непонимания.

– Где Кобыла? – процедил он, глядя на любовницу «ювелира» с ненавистью.

– Его нет здесь, – ответила она. – Зачем тебе он?

– Плюнуть хочу в его бритую шилом харю. Где он?

– Не знаю. Ты же с ним на дело должен...

– Отойди!

– Погоди. – Она положила на его грудь ладонь, останавливая. – Сначала смою кровь и обработаю раны, а Кобыла от тебя не уйдет, не так ли? Сядь.

Действительно, никуда не денется. Внезапно пришли усталость, опустошение, наконец Николай почувствовал и боль. Он опустился на кровать, задумался, припоминая пережитый ужас. Тем временем Сонетка принесла теплой воды в фарфоровой плошке, помогла снять рубашку:

– Я выкину ее, дам тебе пуловер. – Она осторожно смывала грязь и кровь, залезла с ногами на кровать, мыла спину. – Ты в переделку попал?

– Еще в какую, – буркнул Николай.

Когда Сонетка обрабатывала ссадины и царапины йодом, он чуть вздрагивал, а она дула на ранки, уговаривая немного потерпеть. Закончив, встала перед ним, устремив на него свои колдовские глаза, пугающие Николая. Он произнес «спасибо», попытался встать, но Сонетка приложила ладонь к его щеке:

– Не уходи. Я помогу снять напряжение.

Наклонившись, она потянулась губами к его губам, Николай подался корпусом назад, опершись руками о постель и процедив зло:

– Ты чужая.

Сонетка выпрямилась, и вдруг красный халат соскользнул с ее плеч на пол. Николай застыл, как вмороженный, рассматривая обнаженную фигуру: шею, грудь, живот, бедра... Вот так запросто перед ним никто из женщин не оголялся, только Вера, но о ней он тогда не подумал, он ее забыл. От шока, ощущая жжение внутри, он лишь сглотнул, потом вдохнул – не хватало воздуха. А Сонетка поставила колено рядом с его бедром, приблизилась настолько, что обдавала его своим теплом:

– Так стану твоей. Ты откажешься от такого тела?

Губы Сонетки – чувственные, жадные – встретились с его губами. С этого момента он словно разделился на две части: верхнюю и нижнюю. Верхняя часть, где находится думающий аппарат, память и запреты, полностью отказала, а в нижней части горел пожар. Сонетка была очень умелая, она разожгла этот пожар до последней стадии, не давая опомниться. Ее губы, зубы, язык, пальцы, тело привели Николая в состояние исступления...

Очнулся, когда наступила разрядка и сознание постепенно возвращалось. Сонетка сидела на нем, дышала часто, была покрыта бисеринами пота, а его пальцы сжимали ее бедра. Николай похолодел, не веря в то, что произошло. Сонетка в бессилии упала рядом... и только тогда он подумал о Вере. Приподнявшись на локтях, растерянно обозрел себя голого, не помнил, как это случилось, как Сонетка раздевала его. А он не только не воспротивился, наоборот, от ее бесстыдных ласк сразу завелся...

– Не уходи, – положив мягкую, как у кошки, ладонь на его живот, произнесла Сонетка с томностью в голосе.

– Надо идти, Кобыла придет...

– Не придет, – заверила Сонетка, поглаживая низ его живота.

Николай понял, что сейчас второй раз случится непоправимое. Он вскочил и принялся одеваться, стараясь не смотреть на обнаженное, соблазнительное тело Сонетки. Он ненавидел ее. Ненавидел себя.

Она дала ему пуловер, не соизволив хотя бы для приличия набросить халат, проводила до двери. Он все же нашел в себе силы дежурно поцеловать ее на прощание, ведь человек, выбравший судьбу вора, который большую часть проводит по тюрьмам, никогда не откажется от женщины, никогда не оттолкнет ее. Все получилось натурально. Но противно...

Домой Николай шел бешено злым. Он представлял Веру в постели с другим и задыхался от ревности, оскорбления, брезгливости. Но это не Вера поддалась искушению, а он, его жена не подпустила б к себе чужого мужчину. А каково ей будет узнать? Николай видел ее глаза, ощущал через них ее боль, поэтому решил: не скажет. Молчание не расколет их на две половины – до измены и после. Не скажет, нет. Он стискивал зубы, сжимал кулаки и в сотый раз в бессилии мычал, как безмозглый бык. Попадись ему кто по дороге, задень его мало-мальски обидным словом – плохо пришлось бы обидчику. Это был бы ответ собственному животному инстинкту, но, на его счастье, улицы были безлюдными.

Едва вошел в квартиру и повернул ключ в замочной скважине, как Парася нарисовалась, высунув кудрявую голову в дверную щель:

– Это вы, Николай Карлович? А я думаю, хто это так поздно? Ой, Николай Карлович, вы ж обещали браслетку починить...

– Починю, – толкая дверь, пообещал он.

– Так я сичас занесу? – заиграла она бровями.

– Завтра. – К ее неудовольствию, он скрылся в своей конуре.

Николай рухнул на стул, положил руки на стол и упал головой на них. Где та грань, за которой теряется лицо, душа, сила? Он явственно ощущал, как ломался, становясь другим человеком – слабым, безвольным, гнусным.

В дверь постучали, Николай недовольно крикнул:

– Завтра, Парася Назаровна.

– Это я, Нико. – Зашла Раймонда Багратионовна. – Ты пришел так поздно, а Верико нет, я спросить: не нужно ли чего?

У него не было сил сказать «нет», он лишь отрицательно качнул головой, свесив ее низко на грудь. Раймонда Багратионовна подошла вплотную, кисти шерстяной шали, наброшенной на худенькие плечи, коснулись его плеча, потом она положила свою коричневую и морщинистую руку ему на голову:

– Нико, у тебя неприятности?

– Нет... Да. Мне плохо, тетя Раймонда.

– Пройдет, Нико. Ты молодой и сильный. Страшно, когда теряешь близких, остальное пережить можно.

– А если теряю себя?

– Так кажется, Нико. Не задумывается, что теряет себя, только слабый человек, он покорно идет туда, куда несет его безволие. А сильный переживет временную слабость, которую рождают обстоятельства, распрямит спину и выйдет обновленным. Поверь, Нико, я стара, знаю много, вижу многое.

Он взял ее руку, с минуту рассматривал выступающие вены, утолщенные суставы пальцев, сморщенную тонкую кожу. И приложился губами.

– Спасибо, тетя Раймонда.

– Поспи, Нико. Сон укрощает душу, когда она бунтует.

Раймонда Багратионовна ушла, а он, не раздеваясь, лег на кровать, решив, что больше не посмотрит в сторону Сонетки.

Вечером следующего дня лил дождь. Николай, находясь все в том же состоянии упадка, после работы решил заглянуть к Вере, но его встретил Фургон:

– Викинг, тебя зовет...

Викинг с размаху, от всей души вмазал ему кулаком по скуле. Фургон летел, пока не врезался в ограду парка.

– Викинг, ты чего?! – пролепетал Фургон, придя в себя. – Из-за вчерашнего? Так я не знал... Всех сомнительных проверяют, так положено...

– Что-то я не слышал, чтоб подставляли на деле, – зло бросил Николай и пошел дальше. Фургон его до-гнал.

– Кобыла экзаменует, как ему вздумается. Он – бондарь (главарь).

– Плевал я на Кобылу, да и на тебя.

– Погоди. Он зовет тебя, делиться собрался.

Было бы совсем ненормально – отказаться от добычи, воры так не поступают, наоборот, из горла выдирают. Да и цель свою Николай помнил, поэтому сели на трамвай, поехали в «Гильдию».

Стоило ему увидеть Сонетку в декольте, с влажными глазами шлюхи, как его снова обуяла похоть, однако Николай твердо решил не путаться с ней. Он сел на стул, не поздоровавшись, остановив враждебный взгляд на Кобыле, а тому было без разницы, какой осадок остался у Викинга.

– Ажурно поработал, – похвалил он.

– А ты подло, – сказал Николай.

– Погаси запал, Викинг, – ласкал ухо голосом Кобыла. – Или ты плохо правила знаешь? Напомню: подчиняются главному, как на заводе.

– Где моя доля?

– Завтра получишь, когда примет маклак.

– Пойдем к нему вместе, – ультимативно заявил Николай. – Уж извини, Кобыла, а я не доверяю тебе, твои правила мне тоже не нравятся.

– Ха-ха-ха... – рассмеялся Кобыла, смех у него был блеющий, не искренний. – Ты мне нравишься, смелый. Ну, лады, пойдешь со мной.

Николай выпил предложенную рюмку водки, занюхал кулаком и ушел, не попрощавшись. Конечно, он вел себя вызывающе, независимо, а таким везде тяжело – и на дне, и в обычной жизни. Везде своя иерархия, ей следовало подчиняться, в противном случае наказание не заставит себя ждать. К Вере он пока не мог пойти, было стыдно смотреть ей в глаза, поэтому поплелся домой.

Маклак – маленький и толстенький человечек с реденькими волосами и подвижным лицом – рассматривал каждую вещь через лупу. Конечно, оценил намного ниже истинной стоимости – за риск теперь уже с его стороны, ведь ему предстояло продать краденое. Однако Николай получил в руки такую сумму, какой никогда раньше не держал. Ему было все равно, утаил ли Кобыла часть вещей, пряча деньги, он спросил маклака:

– Монеты старинные есть?

– Зачем тебе монеты? – поинтересовался Кобыла.

– Приятель у меня коллекционер, – ответил Николай.

– Кто такой?

– Кобыла, ты слышал? Он мне приятель. Не хочу, чтоб ты побывал на его хате. Так есть монеты? Кажется, ему нужны были петровские...

– Сейчас покажу.

Маклак принес одну монету, Николай повертел ее:

– Сколько их у тебя?

– Было пять, осталось две. Подойдут?

– Не знаю, – пожал плечами Николай. – Я приведу его, он сам посмотрит.

Пять монет, пять... Николай понял, что это монеты Пахомова. В небольшом городе вряд ли кто-то еще имел монеты эпохи Петра Первого, они редкость – профессор не раз говорил. Теперь осталось выяснить, кто их принес.

Николай дождался вечера, пришел к маклаку, на вопрос из-за двери «кто?», сказал:

– Я по поводу монет. Один пришел, договориться о цене.

Защелкали замки, а было их штуки четыре, маклак через дверную цепочку осмотрел площадку, после чего пустил Николая, заблеяв:

– Ну что вы, в самом деле! Голубчик, так же нельзя! Какие монеты, когда у соседей уши... Вы разве новичок?

– Извините, котелок плохо варит. Скажите, кто принес вам монеты?

– Пардон, это секрет, клиентов не выдаю...

– Дядя, – наступал на него Николай свирепо, – ты плохо понял. Мне нужен тот, кто принес тебе монеты. Повторять не люблю.

Маклак, видимо, предположил, что его сейчас изобьет здоровяк, замахал ручонками:

– Вы хотите, чтоб меня на пику надели (зарезали)?

– Дядя, никто не узнает, обещаю. – Маклак наткнулся на стену коридора, а Николай, чуть наклонившись к нему, процедил: – А то я сам тебя на пику надену.

– Пинжа принес, – выпалил тот.

– Он приносил хрустальный кубок и аметистовую друзу?

– Д-д-да. Но я взял лишь аметистики, хрусталем не занимаюсь.

– Кто такой Пинжа? Где его найти?

– Вы меня подведете, – захныкал маклак. – Пинжа догадается, что я его продал, он меня...

– Дядя, не скули, как собака. Будешь держать язык за зубами, что я интересовался монетами, Пинжа не узнает. А понесешься ему стучать или кому другому донесешь, деревянный бушлат я тебе обещаю крепкий. Воркуй! – прикрикнул Николай.

– Пинжа вообще-то на посылках... – волнуясь, заблеял маклак. – Те, кто их... достал... не приходят. Пинжа бывает в «Гильдии» и в «Неве»... В «Неве» чаще. Вы его узнаете по ожогу на шее... слева... да-да, слева. Большой такой шрам... почти на всей правой... то есть левой части шеи. И ухо у него с ожогом. Но шрамы не всегда видны, у Пинжи длинные патлы, воротнички носит высокие... Спросите тех, кто его знает, вам покажут.

А у кого спросить? Только у Сонетки, которая пела как раз в «Неве». Николай купил костюм в магазине, конечно, не шикарный, хорошие толкали только спекулянты, купил туфли и отправился в «Неву», чтобы не встречаться с Сонеткой наедине у нее дома.

Это был ее день, Сонетка стояла на крошечной эстраде в воздушном длинном платье и пела в сопровождении трех музыкантов. Пела хорошо, тонким и звонким голосом. Заметив Николая, который устроился за одним из столиков в просторном зале, она уже не сводила с него алчных глаз. Сонетка спела еще две песни и ушла с эстрады, он успел за это время сделать заказ, выпить и думал, как с ней увидеться, как вдруг у столика очутилась официантка:

– Евдокия вас приглашает к себе.

Догадался, что Евдокия и есть Сонетка, официантка провела его через длинный коридор, он постучал.

– Да-да, входите, – послышался голос Сонетки.

Николай вошел в каморку, где стояли стол с зеркалом и пара стульев, стены были завешаны одеждой и вечерними туалетами. Сонетка, затянутая в сверкающее зеленое платье, обвила его шею руками и присосалась к губам. Он еле отодрал ее, усадил на стул, присел перед нею на корточки:

– Послушай, Сонетка, мне нужен Пинжа. Знаешь такого?

– Это мерзкий негодяй. Зачем он тебе?

– Нужен. Покажешь его?

– Покажу. Он приходит позже. Викинг...

Она потянулась к нему, но он схватил ее за руки:

– Не люблю делить баб с другими. Дай знак, чтоб я понял, кто Пинжа.

Николай хотел уйти, но Сонетка опередила, повернула ключ в замке и сунула его в вырез декольте. Он нахмурился:

– Открой дверь.

– Возьми ключ и открой сам.

И при этом не заигрывала с ним, не кокетничала с пошлостью разнузданной шлюхи... Стиснув зубы, Николай резко притянул к себе Сонетку. Ее рот очутился у его рта, Николай покрылся испариной. Все – дух вон! Он с яростью сдернул с Сонетки лиф, так что лопнули тонкие бретели, а ключ вылетел и упал на пол. До ключа ли тут! Николай обеими руками тискал дьявольское отродье, при виде которого не в состоянии был обуздать себя. Взял ее сзади, задрав юбку и бросив лицом на стол. В ритмичные движения он вкладывал всю свою злость на Сонетку, а главное – на себя, ей же только этого и надо было, стонала, как драная кошка на крыше.

Николай рухнул на стул, отдышался, вскочил, застегнул брюки и подобрал с пола ключ. Сонетка так и стояла с оголенными задом и грудью, опираясь на стол руками, а стонала, будто он до сих пор ее...

– Покажешь Пинжу, – сказал, уходя.

Выпил две рюмки подряд, занюхал кулаком и пытался разобраться, что с ним происходит. Он не находил ответа, не находил оправданий, а когда вышла Сонетка в другом платье петь, произнес под нос:

– Сука.

Собственно, чем он лучше? Блудливая кошка покрутила хвостом – похотливый кот спекся. Ну да, да, его тянуло на нее именно как кота. Тем временем она закончила песню, спустилась с эстрады и подошла к столику, за которым пили четыре человека. Коротко переговорила с длинноволосым и худым блондином лет сорока, вернулась на эстраду, сделав незаметный кивок Николаю, мол, видел? Тот в ответ кивнул, далее ждал, когда Пинжа уйдет.

Тот взял такси, Николай тоже следовал за ним, пока Пинжа не вышел на окраине. Долговязая фигура шла впереди минут пять, перепрыгивая рытвины и канавы. Наконец Пинжа взялся за калитку, открыл ее и вошел во двор. Его ли это дом или к кому-то Пинжа пришел – Николай не мог знать, но ждал примерно с час, надеясь, что долговязый субъект выйдет. В окнах погас свет, Николай подождал еще с полчаса, после подошел ближе и посмотрел на номер, написанный светлой масляной краской на темном заборе. Там же более мелким шрифтом вывели и название улицы. Он вернулся домой.

День работал ударно, усталости не чувствовал, а ведь спал мало.

Умывшись после смены, Николай вытирал полотенцем лицо и неосознанно очутился у зеркала на стене, заляпанного известью. Никогда раньше он не смотрелся в зеркало на работе, а тут вдруг потянуло к нему. Сначала он не узнал себя, сквозь пятна на него смотрел незнакомый человек. Вернее, черты лица были знакомы, но за ними проглядывал образ хладнокровного, темного, по сути, человека, способного на все. Николай оглянулся, думая, что кто-то другой стоит за ним, но рабочие переодевались к нему спиной. Этим другим был, оказывается, он. Готовясь к ночной жизни, Николай будто надевал на себя чужую шкуру, вбирал в себя чужую душу. И уже не страх перед реальностью ответить за убийства им верховодил, он о нем забыл, а включился азарт. Вот, значит, что за метаморфозы произошли с ним – днем он один, ночью другой. А какой из этих двух настоящий? Чтобы проверить себя, Николай помчался к Вере.

Ни Майки, ни Тараса не было дома, мать Майки ушла к соседке купать новорожденного младенца. Вера только что вернулась с работы и переоделась в светлое домашнее платье. Увидев мужа, она заулыбалась, кинулась к нему. Он оторвал ее от пола, держал в руках, вдыхая родной запах. Потом целовал лицо, заглядывая в чистые глаза, повторял тихим шепотом: «Верка... Верочка...» И все было как прежде: нежность, ласка, любовь. Вера не заметила в нем перемен, не почувствовала измены. С ней он настоящий и не изменил ей, нет, не изменил. Потому что тот Николай не он, к этому Николаю тот не имел никакого отношения.

Пинжу караулил еще два дня, приезжая к дому в сумерки и прячась в кустах. А он не выходил из дома и не заходил туда, значит, жил где-то в другом месте. На третий вечер Пинжа прибыл, не пробыл в доме и часа, вышел. Николай с предосторожностями следовал за ним, когда же отошли от дома достаточно далеко, нагнал его. Слыша шаги за спиной, Пинжа обернулся.

– Стой, дело есть, – сказал Николай.

– Кто такой? – спросил Пинжа сиплым и низким голосом. – Чего тебе?

– Спросить. – Николай остановился в двух метрах от него. – Кто был в квартире Пахомова?

– Об чем тут речуга? Какой Пахомов?

– Профессор. Которого вы пером поддели, а домработницу удавили.

– Не понтуйся, фраер. Дави винта по тихой.

Пинжа не поджал трусливо хвост, для простого курьера, продающего краденое, это не характерно. Он стоял, заложив руки в карманы пальто, стоял уверенно на широко расставленных ногах, чуть наклонив голову вперед. Но напряжение в долговязой фигуре выдавало коварный умысел, Николай тоже напрягся, готовясь к неожиданностям:

– Мне нужен тот, кто убил Пахомова.

– Это мы запросто...

Резкий выброс руки Пинжи – Николай отпрыгнул назад. Пинжа согнулся и наступал, делая обманные движения левой рукой, словно ловил противника. В правой руке у него была финка (счастье, что не пистолет), а Николай не запасся оружием, ему оставалось только избегать удара, выматывая нападавшего. Несколько раз он пытался перехватить руку с ножом – не получилось, Пинжа проявил умение и ловкость. Но и бандиту не удавалось нанести смертельный удар, а сил он с каждым броском затрачивал много.

В конце концов Николай схватил Пинжу за руку, прижал ее локтем к своему корпусу, да только противник оказался весьма сильным. Свободной пятерней Пинжа ухватил его за лицо, сдавил, перекрыв нос и рот. Задыхаясь от нехватки воздуха и понимая, что сейчас этот на вид тщедушный человек выйдет победителем, Николай со всей силы его же нож воткнул в его грудь, так и не выпустив руки Пинжи. Сначала раздался хрип и ослабли пальцы, стиснувшие лицо Николая, через секунду бандит упал на колени.

– Кто убил Пахомова? – прорычал Николай.

– Тебе не жить, запомни, – прохрипел в ответ Пинжа и уткнулся лицом в землю.

Николай стоял над ним, чувствуя покалывание в мышцах. Он так и не добился признания, ниточка оборвалась. Затем он пешком, почти через весь город, шел к той, кто должна стать его помощницей. Другому Николаю – другая женщина.

Линдеру позвонили, он переговорил, улыбнулся:

– Летим в Нью-Йорк? Кстати, как вам Майами?

– Не разобрал, – сказал Вячеслав.

– Вы молоды, успеете разобраться.

13

Под вечер Игорь въехал в город. За дорогу Далила сто раз спрашивала, правильно ли она поступила, уехав. Он убеждал: правильно. А ей необходимы были все новые доказательства.

– Ну что бы ты делала там? – представил он последний довод. – Страдала бы вместе с Милой и надоедала бы ей? Кончилось бы ссорой. Твоя дочь – взрослая женщина, имеет мужа, им обоим не нужны посторонние, а ты уже посторонняя, хоть и мать. Умерь свою ревность, Далила.

– Постараюсь, – вздохнула она со смирением.

И даже не представляла, что ждет ее впереди!

Уже у двери квартиры произошла заминка, Далила вставила ключ в замочную скважину, а он не поворачивался.

– Что за ерунда!

Едва не сломав ключ, она с силой задергала дверь, а та... открылась. Невероятно! Игорь отстранил Далилу, осмотрел замок, осторожно вошел, через минуту вышел и достал мобильник:

– В квартире кто-то побывал. Я вызываю милицию, не входи туда.

– О господи! – Она прошла к лестнице, села на ступеньки.

– Сейчас приедут. – Игорь присоединился к ней.

– Ну что это такое? – всхлипнула Далила. – Какой-то обвал несчастий. Разве может один человек все это выдержать?

Она уронила голову Игорю на грудь, поплакала до приезда милиции. Это были слезы обиды на дочь, слезы беспомощности и усталости. А когда приехали милиционеры, Далила чуть не разорвала их на части. Три человека поглядывали на нее, будто она воровка, алкашка и бомжиха одновременно. Далила взяла агрессивный тон:

– Не надо на меня смотреть, будто я сижу у вас в обезьяннике. Если у женщины лицо в синяках, это не значит, что она отброс общества. Я в аварии побывала, все понятно? Осматривайте квартиру.

– Гражданка, какая вы шумная, – сказал бывалый мент, проходя в квартиру.

Но самое интересное было впереди! У Далилы чуть крыша не поехала. В квартиру забрались грабители – это понятно. Но почему грабители, перерыв абсолютно все, ничего не взяли?!!

Далила сразу кинулась к шкатулке, можно сказать, фамильной ценности, хотя такие шкатулки лет сто назад наверняка продавались в каждой захудалой лавке. Шкатулка стояла на видном месте, то есть на допотопной мебельной стенке, не заметить ее мог только незрячий. В ней Далила хранила деньги и тот набор золотишка, который есть почти у всякой женщины: пару колец, сережки, цепочку, браслет, две подвески. Ну, и никому не нужное серебро. Да она просто рухнула в кресло со шкатулкой в руках:

– Все цело. Кто-нибудь объяснит, что здесь произошло?

– Посмотрите внимательней, – сказал главный мент. – Из вещей ничего не пропало?

Далила прошлась по комнате и осмотрела валявшиеся на полу вещи, выпотрошенный книжный шкаф, раскрытые шкафчики. Например, дорогая, по ее понятиям, блузка зацепилась за петли дверцы и висела на честном слове. Ее не взяли. Не взяли новый спортивный костюм, между прочим, импортный, фирменный. Да и вообще, как понять в этом бедламе, что пропало? Она снова упала в кресло, все, опорно-двигательная система отказала, теперь Далилу не сдвинуть с кресла и подъемному крану. Виновато взглянув на ментов, она произнесла:

– Кажется, ничего не пропало. – И внезапно взорвалась: – Нет, как такое может быть?! Квартиру открыли, в вещах рылись и ничего не взяли?

– Вы невнимательно смотрели, – констатировал все тот же милиционер. – Возможно, при уборке обнаружите...

– Полагаете, мои трусы и бюстгальтеры ценнее золота и денег? – Вне себя была Далила, словно это менты устроили погром. – Я не эстрадная певица, у меня нет фанатов, которые крадут трусы артистов! Нет, ничего не понимаю. Кто здесь побывал, если не грабители?

Милиционеры глубокомысленно молчали, составили протокол и убрались восвояси. Далила схватилась ладонью за щеку, глядя на разгром и качая головой.

– Боже мой... Это что-то из области фантастики. Игорь, скажи, что ты по этому поводу думаешь?

– Я думаю, надо навести здесь порядок, закрыть квартиру, замок я вставлю, и уехать ко мне. Не нравится мне все это, Далила.

– А... – открыла она рот, будто испугалась.

– Ты чего? – забеспокоился Игорь.

– Это Роман, – выдала она. – Больше некому таким изощренным, гаденьким способом доканывать меня.

– Не хочу тебя сердить, но... если это не он?

– А кто? – взбеленилась Далила. – Это его штучки, его. Забрался сюда, устроил погром, заметь: ничего не взял!!! Следовательно, преступления не совершил! Я же уронила его достоинство, разведясь с ним, а он теперь меня выставил на посмешище перед ментами. Я из него надгробие сделаю.

– Далила, остановись! – поднимая вещи, прикрикнул на нее Игорь. – И послушай меня, только внимательно, а не думая о мести мужу.

– Я слушаю, слушаю...

– Еще вчера ты утверждала, что Роман нанял киллера. Три раза на тебя покушались...

– Четыре! – уточнила она.

– Не умеешь слушать, – укорил ее Игорь. – Три раза здесь. Ты осталась живой. Теперь тебя вздумали сбросить с поезда, ты ведь выходишь курить в тамбур, Роман об этом знает, так?

– Ну-ну, – смотрела на него исподлобья Далила, абсолютно не понимая, к чему он клонит. – Я иду в тамбур, меня выбрасывают. Дальше?

– А раз у него была уверенность, что тебя по дороге пришьют, зачем ему лезть в твой дом да еще ничего не взять?

Логика в словах Игоря есть, а смысла в налете на квартиру вообще нет. Далила зажмурилась, дабы собрать мозги, которые, казалось, спешно покидали голову, открыла глаза и выдавила:

– Если не он, то кто? И... зачем?

– Не знаю, Далила, не знаю, – оглядываясь, произнес он. – Думаю, здесь что-то искали... искали то, о чем мы не подозреваем, раз в шкатулке все цело. Надо внимательно смотреть во время уборки, может, поймем, что пропало.

– Думаешь, нашли то, что искали?

– Посмотри вокруг, – вялым жестом обвел он погром. – Все перевернули, даже на кухне. Наверное, нашли, раз так упорно искали. Пересматривать надо все до мелочей, даже книги.

– Раритетных книг у меня нет.

– Тем не менее. Может, вспомнишь, что лежало в книге, когда не найдешь? Кстати! – оживился Игорь. – Ценные бумаги у тебя есть?

– Шутишь? Все богатство лежит в шкатулке.

– Но ведь что-то же искали! Знаешь, Далила, у меня хреновые предчувствия. Только не пугайся, мы предпримем все меры...

– Да говори, что за предчувствия! – напряглась она.

– Смотри: на тебя упала глыба, ты увернулась. Если б она попала по твоей голове, это выглядело бы несчастным случаем, виноватых не было бы. Потом на тебя наехала машина, по сути, это тоже должно было попасть в разряд несчастных случаев при гололеде. Ты оказалась на редкость живучей. Затем решили действовать наверняка – напали на твою дубленку, в результате убита Настасья. Наконец, инцидент в поезде... Вряд ли заказчик уже знает, как ты расправилась с киллером, он думает, что тебя нет. Ведь так не бывает: четыре раза покушаются, а человек остается жив. Казалось бы, ты устранена, но зачем-то неизвестные приходят в твою квартиру, что-то ищут, ценности их не интересуют. Я не пугаю, но ты кому-то очень мешаешь. В следующий раз в тебя будут стрелять, а с пушкой на тебя пойдут, когда узнают, что ты опять выжила. От пули не увернешься.

Далила подумала, сопоставила и пришла к выводу: он прав, тысячу раз прав. Но кому она мешает? Только хотела открыть рот, Игорь упредил:

– Мне почему-то кажется, что это не Роман. Ты же знаешь, я к нему не питаю добрых чувств, боюсь, уйдешь к нему...

– Дурак, – вставила Далила.

– И все же давай хотя бы один процент оставим в его пользу.

– Допустим, и что из того?

– Во-первых, я бы обратился в милицию...

– Ни за что! – Далила заметалась по комнате. – Я же убила человека. Да, это была самооборона, но ведь убила, убила. За превышение самообороны сажают в тюрьму, по телевизору сто раз рассказывали. У нас законы дерьмовые! У нас все дерьмовое! Я не хочу в тюрьму!

– Ты же не пользовалась ножом, пистолетом, – тщетно убеждал ее Игорь. – Оттолкнула его, а он выпал...

– Ни за что! Я не хочу провести в тюрьме даже неделю, даже день. Меня посадят, я знаю. Все, отставили милицию.

– Ладно, у меня есть второй план. В моей квартире тебе тоже опасно жить. Полагаю, те, кто пытается тебя убить, знают и меня, и где я живу. Поэтому! Ты спрячешься у меня в гараже, то есть будешь жить там безвылазно.

– А работа? Меня выгонят. В моем возрасте на работу не устроишься, а до пенсии еще пахать и пахать...

– Далила, когда речь идет о жизни, работу посылают к черту. Не бойся. – Игорь подошел к ней, обнял за плечи. – Корочку хлеба я для тебя всегда найду. Далила, тебе надо исчезнуть. В гараже я всегда рядом, парни у меня работают надежные, в случае чего – защитят. Там хорошая комната, телевизор...

– А туалет на улице, душа нет...

– В душ я тебя буду возить под покровом темноты, туалет устроим на месте. Повторяю: тебе надо исчезнуть, раз не хочешь обращаться в милицию. Они обязательно будут искать тебя, ты им очень нужна. Причем мертвая. Согласна?

– А как я там спать буду одна? От страха сдвинусь.

– Ну, Далила, уж тебя трусихой не назовешь, вон как расправилась с убийцей – выкинула его из вагона.

– Я тогда не соображала, что делала. Хотя, если б соображала, все равно вытолкнула бы его.

– Пойми, мне разумнее находиться дома. Когда тебя не найдут, станут следить за мной, вдруг я приведу к тебе.

– Боже мой! – застонала она. – Как мне страшно!

– Хорошо, буду уезжать домой, включать свет в квартире, а потом тихонько возвращаться к тебе. Но это риск. А у тебя есть другой вариант?.. Видишь – нет. Тебе надо спрятаться. Согласна со мной?

– Конечно, согласна. Но прежде...

Утром она влетела в кабинет Романа, обойдя секретаршу, которая пыталась ее остановить, но это все равно, что броситься под танк. Влетела, плюхнулась на стул и тут же закричала на удивленного мужа:

– Можно подумать, у тебя здесь секретный объект, атомная электростанция. Скажи своей мартышке, что я не принесла бомбу и твоей дерьмовой жизни ничто не угрожает. Пока... – она подняла палец, – не угрожает.

– Все в порядке, – сказал он по связи, затем взглянул на нее строго. – Далила, откуда ты сорвалась? Что у тебя с лицом?

– Он еще спрашивает! – процедила она, стиснув зубы. – Мое лицо тебя не касается. Ответь мне, милый! Это ты на меня охотишься?

– В каком смысле?

– В прямом! – прорычала Далила. – Охотятся, чтоб убить. Ты посылаешь на меня подонков?

– Каких подонков? – сделал квадратные глаза Роман. – Ты в своем уме?

– Нет, в твоем! Запомни, ничего у тебя не выйдет. Если меня пришьют, все узнают, что это ты!

– Объясни, черт возьми, о чем речь?! – повысил и он голос, занервничав.

– Не притворяйся, Рома. Я тебя знаю, прикидываешься интеллигентом, на самом деле ты еще тот жук. Потерял рабыню и никак не успокоишься? Решил ее уничтожить. А я живучая, понял? Что твои подонки искали у меня в квартире? Или ты сам приходил ко мне?

– Нет, ты сумасшедшая! Климакс разум помутил?

– К счастью, у меня пока нет климакса, у современных женщин это дело наступает значительно позднее, стало быть, мой разум в порядке. Больше некому уничтожать меня, Рома. Так вот, еще раз будет на меня нападение с целью убить, закажи себе белые тапочки прямо здесь, у себя на фабрике. Надеюсь, тапочки вы еще не разучились делать? Закажи заранее.

С победоносным видом она вышла, хлопнув дверью, а в машине резко выдохнула:

– Фу-х! Поехали на работу, заберу там свои вещи и напишу заявление на отпуск за свой счет.

– Как поход? – выкручивая руль на развороте, спросил Игорь.

– У моего рабовладельца рожу на сторону свернуло. Естественно, он все отрицал, назвал меня сумасшедшей.

– Я бы на его месте тоже...

– Перестань! Ты никогда не будешь на его месте, потому что ты другой. Не понимаю, как могла жить с ним столько лет? Я действительно сумасшедшая.

Работа у Далилы не пыльная, только нудная, работает она мелким клерком в налоговой инспекции в отделе по учету налогоплательщиков, где и познакомилась с Игорем. Заявление подписали, так как Далила привела кучу причин. Ей посочувствовали, как-никак в аварии побывала и с дочерью плохо – внука потеряла. Советовали взять больничный, но она сказала, что не знает, когда все утрясется.

Далила забрала со стола три фотографии в рамочках, кое-какие мелочи: кофемолку, любимую кружку, косметику, хотя все это можно было оставить, но не фотографии – слишком дороги сердцу, к тому же создадут уют в темнице, куда собирается поместить ее Игорь.

Гаражом он называл мастерскую по ремонту автомобилей, в свое время Далила помогла ему заграбастать ее, то есть научила, как прихватизировать. Мастерская была выстроена из кирпича, а сама темница находилась в дальнем углу, за ней – часть глухого двора, огороженного высокой бетонной стеной. Здесь Далилу ни один смертный не найдет, разве что астральные привидения навестят. Осмотрев комнату на предмет, чего здесь не хватает для длительного пребывания, она написала список, потом поехали к ней домой. Следовало разгрести кавардак.

Половину работы сделали еще ночью. Перебирали и складывали вещи с особой тщательностью, но так и не поняли, что искали бандиты.

Свежий морозный воздух опьянил, у Милы закружилась голова, она пошатнулась, Серафим подержал ее за локоть.

– Отвыкла от воздуха, – сказала она.

– Мила! – Навстречу бежала Тереза. – Здравствуй, дорогая.

Женщины расцеловались, Тереза обняла Милу за плечи, ведя к машине, трещала, как из пулемета:

– Ты бледная. Это ничего, сейчас тебя отпоим соками, откормим фруктами. Да! Знаешь, что мы решили? Вам надо поехать на недельку в теплые страны. Я закажу билеты. Ничего, управлюсь без твоего мужа, ему тоже не мешает отдохнуть. Как тебе Гоа? Это в Индии. Там сейчас... прекрасный курорт, нищеты не видно. Океан, пальмы... Или в Малайзию?

– Нет, нет, – рассеянно промямлила Мила. – Я не хочу...

– Никаких «не хочу»! – категорично заявила Тереза. – Вам обоим надо развеяться, прийти в себя.

– Ну, хорошо, – сдалась Мила. – Мы поедем. Только не сейчас, ладно? Мне... мне необходимо... я еще не в форме, а там ведь море...

– Океан, – поправила Тереза.

– Ну да, океан... – согласилась Мила. – Захочется искупаться, а мне пока нельзя. Давай, Серафим, позже поедем?

– Мне нравится твой настрой, – прижала ее к себе Тереза, чмокнув в щеку. – Поедете, сделаете мне внука или внучку, там сама природа располагает...

– Мамуль, тебе не кажется, что ты говоришь лишнее? – осадил ее Серафим.

– Прости, милая, прости. – У Терезы задрожал подбородок. – Я действительно сказала, не подумав.

– Ничего, ничего, – улыбнулась Мила. – Я уже привыкла.

Дома ничто не напоминало, что здесь ждали малыша. Но назойливая веселость свекрови только усугубляла чувство неполноценности, будто во всем случившемся виновата Мила и ее попросту великодушно щадят, окружив заботой. Пообедав, она упала в спальне на кровать и думала, с чего начинать. А начнет завтра же!

Вошел Серафим, присел рядом, погладил ее по щеке:

– Мила, не переживай...

– Знаешь, что я тебе скажу? – заговорила она шепотом, приподнявшись. – Только не говори матери, ладно? Она и без того расстроена...

– Хорошо, не скажу, – заинтересовался он, приблизив к ее рту ухо.

– Наш сын жив.

У Серафима в глазах промелькнули ужас и жалость одновременно, он смотрел на жену, как на помешанную. Погладил ее по волосам и плечу, не зная, что сказать в ответ, Мила убрала его руку, повторила:

– Да, да, жив! Не веришь?

– Кися... это невозможно.

– А ты поверь. Я ведь видела того ребенка, которого подложили в кроватку вместо моего.

– И что?

– Он был маленький, понимаешь? – Муж отрицательно качнул головой. – Мой родился весом пять килограмм сто грамм, это крупный ребенок... как двухмесячный младенец. А тот был маленький, очень маленький...

14

Вячеслав бросал рассеянный взгляд в иллюминатор, а там ничего, одна темень. Ночные полеты он не любил, замкнутость слишком ощутима, кажется, самолет не летит, а застрял где-то в космосе. И только голос Линдера отвлекал, унося в незнакомое прошлое, поражая откровением, которое обычно глубоко прячут внутри:

– Моя душа принадлежала Вере, а тело – Сонетке. Тогда я этого еще не понимал, мною двигал инстинкт получить после стресса – убийства Пинжи – разрядку. Я шел к Сонетке не столько за помощью, как обманывал себя, сколько за необузданной страстью. Сонетка была такая чувственная, с великолепным телом, не скрывала, как сильно меня хотела... а я оказался слаб.

– Рано или поздно каждый мужчина проявляет похожую слабость, – утешил Вячеслав, так как Линдер, ему показалось, раскаивается до сих пор.

– Но искренне любить одну, а неистово хотеть другую... это перебор. Да и чего стоит человек, не выполняющий обещаний? А я обещал Вере, что других женщин у меня не будет. Я обманул Веру, это подло. Только не думал, что Сонетка... Нет, лучше по порядку.

Сонетка впустила его, Николай прошел в комнату, бросил полупальто на диван, упал в кресло, запрокинув голову и прикрыв веки. Так сидел неизвестно сколько, встрепенулся, когда она начала снимать с его ног сапоги, как невольница, стоя на коленях.

– Где Кобыла? – спросил он.

– Не видела его несколько дней, наверное, на гастролях. Идем, я набрала в ванну воды, ты ведь опять в крови.

Он позволил себя раздеть, опустился в теплую воду и лежал, тогда как Сонетка молча его мыла. Она не прислуживала, а словно выполняла некий священный ритуал перед постелью, в ее темных глазах горело столько ожидания вместе с обещанием, что у Николая перекручивались внутренности. Затянувшийся подготовительный этап осточертел, он вылез из ванны, не вытираясь полотенцем, подхватил Сонетку на руки. Пока нес ее к кровати, она уже в его руках разогрелась так, что не понадобилось прелюдий... Потом он закурил папиросу прямо в постели, а она, прижавшись к нему всем телом, спросила:

– Останешься или снова убежишь?

– Останусь.

– Мне хорошо с тобой, – ластилась она.

– А с Кобылой? – покосился он на Сонетку.

– Ненавижу его. Давай уедем отсюда?

– Не могу, – сказал Николай, загасил папиросу и закинул руки за голову. – Меня подставили, хочу узнать кто.

– Подставили? – приподняла она голову. – Кобыла?

– Нет. Кто-то убил моего приятеля и его домработницу, подозревают меня. Вышак мне светит. Убегу – объявят в розыск, найдут и поставят к стенке.

– Вон оно что... – произнесла Сонетка с оттенком загадочности.

– Ты что-то знаешь?

– Кобыле подбросили маляву (записку) от неизвестного. В ней сообщалось, будто ты убил двоих... какого-то профессора с женщиной. Думаю, поэтому он закрыл тебя в квартире и позвонил в милицию. Кобыла сделал все, чтоб тебя взяли, а не проверку устроил.

– Зачем ему это?

– Не знаю. Может, он не все рассказал, что было в маляве. А может, сам решил тебя сдать. Своих мокрушников он знает, но не афиширует знакомств. А ты со стороны, подозрительный, залетных Кобыла не любит. Или решил не делиться уловом. Когда же ты выбрался, отдал твою долю, потому что побоялся тебя.

– Авторитетный вор и якшается с мокрушниками? – с сомнением проговорил Николай. – Сам-то не мокрушничал?

– Об этом мне ничего не известно, но он сволочь. Так что будь с ним настороже.

– А Фургон? Знал о настоящем плане Кобылы?

– Кобыла не посвящает ни одного живого в свои планы, таких, как Фургон, просто использует. Нет, Фургон не знал. А я научилась высчитывать, что на самом деле затевает, куда гнет, чего хочет. Он ведь уязвим.

– Да? – Николай повернулся на бок и подпер голову рукой. Кобыла, получалось, мешал со всех сторон. В этом смысле уязвимые точки знать не помешает. – И где его язвы находятся?

– Он – трус. – Николай рассмеялся, не поверив, а Сонетка продолжила серьезным тоном, при этом целуя его плечи, грудь: – Зря смеешься. Думаешь, совершая дерзкие ограбления, он бесстрашный? Ошибаешься. Ему нравится слыть легендой – это вторая язва Кобылы. Он тщеславный, хочет быть непревзойденным, первым. Потому что первый верховодит, а власть он любит. Никогда не идет на серьезный риск, если не обеспечил отступление. И то, что он всегда оставляет деньги, указывает на его тщеславие – все должны знать, что это он сделал. Кобыла ломает себя, преодолевая трусость, а из трусости за милую душу пришьет родного брата.

Чувствуя прилив новых сил, Николай навалился на Сонетку:

– Не боишься, что он убьет тебя, если узнает, как ты со мной кувыркалась?

– Боюсь. Но тебя боюсь больше.

– Меня? – удивился он. – Почему?

– Ты сильнее моего страха перед Кобылой.

Замысловато было сказано, впрочем, в тот миг смысл для Николая заключался в плотских удовольствиях. А Сонетка умела доставить удовольствие уже тем, что сама его жаждала. Только под утро, когда обессиленная подружка крепко спала, он задумался: кто же написал маляву Кобыле? Вспомнилась анонимка, которую ему показал следователь Губин, в ней сообщалось, с какого по какое время Николай пробыл у Пахомова...

Утром, умывшись и одевшись, Николай ел безобразно невкусную еду, приготовленную Сонеткой, и пришел к выводу: она годится только для одного дела. Кое-как перекусив, он отодвинул тарелку и спросил:

– Знаешь, кто написал маляву Кобыле?

– Этого он сам не знает, – ответила Сонетка. – Потому и сомневается, что не сказали ему лично, а маляву подкинули. Он во всех сомневается.

– Скажи... – Николай положил локти на стол, уставился на нее, как особист в годы репрессий. – Ты знаешь женщин, связанных с бандитами?

– Хочешь, чтоб познакомила тебя с кем-то конкретно? – тоном собственницы спросила Сонетка, при этом покрылась красными пятнами. – А я не подойду?

– Ревностей не устраивай, – проворчал Николай. – Меня интересует, кто из женщин ходит на дела с убийствами. Таких баб знаешь?

– Если хочешь, узнаю.

Вторым планом в интонации Сонетки прозвучала чуть ли не клятва: для тебя все сделаю. Николай засобирался, у него теперь появилось много забот. Возле двери Сонетка вымолвила, робко задержав его за лацкан пальто:

– Придешь?

– Приду, – пообещал он, выходя.

Записку, которую настрочил у газетного киоска, Тарасу отнес пацаненок. Николай ждал друга в пивнушке, стоя за круглым и высоким столом. Несмотря на позднее утро и холодную погоду, в пивной было полно мужчин, стоял гомон – место самое подходящее для встречи. Тарас подошел к нему, но Николай, будто не увидев друга, быстро проговорил:

– Возьми пиво и стань рядом.

– Что стряслось? – спросил Тарас, когда устроился за столиком.

– Кобыле кто-то настрочил маляву про меня, в ней сказано, что я убил Пахомова с Нюшей. И Губин получил анонимку, улавливаешь?

Тарас обдумывал слова друга, неторопливо отпивая из кружки пиво, наконец сообразил:

– Похоже, записки написаны одним и тем же лицом. Кто-то видел тебя у профессора...

– Не видел, а следил за мной, – поправил Николай. – И это те, кто совершил налет на квартиру Пахомова. Они были неподалеку, когда я убежал домой. Мне кажется, меня не случайно не убили, а запланировали подставить.

– Ну да, ну да... – согласился Тарас. – Финак в руку сунули, чтоб отпечатки остались. Значит, тебя видели с Кобылой... Викинг, ты не боишься? Они тебя знают, а ты их нет.

– Кто на этом свете не боится подыхать? – вздохнул Николай. – У меня выбор небогат: или вы поставите к стенке, или бандиты убьют.

– Что собираешься делать?

– Приходить к тебе не буду, боюсь, они не выпускают меня из виду и догадываются, почему я появился в их гадюшнике.

– Как думаешь, Викинг, они знают, что ты не вор?

– Вряд ли. – Николай не удержался и повернулся к другу. – Я-то сидел, меня освободили, когда освобождали уголовников. Политические до сих пор парятся. Полагаю, это они выяснили, потому и решили сделать из меня козла отпущения.

Николай отвернулся, отхлебнул пива.

– Ты не ответил, что собираешься делать, – повторил вопрос Тарас. – Какие у тебя планы?

– Планы все те же: найти убийц Пахомова. Вот что, Тарас... Возьмите под наблюдение дом на Свердлова, пятьдесят три, нечистый это дом...

– На Свердлова? Недавно в том районе труп нашли. Пинжу.

– Кто такой Пинжа? – К сожалению, далеко не все следует и другу выкладывать.

– Тертый уголовник. Был в бегах, теперь на том свете. Зарезали его.

– Ну, так свои, наверно, и залупили мокряка (убили). На стройку ходить не буду. Я влез к ним, пора действовать. Ты уж уладь со стройкой.

– Улажу, – пообещал Тарас.

– Краденые ценности скупает некий тип по фамилии Валюх. Соответственно, и толкает. К нему попали монеты Пахомова, три он продал. Живет в доме с закоулками, на двери нет номера. Как его найти, я написал, держи.

Тарас опустил руку, у бедра забрал записку, сунул ее в карман, после чего обеспокоенно сказал:

– Викинг, не нравится мне малява Кобыле. Хорошо подумай, куда ввязываешься, малейший твой прокол – и тебе не жить.

– Кобыла, Кобыла... – на выдохе произнес Николай. – Да, хитрый, сволочь, коварный. У меня есть план, но ваша помощь нужна, тем более мой план льет воду и на вашу мельницу.

