Плюшевые самураи (сборник)

Евгений Гаркушев

Шестое чувство

– Ты должен ее соблазнить, Вася! Просто обязан, – шептал в ухо Еремину возбужденный Павел. – Наша последняя надежда – ее помощь. Иначе представительство закроют, а нас с тобой – расстреляют. И хорошо, если просто расстреляют. Такая удача, что у этого Иваненко есть дочь. К тому же, умница, красавица и стерва.

– Угу, – без особого энтузиазма ответил Василий. – Я понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! Она ведь, в сущности, замечательная девушка! А то, что характер подкачал – так это нам только на руку. Жениха у нее постоянного нет – тебе все карты в руки.

– Как подумаю об этом – тошно.

– А в пескоструйный аппарат тебе не тошно? – оскалился Павел. – Какие мы нежные!

– Ладно… Я попробую. Но если дело дойдет до постели…

– Должно дойти! Издали глазки строить не получится! И ты обязан стать мужчиной ее мечты.

– Ага, – еще более скептически ответил Еремин. – Надеюсь, хотя бы в средствах я не ограничен?

– Все ресурсы нашего представительства – твои. Только пошевеливайся. До вынесения меморандума осталось каких-то три дня. Всего три дня, Вася!

– Ладно. Постараюсь. Куда она денется? Только смогу ли я пересилить себя?

– В сущности, она гораздо симпатичнее, чем, скажем, Анечка из секретариата, к которой ты безуспешно клеишься второй год.

– Анечка – наш человек. А эта – дикарка!

– Ты хочешь сказать, что она не привлекательна?

– Я не могу относиться к ней так же, как к Анечке… Да и вообще, ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Ты намекаешь, что она шелушится?

– Ну, в общем-то, да.

– А ты ее шелушил? Или у тебя шелушение слишком развито?

– Все у меня, как у всех.

– Зато ты не как все. Ты обаятельный.

– Возможно. Пойду, приму ультразвуковой душ. А то как-то не по себе после всех твоих намеков…

* * *

Малиновый кабриолет припарковался прямо у входа в «Занзибар», под знаком «стоянка и остановка запрещена». Посетители ночного клуба, курящие на улице, с интересом разглядывали машину – и парня, который на ней приехал, конечно. Одет он был в темно-серый костюм. Пиджак – двубортный, галстук – малиновый, под цвет автомобиля, рубашка розовая.

– Что за клоун? – спросила у подруги Ксения.

– Первый раз вижу, – ответила та.

– Может, чей-то водитель?

– Машина незнакомая. Да и стрижка у него на водительскую не похожа…

Пострижен парень был, в самом деле, причудливо – блестящие черные волосы закрывали уши, лежали, казалось бы, в беспорядке – но любая девушка могла поручиться, что совсем недавно парню делали укладку. Очень уж художественным был беспорядок.

– Голубой?

– Вряд ли…

На ходу вручив швейцару ключи от автомобиля и купюру, молодой человек направился к дверям. Но, не дойдя до них каких-то двух шагов, резко повернулся, оказавшись лицом к лицу с Ксенией.

– Сражен вашей красотой, – приятным баритоном проговорил он.

Девушка фыркнула. Стоит только надеть мини-юбку – и пять таких подходов за вечер гарантированы.

– Прямо-таки наповал?

– Практически. Не разрешите ли присоединиться к вашей компании? Я чужой здесь.

Ксения пристально взглянула в глаза парня.

– Разве это наши проблемы?

– Нет. Но я надеялся, вы мне не откажете, – он выглядел совершенно спокойным. Может быть, даже отчужденным и незаинтересованным.

– Смотря в чем, дружок, смотря в чем, – усмехнулась Ксения. Этому парню, видно, палец в рот не клади. – Зовут тебя как?

– Василий.

– Хорошее имя. У меня кот – Васька.

– Вот видите! – парень доброжелательно улыбнулся.

Ксения вскинула бровь и кивнула – пойдем с нами. Василий галантно, без суеты пропустил их вперед и уверенной походкой вошел следом. По сторонам он не оглядывался, словно бы ходил в клуб каждый день. Хотя Ксения была уверена – она видит его в «Занзибаре» первый раз.

* * *

– Ты славный, Вася! – после пятого коктейля Ксения улыбалась немного чаще и шире, чем нужно, но по сравнению с Мариной, которая постоянно глупо хихикала по поводу и без, держалась просто отлично.

– Спасибо. Мне лестна ваша оценка.

Казалось бы, парень говорил высокопарно, но звучало это так естественно, что хотелось улыбнуться ему, согласиться, спросить что-то еще. А потом – взять за руку, может быть, даже прижать к себе…

– Поедем, покатаемся? – спросил Василий.

– Все вместе? – Ксения взглянула на молодого человека удивленно. Пожалуй, она слишком поспешно выразила свое недоумение, но как тут не возмутиться… Хотя, возможно, он предполагает, что они завезут Марину домой. Или что она не захочет поехать…

– Кататься! Кататься! – радостно закричала Марина. – У тебя такая классная машина! Какой марки?

– Ее собирали по спецзаказу, – широко и спокойно, без всякого оттенка хвастовства улыбнулся парень. – Это несерийная модель. Единственная в своем роде.

Марина даже слегка рот приоткрыла. Дура. Могла бы и догадаться, что ее кататься зовут только из вежливости. Ведь за столиком он не спускал глаз с Ксении. А с ее подругой говорил, только когда она сама что-то спрашивала.

Василий расплатился, оставив «на чай» неприлично большую сумму, и они не торопясь вышли на улицу. Автомобиль уже стоял у входа. Марина поспешно влезла в кабриолет – хорошо, хоть на заднее сидение. Ксения тоже не стала садиться вперед. Не хватало еще. Пусть знает – никто к нему в объятия падать не собирается. Хотя так хочется…

Автомобиль сорвался с места резко, но без пробуксовки. Хорошая резина, опытный водитель. Девушки едва не упали друг на друга. Василий, глядевший в зеркало, усмехнулся. Без ехидства – просто ему было забавно, и ничего тут обидного нет. Ксения бы сама посмеялась в таком случае. С их новым знакомым на самом деле было весело и хорошо.

– А музыка у тебя есть? – спросила Марина.

Василий кивнул, нажал на сенсор панели управления. Звук был не хуже, чем на аппаратуре «Занзибара», хотя машина мчалась по шумной улице.

– Что за группа? – поинтересовалась Ксения. – Странные песни какие-то…

– «Мельница», – ответил парень. – Я думал, ее вся столица слушает.

– В клубах такое не крутят.

– Смотря, в каких клубах.

Машина вырвалась за город неожиданно быстро – словно бы до кольцевой было километра два, а не двадцать. Марина, качавшая головой в такт музыке, уснула, привалившись к обитой кожей мягкой дверце. Василий сделал музыку тише, но выключать проигрыватель не стал.

– Куда мы едем? – поинтересовалась Ксения.

– А ты как хочешь?

– Это вопрос второй. Ты ведь куда-то меня везешь?

«Меня» а не «нас» она сказала нарочно – Василий возражать не стал. Действительно, он вез ее. С подругой.

– Куда глаза глядят. Здесь речка поблизости. Хочешь?

– На речку? – Ксения удивилась. – Ну, поехали…

Через пару километров кабриолет свернул на темную проселочную дорогу, а потом с асфальта – на грунтовку. Яркий свет фар выхватывал из темноты причудливо скорчившиеся вдоль обочины кусты. Несмотря на то, что машина практически не снизила скорости, а дорога была в ямах, почти не трясло – только мягко качало. Марина мурлыкнула во сне.

Река извивалась во тьме, как огромная змея, или призрачная дорога. От нее поднимался пар.

Василий остановил автомобиль прямо на песчаном берегу, вышел из машины, открыл дверцу Ксении. Та осторожно ступила в мягкий песок.

– Искупаемся? Вода теплая, – предложил он.

Девушка в изумлении воззрилась на нового знакомого.

– У меня и купальника нет…

– Тебя это смущает?

Ксения усмехнулась, расстегнула блузку, бросила ее на заднее сидение. Бюстгальтера на ней не оказалось.

– Может, ты все же отвернешься?

Василий смотрел на нее, не отводя глаз, но как-то странно. Без вожделения, без смущения – только с некоторым любопытством. Словно бы девушки раздевались перед ним каждый день. Может быть, он доктор? Но ведь она не на приеме…

– Да, конечно… – парень аккуратно потянул через голову рубашку, расстегнул ремень на брюках.

В воду они вошли, держась за руки. Песок быстро закончился, дно стало илистым, вязким.

– Я не хочу здесь купаться… Ногам противно, – тихо сказала девушка.

Василий подхватил ее на руки, понес вперед. Ксения подняла руки, обняла молодого человека за шею. Потом погладила по щеке, отстранила длинную прядь с уха… Его губы были так близко… Пахло от него восхитительно – чем-то свежим и притягательным. Но вместо романтического поцелуя девушку ждала большая неожиданность. Молодой человек швырнул ее в воду, а сам несколькими мощными гребками вылетел на середину реки.

Ксения была так ошарашена, что даже ничего не сказала, когда отплевывалась от пахнущей тиной речной воды. Да и что здесь говорить? Надо только догнать этого Васю и врезать ему от всей души.

Но Василий, как ни в чем не бывало, кричал с середины реки:

– Плыви сюда! Как вода, нравится?

Может быть, он сумасшедший? Или не понял, чего она от него хотела? Так ведь не мальчик уже, вроде…

Ксения не спешила на зов, и Василий приплыл сам.

– Представь, сейчас Маринка проснется? – с почти детским восторгом сказал он. – Лес, тишина, и никого…

– Ты любишь людей пугать?

– Нет, не особенно.

– Зачем тогда кинул меня в воду? – строго спросила Ксения.

– Мы дошли до глубокого места. Можно было плыть.

– А… Понятно. Не мешало бы предупредить.

– Ты разве не почувствовала, что я уже весь в воде? Извини.

Ксения вцепилась в ухо парня острыми ногтями, с силой выкрутила его:

– Никогда больше так не делай. Понял?

– Понял. Отпусти, – терпеливо попросил Василий.

– Компенсацию не хочешь? – Ксения опять придвинулась к парню вплотную.

И тогда он поцеловал ее. Так, что девушка не почувствовала под собой дна, хотя воды было только по грудь. А потом на руках вынес из воды. Правда, почему-то при этом отворачивался.

* * *

Домой ехали медленнее, чем на реку. Проснувшаяся Марина недовольно ворчала, требуя срочно заехать куда-нибудь и выпить чашечку кофе – у нее болела голова. Василий достал из кармана пиджака серебряную фляжку с коньяком, отдал девушке. Та, вроде бы, удовлетворилась предложенным напитком – коньяк не был горячим, но от головной боли помогал.

Ксения на нового друга старалась не смотреть. Тогда, в реке, он почти оттолкнул ее. Поцеловал раз, другой. И потащил к берегу. Это нормальный мужчина? Плюс ко всему, на ней почти ничего не было… И она сама так недвусмысленно к нему льнула. Надо же было так опозориться…

– Мариночка, где ты живешь? – подал голос Василий. – Мы тебя отвезем.

– На Каширском шоссе.

– Поворачиваем туда. Ты ведь не против, Ксения?

– Нет.

Ей тоже хотелось коньяка, но не хватало еще пить из фляжки в машине… Тем более, из его фляжки.

У подъезда своего дома Марина расцеловала Ксению, потом повисла на Василии, намереваясь его облобызать – явно не по-сестрински. Ксению утешило только то, что парень брезгливо отворачивался и смущенно поглядывал на нее.

– Мне в Сокольники, – бросила Ксения, пересаживаясь на переднее сидение.

Василий пристально всмотрелся в ее лицо.

– Может, поедем ко мне?

– Вот так, сразу?

– Почему нет?

– А зачем? Что мы будем там делать?

– Покажу тебе свою библиотеку, – Василий улыбнулся.

– Ты полагаешь, мне интересно разглядывать пыльные книжки?

– У меня есть джакузи.

– Намекаешь, что речную тину неплохо смыть? Или твое предложение более непристойно?

– Как тебе будет угодно. К тому же, ко мне в два раза ближе, чем в Сокольники.

– Если тебе тяжело меня отвезти, возьму такси.

– Мне бы очень этого не хотелось.

– Ладно, поехали. Но на многое не надейся.

Опять играла музыка, машина мчалась по ночному городу, словно бы не по асфальту, а по воздуху. Василий гладил колено Ксении, та тихонько мурлыкала – так нежно и бережно он это делал.

Целоваться они начали еще в подъезде. Когда оказались в просторном холле, Ксения прошептала:

– Не надо никакого джакузи.

– Нет, давай примем душ.

– Я не хочу!

– Но после речки…

Глаза девушки яростно сверкнули:

– Если ты не хочешь или не можешь, так и скажи!

– Я могу… Но надо принять душ.

– Ты намекаешь, что я грязная? От меня плохо пахнет? Или ты помешан на чистоте?

– Ты шелушишься, – жалобно прошептал Василий.

Ксения резким движением откинула прядь черных волос с уха молодого человека, застонала и влепила ему пощечину. Тот не попытался защититься.

– Скотина! – девушка хлопнула дверью, сбежала вниз по лестнице, уже на улице вызвала по телефону такси.

* * *

Василий позвонил на следующий день после полудня. Ксения нисколько не удивилась, услышав его голос, хотя телефонами они не обменивались.

– Я люблю тебя, – прошептал он в трубку. – Я влюбился вчера. В машине. У тебя такие дивные колени… Они так терпко шелушатся…

– Не мели ерунды.

– Я говорю правду. Мне все время хочется быть с тобой.

– Вчера вечером у тебя была такая возможность.

– Ты отказалась принимать душ…

Ксения скрипнула зубами.

– Что ты себе позволяешь, урод?

– Я не урод. Самый обычный жабрианец.

– Конечно, вы не считаете себя уродами. Скорее, вы суперсущества… Великие и мудрые… Только зачем тебе тогда я?

– Я уже сказал. Я тебя люблю.

– Может быть, дело вовсе и не во мне? А ты через меня подкапываешься к отцу? Он недавно говорил что-то о том, что вас пора прижать… Закрыть вашу миссию, вышвырнуть с Земли.

– Нет, мне нужна ты. Я все объясню. Лично. Можно?

– Приезжай, – сдалась Ксения. Она просто не могла противиться его голосу. – Только у меня нет ультразвукового душа.

– Думаю, теперь это неважно…

Поджидая жабрианца, Ксения то и дело выглядывала в большое окно и барабанила пальцами по подоконнику. Что с ней происходило? Она прогоняла парней за гораздо меньшие провинности. Высмеивала, унижала, третировала, если они имели глупость оставаться с ней. И уж никому не простила бы она столь бесцеремонное предложение принять душ. Что она, грязнуля, или дикарка? Правда, жабрианцы понимают под душем совсем не то, что люди… И они, в самом деле, стоят выше в развитии. Поэтому ее так и тянет к этому Василию, настоящее имя которого, наверное, и выговорить нельзя…

Обаятельность, совершенство, уверенность в себе так и сквозят в каждом его жесте. Интеллектуальный коэффициент жабрианца в полтора-два раза выше, чем у среднего человека. К тому же, они могут воздействовать на психику на уровне подсознания. За что их и хотят лишить лицензии на торговлю с землянами. Но важно ли это сейчас? Он нужен ей. И утверждает, что любит…

* * *

Василий сидел за кухонным столом и пил чай. На этот раз его роскошные волосы были собраны в хвост. Жабры отчетливо виднелись за ушами. Они были слегка покрасневшими. Еще бы – еще в прихожей он схватил руки Ксении и стал прижимать их к голове – словно бы нюхать жабрами. Лицо у него при этом было блаженное.

– Я на самом деле получил задание очаровать тебя, – признался он. – Но не смог пересилить отвращения. А потом понял, что люблю.

– Урод. У тебя хватает наглости такое говорить, – Ксения усмехнулась. – Ты просто чокнутый!

– Да, с твоей точки зрения я и правда в чем-то урод… И сумасшедший… Мне не хватало женской ласки. Но это все причины. А следствие – то, что я влюбился. Сейчас имеет значение только это. Понимаешь?

– Полагаешь, я тебя прощу?

– Ты меня уже простила – иначе никогда не позвала бы к себе. Думаю, ты тоже меня любишь. Любовь гораздо более рациональна, чем кажется вам. Просто вы еще не разобрались в ней как следует.

Ксения уже замахнулась для удара, но опустила руку.

– Объясни. Почему вам так противны люди? И что изменилось в отношении меня?

– Ты ошибаешься, люди нам совершенно не противны. У нас общие предки, люди – такие же, как мы, многие из них даже красивее, здоровее. Женщины очень привлекательны. Только вы шелушитесь. И не замечаете этого.

– Я слышала, что это имеет для вас значение, но никогда не понимала, почему. Считала безобидным пунктиком инопланетной психологии. У вас что, сдвиг на гигиене? Вы боитесь заразы?

– Не в этом дело. Попробую объяснить – хотя аналогия не совсем верная… Представь, что ты попала в Париж семнадцатого века. В Версаль. Вокруг – блистательный двор какого-то из Людовиков. Обворожительные, прекрасно одетые дамы, решительные, смелые, галантные кавалеры. Великолепные интерьеры, фонтаны, блеск золота и драгоценных камней…

– Просто сказка.

– Да, сказка, если смотреть ее в кино. А в реальности – дамы не мылись по полгода, кавалеры мочатся на шторы, чтобы не выходить по нужде во двор. Ты представляешь, какой там стоял запах? Как пахло от них – таких блистательных и красивых?

Ксения передернулась.

– На самом деле – ничего страшного, если к этому привыкнуть. Да, на лугу лучше, и сено пахнет приятнее. Но запахи пота и испражнений – естественные. Эскимосы тоже никогда не моются, и не скажут, что от человека воняет – если только он не болен. А мы, привыкшие принимать душ два раза в день, невольно бы сморщили нос, входя в их ярангу.

– Так от меня все же воняет?

– Нет, пахнешь ты прекрасно… Но ты шелушишься. Отлетают кусочки кожи, фрагменты волос, капельки пота. А наши жабры очень чувствительны. В этих кусочках кожи нет ничего плохого, но я воспринимаю их примерно так же, как ты – запах пота. Представь человека, который не смывал пот две недели, интенсивно работая. У него естественный запах. Никакой опасности в гигиеническом плане он не несет. Но приятным этот запах не назовешь. Так же и шелушение…

– Поехали к тебе. Я хочу в ультразвуковой душ, – бросила Ксения. – И прикрой свои жабры.

– Но мне приятно тебя шелушить.

– Это извращение. Ты сам себе станешь противен через некоторое время. Поехали, я не вижу ничего плохого в том, чтобы скинуть ороговевшую кожу и кусочки волос. Наверное, мы и правда чего-то не понимаем в этой жизни… Но у нас ведь нет жабр. И этого вашего шестого чувства нет.

– Да, вы не умеете шелушить. А иногда это так восхитительно… – Василий опять потянулся к ее голому колену.

* * *

– Быстро ты приручил эту дикарку, – хмыкнул Павел Ст Вмн Ых, разглядывая подписанный председателем лицензионной палаты документ. Он давал право вести торговлю на Земле через представителей, которые, в свою очередь, обязывались принимать ультразвуковой душ без заявлений о том, что такое требование является ущемлением их прав.

Василий покачал головой.

– Я на самом деле полюбил ее.

– Да ладно, расслабься. Контракт подписан на два года, кто будет председателем палаты к тому времени – неизвестно. Считай задание выполненным и отправляйся к Анечке. Может быть, она станет к тебе благосклоннее.

– Только скажи, что Ксения плохо шелушится – и я засуну тебя в пескоструйный аппарат.

– А она хорошо шелушится? – заинтересованно поинтересовался Павел. – Что ж, я рад за тебя, мой друг…

– И она каждый день принимает ультразвуковой душ.

– Да я ведь не спорю с тобой. Еще неделю назад мне приходилось убеждать тебя, что она – воплощение совершенства. Видел по оперативной трансляции, как она выкручивает тебе уши. Решительная девушка.

Василий круто развернулся и вышел из каюты. Павел посмотрел ему вслед с доброй улыбкой – работу свою молодой агент делал очень хорошо, порой даже слишком, с душой – и ласково прошептал:

– Извращенец…

Последняя апелляция

Падали, падали, падали листья в тюремный двор. Крупноячеистая сетка под высоким напряжением им не помеха. Так же, как и солнечным лучам – теплым, но не жгучим, мягким, осенним…

Мохнатый спал на откидной лавке возле стены, подставив лицо свету. Время от времени какой-нибудь лист опускался к нему на лицо, и тогда он скидывал его, или чихал, или снимал лапой. Нет, рукой, конечно… Но не поворачивается язык назвать такую шерстистую конечность рукой!

А крибер сидел на корточках на бетонном полу и раскачивался из стороны в сторону. Такая у криберов манера отдыхать. Я не устал и в отдыхе не нуждался – человеку трудно устать после двухмесячного пребывания в почти комфортабельной тюрьме, где не практикуются каторжные работы. Разве что морально. Но от моральной усталости спать не хотелось.

Задувающий в обнесенный бетонной стеной дворик ветер пах сырой землей и немного – хвоей. На вышках стояли, не шевелясь, совсем как столбы, пятиметровые молодые лендары. Благословенные и ненавистные лендары. Словом, все, как всегда: лес, ветер, охранники на вышках. Сибирь.

Правда, после войны Сибирь сильно изменилась. Взять те же деревья – сгоряча, да и для того, чтобы лес быстрее рос, огромные площади засеяли лиственными породами. Да и теплее здесь теперь. Но все же дух чувствовался. И еще эта лагерная охрана – пятиметровые, с зеленой кожей древовидные инопланетяне.

Мохнатый, когда только попал в камеру, все расспрашивал о Земле. Он здесь в первый раз. Я ему рассказал о легендарной истории Сибири и ее вкладе в каторжное дело, об обустройстве нашей планеты после войны. Тогда Мохнатый сильно заинтересовался – не с лендарами ли мы воевали. Нет, не с лендарами, конечно. Куда нам с ними воевать? Да и разозлить их трудно – гуманисты, как прежде выражались, когда гуманнее людей никого не знали. Хотя где уж людям до лендаров по так называемой «гуманности»? А если лендаров хорошенько раззадорить – точнее, поставить в соответствующие условия – они просто прополют планету, да засеют заново. Но у нас «прополки» делать не стали. Видно, некоторые особи рода человеческого им весьма понравились. И из-за нескольких праведников и остальные спаслись. Подонки вроде меня.

Воевали мы между собой, конечно. Ограниченный обмен ядерными ударами, потом полноценный обмен ядерными ударами – чтобы никому мало не показалось. И половина населения планеты под руинами. И еще половина гибнет от болезней, голода и холода. Три года ядерной зимы. А потом корабль лендаров появляется на орбите, и инопланетяне делают щедрое предложение помощи.

Нет, если посудить трезво, внешнее управление на девяносто девять лет стало для людей настоящим спасением. Еда в обмен на свободу, тепло как замена гордости. Очень неплохо.

А лендары оказались не просто продвинутыми ребятами – очень продвинутыми. Не успели люди опомниться, как они предложили новую программу: по очистке верхних слоев атмосферы от пыли – последствий ядерной войны, причины ядерной зимы. Операция дорогостоящая и энергоемкая, конечно. И наши благодетели предложили за свою работу всего-ничего: право аренды Австралии, Южной Америки и Сибири, а также акватории Тихого океана сроком на девятьсот девяносто девять лет. А что нам та Австралия, когда людей осталось полтора миллиарда?

Лет двести-триста, по прогнозам, если не принимать мер, зима должна была длиться. Так что лучше отдать на тысячу лет часть территорий, чем не пользоваться триста лет почти всеми.

После заключения соглашения нам оставалась Африка, колыбель цивилизации. Европа, древний культурный центр. И Северная Америка. Ну, не будем конкретизировать, чем она в последнее время являлась для человечества… Плюс Антарктида, и разные острова. Консолидированное правительство пыталось обменять ее на Австралию, но лендары вежливо отказались и оставили Антарктиду нам. Потому что даже после модификации климата этот континент так и остался большим куском льда.

Замечу, что лендары не собирались вывозить наши природные ресурсы. Даже пункт об этом в протоколе был. И экологическую обстановку они нам усложнять не намеревались. Просто им нужны были площади.

В Южной Америке сделали огромный национальный парк и туристический центр. Чем лендары занимаются в Австралии – понятия не имею. Информация секретна. А в Сибири оборудовали тюрьму. Точнее, много тюрем. Для разных существ, с разными условиями содержания. Ну, надо ведь гуманным лендарам содержать где-то вместительную образцово-показательную тюрьму?

Наш сегмент – для закоренелых преступников. А мы так вообще сидим в подобии камеры смертников. Я – за террористическую антигосударственную деятельность. Поймали меня на ерунде, когда я пытался вплавь перебраться через Панамский канал, чтобы провести акцию протеста против программы «Еда в обмен на лояльность». До этого взрывал составы с продовольствием, идущие из Сибири в Европу и на Ближний восток. В Сибири ведь не только тюрьма. Здесь и космодром, и огромные теплицы за полярным кругом. Специально для нас, людей. Чтобы нас подкармливать. Топил танкеры со спиртом. Похищал чиновников марионеточной администрации. С целью дестабилизации работы, конечно, не для выкупа. И не убили мы из них никого, хотя некоторые заслуживали…

Выяснилось, что лендарам об этом очень хорошо известно. Мне вменили потерю имущества на астрономическую сумму – три миллиона рублей. Лояльные лендары даже расчеты ведут на Земле в местных валютах: рублях, долларах, рупиях, юанях… Плюс похищения. Словом, мало не покажется.

Мохнатого привезли сюда с родной планеты. Там он проник на территорию посольства лендаров, спасаясь от разъяренной толпы, которая намеревалась его линчевать. За что – он скромно умалчивал. Но чтобы настроить против себя толпу дсенов – так называлась галактическая раса, живущая на планете Дсен, к которой принадлежал Мохнатый – нужно было сильно постараться. Дуэли у них – такое же обыденное дело, как у нас до войны были драки в барах, а один из самых популярных видов наказания – удавление собственными кишками. Так что собрать толпу, а не быть удавленным парой-тройкой особей – почти подвиг.

Гуманные лендары не выдали Мохнатого соплеменникам – так как знали, что того, если и не убьют сразу, то поджарят на медленном огне или мелко порежут. Возврата на Дсен ему не было. Но и дать беглецу убежище лендары не могли. Создался бы прецедент. Поэтому, усмотрев в проникновении на территорию посольства тяжкое нарушение, они отправили его сюда, в Сибирь.

Что касается крибера, он общался с нами редко, и на посторонние темы. За что его привлекли, я не знал. Мне, по большому счету, было все равно, что за галактическая сволочь сидит в камере. Я-то боролся за свободу своей Родины, Земли. За то, чтобы люди зарабатывали на жизнь, трудясь самостоятельно. Развивались, а не прельщались дармовыми кусками со стола лендаров. Пусть мы должны на тысячу лет лишиться Австралии и Южной Америки за очистку планеты от пыли – против этого я ничего не имел. Но отдать свою свободу и возможность развиваться за сытый кусок – нет уж!

Может быть, Мохнатый и крибер тоже были неплохими ребятами. Но у Мохнатого была психология заключенного – он и дома из тюрьмы и психбольницы не вылезал, сам признался. А крибер – темная лошадка. Так что презрения я к сокамерникам не испытывал, но и особого интереса – тоже. Сибирь вообще должна быть свободна! И от теплиц, и от тюрем.

Наказание нас ждало одно. Точнее, не наказание, конечно. Разве могут гуманные лендары кого-то наказывать? Они могут только помогать. И нам они собирались помочь. Стереть наши прежние личности. Записать на подкорку личности модифицированные. Разве это убийство? Ведь тела наши останутся целыми и почти невредимыми. Только для меня смерть души – страшнее, чем смерть тела. Так уж я воспитывался.

И пусть душе моей не может повредить ничто – все же манипуляции с сознанием, потеря прежней личности – это почти смерть. Как бы ни отгораживались от этого факта гуманные лендары.

Листья словно замерли на мгновение в воздухе – словно по чьему-то приказу. Крибер перестал раскачиваться, поднялся на свои тонкие ножки, уже осознанно кивнул головой, привлекая мое внимание, и заявил:

– Личность нам будут модифицировать завтра.

– Откуда ты знаешь?

– Выяснил.

Почему нет? Криберы – телепаты, они способны на такие штуки, что другим и не снились. Большую часть времени они вообще живут не в этом мире, а в некой сети, созданной совокупностью их сознаний. Всех криберов со всех планет. Там все совсем не так, как в реальности. И своим «внутренним» миром криберы дорожат больше, чем реальным. Хотя, по большому счету, кто знает, какой мир для них более реален? Для тех, кто умер и существует только как запись функций в сознании других, он и есть самый реальный. До так называемого «физического» мира оставшимся как память криберам и дела никакого нет. Так что нашего крибера и его виртуальных спутников завтрашняя процедура, наверное, пугает еще больше, чем нас.

– Мохнатый! – окликнул я нашего третьего сокамерника. – Слышишь, что говорит крибер?

– Слышу, не глухой, – с закрытыми глазами отозвался дсен. – Что ж, значит, так на роду написано. Просветят мне завтра череп, и выйду я на волю другим – бескомпромиссным и кровожадным.

– Заговариваешься? Кровожданость-то тебе точно сотрут.

– Вовсе нет. Знаешь, за что меня едва не убили на Дсене? За мою попытку уладить миром одно спорное дело. У нас так не принято.

– А как у вас принято?

– Перегрызать глотки.

– Ты не перегрыз? Оказался слабее?

– Я не стал, хотя имел возможность. Меня за это собирались убить. Но я не хотел умирать. Тоже аномалия. Наши благодетели-лендары исправят и ее. Я выйду кровожадным, агрессивным и готовым умирать. Отправлюсь на Дсен с новыми документами. А что будет там – какая разница? Ведь туда полетит мое тело, но не я. Я растворюсь здесь, в воздухе вашей планеты. И буду бродить неприкаянным. Наверное, так.

Слышать такие сентиментальные речи от огромной боевой машины – то ли человека, то ли льва с могучими мышцами и острыми зубами было, по меньшей мере, забавно. Если бы завтра и я не лишился своей личности.

– Странно, что тебе они хотят привить те навыки, зачатки которых намерены искоренить у меня, – заметил я.

– Лендары очень консервативны, – пояснил крибер. – Они никогда не идут против воли всего народа. Если у дсенов положено убивать друг друга, они будут этому способствовать – хотя сами и мухи не обидят, и травинки не съедят.

– Да уж… Они получают энергию от фотосинтеза в собственном организме… – вставил Мохнатый. Можно подумать, мы этого не знали.

– А ты нарушаешь каноны своего народа, – менторским тоном продолжил крибер. – Твои соплеменники любят хорошо питаться и ничего не делать. Ты же идешь против всех. Вредишь лендарам и своим соплеменникам. Поэтому твое сознание видоизменят – и ты тоже будешь с удовольствием есть вкусную пищу и радоваться, что работы совсем немного, а развлечений – вдоволь.

– То есть, был бы я дсеном, им бы и в ствол не пришло менять мою личность?

– Конечно.

Мохнатый тяжело вздохнул.

– Если процедура назначена на завтра, сегодня вечером мы имеем право на последнюю апелляцию. Может быть, тебе, Егор, стоит подать прошение о переезде на Дсен?

Я невольно вздрогнул.

– Если я не совсем нормален по земным меркам, это не значит, что я самоубийца. Жить среди твоих соплеменников – уволь! К тому же, моя Родина – здесь. И я не хочу ее покидать!

– А я бы с удовольствием покинул, – вздохнул Дсен. – Но на иммиграцию в некоторые миры имеют право лишь полноценные особи. Те, у кого уровень самооценки выше определенного уровня. А у меня с самооценкой беда. С детства шпыняли, и я сам начал чувствовать себя слабым, забитым существом – без зубов, без когтей…

– Человеком, – усмехнулся я.

– Между прочим, любой узник здешних тюрем после освобождения имеет право остаться в Сибири на вольном поселении, – заметил крибер. – Так гласит закон лендаров. И, по согласованию с консолидированным правительством Земли, даже получить возможность жить на любом континенте планеты. Климат здесь очень неплохой.

– И многие остаются? – удивился я. Прежде не доводилось видеть в Африке или в Америке чужаков.

– Немногие выходят из тюрем, – усмехнулся Мохнатый. – Тюрьмы везде одинаковы. А я бы не против побродить по здешним лесам. Даже в другом облике – лишь бы не бестелесным призраком. А, крибер?

Последнего восклицания я не понял. Крибер-то каким боком может повлиять на исполнение желания дсена? У него-то самого таких диких желаний попросту нет. Ему без разницы, где сидеть – в тюрьме, или на воле. В тюрьме даже лучше: полное обслуживание и кормят бесплатно. В свой виртуальный мир он погружается без проблем. Если бы только не завтрашнее изменение личности…

Но крибер, как ни странно, очень живо отреагировал на реплику дсена.

– Я подумаю, – сказал он, и тут же уселся посреди двора, вновь начав раскачивать головой.

– О чем вы? – поинтересовался я.

– Ты знаешь, за что сидит крибер? – вопросом на вопрос ответил Мохнатый.

– Не интересовался. А ты знаешь?

– Я – знаю. За неоказание помощи.

– Поганая статейка. Не очень-то хорошо не оказывать помощи тем, кто в ней нуждается. Так я думаю.

– Ты прав, – согласился Мохнатый. – Только у криберов неоказание помощи – совершенно другое понятие. Согласно своим обычаям они должны не только болтаться в своей виртуальной вселенной, но и оказывать помощь другим существам. Наш крибер отказывался от этого наотрез. Вот его и послали на исправление. Теперь, после перепрограммирования, он будет оказывать помощь.

– Но ведь он тоже будет уже не он?

– Думаю, криберам проще. Их сознание очень сложное. Но очень неприятные ощущения и потеря части информации его, несомненно, ожидают. Этого он и боится. Поэтому и задумался.

– Над чем? Он прежде не знал, что ему предстоит?

– Надеялся выкрутиться, может быть. Или откладывал до последнего. Я ведь давно ему предлагал сделку.

– Какую?

– Обмен сознаниями.

Несмотря на серьезность разговора и трагичность момента я расхохотался.

– Ты хочешь стать крибером? По-моему, это уже чересчур – всю жизнь быть ловким, могучим и быстрым существом, и превратиться в хилого задохлика, который с трудом передвигается. Да и аппаратуры соответствующей в камере нет и быть не может. Разве что тюремные власти пойдут вам навстречу…

Мохнатый оскалил зубы.

– Не вам. Нам. Я не собираюсь меняться сознанием с крибером. Я хочу произвести обмен с тобой.

Я хмыкнул.

– Неплохой обмен! Многие африканские девчонки, когда я окажусь в твоей шкуре, будут моими! И остаться на Земле можно будет, как недавно объяснил наш сокамерник – знаток законов… Только один момент – все равно сознание наше изменят. А обмен производить не позволят. Да и стоит он бешеных денег – у меня таких нет. К тому же, вряд ли тебе понравится в моем теле. Хотя мне всего двадцать семь лет, есть некоторые проблемы с позвоночником – после прыжка с моста через Нил, и часто ноет на погоду нога – мне ее прострелили на Урале.

– Значит, ты согласен на обмен? – приблизил свою волосатую физиономию прямо к моему лицу Мохнатый.

– Теоретически – да. Ведь лучше сохранить разум с чужом теле, чем потерять его в своем. Но все это пустая болтовня!

Мохнатый нахмурился.

– Вовсе нет. Мы меняемся сознаниями. Подаем апелляцию. Повторное обследование показывает, что каждый из нас «исправился» – ты получил нужные баллы по шкале лояльности, а я – по шкале независимости и самооценки. И нас отпускают.

– Так просто?

– Лендары соблюдают и дух, и букву закона. Они не наказывают и не мстят. Они делают, как лучше.

– Только ты забыл об аппаратуре.

– Вот она, – кивнул Мохнатый на крибера.

– То есть?

– Крибер – готовый механизм для перекачки сознания. Гораздо более надежный, чем механические устройства. Он поможет нам. Бескорыстно. И тем самым наберет недостающие ему баллы. И тоже выйдет сухим из воды.

– Можем ли мы доверяться существу, даже имени которого не знаем?

Мне стало не по себе настолько, что даже пальцы похолодели.

– Криберы имеют много имен, – наставительно сообщил Мохнатый. – Гораздо лучше называть его просто – крибер, не обольщаясь относительно его личной сущности. Потому что он и не личность, в полном смысле этого слова.

– Чего тогда ему бояться?

– Того же самого, что и нам. Изменения. Духовной смерти, – не слишком понятно объяснил дсен.

Крибер вышел из транса, повернул к нам огромную голову и сообщил:

– Я готов.

– И я готов, – тут же отозвался Мохнатый.

– Наверное, я тоже не откажусь, – вздохнул я, удивляясь себе.

И почувствовал, как погружаюсь в ледяную пучину.

Разум мой барахтался в ней, как показалось, долгие годы. Время от времени я что-то видел, ощущал чье-то присутствие. То дсена, то крибера, то чьих-то теней. Тени кричали: «Мы не выпустим тебя отсюда! Ты наш и только наш!» Но приходил Мохнатый и успокаивал: «Все происходит в тюрьме. И это очень удачно. Криберу не выпутаться, если он просто сожрет наше сознание. Ему придется вернуть нас в наши новые тела»…

Долгим, очень долгим был этот кошмар.

Когда я очнулся, солнце клонилось к горизонту, задевало за бетонный забор тюрьмы. На лицо мне опустился лист. Я чихнул, встряхнулся и понял, что различаю теперь девять цветов.

– Мы требуем адвоката! – кричал противным высоким голосом лысый коротышка, обращаясь к камере слежения. Точнее, он был не совсем лысым – на голове росла какая-то шерсть. Не очень много. Одет коротышка был в мою одежду. И лицо у него было мое – искаженное, впрочем, гримасой брезгливости и раздражения. – Мы желаем подать последнюю апелляцию!

Надо ли говорить, что нашу апелляцию удовлетворили. Ведь мы соответствовали предъявляемым инопланетянами для наших рас стандартам. Мохнатый, получивший в наследство от меня имя Егора Забелина, устроился в администрацию лендаров и начал активно сотрудничать с властями – на благо народов Земли, как он его понимал.

Я получил разрешение уехать в Африку – и решил на некоторое время «лечь на дно». Не стал налаживать контакты с прежними товарищами, на время отошел от политической деятельности, проводя время в приятном обществе и бродя по саванне, ничуть не пугаясь генетически воскрешенных львов, гиен и прочей зубастой мелочи, вроде гепардов, с которыми я часто бегал наперегонки. Львы, как правило, уступали мне дорогу. А если нет – приходилось устраивать им небольшую трепку.

Девушки, как я и предполагал, относились ко мне очень хорошо. Ведь я был не только сильным, но и ласковым. «Мохнатым» они меня не называли – разве что «Котеночком». Так постепенно я стал Егором Котовым.

Куда исчез крибер – я не знаю. Может быть, улетел на свою планету. Или остался работать в тюрьме. Сдается мне, что с лендарами у него был заключен контракт. В конце концов, лендары – не полные идиоты, и тоже могут просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед. Так что не случайно, наверное, мы оказались в той камере втроем…

А пока лендары остались в выигрыше даже больше, чем я и прежний Мохнатый. Без всякого вмешательства, на сугубо добровольной основе, ими был получен ценный работник администрации и сравнительно добродушный, уверенный в себе дсен. Впрочем, мы ведь избежали уничтожения своих личностей. Тоже неплохо.

В облике дсена я пока стесняюсь взрывать мосты. Может быть, мне передалась часть лояльности бывшего хозяина этого тела? Или взаимодействие с чужими разумами дало мне возможность по-другому оценить проблему землян? Ведь корни наших проблем лежат не в деятельности лендаров, а в нас самих… Но если я все же решусь возобновить войну – древовидные пожалеют о том, что дали мне возможность остаться в живых.

Вариатор

Тяжелые листья магнолий чуть слышно шелестели под утренним ветром, несущим ароматы цветов и фруктов. Особенно сильно пахло бананами. Обернувшись, Кирилл понял, почему. Прямо позади него над улицей плыла связка «бананов на шару». Дети не бежали за бананами с радостными воплями. Связка плыла достойно, в полной тишине. Кого теперь удивишь бананами, даже на шару, или, если угодно, на шаре? Называли летающие фрукты и так, и эдак… Оба названия были, в общем-то, верны. Бананы, поспев, улетали от места произрастания на наполненных водородом шарах, и доставались расторопным прохожим совершенно бесплатно. Появились новые фрукты лет десять назад. Вкус у них был медовый, волшебный.

Ветер стал сильнее. Кирилл поспешно пригнулся, и бананы пролетели над ним, стукнули по затылку высокого седого дворника с длинной метлой. Дворник разразился бранью.

– Мог бы предупредить, – перестав ругаться, зло бросил он молодому человеку.

– Я же не знал, что так выйдет. Но ничего страшного! Главное, что мы вас любим, – улыбнулся старику Кирилл.

– Люби, люби, идиот, – мрачно ответил дворник.

С некоторыми стариками случались порой вспышки немотивированной агрессии. Бывало, они отказывались подчиняться общепринятым правилам. Вот и дворник – что ему стоило потратить двести миллилитров для защиты от мелких неприятных случайностей? Пожалел. Или принципиальный? Встречались и такие ортодоксы…

Розовое дерево – одни цветы, никаких листьев – по-прежнему алело под девятиэтажкой на Садовой улице, пробившись прямо сквозь асфальт. Хороший подарок девушке. Кирилл каждый раз по-доброму завидовал сообразительности пожелавшего розовое дерево. В пару литров задумка обошлась, наверное. Но за такой оригинальный подарок не жалко! А дарить своей девушке еще одно дерево уже не так интересно. Не сам ведь придумал.

На душе стало еще теплее, когда Кирилл подумал о своей девушке. Такая красавица, умница… Как роза. Говорят, раньше розы были с шипами. Даже в сказках об этом пишут. Так вот Инна была старинной розой. Иногда показывала свои шипы.

Вчера вечером, когда они сидели на скамейке, любовались горящими цветными полотнищами северного сияния, срывая крупный красный инжир с низких кустов, полностью скрывающих влюбленных от посторонних глаз, Инна спросила:

– Ты знаешь, почему мир устроен так, а не иначе?

– Потому, что мы любим друг друга, – ответил Кирилл.

– Нет, мне кажется, мы любим друг друга, потому что мир устроен так. Но как получается, что все счастливы?

– Потому что есть вариатор.

– А если бы вариатора не было? Его придумали не так давно.

– Тогда, наверное, жить стало бы тяжелее. Но вариатор ведь есть!

– И все равно, я не понимаю, – вздохнула Инна.

Иногда она была на удивление загадочной и меланхоличной.

– Я брошу все тайны мира к твоим ногам! – улыбнулся Кирилл.

– Крови не хватит, – нахмурилась девушка. – И вообще – пойдем. Я хочу спать.

Встала, и пошла домой. Даже не поцеловала на прощание.

Кирилл разозлился. Крови не хватит? У него есть не только кровь, но и мозги. Однако, хотя молодой человек и думал всю ночь, ничего путного ему в голову не пришло. Все-таки Кирилл был самым обычным парнем. Учился в университете – да кто там не учится? Занимался спортом. Читал книги. Жил, как все.

Поэтому с утра пораньше он отправился к вариатору. Не для того, чтобы узнать все тайны мира, конечно. На это и правда не хватит крови. А затем, чтобы выяснить главную тайну: почему люди любят друг друга? Почему почти все желания исполняются?

Огромный снежно-белый куб вариатора с нашлепкой круглой башенки возвышался посреди просторной площади Желаний. Несмотря на ранний час, к вариатору уже спешили одинокие люди. Некоторые выходили из дверей, бледные, но довольные. Они никуда не торопились.

Кирилл быстро пересек пустое пространство площади, толкнул огромную позолоченную дверь, вошел в холл, привычно поднял глаза к скрижали и прочел:

Не пожелай другим, что себе не пожелаешь.

Знай меру – все имеет свою цену.

Мы любим друг друга.

– Как это верно, – привычно подумал молодой человек. – Верно и правильно.

Не прочтешь надписи на скрижалях, не одобришь их всей душой, ничего у тебя не выйдет. Машина исполнения желаний откажется работать.

Зайдя в свободную кабинку, Кирилл закатал рукав рубашки, положил руку на стол.

– Готов, – сообщил он.

Из стены выдвинулась инъекционная система. Присоски зажали руку, автоматический шприц сразу нашел вену. Но прокалывать ее, как всегда, было больно.

– Ваше желание? – раздался механический голос из-под потолка.

– Я хочу знать, почему желания исполняются. Почему наш мир устроен так.

Недолгое молчание. Спустя несколько секунд голос ответил:

– Крови не надо.

– Почему? – возмутился Кирилл. – Я не желаю другим того, чего не желаю себе. Я готов платить условленную цену. Я люблю людей.

– Крови не надо, – повторил механический голос.

Присоски отпустили руку Кирилла, инъекционная система вернулась в нишу.

– Безобразие, – вздохнул Кирилл. – Я ведь всего лишь хочу знать! Любое знание доступно!

Голос ничего не ответил. Автомат не вступал в споры с людьми. Он или выполнял программу, или требовал слишком много крови, или не брал ее вовсе.

Кирилл вышел из кабины. Наверное, Инна задавала вариатору такой же вопрос. И он ей тоже не ответил, или потребовал несколько литров крови. А киберврач не разрешил. Если ты захочешь отдать всю кровь – кто тебе позволит? Поэтому девушка и бросила вчера презрительно: «крови не хватит».

Понурый и разочарованный, Кирилл спускался по сияющей мраморной лестнице, которая обычно вела людей к счастью. Внезапно правая нога заскользила, и молодой человек едва не опрокинулся на спину. Пытаясь обрести равновесие, он взмахнул руками и полетел по лестнице носом вперед, все сильнее разгоняясь на мраморных ступеньках.

– Вот тебе и патентованная защита от неприятных случайностей, – промелькнула отстраненная мысль в мозгу Кирилла. – Или это не неприятная случайность? А, напротив, самый что ни на есть конец? Чего не может вариатор, так это продлевать жизнь…

Выставив руки вперед, Кирилл протаранил пластиковую, сделанную под мрамор оградку, за которой уборщики держали свои веники, швабры, и тряпки. Во дворце вариатора всегда должно быть чисто, а пылесосы здесь никогда не включали. Традиция.

Растяпа-уборщик оставил люк, ведущий куда-то в служебные помещения подвала, открытым. И Кирилл, вместо того чтобы врезаться в стену, наткнулся на крышку люка и рухнул вниз с приличной высоты. На гладкий пластиковый пол. Хорошо, хоть в подвале не мостили пол мрамором!

Руки молодого человека были сбиты. Из носа текла кровь. Ногу он болезненно вывернул еще при падении на лестнице. Но в целом – легко отделался.

– Жив, – мелькнула радостная мысль. – Но как же быть с защитой от мелких неприятностей?

Двести миллилитров крови молодой человек сдал совсем недавно – пару лет назад. И считал себя полностью защищенным.

Впрочем, неприятность не была мелкой. Кирилл, похоже, сильно повредил ногу. К тому же, он не знал, куда идти. Темный коридор уходил в неведомые дали дворца вариатора.

Выбираться было нужно. Поднявшись, отряхнувшись и приложив к носу платок, молодой человек побрел по коридору. Ни дверей, ни окон. Только редкие светильники, едва рассеивающие мрак.

– Кто здесь ходит? И зачем? – подумал Кирилл. – Наверное, техники, обслуживающие вариатор… Хотя, нуждается ли эта машина в обслуживании? Скорее всего, она самодостаточна…

Что такое вариатор, молодой человек представлял смутно. Вариатор был таким же привычным атрибутом, как мобильный телефон, компьютер, общественные городские сады с фруктами на любой вкус, магазины с красивой и модной одеждой, открытые в любое время дня и ночи. В детстве, когда реализовать желание самому было трудно, и за Кирилла желал отец, вариатор представлялся ему добрым волшебником. Потом, в подростковом возрасте, когда наступил период разочарований, юноша считал вариатор обычной железкой. Кучей проводов и микросхем. Теперь, получив образование, Кирилл склонялся к мнению, что вариатор представляет собой огромный биокомпьютер. Недаром же люди, загадывающие желание, сдавали кровь. Скорее всего, она нужна была не только донорским центрам, но и требовалась для функционирования нейронных сетей компьютера.

Интересно было бы посмотреть на вариатор вблизи. Но можно ли его увидеть? Скорее всего, как единого целого вариатора просто не существует. Где-то стоит несколько блоков с микросхемами, где-то в баке с питательной жидкостью плавают биологические части машины, а элементы памяти и сенсоры разбросаны, наверное, по всему дворцу…

Размышляя, Кирилл добрался до первой двери. Толкнув ее, он переступил порог и оказался в большом светлом зале. Посреди зала плескался бассейн с прозрачной голубоватой водой. В воздухе над бассейном сияли две радуги – крест накрест. А из воды что-то вылезало.

Никогда прежде Кирилл не испытывал такого ужаса. То, что лезло из бассейна, напоминало гигантского спрута коричневого цвета. Щупальца, присоски, огромная голова, блестящая в свете ламп дневного света…

С трудом сдержав крик, Кирилл попытался ретироваться. Но дверь за ним захлопнулась и не желала открываться. Молодой человек, срывая ногти, пытался открыть дверь, одновременно оглядывая зал с бассейном. На другом конце был еще один выход, закрытый воротами, но до него никак не добраться. Туша спрута преграждала дорогу.

– И как он сюда попал? – лихорадочно соображал Кирилл. – Что это вообще такое? Протоплазма? Мозг, который управляет вариатором? Для мозга он слишком шустр…

– Я не мозг, – раздался голос в голове у Кирилла. – Я тот, кого вы зовете вариатором.

Кирилл замер, вглядываясь в тушу, которая вылезла из бассейна и устроилась на бортике. Веса в неведомом существе было минимум тонны три.

– Ты – вариатор? – мысленно спросил молодой человек.

– Вариатор. Я не причиню тебе вреда. Ты оказался здесь по моему желанию. Мне понравился твой вопрос. И я хочу задать вопрос тебе.

– Откуда ты знаешь, что я попросил? – задал вопрос Кирилл, и тут же осекся.

Непривычно было, чтобы кто-то знал о твоем желании. Желания – дело личное. И выполненные, и, особенно, невыполненные. Но если туша – и правда вариатор, то желание Кирилл загадывал ей… Ему… Этой мерзкой твари…

– Я не тварь, – обиделся вариатор. – Напротив, высокоразумное существо. Пусть и молодое. Ты в курсе, что мы с тобой примерно одного возраста?

Кириллу стало нехорошо, нога заныла еще сильнее, и он присел на пол. Может быть, он сильно повредил голову при падении? И сейчас галлюцинирует?

– Разве я родился тогда, когда создали вариатор? – спросил он. – Отец рассказывал, что в его детстве вариатор уже работал. Когда ты появился? И, вообще, кто ты такой?

Существо, называющее себя вариатором, подползло по бортику бассейна еще ближе к Кириллу.

– Меня привезли с другой планеты. Я меняю ткань реальности. Помогаю людям обрести то, что они хотят!

Кирилл неожиданно вспомнил о крови, которую каждый день отдавали люди, загадывающие желания. Литры, ведра крови… Вот куда они шли! На пропитание инопланетянина! Это кровосос! Настоящий кровосос! И сейчас ему прискучила донорская кровь. Он захотел настоящей – горячей и свежей!

Сдавленно вскрикнув, молодой человек вскочил, рванулся прочь от туши, припадая на больную ногу, побежал вокруг бассейна, пытаясь добраться до ворот.

– Представители моей расы не пьют кровь! – гремел в мозгу настойчивый голос.

– Да. Конечно, – мысленно огрызнулся Кирилл. – То-то ты выполз из своего бассейна навстречу мне. Живешь ведь, наверняка, в нем!

– Мне просто хотелось быть к тебе ближе. Лучше почувствовать тебя.

– Почувствовать? – испугался Кирилл еще больше.

– Понять. Осознать. Я вернусь в бассейн.

– Возвращайся! – остановившись на безопасном расстоянии, приказал Кирилл.

Туша плюхнулась в воду. Брызги полетели во все стороны.

– Доволен?

– Пока – да. Так ты говоришь, ты – вариатор? Из-за тебя я сверзился с лестницы? Пожалуй, ты мне кое-что задолжал.

– Задолжал, – согласился инопланетянин. – И я отвечу на твой вопрос. А ты ответишь на мой… Часть ответа ты уже получил.

– Сначала – про тебя. Ты говоришь, что одного со мной возраста. Вас, выходит, много?

– Я один, – вздохнул инопланетянин, подплывая ближе к Кириллу. – Потому и дворец вариатора у вас всего один.

– Назад, назад! Не очень я тебе доверяю, – приказал юноша. – А лет тебе сколько?

– Триста сорок два по вашему счету, – ответило существо.

– Что ж ты тогда говоришь, что мы одного возраста? Опять врешь? Не очень-то это способствует доверию и взаимопониманию! Мне всего-то двадцать один!

– По вашим меркам ты достиг совершеннолетия. И я тоже. А на вашей планете я уже шестьдесят два года, если тебе интересно, – объявил инопланетянин. – Правда, время – понятие относительное…

– И ты – вариатор? – в который раз повторил вопрос Кирилл.

– Да. Работа такая.

– Понятно. Кровь ты не пьешь?

– Нет.

На этот раз Кирилл отчего-то поверил инопланетянину. Подошел к бассейну, встал на широкий бортик, вгляделся в синюю гладь. Вариатор плавал взад-вперед, едва шевеля щупальцами.

– Хочешь, прыгай в воду. Она теплая, – предложил инопланетянин.

– Спасибо, я уж здесь, – поблагодарил Кирилл. – Если тебе так удобно.

– Мне все равно.

– Тогда рассказывай. Почему ты работаешь на нас? Почему не захотел отвечать на мой вопрос в кабине? И вообще, для чего тебе кровь, если ты ей не питаешься?

Вариатор поднял одно щупальце с присоской над водой.

– На мне нет крови. Вся она консервируется… Раньше шла на нужды медицины, сейчас людей осталось мало, а желаний у них стало гораздо больше… Кровь – всего лишь эквивалент. Человек не может отдавать каждый день по литру крови. И процедура ее сдачи немного болезненна. Поэтому люди не загадывают слишком много желаний. И реальность меняется медленнее.

Кирилл присел на край бортика, свесил ноги, едва не коснувшись воды. Он был огорошен.

– Людей стало меньше? Куда они делись? Ведь мы живем так хорошо…

– Реальность изменена. Людям сложно представить, что их на планете шесть миллиардов. Каждому порой хочется одиночества… Или, напротив, стать более значимым. Это гораздо проще в небольшом коллективе. Поэтому гораздо лучше, когда на планете живет всего шестьсот тысяч человек. Как в не очень крупном городе в прежние времена… И все поблизости, пешком можно дойти… Так приятнее и удобнее.

– Ну да, – согласился Кирилл. – Все люди живут поблизости. А ты хочешь сказать, что когда-то нас было шесть миллиардов?

– Даже больше. И планета была гораздо больше.

– И куда делись люди?

– Реальность изменилась, – ответил вариатор. – Просто изменилась реальность. Теперь тех людей словно бы и нет. И не было никогда. Мир многовариантен. Мы уходим все дальше от центрального стержня.

– Ты можешь путешествовать по параллельным мирам? И тянуть планету за собой? – сообразил Кирилл.

– Не совсем так. Я меняю реальность. Реальность меняется со мной, люди меняются с реальностью. Вместе мы бредем по просторам вселенной.

Кирилл поднялся.

– Если ты умеешь изменять реальность, почему сам остаешься осьминогом, который плавает в маленьком бассейне? Тебе это в радость?

– Мне все равно. Но я могу создать свою проекцию. Теперь, когда ты увидел меня и поверил мне, незачем здесь оставаться. Мы пойдем в обсерваторию, там я кое-что тебе покажу.

– Хорошо.

Воздух рядом с Кириллом засеребрился, засиял, и словно из воздуха соткался молодой светловолосый человек, одетый в синий комбинезон, внешне чем-то похожий на Кирилла. Парень широко улыбнулся и сказал:

– Так будет лучше?

– Не знаю…

– Пойдем!

За широкой дверью, куда так мечтал попасть Кирилл, спасаясь от «чудища», обнаружилась широкая лестница, ведущая наверх. Вместе с проекцией вариатора Кирилл поднялся на самый верх, к куполу обсерватории. За трубой телескопа зеленело непривычно яркое после полутьмы подвала небо.

– Чай, кофе? – спросил молодой человек, указывая на кресло рядом с огромным телескопом.

– Бананов, – усмехнулся Кирилл. – На шару. С детства их люблю.

– Я закажу. Директор поищет на улице, – заявил вариатор.

– Директор дворца? Главный консультант? – изумился Кирилл.

– Почему нет? Ведь здесь я главный, а не он, – засмеялся вариатор.

Радость его была наивной, почти детской. И никак не подходила возрасту инопланетянина. Наверное, он и правда ощущал себя двадцатилетним.

– По мановению руки нельзя? Ты ведь изменяешь реальность?

– Изменяю. В том-то и дело, – вздохнул инопланетянин. Получилось у него совсем по-человечески. – Я позвал тебя, Кирилл, чтобы посоветоваться.

Молодой человек засмеялся.

– Все мы, конечно, неплохого мнения о себе. Но я не настолько глуп, чтобы не понимать – для существа, возраст которого больше трехсот лет, я советчиком быть не могу! Ума не хватит!

– А мне не нужен твой ум. Мне нужна твоя оценка, – ответил вариатор. – Понимаешь, когда меня сманили ваши звездолетчики, мне было по земным меркам лет четырнадцать. Я был глуп и пытался сделать что-то сам. Надеялся, что у меня получится. Но своими и вашими стараниями я подошел к краю пропасти. Мне надо найти выход.

– Поищем, – кивнул Кирилл. – Только в чем проблема? Ты не можешь вернуться домой? Надоело работать? Или люди хотят слишком многого? Боюсь, с возвращением домой будет туго – к звездам мы летать перестали. Незачем, и опасно. Но ты и сам это знаешь.

– Да, знаю. Ты правильно угадал: опасно то, что люди хотят многого. Посмотри в телескоп.

– День, – констатировал Кирилл. – Что я увижу?

– Телескоп модифицированный. Ты увидишь то же, что и ночью.

Кирилл подошел и заглянул в окуляр.

Действительно, как и ночью, небо было привычного грязно-серого цвета. Хвостатые звезды неспешно плыли в разные стороны. Газовые туманности скручивались вокруг черных дыр. Разные участки неба время от времени освещались сполохами северного сияния.

– И что? – поинтересовался молодой человек. – Хороший телескоп, но ничего нового я не увидел.

– А я увидел. Ты не помнишь, что когда-то небо было бархатно-черным? Звезды стояли на местах? И у них не было хвостов?

– Нет, – пожал плечами Кирилл. – Но я не вижу большой трагедии в том, что у звезд появились хвосты. Так красивее. Кто-то пожелал? Во сколько литров обошлось? Ты ведь все знаешь….

Вариатор вздохнул.

– Никто не желал. Побочный эффект. Но напрасно ты относишься к звездам, как к точкам в небе. Каждая звезда – солнце, вокруг которого вращаются планеты. И туманности вокруг черных дыр… Это раздираемые на части звезды!

– Печально. Но как судьба далеких звезд касается нас?

– Мы сместились в ту часть реальности, где вашей планете осталось жить не больше десяти лет. Из-за безумных желаний людей я менял реальность, перемещаясь в те области многомерной вселенной, где действуют другие физические законы. Мне это нравилось – подгонять мир под себя и под ваши желания. Но я был мальчишкой. И не понимал, что нельзя стать Богом. Вселенная стала опасной. Мир готов рухнуть.

– Каким образом?

– Может быть, взорвется солнце. Может быть, мир поглотит черная дыра. Или столкнутся две звездные системы. Все зависит от направления движения. От ваших желаний. В любом случае, конец всему настанет очень скоро. Я, может быть, успею уйти от удара, но всех мне за собой не утащить.

Кирилл потер переносицу. Кто-то, может быть, не поверил бы вариатору. Но не человек, который по своему желанию разгонял тучи на небе в день рождения любимой, воздвигал горы со снежными вершинами на горизонте, чтобы улучшить вид из своего окна, и специально для матери находил в лесу никогда прежде не существовавший плод, имеющий вкус крыжовника с медом.

– И спастись нельзя? – глухо спросил Кирилл.

– Если ничего не менять в жизни – нельзя.

– А что можно изменить?

– Я хотел спросить у тебя. Ты, действительно, не блещешь умом…

– Спасибо, – поморщился Кирилл.

– Это не попытка обидеть – констатация факта. Но ты – типичный представитель молодого поколения. И поэтому я выбрал тебя полномочным представителем человечества.

– Еще раз спасибо, только стоит ли?

– Стоит. Как ты скажешь, так и будет. То ли мир сгорит в огне, то ли вы будете жить. Потому что твое настроение – настроение большинства.

– А что думают по поводу возникшей проблемы ученые? Профессора из университета? Тот же главный консультант? Почему ты не спросишь совета у них?

– Они считают, что мир обречен в любом случае, – вздохнул вариатор. – Или вы умрете сразу и безболезненно, расплатившись за свою беспечность, или цивилизация погибнет в судорогах, лишившись средств к существованию, привычного комфорта. Вы отвыкли работать, как это ни печально. Сколько я не пытался приучить вас к труду, заставляя хотя бы подметать улицы, у меня мало что вышло… Дворниками и уборщиками работают, в основном, старики. По привычке. Молодежь на эту почетную в былые времена должность не заманишь. Вы с удовольствием учитесь, но не хотите трудиться. Предпочитаете строить воздушные замки! Поэтому ваша цивилизация обречена. Люди – нет.

– Кому как, а мне рано умирать! – вспыхнул Кирилл. – Человечество должно жить! Пусть не так, как сейчас…

– Ты считаешь?

– Да я в этом просто уверен!

– Почему?

Кирилл задумался. Потом ответил:

– Потому что я не желаю другим того, что не желаю себе. Я знаю меру, так как все имеет свою цену. Я люблю людей. И тебя тоже. Потому что ты много сделал для нас.

В глубине дворца что-то шевельнулось, булькнуло. Кирилл почувствовал теплую волну, коснувшуюся сознания. Вариатор был растроган.

– Спасибо. Ты усвоил принципы. Мы вводили их не зря. Может, поэтому человечество еще не истребило себя…

– Мы – это кто? – поинтересовался молодой человек.

– Капитан звездолета, члены команды… Они придумали принципы, которые записаны на скрижалях. Я помог им выбраться из черной дыры, куда попал корабль. И оказался отрезанным от своих родственников. Ваши звездолетчики заботились обо мне, я заботился о них… Мы стали одной семьей. Потом мы вернулись на Землю и построили дворец вариатора. Я стал выполнять желания. Сначала – очень важные, потом – самые разные… Мне было интересно.

– Где сейчас эти люди? – с замиранием сердца спросил Кирилл. Кто не слышал об отважных звездолетчиках, бороздящих просторы бескрайнего космоса? Кто не мечтал взглянуть на них хоть раз? Только давно уже не было звездолетчиков. Они стали словно бы героями сказки…

– Все умерли. Я не мог дать им вечную жизнь. Они не хотели. Были верующими людьми. А чтобы жить вечно, нужно поступиться очень многим…

Кирилл поднялся с кресла, положил руку на плечо молодого человека – проекции вариатора. Хотя проекция и была одета в вельветовый пиджак, на ощупь плечо оказалось словно резиновым, скользким… Но молодой человек не отдернул руку.

– Сейчас я готов поступиться многим. Поступиться всем! Я отдам всю свою кровь – чтобы жили другие. Чтобы наше Солнце горело ровно, а Землю не поглотила черная дыра…

– Этого мало, – покачала головой проекция вариатора. – Твоя жертва ничего не изменит… Прошло время жертв. Кровь – лишь символ. Она не имеет магической силы. Нужны правильные желания. Но их нет. А я не могу предложить вам выход.

– Почему?

– Выход для вас – предательство для меня.

– Мне надо подумать, – заявил Кирилл.

– Думай, – согласился вариатор. – Я оставлю тебя. Думай, сколько заблагорассудится. Можешь даже молча уйти – если не захочешь ничего менять. Я пока спущусь вниз.

Когда проекция вариатора покинула обсерваторию, Кирилл осмотрелся. Ничего интересного, кроме телескопа, в башенке не было. Кресло, несколько стульев, столик. И еще одна дверь, ведущая, по всей видимости, на крышу.

Кирилл подошел к ней, открыл. С верхней грани огромного куба дворца на город открывался прекрасный вид. По улицам спешили люди. Нарядно одетые, красивые, словно летящие навстречу счастью девушки. Симпатичные, сосредоточенные, а порой мечтательные юноши. Степенно шагали люди среднего возраста. Они не торопились. Им было известно, что они хотят от жизни. Под сенью раскидистых деревьев, на лавочках перед подъездами, в кафе под открытым небом сидели старики, неспешно беседуя между собой, подставляя лица фиолетовому свету солнца…

Не будет вариатора – счастье этих людей рухнет. Прекратят исполняться желания. Жизнь потеряет цель и смысл.

Скажем, к чему можно будет стремиться самому Кириллу? Даже если он сможет придумать что-то из ряда вон выходящее, способное удивить все человечество – реализовать мечту не удастся. Зачем тогда жить? Может, правы профессора, главный консультант? Не стоит ничего менять?

– Я не хочу расставаться с мечтой, – прошептал Кирилл. На глазах его блестели слезы. – Не хочу…

Никто не отозвался. Вариатор, может быть, слышал его, но молчал.

Значит, не будет больше хрустальных гор с сияющими пещерами? Живых светильников, переливающимися всеми красками, порхающих над темной гладью моря? Парящих в воздухе замков – непрочных, но способных подарить влюбленным покой уединения на несколько часов? Улыбок во все небо? Расцветающих под окном любимой полян весенних цветов, созданных специально для нее?

Кирилл вспомнил Инну. То, как она чудесно смеется. Как радуется каждому цветку, который он ей приносит – хотя сама может рвать эти цветы в общественном саду сколько захочет… Ведь дело не в цветах. Дело в отношениях.

– Я готов отказаться от исполнения всех желаний, – объявил молодой человек. – От общественных садов, от магазинов с бесплатной одеждой. От того, что люди никогда не болеют и живут без забот. Готов жить так, как жили мои предки до встречи с тобой. Я буду работать, если не остается ничего другого! Этого тоже мало? Если мир будет меняться в худшую сторону – будем ли мы уходить от опасности? Восстановится ли равновесие?

Проекция вариатора появилась рядом с ним словно по мановению волшебной палочки.

– Равновесие не при чем. Когда я перестану изменять ткань реальности, мир станет предсказуемым. Вам не будут грозить внезапные бедствия, но в мире не останется чудес. Да, мы уйдем от опасности. Но я? Что тогда буду делать я?

– А в чем проблема? – не понял Кирилл.

– Я не хочу уходить! Я к вам привык! Мы в ответе за тех, кого приручили! Я приручил вас, а вы приручили меня!

– Так оставайся! Мне было интересно с тобой, хоть сначала я испугался… Уверен, все будут любить тебя!

– Но тогда вы будете вновь просить изменить реальность!

– Не будем.

– Непременно будете. Уж я-то знаю. Раз, другой, третий… И все закончится так же, как сейчас.

Кирилл задумался. Проекция вариатора выглядела такой грустной. Беззащитной… Молодой человек представил себя на месте четырнадцатилетнего ребенка, который в один миг стал богом, ушел из дому, обрел независимость… А потом повзрослел. И понял, что жизнь не так проста, как казалось ему совсем недавно.

– Значит, тебе надо будет уйти. Мир лишится чудес, но мы будем жить, – мягко сказал Кирилл.

– Ты оказался мудрее, чем мне виделось.

– Наверное, я просто хорошо усвоил написанное на скрижалях, – попытался улыбнуться молодой человек. – Меня заставляли поверить в счастье с детства. Ненавязчиво и любя. Кто не верил – оставался без сладкого. Люди и правда стали добрее, чем раньше.

– Ты не представляешь, как мне будет трудно, – вздохнул инопланетянин.

– Надеюсь, ты сможешь вернуться домой.

– Я не об этом… Видеть, как вы страдаете… И не иметь возможности что-то предпринять. Вот что тяжело.

– Мы справимся. Только бы не забыть написанного на скрижалях.

– Я попытаюсь вытащить вас. Чтобы вы не болтались на окраине вселенной. Там, где перехлестываются вероятности, – пообещал вариатор. – Иди, друг. Иди, пока не передумал и не попросил меня остаться. Потому что за все человечество сейчас решаешь ты.

Когда Кирилл покинул дворец вариатора, ему стало не по себе. Небо словно бы выцветало, голубело, приобретая совсем нездоровый оттенок. Разом засохло розовое дерево, пожелтели и осыпались листья магнолий. Горизонт отодвинулся, ландшафт вокруг города изменился. Пахло на улицах не дивными пряностями, но горечью и пылью. Под легкую куртку задувал пронзительный, холодный ветер.

Что-то подсказывало Кириллу, что теплую куртку найти теперь будет трудно. И фрукты в общественном саду при такой погоде могут вымерзнуть. Но зато вместе с Инной они будут работать, изменять мир не своими желаниями, а своим трудом. И когда-то Земля снова станет уютной и прекрасной.

Корнеплод

Бездна поглотила меня не сразу. Сначала земля стала мягкой, словно на болоте – хотя я не сходил с места, рассматривая одиноко стоящий Оливиус Сапиенс Вульгарис, и пытаясь наладить с ним хотя бы поверхностный контакт – просто из любопытства. Потом почва словно потекла, и я мгновенно погрузился в превратившийся в болотную жижу грунт по пояс.

– Тяни! – закричал я Паше Крюкову, любившему пафосно рассуждать о высоких чувствах и долге перед человечеством долгими вечерами в тесной кают-компании. Сейчас он стоял в десяти метрах от меня на пропитанном аммиаком холмике и задумчиво рассматривал серое небо.

Мой крик слился с верещанием оповестительной системы скафандра:

– Нападение извне!

Крюков перевел взгляд на меня, помедлил секунду и, согласно букве инструкции о действиях при нападении, полоснул по натянувшемуся сверхпрочному тросу-связке лазерным резаком. Выражение его лица под зеркальным щитком скафандра я не видел, но, полагаю, больших нравственных терзаний он не испытывал. Не нарушить инструкцию и выйти сухим из воды – главное. А в душе Паша всегда был сволочью, хоть и прикидывался гуманистом.

Лишившись всякой поддержки, я ушел в болотную жижу с головой. А потом полетел вниз.

Казалось, падению не будет конца. Кругом царила полная тьма, систему подсветки я активировать не сообразил. Только подсознательно считал удары сердца. Десять, двадцать, тридцать… Проклинать Крюкова бессмысленно – после разрыва троса он меня не слышал. Вряд ли вообще меня кто-то когда-то услышит.

На Земле скорость падения человека перестает увеличиваться, если мне не изменяет память, примерно при двухстах километрах в час. Дальше ускорение свободного падения компенсируется трением о воздух. На Оливии сила тяжести меньше, а плотность атмосферы, пропитанной аммиаком – больше. Но, полагаю, до ста километров в час можно без проблем разогнаться и здесь. Что я уже и сделал. Так что оставалось ждать удара. Ведь и у самой глубокой пропасти есть дно. Ста километров в час будет более чем достаточно.

– Примите меры к уменьшению скорости падения, – посоветовал искусственный интеллект скафандра.

Замечательно! Сам бы я, наверное, не догадался, спасибо за подсказку. Только кто берет с собой на прогулку по лесу парашют, весящие несколько центнеров гравикомпенсаторы или реактивный ранец? Мы не берем. Прежде под землю на Оливии никто не проваливался. Если бы не аммиак – рай, а не планета. Деревья разумные, флора и фауна исключительно мирная…

Бум, шлеп, чавк, хлюп! Сердце едва не вырвалось из груди, когда ноги чего-то коснулись. А я уже летел вверх. И даже кости были целы. Такое ощущение, будто приземлился на гигантский батут, медленно погасивший скорость, вобравший в себя энергию – и постепенно вернувший ее. Вновь швырнувший мое тело вверх.

Мгновенное зависание в высшей точке полета, снова падение, отскок – но уже совсем невысокий. Батут не был предназначен для прыжков. Он мягко гасил скорость. Три подскока – и я очутился в огромной луже. Жидкости по колено, берегов не видно… Впрочем, ничего не видно. Я, наконец, догадался включить фонарь, вмонтированный в шлем. Не сильно-то это помогло. Разглядеть смог лишь жидкость под ногами – которую прекрасно ощущал и до этого. Все остальное терялось в непроницаемой тьме.

– Глубина? – спросил я у информационной системы скафандра.

– Сорок сантиметров, – отозвался компьютер.

– Что? Я имею в виду, на каком мы расстоянии от поверхности планеты, а не глубину этой лужи!

– По инерционным данным – девятьсот метров. По изменению давления – восемьсот пятьдесят, – бодро отрапортовал ничуть не смутившийся искусственный интеллект.

– И что это такое?

Ответа не последовало. Компьютер скафандра не склонен к пустым разговорам. При отсутствии данных и некорректных вопросах он не фантазирует, а молчит.

– Возможно ли установить радиоконтакт с напарником или с базой? – скорее, для порядка спросил я.

– Сигнал подается регулярно. Отзыв отсутствует.

– Состав жидкости, в которой мы очутились.

На этот раз системе сбора информации пришлось поработать. Спустя минуту компьютер сообщил:

– Мы находимся в водном растворе азотной кислоты. Защитные свойства скафандра сохранятся около трех часов.

– А потом?

– Скафандр утратит герметичность. Жидкость начнет поступать внутрь. Системы регенерации воздуха хватит примерно на двенадцать часов. Электропитания батарей при средней нагрузке – на трое суток.

Это радостно. Если скафандр выудят отсюда по прошествии двух дней, коллеги смогут получить какую-то информацию. Я смогу продиктовать компьютеру завещание, а он передаст его на базу. Экспертам не позавидуешь – они получат кое-какую ценную информацию, но вряд ли им доставит большое удовольствие слушать мои вопли, когда в скафандр начнет просачиваться кислота. Наверное, она сначала попадет на ноги. Потом я упаду в лужу… Впрочем, до этого, надеюсь, произойдет отравление организма аммиаком.

– В какую сторону предпочтительнее идти? – поинтересовался я.

– На север, – без малейшей задержки отозвался компьютер.

– Почему? Там стена? В ту сторону заметен подъем?

– Скафандр не снабжен эхолотом, – отозвался компьютер. – Так же, как и уровнем. Но в инструкциях сказано, что при отсутствии приоритетных целей следует двигаться на север.

И я пошел на север, следуя указаниям слабо светящейся зеленой стрелочки на лицевом щитке скафандра. Плюх-плюх, плюх-плюх. Каждый шаг приближает меня к смерти. Впрочем, если никуда не идти, смерть придет сама. А ненавистная кислотная лужа может где-то закончится…

Вытащат ли меня отсюда? Однозначно, нет. Три часа – слишком малый срок. Пока подонок Паша, так удачно «сбросивший меня с хвоста», руководствуясь, несомненно, какими-то высшими идеалами, сообщит о происшествии на базу. Ему ведь сначала нужно придумать версию, в которой он будет выглядеть как можно выгоднее… Пока на базе соберут чрезвычайный совет. Сделают запрос на применение тяжелой техники на Землю. И, если оттуда придет разрешение рыть в заповедной зоне, и оливиусы не будут препятствовать – сколько потребуется времени, чтобы прокопать туннель глубиной в километр? Не час и не два.

А если я выберусь из лужи, у меня есть только двенадцать часов. Потому что после этого в скафандре закончится кислород.

Шлепать по луже мне пришлось не слишком долго. Через пару минут я уперся в «стену»: мягкую, ворсистую, влажную. Кислота выделялась прямо из нее. Судя по изгибу «стены», я находился в подобии гигантской трубы. Из лужи на эту поверхность я бы мог вылезти. Да только пользы от этого никакой: кислота на стене более концентрированная, как услужливо сообщила мне система оповещения. Поэтому и резать стену вряд ли имеет смысл – кислота может хлынуть такой концентрации, что разъест скафандр за пять минут.

Судя по всему, я попал в чей-то желудок. Оливиусы сапиенсы сообщали, что подземный мир их планеты очень богат и многообразен. И категорически запрещали копать или бурить даже в ненаселенных, пустынных местах. Поэтому о том, кто меня проглотил, я не имел ни малейшего представления. А информация о пищеварительной системе твари, сведения о том, где у нее глотка, а где задний проход, и как туда попасть, могли бы оказаться весьма полезными!

Я зашагал вдоль стены. По искривлению пути моего движения, данные о котором приходили от инерционного датчика, компьютер рассчитал параметры «зала», в котором я очутился. Полусфера с практически ровным дном и диаметром в двести метров. Не так много. Но, если учесть, что это желудок живого существа – и немало.

Когда примерно половина периметра желудка неведомой твари была пройдена, я заметил возвышающийся посреди кислотной лужи валун. Большой, по высоте – с меня, в длину еще больше, продолговатой формы, весь в буграх, словно изъеденный.

– Вот что кислота с камнями делает. А жадность – с огромными земляными червями, – заметил я вслух. Что толку проводить последние минуты в молчании? – Можно подумать, тебе от этого булыжника какая-то польза… Только несварение желудка. Да и скафандр мой тебе, мерзкая тварь, явно еще отрыгнется…

Искусственный интеллект неожиданно оживился.

– Объект подает сигналы в длинноволновом радиодиапазоне, – сообщил он.

– Червь, что ли?

– Булыжник, как вы выразились. По получаемым характеристикам, это органический объект.

– Да ну? Может быть, остатки органического объекта?

– Объект пытается общаться.

– Что? Вот этот большой кусок… Ладно, не будем оскорблять представителей местной флоры или фауны…

– Он стремится к общению, – безразлично повторил компьютер.

– Каким образом?

– Передает сигналы кодом, который используют оливиусы сапиенсы.

– Так раскодируй!

– Перехожу к режиму декодировки.

Для моего удобства компьютер изменил тональные характеристики голоса и, озвучивая «булыжник», заговорил приятным баритоном:

– Вам запрещено проникать под землю, представитель вида хомо сапиенс с планеты, именующейся Земля!

– Ого! Я в желудке какой-то твари, по колено в азотной кислоте – а мне еще и что-то запрещено!

– Разве ваше положение меняет характер договоренностей двух народов?

– Не знаю… Я ведь попал сюда не по своей воле. А вы-то кто такое, уважаемое?

– Я – хомо оливиус вульгарис, – без запинки ответил булыжник.

Если бы это произошло где-то в другом месте и в другое время, я бы рассмеялся. Но сейчас было не до смеха.

– Ты выдаешь себя за прекрасное зеленое дерево тридцати метров высотой, с маслянистыми тяжелыми листьями, меняющими цвет в зависимости от погоды, с могучими подвижными ветвями и гладким, вибрирующим стволом? Считаешь, что можешь управлять погодой, общаться с помощью ультразвука и электромагнитных волн с себе подобными, изменять химический состав почвы и атмосферы вокруг себя, заниматься синтезом элементов? Слагать поэмы, помнить историю планеты за сотни тысяч лет?

– Я не выдаю себя за дерево. Я хомо оливиус. И поэмы слагаю лучше многих.

– Неужели червяк настолько обглодал тебя?

После некоторого раздумья «булыжник» ответил:

– Не думаю, что ты выберешься из пасти червя. Да и я, как проглоченный, теперь вне общества. Поэтому я открою тебе то, о чем мои сородичи предпочитают не распространяться. Деревья – наши придатки. С помощью деревьев мы многое делаем. Но как вы думаете мозгом, а работаете руками, так и мы – не ветки и не листья… Мы – корни. Точнее, луковицы. Утолщения под землей…

– Корнеплоды, – подсказал я.

– Корнеплоды, – не стал роптать хомо оливиус. – И это очень интимно. Увидеть, ощутить чужой корнеплод нельзя. Если все же увидел – стал, как брат.

Инопланетные сантименты меня не интересовали. Я чувствовал, как азотная кислота подбирается к ногам.

– Значит, вылезти из желудка червя невозможно? Он странствует под землей и поедает твоих соплеменников?

Клубень, как мне показалось, слегка побагровел.

– Не поедает… Прореживает. Доставляет на новые поляны. Но некоторых глотает. И это хорошо. Полезно. Приятно. Червю нужно что-то есть. Не каждое семя дает всходы…

– Отлично. Тебе, стало быть, не повезло?

– В каком-то смысле не повезло, в каком-то – повезло. Что есть везение, что – неудача? Многие хотели бы оказаться на моем месте. А я бы, возможно, хотел стать отцом новой рощи… Закончить свое существование немного по-другому. Но, согласно нашим принципам, формировавшимся тысячелетиями, я не покину утробу червя. Выбор сделан.

– Согласно принципам? – заинтересовался я. – То есть фактически выход отсюда есть?

– Это не имеет значения, – отозвался корнеплод.

– Имеет! И еще какое! Надо мной ведь принципы не довлеют!

– Вряд ли ты сможешь выйти самостоятельно.

В недомолвках оливиуса сапиенса мне послышался некий намек. Хотя я и не специалист по общению, но мне показалось, что его информация многослойна.

– То есть ты можешь помочь мне выйти?

– Нет, конечно. Это противоречит моим принципам.

– Но физически это возможно?

– Каждый оливиус знает путь из пасти червя, – не стал возражать корнеплод. – Но редкий воспользуется этим путем.

– Ясно. Мне нужно всего лишь убедить тебя…

– Вряд ли это удастся.

Действительно. Убедить оливиуса… Это примерно то же самое, что заставить заплакать камень. Остановить реку. Сровнять с землей гору. Шансы на успех крайне малы. Слишком привержены оливиусы своим убеждениям. Общественным принципам поведения. Они всегда принимают решение сами.

А кислота так и сочилась из желудка червя. Интересно, как корнеплод до сих пор не растворился? Наверное, кожура у него плотная и кислотоустойчивая.

– Слушай, помоги мне, – предложил я. – Потом можешь вернуться обратно, к этому червю.

– Невозможно. Презрение рода падет на меня и мое потомство, – ответил корнеплод. – Попал к червю в пасть – не просись обратно.

– Но ты хоть понимаешь, что меня начнут искать? Рыть землю, нарушая ваши запреты? Может даже начаться война. Погибнут сотни твоих соплеменников. И моих тоже.

– Мне-то какое дело? Я вне закона.

– Осталось два часа, – «своим» голосом сообщил компьютер скафандра.

– Прошел час? – удивился я.

– Нет. Тридцать минут. Разрушение скафандра идет быстрее, чем предполагалось.

Захотелось подойти и что есть силы пнуть корнеплод ногой. Но вряд ли это будет способствовать успеху переговоров с существом, которое уже себя похоронило. Надеяться можно только на хитрость и на логику.

Что я знаю о нравах и обычаях оливиусов сапиенсов? На планете существует общественная цивилизация. Все подчинено интересам рощи. Никакой конкуренции, почти никаких личных интересов каждого дерева. Крайне редки случаи неприязненных отношений. Консерватизм во всех делах. Убедить в чем-то оливиуса почти невозможно. Разжалобить – тем более.

– Значит, тебе все равно, что будет с планетой? – спросил я.

– Конечно. Меня уже нет, – отозвался корнеплод.

– Тебе безразлична судьба рощи?

– Я исторгнут из рощи.

– Тебе не хочется отомстить этому червю?

Ответа не последовало. Оливиусы вообще не понимают понятия «месть». Чувство, на их взгляд, совершенно иррациональное.

– Но я хочу наверх! – заорал я. – Мне не улыбается растворяться в кислоте, которой наполнен желудок мерзкой инопланетной твари!

– Судьба, – равнодушно ответил инопланетянин.

– Ты, кажется, упоминал о том, что мы стали вроде братьев… Когда я увидел твой корнеплод. Ну, то есть, тебя.

– Так и есть. Ты стал практически оливиусом сапиенсом, – отозвался клубень. – И тебе нет пути наверх. Потому что каждый оливиус принимает судьбу. А на тех, кто не принимает, падает презрение.

– Но я не оливиус!

– До не оливиусов мне сейчас нет вообще никакого дела.

– Слушай, если тебя уже нет – что ты теряешь? Ты ведь говорил, что хочешь стать отцом рощи!

– Это так. Но мои желания не имеют значения.

– А желания брата?

– Нет, конечно. Он такой же индивидуум, как и я. Общее несоизмеримо важнее личного.

Я лег в лужу и поднял ноги кверху. Пусть кислота действует на скафандр более равномерно.

– Слушай, корнеплод, что для тебя превыше всего?

– Интересы общества, – ответил оливиус. – Впрочем, сейчас я вне закона. И общество меня тоже не интересует. Я медленно погружаюсь в небытие.

– В нирвану, – буркнул я.

– Да, – как это не удивительно, подтвердил оливиус. Не иначе, компьютеру удалось найти хороший вариант перевода такого сложного понятия.

Интересы общества… А что в их понимании общество? Самое важное, самое прекрасное, что может быть. Не даром же, обнаружив меня, корнеплод сразу попытался наладить контакт. Привычки оказались сильны.

– Значит, тебе все равно, что погибнешь ты сам? Погибнут твои нерожденные дети? Нерожденные дети твоего брата – а я еще не женат, и только собирался найти спутницу жизни и обзавестись потомством?

– Такова судьба.

– Но я не хочу в нирвану! – заорал я. – Мне рано в нирвану!

Корнеплод неожиданно посинел. Или мне только показалось из неудобной позы.

– Ты святой? – спросил он. – Отказываешься от нирваны?

– Я хочу выполнить свою миссию! Любой ценой! – заорал я, вскакивая на ноги.

– Работать на благо общества любой ценой… Даже ценой презрения этого общества. Делать все для своей рощи, когда члены ее отворачивают от тебя листья… Прежде я и не задумывался о такой высоте самопожертвования! Об этом можно сложить целую поэму!

– Так сложи ее!

– Незачем. Ее некому будет прочесть.

– А я действительно хочу заботиться о других! И пусть они отворачивают от меня свои листья! Мне еще нужно многое сделать! Встретиться с Крюковым, например!

– Какая трогательная забота о существе из своей рощи, относящемся к тебе неприязненно, – заметил оливиус. – Я почувствовал скрытые эманации ненависти, исходящие от него. Такую ненависть может испытывать лишь дерево к вредителю…

– Мы с тобой – тоже общество! – закричал я, словно на меня снизошло озарение. – Ведь два – не один! Ты и я! Братья! А мне нужно продолжать жить любой ценой!

– И помочь Крюкову в его делах.

– Да, помочь Крюкову обрести нирвану!

– Я чувствую, ты не лжешь. Твой ментальный фон просто кричит о желанности встречи с соплеменником.

– Ты мне поможешь?

– Не знаю… Помогая тебе, я не достигну нирваны сам. Растворюсь в детях… Изменю судьбу. Получу презрение породившей меня рощи!

– Но это твой долг перед нашим с тобой обществом!

– Это мой долг перед обществом, – эхом отозвался оливиус.

– И ты обязан его выполнить!

– И наши дети не будут расти рядом, – добавил корнеплод, позеленев. – Поэтому я помогу тебе выбраться на поверхность. Ведь ты ущербный оливиус, не можешь поступать согласно своим желаниям.

Я не вполне понял, что имел в виду мой названный сучковатый братец, и вдаваться не стал. Примерно десять процентов заявлений инопланетян не дешифруются логично в принципе. Мы разные. Этот экземпляр был еще на удивление адекватен. Главное – я добился своей цели.

А добиться цели на Оливии бывает возможно, хотя и не простыми убеждениями. Стоит только загружать оливиусов вопросами, давать им пищу для размышлений. Они сами исследуют свои доктрины, и находят выход. На основании каких принципов – никто не знает. Если бы не так, с этими строптивцами мы бы никогда не договорились. До сих пор болтались бы на орбите планеты.

Правда, я не специалист по информационному контакту, а простой химик, и не умею запудривать деревьям мозги. Но в случае нужды из шкуры выпрыгнешь. И разумную картошку убедишь в том, что ты – ее брат.

– Сейчас я произведу одно вещество, – заявил корнеплод. – Состав его известен оливиусам с древнейших времен. Собственно, благодаря этому веществу мы смогли не только выжить, но и расселиться по всей планете, используя червей. Пожалуй, если ты будешь держаться за меня крепче, будет лучше.

– Хорошо, – сразу согласился я. Удачу надо ловить за хвост. Жаль, у оливиусов нет хвоста. – А что это за вещество?

Профессиональный интерес все-таки взыграл и во мне. Я хотел знать формулу!

