День Литературы Газета

Газета День Литературы # 55 (2001 4)

Владимир Бондаренко ПЛАМЕННЫЕ РЕАКЦИОНЕРЫ

Я задумал новую книгу "Пламенные реакционеры". Это будет серия портретов и интервью с писателями и художниками, артистами и режиссерами, относящимися к консервативному крылу нашей отечественной литературы. Статьи о Юрии Бондареве, Михаиле Алексееве, Анатолии Иванове, Сергее Бондарчуке, Илье Глазунове, Георгии Свиридове. Но там же будут помещены портреты Александра Солженицына, Игоря Шафаревича, Александра Зиновьева, Владимира Максимова. Положа руку на сердце ответь читатель, как бы ты ни относился к тем или иным персонажам будущей книги: разве они не реакционеры с господствующей либеральной точки зрения? Реакционеры в области морали, нравственности, по отношению к семейным и державным ценностям. Конечно, жаль, что наши русские реакционеры весь двадцатый век воевали друг с другом и продолжают воевать до сих пор. То, чего добился Франко в Испании, так и не произошло в России в ХХ веке. Может, получится в нынешнем? Разве не реакционер писатель Леонид Бородин, который делает прямую ставку на консерватизм, заявляя, что "консерватизм сегодня — это сопротивление всеобщему распаду"? Но так же могла бы сказать знаток Константина Леонтьева и, конечно же, пламенная реакционерка Татьяна Глушкова. Я понимаю, разные точки отсчета государственности, но основа-то одна и та же — ставка на сильную государственность, на нравственно-национальную сущность народа. По крайней мере все герои моей будущей книги — хороший фундамент для русской литературы и культуры, для формирования русской национальной идеологии в ХХI веке. Так уж повелось, что именно пламенные реакционеры-государственники оказались самыми гонимыми в нашем государстве, а отсюда их стоицизм и мужество, их прорывы в сокровенное. Все-таки русская литература во многом определялась в отличие от общего мирового процесса именно писателями-реакционерами от Федора Достоевского до Василия Розанова, от Николая Лескова до Николая Гумилева. Не случайна и дружба Александра Грибоедова с Булгариным, Антона Чехова с Сувориным, не случайны черносотенные дневниковые записи Михаила Булгакова, Александра Блока. Думаю, лишь у нас в России возник и реакционный авангард. Конечно, мы найдем и в мировой культуре того же авангардиста Эзру Паунда, стихи которого мы с удовольствием печатаем в этом номере, Маринетти, Юкио Мисиму, но все они — исключения в своей национальной культуре, движимой левыми революционными импульсами. А у нас даже самый главный революционер в литературе Владимир Маяковский сумел из Савла превратиться в Павла, из тотального революционера и нигилиста времен "Люблю смотреть, как умирают дети" стал тотальным государственником и реакционером времен "Стихов о советском паспорте". Почему у нас развитие литературы происходит, как правило, через реакционное крыло? Может, потому, что бунт против обывателя и буржуа у нас наиболее ярко заметен в консервативной культуре? Беда наших либералов, в том числе и культурных либералов, в том, что они норовят поскорее обуржуазиться, что в советском, что в антисоветском обществе. Падки на привилегии и гранты. Их бунт всегда карманен, все их диссидентство — придворно-лакейское. Кто обслуживал ЦК КПСС и писал про «Лонжюмо» и "Братские ГЭС"? Николай Рубцов, Николай Тряпкин, Юрий Кузнецов? Нет, придворными числились Евтушенко и Вознесенский, Любимов и Олег Ефремов… Вот и получалось в результате, что прорывы в будущее обеспечивали самые реакционные художники и поэты, несмотря на свою государственность, почти всегда гонимые властью. Прорыв в мировом театре осуществил пламенный реакционер Константин Станиславский, в живописи первыми русскими бунтарями оказались передвижники, в музыке — Мусоргский, а в конце ХХ века — Георгий Свиридов.

Прозу ХХ века определяет реакционер Михаил Шолохов, а поэзию — Сергей Есенин.

Сегодня, когда поулеглись страсти перестроечников и разрушителей, как гейзеры сквозь вулканическую почву забили в сердцах читателей подзабытые книги наших пламенных реакционеров конца столетия. Посмотрите, как народ смотрит не отрываясь телеэпопеи Анатолия Иванова "Вечный зов" и "Тени исчезают в полдень". Обратите внимание, что и на полках в книжных магазинах появились его же книги в серии "Классика ХХ века" рядом с книгами Бориса Пастернака и Михаила Булгакова. Время уже определяет истинную ценность литературного наследия. Уже и "Литературная газета", этот оплот либерализма, публикует восторженный портрет Семена Бабаевского. Уже и в «Сегодня» после нашего нашумевшего вечера "Последние лидеры ХХ века" молодой ультра-либерал Дмитрий Ольшанский признает: "Общий КПД «консервативной» русской литературы более чем внушителен, и признать это надо всем, независимо от политических убеждений. И яркость «ретроградов» — едва ли не самая необычная особенность русского литературного процесса в мировом контексте… в России именно консерватор способен становиться бунтовщиком и авангардистом… Потому и финальный парад в ЦДЛ — явление драгоценное". Наши пламенные реакционеры попадали под омоновские дубинки в 1991 и 1993 годах, их освистывала либеральная жандармерия во всех своих газетах и телеканалах, наши старики оказались несгибаемыми, мужественными и художественно убедительными. Гонения лишь усиливали их силу сопротивления. А вслед за стариками шло следующее поколение консерваторов: Станислав Куняев, Юрий Кузнецов, Владимир Личутин. И как самый яркий плод реакционного авангарда — газета "День" — "Завтра" с евразийством Дугина, нацболами Лимонова, неистовством Бушина. Прохановский красно-коричневый квадрат уже вошел в историю русской культуры ХХ века.

…А следом идет новая молодежная контркультура. Еще более реакционая, пламенная и бунтарская. Есть кому передать эстафету.

Сергей Семанов КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ: ЗАВЕТЫ ПОТОМКАМ

Нынешнее положение трудового народа России настолько ужасно, что не след о том лишний раз напоминать. Оговоримся на всякий случай: «трудящиеся» — это те, кто создает положительные творения: шахтер, профессор, торговец, воспитатель детского сада. Проститутка «трудится» в очень тяжелых условиях, на «трудящегося» с утра до ночи Березовского даже покушение устраивали. Но не о тех, разумеется, наша забота и печаль.

Долгая невыплата зарплат и пенсий есть нечто неслыханное в истории угнетения человека человеком. Механизм этого явления еще не вполне выяснен, но ответ трудящихся очевиден и прям — митинги протеста, забастовки, голодовки.

В то же время происходит хладнокровное и жестокое наступление на душу народную. Пиком подобного стал показ по телеканалу Гусинского—Малашенко срамного фильма об Иисусе Христе в Святую ночь. Однако дважды пришлось снимать с экрана. Как же высказалась по этому поводу "прогрессивная общественность"?

"Комсомольская правда": "Почему приверженцы какого-то культа (!) должны решать, как мне проводить свой вечер и какой фильм глядеть?". "Новая газета": "По мнению Игоря Малашенко, "происходящее вокруг показа фильма — плод расчета коммунистов, национал-патриотов и антисемитов (!) использовать Русскую Православную Церковь против телевидения".

Идет открытое разрушение души народа. Кратко: основой духовного строя России является соборность народа, артельность ("коллективизм"). Вспомним знаменитую картину "Три богатыря". Если бы Америка породила своего Васнецова, то он бы изобразил на краю Техаса одного единственного ковбоя в качестве "богатырской заставы", но никак не трех или более. У них побеждает герой, личность, а не дружина. Русский казак — некое подобие ковбоя — не действует в одиночку, а сражается в составе станицы, сотни.

Телевизор Березовского—Гусинского сознательно и целеустремленно разрушает российскую духовную природу. Молодежь уже не поет ныне хором, что веками было особенностью русского праздничества. Итак, усмотреть, где главная опасность и откуда она проистекает, это уже половина будущей победы. Оглянемся же в наше далекое прошлое и поищем сходного примера.

Святой благоверный князь Александр Ярославич, известный по летописям как Невский, успокоился от земных тягот 14 ноября года 1263 от Рождества Христова. Как и было положено тогда православному человеку, перед кончиной он принял иноческий чин в память Алексея, Божьего человека.

А земной путь ему выдался тяжкий. Да, в восемнадцать лет князь с лихой новгородской дружиной разбил шведский десант в устье Невы. Тогда он сам шел на приступ с копьем наперевес. Но вскоре жизнь заставила его сменить судьбу витязя на неблагодарный труд политика и стратега. Уже в двадцать он возглавил объединенное войско едва ли не всей Северо-Восточной Руси: с Запада двигались рыцари Тевтонского ордена. То были не просто завоеватели, но завоеватели идеократические и расистские. Они шли в крестовый поход против неверных, «схизматиков», против православных славян. Благословил их на это дело сам Римский первосвященник.

Орден этот зародился, как и все прочие, в Палестине во время первых крестовых походов. Затем осел в Европе, в Венеции, центре международной торговли, а потом перебрался в Прибалтику ради колониальных захватов. Состоял он, как все агрессивные объединения такого рода, из полного «интернационала»: немцы, шведы, датчане в основе, а также выходцы из близкой Польши или далекой Бургундии, откуда угодно. Так же набирались потом шайки пиратов, конкистадоров, «первопроходцев» Дальнего Запада.

Славянское население беспощадно уничтожалось или принимало чужую веру и культуру, смешиваясь с победителями. Прибалтийские языческие племена превращались в безгласных крепостных. То было не просто приведение к покорности. Это был, выражаясь современным языком, геноцид.

Молодой князь точно понял свои политические задачи. Никаких переговоров! Никаких уступок! Он решительно двинулся навстречу врагу, изгнал авангарды его с Псковской земли. В лобовом сражении на льду Чудского озера рыцари были разбиты наголову. Хронисты Запада дружно запечатлели это событие как весьма для них печальное.

Так было у западных рубежей Руси. А на Востоке?

О, на взгляд обыденный, там было еще хуже, еще страшнее. Разнородные кочевые племена, ведомые монгольской знатью, недавно разгромили Владимирскую, а потом и Киевскую Русь. Завоевание было жестоким, о чем нарисовали страшную картину летописцы, а потом подтвердили археологи. (Довелось мне в юности быть на раскопках безвестного городка, по гроб жизни не забуду, как открыли мы остатки русской печи, а в ней два скелетика детских; профессор М.Каргер определил: девочки 10–12 лет, задохнулись в дыму пожарища…)

Вряд ли прав покойный историософ Л.Гумилев при всех его наследственных талантах! Нет, никакого «симбиоза» Руси с Ордой не было, а было жестокое угнетение, ханы и их баскаки жалости не ведали.

Но…

Это очень существенное в данном случае «но». В жизни всегда есть колебания в судьбе, есть выбор.

…Крепко запомнил я рассказ старого лагерника, вернувшегося после бесконечных мытарств в конце 50-х: да, кажется вам, что каторжный лагерь — край, предел света, но это не так; есть еще в лагере карцер, но и это не край, имеются там теплые камеры, а есть угловая, холодная, но и это не предел — отнимут бушлат или нет, и наконец — будут бить или не будут, и уж совсем последнее — как станут бить.

Так вот, ханы и баскаки не посягали на душу народов покоренных. В частности, не покушались на устои Православной Церкви. И письменность русскую, данную нам святыми Кириллом и Мефодием, не переводили на латиницу или какой иной алфавит. Русь устояла духовно, устояла и телесно. А потом… Ну, что было потом, известно.

Александр Ярославич во мраке народных бедствий ясно определил, откуда забрезжит рассвет. Мало кто из современников оценил его. Своевольные новгородцы не раз изгоняли своего князя. Затевали смуты родные братья. Черниговский князь Михаил Всеволодович в те же годы гордо отказался подчиниться монгольским обычаям в ставке Батыя, внука великого Чингиза, и тогда телохранитель хана стал бить князя пяткой "в живот противу сердца", пока тот не испустил дух. А верным ему воеводам тут же отрезали головы ножом. Князь-герой Михаил был причислен к лику святых, но Черниговская земля, издревле славная и богатая, с тех пор захирела надолго. А была ли явлена тогда попытка иного выхода из бедствия? Да, конечно, и весьма выразительная.

Галицко-Волынская Русь была цветущим краем восточного славянства. Сравнительно мало пострадала она и от нашествия монголов на Южную Русь. И во главе княжества оказался тогда блистательный витязь Даниил Романович. Он рассудил примерно так: монголы на Нижней Волге, в полутора тысячах верст от Карпат, не ближний свет, а вот католические Польша и Венгрия, а за ними и Германская империя рядом. На них-то и надо опереться. В 1254 году Даниил принимает от папской курии корону и королевский титул. Не помог ему римский венец. Через пять лет орда темника Бурундая дотла разорила цветущую Галицию.

Папа Иннокентий IV тоже знал Александра Невского, и хорошо знал. В Новгород прибыли аж два кардинала, Гельт и Гемонт, — неслыханная честь была оказана князю-схизматику! Высокие послы вернулись восвояси, ничего не добившись.

Зато усилиями Александра в ставке хана Берке (младший брат Батыя) в Сарае появился христианский епископ. Но не папский нунций, а православный владыка Митрофан.

Благоверный князь Александр был глубоко образованным человеком. Нет сомнений, что притчи великого русского книжника той поры Даниила Заточника он читал. Вот на эту он наверняка не мог не обратить внимания: "Зла бегаючи, добра не постигнути; горести дымные не терпев, огня не видати. Злато бо искушается огнем, а человек напастями; человек, беды подъемля, смыслив и умен обретается. Аще кто не бывал во многих бедах, несть в нем вежества" (знания жизни).

Вот уж это точно: «вежества» благоверному князю было не занимать стать.

Сорока трех лет от роду преставился Александр Ярославич. В пути преставился, на берегу великой Волги, возвращаясь из бесконечно далекой Монголии. Кончина его и по тем временам была весьма не поздняя. Погребли его 23 ноября в стольном граде Владимире. Митрополит Кирилл рек при этом знаменитые слова: "Чада моя, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суждальской". Множество собравшегося народу в горести восклицали: "Уже погыбаем!"

Не погибли. Ни они, ни наследники их, ибо неуклонно следовали заветам благоверного князя святого Александра Ярославича, прозванного за победы свои Невским.

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ (Новости, почта, события, факты)

СЪЕЗД В УФЕ

В течение двух дней, 23–24 февраля 2001 года, в городе Уфе, в Доме Государственного собрания Республики Башкортостан (Курултае) проходила работа очередного, ХIII съезда Союза писателей Башкортостана. С обстоятельным отчетным докладом (2,5 часа на башкирском языке), заслужившим самые высокие оценки присутствующих, выступил руководитель писательского союза Башкортостана, поэт, философ, критик и публицист Равиль Тухватович Бикбаев, рассказавший о творческих успехах и организационно-бытовых проблемах жизни писателей республики. Хотя, на взгляд российского литератора, нашим коллегам из Башкирии просто грех жаловаться на свою судьбу — у них в отличие от их московских собратьев по перу есть свободный доступ на республиканское телевидение, их печатают газеты, правительство республики помогает им издавать свои книги, оплачивая их труд полистно и построчно. Сценками из какой-то нездешней жизни показались мне выступления некоторых из участников прений, потребовавших от руководства республики увеличения ставок гонораров за издаваемые книги, строительства жилого дома для писателей и обеспечения празднования писательских юбилеев за счет республиканского бюджета.

Кому бы, подумалось мне, можно было сегодня адресовать такие требования здесь, в России? Кто бы их стал всерьез рассматривать? Матвиенко? Швыдкой? Лесин? Путин?

Увы…

А вот президент Республики Башкортостан Муртаза Губайдуллович Рахимов относится к своим литераторам с уважением. Финансирует выпуск целого ряда литературно-художественных журналов на башкирском, татарском и русском языках включая и расходы по выплате гонораров. Обеспечивает (опять-таки — гонорарное!) издание их книг, проведение юбилеев, встреч с читателями и выступлений в средствах массовой информации… Более того — прямо здесь же, на трибуне съезда, президент Рахимов вручил грамоты о присвоении звания народных писателей Башкортостана Ахияру Хакимову и Нугману Мусину, а потом в присутствии всех делегатов и гостей съезда дал распоряжение председателю Совета министров Республики Башкортостан Р.И. Байдавлетову построить в текущем году новый 30-квартирный дом для писателей.

(Такой бы поступок — да нашему Юрию Лужкову, позавидовал я…)

А между тем съезд заслушал выступления всех докладчиков, принял резолюцию, одобрившую деятельность башкирского СП за отчетный период, и избрал на новый срок председателем своего Союза — поэта Равиля Бикбаева.

Н. ПЕРЕЯСЛОВ

ЮБИЛЕЙ НА ДОНУ

Исполнилось 85 лет старейшему донскому писателю Петру Васильевичу Лебеденко, литературные произведения которого получили широкое признание читателей не только на Дону, но и далеко за пределами области. Его романы и повести ("Льды уходят в океан", "Четвертый разворот", "Черные листья", "Красный ветер" и другие) покорили сердца читателей трудовой и романтической одухотворенностью, благородством и смелостью их героев.

Творчество Лебеденко высоко оценено государством. За свой вклад в развитие отечественной литературы он награжден орденами Трудового Красного Знамени и "Знак Почета". Ему присуждены премия ВЦСПС за лучший роман о рабочем классе "Льды уходят в океан" и премия СП РСФСР за повесть "Черные листья".

П.В. Лебеденко отдал много сил и энергии развитию литературного процесса на Дону, с 1974 по 1986 год он возглавлял Ростовскую областную писательскую организацию, неоднократно избирался членом правления СП РСФСР и членом ревизионной комиссии СП СССР.

И сегодня Петр Васильевич продолжает активную творческую работу и участвует в деятельности писательской организации в качестве члена ее правления.

Коллеги, друзья и читатели сердечно поздравляют патриарха донской литературы со славным юбилеем и искренне желают ему здоровья и творческих дерзаний.

Правление Ростовской областной писательской организации, редакция журнала «ДОН».

МОРЯКИ НА КОМСОМОЛЬСКОМ, 13

1 марта в Союзе писателей России состоялась встреча моряков-североморцев с писателями России, приуроченная к 65-летию известного прозаика Юрия Николаевича Пахомова (Носова) и выходу его нового романа "После шторма". Вечер вели Сергей Лыкошин и Лариса Баранова-Гонченко, среди гостей были известные моряки, адмиралы и офицеры оперативной эскадры Северного флота — командир бригады авианесущих кораблей вице-адмирал Евгений Скворцов, под руководством которого в свое время осваивался первенец отечественного авианосного кораблестроения авианосец «Киев»; его ученик капитан I ранга Алексей Стефанов; командир авианосца «Новороссийск» капитан I ранга Борис Черных; командир авианосца "Адмирал Горшков" капитан I ранга Евгений Соломенцев; начальник ПВО ВМФ контр-адмирал Николай Бартанов; а также известные писатели-маринисты Александр Плотников и Владимир Шигин. Рядом с писателями в зале сидели командиры крейсеров, больших противолодочных кораблей, флагманские специалисты эскадры. Самое интересное, что большинство из них были реальными прототипами данного романа Ю.Пахомова!

С подробным разбором романа выступил вице-адмирал Е.Скворцов, возглавляющий ныне Московский клуб юных моряков. Он подчеркнул значимость этого произведения для молодых читателей — тех, кто собирается связать свою судьбу с морем. "Молодые должны знать, — сказал он, — что у нас был великий Военно-морской флот. Возродится наш флот — возродится и Россия…"

Командир авианосца «Новороссийск» Б.Черных подчеркнул, что время уходит, забываются имена моряков, события 70—80-х годов (пик развития российского ВМФ), и роман Юрия Пахомова призван этот пробел восполнить.

Моряки высказали автору также некоторые из своих критических замечаний, а бывшие моряки-североморцы, ныне известные поэты Анатолий Парпара и Николай Беседин прочитали свои стихи. Стихи Александра Блока и свои собственные прочитал также контр-адмирал Валентин Никитин. С морскими песнями выступил поэт Виктор Верстаков, сказали свое слово бывший морской пехотинец Вадим Арефьев, писатель Гарий Немченко, профессор В.П. Смирнов. Душой вечера был прототип главного героя романа "После шторма" комбриг Алексей Стефанов, исполнивший под гитару несколько своих песен.

В адрес автора-юбиляра, к слову

сказать, свыше 30 лет отдавшего службе на флоте, поступили телеграммы из Орла и Архангельска. Основной рефрен встречи — море, поэзия, литература и надежда на возрождение великого российского флота.

НА ТЕМУ КАВКАЗА

12 марта Советом по литературам народов РФ под председательством В.В. Сорокина был проведен круглый стол на тему: "Кавказ в сердце России", который был приурочен к выпуску издательством "Пашков дом" и Фондом имени И.Д. Сытина одноименной книги с подзаголовком "На вопросы современности ответы ищем в истории". В ней собраны свидетельства ученых, военных, исследователей истории Кавказа, писателей, участников и очевидцев событий кавказской войны ХIХ века, приведены исторические документы. Источниками служили редкие издания из фондов РГБ, раскрывающие картину межнациональных связей и сотрудничества братских народов, их совместной борьбы против иноземных поработителей, помощи и поддержки русского народа в освоении природных богатств края и культурном строительстве.

Составили эту по-своему уникальную книгу издатель В.И. Десятерик и критик В.В. Дементьев.

Но разговор на круглом столе не был ограничен рамками только указанной книги — и это не удивительно, ведь в последние годы к теме исторического прошлого своего народа обратились многие национальные писатели, в том числе и представители литератур Кавказа. В частности, известный адыгейский прозаик Исхак Машбаш в романе «Хан-Гирей», недавно изданном в Майкопе на русском языке, обратился к событиям первой половины ХIХ века на Северном Кавказе и в Закавказье, в России и Польше, в Турции и Персии. Герой его романа Хан-Гирей, флигель-адъютант императора Николая I, человек трагической и яркой судьбы, потомок древнего Крымгиреевского рода, как его дед, сложивший голову за Веру, Царя и Отечество в битве с турками, как его отец, войсковой старшина, получивший этот высокий чин "за приверженность России и желание остаться на службе, несмотря на выгодное предложение от турецкого правительства ему сделанное" (из Указа императора Александра I от 23 декабря 1816 года), понимает: "Если адыги, переболев страстью самостоятельности, одолеют вековую гордыню и примут сторону России, я уверен, многие наши беды уймутся, мы получим защиту от турок, от всех тех, кто зарятся на наши богатства…"

О прошлом ногайского народа издал в Ставрополе книгу "Уплывающие тени" ногайский писатель Иса Капаев. Книга состоит из одноименной повести в исторических преданиях и эссе "Мародеры Великой Степи".

В обсуждении этих книг и обозначенной в названии круглого стола проблемы приняли участие писатели М.Н. Алексеев, П.Л. Проскурин, Б.Я. Бедюров, Н.Ф. Иванов, Б.В. Карпов, В.И. Десятерик, В.В. Дементьев, Я.М. Мустафин, И.Г. Подсвиров, А.А. Парпара, В.И. Чукреев, М.М. Числов, Н.И. Дорошенко, Н.В. Переяслов, И.Б. Тарханов, а также общественные деятели — лидер общественно-политического движения "Союз граждан за Чеченскую Республику, федеративно-правовое государство в составе РФ" ("Солидарность") бывший председатель Верховного Совета ЧР, председатель представителей Чеченской Республики, член Совета Федерации, ныне консультант Совета Федерации Осмаев Амин Ахмедович; помощник председателя Народного собрания Республики Дагестан Муху Алиева — Гамзатов Гамзат Гаджиевич; куратор по Северному Кавказу в Совете Федерации Глотов Владислав Иванович; журналист Александр Дорин, консультанты правления СПР М.Зубавина и Н.Сергованцев.

Выступавшие единодушно отмечали, что в понимании человеком истории огромнейшую роль играет культура, но именно этот фактор остается не востребован нашими политиками. Ушел из жизни Алим Кешоков, чье слово было весомым и авторитетным.

Не дают слово Расулу Гамзатову, Алиму Теппееву. И все потому, что их правда не укладывается в ту позицию, которая оправдывает ныне силу, кровь, убийства, жестокость и подлость…

Вот названия книг, которые сегодня повествуют о Кавказе, — "Земля и кровь", "Осада Кавказа", "Под чужими звездами". Ни одного случая из истории героического сопротивления бандитам самих чеченцев, которое они оказывали целыми селениями. В осажденном Ленинграде нашли средства, чтобы издать и вручать защитникам города суворовскую "Науку побеждать", а сейчас нет средств для обеспечения честной и патриотичной литературой. Кто из молодых чеченцев знает сегодня "Завещание Шамиля" — не воевать с русскими?..