Изложив шепотом план, Николай первым вышел из пивной, добрался до трамвайной остановки и поехал на вокзал. Побродив немного среди народа с узлами и чемоданами, засек Фургона за работой. Пока толстяк в добротном расстегнутом пальто поедал пирожки, босяк Фургон якобы случайно столкнулся с ним и выбил из нагрудного кармана портмоне. Натянув фуражку почти на нос, Фургон зачем-то подошел к расписанию, одновременно шарил глазами по сторонам в поисках нового ловца ворон. Когда объявили посадку, Николай перехватил его у выхода на перрон, протянул пятерню, тот заулыбался:

– Викинг! Каким ветром?

– Отойдем. – Вышли из здания вокзала, закурили. – Я насчет шварц-вайса.

– Так это рядом, на Версале. Пошли?

Версаль, место встречи гомиков, находился на привокзальной площади у фонтана, который окружали скамейки.

– Обычно они тут под вечер бал мастырят, – вводил в курс дела Фургон по дороге. – Но их мастевой (известный) торчит на Версале постоянно. Кликуха у него – Жося.

– Пассия (пассивный), что ли?

– Хрен его знает. Первый срок отбоярил за французское преступление (за развратные действия). Вон их дворец бракосочетания, – хихикнул Фургон, указав на группу из пяти человек около скамейки, свистнул, затем помахал рукой. – Жося! Терпеть не могу его. Жося!

За то время, что невысокий и обрюзгший мужчина шел к ним, Николай успел переброситься несколькими фразами с Фургоном:

– Где достать квочку с цыплятами (пистолет с патронами)?

– Зачем тебе гадовская штука? – немало изумился Фургон. – Когда она в кармане, обязательно в руку прыгнет, а пуля дура, летит...

– Я лучше тебя знаю, куда летит пуля, – отбрил Николай. – Мне для спокойствия.

– Ну, раз так, спросим у Жоси.

Фальшивый паспорт – это неплохой способ подползти к тем, кто имел выход на рецидивистов. Кому нужна фальшивка? Только такому же рецидивисту, а подтверждение, что он ягода с их куста, – Фургон. Николай торопился, чувствуя обостренными нервами, что стал марионеткой в чьих-то руках. И пистолет ему понадобился не столько для поднятия собственного авторитета (в те времена оружие приобретали самые отчаянные, кому терять нечего), сколько для прощупывания все той же среды. Впрочем, с оружием действительно спокойней.

– Что угодно-с? – произнес Жося мокрыми губами. То, что он гомик, по виду не скажешь, однако оценивающие глазки Жоси не по-мужски подернулись томностью, остановившись на новеньком.

– Шварц-вайс, – ответил Николай.

– Тебе чистый или готовую предъяву?

Николай размышлял: черт его знает, какой непредсказуемый поворот ждет его впереди, вдруг понадобится документ, а чистый бланк паспорта сам не заполнит, печати не поставит.

– Готовую предъяву, – сказал. – Квочка с цыплятами нужна.

– О! – поднял брови Жося в знак одобрения. – «ТТ» подойдет? Или тебе забугорный?

– «ТТ» подойдет. Когда прийти и куда?

– Ко мне домой завтра утречком, Красавчик покажет.

– Ты, падла, кончай меня Красавчиком звать! – возмутился Фургон.

Но Жося чмокнул воздух отвратительно мокрыми губами и рассмеялся заигрывающим смешком. Николай удержал Фургона за локоть, чтоб парень не побил Жосю, потащил к вокзалу, а тот озверело матерился в адрес гомика.

Вечером Николай посетил «Гильдию», ведь именно здесь он встречался с Кобылой, значит, здесь его и увидели бандиты, убившие Пахомова. Фургон составил компанию, что было кстати. Болтая с ним, Николай водил по залу глазами в поисках тех, кто, возможно, следил за ним. Пристального внимания к себе не заметил, поэтому осведомлялся у Фургона, кто есть кто, делая в уме отметки о каждом. По скудным характеристикам воришки он делал собственный анализ, кто из этих хануриков способен на крупное преступление, да все были мелочью. Он поинтересовался:

– В городе есть знаменитая блатная кошка?

Фургон выпятил губу, припоминая:

– Ну, Шмарка, из магазинов продукты тырит.

– Она здесь?

– Ага. В цветастом платье напротив пианиста ржет, дура.

Сисястая, животастая, мордастая, похожая на свиноматку Шмарка вряд ли тайно промышляла грабежом с убийствами. А Фургон перечислял:

– Мулька прославилась, тырит на рынках и толкучках...

– Это все мелкий блатяк, – покривился Николай. – А есть образованная (рецидивистка), притом молодая и чтоб почетом пользовалась?

Николай решил, что к Пахомову приходила молодая женщина, а не старая перечница. Во-первых, сломанный ноготь. Длина, ухоженность, цвет лака указывали, что он принадлежал молодой женщине. К тому же держать Нюшу или душить – надо иметь силы, и это – во-вторых. В-третьих, пожилых босячек в опасное дело не возьмет опытный преступник, а побывали в квартире опытные.

– Я вообще-то бабье не люблю в нашем деле, потому не интересуюсь, – говорил Фургон. – Ну, есть одна... Мадера. Поглядишь на нее и с бабой лечь больше не захочешь.

– Страшная?

– Да нет... Вся из себя припомаженная, сладкая. Внутри у нее что-то такое имеется, от чего все опускается. Веришь – по чем бегает (чем промышляет), никто не знает, а среди наших вроде как своя в доску. Но ее здесь нет. Она все больше по шикарным кабакам таскается.

– В «Неве» бывает?

– А то!

– Ну-ка, поехали в «Неву».

Фургон запротестовал, мол, для таких кабаков рожа у него не та, но Николай заверил, что рожи у всех одинаковые, когда деньги есть.

Поднявшись по полукруглой лестнице, Николай и Фургон очутились в зале ресторана «Нева», присмотрели столик у стены. По дороге к нему Николай остановил официанта, спросил, поет ли сегодня Евдокия, тот ответил, что она здесь, но еще не выходила. Фургон уселся на стул, предварительно проверив его крепость, руки положил на белую льняную скатерть, затем убрал и сложил на коленях.

– Мадера тут? – спросил Николай, усаживаясь. Фургон завертелся на стуле, осматриваясь, привстал. – Да не суетись так.

– Не вижу, – плюхнулся тот на место.

Николай сделал заказ, сказал, что сейчас придет, и попросил Фургона не делать лишних движений, а в его отсутствие, например, послушать певца.

– На хрен он мне сдался? – поднял плечи к ушам Фургон, разведя руками в стороны, но Николай успокаивающим жестом приказал ему: сиди.

...Она увидела его в зеркало, когда вошел, замерла, тая на глазах. Вот баба – готова в любом закутке юбку поднять! Это ему льстило, да что там – заводило, но пришел он не за этим. Николай взялся за спинку стула и, глядя на отражение Сонетки в зеркале, спросил:

– Кто такая Мадера?

– Шлюха. – Сонетка развернулась лицом к нему и нервно потребовала ответа: – Зачем тебе Мадера?

– Чем она занимается? – Он словно не услышал нот ревности. – На чем горела? Кто ее хозяин?

– Хозяин... – пробормотала Сонетка с горечью, будто речь шла о ней. И вдруг, чего не ожидал – протест, ее глаза сверкнули гневом. – Вы все берете женщину и считаете себя ее хозяином. А Мадера плевать на вас хотела, она сама по себе. И надо мной не будет хозяев.

Сила притяжения – один из самых неудачных законов природы. Особенность Сонетки и состояла в том, что Николай от ее притяжения не способен был освободиться. Он поставил ногу на стул, на котором сидела Сонетка, вглядывался в зовущий рот, в томные глаза, в матовую кожу на скулах. И думал: чем она его берет? А ведь брала. Ну, красивая, красивые вешались ему на шею не раз, а чтоб автоматически вышибало мозги – такого не случалось. Тянуло стащить с нее платье и... но скоростные упражнения ему уже были не по вкусу, он взял себя в руки:

– Когда я спрашиваю, отвечай.

– На чем горела Мадера и чем занимается, не знаю. По слухам, она залетела однажды по мелочи – обокрала любовника. Последнее время я видела ее в компании Бимбера.

По кличке Николай определил профессиональную направленность Бимбера – так называли воровской ломик, которым взламывали замки, пользовали его и для отжима окон, дверей. Николай уточнил:

– Последнее время – это сколько?

– Примерно полгода, может, чуть больше.

Пока информации было достаточно. Не поцеловать Сонетку было невозможно, Николай наклонился, в ответ она чуть не откусила его губы, однако он и тут устоял, правда, пообещал:

– Этим займемся позже. – И вышел.

Выпивка с едой стояли на столе, но Фургон не прикоснулся ни к тому, ни к другому. Николай подмигнул ему, налил водки, выпили.

– К Сонетке ходил? – заговорщицки спросил Фургон. Николай не ответил, ел мясо и салат. – Ты гляди, Викинг, на бабах куча мужиков погорела.

– Эт точно, – согласился Николай, закивав с прискорбием.

– Вон она! – указал Фургон вилкой на вход. – Мадера!

Николай тут же пригнул к столу его руку и осмотрелся, кажется, никто не заметил жеста Фургона. Потом он перевел взгляд на Мадеру. По залу плыла... худющая до костлявости особа лет тридцати с хвостиком. Из-за худобы шея Мадеры казалась неестественно длинной, впалые щеки с ярким искусственным румянцем и большие глаза навыкате придавали ей вид туберкулезницы. При всем при том личико Мадеры не лишено было привлекательности. Возможно, из-за смиренного выражения гимназистки, случайно заброшенной судьбой на панель, а может, из-за обилия умело нанесенной краски. Мадеру сопровождал мужчина средних лет с рожей, за которую без повода можно сажать в тюрьму.

– С ней Бимбер? – спросил Николай.

– Ага. Бездарный фраер. Метет метлой: я, мол, то и то! А за делом его никто не видел.

– У вас тут все без дела герои. Где ж он дубы (деньги) берет на кабаки?

– Хрен поймешь, – пожал плечами Фургон. – Где-то берет. В карты режется, своих же и обувает. Ему не раз клюкало чистили (морду били). В прошлом году заспорил он с одним барыгой на малине, сильно заспорил, а потом барыгу нашли пришитым к забору немецким штыком. Ворковали, будто Бимбер его пришил. А по мне, так брехня.

Исподволь Николай изучал Бимбера и его подругу Мадеру. Его закрывал Фургон, расстояние между их столами было большое и заполненное народом, к тому же пары танцевали, так что заметить наблюдателя было трудно. А манеры у обоих – гаси свет. Они и понятия не имели, как вести себя за столом. Бимбер пользовался исключительно пальцами, когда брал еду, водку пил, громко крякая, ржал, как конь. Мадера отставляла мизинец, когда пила вино (выпивала бокал полностью), рот набивала до отказа, как и ее партнер, и орала писклявым голосом, требуя любимые песни. Исполнители, в том числе Сонетка, пели по заказу нелепой парочки.

Пришлось дождаться закрытия ресторана, так как пара обжор просидела до конца, изрядно накачавшись спиртным. В гардеробе Мадера едва попала руками в рукава лисьей шубы, в которой утонула, шатаясь, побрела к выходу. За ней тащился Бимбер в шляпе и пальто, как порядочный. Николай взял такси, но не рассчитывал, что Фургон увяжется за ним, прыгнув на заднее сиденье:

– Моя хата на кукане (под наблюдением). Дай приют на ночь.

Отказать нельзя, Николай махнул рукой, дескать, черт с тобой, и велел таксисту следовать за машиной, в которой укатили Бимбер с Мадерой.

– Зачем на хвост им сел? – без меры любопытствовал Фургон, однако Николай не посчитал нужным объяснить.

Он думал, как теперь быть. Фургон помешал, а Николай собирался последить за Мадерой и Бимбером, заглянуть в окна, если получится – то и разговоры послушать. Ограничился точным адресом и проехал мимо, так что Фургон не понял, зачем исколесили полгорода за Мадерой с Бимбером. Николай привез его к себе домой, предупредил:

– Чтоб здесь было все тип-топ. У соседей не тырить!

– Не-не-не! Я ж понимаю. А ты... к Сонетке?

– Не твое дело. Завтра утром пойдем к Жосе, жди меня здесь.

– А я двинул к Сонетке и остаток ночи провел в угаре, – сказал Линдер, взглянул на часы и вздохнул: – К сожалению, мне не удалось уложиться, мы подлетаем. Я не утомил вас?

– Что вы, сэр, – сказал Вячеслав. – Ваша история очень занимательная...

Он уже не делал выводов по поводу старика, просто слушал и наблюдал за ним. Во время рассказа лицо Линдера то прояснялось, когда говорил о Вере, то черты заострялись, а в глазах сверкало пламя, когда речь шла о Сонетке. Он ничего не забыл.

15

Знакомый парнишка три дня корпел над снимками, сделанными Милой в больнице, выжал из них все возможное. Но черт возьми! Во-первых, снято все же не фотоаппаратом, во-вторых, записи в журналах сделаны до того небрежно – без дешифровщика не обойтись. А где его взять? Мила и через лупу рассматривала, чтоб не ошибиться, какая буква написана, и просто гадала, занося варианты фамилий в блокнот. Три фамилии более-менее можно разобрать, поэтому Мила узнала через справочную адреса этих женщин, кстати, у них родились сыновья. И на четвертый день поехала к первой по списку, решив остальные фамилии уточнить позже. Нет, она не собиралась сразу же лепить в лоб: покажите мне ребенка. Для начала облюбовала укромное место во дворе, чтоб не бросаться в глаза, прождала два часа, очень замерзла, но не уходила. Мила была уверена, что ребенка вынесут на прогулку. Наконец-то!

Пожилой мужчина выкатил из подъезда коляску, за ним вышла молоденькая мамаша с младенцем, уложила его в коляску. Мужчина торопливо зашагал и свернул за угол, а мамаша медленно катила коляску. Мила смело пошла к ней, проходя мимо, замедлила шаг.

– У вас девочка? – спросила непринужденно.

– Мальчик, – ответила девушка гордо.

– И сколько ему?

– Тринадцать дней.

– Ой, совсем крошечный, – улыбнулась Мила. – Он не задохнется? Вы его так закрыли...

Мамаша мигом склонилась к коляске, отбросила угол конверта и с облегчением выговорила:

– Нет, что вы! Мы спим. И гулять нам долго пока нельзя, холодно. Не больше десяти минут...

Мила возненавидела ее за лопотанье, между тем сморщенную мордашку рассмотрела. Ни своих черт, ни черт Серафима и близко нет, но спросила:

– Сколько он весит?

– Сейчас не знаю, а родился три пятьсот.

Маловат. Впрочем, составить мнение о ребенке, завернутом в толстое одеяло, невозможно. Если б посмотреть на него голенького... но как? Мила пожелала здоровья ребенку и побежала, якобы торопясь.

– Неудачно придумано, – бормотала она по дороге к следующему дому. – Как же увидеть детей распеленатыми?

Вторую мамочку тоже дождалась, все получилось как по сценарию: вопрос – ответ, мамаша отбросила уголок одеяльца... Мила еще больше расстроилась, теперь ей казалось, что найти сына невозможно. Продрогнув до костей, она забежала в кафе, взяла чашку горячего чая. Весь день ушел на бесплодные поиски, а ведь время не терпит. Мальчик подрастает, набирает вес... Где же выход?

– Милка?

Она подняла голову, перед ней стоял первый муж Алик. Не изменился ни на йоту. Такой же чернявый симпатяга с вьющимися до плеч волосами, скуластый, с хитрющими глазами, высокий. Он присел на стул, улыбнулся.

– Рад тебя видеть. Как ты?

– Хорошо, – дежурно ответила Мила. – А ты?

– Помаленьку. Вот, – приподнял он футляр, – халтура подвалила. В соседнем ресторане будем развлекать кодлу богачей. Ты ведь теперь тоже богачка?

– Ты считаешь богачами всех, у кого есть хорошая квартира и машина? – невесело усмехнулась Мила.

– И тех, кто одевается, как ты, – рассмеялся Алик. Вдруг он нахмурился: – Милка, у тебя все в порядке?

– Нет. Я потеряла ребенка. – Это было лишним, но сказанного не воротишь.

– Как потеряла?!

Мила молчала, опустила глаза, потому что потянуло заплакать, а это стыдно. Алик смотрел на нее в упор, разумеется, догадался, что значит «потеряла». Не зная, что говорят в таких ситуациях, он положил ладонь на руку Милы, а сказал глупость:

– Не бросила б меня, все было бы о’кей. Мы ссорились, зато как мирились!..

Мила подняла на него глаза, в них читалась решимость, а то, что сказал Алик, она не услышала, уверенно произнесла:

– Я найду его. Извини, мне пора.

Ощущение, что ребенок где-то недалеко, почти рядом, не проходило. Мила пришла домой, выжатая как лимон, мечтая согреться. Открыл Серафим и, снимая с нее шубу, на законных основаниях поинтересовался:

– Где ты была?

– Не спрашивай, – ответила Мила, прошла в комнату, упала в кресло. Чего-то не хватало... Терезы. – Где твоя мать?

– Улетела за товаром. – Он присел на массивный подлокотник кресла, в котором сидела Мила, притянул ее к себе. Она обняла его, прижалась. – Лапуля, куда ты ходила?

– Посмотреть на младенцев.

– На каких?

Мила отстранилась от него, заглянула ему в лицо – уж очень он напрягся. Она подавила нахлынувшее раздражение:

– На тех, кого выписали вместе с матерями из роддома. Чем ужасаться, лучше бы помог найти сына.

Серафим присел перед Милой на корточки, взял ее за руки, стало видно, как он ищет подходящие слова. По едва заметной мимике она определила, что ничего хорошего, утешительного он не собирается говорить, однако проявила терпение. Наконец он решился, правда, заговорил опасливо, очевидно, боялся навредить и без того расстроенному разуму жены:

– Кися... твои фантазии опасны, они похожи... на навязчивую идею. Я не хочу еще и тебя потерять. Подумай, куда ты заедешь...

– Ты называешь фантазиями мое стремление найти своего ребенка? – Чего ей стоило сдержаться, а не вспылить! – Странно.

– Но его нет, Мила! – начал раздражаться и Серафим, а сдерживать раздражение ему оказалось трудней. – Почему ты этого не понимаешь?

– Потому что мертвый ребенок был не мой! – огрызнулась она, злясь. – Почему ты мне не веришь? Я его видела, а ты не веришь. Почему я должна неизвестно кому уступать своего ребенка?

– Спокойно, спокойно. – Серафим положил ладони на ее колени. – Ответь мне, почему ты решила, что наш ребенок у одной из женщин, которых выписали? Они же тоже рожали детей, зачем им чужой?

Мила не попала в тупик, ответ у нее был готов:

– Я думаю, матери не сказали, что ее ребенок умер, например, сказали... отцу. Он заплатил, чтоб ей отдали чужого младенца...

– Дорогая, услышь меня, – застонал Серафим, поднялся, заходил по комнате, потирая затылок. – Мила, это бред. Как бы я тебя ни любил, но забирать у другой матери ее ребенка, чтоб ты не страдала, не стал бы. И никто не станет. Зачем воспитывать чужого, когда можно родить своего?

– Хорошо, ты прав, – но тон ее был протестующим. – В таком случае куда дели моего? Может, иностранцам отдали, может, еще куда? Я знаю одно: мне подсунули мертвого...

– О боже! – взвыл Серафим. – Мы с тобой чокнемся! Остановись, умоляю тебя! Ты впечатлительная, насмотрелась фильмов и перенесла сюжеты на себя. Как иностранцы вывезут младенца? Это не так просто, как тебе кажется. Легче взять из детского дома, да отказников полно в том же роддоме!

– Отказников? – не поняла Мила.

– Именно. В нашем городе десятки матерей в месяц отказываются от своих детей! Десятки! Сейчас... – Он рванул в другую комнату, какое-то время Мила слышала его голос: – Да где же газета... Черт! Куда я ее сунул? А, вот... – Серафим вернулся, бросил на колени жены газету. – На, читай!

Она развернула газету, статью нашла быстро, углубилась в чтение. Серафим ушел на кухню, скоро оттуда потянуло ароматом кофе. Прочитав жуткую статистику, Мила упрямо сказала самой себе:

– А моего почему украли?

Испытание бездельем оказалось непосильной ношей. Плохо то, что книжку читать невозможно, глаза видят буквы, мысли заняты другим. Чтобы отвлечься, Далила навела порядок в мастерской, вымыла полки, разложила инструменты. Больше и заняться нечем. Оставаясь с Игорем наедине, оба мучительно искали выход из положения. Разумеется, надо узнать, кто и почему поставил себе цель свести Далилу в могилу. А как это сделать? Игорь убедил, что коварный злодей не Рома, хотя на сто процентов не уверен.

– Понимаешь, – приводил он доводы, – неразумно зацикливаться на твоем муже. А если это кто-то другой?

– Да кому я нужна! – недоумевала Далила. – Слушай, может, меня проиграли? Ну, там решили: кто первый выйдет из троллейбуса, того и...

– Глыба на тебя упала раньше, – напомнил Игорь.

– Тогда было так: кто первый выйдет из подъезда...

– А зачем в квартире твоей рылись?

– Черт их знает, – подняла плечи Далила. – Ничего не взяли...

– Ты уверена? Точно ничего не взяли? Так не бывает: залезли в дом, есть, что взять, хоть и немного, а не взяли.

– Все цело, клянусь. Ты же помогал разбирать бардак. Благодаря этим придуркам я нашла затерявшиеся вещи. Может, псих из дурдома сбежал, я попалась ему на глаза... Вдруг он меня спутал с женщиной, которую ненавидит...

– Не обольщайся, у психа вряд ли есть сообщники.

– Какие сообщники?

– Смотри: ты поехала к дочери, выкинула урода из вагона, а здесь кто-то побывал в квартире. Психи действуют поодиночке, а сообща – преступники.

– Стало быть, это целая шайка, – согласилась Далила. – Но от меня им что надо? Смерти моей? Зачем? Тренируются на мне? Нет, это Роман. Гнида.

– Опять! – взмахнул руками Игорь.

– А кто? Больше некому. Куда ты?

– Поеду к тебе, спрошу у соседей, искал кто-нибудь тебя или все тихо. – Он накинул куртку, взял шапку, а Далила изобразила недовольную гримасу. – Не дуйся, мне обязательно надо изредка ездить к тебе. Если тебя пасут и увидят меня, поймут, что я не знаю, где ты есть.

– Вернешься?

– Далила, я и так ночую через день здесь, это опасно...

– Сто раз слышала, – отмахнулась она. – Иди. К Федотовне обратись, она живет на нашей лестничной клетке, все знает обо всех. Позвони хоть потом.

– Ладно, вернусь, – пообещал он, понимая, как ей тут тяжело одной ночью.

Игорь выехал из мастерской, тщательно закрыл все замки, перекрыл железной перекладиной, которой раньше не было, защелкнул амбарный замок – его ломом не возьмешь, не перекусишь примитивными инструментами. В общем, Далила в неприступной крепости.

В это же время отставной муж Далилы приехал в свой гараж. Выбравшись из машины, он с аккуратностью педанта поставил на полку купленные по дороге средства ухода за автомобилем, выключил свет, вышел...

Сильный толчок – и он очутился в гараже на полу у колес. От испуга зашумело в голове, потемнело в глазах, однако он услышал, как заскрежетали ворота, следовательно, их закрыли. Роман Георгиевич не сразу начал подниматься, соображал, что делать, понимая: на него напали, и явно угонщики. Позвать на помощь – это стало первым импульсом, но только он собрался закричать, как два человека схватили его с двух сторон за плечи и руки, поставили на ноги и ткнули лицом к стене. Отпустили. Он положил ладони на стену, опасливо повернул голову. А в гараже темно, не видно: то ли это малолетки, то ли кто посерьезней. Как ни трясло Романа Георгиевича от страха, что естественно в данной ситуации, он выговорил:

– Что вам нужно?

В ухо зашипел далеко не мальчишеский голос:

– Где твоя жена?

– Какая жена? Я не...

– Бывшая жена, – перебил его тот же голос.

– Мы в разводе, я не вижусь с ней...

Мощная рука припечатала его за шею к стене. Щека и висок вписались в ледяную поверхность, отчего прострелило мозг, и тот подал дополнительный сигнал опасности: осторожно, ребятки прибить могут. Одновременно по сопению Роман Георгиевич определил, что их двое, не больше, только это ничего не меняло, сила на их стороне.

– Короче, мужик, – сказал второй, – нам нужна твоя жена...

– Зачем? – выдавил Роман Георгиевич.

– Должок у нее, – хмыкнул первый. – Узнай, где она.

– Как я узнаю?..

– Это твое дело, – рявкнул в ухо первый. – Три дня даю. И запомни: вякнешь кому – ты и твоя старушка-мама схлопочете по пуле. Понял?

– Д-да, – сморщился Роман Георгиевич, так как шею сдавили пальцы, а через некоторое время он почувствовал неконтролируемую слабость в ногах, после чего сознание закрыл черный сгусток...

Черный сгусток рассеивался так же быстро, как нахлынул, правда, встретила Романа Георгиевича все та же темнота, но уже не бездонная и мертвая, а реальная и живая. Только он не понимал, когда и как очутился в лежачем положении. Прекрасно помнил налет, но в гараже так тихо... Он сел. Понизу тянуло ледяным холодом. Роман Георгиевич поднялся на нетвердые ноги, добрался до выключателя, свет резанул по глазам. Щурясь, он огляделся – пусто. В смысле, из людей никого. Старая иномарка на месте, что вызвало некоторое облегчение, а вот следом его обожгло: ему дали три дня, за которые он должен найти Далилу. Роман Георгиевич позвонил ей на мобильник, приложив трубку к уху, закрывал гараж, цедя вслух:

– Что натворила эта психопатка?

Далила не ответила, он сделал вторую попытку связаться с ней, она не удалась. Роман Георгиевич постоял немного в задумчивости, потом, выбрав номер, спешно открыл гараж, дождался, когда мать возьмет трубку:

– Мама, я сейчас приеду к тебе и немного поживу у тебя... Нет, все в порядке, просто... Мне хочется побыть с тобой, мы же редко видимся.

Не заходя домой, он помчался к матери.

Игорь жал на кнопку звонка, стоя точно перед глазком. Шагов за дверью не слышал, но после длинной паузы Федотовна спросила:

– Кто там?

Игорь беззвучно прыснул: все это время она стояла за дверью и смотрела в глазок. Не узнать его она не могла, с головой у Федотовны порядок, мало того, память крепкая, завидная.

– Это я, Игорь, приятель Далилы. – И добавил громким шепотом: – Федотовна, мне нужно с вами поговорить по важному делу.

У нее хобби – знать все. Федотовна открыла дверь, однако разговаривала через цепочку:

– Здравствуйте, Игорь. Что случилось?

У нее подкупающе доброе лицо, полное, милое и весьма обманчивое. Федотовна – первейшая сплетница, с ней надо контролировать каждое слово. Игорь изобразил беспокойство:

– Далила куда-то пропала. Вы не знаете, где она может быть? Предупреждала вас, куда уезжает?

– Ничего не говорила. Наверное, она у дочери...

– Нет-нет, – поспешил отмахнуться он. Не хватало, чтоб старуха направила убийц Далилы к Миле. – У дочери она недавно была, я ее оттуда сам привез. Помните, еще милиция приехала, замок был взломан?

– Да-да, помню, – закивала Федотовна. – Ну, тогда я не знаю, где Далила. Вы ей позвоните.

– Звонил. Видимо, трубку забыла дома. Скажите, ее никто не искал?

– Молодой человек приходил три раза, звонил в ее квартиру.

– Когда он приходил, в какое время?

– Поздно. Часов в одиннадцать.

– А как он выглядел?

– Обыкновенный. Раньше я его не встречала.

– Вы не могли бы сделать одолжение? Если объявится Далила, скажите ей, чтоб позвонила... Нет, лучше сами позвоните, сейчас напишу мои телефоны.

– Будьте покойны, позвоню.

Игорь написал телефоны, вырвал лист из записной книжки, протянул Федотовне со словами:

– И знаете что? Позвоните, если о ней будут спрашивать. Я в долгу не останусь, мне очень нужна Далила.

Главное, чтобы Федотовна стала его шпионкой на лестничной площадке и сообщала о тех, кто будет интересоваться Далилой. Из машины он позвонил:

– К тебе приходил молодой человек три раза, приходил поздно. У тебя есть знакомые молодые мужчины?

– На фиг они мне!

– Далила, мне нельзя возвращаться к тебе, это опасно. Чутье подсказывает, тебя караулят, не хочу навести их на след. Завтра подумаем, как быть дальше. Целую.

16

Вячеслав отоспался у себя на квартире за все те ночи, которые недосыпал последние несколько дней подряд. До встречи с Линдером оставалось время, очевидно, сегодня встанет вопрос о работе. Вячеслав позвонил Джеку, благодаря которому познакомился с Линдером. Ожидая его в ресторане, заказал кофе, поглядывал на часы. Джек опоздал на пятнадцать минут, прибежал взлохмаченный, упал на стул, не извинился, нет у него этой архаичной привычки, и сразу:

– Рад тебя видеть. Как успехи?

– Об успехах рано говорить, – сказал Вячеслав.

– Ты, надеюсь, согласился? – опасливо спросил Джек.

– Пока слушаю рассказ о приключениях Линдера в СССР.

– Ух ты! – Глаза Джека загорелись. – Тебе повезло. Не найдешь его каргу, напишешь книгу о Линдере, получишь хороший гонорар. О нем мало известно, он человек замкнутый, журналистов не подпускает.

– Я не торгую чужими тайнами, – улыбнулся Вячеслав.

– Вы приезжаете сюда и хотите заработать, а как подворачивается счастливый случай, раздумываете, хорошо ли это? Тайны стоят денег.

– Без меня хватает любителей продать чужие тайны. Послушай, Джек, как ты узнал, что ему нужен сыщик, что это должен быть человек из России?

– Я же работаю помощником адвоката, а мой босс занимается делами Линдера. Однажды при мне он разговаривал с ним по телефону, я понял, о чем идет речь, предложил тебя. А что?

– Да я так... просто...

Потертый атласный халат нараспашку, сеточка на волосах, дабы сохранить прическу, запах дешевых духов – таким встретил их Жося. Он пропустил Николая с Фургоном в квартиру, затем высунул голову, как скворец из скворечника, и осмотрел площадку, опасаясь докучливых соседей. Порядок у Жоси был идеальный, хотя никакой роскоши, к которой тяготели подобные люди, не наблюдалось. Николай осмотрел пистолет, расплатился, потом спросил:

– Предъява когда будет?

– Не так быстро, – всплеснул ручками Жося. – Через недельку. Давай на карточку сниму.

Жося усадил Николая перед фотоаппаратом на штативе, накрылся покрывалом.

– Готово! – Выпрямившись, Жося улыбался.

– Где берешь оружие? – напрямую спросил Николай. – Может статься, мне понадобится еще... и много.

– Друг мой, это моя скважина. Ты только закажи, а я доставлю тебе хоть гаубицу, хоть «катюшу».

Фургона тошнило от Жоси, чего он не скрывал, ибо гомик бросал в него плотоядные взгляды. Беззвучно выругавшись, он потопал к выходу, дверь хлопнула, значит, ушел. Жося вздохнул с тоской, глядя ему вслед:

– Ух, и темперамент...

– А свести с торгашами можешь? – не отступал Николай.

– Чтоб меня пах-пах? – выставил указательный палец Жося.

– Ну, тогда... еще квочку добудь. Такую же. Завтра в это же время.

Николай попрощался. А во дворе пожурил Фургона:

– Чего заводишься? Он же дразнит тебя.

– Да пошел он... – процедил Фургон, сунув руки в карманы брюк.

– Послушай, – Николай обнял его по-дружески за плечи, – я тебе доверяю, поэтому у меня есть просьба. Подержи Жосю на прицеле. Мне надо знать, куда он пойдет в течение этих суток. Но не спрашивай – зачем, идет?

– Лады, – растерянно произнес Фургон и тут же забыл о последней просьбе. – Гомик тебе на что?

– Потом, Фургон. Сделай одолжение, а? Встретимся здесь завтра в это же время. Бывай.

Сам же Николай переоделся дома в старую и потрепанную одежду, приобретя вид бродяги, и отправился к дому, в который вошли Бимбер с Мадерой. На длинной улице, уходящей вниз, никого не было, кроме малолетних пацанов вдалеке, игравших в любимую игру – войну. Выстроенный совсем недавно кирпичный дом за высоким дощатым забором почти не виднелся. Николай облюбовал место за углом и следил за домом. Шел снег, но Николай проторчал до вечера, изредка попрыгивая, чтобы согреться. В сумерках приблизился к забору, встал на лавку и заглянул во двор. Здоровенный волкодав кинулся к нему, громыхая цепью и оглушительно лая. Николай спрыгнул с лавки, помчался за угол. А ведь не пробраться во двор, жаль.

Заслышав шаги – народ еще не возвращался с работы, – Николай напряг зрение и узнал... Жосю! Гомик семенил по дороге, балансируя руками, чтобы не упасть на скользких местах, потом постучал кулаком в забор того самого двора, который интересовал Николая. На стук разлаялся волкодав, вскоре Жосе открыли калитку, он вошел. Нарисовался и Фургон, подлетел к забору, рассматривая номер дома. Николай вышел из-за угла, позвал его:

– Фургон! Дуй сюда! – Тот немало удивился, слов не находил. – Поехали в «Гильдию», согреемся.

– Ты как здесь?.. – лепетал Фургон, следуя за ним. – Знал, да?

– Молчи, Фургон, мне надо подумать.

Итак, он выяснил, что Мадера и Бимбер сбывают оружие, дальше-то что? Как это поможет ему? Как влезть к ним? Как выйти на убийц Пахомова? Как расколоть их? Он не имел ни знаний, ни опыта в следствии. Да и не расследовал вовсе, куда ему! Действовал по наитию, превратившись фактически в приманку, рискуя каждодневно головой. И еще не понимал: почему бандиты, видя его на свободе, не предприняли мер, чтобы убрать, а ограничились малявой? Почему? Подбросили маляву Кобыле, тот соорудил для Николая мышеловку. Пахло гнилым сговором.

К нему уже относились в «Гильдии» как к завсегдатаю и с уважением, а босяк, с которым он затеял драку в первый вечер, приподнял открытую ладонь в знак приветствия. Последнее время Николай пил много, но не пьянел. Он выпил полстакана, задумался, потом посмотрел на Фургона:

– Скажи, Жося паспорта сам мастырит или достает?

– Сам, сам, – заверил Фургон. – Все шпаргалки (документы), какие в ходу, мастырит. Он тоже ювелир в своем деле.

– Тебе понятно, чем занимаются Бимбер с Мадерой?

– На что они тебе сдались?

– Я ж говорил: меня подставили. – Фургон был ему симпатичен. – Мне нужна твоя помощь.

– А чего делать-то? – подался к нему корпусом парень, что означало согласие. И вдруг радостно улыбнулся. – Фан-Фаныч! К нам идет.

Судя по хмурому лицу, «ювелир» был не в духе, видно, гастроли прошли неудачно. Не поздоровавшись, он и Сонетка уселись на свободные стулья. Кобыла сделал заказ, ни разу не посмотрев на Николая, будто его и не было, пока официант не выставил на стол тарелки и бутылки. Фургон опасливо косился то на друга, то на ювелира, то на застывшую, словно статуя, Сонетку. Тем временем Кобыла разлил водку по рюмкам, кроме Сонетки подняли все, выпили. Закусывая, он вкрадчивым голосом, неожиданно огорошил Николая:

– Говорят, ты мою бабу обработал. Нехорошо, Викинг.

Николай мгновенно просчитал: Фургон сдать не мог, да и времени на это не было. Без сомнения, за ним следят. Вопрос: знают, кто убил Пинжу? Ответ: если б видели его тогда, давно пришили бы.

– А кто говорит? – с безразличием спросил он.

Кобыла растянул губы в иезуитской улыбке и – молчок. Отпираться бесполезно – не поверит, «ювелир» стал на позицию врага, это равносильно смерти. А у Сонетки положение еще хуже – ювелир придумает ей казнь пострашнее смерти.

– Прости, Кобыла, бес попутал, – повинился Николай. – Так ведь баба смачная, а как не дается, смачнее становится, я и скрутил ее.

– Сучка не захочет, кобель не вскочит, – усмехнулся Кобыла, раскусив благородство Викинга, выгораживающего Сонетку.

– Откуп примешь?

Хоть Кобыла и слыл изобретательным вором, а в тот момент его серое вещество находилось в пассивности, вор попал в тупик. И виной тому Викинг, который признался, что поимел Сонетку, предложил откупного, а повинную голову меч не сечет. Тем не менее самолюбие страдало. И, чтобы не уронить достоинство окончательно и выставить себя гордым человеком, для которого баба ценности не имеет, он сказал:

– А знаешь что?.. Я продам ее тебе. На что мне сучка?

– Я – не твоя вещь, – обозлилась Сонетка.

Тут же, изящным движением аристократа и при полном спокойствии, Кобыла выплеснул ей в лицо водку из рюмки. Сонетка задохнулась, закрыла глаза и замерла, не стирая водку. А Кобыла тихо, елейным голосом произнес:

– Права голоса не имеешь, шлюха. Как, Викинг, покупаешь?

Сонетка была права: легендарный «ювелир» – трус, даже из оскорбления решил выкачать выгоду. Но Николай опасался, что Кобыла приготовил очередную ловушку, поэтому сказал:

– Откупаюсь, так как виноват. Но коль настаиваешь, куплю ее. Есть дело. Возьмем фикосную банду (ювелирный магазин), мою долю заберешь.

– Я же еще и работать должен?

– Одному мне не управиться, там новый шнифер (сейф), а ты ведь дорого запросишь. На днях товар завезли, много кой-чего. План у меня есть, Фургон на шухере постоит. Завтра днем сходим, посмотришь на месте, что да как. Я могу и в одиночку – где наша не пропадала? Но тогда откуп будет меньше.

У Кобылы алчно сверкнули глаза: отдать первенство какому-то пришлому Викингу – выше сил. А ограбление ювелирного магазина – это и слава, и барыш, и длительный отдых на берегах Крыма. Он процедил, усмехаясь:

– Что ж, поглядим завтра.

Николай выпил рюмку, хлопнул по плечу Фургона, мол, идем, и направился к выходу. Он был уверен в успехе, а купил Кобылу элементарно: не стал клятвами сыпать, дескать, оболгали меня и Сонетку, купил признанием.

– Викинг, – отвлек его от мыслей Фургон, – чего мне делать?

– Пока только последить, кто за мной ходит.

– Угу, – кивнул Фургон.

Ночь провели у Николая, ближе к полудню встретились с Кобылой, поехали в ювелирный на Коврижке, как называли один из районов города. Фургона оставили в сквере, вошли в магазин, изучали украшения, на самом деле осматривали место, двери, окна. Кобыла, выглядевший как директор, примерил перстень с рубином, купил. Идя к скверу по мокрому снегу, он с легким чувством недоумения произнес:

– Не скажешь, Викинг, зачем советским людям булыги (драгоценные камни)? Им надо думать о победоносном шествии коммунизма, а не новые фикосные банды открывать. Кстати, ты заметил? Там сигнализация.

– Сигнализацию беру на себя, – сказал Николай. – А вот вспороть медведя (вскрыть сейф) – попотеть придется.

– И когда берем?

– Сегодня. Пока охраны нет, а то в ближайшее время поставят, сведения у меня точные. Кстати, позавчера на витрине лежала карточка, в ней значилось: «Брошь», а самой броши не выставили. Только написали: «Золото, бриллианты, изумруды, жемчуг». Карточки больше нет, значит, брошь купили. Видишь, некоторые советские люди не хуже нашего разбираются в булыгах.

Договорились встретиться поздним вечером в сквере, Николай намеренно слонялся по городу, за ним по пятам ходил Фургон, держась на значительном расстоянии. После трехчасовой «прогулки» Николай задержался у афиш возле кинотеатра, Фургон, насвистывая «Кукарачу», остановился рядом. Если б он насвистывал другую мелодию, это означало бы, что слежки нет. Николай и Фургон не делали вид, будто незнакомы, ведь тот, кто сидел на хвосте, знал об их дружбе. Но диалог был коротким, даже не диалог, Николай повернулся к Фургону и бросил коротко:

– Встречаемся у меня.

Разошлись, ударив по рукам. Николай дошел до трамвайной остановки, запрыгнул на подножку в самый последний момент, когда трамвай тронулся. Домой пришел, убедившись, что за ним нет «хвоста», для чего заходил в пустые дворы. Фургон хозяйничал на кухне, успев за время проживания непонятным образом очаровать полквартиры, разумеется, женскую часть. Поставив на стол сковородку с жареной картошкой, он сообщил:

– Два нюхала за тобой ходят, Викинг.

– По очереди? – уточнил Николай.

– Не-а. Разом.

– Тебе не показалось?

– Я их еще вчера срисовал, как только ты вышел из кабака, думал, случайные. До самого дома оба ползли за тобой. Один по одной стороне, второй по другой. И сегодня те же хари.

– Ты заметил, они знаками общались между собой?

– Не-не-не. Даже не зыркали один на другого.

Николай задумался: что за чертовщина? Один шпик – понятно, а второй откуда взялся? Видно, все же подстраховывают друг друга, но зачем? Выжидают, чтоб убить? Для этого у них было и место, и время. Может, заметили Фургона? Он решил не подставлять парня под удар, сказал ему:

– Ты не идешь сегодня на дело.

– А кто на шухере стоять будет?

– Обойдемся. Там тупик, никого в это время не бывает, я проверял. Чего притух? Все равно на Кобылу пахать.

Собираясь, Николай захватил пистолет, явился в сквер ночью, задолго до появления Кобылы и, стоя в темноте, изучал пространство вокруг. Было безлюдно и тихо, подчеркивая покой, падал крупный снег. Кобыла принес большую тяжелую сумку, оглядевшись, поинтересовался:

– Где Фургон?

– На месте, шумнет, если что, – ответил Николай. – Нечего скопом ходить.

У магазина он разбил камнем фонарь. Отмычками работал «ювелир», а первым проник внутрь Николай, осторожно двигаясь по стенке. «Ювелир» ждал недолго, получив сигнал, вошел, подбирая отмычки для следующего замка, ворчал:

– Раньше жизнь была, разве ж сравнить с нашей? На все шниферы пара контов (на все сейфы пара инструментов для взлома). Что делает прогресс! Столько веков жили без прогресса, и хорошо жили... Есть!

Большой новенький сейф казался неприступным. Кобыла отстранил Николая, поставил у ног сумку и достал сварочный аппарат, ухмыльнулся:

– Чтоб зубы не сломать о шнифер. На прогресс – и мы прогрессом!

Во время работы напарника Николай выходил пару раз из комнаты, короткими фразами поторапливал Кобылу, но тот сосредоточенно, держа перед собой маску, резал сейф. Прорезав квадратную дыру, Кобыла стал вынимать коробочки и вытряхивать их в сумку, а то и с коробочками бросал. Выбрав улов и пошарив рукой по полкам – не залежалось ли там чего, – Кобыла подхватил сумку и метнулся к выходу. Момент ухода самый волнительный, так как дело сделано, а по закону подлости в последнюю минуту, случается, удача подсовывает свинью. Кобыла толкнул дверь, она оказалась заперта.

– Викинг! – позвал Кобыла. – Ты где?

– Здесь, – ответил Николай. – Ну, как там, в мышеловке?

– Викинг, не дури! – бился в дверь Кобыла. – Открой!

– У тебя десять минут, как было у меня. Если ты настоящий вор, выберешься, как выбрался я. На отмычки время не трать, я подпер ломом. Удачи!

– Викинг! – шипел в ярости ювелир. – Я тебя порву на куски! Не то что кровью харкать будешь – кишки свои выплюнешь! Открой по-хорошему...

Николай прибежал к телефону-автомату и позвонил в милицию Тарасу, который ждал звонка. Ограбление организовал при помощи милиции, оттого и прошло оно без сучка без задоринки. Осталось сделать марш-бросок к Сонетке и на время забыться. Его не терзали противоречия, как терзали раньше, он попал в необычные обстоятельства, диктующие свои правила, отсюда и влез в шкуру зверя. Осязал, обонял, видел в темноте, определял, где опасность, как зверь, очутившийся на чужой территории. А опасность кралась сзади, Николай знал об этом. Он шел размеренным шагом, не оглядываясь и напрягая слух, порами кожи ощущая расстояние между собой и тем, кто крался за ним. В конце квартала свернул, пробежал несколько метров и прижался спиной к стене дома за выступом, спрятавшись в густой тени.

На светлом от фонаря фоне появился мужчина, недолго постоял, очевидно, выискивая Николая, затем пошел вдоль переулка по свежим следам на снегу. Когда «следопыт», поравнявшись с Николаем, на секунду задержался, не видя продолжения дорожки из отпечатков ног, тот ударом кулака в лицо свалил его и снова спрятался в тень. Пару минут ждал – не появится ли еще один. Не появился. Николай обыскал бессознательное тело, документов не нашел, а деньги забрал. Не забрать – значит, вызвать подозрения у тех, кто послал шпика, что он не тот, за кого выдает себя. Повернув за подбородок лицо к свету, Николаю почудилось, что где-то этого парня он видел, но долго не разглядывал, двинулся дальше, как зверь, устранивший опасность.

Сонетка не пускала, мало того – прогоняла, он пригрозил:

– Вышибу дверь. Открой!

Щелкнули замки, взмокший после длительной ходьбы по городу Николай вломился в прихожую, наступая на Сонетку, зло процедил:

– Что за номера?

– Не хочу видеть ни тебя, ни Кобылу! – окрысилась она, отступая. – Убирайся. Все вы одинаково «благородное» дерьмо.

Николай поймал ее, грубо притянул к себе:

– Ну, Кобылу ты долго не увидишь, а меня придется потерпеть.

Чтоб она не вырвала голову, он взял ее за волосы и долго взасос целовал в губы. Подействовало, Сонетка присмирела. Едва он оторвался, она спросила:

– Кобыла залетел?

– Думаю, да. Я устроил ему проверку, пусть попробует выбраться.

– Ты его подставил?! Тебе не простят...

– Не стращай, не боюсь. Сейчас мне нужно кое-что другое...

Она поняла, что ему нужно, обняла. Как женщина, Сонетка видела в нем свой идеал мужчины, воздействующего на чувственность одним лишь взглядом, не говоря о прикосновениях.

Наутро Николай встретился с Тарасом в пивной, как и в прошлый раз.

– Взяли Кобылу, – сообщил друг. – Держится уверенно, даже высокомерно. Хотя ему и в тюряге лафа светит. Тебя не сдал. Ты зачем нашего сотрудника вырубил? Он чуть не отморозил себе все на свете.

– Что?! – опешил Николай. – Сотрудника? Вы ко мне приставили?..

– Приставили, – признался Тарас. – Чтоб тебя не пришили ханурики, Губин настоял.