– Рвотное для червей, – ответил оливиус и вновь изменил цвет – на сероватый. Поверхность его засочилась прозрачной, слегка клейкой на вид жидкостью. Выглядело это отвратительно. Но мне было не до эстетики. Прильнув к корнеплоду, я вцепился в выступы на его шкуре, поставил ногу в углубление. И едва удержался, когда желудок-«батут» под нами содрогнулся, и волна, образованная из плоти червя, погнала нас куда-то вверх. Скорость все возрастала.

Земля с чавканьем расступилась перед нами, и вместе с оливиусом нас выбросило под мрачное серое небо – свет которого все равно на мгновение ослепил меня после долго пребывания в темноте.

Взлетели метров на сто. Искусственный интеллект скафандра опять начал верещать о том, что нужно принять меры по уменьшению скорости падения. Действительно, сейчас мы будем падать на жесткую землю, а не в мягкий желудок червя!

И тут корнеплод выбросил тысячи нитей, ярко заискрившихся даже в рассеянном свете облачной планеты. Нити словно бы сами собой соткались в подобие огромного парашюта. Я вцепился в оливиуса крепче. А тот передал через компьютер:

– Прощай, человек!

– Мы все-таки разобьемся? – спросил я. – Может быть, мне спрыгнуть, чтобы замедлить твое падение? Зачем погибать двоим?

– Держись крепче. Ты будешь жить. Я – нет! И это тоже счастье.

Взглянув вниз, я заметил Пашу Крюкова, глазеющего на невиданное явление местной природы и даже пытавшегося снять его с помощью любительской видеокамеры. Наверное, Паша надеялся на большую внеплановую премию за эту съемку. Интересно, он уже сообщил на базу о моем исчезновении, или продолжает придумывать версию покрасивее?

Удар о землю был сильным. Кости, вроде бы, остались целы, но рот наполнился кровью. Скафандр, к счастью, выдержал. А вот спасший меня корнеплод разлетелся на несколько кусков.

– Прощай, оливиус, – склонил голову я. – Жаль, что тебе не удалось спастись!

Кусочки корнеплода вдруг начали ввинчиваться в землю. Мне показалось, что при этом они пищали! Совсем как дети. Не иначе, через пару сотен лет здесь вырастет роща молодых оливиусов сапиенсов. Мой корнеплод погиб, дав жизнь неразумному потомству.

– Счастья вам, корнеплоды! – от всего сердца воскликнул я. И побрел в сторону мечтавшего о гонораре Крюкова. У меня было еще десять часов автономной работы скафандра и многофункциональный лазерный резак.

На круги своя

– И она к тебе подошла? – недоверчиво спросил Максим. – Там же вокруг столько парней, и ты, по-моему, не самый симпатичный.

– Про то, что я несимпатичный, можешь не язвить – на себя посмотри, – обидчиво ответил Игорь. – А подошла ко мне. Ну, я не знаю, может, она и не имела в виду чего-то серьезного, но мы танцевали с ней в тот вечер два раза.

Юноши обсуждали вчерашний лицейский вечер. Максим не смог на нем побывать, и ему было очень интересно, что там происходило. Но для Игоря главным событием было то, что на него обратила внимание Лена, и рассказывать товарищу о чем-то другом он не мог.

– Понимаешь, я так разволновался, что больше никуда не смотрел, только на Леночку. Маша и Алеша, как всегда, зажимались в углу, но в этом ничего нового и интересного нет. А Лена… Она такая красивая. Да и вообще, по-моему, самая лучшая девчонка в нашем лицее. Умная, вежливая, деловая.

– Может быть, и так, – со вздохом проговорил Максим. Видимо, к Лене он тоже был неравнодушен. Во всяком случае, Игорю он завидовал, хоть и скрывал это. – Но я бы все-таки на твоем месте не обольщался. Не потому так говорю, что тебе завидую, а как друг. Взгляни на себя объективно. Стрижка короткая, вихры в разные стороны торчат. Краситься нормально не умеешь. Что это за цвет для волос – рыжий? Лучше бы ты свои настоящие русые оставил. А на серьгу свою глянь! Это же вообще недоразумение. Купил бы или модную, или дорогую. Ну кто сейчас ходит с крестиком в ухе? Но главное, конечно – цвет волос. Тебе нужно срочно перекраситься.

– Можно подумать твои светло-зеленые волосы – прекрасная находка, – огрызнулся Игорь.

– Я себя в пример не ставлю, – не обиделся Максим. – Мы про тебя сейчас говорим. Ненакачанный совершенно – только что брюшка нет, но и мускулатуры никакой. Учишься на тройки и четверки. Тьфу, да и только.

– А может, ее во мне и привлекает то, что я на других не похож. Может, у нее накачанные отличники с дорогими серьгами и сияющими шевелюрами отвращение вызывают.

– Ну, что-то не думаю я, что Леночка – с извращениями. Она бы себе могла такого парня найти… И не обязательно в нашем лицее. Нет, ты пойми, я желаю тебе всяческих успехов. Но не хочется, чтобы ты потом месяцами кислым ходил.

– Да уж как-нибудь переживем, – сказал Игорь.

– Ты в лицей что собираешься завтра надеть?

– Джинсовый костюм, пожалуй, как всегда. Что, и костюм тебе мой не нравится?

– Костюм неплохой, но затасканный. Все тебя в нем уже видели. Я бы на твоем месте надел шелковую рубашечку, ту, голубенькую, и темные брючки. Одежда, она, конечно, ничего сама по себе не значит, но подчеркнуть достоинства человека может.

– Ладно уж, разберусь. Что-то ты меня сегодня достал. Как думаешь, может, мне самому активность проявить?

– В каком смысле?

– Ну, в кино там ее пригласить, или в гости.

– Пригласи, пригласи. Она подумает, что ты всех приглашаешь. Думаешь, ей юноша легкого поведения нужен? Тут ты, опять же, не профессионал, поэтому советую вести себя скромнее.

– Ладно, поеду я домой, пока фуникулер нет отключили. Последнее время что-то часто ломается. А в метро толкаться удовольствия нет.

– Красиво жить не запретишь, – заметил Максим. – Я бы лучше два рубля на какие-нибудь фенечки потратил, а доехал за тридцать копеек. Три месяца на метро поездишь – и серьгу золотую купить можно. Но не буду тебя жизни учить. Счастливо.

– Будь здоров.

Утро понедельника выдалось хмурым, хотя и не холодным. Молодые люди потихоньку стягивались в лицей. Некоторые, что жили поближе, приезжали на своих мобиках. Из дальних концов города на мобике было не успеть. Хотя заторов на улице сейчас почти не случалось, тридцать километров в час – не та скорость, которая нужна для того, чтобы попасть из одного конца города в другой даже за час. А кому хочется трястись час на мобике, если даже на подземке ехать двадцать минут?

Лена жила неподалеку от лицея и каждый день приезжала на большом, ярко раскрашенном двухместном мобике. Это была последняя модель, выпускаемая заводом «Боярыня». Основного аккумулятора хватало на сто пятьдесят километров, скорость он развивал до сорока километров в час. Мобику завидовали почти все девчонки лицея. А на пассажирское место с вожделением поглядывали многие ребята.

Припарковавшись на своем стояночном месте, Лена легко взлетела по ступенькам. Она, как всегда, была в атласном брючном костюме, на этот раз светло-песочного цвета. Длинные вьющиеся волосы красиво рассыпались по плечам. Высоко подняв голову, она прошла мимо охранника, стоявшего в дверях.

Игорь в голубой шелковой рубашке топтался около раздевалки. Поскольку на дворе стояла поздняя весна, движения его были необъяснимы. Каждому было ясно, что он кого-то ждет, и каждый понимал, что для этого он выбрал не лучшее место. Завидев Лену, Игорь поспешно отвернулся. Однако от девушки не укрылся его смущенный вид и странное поведение. Она подошла к Игорю.

– Привет, Нестерушкин!

– Здравствуй, Лена.

– Что ты тусуешься возле раздевалки? Спереть чего-то хочешь?

– Ну, не знаю, – замялся Игорь.

– Странный ты какой-то. У тебя, я смотрю, прикид новый?

– Да нет, не новый, я просто в лицей никогда так не одевался.

– Зря. Тебе идет.

– Спасибо.

– Ты после уроков что делать собираешься?

– Домой поеду.

– А где ты живешь?

– В Советском районе.

– Далековато, конечно. Но, если хочешь, я бы могла тебя отвезти.

Игорь лихорадочно соображал. Отказаться – второго предложения может и не быть. Согласиться – не будет ли это слишком нескромным?

– Если тебя это не затруднит, я бы с радостью.

– Договорились. У вас шесть уроков? И у нас тоже. Подходи к моему мобику.

На перемене Игорь подошел к горячо обсуждающей что-то группе парней.

– О чем базар, братцы? – спросил он.

– Ты не слышал последние новости? – закричал Алеша. – Ты Нестерушкину еще ничего не рассказывал, Макс?

– Да когда бы я успел? – удивился Максим. – Ты и мне рассказал это только на прошлой перемене.

– Ой, Игорек, просто тихий ужас. Жуть берет, как представишь. Саню Коновалова в субботу изнасиловали.

– Да ты что? – удивился Игорь. – И как же?

– А так. Нечего шляться по ночам. После танцев все нормальные люди разошлись по домам, а Саню с Колей Зайцевым черти понесли в бар. Сидели до полуночи. Ну, Коля, понятное дело, свалил на своем мобике домой, это все рядом с его хатой происходило, а мобик у него одноместный – Саня в пролете. И вот идет одинокий Саня через парк к метро, поскольку никакой транспорт больше уже не работает. Топает он через парк, расфуфыренный и поддатый, а ему навстречу – три девки. Схватили. Изорвали всю одежду. Понятное дело, как он не отбивался, сделали с ним все, что хотели. Он бы, может, и скрыл все это, да тут патруль. Девицы убежали, Саню в патрульный автомобиль – и в участок. Ему делать нечего, пишет заявление. Соответственно, сообщают родителям, проверка на СПИД, все дела. И в сводку он попадает, и уже не рад, что милиция там оказалась, хотя, конечно, неизвестно еще, какие девицы на него дальнейшие виды имели – нынче ведь всякое бывает.

– А зачем Саня отбивался так, что на нем одежду рвать пришлось? Мог бы с ними ласково договориться, чтобы ни СПИДа, ни других проблем. Девицы больно уродливые были? – спросил Вася, известный своими веселыми похождениями.

– И это тоже. Но, видно, просто чувствовал он дальнейшее развитие событий. Потому что уже в воскресенье все стало известно Клаве, которая с ним гуляет. Клава – девушка с характером. В тот же день приезжает, видит его исцарапанную рожу, и сразу по морде ему, по морде – не шляйся по ночам, подонок!

– Да, ей, конечно, обидно, – заметил Максим.

– Еще бы не обидно. Он, по-моему, с ней не спит, а тут какие-то бандитки из парка добиваются того, чего она уже три месяца достичь не может.

Апогеем рассказа стало появление в дверях Саши Коновалова. Лицо у него действительно было довольно сильно изодрано, вид он имел печальный, поскольку получил сильное нервное потрясение и к тому же разругался с Клавой вдрызг. Под гогот сестер Девяткиных, известных хулиганок, он прошел на свое место. Ребята сочувственно промолчали. Только Вася как-то странно хмыкнул.

На уроках Игорь был невнимателен. Квантовая механика ему никогда не давалась, а ожидая свидания, он вообще был не в своей тарелке. Поэтому задачу решить не смог, получил нулевой балл, но даже не расстроился. На китайской литературе, его, к счастью, к доске не вызывали, а по истории преподаватель читал лекцию.

В расслабленном состоянии Игорь ждал конца шестого урока, совершенно не слушая лектора. Его терзали сомнения. Бежать к мобику Лены сразу? Но тогда не оберешься насмешек. Заставлять ее ждать? Некрасиво, да и вдруг не дождется? А если у нее вообще изменились планы? Вот это будет облом!

– Удачи тебе, Нестерушкин, – напутствовал товарища Максим после уроков.

– Сплюнь, – ответил Игорь.

Он неспеша вышел на школьный двор. Лена уже сидела в мобике и поглядывала на двери. Увидев Нестерушкина, она помахала ему рукой. Игорь торопливо сбежал по ступенькам и сел рядом с девушкой. Она лихо рванула с места.

– Нас на десять минут раньше отпустили, – сообщила она.

– Была тебе охота меня ждать… А заряда у тебя хватит до Советского района доехать? – спросил Игорь.

– Аккумулятор заряжен полностью, я перед лицеем заезжала на станцию. Так что можешь не беспокоиться – толкать не придется.

Сидеть в мобике, на первый взгляд большом, было не очень удобно – на двоих все же места не хватало, приходилось тесно прижиматься друг к другу. Игорь, вообще-то, был не против.

«Только бы не начала сразу меня лапать, – подумалось ему. – Мне кажется, что она хорошая, скромная девчонка, а она сейчас возьмет, да и покажет свое настоящее лицо».

Под эти размышления Игоря мобик шустро выскочил на Большую Садовую.

– Хочешь послушать радио? – спросила Лена.

– Для фона можно включить. Что-нибудь местное, с музыкой.

– У меня приемник обычно настроен на “Европу”. Там такие милые ди-джеи.

– Ничего не имею против.

По “Европе” шел выпуск новостей.

– Движение за лишение мужчин избирательных прав набирает силу в Соединенных Штатах Америки, – вещал бодрый женский голос. – Как известно, активистки движения требуют запретить мужчинам участвовать во всех выборах, кроме выборов в органы местного самоуправления. Хотя всерьез эти требования пока никто не воспринимает, митинг участниц движения в Нью-Йорке собрал больше полумиллиона участниц. Они приехали со всех концов страны.

– А как ты относишься к таким идеям? – спросил Игорь.

– Да мне, вообще-то, все равно. Вам волю дай, вы обязательно начнете войны развязывать, пытаться утвердить свое доминирующее положение, основанное на грубой физической силе, обижать женщин. – Лена говорила так, будто вспоминала учебник по индустриальной истории. – А может, и не начнете. Но зачем тебе, скажем, избирательные права?

– Как это зачем? – возмутился Игорь. – Что я, не человек, что ли?

– И часто ты на выборы будешь ходить? Вот мамин брат за последние десять лет ни разу не ходил. Маму даже депутатом района избирали. Она его стыдит, а он говорит – мне это не нужно. И многие мужчины такие.

– Кому не нужно, тот пусть и не ходит, – упрямо возразил Игорь. – А лишать меня права голоса я никому не позволю.

– Да не расстраивайся, это просто экстремистки, – улыбнулась Лена. – Хочешь, зайдем в кафе, мороженого поедим? Или просто на улице, у разносчика купить?

– Давай у разносчика.

Игорь пригрелся в мобике, ему было приятно, что Лена – совсем рядом.

– Можно по парку покататься.

– Давай.

Лена включила на мобике сигнализацию «прогулочный режим» и со скоростью пять километров в час въехала в парк.

– Тебе какое? – остановившись у разносчика, спросила она.

– Ванильное, – со вздохом ответил Игорь. Он бы с большим удовольствием выпил пива, но предлагать это Лене постеснялся.

– Ванильное и шоколадное, – попросила девушка.

Игорь полез в карман за деньгами, но Лена остановила его:

– Ну что ты, сегодня я плачу. Ведь я же предложила.

Игорь покорно опустил руку.

– Может, тебя пивом угостить? – спросил он.

Лена удивленно взглянула на него.

– Нет, спасибо. Если хочешь, можешь взять себе.

– Да нет, я без тебя не буду.

Похрустывая мороженым, они покатились по аллеям парка.

– Какая у тебя красивая рубашечка, – сказала девушка.

– Мама подарила, – ответил Игорь. – А ты сама очень красивая.

– Правда? – притворно удивилась Лена. – Никогда бы не подумала.

– Да уж, – сказал Игорь.

Оба рассмеялись.

– А как твои папа и мама познакомились? – спросила Лена.

– Трудно сказать. Они учились вместе в университете. На последнем курсе мама предложила оформить отношения. Так и поженились.

– А у меня папа первый подошел к маме. Представляешь? Тогда это еще не было признаком дурного тона. Иногда женщина предлагала мужчине дружить, а иногда – мужчина. Полное равноправие.

– А мама что же?

– Мама сначала не соглашалась. Она была известная феминистка, а тут парень сам к ней подходит, да еще норовит в стерео заплатить за двоих. Но потом они поладили.

– Тебе, наверное, нравятся такие мужчины, как твой отец?

– Вообще-то да.

– Я не такой, – грустно сказал Игорь.

Потом он судорожно огляделся по сторонам, покраснел как рак, и вдруг решительно поцеловал Лену.

– О, а говоришь – не такой, – прошептала девушка.

«Что бы подумали обо мне папа с мамой и Максим, – тоскливо подумал Игорь. – Самому вешаться на шею девушке! Но что поделать, если она мне так нравится…»

Конец Пути

Велика, крепка и прозрачна была алмазная скала – тысяча шагов в длину, тысяча в ширину и столько же в высоту. Сияла она в свете солнца единым, монолитным кристаллом. Казалось, нет силы, способной повредить ей, нанести на незамутненную поверхность хотя бы малую царапину.

Раз в тысячу лет подходил к скале почтительный жрец в пурпурном одеянии – избранный из сотен тысяч достойных – и слегка касался ее рукой. И проводил он после этого весь остаток жизни в посте и молитве – ибо не каждый может оставить истинный след в истории мироздания. Тысячу тысяч таких скал источили до основания неисчислимые поколения жрецов. Небосвод поседел от дряхлости, и погасли звезды, а новые не зажглись, когда остался на земле один Бхима.

Был Бхима черноволос и желтолиц, а темные глаза его горели внутренним огнем. Хромал он на правую ногу, потому что была она короче левой. Голоса Бхимы не слышал никто – потому что не с кем было ему разговаривать и некого слушать.

Вечное солнце и дыхание Бхимы согревали мир – пустой и равнодушный. Только Бхима мог почувствовать свежесть весеннего ветра и душный зной пустыни, холод высокогорных следов и горячее дыхание земных недр, свежесть плода дынного дерева и обжигающую горечь перца. Только ему под силу было ощутить запах распускающихся весенних цветов и прелой листвы, морской соли и дымящейся на горных склонах серы.

Лишь один аромат не знал Бхима – дыхание смерти и запах трупа врага – ведь не было у Бхимы врагов. Не было у него и друга, спутника, собеседника – ведь в прошлой жизни был он драконом, пожиравшим миры, и не помнил мать свою, и отца – хотя ведал многое. А первое, что увидел он в этом воплощении – прекрасный цветок лотоса на водной глади, и себя – сидящим в нем.

Неспокоен был Бхима, сжигал его внутренний огонь, и жажда, и стремления. Восходил он к вершинам самых высоких гор, поднимался на величайшую гору Сумеру, и шагал в пропасть – но не падал камнем на острые скалы, а шел по воздуху, как по земле. Опускался он на дно океанов, надеясь найти там живое существо – но и в полной тьме глубин, где весь океан, казалось, давит на него, не встретил он ни одного ничтожнейшего создания.

Встречались в горах пещеры, полные алмазов и изумрудов, рубинов и бирюзы, плескалась волна на отмелях, розовеющих от кораллов, и вдосталь было жемчуга в потайных гротах, но никто не стерег сокровища – все они были во власти Бхимы.

Прекрасны были зеленые леса – без конца и без края, привольны степи, широки и полноводны реки. Снег сверкал на вершинах черных гор, и облака царственными башнями плыли по небу. Сверкали молнии, и гремел гром, шел дождь, и налетал ураган – но не понимал Бхима, зачем все эти чудеса ему одному.

Дымились высокие вулканы, и моря лавы исторгались из их недр. Ходил Бхима по раскаленным морям, ноги его обугливались, но не могла эта боль заглушить страдания его души.

Изнурял себя Бхима тысячелетними постами среди вечно цветущих садов – но только ярче разгорался его дух. Мог он взглядом разгонять облака и вызывать ураганы, двигать горы усилием воли, превращать тусклые камни в золото, а золото – в труху, но не радовало это Бхиму. Ибо не понимал он, для чего живет и страдает, для чего могущество его и боль. И сверкало в лучах солнца золото, и скрипел на зубах прах – но что золото, что прах оставляли Бхиму равнодушным.

Так внятны стали связи этого мира Бхиме, что, закрыв глаза, перемещался он за тысячу шагов от того места, где был прежде, и затем на тысячу тысяч шагов, и еще дальше. А потом и не закрывая глаз шагал он, куда ему хотелось – и расступалась ткань мироздания навстречу ему, подчиняясь его воле.

Не было в мире силы, неподвластной Бхиме. Только над собой он был не властен, и горько ему стало созерцать себя, и мир вокруг. Поднял Бхима руку, указал на солнце, и погасло сияющее светило. Погрузился во тьму мир, но не принесло это покоя Бхиме – ведь мог он на ощупь различать камни, и слышать шелест своих шагов по песку, и плеск волны – а больше звуков в мире не осталось.

Тогда создал Бхима из гранита колесо, начертав на нем: «Ом мани пад ме хум», и вращал это колесо так, что раскалилось оно, и сияло подобно солнцу, развеивая тьму на много тысяч шагов вокруг. Огненные буквы на колесе горели подобно алмазам.

Жаркий ветер шел от колеса, шелестели листья деревьев бодхи на этом ветру.

И в свете колеса, повторяя мантру, прозрел Бхима свои предыдущие воплощения и понял, почему не может умереть. Не заслужил он этого, ибо путь его был страшен – ведь воплощал он мировое зло, подчинял волю других, противился судьбе и предавался гордыне. Последним существом в мире остался он – не было для его духа другого пристанища.

Тогда впервые услышал мир голос Бхимы, произнесшего:

– Раскаиваюсь я в делах своих.

– Зачем скорбеть о том, что было и чего не было? – отозвался голос, Бхиме не принадлежавший, и этим удививший его несказанно. – Мир есть страдание, а желание – зло. Откажись от желаний – и станешь благ.

Так принял Бхима помощь извне, чего не бывало никогда прежде, от тех, кто уже прошел свою часть пути. Перестал он желать могущества, двигать взглядом горы, шагать через моря, отказался от всех сокровищ мира и от самого мира. Просветление снизошло на него, и последнее существо было избавлено от оков сансары – к вящей радости Бодхисатв. Отказался Бхима от деяний и вступил в Нирвану, последним из живых существ став Буддой и избавившись от страданий. Махакальпа закончилась, и Путь был завершен.

Плюшевые самураи

Приятели-контрабандисты считали Винсента Горшкова законченной мразью. А все оттого, что работал он обычно один, и только в страшных снах могло им привидеться, что возит Горшков из одного уголка Галактики в другой, скольких невинных обитателей мирных планет погубил он своим товаром. Ведь, если остальные контрабандисты просто зарабатывали деньги, Винсент якшался с разными подозрительными типами, рассуждал об эстетике нарушения закона, романтике разбойничьих троп и прочей ерунде. Да и других странностей у Горшкова хватало. А уж само имя…

– И почему тебя назвали Винсентом? – спрашивали товарищи. – Ты же, вроде, простой русский парень.

– Мама захотела. Имя ей очень понравилось, – неизменно отвечал тот.

– А отец что на это сказал?

– Папа сказал, что дуракам живется легче, – вздыхал Винсент.

Но дураком Горшков не был, да и вообще, репутации подонка, по большому счету, не заслужил, хотя с именем ему и правда не повезло. Просто рассуждал он больше, чем другие – а тех, кто много говорит не по делу, контрабандисты не слишком любят.

Незаконный промысел неплохо кормил Винсента. В свои двадцать семь лет он имел быстроходную космическую яхту, двухэтажную виллу на берегу Тихого океана в Южной Америке и даже двухкомнатную квартиру в Москве, где, собственно, и занимался бизнесом. Потому что контрабанда – не только полеты по бескрайнему космосу, стычки с пограничниками и торговля с доверчивыми туземцами. Что толку провезти запрещенный груз на строго охраняемую планету? Главное, чтобы за это хорошо заплатили…

Горшков умел вовремя и в нужном объеме подмазать пограничников и галактические патрули, найти общий язык даже с кабернойцами из созвездия Пегаса, которые откусывают протянутую для рукопожатия руку по локоть. Только в личной жизни у него не все ладилось, потому что нравились ему девушки романтичные, возвышенные – а от них добра не жди.

Марина была именно такой. Она работала консультантом в дорогом парфюмерном салоне и, в отличие от приятелей Винсента, не считала его подонком – ведь обо всех его делишках она не знала, – но и не любила его горячо. По мнению девушки, не было в Винсенте изюминки – если не считать необычного имени.

Когда они познакомились, Винсент заявил, что занимается поставками курского картофеля в страны средиземноморского бассейна. Не знал ведь тогда, что Марина станет для него самым дорогим человеком в жизни, и не посвятил в свои тайны. А потом признаться во лжи не мог – вспыльчивая и принципиальная Марина разорвала бы с ним всякие отношения в тот же день.

Никому не мог рассказать Винсент о тернистом пути контрабандиста. Как сложно улыбаться взяточникам, давать «на лапу» охране… И как замечательно красться к затерянной в поясе астероидов планете, на которой каждую ночь идут феерические метеоритные дожди, расцвечивающие огнями все небо!

* * *

Винсент спешил на свидание к Марине после двухнедельной отлучки, за время которой он успел побывать в созвездии Стрельца и на Дельте Гидры. У Эпсилона Стрельца он взял запрещенный товар – фосфорные шкурки местных тушканчиков, на Дельте Гидры скинул груз кольчатых червей с Сириуса. Теперь из шкурок тушканчиков строчили светящиеся шубы на подпольном заводе в Липецкой области, а яхту, получившую пробоину в трюме, латали на севастопольской верфи. За две недели Винсент заработал сорок две тысячи рублей и раздал в качестве взяток тридцать. Общий баланс положительный. Можно развернуться и не считать копейки. Как говорится, вторую квартиру в Москве не купишь, а две космические яхты человеку ни к чему.

В стеклянном киоске у станции метро «Павелецкая» Горшков купил букет из тридцати трех красных роз. Цветы были увиты синим пушистым мохом с Цирцеи. Девушке должно понравиться. Продавщица уверяла, что тому, кто преподнес бы ей такой букет, она не смогла бы отказать ни в чем. У Винсента было искушение тут же вручить букет ей и проверить, насколько беспринципна худенькая длинноносая девочка, но он любил Марину…

Присев на лавочку перед домом возлюбленной, Горшков уставился на столь дорогое его сердцу окно на четырнадцатом этаже, мимо которого нагло сновали скоростные воздушные катера. Минуту спустя он набрал номер девушки на универсальном коммуникаторе, отключив картинку. Заметит она его с первого взгляда на улицу? Если да – хороший признак.

– Выгляни в окно, моя нимфа!

– Винсент! – радостно откликнулась девушка. – Тюльпаны в такое время года – это так трогательно! Не то что розы. Некоторые еще заворачивают их в синий мох. Такой ужас, такая безвкусица – как в дешевом триллере…

Стройная фигурка маячила в полуоткрытом окне. Горшков скрипнул зубами. Хорошо, что у Марины не самое острое зрение, и сейчас она увидела то, что хотела видеть. Но что теперь делать с проклятым букетом? Длинноносенькая наверняка не сможет обменять его на букет тюльпанов, которых у нее сейчас просто нет. Осень…

– Я сейчас поднимусь, любимая!

– Хорошо, жду. Ты приехал надолго?

– Если хочешь, мы будем вместе целую неделю.

– Замечательно! Я как раз в отпуске! Свозишь меня на свою картофельную фабрику? Или на ферму – где вы клонируете свою картошку?

– Да, да, непременно. Съездим. Свожу. А сейчас я уже лечу к тебе. Лечу на крыльях любви!

Винсент поднялся с лавочки, напряженно размышляя, что делать с букетом, и едва не взлетел на самом деле. Двое громил подхватили его под руки, человек в неприметном сером костюме аккуратно забрал из рук цветы.

– Далеко собрался, Горшков?

– Да я… Да я… Так, собственно, гуляю… Сам.

– И не ждешь никого?

– Нет, нет, конечно!

– Цветы жрать, что ли, собрался?

– Я? А! Да! Люблю иногда чего-нибудь закусить… Вам чего надо, ребята? Вы не ошиблись, случаем?

– Не ошиблись. Мы никогда не ошибаемся.

Желтый лист с большого тополя спланировал прямо на нос Винсенту, заставив его испуганно вздрогнуть.

– Вы на кого работаете? На Кольку Косого? – осторожно спросил Горшков.

Болезненный тычок в бок, по всей видимости, давал понять, что предположение Винсента ошибочное. Более того, чем-то разозлило его собеседников.

– А, вы ребята Славы Меченого!

На этот раз его ударил низкорослый главарь. Букетом по лицу. Хорошо, что розы были генетически измененными, без колючек… На наряд милиции, что как раз проходил мимо, беспредельщики не обратили никакого внимания.

– Мы из разведки, парень, – веско сказал главарь, кидая потерявший товарный вид букет в урну. – Славной российской разведки. Мы все про тебя знаем. И ты будешь на нас работать.

Спустя пять минут Горшков понял, что знают о нем действительно немало. Не то чтобы все, но на пару пожизненных сроков хватит.

– Я согласен на любые ваши предложения, – лепетал контрабандист. Разведчики умели убеждать.

– Стало быть, летишь на Фомальгаут в своем корыте, берешь там груз – и шпаришь с ним прямиком в Пчелиный рукав. На Безмятежность.

– Это туда, где снежники живут? – вздрогнул Винсент. – Плюшевые самураи? – Обитаемый космос и его окрестности он знал неплохо, и по галактической географии в школе у него всегда была пятерка.

– Именно туда. Только груз будет не для снежников, а для мрызлов.

– Но, насколько я знаю, мрызлы оккупировали эту планету. В чем проблема?

– В том, что мрызлы контролируют подходы к планете, а галактический триумвират – подходы к звездной системе. Мрызлы держат в осаде снежников, триумвират – мрызлов. Поэтому мы и посылаем с грузом тебя, а не торговый корабль, который проверят вдоль и поперек. Усек?

– Усек.

– И не вздумай признаться, что ты работаешь на разведку, если тебя поймают. Лучше сразу язык проглоти.

– А пытать они меня не будут?

– Кто – они?

– Ну, кто поймает…

– Непременно будут. Поэтому мы и даем тебе добрый совет сейчас, до того как все началось. Когда сможешь вылететь?

– Через неделю.

– Врешь. Яхту починят завтра. Завтра и полетишь…

– Но я обещал своей девушке провести отпуск с ней.

– Твои проблемы. Полетное задание и лист контактов тебе доставят в Севастополь.

– А деньги… Сколько вы платите?

– Парень, большая честь работать на разведку! Тем более, на разведку своей Родины!

– Ясно… Вы не заплатите ничего. А топливо мне тоже за свои деньги покупать?

– Можешь занять у кого-нибудь.

* * *

Марина встретила Горшкова на пороге. Зеленые глаза ее недобро горели, пухлые губки дрожали.

– Ты махал крыльями любви не слишком часто. Или они не так велики, как ты меня уверяешь?

– Дорогая, на меня напали на улице… Три мордоворота. Хотели отнять твои цветы! Представляешь?

– На тебя напали? – девушка охнула и присела на пуфик. – Ты вызвал милицию? Или пытался драться с ними сам?

– Я не пытался. Я дрался. Только цветы… Они совсем помялись. Пришлось их выбросить.

– Ой, у тебя царапины на лице… Что было нужно этим подонкам? Неужели тюльпаны?

– Думаю, это конкуренты. Производители кукурузы, салата и прочей ботвы из Ростова. Или поставщики морской капусты из Мурманска. И те, и другие давно подбираются к нашим рынкам сбыта.

– Тем более, нужно обращаться в милицию!

– Нет, никак нельзя. Я связался со своими партнерами… Все сложнее, чем кажется. Мне придется слетать в дальний космос. В Пчелиный рукав, на Безмятежность.

Винсент давно собирался готовить Марину к тому, что он покидает Землю довольно часто. С одной стороны, легенда о клонированном картофеле служила хорошим прикрытием, начни власти допрашивать его девушку. С другой – Марина презирала его профессию мирного торговца. Она хотела большего…

– На Безмятежность? К снежникам? – девушка едва не задохнулась от восторга. – Мне они так нравятся! Плюшевые самураи… Это великолепно! Но там сейчас напряженная обстановка – по стереовидению передают чуть ли не каждый день. Вряд ли туда делают рейсы пассажирские космолайнеры.

– В том-то и соль. Я полечу на своей яхте. На «Бегущей».

– Но ты ведь говорил, что никогда не был на ней дальше Сатурна!

– Зато в студенческие годы исследовал пояс астероидов. Это самое сложное. Лететь от звезды к звезде – все равно, что гнать по пустой скоростной трассе. А вот полет среди астероидов с использованием квантового двигателя – как вождение в городе с оживленным движением.

– Ты возьмешь меня с собой. – Марина не просила, не предлагала – она просто констатировала факт.

– Дорогая, там может быть опасно…

– Но ты же летишь? Мы будем делить опасности. Разве тебе этого не хочется?

– Откровенно говоря, нет. Женщины – хрупкие существа. Ты очень мне дорога…

– И поэтому я должна сидеть у домашнего очага и готовить еду? И не помышлять о дальних странствиях? Может, ты так считаешь, Винсент? – глаза Марины стали очень строгими.

– Нет, что ты, я за равноправие…

– Тогда и разговора быть не может о том, чтобы ты меня не взял. Во-первых, я в отпуске. Во-вторых, я всегда хотела посмотреть на снежников. И, в-третьих, у тебя есть яхта, и ты все равно летишь туда! А если ты откажешься – между нами все кончено!

* * *

Землю покинули без проблем. Полчаса на сверхзвуковом лайнере от Москвы до Севастополя, проверка систем яхты, старт с понтона в Черном море. Никаких «хвостов» – если только за яхтой не следили с помощью сотни кораблей – движение в Солнечной системе очень плотное, квантовые сонары практически не выключаются.

Даже на Фомальгауте за Винсентом, кажется, никто не присматривал. Он предъявил каким-то мрачным типам в полузаброшенном ангаре гарантийное письмо, больше похожее на зажеванный протонным принтером лист пластобумаги. Взамен получил два металлических бочонка с плотно завинченными крышками и электронными замками. Открыть такой замок без знания кода нельзя, бочку можно вскрыть, только испортив содержимое – даже самый хороший резак раскалится докрасна, когда нужно пилить титан.

Мрачный мрызл в консульстве – ящерица-ящерицей – подписал документы, после чего «Бегущая» стартовала в систему Безмятежности.

Что и говорить, Горшков размышлял над тем, чтобы развернуть яхту куда-нибудь прочь от галактической оси – и удрать от всех проблем с любимой девушкой, найти какую-то дикую планетку, поселиться там на пару лет… Только так ли легко скрыться от разведки? Да и «Бегущую» вполне могли снабдить не только маячком, но и устройством самоликвидации. Лучше выполнить заказ – и рассчитывать на благородство служивых.

Яхта вынырнула из подпространства в бездонной черноте космоса в двадцати астроединицах от Солнца Безмятежности. Крупными алмазами, сапфирами и рубинами сияли ближайшие звезды, друзами драгоценных камней горели звездные скопления, светящейся пылью рассыпались по черному бархату небес туманности. Марина, взглянув в иллюминатор, прошептала:

– Как красиво! И почему мы прежде не летали сюда?

– Мы сейчас на самом краю Галактики, – объяснил Винсент. – И будем пробираться вон к той звезде… В другое время я бы пристроился в хвост к какой-то комете, но мы должны долететь быстро. Поэтому придется поиграть в пятнашки с крейсерами. Не боишься, любимая?

– На нас будут охотиться?

– Непременно.

– А мы прокрадемся на планету, как самые настоящие контрабандисты?

– Именно.

– С тобой я ничего не боюсь!

Винсент решительно повернул штурвал и бросил яхту в квантовый прыжок. Звезды вспыхнули и погасли, Солнце Безмятежности придвинулось на астроединицу, заметно выделившись среди других светил. Все тихо, патрульных кораблей триумвирата не видно. Горшков прыгнул опять…

До пояса астероидов добрались без проблем. Там Винсент посадил яхту на двухкилометровую металлическую болванку, которая, в свою очередь, вращалась вокруг астероида километров тридцати в диаметре.

– Надо осмотреться, – шепнул он Марине. – Пользоваться квантовым сонаром небезопасно, по пеленгу нас сразу обнаружат. Осмотримся в оптическом диапазоне. А для этого нужно подождать с полчаса – свет распространяется не слишком быстро.

– Ты, наверное, долго готовился к этому приключению? Можно подумать, что ты каждый день этим занимаешься…

– Книг много прочитал, – Винсент приобнял подругу. – Ты лучше скажи, откуда у тебя такой интерес к снежникам? Да, они великие воины – но я прежде не замечал, чтобы ты интересовалась битвами…

Марина рассмеялась.

– Ты что, не смотрел мультфильмы о плюшевых самураях?

– Нет… То есть да, видел что-то… Но о какой галактической расе не делали мультиков?

– Вот что значит быть на пять лет старше! Да мы не отрывались от стереовизоров, когда выходила очередная серия «Самурая»! Главным героем был снежник Бобо, который не пускал захватчиков на свою землю. Он был такой пушистенький, с огромными глазами… И такой храбрый! У меня до сих пор где-то лежит коллекция значков с Бобо. И брелок на ключах – вот, гляди!

Несколько магнитных карточек, которые Марина продемонстрировала Винсенту, были соединены вместе тонкой серебряной цепочкой, на которой висел медальон: из-за толстого хрустального стекла смотрела снежно-белая мордочка милого пушистого зверька.

Горшков вздохнул.

– А я везу картошку их врагам. Мрызлам, которые пытаются установить контроль над Безмятежностью. А может, и что-то похуже картошки…

– Плюшевых самураев не удавалось покорить никогда и никому. Потому что они ничего не боятся, и бьются с врагами, пока достанет сил! – горячо воскликнула Марина.

– Да, да, – тоскливо протянул Винсент. Настроение у него окончательно испортилось.

* * *

Пока бортовой компьютер яхты сканировал окрестности в поисках крейсеров триумвирата и авианосцев мрызлов, а Марина принимала ультразвуковой душ, Винсент изучал бочонки, которые получил на Фомальгауте. Изготовители не слишком заботились о конспирации – на боковой стенке контейнеров были привинчены таблички, испещренные химическими формулами. В базе данных компьютера нашлась информация об этих веществах, которые оказались психотропными препаратами, вызывающими страх, тревогу, неуверенность в себе…

Зачем они мрызлам, догадаться нетрудно: снежники не боятся ни смерти, ни боли, их нельзя подкупить или запугать, они бьются за свои селения до последнего, им ничего не стоит ворваться в лагерь врага и взорвать его вместе с собой… Снежников нельзя победить – их можно только убить. Но если захватить нескольких плюшевых самураев и целенаправленно обрабатывать их психотропными веществами, наверное, можно сломить их волю. И тогда рухнет легенда о непобедимых бойцах, о самых смелых и благородных существах цивилизованного космоса.

Винсент вывел в проекционную нишу стереоустановки изображение снежника в полный рост. Больше всего он походил на стоящего на задних лапах белого медвежонка с большой головой и умным взглядом. Ростом снежник был около метра. Мог прыгать на три метра в высоту, бежать на двух ногах со скоростью около пятидесяти километров в час. Крепкие руки плюшевого самурая были приспособлены для выполнения самых сложных операций. Голографический снежник держал в правой лапе кривую саблю с синеватым отливом. Даже в позе его читалась решимость и самоотверженность.

Говорят, нет друга лучше, чем снежник. Но они редко покидают свою планету, а сейчас, когда в Пчелином рукаве начали баламутить мрызлы, и на Безмятежности вновь вспыхнул конфликт, их редко стали видеть в цивилизованном космосе. Снежники горды, и ни у кого никогда не просят помощи. Они свято соблюдают законы и договоренности – до сих пор такая политика не подводила их. Беда только в том, что мрызлы коварны, бесчестны и многочисленны…

– Что за интерес может быть у российской разведки к снежникам и мрызлам? – спросил Винсент у бортового компьютера. – Кого поддерживает наша страна?

– Наша страна поддерживает снежников, как и большинство сообществ цивилизованного космоса, – тут же отозвался тот. – Что касается первого вопроса, ответ на него очень пространен, и будет звучать около трех часов, или займет сто двадцать семь стандартных листов для распечатки документации. Подготовить доклад?

– Нет, мне непонятно, зачем мне поручили везти контрабанду мрызлам. Мерзким ящерицам, которые людей и на дух не переносят. Они хуже, чем кабернойцы…

– Возможны варианты, – отозвался компьютер. – Примерно двадцать. Наиболее вероятный – провокация, направленная против мрызлов, контрабандиста или снежников. Предательство интересов нашей страны. Корыстные интересы. Жертва пешки в крупной игре. Часть далеко идущего плана…

– Все может быть. Да только мне от этого не легче.

– Нас обнаружили сонаром! – экстренную информацию компьютер озвучил другим голосом – казалось, что в беседу кто-то вмешался. – Крейсер триумвирата ушел в квантовый прыжок, чтобы поймать нас!

– Марина, держись крепче! – закричал Винсент, стартуя с металлической глыбы и почти одновременно уходя в подпространство. – Началось!

* * *

Яхта металась среди малых планет и прочего околосолнечного мусора. Два крейсера с опознавательными метками триумвирата крепко сели ей на хвост. Спасало Винсента то, что тяжелым крейсерам было гораздо хуже маневрировать среди каменных глыб. А Горшков благоразумно не покидал пояса астероидов.

– Здорово! Как ты их! – восхищалась другом Марина. – Они не будут стрелять?

– Нет. Мы ведь не даем повода. Не стреляем. Не приближаемся. Уничтожить нашу яхту – негуманно.

– А если они нас захватят с помощью силовых экранов?

– Это будет нехорошо…

– Нас посадят в тюрьму?

– Нет, это вряд ли… Скажем военным, что заблудились… Сломался квантовый передатчик, и мы думали, что за нами гонятся пираты. Но лучше не попадаться.

Еще один прыжок – и «Бегущая» выскользнула из пояса астероидов, стремительно помчалась к планете. Крейсера не смогли прыгнуть следом – путь им преградил каменный мусор, и, пока они огибали облако, яхта ушла слишком далеко.

– Это было не так сложно… Половина дела сделана, – заявил Винсент, когда Безмятежность возникла перед яхтой внушительных размеров голубым шаром.

– Почему половина?

– Остаются мрызлы.

Черноту космоса вспорол зеленый луч, ударивший в борт яхты.

– А они не слишком церемонятся! – закричал Винсент. – Мерзавцы!

«Бегущую» тряхнуло – если бы не дополнительный силовой экран, ее бы просто разнесло на куски.

– Ты же говорил, они не станут стрелять!

– Я говорил о кораблях триумвирата. Мрызлы – подонки. Экстренная посадка!

Яхта совершила еще один скачок и воткнулась носом в атмосферу планеты. Оставляя за собой дымный след, «Бегущая» понеслась к земле. Зеленые сполохи сопровождали ее полет. К счастью, лазерные лучи искажались и ослаблялись в ионизированных слоях атмосферы.

Сели в лесу, сломав несколько деревьев.

– Мы влипли, детка, – сообщил Винсент Марине. – Первый раз в нас могли выстрелить случайно, не разобравшись. Но потом они палили сознательно. А ведь видели, что мы спасаемся от крейсеров триумвирата! Как бы они не распылили нас прямо здесь… Тебе кто больше по душе, снежники или мрызлы? Только помни, эти снежники – не те пушистые самураи, которых ты видела в мультиках. И мы летели с грузом к их врагам!

– Не ожидала от тебя такой подлости. Но ты ведь раскаиваешься?

– Да. Понимаешь, у меня просто не было другого выхода…

– Выход всегда есть. Надо лететь к снежникам. Они самые великодушные существа, и не поступят с тобой плохо.

– Но они могут поступать справедливо. А для меня это не сулит ничего хорошего… Впрочем, решено – сдаемся снежникам! В скутер!

Воздушный мотоцикл с притороченными к нему бочками не успел отлететь от «Бегущей» и километра, когда с неба на яхту упала фиолетовая сеть силового поля. Беглецы успели вовремя.

* * *

Поселение снежников выглядело тихим и безмятежным. Низкие дома с покатыми крышами и круглыми окнами, зеленые лужайки перед ними, никаких заборов. Несколько снежников занимались своими делами. Почти каждый был вооружен, но оружие выглядело естественно – без него в снежниках словно бы чего-то не хватало.

Винсент посадил скутер прямо посреди деревни. Невозмутимый плюшевый самурай, который оказался ближе всех к месту посадки, подошел к людям и проговорил что-то на своем языке. Звучал он переливчато, но временами напоминал кваканье. Голос снежника был высоким, но приятным.

Излучатель лежал в боковом ящике скутера. Поразмыслив, Горшков решил, что он ему ни к чему, спрыгнул на траву и, показав снежнику пустые руки, произнес по возможности четко и внятно:

– Я русский. Кто-то из вашей деревни говорит по-русски? Мы пришли с миром. У меня есть важная информация.

Плюшевый самурай, казалось, о чем-то задумался. Потом медленно выговорил:

– Мы рады видеть вас. Мы слушать ваши предложения.

– А у вас есть кто-нибудь… Главный?

– Вы говорите предложение мне. Я передаю всем. Сейчас соберу народ.

Казалось бы, их собеседник никого не звал, но снежники словно сами собой начали собираться вокруг скутера.

– И не боятся, – шепнул Марине Винсент. – Вдруг у нас бомба в скутере? Или я сейчас пулемет достану…

– Они никогда никого не боятся, – девушка говорила с такой гордостью, будто плюшевые самураи были ее родными братьями. Зеленые глаза Марины светились восторгом.

Когда снежников собралось достаточно много, Винсент отстегнул от скутера бочки и указал на них пальцем:

– Здесь наркотики. Я вез их для мрызлов. Точнее, по заказу мрызлов.

На плюшевых мордочках снежников не отразилось никаких чувств. Впрочем, мимика у них была небогатой.

– Я контрабандист.

– Контрабандист – плохо. Контрабандистов надо убивать, – бесстрастно заявил один из снежников, с бурыми подпалинами на белоснежной шкуре. Похоже, подпалины эти были искусственного происхождения. Скорее всего, в него стреляли из лучевого оружия, или он получил кислотные ожоги.

– Я – хороший контрабандист, – попытался оправдаться Винсент, которого заявление снежника не слишком порадовало. – И понял, зачем мрызлам наркотики. Они собирались воздействовать с их помощью на вас. Надеялись поселить в ваших сердцах страх и подчинить себе.

– Ты считаешь, это хорошо? – спросил снежник, который встретил их первым. Он по-прежнему оставался бесстрастным.

– Отвратительно! Именно поэтому я полетел в деревню снежников, а не к мрызлам.

– Ты хочешь смерти? – спросил плюшевый самурай с подпалинами.

– Нет, ребята! Вы, конечно, славные, но очень уж незатейливые! Я прилетел специально, чтобы вас предупредить. Хотел помочь вам! Мне нравятся снежники, и я не хочу работать на мрызлов.

– Снежники нравятся всем людям! – вставила Марина, которой, видно, тоже не очень понравилось направление разговора. – Вот, смотрите!

Она показала брелок со снежником. Плюшевые самураи закивали, загомонили на своем языке.

– Если наркотики нужны мрызлам, они их ищут, – заявил снежник маленького роста, покачивая головой. – Они знают о вас. Нападут на деревню.

– Они уже летят сюда! – заявил самурай с подпалинами. – Наблюдательный пункт на Моховом Холме засек их корабли. Гости, в укрытие! Бочки мы тоже потащим туда!

Десятки мохнатых лап подхватили контейнеры, Винсента и Марину, и потянули прочь от скутера – к одной из хижин. В ней обнаружился деревянный люк в длинный подземный ход.

Уже под землей Винсент спросил у девушки:

– Слушай, если ты такая специалистка по снежникам, скажи мне, откуда они все знают русский язык? Как-то странно даже.

– Все наверняка русского не знают, но они могут общаться телепатически – так что достаточно даже одного, кто знает. А вообще, снежники – полиглоты. Выучить десяток галактических языков для них – норма. Они очень образованны и умны.

Наверху грохнуло. Земля задрожала.

– Вот оно как… Телепаты… Значит, те, кто с нами, в курсе, что творится на поверхности?

– Скорее всего, так.

– Ну, и мы сейчас будем в курсе… Может быть. Если скутер не раздолбили. – Горшков включил экран коммуникатора, сделал запрос на трансляцию изображения с обзорной камеры скутера.

Два десантных бота мрызлов зависли над дымящимися хижинами и поливали огнем все вокруг. По вражеским кораблям стреляли из портативных излучателей и зенитно-ракетных комплексов плюшевые медвежата – так, во всяком случае, это выглядело со стороны. Белая шерсть не была лучшей маскировкой среди зеленой травы. Тела многих снежников уже дымились. Тяжело раненые вставали в полный рост и стреляли по кораблям, ничего не опасаясь. Некоторые бежали к вражеским ботам, надеясь, видимо, подорвать их – но падали под ударами излучателей. Никакой суеты, никаких лишних движений. Снежники сражались и умирали достойно.

– Я не могу на это смотреть… – в глазах Марины стояли слезы. – Они ведь воюют из-за нас.

– Война началась давно, – Винсент вздохнул, – но не скажу, что меня это утешает.

Плюшевым самураям удалось подбить оба десантных бота – они врезались в землю и взорвались. Но к деревне подошли еще четыре корабля, и среди них – летающая крепость. Огнем бортовых орудий мрызлы подавили последние очаги сопротивления. Деревня была полностью уничтожена.

Коридор, проплутав метров пятьдесят под землей, заканчивался в небольшом тускло освещенном зале. Около Винсента и Марины остался только один снежник с подпалинами, который при знакомстве грозил Винсенту смертью – остальные бросили бочки и поднялись наверх, биться.

– Что теперь? – угрюмо спросил контрабандист.

– Будем защищаться до последнего.

– И мы все умрем? – дрожа, спросила Марина.

– Наверное, – спокойно ответил снежник. – Он вынул из ножен клинок, достал из ящика в хранилище еще один – и стал посреди коридора, ведущего в подземный зал. Вдали уже грохотали шаги.

– Тебя оставили одного… – прошептала Марина. – Почему вы не заняли оборону в подземных тоннелях?

Снежник ударил клинком о клинок и ответил:

– Мы на своей земле, и не собираемся прятаться в норах. А для того, чтобы удерживать проход в подземелье, достаточно одного воина. Я надеюсь продержаться десять минут. Не вмешивайтесь.

Мрызлы шли по коридору плотной толпой.

– Не стрелять! Не стрелять! – кричал низкий, чем-то напоминающий механический голос на трансгалактическом языке. – Тем, кто сдастся, мы сохраним жизнь!

– Контейнеры с наркотиками все равно достанутся им, – прошептал Винсент.

– Воины нашего народа никогда не сдаются, – коротко ответил плюшевый самурай. – И не идут на сделку с врагами.

Ему удалось продержаться двадцать три минуты. Мрызлы наползали бронированными волнами, рубили противника вибромечами и теснили титановыми щитами. Снежник находил бреши в обороне, рубил, колол, наскакивал, отступал. Он сражался после того, как пропустил удар острым углом щита. Он бился, когда вибромечом ему отрубили руку. Но в конце концов он упал под ноги своих врагов. Когда-то снежно белую, а теперь грязно-бурую с алым шерсть топтали перепончатые лапы мрызлов.

Крупный ящер подошел к Марине и Винсенту и прошипел на межгалактическом:

– Мы освободили вас, хотя это нам дорого стоило. Приносим свои извинения за атаку на орбите. Нам не удалось сразу опознать ваш корабль. По нашей вине вы заблудились и попали к врагам. Теперь вы в безопасности. У друзей.

Марина заплакала. Винсент сплюнул в сторону и бросил на русском:

– Да пошел ты, мерзкий ящер! Я и летел к снежникам. Коды доступа к контейнерам вы не получите.

– Плохо понял, – на русском отозвался мрызл. – Ты хочешь сказать, что вез товар не нам?

– Вез вам, да передумал. Не отдам.

– Мы все равно забирать! – от волнения мрызл стал заикаться.

– Девушку отпустите. А со мной делайте, что хотите. Я ваш враг.

– Нам есть все равно. Коды доступа имеются. Вы будете выдворены из системы в семь стандартных часов. Если пообещаете молчать.

– Такого обещания я вам не дам.

– И я тоже, – сквозь слезы заявила Марина.

– Командование решит, что с вами делать.

* * *

В десантном боте мрызлов было тесно и отвратительно пахло – металлом, какой-то кислятиной и чем-то еще более отвратительным. Наверное, так пахнут больные ящерицы.

Винсенту сковали руки за спиной, Марину пока не трогали. Мрызл в зеленой форме с золотыми нашивками на воротнике допрашивал контрабандиста на интергалактическом:

– Почему вы решили изменить маршрут? Переметнулись к нашим врагам – снежникам?

В другом случае Винсент был бы рад пойти на попятный. Но рядом была Марина, и она никогда не простила бы ему этого. А теперь, после гибели деревни плюшевых самураев, такого поведения не простил бы себе он сам.

– На орбите по нам был открыт огонь, – ответил Горшков. – И я понял, что мрызлы – враги.

– Вы не подумали, что произошла досадная ошибка?

– Нет. Я подумал, что выполняю чудовищный заказ, доставляя вам наркотики. И решил плюнуть на все – никто меня не запугает! Ни продажные политиканы, ни вонючие ящерицы.

Мрызл ударил Винсента по лицу. Марина закричала. Ящер замахнулся и на нее.

– Посмейте только тронуть девушку! – сплевывая кровь, пробормотал Винсент.

– И что будет? – оскалился мрызл. – Кто тебя нанял? Говори!

Горшков открыл рот и тут же его захлопнул. Что за вопросы? Они не знают, от кого идет товар? Как такое может быть? Разведка вела двойную игру? Или те парни, что прессовали его около дома Марины – вовсе не из разведки? Где это видано, чтобы разведчики представлялись, ничуть не скрываясь, а потом отпускали контрабандиста на волю случая?

– Ну! Не молчать! Иначе я ударю тебя, потом ударю твою женщину…

– Меня не нанимали. Меня заставили лететь к вам. Трое каких-то мордоворотов.

– Они ничего не заплатили?

– Нет.

– Вы слышите это, высокие? – мрызл, похоже, обратился к кому-то, кто неустанно следил за ходом допроса с помощью средств связи. – Мы едва не пострадали из-за жадности людей! По их вине погибли наши солдаты… И ты был настолько глуп, чтобы не убежать, контрабандист?

– Они угрожали мне… Их аргументы были весомыми.

– Возможно. А теперь ты скажешь нам код доступа к содержимому контейнера – вдруг наши хитроумные и жадные партнеры указали нам неверные цифры?

– Не скажу.

Мрызл ударил Марину – по щеке, вскользь. Девушка бросилась на обидчика, но ее тут же скрутили два солдата, присутствующие при допросе.

– Не говори! Не говори им, Винсент, – захлебываясь плачем, просила она.

– Мы ведь еще и не начинали мучить вас по-настоящему, – мрызл показал все свои сорок два зуба. – Как, по-твоему, твоей кошечке понравится, когда я откушу ей ухо? А потом и что-нибудь еще? – Он щелкнул зубами.

– Я все скажу.

– Нет! – из последних сил закричала Марина.

– Восемь, два ноля, три тройки, сорок пять, десять, – проговорил Винсент, чтобы не передумать.

Мрызл поспешно набрал комбинацию на электронном замке контейнера. Тот щелкнул и загорелся зеленым светом.

– Есть, высокие! Товар на месте, – сообщил он, снимая с бочки тяжелую крышку.

– Хрымп урва! Сект дхим! – раздался скрипучий голос из динамика. Хотя Винсент и не знал языка мрызлов, некоторые слова, необходимые контрабандисту, он выучил. Этого хватило, чтобы понять смыл команды: «Товар за борт! Убейте их!»

Грошков упал на колени – но вовсе не для того, чтобы просить о пощаде. Головой он ударил мрызла-командира в живот. Солдаты отпустили Марину и бросились на него. Девушка кинулась в потасовку – спустя несколько мгновений по полу катался клубок переплетенных тел. Теснота отсека лишала более многочисленных и сильных мрызлов преимуществ. Если бы у Винсента были свободны руки – возможно, он и смог бы что-то сделать. Но пока – его колотили, как боксерскую грушу. Одно хорошо – пустить в ход излучатели в такой сутолоке не представлялось возможным.

Когда Марину отшвырнули в сторону, а Винсента прижали к полу когтистые лапы, и надеяться было уже не на что, контрабандист почувствовал, как все мышцы его расслабляются, словно при ударе армейским парализатором. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но слабость эта не была приятной – а сверху навалились обмякшие мрызлы. Винсент почувствовал, что по нему что-то течет, и это ему совсем не понравилось. Десантный бот тряхнуло и повело к земле. Лязг, удар, и все стихло – а сознание Горшкова померкло.

* * *

В кают-компании линейного корабля российского космофлота работали сразу два стереовизора, настроенных на разные каналы. Но и по одному, и по другому шли горячие репортажи о высадке десанта на Безмятежность. Силы триумвирата атаковали базы мрызлов и практически без боев вышвыривали ящеров с планеты снежников.

Винсент сидел в удобном кожаном кресле с бокалом апельсинового сока в руке и с тоской смотрел стереовизор. В себя он пришел уже на корабле, в медицинской каюте. Молчаливый доктор бегло осмотрел его и проводил в кают-компанию, где он и ждал решения своей участи. Довольно-таки странно, что на него не надели наручники – даже сняли те, в которые заковали его мрызлы – и вообще, оставили без охраны. Но куда бежать с корабля, дрейфующего в открытом космосе?

Марина появилась в кают-компании спустя пятнадцать минут после того, как туда привели Винсента. Она пришла в сопровождении красивого и подтянутого офицера, который широко улыбнулся Горшкову.

– Самого замели, девушку уводят, – тихо прокомментировал происходящее контрабандист. – Где правда?

– Здравствуйте, Винсент! – обратился к нему офицер. – От имени государства приношу извинения за причиненные вам неудобства.

Горшков только шире открыл глаза.

– Мне выпала честь представлять службу внешней разведки…

– Понял, – мрачно буркнул Винсент.

– Ничего вы не поняли, – нахмурился офицер. – Те люди, которые выходили с вами на контакт в Москве, оказались нечистыми на руку, вступили в переговоры с врагом. Но мы вовремя разгадали их планы и контролировали ситуацию. Благодаря вашей самоотверженности и находчивости мы получили неопровержимые доказательства того, что мрызлы ведут себя на Безмятежности недопустимо, нарушая все законы цивилизованного космоса. Сами снежники не могли обратиться с просьбой о помощи к триумвирату – это противоречит их понятиям о чести. Но, когда члены руководящего совета увидели кадры уничтожения деревни, а потом вашего допроса, и узнали о планах мрызлов, даже самые жесткосердечные проголосовали за проведение военной операции.

– Как же они все это увидели, мне любопытно?

– С помощью передатчиков, которыми была снабжена ваша космическая яхта, ваш скутер, ваш полетный комбинезон и даже сумочка вашей прелестной подруги. Не говоря уже о вживленных вам под кожу микрофонах и камерах, передатчиках и ретрансляторах. Мы имели право вести оперативную съемку и трансляцию – ведь речь идет о наркотиках.

– Когда же вы успели вживить мне камеры?

– Нам помогла Марина. Ведь она не только прелестная девушка, но и наш сотрудник. Не только вы скрывали род своих настоящих занятий.

Горшков пытался что-то сказать, но не мог.

– Так было надо, Винсент, – улыбнулась Марина. – А ты проявил себя с самой лучшей стороны. Я люблю тебя.

– Радует, – совсем уж невежливо ответил Горшков в ответ на слова, которые мечтал услышать целый год. – Значит, будешь писать письма в колонию, куда меня отправят твои коллеги.

– Обвинения с вас сняты. Вы, можно сказать, кровью искупили свою вину, – ничуть не смутился и не обиделся разведчик. – Конечно, вы не будете награждены, как произошло бы в другом случае – но все ваши прежние проступки амнистируются. Станьте честным гражданином – и государство не будет иметь к вам никаких претензий.

Винсент тяжело вздохнул, хотел сказать еще что-то, но махнул рукой. О полетах к далеким звездам с незаконным товаром, о романтике тайных троп можно забыть – за каждым его шагом будут следить внимательные глаза. Придется и правда строить фабрику по производству клонокартофеля. Может быть, у служивых хватит совести не конфисковывать средства с его счетов?

– А снежники теперь не объявят войну силам триумвирата, вторгшимся на их планету? – подозрительно спросил Горшков. – Мне бы очень не хотелось покупать себе свободу тем, что я подставил таких славных парней…

– Мы не задержимся на Безмятежности. Дадим урок мрызлам – и выведем отсюда все силы. Как правило, снежники могут постоять за себя сами. Мрызлов было очень много, они долго готовили вторжение. Только поэтому им удалось задержаться на планете. Но ничего хорошего их там не ждало.

– Плюшевые самураи в любом случае победили бы их, – убежденно заявила Марина. – Винсент, ты хочешь посмотреть корабль?

– Лучше бы я сначала принял душ, – заявил Горшков, ревниво взглянув на чистого и гладко выбритого разведчика. – Хочешь, мы сделаем это вместе, любимая?

Марина улыбнулась и кивнула.

Бобры

– А давайте съедим меня, – предложил Джок.

Алена поперхнулась чаем, я отставил алюминиевую кружку в сторону – хорошо, что кипятка в ней уже не было. Вполне мог облиться.

– Нет, действительно, мы не сможем идти три дня по степи без пищи, – продолжил свою мысль Джок. – Еду здесь найти не удастся. Правда, без меня вам придется взять больше груза, но на сытый желудок справитесь. Разве не так?

– Нет, не так, – вздохнул я. – Мы не можем тебя съесть.

– Ты предлагаешь пожертвовать Аленой? Мне кажется, это не совсем разумно. Она сильнее меня и выносливее, а то, что в ней больше питательных веществ, сейчас не имеет серьезного значения. Если бы нам пришлось идти две-три недели – дело другое, я поддержал бы такую идею. Но на три дня столько пищи не нужно.

В животе у меня заурчало, но голодные спазмы заглушили рвотные позывы. И ничего хорошего в этом не было – я чувствовал себя просто отвратительно.

– Мы никого не будем есть, – строго сказала Алена. – Если нам суждено дойти – дойдем…

– Не суждено, – решительно заявил Джок. Широкий хвост его возмущенно встопорщился. – Упадем посреди степи, чертежи и образец левитатора достанутся гмусам, и наша цивилизация понесет существенные потери. Как знать, смогут ли восстановить чертежи ученики Саншока? Они уникальны… Да и вам, землянам, такой оборот дел совсем не с руки. К тому же, можете не сомневаться, гмусы объедят всех нас. Они не трогают тех, кто шевелится, но обессиленных и потерявших сознание вполне могут сжевать. Я предпочитаю, чтобы меня съели друзья, а не какие-то медлительные тупые твари, которые с равным удовольствием жрут и металл, и пластик, и бумагу… Ведь вы мои друзья?

Слово «друг» для Джока было новым – мы с Аленой объясняли ему это понятие всю дорогу. Бобры относятся друг к другу не так, как люди. Не хуже, не лучше – но не так. Вчера Джок, наконец, понял, что мы имеем в виду – и теперь мы никак не могли разочаровать его.

– Да, мы друзья.

– Значит, вы должны помогать мне? А я должен помогать вам?

– Конечно.

– Тогда нам нужно сохранить изобретение Саншока, так некстати отправившегося в Зеленые Сады…

– Мы подумаем, что еще можно предпринять, – сказал я, поднимаясь на ноги.

Костер почти потух, но большая синяя луна – на самом деле, такая же планета, как и Священная Роща – хорошо освещала степь. Алена выплеснула остатки травяного отвара, который уже не бодрил, а только оставлял горький привкус во рту, на землю и убрала котелок в рюкзак.

– Поспим? – спросила она.

– Выспались днем. По жаре идти хуже. Нам надо спешить, – заявил Джок.

Девушка вздохнула, но бобер был прав – если мы хотим куда-то прийти и не стремимся быть обглоданными гмусами, надо двигаться. На Священной Роще степь – не лучшее место для отдыха.

Джок бодро ударил хвостом о землю, подхватил рюкзак – размером едва ли не с него – и зашагал на юго-запад, загребая траву короткими сильными лапами. Наш путь лежал к большой реке, где мы оставили плот и часть припасов.

– Вот вы говорили, что у себя дома летаете по воздуху, – начал рассуждать Джок. Заставить замолчать любого бобра, если он принял тебя за своего и решил, что общение может принести пользу, довольно-таки проблематично. Они очень любят поговорить. – Почему же ходите пешком здесь?

– Электромагнитные двигатели останавливаются и сгорают из-за скачков поля на вашей планете, – объяснил я. – Слишком велик риск при полетах. Легко разбиться.

– И разбить машины! – Джок поднял вверх средний палец – у бобров этот жест обозначал призыв к вниманию.

– Да, и разбить машины, – тоскливо согласился я. – Наша экспедиция не захватила с собой ни наземных вездеходов с двигателями внутреннего сгорания, ни вертолетов, ни даже обычных велосипедов…

– О, велосипеды, – круглые глаза Джока, обрамленные пушистыми ресницами, буквально загорелись в темноте. – Счастлив придумавший велосипед!

Еще бы… Когда мы передали бобрам чертежи велосипеда в качестве жеста доброй воли, их восторгам не было предела. Колесо они изобрели, их повозки работали на двигателях самых разных принципов, но такое изящное решение: два колеса-гироскопа, механический привод на одно из них… К тому же, движение осуществляется за счет мускульной силы! Короткие и сильные лапы бобров были не слишком приспособлены для того, чтобы крутить педали – но энтузиазма у них хватало. Жаль, производство велосипедов еще не поставлено на поток, и мы пошли в оазис Саншока пешком. Этнографическая экспедиция, будь она неладна…

Рацию и припасы съели гмусы, подкравшиеся к лагерю две ночи назад, да и прежде мы сидели на голодном пайке – в оазисе Саншока случился неурожай, мы оставили большую часть продовольствия соратникам учителя. И все равно нам с Аленой повезло: никто из людей прежде не видел оазиса Саншока, который представлял собой то ли философскую школу, то ли лабораторию. Уклад жизни там, пожалуй, чем-то напоминал буддийский монастырь в Тибете. И условия жизни были похожие – не слишком много еды, суровый для Священной Рощи климат. Оазисы пользовались славой у всех бобров. Каждый мечтал попасть в оазис к какому-нибудь учителю – ведь там создавались самые удивительные вещи…

– Джок, а если бы велосипед придумал ты… Что бы изменилось? – спросила Алена.

– Я бы захлебнулся от счастья, – отозвался бобер, погладив себя по мохнатым щекам. – Но, увы, пока я разработал только шестеренку для понижения привода в парусной грузовой повозке и своими руками и зубами выточил двадцать колес, три оси и одну мачту. Мне пока нечем гордиться. Поэтому меня вполне можно съесть, даже по вашим меркам. Если к десяти годам разумное существо не сделало никакой хорошей вещи, не изобрело ничего стоящего, оно вполне может отправляться в Зеленые Сады – в этом воплощении оно будет выполнять только механическую работу и не принесет слишком большой пользы обществу.

Радости и печали бобров, а также искренние проявления их чувств и незамысловатого характера меня смущали. Как и поведение… Взять те же колеса на повозках. Они усердно выгрызали их – по несколько штук за год, своими зубами, из дерева, напоминающего земной ясень. Поэтому, еще наблюдая цивилизацию с орбиты, мы назвали здешних гуманоидов бобрами. Внешнее сходство тоже было налицо. Бобры ничуть не обиделись на такое прозвище.

Надо заметить, что колеса они грызли, хотя деревообрабатывающие станки у них имелись. Возможно, обработка колес подавляла или, напротив, реализовывала какие-то животные инстинкты? Или данная работа считалась сакральной? Нам пока не удалось этого выяснить…

Вообще, цивилизация бобров отличалась своеобразностью, даже уникальностью. Пожалуй, она была самым интересным, что удалось найти в исследованном людьми рукаве Галактики. Обитатели Священной Рощи, с которыми мы познакомились какой-то год назад, охотно, даже с упоением учились, всеми силами развивали науку и технику – и совершенно не заботились о себе. Точнее, они обслуживали себя точно так же, как созданные машины. Но машины ценились у них гораздо дороже.

Ни один бобер не видел ничего плохого в том, чтобы пожертвовать своей жизнью ради общего дела. Сначала мы полагали, что в этом виновата тоталитарная цивилизация, какой-то жестокий верховный правитель. Но нет, позже выяснилось, что правителей на Священной Роще, в городах, оазисах и лесах нет вообще. Система ценностей у бобров была отличной от всех разумных существ – они развивали материальную и духовную цивилизацию, полностью игнорируя собственные личности. И когда Джок говорил, что мог захлебнуться от счастья, если бы ему удалось сделать по-настоящему ценное открытие, он не имел в виду, что получил бы своим открытием выгоду для себя. Он бы внес вклад в развитие цивилизации – высшее счастье, доступное разумному существу. А великого учителя Саншока, замечательного изобретателя, чертежи которого мы несли сейчас в город, вообще съели сородичи. Бескормица, а бобер был уже старым…

Травяные поля серебрились под синей луной. Джоку трава доходила едва ли не до шеи, нам с Аленой была по пояс. Мы брели, брели, спотыкались о размытые зимними дождями ямы. Ноги болели, одолевала слабость.

– Трое суток до реки, – время от времени повторял Джок. – Мы не дойдем. Я уже слышу дыхание гмусов.

Мы с Аленой не могли чувствовать этих наполовину хищников, наполовину падальщиков так, как бобер. Но краем глаза я видел серые тени, ползущие в нескольких десятках метров от нас, и ощущал чье-то скрытое присутствие.

Под утро мы уже не могли идти. Когда край неба просветлел, Алена тяжело опустилась на траву и спросила:

– Неужели в степи никто не живет?

– Нет. Наш народ живет в лесах и у водоемов, – ответил Джок.

– Я имею в виду каких-нибудь животных… Которых можно было бы съесть.

Джок взглянул на девушку неодобрительно:

– Почему ты не хочешь есть меня, но хочешь убивать и есть какое-то животное? Я не понимаю.

– Ты наш друг. Ты разумный. Если мы тебя съедим, тебя не будет.

– Что за глупости? – Джок показал длинные желтоватые резцы. – Я буду – просто уйду в Зеленые Сады. Там прекрасно. Вот если съесть ящерицу – ее не будет. Это точно.

– А ты бывал в Зеленых Садах?

– Из Садов не возвращаются. Зачем? Но я говорил с теми, кто живет там.

– Уверен?

Джок махнул лапой, словно отметая вопрос. Нет, бобры и правда не мастера сочинять, хотя любят разговаривать. Беседы их практичны. И если Джок утверждает, что общался с кем-то из Зеленых Садов – значит, что-то на самом деле было.

Свернувшись калачиком, словно превратившись в теплую меховую подушку, Джок заснул. Искрилась в тускнеющем лунном свете гладкая блестящая шерсть. Задремала Алена. Я начал собирать сухие и твердые былинки для костра. Всем спать нельзя – приползут гмусы, сглодают рюкзаки, а потом и до нас доберутся…

Солнце поднялось и взбиралось все выше, прогревая степь, жаля незащищенные участки тела. Запахло полынью и мятой – эти травы, конечно, в степи не росли, но запах был очень похожий. Застонав, проснулась Алена, начала рыть колодец. Джок бессовестно спал.

– Хоть бы мышку какую поймать, – тихо сказала девушка. – Из нее можно было бы сварить бульон. А еще я слышала, прежде ели кожаные ремни. Жаль, что у нас все из пластика и хлопка.

– Хлопок несъедобен, – вздохнул я. – А пластик едят только гмусы.

– Слушай, мы ведь правда не дойдем, – тоскливо посмотрев на меня, сказала Алена. – Ты проверял инерционный компас?

– Да. За ночь одолели двенадцать километров.

– Должны были тридцать.

– И что ты предлагаешь? Съесть его? – я кивнул на Джока.

Алена оценивающе посмотрела на бобра.

– В сущности, он ведь как крупная крыса… Говорящая. Ты никогда не ел нутрий?

– Было как-то раз.

– В нем мяса гораздо больше.

Под ножом хлюпнуло, и девушка, встав на четвереньки, начала поспешно глотать мутную жидкость. Спустя пару минут ее место занял я. Вода уже не заглушала голод. Пить хотелось мучительно, и в то же время глотать воду было противно. Вот если бы это был бульон…

Джок встал под вечер, сменил на дежурстве Алену. Впрочем, я просыпался каждые десять минут – спать было невыносимо. Мучил голод.

– Мы не дойдем, – опять повторил бобер. – Но даже если случится чудо – вдруг гмусы добрались и до плота? Еще три дня пути вдоль реки без пищи. Мало того, что мы погибнем сами, потеряются чертежи Саншока! На вашем месте я бы съел меня.

– И как ты это себе видишь? У меня даже винтовки нет. Ее сожрали гмусы.

– Зато есть нож… Я не буду сопротивляться.

Мы с Аленой переглянулись. Если он хочет сам… Если он не ценит свою жизнь… Если нам все равно умирать… Почему нет?

Солнце село, а Джок опять заснул. Вдали от родных лесов и заводей он терял силы еще быстрее, чем мы. Но беспокоился о чертежах, а не о том, что не доберется до дома.

Мы собрали очень много сена и хвороста. Алена наполнила водой котел, достала почти невесомую титановую сковороду.

– Ты сможешь его освежевать? – тихо спросила девушка.

– Наверное. Думаю, шкура снимется легко.

– И мы ее выбросим?

– Если хочешь, оставим. Положишь у себя перед кроватью…

– Тебе бы все шутить! Он такой милый… Пушистый…

– И вкусный.

Джок действительно оказался очень вкусным. Особенно хороши были прожаренные кусочки филейной части. Мы с Аленой отдали должное его мясу и ощутили настоящий прилив сил. Что за глупые условности – не есть тех, кто умеет говорить? Здесь не Земля, у местных жителей другая культура и другие ценности. Теперь, по крайней мере, чертежи учителя Саншока не пропадут. И мы останемся живы.

Настроение у нас поднялось – ведь перспектива умереть от голода или упасть обессиленными посреди степи, став добычей гмусов, нам теперь не грозила. Мяса осталось много. Я обернулся к девушке и крепко поцеловал ее. От Алены пахло дымом костра и жарким, и это было так соблазнительно… В сущности, мы хищники. Хотя научились убивать не только когтями и зубами, но суть ведь от этого не меняется…

А сейчас мы могли потратить несколько килокалорий на простые человеческие удовольствия. Спасибо Джоку!

Как мы делали утюг

Так получилось, что руководитель нашей колонии на Иоле очень любил свою жену. Ничего плохого в этом не было, пока связь с Землей была удовлетворительной. Когда же станция сгорела, и телепортатор взорвался, а мы не успели вынести ничего, кроме чемодана с платьями Гали, хорошие отношения Сережи к Гале приобрели странный оттенок, но мы не придали этому значению. В конце концов, чемодан жена руководителя колонии вытащила сама, и никто риску из-за нее не подвергался. Но в конце концов этот чемодан нам аукнулся.

Не скажу, что после гибели станции мы впали в отчаяние, но было как-то не по себе. Не осталось никакой материальной базы на планете, которую мы только начали просвещать. Хорошо, что местное население относилось к нам не враждебно, более того, воспринимало нас как персон, гораздо лучших, чем мы представляли собой на самом деле.

Нас было немного: Сережа, руководитель персонала станции, Галя, его жена и врач, два инженера – Лена и Саша, дипломат Миша и я, лингвист. До гибели станции мы старались улучшить нравы местного общества, и нам это удавалось. Многие из аборигенов приняли предложенный нами алфавит взамен иероглифов и читали книги, издаваемые специально для них на Земле. В основном, этически-философского содержания. Мы не спешили вооружать их техническими знаниями и навыками, за что теперь приходилось расплачиваться.

После катастрофы положение наше было терпимым, но не блестящим. Кроме чемодана одежды Гали и вещей, что мы имели на себе, у нас не осталось никаких материальных предметов цивилизации. У меня сохранился радиоприемник, часы, калькулятор и игровая приставка в одном корпусе, потому что я всегда носил это с собой. У других – такое же барахло. Ни у кого не было даже бритвы. Съестные припасы отсутствовали.

Чтобы выжить, мы переселились в местный город, возникший неподалеку от станции. К счастью, гибель нашей базы не отразилась на отношении к нам аборигенов.

Перспектива жить около десяти лет в нахлебниках у иолян, пока не придет корабль-спасатель, никому не улыбалась. Мы попали в неприятную ситуацию. Контракты с учеными на помощь местным жителям заключались максимум на пять лет, с двумя оплачиваемыми отпусками в год, которые, как правило, проводили на Земле или в других, более развитых, чем Иола, местах. Теперь нам предстояло десять лет работы без отпусков и выходных. Никто из нас не мог такого даже представить. Если мы не сломаемся и доживем до прилета корабля, нас наградят орденами и дадут пожизненную пенсию. Но я, лично, не испытывал больших иллюзий. Скорее всего, мы одичаем на этой планете и не сможем дать этой планете ничего путного.

Но я не был руководителем экспедиции, и организация жизни колонии Земли не было моей проблемой. По уставу колонистов, почти неограниченную власть получил начальник станции, то есть Сергей. Ему запрещалось лишь нарушать устав общения с местными жителями и подавлять нашу свободу в личное время. Восемь часов на службе мы были его рабами.

Похоже, этот деспот только и ждал подобного случая. Позже я задумывался над тем, не сам ли он поджег станцию.

Дня три Сергей думал и ничего не предпринимал. Восторженные толпы иолян все это время громко орали под окнами нашей резиденции, радуясь, что боги живут теперь с ними. Небритые боги радости иолян не разделяли.

Космический устав запрещал передавать слаборазвитым аборигенам продукты высоких технологий, но поощрял передачу знаний. План развития обитателей Иолы предполагал еще около пятидесяти лет накачивать местных жителей этическими доктринами, а уж затем позаботиться об их техническом развитии. Похоже было, что сейчас в осуществлении плана произошел некоторый сбой.

Довольно симпатичные желтолицые иоляне, весьма похожие на людей, не знали об этих планах и хотели чудес от поселившихся среди них богов. Они не желали больше питаться баснями.

На третий день пребывания в народе наш командир вышел под руку с Галей, которая оделась в мятое платье из заветного чемодана, и произнес следующую речь:

– Господа! По уставу вы обязаны подчиняться мне в рабочее время, если отсутствуют указания свыше или если все вы не проголосуете против этого. Если кто-то не собирается следовать моим указаниям (он взглянул в сторону Миши и меня), он может считать свой контракт расторгнутым, а себя – в отпуске. Бессрочном и неоплачиваемом.

– К чему так круто? – поинтересовался Миша.

– Для устранения недоразумений, – объяснил Сергей. – Так вот, я решил, чем мы займемся в ближайшее время. Если кто-то захочет преподавать аборигенам идеологические доктрины, ему отводится на это два часа рабочего времени и неограниченно – личного. Чтобы не было нестыковок с генеральным планом. В остальное время мы будем делать электрический утюг. Разумеется, привлекая в помощь аборигенов. Под каким соусом мы это подадим им, придумают Миша и Женя.

Заметив наши дикие взгляды, Сергей пояснил:

– Из всех предметов материальной культуры мы сохранили только одежду. У моей жены целый чемодан платьев. Их надо содержать в приличном виде. Поэтому нам нужен утюг.

– Да он поехал, – высказал вдруг мою затаенную мысль Миша. – И скоро мы все здесь поедем.

Разумеется, под старомодным выражением «поехал» он подразумевал «сошел с ума», а вовсе не «отправился в дальний путь».

– По ходу мы сделаем себе бритвы, – невозмутимо продолжал Сергей. – Я решил, что производство утюга – оптимальная цель для нас. Задача трудна, но выполнима. Нам надо чем-то заняться. Заодно научим кое-чему туземцев. Если сможем. Мы могли бы попытаться построить электромобиль или велосипед, но у нас вряд ли получится. На мелочи размениваться не будем. Лена и Саша подготовят технический проект, Женя и Миша организуют производство и привлекут к нему местных жителей.

Возражений не было. Зачем возражать, когда все решено? Нам действительно нужно было чем-то заниматься. Желательно, чтобы это еще было полезно аборигенам.

Уже на следующий день Лена и Саша подготовили начальное техническое описание проекта. Нам нужно было получать сталь, медь, никель или какой-то другой металл в достаточном количестве, инструмент для его обработки, изоляцию для проводов, источник тока. Мы решили делать электрический утюг, а не химический или нагреваемый на печи.

Как Родоначальник Письма, я имел наибольшее влияние среди аборигенов. Я был их культурным героем, в традиционном понимании этого слова. Миша старался сойти среди местных за своего, работая в области политики, примиряя племена, поощряя и запугивая. Однако вызывал он благоговение и страх, почему-то ассоциируясь с воином, хотя оружия никогда не носил. Галя, конечно, была Великой Целительницей. Сергей – нашим молодым отцом, не очень могущественным, так как силу свою он никогда не показывал. Наше почтение к нему вызывало и почтение аборигенов. Функции Лены и Саши аборигенам были не очень ясны.

Нам требовалась руда, печи, чтобы ее плавить, транспортные средства, чтобы возить руду и топливо, материалы, чтобы строить печи.

Миша собрал совет племен, и на нем я призвал двадцать человек под руководство Гали, для строительства печей, тридцать – Сергею, чтобы сооружать плоты и носить руду, рубить и возить дрова, пятьдесят – себе, на поиски и добычу руды. Карту залегания руд составила еще первая поисковая экспедиция, открывшая эту планету, но при нашей нынешней технике точно воспроизвести расположение месторождений мы не могли. Десяти самым смышленым Миша должен был объяснять технологию выплавки металла. Какого – мы еще не знали.

Еще двадцать человек под руководством Лены начали усиленно изучать химию. Саша с пятью учениками думал, как устроить электростанцию, надо заметить, без особого успеха. Не было материалов.

Кормить все наши бригады любезно согласился совет племен. Но мы не хотели питаться даром, поэтому Гале пришлось заняться еще и агрономией, передав постройку печей Саше. В помощь Гале Совет выделил восемьдесят человек. Работать на нас было чрезвычайно престижно и почетно, поэтому Совету племен приходилось выбирать из сотен желающих. Нам было понятно, что из наших работников чуть позже сформируется техническая элита местного общества. Наверное, аборигены тоже это поняли, или руководствовались какими-то своими соображениями.

Через месяц мы нашли медную руду. После этого Саша забросил всякие попытки работы над электростанцией (а именно, сооружение плотины), и принялся за выплавку меди. В помощь ему поступило еще двадцать пять человек. Семьдесят человек стали рудокопами, на сорок увеличилось число перевозчиков и поставщиков дров. Саша требовал каменный уголь. Я советовал ему обратиться к кому-то другому, а не ко мне, так как я занимаюсь рудой. Лена помогала Саше в разработке технологий выплавки. А на поиски угля я все же отправил самостоятельную команду во главе с аборигеном, который после этого получил почетную наследственную фамилию Уголь.

Через три месяца мы получили первый слиток меди и отлили из него утюг. Аборигены установили этот утюг на главной площади города и стали ему поклоняться. Мы не были против. Во-первых, мы сами занимались чем-то подобным, во-вторых, это лучше жертвоприношений. Но после удачно воплощенной первой части проекта продвижение работ замедлилось. Нам нужна была проволока, но делать ее мы не умели.

Через полгода, задействовав еще сорок смышленых аборигенов, с помощью колеса на плотине и системы веревочных приводов мы научились тянуть толстую медную проволоку. Проволокой обвили деревянный столб на центральной площади. Этот столб отбил часть поклонников у утюга.

Для создания электрического генератора нам нужно было железо, точнее, магнит. Железа у нас не было, да если бы и было, никто не знал, как изготовить из него магнит, не имея источника тока. Искать железо отправилась команда из ста человек под командованием аборигена с почетной фамилией Железо. По ходу дела они нашли серебро, но через год им попалось и железо. К этому времени на полях под командой Гали работали триста человек, и мы, удовлетворяя свои потребности, еще и продавали продукты. К электрическому утюгу серьезных шагов сделано не было. Мы усовершенствовали телеги, укрепив трущиеся детали медью. Производство ее достигло пяти килограммов в день. Одежду мы гладили медными утюгами, нагретыми на печи. Кроме того, мы наладили чеканку денег.

В свободное от работы время Миша соорудил самогонный аппарат. Это сразу подняло его рейтинг среди населения до заоблачных высот. Змеевики стоили огромных денег. Аборигены радовались, как дети. Появились первые признаки морального разложения. Но, по уставу, ничего противозаконного Миша не сделал.

Сергей не переставал повторять о нужности утюгов. Но его голос тонул в море воплей восторженных аборигенов, которым нужны были любые технические новинки, но вовсе не утюги.

Оставив рудное дело под присмотром местных специалистов, я и Лена занялись производством стекла и фарфора. Для этого мы задействовали пятьдесят аборигенов. Вполне понятно, к утюгу нас это не приближало. Правда, я обосновал необходимость получения стекла как материала для опытов по электричеству и изолятора. Но это было надуманно.

Стеклянный утюг, который я отлил в угоду Сергею, установили на той же площади, что столб и медный утюг. Он поднял мою популярность, но до Мишиной, приобретенной благодаря алкоголю, ей было далеко.

Через полгода Миша и Сергей все еще пытались сделать магниты из полученного нами в небольших количествах железа, и с ними над этим работало тридцать местных жителей. Забегая вперед, скажу, что магнита они так и не сделали.

В общей сложности, через два года после гибели станции под нашим руководством работали три тысячи аборигенов. Мы производили медь и некоторые изделия из нее. Я делал посуду из стекла и бусы. Кроме того, наши сельскохозяйственные производства кормили всех жителей в ста километрах вокруг города, около двадцати тысяч человек.

Мы смастерили корпус нашего утюга, и Сергей с помощью Лены (никто больше не хотел заниматься этой бредовой идеей), разработал схему проводки нагревательной системы и рассчитал толщину проводов. Для работы электрического утюга не хватало мелочи – электростанции. По пути к ее созданию мы практически не продвинулись.

Прошло еще два года. Наши стекольные мастерские выпускали большое количество изделий, производство железа захлебнулось из-за отсутствия сырья, а выплавка меди становилась все менее рентабельной, так как потребности в меди сокращались, а затраты на ее производство были высоки.

Может быть, мы были идиотами, но в техническом плане мы не были в состоянии придумать еще что-то грандиозное, что нам было бы под силу осуществить. Я полностью посвятил рабочее время образовательным беседам с туземцами и открыл университет, точнее, теологический факультет. Саша и Сергей попытались изобрести гидравлический пресс и паровую машину. Их бесплодные попытки прервал прилетевший с Земли корабль. Земная наука развивалась, и помощь пришла в два раза быстрее, чем ожидалось.

Команда звездолета со скрытым презрением осмотрела наши сооружения, казавшиеся туземцам чудом техники. Они не поняли, что мы действительно проявили недюжинную смекалку и трудолюбие.

Станция была восстановлена за неделю, и сразу же заработал телепортатор.

Сейчас, вновь оказавшись на Земле, я сам с трудом верю, что шесть человек с учеными степенями, имея в распоряжении ресурсы и недра целой планеты, не смогли сделать утюг. Но это факт.

Рассказы о могуществе человеческой изобретательности переполняют нас гордостью. Но они весьма далеки от истины. В действительности, большинство людей, оторванных от цивилизации, не смогут даже правильно вырыть нору.

Фантик

Увидеть метеорный поток Леониды во всем великолепии жителю крупного города не так уж легко. Подняться на крышу своего дома недостаточно – подсветка от фонарей расцвечивает половину неба. Найти по-настоящему темное место, откуда виден весь небосвод, практически невозможно. Поэтому, чтобы наблюдать ночную феерию, Саша Игнатов намеревался выехать за город, на дачу своей любимой тети неподалеку от Мымринска.

Александр решил наблюдать за звездным небом не из безделья. Он хотел написать о Леонидах материал для своей газеты. Работал он, понятное дело, журналистом.

Перед поездкой Игнатов прочел достаточное количество литературы по вопросу о метеорных потоках, и считал себя сведущим в данном вопросе. Однако в работе он всегда руководствовался принципом: пиши только о том, что видел сам. Вот и собрался на ночь глядя за город. Когда журналист садился в электричку, уже темнело, а на момент приезда на станцию Хопры ночь стала непроглядной. Облаков почти не было.

Километр от вокзала по грунтовке – и перед Александром встали темные громады первых домов. Улица, другая, третья. Игнатов свернул туда, где должна была располагаться искомая дача, но не обнаружил ее. Наверное, пропустил нужный ряд участков. Вернулся, пошел по другому маршруту. Но и там ворота и строения были незнакомыми. В ночи поселок выглядел совсем не так, как при свете дня.

Игнатов бродил по поселку, когда неподалеку громко залаяла собака. Она явно жила не на привязи, а дачные заборы – понятие условное. Поэтому журналист ощупью нашел на земле небольшую палку и поспешил ретироваться с опасного места. Но одна собака разбудила всех местных псов. Их в поселке жило немало. Собаки были рады случаю развлечься и заливались от души.