К сожалению, признавали выступавшие, пропагандистскую войну в Чечне мы проиграли. Но повод для оптимизма еще есть — это подтверждает и прошлогодний Пленум СП в Чечне, и другие факторы. Нужно активнее влиять на общественное мнение, посылать больше книг солдатам, встретиться со старейшинами Кавказа. Писатели должны возвратить себе роль духовных поводырей общества.

М.ЗУБАВИНА

С ДУМОЙ О КОСМОСЕ

В конференц-зале книжного павильона ВВЦ собрались недавно ученые и конструкторы, космонавты и поэты, журналисты и все те, кому — подай новую добрую книгу! Молодые, пожилые, седые, разные, но какие красивые люди, понимающие, что Россия обязана продолжать ту звездную трассу, которую когда-то начал торить СССР.

На этой встрече прекрасно сказал о себе и о труде космонавта дважды побывавший на станции «Мир» Александр Cеребров. Выступал также космонавт Юрий Онуфриенко. Особенно же всем запомнились слова Леонида Голованова по поводу «убирания» станции «Мир» из космоса.

Потом Геннадий Гоц объявил презентацию поэтической книги, посвященной космической эре, — "Отчизны звездные мгновенья", которую выпустило издательство "Дружба народов". Казалось уже, что в наше агрессивное и кровавое время и слова такого больше не существует — «дружба» — ан нет, издательство с таким именем не только живо, но люди берегут эту дружбу, развивают ее. А как же иначе?

От имени СП России перед собравшимися выступали поэты Анатолий Щербаков и Валентин Сорокин, радостно встреченные аудиторией.

Увы, хоть «Мир» только что затоплен, а терять нам звездный авторитет все равно не гоже. Мы — нация космическая!

В.СОРОКИН

"ЛИТЕРАТУРНАЯ УЧЕБА" УСТРОИЛА РАЗБОРКУ

21 марта, в 16 часов, в Институте мировой литературы прошел состоявшийся по инициативе журнала "Литературная учеба" дискуссионный круглый стол, посвященный взаимодействию отечественной классики и современной литературы. Вел эту встречу искрометный и непредсказуемый Сергей Небольсин, с сообщениями и докладами выступили культуролог и философ Юрий Борев, писатели Лев Аннинский, Алексей Варламов, Борис Евсеев, Николай Переяслов и другие. Был поднят целый круг литературно-эстетических и нравственно-этических вопросов, касающихся развития сегодняшней литературы России.

С кратким, но содержательным словом к участникам круглого стола обратился директор ИМЛИ Феликс Феодосьевич Кузнецов, сообщивший, в частности, о намерении возглавляемого им института оказывать «Литучебе» посильную финансовую поддержку взамен на публикацию в ней работ сотрудников института.

В МАЛОМ ЗАЛЕ ЦДЛ

В тот же день, 21 марта, но уже в 18.30 в Малом зале Центрального дома литераторов (Москва) состоялось обсуждение творчества известного московского прозаика Сергея Сибирцева. Вел вечер председатель секции критики Московской писательской организации Вадим Дементьев. В обсуждении приняли участие многие писатели и критики, среди которых были Игорь Штокман, Сергей Перевезенцев, Николай Переяслов, Светлана Василенко, Марина Юденич и многие другие. Участники обсуждения не ограничились разговором единственно о произведениях Сибирцева, но, отталкиваясь от его творчества, говорили о задачах современной литературы вообще. Да и разве бывает по-иному, если предметом обсуждения служит настоящая литература, пусть даже такая неоднозначная и сложная в освоении, как романы Сергея Сибирцева?..

ЧИТАЙТЕ ПЕРИОДИКУ

* * *

Вступлению в ХХI век посвящена газета литературного объединения «Лукоморье» Темрюкского района Краснодарского края "Тамань литературная" (главный редактор — поэт Виктор Жорник). На площади объемом 1 печатный лист публикуются статья редактора "Эра Возрождения Духа!", стихи в честь Рождества Христова, информация о деятельности литобъединения «Лукоморье» и о публикациях «лукоморцев».

Разворот газеты полностью посвящен 270-летию со дня рождения А.В. Суворова и 200-летию со дня его смерти.

* * *

В полной цветовой гамме отпечатана выходящая ежемесячным приложением к альманаху «Эринтур» газета "Литературная Югра" (редактор номера Б.Зуйков). В номере публикуется информация об отчетно-выборной конференции писателей Югры, мнения о газете писателей В.Мурзакова (Омск), Е.Айпина (Нижневартовск), Н.Денисова (Тюмень) и М.Анисимковой (Нижневартовск), стихи Андрея Тарханова, Ирины Рябий, Владимира Мазина и других поэтов, обзор альманаха «Эринтур», критика и поздравления.

* * *

Практически с журнальной периодичностью начал последнее время выходить альманах оренбургских писателей "Гостиный двор" (главный редактор — И.А. Бехтерев). Только что появившиеся из печати №№ 10 и 11 в достатке несут в себе хорошей прозы, поэзии и краеведческих материалов.

Запоминается, например, эссе Евгения Курдакова "Птицы Христа", хотя оно и опирается на дублирующее поэму Ю.Кузнецова мирское понимание образа Христа, о Котором Курдаков пишет, что Он был "обыкновенный мальчуган безвестного пастушеского племени", Которому "неведомо еще, что человечество скоро начнет жить по времени, отсчитываемому от Его рождения…" — то есть, как будто Он, Господь, не знал еще до Своего рождения, для чего Ему суждено будет вочеловечиться и что Он вследствие этого вынесет… Очень хороши "Этнографические заметки" Анания Кузнецова, материалы об антибольшевистских восстаниях, а также некоторые страницы стихов и прозы.

* * *

Еще один литературный альманах "Русское эхо" (издатель А.Громов, редактор Н.Богомолов) выходит в Самаре. В седьмом выпуске публикуется поэтическая подборка Татьяны Глушковой "Возвращение к Некрасову", проза Антона Голика, Александра Громова, Евгения Чебалина, Ивана Подневольного и Юрия Воронкова, стихи Евгения Чепурных и других поэтов. Александр Иванов рассказывает о партнерах самарских авиастроителей — фирме «Аэроджет», поэт Борис Сиротин публикует стихотворение памяти Вадима Кожинова. Весьма значимый блок материалов помещен в рубрике "Русская община", где Н.Сорокин, Е.Троицкий, И.Фроянов и А.Мазаев размышляют о путях сохранения русской нации.

Альманах отличается высоким литературным уровнем и социальной заостренностью материалов. В Москве его можно купить в книжной лавке журнала «Москва» по адресу: ул. Арбат, 20.

* * *

Вышло сразу несколько новых журналов: "Проза с автографом" (редактор Вл. Крымский), публикующая «Дневник» С.Есина за июнь—сентябрь 2000 года; "Сибирская горница" (главный редактор М.Н. Щукин) с материалами о Н.Рубцове, повестью Анатолия Байбородина "Вечный искус", записками священника Дмитрия Полушина, стихами Антона Васильева и Анатолия Соколова и другими материалами; "Роман-журнал, ХХI век" (главный редактор В.Н. Ганичев) с вступительным словом Валерия Ганичева, великолепнейшей по языку повестью Владимира Крупина "Ловцы человеков" и романом Леонида Шебаршина "И жизни мелочные сны"; журнал «Подъем» с повествованием Николая Коняева "Одна небольшая война", жесткими, но отличными стихами Марины Струковой и тремя новеллами Жоржа Сименона; журнал «Нива» (Казахстан, председатель редсовета В.Ф. Михайлов) с окончанием романа Александра Сегеня "Заблудившийся БТР", рассказом А.Аскарова, стихами Ю.Кузнецова, Г.Осика и А.Черкасова, повестью Сергея Куняева о Павле Васильеве, а также критикой, фантастикой и другими интересными страницами; журнал «Слово» (главный редактор Арсений Ларионов) с вступительной статьей самого Ларионова, чудесной порцией «Мгновений» Юрия Бондарева, стихами К.Ваншенкина, новым романом Виктора Меньшикова "Близкие и чужие", двумя текстами гимнов Сергея Михалкова, материалами о генерале В.Варенникове и другими рубриками.

* * *

Наряду с чисто историческими материалами ретроспективного характера половина очередного, мартовского, номера "Исторической газеты" (редактор Анатолий Парпара) отдана под публикацию обширной статьи иеромонаха Иоанна, посвященной судьбе Игоря Талькова, в которой он говорит об изменившемся в наши дни понятии монашеского служения, о том, что певец выполнял такое служение в миру, своими стихами, песнями и верой в Россию.

Рядом — страницы о государях Иване II, Александре III, поэте Иване Крылове, графе Александре Толстом, Сергее Кирове и Александре Коллонтай. Думается, именно такое соединение дня вчерашнего и нынешнего и дает тот эффект реально длящейся истории, которого ожидает читатель от этой газеты.

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ

Вадим НАЗАРОВ. Круги на воде: Роман. — СПб.: Амфора, 2001. — 271 с.

Если еда, как говорится в рекламе, — это наслаждение вкусом, то чтение — это наслаждение стилем, — именно к такому выводу приходишь, читая роман Вадима Назарова "Круги на воде", вышедший недавно в возглавляемом им издательстве «Амфора», осуществляющем несколько оригинальных программ по популяризации современной русской прозы. Некоторые участки текста романа Назарова можно и правда смаковать, как мороженное «Венетта» от «Альгиды», пришептывая про себя, что одного кусочка всегда мало. Например: "Трава на покосе ничего не знает о косаре. Многие люди прикасались к Господу, сами не ведая об этом…"

Помимо великолепного самоценного стиля роман Вадима Назарова развеивает насаждаемый ныне миф о чисто развлекательной природе современного искусства. Посвятив свой роман исследованию роли ангелов в человеческой судьбе, В.Назаров не столько сделал этим новый шаг в сторону модернизма, сколько возвратил сегодняшнюю литературу к традициям наших древнехристианских авторов. Наряду с романом П.Крусанова "Укус ангела" книга В.Назарова — значительное событие в современной русской прозе, свидетельствующее о ее повороте в сторону философских глубин.

Алексей ВАРЛАМОВ. Ночь славянских фильмов. — М.: Издательский дом «Хроникер». Серия "Мир современной прозы", 2001. — 287 с.

Сборник прозы талантливого молодого прозаика А.Варламова является его своеобразным «Избранным», куда вошли романы "Затонувший ковчег", повести "Дом в деревне", «Гора» и пара рассказов. Самое важное, как пишет в предисловии к книге Павел Басинский, что она написана от сердца. "Крупный русский философ Иван Ильин, — говорит он, — давно предупреждал о неизбежном нашествии "бессердечной культуры" и оказался прозорливо прав. Варламов… решительно противостоит этой агрессии".

Алексей СМОЛЕНЦЕВ. Иван Бунин. Гармония страдания: Литературно-художественное исследование. — Самара: Самарское отделение Литературного фонда России, 2001. — 96 с.

Весьма оригинальная работа, посвященная попытке рассмотреть творчество И.А. Бунина с позиций православности его текстов. С учетом того, что эта проблематика в буниноведении долгие годы обходилась стороной, работа заслуживает повышенного внимания.

Владимир СОКОЛОВ-ШИРШОВ. Белые птицы: Поэзия, проза. — Петропавловск-Камчатский: Издательство "Белый Шаман", 1999. — 160 с.

Владимир СОКОЛОВ-ШИРШОВ. Савл. Слово о Павле: Историческая повесть. — Петропавловск-Камчатский: Издательство "Скрижали Камчатки", 2000. — 192 с.

Две книги камчатского художника Владимира Петровича Соколова-Ширшова представляют его как поэта и прозаика, ищущего в художественном слове ответы на то, что, по-видимому, не укладывается в масштабы живописи. И в первой, и во второй книге обращает на себя внимание обращение автора к христианской истории, вылившееся в поэму «Мессия» и повесть об апостоле Павле. Если вспомнить недавнюю попытку осмысления образа Христа в трилогии Юрия Кузнецова "Путь Христа", драматическую поэму Андрея Расторгуева "Успение Стефана Пермского" (Сыктывкар, 1996) и целый ряд других произведений последнего времени на эту же тему, то станет видно, что образ Божий все настойчивее стучится в душу современного человека и требует от него совершения выбора: с кем он?..

Станислав ШАЛУХИН. Душа, идущая ко мне: Стихи, поэма о любви. — Уфа: «Скиф», 2000. — 100 с.

Еще одна поэтическая книга, свидетельствующая о пути обретения Бога. И хоть в авторе еще полностью виден мирской человек, шаг в направлении к Нему все-таки уже сделан: "Господь, прости за эти слезы, / что застилают мне глаза, / прости за то, что нетверезый / я стал под эти образа…"

"Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ": Избранная высокая любовная лирика поэтов России ХVIII, ХIХ, ХХ веков и стихотворения о Пушкине. / Антология. Составитель Владимир Ленцов. Художник М.П. Тихонов. — М.: Рекламная Библиотечка Поэзии, 2000. — 400 с. илл.

Около тысячи поэтов вошло в эту тщательно собранную Ленцовым, проиллюстрированную и прекрасно изданную антологию любовной лирики. Под одной обложкой сошлись со своим пониманием любви Пушкин, Лермонтов, Батюшков, Карамзин, Огарев, Жуковский, Кюхельбекер, Фет, Тургенев, Мей, Сологуб, Есенин, Маяковский, Блок, Ахматова, Хлебников, Гиппиус, Волошин… Да практически оба наши Золотой и Серебряный века! А за ними — и наш, то ли бронзовый, то ли урановый (как там его нынче принято величать?), но тоже написавший немало стихов о любви…

С учетом того, что книга издана тиражом всего 500 экземпляров, можно смело утверждать, что В.Ленцов выпустил заведомый раритет, который можно продавать на аукционах. По слухам — он уже готовит новый том, посвященный вершинам русской классической и современной поэзии. К сожалению, если ни правительство России, ни московская мэрия не примут в его издании финансового участия, то и этот шедевр выйдет таким же мизерным тиражом и его не хватит даже на авторские экземпляры…

Геннадий СЮНЬКОВ. Братва слезам не верит: Мистерия-буфф из жизни одной недалекой территории. — Тольятти: Издательство фонда "Развитие через образование", 2000. — 140 с.

Едкая сатира на политических лидеров последнего десятилетия, выполненная на мотивы легко узнаваемых мелодий, например: "Я спросил у Тополя: / "Где страна любимая?" — / Тополь не ответил мне, / Качая головой. / Я спросил у Ясина: "Где страна родимая?" — / Долго Ясин искренне / Смеялся надо мной. / Я спросил у Лившица: / "Что-то мне не пишется, / Потому ль, что Родина / Стала так бедна?" — / И ответил Лившиц мне, / Как и Ясин, искренне: / "Мафией угроблена / Великая страна…"

Дина ТЕРЕЩЕНКО. Пробуждение (Исповедь дочери века): Роман. — М.: ИМЛИ РАН «Наследие», 2001. — 382 с., илл.

Известная поэтесса Дина Терещенко писала свой роман долго — с 1964 по 1986 год — и почти столько же пыталась его издать. О том, что происходило с рукописью, можно написать отдельную, почти мистическую книгу, но вот, слава Богу, при поддержке директора ИМЛИ Ф.Ф. Кузнецова роман наконец-таки вышел к читателю. Трудно сказать, что в нем более запоминается — судьба и личность самой героини или же портрет века, четко ощущаемая атмосфера эпохи, так сказать, "запах времени". Скорее всего, одно от другого не оторвать и не отделить — как жизнь каждого отдельного человека зависит от эпохи, так и эпоха слагается из суммы наших судеб.

Но главное, что роман озарен изнутри такой силой любви, которая способна освятить собой любую наисложнейшую эпоху.

Владимир ВОЛЫНСКИЙ. Дух полей, перекрестков и чувств: Стихи. — Екатеринбург: Банк культурной информации, 1999. — 72 с.

Пестрая смесь сатиры и лирики, иногда с оттенком некоторой самопародийности: "Дай Бог по-русски изъясняться без ошибок / И пару строк в итоге сочинить", иногда — с потерей чувства такта: "Бетховен, как собака, / Всё сердцем понимает, И головой кивает, / И силится сказать…" Но есть и теплые искренние строки: "Живое пламя фитилька, / Беспечный танец мотылька / В тиши. / Спеши / Ко мне…"

Геннадий ПОПОВ. Голоса безмолвия: Избранная лирика, циклы стихотворений, поэмы. — Орел: Издательство "Вешние воды", 2000. — 256 с.

Новая книга подтверждает высокий поэтический уровень известного орловского поэта, размышляющего в своих стихах о России, ее истории и красоте родной природы: "В кустах остынут белые пески, / Нагромоздятся снежные заносы. / Идет зима, ступая по-мужски, / Сметая прочь осенние вопросы…"

Сам же поэт воздвигаемые жизнью вопросы не сметает, а старается на них отвечать.

Геннадий МИЛОВАНОВ. Зеленый бор: Роман и рассказы. — М.: ПАИМС, 2000. — 262 с.

Главное произведение книги — конечно же, роман, сочетающий в себе одновременно любовную и детективную интриги. Присутствуют сегодняшнее время, дом отдыха, случайная близость, которая не забывается, и случайное прикосновение к чужой тайне…

В рассказах — почти уже ушедшая из нашей жизни лирика. Местами достаточно хорошо, но местами — наивно.

Сергей ГОЛЫШЕВ. Время писать стихи: Стихи. — Ярославль: Издательский дом «ЛаД», 2000. — 24 с.

Из тоненькой книжечки стихов, которую предваряет предисловие лауреата Всероссийской литературной премии имени Н.Заболоцкого Александра Хабарова, встает образ православного русского поэта, стремящегося при помощи стиха познать историю России. Вот только названия его стихов — "Тема России", «Митинг», "Памяти Николая Гумилева", «Есенин», "Севастополь в 1996 году", "Петр I", «Наполеон», "Москва", "В Михайловском" и так далее.

"За то, что Пушкин к Православию / Пришел свободно и светло, / Под пистолет его подставило / Земли мистическое зло", — говорит поэт, может быть, яснее всех монографий объясняя причину гибели Пушкина на дуэли."…Так Божий промысел случается. / Дантес — не цель. Он — подставной. / Идут года, но продолжается / Дуэль поэта с сатаной".

НА СТЫКЕ АЗИИ И ЕВРОПЫ: Специальный выпуск редакции газеты "Советская Башкирия — Известия Башкортостана" и Международного фонда славянской письменности и культуры, посвященный Аксаковскому празднику. — Уфа, 2000.

Буклет-брошюра посвящен дням Аксакова в Башкирии и вручению Аксаковской премии. Содержит интервью с председателем Комиссии по присуждению премии М.А. Аюповым, Верховным муфтием России Шейх-уль-ислам Талгатом Таджуддином, слово В.Н. Ганичева о премии, а также материалы, посвященные С.Т. Аксакову, память о котором самоотверженно сохраняет в Республике Башкортостан Михаил Чванов.

Григорий ОСИПОВ. Тихий взгляд: Стихи этого года. — М.: 2000. — 96 с.

Григорий Осипов пишет простые, но западающие в память и в душу стихи, которые хочется цитировать друзьям: "Кому-то на потребу, / Как будто неспроста, / Горит заря в полнеба, / Ликует высота…" Как известно, если зори зажигают, значит, это кому-нибудь нужно. Будут меняться вожди и режимы, зимы и весны, а эта тема для поэтов будет вечной. И это вовсе не плохо. Потому что только на вечном мир и может выстоять.

ПРИСУЖДЕНЫ ПРЕМИИ

— Александру Макаровичу ДОРОНИНУ (г. Саранск) за произведения последних лет присуждена учрежденная Союзом писателей Республики Мордовия премия имени Матиаса Кастрена.

— Владимиру Ивановичу ШЕМШУЧЕНКО (г. Санкт-Петербург) за книгу стихотворений "Родиной пахнет ковыль" присуждена учрежденная Московской областной писательской организацией и страховой холдинговой компанией «БАСО» премия имени Николая Гумилева.

Секретариат Правления СП России, редакция газеты "День литературы" поздравляют лауреатов с заслуженными наградами!

Владимир Бондаренко ДОБРОВОЛЬНОЕ ГЕТТО ЮННЫ МОРИЦ

Юнна Мориц всегда чувствовала себя чужой на пиру любой из элит. "Никакую паутину / исступленно не плести, / одиночества картину / до шедевра довести!.." Может быть, это и спасало ее поэзию, которую она воспринимала как важнейшую часть жизни. Вот уж кто не согласится с представлением, господствующим на Западе, что поэзия — это некая игра для ума или развлечения, что поэт — некий специалист, овладевший некой профессией. Нет, поэзия способна переименовать, переделать, возвысить мир. Вот уж верно: "Не бывает напрасным прекрасное". Слово у нее самоценное — не только что-то обозначает, но и само по себе имеет ценность как важнейшая часть бытия.

Казалось бы, после крушения советской власти наступает ее время, ушли годы, когда за стихотворение "Памяти Тициана Табидзе", а особенно за строчки "Кто это право дал кретину — / Совать звезду под гильотину?", ее на долгие годы занесли в черные списки, когда девять лет по идеологическим причинам не издавали новых книг, когда объявили «невыездной». А теперь же — свобода творить, свобода писать, свобода ездить. Впрочем, первыми поехали и насовсем уехали именно те, кто объявлял ту или иную поэзию «невыездной». Все равно — Юнны Мориц или Николая Тряпкина. Впрочем, эти выехавшие комиссары и сейчас на Западе, став славистами, очень строго определяют, кого из современных поэтов пускать в Европу, а кого и близко не подпускать. Но вряд ли они распространили нынче свои запреты на поэзию Юнны Мориц. Ей-то светило оказаться в «дамках» русской поэзии и в прямом, и в переносном смыслах. И происхождение, и репутация, и былые запреты давали ей карт-бланш. Думаю, нашлись бы наверняка и богатые друзья из олигархов. Что же по-прежнему превращает Юнну Мориц в обитательницу гетто отверженных, из которого она сама не желает выходить? И западный мир ее совсем не прельщает:

Все там, брат, чужое,

Не по нашей вере.

Не по нашей мере

Окна там и двери

Все чужое, милый, —

Не по нашей воле.

Не от нашей боли

Воют ветры в поле.

……………………..

Но всего чужее —

Страх чужой при мысли,

Что у них на шее

Мы с тобой повиснем.

Осознанно поэт не желает идти в мир сытости и роскоши, оставляя себя среди сирых и убогих, среди обреченных на нищету и гибель людей в нынешней России, подобно польскому доктору Янушу Корчаку, пошедшему с обреченными детьми на смерть в концлагере. "Все красавцы, все гении, все мозги уезжают, / остаются такие бездари и дураки, как я". Конечно, это уничижение паче гордости, но уничижение не только самой себя, а также и всех остальных неимущих, от которых отгородилась не только Россия богачей, но и Россия элитарной, не желающей видеть беды народа либеральной культуры. Именно потому и решила остаться в России, среди якобы "бездарей и дураков", что верит в слово поэта. Верит в могущество поэзии. В ее способность не только мир озвучить, но и человека сделать иным. И потому Юнна Мориц верит в свою необходимость людям. Поразительно, литературные круги всю жизнь ее считали чересчур эстетской, а сама Мориц ощущала себя востребованной простыми слушателями и читателями. Вера в поэзию заставила такого сознательного поэта-одиночку неожиданно заговорить от имени всех поэтов Земли. "Мы — поэты планеты Земля — в ответ на бомбежки Югославии войсками блока ГОВНАТО — силой поэзии будем крушить авторитеты нового гегемонства. Мы дадим современникам и оставим потомкам самые отвратительные портреты сегодняшних «победителей», называющих Третью мировую войну "защитой прав человека". Мы превратим их в посмешище, мы знаем, как это делать! Гегемонство ГОВНАТО, на глазах всего человечества уничтожая суверенную страну Югославию, диктует свои гегемонские условия капитуляции, свои порядки, свои блокады, свои гегемонские интересы всей планете Земля. Мы — поэты этой планеты — будем силой поэзии наносить удары по гегемонам и гегемончикам, которые сами себя назначили правительством всей Земли… Мы — поэты планеты Земля — не дадим загнать человечество в зону страха, мы будем сбивать спесь с гегемонов и гегемончиков мощной струей поэзии. С нами — Бог, Создатель, Творец!"