– Губин? А мне нельзя было сказать? – психанул Николай. Не понравилась ему тайная слежка, похоже на недоверие со стороны Губина.

– Нельзя, – огрызнулся Тарас. – Он ведь тоже подвергался опасности. Да и расслабился бы ты, а расслабление ведет к ошибкам.

– Ладно, – недовольно процедил Николай. – Но лучше так не делайте, я имею право знать, кто и зачем за мной ходит. А второй? Тоже ваш?

– Второй? За тобой еще кто-то ходит?

– Хм! – невесело усмехнулся Николай. – Как же ваш сотрудник не заметил «хвост» за мной? Плохо работаете, впустую.

– Значит, «хвост» из нескольких человек, которые меняются. А у нас людей не хватает. – Тарас задумался, пил пиво маленькими глотками. – Ну да, раз о тебе все знают, то, конечно же, следят... Попробуем взять их под наблюдение.

– Знаешь, что я думаю? Меня пасут, а также настрочили анонимку и маляву те, кто убил Пахомова с Нюшей. И цель их понятна: подвести меня под расстрельную статью. Только не пойму: чего ко мне так привязались? Они упорно из меня рецидивиста делают.

– Поторопись, Викинг. Раскусят тебя, и все – хана. Ты хоть немного подобрался к бандитам?

– Немного, – удрученно закивал Николай. – Тебе знакомы Бимбер и Мадера?

– Мелкие шулеры.

– Однако оружие загоняют.

– Да ну! – вытаращился Тарас, повернув к нему голову.

– Во всяком случае, гомик с вокзала пистолеты берет по этому адресу... – Он незаметно передал записку. – Пьяные вдрызг Бимбер и Мадера после «Невы» туда же приехали. Живут там или нет, не знаю, вы уж сами проверьте. Считаю, такие совпадения не бывают случайными, а сомнение берет.

– Почему?

– Видишь ли, высшие воровские касты не имеют дел с гомиками, я это по лагерю знаю. Они даже не заговаривают с ними, презирают, близко гомикам подходить к ним нельзя. А Жосю, получается, в долю взяли.

– Проверим. – И вдруг тон друга приобрел извинительный оттенок, будто ему отчего-то стало неловко: – Вере что сказать?

Николай понял: про Сонетку Тарас тоже знает. Ничего удивительного, сотрудник доложил, где проводил ночи подозреваемый. Николай чувствовал себя скверно, не решался посмотреть на друга, лишь буркнул:

– Скажи, пусть ждет.

– Я-то скажу, – проворчал Тарас, отодвигая недопитую кружку. – А ты?

– Буду искать убийц. – И Николай ниже опустил голову.

День спустя ему стало известно от Тараса, что хату Бимбера и Мадеры накрыли, в подполе обнаружили склад: наряду с холодным оружием там были гранаты, патроны, обрезы, пистолеты. Но самих «мелких шулеров» не взяли, как выяснилось, оба снимали полдома, ночевали там редко. Причастность к складу хозяева отрицали, очевидно, лгали. На хате засела засада. В общем, Тарас в устной форме и почти торжественно объявил Николаю благодарность, которая, впрочем, не давала гарантии, что за оказанную помощь с него снимут подозрения.

Не зная, как быть дальше, Николай несколько дней шатался по притонам в сопровождении Фургона, который знакомил его с босяками. Не то все это, не то. Тарас давал советы, как действовать, но ведь милиция тоже не была способна выйти на след убийц Пахомова. Николай приуныл, единственным бодрящим элементом оказалась Сонетка, ночевал он только у нее, окончательно забыв в жарких объятиях певички Веру. Как-то спросил ее:

– Ты обещала узнать, кто из баб ходит на мокрое.

– Я собиралась выведать у Кобылы, больше не у кого.

«Ювелир» теперь никому не скажет, тем более органам. Николай совсем упал духом, а развязка наступила неожиданно и без усилий с его стороны.

В сумерки он вышел из бильярдной вместе с Фургоном и с барышом в кармане. Шли через парк по заснеженной аллее, ежась после теплого помещения, и, как обычно случается, ничто не предвещало угрозы. Парк был пуст, Николай намеревался просадить выигранные деньги в кабаке, Фургон хвастал последним подвигом, как «расписал» пальто жирного борова и выудил лопатник.

У выхода от арочной стены отделилась фигура.

– Закурить не найдется?

Николай достал пачку папирос... Внезапно их окружили еще двое, к спинам приставили дула пистолетов. Тот, кто просил закурить, шагнул к Николаю, тихо и внушительно сказал:

– Не рыпайся, Викинг, пристрелим. Твоя баба у нас. Не хочешь получить ее по частям? Иди за мной к ней на свиданку.

– Какая баба? – Холодок пробежал по коже Николая – он подумал о Вере.

– Нет, вы чего? – залепетал Фургон. – Чего надо, а?

Их молча подтолкнули дулами пистолетов, пришлось подчиниться. Николая с Фургоном подвели к крытому брезентом грузовику, заставили залезть в кузов. Николай перебросил ногу через борт, а взгляд его с надеждой прошелся по улице. Вот когда слежка милиции не помешала бы, но его грубо толкнули внутрь. Трое захватчиков сели в кузов, держа пистолеты в руках для устрашения, грузовик тронулся. По пути Николай гадал, что эти люди знают о нем, кто такие и почему взяли его. Вопросы эти не имели ответов, а вывод был: дело дрянь.

Грузовик подпрыгивал на ухабах, значит, выехал в один из окраинных районов. Тряска длилась недолго, мимолетная задержка дала знать, что приехали, потом грузовик, буксуя, куда-то въехал. Николаю и Фургону приказали выходить. Спрыгнув на землю, оба огляделись. Это был просторный двор частного дома, сам дом в темноте светился окнами.

Прошли тесные сени, очутились в большой и светлой комнате. Николай остановился, увидев съежившуюся, закутавшуюся в шубку с широкими рукавами Сонетку в углу, глядевшую на него затравленно и с надеждой. Возле стола у окна сидела Мадера с папиросой в зубах, закинув тощую ногу на ногу, рядом с ней стоял Бимбер. Но одна фигура особенно привлекла внимание Николая – коренастый и плотный мужчина в телогрейке, который сидел у стены напротив, широко расставив ноги и держа ладони на коленях. Голова его была опущена, когда же в комнате прекратилось движение, он ее поднял, и Николай все понял.

– Мое почтение, – на всякий случай сказал Фургон, сняв кепку...

Вячеслав закурил. Его уже не удивлял особнячок размером с Зимний дворец, он не рассматривал интерьер, как папуас, впервые увидевший плоды цивилизации. Повествование протекало под трескотню дров в камине, внося чарующую струю в атмосферу. Линдер заговорил о работе:

– Пришла пора спросить, господин Алейников, вы согласны поработать на меня? Завтра... то есть уже сегодня, я должен лететь в Лондон. Вы летите со мной?

– Да. Я согласен.

– Отлично. Тогда на покой, как говорили мои родители. Вас проводят в вашу комнату. (Вячеслав про себя усмехнулся: в этом лабиринте без провожатых не обойтись. Какое счастье, что он не завистлив, иначе жаба задавила бы до смерти.) Ни о чем не беспокойтесь, все нужное вы получите. Я имею в виду одежду, деньги и так далее. Бумаги подпишем в самолете.

После ухода Линдера Вячеслав выкурил еще одну сигарету и выпил вина, размышляя над своим согласием. Справится ли? Все же звезд с неба не хватал, а старику дал надежду. Но, может быть, надежда лучше, чем ничего?

17

Безусловно, работу Роман Георгиевич забросил. В случае непредвиденных сбоев на фабрике заместитель созвонится с ним. Обычно сбоев не бывает, да и фабрика – одно название, по площади мизерная, выполняет заказ военных, рассчитанный на полгода, а все же – как бы чего не вышло.

Сам же Роман Георгиевич в течение двух дней беспрерывно звонил, Далила упорно игнорировала звонки, он приходил то в бешенство, то в отчаяние. Был у нее на работе, там узнал, что она ушла в отпуск за свой счет. А завтра он должен указать браткам местонахождение Далилы. Даже не представлял, где состоится встреча, думал об этом в перерывах между звонками. Думал и о том, как ему быть, если кретинка Далила не ответит. Кретинка, дура пустоголовая. Куда вляпалась, если ему, бывшему мужу, угрожают смертью? Ему и его матери! Разумеется, она спряталась, чтобы не платить долг, но он-то при чем? Нет уж, пусть сама разбирается с уродами, решил он и снова схватился за трубку.

– Не берет! – потирая подбородок, проговорил он вслух и кинулся на кухню: – Мама! Позвони Далиле.

– Зачем? – переворачивая оладьи, спросила та.

– Набери номер Далилы со своей трубки. Со мной не хочет говорить, а мне она нужна. Позарез.

– Тогда ты последи за...

– Оставь свою жарку.

Нетерпеливый сын переставил сковородку на другую конфорку, а мама умостилась на стуле и, поглядывая на сына с недоумением, приложила мобильный телефон к уху.

– Не отвечает, – сказала она. Сын в волнении заходил по кухне, три шага в одну сторону, три в другую. – Ромочка, что с тобой?

– Со мной? – переспросил он, остановившись. – А что со мной? Ничего... Мама, тебе надо уехать. Срочно. Немедленно. Иди, собирайся.

Он насильно поднял мать со стула, потащил в комнату.

– Ку... куда? – сопротивлялась старушка. – Рома! Что за блажь? Ты почему выгоняешь меня из собственной квартиры? Да ответь же!

А сын уже кидал в чемодан вещи мамы, косметику, расставленную строго в определенном порядке, сгреб с полки в пакет единым махом. Мама такого варварства не ожидала, кинулась к обезумевшему сыну, отняла пакет:

– Отдай! Все перемешал... Ты взбесился!

– Мама, собирайся! – закричал Роман Георгиевич, вырвав пакет и бросив его в чемодан. – Если я говорю, что надо уехать, то уехать надо! – Он снова стал кидать вещи в чемодан, а она вынимать. – Мама! Ты же не ребенок!

– Именно! У себя на фабрике командуй! А мной не смей! Он приказывает уехать! Будто я овца в стаде – куда погнали, туда и пошла!

– Хорошо. – Как опытный руководитель, Роман Георгиевич понял, когда следует переломить ситуацию, тем самым подчинить бунтующую сторону. Иногда эта тактика помогала в отношениях с Далилой. – Я скажу. Но предупреждаю: правда тебе не понравится. Мне угрожали.

– Не смеши. Ты не олигарх, чтоб тебе угрожать.

– Я ни при чем. Далила влезла в дерьмо, ее ищут братки, она задолжала им, а спрашивают с меня. И если я не дозвонюсь этой идиотке, то убьют меня вместе с тобой!

– Ой, – шепотом произнесла мама, машинально схватившись за сердце. – А нас за что?

– Я тебе все объяснил. Быстро собирайся и думай, куда поедешь.

Она засуетилась. Хоть ей и много лет, но кончить жизнь желательно естественной смертью. Не успел сын защелкнуть замки, а мама уже оделась в брючный костюм, правда, первый испуг прошел.

– Ромочка, может, ты преувеличиваешь?

– К сожалению, нет. Завтра будет поздно. – Мама в ужасе замахала руками. – Ты подумала, куда поедешь? Это должен быть другой город.

– М... м... К Женечке в Кострому.

– Отлично. Как только сядешь в поезд, я позвоню твоей подружке.

С величайшими предосторожностями, маневрируя по закоулкам и выясняя, не пасут ли его, он привез мать на железнодорожный вокзал, купил билет на проходящий поезд. Ждать пришлось три часа, он нервничал, постоянно названивая Далиле с мобильника матери... Есть одно место! Как он сразу не догадался! Роман Георгиевич набрал дочь:

– Милочка, это папа. Как ты?

– Сносно. А ты как?

– Да... твою мать разыскиваю. Она у тебя?

– Была, когда я лежала в больнице. Уехала. Что-то срочное?

– Кое-какие дела... формальные, но их надо решить. Позвони матери, скажи, что мне надо с ней увидеться, она не берет трубку, когда звоню я.

– Опять поссорилась с тобой? Папа, я поражаюсь тебе: сколько ты будешь унижаться перед ней? Хорошо, позвоню.

Не рассчитывая, что дочь договорится с упрямой ослицей Далилой, он продолжал названивать с телефона матери.

– Рома, а как же ты? – дошло до нее, что сын-то в опасности.

– Тебя отправлю и подумаю. В милицию пойду... Нет, нельзя. Меня предупредили, чтоб я не смел туда обращаться. А все Далила! Куда эта дура влезла? И ты хороша, прыгала перед ней на задних лапках.

– Потому что ты хотел сойтись с ней, я для тебя старалась, – оправдалась мама со слезами на глазах. – Сходи, сходи в милицию. Они обязаны защитить.

– Сам решу, что мне делать.

Посадив мать, он позвонил в Кострому и попросил, чтобы встретили ее, сама она не доберется. Поезд тронулся, Роман Георгиевич вернулся в зал ожидания, лихорадочно думая, где ему спрятаться. И звонил, звонил Далиле.

Под вечер его осенило: у Далилы есть так называемый друг, зовут Игорем, он должен знать, куда она делась. Но где его искать? Роману Георгиевичу больше не сиделось в зале ожидания, он помчался к автомобилю, придумывая способ, как найти Игоря. В справочную не обратишься – фамилии не знает. Самый примитивный способ – по машине установить хозяина, но известна только марка, а номер не запомнил. У кого же узнать о нем? Друзья Далилы ему никогда не нравились, поэтому он с ними не общался, за исключением убитой Настасьи. Правильно не нравились! Друзья, видимо, и втянули Далилу в бандитские разборки. Так как же найти Игоря? А вдруг он тоже бандитская морда? Между прочим, это было бы неплохо, Роман Георгиевич должен переговорить с ним. Если он бандит и Далила прячется от него тоже, то поиски явятся доказательством, что Роман Георгиевич действительно понятия не имеет, где бывшая супруга. Если же к бандитам не имеет отношения, то хотя бы подскажет, где ее найти, надо лишь верно выстроить вопросы. Короче, нужен Игорь. Он вспомнил, что часто, приходя к Далиле, видел соседку, высовывающую нос на площадку, и помчался к ней.

– Кто там? – раздался голос Федотовны.

– Бывший муж Далилы, – сказал Роман Георгиевич. – Извините за беспокойство, мне надо с вами поговорить.

Сто раз старуха видела его, а в квартиру не пустила, разговаривала через дверную цепочку:

– Здравствуйте. Что вы хотите?

– Мне нужна Далила. Вы знаете, где она?

– Нет, она не сообщила, куда уехала.

– А ее друг... Игорь, кажется, не знаете, как его найти?

– Откуда! Но я несколько раз слышала, что он ремонтирует автомобили.

– У него предприятие или он один занимается ремонтом?

– Ммм... – вспоминала старушка, затем улыбнулась: – Думаю, предприятие.

– Спасибо, – воодушевился Роман Георгиевич и понесся вниз по лестнице, забыв, что в доме есть лифт.

Адреса и телефоны мастерских он получит в справочной.

Далила взяла трубку:

– Мила? Что-то случилось?

– Мама, тебя разыскивает папа. Я прошу, ответь ему, когда позвонит.

Приказной тон – кому это понравится? Далила прикусила язык, чтоб не высказаться, понимая, в каком положении дочь. К сожалению, сейчас надо ей все прощать, тем не менее не следует обнадеживать ложью, поэтому Далила сказала:

– Видишь ли, Мила, отношения с твоим папой перешли во враждебные, я не хочу разговаривать с врагами.

– Мама, ты не права. Хотя бы выслушай его.

– Попробую, – раздражаясь, пообещала Далила. Дочь попрощалась, а мобильник снова затрезвонил без паузы. – Опять звонит со своей трубы.

– Ты уверена, что он же звонил с мобильного матери? – спросил Игорь, который зашел к Далиле выпить чаю.

– Уж я-то его знаю неплохо.

– А тебе не интересно, зачем он так часто звонит?

– Неинтересно, – резким тоном ответила она. Далила упала на тахту, закинула ноги на стену. – Я долго не выдержу. Это не жизнь.

– Терпение, Далила, – золотое правило победителя. Раз к тебе приходили, то придут еще...

– И что? Ну, придут, потом уйдут, нам-то как это поможет? Не понимаю только, чего приходить? Неужели думают, я после убийственных «случайностей» открою дверь и скажу: «Здрасьте»?

Игорь отхлебнул чая, сморщился и приложил ко рту тыльную сторону ладони, так как обжег губы. Он перелил часть чая в пустую чашку, поболтал ею, остужая, и только после этого сказал:

– Неправильно мыслишь. Им важно знать, дома ты или нет. Думаю, они уже догадались, что ты спряталась, ищут тебя. А как искать? Ну, говори.

– Справятся у моих знакомых, – принялась перечислять Далила, поглядывая на Игоря, а он кивал в знак согласия. – У соседей. На работе... Игорь! – Она села, глаза ее стали почти безумными. – На работе скажут, что я поехала к дочери.

– Ты говорила, что едешь к ней?

– Я написала заявление с формулировкой «по семейным обстоятельствам». Но при личном общении говорила, что у дочери умер ребенок, что я побывала в аварии, что у меня масса проблем, со здоровьем тоже. Мне же надо было привести веские причины, я свалила их все в кучу. Если рассуждать логически, получается: раз я уехала, то к дочери. Игорь, они меня будут искать у Милы.

– Я бы так не думал. И они не поедут туда. Смотри: четыре раза тебя пытались убить, само собой ты догадалась, что это не случайно, так? Значит, чтобы сохранить свою жизнь и не подвергать дочь опасности, ты выберешь более надежное убежище. Нет, Далила, эти люди не будут тебя искать у Милы.

– Полагаешь, они такие же умные, как ты?

– Умный тот, кто их использует. Ты ведь до сих пор не догадываешься, кто задался целью тебя убить, значит, этот человек неглуп.

– Игорь, как бы ты ни возражал, а я с каждым днем убеждаюсь, что это Роман. Он хитрый и подлый, исподтишка норовит нагадить.

– Ой, Далила... – вздохнул он, поднимаясь и одновременно допивая чай. – Давай выждем, надо уметь ждать. А там видно будет, ведь что-то твои враги предпримут.

– Но сколько мне сидеть взаперти, сколько?

– Сколько понадобится. Я пошел, работы полно.

Роман опять позвонил, Далила не ответила.

Проявляя терпимость к одержимости жены найти сына, Серафим вызвался сопровождать Милу, она отказалась:

– Не надо. Ты же не веришь в успех.

– Не верю, говорю честно. Потому что твоя идея не принесет результатов, как ты этого не понимаешь? Меня беспокоишь ты, твое состояние, только поэтому я согласен на бессмысленные смотрины.

– Я не сумасшедшая, – взвилась Мила.

– Не передергивай, тебя никто не считает сумасшедшей.

– Ты мне не веришь, – всхлипнула она. – У меня украли сына...

Ему пришлось насильно усадить ее, насильно прижать к груди, дождаться, когда Мила перестанет вырываться и хлюпать носом:

– Котенок, я сто раз тебе повторял, повторю еще: кража ребенка – уголовное дело. Ну кому хочется сидеть в тюрьме? Мама накатала телегу, скоро роддом будут трясти, выяснят, почему у них погибают здоровые дети.

– Это не поможет вернуть мне ребенка.

– Хорошо, скажи: ты уверена, что ребенка подменили?

– Уверена.

– Тогда напиши заявление в милицию. Хочешь, сходим туда вместе?

– Хочу, – ожила Мила, ей не пришло в голову обратиться в милицию, а это выход. – Сейчас же поехали.

– Ладно, только позвоню на работу...

В милиции, услышав, что украли ребенка, сначала отнеслись с пониманием. Выслушав же сбивчивый рассказ Милы, как именно он был украден, интерес потеряли, недоуменно пожимали плечами и переглядывались, дали бумагу. Мила писала, чувствуя на себе скептические взгляды, отсюда смущалась и нервничала. Кое-как настрочила заявление, выскочила на улицу, признав про себя, что поход был бессмысленным.

– Ты довольна? – спросил муж.

Ну что ему скажешь? Нет, конечно. Только этого нельзя говорить, он и так расстроен из-за ее упорства.

– Да, спасибо тебе, – покривила душой Мила. – Ты поезжай на работу, я сама доберусь домой.

– Хочешь обмануть меня? – нахмурился Серафим.

– В каком смысле? – удивилась она. Обман в ее понимании – измена, неужели Серафим подумал о ней так плохо?

– Я поеду, а ты пойдешь к следующей женщине и попытаешься увидеть ее ребенка. Мила, тебя побьют когда-нибудь. Или в милицию сдадут. Пожалуйста, сядь в машину. Я устроил себе выходной, имею право с женой сходить в ресторан. Ты откажешься?

– Нет, – кисло улыбнулась Мила.

Согласилась ради мужа, ему очень трудно с ней. А завтра, когда он уйдет на работу, она продолжит поиски. Да, да, да! Хотя бы посмотрит на лица детей, может, увидит свои черты или черты Серафима. Фамилии с несколькими вариантами она просеяла через телефонную книгу и справочное бюро. В результате осталось по одной-две фамилии с точными адресами.

Серафим старательно развлекал ее в ресторане, заказал самые дорогие блюда, приглашал танцевать, поил шампанским, рассказывал анекдоты. Ей повезло выйти замуж за прекрасного человека, он достоин любви, а мысли Милы все равно были заняты главной проблемой.

18

Полет над океаном долгий, но и последний рассказ Линдера был не короток.

Стальной взгляд глаз, когда-то виденных Николаем на танцплощадке, окатил победным торжеством. Взгляд сулил мученическую смерть, и Николай думал, как сделать, чтобы его хотя бы застрелили.

– Я тебя еще летом на сковородке срисовал с фонтана (на танцплощадке узнал), – сказал Самбек скрипучим голосом, который приобрел оттенок певучести из-за спокойствия, чувствовавшегося и в его уверенной позе.

В лагере количественный перевес был на стороне политических, поэтому Самбек не пользовался бесспорным правом первого, он жил за счет других, но, разумеется, своих. Кличку получил по названию какого-то местечка на юге, откуда был родом.

– По сковородкам ходишь? – усмехнулся Николай. – Танцы любишь?

– Тебя искал. Тогда же послал на тебя троицу. Не святую, – хихикнул Самбек. – Хотел поглядеть, чего стоишь. Что бабу не дашь в обиду, я знал. Способности твои проверил. Понял: голыми руками тебя не взять...

– Голыми? А финки? – напомнил Николай.

– Вот-вот, – закивал Самбек, – и финки тебе не страшны. Так ведь приемы есть пострашней финок и пуль...

– Разреши, Самбек, ему долг вернуть? – нервно сказал Бимбер. Он вообще был нервического склада, как показалось Николаю, топтался на месте, словно петух. – Он мне черепок испортил, я неделю на койке валялся.

– Мой он, мой, – отказал повелитель.

– Ты убил Пахомова? – спросил Николай, хотя и так знал, теперь знал.

– Я. Догадливый ты, Викинг.

– Что ж ты баб на дело берешь? – Самбек чуть приподнял брови. – Мадера с тобой ходила к Пахомову.

– Ну, ходила, – пожала костлявыми плечами Мадера. – Ну и что?

Тут Николай и понял, что значат слова Фургона «посмотришь на нее и с бабой лечь не захочешь». Вблизи лицо Мадеры отражало всю ее грязную жизнь, за которую, надо полагать, она жестоко мстила.

– Ты ноготок свой там оставила, – не без удовольствия сказал Николай. – Найдут тебя. Да и всех вас найдут.

После его слов самодовольная ухмылочка слетела – не хотелось ей к мусорам попасть, но в глазах полыхнула ненависть. Самбек обладал более сильной натурой, в речи его страха не чувствовалось:

– Не стращай, не догонят. А ты под вора косишь? Думаешь, не знаю, что с мусорками снюхался? Надоело тебя по кругу водить, дел много. Обыщите.

Двое из бойцов прошлись лапами по одежде пленников, из кармана Николая вытащили пистолет. Больше не стали искать оружие, а зря. Николай ходил в сапогах, а не модничал в туфлях. Привык к устойчивости, всякая другая обувь казалась ему ненадежной, да и ноги не так мерзли, ведь приходилось много времени проводить на улице. Купив пистолет, он приобрел щегольские офицерские сапоги, как и подобает вору, но с широкими голенищами. Там, в левом голенище, припрятал второй пистолет. При ходьбе он доставлял массу неудобств, но место надежное, что и подтвердилось. Свора Самбека, чувствуя, что неоткуда ждать угрозы, расслабилась. Да, пистолет – неплохой способ раздразнить свору, только как быть с Фургоном и Сонеткой? Самбек встал.

– Братана моего Федьку помнишь?

Как такое забыть! В лагере был музыкант с удивительно длинными и красивыми пальцами, с отрешенным лицом безнадежного романтика и глазами мученика. Он так любил музыку, а ее у него отняли... Иногда ночами он рассказывал Николаю о философском смысле сочинений Бетховена, о реформаторстве оперного искусства Вагнера, о том, почему музыка живет века. Но Бешеный Федька с дружками надругался над ним, все об этом узнали, Бешеный и бахвалился. Музыкант тихо плакал ночью, а утром его нашли повешенным. И тогда Николай озверел, кинулся на Федьку с кулаками, едва не завязалась драка, когда идет стенка на стенку. Чтобы не допустить всеобщего кровопролития, решено было установить справедливость в кулачном бою, как это делалось в глубокой древности, – подал идею профессор-историк, ее приняли. Но уголовники настояли, чтобы бойцы дрались до последнего вздоха, а победителя не судят. Николай был в том состоянии, когда смерть уже не страшит, когда боишься оставить не отмщенным зло. Наверно, поэтому победителем выходил он. Вдруг Федька вынул самодельный нож и разрезал мышцу на предплечье Николая. И произошло то, что с Пинжей, – Николай убил Бешеного его же рукой и его же ножом. Родных братьев в один лагерь не сажали, а тут вышел курьез, та халатность, которая никого не удивляла. Федька находился под покровительством брата, после поединка Самбек, улучив момент, когда его никто не слышал, пообещал: «Попадешься на воле, вот этими агальцами (пальцами) сердце вырву». И все. Николая не сдали, прошло три года, его освободили. А вспоминался только пианист, его удавленная мечта...

– Отпусти Сонетку и Фургона, – сказал он, и это была его ошибка. – Не к ним у тебя счет, ко мне.

– К тебе, – согласно кивнул Самбек.

Он приблизился к Николаю, облил свинцом из зрачков и вмазал кулаком по лицу. Удар был настолько мощным, что Николай отлетел в угол у входа, брякнулся на пол. Мадера истерично расхохоталась, наверно, пьяная была, остался доволен и Самбек, увидев, что у Николая пошла кровь из носа.

– А все ж мне легче станет, когда ты будешь смотреть, как я их на куски порву. Так и быть, тебя напоследок оставлю.

Утирая кровь, Николай не вставал, у него была выгодная позиция. Все люди в комнате находились как на ладони, он только ждал удачного стечения обстоятельств, гадая, на что способен Фургон. Тем временем Самбек повернулся к Сонетке, идя к ней, воркующим голосом говорил:

– Ну и бабу отобрал у Кобылы. Сильно к ней присох, да? Видать, умелая. Да не зыркай буркалами, – адресовал он уже Сонетке. – Уменье свое покажешь нам, угодишь всем, живой оставлю.

Мадере опять смешно стало, Бимбер в возбуждении затоптался на месте, а Сонетка с напряженно-окаменевшим лицом смотрела на приближающегося Самбека. Николай осторожно поставил левую ногу на ступню, правую руку перенес сначала на живот, потом потянулся к голенищу. В этот момент Самбек остановился, загородив Сонетку:

– Такую бабу грех в деревянный бушлат одевать...

И вдруг раздался слабый звук – пах!

Никто ничего не понял, только Мадера вскрикнула, глядя с ужасом на Самбека. Тот стоял несколько секунд, затем неожиданно упал как подкошенный, от чего дрогнул пол. Николай заметил в руках Сонетки малокалиберный пистолет.

Бимбер выхватил пистолет, но Мадера бросилась к нему, забрала пистолет и, развернувшись к Сонетке, выстрелила. Николай выстрелил в Мадеру, потом в бандита справа. Фургон ткнул локтем в солнечное сплетение бандита слева, когда тот согнулся, нанес два удара по шее и голове обеими руками. Николай получил пулю в бедро от того, кто просил закурить в парке, однако он был более точен... Бимбер наклонился к лежавшей на полу Мадере, поднял пистолет. Николай выстрелил по нему, Бимбер схватился за бок, выронил пистолет, рухнул на колени, затем упал. В это время открылась дверь, Фургон со всего маху ударил ногой в пах мужчину.

– Фургон, ты живой? – спросил Николай, поднимаясь.

– А чего мне сделается?

Послышались выстрелы снаружи дома. Николай догадался, что за ним все же следила милиция, значит, не надо держать оборону. Он рванул к Сонетке, которая сидела, вжавшись в угол.

– Фургон, беги, – сообразил сказать Николай. – Мне ничего не сделают, а ты на кукане. Да не в окно, дурень! Поищи лаз на чердак, там замри, пока все не стихнет. Лестницу не забудь отбросить.

Фургон не хотел в тюрьму, помчался по комнатам, изучая потолки. Николай взял за плечи Сонетку:

– Откуда пистолет?

– Я носила его... в отвороте рукава шубы...

– Что с тобой? – Он встряхнул ее, Сонетка завалилась на него. – Сонетка... все позади, не бойся. Выстрелы слышишь? Это милиция...

– Викинг... – бормотала она слабым голосом. – Не бросай меня...

– Не брошу... Да очнись же!

Николай отстранил ее, держа за плечи, но она странно свесила голову. Не сразу он рассмотрел, что бордовое платье на груди намного темнее по цвету, чем остальная ткань. Когда же разглядел, осторожно прислонил ее к стене и сказал, придерживая ее голову:

– Потерпи. Совсем немного потерпи... Зачем стреляла, дура? Я б сам с ним разобрался.

– Пулю вынут, я знаю... – улыбнулась она, а голос ее звучал тише и тише, из глаз выкатилось по слезе, очевидно, от боли. – Какое счастье быть твоей женщиной... Только не бросай меня, не смогу без тебя... Я так любила тебя... И стреляла... потому... что...

Улыбка дрогнула и растаяла. Глаза Сонетки остановились, как, впрочем, остановилось и время для нее. Николай прижал ее к груди, ощущая тепло...

Выстрелы прекратились, вскоре распахнулась дверь, но не сразу вошли Губин и два человека в милицейской форме. Осмотрев трупы, Губин отдал приказ сначала погрузить в машину тех, кто во дворе. Милиционеры ушли.

– Жива? – спросил Губин.

– Нет. Мадера застрелила, – сказал Николай, потом указал подбородком на распластанное тело. – Он убил Пахомова. Это Самбек. Мадера ходила с ним. Кто еще участвовал в убийстве, не успел узнать.

Губин подошел к нему, двумя пальцами забрал пистолет, который Николай сжимал в руке, стал заворачивать в носовой платок. Зашевелился тот, кого вырубил Фургон, Губин мгновенно развернулся, выбросил руку вперед и застрелил его пистолетом Николая.

– Зачем? – недоуменно спросил Николай. – Он же свидетель...

– Банда уничтожена, это ваша заслуга, Линдер. Но я должен вас арестовать. (На выстрел в комнату вбежали двое, Губин остановил их рукой.) Это формальности, Линдер... все выяснится.

Николай понял, что это самая крупная ловушка, в которую он угодил. Интересно стало, а Тарас знал?

Начались изнурительные допросы, допрашивал не Губин:

– Линдер, вы состояли в банде Самбека. Сколько человек насчитывала банда? Кто остался на свободе? Что взяли помимо монет и вещей у профессора? Это вы навели на Пахомова? Куда делись его научные труды? Какой конфликт возник между вами и бандитами?

Сначала он отвечал, противопоставлял нелогичным вопросам логику, его не слышали. Но однажды в комнату допроса пришел подполковник и, выслушав Николая, сказал:

– Не притворяйтесь, Линдер, вы перестреляли банду, потому что попались на наш крючок. Вы узнали, что Пахомов написал донос на вашего отца, решили отомстить. А воспользовались услугами Самбека, чтоб самому остаться в стороне. Потом уничтожили свидетелей, которые могли дать показания против вас. Вам лучше рассказать правду.

– Правду вы не хотите слышать, – промямлил он.

– А правда, Линдер, в том, что ты не можешь быть полезным обществу. Тот, кто попробовал крови и силы, уже не остановится. Такова природа человека.

Он перестал отвечать на вопросы.

Тем временем Майя доканывала мужа:

– Как такое могло произойти? Колька один расправился с бандой. Не вы, а он! Без него не вышли бы на банду, кишка у вас тонка. А вы его же арестовали? Кто вы после этого? И особенно ты!

– Не кричи, – тихо буркнул Тарас. – Что от меня хочешь?

– Выступи на суде, скажи, как было дело.

– Не поможет.

– Не поможет? Как это? И что будет с ним?

– Его расстреляют, Майка.

– Ах, вот как... – Она опустилась на табурет, а до этого металась из угла в угол. – Как будешь Вере в глаза смотреть?

– Я в свои глаза не могу смотреть.

– Делай, что хочешь, но ты должен помочь Кольке.

– Как? – апатично спросил Тарас.

– Это твое дело. Ты притащил Губина? Ты уговорил Кольку, чтоб он поверил ему? Вот теперь исправь свою ошибку. Иначе... уйду от тебя.

– Я знал, что ты всегда была влюблена в Викинга.

– Дурак. Запомни: расстреляют Кольку, расстреляют нашу жизнь.

Она вышла из комнаты, а Тарас налил стакан водки, выпил большими глотками, утерся и с тоской проговорил:

– Губин, хм... Такой же подневольный.

Тарас думал, бабский язык живет отдельно от ума, когда ум обгонит язык, наступит мир и покой. Ошибся. Майка спала в другой комнате, а Новый год ушла встречать к Вере. Сидел Тарас с тещей за столом в молчании, выпили за пятьдесят шестой и разошлись по углам. Однажды вечером он навестил Веру, она была не одна, с Раймондой Багратионовной. Старушка, сославшись на дела, вышла, а он подошел к Вере, виноватый и раздавленный:

– Вера, я не виноват.

– Я знаю, Тарас. И ни в чем тебя не виню.

– Спасибо. Майка бесится...

– Пройдет. Она любит тебя.

В ее надломленной позе, в смирении с обстоятельствами, в готовности к удару и великодушии к нему читалась такая безысходность, что Тараса будто ножом по сердцу полоснули. Но он действительно не виноват в том, что кругом полно идиотов, у которых цель примитивна, как они сами: выслужиться. А чужая судьба, чужая жизнь – это все труха. Тарас шел домой и думал: неужели нельзя ничего исправить?

Чем хорош принцип простоты – рассчитанный на примитивность мозгов, он обеспечивает выигрыш. Нехватка людей, горы нераскрытых дел, частые вызовы, содержание преступников в соседнем здании с общим двором – все это явилось почвой к простейшему выходу. Тарас выжидал с редким упорством, в конце января выпал шанс. Приказали привести на очередной допрос Линдера, а сопровождать преступника некому, один конвоир. Тарас, изредка сопровождавший других преступников по собственной инициативе, вызвался привести и Линдера. Николая вывели из одиночной камеры, он сложил руки за спиной, его повели по коридору.

– Ты камеру не закрыл, – сказал Тарас конвоиру.

– Нет, закрыл, – заверил он.

– Пойди, проверь.

– Не положено...

– Да никуда он не денется, – усмехнулся Тарас. Конвоир побежал назад, а Тарас тихо и быстро заговорил: – Викинг, слушай... Сейчас выйдем во двор, там у стены стоит «Студебекер». Грузовик был сломан, я тайком починил, об этом не знают. Забери у меня пистолет и стреляй.

– Куда?

– В меня, дурень.

– Я не могу. Нет.

– Стреляй в ногу, беги к «Студебекеру» и гони. Машина мощная, ворота протаранит, тебя не догонят, если выедешь отсюда.

– А ты? Тебе за мой побег...

– Я сказал, что делать, – процедил сквозь стиснутые зубы Тарас. – Тебя к стенке поставят, а меня нет. Только обязательно выстрели, иначе подведешь меня, и тогда мне придется туго. Ну, удачи тебе.

Как раз проходили мимо грузовика. Николай «напал» на милиционера, мгновенно вытащил у него пистолет из расстегнутой кобуры. Отбежал и выстрелил в ногу Тараса. Друг схватился за бедро, согнулся, покраснел как рак, скрежеща зубами. В это время появился конвоир, вскинул ружье, а Николай уже забирался в машину. Превозмогая неимоверную боль, Тарас выпрямился и замахал руками конвоиру, загородив собой Николая:

– Стреляй! Стреляй, уйдет!..

– Отойдите, товарищ капитан! – закричал конвоир, целясь.

Николай завел мотор, грузовик рванул... А Тарас, волоча раненую ногу, бежал на конвоира, которому мешал прицелиться:

– Стреляй, падла!

Конвоир выстрелил. Выбежали милиционеры, доставая пистолеты, но Николай пробил ворота и вылетел на улицу. Он понимал, что за город выезжать нельзя: постам сообщат, и его перехватят. Покружив по городу, он бросил «Студебекер», добрался до безлюдного берега реки, там спрятался под насыпью. А был он в рубашке и пиджаке, чтобы не замерзнуть до смерти, напрягал и расслаблял мышцы тела, делал другие движения, но не выходил. Когда наступила тьма, он выбрался, все тело одеревенело, но он заставил себя бежать, бежать, чтобы разогнать кровь.

Николай условным стуком постучал в окно покосившейся хаты, где Фургон жил с престарелым отцом.

– Викинг? Ты?! – появившись на крыльце, распахнул глазищи Фургон.

– Мне бы спрятаться... на день-два.

– Заходи, – открыл он перед ним дверь. – Тихо, отец спит.

Николай очутился в сенях, после прошел, куда указал Фургон.

– Я сбежал, – признался, чтобы сразу определиться, кто перед ним – друг или дерьмо. – Нужен паспорт.

– Мы ж не забирали у Жоси, его покуда не накрыли, схожу к нему, – сказал с готовностью Фургон. – Ты правда сбежал? Во даешь! Слушай, в доме опасно оставаться, вдруг мусора приползут. К курам как относишься?

– Мне бы поесть...

– Это мы мигом.

Фургон принес квашеной капусты в глиняной миске, картошки, хлеба и вареной колбасы, источающей дивный аромат не просто еды, а чего-то мирного, домашнего. Николай сначала долго нюхал кружок, потом медленно ел, запивая еду водой. Наевшись, взял старые одеяла, подушку и залез в курятник, переполошив кур. Но вскоре они угомонились, улегся и Николай, правда, заснуть не мог долго, к тому же куриные блохи ползали по лицу, рукам, ногам. К вечеру следующего дня Фургон притащил паспорт, поделился деньгами, ночью вдвоем пошли к Вере, а куда потом деваться – он не знал. Думал подыскать деревеньку подальше отсюда, затеряться в глуши, а Вера, он был уверен, приедет к нему.

Фургон вошел в подъезд, Николай, опасаясь соседей, ждал жену в стороне от дома. Она очутилась в его руках, и время будто назад вернулось, когда он прошел к ней дорогу длиною в десять лет. Разница состояла лишь в том, что им предстояло снова расстаться, и неизвестно насколько.

– Колька... – рассматривала его измученное лицо Вера, рассматривала, как в то апрельское утро. – Идем, все спят, потихоньку пройдешь...

Прежде чем уйти, он обнял Фургона и сказал:

– Завязывай с воровством, тюрьма не для таких, как ты.

– Так это... я подумаю. Бывай, Викинг.

Вера согрела воды, мыла Николая, поливая из кувшина водой, а он стоял в тазу и невольно сравнивал ее с Сонеткой. Не было зовущего взгляда, и не ритуал перед постелью она исполняла, но при каждом ее касании в него проникала живительная сила. Когда она помогла вытереть полотенцем тело, он нашел те слова, которые не говорил ей, простые и правильные:

– Я люблю тебя...

И любил, как в последний раз. И не услышал «нет, нет, нет». Пока не раздался осторожный стук в дверь. Вера набросила халат, впустила Раймонду Багратионовну, которая явилась в длинной ночной сорочке и в наброшенной поверх плеч шали, с седыми распущенными волосами:

– Верико... Нико... Я застала Параську, она подслушивала под вашей дверью. А потом звонила в милицию, сказала, что ты здесь. Уходить тебе надо.

Николай и Вера заметались по комнате. Он одевался в чистую одежду, а Вера... принялась зачем-то отвинчивать набалдашник на спинке кровати. Кровать с никелированными спинками была самой дорогой вещью в их доме – приданое Веры. Отвинтив набалдашник, Вера попыталась длинной спицей что-то достать оттуда, не получалось. Она шепотом попросила:

– Помоги.

Они сняли панцирную сетку, потом перевернули спинку и вытряхнули... Николай сразу узнал вещи матери: крест с рубинами и сапфирами на толстой золотой цепочке, два обручальных кольца, перстень с изумрудом, бриллиантовые серьги. Собирая все с пола, Вера говорила:

– Твоя мать отдала мне это перед смертью... Она просила отдать тебе, когда ты вернешься. Забирай и беги.

– Куда бежать? – глядя на украшения в своей ладони, произнес Николай. – Везде найдут. Теперь найдут.

– Беги туда, где не найдут. Уходи, Коля, уходи.

Объятия, поцелуи... и шаги в коридоре. Вера распахнула окно, молча указала глазами – лезь туда. Николай подошел к ней, положил на ладонь одну сережку, сжал пальцы жены в кулак:

– Пусть эта будет у тебя, а вторая у меня. Вера, прости... – Он взял в ладони ее лицо с удивительно чистыми и любящими глазами, оставил на нем последние поцелуи и повторил: – Я люблю тебя. Прости.

Стук в дверь. Требовательный, громкий. Вера ахнула, Николай подумал: конец. Все равно найдут, догонят, но попытка побега даст возможность получить пулю вне очереди. И всегда есть шанс уйти...

Окно выходило во двор, Николай схватил вещи, в которых пришел, и вылез на карниз. Он двигался по карнизу, прижимаясь спиной к стене, чтобы отойти от окна. Слышал, как захлопнулась рама, щелкнули шпингалеты. Замер, покрывшись испариной. В комнате раздавались мужские неразборчивые голоса. Николай закрыл глаза, стиснул зубы и молился, чтобы никто не догадался выглянуть в окно.

– Нико... – позвала его Раймонда Багратионовна.

Он повернул голову, старуха стояла на балконе, как привидение в белом балахоне, и махала ему, мол, иди сюда. Передвигаясь по карнизу маленькими шажками, Николай достиг балкона, перемахнул через перила. Очутившись в комнате Раймонды Багратионовны, шепотом спросил:

– Не боитесь? За укрывательство преступника...

– Стара я, чтоб бояться. Да и какой ты преступник, смешно, честное слово. Стань возле двери, Нико. Ко мне не зайдут. – Она распахнула дверь, закрыв ею Николая и став в проеме. – Что здесь происходит?

– Линдера арестовывать пришли, – сообщила Параська. – С кем жили, а? С бандитом! Как он всех нас не поубивал?

– Дура, – царственно бросила Раймонда Багратионовна, в ответ получила площадную брань Параськи. И простояла, держась за ручку открытой двери, до того момента, пока не убралась милиция. Закрыв дверь, она вздохнула, достала теплое пальто. – Не о таком времени мы мечтали, не этого нам хотелось. Возьми пальто, его носил мой старший сын. Он был красивый, как ты, Нико.

А было у нее три сына, все погибли на фронте. Час спустя Николай шел по улицам через город, вышел на открытое пространство степи и оглянулся. Тогда он не знал, что город этот видит в последний раз.

19

Вячеслав слушал с интересом. В этой истории тесно сплелись человеческие добродетели и пороки, слишком много всего, много для одного человека. Вячеслав позволил себе задать вопрос, время от времени возникавший:

– Сэр, почему вы мне рассказали?

– Может, это глупо и наивно, старики ведь наивны. Я рассчитывал на милосердие с вашей стороны, господин Алейников, надеялся, что вы поймете, как для меня важно найти Веру. Я виноват перед ней, очень виноват. Не скрою, у меня были женщины, но ни с одной я не испытывал того упоения, какое испытал с Верой. Не было и той страсти, какую пережил с Сонеткой. Перед ней я тоже виноват, получилось, подставил ее. Если б я продолжал потихоньку бегать к жене, меня выследили б люди Самбека, и тогда погибла бы Вера. Сонетка любила меня, я этого не понял, считал ее похотливой кошкой, хотя сам был не лучше. С другой стороны, кто знает, где проходит грань между похотью и любовью? Не является ли одно дополнением другого? Впрочем, разница есть: похоть подчиняет, следовательно, разрушает изнутри, любовь же очищает. Но все это осталось там, в России.

– Случись все иначе, кого бы выбрали, Веру или Сонетку?

– Хм, – усмехнулся Линдер. – До сих пор не могу ответить на этот вопрос. Все эти годы я думал о жене, кстати, не женился, не имел права при живой жене обзавестись еще одной. Да и не встретилась такая, как Вера. Признаюсь, думал я и о Сонетке, она осталась жить внутри меня. Знаете, господин Алейников, я любил их обеих равнозначно, сейчас могу в этом сознаться, а тогда не понимал. Случилось так, как случилось, гадать сейчас бессмысленно, кого бы из них я предпочел. Иногда думаю, почему судьба так поступила со мной? Она отняла Веру и Сонетку, а дала все остальное, да так много, что человеку столько не нужно. Наверное, завидовала мне.

– Ну а как вы попали за границу?

– Не сразу, – вздохнул Линдер. – Два долгих месяца находился в пути на Север. Пришел в Карелию и понял: дальше идти некуда, а всякий чужак и там вызывал нездоровый интерес. Я устроился в бригаду, валил лес, и поначалу меня все устраивало. Но заканчивалась вахта, мужики разъезжались по домам, а мне некуда было деться, я оставался в лесу! Так не могло долго продолжаться, человеку нужны люди, свобода выбора... Часто я вспоминал Пахомова, к нему у меня было двойственное чувство, как-никак он предал моего отца. Но я уже не мог быть его судьей... И как бы там ни было, а именно Пахомов подал мне идею бежать за границу. Изучив обстановку, когда и через какой промежуток времени проходят пограничники, я надел ушанку, завязал под подбородком тесемки, чтоб она плотно прилегала к голове и защитила от ледяной воды. Вода в тамошних реках всегда холодная, а был май. Я взял в рот соломинку, нырнул и переплыл реку. Правда, на этом мои муки не закончились. Меня проверяли спецслужбы, не советский ли я шпион. В конце концов разыскали дядю, он жил на севере Франции, переправили меня туда. Мой дядя был уже стар, увидев меня, поднялся с кресла, протянул ко мне руки и сказал: «Карл!» Назвал меня именем отца – я, говорили, очень похож был на него. Дядя прожил еще полгода, я стал его наследником. Большим состоянием он не обладал, но мне хватило денег получить хорошее образование, найти престижную работу. Позже я угадал будущее за новыми технологиями и разбогател.