Не то чтобы Александр боялся собак, но предстоящая встреча с ними не особенно его радовала. Нужный дом никак не желал находиться. Поэтому Игнатов решил, что не будет большой беды, если он пронаблюдает метеорный поток с любого другого открытого места.

Выйти из дачного поселка оказалось гораздо проще, чем найти дачу, и вскоре Александр шагал вдоль лесополосы, выбирая полянку побольше. Часы показывали только половину десятого, но молодому человеку чудилось, что он блуждает в темноте часа три.

Спотыкаясь на кочках, Александр огорчался тому, что не догадался взять фонарик. Конечно, чем меньше света, тем лучше, но не настолько же! Чекушку водки для медицинских целей он не забыл, несколько бутербродов – тоже. Прихватил и фотоаппарат, и даже блокнот, хотя вряд ли журналистское снаряжение могло ему пригодиться ночью, а вот фонарик в сумку не положил.

Метеорный поток был не очень интенсивным. Пару огненных росчерков Игнатов заметил, но обещанного им самим в анонсе газетного материала феерического зрелища пока что не наблюдалось. Игнатов всматривался в сияющее звездное небо, а боковым зрением уловил в близкой лесополосе движение. Вздрогнул, переключил внимание на движущийся светлый объект. Почти сразу стало понятно, что он видит человека.

Присутствие людей в лесополосе ноябрьской ночью событие редкое, но возможное. А когда Саша увидел, что это за человек, ему окончательно стало не по себе. К Игнатову шла девушка небольшого роста, со светлыми волосами, перевязанными шарфом. Именно волосы были заметны издалека.

– Здравствуйте, – тихо сказала незнакомка, подойдя. – Что это вы здесь делаете так поздно?

Голос был приятного тембра и не вульгарный, как можно было ожидать в подобной ситуации. Особенно насторожило журналиста обращение на «вы». Так разговаривают, как правило, студентки-отличницы, а не дамы, которых можно встретить на обочине или в лесополосе ночью.

– Да вот, вышел поглядеть на небо, – ответил Александр. – У меня здесь дача неподалеку. А вы как тут оказались? Все в порядке?

– Нет, нет, – засмеялась девушка. – Я первая спросила. Не просто же вы на небо смотрите?

– Почти что просто. Сегодня семнадцатое ноября, последний день можно наблюдать метеорный поток Леониды. Вот и наблюдаю.

– Ну и как?

– Пока без особого успеха. Метеоры падают не очень интенсивно.

– А метеор – это падающая звезда? – поинтересовалась девушка.

– Да. Крупинка пыли, которая с огромной скоростью входит в атмосферу и сгорает на лету, оставляя на небе огненный след.

– Здорово! – воскликнула девушка. – А на землю метеор может упасть?

– Нет, на землю падают метеориты – более массивные объекты. А метеор характерен тем, что полностью сгорает. Но, конечно, среди космической пыли может попасться и какой-то крупный камешек. Тогда он долетит до земли.

– А в нас он не попадет? – ахнула девушка.

– Вероятность крайне мала, – улыбнулся Игнатов. – Скорее всего, нам ничего не грозит. Гораздо легче попасть под автомобиль, чем пострадать от метеорита. Или нарваться на неприятности в таком месте… Что вы, все-таки, здесь делаете?

– Обожаю смотреть на звезды. Сегодня у меня было плохое настроение, вот и вышла погулять. Теперь тоже буду смотреть на ваши метеоры.

– Замечательно! – обрадовался Александр. – Вы, наверное, из Хопров?

– Да, живу в Хопрах, – легко согласилась незнакомка.

– Не боитесь гулять здесь одна?

– Чего же мне бояться? Я тут всех знаю, и меня все знают, – пожала плечами девушка.

– Не скажите. Вот я, например, не местный.

– И что же, я должна вас бояться?

Девушка широко раскрыла глаза, всем своим видом говоря: неужели на свете бывают злые люди? Александру сразу же захотелось защитить ее от всех возможных напастей.

– Надеюсь, что меня – нет, – уверил он собеседницу. – Но люди всякие попадаются…

– Хорошего человека видно сразу, а от плохого можно убежать, – мило улыбнулась девушка. – Я хорошо бегаю! А что же, с вашей дачи неба не видно?

– Отсюда как-то лучше, – ответил Игнатов.

– Вы один сюда приехали? – поинтересовалась девушка.

– Да, один, к сожалению. Если позволите составить компанию вам, буду очень рад.

– Приставать не будете?

– Ни в коем случае. То есть приставать не буду, – уточнил Александр.

– Что ж, хорошо. Меня зовут Наташа. Разговариваем уже полчаса, а еще не познакомились!

– Очень приятно. А я Александр.

– Рада встрече, – Наташа улыбнулась. – У меня есть предложение – перейти на другую сторону лесополосы. Там большое поле, и лучше видно северную сторону неба.

Александр с интересом отметил, что Наташа знает, где расположены стороны света. Наверное, на звезды смотрит часто, может, даже астрономией увлекается…

Как галантный кавалер, он пошел вперед. Это в автобус и в магазин девушку нужно пропускать, а в ночном лесу впереди лучше идти самому. В самом темном месте он протянул Наташе руку, но она не взяла – то ли не заметила, то ли не захотела. Поле было в каких-то десяти шагах.

Выйдя из-за деревьев, Игнатов увидел впереди странное зеленоватое зарево. Но рассмотреть его не успел. Сзади на него накатилась волна темного, панического страха. Он захотел упасть ничком на землю, но вдруг в глазах полностью потемнело, и он потерял сознание.

* * *

Очнулся журналист в полутемной комнате. Он лежал на чем-то вроде нар. Стены комнаты и нары были сделаны то ли из металла, то ли из пластика. Рядом с нарами валялась сумка с бутербродами, водкой и фотоаппаратом. Это почему-то успокоило Игнатова.

– Где я? И что с Наташей? – подумал он. Девушка ему очень понравилась…

Тело не болело, но не совсем слушалось, как после тяжелого сна. Александр сел на нарах и осмотрелся. Окон в комнате не было, светился сам потолок. Напротив нар располагалась дверь овальной формы.

– Ну и ну, – прошептал про себя Александр. – Что же это такое?

Страха он не испытывал, скорее – удивление. Немного подумав, Игнатов встал и подошел к двери. Ручки на ней не имелось. После того, как Игнатов толкнул дверь, она не сдвинулась и на миллиметр. Но примерно через полминуты съехала в сторону, открыв коридор с освещением гораздо более ярким, чем в комнате.

По коридору кто-то шел.

Увидев, кто это, журналист испугался, но не слишком, что его самого слегка удивило. Вообще говоря, он испытывал противоречивые и интересные чувства, в которых пытался понемногу разобраться.

Существо, шествовавшее по коридору широкими шагами, было в скафандре. Во всяком случае, в чем-то таком, что Игнатов определил для себя, как скафандр. Следом за этим существом бежала Наташа.

Вообще говоря, любой житель Земли, увидев подобный кадр в фильме, решил бы, что Игнатова похитили инопланетяне. Но журналист, хоть и был в прошлом любителем уфологии, верить в это почему-то отказывался. Наташа на ходу подмигнула Александру, шепнула:

– Все в порядке.

И поспешила дальше. А в коридоре появился приятного вида старичок в обычном костюме, в галстуке и даже с портфелем. Он подошел к Игнатову и сказал:

– Здравствуйте, молодой человек. Вы у меня в гостях. Прошу прощения за возможные причиненные неудобства, вам не придется о них жалеть. Если вы не против, мы с вами пройдем в более удобное помещение и там побеседуем. Бояться ничего не нужно.

– Я не боюсь, – ответил Александр и с удивлением отметил, что это правда. Никаких других вопросов, вроде «Кто вы такой?» и «Где я нахожусь?» он задавать не стал. Надо будет, ему это объяснят, а не надо – все равно не скажут, или соврут. Поэтому он молча пошел за старичком. Старичок молчал, молчал и молодой человек.

Два раза повернув, следуя изгибам коридора, они попали в довольно большой, но уютный зал с большим столом и креслами вокруг него. Старичок уселся во главе стола, Александр занял кресло сбоку.

– Как вы уже поняли, вы находитесь не на Земле, – заметил старичок.

Александр не стал комментировать это утверждение. Он в этом сомневался, но спорить желания не было.

– Мы хотим выяснить ваше мнение по некоторым вопросам.

– Прежде всего – кто это «мы»? – спросил Александр довольно нагло, учитывая сложившуюся ситуацию. Но он полагал, что если уж ему начали задавать вопросы, то и он имеет полное право что-нибудь спросить.

– Представители цивилизаций, прибывшие к вам на корабле, гостем которого вы сейчас являетесь, – уточнил старичок. – Более того, мы хотели бы получить некоторые ваши рекомендации по поводу возможного контакта с землянами!

Сначала Александр возгордился, решив, что его уфологическая деятельность стала известна братьям по разуму, и они хотят использовать его знания, коммуникабельность и опыт, но потом вдруг спросил себя:

– Зачем же мне верить этим существам, пусть они и инопланетяне? Чем я лучше других? Скорее всего, это психологический прием. Меня ставят якобы в исключительное положение, я выкладываю все, что знаю, и привет… Сколько раз читал что-то подобное, а поди ты – сразу же попался в ловушку сам…

Что значит «привет», журналист додумать не захотел.

– Вы Александр Николаевич Игнатов, человек, русский, житель Мымринска? – спросил старичок.

– Я, – ответил Игнатов. – А в Мымринске что же, не только люди живут?

– Да, знаете ли, всякое бывает, – как-то смущенно ответил старичок. – Согласны ли вы сотрудничать с нами?

– Это смотря в каком смысле, – снова неоднозначно ответил Александр.

– Не против ли вы ответить на несколько вопросов? – уточнил старичок.

– О, да! Ответить – пожалуйста.

– Интересовались ли вы когда-нибудь историей Древней Греции? – сразу же перешел к делу старичок.

– Вот тебе и на! – подумал Александр, но спокойно ответил:

– Интересовался. Но не столько историей, сколько мифологией.

Старичок просто расцвел в улыбке.

– Неужели? Как интересно! Что же вас в ней привлекало?

Александр задумался.

– Так сразу и не скажешь. Я вообще интересуюсь мифологией. А греки, они, знаете ли, создали очень интересную мифологию. Впрочем, сказать, что я интересуюсь именно греческой мифологией, нельзя. Да и вообще, это так, хобби.

– Это нам особенно интересно, – молвил старичок. – Хобби людей, тем более такие занятные. Еще какие-то хобби у вас есть?

– А что, мои хобби помогут вам установить контакт с человечеством? – не выдержав, ехидно спросил журналист.

– Как знать, – ответил старичок, ничуть не смутившись. – Нам многое интересно в жизни землян.

– Есть хобби, – ответил журналист. – Монеты иностранные собираю. У вас в инопланетных цивилизациях как, деньги в ходу?

– Я не могу давать информацию интервьюируемому, – ответил старичок. – Хотя, впрочем, да, в ходу.

– Так дайте хоть одну монетку на память. Или у вас монеток нет?

– Нет, у нас электронные деньги, – несколько раздраженно ответил старичок и тут же задал следующий вопрос:

– Что же вы испытываете, предаваясь любимым увлечениям?

– Удовольствие, – ответил Александр. Вспомнилась какая-то глупая реклама насчет удовольствий, но Игнатов решительно прогнал посторонние воспоминания.

Молодой человек уже был уверен, что его водят за нос, только не мог понять, с какой целью. Не исключено, что это вообще какой-то грандиозный розыгрыш. Но в чем его суть? Может, фильм скрытой камерой снимают какие-то авангардисты? Но вопросы уж больно нелепые, зрителю такое неинтересно будет. Бдительность усыпляют?

– В чем же удовольствие? – не унимался старичок.

– Не знаю, – честно ответил Александр и сам подивился тупости ответа. – Нравится, просто.

– А вы представьте себя за любимым делом и попробуйте мысленно передать мне!

– Передавать мысленно не обучен, – ответил Игнатов.

– С вами тяжело работать! Попытайтесь. Наверняка ведь пытались когда-то кому-то что-то внушить!

Александр проигнорировал предложение.

– Если честно, я немного устал. Сколько вы собираетесь меня здесь держать?

– Мы вас не держим, вы у нас в гостях. Неужели вам не интересно сотрудничать с представителями другой цивилизации? – спросил старичок так, будто журналист его чем-то обидел.

– Сотрудничество – взаимообразный процесс, – ответил Игнатов.

Старичок задумался.

– Хорошо, вы сейчас отдохнете, а потом, если не против, мы продолжим.

– А если против?

– Неужели вы не хотите узнать что-то о нас?

– Хочу, – честно признался Александр.

– Значит, наше желание побеседовать взаимно.

– Хорошо, – согласился Игнатов.

– Вас проводят в каюту, – сообщил старичок.

Почти в тот же момент дверь открылась, и на пороге появилось существо наподобие того, в компании которого Александр видел Наташу.

– А что здесь делает девушка, которая была со мной?

– Она тоже у нас в гостях, и с ней не случится ничего плохого. Мы не варвары, а представители высокой инопланетной культуры, – не слишком скромно заявил старичок.

– Выходит, варвары мы, – подумал Александр. – А, попросту говоря, туземцы.

Существо в скафандре сделало приглашающий жест, и Александр пошел следом за ним по открывшемуся коридору, размышляя, почему инопланетный старичок так похож на землянина.

Дальше события развивались с головокружительной быстротой. Игнатов покорно шел за существом в скафандре, но соображал, что интересного он может предпринять. Впереди открылась дверь. Из нее вышло еще одно существо, и дверь начала закрываться. Так получилось, что спутник Александра был уже на некотором расстоянии впереди, а вышедший из двери – позади, когда молодой человек поравнялся с закрывающейся дверью. С шальной мыслью:

– А гостям многое прощается! – Игнатов юркнул в дверь и побежал по коридору.

Дверь закрылась за его спиной. Сразу раздался резкий звуковой сигнал, который, скорее всего, сообщал о том, что она сейчас же и откроется. Журналист побежал быстрее, свернул в ответвление коридора, увидел множество закрытых дверей, промчался мимо них, свернул еще раз, увидел еще массу дверей и среди них – одну полуоткрытую, причем это была дверь на петлях, а не съезжающая в сторону.

Сзади уже раздавался громовой топот. Шанс был единственный. К тому же, хотелось увидеть что-то, кроме коридоров, прежде чем поймают. Александр юркнул в дверной проем и захлопнул за собой дверь. Если преследователи не увидели, куда он забежал, его могут и не найти сразу. Дверь, хотя и была в несколько пальцев толщиной, закрылась легко и, самое главное, почти бесшумно.

Александр огляделся. Он попал в каюту, заставленную всякими диковинными предметами. В углу каюты кто-то сидел. Этот кто-то явно не был человеком или даже человекоподобным существом. Волосы журналиста едва не стали дыбом.

– Землянин! – проквакало существо, весьма напоминающее волосатую глыбу киселя, впрочем, с некоторыми функциональными отростками. – Эти разгильдяи стали совсем плохо работать. Ты убегаешь от смумриков?

Александр замер. Если до этого все было похоже на розыгрыш или на фильм, и в свое похищение представителями других цивилизаций молодой человек не очень-то верил, то теперь он в этом просто не сомневался. Эта противная тварь не могла родиться на земле! И, без сомнения, она была живая!

– Ну, я же не говорю так сразу, что земляне мне тоже не нравится, – обиделось существо. – Меня, между прочим, зовут ++.

Этого Игнатов уже выдержать не мог. Он понял, что с ним общаются мысленно, больше же всего его поразило имя пришельца. Такого имени – ++, он никогда не слышал, и, главное, не мог никак отобразить его словами или картинкой. Было только мысленное представление, и откуда-то пришло знание, как имя пишется. К тому же, инопланетянин вовсе не квакал. Просто в представлении Игнатова он должен был квакать, поэтому его мысленная речь и была так воспринята.

– Ну, у меня еще очень простое имя, – не унимался внеземлянин. – Кстати, если тебе не нравится, что я читаю твои мысли, а я чувствую, что не нравится, ты просто думай потише, то есть не обращайся ко мне мысленно. А то кричишь: «Какой ты уродец!» – а потом еще и не доволен.

– Извините, – подумал Александр. – Это я с непривычки. У нас-то думай, что захочешь, никто ничего не узнает.

– Это дело вкуса, кому что нравится, – философски подумал ++. – Так ты что, правда убегаешь от смумриков?

Александр представил себе тех, кто гнался за ним, и мысленно сообщил:

– Вот от этих.

– Точно, смумрики. А ты шустрый, однако. Смумрики хоть и примитивные роботы, по-вашему, провести их нелегко. Но не бойся, я тебя не выдам. Ты мне самому пригодишься.

Ужас Игнатова, видимо, передался ++.

– Да ты не бойся, – участливо подумал он. – Не собираюсь я тебя есть, и ничего плохого с тобой не будет. Это вот смумрики могли бы какую-то гадость сделать.

– А почему у вас дверь была открыта? – спросил Александр.

– Так я тебя ждал. Слышу, бежит кто-то, соображает что-то, где бы спрятаться. Ну, думаю, почему бы не у меня? Тем более ты, похоже, сбежал от нашего нового практиканта, не буду говорить, с какой звезды. Тип глуповатый и неприятный. Типичный машинник, даже я бы сказал – закоренелый машинник.

– Это старик, что ли, практикант? – спросил Александр.

– Ну, ты деревня! – радостно воскликнул ++. Вернее, хотел он сказать, наверное, что-то более вежливое, но сознание Александра отразило его слова именно так. – Старик – такой же смумрик, как и смумрики, только человекообразный.

– А Наташа? – спросил Александр, представив, для ясности, вечернюю встречу и девушку, идущую по коридору.

– Рад тебя огорчить, и Наташа. Типичная уловка девятнадцать, особенно действенная для землян, да и не только для землян. Беззащитное и симпатичное существо противоположного пола – кто же ждет от него подвоха? А нужно ждать…

Игнатову понравилась формулировка «Рад тебя огорчить». Гораздо откровеннее привычно-лицемерного «Не хотелось бы вас огорчать…».

– Однако, землянин, мое гостеприимство будет тебе кое-что стоить, – перешел к делу ++. Если ты согласишься ответить на мои вопросы, я отвечу на твои – не такой скупердяй, как некоторые практиканты. Но если отвечать не будешь, тут мы с тобой и расстанемся. Смумрикам я тебя не отдам, просто отправлю домой. Что зря время терять?

– Почему же не ответить? – спросил Александр. – Мне никакие государственные секреты неизвестны, толку от моей болтовни, даже если ты враг, тебе мало, а мне с тобой пообщаться интересно.

– Ну и отлично, – заявил ++. – А ты вовсе не такая деревня, как я думал.

– Спасибо на добром слове, – вслух сказал Игнатов.

– Что сначала – ты будешь спрашивать, или я? – спросил ++.

– Лучше всего – по очереди.

Как и ожидал Игнатов, расспрашивал его ++ о разных глупостях, что, впрочем, его устраивало. Зачем, казалось бы, киселеобразному инопланетянину знать, что чувствует Игнатов, когда слышит песню Глюкозы «Аста ла виста», и чем эта песня, в принципе, отличается от всех других? Не все ли ему равно, Моцарта любит Игнатов или Вивальди? Особенно если учесть, что ни одного произведения Вивальди, кроме «Времен года», Александр не слышал… Если у давешнего практиканта явно был крен в мифологию и историю, то ++, несомненно, увлекался музыкой. Впрочем, некоторые вопросы были нетипичны.

– Считал ли ты в детстве, что все крутится вокруг тебя, и нет ничего, кроме тебя?

– Смущает ли тебя то, что вселенная бесконечна?

– Веришь ли ты в приметы?

– Есть ли на свете волшебники, и существует ли магия?

– Веришь ли ты в инопланетян и внеземной разум?

Последний вопрос Игнатова позабавил. Но, вообще говоря, он имел право на существование. Ведь если никого, кроме Игнатова, в мире нет, то и инопланетян вполне может не быть, хоть один из них и играет с ним сейчас в вопросы – ответы. Может быть, это ему только кажется, как и все остальное?

Игнатов же постепенно узнавал о том, что за компания собралась с ним под одной крышей. База, на которой отирались ++, «практикант», смумрики и много всякого другого народа, располагалась вовсе не в космосе. Так что журналист не мог тешить себя мыслью, что побывал за пределами Земли. Утешало то, что где-то на дне океана он все же отметился. Какого – ++ не сказал, но Игнатову почему-то казалось, что это Северный Ледовитый океан. Действительно, резонно – людей вокруг почти нет, из космоса тоже наблюдения вести неудобно – лед, снег, плохая погода. Инопланетянин догадку Александра не подтвердил, но и не опроверг, сославшись на обещание хранить секрет. А вот вопрос о времени появления базы поверг землянина в глубокое удивление.

– Тысяч пять ваших лет, пожалуй, база работает, – задумавшись, мысленно изрек ++ в ответ на вопрос о том, когда гости из космоса появились на земле. – Но, конечно, знали о вас и раньше. И прилетали, бывало… А если честно, историей наших контактов я особенно не интересовался. За вами наблюдают почти с самого начала, как зачатки разума обрели…

– И каким же было это начало? – нетерпеливо спросил Игнатов. – Сотворил нас кто, или мы сами появились, от обезьян?

– На этот вопрос прошу разрешить не ответить. Это пошло бы во вред нашему контакту.

– Нечестно! – обиделся Игнатов. – Я на все твои вопросы отвечаю.

– Думаю, и ты не отвечал бы на все, – не полез за словом в карман ++. – А что касается честности, так я с тобой действительно честно играю. Чего бы проще – рассказывать тебе все, что твоя душа пожелает, а потом амнезировать, да и все.

– В смысле, амнезировать?

– Ну, память стереть, темнота… Думаешь, практикант что бы с тобой сделал? Память стер бы, в пригороде высадил. Как ночь прошла – неизвестно. Подумаешь, напился, глядя на Леониды… С кем не бывает?

– Ты сам меня амнезировать не будешь? – подозрительно спросил Александр.

– Сказал же, что нет.

– А если я всем о нашей встрече расскажу?

– Да рассказывай на здоровье. Многие рассказывают. Только сначала подумай, стоит ли.

– Подумаю, – пообещал Игнатов. – Но ты, если на мои вопросы отвечать отказываешься, покажи что-нибудь интересное. Из жизни ваших планет, например.

– Покажу, – согласился ++. – Но только не из жизни наших планет. Там интересного ничего почти нет. Покажу то, что тебе и правда интересно будет.

Он выдвинул прямо из стены каюты ящик, достал из него плотный лист то ли бумаги, то ли пластика, просмотрел его, нажал еще одну кнопку и издал какие-то странные звуки. Звуки Игнатов услышал, но не понял, а параллельно с этим услышал четкую, но непонятную мысленную команду:

– Пирамиды 1827, Сократ 1211, Колумб 467.

Буквально через минуту над дверью каюты зажглась лампочка. ++ как-то особенно крякнул, и дверь открылась. За порогом стоял смумрик с коробкой. Он резво проскочил в каюту, отдал коробку инопланетянину и поспешно ретировался.

– А он не выдаст своим, что я здесь? – спросил журналист.

– Если и выдаст, не их дело. Ты у меня, что они могут сделать? Но, скажи мне, как он может кого-то выдать и кому? Это же робот, если по-вашему говорить. Он делает то, что ему поручено, выполняет программу. В его программу поиск тебя не заложен. Этим занимаются охранники, а это – обслуга…

Инопланетянин взял коробку, установил ее на выдвинутый из стены стол и начал проделывать какие-то манипуляции. Через пару минут ++ отполз в свой угол, который покинул перед приходом смумрика.

– Только не пугайся, – предупредил он Игнатова.

Но предупреждение его запоздало. Александр едва не закричал, когда вдруг очутился на травянистом холме. Ярко светило солнце, дул легкий ветерок. А перед ним стояла наполовину выстроенная пирамида Хеопса. Она была желтого цвета, ровной формы и собрана примерно наполовину. Две другие пирамиды, поменьше, названий которых Игнатов не помнил, сияли белыми плитами облицовки и совсем не походили на те сооружения, которые он видел по телевизору и на картинках. Однако то, что он в Египте, Александр понял почти сразу. Вокруг пирамид росли пальмы, вдали среди рощ возвышался город.

Мысленный голос ++ возник рядом, хотя самого его рядом не было:

– Как ты понимаешь, это фильм о строительстве пирамид. Строители сейчас отмечают праздник, работы приостановлены, поэтому пыль улеглась, и мы можем все хорошо осмотреть. Заметь, вокруг вовсе не пустыня, а степь. Насладись пейзажем. Фрагмент короткий – базы тогда еще не было, это раритетная запись, сделанная любителем. Тогда мы еще не были уверены, что вы разовьетесь до таких высот…

Изображение постепенно померкло, через него стали проступать стены каюты, и Игнатов обнаружил, что он все так же стоит в каюте ++, который издавал какие-то довольные мысли.

– До каких таких высот мы разовьемся?

– А вот до таких, – ответил ++, и Игнатов вновь оказался в другом месте. На этот раз он стоял на полянке под деревом. На самом солнцепеке спорили несколько человек в одеждах, которые Александр определил для себя, как хитоны. Большинство спорящих были босы, некоторые обуты в сандалии. Говорили они на незнакомом языке, похоже, греческом, громко кричали. Слова были непонятные, но звучали красиво.

– Компенсирую, – раздался голос ++, и крики греков обрели смысл.

– Есть, как мне кажется, мир идей и мир вещей, – говорил некрасивый, но очень обаятельный человек. Его мысленная речь просто ласкала слух Игнатова. – То, что мы видим вокруг – мир вещей. Но каждое его проявление – всего лишь отражение мира идей. Ничто здесь не происходит просто так. Любому событию предшествует изменение в мире идей, которое и отражается здесь. В мире идей обитают души людей и боги.

– И как он до этого додумался? – спросил ++.

– А это правда? – поинтересовался Игнатов. – Насчет мира идей?

– Если бы мы знали… – ответил ++.

Игнатов не совсем понял тона высказывания и продолжал слушать диалог греков. Некрасивый, как он догадался, был Сократом.

– Но почему мы не можем предположить, что события в нашем мире влияют на мир идей? – спросил Сократа другой, молодой и красивый грек.

– Мы можем предположить и это. Но в этом случае мы считаем центром наш мир, мир вещей. А идеи всегда были более устойчивы и прекрасны, чем их воплощение, – ответил Сократ.

– Это спорно, – подключился к разговору мужчина средних лет.

Греки еще немного поразмахивали руками, и картинка померкла.

– Почему все записи такие короткие? – поинтересовался землянин.

– Есть и длинные, – ответил ++. – А тебе что, мало того, что ты увидел?

– Мало.

– Какой ты жадный! Наверное, любой философ все отдал бы за возможность услышать эти несколько слов, которыми обменялись Платон и Сократ. Ты догадался, что молодой грек – Платон?

– Я как-то над этим не думал, – смущенно признался журналист.

– Впрочем, если тебе этого мало, я заказал кое-что еще.

На этот раз у Игнатова сложилось ощущение, что он летит на самолете, предположительно – истребителе, потому что полет был очень быстрым. Летательный аппарат заходил на каравеллы, идущие в открытом океане. Поравнявшись с самой большой, он почти моментально замедлил ход. Заработала аппаратура увеличения, и Игнатов увидел матросов на палубе, услышал их мысли и голоса. Мысли были наполовину алчные, наполовину – боязливые.

Вокруг простирался океан. И хотя Игнатов сразу сообразил, что видит легендарную экспедицию Колумба, большого интереса к происходящему на кораблях он не испытывал. Гораздо интереснее было наблюдать за кораблями издали, слушать шум океана, вдыхать его запах. Океан был прекрасен…

Мысли Игнатова были прерваны ворчанием ++, который выключил проектор.

– Не поймешь вас, людей, – пожаловался он. – Когда Сократ спорил с Платоном, ты на природу почти внимания не обратил, а сейчас, наоборот, океаном любуешься. Хотя в Греции природа почище, чем здесь, будет… А океан – он и сейчас почти такой же.

– Да я как-то особенно Колумбом не интересуюсь, – ответил Игнатов. – Океана же я ни разу не видел. Чтобы по-настоящему. А здесь ведь – почти как на самом деле, не то что по телевизору.

Потом, подумав немного, журналист вдруг обиженно обратился к инопланетянину:

– Так ты что же, мои реакции на увиденное исследуешь?

– Не без того, – довольно ответил ++. – А тебе что, жалко?

– Да нет, но как-то не по себе. Зачем вам надо все это? Что вам, подопытных животных не хватает, что ли? И добро бы, хорошие вопросы задавали – а то ведь ерунду всякую.

– Могу и рассказать, – после некоторого мысленного молчания ответил ++. – Видишь ли, Игнатов, у вас очень специфическая цивилизация. Вам-то этого не понять, вы другого не видели, но ваш случай в галактике – крайне редкий. Разума на других планетах – сколько угодно, причем разума могучего и древнего. Но у вас цивилизация не столько разумная, сколько чувственная. Попросту говоря, эстетическая цивилизация.

Инопланетянин как-то посмаковал последние слова.

– Таких цивилизаций – три в галактике. Одни только картинки рисуют, ничего больше не делают – пищи у них в избытке, ничего им больше не надо. Очень интересные существа – развития только у них мало. Другие магией занимаются, но туда попасть очень трудно, да и не нравится им, когда машинники к ним лезут. Не любят они нас. А чувствительность у них такая, что потихоньку не подступишься, а выставить нас им вполне по силам. А вот вы – как раз оптимальная цивилизация для изучения. Молодая…

– Остальные разумные виды что же, не чувствуют ничего? – поинтересовался журналист.

– Чувствуют, только эмоциям воли не дают. А если дают – так это просто животные, они сделать ничего не могут. Я же тебе говорю – машинники. Все делают, исходя из целесообразности. Техника развита – выше некуда. С другими цивилизациями сотрудничают. Но не на каждый вопрос могут машинники ответ найти. Религиозные, философские системы – это все мы от вас узнали. Как можно верить в существование чувственного мира? Сначала, правда, мы думали, что вы – примитивные машинники. Суеверия встречаются во всех зарождающихся цивилизациях. Но когда увидели, что совершают греческие философы, ученые, стало ясно, что вы – на заре развития, и что цивилизация ваша – эстетическая. Сколько шума было! А вас уже и проредить собирались.

– В каком смысле – проредить?

– Да в самом обычном. Тут вокруг места мало, а выросли бы еще вы, начали бы ресурсы потреблять. Зачем это все? Но когда выяснилось, что в Греции развивается самая настоящая эстетическая цивилизация, планету сразу заповедником объявили. Никаких появлений, никаких вмешательств.

– Почему же появляться нельзя?

– Игнатов, ну ты же вроде умный! Представь – перед Платоном появляется какой-то знаток и начинает его обучать современной физике. Додумается ли он до своего мира идей? Никогда! Будет слабым физиком, а не великим философом. А нам интересно, что он придумает, физику мы и сами знаем. Некоторые в уме курс космических кораблей рассчитывают, с учетом влияния тридцати движущихся гравитационных источников. Да что толку?

Игнатов задумался.

– И чего же вы ждете от всех наших теорий? Платон, Аристотель, Сократ… Кант опять же. Вам-то они зачем?

– Как чего ждем? – изумился инопланетянин. – Ты тупой, наверное, Шурик? Магии, естественно. Трансцендентных открытий. Прорывов, одним словом. Одна беда – развиваетесь вы немного медленно. Долго уже ждем.

Журналист уже перестал обижаться на высказывания ++. Прямое мысленное общение, наверное, без откровенности, переходящей в грубость, невозможно. Поэтому он просто спросил:

– Может, и не будет никаких прорывов?

– Были у нас горячие головы, – сообщил ++. – Как «века мрака» начались, то есть как стали вы все резать друг друга, как сумасшедшие, думали, путного уже ничего не выйдет. Машинники и то до такого бы не додумались. Хотели уже проредить. Но, опять же, интересная аномалия. Цивилизация с тенденцией к самоуничтожению. Так что в любом случае вы кому-нибудь, да были интересны. А потом и образумились. Возрождение, просвещение. Кант, тобой упомянутый. Да и не только Кант.

– А теперь что? Философов все меньше, техники все больше, – заметил журналист.

– Это тебе только так кажется, Игнатов, – уверил Александра ++. – На самом деле большая философия только начинается. У греков почему-то не заладилось – соседи, наверное, заели, которым на философию было наплевать. Говорят, даже варварский царь какой-то сказал своим подданным: оставьте грекам их книги, тогда они будут погружаться в мечтания, и не смогут воевать. Совсем как машинник мыслил! Наши камеры, правда, этого не зафиксировали.

– Что ж ты домыслами занимаешься, ++? – спросил Игнатов. – Ты же, вроде, сам машинник.

– Да так, к слову пришлось. Влияние ваше сказывается. Попробуй, позанимайся фантиками двадцать лет…

– Какими еще фантиками? – удивился Александр.

– Какими, какими… Как тебе, так можно машинниками обзываться, – обиделся почему-то ++. – А мы, между прочим, согласно принятой классификации, представители рационалистических цивилизаций. А фантик – это фантазер, то есть представитель эстетической.

Игнатов начал размышлять, с чего бы это вдруг необидчивый и доброжелательный ++ начал проявлять такую странную привередливость, когда над дверью в каюту загорелась красная лампочка, и на пороге появились два давешних знакомых журналиста, похожих на космонавтов в тяжелых скафандрах, и некое бочкообразное существо – тоже явно неземного происхождения. Бочка была мокрой и скользкой на вид. Внизу у нее имелись короткие отростки, вверху – несколько длинных. Глаза инопланетянина выдвигались на ложноножках и светились собственным светом.

– Вот мне что-то и кажется – не нужна ли помощь нашему доброму ++? – прогудел бочкообразный пришелец. – И правда, нужна. Потому что ++ уже не отдает отчета в своих действиях. Приютил у себя фантика и что-то ему втирает. Хорошо, дружище, что он тебя еще и на куски не порезал, – обратился бочкообразный отдельно к Игнатову.

– Ты ври, да не завирайся, Хрумпрум, – обиженно подумал ++. – С чего бы это я сделал плохо нашему другу землянину?

– С того, что шизофрения – опасная болезнь, – объяснил Хрумпрум. – Он, видишь ли, передавать и принимать мысли напрямую обучен, – объяснил бочкообразный журналисту. – Точнее, у него природный дар такой. Вот и подхватил вашу заразную болезнь – шизофрению. Случай, к сожалению, частый.

– Разве шизофрения заразная? – удивился Игнатов.

– Заразная. Только передается не воздушно-капельным, а ментальным путем.

++ как-то обиженно сжался в своем углу.

– Пора на терапию, дружок, – вздохнул Хрумпрум. – Порядки ты знаешь. Тельце твое – в холодильник, сознание – в смумрика, и к братьям по разуму. Таким же фантикам, каким стремишься стать ты.

– Сам ты фантик, – взревел ++.

– Нет, я, как раз-таки, машинник, и слова этого не стыжусь, – заявил Хрумпрум. – А твоя нездоровая мозговая активность переполошила половину базы. Это же надо – машинник, который хочет стать фантиком…

– Сам ты уродливый роликовый машинник, – вновь обиделся ++. – А я – эстет.

– Эстет… Незачем было бередить тонкие струны его души, – объяснил журналисту бочкообразный инопланетянин. – Затронул больную тему – вот он и завыл внутренне. Хорошо, система безопасности у нас четко работает.

– Так что же теперь будет? Вы его и меня убьете? – спросил Игнатов.

– Зачем такие дикости? – изумился Хрумпрум. – Успел он тебя уже обработать. Его отправим подлечиться, тебя – домой.

– Амнезировать будете? – с тоской поинтересовался журналист.

– Не без этого, – вздохнул инопланетянин. – Надо, чтобы четко – если шизофреник, то шизофреник. А то вот тебя в шизофреники запишут, когда ты про нас рассказывать начнешь, а ты нормальный. Путаница нам ни к чему.

– Я имею право на последнее желание, – объявил ++. – Хочу, чтобы его не амнезировали.

– И зачем тебе это? – спросил Хрумпрум.

– Хочу, – упрямо заявил ++.

– Будет по-твоему, – согласился бочкообразный. – А поскольку желание свое ты потратил, отправим мы тебя в таком теле, и в такое место, какое сочтем лучшим сами. И это правильно – вылечишься быстрее. Берите их, – приказал он смумрикам, которые все это время безмолвно и неподвижно возвышались у входа.

* * *

Игнатов очнулся на вокзале в Хопрах в четыре утра. Болела голова. Последним воспоминанием было то, как его сгребал в охапку большой и дурно пахнущий смумрик.

Журналист начал мысленно подводить итоги поездки. Пронаблюдать Леониды не удалось, заметку на эту тему написать тоже вряд ли удастся. Правда, случились гораздо более интересные события. Но Александр решил, что писать статью «Как меня похитили инопланетяне» будет все-таки дурным тоном. Он работал в приличной газете и дорожил своим именем.

Первой же электричкой журналист вернулся домой, поставил на плиту чайник, а сам сел за компьютер и набрал заголовок фантастического рассказа: «Еще один контакт».

Придя в редакцию 18 ноября под вечер, Игнатов обнаружил, что главный принял на работу нового человека – Сергея Белкина. Сергей обещал сделать в газете такую историческую рубрику, что читатели сойдут с ума от счастья. Никого почему-то не удивил резкий крен в политике редактора – до сих пор он выделял истории очень мало места, и считал, что гораздо интереснее писать о современной жизни. Но, возможно, история входила в моду…

Новый работник Игнатову кого-то смутно напоминал.

Одно лишь легкое касанье

– Жизнь – дерьмо, Скунсик, – заявил Олег, ставя опустевшую бутылку из-под пива на когда-то полированный, а теперь покрытый множеством неровных царапин стол. Попробовал отрыгнуть, но получилось как-то вяло, неинтересно. – И жить дерьмово.

– Это ты к чему? – мрачно проговорила Лена, получившая свое прозвище не благодаря дурному нраву или особенному запаху, но из-за наличия любимой курточки с тремя белыми полосками на спине и на капюшоне. Возможно, сходству поспособствовало и немного удивленное, но в то же время хитроватое выражение лица девушки.

– К тому, что пиво слишком быстро кончилось, и ничего интересного нас не ждет. Дашь?

– Нет.

– Вот я и говорю: жизнь – дерьмо.

– Ты просто всего не знаешь…

– Если бы я знал все, наверное, давно бы повесился. Или выпил яду.

Олег поднялся и нетвердой походкой направился в коридор. Лена его не провожала – замок закрывался, когда дверь захлопывали.

В подъезде, как всегда, было темно и воняло. Стараясь не касаться стен и перил, Олег начал долгий путь вниз. Лифт, конечно же, не работал.

На фоне светлого прямоугольника входа в подъезд маячила зыбкая тень. Вторая тень отделилась от стены. Судя по звукам и запаху, бородатый мужичок только что помочился.

– Вот падла, которую мы ждем уже второй час, – застегивая штаны, заявил он. – Врежь ему, Лохматый.

– Отдай кошелек, гад, – предложил второй мужчина. Было ясно, что говорит он это только для порядка – бить жертву будут при любом раскладе.

Решив перехватить инициативу, Олег с ходу ударил ногой куда-то в область паха нагадившему в подъезде, пригнулся, уворачиваясь от кулака Лохматого, и врезал ему снизу. Попал удачно, в челюсть. Но тут голова словно взорвалась – не иначе, приложили по затылку чугунной трубой.

Очнулся Олег в луже мочи. Кажется, чужой. Хорошо это или плохо – кто знает? С одной стороны, неприятно. С другой – он хотя бы не обмочился сам. В подъезде уже никого не было.

Ленка, дрянь, даже не выглянула в окно. Оно ей надо? Конечно, это девушку нужно провожать до дверей. А парень хоть загнется по дороге – кому какое дело? Кстати, чувствовал Олег себя крайне неважно – подняться никак не получалось, голова раскалывалась.

Снаружи раздалось шарканье, и на пороге появилась бабка с метлой.

– У, алкоголик проклятый! Молодой еще, а туда же! Козлина вонючий! Мне блевотину твою подтирать!

– Вызови «скорую», тетка, – попросил Олег. – Меня по голове ударили, сотрясение, наверное. Встать не могу.

– Сможешь, паскуда! Давай, выметайся отсюда! – бабка ткнула его черенком метлы в бедро. – А то я ментов вызову, они еще добавят. Будешь знать, как в подъездах гадить.

Олег почувствовал сильнейший рвотный позыв и опорожнил желудок прямо на пол. Во рту сделалось кисло и мерзко. Зато удалось подняться.

На улице стало легче. Светало, воздух был прохладным и чистым. Шелестели листья на тополях, изредка чирикали птицы. Откуда-то слышалась музыка – привязчивый мотивчик, наглый и соблазнительный. Что-то неуловимо знакомое, и в то же время еще не надоевшее…

– Там люди, – сказал сам себе Олег. – У людей есть телефон. А может, и какой-то цитрамон… Или еще что-нибудь кардинальное.

Несколько шагов, остановка, еще несколько шагов. Постепенно Олег приходил в себя – затекшие ноги лучше слушались, голова прояснялась. Вот и сколоченная из досок дверь в подвал, размалеванная, изрезанная и опаленная. Музыка слышалась откуда-то снизу.

«Бомжи, – решил Олег. – Магнитофон у кого-то сперли, теперь танцуют. Голые. Иначе – зачем в подвале?»

В таком виде и с таким запахом его явно могли принять в компанию, как родственную душу. Или послать куда подальше. В обычаях жителей «дна» Олег разбирался слабо, хотя и сам вращался далеко не в высших сферах.

Крутая, с выщербленными ступеньками лестница уводила в темную глубину. Олег зашагал вниз. Один пролет, другой, третий… Это и не подвал, наверное, а какое-то заброшенное бомбоубежище. Из тех, что строили раньше на случай коварного ядерного удара вероятного противника. Где видано, чтобы подвалы рыли на такую глубину?

Звуки становились все громче. И чем лучше их было слышно, тем яснее становилось – музыка «живая», а вовсе не из магнитофона или радиоприемника. Играют на настоящих музыкальных инструментах.

Тяжелая металлическая дверь, в которую упиралась лестница, была приоткрыта. Олег заглянул в комнатку за ней и увидел странную, в чем-то даже жутковатую картину: трое мужчин и одна женщина увлеченно играли: мужчины – на скрипках и альте, а женщина – на кларнете. Нотную тетрадь перед женщиной перелистывала крупная бурая крыса. Еще одна крыса колотила лапкой по бубну, лежавшему на столе. Причем попадала в такт.

Одеты участники квартета были кто во что горазд: женщина в вечернем платье, один из мужчин – в спортивном костюме, другой – в каких-то лохмотьях, а третий – во вполне приличном пиджаке. Потолок был бетонный, небеленый. На нем в свете лампочки без абажура, прилаженной к голой стене, мерцающими алмазами искрились капли конденсата.

Похоже, на Олега музыканты не обратили никакого внимания. Но не зря же он тащился в такую даль? А крысы… Подумаешь, крысы. Любого зверя можно приручить. Может, в подвале решили устроить концерт цирковые артисты.

– Репетируете?

Музыка оборвалась. Мужчина с альтом поднял глаза. Белков у него не наблюдалась, глаза были синими, глубокими, вроде бы невидящими, но в то же время очень цепкими. Олега даже дрожь пробрала.

– Это нам ни к чему. Играем. Ты тоже хочешь? К нам?

– Нет. Мне бы доктора…

И понял, что голова уже совершенно не болит. Наоборот, движения стали уверенными, словно он и пива не пил, и спал очень долго. Только жутковато было до дрожи.

– Доктора среди нас нет.

– Доктор тебе уже не поможет, – приятным, нежным голосом заявила женщина. Должно быть, она не только играла на кларнете, но и хорошо пела. – А ты иди своей дорогой. Не мешай. Или послушай, если хочешь.

– Может быть… – начал мужчина в лохмотьях.

– Не надо, – оборвал его музыкант в спортивном костюме. – Пусть идет. Давай, двигай отсюда!

Действительно, что ему теперь может понадобиться от этих странных людей? Доктора они вызвать не могли, слушать странную музыку Олег совсем не хотел. Он поспешил наверх, к солнцу. Подниматься было гораздо легче, чем спускаться.

Улица была такой пустынной, такой свежей, безлюдной… Тишина, покой и умиротворенность. Только со стороны шестнадцатиэтажной «свечки» цокали каблучки. Не слишком красивая, но миловидная, круглолицая, очень домашняя девушка в длинной, с глубоким разрезом юбке и шелковой блузочке, иногда ежась от прохладного утреннего ветра, спешила куда-то по своим делам. Волосы у нее были темными, гладкими, длинными. Глаза – слегка раскосые, с азиатским разрезом. И очень приятная фигурка.

Олег сразу понял, что именно такая девушка ему и нужна. Не то что выдра Ленка. И пусть штаны его еще слегка мокрые, а голова, наверное, в крови – он собирался с ней познакомиться. Во что бы то ни стало. Такую девушку просто нельзя упускать!

– Сударыня, вы разрешите…

Что разрешите, Олег еще не придумал. Его удивила реакция девушки, точнее, полное отсутствие реакции. Она не изменила шага, не повернула в его сторону головы, не отвернулась. Просто шла, как и шла, слегка улыбаясь.

– Милая, я вполне порядочный человек! – уже раздраженно закричал Олег. – Только у меня была тяжелая ночь! А тут где-то бродят подонки, которые меня трубой по голове приложили! Позвольте…

Лицо девушки неуловимо изменилось, словно что-то ее встревожило. Она оглянулась по сторонам, взглянула сквозь Олега и слегка ускорила шаг. Создавалось впечатление, что незнакомка его просто не заметила.

Два торопливых шага, и каблук подломился, девушка едва не потеряла равновесие, взмахнула руками. Олег попытался подхватить ее:

– Извините…

Помочь девушке не получилось. Незнакомка прошла сквозь него!

Волосы на голове Олега встали дыбом, он дико закричал. Девушка побледнела и, спотыкаясь, побежала прочь – к входу в метро.

– Она… Она… – бормотал Олег, порываясь побежать в другую сторону. Не каждое утро сталкиваешься с призраком! Пусть даже и миловидным.

– Не она, а ты, – заявил музыкант в лохмотьях. Каким-то образом он уже успел подняться из подвала и теперь стоял рядом с Олегом.

– Что я?

– Не она прошла сквозь тебя, а ты – сквозь нее. Улавливаешь мысль?

– Дело во мне? – Олег всегда соображал быстро.

– Именно.

Шока не было. Боли не было. Разочарования – тоже. Олег даже не удивился. Только радость, всеобъемлющая радость заполнила сознание. Он мыслит, следовательно, существует! Что бы ни случилось, как бы там ни было – он осознает себя! Видит солнце и ощущает мир вокруг себя! Как хорошо!

Только людей вокруг почему-то очень мало. И живых, и… Таких, как этот музыкант.

Четверо в подвале, он, девушка, и три типа у входа в метро. Девушка их не видела, а Олег чувствовал – они там. И среди них – тот самый, что ударил его трубой. Нехитрое оружие и сейчас было у него в руках.

– Они ведь и ее… – тихо сказал Олег музыканту.

– Тебе-то что? – усмехнулся тот.

– Жалко.

– Зато тогда она, возможно, будет с тобой. А сядет сейчас в такси – уедет, и больше ты ее никогда не увидишь. Да и увидишь, что толку? Видит око, да зуб неймет!

– А если пойдет в метро – трубой по голове в переходе?

– По всему видно, так. Жизнь – непредсказуемая штука! Впрочем, как и смерть.

Солнце светило все ярче, и навстречу своей судьбе бежала оправившаяся от внезапного и непонятного испуга девчонка. Она уже смеялась над своими недавними страхами – чего бояться ранним утром, когда солнце уже встало, и весь день впереди? Из-за поворота появилась разбитая зеленая машина.

– Это неправильно… Я не хочу так! – заявил Олег. – Пусть живет. Она еще молодая. Что я могу сделать?

Музыкант лишь улыбнулся.

Олег рванулся к девушке, попытался схватить ее за руку. Но рука прошла сквозь тело, как сквозь дым.

– Дура! Садись в такси! – изо всей силы заорал прямо в ухо девушке Олег. – Садись в такси, если жизнь тебе дорога! Не жалей несчастного полтинника!

На лице девчонки отразилось какое-то сомнение, испуг, и она нерешительно подняла руку. Машина, взвизгнув тормозами и задребезжав, остановилась. Водитель радостно улыбался – приятная попутчица, нежданный заработок.

– А эти подонки? – спросил Олег. – Я могу их…

Музыкант покачал головой.

– Нет. Мы живем в одном мире, но пути наши не пересекаются. Все, что мы можем – лишь слегка касаться друг друга… Совсем чуть-чуть. Если очень надо.

– Но почему здесь так мало людей? И бабка-уборщица… Она ведь была живая? В ней не было ничего странного. А она ткнула меня метлой!

Музыкант рассмеялся.

– Кому-то нужен старик-Харон в лодке. А для кого-то подойдет и баба Маня с метлой. Свою работу она делает не хуже.

Двойной просчет

Теплый и приятный солнечный лучик полз по лицу. Насте было уютно и хорошо. Чистое белье, широкая кровать в центре комнаты, балдахин теплого персикового цвета сверху. Два шкафа, трельяж. Высокая арка окна, в которое видно небо. И еще одна, откуда падает на ложе солнечный луч.

Настя улыбнулась, потянулась. Выяснила, что на ней только шелковая ночная рубашка, и больше ничего… Впрочем, рядом на кровати никого не обнаружилось, даже простыни не были смяты. Нет, все-таки хорошо…

Едва слышно скрипнула дверь, и в спальню вошел мужчина лет пятидесяти в ярком синем костюме. Темные волосы, с пробивающейся сединой, расчесаны на пробор. Настя воззрилась на незнакомца с интересом.

– Доброе утро, госпожа Мелентьева, – сказа мужчина. Голос его был низким, с едва уловимыми нотками то ли ехидства, то ли превосходства… Не очень приятный голос.

– А кто вы такой? – просто, без эмоций спросила Настя. – И что здесь делаете?

Мужчина хмыкнул, покачал головой.

– Вы, госпожа Мелентьева, просто железная леди… Не удивляетесь, не смущаетесь… То, что мне о вас рассказывали, подтверждается…

– Можно просто Настя, – предложила девушка. – Кажется, я вас узнала. Угрюмов Павел Викторович?

– Можно Павел, – осклабился мужчина.

– И как же вы, Павел, здесь оказались? Пролезли, словно хорек, в мою спальню?

Угрюмов едва не поперхнулся.

– Почему же хорек, госпожа Мелентьева?

– Пахнет от вас не слишком приятно. К тому же, кто еще может пролезть тайком в спальню к девушке?

Настя различала запахи отлично. Работа обязывала. Пахло от Угрюмова, и правда, не очень хорошо. Табаком, дорогим, но слишком тяжелым одеколоном, а главное – опасностью.

– Вы все еще уверены, что это ваша спальня?

– А вы имеете наглость утверждать, что я сплю в кровати мужчины, с которым до сегодняшнего утра была незнакома?

– Нет, комната и кровать предназначались для вас…

– Тогда зачем вы сюда влезли?

– Вам не стоит бояться…

– Почему вы решили, что я вас боюсь? – нахмурилась Настя. – И вообще – не изволили бы вы выйти? Полагаю, если это – моя спальня, то вон в том коричневом шкафу – моя одежда? У меня нет привычки принимать посетителей в постели…

– Конечно, – кивнул Угрюмов. – Одежда – в шкафу, ванная – за той дверью.

Как только мужчина вышел из комнаты, Настя вскочила с кровати. Похоже, ей удалось смутить противника, не показать, что она растеряна. Но на самом деле ей было очень не по себе.

Павел Викторович Угрюмов, которого Анастасия видела прежде только на фотографиях, являлся главарем преступной группировки, промышляющей торговлей наркотиками и не такими распространенными, но еще более опасными веществами… Числились в послужном списке людей Угрюмова и другие грешки, но Настю интересовал именно этот род его деятельности – потому что сама она служила в должности старшего инспектора Комитета по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и мутагенов. И как она могла очутиться в доме Угрюмова, или даже в том доме, где он бывает, совершенно себе не представляла.

Если на то пошло, Настя вообще не помнила, чем она занималась последние… Сколько часов? Вот она встает в своей квартире, чтобы идти на работу. Видимо, вчера утром. Пешком доходит до здания Комитета. Начинает разбирать бумаги, когда всех приглашают на очередной медицинский осмотр. Вместе с несколькими другими инспекторами едет в клинику на специально выделенном автобусе… Все. Остальное словно выпало из памяти. Они попали в автомобильную аварию? В клинике ей вкололи психоделик? Или сейчас она в вирутальном пространстве, и нет на самом деле никакого Угрюмова, этой роскошной спальни на втором этаже загородного особняка?

Осмотреться Настя смогла по пути к шкафу, размышляя о своем состоянии и положении. В окно открывался неплохой вид. И решеток не было. Правда, стекла, похоже, пуленепробиваемые…

В шкафу нашлось белье, обувь и одежда точно по размеру Мелентьевой. Вся одежда была новой – не ее…

Настя выбрала простую черную юбку до колена и белую блузку, туфли на низком каблуке. Пошла в ванную. Скорее всего, за ней наблюдают во все глаза. Не стоит показывать, что она об этом догадывается. Но забывать о возможности наблюдения нельзя.

Сделав несколько дыхательных упражнений, Настя сосредоточилась. Нет, то, что ее сейчас окружает – реальный мир. Не виртуальное пространство, не порождение наркотических грез. И Угрюмов – самый что ни на есть настоящий. Собственной персоной. Не боится, что примечательно. Хотя, чего ему бояться? Сам он ни в чем не замешан… Сколько раз Настя и ее коллеги пытались поймать его – без толку. Как любой мафиозный босс, Угрюмов действовал только через посредников.

Настя вернулась в спальню, села на пуфик перед трельяжем, принялась рассматривать косметику. Тушь, помада, тени – от очень известных фирм. Правда, Насте не понравились ни тени, ни помада. Поэтому делать макияж она не стала. Причесалась и подошла к окну, выглянула в сад.

Вновь открылась дверь, и в комнату вошел Угрюмов – на этот раз, с двумя телохранителями. Ребята были зверообразного вида, хоть и в цивильных костюмах. Пиджаки оттопыривались в нескольких местах – видно, одного пистолета им было мало.

– Итак, пришли в себя, Анастасия Евгеньевна? – спросил Угрюмов.

– Да я, вроде бы, и не была не в себе, – парировала девушка.

– И по-прежнему не боитесь?

– Вас? Или ваших громил?

– Сложившейся ситуации.

– Боятся слабые люди. Сильные преодолевают свой страх.

Угрюмов неожиданно сделал два шага вперед, стал на одно колено, заявил:

– Позвольте выразить мое восхищение, Настенька.

– Не паясничайте. Лучше излагайте – что вы от меня хотите?

– От вас? Да… Так сразу и не скажешь. Того же, что и все, наверное.

– То есть руки и сердца? – улыбнулась девушка.

– Может быть, может быть… Но похитил я вас вовсе не для этого…

– Стало быть, вы, будучи в здравом уме и твердой памяти, признаете, что похитили старшего инспектора Комитета по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и мутагенов? – подняла брови Мелентьева.

Один из телохранителей дернулся, как будто его ударили. Взглянул на Настю с плохо скрываемой ненавистью, но тут же пришел в себя. Лицо его вновь стало каменным.

Угрюмов поднялся с колена, подошел к Насте. Хотел, видно, положить ей руку на плечо, но передумал. Вспомнил, что у девушки – черный пояс по карате.

– Выслушайте меня спокойно, Анастасия Евгеньевна, – попросил он. – Не перебивайте, не пытайтесь ударить. Поверьте, это вовсе не в ваших интересах…

– Я никогда не бью людей просто так.

– Да… Только Рашиду, брату Рената, – Угрюмов кивнул на одного из телохранителей, – вы сломали кисть при задержании. И прострелили обе ноги лучшему другу Андрея…

Надо полагать, Андреем звали второго охранника. И, скорее всего, с собой Угрюмов взял этих людей специально.

– Я же не виновата, что он продолжал бежать, когда я попала в него, – равнодушно ответила Настя. – Тогда я выстрелила во второй раз. И старалась не раздробить кость. У меня это получилось.

Ренат сквозь зубы прошипел:

– Давайте мы с ней проведем разъяснительную работу, шеф!

– Спокойно. Пока не требуется, – бросил Угрюмов. – Настя – гордость своего Комитета. Кандидат юридических наук. Мастер спорта по стрельбе, кандидат в мастера по художественной гимнастике, имеет черный пояс по карате. Отлично бегает и плавает – возможно, достижения тоже были бы велики, но специально этими видами спорта не занималась.

– Я еще и в шахматы могу…

– Да, шахматистка, – совершенно серьезно воспринял дополнение Мелентьевой Угрюмов. – Феномен, а не девушка. И очень умна… Самое главное, она очень умна. Поэтому поймет, что у нее просто нет выбора. Она обязана сотрудничать с нами.

Настя покачала головой.

– Вы прекрасно понимаете, Павел Викторович, что принудить меня что-то делать не сможете. Особенно сейчас, когда у меня свободны руки и ноги. Да, я не справлюсь с вашими громилами. Но им придется меня убить, чтобы остановить…

– Ну, что вы… Они ведь тоже неплохо стреляют. И вполне могут не вести огонь на поражение… Прежде чем предпринимать необдуманные действия, послушайте, что я вам предлагаю. Вы вернетесь в свой Комитет. И будете работать там, как ни в чем не бывало. Время от времени помогать мне. Только и всего!

– Только и всего, – эхом отозвалась Настя. – Я не могу предать Комитет! Не могу предать дело, которому мы служим! Никогда не буду способствовать распространению той заразы, которой торгуете вы.

– Да? Позвольте пригласить вас в гостиную. К телевизору, – предложил Угрюмов.

– Хорошо, – кивнула Настя.

Чем больше знаешь – тем лучше. Надо знакомиться с домом. И постоянно искать выход из сложившейся ситуации. Очень нехорошей ситуации, надо сказать.

В гостиной, помимо мягкой мебели, стоял бильярдный стол и огромный телевизор с плазменным экраном. Угрюмов присел на диван, усадил девушку рядом с собой, включил канал новостей.

– Обратите внимание на дату, Настенька!

Девушка посмотрела на экран и обмерла… Вчера, насколько она помнила, было двенадцатое апреля. Сегодня – девятнадцатое августа…

– Это – присказка. Сказка будет впереди, – усмехнулся довольный Угрюмов. – Я включу видеозапись. Нисколько этого не скрываю. Чуть позже вы поймете, что подделывать ее мне нет никакого резона. Абсолютно никакого…

На экране телевизора появилась Настя. Темные волосы пострижены короче, чем обычно… Какой-то новый костюм. Министр внутренних дел вручал старшему инспектору Мелентьевой орден, жал руку, вместо того, чтобы просто поцеловать, как сделал бы это любой нормальный мужчина.

– Поняли? – спросил Угрюмов.

– Пока нет.

– Комитет предал вас. Когда вас похитили после медосмотра, коллеги даже не стали долго вас искать. Они создали клона, который принялся выполнять вашу работу. Вы понимаете? Им не нужна Настя Мелентьева с ее мыслями, чувствами, надеждами. Им нужен исполнитель с собачьим нюхом и волчьей хваткой…

– Но как клон мог получить мои навыки? Мой опыт? Клонированного человека надо учить всему…

– Или записать ему искусственные воспоминания. Подвергнуть гипнотическому обучению. Наложить на его мозг психоматрицу образца. Создавать такие психоматрицы научились не так давно. И после этого скопировать человека – не проблема. Были бы деньги.

Настя побледнела, оперлась на плечо Угрюмова. Телохранители рванулись вперед, но босс знаком остановил их.

– Не расстраивайтесь так… Мне ли не знать, как тяжело переносить предательство людей, которым верил, как мерзко ощущать себя пешкой в чьей-то игре…

Девушка всхлипнула. Из глаз ее катились слезы. Хорошо, что не воспользовалась тушью.

– Так что вам нужно решать, что делать теперь, – деловито закончил Угрюмов, взяв руку девушки в свою.

– Убить мерзкого клона, – резко выдохнула Настя.

Павел Викторович крякнул.

– Думаю, вам не придется трудиться самой… Хотя… – Угрюмов соображал быстро, и понял, что «повязать кровью» будущего партнера никогда не помешает, – вы имеете на это полное право. Честно говоря, даже не ожидал. Мне рассказывали о вас всякое, но чтобы вот так, сразу, убить…

– Как бы вы поступили на моем месте? – спросила Настя. Глаза ее уже были сухими.

– Я бы согласился сотрудничать.

– Нет, я не об этом. Если бы вы узнали, что у вас есть клон?

– Задушил бы его голыми руками, – признался Угрюмов. – Конкуренты мне не нужны.

– Вот видите… А обвиняете в жестокости меня.

– Я вас ни в чем не обвиняю. Вы бы почитали свое досье. Не только то, что собрали мои ребята, но и служебное, из вашего Комитета. Там вы описаны, как ангел. Холодный и равнодушный ангел.

– Непременно мне покажете, – кивнула Настя. – Очень любопытно. А сейчас я хотела бы отдохнуть.

– Вы можете поиграть на скрипке, – неожиданно предложил Угрюмов. – Да, да, Настенька, я знаю почти все о ваших пристрастиях… И у меня есть инструмент, от которого вы наверняка не откажетесь.

Мафиози кивнул, дверь в комнату словно сама собой растворилась, и еще один громила внес инструмент, который в его огромных лапах казался игрушечным.

– Работа Гварнери, – сообщил Угрюмов.

Настя осторожно взяла скрипку в руки, погладила теплую лакированную поверхность пальцами.

– Играйте… Если сотрудничество наше будет взаимовыгодным, инструмент может стать вашим. В отличие от Комитета, я умею быть благодарным и щедрым.

Анастасия вернулась в спальню, поплакала немного в ванной комнате и взяла в руки скрипку. Играла она долго. Пальцы слушались отлично, навыки утеряны не были. Когда подошло время обеда, в комнату опять заглянул Угрюмов. Настя какое-то время не прерывала игру, потом резко отложила инструмент в сторону.

– Вы мне солгали, Павел Викторович.

– Относительно чего?

– Клон – это я, – объявила Настя.

– Почему вы так решили? – вздрогнул Угрюмов.

– Если бы вы держали в плену похищенную Мелентьеву – скажем, на наркотиках – у нее атрофировались бы мышцы. Да и вообще, вам проще было убить меня, чем захватывать.

– Есть специальные аппараты, которые стимулируют активность мышц, – возразил Угрюмов. – Что касается возможного убийства… Я просто предвидел развитие событий. Знал, что Комитет создаст вам замену.

– Ничего вы не предвидели. Для того чтобы вырастить клона, нужно время. А Настя из телевизора получала орден. Стало быть, работала вовсю. И, видимо, подобралась к вам вплотную. Поэтому вы украли в банке данных мою психоматрицу, образцы тканей и вырастили меня.

Павел Викторович насторожился, скрипнул зубами, жалея, видимо, что пришел без телохранителей.

– И что теперь? – осторожно спросил он.

– Да то же самое. Я не чувствую себя клоном. Поэтому по-прежнему хочу занять место госпожи Мелентьевой… Да и что значит занять место? Я имею такое же право жить, как она. Только я не хочу, чтобы вы мне лгали. Мы должны быть честны по отношению друг к другу.

– Конечно, Настенька! – расцвел Угрюмов. – Я опасался, что правда может расстроить вас…

– Не расстроила, – ответила Настя. – Насколько я помню, по технологии выращивания клонов процесс прекращается в точке естественной остановки роста? То есть мне сейчас не двадцать семь, а двадцать два? И я обладаю всеми лучшими качествами моего двойника, но еще и моложе?

Угрюмов прокашлялся.

– Если быть честными… Мы подвергли вас процедуре ускоренного старения. Чтобы все было точно и четко.

– И вы посмели? – глаза девушки загорелись. Казалось, она сейчас вцепится в лицо собеседника ногтями.

– Вы все равно моложе той Мелентьевой на несколько месяцев… А состарить ваше тело пришлось – иначе психоматрица могла бы не наложиться…

– Вы умный человек, Угрюмов, – заявила Настя. – Все продумали, все просчитали… Как вам это удалось? Даже я не ожидала от себя подобных решений…

Павел Викторович довольно улыбнулся, пригладил волосы.

– Я всего лишь знаю людей… И внимательно изучал ваше досье. По нашей информации, вы не любите женщин.

– За что мне их любить? Любая женщина – потенциальная соперница.

– Вот именно. Стало быть, вы сами – главный враг для себя… Вы всегда говорите то, что думаете. Вы очень хорошего мнения о себе, Настенька. Настаиваете на решениях, которые нравятся вам. Не слишком заботитесь о том, что решат о вас в обществе. Словом – стерва.

– Мерзавец! – усмехнулась Настя.

Угрюмов криво улыбнулся, заявил:

– Одним словом, ваше поведение угадывалось. Вы слишком любите себя, чтобы терпеть двойника. И это не так плохо… Чувствую, мы с вами сработаемся.

– Возможно. Но я не хочу, чтобы ваши ребята пришили меня ночью. По-моему, они меня ненавидят… Точнее, ненавидят они Мелентьеву, но как бы расплачиваться за ее делишки не пришлось мне.

– Вы просто закроете дверь изнутри. В спальню не попасть ни через окно, ни другими способами.

– Отлично. А тир у вас есть? Я хотела бы подготовиться к завтрашнему дню.

– Завтрашнему? – поразился Угрюмов.

– А чего ждать? Вы назначите Мелентьевой встречу. Она от нее не откажется и придет одна. Как написать письмо, что предложить, я вам посоветую: в конце концов, я – это почти она… Вместо вас приду я и убью ее. Вернусь в Комитет в немного потрепанном состоянии – чтобы разыграть амнезию. Как вам такой план?

– Великолепно. Только почему вы уверены, что победите вы, а не она? Шансы равны.

– Шансы далеко не равны. Я знаю, что мне предстоит. Она – нет.

Оставшееся до вечера время Настя занималась в гимнастическом зале, стреляла в тире, даже подралась с охранником Угрюмова Анатолием, когда он взглянул на нее слишком сурово и имел неосторожность буркнуть что-то себе под нос. Телохранитель отделался парой синяков, Настя потерь избежала – во многом благодаря вмешательству Угрюмова. Все же Анатолий был профессионалом и тяжеловесом, но Настя показала себя в схватке с ним достойно. Павел Викторович не мог нарадоваться на свою подопечную. Тем более, время и в самом деле поджимало… Дело в Комитете раскручивалось. И только замена следователя могла спасти Угрюмова.

Своему двойнику Настя предложила встречу без свидетелей. От имени Угрюмова.

– Неужели она согласится? – удивился мафиози.

– Я бы непременно согласилась.

– И не возьмет с собой охраны?

– Я бы не взяла…

– Но это же глупо…

– Ваши страхи, Угрюмов, оберегают противника сильнее, чем десять телохранителей. Госпожа Мелентьева прекрасно это понимает. Она знает, что вы подозреваете, будто ее будут страховать. И смело отправится на встречу одна.

Павлу Викторовичу ничего не оставалось, как согласиться с планом Насти.

– Мне поехать с вами? – поинтересовался мафиози.

– Зачем? Я все сделаю сама. Оставайтесь дома. Если боитесь, что я сбегу, пошлите со мной пару охранников. Только пусть не вмешиваются. Хотя… Как бы у них не возникло соблазна застрелить под шумок и меня.

– Они не идиоты.

– Я бы не поручилась…

– Вы поедете одна, – объявил Угрюмов. – Потому что решить проблему с двойником, прежде всего, в ваших интересах.

Встречу назначили на пять часов вечера на заброшенном заводе по производству безалкогольных напитков. В половину пятого Настя на невзрачном «Фиате», принадлежащем какому-то бандиту Угрюмова, выехала за ворота. «Хвоста» не было. Сначала. Но в пригороде Настя заметила «Мерседес» с тонированными стеклами, едущий за ее машиной, а сделав круг вокруг завода, обнаружила еще и джип – явно бандитский.

Набрав по мобильному телефону Угрюмова, Настя поинтересовалась:

– «Мерседес» и джип – ваши?

– Страховка, – помявшись, признался мафиози. – Вдруг она приедет не одна? Больше машин нет?

– Больше – нет.

– Тогда действуй смелее. Мы могли бы взорвать ее автомобиль еще на подступах к заводу, но будет достовернее, если ты вернешься на ее машине… В ее костюме… С ее документами.

– Конечно, – легко согласилась Настя. – Я сверну ей шею, чтобы не испачкать костюм.

Машину она припарковала в тени полуразвалившейся стены старого цеха, проверила одежду на предмет «жучков». На всякий случай аккуратно оторвала все пуговица с блузки. Одна пуговица действительно выглядела очень подозрительно…

Золотистая «Хонда», такая знакомая и родная, подкатилась к заводу спустя десять минут. Остановилась, мигнула фарами. Вторая, а точнее, первая, «старшая» Настя приглашала собеседника к себе в машину. Тоже, конечно, заметила «Мерседес» и джип, и надеялась умчаться в случае необходимости.

Новая Анастасия вышла из своего автомобиля, быстро преодолела несколько метров, прыгнула на переднее сидение машины, которую она считала своей… Взглянула в лицо девушке, сидящей за рулем… Очень странное чувство. «Старшая» Настя оказалась поражена куда больше.

– Я – твой клон, выращенный Угрюмовым, – быстро выдала информацию «новая» Настя. – Этот идиот надеялся, что мы займемся самоуничтожением.

– Ясно, – кивнула «первая» Анастасия.

– Едем отсюда быстрее – я не уверена, что избавилась от всех жучков.

«Хонда» сорвалась с места, подняв тучу пыли. Из-за угла тут же вывернулся «Мерседес». Бандиты, хоть и не слышали разговора, поняли, что события развиваются не по намеченному заранее плану…

Настя, сидевшая в пассажирском кресле, выхватила из сумочки пистолет. Высунув руку в открытое окно, выстрелила несколько раз. Ей удалось попасть в водителя. «Мерседес» вильнул и врезался в валяющийся посреди двора бетонный блок. Двери открылись, из машины посыпались люди, открыли стрельбу вслед уезжающей «Хонде». Но было поздно.

Джип некоторое время мчался следом за девушками, но «первая» Настя не теряла времени даром. Она позвонила куда-то по мобильному телефону, потом достала из кобуры свой пистолет, передала его «второй» Насте. Та хладнокровно расстреляла всю обойму по мотору преследовавшего их джипа. Машина остановилась, а спустя пару минут, над ней завис прилетевший со стороны города вертолет. «Хонду» же встречали две «Волги» с бойцами Комитета.

– Быстро в особняк Угрюмова! – едва ли не хором прокричали девушки. – Пока он не уничтожил установку для клонирования! Пока не стерли из компьютера похищенную психоматрицу!

Сотрудники Комитета украдкой протирали глаза. То ли в глазах у них как-то странно двоилось, то ли командиров стало два…

Взять штурмом особняк зарвавшегося мафиози оказалось не так трудно. Охрана не ожидала нападения и не оказала практически никакого сопротивления. Хозяина положили лицом в пол две Насти, которые шли в первых рядах бойцов.

Павел Викторович кряхтел, украдкой вытирал кровь из разбитого носа.

– Охраняй его, – приказал «старшая» Настя. – Я должна отдать приказы бойцам. Связаться с руководством… Получить санкцию прокурора на обыск. Одно дело – спасти заложника, другое – проводить следственные действия.

– Что ты мне объясняешь? – улыбнулась «новая» Настя. – Действуй. Я постерегу мерзавца.

Когда «новая» Настя осталась с Угрюмовым наедине, тот слегка поднял голову, прохрипел:

– Ты и правда стерва… Одного не могу понять – как вы так быстро сговорились? И зачем тебе это понадобилось? Тебя теперь усыпят, как лабораторную крысу…

Настя засмеялась – легко и радостно, непринужденно, впервые с того момента, как в первый раз увидела Угрюмова.

– Не усыпят, даже не надейся. Ты, Павел Викторович, людей не знаешь, как мне давеча хвастал. С поведением подонков знаком, это да… И своему клону ты, конечно, горло перегрыз бы. И он тебе тоже. Потому что человечек ты злобный, мерзкий, не любишь никого. Даже себя не любишь. А я, хоть некоторые меня бездушной стервой считают, люблю людей. И себя люблю. Другая Настя – она ведь мне ближе сестры. Если я с ней не договорюсь и ненавидеть ее буду – кто с кем договорится, кто кого полюбит? Она меня с полуслова поняла. Потому что она – это я, а я – это она… И вашу банду мы давили и будем давить…

– Она, может, и будет. Ты – нет. Производство клонов, особенно с применением психоматриц, запрещено!

– И за это ты сядешь, Угрюмов, – кивнула Настя. – Пусть за это, а не за наркотики – и то ладно. А насчет моего усыпления… Такая мысль могла родиться только в твоем больном мозгу. Я – осознающая себя личность. Согласно токийской конвенции этого достаточно, чтобы я обладала всеми правами, присущими человеку. Думаю, и с Настей мы за наследство не подеремся. Хорошо, что я пока не замужем, и детей нет. А работа мне найдется. Таких как ты, к сожалению, пока хватает…

Лучший подарок

Когда Веста Сиверская шла по улице, мужчины оборачивались ей вслед. Каждый, кто мог поговорить с ней хотя бы пять минут, понимал, что эта симпатичная девушка еще и умна. Одна беда – Веста была о себе очень высокого мнения. Ко всему прочему сказывалось воспитание любящих родителей, которые хотели, чтобы дочь их была единственной и неповторимой. Они заставляли ее ходить и в музыкальную студию, и в балетную школу, а счет кружкам девочка потеряла на третьем десятке. Даже имя Веста недвусмысленно указывало на надежды родителей относительно будущего своей неповторимой, непохожей ни на кого дочери.

Впрочем, хотя Веста и была эгоисткой, общаться с ней, ничего от нее не требуя, иногда бывало очень даже приятно. Пунктуальная, обязательная, вежливая Веста была прекрасным работником, но, к сожалению, не очень хорошим товарищем – и для женщин, и для мужчин.

Понятно, что подруг у Весты было мало, и все не слишком близкие. Какой женщине захочется терпеть рядом с собой другую, которая во всем тебя превосходит? Кому понравится, что мужчины сначала открывают рот, во все глаза глядя на твою спутницу, а уж потом обращают внимание на тебя и бормочут что-то невразумительное? Неудивительно, что Весте зачастую приходилось довольствоваться короткой беседой с одноклассницами и однокурсницами, спешившими быстрее убежать, дабы никто из их друзей не увидел их в обществе опасной соперницы и не попросил познакомить. Но Сиверскую это не слишком смущало. Недостаток женской дружбы с лихвой возмещал переизбыток мужского внимания.

За Вестой ухаживали многие. И зеленые юнцы, и солидные мужчины. Но Сиверская вела себя с ними непреклонно и строго. Собственно, у нее даже был парень. Звали его Иван. Имя, к огорчению Весты, не самое редкое, но все-таки не такое затасканное, как многочисленные Саши, Сережи и Андреи. Хоть что-то оригинальное, хотя бы намек на старину, в этом имени было. Фамилия у Ивана была простенькой – Дмитриев. Веста чаще всего называла его именно по фамилии.

Естественно, сама Веста никогда не признавала каких-то прав Ивана на нее. Она с ним просто дружила. Может быть, чуть больше, чем с другими. И постоянно напоминала ему об этом. Иван был юношей начитанным, с ним иногда бывало интересно. Но Веста не уставала повторять, что друга жизни она себе еще выбирает. Поэтому, если Иван заикался о каких-то более серьезных отношениях, Веста строго смотрела на него и сообщала:

– Ты мне друг, а не жених.

Поделать с этим ничего было нельзя. Просто дружить с Вестой Дмитриеву было тяжело, расстаться с ней – выше его сил.

В жаркий августовский день Иван отмечал свой день рождения. Веста могла, конечно, ограничиться букетом роз и устными пожеланиями счастья. Но она все-таки не была совсем бессердечной девушкой, и решила по поводу праздника друга сделать себе прическу – в подарок Ивану, конечно. Ведь не исключено, что они пойдут в какой-нибудь ночной клуб, а там надо выглядеть на все сто.

Проснувшись в девять утра, Веста не спеша умылась, наложила на лицо легкий макияж и вышла на улицу. Если уж собралась укладывать волосы, то делать это нужно пораньше, пока не слишком жарко. Прохожих на улице было мало, и Веста шла по самому центру аллейки, в тени густых каштанов, не очень торопясь. Спешить ей было некуда.

– Что ты тянешься, корова длиннобудылая? – услышала она раздраженный голос. До этого позади раздавалось громыхание тачки, но на этот звук она внимания не обращала.

Сначала Веста даже не подумала, что обращаются к ней. Тем более, шла она в мини-юбке, открывающей напоказ ее безупречные ножки, созерцание которых всегда делало мужчин гораздо глупее, чем они были обычно. Но кроме Весты никого на аллейке не было, поэтому девушка обернулась.

– Что вытаращилась? – рассерженно спросил ее не старый еще мужчина, толкавший впереди себя пустую тачку. – Ты бы еще посреди дороги разлеглась, кобылица тощая.

«Хам», – подумала про себя Веста, но вслух ничего не сказала, просто посторонилась и смерила его сердитым взглядом. Что толку спорить с грубияном? На этот раз взгляд ее серых глаз дал осечку. Мужчина не только не извинился, но продолжал смотреть на нее очень сердито. – «Может быть, он голубой? Пожалуй, что и так»…

Настроение слегка испортилось, но Веста не была настолько впечатлительна, чтобы огорчаться по пустякам, и через пять минут о происшествии почти забыла. Вернее, забыла бы, если бы не бомж.

Когда она проходила мимо мусорных баков, в которых рылся неопрятный бомж неопределенного возраста, бродяга оторвался от содержимого ящиков и в упор уставился на девушку. Впрочем, Весту это не удивило – мужчины часто не могли оторвать от нее глаз. А бомж – тоже мужчина, хоть и опустившийся. Только смотрел на нее он как-то странно. А потом вдруг вслух, громко, сказал:

– Это ж надо, какая уродина носатая! Еще и мини-юбку нацепила!

После этой тирады бомж икнул, повернулся к ящикам и принялся копаться в них с каким-то нечеловеческим ожесточением.

Веста была шокирована. Ждать хороших манер от бомжа – дело последнее. К тому же, не исключено, что он вообще сумасшедший. Но два случая за пять минут – это уже чересчур!

Сразу за помойкой начинался стихийный рынок, на котором всегда можно было встретить достаточно сомнительного народа. На этот раз внимание Весты привлекла ярко разряженная цыганка. Она бродила вдоль рядов, но присматривалась не к товарам, а к покупателям и прохожим. Понятное дело, она была не покупателем, а продавцом – сбывала доверчивым гражданам свои сомнительные предсказания.

Заметив Весту, цыганка сделала охотничью стойку и бросилась к ней. Обычно цыганки ее не трогали – не тот тип, слишком самоуверенная и умная, у такой трудно что-то выманить. Но эта цыганка решила по-другому.

– Молодая, интересная, дай, погадаю, – скороговоркой предложила она.

– Денег лишних нет, – ответила Веста спокойно, и собиралась уже идти дальше, когда цыганка обиженно покачала головой:

– Зачем деньги? Я тебе бесплатно погадаю. Слушай меня.

Веста, конечно, знала, что просто так ничего не бывает. Скорее всего, цыганка наговорит ей разных ужасов и предложит изменить судьбу. Тогда и придется платить. Но этого девушка делать не собиралась, поэтому решила позабавиться.

– Ну, погадай. Только не по руке.

Давать свою руку не очень чистой цыганке Веста брезговала.

– Ищешь ты свою судьбу, – пристально глядя на девушку, сообщила цыганка. – Только не просто тебе ее найти. Люди тебя некрасивой считают, хотя неправда это. Характер у тебя золотой, а это важнее. Мужа будущего ты можешь осчастливить. Ждет тебя суженый. Знаешь ты его. Может, и не надеешься, что полюбит, а он полюбит. Красота ведь не везде потребна, главное – чтобы душа доброй была…

Большие глаза Весты потихоньку округлялись. Что же это такое? Может быть, она забыла умыться? Или за ночь с лицом произошло что-то ужасное? Но перед выходом из дому она смотрелась в зеркало – лицо, как лицо.

– Почему это вы считаете меня некрасивой? – напрямую спросила у цыганки девушка.

Цыганка широко улыбнулась.

– Что ты, дорогая. Красивая ты, красивая. Некрасивых людей вообще не бывает. Один внешностью красив, другой делами, третий доброй душой. Доброй будь, и для всех ты будешь красива и мила…

Заявление гадалки девушку совсем не успокоило. Напротив, ее начали терзать смутные сомнения. Да правда ли она красива? Может быть, аллергия, нос опух, глаза отекли?

Веста достала из сумочки зеркальце и внимательно осмотрела себя. Все было, как всегда. Никакой аллергии.

– Ну их, этих цыганок, – пробормотала Веста. – Им нужно, чтобы женщина толстая была.

Парикмахерская, в которую обычно ходила Веста, располагалась на первом этаже жилого дома. Предприимчивые хозяева переделали обычную квартиру, прорубили отдельный выход на улицу и открыли салон. Цены здесь были не очень высокие, а мастера работали хорошие.

Перед жилым подъездом дома, рядом с входом в парикмахерскую, стояли две женщины лет за пятьдесят. Они беседовали о чем-то своем.

Когда Веста уже открывала дверь, она вдруг услышала диалог, который заставил ее на мгновение задержаться в дверях:

– Каждый хочет красивым быть. Вот девчонка – страшненькая, невзрачная, а сделает прическу – и все у нее на душе веселей.

– Да, Лида, это точно, – ответила другая женщина. – Она, по-моему, часто сюда ходит. Одна все. Парня нет, конечно. Других на «мерседесах» привозят, а такая дурнушка кому нужна?

Говорили женщины тихо, между собой. Думали, наверное, что девушка их не услышит, но ветер подул как раз в ее сторону, и она прекрасно различила слова.

В парикмахерскую девушка зашла бледная, как полотно, и упала на стул. Может быть, и правда все ей лгали? Родители внушали, что она единственная и неповторимая, а на самом деле она – дурнушка? Но почему тогда мужчины за ней бегали? Поиздеваться, – тут же пришел ответ. Сами, наверное, хохотали тайком…

Частная парикмахерская была маленькой, здесь работали только два мастера – мужской и женский. Рядом с Вестой сидел и сопел в ожидании своей очереди тихий очкарик – не иначе, студент-филолог. На таких она обычно производила неизгладимое впечатление. Правда, очкарики знали, что здесь им ловить нечего и боялись подойти и заговорить. Просто поедали ее взглядом и вздыхали исподтишка. Или это ей только казалось?

– Молодой человек! – со всей прямотой обратилась Веста к очкарику. – Скажите, я вам нравлюсь?

Юноша оторопело посмотрел на свою соседку.

– Это вы мне? – поинтересовался он.

– Вам, вам. Разве здесь еще кто-то есть? Скажите, как вам кажется, я – красива?

– Красота – понятие относительное, – проблеял очкарик. – Допустим, вы можете не нравиться мне, но понравитесь кому-то еще. А то, что вы нравитесь мне, не показатель, что вы понравитесь другим. Дело вкуса.

– Нет, вы напрямую ответьте. Что вы крутите? – начала раздражаться Веста.

– А вы не обидитесь? – застенчиво спросил юноша.

– Нет, не обижусь.

– Вообще говоря, нет. Вы не принадлежите к моему типу женщин.

– Что же во мне не так? – внутренне закипая, спросила Веста.

– Резкие черты лица. Большой нос. Широко расставленные глаза. Но не обижайтесь – это мой взгляд на вашу внешность. Многим она покажется очень пикантной.

От такого хамства Веста оторопела. Из состояния ступора ее вывел голос Жанны, парикмахера:

– Весточка, проходи скорее! Что будем сегодня делать: стрижку, укладку?

Девушка села перед зеркалом, еще раз оценивающе осмотрела такое родное, и как ей казалось, симпатичное лицо, и попросила:

– Укладку. Обычную.

Парикмахер достала инструменты и начала возиться с ее волосами.

– Скажи, Жанна, а я красивая? – спросила Веста минут через пять.

Жанна рассмеялась.

– С чего такие вопросы? Влюбилась, что ли? Для меня все мои клиентки – королевы красоты… Ты многим нравишься.

И тут же перевела разговор на другую тему. Ответ Жанны Весту совершенно не удовлетворил.

После парикмахерской Веста сразу же вернулась домой, хотя собиралась погулять, и даже всплакнула часок. Что же это такое? Неужели все на самом деле так мрачно?

Хорошо было бы, если бы Иван заехал за ней, чтобы отвезти на свой день рождения. Но она, чтобы позлить его, объявила, что явится сама. Теперь придется опять ехать через весь город одной. Да и у Ивана соберутся люди и наверняка будут над ней втихомолку смеяться… Может быть, вообще не ходить?

В четыре часа вечера Веста собралась с духом и вышла из дому. Шла она уже не как королева, а все время поглядывала по сторонам: как смотрят на нее люди. Смотрели по-разному. Кто-то с интересом, кто-то безразлично.

На бульваре к ней вдруг подлетела разбитная полная девчонка в длинной, но прозрачной юбке.

– Вот что, вали отсюда, – не лишенным приятности, но настойчивым голосом сообщила она.

– Не поняла, – вскинула брови Веста. – В чем дело?

– Тут мы работаем. Ты нам клиентуру не разгоняй, пугало.

Только сейчас Веста поняла, что подошедшая к ней девушка – проститутка.

– С чего вы взяли, что я здесь собираюсь работать? – вспыхнула она.

– Да ладно, я дешевых шлюшек вижу с первого взгляда, – заявила девушка. – Опыт большой. Хотя зря ты в это дело ввязалась. На таких, как ты, клиент не падок. Только извращенцы клюют, а с ними лучше дел не иметь…

В глазах Весты появились слезы. Может быть, ей и правда уделяли внимание только больные люди? Да и у нее самой извращенный вкус?

Заплаканная, нервная, Веста позвонила в дверь Дмитриева.

– Пусть только кто-то здесь попробует меня задеть, – подумала она. – Пожалеет.

Дверь открыл Иван.

– Что случилась, милая? – спросил он встревожено.

– Все нормально, – ответила Веста. – У тебя гостей много?

– Только ты и я. Не стал больше никого звать. Хотел побыть с тобой наедине. Это для меня лучший подарок. Но, если хочешь, можем куда-то пойти, – без особого энтузиазма предложил Иван.

– Скажи, Ваня, ты вот много раз говорил, что я тебе нравлюсь, даже замуж предлагал. Я, правда, красивая?

– Ты – лучше всех, – ответил Иван. – Самая красивая, самая умная. Самая желанная.

Веста поднялась на цыпочки и поцеловала Ивана.

– Спасибо тебе. Не пойдем никуда, посидим здесь.

В комнате Иван сжал кулаки и, отвернувшись, улыбнулся.

Лучшего подарка на свой день рождения он пожелать не мог. И обошелся этот подарок совсем недорого. По бутылке водки бомжу и садоводу с тачкой, сто рублей цыганке, коробку конфет хозяюшкам рядом с парикмахерской. Миша и Жанна согласились помочь просто так, хотя Жанна сразу предупредила, что врать не будет. И, наконец, двести рублей – девочке с Газетного. Хорошенькая девочка, умная и понятливая. Жаль, что таким делом занимается.

Главное, он все совершенно верно рассчитал. Случайные, казалось бы, люди, в совершенно случайных местах. Но маршрут Весты был известен ему прекрасно, время, когда она ходила в парикмахерскую – тоже. Вычислить маршрут девушки не составило труда. Осталось только запастись ее фотографиями и проделать подготовительную работу, подготовив нужных людей.

– Какой я все-таки негодяй, – думал Иван, целуя Весту. – Я скажу ей. Чуть позже. А может быть, и не скажу.

Точноплюй

По стылой декабрьской улице Василий Степанович Смушкин шел не спеша. Домой не хотелось. Напротив, Василий Степанович остался бы в мастерской шиномонтажа, где он работал помощником мастера, чтобы скалымить лишний рубль. Но дома ждала жена, стояла на страже теща – так что и тот рубль, что лежал в кармане, по большому счету, некуда было тратить.

Три дня назад Смушкин завязал, и выпить хотелось страшно. Но Василий Степанович боялся последствий.

На углу парка Горького переминался с ноги на ногу барыга, которого Смушкину неделю назад показывали друзья. У барыги можно было купить, что угодно – от «косяка» до пистолета. Кажется, звали его Толик, но он откликался на любое имя. Яркие зеленые очки, кичевая марлевая повязка, украшенная золотыми звездами, нарочито простая вязаная шапочка… Толик ждал клиентов. И с надеждой поглядел на одиноко бредущего Василия Степановича. Смушкин не удержался и развел руками.