Для политиков этот манифест — всего лишь довольно неожиданный протест известного либерального поэта против агрессии НАТО в Югославии, для читателя — подтверждение веры Юнны Мориц в силу поэзии, способной поднять дух народа и страны.

О поэме "Звезда сербости", знаковом событии и в судьбе Юнны Мориц, и в поэзии последних лет, поговорим позже, а прежде попытаемся понять путь поэта к подобному бунтарскому произведению.

Юнна Мориц родом из киевской еврейской семьи, и все тревоги и волнения украинского еврейства, помноженные на переживания войны, она впитала в себя. И отрекаться от них никогда не собиралась. Как Анна Ахматова писала в «Реквиеме»: "Я была тогда с моим народом…", так и Юнна Мориц не собиралась уходить от своего народа в космополитическую европеизированную наднациональную элиту. Когда-то она написала: "В комнате с котенком, / тесной, угловой, / я была жиденком / с кудрявой головой…" А рядом, за стенкой, жили татары, православные, в тесноте, да не в обиде. "Под гитару пенье, / чудное мгновенье — / темных предрассудков / полное забвенье!" Это все та же барачная, коммунальная атмосфера тридцатых годов, что и у Высоцкого: "Мои — без вести павшие, твои — безвинно севшие". С той поры у Юнны Мориц и ненависть к рою садящихся на сладкое, и желание чувствовать себя в изгнании от кормушек, от власти, от наград.

Я — не из роя, и в этом суть.

Полынью пахло в моем раю,

Лечили хиной — от малярий.

Любили горькую там струю

Поэты, пахари, маляры…

Горчили губы у матерей,

Горчили письма из лагерей.

Но эта горечь была не яд,

А сила духа, который свят.

Там родилась я в жестокий год,

И кухня жизни была горька,

И правда жизни была груба

И я — не сахар, стихи — не мед,

Не рассосется моя строка,

Не рассосется моя судьба.

Еще одно дитя 1937 года, связанное с этим годом навсегда и жизнью своей, и поэзией своей. С одной стороны, она со своим запрятанным в душе гетто должна быть крайне далека от глубинного русского почвеннического Рая Валентина Распутина или Виктора Потанина. От мистического державничества Александра Проханова. Но, с другой стороны, как близки эти разные писатели, осознающие свои разные корни, близки своим отрицанием лакейства, патоки и высокомерного интеллектуального избранничества. Близки прежде всего тем, что у каждого есть своя почва, своя опора в народе. У каждого свой отказ от наднациональных космополитических высот.

Может быть, резче всего это запрятанное гетто в душе Юнны Мориц прорывалось в отказе от любой стайности, от любой тусовочности: "Я с гениями водку не пила / и близко их к себе не подпускала… / И более того! Угрюмый взгляд / На многие пленительные вещи / Выталкивал меня из всех плеяд, / Из ряда — вон, чтоб не сказать похлеще". Она всегда в своей поэзии предпочитает первичность жизни, первичность ощущений, первичность запаха и звука любым эффектным формальным приемам. Разочаровавшись еще в самом начале своей литературной деятельности в чрезмерных игрищах и неприкрытом политиканстве шестидесятников с их стайностью, стадионностью и чаще всего поэтическим пустозвонством, она, впрочем, как и почти все ее поколение 1937 года, ушла в одиночество стиха. Не такая ли судьба у Геннадия Русакова, у Игоря Шкляревского, у Олега Чухонцева? Тогда же отвернулись от шестидесятничества и более молодые, такие разные поэты, как Татьяна Глушкова и Иосиф Бродский, Юрий Кузнецов и Юрий Кублановский. Еще в 1979 году Юнна Мориц писала:

Я знаю путь и поперек потока,

Он тоже — вещий, из грядущих строк.

Он всем известен, но поэты только

Стоят по грудь — потока поперек.

Юнна Мориц не принимала жеманных игр и эстетического рукоделия в литературных салонах еще и потому, что на всю жизнь осталась обожжена своим военным детством, всегда помнила, каково это: "Из горящего поезда / на траву / выбрасывали детей. / Я плыла / по кровавому, скользкому рву / человеческих внутренностей, костей… / Так на пятом году / мне послал Господь /спасенье и долгий путь… / Но ужас натек в мою кровь и плоть — / и катается там, как ртуть!"

Поэт, как правило, говорит о себе все в своих стихах, надо только внимательно его читать, надо чувствовать не только чернила, но и кровь поэта. Юнна Мориц любила изысканность стиля, увлекалась сложными рифмами, экспериментировала с ритмом стиха, чем так понравилась ведущему теоретику стиха Михаилу Гаспарову, но ее запрятанная глубоко под кожей гонимость всегда оставалась в душе, и в результате — ранимость на гонимость, дерзость к властителям в литературе, отказ от ученичества: "Из-за того, что я была иной, / и не лизала сахар ваш дрянной, / ошейник не носила номерной, / и ваших прочих благ промчалась мимо…"

Она шла по свободному пути одиночества, отказавшись от многих шалостей интеллигенции, от ее снобизма, от ее учительства. И более того, отказав высоколобой интеллигенции в праве учительства над народом. "Мой кругозор остается почти примитивным, — / только мое и твое сокровенное дело". Из своего еврейства она извлекла принцип гонимости и не собиралась с ним расставаться, ее не манило новое барство.

Свои принципы Юнна Мориц не пожелала поменять и после перестройки. Если в году 1979 она писала:

Нет, нет и нет! Взгляни на дураков,

Геройство променявших на лакейство, —

Ни за какую благодать веков

Попасть я не желаю в их семейство!

то, продолжая эту тему и дальше, едко наблюдая за лакеизацией всей числящей себя прогрессивной культуры, она уже в 1998 году, отказываясь от вежливости и осторожности в выражениях, переходит на прямую речь:

Меня от сливок общества тошнит!..

В особенности — от культурных сливок,

От сливок, взбитых сливками культуры

Для сливок общества.

Не тот обмен веществ…

…………………….

Сырую рыбу ела на Ямале,

Сырой картофель на осеннем поле,

Крапивный суп и щи из топора

В подвале на Урале…

……………….

А тут, когда настало

Такое удивительное время

И все, что хочешь, всюду продается —

Моря и горы, реки и леса,

Лицо, одежда, небеса, продукты

Включая сливки общества, — тошнит

Меня как раз от этих самых сливок…

В постсоветский период начинается в поэзии Юнны Мориц время прямого действия. С пугающей многих откровенностью она отворачивается от более чем благополучных друзей, от своего либерального окружения, от самых либеральных журналов. Она с головой уходит в какое-то бродяжничество, народное бомжество, помойничание, как бы самоунижаясь до тех старушек, которые в аккуратно заштопанных пальто аккуратно роются в помойках, выбирая себе питание на жизнь. Вдруг гонимое нищее гетто заговорило в ней во весь голос, и она встала рядом с ныне отверженными постсоветским режимом. Уже их глазами она смотрела на новую власть и либеральную культуру. Она уже кричит во весь голос: "Такая свобода, / что хочется выть". Она становится поэтом из гетто обездоленных: "А старушка вот плохая, / вспоминает вкус конфет, всем назло не подыхая…". Она среди тех, кто "не умеет культурно /свое место занять в гробу…", идет учиться у народа его языку, хлесткому, площадному, бунтарскому.

Очень Моника любила

Хер сосать дебила Билла.

Сербия — не Моника,

Там своя гармоника!..

Как часто, увы, бывает у талантливых поэтов, в поэзии Юнна Мориц более смела и откровенна, чем в своих интервью. Беседуя с давно ей знакомыми либеральными журналистами, она все же обходит острые вопросы и даже старается найти оправдание своим вызывающим стихам. Как поэт, она издевается над Хавьером Соланой и Клинтоном, над банкирами и политиками, не стесняясь и не останавливаясь ни перед чем в своих выражениях. Передо мной лежат ее последние сборники «Лицо» и "Таким образом". Они наполнены лексикой анпиловских бунтарей, они созвучны самым ожесточенным страницам газеты «Завтра». Они беспощадны по отношению к палачам и богачам. Они едки и язвительны по отношению к западной цивилизации во главе с США. Это откровенная поэзия протеста. Откуда эта смелость и этот протест? Я вывожу их из потаенного гетто, заложенного с детства в душе маленькой киевлянки. Но, думаю, у каждого из сотен тысяч ныне протестующих есть своя потаенная ниша, своя глубинная причина для протеста. В конце концов, и у Александра Проханова, и у Василия Белова они — эти причины — тоже разнятся. Каждый шел к своему противостоянию с нынешней бесовщиной своим путем. Юнна Мориц с образом гонимого гетто в душе нашла себе в современной России точно обозначенное, ею воображаемое и ею воспроизведенное в стихах место певца в переходе, зарабатывающего таким нелегким трудом деньги на помощь близким. Думаю, все свои яркие протестные стихи Юнна Мориц пишет с точки зрения этого нищего наблюдателя жизни, обездоленного музыканта-побирушки в уличном переходе или в переходе метро. Это ее будто бы самоуничижение лишь поднимает поэта над всей сытой, богатеющей на глазах нищего народа, культурной тусовкой: "Искусство шутом враскоряку жрет / на карнавале банд… / Кто теперь сочиняет стихи, твою мать?.. / Выпавший из гнезда шизофреник. / Большой настоящий поэт издавать / должен сборники денег…" Она презрительно отвернулась от сборникоденежных поэтов, она не хочет быть с великими лакеями, вспомним ту же семейку Ростроповичей, жадно слетающихся на деньги, нет, ей противно такое величие. "Какое счастье — быть не в их числе!.. / Быть невеликим в невеликом доме, / в семействе невеликих человечков…" Юнна Мориц несет в себе образ гонимого еврейства, и ей в нынешней поэзии явно не по пути с тем же еврейством, вышедшим из гетто, пересевшим в «Мерседесы» и переехавшим в особняки. Она своей поэзией входит в противостояние и с еврейством всемирным, европеизированным, забывшим про гетто обездоленных и заботящимся лишь о правах граждан мира, скажем, с поэзией такого рафинированного сноба, как Давид Самойлов, для которого Юнна Мориц со своей гонимостью и отверженностью гетто наверняка была чересчур местечкова. Вот и в нынешней действительности Юнна Мориц ассоциирует себя не с богатой финансовой элитой и не с прикормленными ими культурными лакеями, а с униженной бедолагой, поющей в переходе. Это у нее не единичное стихотворение, а повторяющийся мотив. Знак поэта, его нынешняя мета.

Тут я давеча клянчила работку,

Чтоб родимого спасти человека,

Прикупить ему скальпель с наркозом.

Обратилась к одному прохиндею,

Гуманисту в ранге министра,

Борцу за права чикатилы…

………………

— Ты очнись, оглянись, что творится!

Президент еле кормит семейство!

А уж я обнищал невозможно!

Тут приехала за ним вождевозка,

И помчался он работать бесплатно,

Голодать на кремлевских приемах,

Делить нищету с президентом.

А я мигом нашла себе работку —

Подхватила я свой аккордеончик,

В переходе за денежку запела,

В переходе, в подворотне, на крыше,

Ветром, ливнем, а также метелью

Заработала на скальпель с наркозом.

Поэт, он же бродячий музыкант, певе

ц в переходе, и его песни переходят в метели, ветры, ливни, его слово оказывает реальную помощь проходящим людям. Эта поэзия — святое унижение, дабы помочь страждущим. В книге "Таким образом" целый цикл Юнна Мориц поименовала "Вчера я пела в переходе": "Вчера я пела в переходе / и там картину продала / из песни, что поют в народе, / когда закусят удила…" Место в переходе — это ее определившееся место в гетто, это ее отношение к жизни, это ее способ существования. Вон из элиты, туда, к переходу, к гонимым, к нищим, которым сама на бумаге рисует за отсутствием красок окурками свою мелодию тоски. Когдатошняя невыездная протестантка, подписывавшая лишь письма в защиту Солженицына и Синявского, в своем переходе тоскует о поэзии большого стиля, над которой ныне издеваются все поц-модернисты.

Уже и Гитлера простили

И по убитым не грустят.

Поэзию большого стиля

Посмертно, может быть, простят…

Неожиданно для многих за большой стиль в поэзии, в культуре, в жизни стали после краха советской власти заступаться не придворные лакеи, не авторы «Лонжюмо» и "Братской ГЭС", не завсегдатаи салонов ЦК и ЧК, а вечно отверженные любители красоты и носители почвы, все равно Борис ли Примеров, или Юнна Мориц.

Она сама была поражена тем обнаруженным и ощутимым вероломством, что "как только "Союз нерушимый" вывел войска из Афганистана, из стран соцлагеря, как только разрушили Берлинскую стену, как только Россия стала разоружаться — о Россию вдруг стали дружно вытирать ноги, как о тряпку, печатать карты ее грядущего распада, вопить о ее дикости и культурной отсталости, ликовать, что такой страны, как Россия, больше не существует. С тех пор как я увидела и услышала всю эту "высокоинтеллектуальную" улюлюкалку, чувство национального позора меня в значительной степени покинуло. В особенности под "ангельскую музыку" правозащитных бомбовозов над Балканами".

Гонимость стариков и старушек, обездоленных детей и умирающих инвалидов в поэзии Юнны Мориц стала сродни гонимости ее отцов и дедов, гонимости еврейской бедноты. Она чувствовала себя не среди тех евреев, кто кричал когда-то "Распни Его", а среди тех, кто шел за Христом. И поэтому ее выдуманное гетто не совсем отождествимо с реальным, когда-то существовавшим. Ибо, взяв из гетто ощущение гонимости, она соединила его с православием и отзывчивостью русской культуры.

Старики подбирают объедки,

Улыбаясь, как малые детки,

Как наивно-дурацкие предки

Мудрецов, раскрутивших рулетки.

……………..

Стариков добивают спортивно,

Стариков обзывают противно.

И, на эту действительность глядя,

Старики улыбаются дивно.

Есть в улыбке их нечто такое,

Что на чашах Господних витает

И бежит раскаленной строкою

По стене… но никто не читает.

Это верно, никто не читает ныне раскаленные строки поэзии. Но нет ли тут вины и самих поэтов? Нет ли тут вины и самой Юнны Мориц? Парадоксально, но поэт в силу ли житейской боязни, в силу ли человеческого окружения, от которого никому не уйти, свою бунтующую, стреляющую, сострадающую поэзию, порой написанную собственною кровью, прячет под обложками богато изданных книг и элитарно-либеральных журналов. А в интервью "Литературной газете" как бы оправдывается, что, скажем, поэма "Звезда сербости", которую надо бы печатать на листовках и нести в миллионные массы, печатать в самых тиражных оппозиционных газетах и зачитывать по радио «Резонанс», не имеет отношения к коллективному протесту. Мол, в исполнении поэта, ставшего вместе с массами, поэма "Звезда сербости" "будет воспринята как политический акт определенного коллектива. А когда я пишу такую поэму, все знают, что это моя, и только моя, личная инициатива, за мной, кроме искры Божьей в моей человеческой сути, никто не стоит…"

Нашла Юнна Мориц чем гордиться! Она даже не понимает, что противоречит своему же манифесту. Как же поднять дух народов и стран, как же сбить спесь с того же ГОВНАТО, если поэт не хочет присоединять свой голос к общему протесту?

Именно такие протесты ГОВНАТОВЦам и прочим российским манипуляторам очень выгодны. Вроде бы сказал слово против где-то там в дорогущей книжке, которую нищий народ и не купит, или в журнале элитарном, который, опять же, протестный человек и не догадается открыть, а теперь можешь спокойненько жить дальше. Протестные стихи Юнны Мориц рвутся на протестный простор. Пустит ли их туда поэт Юнна Мориц? Разве этот босховский зимний пейзаж для элитарного изнеженного богатенького читателя:

Ван Гога нашли у ефрейтора в койке,

Картину вернули вдове,

Курящий младенец лежал на помойке

И продан в страну или в две,

До полной стабильности — самая малость:

Уж красок полно для волос!

Как мало еврея в России осталось,

Как много жида развелось…

Я понимаю, что напиши эти строчки Станислав Куняев, его же хором бы опять обвинили во всех смертных грехах. Понимаю, что смелость прямой речи в поэзии Юнны Мориц даже в разговоре на «жидовскую» тему идет от ее глубинного гетто, которое никто не сможет отринуть. Еврей в либеральной поэзии может быть куда более смел на любую тему, нежели прихорашивающийся в политкорректного интеллигента русачок. Иосиф Бродский мог высказаться откровеннее, чем Евгений Евтушенко. Евгений Рейн пришел на юбилей Юрий Кузнецова и назвал его поэзию великой, чего, очевидно, не осмелился бы сделать Игорь Шкляревский, кстати, не пришедший на юбилей своего былого друга Станислава Куняева. Да и такую поэму, как "Звезда сербости", никогда бы не позволила себе Белла Ахмадулина, и дело здесь не в уровне таланта, а в уровне откровенности.

Вот идет поход крестовый

За Большую Демократь.

Серб стоит на все готовый,

Он не хочет умирать.

И поэтому, летая

Над Белградом, демократ

Убивает часть Китая, —

Серб опять же виноват!..

Откровенность могут позволить себе в России лишь гонимые — гонимые по духу своему, по праву древнего гетто или в силу социальных катастроф, новых национальных противоречий. Гнет либеральной жандармерии, соединенный с прямыми репрессиями ельцинских властей и с прямой зависимостью от денежного мешка, не дает возможности быть предельно искренним, подлинным и первичным любому из самых уважаемых членов нынешней интеллектуальной и культурной элиты. Политкорректность убила чувство исповеди и гнева в либеральной культуре. Лишь отринув политкорректность, можно претендовать на правду и истину. Откровенен Юрий Кузнецов, откровенен Александр Проханов, но они и есть гонимые сегодняшнего дня. Я понимаю, что название поэмы "Звезда сербости" идет у Юнны Мориц от звезды гонимых, нашиваемой на одежды узников в фашистских лагерях. Но ведь такую же звезду гонимых можно было нашить на защитников Дома Советов в 1993 году, на трижды закрытую газету «День». Гонимость с разных концов и по разным причинам могла бы и соединить сегодня простых людей России.

Сербы стали гонимым народом Европы, и сердце не забывавшей про свое гетто Юнны Мориц откликнулось на новых гонимых. Конечно, я мог бы не докапываться до параллелей "звезды сербости" с желтой звездой на еврейских куртках в немецких концлагерях, свести все к единой протестной позиции патриотов России, поддержать Юнну Мориц в ее серболюбии, назвать ее поэму гражданской публицистикой, но я понимаю, что корни ее — другие. И поэтому не будем хитрить и таиться.

Жидоеды, сербоеды, русоеды —

И далее везде друг-друга-еды,

До полной, окончательной победы,

До убедительной и точечной победы,

Когда в отдельной точке трупоеды

Найдут, что сербоедский Йошка Фишер —

Такой же труп, как сербоедский Гитлер.

Как всякоедский Гитлер Йошка Фишер,

Как Йошка Алоизович Солана,

Хавьер Адольфович и Гитлерович Йошка…

Конечно же, русско-славянское желание отпора НАТО, поствизантийская державность опираются на иные корни, на иную идеологию, нежели крик души поэта, переживающего с детства гонимость своего народа и ныне отождествившего эту гонимость с судьбой гонимых сербов.

А чем фашисты хуже «дерьмократов»,

Американских психов и европских,

Штурмовиков, разгромщиков, пиратов

С улыбками побед на фейсах жлобских?!

Как сперму, на Белград спускают бомбы,

Военного оргазма изверженье.

Погром Балкан вздувает их апломбы.

И это называется сраженье?!

Может быть, это же сострадание к гонимым позволило Юнне Мориц не подписывать палаческих писем либеральной интеллигенции типа "Раздавите гадину", призывающих к прямой кровавой расправе с оппозицией в России? Честь ей за это и хвала. Но именно ее же поэзия и вызывает у меня лично чувство протеста: почему эти стихи обездоленных неизвестны обездоленным? Почему поэма, смело, по-новаторски написанная современным уличным языком частушек и песен, поэма, которой Россия может гордиться как еще одним актом противостояния новому мировому порядку, числится в графе некой личной инициативы и личного высказывания?

Гром гремит, земля трясется,

ГОВНАТО в Сербию несется,

Летчик сбит ночным горшком, —

Что он чешет гребешком?..

Не для того, думаю я, Юнна Петровна, Вам Бог дал право и возможность написать такую поэму, чтобы она лежала в богатых магазинах "Вошь энд гоу" и ее лениво перелистывали эти самые хавьеры и соланы, эти самые с европским вкусом люди.

Война уже идет. Не с сербами. А с нами.

Но вся Земля живет, овеянная снами

О будущем… Каком?! На нас летит цунами,

И станем мы вот-вот жильцами катакомб.

Пойдут на нас плясать несметные вояки,

Пирог Земли кусать под видом честной драки,

Гумпомощь нам бросать, тряпье в помойном баке

На выжженной земле гуманитарных бомб.

Я уже встречал в «Октябре» Ваши протестные стихи и даже цитировал их в своих статьях, удивляя Вашей смелостью того же Станислава Куняева и Владимира Личутина, но все равно был поражен, случайно наткнувшись на поэму "Звезда сербости", изданную в книге «Лицо». Наверное, так же были поражены первые читатели поэмы Александра Блока «Двенадцать». Но ведь Блок не запер свою поэму в какой-нибудь сборник символистов, дал право на ее широчайшее распространение. Может быть, и с поэмой "Звезда сербости" поступить точно так же? Опубликовать ее сразу же в "Советской России" и в «Завтра», вот когда ее прочитают сотни тысяч читателей по всей России, тогда она уже точно станет принадлежать не только поэту Юнне Мориц, но и всем гонимым и обездоленным, борющимся и воюющим.

Куча денег у ГОВНАТО,

Жаль, что сербов маловато.

На гектар таких времен

Нужен сербов миллион.

Тем более, что свою принадлежность к гетто Юнна Мориц простодушно вводит в обиход русской культуры, признавая свою родовую гонимость частью великой русской культуры. Ее гетто всегда живет внутри ее же русскости, несомненной принадлежности именно к русской культуре и никакой иной. Она считает себя русским поэтом в такой же степени, в какой считает себя тем простым евреем из гетто, которых в России, по ее же словам, все меньше и меньше. Мне кажется, в чем-то Юнна Мориц замахнулась ни много ни мало на бунт русского гонимого, народного, поющего в переходах еврейства против еврейства антирусского — еврейства дворцов и банков. Простят ли ей это?

Соотноситься с чем?.. С мечтою этой сраной?..

Предпочитать любой говнюшке иностранной

Отечественный ум, достоинство и честь?!

Расстаться с барахлом и дикостью советской

Во имя барахла и дикости турецкой?!

Чтоб у параши быть венгерской и немецкой?!

Куда мы рвемся, брат?.. В сообщество бандитов?

Не нам, а им нужны потоки тех кредитов,

Что жрет дебил, страну спуская с молотка.

Пускай они теперь с него спускают шкуру,

Нормальную страну не превращая в дуру, —

Не то крутой народ предъявит всем натуру

Такой величины, что мало не пока…

Неужели этот призыв к восстанию привел в восторг Бориса Березовского? Неужели эти стихи поразили Зою Богуславскую? Не есть ли присуждение премии «Триумф» точно продуманным шагом — укротить автора "Звезды сербости"? Просто не верю, что эта поэма на самом деле привела в восторг Березовского и его либеральных клевретов, впрочем, так же, как ее стихи о сливках культурного общества и о помоечных старушках.

Унижая сербов напоказ,

Стервецы с фашизменною злобой

Накачали веселящий газ

Для улыбок наглости особой.

Их правозащитная братва

Дрессирует страхом населенье,

Потому что всем нужна жратва,

Пестики, тычинки, опыленье…

Боже, дай им силы прекратить

Сербии жестокую блокаду

Или дай мне в розы превратить

Бомбы, смерть несущие Белграду!..