– А Веру больше не видели?

– Нет. Но однажды слышал. Один раз дозвонился, представляете? Мне помогли, это было чрезвычайно трудно. Трубку в нашем коридоре взяла тетя Раймонда, а потом я перекинулся несколькими фразами с Верой. Она плакала и говорила: «Ты жив, я счастлива. Где б ты ни был, но будь живым». Мы не успели толком поговорить, она так и не узнала, где я нахожусь, в какой стране, даже не попрощались. Связь прервали, больше мне не удалось дозвониться, а я мечтал вывезти Веру из Советского Союза. Но мечты остались мечтами, тогда у меня не было денег нанять спецслужбы, которые бы вытащили жену. Так вы готовы помочь мне, господин Алейников?

– Сделаю все от меня зависящее.

– Тогда к делу. – Он подозвал Саймона, упакованного в костюм, как манекен, и с таким же манекенным лицом. Линдер брал из его рук предметы и передавал Вячеславу, это был уже другой человек – строгий, сухой, непроницаемый. – Ноутбук. Мы сможем связываться через сеть, пересылайте мне отчеты, что и как вы делаете. Мобильный телефон...

– У меня есть... – вставил Вячеслав.

– Это хороший и надежный телефон, в нем защита от прослушивания, говорить можете сколько угодно и откуда угодно. Банковская карточка. На вашем счету тридцать тысяч.

– Вы знаете, что в России придется кидать на лапу? – спросил Вячеслав. – За информацию, работу, которую будут проделывать люди, нанятые мной.

– Взятку давать? – уточнил Линдер. – Так там ничего не изменилось?

– Изменилось. Взятки стали намного крупней.

– Информация всегда стоила денег, не скупитесь. И не стесняйтесь, сразу звоните, на ваш счет тут же поступят деньги. Не забывайте о себе, вы ни в чем не должны нуждаться. Что вам еще нужно для работы?

– Фамилии, имена, отчества людей, о которых я слышал от вас. Желательно и годы рождения.

– Не проблема, у нас есть время, я продиктую, вы внесете данные в компьютер. А сейчас подпишем договор. Полагаю, гонорар воодушевит вас.

Саймон передал бумаги. Взглянув на сумму, у Вячеслава второй раз крутанулась голова от вида вожделенных нулей. Да, не в деньгах счастье, а в их количестве, но только тогда, когда они в руках.

– И еще... – сказал Линдер. – Я стар, могу умереть. И в этом случае вы должны продолжить поиски, пока не убедитесь, не получите документальные подтверждения, что, к примеру, мой жены нет на свете. Если же найдете ее или близких родственников Веры после моей смерти, в этом случае свяжетесь с Саймоном, он знает, что делать.

– Угу. Когда я лечу в Москву?

– Вы успеете на самолет, когда мы прилетим, билет заказан.

Выражаясь фигурально, в Лондоне Вячеслав перепрыгнул с одного трапа на другой. Прощаясь с ним, Линдер пожал руку:

– Желаю удачи. Ваша удача станет моей. Я знаю, она жива.

И вновь облака, небо... Эх, Лондон не увидел! Вячеслав выпил коньячку и устроился поспать. Если самолет грохнется, ничего не почувствует.

Роман Георгиевич напросился на дачу к другу пожить немножко. Врал безбожно: мол, депрессия заела, настало время подумать о прошедшей жизни, выпить в одиночестве, отрешиться от мира хотя бы на недельку, а тут подруга в загс тянет, а он не решил, связывать дальнейшую судьбу с ней или послать к черту. Взял слово, что тот никому и ни за что не скажет, где он, Рома, обитает. Дача в черте города, комфортабельная. Договорился в случае нужды использовать и транспорт друга, солгав, будто его машина на ладан дышит, еле приплелся на ней. Он обзванивал мастерские, долдоня одну фразу:

– Пригласите Игоря, мне рекомендовали обратиться к нему... Нет такого?.. Извините...

Всего-то ушло полдня. А результат – два Игоря, которые взяли трубку, но голоса Игоря не узнал, посему два раза сыграл:

– Алло, алло! Фу! – дунул несколько раз в трубку. – Вы меня слышите? – На другом конце провода, конечно, слышали. – Черт! Опять телефон барахлит...

Это продуманный ход, чтобы Игорь не понял, кто звонит. Теперь следует посетить две мастерские, в общем-то, ерунда. Роман Георгиевич надел вещи друга, чтобы его не узнали братки, которые охотятся на него. Ворот свитера поднял так, что в нем утонуло пол-лица, надвинул ушанку на лоб, «ушки» опустил вниз – порядок. И в таком босяцком виде рванул в мастерскую.

Во вторую ехать не пришлось, к нему вышел сам Игорь, так называемый друг Далилы, короче, любовник.

– Вы меня узнаете? – спросил Роман Георгиевич.

Игорь отрицательно покачал головой.

– А, да! – Роман Георгиевич сдвинул ушанку, открыв лоб, освободил лицо от ворота свитера. – Я муж Далилы... бывший муж... мы знакомы...

– Теперь вспомнил, – сказал Игорь.

– Мне нужна Далила. Где она?

Игорь отметил неестественный блеск в глазах Романа, да и сам он какой-то пристукнутый, пожал плечами:

– Я не знаю, где Далила.

– Не может быть! – воскликнул очень уж отчаянно Роман. – Вы должны знать... Умоляю, свяжитесь с ней...

– Но я не знаю, где она. Звонил – не отвечает. Звоните ей.

– Она не отвечает и на мои звонки, – разом стух Роман, будто случилась катастрофа и он потерял все имущество.

– Вы продолжайте звонить, может, ответит.

– А что-нибудь она говорила вам? Например, о своих планах?

– Не припомню такого. Мне тоже странно: исчезла и ничего не сказала, не предупредила. Слушайте, а не к дочери она поехала?

– Нет. У дочери ее нет, я узнавал...

– Тогда не знаю, чем вам помочь. Извините.

Роман Георгиевич поплелся к машине, отъехал и воспользовался советом, позвонил Далиле. Не ответила.

– Вот мерзавка, – выругался он, трогаясь с места. – Что мне делать? Они убьют меня...

Роман Георгиевич приехал на дачу, закрылся на все замки, задернул окна шторами, свет выставил на самый тусклый режим, здесь яркость электричества регулируется запросто, друг – человек богатый. До недавнего времени Роман Георгиевич полагал: меньше денег – крепче спишь, и не завидовал другу. Ошибся, без денег тебе тоже обеспечат бессонницу. Лучше б воровал, тогда бы хоть знал, за что его убить хотят. Но надо подумать о безопасности. В сейфе есть ружье, да сейф не открыть. Роман Георгиевич решил не спать, если братки явятся, он успеет позвонить в милицию. И не забывал набирать номер Далилы, наконец в одиннадцать вечера она соизволила ответить и не без грубостей:

– Задолбал звонками. Какого черта тебе надо?

– Далила! – огласил дом крик погибающего в пучине. – Куда ты пропала?

– Спряталась. Надежно спряталась.

– От кого? – прикинулся он, что ничего не знает.

– От тебя.

– Перестань шутить. Нам необходимо увидеться.

– Хренушки. Хочешь самолично меня пришить?

– Дура, – вырвалось у него нечаянно, так ведь нервы оголены. – Далила, не отключайся. У меня важные новости...

– Говори.

– По телефону нельзя. Давай встретимся?

– Не могу. Нас разделяет тысяча километров.

– Тысяча?! – расстроился он, что не ускользнуло от нее. – Боже мой... Далила, что ты натворила?

– Стихами заговорил? – потешалась она. – А какая тебе разница, что я натворила? И почему ты решил, что обязательно натворила?

– Ты же прячешься.

– Тебе больше нечего сказать? На свидание к тебе не приду, не звони, слышать тебя не хочу. Ты устроил мне четыре ловушки, я в них не попалась и не попадусь в пятую. Прощай.

– Стой, Далила! – закричал он. – Скажи хотя бы, сколько ты должна?

– Кому? – психанула она.

– Ну, тем людям... У тебя долг. Какой?

– Ой! – она отключилась.

– Негодяйка! – страдалец застонал. – Развратная мерзавка. Змея подколодная. Я содержал ее, а она... тварь неблагодарная. Ну почему я должен погибнуть из-за ошибки молодости? Почему не послушал отчима, которому не нравилась Далила, и женился? Дебил! Вот теперь пришла расплата...

Поздно, она торопилась домой. Серафим уже вернулся с работы, звонил, к тому же сообщил, что свекровь прилетела, а Милы нет. Что им говорить? А занесло в район – просто отпад. Трущобы. Ландшафт холмистый, дома тесно прижаты друг к другу, улочки узкие и кривые. Но в этом районе живет женщина, ребенок которой родился мертвым. Мила не знала, зачем ей эта женщина, пока хотела с ней просто познакомиться, сойтись на почве горя. Еле нашла хибару, утонувшую в квартале таких же хибар, а женщины по имени Клара не оказалось дома. Вообще никого не было. Ждала долго, у соседки узнала, что Клара выпивоха, значит, с ней легче сойтись, Мила и водку пить согласна. Живет она одна, ребенок нагулянный, соседка высказалась с чудовищной простотой:

– Может, оно к лучшему, что ребятенок помер? С такой матерью не жизнь.

– Что вы такое говорите, – ужаснулась Мила. – Вам не жалко ее?

– На всех жалости не хватит. Кларка кончит плохо, а ребятенок куда денется? В детдом?

Мила до сумерек простояла под окнами, потом испугалась, что заблудится, в этом районе ей не приходилось бывать. И заблудилась. Пока выбралась к пешеходному мосту через железнодорожные пути, совсем стемнело. Но здесь она уже неплохо ориентировалась. Мила побежала к мосту, за ним площадь, там можно взять такси. Всходя по железным ступенькам, она прошла мимо курившего мужчины. Такие встречи в безлюдном месте всегда неприятны, человек ничего не замышляет, а думаешь о нем бог весть что. Мила взошла на мост, слышала, как он поднимался за ней. Нехорошо сжалось сердце, одинокая женщина – соблазн во всех отношениях: и ограбить могут, а с Милы есть что снять, и чего похуже сделать. Не оглядываясь, она побежала, но скользко, пару раз чуть не упала, пришлось передвигаться, держась за парапет.

Он налетел неожиданно, хотя Мила подозревала о его гнусных намерениях. Налетел сзади, толкнул ее лицом на парапет, начал хватать за ноги. Насилует – мелькнуло в голове Милы, вопль сам собой огласил мост... нет, всю округу, а может, весь город:

– Ааааа!!! Помогите!!! Ааа!!!

Недаром столько лет в музыкальной школе, потом в училище, затем в консерватории занималась сольфеджио. Одним словом, поставленный голос, но вопль был оглушительный. Мила почувствовала, как руки насильника ослабли, но на несколько секунд. В согнутом положении, сцепив пальцы в перчатках в замок под перилами, она брыкалась и вопила во все горло. А негодяй опомнился, схватил Милу за ногу и попытался перебросить через парапет. Наконец-то Мила поняла, что он не насилует, а хочет сбросить ее с моста. Это же верная смерть.

Несмотря на панику, Мила крепче сжала прутья и закричала громче. Она не потеряла способности мыслить, молила бога, чтоб мужик не огрел ее чем-нибудь по голове, чтобы она не потеряла сознание и чтобы хоть кто-то появился на мосту. Тем временем он перебросил ее ногу через парапет, взялся за вторую и довольно легко перекинул... Мила очутилась по другую сторону моста, тем не менее срослась с ограждением, а он начал дергать за руки, расцепляя их. Она не боролась, понимая: все силы надо приложить, чтобы удержаться. Зажмурилась, сосредоточившись на руках, и кричала...

Внезапный звук удара Мила услышала, но боли не почувствовала. Показалось, будто хватка мужика ослабла. Следом раздался второй удар. В наступившей тишине, так как Мила перестала кричать, что-то рухнуло совсем рядом. И никто больше не расцеплял ее руки... Дошло, что не по ней ударяли, дошло, что она вне опасности. Мила разлепила веки, вытаращила глаза и увидела перед собой мужской силуэт. Вдруг он заговорил жутко знакомым голосом:

– Давайте руку...

Ага, так и дала! Это хитрость, чтоб она разжала руки и оказалась беспомощной. Мила съежилась, но мужчина перегнулся через парапет, ухватил ее за бедра, секунда-другая – и ноги коснулись моста. Мила присела, не выпуская прутьев. Даже если б хотела разжать руки, вряд ли это получилось бы.

– Ну, ты как? – Мужчина присел рядом и вдруг ахнул: – Милка?!!

Мила с трудом узнала Алика. Неужели он напал на нее, а она не узнала его? В это время Алик разомкнул ее руки, они упали безвольными плетьми, одна коснулась ноги. Не ее ноги – сообразила Мила, поэтому повернула голову. Рядом лежал мужчина, рука и упала на его ногу.

– Кто это? – выговорила Мила.

– Вставай, – не ответил Алик, подхватил ее и поставил на ноги. – Идем отсюда, а то очнется, накостыляет нам обоим.

Не дожидаясь, когда она придет в себя, он обхватил ее за талию и чуть ли не волоком потащил по мосту.

– Милка, передвигайся хоть немного, – ворчал Алик.

– Что ты тут делал? – Она осипла, видимо, сорвала голос.

– Это ты что тут делала? – возмущенным тоном спросил он. – Иду домой, я теперь здесь живу, слышу – кто-то орет, будто режут. Смотрю – двое на мосту. Я подбежал и футляром его по голове... потом второй раз... Что ты с ним не поделила, Милка?

– Я его вообще не знаю. Он напал...

– Напал?! А что ему надо было?

– Изнасиловать хотел... наверное... или ограбить... а потом... Ой!

Добрались до площади, Мила отстранилась от бывшего мужа:

– Спасибо, дальше я сама...

– Нет, интересно! – обиженно сказал Алик. – Я ей спас жизнь, а она мне – спасибо! Магар ставь.

– В смысле? – Туго доходили и его шутливость, и вообще все.

– Сводила б меня в ресторан, на худой конец в кафе.

– Ой, Демин (она называла его по фамилии), мне сейчас не до кафе.

– Нет, отблагодарить ты меня обязана? Хотя тебя всегда отличала черная неблагодарность. Но сегодня не тот случай, сегодня я требую плату. Беру только натурой, бабки не предлагай.

– Хорошо, Демин, завтра свожу. Когда?

– Я ж понимаю, ты дама семейная, ночные свидания не годятся. В два часа дня, в «Магнолии», это недалеко от моей халтуры.

– Договорились. – И села в такси.

– Господи, Мила! – вскликнула Тереза, пропуская ее в квартиру. – Мы тут с ума сходим, Серафим начал звонить по больницам... Что с тобой?

– На меня напали, – рухнула в кресло Мила.

На реплику явился Серафим, собрался обрушиться на жену с ругательствами, но мать упредительно выставила ладонь – помолчи.

– Где напали? – спросила Тереза.

– В подворотне, – соврала Мила. – Когда я возвращалась домой. Мне помогли люди... Дайте попить.

Тереза налила воды из сифона, поднесла ей, а Серафим заложил руки в карманы брюк, отошел к окну, пружинил на ногах, выдавая раздражение. Свекровь присела напротив, интонации ее приобрели жалостливый окрас, чего Мила не терпела:

– Милочка, Серафим рассказал мне о твоих поисках... Я согласна с тобой, если ты считаешь, что ребенок украден, надо принимать меры. Но одной ходить по городу... ты же сама видишь, как это опасно.

– Вы действительно согласны со мной? – спросила Мила.

– Ну, конечно...

– Теперь в доме будет две ненормальные? – вскипел Серафим, повернувшись к ним.

Для Милы его поведение явилось новостью, он не позволял себе не только резко выражаться, но и повышенного тона.

– Успокойся! – в ответ закипела и Тереза.

– Ты принимаешь глупую идею моей жены? Будешь с ней ходить по городу и заглядывать во все коляски? Вас арестуют.

– Зачем же так примитивно действовать?

– Но мы уже сделали все от нас зависящее. Заявление в милиции лежит, жалобу на роддом настрочили. Что еще есть в запасе не примитивное?

– Не знаю, надо подумать... – растерялась мать.

– Вместо того чтоб ее успокоить, – сказал он, ладонью указывая на жену, – ты подогреваешь надежду. Зачем? Хочешь, чтоб она окончательно сдвинулась?

– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – огрызнулась Тереза. – Мы должны все службы поднять, раз у Милы возникло подозрение. Она мать...

– Что ты несешь! – взвыл Серафим, потрясая руками. – Нет, это дурдом какой-то! Скажи на милость, как могли вынести ребенка, и никто этого не заметил? Там что, все до единого конченые уголовники и против нас заговор? Была б Мила одинокой, я бы еще поверил, что ее ребенок украден. Но, мамуля! Ты там так себя показала... Выкрасть твоего внука равносильно смертному приговору. Никому в голову не придет отмочить такое! Есть у нас древняя черта: халатность. Она привела к смерти сына, Мила! И надо с этим смириться. За это врачи ответят.

– Ты говоришь о нем как о чужом! – завелась Мила. Напряжение стольких дней, плюс бандит на мосту, плюс непонимание привели к истерике, она разрыдалась, как не рыдала ни разу в жизни. – А это твой ребенок. И он жив. Тебе все равно, что с ним и где он? Его будут воспитывать чужие люди, а ты своего сына не хочешь найти?

– Как? Путем заглядывания в коляски? Бред!

– Милочка, успокойся, – забегала вокруг Милы свекровь, а та не хотела слушать, ревела в голос, отмахивалась от Терезы, как капризная девочка.

– Вот к чему приводит твоя дурацкая дипломатия, – на спокойной, но вымученной ноте сказал Серафим. – Между прочим, я хотел сына больше всех вас. В общем, мамуля, вызывай психолога... хоть психиатра! Заодно сама проверься. Но чтоб этот кошмар закончился.

– Помолчи! – рявкнула Тереза, уводя Милу в спальню.

– Не рычи на меня! – процедил сын, махнул рукой и ушел из дома.

20

Мила забыла бы об обещании, если б не потребность в общении. Не по душам ей хотелось поговорить, не излить наболевшее и получить сочувствие, нет, а чуточку отвлечься, просто послушать хоть кого-нибудь. Но кого? Подруги-то, конечно, есть, из оркестра. Но как только Серафим появился в ее жизни, для других места не осталось, естественно, у этих «других» выросла обида на нее. Значит, остается Алик, он хоть и балабол, но не трепло, не разнесет на радость завистникам, что у Милки не все гладко.

– Привет, – сказал Алик, падая на стул.

Глядя на него, охарактеризовать его одной фразой: это такой-то человек – невозможно. Он и холерик, и меланхолик и так далее. Причем смена его настроений непредсказуема, что выводило из себя Милу, любившую во всем стабильность. Алик поднял скрипку, похлопал по поверхности футляра и хитро улыбнулся:

– Она вчера спасла твою честь и жизнь. Напоминаю, чтоб ты не скупилась, я жрать хочу, с утра готовился к чревоугодию.

Мила сделала заказ с поправками Алика, потом он выглушил стакан воды и со свойственной ему простотой сказал:

– Хреново выглядишь, старуха.

– А тебя это радует?

– Честно? Не радует. Вдруг назад в жены проситься будешь.

– Не буду. Ты отпускаешь бороду? Неопрятно и тебе не идет.

– Небритость придает мужчине вид сексуального самца, что воздействует на противоположный пол с губительной силой. – Официант принес закуски, коньяк. Алик потер руки, налил в рюмки. – Ну, давай выпьем!.. Ух, неплохой самогон.

Неплохим самогоном окрестил дорогой коньяк, будто до этого пил только коллекционные напитки. И приступил набивать утробу, как волк после месячного голодания. Он всегда отличался эпатирующим поведениям, ставя Милу в неловкое положение. Она спросила с оттенком равнодушия:

– Что новенького в музыкальном серпентарии?

– Приходила миленькая гадюка прослушиваться на твое место. Ноты с листа читает на уровне училища, не взяли. Так что можешь занять свой стульчик.

– Пока у меня нет желания стать объектом для жалости.

– Зря. Это неплохо, когда есть жалость, а не злорадство. Кстати, работа является средством от депрессии, особенно любимая работа. К тому же она приносит удовлетворение, как секс. Но тебе этого не понять, ты у нас застряла в ледниковом периоде и задубела, страсти – не твоя стихия. Вот моя бывшая и любимая теща... она бы меня поняла.

Можно выносить долго такого человека? Мила пожалела, что пришла, но деваться некуда. Принесли горячее, Алик налил себе коньяка, выпил и, заедая мясом, поинтересовался:

– Ответь мне, чего ты поперлась в наш курятник, да еще в такой шубе? Совсем плохая стала? Или потянуло на бедность поглядеть?

– Там живет одна женщина, я хотела с ней увидеться, – ответила Мила, ковыряя вилкой салат. – А ты как оказался в том районе?

– Я ж говорил: живу там. Поднакопил и приобрел частную собственность из двух комнат с кухней, то есть полдома. Удобства во дворе. Теперь еще накоплю, недвижимость продам и куплю квартиру ближе к центру. А почему ты одна была в столь поздний час?

– Муж по горло занят...

– Милка, – перебил Алик, – ты когда туфту лепишь, краснеешь. Это первый признак вранья в твоем бездарном исполнении. Скажи, как папе родному, правду, какая б горькая она ни была.

– Демин, ты всегда лезешь в душу грязными сапогами, – разозлилась Мила. – С чего взял, что я должна отчитываться перед тобой? Ты мне никто.

– О, о! Узнаю свою жену. Знаешь, какой у тебя недостаток? Ты нетерпима, с гипертрофированным самомнением и больным самолюбием, которые жрут тебя, как раковая опухоль.

– Это три недостатка, – желчно сказала Мила.

– И злая, – с удовольствием заключил он. – Значит, четыре.

– Доедай свое мясо и катись.

– А компот? – прикинулся он дурачком. – Между прочим, из-за тебя я чуть не убил скрипку. Чудо, что она цела. Так что терпи, пока не съем все, не уйду.

Наступила пауза. Мила отвернула лицо от Алика. Она не встала и не ушла, потому что торчать в одиночестве дома нет желания, ходить по оставшимся адресам – действительно бессмысленно. После вчерашнего она чувствовала себя разбитой телегой, опустошенной бочкой. Не имела тех сил, которые наличествуют у каждого с запасом на будущее, да и будущего, казалось, уже не будет.

– Ох! Только ее мне и не хватало, – буркнула Мила, поставив локоть на стол и прикрывая пальцами боковую часть лица.

– Поздно ты закрылась от Вагиной, старуха, – сказал Алик. – Пресмыкающееся отряда гадов, класса ядовитых движется к нам. Надо было столик выбирать не напротив входа.

– Не могла же я предвидеть, что она по ресторанам гуляет, – проворчала Мила, уронив руку на стол.

Вагина работает в оркестре, следовательно, коллега. Лиса и любительница выжимать из мужиков деньги.

– Добрый день, – замурлыкала Вагина, опуская тугой зад на свободный стул. – А я думаю: с кем это наш Алик? Милка, рада тебя видеть.

– Я тоже, – покривила душой Мила.

– Знаю, какая беда тебя постигла... – изобразила сочувствие Вагина. – Крепись, Мила.

– Креплюсь, – процедила та, еле сдерживаясь. – Ты одна?

– Нет, конечно, – улыбнулась Вагина. К счастью, ее позвал шкаф с красной мордой, она поднялась. – Извините, меня зовут.

– Рада меня видеть, – иронично произнесла Мила, когда Вагина умчалась к шкафу. – Еще бы! Обязательно доложит мужу.

– Она с ним знакома? – спросил Алик.

– Я имела неосторожность познакомить ее с Серафимом и свекровью, когда мы еще не поженились. Тогда я с ней дружила.

– Ну, друзей ты не умеешь выбирать, – заметил Алик.

– Не умею, – согласилась она. – Отбить у меня Серафима ей не удалось, как ни старалась, он ее отшил, с тех пор она ждет случая поквитаться. Ей же плохо, когда кому-то хорошо.

– Но тебе сейчас не позавидуешь. Ладно, Милка, не дергайся. Неужели не имеешь права посидеть с бывшим мужем? Кстати, ты не ответила, как тебя в наш район занесло? – сменил тему Алик.

– Мне нужна твоя помощь, – вырвалось у Милы неожиданно для себя самой.

– В чем же она должна состоять? – вяло поинтересовался он.

– Проводи меня в курятник. Я боюсь туда ходить одна.

– Ты просишь или требуешь? – подковырнул ее Алик.

– Прошу, – процедила Мила.

– Послезавтра устроит? В четыре часа?

– Вообще-то мне бы раньше...

– Извини, у меня нет мужа-лавочника, я должен добывать бабки в поте лица. Личные услуги оказываю в перерывах между работами.

Как ему объяснить, что время работает против нее? Мила смирилась:

– Хорошо. Послезавтра в четыре. Встретимся на площади.

Алик вытерся салфеткой, открыл футляр и достал скрипку:

– Хоть ты и должна мне вертолет за спасение, а все же я отблагодарю за обед.

И вышел на пустой пятачок эстрады. У него единственное положительное качество (по мнению Милы): когда играет, забывает, где находится, что за публика вокруг. Он играет для себя, а не для кого-то, поэтому Алик сосредоточился на музыке, поймал кайф и купался в нем. Искоса Мила наблюдала за Вагиной, та – за нею и Аликом. Жди неприятностей, Мила.

Алик запаздывал, она ходила по остановке, накручивая ремешок сумочки на кисть руки. Нервничала: неужели Алик трепло, неужели трудно проводить ее к Кларе, а потом обратно? Дома обстановка напряженная, слава богу, свекровь отправилась в свой удел и не пристает с заботой. Кажется, она поссорилась с Серафимом, причина ссоры наверняка Мила. Теперь муж дуется, почти не разговаривает, не хочет ничего понимать. Получается, он не выдержал испытания несчастьем, значит, слабый, но его слабость подтачивает Милу. Подтачивает и отдаляет. Мила ощутила себя лишней, вроде той обузы, которую выкинуть жалко, хотя она всем в тягость. Но она должна быть сильной, ей надо набраться терпения и вести поиски потихоньку, обманывая мужа. Когда найдет сына, тогда восстановятся прежние отношения...

– Милка! – Алик выскочил из троллейбуса.

– Ты опоздал, – упрекнула Мила.

– Ну, извини, колес не имею, а летать не умею, – сказал он, идя за ней к злополучному мосту. – Не злись, злая ты похожа на Бабу-Ягу в молодости. Вижу, учла мои советы и оделась, как бомжиха. Это правильно.

– Черт, уже смеркается, – бубнила Мила, не обращая внимания на шпильки Алика. – Из-за пасмурности, что ли?

Мост перешли молча, у Милы душа уходила в пятки при одном воспоминании о нападении на нее. На подходе к дому Клары учащенно забилось сердце – в окне свет. Мила не в силах была идти шагом, побежала, Алик бурчал:

– Мы не договаривались делать забег на длинные дистанции, да еще в гору и с препятствиями.

Мила искала кнопку звонка – не нашла, постучала. Услышав «открыто», она вошла в маленький предбанник, затем в комнату. Хрупкая женщина трудноопределяемого возраста из-за землистого цвета лица и сутулой, угловатой фигуры гладила на столе белье, стоя в профиль к входной двери.

– Вы Клара? – спросила Мила.

– Да, – ответила Клара, ничуть не испугавшись незнакомых людей.

– У вас открыто... – не знала, с чего начать, Мила. – Вы не боитесь?..

– Кого? – усмехнулась женщина, не отрываясь от глажки. – Уж не вас ли? Брать у меня нечего. Вы кто?

Тон грубоватый, но Мила не стушевалась:

– Я бы хотела поговорить... Мы лежали в роддоме, у вас родился... мертвый ребенок, а у меня умер...

Клара взглянула на нее недружелюбно, отчего Мила осеклась, чувствуя, что не те слова сказаны. Только сейчас дошло: зря пришла сюда, эта женщина не прояснит ситуацию, ей, как и Миле, не повезло. Лишний раз напоминать о потере – нехорошо, она собралась извиниться и уйти... Но Клара неожиданно шмыгнула носом, глаза ее увлажнились, а у Милы появилась уверенность, что женщина разговорится.

– Вы молодая, еще родите, а мне тридцать шесть, – утирая слезы, сказала Клара. – Соседи языками извели: зачем, мол, рожать надумала. А каково одной-то?..

– У вас мальчик родился? – осторожно спросила Мила, хотя боль уже причинила и было неловко выпытывать подробности.

– Мальчик, – закивала Клара, вздыхая. И вдруг разоткровенничалась, как с подругой: – Легко родила, верите? Лежала и ждала, когда покажут. Думаю: чего он не кричит? А тут меня и огрели: мертвый. Я и сама увидела... Лучше б не видеть...

Клара горько заплакала, вызвав у Милы жалость, застрявшую горячим комом в груди, уж ей-то понятна эта боль. Что-то еще надо спросить, а что?

– Когда это было? – нашлась Мила.

– Двадцать шестого января.

– Надо же, в этот день рано утром у меня родился сын.

– А у меня в одиннадцать часов, только вечером.

– Вечером? – задумчиво произнесла Мила, считая в уме: не этого ли ребенка подложили в кроватку вместо ее сына? – А какой вес у вашего был?

– Не сказали. А зачем вам?

– Просто так... – потупилась Мила, не придумав ответа. – А почему ребенок родился мертвым?

– Слабый. Мне в вину ставили, будто я за здоровьем не следила. А я ни грамма не пила, как только узнала про беременность, верите?

– Верю. Простите нас.

– Да чего там... – махнула рукой Клара.

– Может, вам деньги нужны? – Мила раскрыла сумочку.

– Нет-нет, – отказалась Клара. – Я ж работаю, мне хватает.

Больше не о чем расспрашивать, Мила попрощалась и вышла.

– Милка, чего ты себе душу рвешь? – был в несказанном недоумении Алик.

– Потому что моего ребенка подменили! – сказала Мила. – Возможно, подменили мальчиком Клары. И я хочу найти сына, понял?

Потрясенный Алик даже остановился, но, поскольку Мила продолжала идти по дороге, он догнал ее:

– Милка, ты в своем уме?

– В своем! – вспыхнула она.

– Это похоже на мексиканский сериал, извини за сравнение. С чего ты взяла, что его подменили? Зачем?

Мила остановилась, захлебываясь слезами, и выпалила:

– Я не знаю зачем. В кроватке лежал не мой ребенок. При мне обнаружили, что он... мертв... У меня крупный, пять сто, а тот был маленьким. Детей воруют даже на улицах, а у меня украли прямо в роддоме.

И продолжила путь. Алик рванул за ней:

– Ну, допустим, ты права, хотя в это сложно поверить. А как докажешь факт подмены? Это невозможно сделать.

– Значит, я должна уступить? – гневно произнесла Мила, будто во всем виноват Алик. – Не будет этого! Никогда. Ни за что!

– Тихо, тихо, не кипи.

До моста шли молча, Мила пыхтела, перепрыгивая канавы, от помощи Алика отказывалась, выдергивая локоть.

– А что твой муж? – задал Алик следующий вопрос.

– Не верит. Думает, у меня голова не в порядке. Но поехал со мной в милицию, мы написали заявление, жалобу на роддом еще раньше накатали...

– Это правильно, – согласился Алик. – Чего ты стала?

– Меня приводит в ужас этот мост.

– Идем, бомба в одну воронку дважды не попадает.

Поднявшись на мост, Мила увидела идущего навстречу мужчину, вся съежилась, Алик подтолкнул ее, мол, иди вперед. Проходя мимо мужчины, она поворачивала голову за ним, боясь внезапного нападения. Только очутившись на площади, Мила расслабилась, поблагодарила Алика:

– Спасибо за помощь, извини, что использовала тебя.

– Ерунда. Что собираешься делать?

– Искать. До свидания.

– Удачи тебе...

Серафим ждал ее дома, встретил с пасмурным выражением, на которое Мила уже не реагировала. Она поставила чайник на плиту, начала готовить ужин. Серафим наблюдал за ней, стоя у шкафа и барабаня пальцами по боковой поверхности, он явно не решался задать вопрос, где она была, а Мила очень не хотела на этот вопрос отвечать. Но вопрос все-таки последовал, правда, из другой сферы:

– Ты была в ресторане с бывшим мужем?

– А-а... Вагина уже доложила, – усмехнулась Мила. Предположив, что он ревнует, она пошла на ложь: – Случайно встретились. Я зашла перекусить и согреться, там оказался Алик.

– Почему мне не сказала?

– Не придала значения. А это важно?

– Важно. Мне неприятно, что ты встречаешься с бывшим мужем.

– Послушай... – Мила набычилась, открытая ревность ее оскорбила. – Мы развелись давно, еще до встречи с тобой. Работаем вместе, остались в хороших отношениях. Раньше тебя Алик не волновал.

– Раньше ты не сидела с ним в ресторане, – завелся Серафим.

– Хорошо, больше не буду, – нивелировала назревавшую сцену Мила, но от негодующего тона не отказалась: – Пройду мимо и не поздороваюсь. Устраивает?

– Нет, когда обещают таким тоном. Мила, у нас было все хорошо, мне бы хотелось, чтоб так и осталось...

– Тогда почему ты не хочешь мне помочь?

– Чем? Как? – застонал Серафим.

Но она сама не знала.

Около трех недель Вячеслав не знал покоя. В Москве он лишь вечер посвятил родителям, остальное время употребил на возобновление связей. Для чего они нужны? Чтобы помочь непосредственно на месте. Одно дело – он приедет в город Линдера частным лицом, другое дело, когда позвонят в соответствующие органы и попросят оказать ему помощь.

Две недели Вячеслав торчал в архивах в поисках Веры Линдер, а там... черт ногу сломит. Понимая, что времени уйдет непомерно много, он искал и другими способами. Во-первых, нанял водителя с машиной, проехался по адресам, указанным Линдером. Дома Фургона уже не существовало, на том месте выстроен спортивный комплекс лет тридцать назад. Родительский дом Веры стоит, но в нем живут другие люди, о бывших хозяевах ничего не знают. Стоит и дом, где Линдер жил с женой, теперь это учреждение, раньше-то строили на совесть. Дом Тараса и Майи снесли, выстроили многоэтажки, которые успели обветшать. Проезжая по этим местам, Вячеслав восстанавливал в памяти историю Линдера, иногда казавшуюся неправдоподобной...

Во-вторых, ему посоветовали обратиться в налоговую и пенсионный фонд, где есть сведения о людях. Вячеславу нужны были не только фамилии, а места работы, адреса. Пришлось побегать по местным органам, просить помощи...

О результатах поисков Вячеслав регулярно писал Линдеру, звонил.

21

Медсестра прошла мимо Милы, сидевшей на стуле в длинном коридоре детской поликлиники, забежала в кабинет и, дождавшись, когда мать с ребенком ушли, шепотом доложила:

– Она опять сидит.

– Кто? – откладывая в сторону карточку, спросила врач.

– Женщина. Молодая. Сидит одна. Я ее постоянно вижу, говорила же вам.

– А ты спрашивала, почему она сидит у нас?

– Нет, как-то неловко...

– Хорошо, я поговорю с ней.

Врач сначала выглянула в коридор, среди женщин с детьми увидела одинокую фигуру на стуле. В затылок задышала медсестра:

– Вон она. Может, это похитительница детей?

Врач красноречиво посмотрела на девушку, дав понять, что ее предположение глупое. Но странное поведение насторожило врача, хотя женщина ничего не сделала, да и одета хорошо... Врач подошла к ней:

– Простите, вы к кому?

Мила подняла на нее глаза, полные непонятной мольбы, что-то невнятно пролепетала о муже, который должен подойти на консультацию, но не пришел, встала и убежала. Доктор посмотрела ей вслед, пожав плечами.

Мила не предполагала, что придется давать объяснения, почему сидит в поликлинике. Она возвращалась домой с внутренним крахом, ощутив полную бесплодность усилий. Вот и пришло осознание: ошиблась, показалось, будто ребенка подменили, пора смириться и прекратить поиски.

Чтобы не расстраивать Серафима, Мила теперь возвращалась засветло, до его прихода с работы, готовила еду, старалась быть прежней. Не всегда получалось, он чутко улавливал ее настроение, надоедал вместе с мамой повышенным вниманием. Находясь на взводе, она часто срывалась, за ссорами следовало обоюдное молчание, потом примирение. Мила дала себе слово, что подобных взрывов с ее стороны больше не будет, настраивалась на позитивную волну.

И всерьез забеспокоилась, когда ей показалось, что ее преследуют. Мила стала наблюдать за людьми на улицах, пока не поняла: это маниакальность, это опасно. Но двоих мужчин она встречала постоянно, объяснений, почему они попадаются ей по очереди, не находила, с мужем говорить на эту тему не решалась. Безлюдные места она пробегала, как заяц, в подъезде взлетала на свой этаж и торопливо открывала дверь.

И сегодня, выйдя из поликлиники, она заметила одного из тех двоих. Не странно ли? Домой примчалась на такси, хотя ехать недалеко, а попав в квартиру, долго не могла отдышаться, словно страх стянул арканом грудь, не давая возможности дышать. В который раз она сказала себе: хватит, так до дурдома недалеко.

Мила приняла ванну, выбрала платье, уселась перед зеркалом и стала рассматривать себя. Общение с зеркалом в последнее время ограничивалось расчесыванием волос и закалыванием их шпильками. Что там, в зеркале, отражалось – не интересовало, зато сейчас она вспомнила слова Алика: «Неважно выглядишь, старуха». На самом деле неважно: глаза тусклые, под ними синие круги, осунулась, бледная. Смерть, да и только. Как муж не сбежал? Мила наносила косметику, а рука отвыкла. Обещала Серафиму к вечеру быть готовой – он ведет ее в ресторан на какое-то торжество, куда приглашен вместе с женой. Идти не хотелось, но именно сейчас, начиная заново жить, среди людей и веселья легче вернуться к себе же.

Серафима едва удар не хватил:

– Ну... – и развел руками, потом обнял Милу. – Я женился на самой красивой женщине в мире. Кися, едем?

За столом сидело человек двадцать, Тереза махнула им рукой – сюда, невестка и сын подались к ней. Миле не хотелось видеть свекровь, тем более сидеть рядом с ней. Это живое напоминание, лишние взгляды с горестью в глазах, того хуже – начнет спрашивать: как ты, отошла?

От бокала вина закружилась голова, улыбаясь, Мила слушала тосты. А собрались, в общем-то, по ничтожному поводу: исполнилось три года, как несколько предпринимателей объединились против некоторых чиновников. Борьба в разгаре, и это очень смешно.

Мила не танцевала, для танцев нужно иметь больше силенок, а она пока не оправилась. Правда, Серафим все равно вытянул ее на медленный танец, это тоже был возврат к себе и к нему, потом Мила пошла в туалет.

Вымыв руки и высушив, она пудрилась, мысленно хвалила себя. И платье удачное подобрала с обнаженным плечом, и косметику нанесла неплохо. Она красила губы, когда вошла смазливая девица с длинными волосами и стала вытирать салфеткой лицо. Мила закончила красить губы, бросила помаду в сумку и пошла к выходу. Но вдруг...

– Как же ребеночек растет без мамочки?

Молниеносно развернувшись, Мила впилась глазами в девицу. А та смотрела только на свое отражение в зеркале, будто не она произнесла страшную фразу. Но в туалетной комнате никого больше не было.

– Что ты сказала? – проговорила Мила, наступая на нее.

Девушка перевела глаза в зеркале на Милу, ответом была усмешка, потом она достала помаду.

– Ты что-то знаешь, – догадалась Мила, очутившись рядом с ней. Она развернула девицу рукой. – Где мой ребенок?

– Отцепись, дура, – прошипела та, дернула плечом, освобождаясь от пальцев Милы. – Тебе до него не добраться!

Мила бросилась на нее, как кошка, вцепилась в волосы и с остервенением трепала, приговаривая сквозь зубы:

– Где он? Отвечай, гадина! Где он?

– Ааа! – завизжала девушка. – Помогите! Ааа!!!

– Убью, тварь! Сволочь! Где он?

Мила одной рукой удерживала ее за волосы, второй наносила удары по лицу, та визжала. В туалет ворвались какие-то мужчины, кинулись разнимать, да только Милу отцепить от девушки было чрезвычайно трудно. По-явился Серафим, разжал руки жены, Милу оттянули от девушки, которая рыдала, забившись в угол:

– Она ненормальная! Набросилась на меня!.. Ни с того ни с сего! Уберите эту психопатку!

– Лжешь, гадина! – вырывалась Мила, рыча. – Она знает, где мой ребенок. Спросите у нее!

– Что она несет? – размазывала по щекам черные потеки девушка. – Какой ребенок? Идиотка! Таких надо держать взаперти! Я боюсь ее!

– Убью, если не скажешь...

Мила вырвалась, но ее тут же перехватили мужчины, выволокли в зал, потом из ресторана. Она билась насмерть, пришлось связать ей руки шарфом, усадить в машину, Серафим и Тереза повезли Милу домой, вызвали «Скорую».

Роман Георгиевич управлял фабрикой с дачи, не рискуя выбраться. Но кто выдержит долгое заточение? Хорошо, хоть друг не выгонял, собственно, ему выгодно иметь бесплатного сторожа. Далила больше не брала трубку, мама с удовольствием гостила у подруги, он же мучился, как быть и когда выйти из убежища. Со временем стало казаться, будто тех двоих вовсе и не было, они привиделись. Да и угрозы этих людей выглядели уже пустыми. В самом деле, не убьют же его? За что? Из-за чокнутой Далилы? Бред. Так не бывает. Им надо знать, где она? Пусть ищут. Набравшись храбрости, Роман Георгиевич приехал на работу, поруководил процессом, который без него не рухнул, расправил крылья, ибо соскучился по свободе. Вечером приехал домой, поставил машину в гараж...

– Тебе, мурло, какой срок был отпущен?

Внутри все опустилось, в глазах потемнело. Двое стояли прямо перед носом автомобиля и не боялись показать свои гнусные рожи, не выключили свет.

– Я искал жену, – едва выговорил он, не оправдываясь, а со смирением смертника. – То есть Далилу...

– Где она?

– Делайте, что хотите, я не нашел ее. – Он опустил лоб на руль, чтоб не видеть, как с ним будут расправляться. Но тут пришла в голову мысль, Роман Георгиевич поднял голову. – А сколько она должна? Может, я отдам... частями?

– У тебя бабла не хватит.

– Че с ним бакланить? – сказать второй.

– Неужели нельзя договориться? – предпринял вялую попытку к спасению Роман Георгиевич.

– Где твоя жена? – в ультимативной форме поставил вопрос первый.

– Не знаю, не знаю, – выдавил Роман Георгиевич. А что, если передвинуть стрелки? – Спросите у Игоря, это ее любовник. Может, ему она сказала.

– Кто такой? Где его найти?

– В мастерской...

Роман Георгиевич назвал адрес, двое покинули гараж, оставив его в живых.

Удача подкарауливает не хуже удара в спину, и случается, находит тебя там, где ее не ждешь. Скучая в номере гостиницы, Вячеслав взял местную прессу, листал под звуки телевизора, и вдруг глаз скользнул по знакомой фамилии: Чернобай. Адвокат. В суде защищал бывшего руководителя завода... это уже шелуха. Чернобай! Конечно, это может быть однофамилец. Но инициалы! «К. Т.»

С утра он помчался искать адвоката Чернобая. Звонил в редакцию газеты, там координат его не знали. Однако выяснить место работы не так уж сложно, город как был небольшим пятьдесят лет назад, таким и остался, увеличившись незначительно. К полудню Вячеслав вошел в адвокатскую контору. К счастью, Чернобая, плотного мужчину лет сорока пяти, застал, дабы не терять попусту время, он с порога спросил:

– Ваше отчество Тарасович?

– Да, – ответил Чернобай с подозрительной интонацией.

– А вашу мать зовут Майя?

– Допустим...

Вячеслав рухнул на стул без приглашения и с улыбкой сказал:

– Я вас ищу. Вернее, ваших родителей. – У адвоката поднялись брови, слов не находилось. – Скажите, как мне их найти... они живы?

– Мама, слава богу, жива, а отец давно умер. А вы, простите, кто?

– Частный детектив. Линдер, вам знакома эта фамилия?

– Линдер?! Допустим, знакома, и что?

– Николай Линдер прислал меня... Его еще звали Викинг.

– Так бы сразу и сказали!

Примерно час спустя в сопровождении Чернобая Вячеслав вошел в современный частный дом. А еще через пару минут стоял перед седой старушкой в кресле и с трудом представлял ее молодой и красивой. По сравнению с Линдером она выглядела древней и немощной, высохшей и сморщенной. Только бы у старушки Майки не отказала память.

– Меня прислал Линдер... – сказал Вячеслав. – То есть Викинг. Помните?

– Колька?!! – ахнула старушка, заерзала в кресле. – Не может быть! Он жив?

– Жив, – улыбнулся Вячеслав, обрадовавшись, что она в здравом рассудке. – И здоров. Майя Семеновна, а его жена, Вера, что с ней?

– Верка умерла, молодой человек. Два года назад. Ай, какая жалость... какая несправедливость... не дождалась Верка.

Старушка замигала веками, всплакнула, правда, слезы спрятались в морщинах. А Вячеслав омрачился. Как и предполагал, жена Линдера не дожила до встречи. Он не думал, что так быстро найдет ее, впрочем, просто повезло и... не повезло. Бабушка Майя смотрела на него с обожанием, будто вместо Вячеслава видела Линдера:

– А где Колька? Почему так долго не появлялся?

– Он далеко, Майя Семеновна, очень далеко. В Америке.

– Ой... – покачала она головой. – Далеко.

– Его жена похоронена в этом городе?

– А где ж еще. Всю жизнь прожила здесь.

– Вы не откажетесь показать могилу Веры? Хочу сфотографировать и отвезти Линдеру.

– Я могу показать, – предложил Чернобай. – Мама, ты поедешь с нами?

– Разумеется, – поднялась она. – А вы расскажите о Кольке...

По дороге Вячеслав узнал, что ранение для Тараса оказалось губительным, ногу не ампутировали, но хромал он до самой смерти. К тому же его уволили за халатное отношение к обязанностям, то есть из-за Линдера.

Могила Веры выглядела ухоженной, правда, кое-где проросла травка, Майя Семеновна склонилась по-старушечьи и принялась выдергивать ее.

– Тут и лежит наша Вера. Скоро я к ней уйду.

– Мама, перестань, ты еще скачешь, – пожурил ее сын, наливая в рюмки водки. – Ну, помянем тех, кого любили, но кто ушел.

Выпили, бабушка Майя тоже.

– Станьте, пожалуйста, к памятнику, – попросил Вячеслав, снял на камеру мать и сына, вздохнул. – Представьте, Линдер искал жену последние девять лет, а я нашел за три недели и не смогу его порадовать.