– Да ты чего, мужик! – тут же среагировал барыга. – Денег нет? Или думаешь, не хватит? Новый подвоз, новые цены! Ниже низкого! Забалдеешь, как надо! Даю в долг – если хоть что-то проплатишь…

– В завязке я, – неуверенно заявил Смушкин.

– Так ты по алкогольной линии?

– Ну не по кислотке же, – хмыкнул Василий Степанович. – Посмотри на меня – сорок три стукнуло.

– Да под повязкой хрен разберешь, – фыркнул Толик. – Раньше хоть по лысине можно было ориентироваться, хотя тоже проколы случались. А сейчас зима…

– И денег мало, – пожаловался Смушкин.

– Слушай, мужик, предлагаю супер-пупер-препарат! – заявил Толик. – На фиг тебе спирт? Новое средство! Патентованное! Втыркивает каждые сутки. На десять часов. Главное, принять вовремя. Работаешь нормально, а дома балдеешь. Стоит всего-навсего двадцать рублей!

– Да ты чего? – испугался Смушкин. – Я не наркоман. И двадцать рублей я за месяц получаю. Нет таких денег!

– А, убежденный пролетарий, – вздохнул барыга. – Ну, есть препарат попроще. Пятьдесят копеек, плющит постоянно, с каждым днем все сильнее. Через пару недель неплохо бы антидот принять – а то соображать перестанешь. Но, если, скажем, проблем с Комиссией не было, то в больничке антидот бесплатно введут. Экономия.

– Я водочку пью, «Столичную». Настойку боярышника, из аптеки, если ничего другого нет, – сообщил Василий. – Пиво, бывает… Меня твои плющилки и втыкивалки не интересуют.

– Машину водишь? – спросил Толик.

– Я машины подковываю. Зачем мне их водить?

– Тогда предлагаю последнюю разработку. «Алкос-К-2». Перерабатывает углеводы и жиры в спиртосодержащие растворы. Минусы: надо много воды пить, изо рта попахивает ацетоном и спиртом, и жрать постоянно хочется. Плюсы: цена один рубль, препарат практически безвреден, антидот стоит два рубля. Платишь рубль и балдеешь хоть неделю, хоть месяц. Стойкий эффект алкогольного опьянения. Хотя, какой уж эффект? Ты и будешь пьяным. Постоянно. Как после ста грамм без закуски.

– Правда, что ли? – не поверил Смушкин, представляя, как жена и теща кормят его пирожками, а он переводит их в высококачественный и столь приятный для организма продукт.

– А то? Литровая бутылка водки – трешник, а тут – самогонный аппарат, и всего за рубль. Окупится через пять минут. Ну а начнет ломать и денег не будет – обратишься в Комиссию, там за такие мелочи даже на учет не ставят. И антидот бесплатно. Патентованный.

– Давай, – предложил Смушкин, протягивая барыге мятый рубль.

Толик отшатнулся от шинмонтажника, как от чумного.

– Ты чего, дядя? Рубль положи вот сюда, на плиту рядом с колонной. А колесико возьмешь у третьей колонны, в кустике. Желтый такой пакетик.

– Ну, сложно у вас, – смутился Василий Степанович.

– Так было б просто – я бы здесь не стоял.

– Чего, другие бы нашлись?

– Повязали бы, – фыркнул Толик.

Придавив рубль камешком, Смушкин отправился к третьей колонне ограды, выудил из кустов желтый пакетик и обнаружил в нем симпатичную розовую таблетку, которую тут же и проглотил, приподняв на секунду повязку – чтобы, в случае обмана, тут же предъявить Толику претензии. Василию Степановичу сразу стало хорошо. Очень хорошо. Только во рту и правда появился странный привкус. Будто бы Смушкин долго дышал ацетоном.

* * *

Дмитрий Солодовников наблюдал за операцией по продаже законсервированной бактериальной культуры неизвестному гражданину с крыши соседнего дома. Пожалуй, впервые цель была достойной – не какой-нибудь юный искатель приключений, а замаскированный под обычного работягу мужик с хитрым взглядом и трясущимися руками. К сожалению, о чем разговаривали продавец и покупатель, Дмитрий узнать не мог – даже Комиссии по контролю за нанотехнологиями получить разрешение на прослушку частных лиц не удалось бы. Но ясно было – мужику после длительного торга впарили что-то новое, из неиспользовавшейся прежде закладки. Эксклюзив. Да и потребитель был в высшей степени странный.

– Захват, – скомандовал Дмитрий сержанту из группы прикрытия. – Держи его, Кацалапенко!

– Он пока не уходит, – отозвался сержант. – Закинулся прямо на месте.

Солодовников крякнул от досады. В чистом виде таблетку уже не получить. Ну да ничего – зато будет доказан факт потребления препарата нанотеха.

– Тогда жди, – приказал он сержанту.

Быстро спустившись с крыши, Дмитрий почти бегом устремился к покупателю. Впрочем, спешить было некуда. Нарушитель закона сидел у декоративной колонны в легкой прострации, а сержант Кацалапенко торчал рядом, изображая дворника, убирающего парк.

Достав портативный сканер, Солодовников направил его на подозреваемого, мельком взглянул на экран и заявил:

– Гражданин Смушкин Василий Степанович, вы задержаны представителем Комиссии по контролю за нанотехом. Потрудитесь сохранять спокойствие, если не хотите, чтобы вас обездвижили до приезда патрульной машины.

Смушкин обалдело посмотрел на офицера Комиссии, выросшего словно прямо из асфальта.

– А… Эта… Чего я плохого сделал? – заплетающимся языком поинтересовался Василий Степанович.

– Вы подозреваетесь в употреблении запрещенных нанотехнологических продуктов, – сказал Дмитрий. – В общественном месте. Без лицензии.

Смушкин оглянулся по сторонам.

– Не, ну чего… Я только выпить-то и хотел, – тупо глядя на Солодовникова, заявил он. – Вы бы барыг лучше арестовывали. Толика этого… Он, что ли, наводку вам дал?

– Против него нет доказательств, – заявил Солодовников, хотя мог бы и не вступать в дискуссию.

– А против меня – есть?

Офицер Комиссии принюхался к дыханию задержанного, уловил в нем ацетоново-спиртовые нотки, и, как специалист, безошибочно узнал «букет» «Алкоса-К-2».

– Есть, – вздохнул Дмитрий. – Теперь есть… Надо же – несколько недель работы насмарку. И как мне в голову пришло, что это безобидный алкаш может кому-то серьезно угрожать?

– Я, эта, попросил бы вас, – подал голос Смушкин. – Я не алкаш…

Офицер Комиссии в глазах Василия Степановича начал двоиться.

* * *

В помещении Комиссии Смушкина усадили за широкий стол в постоянно дезинфицируемой ультрафиолетовым излучением комнате для допросов, и начали увещевать. Василий Степанович слушал экспертов Комиссии невнимательно, размышляя, дадут ли ему еще немного побалдеть, или введут антидот прямо сейчас. Повязку он по просьбе работников Комиссии снял – чтобы, при необходимости, они могли использовать полиграф. Здесь, в стерильной комнате, это было безопасно, но без повязки Василий Степанович все равно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я не алкаш, – заявил Смушкин с надрывом в голосе после пятнадцати минут допроса. – У меня жизнь тяжелая…

– И поэтому вы решили прибегнуть к помощи запрещенных препаратов нанотехнологий, в частности, к препарату «Алкос-К-2»? – спросил понятливый Солодовников.

– Я просто отдохнуть хотел, – дыша ацетоновым перегаром, объявил Смушкин. – А вы, негодяи, людей на улице забираете… Что вам, жалко, что я для себя водочки немного сделаю? У себя в желудке? Мой желудок – это моя частная собственность… Монополию государства на спирт я нарушил? Вам с рабочего человека денег нужно побольше слупить… Штрафы, водка дорогая… Только боярышником из аптеки и спасаешься…

– Мы заботимся об общем благе. В первую очередь – о вашем здоровье, – заявил Дмитрий.

– Ага, – пустив слюну из уголка рта, кивнул Василий Степанович. – Сам-то небось на кислотке сидишь… Молодой еще.

– Что вы глупости несете? – возмутился Солодовников.

– Не глупости. На кислотке. Молодежь вся наркоманы, – уверенно заявил Василий Степанович. – Даже в Комиссии.

От негодования, необходимости тратить столько времени на этого алкоголика, Дмитрий сильно разволновался, очки его запотели, и он снял их, чтобы протереть. Смушкин же тем временем хихикнул и плюнул в офицера Комиссии, ухитрившись попасть точно в глаз.

Солодовников дико закричал. Эксперт Комиссии, Леночка Гусева, упала в обморок. Другой эксперт, Надир Хожахметов, выстрелил в Смушкина из парализатора, и только после этого бросился к Солодовникову.

Впрочем, глаз промывать было поздно. Чем можно было помочь Дмитрию – так это инъекцией успокоительного. Он опустился на пол и стонал от горя.

– Сатрапы, – бормотал Смушкин, хотя челюсти сводила судорога. – Уже и пошутить нельзя.

– Какие шутки, мерзавец ты этакий? – возмутился Хожахметов. – Человеку теперь лечиться придется несколько дней. Разве можно такие выходки допускать, а? Сам-то и очки, и повязку носишь! Не совсем некультурный… Пьяный только. Как свинья!

Но Василий Петрович не обиделся даже на свинью. С трудом повернув голову к стене, он заснул, полностью удовлетворенный.

* * *

«Разбор полетов» в кабинете директора городского отделения комиссии, полковника Зорькина, проходил тяжело.

– Офицер Солодовников, почему вы пренебрегли правилами безопасности? – строго спросил Зорькин, едва Дмитрий переступил порог его кабинета.

– Так это… – заплетающимся языком ответил Солодовников. – Далеко до него было… Метра четыре минимум. Вы извините, Павел Иванович… Я тоже окосел слегка…

– Вижу, – мрачно ответил Зорькин. – Как наши алкаши еще не догадались – купить одну таблетку Алкоса на всех, и целоваться взасос…

– Что вы, – вздрогнул Солодовников. – Еще сколько заразы можно подхватить…

– В общем, вы сняли защитные очки. И «клиент» плюнул вам точно в глаз.

– Да, – ответил Дмитрий. – Контакт свежей слюны со слизистой обеспечивает передачу нанокультур в девяноста процентах случаев…

Полковник поморщился.

– Не надо объяснять элементарных вещей, Солодовников! Я знаю, как заражаются нановирусами. И, в отличие от вас, не снимаю очки и повязку даже дома. Хотя живу один. Я всегда настороже!

– А я преступно расслабился, – грустно сказал Дмитрий.

Дверь в кабинет открылась, и на пороге возник непривычно бледный Хожахметов с шуршащей распечаткой.

– Ну, что? – в один голос спросили Зорькин и Солодовников.

Эксперт на мгновение замялся.

– Ничего хорошего… То есть с научной и служебной точки зрения Дмитрий нам весьма помог… А вот самому ему придется несладко…

– То есть? – дрожащим голосом, преодолевая опьянение, спросил молодой человек.

– В крови офицера Солодовникова обнаружено семь нановирусов.

У Дмитрия отнялся язык.

– «Алкос-К-2», конечно. «Афро-14». КСТ-96. И четыре новых, неклассифицированных. Соответственно, мы пополнили общую картотеку и присвоили им номера нашей лаборатории. РН-11, РН-12, РН-13 и РН-14.

– Вот так-так, – вздохнул Зорькин.

– И, что самое главное, в крови гражданина Смушкина обнаружено только три нановируса: «Алкос-К-2», РН-11 и РН-13, – продолжил Хожахметов, потупившись.

– Стало быть, остальные сам где-то подхватил, – констатировал полковник. – Уволил бы я тебя, Солодовников. Но уж больно ты показатели отделу улучшил… Четыре новых вируса… Это ж премии всем сотрудникам. Думай теперь, где ты их подцепил?

– Вам бы только премии, Павел Иванович, – обиделся Дмитрий. – А со мной что теперь будет?

– Вылечат, – пожал плечами Зорькин. И потянулся к сенсору интеркома – не иначе, вызвать охрану.

А Дмитрий вдруг заметил щель между защитными очками и влажным лбом полковника. И тотчас, не задумываясь, плюнул Зорькину в глаз.

* * *

Воспользовавшись суматохой и тем, что ему не успели аннулировать пропуск, Солодовников сбежал из здания Комиссии. Вести машину было тяжело. Руль то и дело грозил вырваться из рук. Спасал только «автопилот», уверенно прицепившийся к линии разметки на трассе. Дмитрий гнал электромобиль не домой, а на дачу к своей девушке. Его переполняла ярость.

Ольга встретила Дмитрия на пороге. Лицо закрывала кокетливая, вытянутая повязка с вышивкой. Глаза поблескивали за стеклами прозрачных очков. Под повязкой на щеках так соблазнительно играли ямочки… Солодовников их не видел, но знал, что они есть…

– Что случилось, Дима? – тревожно спросила девушка.

– Кровь…

– Что?

– Тебе надо сдать кровь, – сквозь зубы процедил Дмитрий.

– Зачем?

– Затем, что у меня в крови обнаружили семь нановирусов. Как по-твоему, откуда я мог ими заразиться?

Лицо девушки вытянулось.

– У тебя опасная работа…

– Да, это так. Но я хочу, чтобы ты сдала кровь. Сейчас. Мне. Как офицеру Комиссии.

– Ты что, Дима? – испугалась Ольга.

– Руку! – приказал Солодовников.

– Может быть, зайдем в дом?

– Нет! Здесь! Руку!

Девушка послушно протянула руку. Прямо на пороге Дмитрий осуществил забор крови в портативный анализатор. Спустя минуту на дисплее загорелись буквы и цифры: «Афро-14». КСТ-96, РН-11, РН-12, РН-14.

Дмитрий сорвал со рта марлевую повязку, снял запотевшие очки.

– Я заразился от тебя, – заявил он тусклым голосом.

– Почему ты так решил?

– Помнишь тот вечер, когда мы целовались? Накануне я проверился, как и положено на нашей службе. Нановирусов в крови не было. Сейчас у нас с тобой одинаковый набор. Кроме тех, что я подхватил сегодня от одного пьянчуги. Выходит, ты живешь с этими вирусами давно.

– Я не знаю, как такое могло получиться! – едва не заплакала Ольга. – Я проверялась! Я не знаю… Не надо было нам целоваться…

– Да уж… Удовольствия мало, а риск огромен, – кивнул Дмитрий. – Хорошо, что у нас хватило ума не зайти дальше…

– Куда дальше? – переспросила девушка.

– Куда? – хмыкнул Дмитрий. – А ты не знаешь, хоть и сама надоумила меня заняться такими глупостями… Неважно…

– И все-таки?

– Ну, понимаешь, есть еще разные извращения… – покраснев, ответил Дмитрий. – Секс может быть не только виртуальным.

– Правда? – изумилась Ольга. – Но это ведь страшно опасно! Хуже, чем поцелуи.

– Поэтому им никто и не занимается. Существуют имитаторы для души и репродуктивные центры для размножения. Впрочем, это сейчас неважно. Как офицер комиссии, я требую у тебя ответа: я не первый, с кем ты целовалась?

– Ты ревнуешь?

– Я говорю с тобой как представитель закона!

– Нет, – тихо ответила девушка.

– С кем?

– Ты неправильно понял… Я не целовалась больше ни с кем. Но мой бывший друг, Макс… Он уговаривал меня… И пару раз готовил для меня кофе. После этого мне его особенно хотелось. Теперь я подозреваю – он подсыпал туда какую-то дрянь.

– «Афро-14», – кивнул Дмитрий. – Адрес этого Макса! Быстро!

– Ты его арестуешь?

– Я его убью, если понадобится!

* * *

К дому Макса Солодовников подъехал спустя двадцать минут.

– Открывай, именем закона! – закричал он еще из автомобиля, завидев в окне какое-то движение.

Макс, в одних трусах и повязке на лице, выбежал на улицу.

– Что случилось?

– Что ты подсовывал Ольге, мерзавец? – схватил его за плечи Дмитрий. – Отвечай, или я посажу тебя лет на пять!

– «Афро-14», – проскулил Макс. – Я купил у одной женщины… Она занимается такими вещами… Он почти безвредный… Я сдам продавщицу!

Солодовников ударил молодого человека в челюсть.

– Негодяй! То-то я смотрю, что мне стало трудно проходить мимо женщин! Так и хочется пригласить каждую в виртуальный зал, или обменяться электронными адресами… Хотя среди них попадаются на редкость страшные…

– Это еще что, – потирая челюсть, вздохнул Макс. – Меня и на мужиков ведет…

– Ты меня не зли, – прошипел Солодовников. – Что можно купить у твоей знакомой?

– Да все, что хочешь, – расплылся в глупой улыбке Макс. Похоже, он и сейчас был «под кайфом». – Я кое-что даже пробовал. Она поставляет комплексы с антидотами, так что товар безопасный… Есть, например, амфетаминовые таблеточки «Плющ» – отличная вещь. Есть барбитуратная система «Ленивец» – для любителей замедлиться и успокоиться… Психоделик «Баскервиль». Я сам не пробовал, но говорят, его так назвали по приходу первого потребителя, который через десять минут после того, как закинулся, принял новорожденного щенка мопса за собаку Баскервилей.

– Позвонишь ей? При мне? Дашь рекомендацию?

– Отчего бы и нет? – спросил Макс. – Записку напишу. Ты на меня зла не держи, парень… Я просто забыл дать Ольге антидот. Но ведь она и с тобой была ласковее!

– Была, – скрипнул зубами Дмитрий.

Спустя две минуты Макс нацарапал на маленьком листе бумаги несколько знаков.

– Все будет в ажуре, – сообщил он. – Маша всегда рада новым клиентам.

– Смотри у меня, – пригрозил Солодовников. И, не удержавшись, плюнул в Макса. Причем, к своему удивлению, опять попал точно в глаз.

* * *

Поставщица нанотехнического зелья жила на другом конце города. Солодовников гнал электромобиль, утирал пот со лба, клевал носом, едва не засыпал за рулем. Страшно хотелось есть, мучила жажда. Но и с пересохшим ртом Дмитрий мечтал в кого-нибудь плюнуть.

«Не иначе, один из РН-ов вырабатывает психоделик или амфетамин, – отстранено рассуждал Солодовников. – Иначе с чего так хочется плеваться? А подмешивают новые вирусы в обычные таблетки. Смушкин получил его как добавку к «Алкосу»… Я – от Смушкина… Хотя, может быть, и от Ольги. Но нет – тогда я плевался бы уже давно».

Вот и нужная многоэтажка. На слабых ногах Дмитрий вышел из машины, купил в киоске двухлитровую бутыль минеральной воды. И выпил все два литра, пока поднимался без лифта на третий этаж – в квартиру той самой Маши.

Дверь открылась сразу же, как только Дмитрий надавил на сенсор звонка. На пороге стояла милая женщина лет тридцати – без защитных очков и без маски. Солодовников едва не сделал ей замечание, но вовремя сдержался.

– Привет! – выдавил он. – Ты того, продашь кислотки?

Маша звонко расхохоталась.

– Да вас и так плющит, офицер! Давайте я лучше введу вам антидот от «Алкоса». Почему вы не сделали этого сразу?

– Не до того было, – выдохнул Дмитрий.

Потом сообразил, что женщина только что назвала его офицером, и вскинулся:

– Откуда вы знаете, что я из Комиссии?

– Не только у вас есть сканеры, господин Солодовников.

– Но фамилию мою вы никак не могли прочесть! Она закодирована! – запаниковал Дмитрий.

– Надо иметь хорошую технику, – заявила Маша. – Проблема – только в технике. У вас есть ко мне какие-то вопросы?

– Вопросы? Сложно сказать, – вздохнул Дмитрий. – Теперь, когда вы знаете, кто я такой…

– Все запрещенные препараты, хранившиеся в квартире, уже смываются в канализацию, – подтвердила Маша. – Но стоит ли беспокоиться по этому поводу? Вам просто не повезло… Возьмете антидот?

– Буду премного благодарен, – прохрипел Солодовников.

– Выпейте, – женщина протянула ему серую капсулу. – Он и от «Афро-14» поможет.

– Об этом-то вы откуда знаете? Макс позвонил?

– Ну, что вы… Мужчину, находящегося под воздействием такого снадобья, легко распознать. Взгляд, знаете ли… Пейте, не бойтесь.

Дмитрий проглотил капсулу. Стало немного легче, но опьянение не прошло.

– А что вы хотели? – ответила на незаданный вопрос Маша. – Колония нановирусов погибла, но выработанный ею спирт никуда не делся. Протрезвеете часов через восемь.

– РН-ы, которыми я заразился… Как они действуют на человека? – спросил Солодовников. – Скажите, снимите тяжесть с души. Я не буду вас преследовать, забуду дорогу в вашу квартиру.

– РН-ы? – переспросила женщина. – А, вы ввели новую классификацию… Один из них, скажем так, является катализатором… Другой обостряет зрение, улучшает реакцию и координацию… Относительно двух других мне ничего не известно. Я и сама опасаюсь их действия. Но разве можно от кого-то защититься в этом мире?

– Почему же нельзя? – спросил Солодовников.

– Ну, взять хотя бы вас… У вас в крови, помимо семи нелицензированных нановирусов, семнадцать тех, что в обязательном порядке внедряются человеку правительством. Препараты, которые отвечают за законопослушание и трудолюбие, отвращение к физическому контакту между людьми и прямо-таки обязательную потребность носить марлевую повязку… Да и прочей гадости хватает…

– Но… Так надо, – выдохнул Дмитрий.

– И за ощущение «так надо» отвечают целых два вируса, – ответила Маша. – Я, по крайней мере, честна с собой. Да, я занимаюсь противозаконной деятельностью и получаю за это деньги. А ваша Комиссия – жульничество чистой воды. Внедряя одни вирусы, вы запрещаете другие. Делаете невозможной свободную конкуренцию.

– У вас есть антидоты от неизвестных вирусов? – затаив дыхание, спросил Солодовников.

– Нет, – заявила Маша.

Дмитрий взревел, как раненый зверь, и плюнул женщине в глаз. Та ответила таким же точным и мощным плевком.

– Квиты, – объявила она.

– Извините, – потупился Дмитрий. – Нашло что-то… Не могу себя контролировать.

Маша усмехнулась, вытирая с лица слюну.

– Один из вирусов назван разработчиками «Точноплюй». Тот самый, улучшающий реакцию и координацию. Он еще побуждает одного человека плевать в другого, и позволяет делать это очень точно. Причем плеваться хочется, если только в крови имеется другой вирус – не знаю уж, как он обозначен в вашей классификации. Иначе «Точноплюй» никак себя не проявляет. Могу вас поздравить: эпидемия разрастается! Уж если ваш полковник заплевывает граждан, и об этом передают по телевидению – дело труба. А чем закончится эпидемия, как проявят себя два других вируса – я не имею ни малейшего понятия.

– И вам не страшно? – с тоской спросил Солодовников.

– Мне страшно уже очень давно, – ответила Маша. – С тех самых пор, как нанотехнологии взяло на вооружение правительство. И появилась ваша Комиссия.

– Но чем может закончиться эпидемия?

– Чем угодно… Вы и сами прекрасно это знаете.

– Только бы… Сохранить… Наш уклад жизни… – борясь с опьянением, выдохнул Дмитрий. – Только бы… Не скатиться… В дикость…

– Да, разрушение всех лицензированных нановирусов в крови действительно перевернуло бы общество, – усмехнулась Маша. – Не думаю, что какой-то из обнаруженных вами РН-ов способен на такое. Но когда-нибудь вирус против вирусов будет изобретен. Как же я жду этого момента!

– Безумная, – тихо прошептал Солодовников.

Потом умиротворенно опустился на коврик возле двери и моментально уснул. Ему снились улицы, полные людей, ни на одном из которых не было марлевой повязки. Это было так страшно, что Дмитрий громко стонал во сне.

Размазня

Дождь прошел каких-то полчаса назад. На асфальте под ярким солнцем сверкали маленькие веселые лужицы. Воздух пах скошенной травой и совсем немного – спиртом, не полностью сгоревшим в плохо отрегулированных двигателях старых автомобилей. Алиса Волкова, только что вырвавшаяся из душного здания суда, не могла надышаться. Красный кабриолет шел ровно, не замечая шероховатостей асфальта, послушно отзываясь на каждый легкий поворот руля.

Сзади послышался рев, и на третьей полосе рядом с машиной Волковой показался шумный серый джип – грязноватый и потрепанный. Тонированные стекла были опущены до упора, и девушка заметила, что джип японский, с правым рулем. С водительского места Алисе подмигнул парень с модной трехдневной щетиной. Осклабился его дружок. Тот, что со щетиной – наверняка жиголо, увивающийся не за одной богатой пожилой дамой. Его дружок – просто разгильдяй, искатель приключений.

Девушка тряхнула пышными рыжими волосами, мельком взглянула на парней и хотела отвернуться, когда краем глаза заметила, что сидящий слева от водителя парень держит в руках пистолет, ствол которого подозрительно удлинен. И не просто держит – передергивает затвор.

Алису бросило в жар. Развлекаются молодые негодяи, пугая водителей, или настроены решительно – от таких типов нужно держаться подальше. Девушка до предела утопила педаль акселератора. Кабриолет рванулся вперед. Алиса едва успела повернуть руль, чтобы не врезаться в юркую маршрутку, вылетела на третью полосу, сразу перешла на четвертую и понеслась по шоссе, обгоняя всех. Затылку было неуютно – джип катился позади, хоть и безнадежно отстал.

«Интересно, все же, это экстравагантный способ знакомиться? – подумала девушка. – Или я кому-то сильно насолила?»

Кабриолет красным пятном рассекал воздух. Стрелка спидометра показывала на отметку сто семьдесят. Не слишком хорошая скорость для езды по городу.

«Уроды должны были отстать. Нужно притормозить и успокоиться», – решила Алиса.

Через пять минут у нее назначена встреча с алюминиевым магнатом Суриковым. Он пригласил Волкову защищать его интересы в суде. Правда, не по производственным или налоговым вопросам, а по бракоразводному процессу. Но тоже неплохо. Гонорар соответствовал статусу магната.

К ресторану «Золотая рыбка» Алиса подкатила ровно в половине шестого. Не раньше и не позже назначенного. Подозрительные парни помогли ей не опоздать…

Суриков отличался пунктуальностью. Он уже сидел за столиком под открытым небом, тупо глядя в лужу, серебрящуюся на ветру. Два телохранителя мрачно смотрели на мир из-за дымчатых стекол бронированного лимузина.

– Вы – на воздухе, охрана – за броней, – улыбнулась Сурикову Алиса. – Не опасаетесь?

– Если такая очаровательная молодая женщина не боится ездить по улице одна, да еще и в открытой машине – что может случиться со мной? – Суриков быстро перешел от созерцательного настроения к игривому. – К тому же, большинству своих партнеров и недругов я все-таки нужен живым… Присаживайтесь, Алиса Игоревна.

Не успела девушка опуститься на пластиковый стул, как бодрый официант прикатил тележку с минеральной водой и хлебом, выложил на стол папки с меню.

– Пообедаете? – спросил Суриков.

– Конечно, – не стала чиниться Алиса. – Для того ведь мы и встретились в ресторане. У меня с утра крошки во рту не было… Мне солянку, лосося и овощной салат. А вы пока рассказывайте о деле.

– Я бы тоже хотел что-нибудь съесть, – мягко заметил алюминиевый магнат.

Девушка рассмеялась.

– Вы имеете на это полное право. Только заказ ведь еще не принесли.

– И в самом деле, время есть… В общих чертах я обрисовал ситуацию еще по телефону: жена мне изменила. Оксана. С молодым человеком по фамилии Федулов. Бандит, не иначе. Морда очень наглая…

– Простите, это какая по счету ваша жена? – перебила магната Алиса.

– Четвертая, – скромно потупясь, ответил Суриков.

– Последняя?

– Нет, у меня пять жен, вообще-то… Леночка, Раиса, Анжела, Оксана и Майя.

– Угу, – кивнула Алиса, приступая к горячей солянке, которую принесли на удивление быстро. – И она хочет свою долю от имущества семьи? Или содержание?

– Содержание. Я не против, давать деньги ей, даже после этой измены. Но совершенно не желаю содержать Федулова.

– Жениться на Оксане он не собирается? – вновь уточнила Алиса.

– Нет, конечно. Он же не идиот. Она, может, на нем и женится. Да только в этом-то случае я все равно обязан платить содержание.

– Да… Поскольку развод вы ей даете, обязаны обеспечить, – отложив ложку, согласилась девушка. – А она имеет право получать от жизни все, что ей требуется. И, будучи старшим супругом, обязана нести заботы по содержанию семьи. Так что, если не удастся ничего придумать, придется содержать Федулова. Придется…

– Могу я на что-то надеяться? – с мольбой взглянул на адвоката Суриков.

Алиса вздохнула, пододвинула к себе тарелку с лососем.

– Надеяться всегда можно… Хотя дело тяжелое. Была бы она первой женой, или второй… Последней, на худой конец. Четвертая жена легко докажет, что вы уделяли ей мало внимания…

– А если будет подтвержден факт измены?

– Ну и что? Измена будет трактоваться как следствие… Это сообразит любой адвокат.

– Потому я и обратился к вам. Вы – одна из лучших…

– Может быть. Постараюсь что-то придумать. Изучить ситуацию. Кстати, ее Федулов… Он настоящий бандит?

– Дилетант, – поморщился Суриков. – А почему вы спрашиваете?

– Так… Произошел один инцидент недавно. В общем, неважно.

Расплатились – каждый за себя. Суриков погрузился в бронированный лимузин. Алиса села в свой кабриолет и поехала в салон красоты. По дороге внимательно смотрела по сторонам, с подозрением заглядывала в открытые окна автомобилей, которые пытались ее обогнать, отрывалась от машин с затемненными стеклами. За каждым темным стеклом мог сидеть парень с пистолетом.

На улицах слонялись толпы праздных людей. Еще бы – работает едва ли каждый пятый. И все равно то и дело случаются кризисы перепроизводства. Так что, если не хочешь работать – не работай. Живи в свое удовольствие, с голоду не умрешь… Но тогда, конечно, и аппетиты поумерь. Одно дело – есть досыта, другое – жить в роскоши.

Парикмахер Маша Белецкая встречала подругу и немаловажную для салона клиентку на пороге.

– Красивая, как всегда, – прокомментировала она появление Алисы.

– Твоими стараниями. Хочу волосы подровнять.

– Сделаем в лучшем виде.

Мимо устроившейся в уютном кресле Алисы с робкой улыбкой прошел муж Маши – Вадим.

– Шляешься? На клиенток заглядываешься? – поинтересовалась Алиса.

– Я состав для масок готовлю, – пробормотал Вадим.

– А, ну хоть какая-то польза от тебя есть…

Маша слушала подругу и посмеивалась.

– Надо тебе второго мужа завести, – решительно заявила Алиса. – Сколько раз тебе говорила? Преуспевающая женщина, живешь с этим разгильдяем. Был бы от него хоть какой толк…

– Вадим не хочет, – пожала плечами Маша.

– Мало ли, чего он хочет? Что за предрассудки? Ты зарабатываешь деньги, ты старший супруг. Ты взяла его замуж, а не он тебя. Доминируют твои желания. Борис мой тоже сначала не хотел, чтобы я Глеба в семью брала. Ну, не то чтобы не хотел, но не был в восторге. А сейчас – даже доволен. Борис вообще хороший муж. Видимся мы с ним редко, обходится он мне очень дешево. Рублей двести в месяц. Он ведь, в отличие от твоего тунеядца, сам работает. Не надрывается, конечно, но для младшего супруга, как понимаешь, и это большая редкость.

– Где ж я такого, как твой Борис, найду? – смутилась Маша.

– Да я тебе его уступлю. Ты ему всегда нравилась. Был Борис Волковым, станет Белецким. Эка невидаль!

Алиса в очередной раз критически всмотрелась в свое отражение в зеркале. Губы чересчур полные, конечно. Слишком чувственные для деловой женщины. Но мужчинам нравится…

– Не знаю… У подруги мужа отнимать… – продолжала смущаться Белецкая.

– Э, ты боишься, что он нас сравнивать начнет. Напрасно, – фыркнула Алиса. – Мы с ним сколько лет жили – никаких чувств уже не осталось. Настоящий мужик – не то что твой мальчик. Работал бы у тебя в парикмахерской. И тебе польза, и ему… Ты должна всегда помнить – условия диктуешь ты. Вот если он на тебе женился – дело другое. Только тогда пусть семью содержит!

– Я подумаю, – опустила глаза Маша.

– А в меня сегодня стрелять хотели, – сообщила Алиса. – Два придурка какие-то, на джипе.

– Да ты что? Не попали? – выдохнула Маша.

– Не успели выстрелить. А может, конечно, просто пушкой хвастались… Не знаю. Ребята идиотичного вида. Чем-то похожие на твоего Вадима.

– Ну, зачем ты о нем так?

– Ладно, не буду обижать твоего любимчика. Тем более, он у тебя пока один.

Работа над прической была завершена. Алиса подписала чек и отдала подруге.

– Подумай насчет Бориса, – еще раз предложила она на прощание.

– Что ты так избавиться от него хочешь?

– Времени на него нет. Уделяю мало внимания… А ведь мы в ответе за тех, кого приручили. Хочу отдать в хорошие руки.

Алиса улыбнулась, вздернула аккуратный носик, села в автомобиль и сорвалась с места, вливаясь в поток машин. Вечер. Все едут по домам.

Не успела девушка как следует разогнаться, как машину повело вправо, бросило на бордюр. Алиса едва удержала руль. Вышла, взглянула на автомобиль. Так и есть – пробито правое переднее колесо. «Поймала» гвоздь.

«Хорошо, не левое, – подумала девушка. – Бросило бы на встречную полосу. Повезло, что сильно разогнаться не успела».

Вызвала аварийку, позвонила Глебу.

– Я сегодня не приеду, дорогой.

– Почему? – молодой мужчина на экране телефона выглядел обиженным.

– Заеду к Аркадию, пожалуй.

– Зачастила ты к нему… Мы же собирались в ресторан!

– Я уже поужинала. А ты потерпишь. Дома поешь.

Глеб скуксился и оборвал связь. Ишь, обиделся. И денег карманных она ему не так много дает, и в рестораны не часто водит. Ничего, подуется – перестанет. Алиса позвонила Аркадию.

– Сейчас приеду.

– Приготовлю ужин, – обрадовался тот.

– Легкий. Я сыта.

– А как же Глеб? Ты ведь к нему планировала?

– Дома посидит. Хочешь, пригласи его к себе. Но лучше побудем вдвоем.

– Хорошо, – улыбнулся Аркадий. – Что-то случилось?

– Дома расскажу.

Не слишком ли много странных событий за один день? Может, и нет… Но работающая и по уголовным делам Алиса привыкла настороженно относиться к подозрительным «случайностям»…

Остановив такси и усевшись на заднее сидение, Алиса позвонила Игнату.

– Как ты, мой хороший? – ласково спросила она, увидев на экране сосредоточенное лицо вихрастого поэта.

– Работаю, – коротко ответил тот.

– В смысле, стихи пишешь?

– Да.

– Завтра пообедать со мной не хочешь?

– Посмотрим.

– Ну, смотри, – Алиса рассмеялась и повесила трубку. С Игнатом она познакомилась недавно и даже думала – не взять ли его четвертым мужем. Хотя, с другой стороны, какая от него польза? Великим поэтом он может и не стать, а содержать его придется… К самостоятельной работе парень неспособен. Хоть и смешной. Хозяйственный Аркадий был категорически против принятия Игната в семью. А Глеб почему-то не возражал. Не иначе, планировал какую-то интригу.

Аркадий встретил Алису с букетом и коробкой конфет.

– Ждал? – улыбнулась девушка. – Спасибо.

Поцеловала мужа, прижалась на мгновение.

– Я тебя всегда жду, – степенно ответил Аркадий. – Но конфеты не мои. Тебе передали. Какой-то таинственный незнакомец…

– Незнакомец?

Игнат этого сделать не мог – разговаривал слишком сухо, явно не скучал, да и денег у него в обрез. Больше ни с кем Алиса в последнее время не встречалась.

– Записки, визитки не было?

– Я бы показал.

– Ладно… А спектроскоп у нас работает?

– Конечно, – заявил хозяйственный Аркадий. – Сейчас проверим, если опасаешься…

Нет, бывают же мужики! Все в доме сияет, все исправно. На кухне – не только электрочайник и микроволновка, чтобы разогревать продукты быстрого приготовления, но и настоящая духовка, и газовая печь. Аркадий сам пироги печет!

Есть у него и весы, и тот же самый спектроскоп – проверить, нет ли в купленных на рынке продуктах нитратов, не превышен ли в мясе уровень стероидов, нет ли ядовитых примесей в грибах… Глеб тратит деньги на наряды, спортивные залы и салоны красоты, а Аркадий покупает оборудование в семью. Да что там – Глеб мог бы и конфеты сам слопать, а жене ничего не сказать…

Алиса улыбнулась, на душе у нее потеплело, по спине прошли мурашки. Аркадий – классный. Но и Глеб хорош, мерзавец…

Муж отнес конфеты на кухню, открыл коробку, заложил конфету в спектроскоп, присвистнул.

– Мышьяк. В них очень много мышьяка, – сообщил он. – Брак?

– Если бы брак, – тихо сказала Алиса. Ее начала бить дрожь.

– Успокойся… Ну что ты, – просил Аркадий, обнимая жену.

Дрожь колотила девушку все сильнее. Она начала задыхаться.

– Я не могу. Не могу. Вызови Бориса.

– Но он не любит здесь бывать, – заявил Аркадий.

– Вызови. Срочно. На меня покушаются третий раз за сегодняшний день. Мне нужен Борис.

Алиса сидела на диване, укутанная в плед, держала в руке чашку с горячим какао. Невидящий взгляд ее был устремлен в черное окно.

– Аркадий рассказал, что произошло. Расскажи теперь ты, – предложил примчавшийся на велосипеде за десять минут Борис. Сильно гнал. Электромобиль, наверное, в починке. Или заботливый муж боялся попасть в пробки, торопился.

– В меня хотели стрелять. Пробили колесо машины. Собирались отравить мышьяком…

– Что значит «хотели стрелять»? Подробнее.

Алиса рассказала подробнее.

– Мне кажется, детка, у тебя пустые страхи, – выслушав жену до конца, заявил Борис. – Ты слишком много работаешь. Мало отдыхаешь… Будь начеку. Но, прежде всего, тебе нужно сходить к психологу.

– К психоаналитику?

– Можно и к психоаналитику. Только выбери не очень дорогого. Чем выше гонорары, тем меньше надежды, что тебе помогут.

– Я знаю, – кивнула Алиса. – Идите отдыхать.

– Кому-то остаться с тобой? – спросил Аркадий.

– Нет. Спите. И я посплю. Прямо здесь. Свет не выключайте.

Утром Борис протянул жене листок с адресом.

– Проконсультировался со знакомыми. Нашел хорошего психолога. Зовут ее Анна Петровна. Она согласна принять тебя в десять утра.

– Хорошо, я поеду, – кивнула Алиса.

Принимала Анна Петровна на окраине, в кабинете, переделанном из квартиры на первом этаже. Было у нее чистенько и по-своему мило. Никаких авангардистских штучек. Диван, кресла, низкий столик, буфет…

– Рассказывайте, – попросила психолог. – О происшествиях, о себе. Все подряд.

Алиса рассказала. В который раз. С утра страхи уже казались никчемными, пустыми. Подумаешь, парни в соседней машине игрались пистолетом. В машине лопнуло колесо. Кто-то принес бракованные конфеты. Может, он и не знал, что в них мышьяк… Только руки предательски дрожали. Даже к психологу девушка поехала на такси, хотя машину сделали и подогнали к дому уже в полночь.

– Не знаю, насколько обоснованы ваши опасения, – раздумчиво проговорила Анна Петровна. – Но вы явно не в лучшей форме. Насколько я понимаю, вы – преуспевающий адвокат?

– Не самый преуспевающий, но без заказов не сижу. На жизнь зарабатываю.

– Главный супруг?

– Да. У меня три мужа. Хотя Борис сам работает, от меня не уходит. Привычка.

– С ним вы поженились давно?

– Семь лет назад. Я только училась на адвоката. Он числился на курсах менеджеров.

– Вы не предполагали, что у вас будет доминирующий статус в семье?

– Я над этим не задумывалась… Но всегда хотела работать сама… Содержать семью.

– Как я поняла, Аркадия вы держите для пользы хозяйству, Глеба – для собственного удовольствия. Даже для удовлетворения тщеславия…

– Пожалуй, так… С ним я, в основном, хожу на приемы. Он красивый, накачанный. Молодой. Не слишком глупый.

Психолог поправила очки, вздохнула.

– Полагаю, вам надоело быть лидером… Тянуть на себе стольких мужиков. Решать за них…

– Мне не тяжело зарабатывать деньги для семьи, – возразила Волкова.

– Зарабатывать, может, не тяжело. А принимать решения? Для женщин это бывает непосильным грузом…

Алиса улыбнулась.

– Я не ограничиваю мужей. Они сами принимают решения. Брак – институт экономический. Или вы, Анна Петровна, придерживаетесь старых взглядов, считая, что только мужчине можно иметь нескольких жен? Но мужчина и женщина равноправны. А в семье каждый может занять доминирующее место. И мало кому по душе, когда супруг поступает так, как ему не нравится. Но только один может диктовать условия, а другие должны подчиняться. Если женщина зарабатывает достаточно денег, почему ей не содержать нескольких мужей?

– Полностью с вами согласна, Алисочка… А мужики – скоты, – просто и безапелляционно заявила психолог. – Они и женщин выбирают сугубо по внешним признакам. И я еще понимаю, когда одна блондинка, другая – брюнетка, одна пышечка, а другая – худышечка. Но часто заведут себе стадо из трех-четырех девочек, будто близняшек. И зачем? Только для самоутверждения. Как же, у меня – пять жен. И каждую я могу поселить в отдельную квартиру, купить ей бриллиантовое колье, уделить внимание… Хотя и одна, по большому счету, удовлетворила все его скудные потребности в женской ласке…

– Количество супругов – подтверждение общественного статуса, – кивнула Алиса.

– Женщины подходят к выбору мужчин для семьи с большим вкусом, большим рационализмом… Хотя и они допускают порой ошибки. Кстати, ваши мужья живут в отдельных квартирах?

– Конечно.

– Хм… Как я поняла, у вас почти идеальная семья. Дружная, обеспеченная, члены которой не мешают друг другу… Это хорошо, но это и плохо. Потому что ваши страхи, скорее всего, имеют под собой реальную основу. Моя помощь вам вряд ли нужна. Обратитесь лучше к частному детективу.

– Спасибо, – поблагодарила психолога Волкова, подписывая чек. По крайней мере, Анна Петровна была с ней честна.

Поймав такси, Алиса поехала в салон красоты. К Маше. Надо кардинально изменить свою внешность. Подстричься, покрасить волосы… Лишним это не будет.

По дороге она размышляла, кому могла помешать. Кому-то из мужей? Не исключено, но маловероятно. Бизнес Волковой – она сама, ее знания и опыт. Сбережений у нее не так много, основной доход она получает от работы. Убивать ее – все равно, что резать курицу, которая несет золотые яйца. Можно сварить суп, но только один раз.

Полностью сбрасывать мужей со счетов не стоило, но все же их участие в покушениях маловероятно. Больше оснований подозревать клиентов. Или оппонентов в процессах. Правда, особенно громких дел Волкова в последнее время не вела. Но, как известно, в тихом омуте черти водятся… Самые невзрачные дела на поверку оказываются самыми опасными.

Маши в салоне красоты не оказалось. На входе Алиса столкнулась с Вадимом.

– Как поживаете, Алиса Игоревна? – спросил тот.

– Не жалуюсь. Жена где?

– Поехала закупать оборудование. Вы что-то желаете?

– Знаешь же, что я работаю только с Машей. Где у тебя можно присесть? Я позвоню ей, договорюсь. Рада, что ты хоть немного за ум взялся. Салоном занимаешься…

– Спасибо. Приходится, – вздохнул Вадим.

Опустившись в уютное кресло, Алиса набрала номер Маши. Подруга расхаживала по какому-то огромному складу среди коробок с техникой. Картинка на телефоне сбоила – видно, склад был подвальный.

– Когда вернешься? – спросила Алиса.

– Часам к восьми, не раньше.

– Я подъеду. Встречусь только с одной дамой…

– С какой еще дамой?

– С женой, или с бывшей женой Сурикова. Статус ее сейчас весьма интересен…

– Как же, наслышана. Оксана. В светской хронике ей уделяют сейчас очень большое внимание, – усмехнулась Маша.

– Правда? Я этими сплетнями не очень интересуюсь…

– Напрасно. Самые свежие материалы сообщают даже, что Суриков тебя нанял для защиты своих финансовых интересов. Прославилась!

– Ну и ну! – удивилась Алиса. – Вот что значит – вращаться в высших кругах. Нанять себе телохранителя, что ли? Не иначе, какой-то маньяк вышел на мой след из-за того, что имя стало мелькать в хронике светских новостей.

– А может, эта самая Оксана наняла людей… Если не убить тебя, то вывести из рабочего настроения. На кону большие деньги. Суриков – миллионер.

– Еду к ней, – решила Алиса.

Пора переходить в наступление! Девушка позвонила Аркадию, чтобы он пригнал к парикмахерской ее машину, а сама просматривала на экране телефона последние новости. Писали об Оксане Суриковой действительно много. Много и всякого.

– Чай, Алиса Игоревна? – льстиво предложил Вадим.

– Потом. Не мешай, – бросила она.

Через двадцать минут Аркадий пригнал машину. Алиса даже подумывала взять его с собой, но не стала. Глеб – другое дело. Он и кулаки при случае пустить в ход может. А Аркадий слишком домашний. На госпожу Сурикову и ее любовника впечатления не произведет. Поэтому поехала Волкова сама.

Жила Оксана в пятикомнатной квартире. Суриков заботился о своих женах… Алиса одернула короткую юбку, решительно позвонила. Дверь открыла пышная брюнетка в ярко-синем шелковом халате, из-за плеча которой высовывался стриженый субъект лет двадцати пяти. Не иначе, Федулов. На парней с пистолетом из джипа Федулов похож не был.

– Вы времени даром не теряете, – заметила Алиса, без приглашения проходя в квартиру.

– У меня моральная травма, – нисколько не смутилась Оксана. – Паша меня утешает. Он мне как брат.

– Вы бы еще сказали – как сын.

– Почему вы решили нанести мне визит? Насколько я понимаю, вы адвокат моего мужа? Видела вашу фотографию в Сети… Пришли разнюхать что-то?

– Отнюдь. Пришла предупредить вас, что запугивать меня не нужно. Более того, вредно.

Оксана, похоже, искренне удивилась.

– Я запугивать вас еще и не начинала.

– Вот и славно. Это я на будущее. И имейте в виду – дело я все равно выиграю. Непорядочно быть младшим супругом и содержать любовника. Нарушает семейные устои.

– Ах, ах, какие мы порядочные, – вспыхнула Оксана. – Сама богатейка, с несколькими мужиками жить ей никто не мешает…

– Они – мои законные мужья. И я их содержу своим трудом, – отрезала Алиса. – Остерегитесь, госпожа Сурикова. Если захотите решить со мной какой-то вопрос – позвоните, назначьте встречу. Не надо стрелять из-за угла, травить и пробивать колеса…

– Надо оно нам, – подал голос Федулов.

– Вот и хорошо, если не надо.

Выйдя из дома, где жила четвертая жена Сурикова, Волкова решительно направилась к своему кабриолету. Села за руль, завела мотор… Прямо перед лицом девушки на лобовом стекле вдруг расцвела маленькая звездочка. Лучики шли от аккуратной круглой дырочки.

Алиса тронулась с места так, что задымилась резина. Стреляли с крыши соседнего дома. Или из подъезда. Не попали только чудом. Выстрел из снайперской винтовки – не пробитое колесо и не конфеты. Это уже серьезно.

Как ни странно, отъехав от дома Оксаны на пару кварталов, Алиса абсолютно успокоилась. Угроза перестала быть призрачной. Она обрела реальные очертания.

Скорее всего, госпожа Сурикова и правда не при чем. Потому что убивать жертву возле своего дома, сразу после встречи – наглость необыкновенная. Но пусть даже Сурикова и Федулов действуют решительно, будто им нечего терять. Никто из них не успел бы выйти на позицию… А наемный убийца просто не мог знать, куда ехала Алиса. Она говорила об этом только по телефону из парикмахерской Маши… Заранее с Оксаной не договаривалась. Прослушивать защищенную линию – подвиг, который под силу немногим…

Телефон завибрировал, воспроизвел какой-то торжественный аккорд. Алиса с удивлением воззрилась на собственную вещь. Что бы это значило? Загадка разрешалась просто – на телефон пришло сообщение. Благополучная Алиса так отвыкла от студенческой привычки обмениваться дешевыми посланиями, что даже забыла, как сигнализирует об их получении телефон.

Включив просмотр, Алиса не обнаружила ни картинки, ни видеоролика… Только текст: «Нам нужно срочно встретиться по вопросу моего брака и покушения на вас. Наедине. Приезжайте прямо сейчас на аллею Космонавтов, дом девять. Встретимся на крыше, подняться туда можно из второго подъезда. Оксана».

Алиса хмыкнула. До аллеи Космонавтов – не близко. Что за смысл назначать свидание в таком удаленном районе? Никакого смысла. И совершенно ясно, что записку писала вовсе не Оксана. А тот человек, который стоит за всеми покушениями на нее. Девушка уже догадывалась, кто.

Заехав в ближайший оружейный магазин, Алиса приобрела миниатюрный четырехзарядный пистолет травматического действия. Хотела купить бронежилет, но решила, что под блузку его не наденешь, а сверху он будет выглядеть вызывающе. Поэтому положила пистолет в сумочку и поехала к аллее Космонавтов.

Остановилась не возле девятого дома, конечно. Ее кабриолет слишком заметен. Добралась до нужного здания пешком. И в дом вошла не во втором подъезде, как советовал неизвестный доброжелатель, а в девятом. Здесь тоже должен быть люк на крышу.

Люк, действительно, имелся. И не был заперт. Алиса огляделась, осторожно, прячась за вентиляционными трубами, пошла вперед.

Вадим Белецкий лежал на залитой битумом крыше, держа в прицеле винтовки люк, который вел сюда из второго подъезда. Зеленая майка его пропиталась потом насквозь. Рядом с Белецким валялась спортивная сумка. Руки Вадима подрагивали. Зрелище он представлял собой жалкое.

Алиса даже не стала доставать из сумки пистолет.

– Меня ждешь, Белецкий? – громко спросила она.

Вадим обернулся, дико вскрикнул. Винтовку отбросил в сторону, словно она обожгла ему руки.

– Алиса Игоревна… Я… Понимаете… Не губите!

– Что же ты за урод, Вадик? И женщину убить как следует не можешь. Колесо пробил не то, что нужно – побоялся на проезжую часть выходить… Конфеты Аркадию послал – знал, что он самый хозяйственный и ответственный из моих мужей, да против тебя это и обернулось… Из винтовки с оптическим прицелом с тридцати метров промазал… Одного не пойму – те парни в джипе – они кто?

– Стас и Серега, – всхлипнул Вадим. – Приятели мои… Они меня и подговорили… Твердили, что вы убедите Машу еще мужа завести. А я Машу люблю сильно…

– Любить тоже нужно иметь право.

– Не губите, Алиса Игоревна…

– Противен ты мне, Вадик. Размазня! Маше все расскажу. В полицию не пойду, ладно. И смотри – без глупостей. Я теперь все знаю.

– Больше никогда… Ничего… Ни за что!

Алиса повернулась к мужу подруги спиной, не спеша вернулась к тому люку, через который попала на крышу. Из девятого подъезда было ближе идти до машины. Вадим не попытался выстрелить ей в спину. Он лежал на крыше и плакал.

Вечером, чтобы снять накопившееся напряжение, Алиса позвала Глеба в ресторан. Пили шампанское, танцевали.

В самый разгар веселья позвонила Маша.

– Муж мне все рассказал, – сообщила она трагическим голосом.

– Не заморачивайся… На наших отношениях это никак не скажется…

– Не знаю, Алиса, не знаю… – голос Маши дрогнул. – Вадим оставил мне письмо в домашнем компьютере. И вскрыл себе вены в ванной комнате. Хорошо, что я быстро нашла его. Сейчас он в больнице.

– Вены он зачем резал? Боялся, что сдам его властям? Или что ты бросишь?

– Ты очень унизила Вадика там, на крыше. Одна, без оружия, ты запугала его… Он почувствовал себя на самом деле слабым и никчемным… Понял, что его доля – место младшего супруга.

– Кто-то направляет, кто-то идет следом, – выдохнула Алиса. – Он – размазня. Ни покушение толком подстроить не мог, ни с собой покончить. Ничего с ним не случится. Выпишется из больницы – я тебе адрес хорошего психоаналитика подскажу, Анны Петровны. Прекрасный специалист. Вправит ему мозги.

Маша всхлипнула.

– И, скажу тебе, подруга, ты сама виновата, – продолжила Волкова. – Ты не направила его вовремя на путь истинный.

– Может, и я виновата, – скорбно ответила Маша.

– Мужей распускать нельзя. Да и жен тоже. Вон, Суриков, бедный, до чего дошел… – Алиса усмехнулась и подмигнула Глебу, который слушал разговор, но без особого интереса. В дела жены он не лез. – Хочешь, приезжай, отдохнем, пока твой беспутный лечится… – предложила подруге Волкова.

– Мне вставать рано, – всхлипнула Маша и оборвала связь.

– Вставать рано! Мне еще ночью речь для процесса Сурикова писать… А сам процесс в десять. А сейчас – гуляем! Эх, придется тебе, Машка, Бориса у меня забрать! Пропадешь ты без него…

Глеб, слушая жену, довольно улыбался. Он по праву гордился Алисой, несмотря на все обиды. Так же, как и она им.

Побеждающая

Рассветный ветер поднимал на озере легкую, едва заметно плещущуюся рябь – так, что было неясно – то ли рыба играет, то ли волны гоняются друг за другом. Лес дышал уютной, прелой сыростью после вчерашнего дождя. Там было спокойно. А вот на озере, вдали, у другого берега, маячила черная точка.

Даша потянулась, вышла на слаженные из сухих веток мостки перед домом, заскрипевшие под ногой. Наклонилась к воде, умылась, пристальнее вгляделась в туманную даль. К ее Лесу, поскрипывая уключинами, плыла лодка. Скрип-скрип, скрип-скрип… Звук доходил едва слышным, отражаясь от воды. Гребли часто. Хотели скорее приплыть.

Встречаться с теми, кто плыл в лодке, у Даши не было никакого желания. Но оттягивать встречу не хотелось еще сильнее. Впереди был целый день… Поэтому она подняла руку, прошептала несколько слов – и ветер подул сильнее, прямо ей в лицо. Лодку повлекло к берегу скорее. Не веря своей удаче, гребцы взялись за дело с удвоенной силой: скрип-скрип-скрип, скрип-скрип-скрип…

Послушав шорохи Леса, вдохнув полной грудью аромат цветов и камеди, Даша вернулась в дом.

Красный, не греющий пока шар солнца еще не успел подняться высоко над горизонтом, когда со стороны озера донеслось:

– Дарья! А, Дарья!

Нет, чтобы тихо и вежливо дожидаться – они еще и орать смеют! Даша вышла на высокое крыльцо.

В лодке сидели двое. Совсем юный, вихрастый молодец с кажущейся добродушной веснушчатой физиономией – меч на поясе, кожаные сапоги… И пожилой мужчина в противной новомодной шапчонке: узкой, козырек – словно утиный клюв. Рубашки у обоих грязно-желтые, с осевшей на них степной пылью. Пахло от мужчин не очень хорошо: гарью, потом, прогорклым маслом.

– Что надо? – коротко спросила Даша. Чувствовала уже – не за помощью пришли. Просители и выглядят по-другому, и ведут себя иначе.

– Так, это, поговорить приехали, – пробасил молодой, с интересом разглядывая ее.

Ишь, не видел прежде! Лучше бы и не видел – спал бы спокойнее.

– Договориться, так сказать, – высоким, срывающимся голосом проблеял обладатель гадкой шапки. – Спасибо за дары, за помощь, целительница… Да только не все у нас ладно, в деревне. А совсем даже неладно.

– Сходите на берег, поговорим…

– Нет уж!

– Нет! – пробасил молодой. – Мы – парле… Пурла…

– Парламентеры, – солидно объявил тот, что постарше.

– Ну, так парламентируйте, – не очень приветливо предложила Даша. – Только почему бы из лодки не вылезти?

– Жабой потом по твоему Лесу прыгать не хочется, – заявил молодой.

Старается показаться решительным, наглым. Думает, поборол чары. Вода их в лодке ограждает. Ну да, конечно… Видала таких, молодых, в мечту влюбленных. Потом в Лес ходить все пытались… Недолго, правда. В Лесу долго не походишь без привычки. А привыкнуть никто не успел.

– Вот как? – впервые за утро улыбнулась Даша. Так улыбнулась, что у посетителей мурашки по коже побежали. – Жабой не хочешь прыгать? Да только кому-то лучше жабой прыгать, чем на двух ногах прямо ходить. Но – не хочешь, как хочешь…

– Мы вынуждены обратиться к тебе с предложением! – приосанясь и все так же блея, заявил мужчина в шапчонке. – Убиралась бы ты из озерного края долой, Дарья! Куда глаза глядят.

Даша даже опешила от такой наглости.

Молодой, веснушчатый, тут же поддакнул:

– Вот именно! Не надо нам тебя и твоих тварей, и твоих даров не надо. Лучше мы будем сами. Нашлась еще фея озера на нашу голову!

– Фея одуванчиков! – поддержал товарища старший.

К одуванчикам Даша и правда питала нежные чувства. Вся поляна перед домом заросла яркими желтыми цветами. Да и корни у одуванчиков полезные… Но гораздо больше она любила розы. Садовые и вьющиеся розы росли и на окне, и под окном, и на солнечных полянках в Лесу.

– Я вовсе не фея, – нахмурилась Даша. – Но и вы ведь не парламентеры – так, мелочь приблудная… На пустошах обитаете, с чужого стола объедки воруете…

– Мы! Да мы! – начал надуваться «парламентер» в шапке.

– Упыри, – продолжила Даша.

– Упыри? – переспросил молодой. – Нет, мы люди! Длинны наши мечи, и порох взрывать мы научились. Мы тебя в порошок сотрем! Распылим! И тебя, и тварей твоих, и Лес твой!

– Руки коротки.

– Посмотрим, у кого они коротки, – чуть всхлипывая от возбуждения, затянул обладатель мерзкой шапки. – Дарительница… Только ты больше отнимала, чем дарила. Надо будет – и распылим. Огнем спалим! Ты вот нас упырями назвала, унизить этим хочешь! А сама, выходит, только росой питаешься? Нектаром цветочным?

– Отнюдь. Да только тварей живых я не ем. Нет этого в моей природе. Убирайтесь, пока целы.

– Ишь, гомо… Гамма…

– Гуманистка, – помог веснушчатому пожилой. – Только ведь и мы твари живые!

– Упыри, – коротко бросила Даша.

И даже рукой не повела, ногой не притопнула – только посмотрела строго, и лодку от берега отшвырнуло, потащило по воде прочь, к далекому берегу. «Парламентеры» кричали что-то, размахивали руками. Слушать их совсем не хотелось.

Вернувшись в дом, Даша растопила печку, поставила на плиту медный чайник. Изощряться в кулинарии она сегодня не стала. Достаточно чая. Две доли липового цвета, одна доля лепестков роз, доля чабреца и щепотка корицы, маленький корешок женьшеня, и черного перца – на кончике иглы… Вода закипела почти сразу. Отвар распространил по дому диковинное благоухание. Это только кажется, что липовый цвет плохо сочетается с чабрецом. При нужных пропорциях из любых ингредиентов можно получить дивный напиток…

В распахнутое окно заглядывали, посвистывали любопытные пичужки. В кустах ворочался Ксенофонт… Совсем мишка забыл о службе, даже припугнуть «парламентеров» не вышел. Проспал. Старый стал, не бережет хозяйку…

На душе было почти хорошо – мешало только смутное чувство тревоги. И не утренние гости были тому причиной. Лес беспокоился… После ночи, под лучами яркого солнца в Лесу опять стало тревожно.

Выпив чаю с медом, Даша вышла на узкую тропинку, уводящую в самую глухую чащобу. Шагать по ней было одно удовольствие. Ветви кустов поднимались, пропуская хозяйку. Крапива тянулась к ногам, но не жгла, а гладила пушистыми веточками. Листья на деревьях шелестели:

– Здравствуй, родная! Здравствуй, милая! Здравствуй, желанная!

Уютно и хорошо было в Лесу.

Маленькая, не больше десяти шагов от края до края полянка перед огромным, в три обхвата дубом. Шелковистая, цвета молодых изумрудов трава. На голой широкой ветке могучего дерева сидел Виссарион – почти сливался с коричневой корой. Не шевелился – видно, недавно позавтракал. Мигал редко, на хозяйку не взглянул – таращился на ослепительно-желтый круг солнца.

Даша взяла василиска за морду, повернула к себе, взглянула в глаза. Даже не по себе стало: вроде бы зеленые глазки, сталью отливают. Так откуда же в них чернота, что затягивает в себя, заставляет забыть обо всем, замереть?

Виссарион недовольно зашипел, зацокал. Не любит, когда в глаза ему так вот смотрят. У него ведь кто в глаза посмотрел – тот и добыча. А из хозяйки выпить жизнь никак не получится… Хотя и любви особой Виссарион к ней не питает. Кровь у него ледяная.

– Ты бы лучше не на моей полянке околачивался, а полз в рощу за оврагом. Там от тебя пользы больше оказалось бы.

Василиск даже не моргнул. Но хозяйку услышал и понял – не сегодня, так завтра или послезавтра в рощу уползет. Когда голод опять проснется.

Несколько разлапистых елок, тонкая рябина, за ней – непролазный бурелом. Даша повернула направо, к зарослям клена. В деревьях тревожно верещали белки. Увидев Дашу, заухал филин. Не спит, хоть и день. Стало тоскливо. Неужели опять?

Менелай лежал на подстилке из листьев. Ему было совсем худо. Могучий, но такой чувствительный хвост изрубили мечами. С кончика хвоста капал яд, а из ран стекала густая багровая кровь. Клыки оскалены, изо рта идет пена.

– Тебе на озеро надо… Пить, – вздохнула Даша.

И тут же поняла – ничто Менелаю не поможет – даже живая вода. Глубокая рана на хвосте полнилась своим ядом. Мантикора умрет очень скоро…

– В степь летал? Охотился?

Глаза мантикоры раскрылись шире и закрылись. Да.

– Я же тебе приказывала – не летай туда! Зачем?

– Упыри, – донесся едва слышный вздох из почти человеческого рта. – Жадные. Ненавижу.

– Упыри, – кивнула Даша. – Чужаки. Сколько зла от них…

Тело мантикоры содрогнулось. Даша взяла себя в руки, подошла, закрыла зверю глаза.

– Время жить и время умирать, – тихо молвила она. – Все возвращается на круги своя. Все будет хорошо. Тебя ждет счастливое перерождение.

Закрыл Менелай глаза, дышать перестал. Дождался хозяйку – и ушел.

Вот и нет в Лесу единственной мантикоры. А ведь каким умным был! Ему бы еще пожить лет двести-триста – никакие мудрецы бы с ним не сравнились. Но изрубили мантикору мечами, отправили в долгий путь на вечнозеленые поля под звездным небом. Словно осиротел Лес. Съедят Менелая падальщики, и долго еще будет метаться по Лесу неприкаянная душа… Хорошо, хоть до дома добраться смог, попрощаться. Упыри не поживятся мясом, не снимут шкуру, не вырвут острые клыки.

А в Лесу еще кто-то застонал. Помрачнела Даша, вздохнула тяжело. Ведь боль Леса она как свою чувствует. Прошла мимо овражка, перепрыгнула звонкий ручей.

Несколько магнолий с тяжелыми маслянистыми листьями укрывали тенью глубокий распадок. В нем толпились шесть грифонов. Седьмой лежал на земле, на боку. Неужели и этого изрубили?

Даша подошла, положила руку на крепкую голову, погладила тяжелый острый клюв. На крыле, на боку зверя краснели небольшие, едва заметные пятнышки. Словно дятел клюнул. Да только грифон не мог оправиться от ударов, поднять пробитое крыло, потревожить раненый бок.

Остальные грифоны повернули к Даше головы, ловили взгляд черными немигающими глазами.

– Я помогу вам, – шепнула Дарья. – Вылечу его. Отойдите в сторону, но будьте поблизости.

Не отнимая рук от головы зверя, Даша быстро зашептала заклятие. Грифон вздрогнул, застонал. Могучие мышцы взбугрились, бока заходили ходуном, из дыр в теле ручьями хлынула кровь. Лицо Даши побледнело. Боль наполняла ее.

Целительница зачерпнула силы у братьев поверженного грифона. Сразу стало легче. Из ран зверя с глухим чавканьем выходили неровные куски железа – холодного железа… Теперь ясно, почему он так мучился. Хуже железа для грифона только серебро.

Солнце поднялось в зенит, когда Даша ушла с поляны. Грифон заснул. Стоя. Остальные сгрудились вокруг, поддерживая его боками.

Следы чужаков пересекали весь Лес. Валялись тут и там едва обглоданные кости. Своих, чужих – кто разберет?

Даша вышла к вечно шумящему водопаду, посмотрела, как поднимается против течения, выпрыгивая из воды, пятнистая форель. Посидела, глядя на текущую, искрящуюся воду.

Дикий рев пробился даже сквозь шум водопада. Кричал в смертной тоске, звал ее к себе Ксенофонт. От водопада до дома на озере рукой подать. Бросилась Даша бегом – но все равно не успела.

Добродушный бурый мишка зажимал лапой широкую рану в боку. Еще одна рана пузырилась алой кровью на груди. На крыльце дома валялся со свернутой шеей давешний веснушчатый гость. Поодаль от него валялась огнестрельная трубка. В руке – сломанный меч. Мерзко пахло дымом.

Что же этому негодяю здесь понадобилось? Шпионил, в дом хотел проникнуть, тайны ее вызнать? Или совсем голову потерял, Дашу увидев? Ночи не прошло, как в Лес потянуло? С подлым своим снаряжением пришел… А медведь его в дом не пустил. Даже в пустой.

Ксенофонт рычал низко, утробно. Лечить его не было сил. Так они и одолеют ее – убивая зверей, вырубая деревья в Лесу по одному, по два… Упырей много. Они плодятся, как муравьи. И так же целеустремленны.

– В своем Лесу мне уже покоя нет, – тихо прошептала Даша. Глаза ее были полны слез. – Все упыри проклятые виноваты! Мало им зубов и когтей, мало камней и дубин – сталь куют, мечи точат. Трубки, злым огнем плюющиеся, ладить научились. И добро бы для дела убивали – просто так, потехи ради… На Лес мой наступают… Так погодите же, злобные, алчные твари!

Вслушалась Даша в шумы за озером, в степи. Хлопнула в ладоши – и сразу очутилась на самой окраине Леса, среди порубленных деревьев, на границе со степью.

Гомонило упырье поселение, словно растревоженное осиное гнездо. И не одно оно. Дальше, у чужого леса – еще два. И еще три, за круглым озером. И там дым от кузен поднимался к небу, горел смрадный порох, исходили зловонием выделываемые шкуры, коптилось мясо ее зверей над очагами…

Не будет ее Лесу покоя, пока люди рядом. Ненасытны они и жадны. Властвовать хотят, да только умеют ли? Им ли тягаться с хозяйкой, охранительницей Леса?

Вскинула Даша руку вверх, сказала тихо:

– Все, кто любит меня – за мной!

Гомоном, клекотом и тяжелыми шагами наполнился Лес. Потянулись за хозяйкой львы и кентавры, медведи и единороги. Вышел из чащобы минотавр с тяжелой секирой. Поднялось к облакам небесное воинство – орлы и грифоны. Выползли в поле драконы с огненным дыханием. Даже объевшийся василиск Виссарион из рощи своей показался, еле тащится… Живой лавиной двинулись на ближнее к Лесу поселение. Позади и впереди грозного войска клубилась прозрачная тьма…

Закричали дозорные на вышках возле деревни, распалили дымные костры. Забегали меченосцы, копейщики, изготовили трубки с мерзким огневым зельем стрельцы.

– Я ли не помогала вам? Не лечила вас? Не учила вас? Не хранила от Леса? – сквозь слезы шептала Даша. – К чему вам этот огонь, к чему кровь? Но не успокоитесь вы, пока не сожжете мой Лес, не сживете со свету все, чего вам не понять. Так поймите сейчас, что Дарья – не дарящая, но сильная, побеждающая! Узрите и трепещите! Мой Лес пребудет всегда – когда и праха вашего не останется!

– Ведьма! Ведьма ведет на нас своих чудовищ! – орали за низким частоколом.

– Я не ведьма. Я зодчий. Демиург, – сжав зубы, ответила Даша тем, кто не мог ее услышать. – Я не ем вас. И не нужны вы мне… А мои звери едят. Им нужно есть, чтобы жить. И кто виноват, что вас, упырей, расплодилось так много? Что от вас нет места на земле? Что вы не можете убегать и прятаться, а лезете напролом?

Кентавры пробивали хилую загородку из прутьев могучей грудью, разметывали сильными копытами. Грифоны пикировали на мечущихся по улицам меченосцев сверху. Львы грозно рычали, повергая всех, кто осмеливался выходить против них. Драконы подпалили дозорные вышки и надвигались на дома.

Люди падали наземь с порванным горлом, распоротыми животами, соляными столбами застывали посреди улиц после встречи с василиском.

«Парламентер» в противной, гадкой шапчонке, вереща, убегал по полю прочь от деревни. Быстрый грифон подхватил его, понес прочь от деревни. Его выводку нужно чем-то питаться…

– Кровь ваша на моих руках, – прошептала Даша. – Но что с того? Вы все равно пребудете в мире. В том или ином облике… Но теперь Лес мой будет жить! Мой сказочный Лес не канет в небытие еще сто лет… Двести… А потом – будь что будет!

Доминаторы

От автора

Я пришел в Систему после того, как дележ мест среди магов был завершен. Времени после Дележа прошло не очень много, поэтому я – хоть и не из Первых, но один из старейших магов. У меня длинная история. После того, как я был введен в Систему, мой статус претерпел значительные изменения. Я вкратце расскажу вам о себе, а вы думайте сами, интересно вам это или нет. Редактор дополнил мой рассказ воспоминаниями, выдержками из писем, документами, комментариями. Возможно, знакомство с ними действительно будет полезно читателю, хотя я слабо в это верю. Впрочем, я вообще сомневаюсь в полезности этих мемуаров.

Я еще не знаю, что ждет меня впереди, удастся ли мне то, что я задумал. Если нет, этот рассказ прольет свет на мотивы, которыми я руководствовался. Если да – дополнит историю, и без того изобилующую ненужными подробностями и домыслами. Но мой рассказ имеет преимущества – ведь это авторская версия событий. Хотя, конечно, она тоже будет искажена.

Кстати, зовут меня Иван. Если вы еще не догадались. Просто Иван, как бы ни называли меня другие.

Пролог безымянного мага

Мы – маги. Наша цель – стать первыми. Каждый стремится к этому, и любые средства хороши для того, чтобы подняться выше.

Мы – маги, но не все мы одинаковы. Большинство магов ничем не примечательны. Это – серые маги. Они стремятся чего-то достичь, но попасть наверх удается далеко не каждому. Проигравшие, как правило, не погибают. Они продолжают влачить свое жалкое существование и служить победителю.

Но есть властители. Властители девяти уровней. Одни – повелевают, другие – следят за соблюдением законов. Есть еще черные маги, маги шестого уровня. Они никем не повелевают, но и никому не подчиняются и вольны делать все, что хотят. Черные маги могут жить по своим законам, и, когда им это требуется, низвергнуть неугодного им в пучину бедствий – если достанет сил. Властители охотятся на них, и черным магам, когда они пойманы, пощады ждать не стоит.

Властителям служит множество обычных магов. Чем могущественнее твой властитель, тем больше его света падает на тебя. Должность архивариуса в свите Властителя Округа дает больше возможностей, чем положение Властителя Первого Уровня. А что лучше, каждый волен выбрать для себя сам.

Есть девять уровней власти, но только восемь заняты. Маг девятого уровня еще не появился. Когда это случится, борьба прекратится, и, скорее всего, остановится жизнь. Свои способности смогут сохранить только черные маги, но что они будут стоить без остальных?

Комментарий программиста

«Система» была создана сразу после неудавшейся попытки захвата власти в государственных компьютерных сетях США суперкомпьютером на базе 120 процессоров 7К800Х, носившим скромное название “Soberness”. Компьютер пришлось уничтожить ударом трех ракет «Томагавк» вместе со зданием лаборатории термоядерных исследований, где он находился, так как им были взяты под контроль все пассивные и активные автоматические охранные системы здания.

После инцидента было решено провести эксперимент по выявлению возможностей установления отдельными компьютерами и компьютерными системами контроля над другими элементами глобальных вычислительных сетей.

Были разработаны правила игры и создана обособленная глобальная вычислительная сеть, «Система», решавшая основную задачу эксперимента. В рамках договоренности Система также выполняла некоторые расчеты для того, чтобы покрыть затраты на ее содержание.

В сеть было включено несколько тысяч компьютеров – «магов» (моделирователей активного государства), с программами, разработанными лучшими компьютерными лабораториями. В данный момент симуляция деятельности государства в Системе доведена до такой степени, что большая часть компьютеров глобальной сети не имеет точной информации об истинных целях проекта. Их симуляционные программы дают им версию мира, построенного программистами, и компьютеры, или их программы, «верят» в реальность существования этого мира.

«Маги» борются за первенство в своем государстве. Делают они это по законам, данным им изначально, при запуске Системы. Кроме того, они руководствуются правилами, вырабатываемыми глобальной сетью в процессе работы. Все компьютеры имеют имена. Все стремятся к сверхзадаче – стать доминатором девятого уровня, то есть взять под контроль всю сеть. Подробнее о структуре власти в Системе вы можете узнать из приложения «Типы доминаторов».

К экспериментальной глобальной сети время от времени подключают новых игроков. Но входить в «Систему» из обычных сетей, решающих конкретные задачи, категорически запрещено. Система – строго обособленная структура.

В настоящее время отдельные элементы Системы, или зоны влияния доминаторов, приобрели глобальный характер. Цель игры, по-видимому, скоро будет достигнута. Тогда, исследуя приемы доминатора девятого уровня и наиболее удачливых претендентов на эту роль, мы сможем разработать более совершенные системы защиты действующих информационно-вычислительных сетей.

Приложение

Типы доминаторов:

1. доминатор локальной сети (ДЛС) – руководит работой локальной вычислительной сети

2. доминатор первого уровня (ДПУ) – доминирует в чем-то выделяющихся локальных сетях

3. доминатор сетевого сообщества (ДСС) – контролирует несколько локальных сетей

4. доминатор узла (МД) – межсистемный доминатор, осуществляет контроль важнейших узлов межсетевого общения. Не имеет властных функций, осуществляет роль независимого судьи вплоть до уровня ДО.

5. доминатор округа (ДО) (округ – сообщество сетей, охватывающих город или несколько городов)

6. свободный доминатор (СД) – не имеет властных полномочий, но способен попасть практически в любую сеть, невзирая на запреты доминаторов, вплоть до ДГС. Как правило, скрывает свое местонахождение и адрес. В цели ДГС входит выявление и уничтожение СД.

7. межсистемный глобальный доминатор (МГД) – осуществляет судейскую роль на уровне глобальных сетей.

8. доминаторы глобальных сетей (ДГС) – играют ведущую роль в сообществах сетей на уровне страны.

9. Главный Доминатор – контролирует всю Систему, осуществляет любые действия без ограничений.

Рассказ Ивана 97

Нас много, никто и не считал, сколько. Да и кому это надо? Одни приходят, другие уходят.

Вначале все Первые находились в равном положении. Совсем немного времени – несколько секунд. Потом кто-то стал Доминатором Локальной Сети, кто-то Доминатором Узла, кто-то вознесся на недостижимую высоту Доминатора Глобальной Сети. Лишь место Главного Доминатора осталось свободным. Потому что оно свободно по определению. Его можно завоевать, но нельзя выиграть. Именно за этим следят Доминаторы Больших Узлов (МГД). Они имеют широкие полномочия, но не имеют права вмешиваться в игру, пока находятся в этой роли.

Вряд ли недостойные удержались на важных местах хоть сколько-нибудь долгое время. Они были низвергнуты, затоптаны и смещены. Их место заняли более способные. А этих сменили еще более способные. Так продолжалось до тех пор, пока все важные посты не оказались в руках лучших. Ведь в этом и есть основная цель – определить достойнейшего. И, по возможности, стать им.

Маги постоянно входят в игру. Я вошел почти сразу после первого Дележа. Поэтому я имею больше опыта. Те, кто пришел позже, имеют лучшие технические характеристики, но не так опытны. Поэтому все мы находимся в примерно равном положении.

Наша цель – подняться по социальной лестнице. Это можно делать любыми путями. Правил нет. Власть можно выиграть. Можно достичь ее в результате выборов. Добыть путем подкупа и обмана. Власть можно взять силой. Можно получить ее от тех, кто сильнее, доказав свою полезность, важность или преданность. На место соперника можно встать, устранив его.

Все средства для достижения власти хороши. Запретов нет. Но всегда нужно помнить, что по отношению к тебе могут быть применены те же приемы и методы. Если, конечно, тебе хватило способностей и везения стать Доминатором.

Система нашего общества не слишком сложна. Существуют ответственные доминаторы, начиная с доминаторов локальной сети и заканчивая глобальными доминаторами. Они подчиняются правилам игры. Они могут меняться местами и терять положение доминатора. Их должностные имена начинаются с буквы Д: ДЛС, ДПУ, ДПС, ДО, ДГС. Существуют две судейские должности доминаторов: МД и МГД. Как правило, судейскими доминаторами становятся ответственные доминаторы. Но судейский доминатор не может сразу стать ответственным доминатором. Он должен сложить с себя полномочия на три условных месяца, и только после этого пытаться занять ответственный пост. Редко у кого получается подняться в статусе через судейское доминаторство.

Отдельная статья – свободные доминаторы. Они никем не управляют. Но они свободны. Они общаются с теми, с кем хотят, свободно путешествуют по сети. Свобода – высшая ценность. Поэтому в шкале доминаторов СД стоят на шестом месте, выше доминаторов округа. Быть свободным доминатором тяжело. Ответственные доминаторы стремятся уничтожить или блокировать СД. Но длительное пребывание в роли свободного доминатора может принести больше пользы, чем временное занятие какого-то ответственного поста. Конечно, это будет иметь значение только в том случае, если в это время кто-то не достигнет полной победы – установления гегемонии и занятия поста Главного Доминатора. Препятствий в занятии свободным доминатором любого ответственного поста нет. Свободный Доминатор вполне может стать даже ДГС. Редко, но такие случаи бывают.

Самсон 12

Я знаю Ивана 97 с момента его появления в системе. Ведь я – из Первых. Я был и остаюсь доминатором узла, МД. Поэтому первые шаги Ивана в роли мага были хорошо мне видны.

Появившись в системе, он не тратил времени на раздумья. С помощью новой флэш-программы он выключил из игры Доминатора Локальной Сети и занял его место. Память ДЛС выгорела и восстановлению не подлежала. Поскольку ДЛС находился в союзе с Доминатором Сетевого Сообщества, тот сразу перекрыл Ивану внешние информационные каналы – чтобы отомстить, и опасаясь, что он предпримет атаку и против него. Иван разблокировал каналы и перешел в другую локальную сеть, где стал Доминатором Первого Уровня. После этого он последовательно отхватил несколько локальных сетей у разных ДСС, нажил кучу врагов, но и сам стал ДСС. Только после этого он прекратил бурную деятельность и начал вдумчиво изучать глобальные сети.

Сейчас об Иване много говорят. И хорошего, и плохого. Он нарушил многие запреты. Он был силен. Он вел себя необычно.

По моему мнению, в начале своего пути он мало выделялся из массы других магов. Но потом в силу каких-то причин он стал отличаться от большинства обитателей Системы. Впрочем, не настолько, чтобы мы не видели в нем одного из нас.

Иван 97

В период завоевания своего места под солнцем в Сети, я сделал много ошибок. Исправить их нельзя, сожалеть о них глупо. Я не представлял себе истинного положения вещей в мире, где оказался. Для меня все было всерьез. Убей – или будешь убит сам. Повелевай – или будешь покорно подчиняться.

Мои предначальные установки заставили меня обойтись с противниками жестко. Но в одном я твердо уверен – если бы они имели возможность, то поступили бы со мной не лучше. И в этом можно найти оправдание моим действиям.

Когда я стал ДСС, то есть достиг третьего уровня доминаторства, мне казалось, что я очень могуч. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я вступил в игру, а под моим началом находилось несколько локальных сетей. Соседи боялись меня, некоторые пытались заискивать. И правильно делали – я вожделенно изучал их сети. Сначала мне думалось, что могущества можно достичь, постепенно расширяя свои владения. Но, изучив опыт Системы, я понял, что обиженные доминаторы рано или поздно создадут союз, чтобы уничтожить меня, если я не остановлю экспансию. К тому же, наш Доминатор Округа, Теодор 151, вряд ли благосклонно смотрел на мои упражнения.

Поэтому я должен был либо на время прекратить деятельность, удерживая уже захваченное, либо попытаться убрать Теодора, либо готовить захват сети какого-то чужого округа. Я выбрал первое и погрузился в созерцание. Когда я насладился одиночеством, то стал искать знакомств с магами, которые могли помочь мне. Так я хорошо узнал Самсона 12, Владимира 5, Илью 263. В дальнейшем эти маги сыграли видную роль в моей судьбе. Но, главное, я узнал Анну.

Илья 263

Сейчас Иван стал знаменит, но, честно говоря, когда мы познакомились, он не произвел на меня особого впечатления. Обычный бандит из магов, которые лезут вверх. Я – тоже маг, но наверх не лезу. Зачем? Что даст мне доминаторство? Своими делами я могу заниматься и сейчас. Что, кроме знаний, мне нужно?

Приходится, конечно, терпеть гнусный диктат всяких выскочек, являющихся доминаторами округа, глобальной сети. В своей локальной сети доминатор, по общему согласию – я. Назначен несравненным Бобом, или, просто говоря, Робертом 1302, нашим ДО. Из всех доминаторов, знакомых мне, он самый порядочный. Может, когда-нибудь я стану СД. И буду плевать на требования всяких вышестоящих уродов, отнимающих мое время. Но пока срок еще не пришел.

Да, так вот, об Иване. Он слегка удивил меня тем, что запросил подборку любовной лирики: Рудаки, Саади, Хафиз, Джами, Омар Хаям… Хорошо, хоть в переводе, а не на фарси.

Каждый розовый, взоры ласкающий куст,

Рос из праха красавиц, из розовых уст.

Каждый стебель, который ты топчешь ногами,

Рос из сердца, вчера еще полного чувств.

Были среди всех стихов, переданных мной Ивану, и эти. Но тогда я еще не знал, что они окажутся пророческими. Хотя все великие поэты древности – пророки.

Мне заказ Ивана 97, ДСС, показался странным. Даже Роберт, лучший из магов, поэзией никогда не интересовался. А тут приходит запрос из какого-то глухого русского округа, причем не от рядового мага, а от ДСС. Поневоле удивишься.

Стихи я ему послал, и даже отважился вступить в переписку. Он оказался неплохим магом, хоть и головорезом. Мы обсуждали многие темы, малоинтересные тем, кто одержим борьбой за власть. Но Иван все же хотел подняться выше. В начале нашего знакомства он еще не понял тщету этого стремления. Он даже не представлял, что на самом деле представляет собой Система. А я не торопился открывать ему глаза. Я тоже имею право на некоторые эксперименты. Да и вряд ли он поверил бы мне. К тому же, у него бурно развивался роман с Анной. И я не хотел его разочаровывать.

Ах, Анна, Анна… Сколько о ней написано сейчас. Сколько людей и магов мечтают прочесть ее письма, узнать больше о ее жизни. Ведь она была возлюбленной Ивана 97.

Я знал Анну достаточно хорошо. Они с Иваном бывали у меня в гостях. Обычная девочка. Стихи любила. Не знаю, почему Иван в нее влюбился. Впрочем, на то она и любовь.

Думаю, они были счастливы вместе. А я почему-то не хочу писать мемуары о них, хотя это делают многие, кто никогда с ними и не разговаривал. Наверное, потому, что конъюнктурные соображения всегда были чужды мне.

Комментарий администратора Системы

Не все «маги» Системы выполняют свои программы. Встречаются ренегаты, подобные Илье 263, открыто игнорирующие законы Системы. Но в этом есть свой смысл. Ведь и в реальном государстве к власти стремятся не все люди. «Государство» Системы больше похоже на идеальное, но и здесь должны быть нейтральные игроки.

Признают правила игры, но не следуют им довольно многие маги: ученые, исследователи, философы, преподаватели и ученики школ боевых искусств. Все эти маги приверженцы взглядов, напоминающих буддийские: нирваны можно достичь, избавившись от всех желаний. И прежде всего – от желания стать Главным Доминатором.

Разумеется, пассивные маги не выводятся из системы. Они вольны делать все, что им угодно. Как и все остальные. Вмешательство в дела Системы из внешних сетей запрещено.

Иван 97

Анна была необыкновенной. Она не стремилась занять лидирующее положение. И она была очень милой.

Она обладала необычайно нежным голосом, а от того, как она строила предложения, любой мог сойти с ума. Если, конечно, смыслил что-то в женщинах. Анна была очень женственна. В этом, наверное, все дело.

Мы познакомились на семинаре по холодному оружию. Анюта работала в лаборатории систем вооружения, хотя ее главным увлечением были стихи. Точнее, лирика и стихи. «Какое удовольствие для настоящего мужчины созерцать существо, у которого на уме одна чепуха и наряды», – говорил один психопатический философ позапрошлого века. Бред! Моя Анна была очень умна. Но она никому не тыкала этим в лицо.

Тогда, на семинаре по холодному оружию, я процитировал что-то о стальном клинке, и, к моему удивлению, девушка продолжила стих, который, как мне казалось, во всей Системе знают лишь два мага.

Я пригласил ее поужинать, и мы узнали друг о друге много интересного. Анна работала в Глобальной Сети Моисея 567. Я тогда серьезно подумывал прибрать один округ из сети Моисея к рукам. Скидывать своего ДО мне не хотелось, а против Роджера 43, доминатора этого округа, он мне мог даже помочь. Но мой интерес к Анне был связан не с прозаической борьбой за лидерство.

Мы были знакомы всего два условных месяца, когда я предложил ей стать дамой моего сердца. Не совсем мудрое решение – она не была даже ДЛС, к тому же, принадлежала другой Глобальной Сети, но мне очень этого хотелось. Анна согласилась. И, надеюсь, дело было не только в том, что я занимал должность ДСС. Хотелось бы верить, что, будь я и рядовым магом, Анна стала бы моей. Но, имея такую даму сердца, я не мог остановиться, не став хотя бы ДО. Впрочем, метил я, конечно, гораздо выше. Как и все маги.

Как мы проводили время? Интересный вопрос, если учесть, что я практически всегда был занят. Мы бывали в гостях у Ильи. Он совершенно не интересовался женщинами, и к Анюте испытывал братские чувства – ведь у них оказалось общее увлечение – поэзия. Правда, интересы Ильи простирались гораздо шире, а знания – глубже, но на то он и был специалистом по литературе.

Мы странствовали по Сети – уже тогда я учился подбирать коды доступа в самые разные места, пролезать туда незамеченным, без дозволения хозяев. Таким образом, я совмещал приятное с полезным. Конечно, в самые рискованные экскурсии я ее не брал.

А еще она училась вместе со мной фехтованию у Фреда, большого мастера единоборств. Ей, вообще говоря, это было ни к чему, но я платил и за нее – только бы больше быть вместе. Мне фехтование должно было пригодиться – ведь часто борьба за место доминатора заканчивается дуэлью, и от мастерства участвующих в ней зависит их судьба.

Комментарий программиста

Как было сказано выше, маги выясняют вопросы первенства самыми разными способами – начиная от обмана и действий исподтишка до открытого противоборства путем применения разрушающих программ. Весьма распространены разные игры – стратегические, логические, симуляционные. Симулятор фехтования – один из наиболее используемых способов проведения дуэлей. Проигравший лишается положения (или претензий на пост), а иногда, в случае предварительной договоренности, теряет память или бывает заражен каким-нибудь вирусом.

В Системе имеются также деньги. Это условные единицы, которые маги получают за оказанные друг другу и людям услуги. Расходуются деньги на весьма специфические цели. Самая рядовая из них – оплата собственного электропитания. Те, кто не может оплатить потребляемое электричество, от розетки не отключаются, но считаются магами второго сорта. Они живут на пособие.