Воевать ведь можно по-разному, сгибать можно и кнутом и пряником. Может, так и поступили с автором "Звезды сербости"? Сначала приняли чисто полицейские меры. Ведущие либеральные журналы «Знамя» и «Октябрь» наотрез отказались печатать поэму. Сергей Чупринин даже не пытался объяснять причины отказа. И так все ясно. Да, годами заманивали Юнну Мориц в журнал, да, готовы были послать курьера и срочно поставить в набор что угодно. Но когда вместо современного постмодернистского «текста» они получили обжигающий, режущий, колющий крик ненависти к натовцам и боль души за поруганную Сербию, за поруганную Россию, «знаменцы» холодно сообщили, что печатать не будут. "Объяснять не надо…" Соросовские журналы закрыли перед поэмой все свои двери и даже щели. Перейти черту и обратиться в журналы патриотические, в ту же «Москву» к примеру, а то и в "Наш современник" Юнна Мориц не решилась. И это тоже, я думаю, заранее учитывалось либеральными идеологами. Мол, в «Завтра» сама Юнна Мориц не понесет, а в нашей прессе мы уж полный бойкот устроим. Вот пример настоящего тоталитарного единодушия в либеральной печати: от НТВ до РТР, от «Известий» до "Независимой газеты", от «Сегодня» до "Московского комсомольца" все дружно, по команде отмолчались.

От культуры вашего насилья,

Где под видом высшего порядка

Вырежут язык, отрубят крылья

И заставят улыбаться сладко.

Лучше быть в набедренной повязке

И, за пищей бегая ногами,

Не сдаваться в плен кошмарной сказке,

Где за все заплачено долгами…

О поэме полное молчание в критике, даже о книгах молчание, и в то же время молча, без всякого обсуждения дали премию «Триумф» за эти же самые стихи. А я хочу также молча цитировать строчки из поэмы, ибо их даже неловко сопровождать литературоведческими изысками, разбирая стиль и ритмику, как нельзя утонченно рассуждать о гибели людей.

Дай мне Боже самым низким слогом,

Самым грубым площадным пером

В эту стену упереться рогом,

Потому что — бомбы и погром.

Потому что от победы пьяных

Некому в бараний рог скрутить,

Потому что бомбы на Балканах

Невозможно в розы превратить.

Юнна Мориц сама почувствовала, какой размер надобен именно такой поэме и тоже отказалась от привычных для нее стихотворных изысков, от игры слов и созвучий, от ненужных метафор и утонченной иронии. Поэма "Звезда сербости" не имеет сюжета в традиционном его понимании, не имеет единого лирического героя. Как у Маяковского, как в революционной поэзии двадцатых годов, как у Велимира Хлебникова и как в гениальной поэме Блока «Двенадцать», в поэме Мориц господствует «мы», лишь кое-где уточняемое лирическим «я». Ее герои — массы, гибнущие, стонущие, воюющие, защищающиеся. И такие же коллективные враги — говнатовцы, хавьеровцы, америкосы или их семантический двойник — ликующий Ковбойск. Я бы с радостью послал эту поэму в подарок Хавьеру Солане и заодно его российским защитникам, всем этим Сергеям Ковалевым и Григориям Явлинским. Я бы эту поэму зачитал вслух в Государственной думе.

Крутые мясники

Правозащитных войск

Планету на куски

Разделают, как тушу,

И вынудят мозги

Признать, что их Ковбойск

Есть Божья благодать, спасающая душу…

Поразительно, что в конце ХХ века наиболее беспощадные, сатирические, митинговые стихи в защиту Сербии, проклинающие гуманитарную цивилизацию "нового мирового порядка", написала поэтесса, окруженная всяческим вниманием именно этих цивилизаторов. Плач о Сербии в исполнении Юнны Мориц я бы сравнил с плачем о защитниках Дома Советов в октябре 1993 года Татьяны Глушковой. Мне нет дела до их личных отношений, если две киевлянки примерно одного возраста и чуть ли не из одной школы вошли в большую русскую поэзию. Изначально между ними дружбы быть не могло. Такова природа таланта. Но оказалась одинакова направленность, одинакова протестность, одинакова бескомпромиссность. И там и там — ощущение народа.

И там и там — чувство Бога, обращение к Богу.

Мадам, мадам, засуньте в зад

Улыбок чемодан!

Ты помнишь сербский дом и сад,

Веселая мадам?..

Не дай Господь, чтоб в твой квадрат

Попала та семья,

Тот сербский дом и сербский сад,

Где жизнь спаслась твоя,

Где спасся твой квадратный смех,

Квадратной злобы вид,

Когда земля, одна на всех,

Горит, горит, горит!..

Это пронзительная и редкая по откровенности лирика, это брутальная простая первичность прямой речи, это поэзия площади, поэзия улицы, поэзия ратного поля. Смело сочетается самое «высокое» и самое «низкое», господствует цветаевская нервная напряженность. Поэма, конечно же, близка цветаевским максималистским установкам: "Отказываюсь быть в бедламе нелюдей". Установка на простоту, на простые и знакомые рифмы, на простой размер, на простой язык. Тональность явно декламационная, с расчетом на площадь, на массу, на слушающих и готовых действовать людей. И в то же время всегда виден автор. Его интонация, его право на пророчество. Начинается поэма нашествием хавьер.

Европа, ты — в дерьме! Ордой поперло зверство,

Нашествие хавьер, ковбойский интеллект,

За ценности твои сражается хавьерство

И хавает тебя, как мясо для котлет.

Жесткое осуждение Европы и всей ее элиты. Отрицание присутствия Бога в душе европских людей. "Тебя покинул Бог". И тут же обращение к Богу за помощью сербам. Выслушав мои восторги по прочтении поэмы, на всякий случай Юнна Петровна заметила, что она не собиралась навязывать антизападное настроение в России. Ну что ж, я давно знаю, критику при анализе произведения часто автор не помощник. Ведь пишет-то поэму или рассказ, или роман один человек, с искрой Божией, а отвечает тебе на вопрос человек иной, из иной жизненной реальности. Кстати, это и ответ обывателям на вопрос, когда был Пушкин искренен — когда писал "Я помню чудное мгновенье" или когда писал пошловатые заметки в тетради. А ты не читай чужие тетради, не лезь в жизненные дебри поэта, живи его стихами. Вот и я живу сейчас поэмой "Звезда сербости". Пусть Юнна Петровна кому-нибудь другому говорит, что в поэме нет антизападных настроений. Может быть, сама Мориц в своем человеческом отождествлении и не желала бы видеть свои же строчки, может, она сама побоится их прочитать вслух на площади или по телевидению, но они полны ненависти к цивилизованным убийцам. Это поэма прямого сопротивления. Это, если хотите, призыв к восстанию, статья 74, за подобное высказывание меня два года таскали по ельцинским судам.

И будут нас долбать америкосы,

Диктуя нагло свой ковбойский план,

И будут резать нас

фашистские отбросы,

Собой заполнив мировой экран.

А я уйду, конечно, в партизаны,

Чтоб эту авиацию [натовскую. — В.Б.]

крушить

И, как простые русские тарзаны,

В землянке водку ведрами глушить.

А в это время умные засранцы [это вся наша высококультурная элита. — В.Б. ]

Гуманитарно улетят в Париж,

Где горячо их примут, сделав танцы,

От радости в душе, когда бомбишь…

Крутой демократический следователь, какой-нибудь Падве или Резник, будет слепить лампой глаза и спрашивать: в каких землянках вы собираетесь отсиживаться после взрывов дружественных нам американских самолетов? Как вы собираетесь их крушить? Не после вашего ли призыва русский парень, кстати, художник, скульптор, взял гранатомет, чтобы выстрелить в американское посольство? Юнна Мориц как идеолог русского вооруженного сопротивления.

Помочиться Гитлер вышел,

А навстречу — Йошка Фишер.

Сербоеду сербоед

Сделал пламенный привет!

Неужто за эти строчки умный засранец Борис Березовский и еще более умные засранцы из распорядителей «Триумфа» присудили поэту высокодолларовую премию? Быть такого не может!

А Гитлер слаб по части диамата —

Гуманитарной не назвал войну,

Поэтому не он, а блок ГОВНАТО

У нас, ребята, схрюкает страну.

По большому счету, эта поэма хоть и называется "Звезда сербости", но могла быть названа и "Звездой русскости", ибо она о нас самих. О России, о наших предателях, о гибнущей стране. О чести и достоинстве русском.

Соотноситься с кем?.. Какого беса ради

Не видеть, что война — в Москве, а не в Белграде?

Мы — нищие, о да, но не такие бляди,

Чтоб стать ордой хавьер и мчаться всей страной,

Приветствуя кошмар порядка мирового,

Когда в любой момент летят бомбить любого,

Кто не сдается в пленковбойщине дрянной.

Хоть и говорю я о добровольном гетто как об осознанной установке поэта, как о точке отталкивания в пространство, но, конечно же, поэма "Звезда сербости" становится явлением русской культуры не только по языку, но и по своей трагичности, историчности, по христианской сути своей, по максимализму требований, по глобальной сверхзадаче. Так европские и америкосовские поэты уже давно не пишут. Так упорно отучают писать и наших русских поэтов. Вот уж о чем можно сказать: поэзия большого стиля, так о поэме Юнны Мориц.

Я живу в побежденной стране,

Чья борьба за права человека

Упростила победу в войне

За планету грядущего века.

Вот идет Победитель Всего,

Поправляет Земли выраженье.

Никогда на победу его

Не сменяю свое пораженье.

Это уже не надтрагедийное, уходящее от борьбы, пастернаковское "И пораженье от победы ты сам не должен отличать", а осмысленное осознание своего и народного поражения в прошедшей битве со Злом. И твердая ставка на проигравший, но народ. На потерпевшее поражение, но Добро. Поэт бескомпромиссно делает ставку на людей добра и тепла. Сама зарывшись в свое индивидуальное гетто, в свой очерченный круг, куда не допускается литературная чернь, поэт из одиночества пластично и зримо перетекает в народное «мы», в круг народных понятий и традиций. Кстати, это умение преодолеть одиночество и выйти к людям, говорить за людей и их голосом до сих пор отсутствует у сверстницы Юнны Мориц поэтессы Беллы Ахмадулиной. Не хватает смелости? Но лишь выйдя к трагедийности народной, зазвучали на совсем иной высоте и Анна Ахматова, и Марина Цветаева. Вот и поэма "Звезда сербости", что бы ни думал о ней сам автор, достигает эмоциональной убедительности своими зримыми образами благодаря стройному композиционному слиянию личностного, потаенного и всеобщего. Я бы не побоялся сказать — всерусского.

И этой волчьей соли звук

Еще распробует Европа,

Когда сверкнут во мраке мук

Караджич Вук и Васко Попа.

Их сербость перекусит сук,

На коем трусость правит кастой.

Еще сверкнет Караджич Вук

Баллады сербостью клыкастой.

От поражений и побед

Лишь песня — вещество спасенья…

Песня поэта — как вещество спасенья, слово поэта — как шаг к победе, поступок поэта — как зримое реальное дело. Насколько эти аксиомы Юнны Мориц противоречат установкам наших либеральных культурных идеологов. Ясно, что поэма не могла быть востребована ни «Знаменем», ни «Октябрем». Но куда идти поэту дальше? Куда нести свою ношу? Клыкастая сербость сопротивления видна и у Вука Караджича, и у Радована Караджича, но где взять клыкастую русскость сопротивления? И осмелится ли Юнна Мориц так же прямо, без обиняков написать о клыкастой русскости? Не верю, что ее могут остановить малочисленные русские экстремизмы, у сербов их гораздо больше, и наверняка ее поэму, переведенную уже на сербский язык, читали и читают с восторгом бойцы погибшего Аркана и соратники воинственного Воислава Шешеля, хотя иные постулаты их явно неприемлемы для творящей гетто в душе своей. К счастью, не знаю уж каким образом, Юнна Мориц сумела переступить через многие запреты и преграды. Как переступить через такие же преграды и запреты здесь в России? Чтобы ее будущую "Звезду русскости" читали бы не только в либеральных салонах, но и в окопах под Сержень-Юртом, не только профессора и студенты, но и похожие на шешелевцев нацболы Лимонова и уже впадающие в отчаяние бескорыстные анпиловцы. Может быть, в определенный момент поэту потребуется выдавить из себя потаенное гетто ранимости и гонимости для того, чтобы поверить в победу? Ибо и в поэме "Звезда сербости" все-таки самые сильные строки, на мой взгляд, случаются тогда, когда мы слышим не плач по погибшим, а мелодию непримиримости. И значит, надежды и уверенности в будущей победе. Уйти с проигравшими не для того, чтобы с ними умереть, а для того, чтобы вдохновить их на победу — вот высшее призвание поэта.

Но свечи сербам зажигает Бог.

И в этом свете мой поется слог,

Который сердца боль превозмогает,

Когда "сдавайся, серб!" поет орда.

Сама я — серб. Не сдамся никогда.

Творец нам, сербам, свечи зажигает.

В этом свете борьбы и преодоления и поется мой слог в защиту и поддержку сегодняшней поэзии Юнны Мориц. В защиту и от угрюмых певцов русской резервации, ибо не таков наш народ, чтобы развиваться в этнической замкнутости, и не такова наша русская культура, без имперской всечеловечности она задыхается и мельчает, и от либеральствующих "борцов за права чикатил", услужников западного правления, который год и даже век стремящихся безуспешно переделать русских под западную колодку. Может быть, в защиту и от самой Юнны Мориц, остановившейся перед последним рубежом, мешающим ей стать "певцом во стане русских воинов". В нашем русском стане и ее гонимое гетто не помеха. Такое вот лицо я вычитал и вычислил у еще одного поэта, рожденного в грозовом 1937 году.

* Из цикла “Дети 1937 года”

Олег Шестинский ПОЗНАНИЕ ДУШИ

Это, может быть, сама пронзительная книга, которую я прочитал в последнее время. Не поэма, не проза, она прочитывается залпом и возбуждает в уме рой идей, сопоставлений. Охватить ее всю разом невозможно, настолько она насыщена опытом автора, его знаниями, его провидчеством.

Мой высокий тон — не от комплиментарности автору, а от осознания непознанного и нераскрытого в таинственных богатствах русской литературы и того, как редко и трудно мы подбираемся к ним. Поэтому всякая попытка — пусть и с гипотетическими предположениями — заслуживает и огромного внимания, и доброжелательного тона.

Я коснусь лишь нескольких вопросов, заключенных в книге и опровергающих расхожие установки, которыми нас пичкали со школьных лет.

I

Прежде всего о "Слове о полку Игореве", анализируя которое, автор приходит к выводу, существенному для всей истории России, и заставляет иначе взглянуть на изначальный ее древний период.

Если мы стремимся к прочному объединению народов России, крепим их узы, то мы, научно переосмысливая "Слово…", должны прямо сказать вслед за автором: "Слово…" — фундамент нашего государственного мышления и являет собой на деле "800-летний гимн Евразийству", а не продолжать трактовать его, как "антиполовецкое возвание", как это делают многие из его исследователей.

Ибо Евразийство, как мы его понимаем, — это возможность каждому народу, живущему на просторах России, твердо укорениться в почву России, стать ее патриотом, внося все свои культурно-национальные ценности и трудовую обученность в общерусскую сокровищницу. Это относится ко всем: к башкиру и ингушу, еврею и якуту… Ко всем. Братское сосуществование народов в России может быть только на такой основе. Но эта основа — как бельмо на глазу (веками и особенно сейчас, когда Россия слаба) у наших недругов.

Конечно, книга вызовет споры. Да автор и сам идет на них своим виденьем исторического процесса.

Ведь это действительно революционный подход, когда многими доводами Н.Переяслов утверждает, что "почти все хотят выдать свадьбу за битву". А битвы как сердцевины "Слова…" не было! Были заурядные степные схватки, нападение на свадебный кортеж, когда князь Игорь, женя своего сына Владимира на дочери Кончака, отправил его к невесте. Но силы, враждебные Кончаку, захватили Владимира, едва лишь он отпустил конвой, и последовало трехлетнее пленение юного князя, который, находясь в плену, написал "Слово…". Гипотеза поразительная, но отбросить ее на корню — это бездумно и нерасчетливо в научном мышлении. И кто знает, может быть, поиски ученых увенчаются открытием иных, более веских доказательств гипотезы автора. Учтем и то, что пленник содержался с соблюдением всех княжеских привилегий — мог не только тешить себя охотой, но и творить, выявляя свой недюжинный талант и сильные вызревающие качества политика.

Уж представляю, как будут иронизировать оппоненты Н.Переяслова, когда познакомятся с гипотезой, что Ярославна, 16-летняя жена Игоря, полюбила его сына Владимира. И князь Игорь, смущаемый подозрениями и предчувствиями, стремился совершить свадьбу сына как можно скорее. Н.Переяслов обставляет свою гипотезу серьезными доводами (а гипотеза в том, что известный ее «плач» обращен именно к полюбившемуся пасынку, недоступному ей). Повторяю — это гипотеза. Но только благодаря гипотезам мы можем прорваться к истине, они — тот шаткий мостик через бурную реку, по которому рискнет идти только отважный.

Да, это гипотеза! Но история — это только набеги и удары мечей, и неведомый нам закамуфлированный чувственный трепет, способный биться в каждом человеческом сердце.

Как не согласиться с Н.Переясловым, когда он пишет, что "для понимания сокровенной сути поэмы мы должны научиться всматриваться не только в верхнее содержание "Слова…", но и во всю его многоэтажность". А многоэтажность его велика. И постигать ее для читателя — труд ума и душевной радости, потому что высвечивается великая мысль: не только воинской бранью сильна Русь и Россия, но и своими миропроявлениями, что и окутывает ее духовной аурой.

Иными словами, позволяя себе метафоричность, я скажу, что Н.Переяслов, как чудотворец, превращает кровь в свадебное вино и плач Ярославны в свадебную песню! Многим впору схватиться за голову! Он пишет: "Из свадебных песен родился плач Ярославны" и предлагает доводы в свою защиту. "Полечу, — рече, — зегзицею по Дунаеви", — это, мол, только зеркальное отражение обрядовых песен:

Попрошу я, молодешенька,

я у ласточки перьица,

у касатки крыльца.

Полечу я молодешенька…

Не один год жизни отдал Н.Переяслов размышлениям о "Слове…", и потому так доверительно звучат его слова: "Но что я могу поделать, если каждую ночь ко мне является измученный 800-летним непониманием князь Игорь и, тяжело опускаясь на расшатанный стул, просит избавить его от славы неудачливого князя-авантюриста…"

Здесь интимно-образная перекличка автора и князя свидетельствуют хотя бы о том, что гипотезы и доказательства выстраданы Н.Переясловым, а благородная способность выстрадать дана не всякому.

II

Затрону одно важное утверждение Н.Переяслова, тоже идущее вразрез с большинством.

Либеральные круги сотворили из Владимира Высоцкого своего кумира. Он — "совесть нации". Впрочем, по разряду "совесть нации" у нас нынче стали проходить многие — и С.Ковалев, и М.Жванецкий, и Г.Хазанов, и даже, кажется, Виктор Ерофеев. То есть можно подумать, что мы по удельному весу самая совестливая нация в мире. Легко нынче присуждаются нравственные ярлыки — будь у тебя прозападный настрой ума да толстый кошелек.

А имеет ли право В.Высоцкий претендовать на это звание? Даже по измельчавшему нынешнему тарифу?

Помню, давно, придя домой и услышав, что мой сын-подросток слушает пленки В.Высоцкого, я выключил магнитофон. Почему? Потому что при всех своих антигосударственных наскоках, неподчиненности общенавязываемому, раскованности сердечного артистизма, он, В.Высоцкий, мне чужд как богохульник, как, пожалуй, ПЕРВЫЙ песенник России, с таким остервенением набросившийся на православие. Я далек от мысли, что это было спровоцировано кем-то (хотя за его спиной всегда толклась разнузданная ватажка). Но он глубоко бесчувственно относился к православию и глумился порой над ним. Определенным кругам это казалось смелостью и вызовом системе. А в сущности В.Высоцкий своим ерническим антиправославием навредил многим чистым открытым душам молодых людей, забросив исподволь в них семена зла.

Н.Переяслов впервые так сконцентрированно сказал о глубокой глухоте барда к тому, что — хотим мы или не хотим — составляет нравственную основу России — к ее православию:

…Спасибо вам, святители,

что плюнули да дунули,

что вдруг меня родители

зачать меня задумали…

Или:

…На бога уповали бедные

потом узнали — нет его…

Эти выписки можно продолжать долго, да только надо ли? Они общеизвестны.

Н.Переяслов, затрагивая последний период творчества В.Высоцкого, видел надежду на его (хотя бы частичное) духовное перерождение, но, к сожалению, оно не успело осуществиться…

III

Глава "Не убоявшийся тайны времени" — о Владимире Солоухине. Интересный и глубокий анализ его творчества на фоне современной ему литературы.

Но я выделю только одну черту разбора как особо насущную — "о русскости" его прозы. Н.Переяслов замечает: "На книгах В.Солоухина можно править чувство русскости". Как это перекликается с заповедными мыслями владыки Иоанна "о всечеловечности русского характера"! И владыка Иоанн добавляет: "Такой русскости почти не осталось". Страшные слова! И, как ни странно, а «русскость» — очень редкое слово, вы его не найдете ни в одно солидном словаре русского языка. Что же оно означает? И несомненная заслуга Н.Переяслова в том, что он, по-моему, первым сформулировал суть этого понятия — «русскость»:

"…Отстаивание русскости — это никакой не шовинизм, и порождена эта борьба не стремлением подмять под себя другие нации и культуры, а наоборот — осознанием той опасности (разрядка моя — О.Ш.), которая исходит именно для русской нации и русской культуры со стороны других, более агрессивных в ментальном плане этносов".

Итак, новое слово, рожденное жизнью и не занесенное ни в какие словари, — это знак опасности, чувствование ее, это набатный колокол, который еще не гремел так громко, как сейчас, единя честных русских людей для защиты (пока мирной) своей Родины.

Пусть вскинут руки и грозно замашут ими на меня наши либеральные деятели вроде господ Швыдкого, Лошака, Березовского, Абрамовича, Гайдара и иже с ними, но разве сейчас не начинает оглушать их нарастающий гром русскости, того набата, о котором они еще не ведали в начале перестройки и своей финансово-общественной деятельности?..

Никого не пугаю, но призываю опомниться и понять, что если русские деятели патриотического направления, отброшенные от СМИ, от экрана телевидения, т. е. от возможности говорить свою правду о народе и для народа, уже возводят свое положение до защиты русскости, то припомним, что не столь голод, сколь унижения доводили рабов до восстания.

IV

Одна из принципиальных глав книги Н.Переяслова — "профессор Г-ев и Христос". Суть ее проста: профессор, защищая православие со своей точки зрения, предлагает «улучшения» и «поправки», а зачем? Я вслушиваюсь в его голос и ощущаю, что он мне предлагает иное православие, а не то, которому были беззаветно и не сомневаясь ни в чем верны мои предки. С «неулучшенным» православием, они стояли за Россию и спасали ее от бед. Зачем же мне, православному, добиваться обновления себя?

Профессор укоряет РПЦ "за трусость, рутину, ханжество, корысть". Не спорю — возможно, есть тому примеры. Но и я-то знаю иных: отца Андрея из Волхова, отца Дионисия из Москвы, отца Петра из Можайска, отца Евгения из Самары, которые суть образцы христианской нравственности, и на их фоне я вижу, как я грешен. Всякие люди есть в любом обществе, но зачем же на основе отдельных персоналий клеймить весь сонм людей?

Я — православный, как и профессор. Но духом богоискательства в стиле Даниила Андреева — крупного мыслителя и прекрасного поэта (на мой взгляд, заблуждавшегося в вопросах веры) порою веет от размышлений профессора. Это ведь Д.Андреев предложил поклоняться "некой светлой духовности" и "братству людей"…

Я призываю к терпимости в полемике. И пишу не как дилетант, а как автор опубликованных художественно-христианских произведений. И я чувствую себя не «улучшенным» православным, а тем, который не хочет менять в вере ничего, — это ведь мое право, моих убеждений.

Да, есть еще немало нерадивости среди лиц, призванных укреплять православную систему жизни. Но вспомним, господин профессор, что Русская Православная Церковь — в осаде, и ее возрождение мучительно. Да, мучительно, как при первых христианах. Экуменизм, католицизм, баптисты — с одной стороны, а с другой — фонд Сороса, всеми силами пытающийся подменить православие экуменизмом.

Да разве можно ополчаться православным христианам друг на друга при таком невыносимо наступательном походе прямых и косвенных недругов? (А почему наша Церковь в осаде? Да потому, что православно-патриотическая идеология всегда была хранительницей, или, как написано на могиле владыки Иоанна, «защитительницей» России. Потому что какие бы идеологии сегодня — и левые, и правые — ни мастерили для России знатоки, — они не станут для нас теми, которые крепили мощь Великой Империи.)