– Девять лет?! – раскачиваясь из стороны в сторону, произнесла бабушка Майя. – Что ж так плохо искал? Всего бы двумя годочками раньше...

– Мама, – сказал Чернобай, – люди ищут друг друга всю жизнь, а потом выясняется – жили на соседних улицах. Но из Америки искать действительно трудно. Вячеслав, мы с мамой приглашаем вас на ужин. Не откажетесь?

– Да, да, – подхватила старушка. – Приходите, расскажете о Кольке, я вам о Вере... У нас и заночуете, места полно. Вы придете?

– Приду, – пообещал Вячеслав, решив записать рассказ старушки для Линдера, разумеется, с ее разрешения. И пока ничего не сообщать ему.

Тереза помчалась на своей машине за доктором, ибо с невесткой совсем плохо. Вчера ее еле успокоили, точнее – нашпиговали антидепрессантами, хотели госпитализировать, но Серафим не отдал жену. Врач «Скорой» посоветовал безотлагательно обратиться к психиатру, иначе последствия могут оказаться плачевными, главное, вовремя подхватить расстройство. Да, он так и выразился: подхватить. Но Тереза договорилась с невропатологом, дожидаясь его, Серафим присел на кровать, взял Милу за руку, ее надо подготовить к визиту доктора:

– Как ты?

– Прости меня, я вчера была сама не своя. Но, Серафим... – В возбуждении она приподнялась на локтях. – Почему не выяснил, кто та девица? Где ее теперь искать, где?

– Мила, ты нас напугала вчера, не до нее было. К тому же я не понял, чего ты на нее накинулась. Получилась свара, набежали люди... Я никогда не видел тебя такой.

– Я сама себя не узнаю. Тебе стыдно из-за меня?

– Немножко, – не стал лгать он.

Мила легла на спину, ее взгляд блуждал по потолку, а из уголков глаз катились слезы... Обида застряла болезненной занозой, потому и голос дрожал, слова вылетали рваные, концы их проглатывались:

– Она знает, где сын. Я же говорила, что он жив, ты не верил. А эта тварь меня спровоцировала. Зачем? Теперь я понимаю, почему за мной ходят два человека. Они хотят довести меня до психоза. Зачем, зачем? Почему они так делают? За что?

Серафим наклонился к ней, отер слезы.

– Не понимаю, Мила, – произнес он тихо.

– Я тоже ничего не понимаю, – разделяя слова, словно вслушиваясь в их смысл, сказала Мила. – Не хотела тебе говорить, не хотела расстраивать... Я постоянно встречаю одних и тех же людей, мужчин, они странно на меня смотрят.

– Неудивительно, ты красивая...

– Перестань! – выкрикнула она и села, обхватив руками колени. – Я не психопатка. Вокруг нас что-то творится, а мы... Кстати, ты ничего странного не замечал? Кого-нибудь встречал постоянно? Вспомни, пожалуйста, не может быть, чтоб только меня преследовали... И вчерашняя девица... Это неспроста, Серафим, им что-то нужно от меня и тебя.

– Я не обращал внимания.

– А теперь обрати. Кто-то пришел? – встрепенулась она.

– Лапуля, я вызвал доктора, он поговорит с тобой...

Мила позеленела от негодования, чтоб не сорваться, закрыла глаза и сосчитала до... пяти, на большее ее не хватило:

– Серафим, это что за новости? Мне не доктор нужен, а помощь. Твоя помощь и понимание.

– Кися, я тебя понимаю. И клянусь помогать, правда, не знаю как, говорю честно. Но ради меня, умоляю, пусть доктор тебя осмотрит, хорошо?

– Хорошо, – процедила Мила.

Он чмокнул ее в щеку, пригласил невропатолога и вышел из спальни, намеренно оставив их одних.

Прошел час. Тереза и Серафим пили кофе на кухне, изредка она выходила, вернувшись, докладывала:

– Там тихо.

...Серафим набросил куртку и нетерпеливо ждал, когда оденутся мать с невропатологом, который ничего не стал говорить в квартире. Тереза села за руль, Серафим сзади, оба уставились на доктора, который глубокомысленно молчал минуты три, затем произнес:

– Еле-еле удалось ее разговорить, но она не была со мной откровенна до конца. Честно скажу, для человека, контролирующего каждое свое слово, вчерашняя выходка выглядит нереалистично.

– Нам тоже с трудом верится во вчерашний инцидент, – сказала Тереза. – А он был. Мила избивала девушку в туалете... За волосы таскала и била! Мы в шоке от случившегося, не говоря уже о позоре...

– Понимаю, – кивнул доктор. – Раньше за ней замечали...

– Никогда! – с обычной резкостью ответила Тереза. – Я нарадоваться не могла, считала, Серафиму крупно повезло. Согласитесь, сейчас редко встретишь порядочную женщину, которая годится для совместной жизни. Мила умная, интеллигентная, с покладистым характером, даже со мной не ссорилась, как ссорятся со свекровями. И вдруг драка, да еще в ресторане... Что нам делать?

– У нее невроз. С вашей стороны достаточно пока заботы и внимания...

– Нашу заботу и внимание она воспринимает в штыки, – сказал Серафим.

– Необходимо и терпение, должно пройти время. А чтобы ускорить процесс выхода из депрессии, давайте ей препараты...

Он написал рецепты, объяснил, когда и сколько принимать, на этом посчитал свою миссию законченной. Но у Серафима был ряд вопросов:

– Она вам говорила, что ее преследуют мужчины?

– Какие еще мужчины? – озадачилась Тереза. – В каком смысле преследуют?

– Сегодня Мила сказала мне, будто постоянно видит одних и тех же мужчин, которые смотрят на нее. Как с этим быть?

– Не знаю, что вам ответить, – попал в тупик доктор. – Мне она ничего не говорила об этом. С какой целью ее преследуют, как она сама объясняет?

– Да никак! – вскипел Серафим. – Мы пригласили вас, чтоб именно вы выяснили, что она себе там думает.

– Ты хоть не психуй! – осадила его Тереза.

– Как тут не психовать! – разгорячился он. – Моя жена утверждает, что наш сын жив и его выкрали прямо из роддома. Она ходит по городу и заглядывает в коляски, надеется, что найдет его. Избила девчонку в туалете, потому что та якобы упомянула о ребенке, а мы эту девицу вообще не знаем, первый раз видели. Теперь еще и преследователи. Доктор, такая жизнь невыносима. Я скоро сдвинусь.

– Вы пытались помочь ей развеять подозрения? – спросил доктор.

– Еще бы! Даже в милиции побывал. Или мне тоже надо в коляски нос совать?

– М-да... – неопределенно протянул доктор. – К сожалению, младенцев воруют, стоят они шестьсот-восемьсот долларов.

– Господи, а что с ними делают? – обомлела Тереза.

– В больших городах с младенцами попрошайничают... Да не пугайтесь, из роддома украсть ребенка... это нереально. Но вы должны были рассказать мне о преследователях Милы.

– Я сам перед вашим приходом это услышал. Чего еще мне ждать?

– Давайте сделаем так: пусть она принимает препараты, а дня через три я навещу ее.

– Может, Милу показать психиатру? – спросила Тереза.

– Лучше найдите хорошего психолога, который поможет снять стресс, – посоветовал он. – Визит психиатра добавит негатива. Кстати, – повернулся он к Серафиму, – на вашем месте я бы проверил, ходят ли за вашей женой мужчины. Вдруг она говорит правду, вы не допускаете?

– А работать кто будет? – возмутился тот. – Да и кому мы нужны, уважаемый доктор, чтоб нас преследовать? Между прочим, мне пора тоже стать вашим пациентом. Я поддался ее убеждению и тоже веду поиски ребенка. Втихаря. Не говорю ей, чтоб не давать лишних надежд. Сам понимаю: глупо. Но бегаю по городу в свободное время, как дурак. Ладно, поезжайте.

Он вышел из машины, хлопнув дверцей, и направился к дому, явно разочарованный в докторе.

22

Семейство Чернобаев состояло из пяти человек: бабушка Майя, ее сын, его жена и двое их отпрысков мужского пола – семнадцати и пятнадцати лет. Вячеслава потчевали, словно это он Линдер, требовали подробностей о Кольке-Викинге, как тот живет, чем занимался все это время. Вячеслав ограничился скупым рассказом о господине Линдере, но и этого было достаточно, чтобы поразить бабушку Майю. Она слушала, как сказку, ну и много говорила, ударившись в воспоминания детства, войны и переживаний, связанных с историей Линдера. Вячеслав старательно записывал на видео все семейство и особенно бабушку, много ел, соскучившись по привычной еде, в общем, вечер прошел душевно. Когда отпрыски слиняли, а жена Чернобая убирала посуду, бабушка Майя пересела на диван и попросила Вячеслава:

– Идите-ка ко мне, Вячеслав. – Он присел рядом, она взяла его за руку. – Ваше неожиданное появление как подарок для меня. Правда, правда. Вы извините, что не сказала вам сразу... очень хотелось поболтать, вспомнить прошедшие годы. Тогда было трудно... а вспоминать приятно. Честно признаюсь, я ведь тоже была неравнодушна к Кольке. Но когда мой Тарас совершил подвиг, вытащив Кольку, я оценила его по достоинству. Да, по-другому не скажешь, это был подвиг, он рисковал жизнью, а все ради меня. Потом я всегда чувствовала себя королевой, даже когда ссорилась с Тарасом.

– А что вы не сказали мне?

– Видите ли, Вячеслав, люди уходят, как это ни больно близким, но они оставляют свое продолжение в детях. Так что, с одной стороны, Колька будет огорчен, а с другой – его ждет огромная радость.

– Хотите сказать...

– Та последняя ночь, которую Колька провел с Верой, оставила свой след. У Веры дочь, она жива, здорова. Но это и его дочь. К сожалению, Колька ничего о ней не знает. Когда он однажды позвонил Вере, она была беременной на последнем месяце, а сказать ему не успела, связь прервалась. Веру потом год в КГБ вызывали, допрашивали, где ее муж. Каждый вызов обсуждался у нас дома, мы гадали, почему из КГБ пристали к Вере, вычисляли, где он может находиться. Позже думали, что его все же нашли и расстреляли. А Колька, оказывается, жил за границей. Надо же!

Неожиданный поворот вызвал в Вячеславе бурю эмоций, он заходил из угла в угол, остановился перед Майей Семеновной:

– Значит, у мистера Линдера есть дочь... Где она?

– Живет примерно километров сто пятьдесят отсюда.

– Мне надо ехать к ней... Срочно! Адрес у вас есть?

– Есть, есть, не волнуйтесь так. Завтра поедете прямо с утра, это же недалеко, а сегодня отдохните.

– Мама права, – неожиданно раздался голос Чернобая. – Не на ночь же глядя ехать.

Вячеслав улыбнулся и кивнул, мол, согласен с вами. Ему выделили комнату на втором этаже, но заснуть не удавалось долго. Смешно и глупо, наверное, но он впервые чувствовал себя необходимым, ощущал себя тем звеном, которое соединяет...

Вечер следующего дня. Игорь сделал покупки в супермаркете, хотя не за ними зашел, и, выбрав безлюдное место, приложил к уху мобильник. Говорил тихо, следя, чтобы никого не было поблизости:

– Далила, та же машина сидит у меня на хвосте... Нет, не ошибся. Я все же профессионал по тачкам. Вчера меня пасли весь день и вечер, сегодня тоже, полагаю, ждут, когда к тебе приведу их... Тихо, тихо, не бузи. Слушай меня, твой номер из мобилы я уберу... Далила, так надо... Ну, все, все, успокойся. Теперь: не звони мне, жди, когда я позвоню, поняла? Ни на один звонок не отвечай, поняла?.. Умница. До завтра.

Только он отключил трубку, как телефон снова зазвонил:

– Да?.. Здравствуйте, Федотовна, рад вас слышать... Неужели? А вы спросите, что ему нужно, потом мне позвоните, хорошо?

Он вышел из магазина, долго укладывал покупки, но это для виду. На самом деле он исподволь наблюдал за иномаркой цвета синий металлик, которая стояла на противоположной стороне дороги. Кто в ней находится, сколько человек – Игорю не удавалось рассмотреть за тонированными стеклами. Авто останавливалось там, где останавливался он, но из «машины» никто не выходил. То, что эти люди ищут Далилу, он не сомневался.

В обозначенный населенный пункт нанятый водитель домчал за два часа. Вячеслав не встретился с дочерью Линдера, две попытки оказались неудачными, но, видно, она на работе, надо дождаться вечера. Устроился в гостинице, поселил там же водителя в отдельном номере и попросил его покатать по городу – делать-то нечего. Не сноб Вячеслав, упаси бог, тем не менее, попадая в захолустье, что случалось крайне редко, удивлялся: и здесь живут люди. Да, есть вполне современные строения, троллейбусы ездят, много иномарок и магазинов, а впечатление – будто попал на край света.

Он упорно звонил несколько раз в квартиру, а там тишина. Раздумывая, что делать, Вячеслав прошелся по коридору туда-сюда, снова позвонил. Открылась соседняя дверь, за цепочкой его изучало полненькое и симпатичное лицо старушки.

– Вам кого? – спросила она.

– Мне нужна Далила. – Вячеслав подошел ближе. – Подруга матери Далилы Майя Семеновна дала этот адрес.

– А вы, простите, кто?

– Родственник, – солгал Вячеслав, чтоб расположить старушку. – Далила не подозревает о моем существовании, я искал ее несколько лет. Я живу в Америке, вот мои документы.

Старушка опустила очки со лба на нос и внимательно исследовала две страницы иностранного паспорта, да так скрупулезно и долго, будто пограничник, он не выдержал:

– Не скажете, как мне найти ее?

– Не скажу, милый, – с сожалением произнесла Федотовна. – Далила куда-то подевалась. Уж тому с месяц, кажется, как нет ее. – Увидев глубокое разочарование молодого человека, она предложила: – Знаешь, что? Ты приходи утречком, я позвоню тому-другому, может, удастся что-нибудь разузнать. Это ж надо – из самой Америки...

Вячеслав написал телефоны и протянул Федотовне:

– Я остановился в гостинице, если вам не трудно, позвоните мне, как только выясните, где она. Здесь телефон моего номера в гостинице и мобильный. Звоните среди ночи. Мне необходимо с ней увидеться, я специально приехал...

– Понимаю, понимаю, – взяв листок, закивала Федотовна. – Не переживай, обязательно позвоню.

Захлопнув дверь, Федотовна засеменила в глубь квартиры, сняла трубку и набрала номер:

– Алле, Игорь? Это Федотовна...

После душа Вячеслав позвонил Линдеру:

– Сэр, должен вам сказать, мои поиски увенчались успехом...

– Вы нашли ее?!

– Нашел. Вашу дочь.

– Дочь? – почему-то не обрадовался Линдер, что угадывалось по сдержанной интонации. – Вы уверены?

– Да, я уверен. Мне удалось разыскать Майю Семеновну, жену вашего друга Тараса. Она дала мне адрес Далилы, сказала, что она ваша дочь...

– Далилы? – немного оживился Линдер. – Далила... Так звали мою мать. А Вера? Что с ней?

– Сэр, к моему глубокому сожалению, Вера... Я был у нее... снял камерой, перешлю вам по электронной почте... В общем, Вера умерла два года назад. Мне очень жаль.

Пауза. Очевидно, Линдеру тяжело. Но рано или поздно все там будем... Пару минут спустя голос Линдера уже отливал сталью:

– Господин Алейников, мне нужны доказательства, что Далила моя дочь.

Вот-те на! Вячеслав думал, что мистер с ума сойдет от счастья, как-никак дочь нашлась, о которой не подозревал. А он требует доказательств! Может, старания были напрасными? Может, старик от избытка изобилия сам перед собой решил поиграть в благородство? А на самом деле ни Вера ему не нужна, ни тем более дети. Маразмом заболевают и молодые, а тут почтенный возраст – все может быть.

– Какие доказательства? – спросил Вячеслав.

– Далила сейчас с вами?

– Нет, сэр. Она пропала, я собирался найти ее.

– Найдите. Найдите и позвоните мне, я хочу услышать ее. А доказательства добуду сам.

На сем разговор закончился. Вячеслав просто не знал, что и думать. Интересно, как Линдер собирается добыть доказательства, сидя за океаном? Он что, не верит бабушке Майке? Почему старик не зарыдал от счастья и не сказал: «Сейчас же вылетаю на собственном самолете и буду в немилой сердцу России, а точнее – в Кислодрыщенске, через сутки»? Странно. Этих богатых сам черт не поймет.

Только Вячеслав бухнулся на кровать, раздался звонок. Он протянул руку к тумбочке, снял трубку:

– Слушаю вас.

– Вы Алейников? – спросил незнакомый мужской голос.

– Я. А вы кто?

– Меня зовут Игорь, я друг Далилы...

– Да-да, слушаю, говорите, – встрепенулся Вячеслав.

– Далила не оставила координат, – оглоушил его незнакомый друг дочери Линдера. – Но если вы ее родственник, давайте с вами встретимся и подумаем, как найти Далилу.

– Д-давайте. – Вячеслав стал заикаться. Не понял: если Игорь не знает, где Далила, то зачем им встречаться? – Где встретимся?

– Часика в два приезжайте ко мне в мастерскую, там и потолкуем.

Игорь назвал адрес, Вячеслав записал и долго держал трубку, слегка размахивая ею, пока не услышал противные гудки. Услышал не сразу, потому что находился в недоумении. Что здесь происходит?

– Напрасно, напрасно ты его сюда пригласил, – нервничала Далила. – Это одна шайка, одна! Им не удалось меня найти, придумали способ: родственник из Америки прибыл! Тетю Майю приплел! Они все знают. Как он еще не сказал, что миллиардер? Чтоб у меня крышу снесло и разум помутился от жадности.

– Выговорилась? – без раздражения спросил Игорь.

– Да!

Она плюхнулась на тахту, скрестила руки и выжидающе уставилась на него. А Игорь спокоен и уверен. Чтобы Далила отдышалась и умерила гнев, он неторопливо выпил минеральной воды из бутылки, потом еще некоторое время смотрел на нее, как дрессировщик, она заерзала.

– Я думаю так же, как и ты, Далила, – наконец сказал Игорь. – Это одна шайка, но! Во-первых, они засуетились, потому что ты недосягаема. Во-вторых, этот тип, я думаю, прибудет один. Мы с ребятами его сцапаем и допросим. Поверь, он все расскажет, кто и почему тебя жаждет убить. А не расскажет сегодня, расскажет завтра, послезавтра, через неделю. Мы его здесь держать будем, в подсобке.

– У тебя все просто выходит, – фыркнула она. – А если он приведет толпу отморозков?

– Не-а, не приведет. В его задачу входит ввести нас в заблуждение, сделать так, чтоб мы поверили, будто он родственник, и узнать, где ты находишься. Далила, не век же тебе тут сидеть?

– А я уже привыкла! – с вызовом сказала она. – Игорь, мне не по себе. Не думаю, что у тебя получится...

– Получится! – прикрикнул он. – Думаешь, умнее этих уродов нет на свете никого? Все, хватит попусту болтать. У меня есть просьба... нет, приказ. Что бы в мастерской ни происходило, сиди, как мышь, не пикни. Даже если меня пытать будут, поняла? Или тебя связать и кляп в рот сунуть?

– Слушаюсь, товарищ командир, – пробурчала она, отвернувшись. – Забыла спросить: машина ездила за тобой сегодня?

– Не заметил. Значит, не ездила.

– Точно: этот Алейников из шайки.

– Вот и встретим его, – улыбнулся Игорь, открывая дверь.

Работы было немного, два парня управлялись без Игоря, а он объяснял им, что и как делать, когда придет некий Вячеслав Алейников.

В мастерскую вошли два типа примерно до тридцати, в кожаных и потертых куртках, в джинсах и кроссовках. Руки держали в карманах, осматривались, оценивая мастерскую. Ничего в них особенного не наблюдалось, таких клиентов приходит много, но что-то сквозило настораживающее в данных субъектах. Может быть, так казалось Игорю ввиду сложившейся обстановки? Он посмотрел на часы – для визита американца рановато: только двадцать минут первого. Однако ребята – Вася и Ашот – двинули на заданные точки, не сговариваясь, небрежно протирали тряпками инструменты, а под руками у них находились заготовленные ломики в виде выхлопных труб, бывших в употреблении.

– Кто Игорь? – спросил тот, что помощнее телом, очевидно, много потратил времени в спортзалах, качая бицепсы. Второй так себе, вроде не доходяга, но рыхловат, черты лица тупые.

Игорь сунул монтировку в карман комбинезона, вышел из-за авто, вытирая руки, остановился, не доходя до предположительных клиентов (о, если б это было так) метров пять:

– Ну, я.

Два метра красоты, как говорит Далила, впечатлили и клиентов. Во всяком случае, оба несколько с лица спали, разглядывая Игоря.

– Поговорить надо, – сказал качок.

– Алейников из вас кто? – поинтересовался Игорь, чтоб уточнить, с кем имеет дело. Не нравились ему молодые люди.

– Никто, – ответил качок. Второй, кажется, немой. – Выйдем?

– Выйти приглашают, когда собираются морду бить, – пошутил Игорь. – А я вроде как с вами не цапался. Говорите здесь.

Качок почесал затылок, сморщив нос, он думал. Потом покосился на товарища, снова остановил тусклый взгляд на Игоре, замер, не мигая. Нехорошее предзнаменование.

– Тетку ищу, ты ее знаешь, – сказал. – Далилой зовут.

– Конечно, знаю, – не отнекивался Игорь. – Она твоя тетя?

– Не моя. Просто тетка.

– Не знаю, где она, – развел руками. – Уехала куда-то, мне не сказала. Но могу помочь. У нее есть бывший муж, он наверняка знает...

– Так он нас к тебе направил.

– Иди ты! – поднял брови Игорь. – Ну, тогда... извини, друг.

Он повернулся спиной и зря это сделал. Качок молниеносно подскочил, ударил ногой по позвоночнику, Игорь упал плашмя. Вася с Ашотом выхватили по трубе, ринулись на обидчиков шефа и тут же остановились, видя направленное на них оружие. Второй оказался тоже говорящим:

– Лежать! Всем лежать! Ну!!!

Против пули лом бессилен, Вася с Ашотом медленно легли на цементный пол, уложив трубы рядом.

В настоящей западне ощущала себя Мила. Ребенок украден, это факт. Муж в это не верит, у него лопается терпение – тоже факт. Свекровь еле сдерживает себя, чтобы не закатить скандал Миле, – видно невооруженным глазом. Пригласили доктора, значит, думают, она рехнулась. В сущности, инцидент с девицей в туалете ресторана дает им полное право так думать. Положение ужасающее. И усугубляется оно идиотизмом вокруг. Если некие люди провернули удачно дело, выкрав ребенка Милы, то зачем какая-то незнакомая девица упомянула о нем так, будто знает, где он? Она спровоцировала скандал. Где же логика? И те двое мужиков, которые ходят за нею, кто они? Мила связала их с девицей в туалете и затряслась. Да, они чего-то хотят. А происшествие на мосту? Может, он не насиловать собирался и не разозлился на отчаянное сопротивление, а караулил ее, чтобы сбросить с моста? Но зачем, кому это надо? Нет даже малейшего объяснения. Тут действительно недолго помешаться.

Мила понимала, что самой сына не найти, но есть один ход: бродить по городу. Двое мужчин и девица обязательно что-то предпримут, пойдут на сближение. Учитывая нападение на мосту, это очень опасно. Как Мила может защититься? Пистолета у нее нет, да и не выстрелит она в человека, какой бы сволочью он ни был. Но меры безопасности надо принять. Во-первых, находиться следует среди большого числа людей. Во-вторых, ее время только день, вечером и ночью опасность удваивается. В-третьих... А третий и самый надежный способ защиты не пришел в голову. Но вдруг явилась идея, Мила побежала к Серафиму, который чистил туфли в прихожей:

– Серафим! Послушай меня... Может, они хотят попросить у нас выкуп?

– Кто? – ничего не понял он. Мила последнее время изъяснялась так, словно все без исключения должны уметь читать ее мысли.

– Те, кто меня преследует... Девица из ресторана, которую я побила. Ты только не сердись...

– Я не сержусь, – хмуро сказал он. – Так что хочет девица?

– Она знает, где ребенок. И те двое тоже... знают... – Глядя на его измученное лицо, Мила гасла. – Серафим, я думаю, они потребуют выкуп за сына. А ты как считаешь?

– Хорошо, если так. Но почему они тянут?

– Не знаю, – окончательно сникла она. – Ладно, поживем – увидим. Не обращай внимания на меня.

– Если пойдешь гулять, не отходи от дома. Пока.

Он ушел и не поцеловал ее на прощание. Трещина налицо, а вина Милы. Серафима надо оставить в покое, самой действовать. Она быстро собралась, выключила телефон, чтоб не мешал звонками, и, невзирая на то что не придумала третьего способа защиты, вышла из дома.

Ходила, ходила... По сторонам косилась, преследователей не замечала. Зашла в магазин игрушек, ей не давала покоя собственная беззащитность. Может, здесь найдет какое-нибудь игрушечное оружие? Мальчик стрелял из водяного пистолета возле прилавка. Замечательная игрушка! Мила попросила продавщицу дать ей такой же. Ей показали, как заправлять его водой. Мила купила пистолет и в туалете набрала воды, испробовала. Прекрасно! В крайнем случае, плеснет водой в лицо, если на нее нападут. Ненадежно, конечно, зато неожиданно. Надо бы в воду добавить, например, перца... Нет, глаза выжжет. Дома подумает, какую безвредную смесь сотворить, чтоб ненадолго ослепить.

Сунув пистолетик в сумку, Мила двинула по улице, скользя рассеянным взглядом по витринам, в которых отражались люди. Набрела на круглую тумбу с афишами. Гастроли, концерты... как это все далеко. И все же затосковала по работе, подошла ближе, обошла, отыскивая афиши филармонии. Есть. Алик солирует, надо отдать ему должное, он упорный...

Внезапно из-за тумбы выглянул человек, сто раз встречавшийся на улицах. Это один из тех двух, кто постоянно попадается Миле на глаза. Они всегда держались поодаль, а теперь он буквально в метре от нее. Возможно, он же и сбрасывал ее с моста, тогда Мила не видела его лица. А тут дорога... без ограждения... автомобили мчатся со страшной скоростью... От ужаса у Милы перехватило горло, сдавило грудь. Что ему нужно от нее здесь, где полно прохожих?

– Сыночка ищешь? – осклабился он.

В каком-то отсеке головного мозга блеснуло понимание, что идет некая игра в одни ворота, игра без правил, рассчитанная на слабость Милы; в какой-то части души сидел страх, что этот человек опасен, способен уничтожить ее прямо на проспекте, но... Милу заклинило. Он знает, где сын. Надо задержать его, позвать милицию, те выяснят, кто он и откуда. Она раскрыла сумку и прямо оттуда пустила струю воды в лицо мерзавцу. Разумеется, он не ожидал этого, зажмурился, поднес руки к глазам. Мила схватила его за воротник и, поливая из пистолета, который вынула из сумки, кричала:

– Милиция! Помогите! Милиция! На помощь!..

Он начал вырываться, однако, получая струю воды в глаза, терял ориентир. Два милиционера – на проспекте они, к счастью, дежурят – подлетели к странной потасовке:

– В чем дело, гражданка?

– Возьмите его! – закричала Мила. – Он напал на меня.

– Да отвали, – пытаясь освободиться от нее, рычал мужчина. – Кто на кого напал? Видите? Эта идиотка меня держит! Пусти, я сказал! Задержите ее, она ненормальная. Я вообще ее не знаю...

Вокруг собралась немногочисленная толпа любопытных, некоторые смеялись, показывая на детский пистолет, а Мила с жаром объясняла ментам:

– Он преследует меня. Нарочно попадается на глаза. Есть еще один, тоже ходит за мной. Они по очереди ходят. Прошу вас, поедемте в отделение, я объясню все...

– Ваши документы.

Негодяй достал паспорт, ругался, называя Милу сумасшедшей, а у нее документов не оказалось. Нашлись свидетели, которые видели, как она «первая начала, мужчина ничего ей не сделал, просто стоял». В результате Милу повезли в отделение, оттуда позвонили мужу, он приехал за ней.

– Мила! – уже дома разорялся Серафим. – Ты что делаешь? Ты хоть немного соображаешь? Уже кидаешься на людей! Прямо на улице! Тебя забрали менты за нападение с детским пистолетом!!! С детским!!!

– Я купила его, чтоб защищаться.

Она дрожащими руками прикрыла лицо, чтобы ни свекровь, которая примчалась по зову сына, ни Серафим не видели ее слез. И старалась держаться, изо всех сил старалась, а внутри бурлил тайфун протеста – она же права.

– Нормальный человек не станет хулиганить с игрушкой. – В ярости Серафим метался по комнате. – Нет, это вообще!.. Напала на мужика и кричала «помогите»! С детским пистолетом!!!

– Выходит, я ненормальная! – взвилась Мила.

– А раз ненормальная, то лечись! – закричал он в ответ и кинулся к телефону. – Все, с меня хватит, я вызываю «Скорую»...

– Не смей этого делать! – Мила встала.

– Милочка, тебе надо полечиться, – подала голос свекровь. – Пойми, дорогая, это опасно для тебя... и для всех...

– Не смейте, – отступая, сказала Мила. – Я не дамся...

Она убежала в комнату, заперлась. Приехали врачи. Мила не открыла, рыдала. Взломали замок и сопротивляющуюся Милу увезли в... туда, где и нормальные люди становятся сумасшедшими...

23

Качок снял с пояса Игоря мобильник, пнул лежачего ногой и немного отошел, поглядывая на Васю с Ашотом. Те наблюдали за ним и его товарищем с пистолетом, приподняв головы.

– Клешни на голову! – рявкнул качок.

Поверженная троица исполнила приказание. Качок изучал мобильник, явно что-то там искал, не нашел, приблизился к Игорю:

– Где она?

– Вот пристал, – буркнул Игорь. – Откуда мне знать?

– Ты – друг? Почему нет ее номера?

– А на фиг он мне? Я звонил ей, она ни разу не ответила, значит, не хочет меня видеть. Может, обиделась. Баб без нее полно и помоложе.

Качок не поверил, ударил со всей силы ногой по ребрам Игоря, который от боли застонал...

В это время Вячеслав подошел к двери в мастерскую, но его остановил стон. Насторожился. Так стонут от боли, но не случайной, когда палец прищемило, а когда боль причиняют. Он прислушался...

– Ну ты, козел! – гаркнул качок. – Скажешь, где она? Или тебе ребра переломать? Я могу. И трупом тебя сделать могу.

– Сказал бы, если б знал, – стонал Игорь, боль была адская. – Что она тебе сделала?

– Мне нужна твоя старая телка по имени Далила. Где она? – долдонил качок. – Считаю до трех...

– И после трех не скажу, потому что не знаю, – психанул Игорь.

Вячеслав понял: не он один ищет Далилу. И дело хреновое, надо что-то предпринять, а оружия нет. Забыл, что он в России... Остается попробовать спугнуть тех, кто захватил мастерскую. Но сколько их? Не попасть бы самому в заложники. Вячеслав рванул к машине, сел в нее, приказал водителю:

– К воротам стань и сигналь! Живей!

Подъехали. Водитель просигналил беспрерывными и рваными гудками, Вячеслав подкрепил криком:

– Хозяин! Открывай! – потом обратился к водителю: – Покричи, пусть знают, что я не один.

Водитель заорал во всю мощь хрипловатым голосом:

– Эй! Открывай, мать твою!

Из мастерской вывалили два молодых парня, прошмыгнули мимо автомобиля. Наблюдательный глаз Вячеслава заметил торчащее из рукава куртки дуло пистолета. Ого, пацаны крутые. Оба прыгнули в иномарку и газанули прочь.

– Сиди, – сказал Вячеслав водителю, выходя из машины.

Он протиснулся в щель ворот, остановился, очутившись в мастерской. Два парня помогали подняться крупному мужчине, который морщился, видимо, ему и досталось от пацанов. Парни усадили его в старое кресло.

– Извините, я Алейников, – сказал Вячеслав.

– А-а... – протянул Игорь, рассматривая пришельца. – Вовремя.

– Я почти все слышал. Решил спугнуть захватчиков, удалось. Кто эти парни?

– Для американца вы слишком хорошо говорите по-русски, – заметил Игорь.

– Так я русский американец, – улыбнулся Вячеслав. – Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Ребята...

Получив сигнал, Вася и Ашот схватили выхлопные трубы, галопом подскочили к Вячеславу, тот не успел опомниться, как его подтолкнули трубой на середину мастерской. Игорь упредительно поднял руку:

– Спокойно, мистер, спокойно. Это для нашей безопасности, вам ничего не угрожает. Одни только что интересовались Далилой, вы их видели. Садитесь. (Вячеславу подставили стул под зад, он сел.) Ну-с, мистер Твистер, говорите: зачем вам Далила?

– Я искал мать Далилы, она умерла...

– Вы не родственник, – сделал вывод Игорь.

– Игорь, не верь ему, – выскочила Далила из убежища. – Подонки специально устроили так, чтоб этот тип помог тебе. Давай его свяжем.

– Вы – Далила? – спросил Вячеслав, приподнимаясь, но рука Ашота опустилась ему на плечо, пришлось снова сесть. – Послушайте, я не имею отношения к тем парням. У меня американские документы...

Он полез в нагрудный карман, но тут инициативный Вася вывернул ему руку, вытащил из кармана паспорт. Вячеслав про себя потешался над ними, над ситуацией, а над Васей тем более. Парня можно было уже раз пять вырубить, тем самым проучить, но мальчик с таким ответственным видом обыскивал Вячеслава, до того неумело, что невольно вызывал умиление. Пока Игорь с Далилой буквально обнюхивали паспорт, склонив над ним головы, он завязал диалог:

– Далила, ваша фамилия Линдер?

– Девичья, – отмахнулась она, не удосужившись оторваться от документа.

– Вашу мать зовут Вера, отца – Николай Карлович.

– Ну и что?

– Он нанял меня найти вас.

– Кто? – Наконец Далила подняла на него глаза.

– Ваш отец.

– Слушай, не заливай. У меня нет отца и не было. Он пропал без вести. На дураков напал, да?

– Ваш отец жив, живет в Штатах. Хорошо, давайте позвоним ему.

– В Америку? – уточнила Далила, не веря ни одному его слову.

– Сейчас я не знаю точно, где он, – усмехнувшись, сказал Вячеслав. – Может, в США, может, в Лондоне или в Бразилии.

– Мой папа делится на три части? – съехидничала она.

Вячеслав посмотрел на Васю и Ашота, стоявших чуть сзади, затем раскинул руки в стороны и попросил:

– Достаньте сотовый, дайте мне. – Вася сначала получил разрешение Игоря, который кивнул, мол, сделай, после чего снял с пояса трубку и дал пленнику. Набрав номер и ожидая, когда Линдер возьмет трубку, ведь на том конце света ночь, Вячеслав ворчал: – Вот так и делай людям добро. Прилететь с другого конца шарика, а тебя встречают, как бандита какого-то. Алло, сэр?.. Да, это я, Вячеслав. Сэр, передо мной стоит Далила, но она не верит, что меня прислали вы... Хорошо. – Вячеслав вытянул руку с мобильником по направлению к Далиле. – Возьмите, он хочет поговорить с вами.

– Вася, – сказал Игорь, – принеси трубку.

В следующий момент Далила приложила телефон к уху:

– Далила слушает.

– Мама тебе рассказывала о твоем отце? – спросил Линдер. Их диалог слышали все в мастерской, Вячеслав, передавая трубку, включил громкую связь.

– Конечно, – усмехнулась Далила, бросая на Вячеслава многозначительные взгляды, означавшие: меня не проведете.

– Тогда ты должна знать, кто такой Пахомов.

– Профессор, которого убили осенью пятьдесят пятого года, а подозревали в убийстве отца. Вы меня экзаменуете?

И услышала прямой ответ Линдера:

– Да, экзаменую. У твоей матери должна была остаться вещь Николая Линдера, но, возможно, она продала ее. Дорогая вещь...

– Сережка, что ли? Она и сейчас у меня. – Возникла пауза, Далила водила ничего не понимающими глазами, потом дунула в трубку: – Эй, чего вы молчите?

– Далила, я Николай Линдер.

– То есть мой отец? Ха! – Она не поверила. – В таком случае, я вас тоже проэкзаменую. Сколько вам лет?

– Семьдесят восемь, как и твоей матери... было бы. Я знаю, что она умерла.

– Тогда... – Далила находилась в поиске, что бы еще у него спросить. – Эй, гражданин, тогда скажите... Предупреждаю: это мог знать только мой отец. Ответьте, чем пахнет клубника?

– Солнцем и поцелуем. Так я сказал твоей матери, когда в деревне мы собирали клубнику, ее было очень много в пятьдесят пятом. – У Далилы вытянулось лицо, глаза превратились в два блюдца. – Далила, я хочу тебя увидеть.

– Это невозможно, – промямлила она, глядя на Вячеслава растерянно и потрясенно. – Нет, невозможно...

– Дайте мне трубку, – снова протянул к ней руку Вячеслав. Она сама подошла и отдала, затем пустилась в путешествие по гаражу, повторяя одно слово «невозможно». – Сэр, это опять я.

– Привезите мне Далилу, господин Алейников.

– Видите ли, сэр, с вашей дочерью происходят странные вещи. Я хочу выяснить, что к чему, а позвоню вам позже. Идет?

Линдер дал согласие, но при этом просил поторопиться. Вячеслав обвел глазами всех, включая стражей за спиной, спросил:

– Теперь вы мне верите?

– Боже мой... – лепетала Далила, продолжая метаться по гаражу. – Боже мой, выходит, отец жив... Он ведь старый, приехать не сможет... Мне надо полететь к нему... Сколько стоит билет до Америки?

– Ваш отец оплатит, – сказал Вячеслав, но она возмутилась:

– Что значит – оплатит? Я не собираюсь садиться ему на шею. Так. Надо купить билеты туда и обратно... подарки... Что ему привезти?

– Ваш отец ни в чем не нуждается, – вставил Вячеслав.

– Не поеду же я с пустыми руками! Вот еще! И Милку надо показать деду... если это он, в чем я лично сомневаюсь. А как мы вообще поедем? Я же не могу выйти отсюда, меня убьют.

– Что? – насторожился Вячеслав. – Как убьют? Кто? Ну-ка, рассказывайте. – Далила поджала губы, не решаясь откровенничать с незнакомым человеком. – Меня нанял ваш отец, я здесь для того, чтобы помочь вам. Рассказывайте.

Главврач психушки – дебелая тетка в роговых очках с мужиковатым лицом, будто грубо обтесанным топором, – слушала Серафима и Терезу участливо, кивая головой с застывшей улыбкой садюги.

– Суицидальных явлений не замечали? – спросила тетка.

– Нет, – сказал Серафим. – Мила и не думала сводить счеты с жизнью.

– Прекрасно. Маниакально-депрессивное состояние, – поставила она диагноз. – Это пройдет. Наблюдения приведут к более точному диагнозу, надеюсь, хуже он не окажется.

– Как она будет содержаться? – осведомился Серафим.

– На общих основаниях.

– То есть?.. – не понял он.

– Я давно практикую свою методологию и скажу вам, что тяжелая форма депрессии, но не шизофрении, устраняется стрессом. Ваша жена посмотрит на других больных, это поможет ей очнуться. Она захочет выйти отсюда, что станет ее главной целью. Таким образом, жизненно важная цель удалит из сознания и подсознания маниакальный синдром.

– Значит, Мила будет содержаться с другими больными? – уточнил он. – С... с... сумасшедшими?

– Именно. Поверьте, для человека с временным расстройством психики это весьма действенный способ вернуть его к нормальному состоянию.

– Милый, – робко вымолвила Тереза, – давай доверимся специалистам.

– Угу, – закивал он. – А сколько она здесь пробудет?

– Время покажет.

– Когда можно ее навестить? – поинтересовалась Тереза.

– Недели две не стоит ее навещать, потом мы обсудим с вами самочувствие Милы. Возможно, я разрешу посещения, а может, лучше будет подержать ее в полной изоляции. Как бы то ни было, все наладится, поверьте.

Тереза положила конвертик на стол и поднялась:

– Мы очень надеемся на вас.

Многообещающая улыбка была ей ответом.

А в это же время Мила, сползая по стене на пол, не имея сил устоять, таращила глаза на совершенно дикую картину: в большой палате с койками в два ряда – штук двадцать, может, больше, в которой стояла жуткая вонь, кто-то лежал спеленатый на желтой клеенке, кто-то сидел, раскачиваясь вперед-назад, кто-то бегал... У Милы бешено колотилось сердце.

– Привет. Тебя как зовут?

Перед ней присела женщина лет тридцати пяти, по виду нормальная, о чем она не преминула предупредить:

– Я не сумасшедшая, не бойся. Да и никого здесь не бойся. Это поначалу страшно, с непривычки.

– Меня зовут Мила. – Свой голос не узнала, он дрожал, как и сама Мила.

– А меня Тоша, Тонька.

– Ты не боишься, что я сумасшедшая?

– Нет, – рассмеялась Тоша, а Мила подумала, что уже никогда не сможет смеяться. – Я здесь научилась различать, кто здоровый, а кто псих. Но учти, врачи и санитары не различают. Сигареты есть?

– Нет. Я не курю.

– Жаль. Сигареты – валюта, на них можно выменять все.

– Что именно? – механически спросила Мила.

– Все, – дала исчерпывающий ответ Тоша. – Ты попроси своих принести. А теперь слушай и мотай на ус. Выполняй все требования, за непослушание тебя спеленают, как Фаньку, – кивнула в сторону кокона на кровати Тоша, – и оставят на сутки. Под себя будешь ходить, поняла?

– Поняла, – еще больше задрожала Мила. – А как ты сюда попала?

– Таблеток напилась, дура, потому что муж бросил. Меня спасли и прямиком сюда отправили, чтоб жизнь полюбила. Помни: покорность, покорность и покорность. Как бы тебя ни унижали, а тут умеют опустить до земли, – терпи, права не качай. Тогда тебя переведут в хорошую палату, где коек мало – от четырех до восьми, горшки с цветами на окнах и относительная свобода.

– А это что за палата?

– Типа смотровой. За нами днем и ночью наблюдает через окошко в двери.

– Как в тюрьме, – поежилась Мила, ей на самом деле стало холодно.

– Хуже. Будешь права качать, из тебя быстро сделают дурочку, запомни. Таблеток не пей, научу, как обманывать сестер. Не доверяй никому, здесь полно шестерок. Ну, Мила, добро пожаловать на фабрику дураков.

– М-да... – Вячеслав потер лицо ладонями, задумался.

Линдер платит огромные деньги, которые Вячеслав не отработал, а хочется. В конце концов, совесть не позволит взять гонорар за месячный вояж по России. Предстоит потрудиться, чтобы предоставить дочь отцу живой и невредимой. Для этого следует найти причину покушений. Он выбрал на мобильнике номер:

– Привет... Да, я добрался до пункта назначения. Слушай, проконсультируй: наши законы остались прежними? Я имею в виду убийство при самообороне... Да? Ты меня огорчил. – Он отключился от связи. – В Москву приятелю звонил. Значит, так Далила Николаевна...

– Можно просто: Далила, – ввернула она.

– Спасибо. Эпизод в вагоне лучше забыть. Разбирательство будет нелегким, долгим, а что вам за превышение самообороны впаяют – одному богу известно, раз изменений в законе нет. Поэтому попробуем разобраться. Первое: вам всем не следует больше появляться в мастерской, жить тем более.

– А куда мы пойдем? – расстроилась Далила.

– Игоря и вас я поселю в гостинице. Не бойтесь. Думаю, ваши враги уже прокачали гостиницы города, повторно этого делать не будут. Второе: во всем слушаться меня, если я говорю, что из гостиницы не делать ни шагу, то надо сидеть безвылазно, пока не разрешу. Ребятам предоставим оплачиваемый отпуск, расходы беру на себя. Пацаны, у вас есть надежные места, где вы на некоторое время спрячетесь? – обратился к ребятам.

– Да... Есть... – почти в унисон ответили те.

– Тогда сейчас же дуйте на базы. Парни, что приходили сюда, начнут искать Игоря, значит, будут искать встречи с вами. По пятьсот баксов хватит? – Ребята закивали. – Отлично. Собирайтесь.

Получив деньги, Вася и Ашот дунули в разные стороны.

Игорю с Далилой Вячеслав снял люкс, расплатился с водителем и отправил его домой, попросив передать привет семейству бабушки Майи. Заказав ужин в люкс Далилы и ожидая, когда принесут заказ, он заметил, как преобразился гостиничный номер. Далила расставила на видном месте три фотографии в рамках, разложила косметику, распаковала вещи, но не успела их повесить в шкаф. Как раз беспорядок одомашнил номер. Вячеслав, рассматривая фото, поинтересовался:

– Кто это?

– Моя дочь Мила. А это отец и мама. И еще раз отец.

– Господин Линдер сейчас совсем не так выглядит, – улыбнулся Вячеслав, взяв фото. – Но бодр и, я бы сказал, прекрасен в своем возрасте.

Два официанта внесли подносы, поставили на стол, Вячеслав дал им чаевые, пригласил Игоря с Далилой:

– Прошу вас, садитесь. Вы не в гостях.

Оба явно не в своей тарелке, испытывают неловкость, попав в кажущуюся зависимость. Выпили по рюмке за знакомство и везение, хотя Далила еще не представляла, как ей повезло. Этой женщине только предстояло испытать счастье встречи с отцом, которого она никогда не видела. Сейчас главное – выяснить, что творится вокруг нее. После того как атмосфера напряжения разрядилась, Вячеслав потребовал:

– Теперь еще раз повторите, Далила, все, что с вами произошло с того самого момента, как на вас свалилась глыба льда. Вспоминайте, о чем и с кем вы говорили, что делали, о чем думали, кого встречали...

– Да разве все вспомнишь... – попробовала было возразить она, но Вячеслава поддержал Игорь:

– Это тебе нужно, так что потрудись вспомнить. Я помогу.

Далила начала рассказ в более спокойном состоянии, правда, Вячеслав постоянно перебивал вопросами. Так дошли до момента, когда ее в тамбуре повалил убийца, бил по лицу и вдруг замер.

– Стоп, – сказал Вячеслав. – Почему он прекратил вас бить?

– Блузка на груди расстегнулась, – потупилась она, как девочка. – Я без бюстгальтера была...

– И все? – недоумевал Вячеслав. Чтобы убийца выпал в осадок от груди немолодой женщины, пусть даже красивой груди, – это сомнительно.

– Может, он хотел сорвать цепочку? – предположил Игорь.

– Да! – обрадовалась Далила, вытащила из-за пазухи цепочку с крестиком, кроме крестика на ней еще что-то болталось. – Вот. Это же денег стоит.

– Но ни деньги у вас не взяли дома, ни другие ценности. – Вячеслав неплохо помнил рассказ в мастерской. – А что там у вас блестит?