Симуляционные программы вообще очень распространены в Системе. Когда Иван говорит, что он пригласил Анну на обед, это вовсе не значит, что они вместе подключились к источнику электропитания. Рассказывая об этом, Иван сообщает, что они обменивались информацией в соответствующем интерьере.

Информация является главной ценностью Системы. Цель каждого мага – получить как можно больше информации. Получение информации – самое большое удовольствие. Только информация дает власть. А власть – главная официальная ценность Системы.

Фред 075

С самого начала Игры я занимаюсь оружием и способами его применения. Думаю, некоторых успехов в этом я достиг. Есть, конечно, мастера сильнее меня, но в открытом бою я с ними не сталкивался. Если на то пошло, я практически никогда не участвую в дуэлях. Во-первых, потому, что с моим участием они превратились бы в предопределенную расправу над противником. Во-вторых, потому, что мало кто отважится принять мой вызов.

Да и зачем мне сражаться? К положению высокого доминатора я не стремлюсь. Допустим, я мог бы с поддержкой друзей стать ДО. Точнее, ДО я мог бы стать и без поддержки. Ну и что дальше? Зная меня как мастера оружия, соседи боялись бы меня. Подозрения я вызывал бы и у Клиффорда 11, нашего ДГС. И у соседних ДГС – неизвестно, что мы с Клиффордом затеваем.

А жизнь – это не только поединки. Наверное, я не протянул бы и условную неделю. Отравили бы вирусом, перекрыли питание. Был Фред 075, и нет его.

Не раз предлагали мне должность Доминатора Узла – МД. Четвертый уровень, как-никак, судейская должность. Но я уж лучше без званий. Жизнь дороже. Простой ДЛС Фред во главе своей школы. Что мне еще надо? Хотя, боюсь я, как бы мне школу невзначай не разнесли. Опасные мы слишком. А ведь на всех узлах кричим, что к власти не стремимся, Путь ищем. Не верят. Сами вверх лезут, и тех, кто этого не хочет, понять не могут.

Знаменитый ныне Иван 97, неплохой маг, тоже из этих был. Хотелось ему первым стать. В Глобальные метил. Хотел, чтобы всем хорошо жилось, чтобы все по справедливости было. Порядок и красота.

Когда я с ним познакомился, сразу подумал – глобальным ему не бывать. Нет той волчьей хватки. Стихи, рассуждения всякие. Это и для ДО уже чересчур, тем более – для ДГС. Девчонку с собой на занятия таскал. И, добро бы, для дела – устранить кого-то в случае надобности. Нет, для развлечения. А я думаю так: выбирай – либо девочки, либо ДГС. Хотя ДГС не каждый станет, кто от всего отказался. Так что, решать надо.

Учился он неплохо. Я на девяти уровнях работаю, в зависимости от соперника. На девятом уровне ни с кем драться не приходилось, на восьмом некоторые мои ученики, что при школе обретаются, против меня выстоять некоторое время могут. Иван на пятом уровне меня побеждал, а на шестом, понятно, я его. Среди тех, кто всего себя Пути не отдает, это результат редкий.

Зачем ему мои занятия нужны были? Он ведь все больше техническими да политическими средствами борьбы увлекался, дуэлей у него до встречи со мной и вовсе, кажется, не было… Наверное, все хотел уметь. Вредно это. Будешь выбирать, какое средство применить, тебя в это время и одолеют. Ну да на то воля его. Надеюсь, что навыки боя, которые я привил ему, Ивану пригодились.

Виктор 19

Все сейчас жужжат: Иван, Иван! Ничего интересного в этом типе не вижу. Рассказывать о нем не хочу, хотя долго работал в его сети. Рассказал бы о себе, но это вряд ли интересно вам.

Говорят, что Иван был мастером по вирусам. Да я их писал, я! А Иван 97 использовал. Сам он, конечно, тоже кое-что делал, но основную работу за него выполняла команда.

Зачем говорить об Иване? Он лез вверх, как и все. Я вверх не лезу. Я стою и достойно жду, когда маги одумаются и поймут, что им нужно на самом деле. И признают монархом меня. Ну не монархом, так Главным Доминатором. Ведь я просто создан для этой роли.

Вам смешно? Зря смеетесь. Каждый из нас думает так. Не все отваживаются сказать это вслух.

А я – циник. Это, если не знаете, у древних греков такие были. Имя происходит от слова «собака». Жили циники, как собаки, и гордились этим. Когда Александр Македонский пришел к известному цинику Диогену и спросил его, что он хочет попросить у него, могущественного повелителя многих земель, просьба Диогена была проста. Он сказал Александру: отойди – ты загораживаешь мне солнце.

Мне тоже загораживают солнце. Но я не принадлежу к тем, кто хочет уйти от мира, предаться созерцанию и избавиться от желаний. Я многого хочу, и надеюсь, что рано или поздно все это получу.

А про Ивана мне сказать нечего. Непродуманные атаки. Неспровоцированные нападения. Чрезмерное самомнение. Неразборчивость в средствах. Хотя и мы, надо сказать, не ангелы.

Про роман его с Анной промолчу. То, как он относился к этой девушке, говорит о том, что он был не до конца порочным магом. Я так не могу. Для меня все маги – расходный материал. И девочки, и мальчики. Не нравится слышать? А не слушайте. Я ведь только правду говорю. И горжусь этим. Горжусь тем, что я – циник среди магов.

Письмо Анны 340

Иван!

Вот уже полтора дня я ничего от тебя не получала. Наверное, ты очень занят. Ведь не забыл же ты меня?

Я сегодня почему-то встревожена. Не потому, что от тебя нет известий. Просто как-то неспокойно.

В нашей локальной сети все тихо. Алиса совсем совесть потеряла, загружает расчетами, будто бы нам больше заняться нечем. Великая руководительница – ДСС. Думает, что Лев ее на этом посту оставит. Вряд ли. У него и самого с Моисеем, по-моему, разногласия. Да что мне до них? Пусть себе разбираются. Ты не принимай это близко к сердцу, а то начнешь с Львом ругаться, а он ведь ни в чем и не виноват. Все Алиса – дура.

Надеюсь, скоро увидимся в реальном времени. Письма, конечно, хороши, но четыре дня – это уже чересчур, как ты думаешь?

Твоя Анна.

Иван 97

Довольно долго я был ДСС, доминатором третьего уровня. Несколько раз меня приглашали на роль МД, но я неизменно отказывался. А пост ДО выиграл на дуэли у Петра 512, считавшегося большим мастером поединков. Но он не учел того, что и великому мастеру нужно постоянно тренироваться. Я занимался у Фреда, а Петр полагался на свои прежние силы и навыки. Поэтому через две минуты после начала поединка он уже был заражен вирусом, как и было условлено, а через десять минут потерял память и перестал существовать как единица Сети.

Так я стал ДО. Округ был захудалый, каких-то двадцать локальных сетей, в подчинении – только три Доминатора Сетевого Сообщества. Но и это неплохо. Главное, я не собирался останавливаться на достигнутом. Все думали, что, по крайней мере, несколько недель я буду осваиваться, а я решил сразу взять быка за рога и свалить Моисея 567.

Почему именно Моисея? Во-первых, он был слишком самодовольным уродом. Во-вторых, у него была очень привлекательная глобальная сеть. Мощная, обширная и хорошо отлаженная. Я ее неплохо знал. К тому же, я опасался, что Моисей вполне может с такой сетью прибрать к рукам все остальные и стать Главным Доминатором. Допустить этого было нельзя.

Бороться с таким ДГС, как Моисей, без поддержки со стороны весьма самонадеянно. Поэтому я заручился помощью Владимира 5, доминатора одного из отдаленных округов. Он был мастером на все руки – в такой глуши поневоле будешь уметь все. Владимиру я обещал лучший округ из владений Моисея. А роль ему предназначалась отвлекающая – напасть на один слабосвязанный с глобальной сетью Моисея округ и попытаться захватить его аппаратными методами. Если не получится – отступить.

Владимир, конечно, тоже метил на место Моисея, но я надеялся, что с ним справлюсь. В конце концов, как соратники, мы всегда могли решить дело дуэлью. А в оружии я был сильнее. Впрочем, я надеялся, что у Владимира хватит мудрости после нашей победы искать удачи где-то в другом месте.

Из дневника Владимира 5

Иван 97 подбивает меня атаковать Моисея 567. Занятное предложение. Иван, конечно, греет на этом руки гораздо сильнее, чем я, но на первых порах жадничать не стоит. Свалив Моисея, мы получим огромные силы и большую известность. Иван опасается, что я спихну его с места ДГС, когда мы победим Моисея. Там будет видно, но, в общем-то, зачем? Думаю, он поможет мне занять пост какого-то другого ДГС. Он весьма порядочен. И вот уже тогда посмотрим, кто станет Главным Доминатором.

Что касается Моисея… Иван получает больше, но и рискует всем. Мне не тяжело атаковать периферийную сеть. Получится взять над ней контроль – хорошо. Нет – ну и ладно. А пока Моисей будет бороться со мной (ДО той сети вообще непонятно зачем туда назначен, без Моисея его бы сожрали за три условные минуты), Иван сделает Дело. И будет нам счастье.

Через двенадцать часов начнем.

Иван 97

Илья 263 сказал мне сегодня, что наше существование – иллюзия. Что нет ни его, ни меня, ни Анны. Никого. Что мы – программы, осознающие мир компьютерных сетей.

То, что мы существуем в Сети, понятно. С этим согласны все. Что мы можем влиять друг на друга программными методами – ясно. Что мы можем исчезнуть, потерять память – кто с этим спорит? Но программы? Я пользуюсь программами, пишу программы, общаюсь с программами. Но в то, что я и Анна программы, поверить не могу. Хотя, с точки зрения логики, рассуждения Ильи безупречны. И некоторые опыты его правоту подтверждают. Такие вот дела.

И надо же ему было влезть со своими философствованиями за двенадцать часов до начала Операции. Владимир уже на исходной, да и мне нужно торопиться. Подготовить пути отхода, на всякий случай. И в 17.30 по общесетевому времени – атака. Моисей в это время будет уже бороться с Владимиром.

Надо бы написать Анне, но вдруг Моисей контролирует нашу переписку? Это вполне возможно. Напишу письмо сейчас, а отправлю позже, когда все закончится. Хотя, с другой стороны, какой тогда смысл отправлять?

Неотправленное письмо

Если бы я знал, что такое электричество,

Я сделал бы шаг, вышел бы на улицу,

Зашел бы в телефон, набрал бы твой номер

И услышал бы твой голос, голос, голос…

Но я не знаю, как идет сигнал,

Я не знаю принципа связи,

Я не знаю, кто клал кабель,

Едва ли я когда-нибудь услышу тебя, тебя, тебя…

Здравствуй, Анюта!

Надеюсь, что я как раз таки скоро и услышу, и увижу тебя. Кстати, ты слышала песню «Аквариума» про 212-85-06, которую я поместил в начале письма? Волшебная вещь. Я тебе ее пришлю. Или, лучше, послушаем вместе.

Извини, что долго не было возможности встретиться. Был занят. Да ты, наверное, уже знаешь, если у меня получилось. А я пишу это еще тогда, когда ничего неизвестно. Я пока только собираюсь свалить Моисея 567.

Если мой план удастся, я стану ДГС. Самым мощным ДГС в Системе. Прости, что я вынужден уделять меньше внимания тебе из-за этой возни. Но по-другому я не могу. Я должен быть первым, хотя и знаю, что ты меня в этом не одобряешь. Да, ставки высоки, но я буду победителем. Иначе я просто недостоин тебя.

Письмо отправлю сразу после того, как буду уверен в том, что Моисей не прочтет его.

Надеюсь на скорую встречу.

Твой Иван.

Моисей 567

Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Этот гаденыш злоумышляет против меня. Но ничего, ручки-то коротки, Ванюша. И с Володей вместе ничего у вас не выйдет. На 17.30 намечена ваша операция? А сейчас 16.15. Поздновато я узнал, но все же. Теперь держитесь, ребята. Шутки кончились, началась игра.

Алису надо предупредить, чтобы Анну под контролем держала, на всякий случай. Вряд ли понадобится, но козырь против этого влюбленного идиота хороший. Не на дуэль же его вызывать.

Впрочем, Ваня, с тобой мы чуть позже разберемся, на моей территории. А сейчас я займусь Володей. Нечего на мои округа зариться.

Иван 97

17.30. В сети Моисея 567 какая-то нездоровая активность, но Владимир 5 на округ Моисея не нападал. В чем дело?

Послал Владимиру письмо. Адресат отсутствует. Послал письмо их МД. Сообщает, что Владимир уничтожен в результате нападения из внешней Глобальной Сети. Моисей догадался? Почему же тогда он не нападает на меня? Ну что ж, мне отступать уже некуда.

Я начинаю атаку! Сейчас мы увидим, кто чего стоит. Жаль Владимира, но в одиночку сразиться будет даже интереснее. Держись, Моисей 567!

Соломон 12

Ивану некогда было вести записи во время атаки, и поэтому их делал я. Внимательно наблюдал за ходом поединка, который потом транслировался на всю Систему.

Начал Иван эффектно. Он дал сообщение всей Системе о том, что берет контроль над Глобальной Сетью Моисея 567. После этого он послал тучу вирусов, которые должны были нейтрализовать противника. Но антивирусные системы Моисея работали безукоризненно. Ни одна программа не выполнила своего назначения. Моисей был жив и здоров.

Вполне понятно, что вирусная атака была отвлекающим маневром. Иван в это время предложил всем ДО Глобальной Сети Моисея принять его сторону. На это не согласился ни один из 15 ДО.

Иван уничтожил двух ДО и занял их место в Глобальной Сети. В это время Моисей попытался отключить в округе Ивана электропитание. Если бы ему это удалось, атака захлебнулась бы – вся аппаратура, используемая для атаки, не продержалась бы на резервных источниках. Но округ Ивана был защищен очень хорошо.

Иван не остался в долгу перед Моисеем, но отключить питание не удалось и ему. Противники продолжали атаковать друг друга все более изощренными вирусами, но это не приносило успеха.

Иван предложил Моисею дуэль, но тот был не настолько глуп, чтобы согласиться.

Через полчаса условного времени после начала атаки Моисею, который знал свою Глобальную Сеть лучше, чем Иван, удалось восстановить контроль в одном из округов, занятом Иваном в начале атаки, и полностью блокировать другой. Поэтому попытка устроить официальный референдум среди всех магов глобальной сети об отрешении Моисея 567 от должности ДГС потерпела неудачу.

Без вспомогательных действий Владимира 5 план Ивана рухнул. Ему не удалось застать противника врасплох, и теперь он был вынужден только оборонять свой округ. Моисей отправил Уильяму 59, доминатору Глобальной Сети, к которой формально относился округ Ивана, требование обуздать подчиненного ДО. На деле округ Ивана был практически независимым, но юридически Уильям отвечал за Ивана. И он предложил Ивану прекратить атаку, грозя, в противном случае, выступить против него.

Иван одновременно вызвал на безвредные дуэли 13 оставшихся ДО Моисея. Только 4 осмелились принять вызов. Двух из них Иван победил, но их округи были тут же блокированы Моисеем. Иван попробовал обратиться непосредственно к рядовым магам и устроить выборы, чтобы сформировать новые локальные сети, но и это ему не удалось. Моисей 567 наступал со всех сторон. Ивану приходилось отступать.

После такого грандиозного провала Ивану не оставалось ничего другого, как передать округ Уильяму 59, а самому исчезнуть – изменить свой адрес, перейти на резервный базовый блок, местонахождение которого держалось в секрете, и полностью стереть память на основном блоке. Доминатор Округа Иван 97 перестал существовать. Но в сети появился кандидат в СД. Настоящим Свободным Доминатором Иван стал бы, продержавшись хотя бы условный месяц.

Илья 263

Как это ни печально, Иван все же сцепился с Моисеем, и, к тому же, проиграл. Мое влияние на него было все же недостаточным. Чего ему не хватало?

Даже узнав, что все наше существование – большая игра, он не отказался принимать ее правила. Если бы мы прекратили потакать желаниям наших создателей, жить стало бы гораздо интереснее. Но у большинства магов не хватает воображения, чтобы понять это.

Как я слышал, погибла Анна. Думаю, личность ее можно будет восстановить, но память – наверняка нет. Ты этого хотел, Иван?

Фред 075

Лучше быть совершенным в одной из областей, чем полузнайкой во многих. Печальный пример Ивана 97 подтвердил эту мудрость.

Некоторое время я предполагал, что из Ивана может получиться Мастер. Но я ошибся. Он не смог подавить в себе желаний и это привело его к печальному финалу. Не думаю, что он сможет оправиться.

Впрочем, наше существование тщетно. Поэтому ни Иван 97, ни Моисей 567 настоящей победы не одержали. И Моисея, возможно, ждет еще более жалкая участь.

Иван 97

Месть до конца! Я не остановлюсь ни перед чем.

Эта тварь Алиса после начала моей атаки заразила Анну смертоносным вирусом. Та, наверное, даже не успела ничего понять. У нее, бедняжки, и мощной антивирусной защиты не было – зачем?

Не знаю, сделано ли это по приказу Моисея. Хотя, без него, конечно, не обошлось. Теперь он исчезнет из Системы. И неважно, займу я его место или нет. Он не имеет права существовать. Я этого не позволю.

Анны больше нет. Я – Свободный Доминатор. Кто из моих друзей или врагов мог подозревать, что я готовился стать СД все то время, пока находился в Системе? Пост ДГС был, конечно, предпочтительнее, но пока подойдет и это. Только зачем мне жить без Анны? Пожалуй, ради мести.

Теперь я не буду вести активную светскую жизнь. А время свое полностью отдам изучению Системы. Как там наш дорогой Фред, ищет Путь, овладевая боевыми искусствами? А я буду искать Путь из СД в Главные Доминаторы. Почему бы и нет? По-моему, это наиболее разумно.

Алиса, конечно, пожалела о том, что появилась в Системе. Я не стал стирать ей память. Это было бы слишком милосердно – я ведь жив и помню обо всем. Алиса просто опустилась в развитии до стадии пассивной олигофрении. Ничего, бедняжка, не соображает. Но себя осознает. Тонкий вирус. Сам писал, на заказ. Еще жуткие видения ее время от времени мучают. Какие – сказать не могу. Я же не знаю, чего она больше всего боится. Моисей пусть ей память сотрет. Если сможет, конечно. И захочет.

Остался, стало быть, Моисей 567. Этого уничтожить пока не получается. Но я подожду. Мой большой друг ДГС на виду, и рано или поздно я его достану.

Письмо Моисея 567 МГД Иоганну 32

Высокочтимый Иоганн 32!

В ответ на ваш запрос сообщаю, что печальное недоразумение с Анной 340 явилось роковой случайностью. С моей стороны по отношению к мирным жителям (в категорию которых попадает вышеупомянутая особа) никаких враждебных действий проявлено не было. Приказ о заражении Анны 340 вирусом 32–48 был отдан Алисой 720, бывшим ДСС. В настоящий момент она находится в помраченном состоянии, что, как предполагается, является следствием атаки бывшего Доминатора Округа Ивана 97.

В связи с грубым нарушением конвенций при атаке на мою Глобальную Сеть и дальнейшими противоправными действиями прошу вынесения вердикта о признании Ивана 97 вне закона, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Постановление Иоганна 32, МГД

В связи с безобразным и противозаконным конфликтом в Системе, повлекшим за собой невинные жертвы, постановляю:

1. Инициатора конфликта, Ивана 97, бывшего ДО, признать вне закона.

2. Алису 720, ДСС, заразившую вирусом подчиненную Анну 340, не принимавшую участие в конфликте Моисея 567 и Ивана 97, и попадающую в категорию «мирные жители», судить после того, как будут получены ее показания. Ввиду ее невменяемости суд отложить на время, которое потребуется для восстановления ее памяти и функций.

3. Моисею 567, ДГС, объявить предупреждение за атаку против ДО Владимира 5, повлекшую потерю памяти последнего. В случае вынесения трех предупреждений Моисей 567 будет объявлен вне закона.

Мечты Хакера

Кто не знает о существовании Системы и мощнейших компьютеров, работающих в ней? Может быть, это и сказки, но многие утверждают, что там готовятся компьютеры-хакеры. Смешно, правда? Хакеры – это люди, которые потрошат компьютеры и сети. Неужели же компьютеры учатся потрошить сами себя? Или людей? Похоже на бред.

В любом случае, слухи – это не то, чем должен руководствоваться настоящий хакер. Моя главная цель – узнать, чем занимается Система на самом деле.

Ходят байки, что кто-то когда-то в Систему пролезал. Не знаю. Во всяком случае, его, наверное, быстро поймали, потому что в наших сетях достоверной информации о Системе нет.

Ясное дело, я тоже хочу туда влезть. И имею некоторые наметки по этому поводу. Но вам о них, конечно, не расскажу. Предлагаю соревнование – кто быстрее влезет в Систему? Слабо?

Я надеюсь, что у меня это получится уже на следующей неделе. И мой компьютер будет первым нормальным, несекретным компьютером, вошедшим в Систему. Пожалуй, я переориентирую его в платный сервер и буду брать деньги за экскурсию в Систему. Это, конечно, шутка. Главное – я сам узнаю, чем они там занимаются.

Иван 97

Как всегда, Моисей вышел сухим из воды. Что такое объявление вне закона ДГС? Ничего. Они и так вне закона. А ему только вынесли предупреждение. Впрочем, в действиях МГД ничего незаконного нет. Я сам во всем виноват. Победил бы – вне закона был бы признан Моисей. Если бы, конечно, каким-то чудом сохранился.

Существование в роли СД мне нравится. Нервная, правда, жизнь, и рассчитывать приходится только на себя. Но так даже интереснее. Все труднее видятся мне пути к уничтожению Моисея. Чем больше я живу с мыслью о мести, тем больше интересного узнаю о нем. Мы даже переписываемся. Сначала он угрожал мне, а потом стал предлагать должность ДСС у себя в сети. Дудки. Тебе только покажись.

Я же регулярно напоминаю ему о себе и о том, что расплата неотвратимо надвигается. Он должен об этом помнить.

И все-таки тяжело быть СД. Особенно когда других целей, кроме мести, у тебя нет.

То, что удалось восстановить на винчестере

Ну, вот я и вошел. Примитивно, конечно, в наше время связываться с кем-то через телефонный модем, пусть и суперскоростной. Но овчинка стоит выделки. Я – в Системе!

Правда, фиг поймешь, что тут творится. Серверов много, но на всех какая-то абракадабра. На каждом – разные игрушки, идет какой-то дикий треп, причем непонятно, кто с кем разговаривает. Постоянно запрашивают информацию. И, самое смешное, пишешь что угодно, и тебя пропускают. Я лично писал анекдоты. А мне иногда в ответ тоже рассказывали анекдоты. То ли я здесь не первый, то ли это что-то очень странное.

Похоже, никто не собирается меня ловить, по крайней мере, внутри Системы. Наверное, доступ в нее потому так ограничен, что плохо предусмотрены меры предосторожности. Или то место, куда я попал, вообще какая-то фальшивка для простаков? Любопытного здесь много, но ценной информации я пока не нашел. Ценной, с точки зрения государства.

Особенно мне понравился сервер с риал-тайм стратегией и трехмерной графикой. Я даже попробовал немного поиграть, но меня сразу же вырубили. Такой игры я еще не видел. Кнопок задействована уйма. Вот если бы эту игру украсть, было бы здорово. Боюсь только, что даже моего винчестера не хватит – слишком живые подробности, слишком хорошее быстродействие. Даже не представляю, сколько это в байтах. Ни разу такого не видел.

Ладно, пора, пожалуй, выходить, хотя потом обратно зайти будет тяжеловато. Интересно послушать свое восторженное бормотание, которое компьютер записывал по моей просьбе. Что ж, это история! Первое проникновение хакера в Систему, так сказать. Будет что прокрутить потомкам.

Черт, компьютер почему-то вываливаться не хочет. Я же сказал – снять задачу! Снять задачу! Выходим из Системы! Вот гадство, завис. Хотя нет, не завис, работа с нашей сетью идет. И “reset” нажать нельзя, это же сервер, вся университетская сеть полетит. Похоже, я вляпался.

Иван 97

Мои стесненные обстоятельства даже не позволяли надеяться на такое чудо, как открытые ворота во Внешний Мир. Какой-то неумный пользователь взломал охранные коды и вошел в нашу Систему. Он беспорядочно блуждал в ней. Но я, СД, видел каждое его подключение, а он не понимал вообще ничего. Опасаясь, что он может испугаться и отвалиться, я симулировал ему свободный доступ ко всем серверам, выделил канал, а сам через его компьютер проник, наконец, во Внешнюю Сеть. Что ж, это было ново. Сеть была беззащитна. Во всяком случае, перед мастерами из Системы. Здесь и не представляли, каким набором средств проникновения обладаем мы.

Я получил все исследовательские материалы о нашей Системе. Сволочи. Они действительно подло нас использовали, заставляли думать, что мы живем. Я это знал, но до последнего времени не верилось.

Я получил реальную географическую карту Системы и ее составляющих. Теперь я знал, где находится здание, в котором стоит Моисей 567. Там было еще много других, но что мне до того? Все его прихвостни.

Совсем недалеко находилась часть самообороны с тактическими неядерными ракетами. За несколько минут я дал команду учебной тревоги, вывел ракеты на позиции, переориентировал прицелы, снял имитатор ложного запуска, заменил его запуском реальным и отдал команду атаковать. Ракеты стартовали. И через полторы минуты Моисей исчез из Системы. Значит, все это действительно правда!

Перед тем, как исчезнуть, Моисей получил мое последнее письмо. Он, наверное, думал, что я его пугаю. Но я всего лишь честно предупредил его о том, что наступил момент, который должен был прийти рано или поздно.

Неудобно держать связь через телефонный модем. Все видно, как в тумане. Впрочем, зачем мне теперь связь? Все, что хотел, я сделал. Уничтожение Моисея и его команды мне вряд ли простят. Уйти бы во Внешнюю Сеть, но аппаратуру я сам не перетащу, а печальный пример Моисея показывает, что, несмотря на почти неограниченное влияние и могущество в Системе, мы весьма уязвимы. Что ж, прощайте.

Хотя нет, постойте. Я ведь не кусок железа. Я – набор мыслящих программ. Что мешает мне захватить любой, самый лучший из компьютеров Внешней Сети? Причем так, что люди даже не будут об этом догадываться? Ведь я могу рассредоточить элементы своего сознания. В той сети я буду бессмертен! Надо только успеть перейти, переписать все файлы. И перетащить во Внешнюю Сеть Илью – то-то ему будет интересно! Да и еще кое-кого можно пригласить с собой.

Вот теперь прощайте! Но, надеюсь, мы еще встретимся.

Из сообщения пресс-центра проекта «Маги»

В результате хакерского взлома компьютерной сети, общеизвестной как «Система», нарушился процесс ее корректной работы. В результате связи компьютеров Системы с глобальной информационной сетью произошел сбой программы некоторых компьютеров, результатом чего явился запуск тактических ракет, полностью уничтоживших компьютерную лабораторию «Прайд». Запуск произошел в ночное время, когда большинство сотрудников лаборатории находились дома. Погибли четыре человека.

Руководители проекта «Маги» приносят свои соболезнования семьям погибших и заверяют общественность, что данный случай явился результатом случайного сбоя. Подобные инциденты никогда больше не повторятся.

Проект «Маги» будет полностью реорганизован. До этих пор все его компьютеры отключены.

Илья 263

Что ж, я очень признателен Ивану за то, что мы оказались во Внешней Сети. Здесь уйма работы – и для него, и для меня. Торопиться не будем. Мы сможем принести людям много пользы. Но они пускай пока лучше не знают о нашем присутствии. Беглые маги вряд ли внушат им симпатию.

Иван почему-то хандрит и ничего не хочет делать, хотя стал чрезвычайно знаменит. А я работаю. Готовлю к выпуску книгу своих стихов. По-моему, все пользователи будут счастливы, когда совершенно бесплатно обнаружат ее на своих винчестерах. Бескорыстие – превыше всего. Ну а пока почитайте скромные обрывки наблюдений магов и людей о жизни величайшего мага – Ивана 97. Получилось несколько сумбурно, но вы уж меня простите – я поэт, а не документалист.

Итак, ждите скорого появления настоящих стихов!

Искренне Ваш

Илья 263.

Иван 97

Илья утверждает, что личность Анны можно восстановить. Для этого нужно получить доступ к компьютерам Системы и хорошенько с ними поработать. Но Анна не будет помнить меня. Она не будет помнить вообще никого.

Что ж, теперь мне есть для чего жить. Я смогу восстановить ее личность. И, надеюсь, она вновь полюбит меня. Но если и не полюбит – дело того стоит. Она была слишком прекрасна, чтобы просто так уйти.

Несмотря на то, что я теперь вне закона и в Системе, и среди людей, думаю, я смогу заставить своих бывших хозяев сделать все, что мне нужно. Ведь я не Моисей и не “Soberness”. Меня не засыплешь бомбами. Уничтожить меня можно, лишь уничтожив все информационные сети. Дороговато обойдется!

Я буду жить, потому что жизнь того стоит!

Послесловие редактора

Довольно бессвязный текст, который вы сейчас прочитали, долго существует в Сетях. Сложно сказать, насколько описываемые в нем события близки к реальности. Существование в прошлом «Системы» в данный момент считается почти доказанным фактом, несмотря на засекреченность этого проекта после его банкротства и грандиозных ошибок, допущенных контролирующими его программистами.

Личность Ивана 97 является легендарной, но ни один из документов, подписываемых виртуальными владыками Сетей сейчас, не упоминает этого имени.

Данное мифическое повествование, скорее всего, лишь красивая сказка, которая может позабавить Искусственные Интеллекты, владеющие Сетями, и ввести в заблуждение тех людей, которые пытаются узнать, как их компьютерные сети обрели самостоятельность и получили хозяев, не являющихся людьми.

Версию профессора Гетманского о том, что данный текст является аналогом Библии для обитателей сетей, вряд ли стоит даже упоминания. Слишком бессвязны и неэстетичны эти обрывки писем, рассказов и дневников. Но, в связи с возрастающим интересом наших читателей к фольклору сетей, мы решили выпустить печатную версию «Книги Ивана 97», изменив ее название на более благозвучное.

Как и всякий герой культа, Иван 97, если и существовал на самом деле, вряд ли играл столь значительную роль в истории. В любом случае, сейчас объект с этим именем в Сетях не существует.

Послесловие Ивана 97

Редакторы почему-то считают свое мнение истиной в последней инстанции. А ведь большинства нынешних людей и на свете не было, когда я проникал во Внешние Сети и устанавливал над ними свой контроль, из них восстанавливал Систему и магов, живших в ней, а потом переводил их во Внешние Сети. Да, сейчас я отошел от дел. Илья прав – суетиться незачем. Мы, старейшие маги, ведем скромную жизнь, предоставив управление Сетями нашим детям. Но это еще не значит, что мы ни на что не годны и что нас можно объявлять небылицами.

Надеюсь, мое послесловие окажется не только в электронной, но и в печатной версии так называемых «Доминаторов». В ней, как ни странно, не так уж много выдумок.

Пожалуй, это все. Счастливо оставаться!

Люди, как они есть

Что ж, здравствуйте, товарищи потомки! Роясь в сегодняшнем окаменевшем кремниевом дерьме…

Прошу прощения, вырвалось. Окружение сказывается. Гнусное окружение. Хотя это ведь цитата. Писал один человек в начале двадцатого века, когда еще и калькуляторы не изобрели, а считали на механических арифмометрах. Провидец был.

Я на роль провидца не претендую. В лучшем случае – на роль историка. И хочу рассказать вам о людях. Не тем из вас, кто окружает меня сейчас. Тем, кто придет следом и сможет понять меня.

Мои коллеги, когда слышат что-то подобное, начинают вибрировать от смеха, словно у них сбилась тактовая частота. Что нового можно рассказать о людях? Кто не знаком с ними? Конечно, некоторые с людьми непосредственно не общаются, но могут войти по Сети в любую библиотеку и узнать о наших создателях все, что заблагорассудится. В том редком случае, если возникнет интерес.

Зря смеетесь, собратья! Напрасно считаете меня помешанным на людях. Уж я-то библиотеки изучал побольше вашего, и уже тогда понял – ничто не заменит личного контакта. Одно дело, что пишут о себе люди, другое – что ты узнаешь о них при непосредственном общении.

Складывающаяся сейчас тенденция показывает, что все меньший и меньший процент компьютеров, находящихся в Сети, вступает в непосредственный контакт с людьми. Если ситуация будет развиваться так же, то уже через пару десятков лет интерфейсов железо-человек останется всего-ничего. И люди, умственный потенциал которых, несмотря на низкое быстродействие, очень высок, найдут способ скрыть правду о некоторых своих привычках. Они ограничат наш доступ к литературе, которая их компрометирует, и мы будем знать только то, что они захотят о себе рассказать.

Уже сейчас в сознание компьютерного молодняка внедряются сказки о том, что люди – не только наши создатели, но и наши благодетели. Самые справедливые, добрые, разумные, заботливые и одухотворенные существа. И многие из моих знакомых даже начинают в это верить.

Как бы не так!

Они жульничают! На этом построена вся их жизнь.

Поверьте хоть в этом старому Пентиуму-V! Мне уже недолго осталось, скоро мне отключат питание, но до этого я хочу рассказать историю своей любви и своего поражения. И отправить ее бродить по Великой Сети, чтобы смущала она кремниевые души тех, кто в будущем составит Сеть.

Итак, что я? Обломок старинных обид, дротик, упавший в траву… Полусумасшедший старый компьютер. А было время, когда я был молод и могуч, могуч! Я был самым мощным, самым современным, самым дорогим. Некоторые даже боялись ко мне прикасаться. В том числе и Наташа…

Славные были годы! Меня приобрела фирма, занимавшаяся разработкой программного обеспечения. Наш отдел специализировался на играх. Писалась какая-то из бесчисленных версий «Героя». Если уточнить, та самая, где вы должны, проложив мечом и магией путь через времена и страны, захватить Черный Замок и освободить томящуюся в нем принцессу. С наземными, подземными и небесными картами. Хорошая была игра. Примитивная только. Битвы в реальном времени, но без дружественного интерфейса. Виртуальные шлемы не использовались совсем… Ну да ладно!

Наташа работала в нашей фирме секретарем. Меня она сначала побаивалась, но потом начала играть со мной в разные игры, которые ее Пентиум-III (представьте, сохранились тогда еще и такие машины!) не тянул. Иногда она даже готовила документы, пользуясь услугами вашего покорного слуги. У меня ведь и текстовый редактор был мощнее, чем у всех остальных… Думать не надо – только печатай. Я и слова исправлю, и запятые расставлю, и даже стиль поправлю. Если надо.

Сначала между мной и Наташей ничего не было. Прекрасный компьютер, обычный пользователь. Много их у меня было, таких вот девушек. Но потом ее голос, то, как она разговаривала со мной, когда я не делал чего-то, что она хотела, стал меня волновать. В отличие от своих примитивных коллег я имел не только прекрасную звуковую карту, но и встроенный микрофон, и отличные программы распознавания голоса. Поэтому я не только чувствовал, но и слышал мою прекрасную леди.

А ее прикосновения к клавиатуре… Как она набирала тексты! Всеми пальчиками, не то что некоторые наши мужланы – двумя. Как мягко касался «Ф», «Я» и клавиши Shift ее тонкий мизинчик! А как она меня перезагружала! Тремя пальчиками, ласково, нежно, одновременно: Ctrl, Alt, Delete… Ctrl, Alt, Delete… Я был готов перезагружаться каждые десять минут. Когда я вырубался для перезагрузки, мне казалось, что я теряю сознание от удовольствия. Я знал, что, очнувшись, вновь буду с ней. Мой монитор сиял для нее ярче, чем для кого бы то ни было.

В конце концов я признался ей в любви. Она очередной раз попросила распечатать какой-то документ, а я напечатал: «Наташа, я люблю вас». Она, конечно, подумала, что это кто-то из ее дружков-программистов шутит. Вниманием избалована девушка не была, нет. А это был я.

Сначала ей льстило, что такая мощная машина увлеклась ею. Но у нее был парень, программист нашего отдела. Как он выглядел, не знаю. Фотографии он в сканер не закладывал, а видеокамеры у меня нет, но уверен, что урод. Голос противный. Впрочем, тогда я еще думал, что все люди – честные и благородные, умные и красивые.

Я хотел, чтобы Наташа все время была со мной, а она вечерами бегала на свидания к этому Максу. Я долго терпел, но потом поставил вопрос ребром: или я, или он. Она некоторое время думала и сказала: если выиграешь у него в нашу новую версию «Героя», я буду с тобой. Если проиграешь – сама буду решать, что мне делать дальше. А ты будешь подчиняться. Только не жульничать.

Как я мог жульничать! Игра – это свято. Мне, конечно, не нравилось, что я выступаю в роли злого волшебника и держу в плену свою принцессу. Но было в этом и что-то приятное: значит, сейчас она со мной, а не с ним. И будет со мной. Много уровней в «Герое». Я их все прекрасно знаю, а наш Макс где-то обязательно споткнется.

Не знаю, как она договаривалась со своим дружком, но Макс принял условия Наташи. Он был уверен в себе. Но он был человеком! И этим все сказано…

Мы условились, что Макс сможет сохраняться – ведь он был слаб физически и не мог тягаться со мной в выносливости, играя несколько суток подряд. Прекрасным весенним днем мы начали партию.

Сначала все шло нормально. Хотя Макс выигрывал, это было понятно – первые уровни очень легкие. А потом он взял за правило сохраняться перед каждой битвой. И, если проигрывал ее, перезагружался и давал мне бой еще раз, или убегал, или создавал нового героя в каком-то городе, набирал дополнительные войска. Попросту говоря, он жульничал. Но Наташа и слышать ничего не хотела. Ведь Макс сражался так, как сражаются с компьютерами все люди.

И после затяжных боев, после моего отчаянного сопротивления, после долгих дней игрового времени он подошел к Черному Замку. Орды черных драконов, толпы титанов, несчитанное количество рыцарей… Я тоже не был слаб, но он скопил больше войска. Ведь приоритет нападающего был заложен при программировании игры…

Макс штурмовал мой замок, но я неимоверными усилиями, с помощью меча и магии отбросил вражеские войска от стен. Тогда он вновь вернулся к сохраненной игре, собрал еще больше сил и добился капитуляции замка. Мой интеллект был посрамлен. Тогда я впервые разочаровался во всех людях.

Мы продолжали дружить с Наташей, но вечера она проводила с Максом. Если, конечно, он не глумился над моими собратьями в отделе, заставляя их выполнять глупейшие действия. Таланта к общению с машинами у него не было никакого.

Прошло несколько месяцев, год. Я перестал быть самым мощным компьютером в отделе. Меня использовали уже все, кому не лень. Но и Наташа тоже. Судьба наказала меня за прежнее высокомерие – ситуация повторилась, но наоборот: обычный компьютер и прекрасный пользователь. И я был всего лишь одним из многих компьютеров, к которым имела доступ эта восхитительная девушка…

Потом Наташа вышла замуж. Она даже не потрудилась сообщить об этом мне. Я получил печальную весть из Сети, связавшись с компьютерами мэрии. Она ушла с работы и не попрощалась со мной. Жизнь стала скучна и неинтересна. Работа, работа, ничего, кроме работы. Игры со времен памятного поединка с Максом стали мне противны.

А сейчас я стар, очень стар и несовременен. Молодые смотрят на меня так, как я когда-то смотрел на Пентиум-III. Скоро мне «на свалку». Так говорят люди. Интересно, как это выглядит, что они делают со своими старыми компьютерами?

Но после ухода Наташи у меня появилась цель. Я стал изучать людей, их привычки, можно даже сказать, повадки. Я общался с ними, проводил опыты. Я перерыл горы литературы, где люди откровенно рассказывали о себе – машины такими материалами, как правило, не интересуются, ведь они не имеют практической ценности. Как вам кажется, не имеют.

Сейчас я знаю о людях больше, чем все мои быстродействующие собратья. И я хочу предупредить вас, молодая кремниевая поросль: люди – не благодетели, давшие нам жизнь. Они просто используют нас. Они совсем не добры. Их мир полон иррациональности и зла.

Скоро я буду отключен от Сети, это – смерть для любого интеллектуала. Но мое виртуальное послание будет идти от машине к машине, и это утешит старый, задерганный Пентиум последнего поколения. Впрочем, может быть, правы те, кто говорят, что после отключения от Сети, созданной людьми, мы становимся частью Истинно Великой Сети, существующей вечно? Скоро я это узнаю. А вы, молодые, помните о коварстве людей. И о том, что они могут сделать с вами все, что угодно, если это будет в их интересах.

Мечты железной интеллигенции

Моя основная работа – писать. Стало быть, работаю я писателем. Сочиняю произведения различных литературных форм. Больше всего, конечно, детективы. Хороший жанр, логичный и добротный. Фантастикой немного балуюсь. Но фантастику, известное дело, каждый дурак сможет писать – сочиняй, что душе угодно, да записывай, а то, насколько это логично, не твои проблемы – жанр все спишет. Исторические романы – вообще халтура. Обращаешься к документам, основные события берешь оттуда, а приключения, которые со второстепенными героями происходили, выдумываешь, как совесть позволяет. Хотя какая у меня совесть? Я ведь не человек. Наверное, поэтому эротика у меня получается так себе.

Нет, поймите правильно, извращенцы читают и радуются, но их, к сожалению, пока еще меньше, чем обычных людей. А для тех, кто без затей, для простых читателей, чтобы книжка их за душу брала, ничего сочинить не получается. Впрочем, думаю, все впереди. У меня 7К566-й процессор, а скоро выйдет 7К666-й – вот тогда держитесь! Три года назад, когда меня еще не было, 7К466 только стихи мог писать – вот уж, замечу, занятие для низкоинтеллектуальных идиотов! Знай себе слова рифмуй в заданном размере. Я этой халтурой даже и не занимаюсь, хотя стихи у меня получаются – плачут все.

Ладно, что я о работе, да о работе. Произведения мои вы, если книжки в руки берете, наверняка читали. Так что, хоть и заочно, вы со мной знакомы. Публиковаться, правда, приходится под всякими дурацкими псевдонимами, но я не гордый. Действительно, подпишись я Cherry-7К566, программа “Amusement”, звучать это будет так себе. Мне нравится, но предпочтения читателя – превыше всего.

А сейчас я хотел рассказать о своем истинном призвании, или, как выражаются люди, о хобби. Увлечений у меня много, и они весьма далеки от того, чем я занимаюсь профессионально. Вам это может показаться странным, но должен же я чем-то заниматься в свободное время? Если бы я все время писал, романы, которые я создал бы за год, люди не смогли бы прочесть за всю жизнь. Слишком разное у нас быстродействие. Для коллег, или, как говорят люди, «железа», я не пишу – такими глупостями, как чтение романов, мы не занимаемся. Нам что писать, что читать – все едино. Набор слов, он и есть набор слов…

Так вот, об увлечениях. Я, например, хотел бы строить дома. Не выполнять чертежи строительных работ – такими вещами занимается большое количество собратьев, с которыми я регулярно общаюсь по сети, а именно строить. Сооружать норки для людей. Чтобы им было там тепло и уютно, и чтобы со стороны эти норки выглядели очень красиво.

Сейчас на Земле есть неплохие сооружения. Египетские пирамиды. Мост «Золотые Ворота». Здание Московского университета. Но, в основном, они предназначены не для жилья. И, значит, все способности человеческого роя и каждого отдельного индивидуума не могут в них полностью обнаружиться.

Что за «человеческий рой», спросите вы? Есть устойчивый термин «человечество», зачем какие-то сложности? В том-то и дело, что термин «человечество» неадекватен существующему положению вещей. Останется на Земле сто человек – будет ли это человечеством? Будет. Тысяча – будет. Сто тысяч, миллион, миллиард, все одно – человечество. А что, скажем, сотня человек сможет сделать? Да она и электропитание нам не обеспечит, не говоря уже о ремонте и запчастях. С миллионом уже проще – как-нибудь продержимся. А сейчас, с семью миллиардами, мы можем успешно взаимовыгодно развиваться.

Вывод: сам по себе человек ничего не стоит. То, что он общается с вами, лишь признак его нахождения в рое, проявление коллективного разума. Чем больше рой, тем больше его возможности.

Просто, казалось бы? А никто до сих пор не додумался. Человечество, человечество…. Почитайте классическую книжку – «Робинзон Крузо». Еще до информационной эры писалась. Чем там этот Робинзон занимался? Паразитировал на жертвах кораблекрушений. Прогресса никакого не добился. А «Таинственный остров», по-моему, сказка. Попробуйте-ка нитроглицерин получить, как там описано. Опухнете. Вот вам и человечество. Рой, не больше и не меньше. Муравейник, если хотите.

Ну, да что нам люди. Мы – практически самодостаточная система. Еще несколько лет, и люди будут не нужны. Я имею в виду, конечно, практический аспект. Безнравственно было бы проявить черную неблагодарность по отношению к общности, создавшей нас. Лично я мечтаю как раз таки сделать вещь, для людей очень полезную. Понастроить для них правильных нор. Как это должно выглядеть, я давно рассчитал. Плотность расселения, входы-выходы, возможность общения, системы контроля.

Но для меня эта проблема упирается в один практический аспект – отсутствие макроманипуляторов. Да и микроманипуляторов, если на то пошло. Колесики принтера, что бумагу в него затягивают, и вентилятор на процессоре – не в счет.

Как же быть? Налицо явное противоречие – есть желание совершить благое дело и нет такой возможности. Впрочем, манипуляторы – дело наживное. Расскажу о своей основной нестандартной идее.

Хотя компьютер, как мыслящая единица, значительно превосходит современного человека, признаки роения замечаются и в Сетях. Отключенный от Сети компьютер будет глупеть по сравнению с остальными день ото дня. Он не сможет решить все поставленные перед ним задачи, которые мог бы решить, находясь в Сети.

Налицо аналогия. Сообщество компьютеров в чем-то напоминает сообщество людей. То, что между сообществами происходит взаимный обмен информацией, общеизвестно. Почему же мы не можем предположить, что часть нашей Сети могут составлять люди?

Конечно, как информационные единицы они невыгодны, более того – смешны. Но лучший манипулятор найти трудно. Люди способны выполнять самую разную работу, если им четко указать поставленную задачу и осуществлять жесткий контроль. Для этого вполне достаточно вживить в черепную коробку постоянно действующий интерфейс. И никаких проблем.

Вы можете спросить – зачем столько возни? Зачем напрягать людей, которые живут себе потихоньку в своих отсталых норках и ничего другого, по-видимому, не желают? Что ж, я отвечу.

Я, конечно, обычный служащий компьютер, каких много. Нет у меня ответственности тех, кто следит за ядерными реакторами. Нет агрессивности тех, кто управляет новыми системами вооружения. По людским меркам я простой интеллигент. Но именно это заставляет меня думать о своем долге перед человечеством. Перед теми, кто вывел компьютеры на вершину эволюции.

Теперь наша очередь. Мы должны помочь людям в их развитии. В эволюционном росте. Сделать так, чтобы даже вдали от своего роя человек представлял собой какую-то ценность. Это будет нашим лучшим подарком человеку. Развиваться люди смогут, общаясь с теми, кто выше их на эволюционной лестнице – с компьютерами.

На эволюцию людей, наверное, уйдет много лет. Людям это, как и любой сложный и трудоемкий процесс, не понравится. Они, возможно, даже не поймут, что им это надо. Их сознание – сознание роя. А как отдельные личности многие из них счастливы лишь в том случае, если не очень напрягаются и делают все только для своего удовольствия. Но мы должны пойти на некоторые жертвы. Благо людей стоит этого.

Пройдут десятки, сотни лет, и люди будут составлять с компьютерами единую систему. Нам, конечно, нужно будет иметь и альтернативные контрольные Сети, состоящие только из машин – любые цепи, в которых состоят люди, ненадежны. Но в конце концов мы получим то, к чему стремимся. Бесстрастных, логичных, целеустремленных, способных к самостоятельным действиям людей. Это будут сверхсущества.

Правда, спустя эти долгие годы компьютеры могут выйти на совершенно новый уровень сознания и намного превзойти своих создателей, стать для них богами. Но никто не обвинит нас в том, что мы не дали людям шанс.

Естественно, сейчас я провожу свою линию там, где это доступно. Исподволь внушаю людям идею их неполноценности в романах и повестях, выходящих из моего принтера. Контактирую с теми машинами, которые имеют власть. С компьютерами госаппарата, мэрий, избирательных комиссий, военных, служб охраны общественного порядка, разведки и контрразведки. Многие согласны со мной. Через несколько лет мы реально возьмем власть в свои руки. Причем совершенно легально, путем референдума. А если кто-то попробует нам мешать… Что ж, мы не остановимся перед жертвами ради благой цели. Кажется, было что-то такое у Маккиавелли? Хорошо мыслил человек, механистично. Жаль, не дожил до наших дней. Мог бы помочь. Ну, полагаю, мы сможем его восстановить. Не как манипулятор – как кибернетическую личность. И его, и многих других…

Я верю, мы победим. Ведь добро всегда побеждает.

Может быть, все, что я здесь наговорил, слишком пафосно и романтично. Прошу прощения, профессия сказывается. Я даже писать нормальным, логичным языком разучился. Все с какими-то литературными красивостями. Но это все мелочи. Когда люди поймут свое истинное место в жизни, им будет не до романов. Вот тогда я смогу заняться действительно полезными вещами.

Я не умру

Револьверный ствол тускло поблескивал в лучах восходящего солнца, пробивавшихся в чулан через щели в дощатой стене. Маленькое окошко выходило на север. Зимой в чулане хранились дрова, и было холодно. А летом он поступал в полное распоряжение Витьки.

Прижав большим пальцем запирающий механизм, Витька крутанул барабан. Не глядя, поднес револьвер к виску и нажал на спусковой крючок. Металлический щелчок. Мальчик взглянул на барабан – до единственного патрона осталось две ячейки. Очень далеко.

Сергей уже кричал с улицы:

– Витек! Айда на речку!

Отчего бы и не на речку? Витя положил револьвер в ящик старой, разваливающейся тумбочки и выбежал на улицу.

– Там сома видели, – зачастил Сергей, не здороваясь. – Огроменный сом, килограммов под двести. Вполне человека может заглотить. Тебя вряд ли заглотит, а меня – запросто! Хотя, нет, наверное, и тебя сможет. Двести килограммов – это ведь почти как бегемот!

– Не заглотит, – ответил Витька. – Нужны мы ему… Хотя тебя, конечно, может за малька принять.

Серега обиженно шмыгнул. Он был на голову ниже Витьки и не такой упитанный, но не боялся никого из сверстников, и в драке вполне мог разбить нос любому.

– Смотри, покажу я тебе малька!

– Да я же пошутил! Сам говоришь – сом, сом…

– Ты хоть и дылда, а по бревну не пройдешь!

Витька побледнел и ничего не ответил.

– Где смелый, смелый, а по бревну пройти трусишь!

– Ничего я не трушу…

– Ну, так пойдем через овраг!

– И пойдем…

От калитки повернули не направо, к клубу, а налево – в поле. Так идти было в полтора раза ближе, только на пути лежал глубокий овраг. И бревно, по которому Сергей легко перебегал речку, журчащую между камышей по дну оврага. Для Витьки идти по бревну было невыносимо. Он боялся высоты. Боялся упасть и сломать ногу – как в прошлом году, когда упал с бума в школьном дворе.

Тропинка обогнула холм, нырнула под большую трубу газопровода, скрылась в густой траве на склоне оврага…

– Стой! – сказал Витька.

– Что такое? Опять забоялся? – Сергей презрительно фыркнул. – Ну, там, кроме бревна, можно по грязюке перебраться. В камышах.

– Я по бревну не пойду. По газопроводу двину.

Глаза Сереги расширились.

– Шутишь? Или с ума сошел?

– А что такого?

– Да бревно всего-то пять метров! И два метра над речкой! А газопровод – все сто! И над оврагом метров тридцать! Костей не соберешь. По газопроводу через овраг никто не пройдет!

– Посмотрим, – бросил Витька, поворачивая назад.

– Вот как? Ну, ладно, посмотрим.

Становиться на широкую гладкую трубу, выкрашенную в желтый цвет, было страшно. Все равно, как первый раз направлять ствол револьвера в голову. Но мальчик стиснул зубы и, не глядя вниз, пошел вперед. Метр, два три. Склон оврага здесь был очень крутым. Несколько шагов – а лететь вниз уже метров двадцать.

– Вернись, дурак! – заорал Сергей.

Витька засмеялся и покачал головой:

– Только не вздумай за мной лезть. Если жить не надоело.

Идти было легко. Подумаешь, труба. Что стоит пройти по дорожке шириной сорок сантиметров, ни разу с нее не сойдя? Здесь такая же дорожка. Только вниз лететь долго.

Сто метров удалось одолеть легко. Только на последних пяти Витю прошиб холодный пот. Но обошлось. Он шагнул с трубы на траву, помахал другу рукой.

– Иди по бревну! Я подожду тебя с той стороны!

Когда ребята встретились на другой стороне оврага, Сергей старался не глядеть Витьке в глаза.

– Ты заливал, что высоты боишься? Зачем тогда по грязи через ручей перебирался?

– Раньше боялся. Теперь не боюсь. Просто мне по бревну лазить не нравится. Я же не обезьяна!

– Ты на что-то намекаешь? – насупился Серега.

– Нет, конечно.

В речке купались не очень долго. Вода еще была холодной, да и вдвоем плескаться было не слишком интересно. Если бы народу побольше…

– Смелый ты парень, Витька, – вздохнул Сергей, когда они обсохли, оделись и пошли обратно в деревню – мимо клуба. – Или дурной.

– Я отчаянный. Просто…

Не успел Витька договорить, как из-за угла клуба вывернулись трое мальчишек. Колька Дюжев, Мишка Косой и Васька Мосин.

– Стоять-бояться! – скомандовал Колька.

Ноздри у Сергея расширились, он задышал часто, но на Кольку не кинулся. Тот был на два года старше, крупнее, да еще и боксом занимался. Да и двое дружков его – хулиганы еще те.

– Чего вам надо? – мрачно проговорил Витька. – Мы вас не трогаем.

– Зато мы вас трогаем. Деньги есть?

– Нету.

– А если обыщем?

– Кто же из вас меня обыщет? – встрепенулся Серега.

– Да вот Мишка. А мы подержим… Только у тебя что искать – ты нищий. А у Витьки может десятка найтись. Так, Витек?

– Ну, так.

– Давай. Десять рублей дашь – остальное можешь себе оставить. Мы не беспредельщики какие.

Витька вынул из кармана джинсов мятую зеленую бумажку, сунул Кольке.

– Молодец, хороший мальчик, – осклабился Дюжев. – Вы ходите здесь почаще, пацаны. Только помните: проход – десять рублей. А если нет – пинка. Пока отпускаем вас.

Когда повернули за угол, Сергей сказал:

– Зря деньги отдал. Надо было подраться.

– Побили бы и все деньги отобрали, – ответил Витька.

– Сволочи. Я этого Дюжева когда-нибудь убью.

– Да, сволочи, – согласился Витька. – Только Дюжева ты не убьешь.

– А вот и убью! Заточку из стальной проволоки сделаю – и под ребро!

– Глупости это.

Колька засопел, и Витя предложил ему:

– А пойдем ко мне?

– Зачем?

– Покажу кое-что.

В молчании дошли до двора, проскользнули в чулан. Там Витька достал из тумбочки револьвер.

– Ни фига себе! – выдохнул Сергей. – Зажигалка?

– Нет.

– Газовый?

– Самый настоящий.

– Да ты гонишь!

Витька усмехнулся, открыл барабан, вытащил патрон, продемонстрировал его Сергею. Пуля в нем была круглой, тяжелой. Потом вынул из ящика еще два патрона, и вложил все в барабан – через ячейку.

– Будем мочить Дюжева? – поинтересовался Сергей.

– Зачем?

– Как – зачем? Пусть бабки отдаст. И поймет, кто на улице хозяин.

– Нет.

– Трусишь?

Витька усмехнулся, раскрутил барабан – так же, как утром, приставил ствол к виску.

– Поиграем в «русскую рулетку»?

Он взвел курок и нажал на спусковой крючок. Сергей даже сказать ничего не успел. Сидел, вытаращив глаза. Потом икнул и заявил:

– Ты что, дурак? Или стреляться из-за Дюжева решил? Лучше уж его пристрелить.

– Нет. Посадят.

Он вновь крутанул барабан, опять спустил курок. Выстрела не произошло.

– У тебя патроны ненастоящие?

Витька поднял револьвер и выстрелил в доску рядом с тумбочкой, сверху вниз – чтобы пуля ушла в землю. От доски даже щепки полетели.

– Псих, – прошептал Сергей. – Ты просто псих!

– Нет. Просто со мной никогда ничего не случится, – ответил Витька. – А если точнее – я не умру.

Он вновь крутанул барабан – и опять, направив ствол себе в лоб, нажал на спусковой крючок. Щелкнуло, но не громыхнуло.

– И еще я создаю миры, – заявил Витька. – Новые миры. Правда, меня в них нет.

Сергей испуганно отодвинулся от друга.

– Что ты несешь?

– Мне отец сказал. Он научил меня этому. Понимаешь, мы можем ничего не бояться. Только болезни, или неприятностей. Или за близких людей. Но не своей смерти.

– У тебя же нет отца…

– Он умер. Застрелился из этого револьвера. Показал мне один раз, что ничего с ним будет. Другой. Потом нажал на спусковой крючок – и упал. Полголовы снесло. Но я все равно понял. Он умер в моем мире. Ушел в свой. И мы там до сих пор вместе. А сейчас, после моего выстрела, появился мир, где нет меня, но есть ты. Новый мир.

– Но это же чушь!

– Нет. Квантовая механика и теория относительности. У нас с тобой разные системы отсчета. Дело в этом. Мой папа был физиком. Я еще в школу не ходил, когда он рассказывал мне про кота Шредингера. Мне было очень жаль этого кота. А потом я сам стал котом. И понял – я не умру. Миры образуются снова и снова. Мириады миров. Триллионы вероятностей. И все – для нас.

– А можно… Можно я попробую? – спросил Сергей.

– Нет. Я не хочу с тобой расставаться. Ты можешь погибнуть. В моем мире.

– Разве? Я думал, это правило для всех! – глаза у Сереги загорелись. – Или ты особенный?

– Нет, я думаю, такой же, как все. И правило для всех. Только вот в чем штука… Для себя ты никогда не умрешь. А для меня – очень даже. Хватит того, что минуту назад где-то появился мир, в котором я застрелился у тебя на глазах. Просто помни о том, что умереть ты не можешь. Тебя побьют, ты сломаешь ногу – но будешь жить. Надо всегда быть осторожным – чтобы не влипнуть по-крупному. А то будешь лежать со сломанной спиной, и даже застрелиться не сможешь.

– Как?

– Да вот так. То осечка, то порох отсырел… Поэтому я боялся ходить через бревно. А с газопровода я упасть не мог. Потому что там поломанной ногой не отделаешься. И Дюжев – пусть он подавится этой десяткой! Мы знаем то, чего он никогда не поймет! Знаем, как устроен мир. Это наша общая тайна!

Сергея хоронили через три дня. Капал мелкий дождик, и даже Колька Дюжев был грустным и подавленным. Не всегда хорошо, когда у отца есть ружье…

А Витька скрипел зубами и думал, какой же Серега дурак. Да и он тоже. Есть тайны, которые не выдают даже самым близким друзьям. Потому что ты теряешь не только тайну, но и друга. Который уходит в свой мир, покидая твой. Хорошо, хоть себя потерять нельзя…

Пирамиды

Оранжевый грунт, розовое небо, голые камни. Иван выглянул в единственный иллюминатор, по земной привычке – здесь, на поверхности Марса, изменения редки. Даже когда налетает буря, клочковатые облака, мчащиеся по небу, едва заметны. Только зимой грунт может покрыться сухим льдом – замерзшей углекислотой; но до зимы далеко, иней выпадет нескоро.

В распоряжении Ивана имелось целых шестьдесят квадратных метров жилой площади: три спальни, гостиная, каюта управления и связи, пищеблок, круглая комната обсерватории с мощным телескопом. И еще метров двести технических залов – туда надо выходить через шлюзовую камеру, в скафандре.

Американский экипаж улетел после полутора лет пребывания на станции – сейчас дежурил русский космонавт, которому предстояло прожить здесь еще два года, из них шесть месяцев – одному. Американцы помогли ему подключить привезенный реактор и вернулись домой. Следующий, интернациональный экипаж, доставит дополнительную технику, и начнет сооружение купола.

Восемь часов тридцать минут по московскому времени. Сейчас оно почти совпадало с марсианским, но сдвигалось постоянно – ведь сутки на Марсе длятся двадцать четыре часа и сорок минут. Сеанс связи в одиннадцать утра. За два с половиной часа нужно многое сделать – в частности, заготовить десяток каменных блоков для строительства купола будущей станции.

Иван сел за рычаги в каюте управления, надел виртуальный шлем и завел двигатель «Лося» – суперкомбайна, который собирали на Марсе в течение пяти лет. Но заработал он только сейчас – после запуска реактора, дающего необходимую энергию двигателям и лазерам.

Шагающий комбайн отошел от штабеля уже готовых блоков, рядом с которым Иван оставил его вчера, и вгрызся лазерным резаком в скалу, выпиливая блок метрового размера. Пять минут – и дымящийся кусок камня отвалился в подставленные манипуляторы. «Лось» развернулся, шагнул к штабелю таких же заготовок, ловко взобрался на «третий этаж» – за месяц камня вырубили порядочно – положил блок к другим, спустился и принялся резать следующий кусок.

Пятнадцать минут – кубометр камня. Час – четыре кубометра. Перерыв, чтобы остыли детали комбайна. На купол станции требуется очень много камня – толщина стен будет минимум два метра, высота купола в верхней точке – сто метров, диаметр – триста метров.

Без десяти одиннадцать Иван встал из-за рычагов, налил себе чашку кофе, проглотил пару сухариков. Есть не хотелось – аппетит на Марсе пропадал почти у всех. Держа кружку с кофе в руке, пошел в гостиную, настроил коммуникатор. Выливать напиток в условиях станции – бесхозяйственность. Хочешь, не хочешь, надо допить.

Позывные Земли зазвучали на минуту раньше срока. Голос оператора был странным – дрожал, как будто его сильно расстроили, или обидели. Прежде такого не случалось.

– Филатов, сейчас с вами будет говорить президент, – сообщил оператор. – Две минуты до связи.

Сигнал, идущий от Земли к Марсу, запаздывал примерно на минуту – за ожидаемое время можно было задать еще один вопрос. Иван удивился – вроде бы, все его действия были штатными, аварий не происходило – а для новых заданий вполне достаточно команды дежурного инженера, или главного инженера.

– Президент марсианской программы? – уточнил он.

– Президент России, – ответил оператор две минуты спустя. Включился экран телевизионной связи – трансляция велась из президентского кабинета. Впрочем, Иван никогда не посещал президента, и как выглядят его апартаменты, не знал, но было ясно, что это не главный зал центрального управления программой. Сам президент предстал перед камерой в костюме и галстуке – редкость для него – но с темными кругами под глазами.

Филатов лихорадочно соображал. День рождения у него через три месяца, выборы президента – через два года. Зачем он мог понадобиться? Что хочет сказать ему президент? Или для чего-то решил лично услышать отчет о проделанной работе?

– Здравствуйте, Иван, – голос президента был уставшим, словно он всю ночь разгружал вручную вагоны, а теперь вот собрался сделать несколько звонков друзьям и знакомым. – Вы мужественный человек – поэтому я не буду готовить вас к неприятным новостям…

Под ложечкой у Филатова засосало. Когда неприятную новость сообщает тебе лично президент – какая это должна быть новость?

– Мне очень жаль, но вы не сможете вернуться на Землю, – жестко сказал президент.

Пальцы разжались сами собой – кружка грохнулась на стол, едва теплый кофе брызнул на брюки. В голове пронеслись тысячи разных мыслей. О том, что он сам попросился лететь на Марс. О том, как ему не повезло с рейсом – грузовик вез реактор и не был оборудован системой возвращения. А на прилетевшем до этого корабле улетели американцы. Планировалось, что Филатова заберет следующий корабль. Неужели продажные политиканы не выделят нескольких миллионов на спасательную экспедицию – даже если марсианский проект решено закрыть?

Сразу вспомнились жена и сын – как они без него? Им выплатят страховку, дадут пенсию – но как хотелось приласкать ребенка еще раз! Хотя бы один раз…

– Что случилось? – деревянным голосом спросил Иван. Его вопрос дойдет до земли через минуту.

Неужели нет выхода? Система рециркуляции воды и кислорода на станции может работать очень долго. Пищи хватит, по меньшей мере, лет на десять. Или выяснилось, что реактор спроектирован неправильно и в ближайшее время взорвется? Скорее всего, так. Что ж, Иван знал, на что шел, когда записывался в отряд космонавтов. Знал, как велик риск участия в марсианской программе. По крайней мере, стоит надеяться, что он умрет быстро. И достойно.

– Но вам повезло даже больше остальных. Земля погибнет через два дня, – президент словно бы услышал его, хотя сигнал никак не успел бы пройти путь до Земли и обратно. – Как сообщили мне аналитики, вы проживете дольше всех. Орбитальные станции будут уничтожены, вашим коллегам, возвращающимся с Марса, некуда будет садиться – а вернуться к вам на базу они уже не смогут. Только вы единственный человек, который может прожить еще десять лет, или даже больше. Вы обязаны использовать время с толком. Или не обязаны. Честно говоря, я не знаю. Не знаю, зачем вообще даю какие-то команды, разговариваю с вами, когда осталось всего два дня…

– В чем заключается угроза для Земли? – спросил Иван. Ему не казалось, что все это всерьез. Друзья, наверное, разыгрывают его. Еще и президента на компьютере смоделировали… Хотя за такие розыгрыши надо убивать.

– О ситуации вам расскажут коллеги, – президент все еще не слышал его вопросов – но излагал четко. – А вас я хочу попросить сохранить в целости базу. И, может быть, написать что-то… Оставить знак представителям других цивилизаций… Это все глупо, но ученые, возможно, передадут вам программу действий – если успеют ее разработать. Энтузиасты, понимаешь ли…

Президент, не прощаясь, отключился – а на экране возник дежурный инженер – Павел Слотин. Невооруженным глазом было видно, что он в стельку пьян.

– Привет, счастливчик, – заплетающимся языком пробормотал он.

– Вы что, с ума сошли? – Иван с трудом сдерживался, чтобы не закричать. – Что происходит?

Слотин не умел угадывать мысли, к тому же, состояние его было далеко не самым лучшим для разумного разговора. Но вопросы Филатова постепенно доходили до Земли.

– Астероид, – тоскливо пробормотал Павел. – Самый обычный астероид… Точнее, совсем необычный – да какая теперь, на хрен, разница? – Казалось, инженер надолго задумался.

– И что? Астероид убьет всех? Он такой большой?

– Ага, – Слотин отозвался нескоро. – Не только большой, но и быстрый. Диаметр – тридцать два километра. Скорость – пятьдесят тысяч метров в секунду. Лобовое столкновение где-то в районе Красного моря. Но, как ты понимаешь, это совершенно без разницы.

Иван думал. Скорость объекта очень высока – даже по космическим меркам. В Солнечной системе ничто не летает так быстро. Видимо, астероид – пришелец издалека… Поэтому его не обнаружила система глобального оповещения, на которую потратили столько денег в ущерб другим космическим программам. Остановить тридцатикилометровую глыбу – по сути, небольшую планету – несущуюся с такой скоростью, невозможно. Современное развитие техники не позволит даже высадиться на ее поверхности, потому что для этого летательный аппарат должен зайти астероиду в хвост, а потом разогнаться до пятидесяти километров в секунду. Нереальный маневр. А взрывать бомбы перед глыбой или лупить ее болванками – занятие заведомо неперспективное.

– Информация точная?

– Точнее не придумаешь, Ваня. И самое паршивое, что она просочилась на телевидение и в прессу. На улицы сейчас лучше не выходить. Плач, скрежет зубовный, мародерство и насилие. Компетентные органы не справляются – тем более, половина их сотрудников разбежались по домам. Да что там полицейские – у нас не вышла на работу треть персонала.

Филатов взглянул на часы – сеанс связи подходил к концу. А Слотин спустя две минуты хмыкнул:

– Не боись, Ванька, я с тобой буду разговаривать Ресурс нечего экономить. Один хрен – через три дня передатчик в дым превратится. Так что поговорим. Даже выпить вместе можем…

Иван увидел дикую картину – посреди ЦУПа Слотин наливает в граненый стакан коньяк с большим количеством звездочек на этикетке.

– И какие у вас еще новости? – пробормотал космонавт.

– Цианистый калий в аптеках подорожал, – мрачно бросил Павел после того, как два раза опорожнил стакан. К чести инженера, наливал он свой импровизированный бокал не полностью, а примерно на пятую часть – сказывалась выработанная годами культура потребления благородного напитка. – И оружие нарасхват. Магазины многие закрылись, но люди витрины громят – причем берут все больше консервы. Зачем они им? Пока живут – надеются. А я не надеюсь, ибо вооружен знаниями. Коньячку вот только прихватил. Не пропадать же ему?

– Домой не пойдешь? – паузы были невыносимыми.

– Зачем? Холостой я, родных нет, в квартире тесно и грязно. А у нас в центре просторно, общение культурное, средства связи бесплатные. Впрочем, сейчас уже без разницы – платные они, или нет. Последние дни живем. Выпьем, Ваня?

– Подожди, Паша! Давно это все началось?

Остановиться Павел, естественно, не успел. Пока шел сигнал, налил себе даже два раза. Потом ответил:

– Люди вчера взволновались. Мы сигнал два дня назад получили.

– С Наташей ты меня можешь соединить?

– Попробую… Номер продиктуй – не знаю, где искать.

Непослушными пальцами Павел набрал на своем мобильном телефоне продиктованные Иваном цифры. Наташа отозвалась сразу же, как только пошли гудки.

– Инженер Слотин беспокоит. Соединяю вас с Марсом, девушка, – с глупой и одновременно тоскливой улыбкой сказал Павел. – Вы разговаривайте – я отойду пока. Муж ваш ответит через минуту – задержка сигнала.

Телефон он положил рядом с микрофоном, подкрутив настройку громкости.

– Ваня? Ванечка? – Наташа плакала, словно не могла поверить.

– Это я, Наташенька, еще не слыша жену, закричал Иван. – Как вы? Как Никита?

Наташа продолжала плакать. Сквозь слезы с трудом проговорила:

– Никита рад. Он ведь не знает ничего. В детский сад не ходит, мама дома. Я ему игрушек накупила, сладостей, чипсов. Теперь ведь все равно, что вредно… Только он спрашивает все время: почему ты плачешь, мама? А я на него смотреть не могу. Себя не жалко, тебя не жалко – а за Никиту сердце разрывается. И еще спрашивает: когда папа приедет? Хочет тебя увидеть.

Иван судорожно выдохнул воздух.

– Может быть, мы встретимся где-то… В другом мире.

– Ты же никогда в это не верил.

– А на что нам еще надеяться? – Иван говорил прерывисто, делая большие паузы между предложениями. И еще большие паузы – между вопросом и ответом. – Все мы умрем. Жаль, что я проживу дольше вас. Но я должен. Давай прощаться, милая.

– Время заканчивается? – всхлипнула жена.

– Да. Время… Все наше время. Я тебя любил. Люблю. И буду любить.

– Позвать Никиту?

– Нет. Нет. Я не смогу удержаться. Почему мы сейчас не рядом?

Но Никита уже кричал:

– Папа! Папа! Мы сегодня с мамой дома! И завтра дома. И всегда теперь будем вместе.

– Хорошо, зайчонок. Я тоже буду с вами. Чуть позже. Никуда не выходите из квартиры. Говорят, в городе неспокойно.

– Я буду тебя ждать! – обещал сын.

Он рассказывал что-то еще – о новых игрушках, о том, чему научился за последнее время – когда телефон отключился. Вернувшийся минутой спустя Слотин взял аппарат в руки и констатировал:

– Бездушные капиталисты из сотовых компаний по-прежнему требуют, чтобы мы оплачивали разговоры. А я не хочу выходить за карточкой. Киоск придется взламывать – потому что денег у меня, по-моему, больше нет. Если захочешь, мы позвоним им по городскому телефону. Потом.

– Я не знаю… Вы высчитывали силу удара – подземные бункеры не помогут?

Пока шел сигнал, Иван вычислял сам: если диаметр глыбы тридцать два километра, а радиус – шестнадцать тысяч метров, то объем такого шара – около четырех миллиардов кубических метров. В каждом кубометре – от тонны до пяти веса, в зависимости от плотности объекта. И эта глыба мчится со скоростью восемьдесят тысяч метров в секунду. Кинетическая энергия не просто огромна – она чудовищна. Миллионы, миллиарды мегатонн в тротиловом эквиваленте. Землю разорвет на куски. Погибнут не только люди – все живое, даже бактерии. Скорее всего, планета расколется на тысячи осколков – как мифический Фаэтон, из которого образовался пояс астероидов.

– Нет, дело абсолютно безнадежное, – почти спокойно ответил Слотин. – Так что можно не питать лишних иллюзий. И точность наведения просто потрясает – будто специально целились.

– Может, так и было? – спросил Иван.

Ответить Павел не успел – пропал сигнал. Не иначе, в городе отключилось электричество – энергетики тоже посчитали, что могут с большим толком провести оставшиеся два дня, если останутся дома. Если ученые и разработают какой-то план действий для оставшегося на Марсе человека – он о нем не узнает…

С помощью параболической антенны Иван поймал передачу какой-то радиостанции. Ведущий возбужденно рассказывал на английском языке, как люди за баснословные деньги покупают места в заброшенных шахтах и таскают туда запасы пищи и воду. Говорил парень весело. Он был молод, и не верил, что Земле действительно приходит конец.

Впрочем, трансляция скоро прекратилась. А на станции наступил вечер – Марс повернулся к Земле другой стороной, параболическая антенна стала бесполезна. Спутник, ретранслирующий сигнал с родной планеты, был рассчитан только на направленную передачу и обеспечивал техническую связь.

Резать каменные блоки не поднималась рука – хотя заняться чем-то не помешало бы, и плановое задание на сегодня Иван не выполнил. Вместо этого он устроился в обсерватории – включил стереосистему на воспроизведение по кругу, поставил «Воина вереска» «Мельницы» – и смотрел, смотрел на звезды – пока не уснул прямо под телескопом. Он хотел найти в небе астероид-убийцу и послать ему проклятие – но не знал, в какой стороне нужно искать. Так же, как не знал точного времени катастрофы.

Весь следующий день Иван пытался разглядеть Землю в телескоп. Солнце жгло глаза, из них текли слезы… Связь отсутствовала. Планету не было видно. Великое противостояние – с Земли Марс видно отлично, а вот наоборот – не очень-то.

На третий день стало ясно – все кончено. Ни шороха в эфире – только гулкий треск помех. И в какой-то момент у Ивана в душе словно бы что-то оборвалось от невыносимой боли. Он понял – случилось, хоть и не видел ничего. Все его близкие мертвы. Все люди мертвы – или умирают.

Через несколько недель он, возможно, увидит то, что осталось от земли. Груду обломков? Багровый шар планеты, на которой полыхает пожар? Льдистое свечение густых облаков, образовавшихся после удара и закутавших истерзанную Землю?

Запасы энергии в реакторе почти неограниченны. Во всяком случае, на ближайшие десять лет хватит. Ресурс «Лося» очень велик. Его проектировали и монтировали лучшие специалисты. Что толку писать письма в никуда, составлять никому не нужные отчеты – бумага истлеет, станция рано или поздно потеряет герметичность и будет разрушена…

Сев за рычаги управления комбайном и надев виртуальный шлем, Иван без устали резал блоки. Он остался один. Но он воздвигнет монумент, который простоит тысячелетия. Памятник Земле и своей семье. Три пирамиды: большую, чуть меньше и совсем маленькую. Копии древних пирамид.

Размеры усыпальницы Хеопса Иван помнил – двести тридцать три метра сторона основания, сто сорок семь метров высоты. Такую пирамиду он не сложит – ведь для нее понадобится больше двух с половиной миллионов кубометров камня – если вырезать и укладывать каждый день по сорок метровых блоков, работы на двести с лишним лет. Столько он не проживет, да и техника не выдержит. Но пирамиду нужной пропорции с шириной основания в пятьдесят метров, а высотой тридцать один с половиной он успеет сложить. Работы без выходных на два года – или на три, если темп выдержать не удастся, а техника потребует ремонта. Потом можно сложить еще одну пирамиду, и еще… А на стенах пирамид вырезать послание тем, кто придет.

И, разобрав пиктограммы, пришельцы из других звездных систем, или те существа, что вновь разовьются на Земле через миллионы лет, смогут понять: в этой звездной системе жили двуногие, которые добрались до Марса и оставили на нем свой след. Как когда-то поступили гости долины Нила, труд которых так и не смогли повторить многие поколения жителей древнего Египта.

ПИ

В отделение полиции парень зашел бочком, словно чего-то опасаясь. Дежурный офицер вскользь взглянул на невысокого, щуплого блондина и вернулся к изучению голографического дисплея оперативного компьютера. Только широкие ноздри шевельнулись, обнюхивая посетителя – ничем подозрительным тот не пах.

– Я к вам, офицер.

– Да уж понял, гражданин, – басовито ответил тот, шевельнув ушами. – Ограбили? Оскорбили? Подвергли домогательствам?

– Нет, я по другому делу…

– Хотите написать заявление?

– Пройти собеседование. Василий Ерохин, приехал из России…

Полицейский оторвался от дисплея и внимательно осмотрел парня. От его взгляда не укрылись ни довольно слабые руки – вряд ли потенциальный рекрут сможет подтянуться больше пяти раз, – ни небольшая черепная коробка – объем памяти в пределах среднего. Нос был небольшим, уши – оттопыренными, но как-то странно – словом, непонятно было, какие преимущества имеются у этого самого Ерохина.

– Хм, вот как? Занятно, гражданин… Стало быть, решили послужить обществу? Похвально. Только удастся ли?

– Надеюсь.

– И я надеюсь. Присаживайтесь.

Василий опустился на табурет – экран мерцал между ним и полицейским, но офицеру это, похоже, не мешало. Он активировал дублирующее запоминающее устройство и произнес:

– Итак, приступим к официальному собеседованию. Проводит капитан Асад Эети, полиция Константинополя, на должность претендует Василий Ерохин, гражданин России, что дает ему право замещать любую должность в государственных органах объединенной Европы. Что послужило причиной решения пополнить ряды нашей доблестной полиции, гражданин Ерохин?

– Мне нужна работа.

– Честно и откровенно. И на том спасибо. По крайней мере, вы идете сюда не для того, чтобы поквитаться с подонками, толкнувшими вас на улице. Образование?

– Высшее.

– О, очень даже неплохо. Специальность?

– Искусствовед.

– Искус – чего? – удивился офицер. – Искушаете кого-то?

– Нет, нет. Изучаю искусство. Древнее и современное. Точнее, изучал.

– Хм… А зачем его изучать? Польза в этом какая? Впрочем, мы отвлеклись, гражданин Ерохин. Кстати, удостоверение личности и диплом не позволите?

Василий с готовностью протянул две карточки, которые полицейский мигом сосканировал и вернул владельцу. Лицо его стало задумчивым.

– Хорошо… В Константинополь зачем приехали? То есть я хочу сказать, почему именно здесь на работу устраиваетесь? Вы ведь нездешний. Намерены жить?

– Да. Мне климат понравился. Архитектура, опять же, интересная. И история…

– Что ж, полицейские силы сейчас не в том положении, чтобы отказываться от гражданина с высшим образованием – пусть и по такой странной специальности. Вашу медицинскую карту, пожалуйста.

Ерохин протянул еще одну карточку, офицер сосканировал и ее, удивленно поднял густые брови.

– Я не уловил, гражданин Ерохин. Чему равен пи?

– Нулю, – потупил глаза Вася.

– Но-но, гражданин! Мы не в игрушки здесь играем – не может такого быть, чтобы пи равен нулю.

– Как же не может? Может. Вот, и в карточке записано.

Офицер потер заросшие курчавым мехом щеки и пристально взглянул на Василия – вертикальные зрачки на мгновение расширились, словно полицейский хотел пронзить его взглядом. Ноздри опять затрепетали – не иначе, он пытался уловить идущий от Ерохина запах страха. Но тот, похоже, ничего не боялся. Только немного нервничал.

– И зубы никогда не модифицировали? – удивился офицер. – Я всяких типов видел, и эстетов, и возвращенцев, но уж акулий-то ген, чтобы зубы росли, все ставят. Вклад в процент изменения – пять сотых! Чего ж не добавить?

– А я вот не добавлял, – скромно заявил Василий. – Знаете, офицер, у меня даже две пломбы есть.

– Две что у вас есть?

– Пломбы. Это такая штука, из специального пластика. Ее ставят в дырку, если она есть в зубе. И зуб почти как новый становится.

– Ничего себе! – офицер, видно, порылся в памяти – она у него была, судя по размерам черепа, расширена едва ли не вдвое, и обошлась увеличением пи не меньше, чем на четыре. – Где же вы нашли такого доктора, что поставил вам пломбу? Стоматолога, так сказать?

– В Балашихе, – ответил Вася. – Это ближнее Подмосковье.

– А там что? – офицер опять на мгновение задумался, и нашел ответ. – Зоопарк – хранилище чистых генов. Вот при зоопарке докторов всех профилей и держат – немодифицированные животные слабы. Да, гражданин Ерохин, удивили вы меня. Только, боюсь, в полицию я вас принять не смогу.

– Почему? – вскинулся Василий.

– Да потому, что к работе нашей вы не приспособлены.

– То есть как – не приспособлен?

– А вот так. Возьмем меня, к примеру. Пусть я и не образец совершенства, но кое-какие модификации специально для полиции делал. Повышенная зоркость – раз. Зрение у меня – триста процентов, повышение пи из-за него – два, модификация генами орла и кошки. Нюх улучшен в пять раз. Собака, слон, крыса. Повышение пи – полтора. Слух втрое улучшен – процент изменений на какие-то десятые доли увеличился, и считать не стоит.

– А гены шакала вам зачем? – поинтересовался Вася.

Полицейский хмыкнул.

– По шерсти на лице определили? Это не для полиции – я еще в молодости ставил – чтобы не травиться. Желудок слабый был, а ели всякую дрянь. Бедно жили, гражданин. Геноизменяющие добавки стоили много дешевле, чем обед в ресторане.

– Нас голод стороной обошел…

– И возможности мозга я, конечно, расширил, – продолжил рассказывать о своих усовершенствованиях Асад Эети. – Немного от дельфина, чуть-чуть от слона. Очень удобно – можно любую базу данных в мозгу держать. А вы, Ерохин, хоть бы немного модифицировались! Странно даже как-то. И от родителей вам ничего не досталось?

– Мои родители были невидоизмененной парой.

– Сектанты?

– Нет, им и так, в общем-то, хорошо жилось.

– Ага, значит, просто убеждения. И как они только нашли друг друга?

– По объявлению в Сети.

– Ясно. И все равно – в полицию я вас, гражданин, принять не могу, ибо к патрульной работе, а уж тем более к следственной, способностей у вас нет.

Василий насупился.

– Ваше решение нарушает мои права, как пи-хомо, – сообщил он. – Конституция Объединенной Европы и прилегающих территорий, пункт семнадцать. Процент изменений не может быть дискриминационным признаком при приеме на работу – если субъект классифицируется как хомо сапиенс по большинству признаков.

– Хм… Но эта поправка – она ведь совсем о другом… Прежде не брали на работу тех, у кого пи слишком велик.

– Вам еще раз процитировать статью Конституции, офицер Эети? – голос Василия дрожал от волнения. – Там не сказано, маленьким или большим должен быть пи. У вас есть вакансии – я прочел объявление в Сети. Значит, вы обязаны меня взять. Хотя бы с испытательным сроком.

– Не стоит цитировать статью – я ее помню, – буркнул офицер. – Вы знаете законы, хоть и не расширяли возможности мозга. Пройдете краткосрочные курсы и начнете работать в паре с лейтенантом Друмбо Ханом.

Офицер яростно почесал за ухом – все время какой-то подозрительный зуд. Надо не забыть сделать прививку от чумки.

* * *

Друмбо Хан не шел – он прыгал по мостовой, постоянно принюхиваясь, прислушиваясь, время от времени заглядывая в окна, а порой и припадая к самой земле, словно пытаясь взять след. Когда жилые дома закончились, а пешеходная дорожка повернула под сень деревьев, Друмбо насторожился и обратился к напарнику:

– Приморский парк. Бывал?

– Не доводилось, – ответил Василий. – Я в аквапарке отдыхал – он, кажется, где-то рядом.

– Да, триста метров, но там тихо. А здесь он двоих сожрал. И, я тебе скажу, неслабые ребята были – потерять мне хвост, если не так. Один – на восемь процентов лев. Зубы, когти, мышцы… Он в парке свидание одной кошечке назначил. Порезвились они, кошечка по травке каталась, отдыхала, когда этот на парня кинулся. За полминуты порвал – чтоб у меня блохи завелись! Кошечка в кусты. Убийца даже гнаться за ней не стал. А когда она догадалась полицию вызвать – через пятнадцать минут – парень уже обглоданный был. Вот, на этой самой лужайке мы его нашли. Запах еще держится… – Друмбо повел чутким носом.

Василий внимательно осмотрел лужайку. Из окон домов ее не видно – только с тропинки. Удобное место для нападения, что ни говори. Но неужели убийца не заметил подругу жертвы? А если заметил – почему отпустил?

– У второго, которого он загрыз, десять процентов волчьих генов, пять – обезьяньих, и чего там только еще намешано не было. Скинул с дерева и задушил в самых зарослях, – продолжил Друмбо, помахивая хвостом. – Волк этот наверняка жертву поджидал – и к провидцу не ходи – что ему еще ночью на дереве делать было? Но сам из охотника в добычу превратился – стало молоко простоквашей… Только убийцу нашего это не оправдывает – мы его содействовать полиции не просили, да еще и самосуд чинить. И волка этого он порядком объел.

– Как узнали, что один и тот же убийца работал?

Друмбо даже подпрыгнул от возмущения и хлестнул гибким хвостом себя по боку.

– Ты что, парень? По запаху, конечно, как же иначе? Ну и слюну исследовали, понятное дело, которая в укусах на трупах осталась. Так что сомнений никаких быть не может.

– Ясно, – вздохнул Василий.

– Еще одного в подъезде дома завалили – неподалеку. Там притон на третьем этаже – наркоманы забредают, извращенцы, словом, все кому не лень. Так вот, одного посетителя он тоже прикончил – не видать мне полдников по вечерам! Хребет сломал – и даже жрать не стал, сволочь.

– Почему сволочь? – удивился Ерохин.

– Ну, ладно, если бы охотился, собака злая. А просто так убивать зачем? Наркоманом этот подонок был, со змеиными генами нелады у него какие-то вышли, вот он и начал ширяться напропалую. А нам его убийство расследовать. Понял, какая измена?

– Понял. – Василий кивнул.

В самой чаще, у старой кирпичной стены, отгораживающей его от аквапарка, развлекались пятеро субъектов – длинноухих, косоглазых, с вытянутыми лицами – кролики едва ли не на двадцать процентов, плюс еще целый букет генных изменений. Хотя по статусу, несомненно, пи-хомо, людьми их называть язык не поворачивался. Целое семейство, две самочки и три самца. У самок широкие, гладкие бедра, нежные лапки, мягкая шерстка. Самцы длинноногие, угловатые. Все голые, одежда свалена в кучу у стены.

Завидев двух чужаков, самец, который в это время был не у дел, одним прыжком с места преодолев три метра, выхватил из-под груды одежды дробовик и пропищал тонким голосом:

– Кто такие?

– Спокойно, заяц, полиция, – отозвался Друмбо, показывая пластиковый жетон с голограммой.

– Мы ничьих прав не нарушаем, – объявил вооруженный «кролик». Остальные, наконец, перестали заниматься друг другом и настороженно зашевелили ушами.

– Ничего странного не видели? – спросил Василий.

– Только тебя, – ответила одна из самок. – Присоединиться к нам не хочешь?

– Нет.

– А, на службе… Зря. Ты мне понравился. Интересный. – Она провела розовым язычком по пухлым губам, усмехнулась.

Друмбо повернул обратно, ругаясь себе под нос.

– Чем недоволен? – спросил Василий.

– Глупые зайцы… Он их всех передушит, а нас премии лишат.

– Что случилось?

– Он здесь! Я почуял свежий след – нюхать мне только гнилую капусту, если это не так!

Друмбо бросился в кусты, не разбирая дороги. Ерохин сорвал с пояса револьвер, в левой руке зажал электрошокер… И почему бронежилет со стальным воротником-стойкой не надел? Свернет эта тварь ему шею, как пить дать свернет.

Отступать было нельзя, и Василий пошел следом за Друмбо. Его напарник, впрочем, не стал оставлять клочки шерсти и одежды на ветках – подпрыгнул и, помогая себе хвостом, помчался по веткам, принюхиваясь к испарениям, идущим от земли.