Недаром приводит Н.Переяслов цитату Г.Драгунского: "Мощная экспансия Православия заставляет тревожиться… Не превратится ли она в жестко организованный главПУР Новой Империи".

Цель-то у подобных публицистов одна: уничтожить самобытность России и добиться ее прозападной ориентации. Прав Н.Переяслов, заявляя, что такая конфессия уже есть. "Еще имя у ихнего божества такое необычное… Ах, да — ЛУКАВЫЙ!.."

Так что, господин профессор, перед лицом прозападной духовной опасности нам, единоверцам, лучше пожать руку друг другу, чем выискивать червоточины в воздвигнутом предками храме.

V

Книга "Нерасшифрованные послания" ценна тем, что внимательный читатель увидит в ней не только литературоведческую «нерасшифрованность», но и расшифрованность "Троянского коня", знающего, как захватить русскую душу, переиначить ее, а вместе с ней и Россию.

Я разглядел в книге ратника с крестом и мечом, обороняющего Россию. Ее страницы другими литераторами будут распахнуты глубже, чем это сделал я, и читатель будет оглушен известиями о совершаемом духовном подлоге, все время подсовываемом России.

А уж когда оглушение пройдет, он поймет, что за цельность России нужно бороться не лозунгами и трескотней, а уходить в проницательно-изощренный труд, что и совершил в своей книге Николай Переяслов.

Николай ПЕРЕЯСЛОВ. НЕРАСШИФРОВАННЫЕ ПОСЛАНИЯ. (Загадки русской литературы от "Слова о полку Игореве" до наших дней.) —

Сборник литературоведческих и критических статей. — М.: "КРАФТ+", 2000. — 320 с.

Лев Аннинский "РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК НА RENDEZ-VOUS" (Из цикла)

"И ЖЕНЩИНА СТАЛА МОЕЙ"

Я уже отчаялся застукать поэта на любовном свидании. Все какие-то иносказания: лес — как схема, телеграфный столб — как лемма, цветок — как контур, река — как фаза… Лошадь, в которой сила вращается, как бензопила… Из завлабов, что ли.

И вдруг: "Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване".

Пригляделся: "Там невеста моя на пустом табурете сидит".

А ведь неспроста бензопила крутилась: сейчас лошадиные силы врубятся…

Я добрый, красивый, хороший

И мудрый, как будто змея.

Я женщину в небо подбросил —

И женщина стала моя.

Когда я с бутылкой «Массандры»

Иду через весь ресторан,

Тверез, как воздушный десантник,

И ловок, как горный баран,

Все пальцами тычут мне в спину,

И шепот вдогонку летит:

Он женщину в небо подкинул,

И женщина в небе висит…

Матерый постмодернист (метаметафорик) рассказывает — словно ребус загадывает. Надо расшифровать. В данном случае через начертательную геометрию, переходящую в моделирование. Что там внутри, — неизмеримо. И понятно. И необязательно. Налицо: диагонали, стороны, параллели, конструкции, векторы, длина, ширина, кривизна, таблица умножения, термопара, коленвал, ось, сектор, перпендикуляр, молоток, гвозди, резьба…

Смысл этого технобесия почерпывается из сталинской метафоры о том, что мы — винтики. (Сталина поэт ненавидит и специально пишет акростих, где засовывает его в… не решаюсь повторить). Так вот: мы — не винтики! "Разбери и свинти наугад, вынимая деталь из детали, — мы останемся, как и стояли, отклонившись немного назад".

Кроме этого геометрического самоутверждения герой говорит о себе, во-первых, что он спер в универмаге бутылку вина, во-вторых, что ему не на что жить, потому что все деньги он проездил на такси, и, в-третьих, что он собирается всех квасных патриотов отправить в Грузию. О том, что он делал в ресторане, мы уже осведомлены: подбрасывал женщину в пустоту.

Пустота, обнаруживаемая в пространстве «конструкции», и есть искомая "оглушительная ясность". Все остальное — изобретательная абракадабра. "В менделиц Таблеева закон". В данном случае — игра слов. Иногда это абракадабра, сконструированная по методу центона (игра цитат): "Гений твой не может быть измерен. С южных гор до северных морей ты себя навек запараллелил с необъятной родиной моей!" Тут цитаты выставлены напоказ. Иногда абракадабра невзначай параллелится с играми других парней того же прикола. "Так Зимний был захвачен нами. И стал захваченным дворец. И над рейхстагом наше знамя горит, как кровь наших сердец!" Салют от Дмитрия Александровича Пригова! Еще пример: "Древесный вечер. Сумрак. Тишина. Расшатанные, длинные коровы. Их звать никак, их животы багровы, и ихний кал лежит, как ордена". Привет от Сорокина!

Вот, однако, чистое попадание, без приветов со стороны:

Кто-то хотел бы, как дерево, встать у дороги.

Мне бы хотелось, как свиньи стоят у корыта,

К числам простым прижиматься, простым и убогим,

И примитивным, как кость в переломе открытом.

Хорошо сказано. Не хуже, чем в том анекдоте, где две монахини задумчиво беседуют на закате:

— Нет, что там ни говори, мать Манефа, а кость в ём есть…

Извлечена мною сия кость из книги Александра Еременко "Горизонтальная страна". — М., 1999.

"ГЛАЗА ТАРАЩИТЬ, КАК НА БОЖЕСТВО…"

По части юмора ему нет равных. Все — от лица глубокомысленного охламона, причем специально объяснено — для историков: "Инакомыслие причиной, чтоб называться дурачиной", и для литературных критиков: "По ходу действия герой становится антигероем". Этот наш герой-антигерой — современный Козьма Прутков, с важным видом изрекающий банальности и с дурацким видом брякающий то, о чем другие говорить стесняются. Интонация — та самая, жемчужниковско-толстовская: "Что крысы составляют большинство, что верховодят между прочих тварей на всех концах обоих полушарий — не есть ли здесь природы торжество?" В нос шибает крысиный дух, а дух мудреца при этом обращен не ниже, как к сути вещей, загадке бытия и высшему закону природы.

Зная эту кодировку, можно оценить мироконцепцию типичного сегодняшнего человека, который живет в такой дыре, как московское Чертаново, страшится грядущего Хама и притворяется сумасшедшим, чтобы не переродиться в "ничтожный овощ", то есть не стать, как все.

Если он говорит, что Бога нет, — значит, тайно на Бога надеется, хотя вспоминает его только как скоморох или юродивый. Если он говорит, что ему снится Русь Святая, и непременно с ангелочками, то будьте уверены, что, славя ее неприступность, он попросит у нее опохмелиться. Он вспоминает и Русь Советскую: "желая быть с народом заодно", распахивает окно, чтоб, как бы между прочим, "поклоны класть крестьянам и рабочим". О распаде Союза он скорбит так: "За оставшееся время на одну шестую часть насмотреться б всласть".

Разумеется, такого парня трудно представить себе на любовном свидании. Разве что в облике "законченного идиота, что выбрал посох и суму" и прельстился "калекою убогой, двуногой и двурукой, все равно". Однако все, что говорит этот хитрец, надо понимать наоборот, и, стало быть, в глубине тут следует предположить душу страстную и романтическую. И даже изысканно-щегольскую в чувствах. Только прикрыто все будет — ради безопасности — родной грязцой.

Итак, свиданье близится.

Излишество, пустое щегольство —

дождливым днем блуждать по перекрестку,

на скотный двор взирать сквозь занавеску,

глаза таращить, как на божество —

на бабу с воза…

Внимание! Сейчас в бабе проглянет неземная красавица:

…на бабу с воза, по колено в грязь

забредшую, подобно индианке.

Есть нечто в древнем облике крестьянки,

невиданное мною отродясь.

Я открываю дивные черты.

Однако…

Реальность в облике мужика, с воза которого свалилась (или слезла?) баба, вынуждает героя вернуться в облик.

…Однако на правах первопроходца

мужик жестоко надо мной смеется

и лезет в лужу, закатав порты.

Мужик под бабу…

Отвернитесь, стыдливые! Осуществляется сублимация эротического акта:

Мужик под бабу, засучив рукав,

Являя миру грозный нрав,

Подсовывает руку —

Из грязи в князи тащит суку.

Что ж так грубо кончил? Чтобы скрыть прециозность внутреннего состояния. Жаль, конечно, возвращаться в родной навоз. Но есть чем утешиться: вот какие бриллианты откапывает в нем Владимир Салимон!

См. его книгу "Бриллиантовый и золотой". — М., 1998.

"НО — С ДРУГОЙ…"

Где это происходит, не очень ясно. Впрочем, и не важно. Где "от солнца акварельным угол Кудринки казался". Важно то, что случилось вечером. Впрочем, дело обычное: пустяки выросли в разрыв. "Как обычно, поссорились мы этим вечером. Я ушел… Но внезапно средь затхлости лестниц догадался, что, собственно, делать нам нечего и что сделано все, что положено вместе".

Затхлость лестниц — это существенно. Быт. Пошлый быт, который мешает мыслить и мечтать. Потом, через много лет, придется признать и фактор быта. "В наши трудные времена человеку нужна жена…" А сейчас — невыносимо!

"Лишь с привычкой к теплу расставаться не хочется… Но время пройдет, и ты станешь решительней. И тогда — как свободу приняв одиночество, ты почувствуешь город, где тысячи жителей".

Тяжеловесная неуклюжесть этих строк не должна смущать читателя: она — от давления мыслей. Любовь — как проказа, отвлекающая от сути; ее всегда мало: если с ней примиряешься, то лишь как с "сугубой прозой". Прелесть "рук и плеч" — ничто перед весомостью слов, и если слова оказываются "пустой болтовней", то у женщины шансов нет.

У данного мужчины — тоже. От таких женщины уходят — к другим. "Уносят ощутимость своей теплоты". А оставляют тебе — ощутимость свободы.

Но зато есть мысли. О том, что у русских женщин всегда берет верх покорность. А если решительность, то и в этом мало смысла. Дурная бесконечность. "Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет". Это Некрасов так думал. Мы знаем другое: "Она бы хотела иначе — носить драгоценный наряд… А кони все скачут и скачут, а избы горят и горят".

"Драгоценный наряд" — это тоже морок. Женщина "не может заменить весь мир". Так что разрыв с ней — закономерен. "Мы встречались порой. Говорили. Мне некогда было. Я проделывал путь, пробивая дорогу плечом".

Так что без женщины даже лучше.

Так в чем же смысл жизни, от которого она отвлекала?

Смысл — изначально — в том, чтобы выбиться из пошлости всеподобия, не быть таким, как все. Отстоять свободу. Право на свое «Я». По ходу раздумий на эти темы, впрочем, выясняется, что личности неоткуда почерпнуть содержание для своего «Я», кроме как из того потока, из которого она хочет выбраться любыми средствами. "Верность себе" — понятие вполне номинальное. Для того, "кто полон лишь собою", — это путь в одиночество. От кого ты спасся? "От всех, кому ты протянуть не смог руки, когда спасал, как жизнь, свой спешный путь неведомо куда". Даже не одиночество страшно, страшно, что — "неведомо куда". Бессмысленность страшна.

И такая же ловушка — в излюбленном поле размышлений — в российской истории. Наследник честных революционеров хочет поднять восстание, но не может решить, против кого, потому что ненавидимые им тупицы-враги куда усерднее наследуют революционные традиции, чем он сам. Так "после войн и революций, под все разъевшей темнотой мне так же некуда вернуться с душой открытой и живой". Другой бы нашел, куда вернуться, сказав, по обыкновению наших демократов: теперь у нас другая страна… Но надо же дойти до самой сути. Ты же — адепт Разума. И отречься нельзя от желябовской бомбы, и мучит догадка, что "самый добрый царь был убит ради баловства". Стонет логика оттого, что сначала романтики везли в Сибирь кулаков, а потом "той же дорогой" повезли их самих. Приходится признать, что мечта "водила нас за нос". Но тогда "кем мы сами были? Что отняли у всех? И что им дали?" И мучается душа от мысли, что "соблазн пришел не через них. Он через нас пришел". То есть не через тех "простых людей", которые поверили в химеру коммунизма. А через тех умников, которые химеру вызвали.

И это третья ловушка — взгляд на "простых людей" свысока (за их "мещанство") и стыд от своего опасного высокомерия. Ну как Разуму достучаться до заурядных? Им — "души не по плечу". "Они ничего не знают, а эти стихи для них"… Что они могут подумать о поэте? — "Простые люди… Кто я впрямь для них? Лежачий камень… Мыслящий тростник…" Тростник в данном случае мыслит слабо, а вот "простые люди", о которых он судит, мыслят трезвее, и они его «добьют», сказав с насмешкой: "Что ж, хотел не как мы, так смотри…" И он признает: "Мой суд был строг… Но даже след сгорел высот, с которых я на вас смотрел…"

Нормальный разум в этом случае, наверное, осекся бы, заурядный человек замкнул бы уста. Но мудрец пытается выразить самую эту ситуацию финальной пустоты и абсурда, он упрямо продолжает атаковать бессмыслицу, признавая: "Все распалось — ни мести, ни чести… Только длится — неведомо что". Как спастись при таком итоге? "Стать умней… и больше зря не спорить с Богом". С Богом?! Его же нет? Нет, конечно. Но "впервые жаль, что нету Бога…" И впервые — крик: "Вразуми нас, Господь! Мы в ловушке…" И впервые человек, веривший в разумную связь всего, задумывается о банкротстве: "Где эта связь? Иль впрямь лишь сам собою я занят был, бунтуя и кляня… А связей — нет. И, значит, впрямь пустое все, чем я жил, за что убьют меня".

Теперь уж не убьют. Дадут дожить спокойно.

Но смутно, как сквозь пелену, — там, на затхлой лестнице, — мелькает запоздалая разгадка:

Предельно краток язык земной,

Он будет всегда таким.

С другим — это значит: то, что со мной,

Но — с другим.

А я победил уже эту боль,

Ушел и махнул рукой:

С другой… Это значит: то, что с тобой,

Но — с другой.

Можно не сомневаться, что читатели с первых строк догадались, кто автор: строки этого мудреца давно расходятся пословицами, хотя достаточно полное собрание его стихов вышло только теперь: Наум Коржавин. К себе. — М., 2000.

"НО ОНА ОТРАЖАЕТ НЕ СМЕРТЬ, А БОГА"

Свидание высвечено тихим светом, и все-таки он слепит.

Как печален жених, говорящий своей невесте:

"Уберем светильник, сияющий в темном месте,

да, во всем подобенон нашим телам и душам,

уберем светильник, случайно его потушим".

Кажется, что это происходит не в реальности, а в виртуальном поле поэзии Бродского. Но в этом поле давно уже растут новые цветы, пасутся новые стада и дуют новые ветры.

Но, почувствовав вдруг дуновенье иного ветра,

не огонь, а жизнь разгорается в стиле «ретро»,

и любовь становится просто стеклянным звуком,

а наука страсти — подобно другим наукам —

не исканье истин, а эхо имен случайных

в лабиринтах тела, в его закоулках тайных.

Конечно, не телом, а духом хотелось бы сообщаться, тело бессильно. Но и дух неуловим: он твердеет в словах, слова застывают в фолиантах, фолианты замыкаются в университетских библиотеках. Аарон и Харон, Аргус и Один, Агарь и Сарра, Иаков и Исав, Петр и Павел, Расин и Корнель… Эдип, шествующий из Фив в Саратов. И кругом — соленая вода: слезами пытается склеить человек пространство и время, а обнаруживает, что склеиваются — вещество и сила. "Жизнь — драгоценный камень в оправе смерти".

Подождите… а что же жених, так доверчиво погасивший светильник и оставленный в постели?

Твой случайный спутник в постели был пьян и весел.

Сеть из лунного света рыбак над водой развесил.

Как он мучил женщин, как долго он жил на свете,

Чтобы тени рыб попадали в такие сети!

Похоже, что любовь в эти сети не ловится, а ловится что-то другое. Любви только дай волю — сразу совьет из души веревки. "Так птица гнезда вьет". Страстным ласкам лучше не верить — они остывают, как позабытый в дощатом столе горшок… Что в горшке? Чечевица?! Пахнет утраченным первородством… "Нам любви не вернуть и к горячим губам не припасть, дотянувшись до неба с завязшею в воздухе птицей…" Влюбленные не могут оторвать взгляда от птиц, пытаясь, как древние авгуры, угадать по их полету волю Рока. Или, лучше сказать, Бога, хотя на Бога надежды нет. Кажется, в этом и состоит смысл их горького свиданья.

Перед Богом мы оправдаться ничем не можем —

ни чужой любовью, ни собственным брачным ложем,

ни потоком слез на дороге пустой и пыльной,

ни зажатой в горсть материнской землей могильной.

Как младенец в чреве, в гнезде засыпает птица,

и в твоем лице проступают чужие лица.

Любовь, как и Жизнь, — лишь миг в неотвратимости Небытия. Шепнуть: «люблю», пока время еще не повернуло вспять. А уже бьет час: кирпичная пыль оседает на руинах века. Горький русский опыт пробивается сквозь энциклопедическое всеоружие невесты, которая появилась на свет в последние годы всесилия державы, а в возраст душевной конфирмации вошла, когда держава стала впадать в бессилие. "Умираем мы, спим и обедаем, громко плачем, слова говорим и какие-то вещи преследуем, но не ведаем, что творим".

Повседневность — почти по Чехову. Не вынести! Успеть дописать короткое письмо — о главном. Времени мало…

Омывают смертных струи его, потоки.

Твой жених сквозь слезы такие читает строки:

"Ключ торчит снаружи в неплотно прикрытой дверце,

дом дрожит от стужи, любовь разрывает сердце".

Все пространство жизни пронизано этой дрожью,

Откровенной ложью, надеждой на милость Божью.

По ночам глаза твои путь отражают Млечный,

а в сосуде тела душа — как огонь увечный

или как волна, у которой изгибов много,

но она одна отражает не смерть, а Бога.

Светлана Кекова. Короткие письма. — СПб, 1999.

Эзра Паунд ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ

COMRADERIE

"E tuttoque io a lacompaqia

di molti, quanto acta vista".

Порой я ощущал твоей щеки

Касанье, словно дуновенье Юга;

Казалось, что взывает вся округа

К весне в лугах и в роще близ реки.

Что ж, иногда рассудку вопреки

Вдруг прорастают волосы упруго

Сквозь ливень глаз, и входим мы друг в друга,

А воздух времени немеет вкруг руки.

А то по вечерам дождинки слез,

Дрожь каплевидна, и напрасной жертвой

Мой пульс несется, зная: чувство смертно

И пронеслось, как ветер розу нес.

МАСКИ

Ах, эти сказки вытертых личин,

Причудливые мифы душ, чью рвань

Исторгла иноземная гортань,

Заблудшая по множеству причин,

А звездного ристалища почин

Не ограничен облаками, ткань

Колеблется: запеть в такую рань

Как рифмоделы прадедов зачин?

Забывшие мелодии певцы,

Художники, цветослепые сплошь,

Поэты, рифм сломавшие венцы,

И колдуны, вещающие ложь:

Ужель они с тревогою в глазах

Обдумывают молча жизни крах?

К ОТРАЖЕНИЮ В ЗЕРКАЛЕ

О странное лицо в зеркальной мгле!

О гнусный компаньон! О дух святой!

О, мой тоской-истасканный дурак,

Что скажешь?

О, конечно, тьмы и тьмы

Сражаются, играют и проходят,

Острят, бросают вызов, противостоят,

Я? Я? Я?

А ты?

INVERN

Комета зимняя земли

И я — частицы мирозданья,

Дух всех движений ощутим во мне;

Я вынужден переносить земную зиму,

Рисуя изморозь и мрак часами

И радуясь скупым мгновеньям солнца,

Увял я в ожидании весны!

А то еще алкать тепла, согнувшись

Над скудными прожилками огня

В зажженном очаге; взять радость

Судорожную в томике Лонгина,

Когда б читал я в первый раз,

Леса бы запылали летом

Иль под ветрами жадными весны,

Позволило бы чтенье разоставить

Поющие мне сферы или сердце

Принудить к блужданию среди горящих роз,

Иль под луной любезной свить в траве гнездо.

ПЛОТИН

Как тот, кто прозревает всюду связь,

Стремясь назад к водовороту света,

Взыскуя лишь прапамяти ответа,

В пучине хаоса молчания стыдясь;

Забывши циклы странствий, Парки власть,

Был атомом я на пути обета

И знал: мертво, что духом не согрето.

О Боже! Дашь рукой на струны пасть?!

Но одинок как бедное дитя,

Я в пустоте кричал, не слыша крика,

Усугубив беду свою, я дико

Решил, что мысли сущности н о в е й.

И с ним была моя душа, хотя

Страх впереди был вечности моей.

ПРОМЕТЕЙ

По мановенью палочки волшебной

Для нас огонь был явлен. Наши слуги

Во славу прежних дней скончались,

И мы всегда уходим вверх, как искры света,

Воспламеняя все,

Чего коснулись наши тени.

Паденьями своими утомленный,

Всегда несомый вверх огонь, огонь,

Что тянется всегда к огню другому

Под родственным присмотром солнца,

Внутри его. Из мрака, из застенка

Путь лишь один, несущий вверх к огню другому

Под родственным присмотром солнца, внутри огня.

XENIA

И

В твои глаза сердце мое

Послало вечные мечты весны,

И тут же — рифмы мои, как сны,

Нашли на тропе и тебя, всю в цветах,

В песенном обрамленье ручьев,

Лишь без росы на лепестках.

Мы разбрызгали над ними смерть.

ЗАПАДНОЕ

Пламеточат осенние разрывы

Под солнечно-закатными стадами.

Овена шерсти отблеск рыже-ржав.

Что ж, таково наследство Митры

И медленного его ухода,

Покуда в небе сотни златорунных

Медведей, каждый дань былому богу.

Смысл запада горящего стропил,

Что защищает золотом упадка,

Подобен в наших землях гобеленам:

Особенности королевских встреч

И маскарада вечного пилюля,

А как еще легендам оживать,

Оглядываясь внутрь их жизней масок.

Все трепетней сторукое дыханье,

Что ветер западный вбирает в дом души.

ИДИЛЛИЯ ДЛЯ ГЛАВКА

И созерцая ее, я сделался в самом себе

Таким, каким оказался Главк, когда вкусил травы,

Сделавшей его товарищем других богов моря.

"Рай", Песнь 1, 67-9

"Лишь Главк попробовал траву, это сделало

его морским божеством наряду с другими богами".

I

Куда б он ни ушел, я не пойду за ним. Его глаза

Ужасны и сейчас. Они всегда такими были,

Тождественные, родственные морю.

Сегодня я нашел его. Искал я долго,

Пока нашел среди сетей; расспрашивал упорно

Я рыбарей; они смеялись надо мной до колик.

Искал его я многодневно среди утесов, думая найти

Одни останки, и когда мелькнула радость

Свиданья в голубой пещере-рта,

От неожиданности стало больно узреть его живым.

Конечно, куда б он ни ушел, я не пойду за ним;

Казалось, для отдыха становится он чуждым;

И море мрачное сейчас его волшебный дом.

Нырнуть он может в странные глубины,

Туда, где не бывает вовсе света, как полагаем мы.

Вот и сейчас он странные слова произносил.

Не понимал я половины нашей с ним беседы.

Когда же я увидел н е ч т о, он внезапно прыгнул,

Как будто выстрелил серебряным лучом вглубь.

Три дня потратил я, сраженный роком,

И все-таки он больше не пришел.

Он даже и виду не показал, что, дескать, знает,

Что я следил за ним,

скользящим сквозь стекло глубин.

II

Они пеняли мне, что паутину я пробовал сучить,

Не понимая странный интерес,

Они насмешничали по поводу прихода.

Что ж, я приду опять.

А прошлой ночью я заметил

три белые фигуры, что двигались

За гранью волн далеких,

неся моряцкий белопенный крест.

Я отчего-то догадался: он был одним из них.

Ойме, Ойме! Я думаю, приходят они ежеминутно

В царство воздуха из сердцевины моря,

Они — вон та вдали-влекомая дорожка от берега.

Когда впервые я нашел его, он спал, как будто

Отлеживался после долгого ночного лова на глубине.

И только он очнулся,

осколок старой дружеской улыбки

Прорезался у губ его и брезжил, пока он был со мной.