Далила посмотрела на подвески и улыбнулась:

– Это крестик и сережка бабушки, которую отец оставил маме, а вторую забрал. Я ношу ее как талисман.

– Дайте-ка мне ваше сокровище.

Далила сняла цепочку, отдала Вячеславу. Он долго рассматривал сережку в форме цветка с маленьким камешком посередине, к «цветку» прикреплен камешек в виде капли. Тот, кто понимает, должен был покуситься на бриллианты при условии, что позволяет время и место, чтобы оценить и забрать. У киллера ни того ни другого не было, в любой момент в тамбур могли войти. Либо алчность пересилила, либо дело в чем-то другом. Вячеслава почему-то киллер в поезде очень заинтересовал.

– Значит, у вас расстегнулась блузка, убийца замер, глядя на грудь... Как он замер? Внезапно задержал взгляд? Как смотрел?

– Ну, вот так...

Далила вытаращила глаза, получилось комично, Игорь расхохотался, Вячеслав нет.

– Дальше.

Она продолжила, припоминая новые и новые подробности, впрочем, неудивительно. Человек, испытавший ужас перед явной смертью, запоминает даже не глазами, а подсознанием, кожей, нервами. Вячеслав остановил ее:

– Прошу прощения, мне надо уточнить. Ваша дочь родила ребенка...

– А дочь здесь при чем? – растерялась, заодно испугалась Далила. – Она живет в другом городе...

– Я понял, – сказал Вячеслав. – Мне нужно знать все, что касается вас, а Мила – ваша дочь, следовательно, она не может быть лишней. На вас напал киллер, когда вы ехали к ней? Отсюда вывод: он знал, куда вы едете. Если б вы не вышли в тамбур, он попытался бы убить вас, когда вы приехали бы.

– Все равно не вижу связи, – заметно нервничала Далила.

– Я тоже не вижу, но хочу все знать. Итак, Мила думает, что умер не ее ребенок... Что говорили Серафим и Тереза?

Далила припоминала, хмуря лоб:

– Мила им ничего не сказала, врач сообщила, будто Мила заговаривается, считает, что ребенка подменили. На самом деле – это слова Серафима – такое случается с женщинами, когда умирает ребенок... А ему так сказала врач. Разве такое может быть? Чтоб подменили ребенка?

Вопрос пролетел мимо Вячеслава, он просчитывал в уме: может ли несчастье дочери зависеть от покушений на мать? Гипотетически – да, практически – нет. Мила живет за сотни километров отсюда, если мать кого-то крепко достала, то при чем здесь дочь? Есть одно объяснение: через ребенка, если он жив, легко достать бабушку шантажом. Но надо знать подробности, он попросил:

– Позвоните дочери.

Далила слушала трубку, вздохнула:

– Не отвечает. Мила несколько дней не берет трубку. Сейчас зятя наберу... Не отвечает.

– Время от времени звоните им, – приказал Вячеслав. – Дальше что было?

Теперь в основном говорил Игорь, Далила сбивалась, создалось впечатление, что мыслями она далеко отсюда.

– Так, – хлопнул себя по коленям Вячеслав. – Квартиру обшарили и ничего не взяли... Значит, ребята просто зашли посмотреть, что у вас есть, Далила. Отдыхайте, на сегодня с вас достаточно. И не забывайте звонить.

Едва вошел в свой номер, затрезвонил мобильник, это был Линдер:

– Господин Алейников, я не дождался вашего звонка...

– Простите, сэр. У вашей дочери неприятности.

– Что за неприятности?

– Только не пугайтесь. На нее покушались четыре раза, она прячется вместе с другом от убийц. Мне помочь снять проблему?

– Разумеется.

Каково, а? Другой бы на месте Линдера и с его банковским счетом нанял бы военно-воздушные силы США и прилетел бы сам спасать дочь, как показывают в кино. Сомневается, что ли?

24

Вячеслав заснул под утро, во сне сюжеты крутились вокруг Далилы. Случалось, именно во сне подсознание подсказывало верный путь, да не в этот раз. Задача с одними неизвестными, ситуация практически патовая, когда нет хода. Проснулся к полудню, навестил Далилу с Игорем, и первый вопрос Вячеслава был:

– Дозвонились?

Расстроенная донельзя Далила только удрученно и отрицательно покачала головой, Игорь развел руками:

– Ни один телефон не отвечает. Мы звонили и Миле, и Серафиму, и Терезе. Звонили на мобильные и на домашние телефоны. Как вымерли. Это же ненормально, кто-то ведь должен поднять трубку?

– Спокойно, спокойно, – сказал Вячеслав, присаживаясь. – Это что, кофе? Не угостите меня?

– Запросто.

Они предусмотрительно захватили кофеварку с кружками, хотя в номере имелись чайный сервиз и миниатюрный электрический самовар, но откуда им было знать это? Хозяйничал Игорь, Далила, повесив нос, сидела в кресле. Вячеслав пил бурду и нахваливал, разряжая атмосферу:

– Типично русский напиток. У вашего отца в Бразилии я пил кофе... не идет ни в какое сравнение с этим напитком. Глоток сделаешь – все равно, что марихуаны покуришь, сердце так тарахтит – в самый раз к кардиологу обращаться...

– Не нравится мне это молчание, – проговорила Далила в минорной тональности.

– Без паники, – беспечно сказал Вячеслав. – Втроем они могли поехать на отдых, наверное, туда к ним невозможно дозвониться. – Далила закивала в знак согласия, но ее беспокойство не прошло. – У Милы есть друзья? Вы знаете их телефоны?

– Нет... – Она опустила голову, но тут же вскинула на него глаза. – Есть. Мой бывший зять. Я иногда с ним перезваниваюсь...

– Так звоните ему.

А она и без его указаний уже схватила трубку, вскоре лицо ее прояснилось, так как удалось дозвониться:

– Алик! Алик, здравствуй...

– Громкую связь включите, – подсказал Вячеслав.

– Нет в моем телефоне громкой связи, – бросила она ему. – Это я не тебе, Алик. Послушай, милый, у меня проблема, ты не поможешь?.. Спасибо, дорогой. Дело в том, что я не могу дозвониться к Миле, а мне очень надо... Я звонила зятю. И его матери звонила. Никто не берет трубку... Да? Виделся с ней? Недавно? И что Мила?

– Дайте мне трубку, – потребовал Вячеслав, встав.

– Алик, сейчас с тобой поговорит Вячеслав, это... В общем, этот человек помогает мне, расскажи...

Вячеслав выхватил трубку:

– Здравствуйте. Вы виделись с Милой, как она?.. Угу... Зачем?.. Так... Ясно. У меня к вам просьба: срочно разыщите Милу, или ее мужа, или его мать, узнайте, почему никто не берет трубку... Запишите мой номер... Да, лучше мне позвоните.

Продиктовав ряд цифр, Вячеслав отключился, вернул трубку хозяйке и призадумался. Далила таращилась на него во все глаза. Вячеслав улыбнулся:

– Алик все узнает. Далила, вы разрешите посмотреть вашу квартиру?

– Конечно. – Она достала ключи, протянула ему. – А зачем?

– Просто хочу осмотреть. А еще мечтаю увидеть вашего бывшего мужа. Помните: отсюда ни шагу, даже в коридор.

Роман Георгиевич каждого незнакомца воспринимал как врага, пришедшего по его душу, и неважно, что враг этот прилично одет, а рожа у него не бандитская. Он сразу напрягся, когда в его кабинет вошел неизвестный мужчина.

– Вы по какому поводу?

– Я хотел бы поговорить о тех людях, которым вы дали адрес Игоря...

Роман Георгиевич побагровел, глаза его налились... не кровью, нет, ужасом. Однако он, преодолевая ужас, шипя и рыча, выпалил скороговоркой:

– Опять, да? Опять угрожать пришли или сразу грохнете меня? Сколько можно! Я ведь ясно сказал: не знаю, где моя бывшая. Я искал ее, не нашел. Как сказать, где она, если не знаю? Далила мне не нужна, я ей тоже, мы развелись! Адрес Игоря получили? У него и спрашивайте. А меня оставьте в покое!

– Послушайте...

– Вон отсюда, – прохрипел Роман Георгиевич с ненавистью, будто Вячеслав его заклятый враг. – У меня под ногой сигнализация, я милицию вызову...

Эдак дядя дуба даст от страха и бешенства. К тому же все нужное он фактически уже выложил. Отношения к покушениям на Далилу он не имеет, тут она глубоко заблуждается. И он не знает тех, кто, видимо, его здорово припугнул.

Вячеслав пошел пешком и по дороге курил. После разговора с Аликом есть о чем поразмышлять. По его словам, Мила считает, что ее сына подменили, точнее – украли. Сюжет для романа. Алик сопровождал ее к дому женщины, у которой родился мертвый ребенок. Зачем она туда ходила? Почему Алик, муж в отставке, сопровождал Милу? Почему она так уверена, что ребенка подменили? Как сам Алик воспринимает ее заявление? Куча вопросов, а задать их при Далиле, которой и без того тошно, не решился.

Еще одна неясность: случайно на мать и дочь свалились несчастья или это продуманная атака на обеих? Исходя из случайности, можно сказать следующее: детей крадут, наверное, так и произошло. Но, возможно, это лишь предположение убитой горем матери. Исходя из атаки, подмена живого ребенка мертвым преследует какую-то цель, тогда это дело имеет прямое отношение к Далиле. Раз кому-то приспичило ее убить, то, возможно, Далилу обменяют на внука. Потому так упорно разыскивают ее местонахождение, то есть, связавшись с ней, скажут: придешь на стрелку, твоя дочь получит сына. И Далила пойдет. Второй вариант представляется куда более основательным.

Какие еще версии? Ребенка выкрали, чтобы получить выкуп. С Далилы брать нечего, но Серафим и Тереза вполне обеспеченные люди. В таком случае им не до разговоров по телефону при условии, что выкуп уже потребовали. Тогда покушения на Далилу не имеют отношения к похищению ребенка.

Следующая версия: все его умозаключения ошибочны, а существует совсем другая причина, о которой Вячеслав не догадывается. Такое тоже имеет право быть.

Домыслами Вячеслав не собирался делиться с Далилой, но поделился с Линдером.

– Значит, у меня есть внучка... Вячеслав, я надеюсь на вас, помогите Далиле с Милой.

– Постараюсь, сэр.

– А что, если Далиле и ее другу переехать в Москву? Я прилечу туда.

– Понимаю ваше нетерпение увидеться с дочерью, но она может понадобиться здесь. Ведь пока главный вопрос остается открытым: кто и почему преследует ее.

Попав в квартиру Далилы, Вячеслав сначала окинул ее взглядом, потом осмотрел шкафы, не притрагиваясь к вещам, запоминая, что где лежит. Остаток дня и вечер прошли в ожидании звонка Алика, Вячеслав несколько раз набирал его номер – глухо.

– Почему же не отвечает? – вслух произнес он.

– Алик? – догадалась Далила. – Вечером у него концерты, он ведь музыкант, как и Мила, поэтому не берет трубку.

– Так бы сразу и сказали, – буркнул он.

– Я же не знала, кому вы звоните. Скажите, только откровенно, вы точно исключаете Романа из заговора против меня?

– Исключаю, – вяло бросил он. – А вы больше ничего не вспомнили? Иногда маленькая деталь может навести на след.

– Мы все рассказали.

– Еще раз опишите подробно. Вы приехали от Милы, зашли в квартиру, что там увидели? Просто рассказывайте, на чем задерживался взгляд.

– Уф... – выдохнула Далила со стоном. Сколько можно вспоминать одно и то же? – В коридоре бардак был, но не такой, как в комнате, где все перевернули.

– Короче, – перехватил инициативу Игорь, – шкафы вывернули наизнанку, не тронули только стеклянный отсек с бокалами и рюмками.

– Что именно вы видели вывернутым, – теряя терпение, сказал Вячеслав. – Я не был там, вы должны стать моими глазами.

– Платяной шкаф из набора под названием «стенка», ящики. Из них вещи, белье, включая постельное, перекочевало на пол и на стулья. Секретер у окна был открытый, рядом с ним и на нем валялись документы, различные бумаги, ну, все, что хранят люди в секретерах. В тумбочке, на которой телевизор с видаком, тоже рылись, кассеты с фильмами валялись повсюду. В углу книжный шкаф, книги были на полу, фотографии рассыпаны. Про застекленный шкаф я говорил – его не тронули. Больше мебели в квартире нет. Ну, диван, кресла...

– И ничего не взяли, – не то спросил, не то констатировал Вячеслав.

– Абсолютно ничего, – подтвердила Далила. – Я и подумала на Романа...

– Романа отставили, – оборвал ее Вячеслав, откинулся на спинку кресла и закатил глаза к потолку. – Книги, книги, книги... Что в книжном шкафу искали? А ведь что-то искали, раз потрошили.

Раздался звонок. Это был Алик. Сообщил:

– Никого нет дома.

– Вы звонили или?.. – не договорил Вячеслав.

– И звонил, и приезжал домой. Стою у дома, окна темные. Завтра поеду в магазины, но адресов не знаю. Дайте-ка мне тещу.

Вячеслав передал Далиле трубку, она рассказала Алику, где находятся магазины. В заключение Алик сказал:

– Надеюсь, в первом же магазине мне повезет. Утром заскочу, может, они сейчас в гостях, вернутся поздно. Ждите до завтра.

– Погодите, Алик, – перехватил у Далилы трубку Вячеслав. – Позвоните и утром, и после посещения магазина. Обещаю оплатить наши переговоры...

– Да я вроде не нищий, – рассмеялся тот и отключился.

Поймав на себе отчаянно-просящий взгляд Далилы, Вячеслав понял, что она мучается от плохих предчувствий, ждет от него объяснений, почему его вдруг заинтересовало, где Мила. А сказать ей пока нечего... Далилу это успокоит? Отнюдь нет. Она, конечно, не удовлетворилась его молчанием.

– Там что-то случилось.

Вячеслав изобразил на лице улыбку и сказал:

– Ну, что там может случиться?

– Не притворяйтесь, – взбеленилась Далила, взлетела со своего места и заметалась по номеру. – Я кто угодно, только не идиотка. Вы же понимаете не хуже меня, что у Милы проблемы. Что вам сказал Алик? Не сейчас, а когда вы говорили с ним раньше. Признавайтесь.

– Полагаете, за две минуты диалога он мог наговорить страшилок про Милу? – Снисходительная улыбка Вячеслава привела Далилу в замешательство, обманула. – Кстати, насколько я помню, Алик не является мужем Милы, следовательно, не знает о ней ничего существенного.

– Тогда почему вы столько внимания уделяете моей дочери?

– Меня нанял ваш отец, чтобы я нашел его жену, а я нашел дочь и внучку. В мою задачу входит обеспечить вам безопасность и доставить ему в сохранности вас обеих. Я должен знать, где ваша дочь, чтобы привезти ее к деду, не так ли?

– Вы американец, не знаете, что у нас творится...

– Далила, тебя заносит, – проронил Игорь.

– Тебя послушать – меня всегда заносит, – парировала она.

– А тебя и заносит всегда, – усмехнулся Игорь.

Незначительная перепалка в накаленной атмосфере грозила перейти в ссору. Вячеслав попытался снять напряжение беззаботным тоном:

– Во-первых, я прожил в Америке всего пять лет, каждый год приезжал домой, Далила Николаевна, и знаю, что у вас, – подчеркнул, – творится. Во-вторых, я работал в милиции, поэтому взялся разобраться в вашем деле. Вы же хотите остаться живой? Хотите. Значит...

– Вы меня пугаете! – остановила его Далила. – Возможно, из благих намерений, но мне от этого не легче. Короче, мальчики, вы как хотите, а я должна ехать к дочери.

– Вы не дали мне договорить, – мягко упрекнул ее Вячеслав. – Конечно же, поедем. Но ведь надо знать, куда ехать, знать, где конкретно находится Мила. Вот я и выясняю.

Далила чувствовала, что он хитрит, а в чем – понять не могла.

Милу кололи, после чего она чувствовала себя отвратно. Голова была словно чужая, обстановка – враждебной. Тоша, уложив после укола новую подругу на койку, присела на корточки перед ней и тихо заговорила:

– Плохо, что тебя колят. После инъекций легко дурочкой стать в буквальном смысле слова. Таблетки хоть не глотаешь?

– Нет, – с трудом ворочала языком Мила.

– Меня завтра переведут. Я договорюсь и буду приходить к тебе.

– Сколько это продлится?

– Если будешь послушной овцой, выпустят через месяц. Наберись терпения. И еще запомни, хорошенько запомни: отходняк после уколов тяжелый, так и тянет разгромить здесь все. Сразу ложись, сцепи зубы, сожми кулаки и молчи. Или представляй, как ты выходишь отсюда, вспоминай самые лучшие дни. Поняла?

– Да... Мне бы позвонить...

– Наша главная садюга звонить не разрешает. Деньги есть? – Мила лишь глазами сделала знак, мол, нет денег. – Ну а что-нибудь ценное?.. – Никакого движения даже глазами. – Понятно. Тогда не знаю, чем тебе помочь. А кому звонить собралась?

– Кому-нибудь...

– Сначала реши, кому звонить, потом придумаем, как это сделать. Ну, все, лежи. Если что, я рядом.

– Спасибо тебе...

– Мне тоже помогали, а то бы я... Теперь мечтаю выйти отсюда, у меня все будет по-другому.

Тоша улеглась на кровать, затихла. Спать здесь Мила не могла – страшно до того, что сон не шел, забывалась только к середине ночи, да и то ненадолго. В палате постоянно слышались вороватые шорохи, нетипичные в обычной жизни звуки, а то внезапно раздавались дикие крики. Мила запомнила совет Тоши: отвлекайся. Музыка – вот что спасет ее от сумасшествия, надо играть и слышать. Мила представила арфу, струны. На ее арфе красные и синие струны, по которым ориентируется арфистка, потеряли окраску, слились с остальными, но Мила настолько хорошо знает арфу, что пальцы безошибочно попадают на нужные струны.

Итак, сейчас она начнет сольный концерт. Настройка... Ключ подтягивает струны, пальцы берут аккорды... Кто-то стонет. Нет, это идет фильм в соседнем зале, Миле он не помешает. Она поправляет концертное платье, садится на стул, ноги ставит на педали... Что она будет играть? Глюка? Нет. Генделя. И без аккомпанемента. Арфа и Мила одни на сцене. Свет. Пальцы нежно тронули струны, полилась дивная музыка, давая силы...

Алик вошел в магазин и застыл на пороге. Ништяк. Классно устроились торгаши. Пол под мрамор, зеркала и... шмотки, шмотки, шмотки. Проходя мимо стоек, вскользь глянул на цены – круто. Круто, но колер... для профессиональных шлюх, чтоб клиентов привлекать светофорами.

– Вам помочь? – встала на пути девушка.

Алик окинул ее с ног до головы: ничего, одевается не в этом магазине. Зная, какая у него обаятельная улыбка, он продемонстрировал ее:

– Могу я увидеть Чибиса?

– Он уехал, будет послезавтра.

– А куда уехал? – разочаровался Алик.

– Не сказал. Что-нибудь передать?

– Да нет, нет. Я зайду сам.

Выйдя из магазина, он позвонил Вячеславу...

– Алик, сейчас рядом нет Далилы Николаевны. – Вячеслав был у себя в номере. – Не могли бы вы подробней рассказать о Миле?

– А почему при теще не расспрашивали?

Что ж, вполне закономерный вопрос, и на него следует ответить максимально честно, но и обойти острые углы:

– Дело в том, что с Далилой Николаевной происходят странные вещи, ее кто-то преследует. Поэтому я хочу знать, не случалось ли странностей с Милой?

– Вроде бы нет, – ответил Алик неуверенно.

– А почему вы ее сопровождали к женщине... как ее?

– К Кларе? А, я случайно встретил Милку на мосту, когда на нее напал тип и хотел сбросить на рельсы...

– Что, что, что? Сбросить?

– Ну да. Милка подумала, что он хотел ее изнасиловать, сопротивлялась, кричала, он разозлился и решил ее скинуть с моста. А тут я иду. Даже не узнал Милку, но футляром насильника огрел пару раз. Понимаете теперь, почему она боялась идти в этот район и просила проводить ее?

Вячеслав знал: лишних вопросов не бывает. Расспрашивать надо обо всем, о погоде-гололеде, о времени суток, о настроении. Чем больше вроде бы незначительных деталей, тем четче картина.

– Что было бы с Милой, упади она с моста?

– Да разбилась бы к чертовой матери. К тому же по рельсам поезда ходят.

– Когда это случилось?

– Еще в феврале. Поздно вечером.

– Зачем Миле Клара?

– Расспрашивала о ребенке... Зачем – я так и не понял.

– Еще вопрос. Почему Мила считает, будто ее сына подменили?

– Она говорила, что мертвый ребенок, которого видела, не ее...

– Но почему, почему? – с нотками нетерпения спросил Вячеслав.

– Он был маленьким, а у Милки родился крупный, пять сто. Она собиралась найти его, как – не представляю, больше я с ней не виделся. Вот и все.

Переговорив, Вячеслав не спешил навестить Далилу, он думал, сопоставлял. Если бы глыба льда попала по голове Далилы, это был бы несчастный случай – Игорь прав. Если бы ее задавила машина, это тоже походило бы на несчастный случай. Если бы Мила упала с моста – это тоже можно было бы списать на несчастный случай или... суицид. Выходит, нападение на мосту не случайное, за уничтожение матери и дочери кто-то взялся всерьез, несмотря на то что живут они в разных городах. Значит, Мила находится в такой же опасности, как и Далила. Надо ехать туда.

Он пришел к Далиле, доложил:

– Звонил Алик, Серафим предупредил работников магазина, что уедет на несколько дней. Ну вот видите, Далила, они уехали втроем, полагаю, отдохнуть. Да, чуть не забыл! Серафим будет послезавтра.

– Алик так и сказал: уехали отдыхать? – уточнила она.

– Это мое предположение. А куда еще могли деться втроем? – Вячеслав бесконечно улыбался, как клоун. – У меня есть предложение. Я поеду к Миле и привезу ее, после чего все поедем в Москву, куда прилетит мистер Линдер. Кстати, хотите поговорить с отцом?

– Нет, – мрачно произнесла Далила, находясь в своих мыслях.

– Почему? – поднял брови Вячеслав.

– Не знаю, как его называть. – Далила отвечала, а из задумчивости не вышла. – Мне не верится, что мой отец нашелся... Послушайте, Вячеслав, я поеду с вами. Не спорьте, не спорьте! Будет так, как я сказала.

– Это неразумно... – попробовал он вразумить ее.

– Я всю жизнь жила разумно, – повысила она голос и поднялась, подошла к шкафу, достала баул. – Хватит. Теперь буду поступать неразумно. Хочу на месте убедиться, что с Милой все в порядке. Как мы поедем? Поездом?

– Я предлагаю на моей машине, – сказал Игорь.

– Вы-то, Игорь! – вышел из себя Вячеслав. – Вы-то почему соглашаетесь с безрассудным поступком Далилы? Вам нельзя выходить...

– А спорить с ней – дороже обойдется. – Игорь помогал укладывать вещи. – Нас двое, я имею в виду мужчин, мы сумеем защититься.

– Я тоже могу постоять за себя, – тут же вставила она.

Вячеслав сунул руки в карманы, заходил, чтоб успокоиться. С ним они собрались! Камнем повиснут на шее, он ничего не сможет делать. А вдруг убийцы только и ждут, когда эта парочка объявится у Милы? И как им объяснить это? Хоть и кипел, а заговорил Вячеслав ровно:

– Мне даже неудобно напоминать вам, что вы взрослые люди. Вас ищут, Далила, а вы, кажется, забыли об этом. И вас, Игорь, ищут.

– Тем более нам лучше уехать отсюда, – высказалась она. – Не ровен час – проверят гостиницу...

– И уйдут не солоно хлебавши, – перебил он. – Я взял два номера на свое имя. Гостинице все равно, кто платит, особенно за люксы.

– Вячеслав, – нахмурилась она, – все равно я поеду.

– А не боитесь, что вас ждут у Милы? – Это последний аргумент.

– Ждут?! – вытаращилась Далила, не веря, хихикнула. – Кому там ждать меня? Нет, вы пугаете... А давайте купим пистолет? С ним не так страшно.

Вячеслав хмыкнул, осуждающе взглянул на Игоря, ибо тот его не поддержал, и махнул рукой: пусть будет, как будет.

– Но у меня есть условия, – предупредил.

– Какие? – хором спросили Игорь и Далила.

– Поедем завтра – раз. Два: я требую беспрекословного подчинения. – И выразительно, в упор посмотрел на Далилу, которая покорным характером ну никак не отличалась. – Иначе я не поеду.

– Клянусь, – шутливо поднял руку Игорь, затем толкнул локтем в бок Далилу, дескать, клянись и ты.

– Вот зря вы это, Вячеслав... нагнетаете, – растерянно заморгала она глазами. – Я бы могла понять ваше идиотское требование, если б мы остались здесь...

– Повторяю, – неумолимо произнес Вячеслав. – Беспрекословное подчинение и ваше обещание.

– Далила, – второй раз толкнул ее Игорь. – Вспомни поезд. Ты не ожидала, что тебя по дороге...

– Да, – подействовало на нее воспоминание, – буду.

– Отлично, – сказал Вячеслав. – Где достать ствол?

– У ментов, – ответил Игорь.

– У кого? – недоверчиво прищурился Вячеслав.

– У ментов, – повторил Игорь. – Есть знакомый, загонит нам... два ствола. Вдруг пригодятся?

– Звоните знакомому, – вздохнул он.

25

Прогулка в дурдоме – это еще один дурдом. Из смотровой палаты скопом двадцать пять – а именно столько в ней содержалось психопаток – не выпускали. Выводили по пять-семь человек строем, шаг влево, шаг вправо – назад, в палату. За выводком следила санитарка – фантастических размеров женщина что вверх, что вширь. Ей и прозвище дали – Сенокосилка, что означало: под ее руку лучше не попадаться. Собственно, другая женщина с такой кошмарной работой не справилась бы. Вчера разбушевалась одна (фильмы ужасов просто отдыхают), так две санитарки не могли ее скрутить, позвали Сенокосилку, которая пашет на две ставки днем и ночью в дурдоме, как дома. Сенокосилка одна справилась с буйной больной, практически вынесла ее из палаты в отдельные покои.

– Лапочки! – Вошла Сенокосилка и указала сарделькообразным пальцем на следующих, указала выборочно, кто ей больше нравился. – Ты... Ты...

В милость попали и Тоша с Милой. Для прогулок выдавалась спецодежда, одеваясь, Тоша тихонько захихикала:

– Наверное, барахло от жмуриков осталось. Ой, чует мое сердце, после этого ада придется лечиться от грибковых заболеваний.

– А почему нашу одежду не дают? – шепотом спросила Мила.

– Наша придурковатая врачиха, садистка чертова, унижать любит...

– Разговорчики! – гаркнула Сенокосилка.

Мила задыхалась в палате, и первое, что сделала, попав в загон для прогулок, глубоко вдыхала свежий весенний воздух. Тоша потащила ее к ограждению из металлической сетки с мелкими ячейками, где поменьше женщин, которых выпустили из разных палат. Она сладко потянулась, подняв руки вверх и хрустнув косточками, а Мила поежилась:

– Слушай, здесь забыли о правах человека...

– О! Началось. Ты это брось, о правах думать. Да и не люди мы здесь, а психи. Утешай себя мыслью, что не везде так, как в этом дурдоме, нам просто не повезло. Милка... – перешла она на шепот и огляделась. Неподалеку пританцовывала женщина, из-под хламиды которой выглядывал пеньюар. Тоша ее отогнала: – Иди отсюда! Я сказала: пошла вон!

– Что ты хотела сказать? – заговорила шепотом и Мила.

– Я придумала, как тебе позвонить.

– Как? Как? – загорелись глаза Милы.

– Иди к нашей главной психопатке и просись убрать у нее в кабинете. Говори: мне работать хочется. Полы вымой. Главное – честные глаза и преданный тон. Ничего, согнешь спину, не переломишься, а она трудотерапию считает основой для выздоровления. И чем чернее труд, тем лучше результат, поняла? Пока мы в «смотровой», не работаем, – мы тяжелобольные. А как переведут в нормальные условия, заставят пахать: бусы на ниточку нанизывать, варежки вязать. Дисциплина там жуткая, пописать не сходишь, когда захочешь.

– А ты говорила – относительная свобода.

– Это после работы. Даже танцы устраивают, кино разрешают смотреть. Так вот, когда будешь убирать, обязательно получится, что в какой-то момент в кабинете не будет врачей, ты и позвонишь. Это единственная возможность.

– Спасибо, – сжала ей руки Мила.

После прогулки она подошла к Сенокосилке:

– Извините, можно мне поговорить с главврачом?

– А чего надо-то? – покосилась на нее та.

– Ну... – замялась Мила. – Посоветоваться.

Сенокосилка подумала, неожиданно кивнула Миле, мол, иди за мной, и зычно гаркнула:

– Шура! Последи за лапочками. – В кабинет к врачихе втолкнула Милу, не рискуя оставить ее в коридоре. – Эта вот хочет посоветоваться с вами.

Врачиха кивнула, разрешая больной остаться, Сенокосилка ушла.

– Мне... – начала Мила несмело, так как врачиха буравила ее глазами, – мне бы поработать. Я не привыкла без дела... Можно я у вас уберу... полы вымою... и в коридоре...

– Техничка убирала, – не переставая буравить ее безучастными глазами, сказала «главная психопатка».

– А я еще уберу. Будет чисто. Я же не прошу за работу плату, это мне нужно. Хочу полы мыть.

– Слово «хочу» в вашем лексиконе не должно присутствовать.

– Простите, я не знала...

– Но, учитывая ваше примерное поведение, я пойду вам навстречу. Уберете коридор вечером. И туалет.

– Спасибо, – искренно улыбнулась Мила.

Туалет так туалет, от этого еще никто не умирал, как-нибудь и она не умрет.

Разумеется, Серафим знал Алика, но только визуально, бывшего мужа жены не слишком-то дружелюбно встретил:

– Что вам... Алик, нужно?

– М-да, – тот улыбнулся. – Мне поручили узнать, что с Милой.

– Кто, простите, поручил?

– Ее мать. Она волнуется, почему Мила не отвечает на звонки.

– Мила не может ответить, она забыла мобильный телефон дома. Я сам позвоню теще.

– Все же где Мила? – потребовал ответа Алик.

– Я не обязан перед вами отчитываться.

Алик выпятил нижнюю губу, пожал плечами, так сказать, дал понять: ну и хрен с тобой. Попрощавшись, он вышел из магазина, направился к остановке, но тут зазвонил мобильник:

– Вячеслав? Я уже виделся с мужем Милы...

– Извините, что перебиваю, у вас есть время?

– В смысле?

– Мы в городе, не могли бы вы зайти в гостиницу «Восток»?

– Не проблема. Номер какой?..

Через сорок минут Алик, войдя в номер, распахнул объятия:

– Тещенька! Ненаглядная! Каким ветром?

– Ух, шалун, – погрозила ему пальцем Далила, обняла, расцеловала. – Дай, посмотрю на тебя, давно ведь не видела. Лучше стал.

– Это потому, что не живу с твоей дочерью в замкнутом пространстве на одних квадратных метрах, пилить меня некому. Нет, как ты здесь очутилась, да еще в гостинице? С зятем поцапалась?

На легкомысленный тон Алика Далила не обижалась, при всем при том он никогда не переходил границы, хотя и пользовался местоимением «ты». В отличие от сухой серьезности дочери, державшей ее на расстоянии, Алик именно легкостью в общении располагал к дружеским отношениям и забавлял. Когда Мила развелась с ним, Далила не одобрила этот шаг, но переубеждать не стала, мол, притретесь, сама не притерлась к Роману за столько лет. Мила нашла себе мужа под стать, оба со всеми одинаково серьезны, а друг с другом сюсюкают, отчего Далилу тошнило. Она представила Алику:

– Это Игорь, мой друг. Это Вячеслав, из США.

– Ух ты, блин, – сыграл удивление Алик. – Откуль, тещенька, американца выписала?

– Господа, шутки-прибаутки потом, – произнес Вячеслав. – Алик, что вам сказал Серафим?

– Трубу Мила забыла дома, значит, уехала, – сообщил он Далиле. – Отчитываться, куда она уехала, передо мной твой новый зять не стал, но обещал позвонить тебе.

– Ой, а я места себе не находила, – всплеснула она руками. – Сегодня же навещу зятя и услышу из первых уст...

– Вы не навестите зятя, – остудил Далилу Вячеслав, глядя на нее. – Во всяком случае, пару дней, начиная с завтрашнего.

Едва в ее лице мелькнул протест, Игорь упредил выплеск:

– Ты обещала.

– Помню! – огрызнулась она. – Но почему?

С неудовольствием Вячеслав подумал: а ведь она все равно будет вмешиваться в расследование, как бы ее от этого ни отстраняли. Получается, что единственный способ обезвредить Далилу – немного ввести ее в курс дела.

– Я должен удостовериться, что вашего зятя не пасут. Вас искали, не нашли, поэтому могут поджидать здесь. Если следовать их логике, то почему ваша дочь и зять не могут вас спрятать и навещать? Для того чтобы вас найти, достаточно выследить того же Серафима, правильно?

– Тещенька, что происходит? – осведомился Алик. – Кто тебя искал? Зачем?

– Чтоб убить, – проговорила она, отмахнувшись от бывшего зятя. – Хорошо, Вячеслав, я никуда не выйду.

– Убить?! Тебя?! – не поверил Алик. – За что?

– Вот и нам хотелось бы знать – за что, – вздохнул Вячеслав. – Алик, мне нужна ваша помощь. Не могли бы вы показать мне Серафима? К тому же вы хорошо знаете город, транспорт у нас есть, Игорь поведет машину...

– А Игорю не опасно ездить? – беспокойно заерзала Далила.

– Меня вряд ли ждут здесь, – подал голос немногословный (по мнению Вячеслава) Игорь. – Ты исчезла давно, я недавно. Закутаюсь в шарф, меня не узнают за рулем. Из машины выходить не буду.

Зазвонил мобильник, Далила его схватила и жестом показала: тихо. Вячеслав купил и ей сотовый с громкой связью, она включила ее:

– Твоя теща слушает.

– Здравствуйте. Мила в санатории, сами понимаете, ей нужно в себя прийти. Трубу забыла...

– А ты почему не отвечал на мои звонки?

– Я уезжал по делам, не кинул денег на счет...

– Хорошо, а Тереза почему не брала трубку?

– Мама уехала за товаром, мне она тоже не звонит, оттуда очень дорого. Думаю, поэтому же не отвечает вам. А вы где, Далила Николаевна?

– Я... – И глазами спросила Вячеслава: где я? Он пожал свои ладони и потряс ими. – У... у друзей... отдыхаю. Думаю, скоро приеду к вам.

– Обязательно позвоните, чтоб мы никуда не уехали.

– Позвоню. До свидания. – Она положила телефон на стол. – Уф, ребята, устала я от всего этого.

Алик будто попал в паноптикум, где экспонаты хоть и живые, тем не менее производят сильное эмоциональное впечатление. Он водил непонимающими глазами, не считая себя вправе встревать с расспросами.

– Поехали, – кинул клич Вячеслав, идя к выходу.

Алик встал, с растерянным видом поплелся за ним и Игорем. В машине он не выдержал, его снедало не просто любопытство, хотелось ясности:

– Прошу прощения, но, может, вы объясните, в чем дело? Тещу действительно... да?..

– Да, – включая зажигание, сказал Игорь. – Ее четыре раза пытались убить, теперь разыскивают с той же целью. Даже меня пытали, Вячеслав выручил.

– Ну и ну! – обалдел Алик. – Нет, поверить в это... ха! А что милиция?

– Мы не обращались, на то есть причина.

– Зря, мне кажется. Игорь, теперь налево и прямо. Еще вопрос: вы здесь ищете убийц?

Скепсис, прозвучавший в вопросе, заставил вступить в диалог Вячеслава:

– Чтобы найти убийц, надо знать их мотивы. Мы пока их не знаем. А сюда я приехал из-за Милы, теперь могу прямо говорить. Но Далиле Николаевне об этом знать не нужно. Меня озадачили два факта. Утверждение Милы, что ее ребенка подменили, и нападение на нее...

– Нападение? – удивился Игорь. – На Милу?

– Да это же случайность, – возразил Алик. – В нашем районе и не такое бывает, а Милка туда одна поперлась, да еще в дорогой шубе и вечером...

– Не скажите, Алик, – на возражение ответил возражением Вячеслав. – С матерью творятся непонятные вещи, с дочерью тоже... Не странно ли? Вы говорили, Алик, Милу пытался сбросить с моста мужчина.

– Да, так, – подтвердил тот. – Он перебросил ее за перила, но она крепко держалась и кричала, а тут и я подоспел.

– Хочу уточнить: какой он был комплекции?

– Здоровый, гад. Рост, как у меня, но в плечах, как говорили наши предки, косая сажень.

– Как думаете, почему он не оглушил Милу? Сбросить с моста бессознательное тело проще, быстрее, а шума меньше.

– Да я вообще об этом не думал.

– А я думал. Если бы он хотел изнасиловать Милу, то февраль и мост – не самые подходящие время и место. Во-первых, холодно, во-вторых, по мосту ходят люди...

– Насилуют и в лифтах, – снова возразил Алик.

– В закрытом пространстве, – поднял указательный палец Вячеслав. – Там только кнопки успевай нажимать. Дальше. Если б он хотел снять с Милы шубу и украшения, забрать деньги, то самый верный способ все забрать – с бессознательного тела, заодно изнасиловать, раз он не боится простудить мужское достоинство. Вместо этого он сбрасывал Милу с моста, не причиняя ей телесных повреждений. Как думаете, почему?

Алик пожал плечами, предположение высказал Игорь:

– Чтоб ее смерть выглядела случайной?

– Или самоубийством. Поэтому он не бил ее. Ведь, чтобы вырубить человека, ударить надо сильно, а экспертиза установит происхождение повреждений на теле. Отсюда я допускаю, что у Милы украли ребенка.

– А зачем? – вытаращился Алик.

– Далилу пытались убить еще до рождения внука, а она все жива. Возможно, ребенок – это способ вытащить бабушку из убежища путем шантажа, поэтому его украли. Я пока так полагаю.

– Почему до сих пор не шантажировали? – не кончались вопросы у Алика.

– Она затаилась, никому не отвечала на звонки, а чтобы шантажировать, надо с ней связаться.

– Ну а «самоубийство» дочери для чего?

– Наверное, это тоже неплохой способ выманить мать на похороны.

– Я шизею. – Алик приложил ладонь к щеке и качал головой, так и не поверив до конца. – Кому помешала тещенька? Вячеслав, а вы кто? Шурупите неплохо, мне б в голову не пришло: самоубийство, похищение...

– Считайте меня частным детективом.

– И вы прилетели из-за океана, чтобы докопаться до сути?

– Хм, – усмехнулся Вячеслав. – Прилетел я по другому поводу, а пришлось заняться Далилой.

Игорь припарковался в начале переулка. Магазин Серафима на противоположной стороне был виден хорошо, единственная загвоздка – там ли муж Милы.

– Давайте я схожу? – предложил Алик.

– Под каким соусом? – спросил Вячеслав. – Вы уже были у него сегодня.

– Во-первых, можно на «ты». Во-вторых, необязательно с ним видеться. Когда я зайду и подойду к продавщице, позвони мне.

Он перешел дорогу, вошел. Вечерело, поэтому в магазине все сверкало от электрического света. Алик подошел к продавщице, Вячеслав нажал на мобильнике вызов. Алик поднес трубку к уху, сказал: «Да, я уже здесь, иду», тут же вышел.

– Порядок, он на месте, – доложил, забираясь в салон. – Видите, соус прост. Я спросил, где шеф, она ответила, а меня вдруг срочно вызвали. Девочка не заострила внимания на мне, значит, не поставит в известность шефа, что им интересовались. Кстати! Почему от Серафима скрываетесь?

– Я уже говорил, – произнес Вячеслав, глядя на магазин. – Хочу убедиться, что его не пасут.

– Вон он, выходит! – воскликнул Алик. Серафим свернул за угол. – А, черт, там наверняка его машина. Игорь, езжай, проедешь мимо него, потом остановишься.

– Он мою машину знает, – сказал тот, трогаясь с места.

– А ты промчись быстро, – посоветовал Алик.

Но когда проехали мимо Серафима, не смогли ни приостановиться, ни развернуться. Весь длинный переулок был заставлен автомобилями. Пока доехали до поворота и вернулись назад, Серафима уже не было. Отвезли Алика к филармонии, договорившись с утра встретиться и пасти Серафима от его дома, после чего вернулись в гостиницу.

Мила трудилась на благо дурдома, вылизывая шваброй все закоулки, куда не ступала нога человеческая. И плевать на музыкальные пальчики, которым противопоказаны ледяная вода и тряпка, – слишком велика цель. Тоша изредка забегала к ней, режим у нее чуточку свободней, она приспособилась и к трудотерапии, выкраивая время, чтобы навестить подругу. Но порадовать Тошу было нечем. Милу не допускали до кабинетов, не получалось и зайти в один из них, вечно в коридоре кто-то маячил. Первый день цербером над ней стояла Сенокосилка, указывая пальцами-сардельками, где следует вымыть, а то и перемыть. Поскольку Мила, стиснув зубы, проявила рабскую покорность, она доверила на второй день присматривать за ней техничке. А той до фонаря, насколько добросовестно вылизывает Мила туалет и коридор:

– Ты тут сама справишься, а я в кабинетах приберусь, а?

– Конечно, конечно, – закивала Мила.

Как-то Тоша, забежав в туалет и затянувшись сигаретой, половину которой она выкурила утром, а половину курила сейчас, посоветовала:

– Через денек предложи бабке: вы отдохните, а вместо вас я уберусь. Поняла? Сильно не настаивай, а то они тут все с маниакальными наклонностями, черт-те в чем подозревают нас. Покурить хочешь? На две затяжки осталось.

– Я ж не курю.

– И я, когда выйду отсюда, курить брошу, это железно. Здесь не получится. Плохо, если у тебя есть зависимость, в таком дерьмовом положении она все нутро выжигает. А ты волевая, Милка.

– С чего ты взяла?

– Мне лучше сдохнуть, чем голыми руками отмывать стены от говна, которым придурки их мажут. Тьфу!

– А где ты работаешь?

– Работала! – уточнила Тоша. – После психушки меня попрут из школы, где я трудилась логопедом. Ой, лишь бы выйти отсюда с целыми мозгами, остальное не страшно. Могу на хлебе и воде посидеть до новой работы... Слушай, Мила, знаешь, о чем я подумала?

– О чем? – заинтересовалась та, Тошины советы ценнее золота.

– Не звони на мобилы и по межгороду, только на городской телефон.

– Почему?

– Сама подумай. Психушке-то придется платить, а в платежке указываются номера, на какие сделаны звонки. Выяснить, кому звонили и кто, несложно, а тебя потом не выпустят полгода. И выйдешь отсюда идиоткой, если выйдешь...

– Но это же всего лишь звонок... – растерялась Мила.

– Не наблюдательная ты, хоть и волевая. Здесь главный принцип – дисциплина, ни на йоту нельзя ее нарушить. То, что ты хочешь сделать, – проступок, думаю, его расценят как тяжкое преступление, свидетельствующее об изворотливости больной. Не смотри на меня, будто королеву дураков видишь, я знаю, что говорю. Бывает, ни бэ ни мэ – конченая идиотка, а на такие ухищрения идет – здоровому человеку не приснится.

– Что же делать?

– Кому собралась звонить?

– Матери. Она приедет и весь этот ад разнесет, а меня вытащит отсюда.

– Позвони друзьям, чтоб те позвонили матери. Все, я побежала. А ты думай.

Вот и задумалась Мила: звонить-то некому. На Серафима злилась, на свекровь тоже, подруги... Не надо было счастьем своим упиваться, упилась до дурдома. А каждый день здесь за год идет. Ложась в вонючую кровать, Мила в своем воображении давала концерты многочисленным зрителям, стала засыпать раньше, уже мало реагируя на вопли и стоны.

Наступил момент, когда она робко предложила уборщице:

– Хотите, вместо вас уберу в кабинетах?

– Да ты и так за меня шваброй махаешь, – смутилась пожилая женщина. – Я ж вижу, тряпка не по тебе, умаялась.

– За работой время летит, а не ползет. Вам тоже нелегко спину гнуть.

– Не говори. И возраст, и радикулит проклятый, и суставы... Хорошая ты девка, Мила. Ладно, прибирайся, а я в процедурный пойду.

Мила вошла и замерла. Вот он – телефон. Только бы никто не вошел, только бы взяли трубку... Она приблизилась к столу на цыпочках, как воровка. Сняла трубку и быстро нажала на клавиши. Звонила на вахту филармонии, трубку сняла вахтерша, голос ее Мила узнала и затараторила:

– Это Мила Чибис. Прошу вас, скажите Алику, чтоб каждый день ждал моего звонка с четырех дня до...

– Мила, ты? – воскликнула вахтерша. – Так Алик вот, как раз идет...

– Дайте ему трубку! – закричала она, слыша переговоры Алика с вахтершей.

– Милка, это я, – сказал Алик. – Как отдыхаешь? Тебя...

– Алик, я сижу в психушке. Помоги мне, сообщи...

Дверь распахнулась, на пороге стояла врачиха с глазами-буравчиками.

– Я... позвонить... – залепетала Мила, от прилива крови к голове зашумело в ушах, она не слышала, что говорил Алик. – Предупредить, чтоб не волновались, у меня все хорошо...

26

Вместо обещанных двух дней Вячеслав не выпускал из виду Серафима целых четыре. Далила не спорила, не ныла, в чем, наверное, не последнюю роль сыграл Игорь. Наконец Вячеслав успокоился: за Серафимом не следят. И разрешил Далиле увидеться с зятем, выяснить, в каком санатории находится Мила, чтобы поехать к ней. Далила собиралась на встречу, как вдруг влетел Вячеслав:

– Не звонили зятю?

– Нет пока...

– Свидание отменяется. Игорь, идемте ко мне...

– Подождите, Вячеслав! – остановила его она. – В чем дело? Что случилось? – Тот молчал, как партизан, в сердцах Далила швырнула сумку на диван. – В конце концов, я имею право знать!

– Что вы хотите знать? – бесстрастным тоном спросил он.

– Вы скрываете от меня... Думаете, не вижу! Я понимаю, вы нам помогаете, вы очень хороший человек, я должна быть благодарна...

– Мне платит мистер Линдер, я выполняю работу, – сказал он, чтобы прекратить всяческое давление на его совесть. – И чтобы моя работа – а это обеспечение вашей безопасности – завершилась удачно, вы должны слушаться.

– Но поймите, я не могу сидеть в неведении. Вячеслав, прошу вас, скажите, что случилось?

– Вы меня доконаете, Далила Николаевна, – произнес он с большим чувством. – Но попробуйте только вмешиваться...