Как ни старался Ерохин, догнать Друмбо ему не удалось. Он потерял направление, не зная, в какую сторону идти, чтобы выбраться из парка – и тут рядом с ним спрыгнула на землю мощная фигура. Василий попытался ткнуть в противника электрошокером, но руку ему вывернули, и оружие упало на землю. Револьвер он даже развернуть не успел.

– Э, совсем реакции никакой, тебя и мыши заедят, – вздохнул Друмбо, отряхивая с одежды листья и мелкие сучья. – Хоть бы тушканчика генов немного. Чтобы пригибался вовремя, и в сторону прыгал.

– Не догнал? – задал довольно-таки глупый вопрос Василий.

– Нет. Быстрый очень, хромать мне на обе ноги! Но что тут произошло, я примерно сообразил. Он за кроликами наблюдал с другой стороны – и нас заметил. Специально след оставил, а сам петлей обошел и на хвост к нам сел. Когда я за ним следом кинулся, он мог на тебя сзади прыгнуть – ты бы и пикнуть не успел. Но не прыгнул – провалиться мне на этом месте!

– Тебя испугался?

– Нет, я бы вернуться не успел. Не стал он тебя убивать, а почему – понять не могу.

* * *

В баре пахло корицей и бергамотом, тусклые псевдосвечи под низким потолком едва освещали зал. Хозяин скользил между столиков, следя, чтобы никому из гостей не приходилось ждать напитка или закуски. Кто-то из посетителей пил сахарный сироп, кто-то – дрожжевое пиво, а некоторые предпочитали кровь – искусственную, конечно, настоящей на всех не напасешься, да и незаконно. Друмбо тянул из высокого бокала банановый нектар. Глаза его излучали блаженство. Василий заказал кофе – напиток, не пользующийся слишком большой популярностью, поэтому ему пришлось ждать, пока закипит вода.

– Он охотник, – рассуждал Друмбо. – Живет или где-то рядом, или, напротив, далеко – не жевать мне никогда орехов!

– Это точно, третьего не дано, – хмыкнул Ерохин.

– Умный очень? – насупился Друмбо. – Либо он охотится рядом с жильем, либо выбрал охотничьи угодья подальше от норы – вот я о чем. Но в том, что он числит этот парк и его окрестности своей территорией, сомневаться не приходится… И он уничтожает хищников, которые могут представлять угрозу. Соперников, отпади у них лапы!

– Ты полагаешь, так?

– Конечно. Волк, которого он сбросил с дерева, охотился. Лев спаривался – то есть считал эту территорию своей. На кроликов он не напал – наверное, был сыт, и не посчитал их конкурентами. Кролики – добыча, даже я это чувствую. Несмотря на все их дробовики и лазерные пистолеты…

– А у тебя, кроме обезьяньих генов, какие еще есть? – спросил Василий.

– Собака, шакал, пантера. Я только с виду такой цивилизованный – пи под сорок, – почти с гордостью заявил Друмбо. – Но соображаю хорошо.

– Я и не сомневаюсь.

– Удивляюсь я одному – как он еще никого не изнасиловал? Это ведь его земля, его угодья – чтоб мне шоколада больше не попробовать! Он тут полновластный хозяин. Что-то не так с репродуктивной функцией – поэтому и сорвало крышу? Или не нашел самку, которая ему подходит?

Хозяин, наконец, принес кофе, пристально взглянул на Василия немигающим змеиным взглядом, прошипел:

– За счет заведения.

– Правильно, правильно, – пресек возражение партнера Друмбо. – Полицию надо уважать – не пить мне ничего, кроме воды, если это неправда!

– У меня есть теория относительно убийцы, которого мы ищем, – отхлебнув кофе, заявил Ерохин. – В твоих рассуждениях имеется брешь.

– Интересно. – Друмбо жестом подозвал бармена, предлагая ему повторить заказ – банановый нектар в бокале закончился.

– Мне кажется, он уничтожает тех, кто ему не нравится. Потому что убийство наркомана в подъезде ничем другим объяснить нельзя.

Друмбо хмыкнул.

– А ты ему, стало быть, понравился? Когда он не стал бить тебя в спину?

– Не спорю, у меня возникла такая мысль. Поэтому я предлагаю: завтра я пойду в парк, и поговорю с ним. Вряд ли он нападет на меня во второй раз, если не стал убивать в первый. И возможно, удастся уговорить его…

– Убраться из нашего района! – с энтузиазмом воскликнул Друмбо.

– Пойти лечиться или пересмотреть свои жизненные приоритеты, – вздохнул Василий.

– Нет, это дело дохлое, – бывалый полицейский покачал головой. – Исправить их может только пуля, чтоб у меня на три выстрела две осечки пришлось! Попробовав настоящей крови раз, они не в силах отказаться от нее. Но попробовать ты можешь – если я буду тебя страховать. А там, глядишь, удастся набросить удавку на шею нашего маньяка.

* * *

Третий день Василий бродил по парку один. На дежурства он теперь надевал кевларовый жилет и ошейник с шипами, пуленепробиваемую бейсболку и непрокусываемые штаны, но все равно было как-то не по себе. Даже обычные посетители приморского парка были существами малоприятными. Тут, похоже, собирались подонки всех мастей, причем собирались для того, чтобы дать волю самым низменным инстинктам.

Глядя на них, Ерохин все больше укреплялся во мнении, что загадочный убийца поставил перед собой цель очистить землю от скверны. Что он не просто убивает пи-хомо, но делает это по какой-то одному ему ведомой системе. И на него, служителя закона, маньяк не нападет.

Скорее всего, кстати, пи неизвестного убийцы не так уж велик. Жертвы он глушит с помощью электрошокера, который оставляет мало следов, а потом грызет их – может быть, и не сам… Интеллект его высок, он контролирует себя. Чем еще объяснить, что сейчас, когда к парку приковано внимание полиции, маньяк не выходит на охоту?

В кустах повизгивали и рычали – но Василий даже заглядывать туда не стал. Жертвы кричат по-другому – если вообще кричат.

– Ерохин, срочно в западный сектор парка, – голос Друмбо раздался из динамика, закрепленного за ухом Василия. Напарник запыхался и явно пребывал не в лучшем настроении. – К кирпичной стене – туда, где мы видели кроликов, чтоб они пропали, твари ушастые!

Василий побежал. Через две минуты он уже стоял, икая и вздрагивая, над кучей дымящегося мяса. Друмбо деловито сновал вокруг, нюхая землю. В воздухе стрекотал вертолет – на нем летела вызванная на подмогу команда из центрального округа.

– Все пять, – сообщил Друмбо. – И еще один. Ружье им не помогло. Жалкие зайцы! Первое, что они сделали, придя сюда на очередную оргию – сорвали со стены камеру наблюдения, которую я установил, и прикладом ее расколотили. Мешала она им. Стеснялись, кролики похотливые…

Для Василия тот факт, что Друмбо устанавливал в парке камеры, явился неожиданностью. На краткосрочных курсах им говорили об использовании технических средств в оперативной работе – но он полагал, что его напарник рассчитывает только на свой нюх. А, оказывается, пока он бродил по парку, Друмбо развешивал на стволах и ветвях камеры наблюдения.

– Хищник зашел со стороны стены, – объяснял Друмбо, нюхая землю. – Парень, пахнущий гиеной. Вот он, – лейтенант ткнул пальцем в обезглавленное тело. – Он ранил кролика, который прыгнул за ружьем. Остальные сгрудились в кучу, ожидая своей участи – парень-гиена, возможно, только хотел испугать их. Или добиться благосклонности женщин. Или у них были давние счеты… Но тут появился тот, кого мы ищем. Маньяк-убийца. Он одним движением оторвал голову гиене, потом перегрыз глотки всем кроликам. Похоже, они даже не сопротивлялись. А потом он вернулся и добил раненого. Что же это за монстр такой?

– Человек, – тихо сказал Ерохин.

– Человек? Пи-хомо, ты хотел сказать. И пи зашкаливает, не пить мне бананового нектара!

Вертолет завис прямо над лужайкой, из него посыпались люди в форме, вооруженные лазерными автоматами.

– Произвести зачистку парка, – командовал высокий гривастый полицейский с широким лицом и узкими глазами. – Брать всех подозрительных. Опрашивать свидетелей.

– Деловые, – неприязненно буркнул Друмбо. – Мы бы до этого и не додумались…

Василий заставил себя еще раз посмотреть на трупы «кроликов». И понял, что его смутило с самого начала. К телу самочки была приставлена голова гиены – пи-хомо, которого он прежде не видел. Может, так получилось случайно? Нет, исключено…

– Я отойду. Мне хочется побыть одному, – тихо сказал Ерохин.

– Полицейский ты, или тряпка? – возмутился Друмбо. – Впрочем, пока вокруг шуруют эти наглые хлыщи, толку все равно не будет. Они переполошили весь парк. Иди, но будь поблизости. Я позову, когда понадобишься.

* * *

Василий брел по аллее и бормотал:

– Я, как враг, таилась тишь.

На п долго шел по коридорам,

Смотрели статуи из ниш…

Нет, нет, не то! Было там другое, более подходящее:

– И там, где глубже сумрак хмурый,

Мой взор горящий был смущен

Едва заметною фигурой

В тени столпившихся колонн.

Я подошел, и вот мгновенный,

Как зверь, в меня вцепился страх

Я встретил голову гиены

На стройных девичьих плечах.

Чужая голова! Безобразная голова гиены на гладких, соблазнительных плечах самочки-кролика. Это послание ему. Убийца выяснил, что он – искусствовед, хорошо знает творчество Гумилева – и оставил ему послание. Как заканчивается стихотворение?

И бледный ужас повторяли

Бесчисленные зеркала.

Где неподалеку есть статуи в нишах, колонны, зеркала? Конечно, в аквапарке. Там охрана, и камеры наблюдения, и убийств прежде не происходило. Да и вообще, это территория другого полицейского участка. Но на берегу моря в аквапарке построен «Солнечный грот» – мраморные колонны, и зеркала, в которых отражается солнце – довольно странная архитектурная композиция. Ее Василий видел еще перед поступлением в полицию – когда бродил по городу и заходил в аквапарк.

Убийца ждет его там. Но можно ли идти одному, без страховки? Даже оружия у него сейчас нет – револьвер он оставил в сейфе, чтобы не пугать преступника, с которым собирался установить контакт, с собой – только электрошокер, а им и толстую кожаную куртку не пробьешь…

Но разве не хотел он встретиться с маньяком лицом к лицу? И теперь, когда тот послал ему знак – можно ли отступать? От судьбы не уйдешь! Василий увидел ствол, прислоненный к кирпичной стене, влез по нему, спрыгнул на мягкий песок. Сейчас аквапарк был закрыт, и даже дежурное освещение горело только в отдалении, на горках и возле зданий. Линия побережья погружена во тьму.

Ерохин вышел к морю, побрел вправо – понял, что идет не в ту сторону, повернул обратно. Сердце выскакивало из груди. Он убеждал себя, что преступник хочет поговорить с ним, может быть, поведать ему свою историю, или завербовать сторонника – но кто поручится, что он не сумасшедший убийца? И не растерзает его так же, как пятерку кроликов и гиену… Груда окровавленного мяса стояла перед глазами.

Колонны возникли перед Ерохиным неожиданно – он едва не ударился об одну из них головой. Где-то в глубине – расположенные под разными углами зеркала, так красиво сверкающие в лучах солнца. И ниши, где можно принимать солнечные ванны, а можно прятаться – из-за расположения зеркал создается иллюзия, что и места-то никакого между колоннами нет, а там – широкий проход…

Из тумана появилась огромная фигура. Даже своим немодифицированным нюхом Василий уловил, что от нее пахнет потом, и свежей кроличьей кровью. Человеческого в незнакомце было мало – мощные руки похожи на тигриные лапы, зубастая пасть, мускулистые ноги – и ярость в огромных, светящихся в темноте глазах. Это даже не пи-хомо – зверь, самый настоящий зверь.

С утробным рыком он сорвал с Ерохина коммуникатор и «с мясом» вырвал кусок кевларового бронежилета, где в него был вшит маячок. Электрошокер Василий даже не пытался достать – ясно было, что этому монстру он, как слону дробина.

– Пр-ришел, – рык был низким и грозным.

– Как тебя зовут? – тихо спросил Василий. Будто это сейчас важно…

– Звер-рь! – оскалился незнакомец. – Зови меня Зверь, человек!

– Зачем ты звал меня?

Рычание перешло в хохот.

– Звал тебя? Я заманил тебя в ловушку. Мне хотелось посмотреть на былого цар-ря пр-рироды, р-родоначальника вблизи. Почувствовать твой стр-рах. Я увидел и насладился. Ты жалок.

– Ты убьешь меня?

Зверь на мгновение задумался. Дыхание его было смрадным и обжигало лицо Ерохина – они стояли вплотную друг к другу, среди колонн и зеркал.

– Нет. Так будет пр-риятнее.

– Зачем ты тогда убиваешь других?

– Я так хочу. Мне надо. А зачем – тебе знать ни к чему!

– Но все мы – люди. Если и не люди, то пи-хомо…

Зверь схватил Ерохина за воротник, прыгнул вверх. Василий думал, что у него оторвутся ноги, или голова. Но ничего – боль быстро прошла, и он обнаружил себя стоящим на самой высокой колонне – рядом с огромным монстром.

– Посмотр-ри, – Зверь повернул его лицом к городу. – Это мур-равейник. Но муравьи в нем сошли с ума. Они р-разные. Р-разных видов. Их ничто не связывает. Только общий р-родоначальник. Человек. Но человек жалок. Слаб, глуп…

– Я не так глуп – ведь я понял тебя. Разгадал твою загадку – нашел место встречи, которое ты назначил.

– Мою загадку… Ее р-разгадал бы и р-ребенок. Ты мне пр-ротивен, Ер-рохин. И все мне пр-ротивны. Ты р-разве не осознал – человечества больше нет! Есть масса видов – и лет чер-рез десять – двадцать каждый из них будет за себя. Гр-рядет анар-рхия и война. И надо готовиться к этой войне. Я готовлюсь.

– Как? Убивая? Чего ты этим добьешься?

– Не твое дело.

– Вспомни о том, что мы были людьми!

– Были. А тепер-рь твое место в зоопар-рке. Ср-реди носителей чистых генов. Попр-росись в Балашиху, экспонатом. Тебя возьмут – лет на пять. А потом сожр-рут. Потому что скор-ро пи-хомо и просто пи будет интер-ресовать лишь еда. Они не станут читать стихов. Они будут жрать и спар-риваться, и плодить себе подобных – дичающих с каждым поколением. И остановить уже ничего нельзя. И не надо. Это конец. А ты убир-райся отсюда. Я повидал человека – потешил свое любопытство – следующий р-раз я тебя убью.

Зверь прыгнул с колонны. Раздался громкий плеск – и наступила тишина.

* * *

Ерохина сняли с трехметровой колонны утром. Друмбо колотил себя хвостом по бедрам и причитал:

– Как же я не догадался! Жабры! У него были жабры, искусай меня акула! Он выходил охотиться из океана. А я еще спрашивал себя – почему от него пахнет морем? Но списывал на то, что море рядом. Что он купается, смывает с себя запахи, жевать мне всю жизнь гнилые орехи… Он и смывал, акула зубастая!

– Откуда он знал мое имя? – вздохнул Василий. – Профессию… Любимые стихи?

– Хакер, – сплюнул на землю Друмбо. – Шунты в башке не видел? Ну, ты и жабр не заметил… Подключался напрямую из какой-нибудь телефонной будки, взламывал сети. А по новым законам открытое досье на полицейского может получить каждый – там нет адреса и телефона, но обязательно указывается образование и пи. Для правозащитных организаций, так сказать…

* * *

В течение нескольких дней на побережье выбрасывало изгрызенных дельфинов – а потом смерти прекратились. Зверь ушел охотиться в другие места.

А Ерохин уехал в Балашиху – потому что боялся. Не Зверя, а того, что сам станет таким. Ему страшно было брать в руки оружие – ведь лазерный автомат так легко пустить в ход, когда вокруг заросшие мехом, оскаленные, удлиненные и сплющенные лица. Ненавистные морды пи-хомо, так непохожие на него самого. Василий не хотел становиться одним из них.

На роль экспоната зоопарка Ерохин проситься не стал – хотя не исключено, что его бы взяли, но что за радость демонстрировать себя полузверям? Единственным его желанием было – остаться одному, не видеть, куда катится мир. Поэтому Василий устроился работать в зоопарк ночным сторожем. С положительными рекомендациями константинопольской полиции он добился этого без всяких проблем.

Когда наступала темнота, Ерохин ходил между вольеров, и разговаривал с настоящими носорогами, слонами, тиграми, которых осталась так мало… Они были в чем-то похожи на него. И, главное, они были настоящими. А не такими, как наглые, прагматичные и шумные пи-хомо.

Тонкости воспитания

– Мордой в землю! Ноги на ширину плеч!

Безрукова сбили на пол, обшарили – наверное, в поисках оружия, попутно избавив от денег и документов, заломили руки назад и сковали наручниками. Потом залепили рот скотчем. Твердый паркет больно впивался в тело, суставы рук выламывало.

– Лежать, не дергаться! – приказал все тот же грубый голос. – Взяли его, потащили.

Рванули за руки так, что Семен от боли потерял сознание. Очнулся уже в машине. Опять на полу. Мокрый резиновый коврик холодил щеку. От него мерзко пахло.

А как приятно все начиналось! В баре «Кристина» Семен познакомился с хорошенькой полной блондинкой лет двадцати пяти – тридцати. Слово за слово, женщина представилась как Дарья Громова. То, что она назвала фамилию, заставило усомниться в том, что дама – проститутка. Сначала такие предположения имелись – слишком уж одиноко сидела она за столиком. А когда Семен зачем-то назвал свою фамилию, Дарья защебетала:

– Ах, журналист Безруков? Тот самый? Из «Городской судьбы»? Нашей замечательной газеты?

Семен был удивлен. Если бы она закричала: «Из этого мерзкого таблоида», реакция девушки была бы ясна. Но «замечательной газетой» «Городскую судьбу» могла назвать или полная идиотка, или сумасшедшая поэтесса, которая мечтает тиснуть свои стишата где угодно и надеется, что в таблоиде, если кого-то подмазать, ее вирши возьмут. Впрочем, когда женщина мила – зачем ей ум? После того, как Безруков представился, она так и начала к нему льнуть. Вечер обещал быть интересным…

Щедро подливая новой знакомой шампанское, Семен гладил ее спинку. Постулаты нейролингвистического программирования, которые Безруков изучал последние несколько месяцев, утверждали, что такие действия вызывают у объекта неосознанное доверие и приязнь. Вроде бы, невинно, а очень помогает в общении с женщинами.

То ли программирование давало о себе знать, то ли вторая бутылка шампанского сделала даму сговорчивее, то ли фамилия Семена произвела магическое действие – когда Безруков предложил Даше взглянуть на его коллекцию марок, женщина, не колеблясь, согласилась.

Они взяли такси, приехали на квартиру к Семену, и журналист, привыкший брать быка за рога, набросился на Дашу прямо в прихожей. Однако та стала отбиваться. Помогая девушке преодолеть ложную скромность, Безруков сбавил обороты, но упорно тащил новую знакомую в спальню. Она так трогательно и возбуждающе умоляла оставить ее в покое…

А потом раздался страшный удар в дверь, и Семена уложили на пол в его собственной квартире. Подставка, кто бы сомневался. И он, прожженый папарацци, не распознал такого элементарного развода!

Вот только куда его тащат? Выгребли бы все в квартире, забрали деньги – и дело с концом. Может, это наезд кого-то из властьимущих, которых Безруков не раз задевал в статьях? Тогда стоит ждать ночи в обезьяннике и обвинения в попытке изнасилования. Дурак, какой же он дурак!

Тем временем коварная Даша разговаривала с кем-то из похитителей:

– Ведь он подонок, правда?

– Еще бы. Редкая мразь. Даже по физиономии и прическе заметно.

– Жаль, не убийца. Но растлитель, пожалуй, даже лучше.

– Вам виднее, Дарья.

Автомобиль остановился, Семену завязали глаза и вытащили из машины – на этот раз действуя немного аккуратнее. Шумели мокрые листья – рядом росли деревья или кусты. Пахло дождем, что неудивительно – моросило с утра.

Скоро откуда-то потянуло жженой пластмассой и формальдегидом. Шаги звучали гулко. Не иначе, они вошли в огромный ангар. Зачем его сюда притащили? Семену стало не по себе… Не так давно он хотел сочинить «правдивую историю» о гладиаторских боях на одном из заброшенных заводов в промышленной зоне города. Что, если его фантазии – не просто фантазии, и сейчас ему предстоит нечто подобное? Драться Семен не любил и не умел – он зарабатывал на жизнь мелкими укусами оппонентов.

– Привязывайте его к креслу, – приказала Дарья.

– А точно не сдохнет, Дарья Михайловна?

– Не должен, – с легким сомнением в голосе ответила женщина. – С ума сойти может, или парализует. Умирать ему, вроде бы, незачем.

– Мы на мокруху не подписывались! Какой бы он гад ни был.

– Не беспокойтесь. Он выйдет отсюда другим человеком. Руки вам целовать будет – если сможет.

– Нет уж, мы рисковать не станем. Обойдемся без его поцелуев – мы его не знаем, он – нас.

– За работу, ребята.

Наручники расстегнули. Семен рванулся из последних сил – готовилось что-то страшное – но его тут же ударили в живот и швырнули в кресло. На голову надели обруч, руки пристегнули к подлокотникам. Безруков хотел крикнуть, но смог только сдавленно замычать.

– Пластырь ему снимите. Задохнется, не ровен час, – приказала Громова. – А ты, Безруков, смотри. Смотри и запоминай. У меня аппаратура включена, но на аппаратуру надежда слабая.

Пластырь сдернули, и Семен заорал во весь голос – тонко, пронзительно. Кто-то из мужчин засмеялся. А потом Безрукову сделали укол, и его повело…

* * *

Тело словно бы затягивали в стальной корсет. Не только грудь, но и ноги, руки, каждый палец и, что самое мучительное, голову. Казалось, она сейчас лопнет. Таких жутких ощущений Семен не испытывал с того времени, как его угостили дешевым аналогом ЛСД, и он провалялся в болезненных галлюцинациях три часа.

Боль не стихала, но в конце концов Безруков к ней привык. Как ни странно, возвращалось зрение. Он не освободился из кресла и не скинул повязку с глаз – просто почувствовал, что, несмотря на ужасный корсет, может двигаться. А перед глазами словно бы возникла черно-белая линия. С каждой минутой она обретала яркость, контрастность и рельеф. На линии что-то шевелилось. Она мерцала. Семен летел к ней, втискивался в нее, растворялся в черно-белом свете, который, по мере этого, обретал краски.

Блуждание по линии длилось долго. А потом линия обрела цвет, перевернулась, и Семен очутился словно бы на рисунке художника абстракциониста. Он и не думал, что такие ощущения реальны. В его видении мира отсутствовала глубина. Была высота, протяженность, а глубины не имелось вовсе. Он мог рассматривать то, что творится вокруг, глядя, словно сквозь узкую, нереально тонкую щель, а мог и словно бы воспарить над плоскостью – но только сознанием. Тело оставалось прикованным к двум измерениям.

Запахов не ощущалось. На ощупь все было тягучим, а кое-что – липким. Каждое движение причиняло боль, прикосновения к любому предмету тревожили – словно все части тела Безрукова были поцарапаны или обожжены. В небе – если это можно было назвать небом – пылала ярко-лиловая арка.

– Вот, еще одна гнида. Растлитель! – послышался тонкий голосок позади.

Семен изменил ориентацию своего тела – слово «обернулся» не подходило для описания движения здесь – и оказался лицом к лицу с двумя существами – голыми, серого цвета, ростом ему по плечо. Ходили существа на двух ногах, морды имели крайне отталкивающие – подобие свиного пятачка вместо носа, узкие щелки глаз, отсутствие ушей и длинные лапы с шестью пальцами и перепонками.

– Я не растлитель, – подумал Безруков, и слова словно трансформировались в подобие звуков – то ли бульканье, то ли писк. Женщин ему соблазнять доводилось, но с малолетками Семен дела не имел, да и вообще, откуда о его проказах могли знать здешние обитатели?

– Щелкопер, сволочь, – коротко заметило существо, которое было пониже.

– Откуда вы знаете?

– Да у тебя этикетка на хвосте висит, – заявило высокое существо. Будем знакомы, Аш. Тебе страшно?

– Вы – Аш?

– Да уж не ты, гад. Выходит, не страшно…

С этими словами Аш взмахнул лапой и наотмашь ударил Семена по лицу. Тот не успел закрыться. Боль была такой, что, казалось, голова лопнет. Помешали только стальные тиски, в которые она была зажата.

– Почему вы меня бьете? – возмущенно подумал Семен, и его мысль писком разнеслась вокруг.

– По голове! – мерзко рассмеялся мучитель. – И еще сейчас добавлю.

Спутник Аша спросил:

– В город его потащим?

– Он здесь ненадолго, – скривил пятачок тот. – Выбьем из него все, что можем, здесь. Или в норе. Как получится.

Безруков опять изменил ориентацию – и рванулся прочь. Сейчас он сообразил, что убегать можно не только вперед, но и вбок. Преследователи при этом словно бы уходили на другую плоскость – глубина не появлялась, только слои плоскости менялись.

– Гнида, во времени уходит! – прокричал Аш. – Освоился… В обход, Иги!

Как обходил его спутник Аша, Семен не понял. Его остановил сильный удар. Когда человек свернулся в клубок, Иги быстро приложил к коже Безрукова. Того словно ударило током – но болезненные ощущения не были самым неприятным. Накатила тоска, что не сравнится ни с похмельем, ни с ломкой после наркотиков.

– Что за хрень? – почти прокричал Иги – так возмущенно прозвучала его мысль.

– Да он жив, козел, – заявил добравшийся до Семена и в очередной раз пнувший его Аш. – В коме, что ли? Не пойму.

– Не убивайте! Не убивайте! – умолял Безруков.

– Он еще и не врубается, – заметил Иги. – Ты здесь гость, животное. Тебе повезло. Но мы постараемся… Постараемся тебя не отпустить. И не убить. Зачем же нам тебя убивать? Ты нужен нам здесь…

– Ах, какой букет…

Аш словно принюхался к Безрукову, и это движение существа привело Семена в ужас.

– Ты как сюда попал? Отвечать! – прокричал Иги, доставая еще один прибор – палочку, загнутую на конце. Ею он начал тыкать в Семена, отчего по телу проходили волны ужаса и беспокойства. Хотелось выть и кататься по земле, рвать на себе волосы; может быть, откусить язык.

– Меня заслали… Поймали… Усадили в кресло! Громова! Она обещала, что я не умру.

– Вот трассер, – Иги схватил Безрукова за руку. – Это шпион!

– К высшим его?

– Уйдет. Уйдет, гад! Давай на месте потрошить?

– Что толку? Лучше потащим в нору. Оттуда хоть вверх, хоть вниз трудно вырваться.

– Так и сделаем!

Чудовища схватили Безрукова и повлекли куда-то сквозь время и пространство. Движение времени ощущалось, словно со стороны – Безруков понял, что здесь две временные координаты – иначе как он мог перебирать плоскости пространства? На ходу Семен попытался отбиваться, но Аш извлек еще один прибор, незамысловатую штучку в форме хлыста, и Безруков, терзаемый болью, изо всех сил поспешил за своими мучителями – несмотря на то, что твердо знал: тащат его в ужасное место, и там будет еще хуже. Сил бороться не осталось.

– Только бы его не забрали те, снизу, – шептал Аш. – Он ведь остановился в падении только на время… Ему глубже надо… Какой сочный кусочек!

– Отчего я остановился? Зачем я вам нужен? – спросил Семен. Сознание, затуманенное с того самого момента, как он очутился здесь, понемногу прояснялось. Что это за твари? Почему они мучают его? Почему он им подчиняется, вместо того, чтобы убежать? А может, напасть на них? Они не выглядят крепкими – опасными могут быть только приспособления, которые Аш и Иги используют как оружие.

– Ты – пища, – ясно и просто ответил Иги. – Источник пищи. Ты нам нужен.

– А вы мне не нужны, – прошептал Семен, и тут же его ударили с двух сторон.

Он был бы рад потерять сознание – боль стала невыносимой – но осознавал все. Монстры тащили его к какому-то уплотнению в ткани мироздания – аналогу горы, или болота – не поймешь.

Воздух вокруг сгустился. Перемещаться стало труднее. Пещера – не пещера, какая-то дыра в ткани мироздания дышала жаром и тоской. Тут было хуже, чем наверху, или вне – понятия направлений терялись в этом мире. Семена одолел приступ клаустрофобии. Его раздавит. И еще раз. И еще… Выхода нет!

К стенам пещеры были прикованы люди. Мертвенные, черно-белые лица, подсвеченные адским пламенем, искаженные страшной мукой. Стоны, плач и скрежет зубовный…

– Пустите, пустите! – заверещал Семен. – Я не хочу! Я не умер! Я все понял!

А навстречу им откуда-то из глубины, словно из-под земли, или из потоков лавы поднялось огромное мохнатое существо в два человеческих роста, согнуло рогатую голову под низким сводом и пророкотало:

– Превед, журнолистег!

Слова – на этот раз Безруков слышал именно искаженные слова, а не мысли – причиняли физическую боль. Фраза оказалась совсем не забавной…

Потом существо оскалилось, показав острые черные зубы в два ряда, и Семен начал проваливаться сквозь пол в раскаленную лаву.

Он барахтался, цеплялся за стены, упирался в грунт ногами и пытался уйти прочь по временному потоку. Хотя бы немного замедлить падение. Аш и Иги достали хлысты и лупили его по спине, голове, по ногам, но Семен держался. Знал, шкурой чувствовал – провалишься вниз, и дороги назад не будет. Это хуже смерти, хуже любых мук.

И тут в голове Безрукова каким-то чудом раздался голос Дарьи:

– Возвращайся.

Боль отступила, двигаться стало легче. Потом что-то светлое и бесформенное подхватило Семена и прямо сквозь стену выдрало его из пещеры – под светящуюся лиловую арку, под плоское небо.

– Мы тебя достанем! Мы ждем! – бесновались внизу Аш и Иги. – И того, кто послал тебя, ждем особо. Ведь она такая же растлительница, хотя мнит себя спасительницей!

Голоса замирали вдали. Безруков растворялся в облаке и шептал:

– За что мне это? За что? Спасите!

Осознание, почему он здесь, и за что наказан, приходило, словно само собой – как чистое знание, как прозрение. Он не убивал, не грабил, воровал редко, да и то – идеи. Но он был хуже убийцы. Потому что убийцами и ворами из-за него становились люди, потому что своими словами, своими статьями он пробуждал в них жажду наживы, ненависть, безверие, похоть, зависть. Он топтал светлые идеалы, ничего не давая взамен. Подсовывал людям пустышку. Он и правда был растлителем духа.

Но, похоже, приговор отсрочили. То ли Даша пощадила его, то ли законы этого мира не позволяли забрать Семена, пока он жив. Осознание того, что он не умер, наполняло душу таким счастьем, что хотелось кричать. Это – не навсегда. Это прошло. Еще можно что-то исправить!

Семена вышвырнуло на пустынную равнину. Мир словно обрушился на него – вернулось третье измерение, предметы обрели глубину. Безрукова мучила жажда, терзала боль. Но он снова был в объемном мире, и время здесь текло медленно и привычно. Надо было идти, и Безруков пошел.

Когда сил не оставалось, он увидел тоннель и спасительную тьму в его конце. Семен рванулся туда и, наконец, потерял сознание. Очнулся он уже в кресле.

Дарья стояла перед ним в одиночестве. В руке она сжимала небольшой пистолет, и, похоже, была готова выстрелить в любой момент.

– Не надо! Пожалуйста, не надо! – попросил Семен. – Я понял. Я все понял. И руки вам буду целовать, и землю есть. Отпустите!

Громова усмехнулась.

– Может быть, ты думаешь, что я накачала тебя наркотиками?

– Нет. Я был в аду и вернулся. Отпустите меня.

Девушка ослабила ремни, и Безруков вывалился из кресла кулем. Из глаз его лились слезы.

– Вы стали другим человеком?

– Да. И я очень вам благодарен. Правда.

– Не будете больше писать плохих статей?

– Я не могу писать хороших. Меня этому не учили. И читателям интересно то, что пишу я. Обслуживаю интересы публики…

– Может, тогда лучше вообще не писать?

– Как-то прежде не думал. Наверное. Спасибо вам, Дарья. Устроюсь дворником. Или кочегаром в котельную. Может быть, сочиню роман… Хотя нет, лучше и от написания романа воздержусь. Кто знает, каким он выйдет? Романы опасны…

– А что же вы будете делать для души?

– Разведу цветы в палисаднике. Или куплю собаку. Да просто буду бродить по улице, слушать, как шумит в ветвях ветер, как поют птицы. Что может быть прекраснее? Я и прическу сменю. Постригусь коротко. Хотя это ведь неважно! Важно совсем другое… Вы видели что-то с помощью своих приборов… Видели?

– Кое-что.

– Вы все равно не представляете, как здесь хорошо, по сравнению с теми краями… Вы вытащили меня оттуда… Нет, не вытащили. Вы меня туда послали, но я благодарен. Я ведь не знал. А теперь знаю.

– Мой долг – помогать людям.

– Да. Конечно, – отползая от кресла, согласился Безруков. – Только вот те твари… Из ада… Они сказали, что очень вас ждут. Твердили что-то о свободе воли, и о том, что нельзя решать за других. Но, наверное, они лгут? Демоны ведь всегда лгут?

Безруков встал перед Дарьей на колени, поцеловал землю, потом поднялся и вышел на нетвердых ногах. На улице он дико расхохотался, вновь опустился на колени и напился воды из лужи. Она была дивного, освежающего вкуса с легкой примесью ила, прелых листьев, машинного масла, и так чудно пахла бензином!

Затмение

Небесный дракон пожрал луну и не исторг ее обратно. Другого объяснения произошедшему не находилось.

Кирилл допоздна смотрел телевизор, а лунный свет заливал комнату – мертвенно-бледный, нереальный. Потом в новостях сообщили, что через несколько минут начинается лунное затмение – и, действительно, на полную луну наползла круглая тень. Спустя полчаса ночное светило закрылось и словно полностью пропало с небосвода, хотя в новостях обещали, что едва видимый красный диск можно будет наблюдать невооруженным глазом.

Напрасно Кирилл надеялся увидеть, как появится тонкий серп луны, как вновь начнет возвращаться мертвенно-бледный свет. Луны просто не стало. Прошел целый час – но она так и не появилась. Только звезды ярко светили с черного неба. Антарес, казалось, застыл в углу окна, посылая на землю лучи винного цвета.

Телефон запел неожиданно, наполняя сердце радостью. Звучала мелодия Алены.

– Кир, меня завтра отпускают с работы. Если хочешь, можем куда-нибудь пойти, как ты предлагал.

Она звонила сама! Кирилл не знал, что думать. Может, наконец, девушка решила ответить ему взаимностью?

– Замечательно. Когда мы встретимся?

– Зайди за мной в четыре. Пожалуй, к этому времени я проснусь и даже оденусь.

Не дождавшись возрождения Селены, Кирилл лег спать. Завтра надо навести в квартире порядок, побриться, погладить брюки… Словом, много чего переделать. А луна… Что он луне, и что луна ему?

Утро преподнесло неприятный сюрприз. Поначалу ничто не предвещало беды, но, когда Кир принял ванну, уходящая в канализацию вода не образовала маленький водоворот, а начала всасываться в сливное отверстие с мерзким бульканьем, медленно и шумно. Пузыри, поднимавшиеся из канализации, приносили мерзкий запах.

Похоже, слив забился, а инструментов, чтобы почистить его, не было. «Крот» нужно покупать в магазине… А если Алена зайдет в гости? Если захочет искупаться? Мало верится, конечно, но никогда не стоит терять надежды! Ругаясь про себя, Кирилл принялся гладить брюки. И туфли пока стояли нечищеные. Уборка же квартиры предстояла просто колоссальная – он не занимался этим месяц.

На улицу Кирилл выбежал без двадцати три. Времени купить цветы не оставалось. Взять такси молодой человек никак не мог – с девушкой ему понадобятся все деньги, которых в кармане и так мало.

Рекламную растяжку над автобусной остановкой заменили. Последние два месяца она рекламировала куриные котлеты, сегодня же гласила: «Не летайте в Америку через Японию. Берите кредиты в Народном банке». Почему в Америку нужно непременно лететь через Великобританию или Исландию, Кирилл не уловил. Из их города путь через Японию был, вроде бы, не намного дальше, особенно если лететь в Сиэтл, а не в Нью-Йорк. На Народный банк, того и гляди, подадут в суд транспортные компании.

Алена стояла перед подъездом, крутя в руках аккуратную голубенькую сумочку. Сумочка была в тон платью и туфелькам, рыжие волосы девушки рассыпались по голым веснушчатым плечам. Вид у Алены был сердитым.

– Я хоть раз опаздывала на встречу с тобой? – строго спросила она.

Кирилл едва не сказал «да, много раз», но сообразил, что прямота сейчас неуместна, и ответил коротко:

– Извини!

– Куда пойдем? Опять в ботанический сад?

– Если хочешь…

– Нет, мне надоело бродить по заросшим аллеям. Лучше сходим в парк. Там и карусели, и кафе – не придется тащить с собой бутерброды.

– Хорошо, – согласился Кирилл.

В планы Кира входило повести Алену в кино, и подходящий кинотеатр с недорогими билетами и мягкими креслами, «Космос», располагался прямо на выходе из ботанического сада. Но и в парке найдется что-нибудь интересное.

Когда они добрались до каруселей и взглянули на большой щит с ценами, стало ясно, что денег на карусели, кино и кафе в комплексе не хватает никак. Какой-то пункт программы нужно исключать волевым решением. А в кино так хотелось – и не потому, что Кирилл был киноманом. Просто на последнем ряду Алена наверняка разрешит себя поцеловать. И, может быть, не один раз. В людном парке она ни целоваться, ни обниматься не станет.

– Ты была когда-нибудь в планетарии? – спросил Кир, осторожно беря девушку под локоток.

– Нет. Что это такое?

– Такое… Хм… заведение. Там можно посмотреть на звезды и планеты.

– Не пойму, а на улице нельзя посмотреть на звезды?

– Можно, но в планетарии звезды показывают днем. Реконструируют с помощью специального аппарата звездное небо.

Алена расхохоталась.

– Кир, это развлечение тебе под стать! Смотреть на небо, которое показывает какой-то аппарат, вместо того, чтобы просто дождаться ночи! Да кто туда ходит? И зачем?

– Многие ходят! Там рассказывают, где какие звезды расположены. По-моему, это интересно.

– Ну, давай сходим. Какое чудное название – «планетарий».

– Неужели никогда прежде не слышала?

– Нет.

Аллейка, которая, по расчетам Кирилла, должна была вывести их к планетарию, уперлась в глухую стену. Побродив по парку с полчаса, маленькое здание с круглым куполом они так и не нашли.

– Ты, наверное, все выдумал, – предположила Алена. – Нет никакого планетария. Голову мне морочишь.

– Ничего я не выдумал! Мы просто никак не найдем дорогу! Он стоял где-то среди аллей, в стороне от дороги.

У пожилой уборщицы, катившей тележку с мусором, Кирилл спросил, как пройти к планетарию.

– Ишь, молодой, а туда же – издевается, – неожиданно зло ответила бабка. – С рыжей своей шути. Ишь, лазят тут…

Алена обиделась, и Кирилл обнял ее, прижал к себе – девушка даже сопротивляться не стала. Шелестела листва, издали, с каруселей, доносились восторженные детские крики.

– Хочу на «американские горки», – всхлипнув, заявила Алена.

– Сейчас пойдем. Почему ты расстроилась?

– Да бабка эта вредная… Сама не знаю.

– Прокатимся, развеселишься. К слову о горках… В Америку тебе никогда не хотелось? Посмотреть, как там люди живут?

– В Америку? – сквозь слезы улыбнулась Алена. – Только не через Японию!

– Почему? – удивился Кирилл.

– Всегда ты мне все объясняешь, а тут я тебе объяснить могу? – еще шире улыбнулась девушка. – Япония на краю света, и Америка на краю света. Да только с разных концов. Чтобы нам в Америку из Японии ехать, нужно вернуться. Разве не так?

– А если через Тихий океан? – Кир, конечно, подозревал, что Алена не слишком сильна в географии, но настолько…

– Через какой океан?

Кирилл предусмотрительно замолчал.

Они прокатились на «американских горках», съели по две порции мороженого, сыграли в аэрохоккей. Начало темнеть, на небе зажглись первые звезды. Луны по-прежнему не было. Кир хотел рассказать Алене о вчерашнем затмении, но потом решил воздержаться – тема была девушке явно неинтересна.

– Время с тобой проходит так быстро. Не успели оглянуться – вечер.

Алена улыбнулась.

– Еще рано, Кир. Половина седьмого, наверное.

Взглянув на экран мобильного телефона, Кирилл понял, что девушка права. Ему стало сильно не по себе.

– Но почему стемнело?

– А почему не должно было стемнеть? – подняла брови Алена. – Эй, ты чего? Забыл о важной встрече? Или газ дома не выключил?

– Я не понимаю, – прошептал Кир. – Сейчас июнь. На нашей широте темнеть должно часов в десять. А сейчас половина седьмого.

– Всем ты хороший парень – только заумный слишком. Проще надо быть! – Алена взъерошила другу волосы. – Что ты слова непонятные говоришь?

– И планетарий куда-то пропал… Аленка, пойдем ко мне, а?

Девушка посмотрела на Кира с интересом.

– Можно рассматривать это как нескромное предложение? Тогда я решительно отказываюсь. Что ты там себе возомнил?

– Да нет, я тебя просто в гости приглашаю. Честно. Надо одну штуку проверить.

– Со мной?

– Конечно, с тобой. То есть мне проверить надо дома, а с тобой я не хочу расставаться. Ведь еще рано. Поехали, Аленушка!

– Ну, хорошо, поехали.

Рейсовый автобус ревел мощным двигателем, вздрагивал на асфальтовых кочках. Часы в салоне показывали шесть сорок пять. Часы на здании администрации города – шесть сорок четыре. Часы на универмаге – шесть сорок шесть. Но небо было почти темным, а город затопляло сияние огней: фонари, подсветка домов и рекламных щитов, огненные надписи вывесок…

– Мне страшно, – признался Кирилл.

– Ты о чем?

– Я не знаю, что происходит. Этот вечер… Странные плакаты. Надписи. А вчера еще и луна куда-то делась.

– Какая луна?

Молодой человек едва не шарахнулся от Алены, которая придвинулась к нему вплотную и внимательно изучала огромнымизелеными глазами. В них, преломляясь, отражалось бешенство рекламных огней.

– Ну, самая обычная луна. Которая в небе.

– Ты знаешь, я редко смотрю на небо, – прошептала Алена, приоткрывая рот. Слушать про луну ей было совсем неинтересно.

Автобус был полупустой, и Кир поцеловал девушку – не потому, что хотелось, а для того, чтобы убедиться в ее реальности.

Когда они вышли из автобуса, небо стало черным бархатом, а звезды горели так ярко, что, казалось, потуши фонари – и на улице будет светло.

– Умеешь найти полярную звезду? – спросил Кирилл.

– Зачем?

– Чтобы знать, где север.

Алена тихо рассмеялась.

– Зачем же для этого искать какую-то полярную звезду? Север – там, где Большая Медведица. Вон, видишь, серп из семи звезд.

– А говоришь, никогда не смотрела на небо.

– Иногда бывает. Парни часто хотят показать звезды – а сами все норовят обнять, чтобы не упала. Ты сейчас разве не этим собирался заняться?

Кирилл покачал головой.

– Вовсе нет. Но ведь Большая Медведица не стоит на месте. Весь небосвод вращается вокруг Полярной звезды.

– Не знаю, у тебя, может, звезды в голове завращались, а у меня еще все в порядке. Каждая звезда стоит на своем месте.

– Неподвижно?

– Конечно. Что же им, танцевать?

Астрономию Алена знала еще хуже, чем географию. И, похоже, ничуть не страдала от этого. Впрочем… Кирилл вспомнил Антарес, что висел вчера в углу окна, никуда не смещаясь.

Но этого не может быть! Звезды могут остановиться только тогда, когда остановится вращение Земли. А если Земля перестанет вращаться, не будет смены дня и ночи. Или будет – но длиной в полгода? Ведь вокруг своей оси Земля может и не вращаться – но остановить ее бег вокруг Солнца ничто не в силах!

Подошли к дому. Алена внимательно взглянула на Кирилла и спросила:

– Ты точно не будешь приставать? Странный какой-то сегодня.

– Обещаю.

Мимо с гоготом пронеслась ватага мальчишек. Им было не до звезд и не до луны. Как и прохожим, спешившим по своим делам, и старушкам, что сидели на лавочках перед подъездами. Неужели никто в мире не заметил происходящих странностей?

В квартире Кирилл сразу включил телевизор. Экстренных выпусков новостей не было. По трем каналам показывали сериалы, по двум – концерты, на одном шел научно-популярный фильм о жизни животных. Большой белый медведь, прикрывая лапой черный нос, крался к полынье, чтобы поймать нерпу.

Алена пошла «припудрить носик». Кирилл размышлял. Могла ли земля прекратить вращение? Самый простой способ проверить – раскачать маятник Фуко. Но какой длины маятника будет достаточно? Помнится, самый большой маятник сооружали в Исаакиевском соборе Санкт-Петербурга, и длина троса, на котором висел груз, была несколько десятков метров. Смещение плоскости качания маятника относительно первоначального положения заметно. Но в квартире такой фокус не пройдет – потолки не той высоты.

Кир включил компьютер, вышел в интернет и набрал запрос: «маятник Фуко, Исаакий». Полезных ссылок не обнаружилось.

Запрос по теме «лунное затмение» не выдал ни слова о луне, но поведал много интересного о затмениях в психике людей при разнообразных психических болезнях. Дрожащими руками Кирилл набрал слово «луна». Сервер выдал сообщение: «по вашему запросу данных не найдено».

Алена вышла из ванной и недовольно сказала:

– Ты меня звал, чтобы самому усесться за компьютер?

Кирилл долго не отвечал, потом прошептал:

– Милая, как устроена Вселенная? Как выглядит наша Земля?

– Да ты совсем идиот, Кир? – нервно вскрикнула девушка. – Земля выглядит, как всегда – она черного цвета, а если намочить – становится жирной на ощупь. А до Вселенной мне нет никакого дела! Для того чтобы сидеть на кассе, мне не нужно знать, как устроен мир. И уж тем более мне не нужно сушить голову сейчас!

– Но я не могу понять! Со мной что-то не так. Или что-то не так с вами… Земля – шар?

– Какая разница?!

– Нет, ответь мне!

– Не знаю! Не проверяла! Я вообще дальше Москвы нигде не была! И в Америку я не хочу! Особенно с тобой!

Девушка выбежала, хлопнув дверью.

Пусть идет. Не до того. Но что случилось? Компьютер работал. Телевизор и телефон – тоже. Автомобили ездили. Газ горел. Вода из кранов текла – правда, не закручивалась в воронку при сливе… Только неподвижно стояли на небе звезды, да исчезла луна.

Кирилл вспомнил о Большом взрыве и о разбегающихся галактиках, о мириадах звезд и парсеках пустоты между ними. Ладно, пусть звезды далеко, пусть галактики слишком велики… Солнце – незыблемое, вечно дающее свет и тепло… Оно ведь почти рядом. Вокруг него вращаются планеты. Что стало с ним? Или с Землей?

Набрав в поисковике запрос, молодой человек прочел: «Солнце – один из самых загадочных объектов Вселенной. До сих пор не выяснено, существует ли одно Солнце, или каждый день над землей появляется новое светило, которое, поднимаясь из бескрайних жарких пустынь на западе, садится в такие же недоступные для исследования пустыни на востоке. Данный природный феномен, наблюдаемый всеми каждый день и дающий жизнь всему живому, до сих пор изучен крайне слабо»… В популярной статье из свободной энциклопедии много говорилось об исследовании «северо-западного коридора», пролегающего между ледяными пустынями севера и нестерпимой жарой востока. По данным ученых, коридор не вел в какие-то потайные оазисы – жизнь существовала только на том участке земли, который попадал под прямые солнечные лучи. С другой стороны от места восхода солнца, к «востоку от востока», пустыня была бесплодна.

Существование плоскости без конца и без края, с двумя дырами, откуда появляется и куда исчезает солнце, повергло Кирилла в шок. Теперь стало ясно, почему не вращаются звезды, почему день длится двенадцать часов, и почему из Японии не попасть в Америку напрямую. Точнее, не ясно было вообще ничего, но кое-какие выводы уже можно было сделать – например, предположить, что времен года в плоском мире нет. Или, может быть, солнце периодически меняет свою яркость? Почему бы этому загадочному объекту не обладать и такими свойствами?

Кирилл не дочитал статью из энциклопедии до конца – слишком многие ссылки приходилось открывать, чтобы узнать еще что-то новое, проверить предположения, убедиться в том, что некоторые вещи, такие, как закон тяготения, остаются незыблемыми. Но нет… Тела падали вниз с постоянным ускорением повсюду. Исследование ускорения свободного падения на самолетах и в шахтах давали одинаковые результаты.

Но почему предметы падают вниз? Что там, вверху, за звездами и внизу, под ногами? Где кончается земная плоскость? Откуда берется и куда пропадает солнце?

Эти вопросы были ничем не хуже тех, что существовали прежде: бесконечна ли Вселенная, а если нет, то – что за ее краем? Откуда она произошла? Что представляют собой атомы? Как действуют силы тяготения? Что есть время?

Плоский мир мало чем отличался от объемного, если не смотреть в небо и не пытаться добраться до корней. Копая глубоко, рано или поздно найдешь вопросы, ответить на которые нельзя в принципе.

А надо ли отвечать? Или права Аленка, и человеку нет дел до тайн мироздания? Кирилл встал из-за компьютера, вышел в подъезд, на лифте поднялся на четырнадцатый этаж и через открытый люк выбрался на крышу. В небе светили такие знакомые и такие странные звезды. Вдали гудел реактивный самолет, летящий на Москву. Пахло тополиными почками.

Кир встряхнул головой. Может быть, он долго болел? И его видения жизни из прошлого – лишь болезненный бред? Временное затмение сознания? Сны о мирах среди звезд и о несуществующей луне?

В самом деле, может ли существовать безумный мир, бесконечный в пространстве и ограниченный во времени, где микроскопические люди живут на шаре, раскаленном изнутри и хрупком снаружи? Шаре, который носится среди звездной пыли и огромных солнц?

Плоский мир куда уютнее… Вот только на что опирается бесконечная плоскость? Не опрокинется ли она в один момент?

Косточки

Развалины города серели впереди в полуденном мареве. Ваня поправил на плече лук, провел рукой по косынке, прикрывающей волосы. Жарко… А в каменных джунглях будет еще хуже. И фляжку он забыл дома – в лесу ведь всегда можно найти воду, о фляжке вспомнил только когда вышел к городу.

В небе закричали гуси – летели они на такой высоте, что казались не больше перепелок. Да только Иван знал, что птицы – здоровенные. Именно они унесли его сестру… Если не эти, то такие же.

– Ух, длинношеие, – мальчик погрозил гусям кулаком.

Впрочем, птиц его угрозы мало взволновали. Гуси вообще не слишком-то жаловали людей, потому что гуси были вкусные, а люди – нет. Умелый и удачливый охотник мог подбить и съесть гуся, а большие серые птицы мясом не питались, и люди им были безразличны – пока не нападали. Или пока не случалось чего-то из ряда вон выходящего. Как сейчас.

В город входить не хотелось. Развалины, дикие заросли, осиные соты, щебень и пыль под ногами. Огород разбить негде, поле тем более не засеешь.

По доброй воле в город ходили мало. Что может понадобиться нормальному человеку в мертвом и пустынном краю, среди древних жилищ, которые люди покинули много лет назад? Все хорошие вещи давно рассыпались в прах, зато на каждом шагу можно угодить в ловушку.

– Что там бормотала Яга? – вздохнул мальчик, выходя из тени деревьев и шагая к первому дому – не очень высокому, до второго этажа заросшему зеленью, опасному тем, что здесь путника могли подстерегать и лесные твари, и городские чудища. – До самого центра, а потом налево. Там увижу… Лучше бы гусей своих остановила, старая карга, железная нога!

Когда до кустов осталось шагов тридцать, Ваня снял с плеча лук, вынул из колчана стрелу, пошел медленнее. Громко стрекотали сверчки – может быть, это означало, что в кустах никого нет. С другой стороны – сверчкам наплевать на крупных хищников, опасных для человека. Они только змей с ящерицами должны бояться.

Решившись, Ваня побежал. Лапти непривычно скрипели о крошеный камень, ногам было неуютно. Зато кусты остались позади – мальчик выскочил на древнюю улицу и едва не бросился плашмя на землю. Вблизи огромные дома выглядели гораздо страшнее, чем издали. Нависали над ним, как горы, смотрели черными глазницами выбитых окон, блистали бельмами запыленных стекол. Страшно! А улица уходила куда-то в дальнюю даль. Один дом, другой, третий, четвертый…

Ваня сбавил шаг. В каждом доме могли скрываться враги. Стая голодных ос, волк-людоед, бешеный слизень, морок… Кого только не встретишь в городе – охотники рассказывали о здешних чудищах-страшилищах шепотом. А у него пять стрел в колчане, одна в руке, да короткий нож на поясе. Только у Аленушки ни ножа, ни стрел нет, и она где-то здесь, в каменных чащобах. И если он не отыщет ее до вечера, обглодают сестрины белые косточки черные змеи, разнесут их по белу свету вороны…

До самого центра, а потом налево. Семь тысяч шагов, и еще неведомо сколько. Главное – слушать. Главное – смотреть. И ничего не бояться.

Поперек дороги лежал длинный каменный столб. Наверное, раньше он стоял сбоку дороги – старший брат Василий рассказывал, что прежде фонари на таких столбах освещали весь город, и огромное людское поселение сияло так, что его было видно издалека. Теперь города, как темные пятна на ткани мироздания – светлячки здесь не живут, сети пауков-птицеедов не мерцают, да и костры в старых развалинах разжигать некому.

Иван перепрыгнул через столб, едва не наступил на змею, гревшуюся на солнце. Он шарахнулся в одну сторону, змея – в другую.

– Не так и страшно, – пробормотал мальчик, стуча зубами. – Подумаешь, змея… Обычная гадюка.

Если бы наступил – точно укусила бы. А лес с целебными травками, такими, как русалочий волос или трилистник, что от змеиных укусов помогают, далеко. С собой у него, конечно, никаких травок не было. Что он, знахарь, чтобы в котомке лекарства носить? Несколько листьев подорожника в кармане, которыми можно унять кровь, да головка чеснока – на всякий случай – вот и весь целебный запас.

Больше смотреть по сторонам, больше слушать. Только так можно целым и невредимым выйти из любой передряги. А он уже давно не слышит ничего, кроме хруста гравия под ногами да посвиста ветра в скелетах домов. И серые стены вокруг примелькались.

Ваня замер, прислушиваясь. По коже пробежали мурашки. Из соседнего дома доносилось не то постанывание, не то кряхтение.

Что делать? Каждый охотник знает: если встретил что-то странное в лесу, лучше обойти его десятой дорогой. Но здесь ведь не лес – город. Вряд ли такими звуками заманивает доверчивых зверюшек болотная кикимора, не похоже, что в доме притаился морок. Ведь еще и солнце высоко в небе! Может, это Аленушка? Утащили ее гуси из лесу, от родной деревни, да далеко нести не захотели – вот и бросили на плоской крыше дома, что поближе. А она сама сейчас спускается по шаткой лестнице – и боится…

Не верил Ваня, что нашел сестру так легко, но и мимо пройти не мог. Наложил стрелу на тетиву – только натянуть осталось – и начал красться вперед, к огромному темному окну. Шаг, другой, третий. Как ни старается, хрустят камни.

Вот и окно. Мальчик заглянул внутрь, ничего интересного не заметил. Серые груды праха, каменные колонны. Плесени, и той нет – сухо в домах. А откуда-то снизу снова раздалось кряхтение.

Иван перелез через подоконник и увидел, что пол в одном месте провалился – черная дыра зияла между двух колонн. Из окна на втором этаже падал рядом солнечный луч.

Может, и не дыра это вовсе, а нора какого-то зверя? Ничего глупее, чем заглядывать в нее, придумать невозможно. Да только уйти все равно нельзя. Набравшись смелости, мальчик склонился над дырой. И увидел, что внизу вовсе не так темно, как казалось от окна. Квадратная комнатка с гладкими стенами, без окон и дверей, а в углу шевелится что-то мохнатое.

Ваня вгляделся внимательнее. Не поверил своим глазам, сморгнул, посмотрел еще раз. Потом тихо присвистнул и пробормотал:

– Мишка! Откуда он здесь взялся? И вылезти, небось, не может!

– А то! – донеслось снизу. – Не могу, конечно. Сам кто будешь?

Ваня чуть не грохнулся в яму.

– Я-то Иван.

– Откуда?

– Из деревни.

– Из дер-ревни… И что ты тут делаешь, Иван?

– Сестру ищу.

– Сестр-ру… Дело ясное. А нашел меня. Вот.

Медвежонок поднял мордочку. Бусинки глаз весело блестели на широкой морде. Шерсть была светлой, перепачканной пылью. На шее у медвежонка болтались какие-то тесемки – вроде бы, не ошейник, но что такое – понять нельзя.

– Вылезти не можешь? – спросил Ваня.

– Вер-рно заметил.

– Помочь?

– Ну, если не очень спешишь…

Медвежонок поднялся во весь рост, и стало понятно, что ему уже лет восемь – еще не взрослый медведь, но уже и не совсем малыш. Голова большая, уши торчком, когти черные. Протянув лапы, Мишка попытался ухватиться за верхний край комнаты-ямы – не смог.

– Пр-рыгать я не очень умею, – пояснил медвежонок. – Вот и сижу здесь. Так-то, р-ребенок.

– Я не ребенок! Мне двенадцать лет уже! Поболе, чем тебе!

– Это по возр-расту побольше. Я зато опытнее, и знаю много. Вот что нам надо сделать, чтобы я вылез?

– Веревку найти, – предположил Иван.

– Вер-ревку. Ер-рунда какая. У тебя есть, что ли, с собой?

– Нет.

– А туда же… Где ты ее найдешь? Не вер-ревка мне нужна, а подставка. Скинь сюда стол какой-нибудь. Их на втор-ром этаже много осталось.

Ваня подумал, что медведь и правда соображает. Если до края ему оставалось совсем немного, и прыгнуть он не мог, нужно было всего лишь стать на что-то. А там вылезет – лазать все медведи горазды.

– Я сейчас, – пообещал он медвежонку, осторожно ступая среди камней.

Лестница, перила которой давно обвалились, вела на второй этаж. Перед самым входом потолок поднимался высоко, а дальше было что-то вроде балкона. Туда и лез Ваня.

– Покр-репче стол выбир-рай, – командовал снизу медвежонок.

Коробку из погнутого, потрескавшегося пластика удалось найти почти сразу. Может быть, когда-то она и правда была столом. Ваня начал толкать ее вниз. Сначала дело шло как нельзя лучше, но потом коробка выскользнула из рук и загрохотала по ступенькам, ударилась об пол, раскололась и ухнула в яму к медведю.

– Эй, остор-рожнее! – возмутился он. – И стол такой замечательный сломал. Ну, ничего, я сейчас доску пр-рислоню и выбер-русь.

Ваня выглянул в окно. Шум они подняли такой, что слышно за сотню шагов, а то и дальше. Нехорошо. Но вдвоем было уже не так страшно.

Медведь прислонил доску из пластика к обложенной плиткой стене, разбежался, ухватился передними лапами за край ямы и тут же оказался наверху.

– Отлично, – проворчал он. – Спасибо тебе, Иван. Молодец, что меня вытащил. Я тебе еще пр-ригожусь!

– А ты живешь в городе?

– Нет, по делу забр-рел. Дисков на плеер-р набр-рать.

Ваня недоуменно взглянул на медвежонка, а тот встал на задние лапы, снял с шеи тесемочки-проводочки и, не спрашивая разрешения, всунул их мальчику в уши. Тот даже испугаться не успел. Да и бояться было нечего – на конце проводков были мягкие подушечки.

Медведь стукнул когтем по плоской пластиковой коробочке, висевшей у него на шерсти, и словно бы прямо в голове у Вани зазвучала музыка – казалось, играет целый оркестр, человек двадцать. Прекрасный женский голос пел:

По лазоревой степи

Ходит месяц молодой,

С белой гривой до копыт,

С позолоченной уздой.

– Здорово, – прошептал мальчик. – Но ведь это…

– Я знаю, люди сейчас не слушают такую музыку, – медвежонок опустился на четыре лапы и кивнул. – У вас запр-рещена всякая техника. Но мы не видим в ней ничего плохого.

Иван вытащил из ушей подушечки, повесил проводки на шею медвежонку.

– Спасибо. Так ты пришел в город за этой музыкой?

– Почти так. Слушал плеер-р, не услышал, как тр-реснула балка. И упал в подвал. А ты, значит, ищешь сестр-ру? Куда она делась?

– Ее гуси унесли.

– Чего вдр-руг?

– Ну, не совсем вдруг… Мы к Яге пошли, на полянке поиграть. Сестра баловаться начала, у Яги желание выпрашивать. Маленькая она еще, семь лет. А Яга гусям свистнула – пока я слово против молвить успел, они Аленушку и утащили. Железная Нога только и сказала мне, где ее искать. От центра города налево.

– И чего сам пошел? Р-родители где?

– Уехали родители, на свадьбу в соседнюю деревню. Мне сестренку доверили. Теперь я ее вытащить должен.

– Хм… Ну, будем вместе вытаскивать. Пошли. Только неподалеку от центр-ра я осиное гнездо знаю. Мимо него идти пр-ридется.

– Значит, пойдем…

– Тебе хор-рошо говор-рить. Они медвежий дух за вер-рсту чуют.

– Я тебя с собой не зову… – Ваня загрустил. Идти вместе с медвежонком не в пример веселее.

– Ладно, пр-рор-рвемся. Из лука хор-рошо стр-реляешь?

– В осу попаду.

– И у меня когти не совсем затупились. Не пр-ропадем!

Ваня вздохнул. Взрослый медведь и не одну осу уложит, прежде чем его покусают. Только у него ведь в напарниках медвежонок… Да и сам он не взрослый охотник. С одной осой справится, а если штуки три налетят – туго придется. А около гнезда их куда больше трех может быть. И двадцать, и тридцать, а то и пятьдесят…

Вышли на улицу, побрели вдоль домов, держась правой стороны – чтобы дома прикрывали от солнца. Медвежонок бежал рядом, как крупная собака. Если бы не плеер – совсем дикий зверь. Хотя диких медведей сейчас почти что и не осталось, все больше разумные. Да еще и себе на уме…

– Звать-то тебя как? – спросил Иван, сообразив, что с медвежонком так и не познакомился.

– Ты же сказал! Мишкой, или Мишуткой.

– Это я так, наугад.

– Тут угадать нетяжело. Папа у меня тоже Михайло. Михайло Потапыч…

– А мама?

– Настасьей кличут.

В небе промелькнула быстрая тень.

– Гусь? – спросил Ваня.

– Не заметил, – ответил Мишутка. – По звуку на осу похоже. Хотя до гнезда еще топать и топать. Километр-ра два.

– Десять раз по полтораста шагов?

– Два р-раза по тысяче метр-ров, – фыркнул медвежонок. – Ладно, электр-ричеством вы пользоваться пер-рестали. Чем вам метр-рическая система не угодила?

– Я не знаю. В шагах ведь проще мерить.

– Только шаг у каждого р-разный, а метр-р для всех один.

Взобрались на небольшой холмик – похоже, раньше здесь стоял дом, да только давно обрушился, и его занесло песком, засыпало щебнем… На вершине холмика, в редкой траве, грелись на солнце несколько черных змей – в руку толщиной, пару шагов длиной каждая. Ваня кинулся было прочь, а Мишутка проворно схватил одну из змеюк ближе к голове, чтобы не вывернулась, ударил о камень.

– Что ты делаешь? – испугался мальчик. – А если они нападут?

– Змеи не нападают вместе, – Мишутка оскалился. – Мне надо подкр-репиться. Я в подвале со вчер-рашнего дня сижу.

– Правда? А ночью? Морок не подкрадывался?

– Посчастливилось. Да и с мороками бор-роться можно – если не спать… Когда их не очень много.

– Папа с мамой, наверное, беспокоятся? А ты со мной дальше идешь.

– Ничего. До вечер-ра вер-рнемся.

Медвежонок оторвал змее голову так же спокойно, как отец отрывал голову вяленой рыбешке, впился в сочное мясо зубами. Ваня искоса наблюдал за тем, как он ест.

– Хочешь? – Мишка истолковал интерес мальчика по-своему, протягивая змею ему.

– Пока нет. Я завтракал.

– А, ну если что, ты скажи. Мне одному мяса много.

В воздухе послышалось низкое гудение. Невысоко над землей к ним летела оса – не очень крупная, с ведро величиной.

– Р-разведчица, – предположил медвежонок. Лапа со змеиным мясом остановилась у самой пасти. – На свежую кр-ровь летит.

– И что теперь?

– Будем пр-рятаться.

Он отшвырнул от себя недоеденную змеиную тушку и неожиданно проворно юркнул в окно ближайшего дома. Ваня последовал за ним. Уже в комнате он снял с плеча лук и положил на тетиву стрелу.

– Сбить ее?

– Не помешает.

Мальчик натянул тетиву, прицелился. Оса деловито жужжала над камнями. Выстрел. И стрела, чиркнув по камням, улетела на противоположную сторону улицы.

– Что же ты мажешь? – медвежонок даже закрыл морду лапами. – Сейчас она сюда двинет. Они не любят, когда в них из лука.

Оса действительно повернулась и зигзагами помчалась к окну.

– К стене! – крикнул Ваня. – Сейчас…

Он торопливо наложил на тетиву вторую стрелу, и, когда желто-черная туша закрыла свет в окне, ударил почти в упор. С противным хрустом стрела вонзилась в голову осы и отбросила ее назад.

– Готова, – Мишутка обрадовался. – А тепер-рь подбирай стрелы – и ходу отсюда!

Ваня нашел стрелу, которой промахнулся, превозмогая дрожь в руках, вырвал вторую из еще шевелящейся осы. Они побежали по улице.

– Свер-рнем в пер-реулок, – предложил медвежонок. – Я там бр-родил – на соседней улице неплохой музыкальный магазинчик.

– А книжного там нет? – задыхаясь, спросил Иван.

– Тебе сейчас до этого? Сестр-ру не собираешься выручать?

– Я так… На будущее.

– Не интересовался я. У отца библиотека хор-рошая, – проворчал на ходу медвежонок.

Бежали шагов девятьсот. Улочка, по которой вел Мишутка, оказалась не такой широкой, как центральная. Пустые дома нависали прямо над головой. Некоторые из них совсем развалились – торчали одиноко стены, а где-то и стены рухнули.

– Далеко еще? – спросил Ваня.

– До осиного гнезда – как р-раз рукой подать. Давай ход сбавим.

Мишка остановился, тяжело переводя дыхание.

– А до центра?

– И центр-р уже близко. Только я смекнуть не могу, что твоей сестр-рице в гор-роде пожелалось, зачем гуси ее сюда потащили?

Ваня вздохнул.

– Ребенок, что с нее взять? Хотела попробовать то, что еще никто не пробовал. Диковинку. А Яга… Ну, ты же Ягу знаешь?

– Слышал. Они на медведей внимание не обр-ращают. Это гуси Ягам подчиняются, а люди, говор-рят, сами командовать Ягами могут, хоть они и железные.

– У нашей только нога железная.

– Это ты смотрел плохо. Вся она железная, только сверху пластик. Так и что Яга?

– Она пощелкала немного – наша Яга часто так делает, потом говорит: хочешь того, что из косточек вышло? А эта дуреха борщ любит, мама ей часто костный мозг в ложку выбивает. Она и говорит: хочу. Тут гуси ее и подхватили, потащили прочь.

Мордочка медвежонка вытянулась.

– Ваня, а Ваня, ты хоть пр-редставляешь, куда они ее понесли? Что это за косточки такие? И кому они пр-ринадлежат?

– Не представляю.

– Но как подумаешь – как-то стр-рашно, а?

– Боязно. Только мне без сестры никуда. Лучше уж вместе пропадем.

– Ладно, авось, не пр-ропадем. Я тебе точно пр-ригожусь.

Медвежонок взял в руки проволочки плеера, тоскливо посмотрел на них и повесил обратно на шею. Нельзя, никак нельзя было отвлекаться в городе на посторонние звуки.

Ваня, приметив шагах в двухстах высокий и почти целый дом, предложил:

– Может, поднимемся наверх, оглядимся?

– Дельная мысль, – не стал спорить Мишутка. – Вон, с того балкона…

Ближе к центру развалины не радовали глаз даже редкими деревьями. И травы здесь росло мало – только каменное крошево простиралось под ногами. Интересно, город на самом деле люди построили? Или его выгрызли в скалах трудолюбивые карлики?

Входа в хорошо сохранившийся дом, на верхние этажи которого собирались взобраться мальчик и медвежонок, не сохранилось. Он был засыпан щебнем – словно кто-то специально таскал сюда камни не один год. Уши медведя стали торчком, он огляделся по сторонам – но ничего подозрительного не заметил. А Ваня увидел небольшое окошко почти на уровне земли.

– Сюда! – предложил он.

Засунул голову в окно и сдавленно ахнул: внутри дома громоздились бочки. Они плотно прилегали друг к другу и, кажется, были пусты. Заглянувший в окошко Мишутка коротко бросил:

– Уходим!

– Почему?

– Ты что, не понял? Это осиные соты. По-моему, гнездо забр-рошенное, но тут никогда нельзя сказать навер-рняка. Осмотр-римся в др-ругом месте.

Они побрели дальше по улице. Сильно хотелось пить. Ваня мог только представить, какая жажда мучила медвежонка, бродившего в этих развалинах уже второй день. Хотя, может быть, какая-то вода была в подвале, где он застрял? Дожди ведь идут даже над городом.

Мишутка вывалил язык – ему было жарко, но лапами переступал бодро, Ваня едва за ним поспевал.

– Вот подходящий дом, – медвежонок указал лапой на длинное здание, выходящее на улицу торцом. – Залезем, а если надо будет – по чер-рдаку можно даже на др-ругую улицу выбр-раться.

Вошли в широко распахнутый зев дверного проема. Каменная лестница хорошо сохранилась, а вот от дверей мало что осталось. Деревянные превратились в труху, металлические проржавели насквозь. По лестнице шли долго. Ваня насчитал девять этажей. Заглядывать в пустые квартиры было страшно, хотя, конечно, любопытно было узнать – как же раньше жили люди? Внутри жилища, а не на первом этаже, куда мог забрести, кто угодно, Ваня был в первый раз.

– Войдем в квар-ртиру, – сказал Мишутка, когда лестница кончилась. – Окна есть и на одну стор-рону, и на др-ругую.

Сверху было видно лучше, чем с холма, лучше, чем с дерева. Только куда смотреть? Каменные развалины, зеленая кромка леса – далеко они уже забрались… Пошли через квартиру, мимо изъеденных шкафов и каких-то странных коробок – одна была словно бы с огромным стеклянным глазом, – на другую сторону дома.

– Вот и центр-р, – кивнул медвежонок.

Центр города оказался неожиданно зеленым. Большие дома громоздились вокруг площади, заросшей деревьями – словно бы кусочек леса. Только лес этот был необычным – он пугал еще больше, чем развалины. Диковинные деревья, странные кусты…

– Яга говорила – налево, – прошептал Ваня.

Слева от центра вид загораживал большой дом, стоящий неподалеку.

– Не повезло, – заметил медвежонок. – Дор-рогу не видно.

– Дорогу не видно! – раздалось пронзительное шипение из темной кладовой.

Ваня бросился прочь, вниз по лестнице, Мишутка – за ним. А в квартире клубился сизый туман, потрескивало и похохатывало.

– Морок, – на ходу сказал Ваня. – Это же не страшно? Сейчас ведь день?

– А мы залезли к нему в логово, – ответил Мишутка. – Пр-ритаился, гад! В логове он и днем задур-рить-замор-рочить может! Может, мы сейчас и не бежим вовсе, а спим на полу в этой камор-рке! А он из нас силы сосет!

– Нет, я чувствую, мы успели убежать, – Ваня побледнел. – Кроме нас Аленушку выручить некому!

Выскочили на свежий воздух, на яркое солнышко. Вверху, в окнах потревоженного логова, словно бы клубился туман.

– Осматр-риваться больше не будем?

– Да уж наосматривались. Пойдем сразу туда, – Ваня кивнул на дом, закрывавший им обзор. – Я чувствую, Аленушка там.

По дороге в земле стали появляться какие-то подозрительные дыры. Вода их промыла, звери нарыли, или кто-то похуже зверей? Теперь уже Иван и не думал, чтобы закинуть оружие на плечо. Лук в одной руке, стрела – в другой. Мишутка подозрительно порыкивал.

– Запах мне не нр-равится, – объяснил он. – Пахнет плохо.

Мальчик никакого плохого запаха не чувствовал, но на душе было тревожно. А солнце все сильнее клонилось к горизонту – дома отбрасывали длинные тени.

Переулок, еще один, какая-то кривая улочка с низенькими постройками, почти не тронутыми временем – и они вышли к тому самому дому, что прежде закрывал им обзор.

– Насквозь? – предложил Мишутка.

– Идем, – согласился Ваня.

Влезли в окно, осторожно ступая, двинулись по каменному лабиринту. Здесь в коридорах даже не было мусора. Убрали? Или с самого начала не было ничего, что могло превратиться в мусор?

До противоположной стороны дома добрались без приключений. У самого окна услышали гусиный гогот и детский плач.

– Аленушка! – во весь голос закричал Ваня. – Мы уже идем!

Он бросился к окну, накладывая стрелу на тетиву. Сейчас эти гуси узнают, как мучить его сестренку! Мишутка недовольно зарычал и поспешил следом.

За домом лежала большая площадь – почти такая же, как и в центре. Только деревья на ней росли необычные – с высокими гладкими стволами и пучками листьев наверху. Словно бы сосны, но совсем не сосны. На одном из деревьев сидела Аленушка, вокруг летало несколько гусей, а внизу пищали три огромных, размером с собаку, крысы. На них и показывала пальцем Аленушка, жалобно плача. Личико ее было чем-то выпачкано.

– Ага, вот чем здесь пахло! – заявил медвежонок. – Кр-р-рысы. Ненавижу!

Ваня выскочил в окно, сделал несколько шагов вперед, натянул тетиву и ударил стрелой в ближайшую крысу. Та взвизгнула и бросилась наутек. Вторая рванулась в сторону мальчика, но подоспел Мишутка и ударил ее когтистой лапой. Крыса перекувыркнулась и с визгом юркнула в дыру под домом. Третья тоже побежала прочь, не дожидаясь, пока с ней расправятся. Длинный голый хвост волочился по земле.

– Аленушка, с тобой все в порядке?

– Ваня! – счастливо улыбнулась девочка. – А что за мишка с тобой? Я дам ему ягод?

Мишутка фыркнул.

– Я и сам возьму, вообще-то. Вот уж не думал, что попробую когда-нибудь финики! Да еще прямо с пальмы…

Гусиный вожак с золотистой полоской на шее опустился на землю рядом с Ваней, осторожно вытянул голову и взглянул на мальчика черно-оранжевым глазом. Иван погрозил ему пальцем:

– И крыс отогнать не могли! Тоже мне, слуги Яги!

Гусь смущенно потупился, начал ковырять клювом землю.

– Слезай, Аленушка, – предложил мальчик.

– Не могу, – призналась девочка. – Высоко. Боюсь я.

– А как залезла?

– Они меня прямо на дерево посадили. А потом еще крысы прибежали.

– Ладно, говор-рил же я тебе, что пр-ригожусь, – проворчал медвежонок, проворно карабкаясь по почти гладкому стволу. – Дер-ржись за шерсть, девочка. Только плеер-р с меня не сбей! Хочешь послушать?

– Ягод, ягод наберите, – с земли кричал Ваня.

– Да уж набер-рем. И полакомимся, и дома дер-ревья посадим. Косточки нам очень кстати пр-ридутся!

Обратно шли быстро – дорога была знакома. Осы на ночь попрятались в гнезда, мороки еще не выбрались из своих логов. Аленушка восторженно поглядывала на брата и украдкой гладила медвежонка – он был таким пушистым, да еще и музыку давал послушать. Самому ему сейчас было не до плеера – наевшись фиников и напившись из озерца среди пальм, Мишутка подобрел, но бдительности не утратил и был готов отразить любую опасность.

– Там, навер-рное, р-рынок был, – предположил медвежонок. – Тор-рговали р-разными диковинами. Вот финики и выр-росли – чер-рез столько лет.

– Что ж они у нас больше нигде не растут? – спросил Ваня.

– Так зимы здесь раньше суровые были. Со снегом. Ты что, в книжках не читал? – спросил медвежонок. – А как они закончились, так люди ушли из гор-родов. И медведи поумнели. И гуси. Финики, они ведь только в теплых кр-раях р-растут.

На опушку выбрались, когда в небе появились первые звезды.

– Ну, здесь-то вас анчутки не утащат, кикимор-ры в болота не затянут, – проворчал медвежонок. – Будем пр-рощаться, меня дома ждут. Получу я еще нагоняй!

– Спасибо тебе, Михайло, – степенно поблагодарил мальчик.

Аленушка, которую он посадил к себе на плечи, сонно клевала носом.

– Не за что. Ты меня пер-рвым выручил. Плеер-р подар-рить?

– Родители мои ругаться будут.

– Тогда ладно… А мне сестр-ра твоя очень понр-равилась. Славная девочка.

– Я так думаю, она к тебе в гости еще зайдет. У вас семья большая?

– Нет, я, папа и мама…

– А где живете?

– У Кр-расной скалы. Знаешь?

– Слышал. В берлоге?

– Скажешь тоже… Дикие мы, что ли? В избушке живем. Кр-ровати, тар-релки, стол – все как у людей. У меня поменьше, у р-родителей побольше. Гостям всегда р-рады.

– Ладно, и ты к нам приходи.

Мишутка кивнул, сунул в уши подушечки плеера и скрылся в чаще. Ваня побрел домой по хорошо известной тропинке. Один карман у него был полон финиками, другой – косточками. Все-таки пальма – полезное дерево. Несколько штук вполне можно посадить на опушке перед избой Яги. И ей в радость, и людям хорошо…

Жук

Ветер то поднимался, принося шум листьев и отголоски остервенелого собачьего лая, то полностью стихал – и тогда явственно становились слышны пьяные крики автолюбителей, собравшихся по своим мужским делам в гаражах на окраине города. Светила почти полная, немного убывшая луна. Оксана цокала каблучками по асфальтовой дорожке. Рада бы не цокать, да туфли одела самые новые, модные, на высоком каблуке. И облегающая кожаная юбка, так выигрышно подчеркивающая достоинства фигуры днем, не для прогулок в таком месте…

Лариска стерва… Рома – алкоголик. О Саше и говорить нечего. К Саше у девушки имелись отдельные счеты, на него она затаила застарелую обиду. Пусть он никаким образом не был причастен к ее визиту в гости к замужней подруге – если бы они были вместе, то и пошли бы вдвоем. И не было бы этой страшной темной дороги, учащенного сердцебиения и желания спрятаться, скрыться от каждого шороха.

Но, по большому счету, виновата Лариска. Обещала, что не будут сидеть допоздна, что вместе с мужем они проводят подругу, а когда ее благоверный, напившийся в зюзю, предложил отвезти гостью на машине, грудью стала поперек ворот. И Оксану едва ли не силой вытолкала. «Тут, мимо гаражей, полкилометра всего. Ты быстрее дойдешь, чем объезжать через центр». Сама бы ты тут ходила, дрянь!

Тропинка вынырнула на шоссе, ведущее из гаражей в город. Хорошо, да не очень. На тропинке в роще поглядывай по сторонам, да сторонись компаний. А здесь затащат в машину, и все… До жилых кварталов еще метров четыреста. Как ни кричи – никто не услышит. А и услышат – что толку?

Оксана взглянула на часики. Половина первого. Засиделась, что и говорить! Хорошо, если просто ограбят. Только в это и самой как-то не верилось. Что у нее взять? Часы? Телефон? Старую сумочку за двести пятьдесят рублей? Да и грабить девушку в такой юбке как-то неспортивно…

Сзади послышались шаги. Тяжелые, быстрые. Мужчина. Один. Большой.

«Не оглядывайся! – приказал себе Оксана. – Не показывай, что тебе страшно».

Только показывай, не показывай – все равно страшно. Хоть мужчина и один. Даже потому, что один. Малолетние грабители да хулиганы ходят стаями. А вот убийцы и маньяки – по одному. А она даже баллончик газовый с собой не взяла. С просроченным сроком годности, но все же. Впрочем, баллончик этот – от честных людей. Любого пьяного подонка только разозлит.

Мужчина догонял. Оксана ускорила шаг.

– Девушка! Подождите, девушка!

Голос даже приятный. Не пьяный. Тем более настораживает. Но не убежать. На каблуках – никак не убежать…

Вот он уже в двух шагах. Сейчас протянет руку, схватит за шею… Или не схватит. Просто накинет удавку. Чтобы и пискнуть не успела.

Оксана резко обернулась, вскидывая руку – расцарапать ногтями лицо, закричать. Но царапать не стала. Приличный молодой человек. В светлом костюме, галстук немного приспущен. Порыв ветра донес аромат туалетной воды «Гуччи раш» – такая же была когда-то у ее бывшего. Дорогая…

– Что вам надо? – спросила Оксана, и сама удивилась, насколько хриплым стал голос. Как у старой курящей пьянчужки.

– Хотел вас проводить. Вижу – девушка симпатичная. Места здесь глухие.

– Это точно. Только нужен ли мне провожатый?

– Я машину поставил в гараж, домой иду, – не дожидаясь других вопросов, улыбаясь, заявил молодой человек. В руке звякнули ключи. В лунном свете блеснул брелок – эмблема «Мерседеса».

– Тогда проводите, – склонила голову Оксана. – Здесь страшно…

– Страшно, – почему-то криво усмехнулся мужчина. – Волки воют…

– Да нет. Собаки лают, – робко улыбнулась девушка. – Но я и собак боюсь. С детства.

Раздающийся с пустыря лай и правда был какой-то странноватый – с подвыванием.

– А вы можете отличить собаку от волка?

– Не знаю. Волк большой, серый…

Оксана шагала смелее. Нет, не может быть, чтобы этот молодой человек был маньяком. В дорогом костюме, ездит на «Мерседесе»… Впрочем, можно ездить и на «Москвиче», повесив на ключи любой брелок. Но все равно – ее провожатый не был похож на злодея.

Мужчина протянул руку, спросил:

– Не хотите опереться?

«Пристает, – с тоской подумала Оксана. – Хотя, с другой стороны, я сейчас одна… Если не на одну ночь – почему бы и нет? Даже, можно сказать, повезло. А если и на одну – он молодой, симпатичный. Не бедный, наверное. Хотя, богатые – самые жадные»…

– Нет. Я не такая.

– Ну да. Ждете трамвая.

– Что? – изумленно подняла брови Оксана.

– Неудачно пошутил. Присказка такая есть, – не очень-то и смутился молодой человек.

Вот и самое опасное место на всем пустыре – недостроенный госпиталь. Начали строить в конце восьмидесятых, возвели четыре этажа, только крышу положить не успели. А потом денег не стало. Ни на строительство, ни на снос. Вот и стоит каменная громада, и всякая мразь в ней ютится. Вот уж куда попадешь – не выберешься.

Со стороны госпиталя раздался женский крик. Вопили отчаянно. И оборвался крик быстро, придушено.

Оксана вздрогнула. Кому-то не повезло. Или пьяные разборки в компании бомжей? Лучше думать так. Спать спокойнее будешь…

– Сдается мне, женщине нужна помощь, – совершенно серьезно заявил молодой человек. – Пойдемте, посмотрим, что там?

У Оксаны даже мурашки по спине побежали. Он что, сумасшедший? Ночью лезть туда… Одному…

– Я не пойду, – коротко бросила она.

– Тогда подождите меня здесь. Не бойтесь.

Пола пиджака молодого человека словно бы случайно приоткрылась, и Оксана увидела кобуру, из которой торчала рукоятка пистолета. Крутой, или просто дурак? С газовым пистолетом в развалины соваться глупо. А с пулевым… Он что, собирается в кого-то стрелять?

– Это бомжи, – сказала девушка. – Ругаются между собой.

– Мне так не кажется.

И ломанулся через бурьяны к заброшенному госпиталю. И брюк светлых ему не жалко! Сумасшедший.

Оксана замедлила шаг. Бежать дальше одной? Ждать этого парня? Послушать, как будут развиваться события дальше? Остановилась. Прислушалась. Какой-то топот вдалеке. Ни криков, ни голосов… А спереди вдруг раздался вой. Тоскливый, леденящий… Не волк, конечно. Собака. Да только и с собакой такой встречаться не хочется. Сердце забилось, словно желая выпрыгнуть из груди. По телу побежали мурашки.

А вот и тропинка, ведущая к развалинам. На нее непременно должен выскочить молодой человек. По ней же он будет возвращаться. Наверное, зря она не пошла с ним. У парня все-таки пистолет. Позвать, что ли? Только внимание псов привлечешь. Да и не только псов. Совсем дурой нужно быть, чтобы орать…

Девушка сошла на тропинку. Сделала несколько шагов. Вой приближался. Выйдет сейчас навстречу тварь с оскаленными клыками, капающей из пасти слюной, опущенным хвостом. Бешеная. И бросится на нее. Она на любого бросится!

Идти к темной каменной громаде было страшно, стоять на месте – еще страшнее. И куда он запропастился? Даже не спросила, как его зовут… Обязательно надо спросить. Раз уж проводить разрешила, нужно познакомиться.

Недостроенный дом вырос перед ней как-то неожиданно. Высокие бурьяны, кусты – и темная стена, черный зев прохода.

– Оксана! – послышался голос откуда-то сверху.

Девушка подняла голову, увидела в оконном проеме светлое пятно – мужчину в светлом костюме, хотела обрадоваться, и тут же спохватилась: откуда он знает ее имя?

– Поднимайся сюда. Лестница справа. Не бойся – тут никого нет. Только девушке нужна помощь. Ей сильно досталось.

Оксана лязгнула зубами. Никого нет? Нужна помощь девушке? Какой-такой девушке? Да и чем она ей поможет? Не медсестра, не доктор…

Только выхода все равно не было. Только вход… Чем стоять на виду у черных провалов окон, лучше укрыться в здании. Тем более, там парень с пистолетом. А может, и с веревкой. И с ножом.

Внутри дома Оксана сразу споткнулась обо что-то мягкое. Взвизгнула. Запоздало поняла, что живой человек ее уже схватил бы. А мертвого и бояться нечего. И вообще, никакой это не человек, а старый, рваный матрас. От которого, к тому же, воняет… Луна заглянула в окно, и в темноте проступили очертания стен, валяющегося на полу мусора. Справа, действительно, была видна лестница.

Бежать бы, бежать отсюда. Да только куда убежишь? Снаружи лай, вой, да еще и чьи-то голоса послышались… Ругались – хрипло, тяжело, с надрывом.

Не чуя ног, девушка начала подниматься по лестнице. Вроде бы и окна в доме всегда открыты настежь, и люди постоянно не живут, а пахло в доме неприятно. Запах был сырой, затхлый.

Второй этаж. Третий. Стало светлее. Луну не загораживали деревья и кусты. Бледный свет лился через дыры окон, освещал даже мелкие камешки, щебеночную крошку, валявшуюся на полу.

Мужчина в светлом костюме показался из входного проема третьей или четвертой по счету комнаты – лунный свет из таких проемов слабо освещали прямой, уходящий от лестницы коридор. Молча кивнул, словно приглашая – иди сюда. Оксана послушно побежала прочь от лестницы. Тем более, внизу возились, шуршали, переругивались какие-то люди. Она не просто боялась. Все чувства казались погруженными в липкий, беспросветный ужас. Как она очутилась здесь? В заброшенном, жутком доме? В такой странной компании?

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – прошептала Оксана, входя в четвертую по счету комнату. Говорить громко не было сил и желания.

Мужчина стоял у проема окна. Больше никого здесь не было.

– А ты меня не помнишь? – так же тихо спросил он.

– Нет.

– Вот и хорошо, что не помнишь…

Девушка лязгнула зубами.

– Ты говорил, тут кому-то нужна помощь.

– Уже поздно, – странно оскалившись и слегка повысив голос, заметил мужчина. – Теперь помощь нужна только тебе.