Но и тогда пугающие проблески сверкали

Сквозь серо-глубокие глаза, как будто

Он насквозь смотрел, меня не видя. И когда

Он пробовал заговорить, то это было мучительно.

А следом он нарвал травы и приказал мне съесть.

А затем меня покинул, оставил ради моря, его красот,

Враз ухватился за волну и эдак убыл.

III

Я удивился, что он настоял,

насмешничая с этою травой,

Предположить не мог я длительность потери.

С тех пор я не жил в материнском доме.

Я понимал, они меня считают сумасшедшим,

Долгими ночами я часто посещал тот окаем,

считая, что найду

Когда-нибудь траву, что предлагал мне он.

Возможно, он и не шутил; они сказали просто больше

Насчет той широко-захватной власти,

Чем жены старые прикинули за них.

Возможно, обнаружь я заповедную траву,

и он бы объявился снова,

Возможно, эти странные красоты

его б обрисовали здесь,

Хотя б для них он вряд ли бы покинул

Свой новообретенный экипаж,

что мчится на два фута в глубине,

Смеется в штормы и рыбацкие рвет сети.

Ойме, Ойме!

ПЕСНЯ

Голоса на ветру:

Мы одеты в голубое, в крап,

Все лагуны и все шхеры

Исстари знакомы с нами, наши новонайденные девы.

Есть весьма секретный трап

Моряцкого восхожения…

Вне ветра:

Ойме, Ойме!

Я удивился: ветер почему, поверьте, даже ветер

Насмешничает надо мной сейчас всю ночь, всю ночь,

И может, заблудился я среди утесов,

Которые сказали, что некогда упал я вниз

Сквозь удила-расщелины морские, чтобы больше

Не ощущать клоаки теплой солнца или купанья

В росе моих усталых глаз, их исцеляя.

Напрасно пытались задержать меня,

Среди четырех стен запрятав. Я не мог остаться.

Ойме!

И ветер вторит мне: Ойме!

Я так устал сегодня.

Знаю я: трава должна расти повсюду

Вдоль фракийского исхоженного побережья,

Если только он сможет выбрать время

И отыскать ее вновь для меня.

Окончание стенания по Главку

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

Приткнул меня здесь

Бог — вовсе не есть —

Летать, петь радости дня;

Знать, песня сильна,

Коль стежка длинна,

Ребята дождутся меня.

В свою песню я взял веселый свет,

Что упал от солнечных крыл,

И прохладный ветер радушно дул

Любому, кто дверь открыл.

ТЕРСИТ: ОБ УЦЕЛЕВШЕМ ЗЕВСЕ

(С апологией ко всем риторическим одистам)

I

Бессмертно Скука властвует людьми

В поступках, фактах — больше, чем Любовь

С обилием конфетных поцелуев,

А что до Времени усталого богов,

То славу можно приравнять к могиле,

На что горазды все мы при дворах!

О ты, бесславный, вслушайся в хвалу!

II

Великая Любовь вернет назад

Его, а не тебя, призер веков,

Позволь скользить дождю. Ты преуспел

И в Македонии, и в Риме, где божки,

Увы, напрасно собирали жатву

Людских похвал, а ты молчал один.

Зерна ли ждать, коль ходишь по мякине.

III

Бессмертье — сказка, что спасает мир

От тучных кляч невидимой заразы.

О тихий голос мудрости самой,

Твоих овец не крадет Феб наивный,

Поет, не соблазнясь гранитным троном.

Язвительности примененья нет,

Так повернуть презренья меч нет сил.

IV

Грязны поступки, только все же песнь

Гораздо меньше, чем поступок; глад

В душе рождая. Тщетно войны длятся,

Людей песчинки движутся твоим

Дыханием; на ниве божьих поприщ

Ты преуспел. Прими-таки хвалу,

А наша сказка пусть идет поодаль.

НЕДОСТАТОК

"Некоторые могут порицать тебя —"

Пусть порицают нас, что мы молчим

О многом. Мы в стихах сболтнули рано,

Сказав: любимый голос был такой;

Сказав: для женских слез есть сто причин,

Но где родится радость, где умрет;

Сказав: у ней свой путь, махни рукой,

Боль чем не милосердная основа;

Спроси нас, не затрачивая слово;

Коль мы горды, в том мудрости оплот —

Не спрашивать об очевидном снова;

К чему слова, они — сплошная рана.

ДЛЯ ПОДВЫПИВШЕГО ГОЛОСА

Почему мы печемся о завтрашнем гуле,

Ведь возможно мы все будем просто мертвы?

Хули! Хули!

Ху — у — у — ли — и!

Там окажутся лучшие люди, увы,

Хотят они того или нет?

Важно, что мы не отыщем свет.

А если окажутся худшие,

что ж,

Покинем мы их, не хватаясь за нож!

Хули! Хули!

Ху — у — у — ли — и!

ПРИГЛАШЕНИЕ

Приди ко мне. Ведь я один из тех,

Кто для познанья душ прекрасных их покинул;

Приди ко мне, я свет принес, чтоб высветить людей

Средь колебаний.

Так твердил больной, мной становясь.

Приди ко мне, Я — груда мишуры,

Весна и осень — я.

О как печален

Привет с известной склонностью зерна!

Окисленное злато!

Перевел с английского Виктор ШИРОКОВ

Виктор Широков ГАРМОНИЯ ДИСГАРМОНИЧНОГО

Кажется, уж с западной литературой, западной (особенно английской) поэзией мы хорошо знакомы. Ан нет. Лакун еще множество. Вот хотя бы до сих пор нет на русском языке стихотворных книг А. Э. Хаусмана или Д. М. Хопкинса. Тем более отрадно, что в последние годы углубилось знакомство с творчеством Эзры Паунда (1885–1973), замечательного поэта-реформатора и критика, активного модерниста, основоположника имажизма, кстати, признанного учителя Т. С. Элиота и Э. Хемингуэя.

А всего-то четверть века тому назад в нашей (и не только в нашей) стране бытовало мнение, что поэзия Паунда предназначена только избранным читателям (если вообще востребована и необходима); что его эпическая поэма «Cantos», аналогичная "Божественной комедии" Данте, весьма субъективна, литературна, размыто-объемна и труднопереводима, а мелкие стихотворения слишком рациональны и абстрактны; к тому же Паунд — фашист, личный друг Муссолини, государственный преступник, совершенно справедливо арестованный в конце Второй мировой за свою радиопропаганду в пользу режима дуче и избежал смертной казни (на чем, кстати, очень настаивали тогда Артур Миллер и Лион Фейхтвангер) лишь по причине психического расстройства, зато провел в строгой изоляции десять лет в психиатрической лечебнице. Какие уж тут публикации в нашей отечественной печати!

Тем отраднее нынешнее внимание к личности и творческому наследию Эзры Паунда, постоянные публикации новых переводов его «Cantos», литературных и экономических статей, архивных материалов и исследовательских статей об его жизни и творчестве в четырех (с 3-го по 6-й) выпусках альманаха «Контекст-9», а также выдержавшую уже два издания книгу Эзры Паунда "Путеводитель по культуре"(М., "Логос"), подготовленную К. К. Чухрунидзе и ее же авторскую монографию "Pound & Ј. Модели утопии ХХ века". К сожалению, слух о вышедшей поэтической книги Э. Паунда (я не имею в виду десятилетней давности брошюрку в "Carte blanche") я не смог подтвердить ни визуально, ни тем более тактильно. Не случилось.

Читателю данной публикации, наверное, интересно познакомиться с некоторыми подробностями жизни поэта. Попытаюсь хотя бы конспективно передать ряд сведений.

Эзра Лумис Паунд родился 30 октября 1885 года в США (г. Хейли, штат Айдахо). Учился в Пенсильванском университете, изучал романские языки, особо занимался творчеством Лопе де Веги и прованских поэтов. Диссертацию не удалось защитить из-за якобы плохой успеваемости.

В 1907 году краткое время занимался преподаванием романских языков в Уобэш-колледже (Кроуфордсвиль, штат Индиана), был уволен за неэтичный проступок сексуального характера (обнаружилось, что в его комнате проживала проститутка, с которой он сошелся после отказа поэтессы Хильды Дулитл выйти за него замуж), после чего уехал в Италию (Венецию), где издал свою первую книгу стихов "A Lume Spento". Кстати, ранее Паунд неоднократно бывал в Европе.

Затем он жил в основном в Лондоне (с 1908 по 1918 г.). уже перед началом Первой мировой сложилась и укрепилась его литературная известность как поэта и критика. Важное значение имели его знакомства и встречи с У. Б. Йейтсом, Д. Джойсом. Помимо книг Паунд тогда подготовил и издал манифесты имажизма.

Весной 1914 года Эзра Паунд женился на Дороти Шекспир. Тогда же он познакомился с Т. С. Элиотом и во многом повлиял на его литературное становление. Сам много работал. Писал. Принимал участие в издании журнала «Blast». Пропагандировал творчество Джойса, У. Льюиса и Элиота. Следует заметить, что при всей общительности и литературной широте в своей бытовой жизни Паунд был крайне эгоцентричен и трудновыносим.

В начале 20-х годов, поссорившись с большинством английских литераторов, он переехал вместе с женой в Париж, где завязал близкое знакомство с Ж. Кокто (которого считал гением), Пикабия, Равелем и Стравинским. Участвовал в движении дадаизма. Продолжал работу над «Cantos», эпической поэмой, начатой еще в 10-е годы. Часто общался с Э. Э. Каммингсом, Э. Хемингуэем, Ольгой Радж и Гертрудой Стайн. Кстати, помимо жены в это время в негласный состав его семьи вошла и Ольга Радж, родившая Паунду дочь Марию в 1925 году. А через год уже у Дороти тоже родился сын Омар. Одновременно в Париже была впервые исполнена опера "Le Testament" (на сюжет «Завещания» Вийона), либретто которой написал Паунд.

В 30-е годы помимо неизменной работы над «Cantos» Эзра Паунд публикует критические работы и начинает углубленно заниматься экономикой. Начинает серьезно интересоваться политикой. В 1933 году состоялась его первая встреча с Муссолини. А с 1940 года Паунд стал активно поддерживать и пропагандировать взгляды Муссолини и Гитлера.

В 1941 году он начинает антиамериканские репортажи на Римском радио. За четыре года он провел 125 радиорепортажей, оставаясь юридически гражданином США. В 1943 году Паунд был обвинен в государственной измене и заочно осужден американским Министерством юстиции.

В апреле 1945 года его арестовали итальянские партизаны и передали американским военным властям. С мая по ноябрь он находился в заключении в лагере в Пизе (ему было запрещено говорить и читать, заниматься литературной работой, можно было только переводить стихи Конфуция, чью книгу единственную разрешили ему взять с собой в одиночную камеру, вернее в железную клетку, накрытую по случаю летней жары толем), впрочем, помимо китайских переводов ему удалось еще написать тайком "Пизанские кантос". В ноябре его депортировали в США и поместили в Вашингтонскую тюрьму. Эзра Паунд был подвергнут психиатрической экспертизе, признан 27 ноября психически невменяемым и в конце декабря 1945 года был помещен для принудительного лечения в психиатрическую лечебницу, где провел десять лет, пытаясь заниматься литературной деятельностью и перепиской.

В середине 50-х годов и в Европе, и в США прошли обширные кампании за его освобождение, и 18 апреля 1958 года обвинение в измене было отменено, после чего Паунд вместе с Дороти уехал вновь в Италию, где они поселились у дочери Паунда Марии (от Ольги Радж).

Постепенно возраст брал свое, усиливались болезни, а литературная продуктивность снизилась. Приехала Ольга Радж и сменила Дороти по уходу за Паундом.

В 1965 году семидесятилетний Эзра Паунд совершил поездку в Лондон, где посетил могилу Элиота, затем съездил в Ирландию и повидался с вдовой Йейтса. Через два года он побывал в Париже и навестил могилу Джойса в Цюрихе. Еще через два года нанес прощальный визит в Нью-Йорк, где общаться было уже не с кем. Все его знакомцы и друзья, сверстники, люди искусства умерли.

1 ноября 1972 года Эзра Паунд скончался в Венеции. А еще через год в Англии умерла и Дороти Паунд.

Осталось большое творческое наследие, которое постепенно становится доступным и русскому читателю. Поэзия Паунда сложна и труднопереводима, она переполнена множеством имен и фактов, пересказами мифов и другими литературными аллюзиями. И от читателя она требует большой (не меньшей, чем от переводчика) литературной подготовки, начитанности. Поэзия Паунда — сочетание антиномий, сочетание рационализма в реалиях и фактах и иррационализма на уровне структуры (собственной жизни или поэтического "я"), сочетание мощного эпоса и глубокого лиризма, наконец, сочетание любви к античности, интереса к Востоку и стойкого западного сознания, ориентированного на приоритеты прагматичной цивилизации.

Эзра Паунд, фашиствующий изгой, официальный безумец и одновременно поэт-модернист, рафинированный эстет, создал свой уникальный эпос ХХ века: и «Cantos», и непридуманной трагедией собственной жизни. Эдакий " раеад " или " адорай " одновременно, Поэтический вариант модернизированного "музыкального ада" Иеронима Босха.

В статье «Кавальканти» (из книги "ABC of reading", 1934) Паунд написал, рассуждая об итальянском поэте, а по сути — о себе: "Мы, кажется, потеряли лучащийся мир, где одна мысль острым чистым краем прорезает другую, мир движущихся энергий " mezzо оscuro rade ", " risplende in su perpetuale effecto ", мир магнетизмов, которые принимают форму, которые зримы или которые окаймляют видимое, вещество Дантовского paradiso, стекло под водой, форму, которая кажется формой, видимой в зеркале, эти реалии, воспринимаемые чувствами, взаимодействующие, " a lui si tiri ", не тронутые двумя болезнями: болезнью иудаизма и болезнью индуизма, фанатизмом и излишеством, которые породили Савонаролу, аскетизмом, который создает факиров, и Св. Климента Александрийского с его запретом на женщин-банщиц, Зависть глупцов, тех, что, не имея " inteletto ", обвиняют в его недостатке невинные мускулы, поскольку после аскетизма, после этой анти-плоти, мы получаем аскетизм, который является анти-интеллектом и который восхваляет глупость как «простоту», культ naivete . Для многих людей «средневековое» связано только с этими двумя болезнями. Мы должны избегать ненужных идей-сгустков. Между этими болезнями существовала средиземноморская здравость; " Section d'or " — если именно это подразумевалось под ним, — которое дало такие церкви, как Св. Хилари, Св. Зенона, Дома ди Модена, чистые линии и пропорции. Здесь нет ни языческого поклонения силе, ни греческого восприятия визуальной и ничем не оживленной пластики или качества, это "гармония в чувственности" или гармония чувственности, где мысль имеет свои четкие очертания, вещество — свою virtu, где глупые люди не свели всю «энергию» к безграничной неразличенной абстракции". Прошу прощения за обширную цитату, но на самом деле надо было бы процитировать всю статью, а лучше, весь его "Путеводитель по культуре".

Что еще, мой личный опыт перевода стихов Эзры Паунда достаточно случаен (предложение и выбор составителя предполагаемой книги) и невелик: два года тому назад я перевел 14 стихотворений (менее пол-листа), но, кажется, возможность издания пока так и не определилась. Готовя эти переводы к публикации в "Дне литературы” заново их пересмотрел, переработал, хотя, возможно, они еще и нуждаются в более тщательной редактуре.

И все-таки я надеюсь, что вербальным способом удалось передать трудноуловимую и чрезвычайно притягательную гармонию дисгармоничного, присущую именно Эзре Паунду.

9 марта 2001 года

Николай Коняев ПЕТР ПЕРВЫЙ (И его птенцы из рассказов о русской литературе)

МАТИЦА

Столько у нас всякого от Петра Первого пошло, что и перечислить невозможно…

Вот хотя бы матицу взять, почему ее так называют?

А из-за Петра Первого и называют так…

Он ведь ростом высокий был, а потолки любил низкие. Во всех дворцах, где Петр останавливался, обязательно второй, низкий потолок делали. И обязательно — с балкой посередине.

Ходит царь по помещению, голову пригибает, чтобы в балку не удариться, но начнет государственные дела обсуждать, увлечется — обязательно лбом в эту балку врежется.

И сразу указ сочинит…

Или канал прикажет вырыть в лесу, или город на болоте построить. А иногда и по военной части какое распоряжение отдаст или просто — казнить прикажет кого-нибудь. Так и сыплются указы с него.

Приближенные царя подметили это и начали между собой эту балку матицей называть. Потому как хотя она и из дуба вытесана, а все равно — мать всем петровским указам.

И матерились при этом.

Но тихонько матерились.

Чтобы Петр не услышал…

ПОЧЕМУ НА РУСИ КУЛЬТУРУ ЗАВЕСТИ НЕ УДАЛОСЬ

Петр Первый с детства мыться не любил.

— Недосуг мне, мамка! — бывало, говорил он Наталье Кирилловне. — В солдатов играть надобно.

А когда подрос, когда в Европу съездил, понял Петр, что не только недостаток времени его от мытья отвращал.

— Тепереча мне весь вред бани открылся… — сказал он тогда сподвижнику своему Меншикову. — Всю культуру в бане соскрести можно ненароком. В Европах-то давно уже постигли сие, давно от бань отстали, а мы, дураки до сих пор моемся. Как ты, Алексашка, думаешь, коли запретить в бане мыться, враз ведь с Европой в культуре сравняемся?

— Сравняться-то небось сравняемся, мин херц… — подумав, ответил Меншиков. — Только, может, не ломиться нам сразу, а умнее поступить? Может, налогом бани обложить, мин херц, как бороды? Кто не желает к культуре приобщаться, пускай платит… Опять же и казне прибыток. Можно будет еще иностранцев каких завезти…

Подумавши, Петр Первый согласился со своим сподвижником.

И в результате бани не запретили, а только обложили очень большим налогом. Прибыток казна действительно получила немалый, но европейская культура из-за этого плохо приживалась на Руси.

Поездит какой-нибудь боярин по Европам, вернется назад культурный весь, поскольку вши с него так и сыплются, а сходит в баню — и всю культуру с себя смоет… И опять бескультурно живет.

Петр Великий видел это, но исправить ничего не мог — уж больно доход хороший казна от налога на бани получала…

ПЕТРОВСКИЕ УКАЗЫ

Однажды заграничные купцы сказали Петру, что они бы охотнее брали широкое полотно, а не узкое, которое глупые крестьяне в этой стране ткут.

Петр похвалил купцов за подсказку.

— Я и не знал… — сказал он, — что такое злоумышление у меня в державе совершается. Нет, камарады дорогие, вы и представить не можете, каким глупым и вороватым народом я управлять понужден. Так и глядят, чтобы урон казне нанести.

И, схватив перо, тут же указ написал, чтобы не смели ткать узкого полотна, им, дескать, это доподлинно известно стало, в культурных странах брезгуют.

Велел он приближенным проследить за исполнением приказа, а сам усталость почувствовал и отдохнуть поехал за границу. Через месяц возвращается назад и ничего понять не может — по всем деревням солдаты избы ломают.

— Что такое? — разгневался Петр. — Кто позволил?!

А ему: так, мол, и так, ваш указ, ваше величество, исполняем! Ткацкий станок, на котором указанное вами полотно ткать можно, в избы не вмещается, так пускай глупые крестьяне новые дома себе строят, где его, станок этот, значит, поставить можно будет.

— Воры! — зашумел Петр. — Да вы что, злодеи, удумали?! Из чего я флот строить буду, если вы весь лес на избы изведете?

Ногами затопал, глазищами заворочал, плечом задергал — насилу успокоили…

Велели солдатам избы в покое оставить, а крестьянам разрешили по-прежнему узкое полотно ткать.

Конечно, указ пришлось отменить, но Петр I умный царь был, понимал, ежели все его указы исполнять будут, то от России скоро ничего не останется…

ПЕТР ПЕРВЫЙ — КУРИЛЬЩИК

До Петра Первого цари на Руси не курили.

Не шибко образованные были, дак и моды такой не знали…

А Петра Алексеевича культурные немцы рано к табаку приохотили…

Говорят, что он и сестру свою, царевну Софью, из-за курева с престола свергнул.

Дело так было…

Софья увидела Петра с трубкой в зубах и пригрозила уши надрать. Маленький Петя испугался, собрал солдат и прогнал Софью.

После этого он, уже не таясь, курил.

Сидит, бывало, на троне с трубкой в зубах и радуется, что сколько угодно теперь курить может.

Но мать, жена и родственники жены все равно Петра осуждали.

— Где это видано, — судачили они, — чтобы русский царь табак курил?! Словно и не царь ты, а амператор супостатский…

Досадно было Петру это брюзжание слушать, а возразить ничего не мог. Действительно, никогда раньше не курили русские государи.

Но и от табака отстать не хотелось…

Зря, что ли, сестру с престола согнал?

— Да не печалься ты, мин херц! — утешал Петра его верный сподвижник Меншиков. — Амператор так амператор… Чего же делать теперь? Не бросать же трубку!

Петр Первый подумал и согласился со сподвижником — объявил себя первым русским императором.

Это очень важный момент в русской истории.

Переломный…

Русские цари табак в рот не брали, а императоры очень даже завзятыми курильщиками были.

И без этого русскую историю никак понять невозможно…

ПАСПОРТА

Царь Петр Первый долго себе жену подходящую подыскать не мог. Мамаша, царица Наталья Кирилловна, нашла ему Евдокию Лопухину, да та недолго и жила с Петром, сбежала от него в монастырь…

Тогда Петр Первый сам на танцах в немецкой слободе с Анной Монс познакомился, стал к немке с предложениями пожениться подкатывался, но и Анна свильнула.

Загуляла с саксонским посланником Кеннигсеком, а когда тот потонул нечаянно, вообще замуж за пруссака Кессельринга выскочила.

И опять Петр Алексеевич с носом остался.

А холостая жизнь до того ему надоела, что однажды, выпивши, предложил свою руку и сердце девице, которая у фельдмаршала Шереметева белье стирала.

— А точно женишься, твое величество? — спросила подозрительная девица.

— Женюсь! — Петр отвечает. — Вот те крест — женюсь.

— Ой, не верю что-то, — говорит девка. — Да неужто ты, твое величество, холостой до таких пор? Дай пачпорт посмотреть… Штампу желаю глядеть!

— Дак нету у меня пачпорта! — Петр говорит. — Не завели мы, Марта, пока пачпортов…

— Ну на нет и суда нет, — отвечает подозрительная девица. — Только без пачпорта у меня не будет веры, что холостой ты!

Вот тогда и пришлось Петру паспорта заводить.

Первый паспорт он самому себе выдал. Пришел с ним к избраннице.

— Гляди! — говорит. — Любуйся, матка, на холостого царя.

Марта — ее уже в Екатерины перекрестили! — согласилась тогда ухаживания петровские принять. Вот так вместе с первым паспортом у нас и первая императрица появилась…

КАЗНИ ПЕТРОВСКИЕ

Петр Первый не был жестоким царем.

Наоборот, очень у него отходчивое сердце было…

Однажды он повесил своего сподвижника, а наутро уже и раскаялся.

Пошел извиняться перед повешенным.

— Эх! — сказал он. — Знаю я, что тоже погрешаю и часто бываю вспыльчивым и торопливым. Но я ведь не сержусь, если меня удержат в такую минуту… Пошто вот ты, например… — взгляд Петра остановился на сыне повешенного сановника. — Отчего, я тебя вопрошаю, не удержал меня?!

Молодой человек потупился от страха, оробел совсем, и Петр Первый окончательно разгневался.

— Повесьте его рядом с отцом! — сказал он. — Чего он меня в грех ввел? Он по сути и есть тиран, а не я!

Приближенные Петра немедленно исполнили повеление — повесили молодого человека.

Одним тираном на Руси меньше стало…

— Бедное животное есть человек… — горестно сказал тогда Петр, но больше в тот день никого не вешал.

ВИННЫЕ БАБЫ

Не только народ, но и сам Петр Первый от своих указов страдал.

Как выпьет, бывало, сразу с приближенными к бабам едет.

А наутро первым делом солдат зовет, чтоб баб этих на мануфактуру в вечную работу сдали.

А как же иначе? И жалко ему баб бывает, а против своего указа пойти не может. По указу-то положено винных баб на мануфактуры сдавать.

И будущая императрица Екатерина Алексеевна тоже под страхом этого указа долго жила — все ждала, что и ее на мануфактуры сдадут.

Такая вот при Петре Первом и у императриц жизнь была.