– Ни, ни, ни! – Это было почти клятвой.

– Алик сообщил, что Мила в психушке. Она ему звонила и хотела о чем-то попросить, но что-то ей помешало. Вы довольны? – желчно спросил он.

– Мила же в санато... – растерянно проговорила Далила.

– А где Алик? – разволновался Игорь.

– У него выездной концерт, обещал подъехать в семь.

Далила совершенно растерялась, не находила слов и едва не упала в обморок. Однако приземлилась на подлокотник кресла, уставилась в пол, в ее понимании психушка – это нечто из ряда вон, а Мила в психушке – нонсенс. Но за считаные секунды ее лицо приобрело свирепое выражение, она скрестила на груди руки, подняла на Вячеслава глаза:

– Выходит, Серафим солгал? Что будем делать?

– Вы будете сидеть в номере. – Вячеслав не удержался от менторского тона. – А мне пора познакомиться с вашим зятем.

– Надо вытащить Милу, ей там не место, – категорично заявила Далила, словно все немедленно должны мчаться в психбольницу.

– Мы ничего не знаем, – сказал Вячеслав. – К тому же из психбольницы не так просто вытащить человека. Надеюсь, Серафим даст объяснения, а пока подождем Алика.

Однако Алик подробностей не принес, кроме того, что слышал, как Мила перед кем-то оправдывалась, потом были гудки.

– Где находится психбольница? – спросил Вячеслав, так как Далила долдонила без конца: «Милку надо вытащить оттуда».

– В области всего два дурдома, – начал объяснять Алик. – Думаю, ее поместили в тот, что поближе, а это от города... примерно сорок километров. Нас туда приглашали с концертом. Сплошная жуть.

– Когда вы виделись с Милой, она вела себя неадекватно? – задал еще один вопрос Вячеслав.

– Мы с ней немного повздорили... – припомнил Алик. – В общем, как всегда... Но в таком случае и меня пора туда же поместить.

– Значит, нет? – уточнил Игорь, он любит полную ясность.

– Нет, – Алик пожал плечами, будто сомневался. – Может, она после... Хотя по телефону голос был нормальным, только говорила быстро. Я сначала подумал, это шутка, потом услышал ее оправдания... Нет, это не шутка.

– Поехали, – пошел к выходу Вячеслав.

Серафим немало удивился появлению Игоря и какого-то незнакомца, впустил в квартиру, поинтересовался:

– А теща не с вами?

– Нет, – ответил Вячеслав. – Она гостит у подруги. Меня зовут Вячеслав.

– Очень приятно. Выпьете что-нибудь? Садитесь, садитесь...

Расположились за низким столиком на колесиках, который Серафим подкатил ближе, потом достал водку, рюмки. До питья дело не дошло, Вячеслав перешел к главному:

– Скажите, Серафим, где Мила?

– В санатории...

– ...который называется психбольницей? – закончил Вячеслав.

Серафим нахмурился, опустил голову:

– Откуда вы знаете?

– Мила сообщила. Почему вы солгали теще?

– А что мне было говорить? – вдруг завелся он, покраснел от негодования или возмущения. – У нас тут такое творилось...

– Что же именно?

– Кошмар! – И Серафим как-то разом потух, стало видно, что рассказывать ему тяжело. – Мила совсем рехнулась. Она искала ребенка, бегала по адресам женщин, которые рожали одновременно с ней, заглядывала во все коляски. Это нормально? Подралась с незнакомой девицей в туалете ресторана, еле оттащили ее. Это нормально? Набросилась на мужика прямо на улице, кричала, будто он ее преследует, собрала народ и стреляла в него из детского водяного пистолета! На проспекте! Детский пистолет в руке взрослой женщины – это нормально? Мне пришлось вытаскивать ее из милиции, как дворовую хулиганку. Когда приехали врачи, она заперлась в спальне и не пускала их. Я не дал забрать в больницу Милу в первый раз, но во второй... извините! И вы хотите, чтоб все это узнала теща?

Какой прок ему лгать? По словам Далилы, он любит жену, оба хотели ребенка, потеряли его, а тут еще с женой приключения. Короче, мужик попал в капкан, только Вячеслава не покидала мысль, что этот капкан кто-то ловко смастерил.

– Вы, Серафим, не думали, что Мила не напрасно так ведет себя? – спросил он после паузы.

– Если я скажу вам так, как думаю, вы решите, что мне пора предоставить койку рядом с женой.

– В дурдоме мужчины и женщины содержатся отдельно, – позволил себе заметить Игорь.

– Мне не до шуток, – сказал Серафим. – У нас все было хорошо, слишком хорошо, и вдруг... Я сам как ненормальный занялся поискали сына. Если Мила права, то только он наладит нашу жизнь.

– Вы знаете, что на Милу напали?

– Напали? – переспросил Серафим, недоверчиво глядя на Вячеслава, но вспомнил: – А, да... В подворотне. Я запретил Миле задерживаться до темноты... Надо было вообще запретить ей всяческие поиски.

– Напали на нее не в подворотне, а на мосту. Значит, Мила сказала вам неправду. А как лично вы, Серафим, вели поиски ребенка?

– Нашел у Милы листы с адресами женщин, ходил, смотрел... В коляски не заглядывал, неловко. Мы написали заявление в милицию, моя мать накатала жалобу на роддом. А вы, простите, кто? – опомнился Серафим. – Почему вас интересует моя жена?

– У Далилы Николаевны возникли неприятности, я помогаю ей разобраться в них. Считайте меня другом вашей тещи и частным детективом.

Излагать подробности – лишнее. Давнишняя профессия наложила свой отпечаток – предположения, подозрения, мысли Вячеслав хранил внутри себя. Да и зачем попусту тратить красноречие, если в арсенале одни иксы?

Вдруг Серафим поднял глаза на него и с жаром спросил:

– Как вы думаете, вдруг ребенка на самом деле подменили, а Милу преследовали какие-то люди? Какова их цель? Выкуп хотят получить?

– А вы готовы заплатить? – скептически спросил Вячеслав.

– Я не богач, но у меня квартира, машина... Это все глупости, – в сердцах махнул он рукой.

Серафим опять поник, как замерзший камыш над прорубью. Однако утешить, обнадежить его нечем, Вячеслав засобирался:

– Нам пора.

– Вы ничего не выпили... – робко напомнил Серафим.

– Как-нибудь в другой раз, – пожимая на прощание руку, сказал Игорь. – Мы будем держать тебя в курсе дел.

– Каких? – заинтересовался Серафим. – Я не понимаю...

– А вам не надо понимать, – на этот раз сказал Вячеслав. – Все наладится, я уверен. Мы постараемся, чтоб наладилось.

Алик ждал в машине, едва Игорь с Вячеславом упали на сиденья, он закидал их вопросами:

– Ну? Что он сказал по поводу «санатория»? Почему туда попала Милка? Как она вообще туда попала?

По дороге ему вкратце пересказали разговор с Серафимом, Алик диву дался:

– Милка побила девчонку и мужика?! Ну, ребята... Да нет, этот Серафим заливает. Милка – драчунья? Не может этого быть. И что теперь делать?

– Послушаем вторую сторону, – ответил Вячеслав. – Алик, вы покажете дорогу к психушке? Как у вас завтра со временем?

– Отпрошусь, – пообещал он. – Чего только не сделаешь ради бывшей жены.

На следующий день уже в одиннадцать утра были на месте. Территория больницы, расположенной на краю деревни, была густо засажена деревьями, на которых уже лопались почки, аромат стоял лесной.

– Должно быть, здесь летом хорошо, – предположил Игорь. – Зелень, не жарко, тихо.

– Ага, – подтвердил Алик. – А за больницей речка и ва-аще не хватает надписи «Добро пожаловать».

– Посмотрим, как нас примут в этом раю, – выбираясь из машины, бросил Вячеслав. – Игорь, идемте со мной, вы мне нужны для солидности, сойдете за телохранителя. Алик покараулит машину.

Но у въезда их не пустил... дед-охранник. Смешно: что он тут охраняет? Они объяснили, что прибыли к главврачу, только после этого дед пропустил. Направляясь к главному корпусу, Игорь начал тему, волновавшую и Вячеслава:

– Скажите, это возможно – найти преследователей Далилы?

– Честно? Пока нет. Я надеюсь на Милу.

– А чем поможет Мила? – изумился тот.

– Видите ли, Игорь, на мать и дочь почти одновременно обрушился град неприятностей. Совпадением это, мне кажется, назвать нельзя, кто-то методично пытается уничтожить их. Но это все, что я пока могу сказать.

Главврач встретила их весьма приветливо, с неким кокетливым ожиданием, словно два любовника явились разом и она им обоим рада.

– Мы бы хотели повидаться с Милой Чибис, – перешел к делу Вячеслав.

– А вы кем ей доводитесь? – полюбопытствовала она.

– Родственник.

– А почему без мужа приехали?

– А он очень занят на работе. Я проездом, узнал от Серафима, что она лежит здесь, вот и приехал проведать ее.

– К сожалению, это невозможно.

У Вячеслава уголки губ поползли вниз, но тон был лукавый:

– Как это – невозможно?

– Первые две недели мы не допускаем к больным родственников ввиду опасности ухудшения самочувствия.

– Простите, что? – подался к ней корпусом Вячеслав. – Я не ослышался? Вы не разрешаете видеться с родственниками? Я не в тюрьму попал?

– В интересах больных не разрешаем, – проигнорировала она шпильку. – Здесь за каждого больного несем ответственность...

– Понял! – Вячеслав ударил в ладоши, улыбнулся. – Сколько?

– Я сейчас позову санитаров, и вас выставят вон, – козырнула неподкупностью врач.

– А теперь вы не поняли. Я хорошо оплачу свидание, всего десять минут. Моего телохранителя не бойтесь, он немой, никому не расскажет.

Сильнее слов зрительные рефлексы, подающие сигнал в отдел мозга, где укоренилась жадность. Вячеслав намеренно растягивал фразы, доставая бумажник, раскрыл так, чтобы в поле зрения врача не попали рубли. Отсчитывая зеленые купюры, он исподлобья следил за ней. Алчность сверкнула в зрачках, но, очевидно, она испугалась провокации:

– Уходите. Немедленно.

– Не хотите денег? – вскинул Вячеслав подозрительно наивные глаза.

Захлопнув бумажник, он положил его в карман, а оттуда рука его вернулась с пистолетом. Он не стал направлять его на заледеневшую женщину, просто рассматривал оружие со всех сторон. Наконец посчитал, что впечатление произвел, заговорил несколько развязно:

– Сейчас вы прикажете привести Милу. И не надо шума, я этого не люблю. Трупы мне не нужны, мы мирные граждане. Иногда. Правда же? – лениво повернул он голову к Игорю, тот утвердительно кивнул. – Вот. А если сюда набегут, то... пуль у нас на всех хватит. Правда?

Он снова повернул голову к Игорю, который достал пистолет из кармана и сунул его за пояс. На грубом лице врачихи задергались мышцы – нервный тик. Она встала из-за стола, притом задела журнал, тот упал на пол, поднимать не стала, подошла к двери. Игорь переместился к стене и ласково смотрел на нее, без всяких угроз, играть так, как Вячеслав, он не умеет. Но она, кажется, расценила ласковый взгляд по-своему, распахнула дверь, истерично крикнула:

– Чибис ко мне! – Из коридора отозвался неразборчивый женский голос. – Я же сказала: Чибис ко мне в кабинет!

Игорь непроизвольно охнул, увидев Милу: глаза ввалились, кожа серая, щеки впали, короче, ходячий труп. А она, едва до нее дошло, кто перед ней, кинулась ему на грудь:

– Заберите меня отсюда, по... пожалуйста. Я не могу... умоляю...

Дальше слезы и рыдания не дали ей говорить.

– Это вы называете лечением? – указав на Милу, сказал Вячеслав. – Мы забираем ее.

– Вы не имеете права... – залопотала врач.

– Имею, – мягко произнес он. – И заберу. Меня не удовлетворяет лечение.

– Я сообщу куда следует! Это похищение!

– Попробуй только, – прошипел Вячеслав свирепо. – И калечить людей будет некому.

Беспрепятственно вышли с территории больницы. По дороге в город к Миле не приставали с расспросами, она же, забившись в угол, сидела с закрытыми глазами.

– Мама! – вскрикнула Мила, когда вошла в номер.

И снова слезы. Но не Далила ревела в три ручья, она просто обняла дочь, похлопывала ее по спине, успокаивая, и молчала. Потом Мила поплелась в ванную, мылась полтора часа, а все ее ждали. Одежды у нее не было, не сообразили забрать из камеры хранения, поэтому на голое тело она надела халат матери. Из ресторана принесли еду, правда, ела Мила неохотно.

– Ты можешь говорить? – спросил Вячеслав, Мила кивнула. – Тогда расскажи все. Без утайки и с самого начала. То есть с роддома...

На удивление, Мила подробно рассказала о своих напастях, а досталось ей – не дай бог никому. Скорей всего, после психушки сработал синдром свободы. Мила чувствовала себя защищенной, тем не менее она после «лечения» была еще вялой. Ее уложили спать, а на совет перешли в номер Вячеслава. На Далилу рассказ дочери произвел сильнейшее впечатление, она едва слышно обронила:

– Кто мне объяснит, что творится?

– Попробую, – сказал Вячеслав. – Нападения на вас и злоключения Милы – одних рук дело. Вас пытались убить, а ее методично толкали в дурдом. Полагаю, ребенка украли ради этой цели – довести Милу до психоза или до так называемого самоубийства. Потеряв сына, она его искала очень неумным и бессмысленным способом, со стороны это выглядело как явное помешательство. Муж и свекровь явились бы первейшими свидетелями, что Мила переживала глубокую депрессию, вела себя неадекватно, версию убийства отмели бы сразу. Именно поэтому убийца на мосту пытался сбросить ее, ни разу не ударив. Кстати, после психушки с Милой могла приключиться любая смерть, которая уже никого не удивила бы.

– Так ребенок жив?! – спросил Игорь.

– А вы еще сомневаетесь? – высоко поднял брови Вячеслав. – После рассказа Милы сомневаетесь? Думаю, жив.

– Но вряд ли его найдете, – сказал Алик. – Ребенок в нашей стране тоже товар, за который можно выручить неплохие деньги. Только я не въеду: зачем все это? За-чем? Какова причина атаки на Далилу Николаевну и Милу?

– Возможно, это месть, – высказал предположение Вячеслав.

– Ой, да брось, – поморщился Алик, пренебрежительно махнув рукой. – Месть! Сицилия на российской почве! Месть греет душу, когда тот, кому мстят, хотя бы перед смертью узнает, почему его убивают. Иначе какой смысл? Ни Далила Николаевна, ни Мила до сих пор не знают причин, за что их так безжалостно достают.

– В таком случае гадать не стоит, – отрезал Вячеслав.

– Но что-то же надо делать! – неожиданно распалилась Далила. – Мы же не можем всю жизнь прятаться.

– Будем думать, – успокоил ее Вячеслав. – Итак, основные события разворачивались здесь. Теперь давайте прикинем, чем чреват увоз Милы из психушки. Наверняка те, кто заинтересован в том, чтоб она пролежала в дурдоме определенный срок, каким-то образом узнают, что ее там нет.

– Будут искать ее? – спросил Игорь.

– Мне кажется, они пойдут дальше. Мы не знаем цели, но знаем их способы. А они жестокие, с четкой направленностью.

– Не говорите загадками, прошу вас! – занервничала Далила.

– Я думаю, вашему зятю и его матери тоже надо укрыться.

– Этот козел законопатил мою дочь в дурдом! – взвилась Далила. – Я не хочу о нем слышать. И видеть не хочу.

– А вы бы как поступили? – укротил ее Вячеслав. – Извините, но Мила действительно выглядела ненормальной. Кстати, ваш зять и его мать сделали все, что от них зависело, я имею в виду обращение в милицию и жалобу на роддом. А что еще можно было сделать? Сейчас им грозит та же опасность, что и вам. Их могут взять в заложники, убить, а стрелки перевести на вашу дочь, между прочим, сбежавшую из психбольницы. Не пугайтесь, это одно из предположений. В данном случае лучше просчитать самый крайний вариант, на какой способны убийцы. Это несколько человек, но руководит ими один. Вот до него и надо добраться.

– Как? Как? – беспомощно взмахнула руками Далила.

– Начнем с роддома. Подмена произошла там, значит, это сделал кто-то из сотрудников. Но прежде я завтра переговорю с Серафимом.

– Проходите, – пригласил Серафим Вячеслава, когда тот приехал к нему в магазин. – Садитесь. Спиртного на работе не держу, а вот кофе могу угостить.

– Нет-нет, спасибо, – сказал, усаживаясь, Вячеслав. – Серафим, должен вас предупредить, что вчера я забрал Милу из психбольницы.

– Да? – удивился Серафим. – Почему не сообщили мне? Она все-таки моя жена.

– На то были причины.

– Мила обиделась на меня? – От неловкости он потупился.

– Это сейчас неважно.

– Для вас неважно, – возразил он. – А я не хочу потерять Милу. Вот ключи, привезите ее домой, если можно. Я занят, приеду после обеда, мне нужно встретить мать, она прилетает сегодня...

– Миле опасно находиться в вашей квартире, вам тоже.

– Что вы хотите этим сказать?

– Говорю кратко, у меня нет времени. На мать Милы было совершено несколько покушений. Неизвестные выкрали вашего сына и вели массированную атаку на Милу, в результате она очутилась в психушке. Вам и вашей матери надо спрятаться на некоторое время, пока я не разберусь, в чем дело.

– Кажется, я тоже схожу с ума, потому что ничего не понимаю. – Серафим потер переносицу пальцами, потом уставился на гостя. – Вы это серьезно? Что значит – покушения? Ее хотели убить?

– Именно.

– Но... почему?

– Пока не знаю. У вас есть место, где вы можете пересидеть?

– Я никогда не думал, что мне понадобится скрываться... Дачи нет. К знакомым напроситься?

– Это неудачный ход. Хорошо, я подумаю, чем помочь вам.

– С Милой я могу увидеться?

– Если она захочет. У нее сейчас не лучший период. Вечером созвонимся, полагаю, подонкам, взявшимся за Далилу и ее дочь, не сегодня-завтра станет известно, что Милу забрали из больницы. Время есть, но немного.

Он оставил Серафима потерянным донельзя. Состояние мужа Милы не очень-то волновало Вячеслава, как-никак – он мужчина, обязан взять себя в руки. Упав рядом с Игорем на сиденье, Вячеслав указал направление:

– Теперь в роддом.

27

Арина Валерьевна была одна в кабинете, второй врач вышел, едва там появился Вячеслав. Он стоял, а она сидела, настороженно глядя на него своими чудными глазками темно-коричневого цвета под прямыми тонкими бровями. Хорошенькая, очень хорошенькая и молоденькая, а уже врач. Он наконец вспомнил, что на свете, помимо проблем Далилы, существуют очаровательные женщины, от которых исходит домашнее тепло, чего ему давно не хватает. Не может быть, чтобы это чистенькое и явно морально устойчивое создание на поверку оказалось коварной негодяйкой.

– Не могли бы вы ответить мне на некоторые вопросы? – начал он предельно дружелюбно.

– Пожалуйста.

– Я по поводу Милы Чибис...

Брови Арины Валерьевны слились в одну линию, а вид стал грозным.

– Вы из какой службы, надзора? – И сталь появилась в голосе.

– Я частное лицо.

– А частному лицу я не обязана давать объяснения.

Он поставил стул ближе к ее столу, сел. С виду – ангел, но ангел с колючками. Вячеслав определил, что и за деньги она не даст сведений, осталось два способа – уговорить или заставить. Прибегнул к первому:

– Видите ли, Мила – моя племянница. На почве потери ребенка у нее развился психоз, она попала в психбольницу. – Жалость тоже не последнее дело, он сознательно пытался разжалобить Арину. – Я забрал Милу оттуда, выслушал ее и пришел к выводу, что ничего бредового в ее словах нет. На ее жизнь покушались, постоянно провоцировали на скандалы неизвестные люди. Нужно наказать злодеев. Помогите мне.

– У нас прекрасный, чуткий медперсонал, – заговорила она мягче. – А кража ребенка – это преступление. И если вы не удовлетворены моим ответом, идите к главврачу...

– Если я не ошибаюсь, главврач был болен в то время, его замещали вы. Значит, дело иметь мне сам бог велел с вами.

– Но я ничем не могу помочь. Знаете, сколько с тех пор у нас было проверок? Миллион! И ничего не обнаружили. А теперь еще вы!..

– Послушайте! – перешел он почти к угрозам. – Я не знаю, кто и как вас проверял, честно говоря, мне на это плевать. Не плевать на Милу и на то, что с ней будет. Поэтому вы дадите мне необходимые сведения, иначе пожалеете, вас ждут большие неприятности. – И снова перешел на спокойный тон: – Вы смотрите на меня как на террориста, а я им не являюсь. Неужели не хотите узнать, кто у вас тут завелся... младенцами промышляет?

– Хорошо, – задиристо сказала она. – Что вас интересует?

– Кто принимал роды у Милы? Кто принимал роды у... – Он достал записную книжку, прочел: – У Клары Тарасенко?

– А Клара здесь при чем?

– У меня есть подозрение, что ее мертвым мальчиком подменили сына Милы. Видите, я откровенен с вами.

– Ценю, – фыркнула она. – Сейчас схожу узнаю.

– Очень вас прошу, о моем визите не стоит распространяться. Пусть это будет наша с вами маленькая тайна.

Арина Валерьевна обожгла его гордым взглядом и оставила одного. Любую свободную минуту Вячеслав использовал с толком, размышляя над создавшимся положением. Когда есть мотивы, есть и подозреваемые... Что сейчас главное в этом деле? Преступникам не удалось убить Далилу, не удалось уничтожить Милу, короче, план трещит по швам. Без сомнения, им надо завершить дело, следовательно, они будут действовать. Для кого-то очень важно замочить мать и дочь. В преступлении задействовано несколько человек, так или иначе они обнаружат себя. Зачем похитили ребенка – понятно: чтобы довести Милу до сумасшествия. Непонятно другое: почему столько ухищрений? Проще убить, но зачем-то понадобился такой сложный ход, он не случаен.

Вернулась Арина Валерьевна:

– У Чибис роды принимали Кукушкина, это опытная акушерка, и врач Донник. У Тарасенко принимала роды тоже Кукушкина...

– Минуточку, – Вячеслав поднялся, так как дама стояла. – Рано утром Кукушкина приняла роды у Милы, а Клара родила мальчика, если не ошибаюсь, часов в одиннадцать вечера. У вас акушерки сутками дежурят?

– Нет, конечно. Случается, подменяют друг друга, как везде. Это надо уточнить у Кукушкиной. К сожалению, ее сегодня нет.

– А что с ней? – озабоченно спросил он.

– Да ничего особенного. Кажется, сын машину покупает, для людей с небольшими средствами это огромное событие.

В голове Вячеслава щелкнуло: средства небольшие, а машину покупают. Ночами рисовали средства, что ли? Он не подал виду, что «огромное событие» рядовой акушерки его взволновало. Мысли заняты были Кукушкиной, а глаза скользнули по фигуре Арины: не тоща (тощих он ни-ни), грудь искать не надо, ножки не худые и не кривые, нет, ножки отпадные. Вернув невинный взгляд на хорошенькое личико, сказал:

– Адрес хотелось бы получить.

– Я предвидела ваше желание. – Арина со строгой миной и с пятнами смущения на лице протянула маленький голубоватый листок, он взял. – Еще что-нибудь?

– Пока нет, – улыбнулся он. – До свидания, Арина Валерьевна.

И подумал: «Жаль, времени нет».

Игорь повез его по адресу. Вячеслав, раскрыв карту города, говорил, куда ехать, тем не менее к прохожим не раз пришлось обратиться. Невзрачный домик, выстроенный, наверно, в начале двадцатого века, пустовал, то есть хозяева отсутствовали. Зато присутствовали рабочие, которые ставили новые ворота (железные, высокие) для въезда автомобиля. На вопрос, когда будут хозяева, рабочие пожали плечами. Ждать Вячеслав не стал, поехали обедать.

– Как жизнь улучшается, – хмыкнул Вячеслав. – Акушерка с сыном живут в развалюхе, но машину покупают, мне сказала Аринушка.

– Сейчас подержанную дешевенькую машину купить не проблема. Не для форса, конечно, а так, чтоб ездила.

– Судя по усадьбе, на дешевенькую тоже надо наскрести. Я не знаю цен в России, ворота на сколько потянут?

– Ворота? – Игорь крутил руль, но понял, что Вячеслав неспроста акцентирует внимание на воротах и машине. – Ворота дороже дешевенькой машины. А что такое?

– Аринушка обмолвилась: они люди с небольшими средствами.

– Ну и что? Может, сын имеет хорошую работу, которая позволяет купить машину и поставить ворота. А там, глядишь, и дом отстроят.

– Может, может, – покивал Вячеслав. – Сейчас обедаем, на очереди Клара.

По телефону Алик подробно объяснил, как найти Клару, Вячеслав с Игорем рванули к ней. Авто оставили на площади, ибо не поняли, как добраться в объезд, пошли через мост.

– М-да, высота... – перегнувшись через перила, сказал Игорь. – Лететь недолго, но костей не соберешь.

– Угу, – кивнул Вячеслав, глянув вниз. – Особенно если поезд проедет по этим же костям. Идемте, Игорь, нам еще сегодня к Кукушкиной съездить надо.

Клара сажала цветы возле дома, очень удивилась, что ее спрашивают двое незнакомых мужчин:

– Ну, я Клара. Вам чего?

– Мы из милиции, – солгал Вячеслав. – Нас интересует Кукушкина, которая принимала у вас роды.

Документы она вряд ли потребует, не в том состоянии, легкий запах алкоголя исходил от нее, но пьяной Клара не была.

– Что она сделала? – разобрало любопытство Клару.

– У нее нарушения в работе, мы разбираемся.

– Нарушения? – по-детски трогательно произнесла она. – А что ж можно нарушить акушерке?

– Вот мы и разбираемся, могла ли она нарушить свои обязанности, – уклонился Вячеслав. – Как проходили роды?

– Быстро. Три часа и... – Клара шмыгнула носом.

Вячеслав понял, что надо задавать наводящие вопросы:

– Сколько человек принимали роды? Как это было?

– Две женщины. Одна постарше, другая помоложе, примерно, как я. – Он мгновенно посчитал: раз сын Кукушкиной покупает машину, то ему не меньше восемнадцати, значит, та, что постарше, и есть Кукушкина. – Потом, когда мальчик уже выходил, та, что постарше, попросила младшую принести... не помню... В общем, что-то попросила принести.

– Ребенка приняла одна, та, что постарше?

– Да, да, – закивала Клара, смахивая набежавшую слезу.

– Кто-нибудь еще находился с вами?

– Нет. Только акушерка.

– Она сразу вам сказала, что ваш мальчик...

Вячеслав на секунду замолчал. Ему стало жаль несчастную женщину, которая решила скрасить одиночество и родить, как говорят в таких случаях, «для себя». Но сейчас он вел расследование, и после скупого рассказа Клары закралось чудовищное подозрение: Кукушкина отправила медсестру или врача – неважно, и роды принимала одна! Она же принимала роды у Милы, но рано утром. Хотя, кто занимался Милой, неважно, важно то, что Кукушкина почему-то осталась работать на сутки...

– Она сразу сказала, что мальчик родился мертвым? – наконец выговорил он с трудом давшуюся фразу.

– Не сразу, она возилась с ним. Я потом уж приподнялась поглядеть, чего он не кричит. Мне показалось, будто он кашлял... по-детски так... А она его по попке хлопала, трясла... а он никак... Затем прибежала вторая... тоже хлопотала над мальчиком. А потом уж мне сказали: все, не дышит. Они старались.

Клара всхлипнула, но не разревелась. Вячеслав извинился, что напомнил о ребенке, она в ответ лишь рукой махнула. Он сунул ей сто баксов, Клара стала отказываться, но Вячеслав зашагал прочь, за ним Игорь.

– Знаешь, – перешел Вячеслав на «ты», – это хорошо, что мы сначала с Кларой переговорили, а не с Кукушкиной. Как бы нам узнать о ее сыне-автолюбителе?

– Просто, – сказал Игорь. – Соседей расспросить.

– Точно! – обрадовался Вячеслав и подмигнул.

Игорь ему нравился, не вмешивался, не болтал попусту, не лез с советами. От него исходил сугубо мужской дух надежности.

В сумерках подъехали не к самому дому, а остановились поодаль, вышли, огляделись. Возле ближайшего двора пожилая женщина кормила собаку, подошли к ней, пес зарычал, начал лаять.

– Да тихо ты, Шарик! – заворчала на дворняжку женщина. Шарику подошла бы кличка Щепка, ибо он отличался худобой. – Вам кого?

– Мы из милиции, – начал Вячеслав. – Тут неподалеку живет семья Кукушкиных...

– Живут, – сказала старуха. – Мать и сын.

– Нас интересует сын...

– Опять натворил чего? – ахнула женщина.

– Пока нет. Но хотелось бы знать, как он тут, соседям не надоедает?

– Вообще-то, он тихий. Правда, попивает. Двадцать пять, а пьет. Мать его и так, и этак, разве что на руках не носит, а он...

– Как у него сейчас с работой?

– Его отовсюду за пьянки выгоняли, так недавно мать закодировала. А сегодня машину купили, вот. Ворота новые ставят. Значит, устроился хорошо. Да надолго ли его хватит?

– Когда его закодировали?

– Где-то месяц назад. Не пьет. Все время трезвым вижу. Он, когда трезвый, хороший парень. А выпьет... на себя не похож.

– Буянит? – догадался Игорь.

– Да куда ему буянить! Песни поет на всю улицу. Бывало, до утра орал, людям спать не давал. А сейчас не поет.

Вячеслав вернулся в машину, плюхнулся на сиденье и нахохлился. После паузы Игорь поинтересовался:

– Мы не пойдем к Кукушкиной?

– Обязательно пойдем, – ответил Вячеслав, не выходя из задумчивости. – Мне надо подумать.

– А-а... – протянул Игорь и закурил.

Курил и Вячеслав, затягиваясь часто и глубоко. Выкурил он подряд две сигареты, потом еще думал некоторое время, наконец, взглянув на Игоря, сказал:

– Идем. Попробуем на арапа взять.

Ворота поставили, правда, пока только одну створку, поэтому войти во двор оказалось проще простого. В двух окнах горел свет, Вячеслав громко постучал в дверь. Открыла женщина лет пятидесяти, наверно, ждала кого-то другого, так как, увидев незнакомых мужчин, с испугом отпрянула, ахнув.

– Милиция, – сказал Вячеслав, входя без приглашения в дом. – Где сын?

– Он... он... катается на машине... – залепетала Кукушкина, напуганная чуть ли не до смерти. – По городу катается, права получил... Вам Лелик нужен?

Вячеслав, пожирающий ее глазами, уловил надежду в вопросе, да и на лице Кукушкиной ясно читалось: лишь бы не по мою душу.

– Вы, – сказал он жестко, – догадываетесь почему?

– Я? – вздрогнула она и закачала головой: – Нет... Нет...

– Догадываетесь, – прервал поток ее «нет» Вячеслав. – Но чтоб ваши догадки подтвердились, объясню наш приход. Вы приняли роды у Чибис рано утром двадцать шестого января. В этот же день, но в одиннадцать вечера, приняли роды у Тарасенко, у нее тоже родился мальчик... живой... ребенок кашлял, и тому есть свидетели... Вы попались.

По мере того как он говорил, Кукушкина отступала, краснея и бледнея на глазах. Наткнувшись на стол, она застыла, и вдруг по обвислым ее щекам потекли слезы, которые Кукушкина вытирала то одной ладонью, то другой. Одновременно она начала говорить срывающимся голосом:

– Я все расскажу... все... Бес попутал...

– Пиши!

Вячеслав кинул Игорю свой органайзер, тот поймал, пристроился на стуле у стола и достал авторучку. Тем временем Кукушкина между всхлипываниями выдавливала из себя слова:

– Я уж сама не рада... У меня сын... он хороший, заботливый... только пьет. Знаете, как сердце надрывается, когда гибнет твой единственный...

– Ради собственного сына вы не дали жить родившемуся сыну Тарасенко, – подытожил Вячеслав.

Она тихо вскрикнула, испугавшись страшных слов «милиционера», потом ее лицо словно окаменело, а затем она несколько раз кивнула и начала свой рассказ:

– Лелик так мечтал о машине, самой плохонькой... Клялся не пить... А мне предложили... предложили...

– Подменить мертвым ребенком живого, – закончил Вячеслав. – И вы подменили. Это было ночью. У вас хорошая репутация, вас никто не заподозрил бы в краже младенца и убийстве.

– Я не собиралась убивать, – завыла она. – Несколько суток ждала, когда мертвый родится... Однажды родился, но Чибис еще не... А когда родила, не было ребенка... чтобы подменить... И тут у этой... слабый... И как раз ночью... Бес попутал, я... так раскаиваюсь...

– А как же выкрутились? Разве врач не должен осмотреть новорожденного, засвидетельствовать смерть?

– Освидетельствовал. Это было сразу же... Да и что там осматривать? И так понятно – мамаша типичная алкоголичка, у таких либо уроды рождаются, либо слабые, бывает, день-два живут, и все. Я взялась отнести младенца... а сама спрятала его. И когда никого не было...

– Подменили, – пришлось и на этот раз закончить Вячеславу. – И доктор два раза осмотрел одного и того же младенца? Он тоже в доле?

– Нет-нет, – волнуясь, сказала Кукушкина. Состояние ее менялось часто: то она впадала в апатию, то принималась лить слезы, то вдруг говорила взволнованно: – Это было так неожиданно... Чибис обнаружила ребенка, а, по моим расчетам, его должны были найти рано утром при кормлении... Я, когда узнала, думала, умру на месте... Но врач, что осматривала мальчика Тарасенко, была на операции. Привезли тяжелую женщину, ее нельзя было держать до утра. Осматривала другой врач...

– И сколько вам заплатили?

– Десять тысяч долларов... Бес попутал, – захныкала она.

– Как вынесли мальчика Чибис?

– В сумку уложила. Он смирный, другие орут сутками, а этот спал...

Выстрел, как гром среди ясного неба, ударил по перепонкам. Кукушкина рухнула на пол. Еще секунда – и Вячеслав с Игорем тоже лежали на полу. Стреляли через окно. Вячеслав достал пистолет и подполз к Кукушкиной. Зло чертыхнулся, Игорь догадался: наповал. Он вынул свой пистолет и вопросительно смотрел на Вячеслава, но тот пробирался к окну. Игорь понял, что со двора они как на ладони, а стрелявший невидим, огляделся, дополз до выключателя и погасил свет.

– Вызывай милицию, – услышал он шепот Вячеслава.

Не мешкая, Игорь стал набирать номер, не соединялось. Вспомнил, что он в чужом городе, набрал восьмерку, потом код и номер милиции, он, к счастью, один по всей стране. Попал.

– Срочно приезжайте, человека застрелили...

После того как Игорь назвал адрес, Вячеслав на четвереньках дополз до него и потребовал:

– Дай пистолет. Унесу его в машину от греха подальше.

– Как ты выйдешь? Вдруг там убийца...

– Да сбежал, гад. И потом, я не зря проработал в милиции десять лет. Давай, давай. Сиди здесь. Это приказ.

Вячеслав со всеми предосторожностями очутился во дворе, где света оказалось больше, чем в старом доме. Горели фонари, светились окна соседских домов, из дворов доносился неясный гомон напуганных выстрелом людей, лаяли собаки. Сомнений не было: убийца удрал.

Милиция приехала через пятнадцать минут, вскоре подъехал следователь – невысокий и упитанный мужчина лет сорока, с большим ртом и маленькими невыразительными глазами, к нему и подошел Вячеслав:

– Здравствуйте, мы свидетели. Как вас звать-величать?

– Анатолий Тимофеевич.

– Не могли бы мы с вами поговорить наедине?

– А в чем дело? – холодно спросил тот.

– Я знаю мотив убийцы. Нам нужна ваша помощь, но и вы не обойдетесь без нашей помощи.

Загадочное заявление заинтересовало следователя, бегло осмотрев труп, он уединился с Вячеславом в дальней комнате.

Только подъезжая за полночь к гостинице, Вячеслав вспомнил, что не позвонил Серафиму, набрал его номер:

– Серафим, вы где?

– Дома.

– Извините, что не позвонил раньше, непредвиденные обстоятельства помешали. Вы встретили мать?

– Встретил, отвез домой.

– Очень хорошо. Серафим, у меня к вам просьба: никуда не выходите из квартиры. Позвоните матери и предупредите ее, чтоб не выходила.

– А почему? Вы же говорили, время есть...

– Объясню завтра. К окнам не подходите. Поостережемся, ладно?

– Хорошо, хотя я не... Вы завтра приедете? Когда?

– Ждите утром. До свидания.

Вячеслав отключил телефон и задумался. Игорь скосил глаза на него – м-да, сыщик приуныл, словно упал с коня, на котором до этого лихо скакал. Может, устал? Плюс такая досадная нелепость – не спросил сразу, кому передала ребенка Кукушкина. Но что сделано, то сделано, никто не мог предвидеть, что ее отправят на тот свет. Надо бы его приободрить, решил Игорь, начал, правда, издалека:

– Мне кажется, ты преувеличиваешь опасность. Кукушкину уложили по понятным причинам, а чего бояться семейству Чибис?

– Игорь, скажи, пожалуйста... днем ты не заметил «хвост» за нами? – после паузы спросил Вячеслав, не ответив на вопрос.

– Нет. Честно сказать, не думал о «хвостах». А почему ты спросил?

– У меня предположения... э... хреновые.

– Делись уж.

– Кто знал, что мы поедем к Кукушкиной?

– Я. Ты. Далила...

– И?..

– Алик... – протянул Игорь, догадываясь, к чему он клонит.

– Вот именно, Алик.

– Ты сказал следователю?

– Надо иметь стопроцентную уверенность, без нее лучше помалкивать до поры до времени. Далиле, тем более Миле ни слова о Кукушкиной... Алик сам сказал: ребенок – товар, вряд ли его найдем. Знать, что он жив и где-то у неизвестных людей... Нет, лучше даже не думать об этом.

28

Поскольку вчера Игорь вернулся поздно, Далила ничего не добилась от него, утром пристала к главному человеку – к Вячеславу – с расспросами. А он из породы: где сядешь, там и слезешь.

– Рассказывать нечего. Выводы я делаю в самую последнюю очередь, Далила. А пока занимаюсь собирательством фактов. Их мало, слишком мало. Но я человек упорный. Игорь, доедай свой бутерброд и допивай кофе, нам пора. Мы привезем сюда Серафима с Терезой.

– Зачем? – встрепенулась Мила. – Поймите, мне бы не хотелось сейчас встречаться с ними.

– А придется, – категоричным тоном сказал Вячеслав. – Вы все должны находиться здесь, и точка. Я договорился со следователем, к вам приставят охрану из двух человек.

– С каким следователем? – заинтересовалась Мила.

Слава богу, хоть чем-то ее можно растормошить. Вячеслав уж думал, что она состоит из врожденного пессимизма, апатии и бесхребетности. Да, на ее долю выпал редкий кошмар, но есть достойный пример – мать. Разве Далилу жизнь меньше лупит? Ничуть. А она сохранила тонус, не раскисла. Следователя он зря упомянул, но выкрутился:

– Вы писали заявление в милицию? Что, думали, там никто не чешется? А они чешутся. Мы заехали в отделение, нам сказали, какой следователь занимается вашим делом, поехали к нему, обрисовали обстановку. Вопросы есть?

– У меня, – сказала Далила. – Что вы плели про собирательство? Я ничего не поняла. Какие факты? Они уже есть?

– На ответы нет времени, – обрубил Вячеслав. – Дверь не открывать никому. Только мне! Охрана придет, станет у номера, так договорились. Игорь, завтрак окончен, пошли.

Внизу он попросил администратора поставить стулья у номера Далилы и Милы, предупредил, что приедет милиция, стулья для них. Автомобиль Игоря стоял на охраняемой стоянке, выехав оттуда, он задал вопрос, явно занимавший его со вчерашней ночи:

– Как теперь быть с Аликом, Вячеслав?

– Надо выяснить, где он вчера находился в то время, когда застрелили Кукушкину. Если у него нет алиби... то это он.

– Честно, не могу принять такой поворот... А причины? То есть, говоря языком ментов, мотивы какие?

– Я заметил, он до сих пор неравнодушен к Миле. Она же ушла от него, так? А растоптанная любовь часто превращается в ненависть, тем более что Мила была счастлива, у нее не хватило житейской мудрости скрывать свое счастье.

– Ревность, да? – сказал Игорь. – Самолюбие пострадало, да? Не очень убедительно.

– Но по этим причинам преступления совершаются часто, и очень тяжкие. Кстати, на мосту, когда Милу сбрасывал убийца, появился не кто иной, как Алик. Улавливаешь?

– Улавливаю. Он живет в том районе, за мостом...

– Ты был у него дома? И я не был. А если он лжет? Но это легко проверить.

– Не знаю, тебе видней. Алик мне симпатичен.

– Мне тоже. Был. Он крутился вокруг нас, чтобы знать каждый наш шаг. Как я опростоволосился! – психанул Вячеслав, что стало заметно по тому, как он резко выбросил окурок в окно.

– Брось самоедством заниматься. А Далила? Зачем ему убивать тещу, с которой у него прекрасные отношения?

– Покушения на Далилу начались, если мне не изменяет память, за несколько дней до рождения мальчика. Представь, какой удар ждал Милу: мать погибла под ледовой лавиной с крыши, затем якобы умер ребенок...

– Ну, допустим, допустим! – И все же Игорю сложно было перестроиться и считать Алика убийцей. – Можно высказать соображения?

– Конечно. Я не семи пядей во лбу.

– Он нанял двух-трех человек, которые покушались на Далилу. И здесь, в этом городе, орудовала шайка: девица в ресторане, два мужика, ходившие за Милой... Это же огромная сумма. Только Кукушкиной выдано десять тонн. Откуда у Алика уйма денег? Он простой музыкант, пусть солист, но не с мировым же именем. Откуда?

– Этого не знаю. Но денег надо много, тут я согласен с тобой. Если у него нет алиби, мы все узнаем, сам скажет. Его план потерпел фиаско, не исключено, что он попытается прикончить Серафима и Терезу, чтоб добить Милу и запутать нас. Это перестраховка. Забросим в гостиницу Серафима с матерью, поедем к Алику выяснять алиби. Оно должно быть железным.

Серафим был наготове – одет в костюм и при галстуке, ждал гостей, теряя терпение и нервничая. Все это явственно читалось в его облике, чувствовалось в поведении, он даже не предложил пройти в комнату. А Вячеслав и не собирался рассиживаться:

– Берите необходимые вещи, на время вы переселяетесь в гостиницу.

– В гостиницу?! – опешил Серафим. – То есть я там буду жить?

– Именно.

– Но у меня полно дел... работа... Я думал о том, что вы говорили, простите, все это так неправдоподобно... Магазины нельзя бросать надолго.

– Работа подождет. Вы вчера предупреждали мать?

– Вчера было слишком поздно ей звонить. С виду она как вентилятор, а на самом деле страшно устает после поездок. Минимум ей нужно два дня, чтоб отойти. Перед вашим приходом я звонил, мама не взяла трубку. Либо в ванной, либо спит.

– Собирайтесь, поедем за ней, – сказал Вячеслав. – Она тоже будет жить в гостинице. Собирайтесь, прошу вас, мы подождем в машине.

Мужу Милы понадобилось полчаса для сборов, а вышел он из подъезда с одним кейсом. Он сел в машину, и Игорь тут же помчался к Терезе, слушая указания Серафима, по какой улице нужно ехать. Потом Серафим пристал с расспросами к Вячеславу:

– Что произошло, вы можете ответить? Почему вчера вы потребовали не выходить из квартиры, не подходить к окнам? Ведь что-то произошло?

– Конечно. Но чтоб не повторяться, скажу, когда ваша мать сядет к нам в машину.

– Вы хоть понимаете, в каком я состоянии? Где моя жена?

– В гостинице, – кратко ответил Вячеслав. – Ваша теща тоже там.

– Ясно, – обреченно вздохнул Серафим. – Гостиница – это штаб-квартира, где замышляется заговор. Интересно, против кого? Вам не кажется, что ваши тайны смахивают на дешевый детектив бездарного автора?

– Давайте помолчим? Мне надо о многом подумать, – сказал Вячеслав.

– Подсказали б, о чем мне думать, а то как с бесчувственным бревном поступаете, – проворчал Серафим.

На шестом этаже Серафим звонил в квартиру матери несколько раз, потом набрал номер на мобильнике – молчание.

– Наверное, ушла, а трубку забыла.

– Куда могла уйти Тереза? – осведомился Вячеслав.

– На вещевой рынок, например, там у нас тоже точка...

– Телефоны продавцов есть? Звоните им.

Через минуту Серафим разговаривал с продавцом:

– Моя мать у вас?.. Если появится, пусть свяжется со мной. Нет ее там, и не приезжала, – доложил он, набирая еще один номер.

Тереза не приезжала и в магазин Серафима.

– У вас нет ключей от квартиры? – спросил Игорь.

– Есть! – хлопнул себя кулаком по лбу Серафим. Открывая дверь, он смущенно бормотал: – Я совсем рехнулся. А что это нам даст? Ее нет дома...

Но Тереза была дома. Она лежала на ковре возле дивана, раскинув руки в стороны. На ней были узкая юбка и тонкий свитер. Вячеслав предупредил, беря с тумбочки в прихожей телефон:

– Ни к чему не прикасаться.

Зря предупреждал. Серафим остолбенел в нелепой позе, подавшись корпусом к Терезе, словно собрался бежать к ней, но кто-то ему сказал: замри. Игорь ходил по коридору туда-сюда, то и дело взмахивая руками или пожимая плечами. А Вячеслав тем временем дозвонился до следователя:

– Здравствуйте, Анатолий Тимофеевич, это Вячеслав, не желаете ли взглянуть еще на один труп? Запишите адрес... Ждем, ждем... Не мельтеши, – вяло бросил он Игорю, опустился на пуфик и задержался глазами на Серафиме.

Тот оперся одной рукой о дверной проем, но туловище его так и осталось слегка наклоненным вперед, с висков катился пот. Признаться, Вячеслав отвык от трупов, дело это не из приятных, на душе гадостно. Он подошел к Серафиму, сжал его плечо в знак сочувствия, потом повернул и подтолкнул к кухне. Нечего глазеть на мать, ей ничем не поможешь. В шкафу нашел коньяк, налил в стакан, протянул несчастному сыну:

– Пей.

– Н-нет, не хочу. – Серафим расклеился, что в его положении неудивительно. Мелкая дрожь проходила волнами по всему телу, после чего он замирал на минуту, потом опять дрожал.

– Ну, как хочешь. – Вячеслав выпил несколько глотков.