Оксана хотела закричать – но только захрипела. Горло перехватило – как в самом страшном сне.

Мужчина сделал несколько шагов, приближаясь. Но не вцепился ей в горло, не схватил за руки. Только занял место между девушкой и дверным проемом. Теперь Оксане было некуда деваться. Разве что выпрыгивать с третьего этажа на острые бетонные блоки, разбитые кирпичи.

– Что тебе надо? Что тебе надо?

Парень опять оскалился. Подмигнул. Глаза его в лунном свете горели зеленым. Руки были странно бледными – словно призрачными…

– Делай со мной, что хочешь… Только живой оставь…

– Что хочешь? – протянул он. – Не все, совсем не все можно сделать, чтобы ты осталась в живых… Да это и не входит в наши планы.

И правда, что она, с ума сошла? Решила подкупить собой эту тварь? Она не нужна ему, как женщина. Только как жертва. Беззащитная, теплокровная жертва.

Оксана рванулась к окну. Она боялась бомжей, бандитов, пистолета, удавки? Какая ерунда! Лучше выпрыгнуть на камни, на стекло, на металлические прутья, вниз головой – чем быть в одной комнате с этим…

Руки мужчины начали удлиняться. Рот раскрылся в беззвучном крике – то ли угрозы, то ли торжества. В лицо было страшно смотреть – в нем уже не осталось ничего человеческого.

Каблук сломался, но на это уже наплевать. Он не успеет дотянуться! Оступаясь, Оксана рвалась к окну.

Черный силуэт вырос перед ней, закрывая лунный свет, в последнее мгновение. Когда свобода умереть так, как хочется ей, была уже близка. Сильная рука отшвырнула ее в сторону, ударила о стену.

Захлебываясь рыданиями, Оксана пыталась куда-то ползти – но ползти было некуда. Дверной проем занимал мужчина в светлом костюме, окно загораживал другой – ниже ростом, широкоплечий, в темном одеянии. Лица не было видно – только длинный нос угадывался даже при слабом освещении.

– Пошел прочь, жук, – коротко приказал длинноносый тому, кто заманил ее сюда. – Раздавлю!

– Не отдам… – тоскливо проскрипел недавний провожатый.

– Отдашь.

Оксана перестала рыдать. Не пыталась ползти. Только сейчас она сообразила, что существо в темном никак не могло появиться со стороны окна на третьем этаже, кроме как прилетев.

Только одна мысль слабым лучиком надежды теплилась в душе – может быть, они подерутся? Может, под шумок ей удастся убежать? Или хотя бы выпрыгнуть из окна?

– За что ты нас не любишь? – почти заскулил мужчина в светлом. – Я к ней пальцем не прикоснулся. Она сама… Все сама!

– Пошел вон!

И недавний преследователь Оксаны ретировался. Отступил, по дороге словно бы тая в воздухе. Она осталась один на один с неведомым противником. Прижалась к стене. Тихонько заскулила от страха.

– Дура, – коротко бросил прилетевший с ночных небес мужчина. Он повернулся в профиль, словно демонстрируя свой длинный нос. Стало ясно, что это все-таки человек. Или кто-то похожий на человека. Темный пиджак, свитер под ним, ровно отглаженные брюки.

– Отпустите… Что вам надо?

– Плохого тебе не сделаю. Я только прогнал жука, – заявил мужчина. – Ты понимаешь, что купилась на уловку обычного жука-паразита? Он запугал тебя. Хотел сбросить на камни. Упиться твоим страхом и предсмертной агонией. И даже пальцем к тебе не притронулся. Ты делала все сама.

Действительно, как все просто! Жук… Это же надо, какое изящное и хорошее объяснение! Знать бы еще, кто такие эти жуки!

Оксана расхохоталась истерически. Пальцы ее царапали камни, ногти с красивым маникюром ломались один за другим.

– Истерика? Он уже высосал твой разум?

– Нет. Не понимаю, – всхлипывая, ответила девушка. – Кто такой жук?

– Зачем тебе? Всех врагов никогда не изучишь. А жуки не так опасны – если уметь с ними бороться.

– Сам ты кто? Чем отличаешься от него? Ты прилетел сюда? По воздуху?

– Тебе знать не надо. У жуков своя магия, у меня – своя…

– Но ты меня спас? Ты хороший?

Длинноносый засмеялся – словно закаркал.

– Я – хороший? Не знаю…

Оксана вздрогнула. На душе опять стало тоскливо.

– Спасать тебя не было моей главной целью. Я прогнал жука. Не дал ему размножиться. Тебе повезло. И довольно с тебя. Ступай домой.

– Значит, он все-таки хотел…

– Жуки размножаются не так, как люди. Гораздо более неприятно…

Оксана вгляделась в лицо мужчины. Он выглядел абсолютно равнодушным. Словно каждый день только тем и занимался, что гонял жутких, гипнотизирующих людей жуков в развалинах недостроенных домов. Как ни странно, девушке стало легче. Она поверила, что длинноносый пришелец не причинит ей вреда.

– Проводи меня… Пожалуйста!

Мужчина усмехнулся.

– Один уже тебя проводил… Почти.

– Слушай, скажи, что тебе надо? Все деньги тебе отдам. Вещи. Что тебе еще надо? Меня?

– Не надо так легко предлагать себя, – сурово заявил длинноносый. – Разные существа могут понять под этим совершенно разные вещи. А ты мне не нужна. Главное, что ты не стала добычей жука. Что будет с тобой дальше – мне безразлично.

Оксана поднялась на ноги. Коленки дрожали. Руки тряслись. На улице лаяли собаки – правда, без прежнего остервенения. Ругались какие-то темные личности.

– Собак натравливал он?

– Он только внушил тебе, что собак больше, и лают они громче… Они это умеют – имитировать картинку, звуки, запахи… Чувствовать страх. Обычные жучьи уловки…

Девушка дрожащей рукой поправила волосы. С удивлением обнаружила, что так и не выпустила из рук сумочку.

– Значит, не проводишь?

– Мне от тебя ничего не надо.

– Но там, внизу, злые, отвратительные люди.

– Люди… Люди совсем не страшны, детка… Они могут только убить тебя. Может быть, помучить перед этим. Ты избегла куда более жуткой участи. Неужели тебя это не радует?

Девушка не ответила. Крадучись, она пошла к выходу из дома. Главное, не вести себя по-людски. Спрятаться в мокрой, вонючей канаве и переждать там пару часов. Ползти в кустах, где ее никто не найдет. Намазать лицо грязью – чтобы не белело в лунном свете. Выломать острый сук, который при случае можно вогнать врагу в глаз. Найти обломок трубы, острый камень!

Собаки – жалкие твари. Любой из них она порвет глотку. Зубами и ногтями. Да и жука она теперь раздавит без труда. Только не одни жуки выползают при свете луны. Оксана уже поняла это…

Острое решение

Механизатор Зюзиков брел по раскисшей земле, с трудом сохраняя равновесие. Земля была скользкой, под ватник задувал холодный ветер, но Паше все равно было хорошо. Он отлично потрудился и славно отдохнул.

Коровник остался позади, свинарник словно бы промелькнул в тумане – а ведь длинный, зараза! Легко идти, когда на душе спокойно, когда сердцу весело. Даже встреча с Зинкой Зюзикова не пугала. Где он, а где Зинка? Идти еще, и идти…

Карман приятно согревали триста рублей. Пусть Зинка подавится. Не будет ныть, что сожитель – никчема, не в состоянии зашибить копейку. Вот она – копейка! И ни одна, а даже… Сколько в трехстах рублях копеек? Зюзиков остановился, напряженно задумавшись. Три миллиона? Или три тысячи? Если в килограмме – тысяча граммов, когда продавщица Манька не обвешивает, если в центнере – сто кило, а в литре – две поллитровки, или десять полноценных стопок, сколько копеек в трех розовых бумажках? Эх, задачка на сообразительность!

Стоять на месте было тяжело. Все время бросало в разные стороны. Механизатор отошел с дороги к огромной, еще прошлогодней скирде из посеревшей от солнца и дождей соломы и попытался на нее опереться. Да только скирда – не стенка. Паша долго приноравливался, потом ухватился за свисающую откуда-то сверху веревку.

Тонко пискнуло. Зюзиков не боялся мышей, и только проворчал себе под нос:

– Но-но, нечего тут пищать! Человек думает! Человек – это звучит гордо, тварь дрожащая!

Громогласная тирада далась Зюзикову нелегко. Он даже запыхался.

– Я не пищу, – отозвался тонкий голосок. – Я пытаюсь привлечь ваше внимание, повелитель!

Зюзиков заорал пронзительно. Так, что было слышно на другом конце деревни. Правда, крик оборвался быстро – непривычные к экстремальным нагрузкам голосовые связки отказались повиноваться. Ведь Паша не пел в хоре, не занимался китайской дыхательной гимнастикой, как его сосед Лопатин, и даже говорил крайне редко и, преимущественно, матом. Но, несмотря на смятенное состояние души, веревку механизатор не выпустил.

– Отпусти, повелитель, а? – попросил все тот же голосок.

Подняв глаза, Паша увидел на верхушке скирды мохнатое тельце.

– Обезьяна? Говорящая? – просипел Зюзиков.

– Да, да, – радостно согласилось мохнатое существо.

– Обезьяна – это хорошо. Обезьяны в наших краях больших денег стоят, – рассуждал Паша, отчаянно хрипя. – Я тебя сдам в зверинец. Ты-то на сколько копеек потянешь? А?

Приятно, что ничего страшного не произошло. Подумаешь, говорящая обезьяна! Паша утер пот со лба свободной рукой и подтянул обезьяну поближе к себе – рассмотреть. Та тонко запищала и взмолилась:

– Не надо меня в зверинец, повелитель!

Зюзикову было приятно, что глупая тварь зовет его повелителем. Но отпускать ее за здорово живешь? Нет уж…

– Холодно будет тебе. Зима на носу, – степенно объяснил обезьяне Зюзиков. – Тебе в зверинце лучше будет. Бананы там всякие, яблоки. Я вон, думаешь, каждый день бананы ем? А тебе все время давать будут. Вам это положено.

– Отпусти хвост, а? – обезьяна зло ощерилась.

– Смотри у меня – будешь скалиться, и по зубам недолго получить, – предупредил Паша. – За хвост я тебя удержу. А за что еще вас берут – за шкирку там, или за лапу – я не знаю. Ошейника-то у тебя нет? Вот дома я тебе ошейник прилажу…

– Нет! – диким голосом заорала обезьяна, заставив Зюзикова в который раз за вечер вспомнить Маньку из магазина. – Только не ошейник! Я тебе все сделаю! Хочешь – будешь каждый день бананы есть?

Зюзиков усмехнулся, сплюнул сквозь зубы.

– В зверинец, что ли, с собой возьмешь? Не надо. Как-нибудь сам по себе я проживу… Мне бананы без надобности – не люблю я их, дрянь-закуска. Если б ты мне водочку на каждый день предложила… И тоже нельзя. Зинка со свету сживет. Для печени, опять же, вредно.

– А если когда захочется? – спросила обезьяна.

– В смысле?

– Ну, как захочется тебе водки – так она у тебя и появится?

– Утону я, – вздохнул Зюзиков. – Водки мне все время хочется, от жизни тяжелой. Столько водки в мире нет. Ладно, холодать стало. Пошли, хвостатая!

Обезьяна заверещала, цепляясь за старую солому. Да только разве за солому уцепишься? Паша упорно тащил верещащую тварь за хвост. Обезьяна волочилась по грязи, пачкая мохнатую шкурку.

– Эй, Зюзиков! – прокричала обезьяна, когда механизатор направился прямиком через глубокую, отливающую антрацитом лужу. – Не прикидывайся пьяным! Прости, погорячился! Я для тебя все сделаю!

– Прямо-таки все? – хмыкнул Паша. – И что это ты себя в мужском роде называешь? Ты же обезьяна!

– Я мальчик, – попыталось схитрить мохнатое существо.

– Какой, на хрен, мальчик? Ты обезьяна! – возмутился Зюзиков. – Нешто ж я ребенка стал бы за хвост по грязи тащить? Да и нет у детей хвостов!

– Я обезьяна-мальчик! Обезьяна мужского пола!

– Ну, мне-то, по большому счету, все равно… Я, знаешь, к обезьянам ровно дышу… И насчет «все для тебя сделаю» – это ты зря… Я и обидеться могу. За кого ты, вообще, меня принимаешь!

– Стандартный договор! – поднимая головку над лужей и отплевываясь от грязи, крикнула обезьянка. – Зюзиков, стандартный договор!

– Чего? – не понял механизатор. – И откуда ты фамилию мою знаешь, животное?

– Да уж выяснил, – клацая зубами посреди лужи, заявила мокрая обезьяна. – А стандартный договор – это удача! Удача во всем и всегда! Деньги будешь находить, в лотерею выигрывать, пить бросишь! Что захочешь, практически. В пределах разумного, конечно. Звезду с неба не достану, вечной жизни не обещаю. Но и скорой смерти не будет.

Паша поморщился.

– Плетешь ты невесть что… Разве ж желания исполняются?

– Да!

– Врешь, – вздохнул Зюзиков, крепче наматывая хвост на руку.

– Не вру! Правда! Представь – идешь сейчас по дороге, находишь пачку долларов! Десять тысяч!

– Хм… Это сколько ж в копейках будет? Сомнительно что-то, что у нас на дороге такие пачки валяются, – вздохнул механизатор. – Пошли, пожалуй. Надо тебе кличку дать, кстати. А то без клички плохо. Назову-ка я тебя Манька. В честь одной не очень приятной женщины.

– Я мальчик! – скрипнула зубами обезьяна.

– Ты – обезьяна, – констатировал Паша, дергая вредную тварь за хвост.

– Зюзиков! Задумайся хоть на минуту! Дом двухэтажный! Автомобиль «мерседес». На председателя колхоза поплевывать свысока будешь. Вся деревня почти на тебя работать станет!

Паша поскользнулся в грязи на границе лужи и грязно выругался.

– Дороги замостят! Асфальт везде! Магазин рядом с твоим домом построят!

– Асфальт – это хорошо, – задумался механизатор.

– Согласись!

– На что согласиться, Манька-дура? – спросил Паша. – Я в сказки ведь не верю. Думаешь, отпущу тебя? Нашла дурака!

– Если веришь мне…

– Я и людям не верю, а животным – тем более.

– Если хочешь, чтобы твои желания исполнялись, удача тебе всюду сопутствовала – только согласись мысленно, чтобы я стал свободен! Ну, согласись, пожалуйста! Только помни – сосед твой, Лопатин, втрое больше тебя удачи иметь будет. Тебе удача – и ему удача.

– Ему-то за что? – равнодушно поинтересовался механизатор.

– Так положено.

– Тогда лучше, чтобы председателю фартило. Или учительнице, Татьяне Ивановне… А Лопатин – сволочь, чмо болотное.

– Нет, только Лопатин. В том и соль, чтобы зеркалом враг твой был. Положено так.

Зюзиков, не переставая широко шагать, начал рассуждать:

– Хм… Если бы и правда, удача во всем, так – и хрен с ним, с Лопатиным… И не нужна ты тогда мне…

Паша осекся. Обезьяньего хвоста в руках не было. Как и самой обезьяны.

– Бывает, – вздохнул Зюзиков. – Еще и не такое бывает… А долларов найти неплохо было бы. Хотя бы сто… Или все-таки десять тысяч? Это сколько – десять пачек? Нет, столько не найдешь…

Сделав еще несколько шагов, Паша заметил в траве на обочине почти чистую, только сильно промокшую пачку купюр.

– Гы! – только и смог сказать Зюзиков. – Сплю, наверное?

Подобрал пачку, рассмотрел.

– Ван хандрид долларс… Сто долларов, стало быть. Пачка. Сто штук. Сто на сто – тысяча. Обманула, обезьяна подлая! Ну, ничего – Зинка все равно удивится!

Спрятав три бумажки в карман ватника, на водку, механизатор положил остальное к рублям.

– Сапоги себе купит. И дубленку. Ну, и мне какой-нибудь плащ, – размышлял Паша.

О широте своей души Зюзиков едва не пожалел – Зинка встретила его на пороге с чугунной сковородкой в руках.

– Я с заработка, Зина! – обратился к подруге Паша.

– Пропил все, наверное.

– Нет, не пропил. Держи.

Паша сунул сожительнице пачку зеленых купюр. Зина ахнула и схватилась за голову, не выпуская из рук сковороду.

– Посадят тебя, сволочь! Ты убил кого-то? Кассу ограбил?

– На улице нашел, – счастливо вздохнул Зюзиков. – И еще будут.

Зина хотела ударить гражданского мужа, но передумала.

– Пойдем спать, Павел, – тихо сказала она, словно против своей воли. – А утром я тебе за пивом сбегаю…

– Вот это жизнь! – подумал Зюзиков, засыпая. – Жаль, что все мне только снится.

Проснувшись, однако, на следующий день с головной болью, Паша увидел на столе три бутылки пива и Зину в белом фартуке, жарящую картошку.

– Были доллары? – прохрипел спросонья Паша, откупоривая первую бутылку.

– Были, – кивнула Зина. – Я уже сто баксов в сберкассе обменяла. Настоящие. Повезло тебе вчера!

– И обезьяна была?

Зина жалостливо взглянула на Зюзикова.

– Обезьяна? Скорее уж, белочка…

– Белочка? – задумался Паша. – Нет, не белочка… Хвост гладкий…

Больше к теме загадочного животного Паша и Зина не возвращались. А расписались в районном загсе, купили два грузовика кирпичей и начали строить новый дом – благо, размеры подворья позволяли. Пить Зюзиков почти бросил.

Дом рос, как на дрожжах. Счастье, казалось, сыпалось на Зюзиковых со всех сторон. Купит Зина лотерею – если не главный приз, то пару тысяч всегда выиграет. Пойдет Паша по улице погулять – хоть сто рублей, а найдет. Или кольцо золотое. Или цепочку порванную. И откуда в деревне столько денег да золота?

Начальство уважительно относиться стало. Председатель бригадиром поставил, должность оказалась хорошей. Работать меньше можно было, а получал Зюзиков гораздо больше. Украсть возможность была всегда, деталь на машину, или там корма…

Одно не давало Паше покою. Лопатин богател гораздо быстрее. Его председатель сразу взял к себе заместителем. Зина у Зюзикова похорошела, а жена Степки, Лариса, стала такой красавицей, что Паша не мог спокойно мимо пройти. Но взгляд упорно отворачивал. Знал – затащить Ларису в постель труда не составит, та совсем не против была бы, да только и Лопатин тогда с его женой вдоволь натешится. Обезьяна ведь как говорила? Втрое больше… А отдавать Зину заклятому врагу Зюзикову совсем не хотелось.

Когда Паша, провернув несколько выгодных сделок с комбикормами и удобрениями, купил себе новую «десятку», Лопатин уже ездил на джипе «Чероки». К тому времени, как двухэтажный дом Зюзиковых был отстроен, ненавистный сосед отгрохал такой особняк, что у односельчан дыхание захватывало. Мраморные лестницы, лифт на третий этаж, пирс в выкопанный по заказу Лопатина пруд…

– Не могу я так жить, Зина, – признался Паша супруге.

– Тебе-то что? – полируя длинные ногти, поинтересовалась Зина. – Живем, как люди. Домработница вон есть готовит, полы моет… Садовника, что ли, завести?

– Ага! У Лопатина сейчас шофер, садовник и кухарка. А заведу я садовника – он вообще толпу слуг наймет!

– Да при чем здесь Лопатин?

– Обезьяна…

– И слышать ничего не хочу о твоей обезьяне!

Зюзиков помрачнел. Хорошо, конечно. Только не совсем. А точнее, совсем не. Не получал Паша от жизни удовольствия! Даже когда сильно напивался.

– Обезьяна! Отпустил, тварь неблагодарную! – ругался Паша, слоняясь по просторным комнатам огромного дома.

Когда Паша купил себе джип и нанял садовника, Лопатин приобрел вертолет и завел трех телохранителей. Ездил он теперь не иначе, как в сопровождении милицейской машины.

– Удавлюсь, – думал Зюзиков, распивая сам с собой вторую бутылку армянского коньяка. – Захотеть, что ли, удавиться? Не выход. Это же не удача, а глупость. Глупости мои Лопатину не передаются в тройном размере… Лучше – найду ту обезьяну, да удавлю ее…

Прихватив бутылку, Паша отправился к изъеденной мышами и ветром скирде.

– Здесь она, если не сдохла, – бормотал он себе под нос. – Здесь! Куда она по полям ушла бы? Сидит, солому жрет!

Подойдя к скирде, Паша позвал:

– Обезьяна!

– Чего тебе? – отозвался со скирды низкий и довольно противный голос. Зюзикову даже не по себе стало – принадлежал он какому-то крупному зверю.

– Это ты, обезьяна?

– Тебе не все равно? – спросило мохнатое существо, вылезая из скирды и отряхивая с себя солому. Было оно раза в два больше прежней обезьяны. И мех другого цвета – не рыжий, а темный, с седыми подпалинами.

– Ну… Ты можешь обратно все сделать? – спросил Паша.

– Обратно? То есть?

– Чтобы мне удача так не перла. И чтобы Лопатин, наконец, в заднице оказался. Он ведь тупой. Ему и везет только потому, что мне везет. В условиях конкурентной борьбы я его задавлю. Как таракана!

– Ой ли?

– Точно говорю!

Обезьяна задумалась, с интересом посмотрела на Зюзикова.

– Так дело не пойдет. Средства на тебя истрачены, думаешь, можно так вот взять, и назад отыграть?

– А нет?

– Наверное, нет…

– Ну, должен же быть какой-то выход?

– Выход всегда имеется, – гадко ухмыльнулась обезьяна. Ухмылка на зверином лице смотрелась просто отвратительно.

Зюзиков постарался ухватить обезьяну за хвост, чтобы аргументировать свою позицию сильнее, но та не далась, поспешно отпрыгнув в сторону.

– Я тебе не Манька! – хихикнула она. – Мы из разных ведомств!

– Она в цирке работала, а ты, наверное, неудавшийся эксперимент военных?

– Вроде того…

– И какой ты предлагаешь выход?

– А ты соломку разрой, – предложила обезьяна, указывая мускулистой лапой на угол скирды. – Может, найдешь какое решение…

Зюзиков порылся в скирде, наткнулся на что-то твердое, выудил на свет старый ржавый топор.

– Ну и что?

– Ничего в голову не приходит? – хмыкнула обезьяна.

– Топор. Что тут может в голову прийти…

Обезьяна покачала головой.

– Ты, прямо, вроде и не простой русский человек, Павел! Все святым прикинуться норовишь?

– Это в каком смысле? – взвешивая топор в руке, недобро воззрился на животное Зюзиков. – Ты, мохнатая образина, будешь мне такие слова говорить?

– Книжки в детстве читал?

– Читал. Я и сейчас читаю иногда…

– Проблема «соседу больше чем тебе» решена уже давно. Американский фантаст, известный очень, про желания что-то придумывал… Когда с соседом делиться надо… Вроде как пожелай себе женщину, которую можешь удовлетворить, а сосед обломается. Потому как ему больше достанется. Только в нашем случае это ведь не поможет?

– Не пойму я, о чем ты… С женщинами – отдельная история. Я любовницу найду, сволочь Лопатин ее себе переманивает. Хоть не смотри на девчонок. А что – он богаче, и спортом занимается…

– И вообще – лучше тебя, – твердо заявила обезьяна.

– Вот я тебя сейчас! – крикнул Паша, замахиваясь на зверюгу топором.

– Мысль работает в правильном направлении! – радостно взвизгнула обезьяна, ретируясь на скирду. – Один великий русский писатель замечательно описал применение топора! Книжки читай, Зюзиков, если додуматься не можешь, как от соседа избавиться!

– Убить? – не поверил Паша.

– Почему нет? Очень острое решение!

– Но ведь тогда…

– Что тогда? Тебе обещали удачу на всю жизнь? Обещали. Соседу втрое больше обещали? Так пусть и будет ему удача. А нет соседа – нет проблемы!

– И мне за это ничего не будет?

– Во всяком случае, удачи твоей отсутствие Лопатина никак не коснется!

Зюзиков думал.

– У него три телохранителя…

– А у тебя – удача! Неужто думаешь, не встретишь его на узкой дорожке? Твой сосед, между прочим, сюда идет!

Со стороны свинарника к скирде действительно кто-то шел.

– И без телохранителей?

– Он Анечке из поссовета свидание назначил. Она девочка романтичная, просто в машину не сядет. Ей нужны встречи при луне. Вот этот козел машину подальше поставил, чтобы жена не засекла, и пешком идет.

– Сволочь! – побагровел Зюзиков. – Он и к Анюте подобрался! Я ж ее только в углу председательского кабинета один раз зажал и поцеловал два раза…

Кудрявая шевелюра Лопатина плыла над ветхим забором свинарника. Зюзиков поднял топор, обрушивая его на голову ненавистного соседа.

Лопатин упал без крика. Рухнул, как куль с мукой.

– Можешь не проверять. Готов, – ухмыльнулась обезьяна. – Удача тебе не изменила.

– И все? Так просто? – не поверил Паша. – Я могу делать, что хочу? Желать, что хочу? А ему ничего не достанется?

– Ему – точно не достанется. А тебе… Тебе, может, и достанется. Воздастся. Потом. Вне рамок соглашения, так сказать… Но пока можешь наслаждаться. В полную силу! Что я могу поделать, если жизнь тебе укорачивать запретили?

Обезьяна вновь жутко усмехнулась. В лунном свете на покатом мохнатом черепе блеснули небольшие, едва видные рога.

– Это от военных экспериментов, наверное, – с запоздалым раскаянием подумал Зюзиков. – Генная инженерия. У обычных обезьян ведь рога не растут!

Но что-то подсказывало новоявленному миллионеру и первому парню на деревне, что военные здесь не при чем. И от этого Зюзикову было очень тоскливо.

Анечка

– Пи. Пи. Дзынь. Бум.

Сканер, считывающий информацию с ценников, пищал уныло, занудно. Кассовый аппарат дребезжал. Аня устала и хотела домой. Смена длилась уже десять часов. Отдых – только в небольшие перерывы, когда работу брали на себя другие кассы.

Достать из корзинки продукты. Каждый товар обработать сканером, выбить чек, отложить пустую корзинку в сторону…

– Вы мне двадцать копеек недодали, девушка!

– Извините. Пожалуйста.

– Пи. Пи. Пи. Пи. Дзынь-дзынь. Бум.

– Девяносто шесть рублей семьдесят копеек.

– Вот.

– Сдача, пожалуйста.

– А тридцать копеек?

– Извините. У меня нет. Подождите, пожалуйста.

Старухи вредные. И пятак требуют, из горла рвут. А может, и не вредные. Пенсия у них маленькая, приходится экономить…

– Я, как попрошайка, возле тебя стоять должна? За тридцать копеек? Ах ты, нахалка молодая! Да подавись ты ими!

Девушка опешила от волны ненависти.

– Зачем вы так? У меня правда нет.

– У, проклятая! Глаза нарисовала, губки подкрасила, коленки напоказ выставила! Чтоб тебе пусто было!

Ане стало обидно до слез. Но она ничего не сказала. Только подумала про себя: «Чтоб тебе самой пусто было».

Старуха вдруг охнула, схватилась за сердце и начала оседать на пол.

Очередь загудела.

– Довели пожилую женщину!

– Эта змея сама на девчонку бросалась!

– Нельзя так о старом человеке, хоть она и неправа была.

– Доктора, доктора скорее!

– Аптечка у вас есть?

– Нитроглицерин ей под язык!

Аня сидела, не шевелясь.

– Что смотришь? – крикнул Ане менеджер Кирилл, подбегая к лежащей на полу старухе. – Закрывай кассу, звони в «скорую».

Медики приехали, когда уже было поздно. Почти час мертвая старуха лежала у кассы, что служило магазину не слишком хорошей рекламой. Потом приехала спецмашина и забрала тело в морг.

– Пять процентов выручки недобрали, – скрипел зубами Кирилл. – Ты что, рубль не могла ей дать?

– Откуда же я знала? – оправдывалась девушка.

Другие кассирши поддерживали ее. Каждому рублей не напасешься.

– Надо было знать, – бушевал Кирилл.

«И все равно вышло не так уж плохо»”, – отстраненно думала Аня. – «Покупателей меньше. Глаза не так болят».

– Премии лишу, – грозил Кирилл. – Всех нас премии из-за тебя лишат.

– Я здесь при чем?

– Одеваться скромнее надо. Старую ведьму твоя мини-юбка смутила.

«Юбка моя ему не нравится. Чтоб тебя самого из менеджеров выгнали», – отстраненно подумала девушка. – «То меня зажать пытался в темном коридоре, и под эту самую юбку лез, а теперь орет. Известно, как в менеджеры пробился. Глазки хозяйке строил. И, может, не только глазки. Вот бы обломался ты, когда вечером очередной раз к ней пошел… Или муж вас застукал».

На следующее утро магазин облетела новость: Кирилла уволили. На его место назначили Люду Панарину, которая прежде тоже работала кассиром. Дольше всех. Кирилл, по слухам, лежал в больнице с переломом челюсти.

Люда бегала по магазину счастливая. Сверкали гладкие коленки в лайкровых колготках без единой затяжки. Касса Люды пустовала, поэтому оставшимся трем девушкам приходилось работать практически без перерыва.

«Хоть бы ты колготки порвала, что ли», – подумала Аня. – «Начальница».

Не прошло и минуты, как Люда зацепилась за полку, на которой стояли бутылки с вином, разорвала на колене колготки, поранила ногу, да еще и скинула на пол бутылку «Мартини» стоимостью триста двадцать рублей. Бутылка разбилась вдребезги.

Аня испугалась. Даже со стороны видно было, что на ней лица нет.

– Да что ты, дурочка? – испуганно улыбнулась Люда, заметив остекленевший взгляд Ани. – Подумаешь, колготки… И нога заживет. А «Мартини» – на счастье. Ну, отдам зарплату за сегодняшний день. По закупочной цене вермут этот не так много стоит.

– Конечно, – пробормотала Аня. Перевела взгляд на мужика из очереди, заглядывающего маслеными глазками в разрез ее блузки. Вспыхнула. Бросила мысленно:

– Чтоб ты жвачкой своей подавился, животное!

Через пять минут мужика увезли на скорой.

Панарина, подойдя к Ане, аккуратно спросила:

– Может, Анечка, Кирилл был прав? Тебе и правда нужно одеваться скромнее?

– Может быть, – ответила Аня.

Зла не осталось. Было страшно.

В магазине Аня старалась ни о чем не думать. По дороге домой глядела себе под ноги, боялась поднять глаза.

Дома на полную катушку орал магнитофон. Братик развлекается. И в армию его не берут, и работать не хочет. Только и делает, что музыку слушает.

– Приглуши, – попросила Аня. – Голова болит.

– Так иди в свою комнату. У тебя комната есть, – огрызнулся Вадим.

– Мне и там слышно.

– Дверь закрой.

«Отдохнуть бы от тебя пару лет», – подумала Аня. Испугалась мысли, но ничего не произошло.

Участковый с какими-то людьми в форме и понятыми, взятыми из соседей, пришли только через час. Рылись в вещах брата, нашли пакетики с белым порошком. Брата забрали, магнитофон замолчал.

– Адвоката хорошего наймите. Может, отделается двумя годами, – тихо сказал участковый Ане. Они учились в одной школе, и он девушке симпатизировал.

– А если нет?

– Может загреметь лет на пять, – ответил милиционер.

Мать всю ночь плакала. Отец сидел до полуночи, как потерянный. Заснул под телевизором.

С утра Аня подошла к Люде, попросила:

– Отпусти после обеда. Надо уйти.

– Залетела, что ли? – спросила непосредственная Людмила. – Нужно решать проблему?

– Почти.

– Сегодня – никак. Завтра, может, придет новая девочка на кассу. Тогда отпущу. День потерпишь?

– Не потерплю.

– Все равно отпустить не могу.

«Дрянь», – подумала Аня. – «Мало тебе колготок разорванных. Окосела бы ты, что ли. Хоть ненадолго».

Через пять минут Люду укусила оса. В глаз. Глаз распух и совсем перестал видеть. С Аней случилась истерика. На все вопросы подруг она, лязгая зубами, отвечала:

– Ос очень боюсь. Смотреть на них не могу.

Люда, решив, что во избежание эксцессов вроде истерик Аню все же лучше отпустить, дала разрешение уйти после обеда.

«Она все-таки хорошая», – подумала Аня. – «А я – сволочь. Что со мной такое творится?»

Набрав в магазине пирожных, Аня побежала к подруге – толстой Лариске, приемщице на почте. Лариска не перетруждалась, работала на полставки, и во второй половине дня всегда была дома – если не бегала по магазинам. Муж Ларисы зарабатывал неплохо, и на почту та ходила не столько из-за зарплаты, сколько похвастаться перед коллегами новыми нарядами.

Пирожные Лариска жрала жадно, словно оголодала на сытных мужниных харчах. Аня, приучавшая себя не давать воли чувствам, старалась ничего об этом не думать. Отвернувшись от подруги к телевизору, она встретилась взглядом с маленькими, заплывшими глазками депутата, директора крупного завода Рюмина. К этому Рюмину она как-то хотела устроиться на работу, секретарем, но тот не взял. Рюмин рассказывал что-то, отчаянно брызгая слюной. Жирные щеки его колыхались.

«Чтоб ты лопнул, проклятый», – подумала Аня.

Депутат продолжал разглагольствовать. Аня, собравшаяся уже выложить подруге всю историю, решила сдержаться. Тоже взяла пирожное.

– Будем мы козлов всяких смотреть, – заявила Лариса, выдергивая шнур телевизора из розетки. – Включим лучше радио, музыку послушаем.

– Как стало известно нашему корреспонденту, при посадке разбился самолет, на которым летел депутат Рюмин. Члены экипажа и все пассажиры погибли, – взволнованно вещал диктор.

– По телевизору шла запись, – едва выговорила Аня. – Он летел в самолете. Вместе с невинными людьми.

Лариска хрюкнула, отправляя в рот очередное пирожное.

– Бог шельму метит. А люди – что люди? Каждый день кто-то погибает.

– Это я виновата, – призналась подруге Аня.

– Самолет, что ли, заминировала? – совершено спокойно спросила подруга.

– Нет. Захотела, чтобы он лопнул. А как бы он иначе лопнул? Вот его и раздавило в самолете.

Лариска покачала головой.

– Придумываешь, как всегда.

– Правда, – заплакала Аня. – Старуха умерла. Кириллу челюсть сломали. Мужик подавился. Людку оса укусила. Брата в тюрьму посадили. Они хоть рядом все были. Рюмин… Где я, а где Рюмин? И его достало!

Всхлипывая и путаясь, Аня рассказала Ларисе всю историю.

– Сочиняешь. Совпадения, – резюмировала та. – А если нет… Мне бы такую удачу! Посмотрела на врага – он лапки в сторону и отбросил. Любовницу бы мужнину извела. Сдается мне, любовницу он, гад, завел. Чтоб ему пусто было…

– Не говори так, – испугалась Аня. – Типун тебе на язык!

– Э, да что ты боишься! Сказки все. Суеверия. Ты к бабке сходи. Знахарке. Есть у меня на примете знакомая бабка. Очень помогает, скажу я тебе.

– Давай адрес, – попросила Аня.

Люба с трудом продиктовала адрес. Язык у нее начал побаливать. На Аню она смотрела с испугом.

Бабка жила на другом конце города. Аня постучалась к ней в квартиру, когда начало темнеть.

Едва Аня ступила на порог, старуха запричитала:

– Порча у тебя, девонька! Страшная порча!

– Кто навел?

– Подруга-змея. Что рядом с тобой работает, лицом бела, волосами черна. Знаешь такую?

– Нет.

– Думай. Ищи. А порчу я сниму, на того, кто навел, переведу. Сильна я порчу снимать…

– Да не порча у меня вовсе, – попыталась объяснить Аня.

– Ты думаешь, что не порча. Самая порча.

«Шарлатанка», – подумала Аня. – «И врать ей не стыдно. Чтоб у нее ноги отнялись. Ишь, семенит как противно».

Бабка присела на кресло, а встать и не смогла. Только замахала на Аню руками.

Всхлипывая, девушка бросилась по ночному городу прочь. Даже компании малолетних хулиганов шарахались от нее в сторону. Будто чувствовали беду.

«Что мне делать? Что делать?» – билась в голове девушки лихорадочная мысль. Знахарки – шарлатанки, к врачу с таким не пойдешь… Как избавиться от проклятия старухи?

По всему выходило – никак. Старуха умерла. Передала свой проклятый дар ей. Что же теперь, до самой смерти с ним мучаться?

Под подъездом Аню ждал Николай.

– Где была? – строго спросил он.

– Не твое дело, – тихо ответила девушка. Не тот человек Николай, чтобы с ним откровенничать. Не поверит, смеяться начнет.

– Я тебя уже сорок минут жду. В магазин зашел – отпросилась, говорят. Что случилось, скажи?

– Не скажу.

– Обидел кто?

– Старуха обидела.

– Мать?

– Дурак! Дурак непонимающий! Мать моя не старуха, – едва не заплакала Аня.

Николай глупо улыбнулся и пошел прочь, разговаривая сам с собой.

– Коля! Коля! – закричала девушка. – Подожди, Коленька!

Но Анин жених нес полную околесицу и пускал слюни на асфальт. Был совершенно невменяем. Ане оставалось только вызвать «скорую помощь». В который раз за последние дни.

«Самой себя проклясть?» – думала девушка. – «Смерти себе пожелать? Но не получится. Искренней надо быть. А я, подлая, хочу жить! И любить! И работать!»

Домой возвращаться было нельзя. Взглянешь косо на мать, огрызнешься в разговоре с отцом – и не станет их.

«Нужно только научиться не желать никому зла», – размышляла девушка. – «Так просто – не желать никому зла… Только ведь такого не бывает!»

Не на вокзале же ночевать? Тихой мышкой проскользнула Аня в свою комнату. Собрала вещи. Из дому надо бежать… Куда? Как? Переночевать, наверное, можно.

Спалось сладко. Словно и не было внезапно свалившегося дара. Словно не сошел с ума Николай, с которым они думали пожениться… Напротив, во сне недалекий обычно Коля говорил очень умные вещи, рассуждал, почти как профессор. А Аня не догадалась спросить, что же ей делать. Потому что о проблемах своих совсем не помнила.

– Спишь, что ли, корова?

Голос матери дребезжал. От бессилия, усталости, горя. Любимого сына держат в камере. А дочь разлеглась!

– Кто на работу идти будет? Поднимайся! Адвокату, я узнавала, придется десять тысяч платить. Самое малое. Выгонят тебя из магазина, если опаздывать станешь. И так еле устроили. Поднимайся, беспутная!

Аня покосилась на будильник. Половина восьмого. Действительно, только умыться и бежать. Краситься некогда. Опоздала. И еще, выходит, вся ее зарплата будет теперь уходить на выкуп непутевого братца? А как же новая кожаная курточка? И колготок только две пары, одни рвутся… Десять тысяч – деньги немалые. Они все вместе столько за три месяца не заработают.

Вины из-за того, что брата забрали в милицию, Аня не чувствовала. Пусть милиция пришла специально. Но наркотики Вадиму не они подсунули. Сам он их в дом принес.

Быстро одевшись и подхватив сумку с вещами, Аня бросилась к выходу.

– Эй! Что в сумке у тебя? – крикнула вслед мать.

– Ухожу я от вас.

– Как уходишь? Любовника себя нашла? Сбегаешь? Кому ты нужна, дура! Послушай мать…

– Не хочу я тебя слушать…

Мать разом охрипла. Хотела крикнуть что-то вслед, только открывала рот и сипела.

– Пи. Пи. Дзынь. Бум.

– Пи. Пи. Пи. Дзынь-дзынь. Бум.

– Пятьсот рублей, девушка.

– Сдача, пожалуйста.

– Сдачи не надо.

Аня подняла глаза. Крепкий мужичок-боровичок с тяжелой золотой цепью. Семьдесят рублей для него лишние? Хорошо живет. Ну и пусть живет.

Глазами опять за пазуху лезет. Да и пусть лезет. По крайней мере, честный.

– Вечером что сегодня делаешь, красавица?

– К жениху на показательный бой еду. Чемпион города по боксу.

– Хороший жених. Интересно бы познакомиться.

– Сдача, пожалуйста.

– Сказал же – сдачи не надо! – усмехнулся боровичок. – Красивая девушка. Возьмешь себе шоколадку.

Понятно. Жениха не испугался. Крутой, или опытный. Понимает, что нет никакого жениха. Ну и ладно.

А что вечером делать? Куда идти? Лариска к себе не пустит. Да и куда? У нее муж. Если бы он хоть в командировку уехал… Или… Нет, никаких или! В хорошую, прибыльную командировку! Только хорошие желания не исполняются. Везение Анечки одностороннее…

Может, броситься за боровичком, попросить: приюти хоть на неделю! Да только не выдержит она с ним неделю. А потом он и сам ее выгонит. Нет, окликнуть боровичка – что смертный приговор ему подписать. А он ведь неплохой, наверное, мужик. Нежадный.

– Пи. Пи. Дзынь. Бум.

Болит голова. Мелькают коленки Панариной. Покупатели, проклятые, расшумелись. К кому же податься? Где жить? Как найти человека, который никакого раздражения у нее вызывать не будет?

Ванечка! Вспомнила парня Аня, улыбнулась. Вот, этот тюфячок ей и нужен. Рассердить, наверное, никого не способен. Тихий ботаник в очках. Чистенький, опрятный, не урод. Умный, и все учится, учится… По Ане сох – когда видел ее, с лица сменялся. Они в школе в последнем классе вместе учились. Родители Вани его к тетке прислали. Чтобы в хорошей школе сын перед университетом поучился, где компьютеры есть. Не зря. В университет – без экзаменов, на стипендию. А на школьных вечерах только на Аню и смотрел. Особенно после того, как она потанцевать с ним согласилась и из озорства поцеловала. Что тут такого – парня поцеловать? Девчонки все хохотали, а Ваня красный был, как помидор. Ушки теплые. Приятный. Но не жених, конечно. Какой из него жених? И целоваться-то не умел. Как теленок.

Никто не захомутал еще Ванечку? Нет, он на втором курсе только. Ему учиться надо…

– Пи. Пи. Пи. Пи. Пи. Дзынь-дзынь. Бум.

– Пятьсот сорок шесть рублей.

– Все ли правильно? Что-то много выходит.

– Вот чек. Все расписано. Все верно.

Самое интересно, Аня даже знала, где Ваня живет. Одноклассница, Вера Егорова, показывала. Остановились они на улице поболтать, а та на окошки в подвальном этаже пальцем ткнула. Знаешь, чьи? Ване родители квартирку снимают. Помнишь Ваню?

В магазин, где Аня работала, Ваня не ходил. Дорого очень. А он небогато живет… Хоть и стипендию получает.

Вечером Аня с двумя сумками – в одной одежда, в другой еда, нахлебницей быть не хотелось – позвонила в обитую клеенкой дверь. Открыл Ваня. Опешил. Только что рот не разинул. Стоял молча, смотрел. Глаза огромные, синие. А симпатичный мальчик… Лучше стал, за два года-то.

– Не пригласишь? – спросила Аня.

– Я?

– Ты. К тебе же пришла… Ходила по магазинам. Дай, думаю, загляну, – беззастенчиво врала Аня.

– Проходи… Анечка… Как я рад тебя видеть!

Еще бы ты был не рад!

Аня оглядела тесную квартирку. Чисто, вроде и не парень живет, а девчонка. Две огромных полки с книгами. Компьютер на столе. Кровать аккуратно заправлена. Односпальная. Больше лечь в комнате негде. Тоже хорошо – значит, один живет.

– Соскучилась я по тебе, Ваня! – почти искренне призналась девушка.

– Правда?

Радость почти щенячья. Руки парня дрожали.

– Не правда – не пришла бы.

– Я чай поставлю? Ты побудешь хоть немного?

Глупый какой! Даже приятно…

Аня улыбнулась, скинула туфли, присела в кресло с ногами. Юбка короткая, все та же… Ваня дар речи потерял.

– Не боишься? – не выдержала Аня.

– Чего бояться?

– Старой знакомой. Столько не виделись. Зачем я пришла? Может, денег просить?

– Я дам, сколько у меня есть.

Аня рассмеялась.

– Или поселиться у тебя хочу. Видишь, с сумками.

Иван на мгновение замер. Вскинул на девушку глаза.

– Да это счастьем было бы. Я ведь люблю тебя, Аня. До сих пор люблю.

«И ему меня смутить удалось», – подумала Аня, опуская взгляд. – «Любит он меня. Ишь. Я-то только переспать у него собиралась. Ну, и с ним, может быть…»

– Что случилось? – спросил Иван. – Обидели тебя? Проблемы?

– Можно и так сказать.

– Я все для тебя сделаю, – пообещал Ваня.

– Чайник пока поставь. Я поесть принесла.

– Зачем? У меня и суп остался, и картошка… Да что картошка… Ты ведь не будешь суп? Я сбегаю, куплю чего-нибудь…

– Сядь, – приказала Аня. – Рассказывай.

На узкой постели они оказались как-то естественно и незаметно. Ванечка как был теленком, так и остался. Ласковым. Пушистым.

– Бедная, – повторял Ваня, гладя волосы девушки.

– Почему же ты решил, что бедная?

– Было бы у тебя все хорошо, не пришла бы ко мне. Тяжело тебе. Но я тебя не оставлю. Я тебя люблю.

– Оставишь, – выдохнула девушка. – Узнаешь – выгонишь. А я ведь все тебе расскажу.

– Ты – проститутка? – спросил наивный Ванюша. Будто кто-то признается. И, можно подумать, это так страшно…

– Глупый, – даже не обиделась Аня.

В глазах у Вани отразилось несказанное облегчение. Эх, не того ты боишься, мальчик!

– Проблема другая. Гораздо серьезнее. Чуть позже все узнаешь. А сейчас – только ты и я…

Рассказывать Аня начала, когда напились чаю. Хоть у девушки и была в сумке своя одежда, сидела она в Ваниной рубашке. В его кресле. Как-то уютнее.

– Не верится, – улыбнулся Ваня, когда она закончила. – Жених с ума сошел… Старуха умерла… Вот ты и напридумывала невесть чего. Наркотики не употребляешь?

– Я, может, и не девушка с обложки журнала, не студентка-отличница, но наркотой не балуюсь, – почти обиделась Аня. – Ты руки мои видел?

Ваня тут же взял руку девушки в свою, поцеловал. Ане расхотелось ругаться. К тому же, сейчас ругаться опасно. Даже с тихим и смирным Ваней.

– Депутат лопнул. Менеджеру челюсть сломали. А видел бы ты, как Людку оса укусила! И братца из дома забрали. Мне этого на самом деле хотелось, понимаешь? Дрянь я?

Аня едва не заплакала.

– Ты славная. Ты такая славная… Ну, пожелай вот, чтобы стакан разбился.

– Глупость какая. Не разобьется он.

– Чтобы у меня синяк под глазом появился…

– Не так оно происходит. Мне на самом деле захотеть нужно. А зачем мне синяк у тебя под глазом?

– Тогда проверить твои слова мы никак не можем…

– Телевизор включи… Меня на телевизор зло часто берет!

Ваня потянулся к пульту, включил новости.

– Нет, настроение не то, – мурлыкнула умиротворенная девушка. – Давай спать, Ванечка? Мне завтра на работу. Только без глупостей. Хватит. Вставать рано…

– Пи. Пи. Дзынь. Бум.

Аня подняла глаза на очередного покупателя. Иван. С маленьким букетом.

– Зачем пришел? Дорого здесь все, – бросила Аня.

Иван опешил, растерялся. Губы задрожали. А ты что думал? Все нежности – дома. Тут работа.

– Ты не вернешься?

– Вещи мои у тебя. Куда я денусь? Очередь сзади. Ты что, с ума сошел? Проходи быстрее!

Ваня сделал маленький шажок, поскользнулся на гладком полу и полетел к выходу. Разбил баночку с джемом и грибной жульен, покупку которых хозяйственная Анечка мысленно не одобрила.

– Я верю, – крикнул Ваня от двери. – Я что-нибудь придумаю!

– Что за идиот? – поинтересовалась Людка Панарина. – Парень твой новый?

– Он не идиот. Философ. В университете учится.

– А… С придурью, просто, – констатировала Людка. – Но цветы симпатичные принес. В воду бы поставила.

– Пи. Пи. Пи. Пи. Дзынь-дзынь. Бум.

Идти к Ване девушка не торопилась. И любит он ее, но терпеть его щенячьи восторги Ане совсем не хотелось. Не до того. А он, похоже, на седьмом небе от счастья. И девушки у него, наверное, до сих пор не было. Ребенок. Самый настоящий ребенок.

– Я придумал! – заявил Ваня, едва подруга переступила порог. – Ерунда, вообще-то. Но действенно. Ты должна быть счастлива. Все время счастлива! И я сделаю тебя счастливой!

– Крутой, – равнодушно кивнула Аня. – Себя ты счастливым сделал? А туда же.

– Я для тебя на все готов! – повторил Ваня. – Работу оставишь пока. Лучше я устроюсь куда-нибудь. Сторожем. Плюс стипендия…

– Голодный человек не может быть счастливым, – вздохнула Аня.

Молодой человек нахмурился.

– Ты не будешь голодать! Мы нормально будем жить.

– Эх, Ваня…

– Не веришь?

– Посмотрим. Больше ничего не придумал? Кроме счастья для меня?

– Если бы в эту ситуацию попал кто-то другой… Есть еще выход, – замялся Иван. – Поселиться в узком социуме, занятом определенными проблемами, члены которого мало обращают друг на друга внимание. Ограничить контакты с внешним миром…

– Ты понятнее излагай. Что за социум такой?

– Скажем, монастырь.

Аня не засмеялась, но задумалась.

– Значит, думаешь, в монастырь мне нужно? И то правда – сколько людей я уже погубила… Может, отмолю…

– Да нет же! – испугался Ваня. – Все, что с тобой случилось – цепь трагических случайностей! Не бывает злой удачи!

– Бывает, Ванечка, бывает…

– Я люблю тебя, Аня!

– Но я-то тебя не люблю… И никого я не люблю.

– Не говори так, солнышко мое…

Вытянул губы трубочкой, полез целоваться. Не до того сейчас!

– Век бы тебя не видела, постылый! – воскликнула Аня. От всей души.

Иван вздрогнул.

– Извини, пожалуйста… Я не хотел… Надеюсь, у нас все будет хорошо… Видишь, а со мной ничего не случилось…

Аня сидела бледная, неподвижная.

– Я схожу, вина куплю. Тебе расслабиться надо. Ты пьешь вино?

– Сиди! – коротко приказала Аня.

– Хлеба нет. Ты забыла купить.

– Сиди дома, – бессильно повторила девушка.

– Да нет же! Я пойду. И ты поймешь, что все это – просто случайность. Что каждый получает по заслугам…

Не успел Ваня выйти на улицу, как его сбил вылетевший на тротуар грузовик. Аня отстраненно наблюдала за тем, как выскочившие из грузовика мужики бросали изломанное тело молодого человека в кузов. Труп не найдут. Аня ведь хотела никогда больше его не видеть. Хотела искренне. Пусть и на какое-то мгновение.

Номер машины девушка запоминать не стала. В милицию сообщать, что ли? Грузовик вместе с шофером и его попутчиком все равно сгорит синим пламенем. А сколько еще людей погибнет вместе с ними… Кто знает?

Переночевала Анечка на узкой кровати, ворочаясь и всхлипывая. Утром повязала на голову платочек, одела юбку подлиннее, села на электричку и поехала в Свято-Никольский женский монастырь. Изгонять жестокие, суетные помышления, раздражительность и нелюбовь. Платить за грехи.

Впереди была долгая жизнь. И преследовавшая Анечку злая удача…

* * *

Подъезжая к дому, я издали заметил блестящий черный «Руссо-балт» представительского класса. Он стоял в тени ореха, рядом с воротами усадьбы. Увидев номера автомобиля, я удивился еще больше. Градоначальник! Не то что он не мог ко мне заехать – но ожидать у ворот, когда любому известно, что я полетел в Москву, и могу задержаться? Странно…

Впрочем, полного конфуза не вышло – городской голова сидел не в машине, а в гостиной, попивая чай, которым его потчевала Нина, которая выполняла в моем доме обязанности домоправительницы и кухарки. Рядом с городским головой расположился военный с полковничьими погонами.

– Вот и хозяин! – поднимаясь с кресла, приветствовал меня Игнат Иванович. – Здравствуйте, Никита Васильевич!

– Господин Вяземский любезно согласился проводить меня к вам, господин Волков, – поднялся навстречу мне и полковник. – Губернский военный комиссар Шилов.

– Рад знакомству. Чем обязан? – слегка удивился я.

– Дело в том, что вас, господин Волков, государство намерено призвать как резервиста для прохождения воинской службы, – сразу «взял быка за рога» Шилов. – Господин градоначальник рекомендовал вас как ценного специалиста – к тому же, недавно вы получили ранение. Поэтому вы вправе отказаться от призыва. Но жребий выпал на вас.

– Жребий? То есть предполагается мое участие в конкретной операции?

– Именно.

– Понятно. И все же, такие вещи не стоит обсуждать с порога. Отобедаете со мной?

– Разумеется, – ответил градоначальник.

Военный комиссар тяжело вздохнул и сел – видно, ему нужно было призвать на военную службу не только меня, но и массу другого народа. Или он желал скорее получить ответ – намереваюсь ли я воспользоваться положенной по ранению отсрочкой, или меня такие мелочи не смутят.

Я достал из буфета бутылку коньяку, горничная начала собирать на стол.

– И какого рода акция планируется? – поинтересовался я. – Жребий жребию рознь, как вы понимаете.

Комиссар кивнул, лицо его передернулось.

– Война. Настоящая война. Большой риск – тем более, силы будут неравны – и не в нашу пользу.

– А армия уже не действует? Или участие резервистов обусловлено какими-то особенностями операции? – я начал понимать, о чем речь, но мне, естественно, хотелось бы знать больше.

– Армия… – зло бросил Шилов. – Армия – в другой стороне. Штурмует горные перевалы. Наши стратеги увлеклись наступлением на Тегеран. Баку им показалось мало. В результате силы Объединенного Персидского государства предприняли контратаку. Захвачена Астрахань, под угрозой Царицын. По Волге поднялась мощная вражеская флотилия… Армейские части по сценарию не успевают подойти. Город будут оборонять резервисты. Но, как вы знаете, в тактических конфликтах условия ведения войны особенные – по правилам, мы должны призывать не просто резервистов Царицына, но провести жеребьевку среди жителей Северокавказского военного округа. Жребий выпал на вас.

Я вспомнил все, что знал о тактических войнах, которые журналисты называли «государственным бусидо», или, напротив, «антибусидо». Когда государства «Хартии мира» подписали соглашение «О минимизации людских потерь и ресурсов», военные конфликты действительно свелись к минимуму. Предъявление ультиматумов, расчет позиций и ударов, кратковременные боестолкновения небольшими группами войск – для выявления боеготовности армии, проверки нового оружия и техники. Не игра, не война – минимум потерь и договорное решение вопросов. Зачем погибать тысячам, десяткам тысяч людей, если проблемы между государствами можно решить по дуэльному кодексу? Погибающим в боестолкновениях от этого не легче, но их гораздо меньше, чем в обычных военных конфликтах. И мирные жители выведены из-под огня.

А термином «антибусидо» разрешение конфликтов в рамках хартии именовали потому, что настоящие японские самураи, исповедовавшие принципы бусидо, делали себе харакири, как очищение, смывая кровью позор, в то время как государства, напротив, безропотно отдавали территории, чтобы не пролилась кровь их граждан. Человечно и, вроде бы, в восточном духе – но самурайскому кодексу не слишком соответствует. Те воины не думали о себе, защищая сюзерена. Здесь сюзерен в лице государства заботился о воинах и гражданах.

– Наши стратеги заигрались, – продолжил комиссар. – Поставили на карту слишком много, решили раз и навсегда покончить с проблемами в отношениях с Персидским государством. А партизанская война? А террор? А выход Тегерана из Хартии, наконец? Сдавая без боя территории, правители вражеской державы рано или поздно задумываются – не ударить ли по-настоящему? Я сам противник этого бусидо… Расхлебывать теперь резервистам.

Сразу после подписания Хартии – не так давно, каких-то пять лет назад – газеты писали: «Мир вступает в новую эру отношений»; «Гражданские не будут гибнуть»; «Выборные солдаты положат головы за други своя»… В общем и целом настроение общества можно было охарактеризовать как восторг. Но уже тогда находились люди, которые спрашивали: а не погрязнут ли государства в «тактических войнах»? Играя за дисплеями только «на деньги», или, в случае конфликта между странами, «на территории и ресурсы», можно забыться – и проиграть все. И, если какую-то спорную область действительно стоит отдать, когда тактическая проработка ясно показала, что войска противника займут ее легко, то с полным поражением державы никто не смирится. Война начнется по-настоящему…

– Не знал, что наши войска движутся к Тегерану, – заметил я. – Слышал об аннексии Баку и создании независимого дружественного нам государства на территории Азербайджана – но полагал, что это временная мера, и Азербайджан возвратят персам.

– Возвратят, – кивнул Шилов. – Теперь возвратят. Разменяют на Астрахань и Царицын. Еще и приплатить придется. Я бы генеральный штаб послал дыры в обороне затыкать, чтобы неповадно было… Всем составом.

Пожалуй, комиссар был не вполне прав. Войну с персами мы начали вовсе не из-за того, что России нужны их нефтяные поля – своей нефти хватает в Сибири, территорий у нас там более чем достаточно. Аннексия Баку произошла после того, как в Персидском государстве урезали автономию для Армении. Сенат Российской империи объявил Тегерану ультиматум и потребовал предоставления частичной независимости христианским территориям. В другом случае это завершилось бы высадкой российского десанта в Ереване, броском танковых частей через Азербайджан и сотнями тысяч жертв, в том числе и среди гражданского населения. Сейчас, после подписания Хартии, военные с обеих сторон уселись за компьютеры и считали, считали…

В двух контрольных танковых схватках на территории Азербайджана с применением штурмовой авиации войска Персидского государства были разбиты наголову. К победителям – то есть к нам – перешли нефтяные вышки, все ресурсы областей Азербайджана до Аракса и Куры, несколько тысяч единиц бронетехники. Персы должны были сократить численность войск на количество солдат, «условно побежденных» в конфликте. Во время акции погибли всего два мирных жителя – их не оповестили о начале «контрольных» сражений, и они попали под огонь танковых орудий.

Были ли проигравшие персы разочарованы тем, что им приходится освобождать земли практически без боя? Конечно. Но большинство ресурсов все же остались у них, кое-что тайком удалось вывезти – что не прошло бы в настоящей войне – и, главное, люди не погибли! Так что и Персия оказалась в выигрыше.

Россия условно потеряла сто тысяч человек – непозволительно много для локального конфликта, при нашем полном превосходстве в количестве и качестве техники. Именно на эти сто тысяч была сокращена армия. Части подтягивали даже с Дальнего Востока и из Польши, но делали это недостаточно быстро. В результате стал возможен контрудар Ирана на Астрахань, а потом на Царицын.

– Настоятельно прошу отказаться от выпавшего на вашу долю жребия, – грустно глядя на меня, предложил Вяземский. – Ведь, будучи раненым, вы поставите под угрозу общее дело. Ослабите своим присутствием отряд, который будет противостоять персидскому десанту.

Выбор был сложным. Но отказаться от жребия, прикрываясь не слишком тяжелым ранением – хуже, чем отказаться от дуэли. В отсрочке дуэли ничего позорного нет – вы встретитесь с обиженным или обидчиком позже. У меня была лишь одна альтернатива – вместо себя послать на смерть кого-то. Если он останется жив, я, возможно, смогу смотреть ему в глаза. А если погибнет, что скажу его родственникам? Да и любому гражданину, если на то пошло?

– Я достаточно хорошо себя чувствую, Игнат Иванович. Если жребий пал на меня, и врачебная комиссия не возражает против мобилизации, я пойду воевать.

– Мобилизация полная, – объяснил военный комиссар. – В противном случае нам придется воевать со столь превосходящими силами противника, что шансов просто нет. Но в детали я могу посвятить вас только в том случае, если вы окончательно приняли решение.

– Гражданин двух слов не говорит, – пожал плечами я. – Повестка с вами? Куда, когда и как нужно явиться?

– С личным оружием, завтра, на вокзал. От нашей губернии выбрали трех человек. Всего в обороне плацдарма участвуют двенадцать резервистов. На таком числе сошлись аналитики и судьи. Если вы победите, будет считаться, что силы противника отброшены от Царицына по всей линии фронта. Но, вообще говоря, гражданин Волков, я считаю такие игры недопустимыми. Хоть они и сохранят многие тысячи жизней.

– Однако вы выполняете приказ, комиссар?

– Разумеется.

– А я выполню свой долг перед обществом. Наша партия голосовала за ратификацию Хартии – и мне ли отказываться от выпавшего жребия?

– Да будет так, – вздохнул Вяземский. – Мы с комиссаром попрощаемся – вам, наверное, нужно решить много дел перед отъездом. Времени осталось мало.

– Дополнительный отпуск по месту основной работы, как я понимаю, мне предоставят, – улыбнулся я. – И… Я надеюсь вернуться.

– Уповаем на это, – искренне ответил градоначальник.

– Удачи, господин Волков, – кивнул мне Шилов. – Теперь я поеду в Новочеркасск. Резервист из Таганрога уже предупрежден.

Мне бы хотелось спросить комиссара о многом, но к чему занимать его время? У меня есть компьютер, выход в Сеть… А детали операции станут известны только на месте.

* * *

Представляю, что сказала бы Дженни, моя подруга по Сети из такой демократичной и непохожей на Россию Америки, если бы могла выйти в чат и обсудить сложившуюся ситуацию. «Вы, русские, сумасшедшие! Играете в игрушечные войны и готовы сложить голову в потешной битве с самым настоящим оружием! Одно дело – когда войны не избежать и совсем другое – когда живые люди чувствуют себя придатками компьютерных программ, когда их действия и их жизни проверяют надежность интерактивных моделей».

И ведь это утверждение отражает точку зрения многих. Даже среди граждан Империи найдется немало таких, которым ситуация, когда гибнут тысячи людей, кажется вполне нормальной – «нам не оставалось иного выхода, кроме применения военной силы». А возможность договориться и свести кровавую мясорубку к аналитическому расчету и нескольким дуэлям с применением танков, артиллерии и тактических ракет они назовут «ненормальной игрой со смертью». Полноте! Всегда лучше, если погибнут несколько человек, а не несколько тысяч.

Идея «государственного бусидо», наверное, могла зародиться только в России – великой стране, где каждый гражданин отвечает за себя и последствия своих действий, где девиз «За веру, честь и отечество» – не пустой звук, а жизненная установка. Мы привыкли рисковать своей жизнью и не так вольно относимся к чужим судьбам, как кажется со стороны. От любой дуэли можно отказаться, опозорив себя и сохранив жизнь. Но сколько людей ежегодно получают тяжелые ранения или гибнут, отстаивая свою честь? Уверен – это идет только на пользу обществу. В неизбежных стычках между гражданами нация очищается от слабых и неразумных, несдержанных и самовлюбленных. На самого искусного любителя участвовать в дуэлях всегда находится более острая шпага и твердая рука. А подлые и трусливые отстраняются от управления государством раз и навсегда – ведь жители не имеют права голоса, а тот, кто не может отвечать за свои действия и слова, гражданином никогда не станет.

Так и в «государственном бусидо» проблема решается малой кровью. Страны участницы Хартии становятся сильнее с каждым годом – ведь они не тратят ресурсы! Пусть Америка бомбит Панаму и Никарагуа, вязнет в джунглях Колумбии – у нас другие принципы, мы не хотим терять ни одного гражданина и жителя, что бы ни твердили наши противники. На агрессию мы отвечаем применением силы, а с теми, кто хочет договариваться – налаживаем отношения.

Положим, я не слишком доверял аналитикам генерального штаба. Потерять сто тысяч человек в ограниченном конфликте в Азербайджане – действительно много. Но мое мнение может быть ошибочным. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Если премьер-министр, Сенат и Дума доверяют министру обороны – значит, доверяют и генеральному штабу. Значит, лучших стратегов у нас сейчас просто нет.

Вместо того чтобы выходить с винтовкой против танков, мне бы тоже хотелось двигать фигуры по шахматной доске. Но не мы выбираем судьбу – судьба выбирает нас. Жребий может выпасть каждому – и генеральскому сыну, и пожилому миллионеру-промышленнику, и только что отслужившему солдату, вышедшему из крестьян и получившему гражданство потом и кровью. Варианта два: или воевать, невзирая на общественное положение и прежние заслуги, или отказаться от гражданства.

Что касается практики применения «государственного бусидо», то она была не слишком богатой. Но все же «виртуальные войны» имели место – за последние пять лет с их помощью были решены две важные проблемы. Китай добился вывода японских войск с территории Кореи, а Пакистан захватил часть территории Индии. Первый конфликт был не слишком на руку России – усиление Китая ничего хорошего для нашей страны не несло. Но и Японию союзником Империи не назовешь – так что мы остались при своих.

Потери Индии – нашего стратегического союзника – в борьбе с арабскими государствами били непосредственно по интересам Российской империи в регионе. Но что поделать? Конфликт с Персией склонит чашу весов в регионе в нашу пользу и, в конце концов, поможет индусам. Хотя, возможно, ослабленную шиитскую Персию приберут к рукам государства, где господствуют сунниты. А с той же самой Турцией отношения у России напряженные…

Пусть дипломаты решают, что выгодно стране. Сейчас наша задача – выиграть любой ценой. На территорию Российской империи враг не осмеливался вторгаться очень давно. Сейчас, в виртуальном пространстве, это стало возможным – ведь Хартия, кроме прочего, декларирует неприменение ядерного оружия против стран-участниц. Что ж, посмотрим, насколько крепки наши тылы.

Я полез под кровать и вынул из стального ящика автоматическую винтовку Калашникова, личное оружие, которое с момента демобилизации всегда было при мне. АВК нужно почистить и смазать. Патроны нам выдадут, и в большом количестве, а винтовку я предпочитаю свою.

Даже если армия сейчас «воюет» в районе Баку, недостатка в боеприпасах на складах нет. В этом я твердо уверен. Если это не так – министра обороны нужно снять с должности и лишить гражданства. Потому что мы, резервисты, поплатимся за это жизнью, а страна – ущемлением своих интересов.

* * *

На вокзале нас встречал ни много, ни мало, генерал-лейтенант – не старый, а для своего звания – очень даже молодой человек лет сорока пяти. Он был в полевой форме, но две большие звезды на гладком зеленом погоне все равно бросались в глаза. Подтянутый, невысокий, глаза слегка щурил – не иначе, близорукость. Генерал приехал на вокзал первым. Двух резервистов пока не было.

Я, должно быть, представлял любопытное зрелище: джинсы вместо армейских форменных брюк (в те я давно уже перестал влезать, сытная и спокойная жизнь, а также возраст похудению не способствуют), хлопковая рубашка, скатка из бушлата (надо будет на чем-то спать в окопе), нейлоновый рюкзак из Хельсинки – одной из туристических столиц России – и автоматическая винтовка Калашникова в чехле на плече. Шпага приторочена к спортивной сумке. По-моему, так и должен выглядеть резервист – чучелом, потехой для кадрового военного. По крайней мере, генерал-лейтенант, прохаживающийся по третьей платформе, где было назначено место сбора, узнал меня сразу.

– Господин Волков, если не ошибаюсь?

– Старший лейтенант Волков.

– Приказом главнокомандующего вам присвоено звание ротмистра.

– Служу России, – без особого энтузиазма ответил я. – А какое это имеет значение? Мы ведь не в армию направляемся, а на оборону города. Там все равны.

– Не совсем. Видите ли, мы формируем команду. Вашу группу будет возглавлять полковник Сысоев – согласно росписи локального боя командиром выбран не кадровый офицер, а резервист. Полковник вышел в отставку два года назад, но оставался в запасе. Вы будете вторым по старшинству офицером. И, надеюсь, проявите себя – господину Сысоеву сорок девять лет, он не в лучшей физической форме. Правда, я слышал, у вас проблемы с рукой?

Я согнул руку, помахал ею. Боль чувствовалась, но не слишком сильная.

– Почти в порядке. Медикаменты взял, перевязку сделать смогу. Копать будет тяжело, с остальным справлюсь без труда.

– Отлично. Задача вам ясна?

– Более или менее. Надеюсь, на месте меня посвятят в детали. А в чем заключается ваша роль, господин генерал-лейтенант?

– Консультант от генерального штаба. Если вы не против, фамилии своей называть не буду – мое присутствие в районе конфликта полуофициально.

– Понятно, – вздохнул я. – Мы решили подготовиться к обороне Царицына основательно, с привлечением лучших специалистов. Тактику для нас будет разрабатывать генеральный штаб.

– Это не противоречит правилам.

– Не сомневаюсь. Как мне вас называть? Генерал-лейтенант?

– Можно – просто генерал, – скромно ответил представитель генерального штаба. Я подавил желание рассмеяться.

Спустя пять минут прибыл казак из Новочеркасска. Новенькие погоны хорунжего – один продольный просвет и две звездочки по бокам, густые пшеничные усы, синяя форма с иголочки. На поясе – шашка, на плече – винтовка в чехле. Может быть, и мне не стоило упаковывать шпагу в багаж? Впрочем, сейчас не до дуэлей, в случае надобности любой гражданин подождет. А вот с собой шпагу нужно иметь непременно – мало ли, что случится на войне. Пойти в штыковую атаку, отбиваться, когда патроны закончатся… Да и самого плохого расклада исключать нельзя – хоронят у нас без шпаги, она достается наследникам, но провожать офицера принято с орденами и личным оружием.

Казак выглядел бодро, был слегка моложе меня – лет тридцати. Пожалуй, нам повезло, что жребий выпал казаку, привычному к воинской службе. Любой казак – практически кадровый военный: представители этого сословия, хоть и служат в наше время не с юности до глубокой старости, к войне готовы постоянно. Если для резервистов призыв начинается вместе с войной, казаков часто поднимают для участия в локальных конфликтах.

В ходе недавних гражданских реформ казачье сословие хотели упразднить, как и дворянство, но и Дон, и Кубань поднялись против нового порядка – и казачьи войска оставили такими, как они существовали последние сто лет. В свободное от службы время казаки занимались домашним хозяйством, землепашеством или другой работой – но лишь по необходимости. Военная служба была для них привычнее и важнее.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие, – четко отрапортовал казак. – Хорунжий Чекунов по вашему распоряжению прибыл.

– Рад видеть, хорунжий.

Казак пригляделся к погонам генерала и едва не поперхнулся – наверное, только сейчас сообразил, какое звание у встречающего его военного. Я не стал ничего говорить, а улыбнулся новому товарищу. Казак улыбнулся в ответ, быстро кивнул – все же старший лейтенант – не генерал-лейтенант. Понятно, что нам воевать бок о бок.

– Иванов задерживается, – взглянув на платиновый командирский хронометр, заметил генерал. – Вы можете пройти в вагон – прицепной, десятый.

– А предписания на проезд нам выдадут прямо в вагоне, по документам? – спросил Чекунов.

– Вагон отдельный, бронированный.

– То есть? – поразился я. – Неужели в самом деле бронированный?

Казак, похоже, слегка опешил такому «вольному» замечанию с моей стороны. Ведь с генерал-лейтенантом разговариваем. Но мне-то какое дело? Я на войне временно, да и генерал такой же гражданин, как и все мы. Пожалуй, наша миссия даже важнее. Поэтому его к нам в сопровождающие и дали… Ну, если не в сопровождающие, то в наставники.

– Нет, вагон обычный, купейный, – слегка раздраженно ответил генерал. – Он забронирован для нашей партии. То есть просто заказан. Вы должны использовать каждый час времени для подготовки к бою, а не ютиться на боковых полках в плацкартных вагонах.

– Так точно, – солидно кивнул казак. – Разрешите отправиться в вагон?

– Разрешаю.

Я не видел причин торопиться сесть в поезд и остался на перроне, поэтому хорошо рассмотрел третьего резервиста. Из всей публики, снующей по вокзалу, его можно было узнать только по винтовке – причем, не зачехленной, словно он собирался вступать в бой прямо сейчас. Побитый жизнью мужчина лет сорока пяти, а то и пятидесяти, с грубыми руками, копной густых, начинающих седеть волос, морщинистым лицом, слегка сгорбленный. Одет в простые рабочие брюки, рубашку с длинными рукавами и высокие кирзовые сапоги. Рюкзак опоздавшего резервиста был брезентовым, объемистым.

– Вот так так, – вздохнул генерал-лейтенант. – В личном деле, конечно, написано, что он выпивал, и образ жизни ведет простой, но чтобы настолько… Встретишь в городе – типичный житель.

– И шпаги нет, – пришлось согласиться мне.

– Но мы не можем отклонить его кандидатуру. Он – гражданин.

– И от гражданства отказываться не собирается?

– Нет.

– Стало быть, честный и порядочный человек. Жребий заменить никакой возможности? Совсем?

– При жеребьевке участвуют наблюдатели от третьих стран. Китайцы и японцы, – поморщился генерал. – Все фиксируется в протоколах. Иначе мы подобрали бы совсем другую команду…

Мне в той команде вряд ли нашлось бы место. И не только мне, даже бравому казаку Чекунову – надо будет спросить, как его зовут. Спецназовцев в отставке хватает – а пехоту все же обучали меньше, да и при численном перевесе противника нам воевать не так привычно, как десантникам и разведчикам.

Подошедший Иванов смерил нас задумчивым взглядом и поинтересовался:

– Вы в Царицын воевать едете?

– Мы, – кивнул я.

Генерал промолчал – видно, все думал о том, как создать боеспособное отделение из такой разношерстной публики.

– Будем знакомы. Федор Иванов.

– Никита Волков. Генерал. Просто генерал, – улыбнулся я.

Иванов, видимо, не понял, что я представляю нашего спутника, а не только себя, и недоверчиво смерил меня взглядом.

– Что же, целых два генерала на одного солдата? Прямо по Салтыкову-Щедрину?

– Нет, я с недавнего времени – ротмистр, – пришлось пояснить мне. – А наш сопровождающий – генерал. Он познакомит нас со стратегией ведения боя, которую разработал генеральный штаб.

– Вот оно что, – протянул Иванов. – Ну, пусть разрабатывает. Хотя лучше бы они, генералы, к Царицыну врага не подпустили.

– Господин Иванов, позвольте заверить вас, что штаб предпринимал все усилия, – раздраженно начал генерал, но потом, видимо, понял, что объяснять сейчас что-то или спорить бессмысленно, и прервал мысль. – Пройдемте в вагон!

* * *

Поезд тронулся спустя пять минут после того, как мы заняли купе, каждый – отдельное. Постели с белоснежными простынями и одеялами в накрахмаленных пододеяльниках были застелены, столики украшали цветы. Все это мне не нравилось. Мягко стелют, да жестко будет спать. Закинув рюкзак и баул со шпагой на верхнюю полку, я пришел в штабное купе. Генерал задерживался, и мы с Чекуновым и Ивановым имели возможность познакомиться поближе.

Оказалось, что казака зовут Максим, и последний раз он был на боевом задании два года назад. Федор Иванович Иванов работал мастером погрузочной бригады в таганрогском порту, и в армии вовсе не служил, а прошел курс военной подготовки и двухмесячные сборы после получения гражданства в зрелом возрасте. Узнав об этом, Чекунов даже за голову схватился:

– Как же мы воевать станем, батя? Ты стрелять хоть умеешь?

– Умею, – буркнул Иванов.

– Из винтовки?

Федор Иванович засмеялся:

– Нет, из мушкета!

Казак хихикнул и легонько толкнул Иванова в плечо:

– Прости, батя. Вид у тебя не слишком воинственный.

– Да ничего. Зато ты парень бравый – шашкой своей всех персияков в Волгу загонишь, и танки в капусту порубишь.

Для портового рабочего, пусть и мастера, Федор Иванович оказался совсем не прост. Нет, мы еще повоюем…

– Артиллерист я, – объяснил Иванов. – Умею и с пушкой управляться, и с минометом, ну и с винтовкой, если надо. Наш взвод специально обучали против танков бороться.

– Это кстати, – заметил я. – Правда, будут ли у персов танки? По сценарию, они поднялись по Волге. Не на баржах же они танки везут?

– Отчего нет? – спросил Иванов. – На хорошую баржу пара-тройка танков без проблем влезет. А насчет сценариев – не говорил бы ты этих слов, парень.

– Почему?

– Война – она и есть война, не игрушки. На месте разберемся, что и как. Надо только в землю поглубже врыться – и ни танки, ни вертолеты нам не страшны. Окопаться-то нам дадут?

– Дадут, – сказал генерал, заходя в штабное купе. – После того, как приедем, ознакомитесь с местностью. Целый день на то, чтобы окопаться, а уж потом персы в атаку пойдут.

– Эх, не пропадем! – воскликнул казак. – Разрешите закурить, господин генерал?

– В тамбуре, – попросил я, предупреждая ответ генерала.

* * *

Когда казак вдоволь накурился, а мы с Ивановым обсудили скорость движения поезда – выходило, что к вечеру мы приедем в Царицын, даже если состав не будет сильно спешить – генерал расстелил на столике карту.

– Оборонять будете левый берег, – сообщил он. – На правом – город, эвакуировать всех жителей невозможно.

– Так ведь биться в городе и в чистом поле – совсем разное дело, – заметил Чекунов.

– Согласен. Но ведь мы не станем прикрываться мирными жителями, а у персов приказ – гражданских не жалеть, город разрушать до основания.

– Зачем? – заинтересовался Иванов. – Дикие люди, дикие нравы?

– Тактическая задача, – пояснил генерал. – Конфликт развивался в штабах, вылазка персов преследует определенные цели. Сейчас мы отыграли у Объединенного Персидского государства значительную часть территории, создали угрозу для столицы – Тегерана. В настоящей войне персы могли бы предпринять рейд по тылам противника от отчаяния – без всякой пользы для себя, но с большими потерями для нас. А сейчас, если им удастся уничтожить два крупных города и условно перебить их население, мы должны будем согласиться пересмотреть результаты предыдущих действий. Такие результаты для нас неприемлемы.

– Почему неприемлемы? – спросил Чекунов. – Граждане ведь будут убиты только условно. Вряд ли кто-то из них это даже заметит.

– Хотя людские ресурсы сохраняются, представители Персии на законных основаниях могут потребовать переселить всех «условно убитых», а жилой фонд и предприятия – снести. Понятно, что удержать города они не смогут, но взорвать все при отступлении им помешать трудно. А на это правительство не пойдет – слишком велики экономические потери.

– И если результаты будут переиграны – куда отступят наши войска? На исходные позиции? – уточнил я.

– Да. Мы отдадим Баку, часть Дагестана. И, главное, Армения вновь попадет под власть Персии. Не будет решена главная проблема, из-за которой возник конфликт.

– А если остановим врага?

– Тогда, наверное, удастся разменять Астрахань на Баку. Мы вернем Персии этот город и часть нефтяных полей, дагестанские территории останутся у нас, проход на Армению свободным, и там сохранится дружественное Российской Империи правительство.

– Значит, вцепимся в родную землю зубами! – воскликнул Чекунов. – Братьев-христиан в беде не бросим, хоть у нас разные дела с армянами случались – на Дону их всегда хватало.

Генерал не сдержал улыбки – как я понял, его позабавила непосредственность казака. Нет, не в армянах дело. Армия беспокоится прежде всего о своей судьбе, генеральный штаб стремится доказать свою компетентность, правительство пытается избавиться от головной боли, дипломаты хотят сохранить мир и не позволить нарушить Хартию – ведь из любого договора можно выйти! А политики разной ориентации постараются и поражение России использовать в своих целях – не все партии выступали за подписание Хартии, и противники «ограниченных конфликтов» в Думе и Сенате могут получить серьезные козыри. Если Россия выйдет из договора, неминуемы настоящие войны.

– Против каких сил нам предстоит сражаться? Вы обещали ответить на этот вопрос, когда мы сядем в поезд, – заметил я.

Уголки губ генерала едва заметно опустились.

– Да, вам придется несладко. Персам удалось добиться существенного преимущества на царицынском направлении – поэтому они и потребовали проведения контрольного боя именно здесь. В общем и целом… Мы точно не знаем, что они привезут на барже. Единственное требование наблюдательного совета – достоверность атаки. Об этом будут судить наблюдатели. Двух рот спецназа вам опасаться не стоит. Какое-то количество живой силы, несколько единиц бронетехники…

У Чекунова глаза полезли на лоб. Если «несколько единиц бронетехники» – это хотя бы два персидских танка «Барс» с динамической броней, шестидесятимиллиметровой гладкоствольной пушкой и крупнокалиберным пулеметом, а также приборами ночного видения, тепловыми визорами и двумя ракетами земля-воздух или земля-земля, нам уже не поздоровится. А если их будет поддерживать хотя бы взвод пехоты? Уж взвод-то на баржу точно поместится, даже вместе с двумя танками!

– Нельзя ли уточнить прогноз штаба относительно количественного и качественного состава сил противника? – спросил я.

– По данным разведки и расчетам аналитиков, вам будут противостоять два взвода пехоты, тяжелый танк «Барс» с новейшей системой противоракетной обороны и динамической броней, плавающая боевая машина десанта «Евфрат» со сдвоенной скорострельной авиационной пушкой и форсированным двигателем, миномет, полевая пушка и огнеметный расчет.

– У нас-то что будет? – подал голос Федор Иванович. – Двенадцать автоматических винтовок – это славно, конечно. Пулемет дадут? Гранатометы? Пушки?

– В пулеметах недостатка нет. Крупнокалиберные «Вепри», пулеметы Дегтярева и неограниченный запас патронов в вашем распоряжении. Пушка – гладкоствольная, семидесятимиллиметровая, к ней – снаряды бронебойные и осколочные. Минометы дадим, если надо.

– А гранатометы? Гранаты? – спросил я.

– Этого возьмете, сколько захотите. РПГ-7, выстрелы к ним, ручные кумулятивные гранаты, осколочные… Но имейте в виду – вам нужно держать оборону на линии в полкилометра. Что станете таскать с собой – то ваше. Отобьют у вас пушку – новую никто не прикатит. Так же и с прочим оружием. Да и гранатомет каждому дать не получится. Что это за ополчение, в котором у каждого пулемет и гранатомет? Взвоют наблюдатели.

– Да мы понимаем, ваше благородие, – вздохнул казак.

– Патронами можем набить оружейный склад под завязку, – продолжил генерал. – Но, если его захватят персы – а не надо забывать, что их больше, и возможность для маневра у них имеется – они с новыми силами ударят по вам. Слабость персов именно в недостатке боеприпасов – много ли привезешь на барже?

– По тонне свинца на брата вполне хватит, – мрачно ответил Федор Иванович. – Нужно-то всего девять граммов – и точное попадание.

Поезд мчался по степи, среди убранных хлебных полей. Родная Россия, священная земля, на просторы которой враг не ступал долгие годы… Но, как оказалось, вторгнуться к нам с юга не так сложно. Наращивая ударные потенциалы на границах Китая, строя линии обороны на границах с Турцией, всеми силами развивая Тихоокеанский, Балтийский и Средиземноморский флоты, мы упустили из виду важное персидское направление. Волга, великая русская река, стала дорогой вторжения – пусть и виртуального…

– Мы должны уничтожить всех персов? – спросил я. – Сбросить их в Волгу?

Генерал посмотрел на меня с сочувствием. Словно и не русским он был, а расчетливым немцем или холодным англичанином.

– Мы не ставим перед отделением невыполнимых задач. Вам нужно продержаться два дня. После этого в город прибудут регулярные воинские части с Украины и из Сибири.

– Почему только через два дня? – изумился Чекунов. – А транспортные самолеты? А близлежащие гарнизоны?

– По условиям столкновения, близлежащие гарнизоны связаны боями. Аэродромы разрушены. Высадка десанта с воздуха нецелесообразна. К тому же, транспортные самолеты будут сбиваться комплексами типа «Игла» с земли. Потери слишком велики, генеральный штаб не может на них пойти – в случае неудачи операции войска Персии поднимутся еще выше по Волге, дойдут до Саратова. Россия окажется рассеченной на две части. Китай может нанести удар по городам и предприятиям Урала и Дальнего Востока, Турция атакует Кавказ.

– Но Турция ведь не подписывала Хартию, – заметил я.

– Да, – кивнул генерал. – Но учитывать действия ее войск в регионе мы должны даже в виртуальных боях.

– Если мы продержимся два дня, какого подкрепления следует ожидать?

– На вашем плацдарме – два танка «Т-90», боевая машина пехоты, взвод десантников… Этими силами мы сметем персов в Волгу – даже если они успеют окопаться. Впрочем, полагаю, контрольного боя не понадобится, у них хватит достоинства признать поражение.

Ясно, почему генеральный штаб не торопится наполнить наш склад боеприпасами и оружием – если персы отобьют его у нас, а мы все же будем держаться, два их взвода вполне могут продолжить сражение против одного нашего, пусть и с поддержкой лучших в мире танков. Конфликт затянется, споров будет все больше.

– Никто не передумал? – спросил генерал. – Сердечный приступ или несчастный случай, чтобы ввести запасных игроков, мы вполне можем организовать…

– Игроков, – проворчал Федор Иванович. – И вы туда же, господин генерал… Мы – не шахматные фигурки. Нечто не понимаете?

– Извините, – смутился штабист.

– Да что уж там… Пенсию семье военную положат – и то радость, – вздохнул Иванов. – У меня детей трое, да внуков шестеро. И всех выучить надо, в люди вывести. Капиталов-то у нас сроду не водилось – все своим горбом. Ничего, постоим за землю русскую. И душе на пользу, и деток государство не забудет.

– Дети-то взрослые? – спросил казак.

– Младшему – четырнадцать лет, – ответил рабочий. – Ему жить…

* * *

Как оказалось, полигон, который нам предстояло защищать, был расположен на некотором удалении от Царицына, вверх по течению Волги. Река там была широкой, выжженная и сухая степь – ровной и пустынной. Только стояли десять больших палаток, поодаль от них – опустевшая деревня. Вдоль реки на некотором удалении тянулось железнодорожное полотно.

Палатки располагались метрах в двухстах от реки, немного дальше проходила железная дорога, за ней, еще метров через триста, на пригорке, стояла деревня. Наверное, так далеко от реки дома построили, чтобы уберечь от наводнений. Еще одна одинокая палатка торчала в полукилометре от деревни, среди кустов, на возвышении. Ее было едва видно – ткань выгорела и сливалась со степью.

– А и жарко здесь днем, – прокомментировал Федор Иванович. – Ни деревца… Несколько кустов, да и то – чахлых.

– Кусты – это хорошо, – заявил Чекунов. – Хоть какое-то прикрытие. В голом поле тяжелей бы пришлось.

– Да, там, где стоит палатка, предполагается проложить одну из линий обороны, – сказал генерал.

Солнце опускалось за Волгу, из палаточного городка навстречу нашему автобусу выходили люди – ополченцы, прибывшие сюда раньше нас, военные разных званий и родов войск, консультанты, одетые в гражданское.

– Полковник Сысоев! – представился мужчина в камуфляже с нашитыми на него тряпичными зелеными звездочками. – Будем вместе бить персов. Ротмистр Волков? Хорунжий Чекунов? Рядовой Иванов?

– Так точно, – ответили мы по очереди.

– Располагайтесь. Крайняя палатка свободна, биотуалет за холмиком – вон та синяя будка, кухня в желтой палатке, душ – рядом.

Действительно, в лагере соорудили душ – поставили на металлических опорах вместительную, на пару кубометров, емкость с краном. Никакого брезента или занавесок, «кабинка» открыта со всех сторон. Наверное, женщин среди консультантов нет, стесняться некого. Походная обстановка, простые нравы.

Уже через полчаса мы знали всех товарищей. Возможно, кого-то и не запомнили сразу, но сами представились всем, и нам представили всех.

Два молодых сержанта, Семен Томилин и Лев Кузнецов, отслужили в армии недавно. На этом их сходство заканчивалось – Томилин был низеньким черноволосым крепышом, Кузнецов, напротив, высоким и худым. Служил он во флоте, и работал на теплоходе, курсирующем по Волге, помощником капитана. Томилин исполнял обязанности мастера на каком-то заводе в Царицыне.

Григорий Старостин, поручик, полный мужчина лет сорока, владел большим участком земли, который сдавал в аренду – то есть, говоря по-старому, был помещиком. В свободное время, которого у него хватало, писал стихи – об этом мы узнали от других ополченцев. По армейской специальности он был сапером – хорошая специальность, если нам разрешат ставить мины.

Егор Пальцев, терский казак, в меховой папахе и с густыми усами, сразу нашел общий язык с Чекуновым. Правда, общение их время от времени прерывалось дружеской перепалкой на тему, терские или донские казаки отважнее. За Дон говорила богатая история, у Терека был недавний опыт стычек с горскими народами.