ХОРОШАЯ ВЕЩЬ

Напившись, Петр иногда Шафирову, другу своему закадычному, плакаться начинал.

— Что за жизнь такая моя, ахти, бедная! — рыдал, бывало. — Бабу и ту из любовниц дали, когда ею все — и Шереметев этот, и Алексашка Меншиков — попользовались уже! Девков-то и не было у меня никого. Одна Дуська-царица, да и та в монахини ушла. Ох, бедной я, бедной…

— А зачем тебе, государь, девки? — утешал его Шафиров. — Много ли пользы от девков будет? Сифилису-таки и того не завести. Так бы и жил без европейского политесу…

— Это верно… — вынужден был согласиться Петр, — А что, канцлер? Думаешь стоящая вещь — сифилис этот?

— Это, Петр Алексеевич, большого образования знак. С сифилисом-таки человек быстро умнеть начинает.

— Это верно… — и тут соглашался Петр. — Я и сам чувствую, что прибывает ума…

СИРОТА

Не только Петр чувствовал себя несчастным, его сподвижники тоже любили при случае поплакаться.

Вот и фельдмаршал Шереметев, когда ему на восьмой десяток перевалило, вспомнил вдруг, что он круглая сирота, один как перст, без отца, без матери на белом свете…

Петр очень жалел своего фельдмаршала и тоже зачастую вместе с ним плакал от огорчения.

А чтобы утешить сироту, то орденом его наградит, то новое поместье пожалует…

И вот за это светлейший князь Меншиков фельдмаршала очень не любил.

— Не, ня надо, ня надо этого старого хрена в кумпанию звать… — обычно говорил он.

— Отчего же, светлейший?! — недоумевали приближенные князя.

— Ня надо! — отвечал Меншиков. — Не люблю сирот. Жадные они…

ПРЯНИКИ

Но Меншикова понять можно.

До того он при Петре обеднел, что иногда, как в молодости, пряниками приторговывать ходил.

Наберет в лоток калачей разных, пряников, и с лотком и выходит прямо в свою приемную, где бояре да купцы с утра толпятся.

— Покупайте! — кричит. — Налетайте, гостюшки дорогие. Что пряник, что калач тыщу рублей и стоит всего…

И быстро у него все с лотка расхватывали.

А и то сказать, с раннего утра в приемной сидят, так проголодавшись ведь…

ПРИБЫЛЬЩИК

Петр Первый очень заграничную жизнь любил, и из-за этого ему все время денег не хватало.

А порою совсем в разорение приходил…

Сядет тогда, бывало, и плачет, что у него денег нет, и как придворные ни стараются — ничем утешить царя не могут.

И прибыльщики тоже ничего толкового предложить не могут.

— Может, на бани налог установить? — говорит один.

— Пошел вон, дурак! — сердится царь. — Давно уже за бани платят.

— А за свадьбы?!

— И за свадьбы платят!

— Тогда за трубы!

— И на трубы налог есть!

— А пускай, царь-государь, и за то, что русские они, а не немцы, например, тоже платят!

— За ето? — оживился царь. — За ето, кажись, еще не платят. А ну, Шафиров, пиши указ. Всех, кто русское платье шьет, — на каторгу. Кто скобы, гвозди продает, чтобы сапоги подбивать, — туда же. А не хотят — пускай налог платят!

Подписал указ и возвеселился сразу.

— Этак, — говорит, — и денег больше будет, и к Европам поближе станем. А все ведь экземплей этот меня надоумил. Вот ведь экземплей! Всем экземплеям экземплей будет!

Это государь правильно сказал.

Много еще таких экземплеев в русском народе водится…

ШПИОН

Не все знают, что знаменитый поход в Персию был сильно затруднен, ибо дело сие, державшееся в строжайшей тайне, было раскрыто прежде времени.

Император советовался о походе только с камратом Меншиковым да женою — императрицей Екатериной, однако скоро все и при дворе, и за его пределами начали обсуждать детали предстоящей кампании.

Петр Первый сильно разгневался, узнав об этом, и приказал провести розыск.

И что же?

Вражеским лазутчиком оказался присланный из Персии попугай. Это он, присутствуя при секретных беседах, разглашал потом секретные сведения.

Петр приказал казнить слуг, пособлявших попугаю присутствовать при беседах, а самого попугая велел сослать в Сибирь.

— Навечно, государь? — спросили у него.

— Зачем же навечно? Годов на триста… — ответил Петр и засмеялся, довольный своей шуткой.

Скоро этот попугай вернуться из ссылки должен…

Истекает скоро срок, Петром назначенный.

Много, должно быть, любопытного этот попугай нам о петровских временах расскажет, когда вернется…

Многие тайны тогда откроются…

ПЕТР ПЕРВЫЙ И КОРОЛЬ АВГУСТ

Петр Первый, как известно, отличался необыкновенной силой.

Среди потентантов того времени один только польский король Август так же силен руками был.

И вот случилось однажды Петру Первому у этого Августа пообедать…

По случаю визитера Август приказал со всей Польши серебро на стол выставить.

Сел Петр за этот стол.

Ожидая, пока кушанье подадут, в задумчивости серебряную тарелку пальцами измял. Потом заметил свою оплошку и, каб исправить ее, скомкал тарелку, будто салфетку и под стол бросил.

Но король Август не понял высокого политеса и, вообразив, будто царь Петр испытать его желает, принял вызов.

Тоже серебряной тарелкой, глядя на Петра, по своим губам провел, так что измялась посудина, будто салфетка.

Петр Первый такие увеселения весьма любил.

Ни слова не говоря, взял серебряное блюдо и руки им вытер, будто полотенцем.

Август кубок серебряный смял. Петр супницу серебряную в блин превратил.

Август узелки на ножах столовых завязывает. Петр канделябры в серебряные шары свивает.

Так и трудились, покуда кушанье не принесли.

И только когда принесли, сообразили, что кушать не чем и не с чего. Искореженный сервиз под столом лежит.

Пришлось прямо со стола руками кушать.

Ну и что?

— У нас пословица есть… — сказал Петр. — Если сила есть… Знаешь?

— Ага! — Август кивнул. — У нас тоже в Польше говорят, если сила есть, и сервиза не надо…

ПРУТСКИЙ ПОХОД

Петр Первый великим полководцем был.

Правда, иногда и у него промашки получались…

Вот однажды он в поход на турков пошел.

— Пошли-ка, ребята, — сказал, — на турков сходим. Побьем их маленько, а то чего-то давно они небитые.

Но турки не знали о решении Петра и сами окружили его со всей армией на Пруте.

Однако Петр не растерялся.

Вызвал Шафирова и сказал:

— Ты, Шафиров, один у меня умный. Поезжай к туркам, скажи, что я им все отдам, если меня живым выпустят. Поселюсь в Петербурге у себя, буду там жить на старости, в окошко на Европу глядеть…

— Гыр-гыр! — Шафиров отвечает. — Пошто, государь поганым туркам державу-таки отдавать? Им и денег хватит, а держава, гыр-гыр, нехай нам останется.

— Делай, как знаешь! — ответил Петр. — А мне только бы живу остаться.

Шафиров откупился от турков деньгами, отпустили турки Петра с его армией.

— Эх, голова, голова! — сказал тогда Петр. — Не быть тебе на плечах, если б не была так умна!

А Меншиков, слышавший эти слова императора, спросил:

— А пошто пасмурной-то такой, Петр Алексеевич?

— Так державу ведь, Сашка, жалко… — ответил Петр. — Я же ее яврею отдал.

— Да ну тебя, камарад… — сказал светлейший. — Повесь Шафирова этого, да и дело с концом…

— А ведь ты правду сказал, Сашка… — подумав, сказал Петр и уже радостней повторил. — Эх, голова, голова…

— Да! — сказал он. — Прав ты, камарад… Все рано ведь и Шафирова к людскости надо приучать.

ОПАЛА НА МЕНШИКОВА

Хотя при Петре Первом и не было еще антисемитизма, но Петр уже тогда решительно пресекал его.

Однажды его денщик Девиер посватался к сестре светлейшего князя Меншикова, а тот вместо благодарности приказал высечь Антона Мануиловича.

Оправившись от побоев, Девиер сообщил об этом Петру, и царь немедленно отправился к Меншикову сам.

— Ты чего, совсем охренел, камарад? — спросил он. — Ты пошто Девиеру-то отказал, а? Ты кем меня перед Европой выставить хочешь?

И хотя Меншиков и отдал сестру Девиеру, но царь так и не простил светлейшего.

Посоветовавшись с Девиером, приказал засудить князя, и только неожиданная смерть Петра отсрочила наказание.

— Дубовые сердца хочу видеть мягкими… — любил говаривать Петр.

ГУЛЯЩИЕ ДЕВКИ РУССКОЙ ИСТОРИИ

Вообще-то Петру Первому очень нравилось царем быть.

Но иногда и на него уныние находило.

Сядет, бывало, и плачет, дескать, вот привел черт в этой стране царем родиться!

— Лучше бы мне, камарад Алексашка, плотником в Амстердаме быть!

— Это ты через край хватил, мин херц! — Меншиков его утешал. — Плотником — и в Амстердаме, небось не сладко?

— Дурак ты, камарад Алексашка… Если бы я не знал сам, ежели б не был плотником в Амстердаме, разве стал бы говорить такое?

— Ну был, мин херц… — Меншиков говорит. — А чего же не остались там, если понравилось?

— А бабы, камрад Алексашка, дуры… — Петр отвечает. — Говорю там одной девке, дескать, люби меня так! А она, дура, ни в какую… Нет, говорит, не буду. Ежели не царь ты, то мне и дела до тебя нет! Из-за их, из-за дур этих, и не исполнил своего желания!

— А давай, мин херц! — Меншиков тогда говорит. — За девок за этих гулящих выпьем!

— С какой радости, камарад? Охренел ты совсем?!

— Да как же не выпить, мин херц! Если гулящая амстердамская девка в должности тебя удержала, ей памятник на Руси поставить надо! Петра Великого нам эта девка уберегла! Давай за ее место в русской истории, мин херц, выпьем!

— Хрен с тобой, камарад! Наливай! Чего только не сделаешь для нее…

— Для русской истории…

— Для ее, Сашка…

Эрнест Султанов ПОЭТ И ПОЛИТИКА

Ваше слово, товарищ Маузер.

Пишите Кровью своего Духа.

Буржуазная жизнь — в ней нет ничего ни трагического, ни ужасного. Она просто на это неспособна. Единственное более-менее точное определение, которое ей можно дать, — это тоска. Тоска, когда даже самое привлекательное и вожделенное приедается. Когда уже все кажется не то. И вот в этом доведенном до крайности "не то", в этой максимализированной скучности мира и зарождается яркость, зарождается как мысль, как стремление сброситься с моста — настолько все погано.

Терроризм, небывалое количество самоубийств, наркомания — все это пробы пера зарождающегося нового. Всякое "социальное зло" означает, что буржуазное общество дошло до абсурда. Всякое "социальное зло" есть признаки дыхания незапланированного ребенка, от которого общество с ужасом открещивается и который слепыми глазенками уже с ненавистью вглядывается в рожу родителя. Рожу, омерзительную еще до того, как об этом смогут сказать первые членораздельные звуки.

Крик, содержание которого есть ненависть. Ненависть, обещающая смерть всему старому, всему конформистскому, всему кощунственно-родительскому. Постепенно, не сразу, крик перерастает в революционный поэтический клич. Клич, становящийся все сильнее, сильнее…

Но «однажды» может так и не случиться. Ребенок радикального протеста в Европе 60 —70-х годов был умерщвлен еще до того, как сумел произнести свое коронное громогласное «Революция». Тысячи и тысячи «фашистов», "анархистов", «коммунистов», (закавычено, потому что эти понятия успели перерасти опыт первой половины ХХ века) были посажены по политическим приговорам в каждой демократической европейской стране.

Примечательно, что, в то время как итальянских бригадистов "не брали живьем", в то время как рафовцев в ФРГ казнили в тюрьмах, в то время как за речи в «беспристрастных» судах Европы наказывали дополнительными десятками зарешеченных лет, «интеллигенция» либо молчала, либо аплодировала. И это в Европе, где ком- и соцпартии были как никогда сильны, где подавляющее большинство интеллигентской аристократии было левым и даже носило партбилеты. И это было отношение к «своим», тем, кто несколько более радикально читал Маркса и Ленина. Что же и говорить об отношении к априори враждебно воспринимаемым правым радикалам, когда культурлозунгом было "убей фашиста — помоги стране". Молчанием отзывались СМИ, авторитеты от искусства на убийства рабочих-фашистов с семьями.

Западная «интеллигенция» оказалась столь же трусливой, сколь и советская. Равенство «капиталистической» и «социалистической» систем (в глазах Ги Дебора и Эволы) распространялось также и на прислуживающую им «прослойку». Паунд говорил, что "если человек не готов пойти на риск ради собственных идей, то либо его идеи ничего не стоят, либо он ничего не стоит". Ни их идейки, ни они сами ничего не стоили. Так и сгинули всеми забытые

"Гнила культура как рокфор". Слишком много еще живых битлов, джаггеров, которые умело продолжают приторговывать своей прошлой легендой. Слишком много тех, кому "нужна лишь дача на реке", — говорит о них первый футуристический манифест — а такая судьба больше подходит для портных… Они уже не способны на "острое и мгновенное", поэтому становятся защитниками сложившегося порядка вещей как в «культуре», так и в политике. Говоря им «нет», юная Поэзия одновременно не дает, стремится не дать этому болезненному явлению перейти с трупа на живое и здоровое.

После Октября большинство подобных трупных бактерий удачно сплавили на Запад. Так же поступили с ними и в Третьем Рейхе. Из их литературного чтива были устроены грандиозные факельные мероприятия, а их творчество на холсте и в глине спихнули в охочие до всего пестрого и именитого буржуазные страны. На вырученные же деньги было выстроено несколько красивейших Дворцов искусства…

Вот так, маршируя нога в ногу, строя в едином порыве, Поэзия благоденствует рядом с Политикой. Правильнее даже будет сказать, что юная, облаченная в революционную тогу Политика творит глобальное, частью которого является Поэзия. Льющаяся кровь революционных мучеников, сверхчеловеческие преобразования (например, из страны сохи в страну тракторов, стали и электричества), "симфония цифр" (как определял социалистическое строительство Лев Давыдович) — таким должен быть размах питающих Поэзию образов. Поэтому творчество "нового мира" отдает поэзию в могучие руки Политики.

За возрождением Политики следует расцвет всех искусств. Поэзия переживает свою весну. На всех языках искусства она воспевает "свое отечество". Каждый такой период индивидуален, абсолютен и неповторим. Называя себя наследником великого прошлого, прежних весен, этот период претендует не на формальную, а на метафизическую преемственность невыразимого, лежащего в основе любой весны, любого яркого периода истории.

В свое время Макиавелли удалось узаконить в рамках Флорентийской республики ряд политических и военных институтов республиканско-консульского Рима. На основе своих рассуждений о Тите Ливии он сформировал легионерскую армию. Но при первом же столкновении с противником все его легионеры побросали оружие, знамена, значки и разбежались по домам.

Муссолини не стал копировальщиком Рима, он занялся восстановлением в Италии того духа, который сделал Рим удивительным по красоте мифом. В результате появилась не жалкая копия, а яркий, неповторимый миф. У него даже есть преимущество перед Империей — нет долгого периода увядания, его гибель, как и жизнь, была цвета юношеской крови. О Фашизме всегда будут с интересом читать, перелистывая множество последовавших за Императорским Римом столетий. А после Фашизма вообще закроют книгу Истории Италии (во всяком случае официальную ее часть) — потому что читать в ней больше нечего. На нынешней Италии история «отдыхает». Оттого, видимо, там и преследуется рьяно фашизм (в том числе и его духовные наследники), что нечего пигмеям противопоставить Великому времени. В литературе? — "После Данте были Маринетти и Паунд". Да и Данте Муссолини считал фашистом. А вот кто был после них?

Поэт, если он настоящий, поднимается с уровня восторженных курсисток до уровня политических манифестаций. Своей политичностью он преодолевает личное, индивидуалистическое, все еще слишком «человеческое». Сливаясь с "делом своей страны", участвуя в строительстве Великого, он становится его частью. Нет больше Горького и Маяковского, но есть Горький и Маяковский как часть Советского мифа. Нет больше отдельных Маринетти и Д'Аннунцио, но есть Маринетти и Д'Аннунцио как часть фашистских легенд…

У Поэта, как у того, что стремится к Высшему; у Поэта, готового "поставить в радужной надежде на карту все, что накопил с трудом"; у Поэта, готового, не дрогнув, отдать самое ценное ради неприходящего экстаза, — у Поэта есть только один путь — вверх по ступеням боли, восторга и преодоления к жертвенному алтарю, на который он должен возложить собственную индивидуальность, самое дорогое в жизни. Ради высшего — высшую цену. На вершине его ждет шестикрылый комиссар, который взамен отработанного языка протягивает поэту партбилет.

Трагедия поэта-профессионала, поэта, ограничившегося искусством, поэта, не ставшего Политиком в исчерпаемости колодца питающих его образов. Разве Троцкий или доктор Геббельс в качестве политиков не писали гораздо ярче и больше, чем многие или даже большинство представителей "литературного наследия"? Что бы делал дальше "вне политики" Пушкин, если бы не оказавший ему услугу Дантес? Лермонтов? Леннон?..

Что бы случилось с Лимоновым, не экстремизируй он в очередной раз собственное бытие. Его парижско-штатовские рассказы последних эмигрантских лет при всей отточенности стиля стали все ближе приближаться к страшной черте банальности. Политизация Лимонова спасла Лимонова-поэта.

Поэт, не ставший Политиком, "кто мосты к отступлению сжег", обречен на тусклую старость, на долгое или краткое вымирание после того, как чисто литературный предел будет достигнут. Чем кончил Ремарк? Матрицей, носящей популярное имя, в которую с определенной последовательностью вносились столбцы с любовью, туберкулезом, размышлениями вянущего буржуа, гонками, ненавистью к нацистам… Чем в таком случае Поэт отличается от закручивателя гайки № 6?

Буржуазное бытие, в котором максимально смягчены противоречия, а страсти существуют на уровне мягкого чувственного комфорта, штампует собственные поэтические кадры. Случайно проявляющийся Поэт обречен на разложение в духе Элвиса Пресли. Единственная альтернатива спасающему на время алкоголю и наркотику — это ненависть.

Поэзия в буржуазном мире может быть только в селиновском стиле. Ненависть, пронизывающая все складки жизни общества и человеческих отношений. Ненависть, как динамит, ложащаяся везде, потому что «реформировать», "улучшить" здесь ничего нельзя, можно только взорвать до основания, а затем уже "мы наш, мы новый мир построим"…

Ненависть к людям? Да, ненависть к двуногим существам, за каждым из которых стоит гора собственного эгоизма. Когда лежащая с тобой в постели красотка «лежит» с перспективой воспоминаний о "геройски погибшем". Когда единственное способное на любовь существо оказывается проституткой. Когда любить можно только детей, надеясь, что они вырастут не такими паскудами. «Дружба», "любовь", «героическое» в буржуазном обществе — это ложь, причем лицемерная. Искренней здесь может быть только ненависть, потому что единственной правдой множества скрепленных в аморфном организме общества эгоизмов является "Homo homini lupus est". Все остальное лишь прикрытие, чтобы упорядочить эту ненависть, привести ее к разумному для заинтересованных (классов, лиц…) знаменателю. И на самом деле непонятно только одно, кто об этом радикальнее заявляет — Селин или сам мир.

Находящийся в буржуазной среде Поэт должен быть радикальнее самих радикалов. Причем недостаточно быть радикальным в «Слове» — даже самые литературно-пропагандистские вещи Лондона общество с перебоями в пищеварении, но проглатывало. Литературный радикализм сам по себе исчерпываем. Лондон выжал из буржуазного общества все, что в нем еще было живого: гангстеров, Аляску, индейцев, акул — капиталистов, рабочие кварталы. Но без революции, без кровавой борьбы эта страна не могла уже дать Лондону достойных образов. Оставалось, так что, либо на баррикады, либо эмигрировать в Сталинский Коммунизм.

Штаты не сами по себе, а как "высшая стадия" буржуазности. Не случайно, что с этой страной Гамсун, Селин, Лимонов связывали самые тяжелые, тоскливые образы. Буржуазность расслабляющая, убаюкивающая, смертельно опасная для того напряжения, в котором Поэт только и может творить. Облагополученный Миллер сошел до описания своих жизненных неурядиц, снабженных подробными характеристиками съеденного и выпитого.

Неполитичность «поэта» — это сознательное бегство от опасности, от опасного существования. Чем же он тогда отличается от не претендующего на Слово читателя (зрителя, слушателя…)? Бог любит тех, кому дарует трудный путь. Бог любит тех, кто не сворачивает, не убегает, не прячется от даруемых испытаний.

Райская Валгалла — это слишком элитарный клуб. Рядом с Цезарем, Александром, Сталиным нет места для политических середнячков, отсидевших на престоле положенные им сроки. Тепличные писатели рядом с Гамсуном, Селином или Мисимой — это пошло.

У поэта нет пути назад. Достигнув «славы» и, соответственно, лишившись связанного с этим источника творческого напряжения, поэт обречен на маразм, долгое или длительное дряхление а-ля Дали. Спасти его может только политика — источник неиссякаемого напряжения. Борьба, имевшая место до революции, лишь усиливается с наступлением последней. Пределом является достижение рая (Коммунизма…) на земле, но с наступлением последнего Поэту уже не придется ничего писать.

Буржуазное время, как и любое другое, тщеславно и мечтает войти в историю. Для этого ей нужен Поэт, писец на жаловании здесь не подойдет. Купить? Но тогда ценой будет полное уничтожение существующего буржуазного строя — ведь именно этого требовали от матки-родины коммунист Лондон или фашист Паунд. Да и Мисима желал от откормленной убогой Японии не меньше чем тотального изменения, а не добившись — ушел в свой самурайский рай, не доставив «эпохе» удовольствия считать его своим.

Игорь Ильин АУ! КТО ТАМ, В КОМПЬЮТЕРЕ? (Рассказ)

Никто из нас не думал, что этот вечер породит столько мыслей и разговоров. Да, надо признать, в удивительное время мы живем!

— Владислав, конечно, чудак известный, но пойти на такое… Я ни за что не отважился бы.

— Моя мать на фотографию брата, погибшего в Афганистане, до сих пор без слез смотреть не может. А тут как живой…

После полуночи мы небольшой группой спешили в метро. Только что покинули квартиру Владислава, моего приятеля, сына умершего год назад Алексея Ильича Колычева, доктора биологических наук. Этим вечером отметить печальную дату собрались сотрудники института — недавние подчиненные отца, товарищи Владислава. И сейчас, шагая по мокрому от дождя асфальту, все обсуждали Славкин эксперимент. Его он продемонстрировал нам перед самым уходом. Ребята с трудом приходили в себя от увиденного. В конце вечера, когда все стали собираться, хозяин квартиры произнес:

— Напоследок хочу показать вам один эксперимент. Только прошу отнестись к нему спокойно.

Этими словами он, естественно, разжег наше любопытство.

Мы прошли в комнату, которая одновременно была кабинетом и мастерской. Здесь были десятки всевозможных приборов, телевизор, компьютер, на стене большой экран. На полках кипы книг и журналов.

Владислав не последовал семейной традиции, не пошел по стопам отца — биология ему почему-то не приглянулась. Он с детских лет увлекся электроникой. Мы вместе учились в школе, вместе кончали технический вуз, и я должен признать, что способнее его ни в классе, ни потом на курсе у нас не было. Электроника занимала все его мысли.

Мы дружили со школы, и я знал обо всех его увлечениях. В последних классах он мастерил транзисторные приемники. В институте увлекался лазерами. Потом несколько лет ему не давала покоя голография. А когда у нас стала доступна вычислительная техника, он первым приобрел компьютер и занялся разработкой для него всевозможных программ. Жестом руки Владислав показал гостям на стулья. Все расселись в ожидании чего-то необычного. Удивлять хозяин квартиры был мастер — это за ним водилось.

Пригасив свет, Владислав включил приборы. Экран на стене засветился яркими сочными красками. Мы увидели дачу Колычевых. По фасаду ее опоясывали кусты роз. Вдоль кустов неторопливо ходил Алексей Ильич, отец Владислава. Он срезал розы и аккуратно складывал их в корзину. Подойдя к очередному кусту, он срезал крупную белую розу и тут, словно заметив нас, дружески улыбнулся и произнес:

— Рад видеть вас, друзья! Знать, не оскудела еще российская земля мужской дружбой.