Эксперт сказал, что Терезу задушили примерно между восемью и девятью часами вечера. Душили руками за горло – способ древний, как история человечества. Оперативники опрашивали соседей. Вячеслав с Анатолием Тимофеевичем курили на лестничной клетке и полушепотом разговаривали. Вдумчивые глаза следователя сегодня были более благожелательными, он навел справки о Вячеславе, который дал ему московские фамилии и телефоны. Сегодня он ему доверял, а это гарантия успеха, ведь в данных обстоятельствах союз взаимовыгоден. Сбрасывая пепел на пол, Анатолий Тимофеевич удрученно качал головой:

– Слабовато. Смерть матери Серафима все равно не вписывается. Впрочем, все может быть. Поезжайте. Ребят дать в подмогу?

– Справлюсь. А наручники дайте. И попросите эксперта внимательно исследовать труп...

– Он свое дело знает, – успокоил его Анатолий Тимофеевич. – Серафима оставьте, с ним предстоит долгий разговор. Заберете его после.

Вячеслав позвал Игоря, рванули в филармонию.

Дед на вахте строго сказал:

– Он на репетиции.

– Позовите, если не трудно, – попросил Вячеслав.

– Нельзя. Это же репетиция! – Он посмотрел на часы, висевшие на стене. – Скоро закончится, тогда и увидитесь. Осталось полчаса.

Собственно, полчаса – не день, Вячеслав курил, Игорь все никак не мог отойти от случившегося:

– Народ озверел. Знаешь, мне Кукушкину не жалко. Убить младенца, чтоб выкрасть другого, это... не поддается разуму. А Терезу жаль. Если это Алик, я ему в морду дам, ух, как я ему... Далиле с Милой будем говорить о Терезе?

– Придется, – вздохнул Вячеслав. – О Кукушкиной ни слова.

– Есть, – вяло промямлил Игорь и вдруг напрягся, процедив: – Идет. Ишь... Музыкант!

– Мне вахтер сообщил, что двое мужчин ждут меня во дворе, – улыбаясь, сказал Алик. – Я догадался, что это вы. Есть новости?

– Хоть отбавляй, – мрачно буркнул Игорь.

– Идем в машину, – махнул рукой Вячеслав. Расселись: Игорь за рулем, Вячеслав с Аликом на заднем сиденье. – Алик, скажи, где ты вчера был с шести до семи вечера?

Музыкант, кажется, не догадывался о коварном умысле:

– У меня все дни расписаны по часам. Значит, с трех до пяти я давал уроки в музучилище... потом... поел в кафе... пешком шел к филармонии... Без пятнадцати семь я уже разыгрывался. А что?

– Ну а с семи что делал? – поинтересовался Вячеслав.

– Была репетиция квартета. До девяти.

Вячеслав переглянулся с Игорем, у которого недоумения на лице было больше, чем понимания.

– Репетиция закончилась ровно в девять? – все же спросил Вячеслав.

– Она никогда не заканчивается минута в минуту, – ухмыляясь, сказал Алик. – Сразу видно, что к творчеству вы не имеете отношения. У нас ненормированный рабочий день. Минут семь десятого закончилась репетиция, мы еще побазарили с полчаса... А почему вы спрашиваете?

– У нас тоже спрашивали, где мы вчера находились, – выручил Игорь, так как заметил, что Вячеславу не хотелось говорить причину вопросов.

– Кто спрашивал?

– Потом, Алик, – отмахнулся Вячеслав. – После узнаешь. Сейчас нас время поджимает. Давай, выходи...

– Как тещенька, Милка? – выбираясь из машины, поинтересовался он. – А то у меня работы завались, забегу завтра.

– Нормально, – бросил Игорь, заводя мотор. Отъехав, он посмотрел в зеркало на понурого Вячеслава, догадался, как тому тяжко. – Не переживай. Почему не опросил музыкантов, вдруг он врал?

– Врать ему не имеет смысла. Эх, полный облом. Где искать и кого?

В отличие от Вячеслава, Анатолий Тимофеевич новость принял спокойно, пообещав:

– Будем работать. Дверной замок в ажуре, убийце она сама открыла. Он задушил ее, вышел, захлопнув дверь. Соседи никого не видели, ничего не знают. Чибис говорит, что к матери в это время могли зайти только подруги, которых две. Был у нее любовник, она рассталась с ним в конце декабря. Враги... Разумеется, есть и враги, так что всех просеем. Забирайте Чибиса, толку от него все равно мало. Как бы инфаркт не схлопотал.

Игорю пришлось поддерживать Серафима, выводя из квартиры, тот шатался из стороны в сторону, словно ноги у него без костей и не держат тело.

– А... – И Серафим указал рукой на дверь, следователь понял, о чем хочет спросить.

– Вашу мать мы отвезем на вскрытие.

– Зачем? – беспомощно шевельнул плечами Серафим. – Вам что-то непонятно?

– Медицинское исследование обязательно.

Он покивал, махнул рукой и вошел в лифт.

Далила аж подскочила, услышав, что произошло с Терезой:

– Господи! Это... это черт знает что! Господи!

Мила только съежилась, не поднимала глаз на мужа, который рухнул в кресло и попросил воды. Игорь сунул стакан в его дрожащие руки, дождался, когда Серафим выпьет, забрал стакан.

– Я снял номер для Серафима, – сказал Вячеслав.

И с молчаливой просьбой уставился на Милу. Кто может утешить, как не родная жена? Для этого надо, конечно, простить его. В конце концов, любой на его месте сдал бы ее на руки врачам подлечиться. Она поняла, подошла к мужу:

– Идем, Серафим. Тебе надо отдохнуть.

Мысленно Вячеслав похвалил ее: молодец. А сам Вячеслав тоже устал – жуть. Он отправился в свой номер, не раздеваясь, упал на кровать, но спать не хотелось.

Где-то он промахнулся... Почему промахнулся, шел-то верным путем. И так «хорошо» шел, что двух человек потерял. Ну, теперь охрана налажена. Один человек у номера Игоря и Далилы находится, другой у номера Серафима и Милы. Только Вячеслава не охраняют, а ведь он тоже жирный кусок для убийц. Его пасли – это факт, и неплохо люди подкованы, слежку организовали на высший балл. Значит, он, не зная мотивов, все же шел верным путем, который прервали выстрелом в Кукушкину. Однако есть одна ма-аленкькая деталь, подложившая ба-альшую свинью под расчеты, – убийство Терезы. Если б убийцей был Алик...

Вячеслав спохватился, достал мобильник:

– Алик, ты где сейчас?

– На перерыве. Идет концерт. Кстати, третий звонок дали, антракт кончается, так что говори быстрее.

– После концерта бери такси и дуй в гостиницу ко мне в номер.

Так вот, если бы убийцей был Алик, то убийство Терезы объяснимо: маниакальные замашки конченого психа, который решил морально добить Милу. А сейчас непонятно, ее-то зачем убили? Эта мысль вкручивалась в мозг, как шуруп, стала навязчивой. Вячеслав волевым усилием переключился на анализ, ведь должна быть логика у преступников. Но его логика подсказывала: Терезу, к примеру, убили, чтобы внести панику в стан врагов, увести их далеко, запутать. Да, вполне может быть. Ведь Вячеслав, забрав Милу из психушки, мигом вычислил, что за кошка мясо съела. Кошку прожорливую безжалостно уложили пулей, а она была соединительным звеном с похитителем ребенка. Вячеслав мастерски подводил Кукушкину к имени, старался не спугнуть ее...

– Это я, – раздался счастливый голос Алика. С завидной простотой, стоя на пороге, он заявил: – У меня сегодня энергия валом перла, играл как бог – все рыдали. Пожрать есть?

– Пожрать... валом перла... Что за выражения из уст солиста оркестра? – поднимаясь с кровати, заворчал Вячеслав. – Спустимся в ресторан, поужинаем. Сегодня ты ночуешь у меня, а то неизвестно, что еще придет в башку убийцам.

Следующий день прошел в бесплодных вычислениях. Вячеслав не навестил Далилу, не интересовался Серафимом, в конце концов, он не мамка-нянька. Наступило утро еще одного дня, не обещавшего подвижек. Он торчал в номере, перебирая в уме события, связывая одно с другим. Пришел Игорь с кофе, и вдруг звонок. Это был Анатолий Тимофеевич:

– Вячеслав, срочно приезжайте ко мне. У меня такое... нарочно не придумаешь! В общем, приезжайте. Вместе, думаю, разберемся.

– Игорь, собирайся, следователь зовет, – сказал Вячеслав, торопливо снимая спортивный костюм.

Анатолий Тимофеевич сидел за столом, нетерпеливо ожидая Вячеслава. Увидев его, он поднялся, подставил ему стул и снова сел, с особым смыслом пригласив:

– Присаживайтесь. – Вячеслав присел, приготовился слушать, после небольшой паузы следователь спросил: – Сколько было лет Терезе?

– Сорок девять, если не ошибаюсь, – ответил Вячеслав, недоумевая, почему возник этот вопрос.

– Ошибаетесь, – сказал следователь. – Ей не больше тридцати семи.

– Да, она выглядела великолепно... – не въехал Вячеслав, о чем именно идет речь. – Насколько мне известно, Тереза делала пластические операции...

– Минуточку, хотя это не столь важно. – Следователь позвонил кому-то, задал вопрос: – Чибис делала пластические операции?.. Угу, спасибо. – Положив трубку на место, развел руками и огорошил Вячеслава: – Тереза Чибис не делала пластических операций никогда! Читайте отсюда – это результаты судебно-медицинской экспертизы. Вы же сами просили подробно исследовать труп Чибис.

Он протянул листы, указав пальцем, откуда читать. Следователь явно получал удовольствие от того потрясения, которое не мог, да и не пытался скрыть Вячеслав. Он читал и не верил своим глазам.

– Установить возраст потерпевшей – просто, технология вам известна, – тем временем говорил Анатолий Тимофеевич. – Эксперты забавлялись, увидев ее паспортные данные. Обычно женщины снижают свой возраст, а тут... Это означает, что документы у Терезы поддельные, а Серафим Чибис не может быть ее сыном. Даже если допустить, что она родила его в пятнадцать лет, то ему должно быть сейчас двадцать один или двадцать два года. Разве он похож на юнца? Ну и как вам?

Вячеслав кинул листы на стол, выпятил губу:

– Не понимаю... Выходит, они всех обманывали? Зачем?

– Я хотел вызвать Серафима Чибиса, чтоб он объяснил эту тайну, покрытую мраком, но решил сначала с вами посоветоваться.

– Не знаю, что сказать... я в тупике.

– Мы тоже. Я такого ни в одной книжке не читал. – И закатился от хохота. – Веселенькая история, а?

– Веселее не придумаешь. Что собираетесь делать?

– Вызову Чибиса.

– Дайте мне время – день, два. – Вячеслав пришел в относительное равновесие, теперь в его голове зароились мысли одна хуже другой, их тоже нужно было привести в надлежащий порядок.

– Хорошо. Но в гостиницу пришлю еще пару человек, мне подобные странности не по душе. Кстати, подруг, о которых упоминал Серафим, мы не нашли. Записная книжка Терезы представляет собой некий шифр, там только цифры и буквенные обозначения, непохожие на инициалы.

– Знакомые у них есть, Мила ходила с мужем и Терезой в ресторан...

– Помню, помню, вы говорили. Так вот, Вячеслав, союз предпринимателей, куда Чибисы вступили, принял их не так давно. Точнее – полтора года назад. Рассказать о них никто ничего не может, кроме общих фраз. По документам, квартиры, магазины приобретены в одно и то же время – два года назад. Мало того, мама с сыночком не местные, откуда-то приехали. Сейчас мы устанавливаем по предыдущей прописке, кто такая Тереза, чем занималась. В магазинах о них только положительные отзывы, настолько положительные, что хочется плакать от умиления. И последнее: Тереза не летала за товаром, мы проверили все загранрейсы. Видите, сколько сделано?

– Я пошел. Надеюсь внести свою лепту.

– Держите меня в курсе, я тоже буду звонить! – крикнул выходящему Вячеславу Анатолий Тимофеевич.

У Игоря челюсть отвисла, когда Вячеслав пересказал ему, о чем шла речь у следователя. У бедняги не было слов... Вячеслав чувствовал, что решение где-то близко, но...

– Чего-то не хватает, – проговорил он, не обращаясь к Игорю. – Должна быть связь между убийством Кукушкиной и Терезой, я не могу ее нащупать, а она есть.

– Зачем они прикидывались матерью и сыном? – задал вопрос Игорь.

– Вот-вот, в этом что-то кроется. А узнать о них практически не у кого... Кажется, в больнице они общались с Ариной?

– Да. Упоминали ее имя, когда мы с Далилой ужинали у Серафима.

– Поехали к ней. Сейчас даже личные впечатления пригодятся.

29

Арина настороженно приняла Вячеслава:

– Что-нибудь случилось?

– Случилось. Терезу Чибис убили.

– О боже! – слегка передернула она плечами. – Надеюсь, вы не думаете, что кто-то из нашего медперсонала...

– Не думаю. Арина Валерьевна, мне нужна ваша помощь. Не могли бы вы поделиться своими впечатлениями о Терезе? Только без обтекаемых фраз, скажите свое мнение, путь даже грубое.

– Попытаюсь. Она эффектная женщина, к тому же редкая свекровь так заботится о невестке...

– Что значит – заботится?

– Когда Милу Чибис привезли, Тереза целые дни проводила здесь, очень нервничала, у Милы были тяжелые роды...

– Нервничала? А в чем это выражалось?

– Она настаивала сделать кесарево сечение, Мила же хотела родить сама, написала отказ от операции...

– Ну-ну? И что Тереза? Подробней расскажите.

– Честно? Она как фурия носилась по кабинету, была в ярости. Ее сыну было неудобно за поведение матери, он сказал, мол, Мила где-то вычитала, что ребенок после кесарева... сейчас вспомню дословно... «менее вынослив и не приспособлен к борьбе за выживание». Так он сказал. Тереза с яростью – да-да, с яростью – закричала на него: «У этого ребенка будет все, ему не надо будет бороться за выживание». Представляете, как она мечтала о внуке? Сказала мне, что ей сорок девять и она хочет воспитывать его сейчас, когда есть силы... В общем, я ее понимала, поэтому прощала хамское поведение. Ну а потом... вы знаете. Ею написана жалоба, нас терзали проверками.

– Значит, она мечтала о внуке... – произнес Вячеслав отстраненно. Вдруг он резко подался корпусом к Арине, напугав этим, поцеловал ей руку. – До свидания, Арина Валерьевна, спасибо.

Выбежав из больницы, он замедлил шаг, идя к машине, закурил. Упав на сиденье, ничего не говорил, впрочем, Игорь не нуждался в новой информации – от старой не отошел. Поехали в гостиницу.

– Я все думаю... – начал Игорь излагать думы, – что все это значит? Почему на Далилу и Милу свалилось столько непонятного? Теперь загадка с Терезой... Серафим ведь знает, что мать – не его мать, знает?

– Ну, усыновить его в младенческом возрасте она не могла, сама была малюткой.

– Может, они брат и сестра? – предположил Игорь, ему покоя не давали Чибисы. – А все равно непонятно, зачем представлялись мамой с сыном. Ведь они что-то замыслили, но что? Скрываются под чужими именами? Зачем лгать так грубо? Может, им кто-то мстил, поэтому и на Далилу... Нет!.. При чем здесь Далила? Кто на нее зуб имеет? Ни врагов, ни денег у нее нет. У Милки бабок больше, то есть у Серафима. Получила б Далила наследство... так должны иметься родственники, чтоб захапать наследство себе...

– Что?!! – подпрыгнул Вячеслав. – Как ты сказал?

– Потише, потише. Перепугал до смерти.

– Останови машину в тихом месте. Чтоб шума не было.

Игорь заехал в переулок, притормозил и выключил мотор, так как Вячеслав с напряжением в лице нажимал на кнопки телефона. После ответа Линдера он кричал в трубку, будто его режут:

– Сэр, простите, что звоню в такое время...

– Я не сплю, господин Алейников. – В отличие от Вячеслава голос Линдера звучал спокойно и размеренно. – Пишу вам ответ, я получил ваше письмо, должен сказать, восхищаюсь вами...

– Простите, сэр, у меня срочное дело. Скажите, как вы вели поиски до меня? Это очень важно.

– Сначала делал запросы, но ответов не получал.

– Понятно. У нас заочно вести поиск бессмысленно. И все?

– Нет. Я начал поиски человека, способного посвятить этому много времени, знающего русский язык, чтоб отправить его в Россию. Лет пять назад мне рекомендовали женщину, наполовину датчанку, наполовину русскую. Она говорила по-русски с акцентом, но бегло. Впрочем, английский у нее тоже хромал. При первой же встрече она произвела на меня хорошее впечатление, у нас нашлось много общего...

– Что вы имеете в виду, говоря – много общего?

– Ее деда расстреляли, мать после фашистского концлагеря не вернулась на родину, потом вышла замуж за датчанина, с мужем уехала в Данию.

– Как ее имя?

– Ванесса Йенсен. Премилая особа, энергичная...

– Простите, сэр, – нетактично перебил Вячеслав, но времени в обрез, а выяснить надо многое. – Чем она занималась, кто ее порекомендовал?

– Порекомендовал один из моих адвокатов, он знал Ванессу года три, не раз она давала ему дельные советы, конечно, в житейском плане. Чрезвычайно умна. Ванесса работала консультантом в косметической фирме, неплохо продвинулась, ее взяли в рекламный отдел той же фирмы. Но что-то не сложилось, она ушла и просила адвоката подыскать ей высокооплачиваемую работу – так попала ко мне.

– Вы отказались от ее услуг?

– Она отказалась. Год Ванесса разыскивала Веру, а привезла мне... сына.

– Неужели?!

– Да, у него была фамилия Линдер, отчество Николаевич, мать звали Верой, похож на меня. Я был потрясен от счастья, вы же понимаете меня?

– И что? Что дальше? – проявил нетерпение Вячеслав.

– Видите ли, он ничего не мог рассказать о матери, бабушке, деде. Говорил, что они умерли, когда он был маленьким, воспитывался в семье друзей бабушки. Но так же не бывает, чтоб не осталось даже фотографий? Первым засомневался адвокат, друг Ванессы, он посоветовал сделать... э... генетическое исследование. Я послушал его. В общем, тот мужчина не был моим сыном, я испытал огромное разочарование. Возраст, фамилия, отчество – оказались совпадением. Ванесса сказала, что сделала все возможное, Линдеров в России больше нет, а обманывать меня пустыми надеждами не имеет права, ну и отказалась вести дальнейшие поиски.

– Ванесса до сих пор дружит с адвокатом?

– Кажется, она уехала в Европу.

– У вас есть ее фотография?

– Нет, разумеется.

– Сколько ей лет?

– Примерно тридцать... тогда было.

– Ладно, я попробую найти фото по своим каналам. Еще вопрос, сэр. Когда мы летели в Лондон, вы сказали: если вас не будет, а я найду Веру или ее близких, то должен связаться с Саймоном. Зачем?

– Я, признаться, не хотел бы еще раз столкнуться с лжесыном. Поэтому Саймон, если б таковой объявился без меня, должен был бы провести генетический анализ, мои данные хранятся...

– Все ясно! – воскликнул Вячеслав, хлопнув себя кулаком по лбу. – Это же так просто, черт возьми!

– Что вам ясно?

– Нет-нет, сэр, это я сам с собой. Последний вопрос: вы рассказали Ванессе историю своего побега из России?

– Не так подробно, как вам. Она женщина, я не мог открыть ей некоторые стороны своей жизни. А как бы иначе она вела поиски?

– Благодарю вас, сэр, у меня все. – Набирая следующий номер, он ворчал: – Это ж надо быть таким наивным в этом возрасте, а? Фамилия, имя, отчество, родился-преставился! Давненько он из России, давненько. Да у нас за бабки предоставят документ, что ты сынок испанского короля. Алло, Джек? – Вячеслав перешел на английский: – Джек, какого черта не брал трубку?

– Вичес? – нерадостно произнес тот. – У тебя с головой порядок? Ты знаешь, который час? Только придурок звонит посреди ночи.

– Прости, я забыл. Джек, мне срочно нужно досье на Ванессу Йенсен. Ей от тридцати до сорока, она датчанка, по моим сведениям, находилась в Штатах пять лет назад, потом уехала в Европу. Мне нужна фотография этой женщины и досье на нее, перешлешь по электронной почте.

– Йенсен? Хорошо. Я тебя убью.

– Убьешь, – не возражал Вячеслав. – Но сначала досье. Срочно. Если понадобятся деньги или возникнут трудности, обратись к мистеру Линдеру.

– Понял. Ты нашел его каргу?

– Нашел. Пока, Джек. Игорь, лети к Анатолию Тимофеевичу.

Прошло еще два дня. Игорь запретил всем заключенным гостиницы докучать Вячеславу, мол, для вашей же пользы. Серафим находился под опекой Милы, их обоих опекала Далила. А Вячеслав уже выстроил всю картину, последовательно соединив звенья цепочки, однако ждал подтверждения. К вечеру он получил желанную информацию, вызвал Анатолия Тимофеевича. Подняв крышку ноутбука, он открыл нужную папку, обратился к Игорю:

– Смотри внимательно, вдруг мелькнет знакомое лицо. Фамилия Йенсен весьма распространенная. Джек прислал аж пятнадцать дам, обещал еще добыть.

Он листал фотографии, рядом с которыми располагался мелкий текст на английском языке. На одиннадцатой Игорь остановил его:

– Погоди. Эта женщина...

– Кого напоминает? – подхватил Вячеслав.

– Боюсь ошибиться... Похожа на Терезу. Тереза рыжая, а здесь брюнетка с короткими волосами. Но очень похожа, как сестра или двойник.

– Это Ванесса Йенсен, – сказал Вячеслав. – Она же Тереза Чибис. У меня есть основания так утверждать. Идемте к Серафиму, теперь пусть он объяснит, как стал ее сыном.

Серафим лежал на кровати, Милы не было. Он поднялся навстречу гостям, Вячеслав улыбнулся:

– А Мила где?

– У матери в номере, – ответил Серафим, поправляя волосы.

– В таком случае, идемте к ним, чайку попьем.

– Что-то случилось? – полюбопытствовал Серафим по дороге к номеру.

– К счастью, больше ничего не случилось, – поспешил успокоить его Анатолий Тимофеевич.

Далила засуетилась, рассаживая гостей и предложив на выбор чай и кофе. По вызову Вячеслава примчался и Алик, отер платком пот с лица, попросил бутербродов, не смея Далилу назвать тещенькой при новом зяте.

Кое-как угомонились. Далила не сводила вопросительных глаз с Вячеслава, в ней проступило нечто жесткое и волевое; во взгляде, остановившемся на зяте, по-явилась едва уловимая неприязнь. Начал он тоже жестко:

– Хочу, чтоб все и всё услышали из первых уст. Серафим, кем вам доводилась Тереза?

Тот изобразил на лице непонимание, а Далила фыркнула:

– Здрасьте! Вы как будто с неба упали...

– Слушай молча, – мягко оборвал ее Игорь.

– Только не утверждайте, что она ваша мать, – не обратил никакого внимания на них Вячеслав. – Так кто она вам? Сестра, давнишняя подруга, любовница? Думаю, любовница. Только любовники способны договориться и пойти на отчаянный шаг.

– Вы несете ахинею, – сказал Серафим с обидой.

– А вы, наверное, детективчики не читаете, поэтому кое-чего не знаете, – подал голос Анатолий Тимофеевич. – Возраст потерпевшего сейчас определить несложно. Терезе было не больше тридцати семи лет, во всяком случае, до сорока – это точно. Таким образом, вы не можете являться ее сыном. Все понятно?

– Не будем доказывать очевидное. – Вячеслав поднялся, встал за кресло и положил на спинку руки. – Тереза уехала в Штаты под чужим именем, но там не так-то просто эмигранту добиться успехов. Она представилась датчанкой, видимо, здесь наследила и не хотела притащить «хвост» из России.

– Это теперь мы проверим, – пообещал следователь.

– Дания – страна маленькая, – продолжил Вячеслав, – датчан в Америке немного, поэтому нелегко определить по акценту точное происхождение человека. Расчетливо поступила. Тереза работала, а перспектив не светило. И вдруг ее порекомендовали Линдеру, она взялась за поиски вашей матери, Далила. Думаю, не ошибусь, если скажу: она нашла Веру. Встретилась с ней, но не сказала, откуда прибыла, кто ее прислал. Зато выяснила, что у мистера Линдера есть дочь и внучка, которые думают, что он погиб. У нее созрел план: подсунуть Линдеру сына, на крайние меры идти она не собиралась, ведь правды никто не узнал бы. Нашла подходящего сынка, привезла в Америку с фальшивыми документами, надеясь на русское «авось проскочит». Не проскочило. Генетический анализ показал, что Линдер-сын никакого отношения не имеет к Линдеру-папе. Полагаю, Линдер-сынок должен был жениться на благодетельнице. Учитывая просчет, она придумала новый план и взяла в соучастники Серафима.

– Это неправда, – промямлила Мила. – Мама, ты слышишь?

– Отстань! – отмахнулась от дочери Далила.

– Да, я прошу не перебивать меня, – строго сказал Миле и Вячеслав. – Вы еще не то услышите. Итак, подумайте, как получить огромное состояние мистера Линдера?

– Убить его? – предположил Игорь.

– Это потом, – ухмыльнулся Вячеслав. – А как войти в его дом на законных основаниях? Отвечаю: нужен тот, кто по всем показателям подойдет. Он должен быть ближайшим родственником, у которого ДНК совпадет с данными Линдера. И нужен тот, кто никогда не скажет правду, а это, господа, РЕБЕНОК! Разве не гениальный план?

– Фу-х! – не выдержал Алик. – Я все равно ни хрена не понимаю.

– А что тут понимать! – Вячеславу не стоялось на месте, он прохаживался, сунув руки в карманы брюк. – Одно дело – Линдер-сынок, другое дело – правнук, которого родила внучка. Серафим ловко берет в оборот Милу, он ухаживает за ней, как в кино. Постоянно на концертах, оставляет цветы и так далее. Мила спеклась, вышла за него замуж, забеременела. И когда она должна была вот-вот родить, пошел шквал покушений на Далилу.

– Почему на меня? – спросила Далила.

– Есть несколько причин, – ответил Вячеслав. – Первая: никоим образом не должна возникнуть на горизонте Далила как первейшая наследница мистера Линдера. Вторая: сломить Милу, живая она тоже не нужна. Погибла мать, якобы умер ребенок, а там и самоубийство на почве сильнейшего стресса убедительно. Третья: наемникам Терезы следовало попасть в вашу квартиру, Далила, и взять... фотографии Линдера и вашей матери! Если повезет – найти серьгу, оставленную им вашей матери в момент расставания. Это же доказательства, на которых погорела Тереза с «сыночком». Где были фотографии?

Вячеслав указал на снимки, Далила ответила:

– У меня на работе, на столе стояли. Папиных всего две, маминых много. А я не обратила внимания, может, и взяли кое-какие мамины фотографии.

– Вот, даже вы не обратили внимания на это. А серьгу носите на груди вместе с крестиком. Помните, убийца в вагоне на миг прекратил вас бить, когда обнажилась грудь? Он увидел сережку, хотел снять ее, но вы оказались очень проворной, погасили сигарету о его глаз. Они не нашли ни сережки, ни фото Линдера, когда переворошили вашу квартиру, даже книги! Кстати, фотографии тоже валялись на полу, как вы говорили.

– Точно, валялись, – подтвердил Игорь.

– Думаю, умная Тереза приказала им ничего не брать. Сами посудите: в квартире погром, а все цело. Есть бывшие муж и свекровь, если б Далила якобы случайно погибла, то, придя в квартиру, они обнаружили бы, что пропало из вещей, например, из той же шкатулки. В этом случае искали б грабителей, а так выглядело бы, что Далила сама устроила беспорядок в поисках какой-то вещи и уехала к дочери, не убрав. А если б унесли только фотографии, никто этого не заметил бы, что и подтвердила Далила. Тереза выкачала много денег из вашего отца, он щедрый человек, поверьте. На эти деньги открыла магазины, чтоб еще и зарабатывать, ведь денег понадобилось очень много. Все продумывалось до мелочей, сбоя не должно было случиться. Но случился сбой... два сбоя!

– Подожди. – Алик туго соображал. – Выходит, ребенок жив?

– Об этом потом. Первый сбой: когда Далилу убивали-убивали, а она никак не хотела отправляться на кладбище. Второй – когда Мила обнаружила, что мертвый ребенок не ее, а этого не должно было случиться. Однажды ее пробовали сбросить с моста, убийца потому и не наносил ударов, чтоб выглядело как самоубийство. Что она к тому времени была неадекватна, подтвердили бы врачи роддома, ведь Мила создала им массу проблем.

– Но, по счастливой случайности, появился Алик и помог ей, – сказал следователь, когда Вячеслав сделал паузу и выпил воды. – В общем, все пошло не по плану.

– Однако Тереза и Серафим нашли выход, – продолжил Вячеслав. – Мила подсказала им своим поведением довести ее до психушки. А с сумасшедшим делай, что черная душа пожелает. Напоил насильно таблетками – и на руках труп. А папа с сыном и Терезой едут к дедушке: вот ваш правнук, проверяйте. Идея-то Терезы, значит, на половину состояния мистера Линдера она имела полное право, а для этого нужно стать женой Серафима. И вас, Мила, начали провоцировать на скандалы. Ничего не делали плохого, за вами просто ходили двое мужчин, натягивая вашу нервную систему до отказа. И ту девушку в туалете подсунули Серафим с Терезой.

– Вот мудаки! – высказался Алик. – Только, Вячеслав, я не пойму, зачем им было прикидываться мамой с сыном? Почему не братом и сестрой?

– Ответьте на вопрос, Серафим, – чуть наклонился к нему Вячеслав. Тот лишь сверкнул глазами. – Не хочет отвечать. А ответ на поверхности. Это надо было Терезе. Ей нужен был постоянный контроль над Серафимом и Милой. Сестру можно отстранить от назойливого участия в делах семьи, а мать не отстранишь. Она должна была знать каждый их шаг, чтоб, не дай бог, тот же Серафим не перетянул одеяло на себя.

– А я как чувствовал, – сказал Алик, – предупреждал тебя, Милка: маньяки сначала охмуряют, потом расчленяют. Ты никогда меня не слушала.

– Довольно упреков, – оборвала его Далила. – В такой капкан и ты бы попался. Все, Вячеслав?

– Нет. Моя ошибка унесла две жизни: акушерки, принимавшей роды у Милы и Клары, и нашей Терезы. А ошибка произошла, когда мы с Игорем явились к Серафиму. Но мы и не предполагали, что отец может похитить своего же ребенка. Тереза за товаром не уезжала, какой товар, когда они оба насмерть перепугались. Далила неизвестно где, а тут мы притащились, забрали Милу из психушки. Доктор сообщила об этом Терезе, которая сообразила, что близка к краху. И точно: мы отправились к Кукушкиной. Та рассказала, как не дала жить мальчику Клары, как заменила им сына Милы и вынесла того в сумке из роддома. И вдруг во время ее рассказа в нее стреляют!

– Убили? – ужаснулась Далила.

– Наповал, – кивнул Игорь.

– Убил Серафим, а не наемники, – сказал Вячеслав. – После того как мы побывали у него, он ездил за нами. Не знаю, послала ли его Тереза или он сам проявил инициативу, но Кукушкина должна была замолчать навсегда. Указав на Терезу, автоматически она указала бы на Серафима, и, чтобы не было сбоя, как с тещей, он сам застрелил Кукушкину. После убийства поехал к «мамуле» и задушил ее. Она стала мешать, а убив сообщницу, он выходит чистым, одновременно запутывает следствие. И я, дурак, сам дал ему козырь, представившись частным детективом, который помогает Далиле разобраться в неприятностях. А неприятности организовали он и Тереза. Серафим прикинул: вдруг я найду концы, тогда ему придет хана, мамуля Терезочка одна не пойдет на нары. Не станет ее – страсти поулягутся, сын Милы является и его сыном, ребенок помирит их с женой. К тому же смерть Терезы не даст Миле оттолкнуть мужа – чисто психологический ход, рассчитанный на добрые души. Таким образом, то, к чему Серафим с Терезой стремились, окажется полностью в его руках. Это дедуля за океаном, виллы, дворцы, счета в банках, процветающая компания и сопутствующие блага первых людей мира. Ах да, есть еще теща... Ну, тещу укусила бы змея в Бразилии, змей там полно, и почти все ядовитые... У меня все. Дайте чаю.

Но Далила не пошевелилась, она крепко зажмурилась, поджав губы, словно ей мешали присутствующие осмыслить услышанное. Распахнула глаза, когда услышала звук пощечины. Мила врезала Серафиму и процедила:

– Где мой сын?

– Ты веришь этому кретину, возомнившему себя Шерлоком Холмсом? – потирая щеку, окрысился он. – Ни одного доказательства, ни одного свидетеля не предоставил, так обвинить можно любого. Пустой треп.

– Одно то, что вы не являлись сыном Терезы, заслуживает пристального внимания к вашей персоне, – сказал Анатолий Тимофеевич.

– Это не преступление, – вяло ухмыльнулся Серафим. – Кого хочу, того и считаю матерью.

От его наглости все опешили. Серафим не то что не раскаялся, но и не собирался признавать вину. Следователь бросил ему:

– Доказательства ты сам мне предоставишь.

– А ему остается только все отрицать, – сказал Вячеслав. – Светит-то... остаток жизни провести за государственный счет.

– Где мой сын? – повторила Мила сквозь зубы.

– Я не знаю, – проговорил Серафим зло.

– Мила, ребенка найдем, – пообещал Анатолий Тимофеевич, подошел к двери, пригласил милиционеров, указал на Серафима: – Отведите его, он задержан. Остальным желаю здравствовать. Повторяю: ребенка найдем, идея, как найти, у меня есть. Мила, раз он был им нужен, с него пылинки сдувают.

В наступившей паузе чувствовались опустошение и незавершенность, когда не хватает малости, чтобы окончательно вздохнуть с облегчением. Хотя откуда взяться облегчению при глубоком разочаровании? Конечно, все это касается Далилы и ее дочери, но мужчинам, находившимся под напряжением довольно длительное время, тоже нелегко, что очень тонко почувствовал Алик:

– Вот интересно: подлость чужая, а тебя словно ведром помоев окатили. Скажи, Вячеслав, ты же все знаешь, почему мне неловко?

– Этого я не знаю, – вздохнул тот. – Спроси у более умных.

– Так я у тебя и спрашиваю. Ну ты его и прищелкнул! Я б никогда не додумался. У меня одни овации.

– Нет, какие сволочи! – потрясла кулаками Далила. – До меня только сейчас дошло! Нас пытались убить за то, чего мы не знали! Даже не подозревали! Уроды!

– Далила! – остановил ее Игорь. – Ребята, мне так выпить хочется... я водителем работал, ни грамма не пил.

– Ты же не пьешь, – напомнила Далила.

– А сейчас напьюсь! И буду буянить.

– Намек понял, – сказал Вячеслав. – Спустимся в ресторан. Мила...

– Я не могу... не хочу.

– А надо. – Игорь поднял ее насильно. – Идем, идем. Раз дяденька следователь обещал найти парнишку, найдет. Все пройдет, жить будешь.

– Ой-ой, папаша нашелся, – язвительно сказала Далила и обняла дочь за плечи. – Но он прав, Милка, пройдет. Урод, козел паршивый...

30

Неделя прошла в пассивном ожидании, Серафим не кололся. Мила удивляла стойкостью – ни слез, ни жалоб, ни возмущения от нее не слышал никто. Казалось, откуда она брала силы? Ей не требовалась и опека, ведь обычно люди, пережившие удар за ударом, нуждаются в поддержке. Видимо, одних удары закаляют, других ломают. Мила терпеливо ждала, когда Анатолий Тимофеевич выполнит обещание и найдет ребенка. Пару раз Игорь возил ее проведать Тошу, которой покупались сигареты и тайно выдавались деньги. Заодно договаривались уменьшить срок ее пребывания, на что врачиха, прекрасно помня, что это за люди, склонялась. Тоша обещала помочь Миле с ребенком, работы по душе все равно не светит в ближайшее время.

Далила, ощутив счастье безопасности, успокоилась быстро, чтобы убить время, вязала. Но ждать – нуднейшее занятие. Развлечений нашли немного, да и то на них настояла Далила, соскучившись по свободе. Один раз сходили на концерт Алика, на котором Игорь уснул, а Вячеслав украдкой зевал. Посетили цирк, где было чуточку веселее, на этом с походами по культурным заведениям завязали. Настроение не то. Вячеслав регулярно наведывался к Анатолию Тимофеевичу, а у того ответ один: «Пока нет». На что же он рассчитывал? Элементарно:

– Ребенок был нужен Терезе здоровый, а не доходяга. Она позаботилась, чтоб он ни в чем не нуждался, следовательно, за ним кто-то ухаживает. Но для ухода нужны деньги, а их давала Тереза. Надо ждать, когда деньги у нянек закончатся, они обязательно позвонят ей.

Вячеслав бесцельно гулял по городу. Однажды завернул к роддому, вызвал Арину, которая, увидев его, чуть не упала:

– Что еще случилось?

– Не надо пугаться, я с мирными целями, – улыбался он. – Пришел пригласить вас... А куда вы хотите пойти?

Она растерялась настолько, что не придумала, как отказаться:

– Не знаю. У меня рабочий день не кончился...

– А у меня времени полно. Сколько ждать?

– Полчаса... – заикаясь, произнесла она.

Вячеслав чувствовал себя победителем. А разве нет? Линдер доволен, ждет встречи с Далилой и Милой, в ближайшее время прилетит прямо сюда, ведь внучка не сможет приехать, когда найдут ребенка. Даже Арина, приняв его поначалу в штыки, не отказалась от свидания, потому что победителю не отказывают.

Шли пешком по весенним улицам, он рассказывал, как разворачивались события, она слушала, распахнув глаза. Рисовался? А как же. Но чуть-чуть.

– Вы знаете, – после повествования сказала Арина, – я ведь тоже пыталась разобраться, наблюдала за всеми в отделении. Мила не казалась мне ненормальной, но она же не говорила, почему уверена, что ее сына подменили. Если б сказала, я бы с главврачом посоветовалась, как быть, он очень порядочный человек. После Кукушкиной весь персонал перетряс.

– Это все в прошлом. А сейчас... я голоден. Давайте поужинаем?

Арина засмущалась.

– Я только позвоню маме.

Чудный вечер выдался, а прервался так некстати звонком следователя:

– Есть, Вячеслав, есть! Нянька позвонила. Берите Милу, Далилу, и поедем за ребенком.

– Извините, Арина, не могу вас проводить, – поднимаясь, сказал Вячеслав. – Нашелся сын Милы, я должен ехать.

– Ничего, ничего. Сама доберусь. Я очень рада. Передайте Миле, все необходимые бумаги на ребенка она получит.

Он отправил домой Арину на такси, взял машину и поехал в гостиницу.

– Она позвонила на домашний телефон, но с сотового, – по дороге рассказывал Анатолий Тимофеевич. – Просила Терезу привезти продукты и деньги, как я и предполагал.

– Как среди ночи найдем женщину? – беспокоился Вячеслав.

– Там есть милицейский участок. Поскольку в деревнях, даже больших, жители знают все и про всех, думаю, найти няньку будет несложно.

Водитель остановил машину возле милиции, следователь побежал туда.

...Нянькой и кормилицей оказалась молодая мамаша, живущая с родителями, но без мужа. За вознаграждение она согласилась кормить малыша, мать которого «умерла». У нее дочка на два месяца старше Даньки, а молока хватит еще на двоих. Но как обрадовалась, что мать Даньки жива! Она главный свидетель против Серафима, который заезжал посмотреть на сына, и самое замечательное – мамаша не отказалась пойти в свидетели, как и ее родители. Все же в деревнях люди добрее, подумал Вячеслав. Дети спали в разных кроватках, Мила не решилась взять малыша, лишь стояла с Далилой рядом, всматриваясь в его щекастое личико. Хозяйка на стол собрала, нежданные гости не отказались. Тут и возник вопрос: что делать с Данькой, он же не на искусственном вскармливании, забрать его никак нельзя.

– Ты, Мила, оставь его покуда, – предложила мать кормилицы. – Приезжай, когда тебе удобно. А то поживи у нас, приучишь к смесям, хоть я и против них.

Вопрос разрешился, Мила на время осталась.

Настал день встречи. Далила поправляла на себе вязаное платье, которое сама связала.

– Волнуешься? – спросил Игорь.

– Чего мне волноваться? – подняла она плечи, напустив на себя беспечный вид. – Я его не знала, никогда не видела. Он мне чужой.

– Конечно, волнуется, вы разве не видите? – сказала Мила.

– Я думаю: как с ним себя держать, как его называть, не папой же! – взорвалась Далила, обнаружив все волнение. – В пятьдесят лет знакомиться с отцом – немного поздновато, вы не находите?

– Тебе же тридцать, – заметил Игорь. – Значит, не поздно.

– Ну да, да, мне тридцать, – нахмурилась Далила, поставив руки на бедра. – А все равно... дурацкая ситуация. Черт, почему они так долго?

– Может, задержка в аэропорту? – предположил Игорь.

– Мама, ты только не ругайся при нем, – посоветовала Мила. – У тебя если не черт – так козел, не козел – так придурок, а то и покруче. Дедушку удар хватит.

– Не учи меня, – отбрила мать. – Вот привязались...

– Можно? – распахнул дверь Вячеслав.

Он пропустил в комнату высокого и статного старика с белыми, аккуратно подстриженными густыми волосами. Линдер остановился, едва переступив порог, глаза его, сохранившие синеву, но чуточку поблекшую, надолго задержались на Далиле. Распахнутое модное пальто прекрасно сидело на нем, серый костюм отливал голубизной, а на шее небрежно болтался белоснежный шарф. Далила мысленно поставила рядом с ним маму и огорчилась: она бы не смотрелась с этим могучим и красивым стариком.

– Это – Далила, – тем временем говорил Вячеслав. – Это – ее дочь Мила. Это друг Далилы Игорь...

– Муж, – поправила Далила, а следующая фраза была полной околесицей: – Мой муж, я об этом недавно догадалась.

Она не бросилась отцу на шею, скованно себя чувствовала, да и Линдер не делал шага навстречу. Он вдруг увидел фотографии, подошел и взял две, улыбнулся Далиле:

– Знаешь, сколько мне здесь лет?

– Восемнадцать, – ответила она.

– Да. Этот снимок сделал немецкий корреспондент в Германии, под Берлином. А здесь нам с мамой по двадцать семь... У тебя есть ее фотография?

– Сейчас. – Далила нервно рылась в сумочке, достала паспорт, оттуда вытащила небольшое фото и протянула Линдеру. – Вот. Ей здесь семьдесят пять.

Надев очки, он долго рассматривал снимок. Постепенно напряжение, сковывавшее всех в номере, рассеивалось, наверное, Линдер развеял его своей естественностью и простотой. Он остановился напротив Далилы, но смотрел на фотографию жены:

– Она мало изменилась. Как жаль, я немного опоздал. – Наконец он поднял глаза на дочь: – Можно, я оставлю ее себе?

– Конечно.

– Ты говорила, будто сохранила сережку...

Далила расстегнула цепочку, сняла серьгу, которая упала вместе с крестиком на ладонь. Линдер достал вторую и положил рядом:

– Надеюсь, ты не сомневаешься, что я твой отец?

– Вообще-то... – смутилась Далила и твердо ответила: – Нет, не сомневаюсь. Просто... неожиданно. Вы надолго?

– Говори мне «ты». Я пробуду неделю, мне еще хочется увидеть правнука.

– Я не привезла Даньку, – сказала Мила. – Его нельзя надолго отрывать от кормилицы.

– Мы поедем к нему, – повернулся к ней Линдер. Теперь он пристально рассматривал Милу, словно что-то искал в ней. – Немножко на Веру похожа. Далила, ты не возражаешь, если я подарю серьги моей внучке?

– Нет, конечно. Представьте... представь, эта сережка спасла мне жизнь, когда меня один придурок пытался выкинуть из вагона на полном ходу.

– Я знаю. Вячеслав подробно писал мне. Мила, забирай сережки, их носила твоя прабабка, которую звали Далила. Вернее, они принадлежали ей, носить в те времена такие серьги было опасно по разным причинам. А лежали они в шкатулке...

– У меня она сохранилась, – оживилась Далила, замахав руками.

– Неужели это старье не рассыпалось? – поднял он брови.

– Куда к черту! Да она выдержит еще сто лет...

Они нашли общий язык и вполне дружески беседовали. Вячеслав ушел незаметно, тем более что не до него сейчас. Купив цветов и поймав такси, рванул к Арине, она славная, может, что-то и получится. При одном условии: она поедет с ним в Америку. Линдер обещал помочь Вячеславу... В общем, звезду Вячеслав поймал, удержать бы, а?

Поздно ночью Николай Карлович Линдер лег в постель с ощущением счастья. Он предложил Далиле с семейством переехать к нему, но дочь отказалась: «Мне еще до пенсии целых пять лет, рано мечтать о тихой старости. И потом, языка я не знаю, что там буду делать?» Она не понимает, что ее отец богат, что ей ни о чем не надо будет заботиться, что нашел он ее не для того, чтоб расстаться. Видимо, необходимо время, она должна привыкнуть к тому, что он есть. Линдер взял с тумбочки фотографию Веры...

Полвека унеслось. А помнится все, будто неделю назад он стоял на карнизе, его позвала Раймонда Багратионовна. И будто не было целой жизни, нашпигованной победами и поражениями, встречами и прощаниями, ошибками. Он думал, что прощается с Верой на время, а попрощался навсегда. Думал, что Сонетка – дешевка, а она любила его и ради него застрелила Самбека. Думал, что поиски жены – дело хоть и нелегкое, но не опасное, – опять ошибся. Его ошибки стоили дорого. Как странно: в самый счастливый день своей жизни он видел во сне Веру и Сонетку вместе...

Сначала ели клубнику, прожаренную солнцем и пахнущую землей, прямо с грядок, передвигаясь на корточках. Но ее уродилось видимо-невидимо. Никто в деревне не мог похвастать таким урожаем, а бабка Веры не знала, что делать с этой напастью. Потом Вера брала крупные ягоды в зубы и подставляла Николаю, а он откусывал кусок, сок стекал по подбородкам, это не мешало поцелуям. Но тут же, отрываясь от губ Веры, он видел не ее лицо, а Сонетки. Руки его обнимали податливое и горячее тело, он видел колдовские глаза и слышал дурманящий шепот, пальцы Сонетки путались в его волосах...

Почему обе? И почему сейчас? Ждут? Его и их разделяет смерть, Вера и Сонетка рядом, а ему предстоит догнать обеих. Но это будет не скоро, у него слишком много долгов перед Далилой, внучкой и правнуком. Значит, Вера и Сонетка подождут.

Content

Лариса Соболева
Инструмент богов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30