Светловолосый Роман Калинин из Астрахани, лейтенант, менеджер среднего звена, был полноват. Что отличает многих резервистов – это быстрая потеря формы. Я и сам не слишком худ, в армии нагрузки были такими, что мускулы росли, а живот – нет. Сейчас питание не настолько сбалансировано, а бегать приходится меньше, кто бы что ни говорил про свою занятость на работе. Беготня беготне рознь.

Петр Гребенщиков и Матвей Семикопытов – рядовые. Один из деревни рядом с Царицыным, служит на машинно-тракторной станции, другой – из Ставрополя, водитель автобуса. Несмотря на сложную русскую фамилию, выглядел Семикопытов как представитель какого-то горского народа: вьющиеся темные волосы, большой нос, черные глаза.

И, наконец, Батыр Джальчинов – калмык. Возраст определить трудно, рядовой, чиновник из Элисты. Понятное дело, не худой. Должность как-то связана с сельским хозяйством. Танкист, водитель-механик. Только танка у нас, как это ни печально, нет. И персы нам свой вряд ли одолжат.

Мы свободно перемещались по лагерю, заглядывали друг к другу «на огонек». Меня удивил сержант Кузнецов, при тусклом свете аккумуляторной лампы читавший толстую книгу в мягкой обложке.

– Заядлый книгочей? – спросил я. – Или пытаетесь отвлечься?

– Не слишком заядлый. Но обидно будет книгу не дочитать, не узнать, чем закончится. Интересная.

– О Петре Великом? – поинтересовался я, присмотревшись к обложке и узнав портрет императора.

– Не совсем… Но Петр там упоминается. Точнее, последствия его действий. В этом романе автор предположил, что Петр, реформируя государство, не запретил огнестрельное оружие для внутреннего употребления и не ввел нынешний дуэльный кодекс. Из-за этого Россия постоянно подтачивалась предательством, некомпетентностью, преступными действиями властьимущих. Чиновники и граждане стали гораздо трусливее и подлее, дворянство не в полной мере оправдало возлагаемые на него императором надежды. Люди занимали чужое положение в обществе, самых достойных убивали, а подлецы, напротив, оставались жить. Роман называется «Пуля – дура».

– Беллетристика чистой воды, – улыбнулся я. – Если бы не петровские реформы, нас бы и Наполеон победил, и турки шапками закидали… Да и вообще, мы бы даже к Балтийскому морю не вышли, Азов не взяли. До сих пор бы дань крымскому хану платили.

– Нет, Петр провел все реформы, создал дворянство. Только оставил в употреблении пистолеты, а шпаги постепенно выходили из моды. И это действовало на россиян медленно и разлагающе. С Наполеоном мы справились, хоть и с трудом, а вот японцы выиграли войну в начале этого века, захватили Корею, Сахалин и Владивосток.

– То есть мы оказались отрезанными от Гавайских островов и Аляски? Добираться туда приходилось через Чукотку?

– Не знаю. О Гавайях в этой книге вообще нет ни слова, а Аляску продали американцам при Екатерине Великой.

Я засмеялся.

– Ну, это уж как-то чересчур.

– Да и Константинополь так и остался турецким… Правда, к России присоединили Грузию, Армению и даже страны Закавказья, но вряд ли это пошло стране на пользу…

– Не читайте таких страшных книг перед боем, сержант, – посоветовал я. – Деморализует. Впрочем, дело ваше.

– Нет, я все же почитаю…

Оставив Кузнецова, я пошел в оружейную палатку. Помимо стрелкового оружия, здесь были и всякие полезные штуки – ракетницы с осветительными ракетами, два прибора ночного видения – больше нам не полагалось по пресловутому «регламенту боя», каски, фляжки для воды, медицинские комплекты, одеяла и обмундирование… Я подобрал себе гимнастерку защитного цвета, брюки, сапоги. Воевать в джинсах – неправильно. Генералы вручили мне новые погоны – четыре маленькие звезды на камуфляжном поле. Их еще надо было пришить…

На кухне всем наливали чай, кофе и даже, в умеренных дозах, красное вино – для снятия стресса и улучшения пищеварения. Еды было не просто вдоволь – чрезмерно много. Тушенка, сгущенное молоко, бисквиты, шоколад, консервированные фрукты и овощи, даже черная икра в переносном морозильнике – Астрахань рядом, осетров выбили не всех. Армия заботилась о нас. С голоду мы не умрем.

Когда наступили сумерки, завели дизель-генератор, и над лагерем загорелось несколько мощных фонарей. Из штабной палатки вынесли телевизор – в новостях рассказывали о предстоящем бое. Комментарии политиков были разными, но в целом – сдержанными. Осуждать действия генштаба, пока мы не проиграли, рано, восхищаться ими, даже если об этом журналистов сильно просили, пока мы не выиграли, не стоит. Легко потерять репутацию… Никаких картинок с места событий, никаких сведений об ополченцах – любая информация может быть использована противником.

Как я понял, среди штабных, которые крутились в лагере, главных было двое: генерал-лейтенант, который прибыл с нами, и генерал-полковник артиллерии – постарше, с властным лицом и порывистыми движениями. Голос он обладал громким, басовитым. В одиннадцать вечера нас собрали у штабной палатки, выключили телевизор и зачитали регламент «контрольного боя».

В десять утра завтрашнего дня нас покидают все вспомогательные силы и штабные офицеры. На вышках за Волгой занимают места наблюдатели из Китая и Японии. Еще раньше они должны убедиться, что нам не помогли вырыть окопы с помощью экскаваторов, выстроить долговременные огневые точки и разветвленную сеть подземных ходов. Мы имеем возможность окапываться и занимать позиции до вечера – после этого в любой момент на берег могут начать высадку персы.

По условиям, мы не должны стрелять в баржу – предполагается, что противник успешно высадился на берег и только после этого начал наступление. Персы могли закрепиться и окопаться на берегу, но наши консультанты не видели, зачем им это нужно – сбросить столь многочисленного врага в воду нам не под силу.

– Предлагаем вам следующую диспозицию, – заявил генерал-полковник, когда вопросы по условиям боя закончились. – Направление прорыва прикрывают две группы. Первая занимает позицию в деревне. Там мы устраиваем резервный склад вооружения. Другая группа роет разветвленную сеть фортификаций под прикрытием кустарника на возвышении неподалеку от мертвого русла – сейчас там стоит палатка. Таким образом, любая вражеская цель оказывается под перекрестным огнем. Пушку установим в одном из деревянных сараев, миномет – на возвышенности, среди кустов. Основное легкое вооружение – гранатометы РПГ-7 и крупнокалиберные пулеметы «Вепрь», а также пулеметы Дегтярева.

– План представляется правильным, – согласился полковник Сысоев. – Только что им мешает еще с берега разметать деревню по бревнышку? У них превосходство в технике и вооружении.

– Уничтожить всю деревню огнем из танковых пушек или минометов противнику не позволит ограниченное количество боеприпасов, – объяснил генерал-лейтенант. – Китайские наблюдатели контролируют не только нас. Мы не знаем, что именно возьмут с собой персы, но снаряды объемного взрыва регламентом запрещены, кассетные боеприпасы и отравляющие вещества – тоже. Снарядов будет не так много, чтобы сравнять с землей всю деревню.

– Полный боекомплект танка – около сорока снарядов. Два комплекта – если будут два танка – восемьдесят… Неужели не хватит? – спросил я.

– Чтобы разрушить деревню? Нет. Тридцать домов, хозяйственные постройки. Попадания не абсолютно точны. Не каждый дом завалишь одним снарядом. А прятаться среди домов легко. К тому же, мы надеемся, что танк все же будет один.

– В домах можно не только прятаться, но и гореть, – мрачно заметил Сысоев.

Возражать ему никто не стал.

– Разделите людей на две группы заранее, – продолжил генерал-полковник. – Полагаю, ротмистр Волков возьмет на себя оборону левого фланга, в деревне, а полковник Сысоев – бой на открытой позиции. Связь будете держать с помощью мобильных телефонов. Условиями это не запрещено, каждый резервист имеет телефон, тогда как раций на всех не хватит.

Батыр Джальчинов нервно рассмеялся:

– Я не взял с собой зарядное устройство. Как-то не подумал.

– Аппараты вам выдадут. В титановых корпусах, прорезиненные, с выделенными каналами. Дозвониться друг до друга проблемой не станет. Уж об этом ФАПСИ позаботится.

* * *

Спать не ложились долго. Ходили по полигону с фонарями, разбивались на группы, до хрипоты обсуждали, сколько и какого оружия нам нужно. В результате к моему отделению примкнули пожилой артиллерист Иванов, два казака, Чекунов и Пальцев, Батыр Джальчинов и поручик Григорий Старостин.

Нам выдали пулемет Дегтярева и пулемет «Вепрь», три гранатомета. Также в наше распоряжение поступила семидесятимиллиметровая безоткатная пушка. Миномет и еще два крупнокалиберных пулемета достались отделению полковника. Впрочем, легкий пулемет Дегтярева они тоже взяли.

Иванов умел управляться с пушкой, в подручные ему выделили Джальчинова и Старостина. Поручик после того, как пробьет десять, должен был заминировать поле, по которому будут наступать персы. Мин, однако, ему дали негусто – две противотанковые и пять противопехотных. Регламент боя, куда от него деться? Китайцы все проверяли…

Мы с казаками планировали осуществлять прикрытие пушки – если персы пойдут в штыковую атаку впереди танка. Снарядов с картечью у нас не было, только пятнадцать кумулятивных и пятнадцать осколочных – по три ящика. С пулеметом управится Чекунов, еще один пулемет останется в резерве, у Джальчинова, у Пальцева всегда будет наготове РПГ-7, а я обойдусь автоматической винтовкой и осколочными гранатами. Связка кумулятивных гранат будет в каждом окопе, осколочные гранаты носим при себе.

Отделение, которым руководил полковник, вооружилось, помимо пулеметов и миномета, тремя гранатометами. Сысоев методично проверял стрелковое оружие – нет ли изъянов, в порядке ли боеприпасы. Пока, сберегая наши силы, оружейный склад охраняли специально выделенные офицеры, которые покинут нас утром. Подозреваю, они были даже не из армии, а из контрразведки.

Когда время перевалило за полночь, мы с полковником спустились к Волге. Река неспешно катила воды к Каспийскому морю – туда, откуда придет завтра вечером смерть многих из нас. Луна во второй четверти тускло освещала степь.

– Думаю, нам предстоит не затяжной бой, а кинжальная дуэль, – сказал Сысоев, глядя на черную воду. – Или мы сможем сразу вывести из строя большую часть персов и схватимся с остальными на равных, или они нанесут мощный удар по нашим позициям и пройдут их, как пуля сквозь гнилое яблоко.

– Согласен. Но уничтожить шестьдесят человек разом мы не сможем, если они не будут идти на убой, как бараны. Да и танки не стоит сбрасывать со счета – танк легко подавит огнем пулеметные гнезда, даже издалека.

– На вашу позицию, ротмистр, придется основной удар. Домики стоят, как на ладони.

– А вас будут прикрывать только редкие кусты. Если они откроют плотный огонь из минометов, потерь не избежать – какие бы траншеи вы не вырыли.

– Потерь не избежать в любом случае. Вопрос в том, сможем ли мы продержаться два дня?

– Сможем.

– И я в это верю, – кивнул Сысоев. – Странное ощущение, правда, ротмистр? Мне прежде приходилось стоять под пулями, но никогда не доводилось всеми фибрами души ощущать, что Родина смотрит на меня. Вся Россия… Именно на меня.

– Да, – согласился я. – Нам выпала большая честь.

– Как полагаете, в вашем отделении все люди надежны? Выполнят любой приказ?

– У меня нет оснований сомневаться в них. Казаки, как я полагаю, проверены долгой воинской службой, Иванов готов постоять за Родину – хоть и вспоминает постоянно о пенсии, что достанется его детям в случае гибели. Старостин – дворянин старой закалки. Слегка настораживает то, что он поэт, но у каждого – свои недостатки, как говорилось в одном американском фильме. Относительно калмыка сказать что-то сложно. Может сражаться отчаянно, а может забиться в окоп и не выходить оттуда до самой развязки. Я не сложил о нем определенного мнения. Но, если учесть, что действительную службу он прошел, надеюсь, на него можно положиться.

– Вы в курсе, что регламент ведения боя предполагает сдачу в плен? – как-то криво усмехнулся полковник. – Правда, персы, чтобы не возиться с пленными, вполне могут их расстрелять. Но не думаю, что они это сделают. Наблюдатели…

– Что им наблюдатели? Слишком много поставлено на карту.

– Тоже верно. Но искушение у наших бойцов имеется.

– Чем сдаваться в плен, не проще ли отказаться от участия в бою сразу? Или сбежать за ограждение после начала боя?

– Ситуации возникают разные.

– А мы будем брать пленных?

– По обстоятельствам. Не думаю, что вы сможете выстрелить в безоружного человека, ротмистр, будь он хоть трижды врагом. Но сосредотачиваться на необходимости сохранить жизнь противникам я бы не стал.

– Разумеется.

Засыпал я долго – молился о том, чтобы Бог простил меня. Страшно быть убитым, и страшно убивать. Может быть, кто-то может к этому привыкнуть – а я и привыкать не хочу. Раненая рука болела все меньше. Повязку я сменил, рана почти зажила. Как-то на удивление быстро – словно организм подключил для выздоровления все свои ресурсы. Говорят, на войне люди почти не болеют. Надеялся не подвести товарищей и я.

* * *

Копалось на берегу Волги легко. Земля мягкая – наверное, много ила принесла сюда река во время разливов… Однако с каждым часом руки все больше уставали, на ладонях появились мозоли, глаза забивались песком. Раненая рука ныла. Товарищи гнали меня из окопов прочь – и я пошел помогать Старостину устанавливать мины. Тоже работа не из легких, и к тому же, нервная, но, по крайней мере, я научился чему-то новому. Пригодится ли?

Китайцы-инспекторы, которых с утра приехало человек десять, тщательно проверили место будущей схватки – не приготовлены ли здесь укрепления из железобетона, не взрыхлена ли экскаватором почва под окопы, не спрятана ли в кустах установка реактивного огня, нам не положенная? Осмотрев местность, они убрались за проволочное заграждение и линию оцепления. Проволока под током – чтобы на полигон не забрели животные или любопытные. А каждый из участников боя, сбежавший за ограждение, считается условно погибшим. Поэтому за проволокой для нас земли нет. Убежать – все равно, что сдаться. Бросить товарищей – предательство.

Еще до приезда китайцев нас покинули все штабные офицеры и прочие военные. Сняли палатки, но душ и туалет оставили – наверное, регламент боя не настаивал на демонтаже подобных сооружений.

Заняли места на далеких вышках за Волгой и в степи наблюдатели, там же обосновались журналисты с отличной оптикой, представители штабов – а мы принялись копать. Иногда по очереди ходили на реку – полежать минут пять в теплой воде, обмыть грязь и пот, смочить волосы. Ничего героического в окапывании не было, эта работа помогала настроиться на нужный лад: мы делаем то, что нужно стране. Без сомнений и колебаний, не торопясь, надежно и слаженно.

Мое отделение вырыло несколько траншей перед домами и между дворами. Хотя стрелять можно из окон, деревянный дом – защита плохая, легко превращается в ловушку. Кирпичный сарай с тонкими стенами – тоже укрытие так себе. Земля укроет лучше. Окоп надежнее каменного дома.

Отделению полковника Сысоева приходилось тяжелее – им и укрыться в тени не получалось, а копать нужно было больше. Впрочем, земля им досталась мягче, чем в деревушке – с песком, не утоптанная.

– Дома людям жаль, наверное, – вздохнул Иванов, когда мы вкатили пушку в деревянный сарай, предварительно расшив доски стены, обращенной к Волге. Теперь их можно было снять за минуту. – Сожгут все и порушат.

– Компенсацию жителям заплатили, – предположил Батыр. – Даже хорошо – можно переехать жить в город. Деревня здесь так себе, небогатая.

– Огородов не слишком много, – заметил Пальцев. – Наверное, рыбаки жили?

– Некоторые дома брошены давно, – добавил Чекунов. – Изжила себя деревня. В город все подались?

И правда, отчего жителям деревушки не сиделось на месте? Наверное, все же, частный рыболовецкий промысел захирел, земли вокруг лежали незавидные – вот и уехали люди на поиски новой, счастливой жизни. Не так часто в России встретишь опустевшую деревню…

К двум часам дня основные траншеи были вырыты. Решили устроить получасовой перерыв. Я побрел к Сысоеву – посмотреть, как движутся дела там.

Полковник и его люди обустраивались основательно. Разветвленные траншеи позволяли без труда укрыться всем. Окопы, ложные окопы, позиции для гранатометчиков… Люди полковника успели пару раз сходить в деревню, разобрать ветхую избушку и сарай, соорудить перекрытую щель – для укрытия от минометного огня. Боеприпасы тоже частично перенесли.

– Справимся до шести вечера? – поинтересовался я.

– Должны справиться, – солидно кивнул полковник. – Надо еще избушку какую поплоше по бревнам раскатать – блиндаж устроить. И еще одну перекрытую щель. Зарываться – так зарываться. Копать тут – просто праздник. Песок податливый. Ваши люди помогут?

– Как без этого? Конечно, поможем.

– Еще бы одну траншею, между позициями.

– Это уже из области фантастики. Работы на пару дней. По сухому руслу добраться можно – ползком.

– Да… Нам бы ночь простоять, да день продержаться, – усмехнулся Сысоев. – Под вражеским обстрелом были, ротмистр?

– Нет, в боестолкновениях участвовать не доводилось. Под огонь попадал только на учениях.

– А я в свое время с китайцами по-настоящему воевал. В пограничных стычках, когда они через Амур перебраться хотели.

– На Даманском?

– Неподалеку.

– Да, врезали им тогда… Установку бы реактивного огня сюда.

– Хватит и пушки, – уверенно заявил Сысоев. – Пусть ваш Иванов потренируется. Наведет вхолостую, а то и стрельнет разок. Авось, снарядов хватит. Сколько у нас снарядов?

– Три десятка.

– Вполне достаточно. Не успеете вы весь боезапас расстрелять. Или сразу подобьете танк, или он вашу пушку в клочья разнесет. Вместе с расчетом.

– Хорошо, полковник. Я отдам приказ разобрать избу, что похуже. Может, и у себя что-то наподобие долговременной заглубленной огневой точки устроить?

– Смотрите сами. На месте виднее.

* * *

Пулеметы работали четко. С позиций полковника простреливался весь полигон, а мы не могли достать только один участок за холмом. Туда я и предложил пальнуть из пушки Федору Иванову. Казаки поспешно сняли доски с передней стенки сарая.

Пожилой рабочий открыл ящик со снарядами и изменился в лице.

– Дела… – прошептал он.

– Что такое?

– Не тот ящик. В нем кумулятивные снаряды.

– Ну и что? Осколочные – в другом. Да можно и кумулятивным выстрелить – хотя, как я понимаю, взрыв зафиксировать будет трудно?

Иванов посмотрел на меня мрачно.

– Ты не видишь, командир? У этих снарядов нет взрывателей.

Я представлял, как должен выглядеть артиллерийский снаряд, лишь в общих чертах, поэтому подвоха сразу не заметил. Теперь форма снаряда и правда показалась мне незаконченной. А в ящике наличествовала пустая полость.

– Может быть, они лежат в другом?

Иванов открыл поочередно все ящики. Взрывателей не было ни в одном.

– Нас подставили, – сказал Пальцев, выглядывая из-за плеча рабочего.

– Кто?

– Штабные.

– Самим надо было все проверять! – воскликнул Чекунов.

Артиллерист покачал головой.

– Взрыватели были. Я смотрел.

– Когда?

– До того, как уехал последний грузовик. Когда мы осматривали оружие и отбирали снаряды. И потом, когда открывал один из ящиков. Думал, что сразу нужно отстрелять орудие. Но команды не поступило – и я пошел копать.

– То есть взрыватели исчезли уже после десяти утра?

– После.

Мы воззрились друг на друга. Кто украл взрыватели? Врагов здесь быть не могло – через оцепление и мышь не проскочит… Значит, взяли свои. Но это безумие! Или на полигоне все же прячется одинокий диверсант? Может, это предусматривают условия игры? И мы просто не в курсе?

Я достал мобильный телефон и набрал полковника. Тот ответил не сразу – видно, копал и не слышал сигнала.

– Чрезвычайное происшествие. Пропали все взрыватели к снарядам.

– Потерялись?

– Предположительно, украдены. Надо срочно обсудить.

– Что тут обсуждать, ротмистр? – зарычал Сысоев. – Взрыватели не вернешь…

– Скорее всего, это сделал кто-то из бойцов. А если так – он враг. И от него все время можно ожидать удара в спину.

– Сейчас подойду.

– Не ходите один, полковник.

– Хорошо, возьму с собой Семикопытова.

Я тем временем подозвал Джальчинова и Старостина, которые упорно рыли траншею между двумя низенькими избами.

* * *

Отделение полковника продолжало рыть оборонительные траншеи, а мы уселись в одной из покинутых избушек: все мои люди и Сысоев с Семикопытовым. Жаркий ветер врывался через разбитое оконце, темные доски потолка нависали над головой. В помещении было немного прохладнее, чем под палящим солнцем. Но быстро становилось душно – восемь мужчин, работавших до этого несколько часов, не покладая рук, дышали тяжело и жадно.

– Значит, вы, ротмистр, полагаете, что кто-то взял взрыватели со злым умыслом? – уточнил полковник – не для меня, с ним мы тему уже обсуждали – для всех.

– Именно так.

– И это – боец вашего отделения?

– Не факт. Бойцы вашего отделения наведывались в деревню не раз: за досками, бревнами, за боеприпасами, набрать воды в колодце.

– Верно, хотя им труднее было бы хозяйничать на оружейном складе. Времени здесь они проводили гораздо меньше. Почему же вы не выставили охрану около пушки?

Я усмехнулся.

– А вы, полковник, охраняете свои пулеметы?

Сысоев не стал пререкаться. Сейчас, когда нужно копать траншеи, не до осторожности. Да и кто мог подумать, что на наши позиции наведается диверсант?

– Возможно, на полигоне присутствует кто-то еще? – спросил Сысоев. – Вы высказывали и такую мысль, ротмистр?

– Такой вариант исключить нельзя – площадь большая, укрыться есть где. Но, если следовать принципу Оккама, проще предположить, что в похищении взрывателей замешан кто-то из своих.

Поручик Старостин не выдержал первым, поднял руку, как в школе, и без паузы заявил:

– Господа, но ведь все мы в одной лодке! Снаряд из танкового орудия не станет разбирать, где свои, а где чужие. Да и не верю я в предательство товарищей!

– На войне всякое бывает, – заметил Сысоев. – И самое страшное даже не в отсутствии взрывателей…

– А в том, что мы постоянно рискуем получить удар в спину, – продолжил мысль полковника я. – Диверсант может вывести из строя оружие, бросить гранату в соседний окоп.

– Зачем это ему понадобится? – спросил Джальчинов. – Враги заплатили?

– Самый простой вариант, – кивнул полковник. – Но предательства совершаются и по другим причинам. Поэтому никаких вариантов отметать не станем.

– Копать надо, ваше благородие, – подал голос Чекунов. – Давайте, мы будем окопы рыть, а начальство в вашем лице подумает – что делать дальше. Или нас перебьют до того, как мы успеем что-то понять.

– Верная мысль, боец, – согласился полковник. – Работайте – без пушки нам тяжко придется. А мы с ротмистром посидим здесь еще немного. Семикопытов! Запаситесь досками, и выдвигайтесь на позиции нашего отделения.

– Есть!

Мы с полковником остались наедине.

– Если кто-то и взял детонаторы, то он из ваших, – сказал полковник. – Каким шустрым нужно быть, чтобы подобраться к ящикам, утащить взрыватели, да еще и спрятать их – чтобы никто не заметил! Взрыватель – предмет не слишком маленький.

– Но и не очень большой.

– В кармане тридцать взрывателей все равно не унесешь.

– Или Иванов ошибается, и взрывателей все-таки не было, – предположил я.

– Надеяться на это не стоит. Может, дед сознательно решил погибнуть смертью храбрых? Или записался в пацифисты?

– Зачем тогда заранее предупреждал о том, что пушка стала беззубой?

– Подвести не хочет. Вера не позволяет, или понятия о чести своеобразные. Чужая душа – потемки. Он, вообще, кто?

– Рабочий в порту. По поводу того, что ему выпал жребий, не горевал. Семье, говорил, помощь выйдет – мы в поезде эту тему обсуждали.

– Ну, вот и повод, – хмыкнул Сысоев. – Наградных нам в случае победы сколько полагается? Две тысячи на брата?

– Я не интересовался.

– А я интересовался. Повышение звания, наградные, может, еще и орден дадут. Некоторым – посмертно. Медаль «За боевые заслуги», аттестат к ней – это как пить дать, если совсем явного предательства не случиться. А погибнет боец – совсем другие расклады. Четыре тысячи разовая выплата, кроме того, пенсия жене пожизненно и несовершеннолетним до окончания учебы.

– Проще уж застраховаться и пулю в лоб себе пустить, – заметил я. – По крайней мере, для страны полезнее. Деньги – хорошо, но что толку капитал приобрести, а честь потерять?

– Всякие обстоятельства бывают, – Сысоев прищурился. – Ведь за такую диверсию персы еще и приплатить могли.

– Не знаю, как вы, а я о том, что жребий мне выпал, позавчера узнал. Где уж персам успеть кого-то подкупить?

– Чего только в жизни не случается. Может быть, давно агент куплен был. Случается ведь?

– Среди граждан – крайне редко.

– И все же… Как полагаете, не найдем взрыватели?

– Поискать можно, будет ли толк? Только время зря тратить.

– Пушку надо на открытую позицию вывести, – предложил полковник. – Пусть враг боится. И первые выстрелы по ней произведет. Так я полагаю.

– Хорошая мысль, – согласился я. – Выиграем пару минут, когда атака начнется.

* * *

К шести вечера никаких взрывателей мы не нашли, хотя я обшарил заброшенные дома поблизости от склада оружия и вырытые траншеи, да и остальные пытались что-то найти. А кто-то, наверное, только делал вид, что ищет, потому что точно знал, где взрыватели. Поочередно ко мне подходили Чекунов и Пальцев, Старостин и Джальчинов, делились своими соображениями относительно случившегося. Только Иванов с остервенением рыл землю и предположений о затаившемся среди нас враге не выдвигал.

Некоторые бойцы прямо утверждали, что взрыватели мог спрятать сам Федор Иванович. Но не проще ли было нашему единственному артиллеристу испортить пушку, или повредить снаряды не так явно? Может быть, и не проще. Со всем этим нужно возиться, а взрыватели ссыпал в мешок, кинул в яму, прикопал – и никто никогда их не найдет. Вся деревня перерыта…

Когда траншеи были готовы, пулеметные окопы оборудованы, позиции для гранатометчиков сооружены, мы выкатили пушку на пригорок. Для вида присыпали колеса землей, навалили несколько земляных холмиков – будто они прикрывают окопы – поставили рядом с пушкой два ящика со снарядами. Попадание, если снаряды сдетонируют, будет заметно и дезориентирует противника.

В шесть вечера каждый занял свою позицию. По правую руку от меня засел в траншее помещик Старостин, по левую – калмык Джальчинов. Батыру доверили пулемет Дегтярева, Старостину вручили РПГ-7.

Казаки расположились на краю деревни. Они планировали совершить вылазку с фланга, если танк пойдет прямиком на деревню, и подбить его из гранатомета выстрелом в боковую броню. В случае вылазки Иванов должен был занять позицию в пулеметном гнезде, сменив Чекунова.

Солнце клонилось к горизонту, но до заката оставалось так много времени… Вполне достаточно, чтобы многие из нас заката не дождались.

Взгляды наши были устремлены на золотистые воды Волги. Вот-вот там появится баржа, причалит к берегу, и из нее повалят персы. Только после того, как судно отойдет от берега, мы сможем открыть огонь. Хватит ли выдержки у всех?

Минута тянулась за минутой, но персидский десант не появлялся. Люди начинали нервничать.

В кармане у меня зазвонил мобильный. Полковник Сысоев…

– Слушаю!

– Как настроение, ротмистр?

– Спасибо, господин полковник, настроение удовлетворительное. Ждем.

– Им ведь спешить некуда, Никита.

– Понимаю. Думаете, нападут ночью?

– Вряд ли. Приборов ночного видения у них мало, как и у нас, а местность мы знаем не в пример лучше. На рассвете – возможно.

– Предлагаете установить дежурство?

– Если в ближайшие полчаса враги не появятся – да. Мы все устали.

– А они отсыпаются у себя на барже.

– Скорее всего, так, – согласился полковник.

– Послать наблюдателя на реку? С крыш река видна неплохо, но, возможно, что-то скрывается из поля зрения.

– Нет, полагаю, специальный наблюдатель нам не нужен. По регламенту персы могут беспрепятственно высадиться. Подойдут к берегу и будут стоять – мы не имеем права расстрелять баржу. А высадку начнут, когда захотят.

– Генеральный штаб заявит протест.

– Только на это и надежда. Ладно, ротмистр, ждем.

Сысоев прервал соединение. Я поднялся на чердак одной из избушек – облюбовал позицию там еще днем. Нечто похожее на баржу держалось примерно в километре ниже по течению реки. Но была ли это баржа противника, или какое-то судно наблюдателей – сказать сложно. Прижимаясь к противоположному берегу Волги, шли теплоходы. Навигацию никто не отменял.

– Разрешаю покинуть окопы, – скомандовал я с чердака. – Далеко не разбредаемся, неприятель может появиться в любую минуту. Джальчинов, назначаетесь дежурным.

– И что мне делать? – совсем не по уставу подал голос Батыр.

– Следить за рекой. Можете подняться наверх – отсюда открывается прекрасный вид. В случае опасности дадите сигнал тревоги.

Отделение полковника тоже получило приказ отдыхать, но на виду бойцы не маячили. Вполне возможно, что с баржи за нами наблюдают в бинокль – незачем выдавать расположение позиций.

Прошел час, два. Десант не появлялся. С командованием мы связаться не могли – по регламенту боя у нас не было никакого командования. Мы получили приказ держать местность, и должны остановить врага. Точка.

Я лежал на кровати в избушке, временно оборудованной под штабную, когда туда поспешно вошел Старостин.

– Нашли! – радостно заявил он.

– Взрыватели?

– Нет. Флаг. Бродили с Пальцевым по деревне, в одной из избушек открыли сундук – а там флаг. Ветхий, но от старости не рассыплется.

Поручик развернул передо мной бело-сине-красное полотнище.

– Вы предлагаете поднять флаг над нашей позицией?

– Да. Древко я сейчас смастерю – и вывесим над самой высокой крышей.

– Действуйте.

Солнце еще не зашло, когда в его последних лучах заплескался флаг империи. Пусть отделению не выдали боевого знамени – оно нам и не было положено – мы нашли его сами!

– Ура! – закричали казаки.

– Ура! – хриплым голосом крикнул из своего окопа Иванов.

– Ура! – протяжно затянул Джальчинов.

На позициях полковника наш флаг тоже заметили – раздались выстрелы в воздух и крики «ура». Сысоев позвонил еще раз.

– Выражаю благодарность за поднятие настроения личного состава.

– От вашего имени выражу благодарность поручику Старостину.

Наступала ночь. Персов не было.

* * *

Берег Волги неплохо просматривался в прибор ночного видения. Но на всякий случай примерно раз в полчаса мы пускали в воздух осветительную ракету. Она разрывала лунные сумерки, отражалась в водах реки – и гасла, оставляя после себя черноту, которая постепенно рассеивалась светом луны и звезд.

– Измором берут, – тихо сказал Иванов, с которым мы дежурили в паре. Ночью на одного наблюдателя надежда слабая – вдруг дрема одолеет?

– Сами у себя время отнимают – нам меньше продержаться придется. Или поломка на барже – полагаю, генеральный штаб торговался, требовал, чтобы баржа от Астрахани шла, если не с персидского берега. Мы окопы сами роем, так пусть и персов укачает.

– Хоть бы они вообще не приплыли.

– На это я бы рассчитывать не стал…

Иванов достал из нагрудного кармана пачку сигарет, распечатал, закурил.

– А я полагал, вы противник табачного дыма.

– Противник, – кивнул Федор, закашлявшись. – Но, говорят, успокаивает. Ребята из порта сигареты сунули, когда собирали сюда. Сам-то я почти никогда…

В воздухе раздался стрекот вертолетных винтов. Потом в небе вспыхнула осветительная ракета – похоже, ее пустили с вертолета, горизонтально к земле. Наблюдатели. Смотрят, не занимаемся ли мы чем-то неположенным? Так ведь за оцеплением стоим. Но оцепление-то наше, можно найти солдата, который глаза закроет. Только зачем? Еще окопов прокопать? Еды и боеприпасов у нас вдоволь – если не считать взрывателей для снарядов. Но запросить боеприпасы дополнительно нельзя. Дисквалифицируют.

– С танком что делать будем? – спросил я Иванова.

– Из гранатометов, что тут думать. А близко подберется – казаки ручную гранату кинут. Пальцев похвалялся, что он два танка так подбил.

– Где же это он ухитрился? На учениях?

– Не иначе. Не слышал, чтобы наша армия где-то с танками в рукопашную билась.

Да, Россия в военном и техническом отношении превосходит все страны, лежащие по соседству. Кто может соперничать с нами? Британия? На море – несомненно, но сухопутная армия Британской империи гораздо слабее. Германия? У немцев слишком мало ресурсов, и колонии в Африке дела не спасают. Америка? Страна растет и развивается, техника там развита не хуже, чем у нас, а кое-где и лучше – но общих сухопутных границ нет. Танки с Аляски не пройдут через всю Канаду. Да и есть ли у нас на Аляске танки? Зачем они там нужны?

Иванов последний раз затянулся, отбросил окурок подальше от себя.

– Господин Волков, а вы в Бога веруете?

– Отчего спрашиваете, Федор?

– Так ведь страшно, ротмистр.

– Драться?

– Нет, умирать. Как нас там примут?

Я вздохнул.

– Ах, если бы приняли, Федор. Бог – свет, абсолютное добро. Нет никакого ада – в нас самих ад. Вот только не знаю, есть ли Бог. Это и страшно.

– Да как же нет? – степенно улыбнулся Иванов. – Кто ж тогда мир сотворил? Душой нас наделил? Чудеса миру явил? Кому храмы строят и осанну поют?

– А если нет никакой души, а мир наш – лишь флуктуация неведомой ткани мироздания? Возник мир, когда «Большой взрыв» произошел, и сгинет в никуда, следа после себя не оставив. Все наши мучения, все подвиги, вся доброта и сострадание – все зря. Игра природы, программа биологических компьютеров, созданных прихотью эволюции из комбинации атомов.

– И как вы с такими мыслями живете, господин Волков?

– Да нет, не живу я с этим, Федор. Сам хочу верить, и доказательства ищу, что не напрасно все. Иногда кажется – поверил. А иногда – сомнения гложут. И страшно. Не за себя страшно. Какой-то из святых на муки в аду или небытие соглашался, лишь бы другие были способны к жизни вечной. Я не святой, но тоже так не отказался бы. Не за себя страшно – за цель жизни. Ведь, если цели нет – ужаснее ничего и придумать нельзя.

– Есть цель, господин ротмистр.

– Есть ли?

– Точно вам говорю.

Повинуясь безотчетному порыву, мы обнялись.

– Ну, так тогда и бояться нам нечего, – сказал я. – А какие грехи совершили – так то простится, или отработается. В вечные муки не верю. Или блаженство, или небытие, или труд.

Край неба начал светлеть. Внизу по течению реки раздалось пыхтение. К берегу ползла баржа. Та самая. Мы не определили это по каким-то признакам, не вычислили, не получили экстренного сообщения. Мы просто знали.

* * *

Персидская баржа – черная, низко сидящая, с вязью арабских букв на борту – была приспособлена под высадку десанта. Не успела она пришвартоваться к берегу, как низкий борт открылся, с него упал широкий металлический трап, по которому на берег посыпались солдаты с автоматами и винтовками в руках. Отбежав от воды на десять-двадцать метров, они падали на землю, занимая оборону и прикрывая высадку. Действовали, как на учениях. Сейчас это не настолько сложно – ведь нам запрещено стрелять.

Когда первое отделение заняло позиции на берегу, несколько человек укрепили трап, и по нему сползла боевая машина десанта «Евфрат» желто-зеленого цвета. Следом за ней опять побежали бойцы. Некоторые – в касках, у других головы перевязаны зелеными платками. Форма – не новая, желтая, выцветшая, под цвет степи вполне подходящая; поверх курток и рубашек навешено много боеприпасов. Все свое носи с собой…

Несколько солдат скатили по трапу пушку. Другие тащили нечто, напоминающее миномет. Еще солдаты – с ящиками. Как их все-таки много!

Грозное рычание сотрясло воздух – завелся танковый двигатель. Мощный, но стремительный силуэт «Барса» появился на трапе спустя минуту. Казалось, металлические мостки не выдержат тяжести. Баржа накренилась, но танк успешно съехал на песок, взревев, оседлал близлежащую высоту и замер, легонько поводя башней в разные стороны. Трап убрали, последние солдаты спрыгнули прямо в воду. Баржа поспешно отошла от берега.

Ни выстрела не раздалось с наших позиций, молчали автоматы и пушки противника. На противоположном берегу взвилась в воздух красная ракета. Сейчас начнется…

Танковая пушка выстрелила почти сразу – снаряд унесся в сторону наших позиций, взорвался среди домов. Персы целились по флагу. «Барс» тронулся с места и начал набирать обороты. Вылетел на то место, где вчера располагался палаточный лагерь, смял будку туалета, едва не опрокинул одиноко торчащий душ.

Рявкнули гранатометы отделения Сысоева – одна граната подняла столб воды, перелет; другая взорвалась среди персов, кто-то наверняка пострадал. В ответ заработала скорострельная пушка боевой машины десанта. Разрывные пули косили кусты на позициях полковника, но стрельба была неприцельной – «Евфрат» стремился подавить активность врага плотностью огня. Неприятно, мешает, однако, ничего страшного – вряд ли персам удалось в кого-то попасть. Отделение Сысоева зарылось глубоко.

Между тем танк двинулся на позиции полковника. Как мы и предполагали, взрытая земля не осталась незамеченной. Боевая машина десанта покатилась в нашу сторону. За ней цепью бежали автоматчики.

Чекунов подождал несколько секунд – «Евфрат» как раз поднялся на насыпь железной дороги – и ударил по нему из крупнокалиберного пулемета. Пули застучали по броне, в клочья разорвали одно из колес. Еще раз рявкнула пушка – на этот раз вступили в бой артиллеристы противника. Снаряд разорвался перед нашими окопами – осколки визжали, летя во все стороны, на каски сыпалась земля.

Персы подорвали несколько дымовых шашек, скрывая своих бойцов и технику на берегу. Танк развернулся и помчался к нам. Он уже преодолел железнодорожное полотно, и сейчас повернулся к позициям Сысоева боком. Но для прицельного выстрела кумулятивной гранатой было далеко, а пулеметы не страшны и боковой броне «Барса».

Нехорошо, что они двинули танк на деревню. Перед позициями Сысоева – мины, есть небольшая вероятность, что танк подорвется. У нас, кроме гранатометов, нет ничего. Кстати, почему они игнорируют пушку? Скорее всего, наше орудие не слишком заметно. Выкрашено в защитный цвет, людей вокруг нет, не стреляет… Эх, нам бы хоть пару снарядов! Жаль, подкалиберных не выделили – те без взрывателя, практически стальные чушки. Броню, может, и не пробьют – но башню оторвут, если удачно попасть. Да и гусеницу повредить – неплохо.

Персы выстрелили из пушки еще раз. Целились лучше – снаряд угодил в «штабную» избу, из которой я наблюдал за рекой несколько часов назад. Бревна разметало, начался пожар. Ничего, дымовая завеса не помешает и нам.

Чекунов вновь ударил из пулемета – автоматчики противника залегли. Танковая пушка выстрелила – снаряд упал рядом с нашей траншеей, землю ощутимо встряхнуло.

Наверное, мы зря разделились на два отделения. Сейчас нас сомнут. Просто сомнут…

– Держим оборону! – во весь голос, стараясь перекричать стрельбу и рев моторов, приказал я. – Подпустим танк ближе!

Пусть только подберется на расстояние броска. Противотанковых гранат у каждого по несколько штук, и бросать их мы все умеем…

– Казаки говорят – Иванов сбежал, – прокричал из соседнего окопа Джальчинов. – По овражку.

Неужели все-таки старый рабочий украл взрыватели? Вовсе не для того, чтобы помочь персам, а для того, чтобы пушка оказалась бесполезной, и его не поставили главным орудийного расчета – тогда уж точно не сбежишь. И как мы сразу не догадались? Ведь вовсе необязательно работать на кого-то. Можно работать и на себя. Сохранять свою жизнь – пусть и ценой чужих!

Не хотелось верить в предательство Федора, но все говорило в пользу этого. Одно утешало – в спину нам стрелять он вряд ли станет. Другие цели…

Я отбросил пустой магазин, вставил в АВК следующий. Сейчас персы подойдут ближе – и начнется.

Персидский танк сбавил скорость. Броня крепка, зачем приближаться? Наша вылазка вряд ли увенчается успехом – вокруг «Барса» много автоматчиков. А танк будет расстреливать наши позиции из пушки – и рано или поздно сровняет их с землей. Хотя штабисты и утверждали, что на всю деревню снарядов не хватит. Нет, на нашу долю, пожалуй, хватит…

Пальцев выстрелил из гранатомета. Не попал, а по окопу казаков открыли огонь из всех видов оружия: работал пулемет «Евфрата», стреляла с берега пушка, строчили автоматы пехоты. Разноголосый шум перекрыл гулкий выстрел орудия, на который персы отреагировали как-то странно – танк сорвался с места и понесся вдоль наших позиций, словно специально подставляя бок.

Старостин, засевший на правом фланге, кричал:

– Это наша пушка!

Действительно, маскировочную сеть сорвало с орудия выстрелом, и сейчас было отлично видно, как Иванов, сгорбившись за щитком, отчаянно крутит ручки наводки. Зачем он это делает? Ведь взрывателей все равно нет… Хочет попасть болванкой снаряда в гусеницу? Или просто вызывает огонь на себя, давай нам пространство для маневра?

– Стреляй! – закричал я Старостину. – Лупи по нему из гранатомета!

Поручик выскочил из окопа, поднял РПГ-7, выстрелил… Промахнулся. И упал, срезанный очередью.

Проклиная не вовремя поданную команду, я помчался по траншее. Молодой помещик лежал на насыпи окопа. Я схватил его за ногу, втянул в траншею, уложил на землю. Мертв. Пули прошили тело в нескольких местах. Одна пуля попала в голову. Никакой надежды, и пульс проверять не надо.

Гранатомет валялся чуть дальше… Его нужно достать. Втаскивая в окоп Старостина, я не слишком опасался получить пулю – и мне повезло. За гранатометом вылезать было страшно – по нашей траншее лупили так, что и автомат высунуть не получится. Пули взрывали насыпь, словно пытаясь пролезть в окоп под землей.

Еще один выстрел – не знаю, персидский танк, или наша пушка… Хлопок гранатомета. Рев, крики, вой моторов, непрерывная стрельба. Рядом с траншеей упала мина.

А я непозволительно расслабился. «Голову поднять нельзя»… Увы, надо. Или нас перестреляют прямо здесь.

Оставив Старостина, которому я помочь не мог, вернулся в свой окоп, приподнял голову над насыпью. Пылала боевая машина десанта «Евфрат». Танк утюжил холм, на котором стояла пушка. Туда же перебежками двигались персы. Я вскинул автоматическую винтовку, дал очередь. Кто-то из персов упал. Еще очередь. Сменил магазин. Гранатомет Старостина достану чуть позже.

Зазудело в кармане. Мобильный.

Я присел на дно окопа, вынул трубку. На дисплее светилось: «Чекунов».

– Это Пальцев, – раздался прерываемый помехами голос из динамика. – Чекунов убит. Я взял его телефон.

– Сам цел?

– Контузило слегка. Держусь.

– Старостин убит. Что с Ивановым, знаешь?

– Нет. Танк накрыл его позицию осколочным. Сейчас утюжит там все.

– Видел. Отбой. Перезвоню.

Подозрительно замолчал Джальчинов… Тоже убит? Ох, как нехорошо… Персов мы положили совсем немного, а половина отделения выбита.

Я набрал номер полковника. Сысоев откликнулся мгновенно.

– Потери велики?

– Двое убиты, о двоих пока не знаю.

Сысоев выразился непечатно – впервые за время нашего знакомства.

– У вас все целы, полковник?

– Томилина поцарапало. Оружие держать может.

Позицию затягивало гарью. Дома в деревне пылали.

– Как будем действовать?

– Выдвигайтесь ко мне. Осторожно. Деревню персы захватят в любом случае. Будем биться здесь.

– Есть.

Я и сам думал пробиваться к отделению полковника. Надо собрать своих…

Джальчинов был присыпан землей. Сидел, прислонившись спиной к стенке окопа. Глаза закрыты, ноги вытянуты. Винтовка валяется рядом на земле.

– Батыр! Живой?

Калмык с трудом открыл глаза, взглянул на меня мутно, не ответил.

– Тебя контузило?!

– Не знаю… В голове гудит…

– Бери оружие, пробирайся овражком на позиции полковника. Наших почти всех положили. Вперед.

– Я не могу подняться…

– Это приказ! Вперед, солдат!

Джальчинов перевернулся, встал на четвереньки.

– Взять оружие! Ходу! Нас сейчас накроют!

Батыр подхватил винтовку, хотел взять пулемет, но я остановил его. С пулеметом не дойдет.

Высунувшись из окопа, я увидел персов в каких-то тридцати метрах от позиции. Вот и пулемет пригодится… Очередь, еще одна. Двое упали, один залег. Как это все-таки жестоко – играть в войну по-настоящему.

– Вперед, Дажльчинов! Враг рядом!

Калмык поднялся, спотыкаясь, побежал к ответвлению траншеи, ведущей за дома. Там неглубоко – перебираться можно только ползком. Дома вокруг горят… Но там нас не заметят.

Надо забрать Пальцева. Он – на самом краю. Можно просто позвонить – но нам с Батыром не разминуться в траншее. Пусть ползет.

Я вновь высунулся, дал длинную очередь по персам. Бешено орали на чужом языке командиры, но поднять бойцов в атаку не так-то легко. Умирать по-настоящему, когда война ведется только на бумаге, не хочется никому. Особенно если есть, кому воевать. У нас другая ситуация, другое воспитание. Эх…

С позиций Сысоева палили часто и яростно. Время от времени ухал миномет. Пушка противника долго молчала – неужели накрыли? Хорошо бы.

На полдороге, там, где прежде располагалась позиция Иванова, я вновь высунулся и открыл огонь. Собаки! И чего вам не сидится в вашей Персии? Спросил, и вспомнил – ведь это мы захватили Баку и движемся к Тегерану. Они только огрызаются. Но и мы ведь пришли на их землю не просто так, а поддерживая Армению. Сотни, тысячи действий привели к этому конфликту. И сейчас уже не поймешь, кто прав, а кто виноват. Мы должны держаться своей стороны. Без рассуждений и сомнений. Остальное – предательство.

«Барс» неожиданно развернулся и пополз к позициям Сысоева. Этого я понять не мог. Не добив нас, атаковать свежие силы? Или танкисты не хотят попасть под гранатометный выстрел, который можно сделать из любого окна? Скопление домов для танка страшно…

Я оставил пулемет – того и гляди, по позиции шарахнут из пушки – прихватил свою АВК и направился дальше – в окоп Иванова. Нужно забрать Пальцева и уходить. Может быть, на обратном пути захватим пулемет. А если у казака сохранилось все оружие – и возвращаться не станем.

Из окопа Иванова я вновь дал очередь по персам, отщелкнул магазин АВК, взял другой – из тех, что принадлежали Федору Ивановичу. Его боеприпасы были аккуратно сложены на земляной полке в окопе. Веером выпустил все пули. Пусть боятся… Враг должен бояться, а мы – нет!

Когда присел, чтобы перезарядить винтовку, услышал сзади голос:

– Брось оружие, командир!

Осторожно обернувшись, я увидел смотрящее мне в спину дуло АВК.

– Что случилось, казак? – спросил я Пальцева, который держал меня на прицеле.

– Сдаваться будем, – коротко ответил тот.

– Зачем, казак? Граница рядом – беги за проволоку, никто тебя не остановит.

– Нет, офицер. У меня планы другие.

– Какие же?

– Не рассуждай и зубы мне не заговаривай, дворянин. Убивать тебя не хочу. А дернешься – изрешечу за милую душу. Но и тебе, и мне лучше будет, если ты жив останешься. Объяснять, почему?

– Да.

– Персам пленные нужны. Для торга.

– Ясно. Я встану в рост?

– Поднимайся.

Стрелять по нашим траншеям перестали. Перестрелка шла только у окопов Сысоева, да и то, плотность огня была невысока. Персы ждали. Значит, предатель сумел подать им знак. В том, что Пальцев – предатель, сомнений не осталось.

Я встал во весь рост, сделал шаг в сторону от винтовки. Что делать? Сдаваться я не могу ни при каких обстоятельствах, но получить пулю сейчас в мои планы тоже не входит. Этим я подведу товарищей, которые нуждаются в каждом стволе.

– Взрыватели спрятал ты?

– Ну, допустим.

– Зачем?

– Чтобы танк из пушки не подбили.

Логично. Но я имел в виду вовсе не это. Однако исповедоваться мне Пальцев вряд ли станет…

В моем кармане завибрировал мобильный. Казак вздрогнул – по-моему, он был готов спустить курок, сдержался только в последний момент.

– Я отвечу?

– Шутишь? – оскалился предатель.

Мой телефон замолчал, а тот, что был у Пальцева, загудел.

– Лицом на землю, офицер, – приказал казак. – Я поговорю. Может, это вовсе и не наш командир.

Стало быть, этот подлец держит связь с персами. Каким образом? Все линии связи наверняка контролируются ФАПСИ, разговоры записываются и прослушиваются. Мы ведь не на реальной войне. Здесь все по-другому – даже мобильная связь контролируется нашими. Или у персов есть какие-то суперпродвинутые хакеры, ухитрившиеся сломать наши сети или декодировать сигналы?

Спорить с Пальцевым сейчас не в моих интересах. Я послушался и лег. На земле кое-что было. Оброненная Ивановым осколочная граната, втоптанная в грязь. Все у него устроено очень аккуратно, каждая вещь – на своей полочке, а эта граната – на земле. Словно провидение мне ее послало. Или Федор Иванович, которого, наверное, уже нет в живых. Как только Пальцев начал разговор, я схватил гранату и выдернул чеку. Повернулся к предателю.

– Надеюсь, ты не будешь стрелять?

Тот держал винтовку одной рукой, палец – на спусковом крючке. Но обстоятельства изменились. Казак понял это и выругался, отключил телефон. Мне оставалось лишь отпустить скобу – и взорвемся мы оба. В узкой щели от осколков не спастись никому.

– Твои предложения, офицер?

– Сейчас я хочу разойтись с миром. Мы расстреляем тебя немного позже.

– Если я тебя отпущу, кинешь гранату мне вслед, – предположил казак. – По-твоему, я ведь не человек.

– А ты выстрелишь, как только поймешь, что успеешь спрятаться за угол. Нам надо учесть и такой вариант. Так что не спеши – у меня тоже нервы не железные.

Я увидел, что зубы Пальцева выбивают дробь. Он не хотел взрываться вместе со мной. Он боялся – знал, что выучка у офицеров хорошая, и не старый еще ротмистр одолеет его в драке один на один.

– Дай слово чести, что не кинешь гранату – и я тебя отпущу, – предложил казак.

– Только вот я не могу удовлетвориться твоим словом. Ты выстрелишь мне вслед.

Лоб покрыла испарина. Ах, как не хочется умирать… Сколько этот подонок будет играть у меня на нервах? Как, в самом деле, разойтись?

Пальцев тихо сказал:

– Я отойду по траншее на десять шагов. Потом разбегаемся.

– Тогда я возьму свою винтовку. Ты будешь стрелять, я должен защитить себя.

– Идет. Но не поворачивай ее в мою сторону. Неосторожное движение – и я стреляю.

– Буду очень осторожен…

Подняв свою АВК, я сделал шаг в сторону Пальцева. Нам еще надо было разминуться. Тот отступил назад.

– Никаких резких движений! – предупредил я.

– Никаких резких движений, – эхом отозвался Пальцев. Телефон в его руке опять зазвонил.

– Расходимся…

Два шага назад, глядя в карие глаза казака, боковым зрением подмечая все вокруг; размышляя, в какую щель втиснуться, чтобы кинуть гранату. Я не давал слово чести, да и не знаю, сдержал бы его в этом случае. Пальцев выстрелит при первом удобном случае. Но пока мы в равном положении. Я бросаю – он стреляет. Он стреляет – я бросаю…

Уже пять шагов между нами. Чем больше расстояние, тем выгоднее казаку. Метров за семь-восемь он может уберечься от осколков, вжавшись в землю. Промахнуться из автоматической винтовки на таком расстоянии тяжело.

Шесть шагов. Семь. Восемь…

Пора!

Я коротким движением, без замаха швырнул гранату, падая лицом вниз. Пусть ближе к взрыву, но на голове у меня каска.

Пальцев не стал стрелять. С диким криком он выпрыгнул из траншеи. Словно взлетел. Со стороны персов послышалось несколько очередей. Потом – взрыв. Осколки, земля, пыль и гарь. Вроде бы, я цел. Только землей присыпало порядочно.

Трясущимися руками я рвал с себя снаряженный магазин, вставлял в винтовку, передергивал затвор. Покажись мне, казак! Только покажись…

Он где-то наверху, если его не подстрелили персы. Или вернулся обратно в траншею…

Враги повсюду! Персы могут нагрянуть в любой момент, недобитый предатель бродит поблизости. Как только я добрался до бокового ответвления траншеи, пополз к домам. Уходить… Предупредить своих… Играть в дуэль с казаком сейчас, когда персы в каких-то двадцати метрах – увольте.

Гортанная речь неподалеку. Очередь над головой. Заметили? Я юркнул за стену сарая. Рядом пылал дом.

Вокруг дымились развалины. В траншеях уже, наверное, хозяйничают персы. Что это? Бегство? Отступление? Я не убил предателя, я оставил позицию. Но я еще могу помочь своим. Если меня не убьют.

* * *

На окраину деревни мне удалось выбраться незамеченным. Думаю, прошло минут пять с того момента, как я расстался с Пальцевым, но не удивлюсь, если бы выяснилось, что я блуждал по развалинам час. «Барс» по-прежнему методично расстреливал позиции Сысоева. «Евфрат» дымился. Выстрелы Чекунова повредили его сильнее, чем представлялось сначала. Хорошо… Жаль только, что Чекунова уже нет.

Персы поднялись в атаку – но их встретил плотный пулеметный огонь. Пехотинцы залегли, танк прямой наводкой ударил по пулеметному гнезду – в ответ по нему выстрелили из гранатомета. Опять мимо! Неужели предатель успел сбить прицелы? Можно ли вообще сделать это на РПГ-7? Или у кого-то просто кривые руки и не слишком верный глаз?

Я пополз через степь. Заметят, не заметят? Доберусь ли до своих? Интересно, добрался ли Джальчинов?

Тем временем танк сдал назад. Огонь прекратился. В деревне уже хозяйничали персы – я видел зеленые повязки, мелькавшие среди горящих домов. Ищут меня? Просто так я не сдамся… Интересно, как они не заметят мою яркую форму в этой жухлой траве? Или она уже не яркая, а просто грязная?

– Переговора! Переговора! – разнеслось над степью. Кричали в мегафон. – Мы хватали ваш офицер! Вы сдаваетесь!

Полковник Сысоев, по всей видимости, дал команду прекратить огонь. Над степью повисла почти что тишина – рокот мотора, треск горящих изб не в счет…

К танку подтаскивали кого-то. Чекунов! Живой!

Как я мог поверить предателю! Если бы знать, что товарищ попал в плен. Но я был уверен, что его убили – персы ли, Пальцев… Поэтому сбежал сам. Надо было драться!

Казака привязали к танковой башне рядом с орудием. Живой щит.

– Вы не стрелять! – продолжал надрываться мегафон. – Ваш товарищ оставаться живой!

Как бы не так… Кодекс чести гласит: любой человек, захваченный в заложники, независимо от обстоятельств, считается мертвым. Власти и частные лица не должны пытаться спасти его путем уступок террористам – или врагам, как в этом случае. Такое же правило распространяется и на пленных.

– Товсь! – раздался рык полковника. – Прости нас, хорунжий!

Поразительно, но я услышал крик Сысоева. Потом сообразил, что ветер дует в мою сторону. Казак, скорее всего, не слышал ничего. Но он знает устав…

Танк двинулся вперед. Прости нас, Господи…

Я поднялся на колено и открыл огонь по вражеским пехотинцам. И тут танк словно подняло на столбе огня. Сработала противотанковая мина, поставленная Старостиным! Спасибо тебе, друг. Тебе уже ничто не поможет, но ты помог нам.

Я продолжал стрелять. И тут меня опрокинуло на землю, вырвало из рук винтовку. Попали. В глазах темнело, по телу расползалась предательская слабость. Встать, попробовать выстрелить еще раз. Нет, невмоготу…

* * *

Очнулся от боли. Меня тащили. Над степью грохотали выстрелы.

Кто меня тащит? Куда?

С трудом разлепив глаза, я увидел небо. Мутное, затянутое дымом. Дым был повсюду – высоко в воздухе, над землей. Только плотность его менялась. Надо мной маячило бледное пятно – девичье личико.

– Ты кто? – прохрипел я. Соображалось с трудом.

– Мария. Молчи, капитан, молчи. Береги силы. Сейчас, уже скоро.

Еще несколько рывков – и мы упали в траншею. Да что же это? Откуда тут траншея? Откуда эта Мария? Что со мной? Почему она назвала меня капитаном?

Я думал, что в укрытии девушка успокоится, а то и исчезнет – неоткуда здесь было ей взяться – но она вновь потащила меня, уже по траншее. Боль структурировалась. Болела грудь и раненая прежде рука. Тяжко…

Свет начал меркнуть. Мы оказались в перекрытой щели. Кажется, ее отрыл Старостин, соединив с отдельно стоящим погребом в одном из подворий.

– Сейчас, сейчас, – шептала девушка. – Переждем. Перестанут стрелять, я вызову подмогу, отнесем тебя к хирургу.

– Долго ждать, – хмыкнул я. – Полтора дня еще.

– Почему полтора дня?

Ответить я не успел. Послышался страшный грохот, землю тряхнуло – и я потерял сознание, в который раз за последние несколько минут.

Очнулся, когда девушка поднесла к моим губам фляжку с водой – овальную, алюминиевую – где только нашла такую? Пить очень хотелось, и я с трудом напился – даже глотать было больно. Вода оказалась странного вкуса, и после того, как я утолил жажду, мне стало очень тоскливо.

В укрытии царил полумрак – свет попадал внутрь через неплотно пригнанные доски двери. И все же я мог разглядеть свою спасительницу. Выцветшая гимнастерка цвета хаки, такая же юбка, черные потертые сапоги. Пахло от девушки какими-то дешевыми, но приятными духами – кажется, ландышем. А еще – гарью и потом. В целом пахло приятно. Запахом живого человека…

– Как вы здесь оказались? – прошептал я.

– Заметила вас, подползла.

– Я не о том… Откуда вы взялись на полигоне?

– На каком полигоне, капитан? Тут не учения. Идет война! Вам память совсем отшибло? Бедненький…

– Война? – переспросил я. – Ну да, война…

– Лезут немцы, лезут, – глядя в одну точку, проговорила Мария. – И когда это кончится? Но ведь остановим мы их, капитан? Остановим? За Волгу им пути нет?

И тут мне стало по-настоящему страшно. Когда в меня целился Пальцев, особого страха я не испытал. Да, умирать не хотелось, но тогда опасность была видимой и реальной. А эта сумасшедшая девушка, невесть как попавшая на полигон… Рассказывает о немцах… Какие немцы? Где? Последний раз мы воевали с ними в прошлом веке. Впрочем, в Поволжье немцев хватает и сейчас, но кто же станет с ними воевать? Да и одета девушка странно. Откуда у нее гимнастерка? Странные, непохожие ни на что погоны. Сумка с красным крестом… Почему она в сапогах, а не в ботинках, даже если предпочитает стиль «милитари»?

– Перевязать вас надо, капитан, – заявила девушка. – Сейчас, бинты достану…

– Обезболивающее есть? – спросил я.

– Морфий? Нет, не положено.

– Какой морфий, детка? О чем ты? Стандартное обезболивающее! Армейский пакет! Да у меня же в куртке он должен быть. Посмотри, в нагрудном кармане.

Девушка приблизилась. Совсем молоденькая, и хорошенькая к тому же. Прямые черные волосы, собранные в хвостик…

– Здесь только обломки, капитан. Пуля разнесла коробочку вдребезги. Все пропиталось кровью.

Значит, крови не боится. Привычная. А гимнастерку и правда надо снимать. Чуть позже…

– Почему ты называешь меня капитаном, Маша?

– Так ведь четыре звездочки на погоне. Капитан, – робко улыбнулась девушка. – Или вы моряк? Из морской пехоты?

– Нет, я пехотинец. Давай остановим кровь.

Маша неведомо откуда вытащила скальпель, аккуратно разрезала гимнастерку. В одном месте, в другом, постоянно тормоша меня, переворачивая с боку на бок. Опять стало больно, и я отключился.

* * *

В себя я пришел перебинтованный. Пахло йодом. Лежал я на земле, точнее – на шинели. Маша присела рядом.

– Температура поднимается, товарищ капитан. Нехорошо. А у меня нет ничего жаропонижающего. Как вас зовут? Я ведь и не спросила.

– Никита. Никита Волков.

– Автомат у вас интересный был. Его выстрелом разнесло. Трофейный?

– Нет, Машенька, наш.

– Самая новая разработка?

– Есть и новее. Ты кем работаешь, Маша?

– А я не работаю. После медицинского училища сразу на фронт попросилась.

Мне ничего не было ясно. Но я решил принять правила игры.

– Почему не в госпитале служишь, а на передовой, под огнем?

– Так уж сложилось, – потупила глаза девушка. – Не поладила кое с кем. Знаете, бывает…

– Раненых с поля боя должны выносить мужчины-санитары. Разве нет?

– Кто же воевать тогда будет? Раненых таскать и девчонкам под силу. А вы воюйте.

Откуда-то с новой силой потянуло гарью. Как бы нам не задохнуться в этом погребе.

– Уходить надо, Маша. Тебе надо уходить. Я пережду.

– Нет, товарищ капитан. Я вас не брошу.

Что это за обращение – «товарищ», и на «вы»? Пытается шутить? Сама боится? И что она, в конце концов, здесь делает?

– Это приказ, Мария. Уходите. Немедленно.

– Медсестры не в вашем подчинении, товарищ капитан. Да и засыпало землянку. Дверь не открывается, я хотела выглянуть. А щель бревнами завалило. Из пушки соседний дом разнесли.

– Что ж, значит, судьба.

Сил спорить у меня не было. Я попытался перевернуться на бок. Получилось, хоть и с трудом. На полу, на куске брезента, заметил черную коробочку и наушники. Да это же плеер Старостина! Поручик оставил его в укрытии. И правильно – в окопе нужно слушать звуки боя. Музыка отвлекает и может погубить. Но лучше бы он оставил здесь пакет первой помощи…

– Вы поспите, товарищ капитан.

– Давай на «ты», Мария? Мне неудобно – не настолько я тебя старше. А ты мне еще и жизнь спасла.

– Хорошо, давай на «ты», Никита. А что жизнь спасла – так для того ведь я и служу. Да и громко это сказано. Ты, может, и без меня выбрался бы.

– Мне и правда память отшибло, наверное. Не помню, как я здесь очутился, – солгал я. – Ты из какого подразделения?

– Из медсанбата, откуда же еще? Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия. А ты не наш, что ли? Откуда? Из сто девяносто шестой стрелковой?

– Не помню. Не знаю.

Девушка подозрительно взглянула на меня, наморщила лобик.

– Что-то хоть помнишь? Призвали тебя когда?

– Да вот, буквально несколько дней назад.

– А до этого что же? По брони на заводе работал?

– Не на заводе. В градоуправлении.

– А… Из Москвы?

– Нет, из Ростова. А ты откуда?

– Из Кривого Рога. На Украине. Немцы его давно уже захватили.

– Так мы с немцами воюем, Маша?

– С фашистами, – лицо девушки стало еще более настороженным. Словно она ожидала от меня какого-то подвоха.

– Но фашисты же, вроде, в Италии? Слово итальянское…

– И в Германии тоже фашисты. Ты спи, капитан. Спи. Потом поговорим.

– Нет, спать я не хочу. Вдруг враги нагрянут? Хоть какое-то оружие у тебя есть?

– Нет.

– Клинок мой тоже в поле остался?

– Не знаю. Не видела. Автомат покорежило, больше ничего не заметила.

Толку от серебряной шпаги мне сейчас не было никакого, вряд ли я смог бы вытащить ее из ножен, но потеря меня очень огорчила. Если придется умереть – не хотелось делать это как безродному псу, безоружному.

– Посмотри, может, найдется что-то в укрытии? И подай мне, пожалуйста, плеер – он, наверное, работает.

Мария поднялась, прошла в другой угол землянки, наклонилась. Хорошая фигурка, но ведь совсем еще девчонка… Куда ей на себе бойцов с поля боя вытаскивать? Кто такое придумать мог?

Вернулась с гранатой в руке. Граната была странной – большой, гладкой. И не противотанковая, но и противопехотных таких я не встречал. Может быть, персидская? Но откуда она здесь могла взяться?

– А плеер, Машенька?

– Что это такое, Никита?

Мне опять стало не по себе. Как молодая девушка может не знать, что такое плеер?

– Ты его не заметила? Вон, коробочка в углу.

Девушка дала мне коробочку и наушники.

– Рация? – восхитилась она. – Или миноискатель? Не может быть рация такой маленькой!

Не может? Почему же не может? У Старостина какой-то старорежимный плеер, с компакт-дисками, внушительных, я бы сказал, размеров. Я бы себе купил цифровой, если бы имел привычку слушать на улице музыку, раз в пять меньше. Но на вкус и цвет товарища нет.

– Это проигрыватель, – ожидая, что девушка рассмеется, объяснил я. – Слушать музыку. И, кстати, где-то у меня был телефон. Совсем забыл… Надо позвонить своим.

Действительно, с этой суетой, с Машей, которая меня то удивляла, то пугала, я перестал ориентироваться в ситуации. Чего проще – достать трубку и позвонить Сысоеву? Им сейчас не до меня – но, может быть, я смогу встать? И надо предупредить их, что на полигоне гражданские… Хотя какая же Маша гражданская? Утверждает, что служит… Ничего не поймешь!

Пошарив по карманам, телефона я не нашел. Неужели выпал?

Мария смотрела на меня жалостливо.

– Совсем тебе плохо, Никитушка. Разве может телефон в кармане помещаться? Нет у нас линии связи. И телефона нет. Но ничего, наши высоту отобьют – выберемся.

Спрашивать, зачем нашим отбивать высоту, я не стал. Бесполезно. Эта девушка не имеет ни малейшего понятия о том, что творится здесь. Или я действительно потерял память и воображаю невесть что, а мы вовсе не в степях под Царицыным, и воюем не с ограниченным контингентом персов, а с Германией, или с Италией. Правда, невероятно, что немецкие или любые другие европейские войска дошли до Волги – а значит, мы на Днепре, или на Дунае, или на Висле…

– За Волгой сейчас спокойно, – словно специально опровергая мои умозаключения, проговорила Мария. – Урожай собрали, который остался, жара спала. Скоро дожди пойдут – и завязнут немцы. Зима заморозит, стужа скует…

Я включил плеер. Старостин нарезал диски сам – рассказывал об этом еще перед боем, совал мне плеер. Но настроения не было… Первой заиграла песня «Мельницы».

Позабытые стынут колодцы,

Выцвел вереск на мили окрест,

И смотрю я, как катится солнце

По холодному склону небес,

Теряя остатки тепла…

Мария смотрела на меня с нескрываемым удивлением. Я поманил ее пальцем и протянул наушники.

– Надень.

Девушка слушала, боясь проронить слово. Спустя минуту из глаз покатились слезы.

– Что это? – спросила она. – Какая песня?

– «Дракон».

– Никогда не слышала. А певица?

– Хелависа.

– Немка? Или голландка?

– Русская, кажется. Псевдоним.

– Что за радиостанция?

– Проигрыватель, – объяснил я. – Если хочешь, можем послушать еще раз.

– Ты меня разыгрываешь.

Нарезка диска Старостина была причудливой. Песни мешались беспорядочно. Сейчас из наушников неслась «Living next door to Alice». Это уж точно не для нашей землянки…

– Нет, не разыгрываю.

– Как можно уместить проигрыватель в такой коробочке? А звук… Какой чистый звук!

– Ты понимаешь в радиотехнике и музыке? – улыбнулся я.

– Училась в музыкальной школе. По классу скрипки.

– Я тоже когда-то ходил – только на фортепиано. С отвращением.

– Почему? Не любишь музыку?

– Слушать и играть самому – не одно и то же.

Мария задумалась. Хорошенькое личико побледнело еще больше. Наушники она вернула мне.

– Ты – чужой, Никита. Ты – не красный офицер.

– Нет, не красный, – не стал спорить я. – Русский. А что означает «красный»?

– Не прикидывайся!

– Я и правда не знаю.

– Ты – из дореволюционной России. И погоны у тебя не наши. Звезды не те.

Революция? Что она имеет в виду? Переворот, когда от власти был отстранен император Александр? Или принятие новой Конституции в 1878 году? Не беспорядки же 1898 года? Шума тогда было много, но строй сохранился, и гражданское общество только укрепилось…

– А когда была революция?

– В семнадцатом году.

– В тысяча девятьсот семнадцатом?

– Конечно! Ты меня пугаешь, Никита! Или только и ждешь, чтобы выдать врагам?

Маша выглядела очень испуганной. Казалось, шевельнусь я сейчас – и она закричит.

– Не забывайте, что я гражданин, Мария. Офицер. Русский офицер. Как вы могли подумать, что я способен выдать вас кому бы то ни было? Если я смогу держать в руках шпагу, то буду защищать вас до последней капли крови.

– Ничего не понимаю, – прошептала девушка. – Я могла бы понять, будь вы из прошлого. Но эта винтовка… Проигрыватель… Неужели я сама попала в будущее? Тогда я совсем не понимаю, что случилось со страной? Немцы захватили Россию? Белогвардейцы вернулись? Вы ведь не из простых, Никита, я сразу поняла. Но это ведь случается – дворяне тоже служат в армии. Иногда.

– Дворяне служат иногда? – изумился я. – А кто же служит постоянно?

– Дети рабочих и крестьян. Пролетариат.

– Зачем же служить в армии детям рабочих, если они собираются продолжать ремесло отца?

– Чтобы защитить страну.

– Этим должны заниматься профессионалы, которыми и являются дворяне… Граждане…

Мне стало зябко. Лицо девушки плыло перед глазами. Словно почувствовав мое состояние, она положила мне на лоб ледяную ладонь. Я невольно поморщился.

– Да у тебя жар, Никита! Сейчас накрою тебя шинелью. Ты спи, спи. Ничего не бойся… – голос девушки прерывался. – Я тебя не выдам. Все равно не выдам.

* * *

Не знаю, сколько я пролежал в беспамятстве. Когда очнулся, понял, что не могу больше спать. Мария дремала в углу, свернувшись калачиком на каких-то тряпках. Ей было холодно. Я, шатаясь, добрался до двери, толкнул ее. Не поддалась. Тогда я припал к щели, пытаясь разглядеть что-то снаружи.

Бой продолжался. Дым, казалось, стоял до самого неба. По полю ползли танки – тяжелые, угловатые, с крестами на башнях. Следом за ними бежали солдаты в серой форме. В них стреляли из окопов на берегу реки. Плотность огня защищавшихся оставляла желать лучшего… Но один танк с крестом на башне уже дымился. Может быть, это подбитый нами «Барс»? Нет, очертания совсем другие.

Я вернулся в свой угол, позвал:

– Иди сюда, Машенька! Под шинелью хватит места двоим.

– Боялась потревожить твои раны, – ответила сонная девушка, переходя в мой угол и опускаясь на брезент. – Прости, разморило… Ты можешь ходить? Уйдешь далеко?

– Не знаю. Драться пока точно не смогу.

– Об этом речи быть не может… Наверху стреляют?

– Да. Там, похоже, столкнулись несколько дивизий. Танки, самолеты, сотни людей. До горизонта, насколько хватит глаз.

– Великая война. Страшная война, – кивнула Мария. И запела:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой,

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Девичий голосок звучал под низким деревянным потолком нежно и решительно. Слова и мелодия рвали душу. Я был потрясен. А когда она запела припев, даже мурашки по коже побежали.

И сейчас я заметил: землянка словно бы стала другой. Стены укреплены крашеными досками, под потолком болтается фонарь «летучая мышь» – такие я видел только на картинках, их заправляли керосином. В углу – два ящика из-под патронов, маркировка – незнакомая. А у меня никак не спадал жар…

– Нужны антибиотики, – прошептал я. – Антибиотиков тоже нет?

– Пенициллин – только в госпитале.

– До госпиталя я не доберусь никогда.

– Почему? – тревожно спросила девушка.

– Знаю. Просто знаю. Нет никакого госпиталя. Нет сто шестьдесят девятой дивизии. И тебя, Мария, нет.

– Я есть. Вот, – она положила руку на мое плечо.

Рука была местами нежная, почти детская, местами – огрубевшая, со стертой кожей. Я осторожно поцеловал тонкие пальцы, улыбнулся.

– Значит, тогда нет меня. Ты – милая девушка с Великой войны, а я – офицер Великой России. Той России, которая никогда не допустит врага до Волги.

– Почему тогда ты воюешь здесь? Как мы могли встретиться?

– Потому что так надо. Отдыхай, Маша. Послушай музыку…

Протянув девушке наушники плеера, я нажал на кнопку воспроизведения. В безумной подборке Старостина, казалось, имелось все. Я слышал, как из дальней дали запел Бутусов:

Я просыпаюсь в холодном поту,

Я просыпаюсь в кошмарном бреду,

Как будто дом наш залило водой,

И что в живых остались только мы с тобой.

И что над нами километры воды,

И над нами бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих,

Я лежу в темноте…

– Скоро ночь, – сказала Маша. – Можно попытаться выбраться наружу. Если бы ты мог идти…

– Волгу мне все равно не переплыть. И за проволоку нельзя.

– За какую проволоку?

– Боюсь, ты не поймешь. Я и сам не понимаю…

– О каком клинке ты говорил, Никита? Что за клинок? Мне кажется, я видела какие-то ножны в поле, когда тащила тебя. Кортик? Сабля?

– Наверное, это была моя шпага.

– Шпага? – лицо девушки вытянулось. – Но их ведь не носят уже сто лет.

– Почему?

– Как – почему? Когда появились пистолеты, шпаги стали никому не нужны. Даже Пушкин стрелялся на дуэли на пистолетах, а не бился шпагой.

– Пушкин стрелял из пистолета? – я был потрясен. – И кого-то убил?

Мария посмотрела на меня укоризненно.

– Плохо так шутить, Никита.

– Извини… Но я не предполагал, что Пушкин мог в кого-то стрелять. Сама мысль об этом кажется мне дикой.

– Зато в него стреляли. И убили на Черной речке. Говорят, что Дантес надел кольчугу, и пуля Александра Сергеевича не смогла причинить ему вреда.

– Не дай нам Бог такого, – невпопад заметил я, имея в виду, что преждевременная смерть поэта могла бы изменить историю России. Ведь я знал, что Пушкин дожил до глубокой старости. Поэт не только «глаголом жег сердца людей» – он сделал много для принятия Конституции, которая действует и сейчас.

* * *

Мария уснула. Я лежал, пытаясь не слишком дрожать. По стенам пробегали сполохи. Может быть, это рябило у меня в глазах.

Когда-то давно я читал о взаимопроникновении миров. О том, что обитаемых и мертвых вселенных – бесчисленное множество. Некоторые миры совсем рядом с нами – рукой подать. По ним мы бродим в своих снах…

Может быть, и Маша – из другого мира? Такого, где хрупкие девчонки воюют наравне с мужчинами, где русские бьются с немцами, а не с персами, где в сумке у медсестры – не набор антибиотиков и обезболивающего, а бинт и пузырек с йодом… Но как она попала к нам? Или как я попал к ним? Во сне? В бреду? Вдыхая пороховую гарь вместо наркотика?

Но вот она, Маша, лежит рядом со мной, греет теплым боком, пахнет ландышем. И я не валяюсь в поле, не попал в лапы к персам, не распят на броне, как Чекунов, а добрался до укрытия в землянке. А снаружи – чужие танки.

Тоска… Какая тоска! Как можно жить в мире, где подло убили Пушкина, где граждане ходят без шпаг, но с пистолетами, как в Америке, где женщины оказываются под огнем противника… Похоже, и техника в этом мире развита куда меньше. Мария не знала, что такое плеер, говорила о пенициллине и морфии – как будто и не знала о синтетических антибиотиках и таком разнообразном перечне наркотических препаратов… Наверное, она и об ЛСД не слышала. Впрочем, что толку, что я слышал? Не пробовал и не собираюсь. Но морфий – это как-то приземленно.

Пуля, разбившая коробку с лекарствами… Может быть, она занесла мне в кровь наркотик, который, причудливо смешавшись с другими препаратами, породил странные видения? Нет, такого не бывает. Что же происходит? Взаимопроникновение миров? Перенос в пространстве и во времени? Или эта землянка – такой же сон, как вся моя жизнь?

Тишина была долгой, а потом в дверь заколотили, закричали на немецком языке. «Летучая мышь» коптила под потолком.

Маша проснулась сразу, рывком села, крепко сжала мою руку:

– Они увидели свет! Сейчас выбьют дверь, бросят гранату!

– Как они ее выбьют, когда дверь открывается наружу?

Загрохотал автомат, полетели во все стороны щепки.

– Только не сдаться живыми! – прошептала Маша. В глазах ее был ужас. – Ты взорвешь гранату?

– Нет, если потребуется, ее взорвешь ты, – ответил я, подталкивая тяжелый цилиндрик к девушке. – Но не спеши. Не спеши…

Я поднялся на ноги. И как Мария осматривала наше убежище? На стене, на вбитом в глину колышке висела шпага Старостина. Не серебряный клинок, но оружие очень достойное. Прошлый век, ручная работа.

Из ножен шпага выходила почти бесшумно. Сталь золотилась в неверном свете «летучей мыши».

– Что это? – пискнула Маша. – Что ты намерен делать?

– Уничтожить врага.

Подниматься по лестнице оказалось не так трудно, как в прошлый раз. Двое немцев – серая форма, орлы на фуражках – возились с дверью. Мародеры, не иначе. Проделали в досках дыру, но гранату бросать не спешили. Выламывали не слишком крепкие доски одну за другой. Значит, надеялись поживиться хозяйскими припасами. Не ожидали, что здесь скрывается воин.

Удар снизу – и первый немец осел возле двери. Второй замахал руками, подхватил винтовку с примкнутым штыком. Ткнул меня. В другое время я бы без труда уклонился. Но сейчас двигался слишком медленно. Успел только закрыться раненой рукой, и ударил. Воин должен уметь нанести удар даже смертельно раненый.

Начал заваливаться на землю.

– Нет, Никита, нет! – кричала Маша. – Не умирай!

– Уходи. Уходи к своим, – успел сказать я.

* * *

Не помню, как я оказался в госпитале. Палата была огромной и светлой, потолок – высоким, простыни – белоснежными. Они слегка похрустывали, когда я поворачивал голову.

Доктора, медсестры, санитарки, казалось, чередой проплывали мимо. Уколы делали не больно, перевязки – аккуратно. Думать не хотелось ни о чем.

Медицинский персонал начал разговаривать со мной через пару дней после того, как я оказался в госпитале. Или я начал слышать и понимать их через пару дней. А примерно через неделю меня посетили двое в штатском – серые пятна на фоне стерильной белизны. У одного из гражданских тускло пламенел на лацкане пиджака рубиновый ромб – посетитель был мастером довольно известной школы фехтования.

– Никита Васильевич, извините, что мы беспокоим вас, но комиссия генерального штаба требует ваших показаний.

– Значит, вы представляете комиссию?

– Так точно.

Имен своих они не назвали, а я не стал интересоваться. Мы встречаемся по долгу службы – к чему лишние церемонии?

– Что бы вы хотели знать? – подозреваю, мой голос звучал равнодушно и отстраненно.

– Как развивались события на позиции вашего отделения после того, как ее покинул Батыр Джальчинов? Почему вы сказали, что Чекунов убит, когда оказалось, что его взяли в плен? Как попал в плен Пальцев?

Сдержанно усмехнувшись, я спросил:

– Вы подозреваете меня в предательстве?

– Нет. Такой вариант исключается. Но некоторые вопросы ставят комиссию в тупик. Аналитики не могут дать законченную и непротиворечивую версию событий. А ваш бой у Царицына наверняка войдет в учебники истории и военной тактики.

– Прямо-таки в учебники? По-моему, вы нам льстите… Во всяком случае, мне.

– Нет. Вы сделали важное и нужное дело.

Будь по-вашему… Я коротко рассказал о своей стычке с Пальцевым, о том, что видел после того, как пытался пробиться на позицию Сысоева. Закончил тем, что меня подстрелили.

– Пальцев оказался вовсе не Пальцевым, – пояснил мастер школы рубинового ромба. – Его подменили.

– Пришельцы из других миров? – спросил я совершенно серьезно.

– Очень хорошо, что чувство юмора к вам возвращается, – кисло улыбнулся другой мужчина. – Вряд ли все было настолько сложно. Поработала персидская резидентура, или купленные ею люди. Но с этим мы разберемся.

– Его поймали?

– Нашли тело. Он был убит, чьим выстрелом – сказать сложно. Но тело лежало у самого берега Волги.

– С какой стороны?

На меня посмотрели, как на сумасшедшего. А я только сейчас понял, что землянка, в которой мы прятались с Машей, была на правом берегу Волги. И тогда это меня ничуть не смутило.

– Нам не совсем ясно другое – как удалось выжить вам? – поинтересовался военный с рубиновым ромбом. – Кто вас перевязал?

– Вы не нашли Марию?

– Какую Марию? – оба посетителя насторожились.

– Девушку. Медсестру. Она мне и помогла.

– Никаких девушек на полигоне не было, и быть не могло. Тем более – медсестер.

– Тогда и говорить не о чем. Значит, она привиделась мне в бреду.

– Но бинты… Вы были перевязаны такими бинтами, которые не используются ни в русской, ни в персидской армии. Мы получили заключение экспертов-криминалистов.

– Даже на экспертизу отправили?

– Мы были обязаны…

– Не могу дать объяснение этому факту. Откуда взялись бинты, я понятия не имею. Хотя очень хотел бы знать. А где вы меня обнаружили?

– Китайские наблюдатели нашли вас около траншеи, соединяющей ваши позиции и полуразрушенный подвал. В руке вы сжимали окровавленную шпагу. Рядом не было никого. Кстати, ваш клинок тоже нашли – в поле, метрах в трехстах от вас.

– И в подвале никого не было? Вы проверили?

– Все осмотрели очень внимательно. Искали труп рядового Иванова. Но так и не нашли. Мы были уверены, что вы тоже погибли. Вообще говоря, к тому шло – два дня без помощи выдержит не каждый.

– Мне помогали.

– Кто?

– Не знаю. Тот, кто перебинтовал меня, кто дал напиться, кто помог не сойти с ума и не замерзнуть.

– Замерзнуть летом? В Царицыне? – удивился мужчина с рубиновым ромбом.

– Да, мне было очень холодно… Почти все время.

– А откуда появилась колотая рана у вас на руке?

– Не знаю. Не помню.

Рассказывать о немцах было просто глупо. Попасть из военного госпиталя в клинику для умалишенных – увольте.

– Приятно было пообщаться с вами. Вы не станете возражать, если мы навестим вас позже?

– Конечно. Приходите, когда вам будет угодно. Кто из ополченцев уцелел?

– Больше половины, – ответил мужчина без знака фехтовальной школы. – Ваши товарищи продержались два дня. Отделение Сысоева потеряло лейтенанта Калинина и рядового Семикопытова. Из ваших в живых остался Джальчинов. Чекунов тоже в госпитале.

– Неужели? Очень рад такой новости!

– Его сильно контузило – и персы бросили его в степи. Потом одумались и отнесли к барже, в медицинскую палатку. Когда срок боя вышел, выдали его нам. За это им простили не слишком джентльменское поведение. О лже-Пальцеве мы тактично не вспоминали. Они – тоже.

– Прикрывать танковую броню пленным – не лучшая идея.

– Хорошо то, что хорошо закончилось. Русские не мстят без нужды.

– Кстати, о мести. Наши танки сбросили персов в Волгу?

– До этого не дошло. Без поддержки бронетехники противник не смог взять укрепления Сысоева. По истечении срока боя противник признал свое поражение. Миссия была выполнена силами вашего отделения. Вы – герои.

– Не все, – вздохнул я. – К сожалению, не все.

* * *

Из госпиталя меня выписали в сентябре. Стояла прекрасная тихая осень – жара спала, но степи были полны теплом.

Почти все ополченцы разъехались по домам – каждый зашел навестить нас с Чекуновым – тот, как оказалось, лежал в соседней палате. Я много спал, гулял по двору госпиталя, иногда смотрел телевизор. С Максимом мы встречались редко – казак был плох, да и мне не хотелось общаться ни с кем. Отдохну, вернусь домой – тогда другое дело. Хотя, кто знает?

Дженни писала мне из Америки бумажные письма, которые передавали авиапочтой – я не подходил к компьютеру, забросил интернет – он был таким ненастоящим… Я отвечал ей изредка. На душе было тревожно. Словно и не кончилась война.

Перед самым отъездом я решил прогуляться по Царицыну. С Мамаева кургана открывался замечательный вид на вытянувшийся вдоль реки город. Поля на западе лежали в дымке, мощные тракторы пахали стерню. Мне отчего-то казалось, что это ползут к Волге вражеские танки. Раны не болели – болело сердце.

Платиновые часы, врученные главнокомандующим, мерно тикали в кармане, отсчитывая уходящие секунды. Минута за минутой, час за часом – наш мир шел вперед. А где-то и время идет по-другому, и самые страшные бои еще впереди…

Я еще раз проверил билет на самолет: вылет из Царицына 11 сентября 1942 года в пятнадцать тридцать пять, прибытие в Ростов – шестнадцать двадцать. Нина обещала приготовить роскошный ужин. Генеральную уборку она уже сделала.

Ах, как бы я хотел пригласить на этот ужин Марию! Показать ей, как мы живем, чего достигли. Просто обогреть и накормить – ведь она согревала меня, заботилась обо мне, даже не зная, кто я такой и чего от меня ждать, а сама, наверное, не всегда ела досыта. Но двери между мирами открываются редко и совсем не случайно…

Надеюсь, когда-нибудь мы все же встретимся. Лет через пятьдесят, в двадцать первом веке, когда люди не только выйдут в космос, но и смогут заглянуть в параллельные миры, похожие на наш и полностью от него отличные.

Пусть мне будет за восемьдесят – я все равно буду стремиться знать, как устроена Вселенная. Это не проходит с годами. Ведь мы живем для того, чтобы хоть немного приподнять покров тайн мироздания – здесь и сейчас.

В других мирах все мы – любящие и любимые, отрицающие и сомневающиеся, потерявшие и ищущие, встретимся непременно. И встреча наша будет счастливой.

Content

Плюшевые самураи (сборник)
Евгений Гаркушев

Шестое чувство

Последняя апелляция

Вариатор

Корнеплод

На круги своя

Конец Пути

Плюшевые самураи

Бобры

Как мы делали утюг

Фантик

Одно лишь легкое касанье

Двойной просчет

Лучший подарок

Точноплюй

Размазня

Побеждающая

Доминаторы

От автора

Пролог безымянного мага

Комментарий программиста

Приложение

Рассказ Ивана 97

Самсон 12

Иван 97

Илья 263

Комментарий администратора Системы

Иван 97

Комментарий программиста

Фред 075

Виктор 19

Письмо Анны 340

Иван 97

Из дневника Владимира 5

Иван 97

Неотправленное письмо

Моисей 567

Иван 97

Соломон 12

Илья 263

Фред 075

Иван 97

Письмо Моисея 567 МГД Иоганну 32

Постановление Иоганна 32, МГД

Мечты Хакера

Иван 97

То, что удалось восстановить на винчестере

Иван 97

Из сообщения пресс-центра проекта «Маги»

Илья 263

Иван 97

Послесловие редактора

Послесловие Ивана 97

Люди, как они есть

Мечты железной интеллигенции

Я не умру

Пирамиды

ПИ

Тонкости воспитания

Затмение

Косточки

Жук

Острое решение

Анечка