Алексей Ильич помахал нам рукой и поднялся на веранду. Здесь он уселся в плетеное кресло и стал делиться с домочадцами впечатлениями от поездки на конгресс в Италию.

Минут десять, не отрываясь от экрана, мы слушали его рассказ. Во время паузы, когда Алексей Ильич прикуривал сигарету, Владислав обратился к гостям:

— Может хотите спросить его о чем-то?

Все насторожились. Словно услышав слова сына, Алексей Ильич посмотрел на нас внимательным взглядом. Казалось, он на самом деле готов отвечать на наши вопросы и был не против нашего участия в разговоре. Мне, откровенно говоря, стало не по себе. Думаю, то же почувствовали остальные.

— Ты хочешь сказать, что он может отвечать на вопросы? — шепотом произнес Константин Шелест, прервав затянувшееся молчание. Еще недавно он был сотрудником отца.

Владислав кивнул головой.

И тут, словно услышав этот разговор, Алексей Ильич снова повернулся в нашу сторону.

Но вопросов не последовало. Никто не решился вступать с ним в разговор. Положение казалось нелепым.

И тогда, ко всеобщему удивлению, Алексей Ильич сам обратился к нам с вопросами. Сначала к Шелесту:

— Скажи, Костя, поступил ли в библиотеку английский журнал с нашей последней статьей? И еще: удалось ли группе Федорова найти тот злополучный ген, о котором так много разговоров было в последний год?

Константин, запинаясь, стал отвечать.

Алексей Ильич ответами остался доволен. Он поблагодарил Шелеста и тут же попросил другого сослуживца, заместителя заведующего лабораторией Вениамина Горина, передать своему шефу его просьбу — перевести научного сотрудника Олечку Комарову в группу Федорова. Свою просьбу он мотивировал так:

— Руки у нее золотые да и голова дай бог всякому. Уверен, она еще удивит нас.

У гостей просьба Алексея Ильича вызвала недоумение — Ольга Комарова полгода как защитила кандидатскую и работала у Федорова.

Заметив реакцию гостей, Владислав выключил экран и сказал:

— На сегодня все.

Несколько минут в комнате стояла тишина. Было слышно, как в гостиной часы пробили полночь. Первым пришел в себя балагур Павлик Воробьев:

— Ну, Владислав, ты и даешь! Слышал я о компьютерных фокусах, но не думал, что можно сотворить такое. У меня просто нет слов.

Не было слов и у остальных. Все были поражены увиденным. Поражены не столько Славкиным чудачеством, сколько тем, что он вовлек в него отца. Ощущалось в этом и что-то еще не осознанное — какая-то смутная тревога.

Вскоре мы простились с хозяином и вышли из дома. И только в дороге стали взрываться вопросами. Большей частью обращенными к самим себе.

О случившемся у Владислава вскоре знал весь институт. Свидетелей эксперимента изводили вопросами. Многие проявили к этому далеко не праздный интерес. Книги, журналы со статьями, проливающими хоть небольшой свет на проблему, передавали из рук в руки.

Встретившись недели через две после памятного вечера, я рассказал Владиславу о впечатлениях, вызванных его экспериментом.

— Это можно было предвидеть, — ответил он. — К этому трудно привыкнуть, но рано или поздно нам все равно от этого не уйти.

До меня не сразу дошел смысл слов Владислава. Меня, как и остальных, заинтересовала идея «воскрешения» мертвых. Я тоже строил догадки о технической стороне дела. Пришло в голову, что, возможно, еще при жизни отца сын снял видеофильм, затем по какой-то программе ввел элементы поведения отца в память компьютера, а теперь, как из деталей детского конструктора, лепит его образ, помещает в нужную обстановку, вкладывает в уста любые слова.

О подобном я отчасти был наслышан и раньше: в иностранной печати попадались сообщения, что известных актеров кино сейчас запросто можно заставить «играть» и после смерти. Да и не только актеров.

Год назад, когда возникло нашумевшее «дело» бывшего генерального прокурора Юрия Скуратова, в прессе было высказано предположение, что все, связанное с ним, подстроено: голый прокурор, моющийся в бане, и голые девицы сняты порознь, а потом объединены.

Была и другая версия: моющегося в бане мужчину снабдили лицом Скуратова.

Мои размышления прервал голос Владислава:

— …Берем кассету с видеофильмом, включаем телевизор — и перед нами кусок жизни: люди общаются, ездят на автомобилях, работают, плетут интриги… Словом, вроде бы ничего необычного. Но между ними и нами, зрителями, нет канала общения. Они — сами по себе, мы — сами по себе…

— Не хочешь ли ты сказать, что такой канал возможен? — не удержался я. — И, подобно изображению, звуку, цвету, объему, он может быть создан, записан на пленку?

— А почему бы и нет? — ответил Владислав. — Природа решила эту задачу.

Заметив мое недоумение, он продолжал:

— Ты знаком с ясновидением? Слышал о болгарке Ванге? — Протянув руку, он достал с полки книгу. — Вот послушай!

Владислав зачитал небольшой отрывок, где рассказывалось, как однажды к Ванге пришла женщина, чей сын, солдат, незадолго до этого попал в автомобильную катастрофу и погиб. Как это произошло, по чьей вине — установить не удалось. Потому женщина и пришла к ясновидящей.

Невероятная способность Ванги общаться с умершими производила на окружающих потрясающее впечатление. Когда ее спрашивали, как это происходит, она отвечала, что все происходит само собой: приходит человек, а с ним в ее жизнь врывается его жизнь со всеми страстями и радостями, неудачами и болью. По ее словам, в ее мозгу открывается окно, через которое она наблюдает жизнь гостя, его близких, общается с ними.

Так было и в этот раз: погибший сын стоял рядом матерью и через Вангу, словно через переводчика, рассказывал, что с ним произошло.

— И что из этого следует? — спросил я Владислава, когда он закончил чтение.

— То, что человека нет, он умер, и в то же время он существует в каком-то новом качестве. Существует и канал общения с тем миром. Природа, как видишь, об этом позаботилась. Нам остается понять, как она это делает.

По всему чувствовалось, что мой товарищ загорелся идеей. Мне казалось, что Владислав теперь не успокоится, пока не добьется своего. Во всяком случае так он поступал всегда. Но вскоре выяснилось, что его что-то сдерживает, останавливает.

При очередной встрече Владислав огорошил меня вопросом:

— Ты читал роман Беляева "Голова профессора Доуэля"?

Этот фантастический роман мальчишки читают в школьные годы. Я не был исключением. Но не сразу понял, зачем Владиславу понадобился экскурс в фантастику начала века — книга-то написана еще в 1925 году.

Оказалось, Владислав занят поиском ответа на вопрос, гвоздем сидевший у него в голове.

— Тебе не кажется, — начал он, — что, восхищаясь возможностью сохранять память людей как живущих, так и покинувших этот бренный мир, мы забываем о моральной, нравственной стороне проблемы? Возьмем того же профессора Доуэля. Помнишь, в чем там дело? Ученые поддерживают жизнь отделенной от тела головы профессора. Мозг его живет, сохранил память, реагирует на окружающий мир. А теперь поставь себя на его место. Профессор осознает свое положение, понимает, что от его человеческого осталось всего ничего. Как бы ты на его месте повел себя? Как должны относиться к нему окружающие? Ведь это же человек, а не подопытная морская свинка…

И тут мне стало ясно, что Владислав — глубоко совестливый человек. Он поведал мне о двух случаях, возбудивших его совесть, оставивших в его сердце глубокую рану. Вот, что он рассказал:

— Шел я с работы через сквер, что неподалеку от дома. Навстречу собака. Лайка. Серая. Пушистая. Прелесть какая милая! Робко подошла. Подняла морду, смотрит на меня, а в ее глазах такая боль и тоска… Веришь, у меня сердце перевернулось. Подумалось: бедный пес, чем же отплатили тебе люди за твою верность?! Приласкал собаку. А дальше? Что делать с ней дальше? Дошли до дома. Вынес поесть. Думал, на этом все кончится. Утром выхожу на работу, а она возле подъезда…

После паузы он продолжал:

— Через день я был потрясен еще больше. В воскресенье возвращаюсь с рынка. Спускаюсь по лестнице в метро. Было это на станции «Тушинская». И вдруг замечаю: прислонившись к каменной стене, стоит интеллигентная, хорошо одетая молодая женщина. Девочка лет пяти рядом держится за подол ее платья. Другого ребенка, совсем крохотного, она одной рукой прижимает к себе, а другую протянула за подаянием. Меня как громом поразило. Сейчас побирушек на каждом шагу. Но чтобы такое!

Выгреб, что было в карманах, положил, не поднимая глаз, в протянутую руку. И тут мелькнула мысль: так она же из закрытого недавно НИИ. Она руководила там лабораторией!

После этого я окончательно убедился, что Владиславу не дает покоя мысль о том, что будет с нашей совестью, моралью общества, когда мы получим доступ к человеческой памяти. На первых порах она может быть труднодоступной, но, как и все остальное в этом мире, все быстро становится вещью, покупаемой и продаваемой. И кто знает, в чьих руках она может оказаться, с какой целью использоваться. А фантазеров среди гомо сапиенс, как известно, хватает. Пока это всего лишь разговоры. В основном о моральной стороне проблемы. Не об искусственном интеллекте дело. Хотя и им специалисты давно и усердно занимаются. С появлением компьютеров, обладающих большой памятью, дело здесь заметно продвинулось. Даже возникло искушение продемонстрировать некоторые функции мозга человека. Вспомнили и нашего всемирно известного физиолога И.П. Павлова, который считал, что в основе высшей нервной деятельности человека и животных лежат условные рефлексы. А уровень протекания основных процессов переработки информации является определяющим при функционировании нейрофизиологических систем мозга. На той основе удалось создать некоторые программы и использовать их в ряде производственных процессов. Компьютерам поручают ряд функций, обычно выполнявшихся человеком. Сейчас они управляют морскими судами, самолетами, космическими кораблями, ракетами.

Однако вопрос о том, каким образом совокупная деятельность нервных элементов приводит к возникновению мышления человека, все еще остается тайной за семью печатями. Табу, наложенное природой на человеческое мышление, пока остается в неприкосновенности.

Но человеческая любознательность, как известно, безгранична. Не удалось добраться до человеческого мышления через искусственный интеллект, стали искать другой путь. В последние годы набирает силу новое научное направление — непосредственная запись информации, заключенной в человеческой голове. Тому способствует стремительный прогресс в микроэлектронике, компьютерной технике. Хваленые детекторы лжи, применяемые за рубежом, диагностическая аппаратура, используемая еще несколько лет назад для выяснения нарушений головного мозга — все это в прошлом. Новейшие средства записи информации, заключенной в мозгу человека, демонстрируют не только высочайший уровень современного приборостроения, но и незаурядный ум исследователей. К нашему сожалению, чаще всего это касается исследователей зарубежных. А у нас «великое» десятилетие коренных преобразований в России оставило в нашей науке столь заметный след, от которого мы вряд ли скоро избавимся.

Зарубежные ученые решили прямо взять быка за рога — попытаться записать содержимое наших извилин, записать то, что скрывается под нашей черепушкой. И такого рода попытки, судя по всему, им удались.

То, чему мы сейчас являемся свидетелями, с трудом укладывается в голове. О подобных исследованиях в кругу наших знакомых не могло быть и речи. Они ограничивались сбором и обменом информации. А она была на удивление разной.

Встречаю недавно в городе Павлика Воробьева, одного из свидетелей Славкиного эксперимента. Едва поздоровались, он с места в карьер:

— В последнее время я просмотрел несколько книг об экстрасенсах, ну, об этих ясновидящих, об их общении с субъектами потустороннего мира. Не скрою, читать забавно. Не могу понять одного — почему все их клиенты ведут себя так, словно с ними ничего не случилось, как будто в их судьбе не произошло никаких перемен. В чем тут дело? Создается впечатление, что, утратив материальную оболочку, покинув наш бренный мир, они ни капельки об этом не жалеют. Удивляет и другое — ни в одном случае такого общения экстрасенс не поинтересовался, как их собеседники ощущают себя в новом качестве, что здесь с ними происходит.

Не успел я вставить слово, как Павлик продолжал:

— Все это настораживает, наводит на мысль: а не лапшу ли нам вешают на уши? Не нашел я в книгах и ни одного случая повторного общения с одним и тем же лицом. Спросишь: для чего это надо? А чтобы иметь представление о том, происходит ли что-либо с этим лицом по прошествии определенного времени — через месяц, год, столетие. Насколько мне известно, клиентами экстрасенсов могут быть и те, возраст которых исчисляется столетиями. Интересно, живут ли они какой-либо жизнью. А может быть, мы имеем дело лишь с интересной, но мертвой, одноразовой, записанной в определенный момент информацией, когда душа расстается с телом. Происходит как бы запись на природную телекассету. Не на кассету? Ну хорошо, пусть это будет поле. А что происходит с этой записью потом? Существует ли она вечно? Растворяется ли в эфире? Сливается ли с другими записями и что в результате происходит?

Свой пространный монолог Павлик закончил вопросом:

— Тебе ничего такого не попадалось? Не улыбайся! У нас сейчас многие этим заразились: достают литературу, звонят, обмениваются мнениями.

Этими словами и закончилась наша встреча. Едва я открыл рот, как Павел отрубил:

— Все. Я понял: у тебя об этом ничего нет. Будем копать дальше. Будь здоров! Мне пора.

Пока мы занимались спорами да разговорами, из-за океана пришло сообщение, что американцы со свойственным им прагматизмом, оставив в стороне мораль, оказывается, уже несколько лет проводят эксперименты по ментальному сканированию — введению человеческих мозгов в компьютер. Работы, естественно, засекречены, чтобы до поры до времени не раздражать общественность и Церковь. В журнале не назван исследовательский центр, ничего не говорится о методике. Американские ученые, видимо, считают, что не таков это предмет, чтобы говорить о нем открыто. Из туманных намеков можно лишь догадаться, что в экспериментах, проводимых в этом центре, при сканировании используется виртуальный сверхкомпьютер из кластеров. Под этим мудреным названием скрывается сеть из огромного числа обычных персональных компьютеров. Владельцы последних даже не подозревают, во что их втянули и в какого рода расчетах участвуют их персоналки.

Заокеанские спецы начали с новорожденного младенца. Звали его Сидом. У матери, родившей его, тяжело протекала беременность. И, когда Сид родился, врачи, не колеблясь, заявили: не жилец. В течение пяти суток, пока ребенок находился в реанимации, проводилось ментальное сканирование его мозга. Утверждается, что удалось сканировать около 60 процентов нейронов, которые зажили в компьютере своей жизнью. Произошло это, оказывается, несколько лет назад. И все это время в компьютере жил и развивался ребенок — компьютерный Маугли.

Я не спец в физиологии мозга, и всякий раз, оказавшись в институте, просил кого-либо из сотрудников растолковать тот или иной научный термин, то или иное положение из иностранного журнала. Не скрою, из их объяснений я понял далеко не все, но одно усвоил твердо, что в обозримой вселенной нет ничего сложнее человеческого мозга. Судите сами: наш собственный компьютер, помещенный к тому же не в столь уж прочное убежище, ежесекундно обрабатывает более 100 миллионов единиц информации. Состоит он примерно из 100 миллиардов нервных клеток — нейронов, которые, словно проводами, соединены между собой невообразимым числом связей. И если бы мы захотели изложить печатно информацию, содержащуюся только в нашей активной памяти, нам потребовалось бы без малого 20 миллионов томов. Вот почему, когда заходит речь о сканировании мозга человека, приходится привлекать не один, не десять, ни сто, а огромную сеть компьютеров, какую только можно в настоящее время создать.

То, что непосредственное сканирование мозга — дело реальное, подтверждает другое сообщение — на этот раз из Японии. Там настойчивый молодой специалист, потративший несколько лет на разработку своего метода, объектом исследований избрал собаку. Причем собаку не бодрствующую, а спящую. Ему удалось записать то, что она видит во сне. Ее сны он записал на компьютере, а затем вывел на экран телевизора. И как вы думаете, что он увидел? Все, что встречает на своем пути гуляющая по улице, во дворе собака: ноги прохожих, забор, других собак, контакты с ними.

Несколько раз я приставал к Владиславу с просьбой растолковать мне, как осуществляется оцифровка электрических потенциалов нейронов и как эти потенциалы связаны с человеческой памятью. Он дотошно объяснял, но всякий раз я чувствовал, что еще немного — и мои собственные нейроны вообще останутся без потенциалов.

Как-то в нашем разговоре мелькнула мысль: память, сознание человека можно списать, ввести в компьютер, не будет ли этим ему нанесен какой-либо вред? Не сотрется ли что в памяти? Не появятся ли провалы, как после травмы?

А за этим последовало такое… Вопросы возникали один за другим. Если станет возможным списываание памяти, то отсюда недалеко до ее стирания. На освободившееся место можно будет записать, что угодно. Возникнет ситуация вроде той, когда мы стираем надоевший видеофильм и заменяем его другим. В этом случае нас ждет такая революция в деле оболванивания, что сознание людей можно будет лепить по любому шаблону — у всех одни взгляды, одни стремления, одни потребности. Не будет ни демонстраций, ни забастовок, и уж тем более революций. В мире наступит тишь да гладь да божья благодать.

Да, вот еще, а куда девать преступников, которых развелось у нас видимо-невидимо? Их в два счета можно будет превращать в законопослушных агнцев.

Но мы, кажется, увлеклись. Вернемся, как говорится, к своим баранам. Давно известно, что многие человеческие беды имеют в своей основе одну причину — посчитав себя всесильными, уподобив себя природе — творцу всего сущего, люди сплошь и рядом нарушают законы природы. Тогда она мстит им. И подчас жестоко. Боюсь, что с записью человеческой памяти, вторгаясь в святая святых, мы снова делаем страшную ошибку.

…Оказывается, не сговариваясь, про себя мы думали об одном. Первым заговорил Владислав:

— Все говорит о том, что и в этом направлении процесс, что называется, пошел. И остановить его не в силах никто. Полвека назад мы также с благими намерениями — получить неиссякаемый источник энергии — выпустили на волю ядерного джинна! Гордости ученых не было предела. И что получили? Хиросиму и Нагасаки, сотни наземных, воздушных, подземных испытаний оружия, которое не только способно уничтожить на Земле все живое, но и сделать нашу планету вообще необитаемой.

Даже атомные электростанции, которые, казалось, принесут нам лишь благо, оказались далеко не безобидными творениями. Чернобыль продемонстрировал это со всей убедительностью. Годы прошли со дня чернобыльской катастрофы, а до сих пор пустуют населенные пункты, целые районы Украины и Белоруссии заражены радиацией. И, судя по всему, они еще долго будут непригодны для жизни. Еще страшнее то, что московские и другие кладбища до сих пор пополняются ликвидаторами это страшной трагедии.

И вот новое открытие. Как всегда, нет предела восхищению мастерством исследователей. Нас ждет масса всевозможных сюрпризов. Беспокоит только одно — останемся ли мы при этом людьми?

— Ау! Кто там, в компьютере?!

Александр Никитушкин ЗАКЛИНАНИЕ

ПОЛЕ КУЛИКОВО

По-над полем клекот ястребиный,

Грузные Перуновы басы,

На горе сударыни-рябины,

Платья ветхи, ноженьки босы.

У реки, вытягивая выи,

Гогоча победно, боево,

Жадно скалясь, враны вековые

Теребят смердящее стерво.

Время стало — сонно и могильно.

Вранам сытно: грая в небеси,

Распластали адовые крылья,

Словно впрямь — хозяева Руси…

И просвета малого не видно,

Вертит осень грязным подолом.

Да по весям смурая Обида

Семенит, вздыхая о былом.

А над полем ангелы босые

Стерегут незримые врата

В чистую Небесную Россию,

На земле же русич — сирота…

Нацепили матушке оковы,

Опоя, в Хазары увели…

Неспокойно поле Куликово,

Тяжко стонут в поле ковыли.

Вышний мой, Тебе ли я не внемлю,

Светлый мой, Тебя ль не упросить?..

Павши ниц на попранную землю,

Я устал в бессилье голосить.

Я устал от века и до века

Пить смиренья горькое вино,

Две щеки всего у человека

И покуда третьей не дано.

Не отринь мя, праведное небо,

Даждь нам дождь на жухлые луга!

Даждь нам пламя праведного гнева,

Даждь нам меч, карающий врага!..

* * *

Звезда Полынь упала на поля,

Задумчивые нивы опаля…

Из края в край — безлюдье и безвесье,

Осенний дым, пустоты поднебесья,

Да ржавое камланье воронья.

Увы, уходит Родина моя

В холодное, дремотное безвестье.

Мой бедный край — крапива да былье,

Не скроет боли красок хороводье.

Незримое присутствие Господне

Не скрасит одиночество мое.

Я так любил, мой Бог, Твое творенье,

А ныне — страх иль хуже — отчужденье

Все явственней испытываю я…

Уходит тихо Родина моя.

И тщетно силится в сиреневую ночь

Душа моя смятенье превозмочь.

Душа вопит:

"О, Вышний мой, — доколе?!."

Не в радость жизнь…

Россия — поле боли.

Мой светлый Род, дай силы мне, живому,

Снести ту боль…

Безвидны и грустны

Плывут, плывут по морю луговому

Селений погребальные челны.

Лет десять, может двадцать — и умрет

Мой детский Рай,

Останутся языческие боги,

И одинокий Велес у дороги

Рябиновой жалейкою всплакнет.

* * * Проходят дни, стареем, брат, стареем.

Мы уж не те, что много лет назад.

И не бежим по солнечным аллеям

Сквозь наше детство —

яблоневый сад.

А он, как прежде, тонет в вешних травах,

Купается в сиреневом снегу,

Запоем пью его медовый запах

И досыта напиться не могу.

Стареем мы, и мир вокруг стареет,

Мелькают дни, похожие на сон…

Плесни, браток, быть может, отогреет

Больную душу горький самогон.

Пасхальный звон доносит теплый ветер.

Обиды наши канут, словно дым.

Помянем всех,

кто жил на белом свете

И грезил половодьем луговым.

В бездонные небесные творила

Уходят тихо наши старики.

Ах, сколько их, сердечных, примирила

Кладбищенская горка у реки…

Так что мы спорим, люди-человеки,

Зачем мутим раздором родники…

Мы — русские, и связаны навеки

Хорошим добрым словом — земляки.

* * *

О, Русь — деревня; над дубравой

Смердит, как пепел, воронье…

Как тяжек гнев Твой, Боже правый,

И отчуждение Твое!

Червем пронзая плод Господний,

Лукавый пленник чрева тьмы,

Незримый гений преисподней

Вползает в души и умы.

И мочи нет любить и нежить,

Очистить взор, взметнуть дубье,

Как будто дьявольская нежить

Испила силушки ее.

Разит Предвечный не Жалея,

Кружа над храмом без креста.

Полно пенять на иудея —

И мы — гонители Христа…

Крепись, храни тебя отвага,

Испей полынного вина:

Во покаяние, во благо,

Во славу ты изъязвлена.

Сплетая радужные нити

Над сухотравьем вековым,

Прольется ангел-утешитель

Призывным словом громовым.

Не смей роптать—восстань и веруй!

Воитель пламенный грядет,

Расколет мир на Русь и Нерусь

И верных в битву поведет.

* * *

По полю туман ковыляет,

Стелется у лона земли.

Песню об утраченном рае

Во поле поют ковыли.

Солнце золотой кобылицей

Бродит по медовым лугам,

Небо — зоревая водица,

Ластится к родным берегам.

Синеокий свет — колокольчик

Рано зазвенит у реки:

"Али позабыл ты, соколик,

Чистые свои родники…

Али заплутал ненароком,

Душу остудил на ветру,

Али на чужбине далекой

Нави угодил в кабалу?"

Я вернусь, тоской обуянный,

Вешним небесам помолюсь,

В поле на высоком буяне

В отчее гнездо притулюсь.

В радостной юдоли зеленой

Ветер зашумит боревой…

Белый гулевой жеребенок

Ласково кивнет головой.

* * *

Ночь, безлюдье, безнадежье,

Ни дымка, ни огонька.

Гой ты, дальняя дорожка,

Дале-дале далека!

Степь от края и до края,

А над нею Ра-река,

Лунной лодочкой играя,

Протянулась сквозь века.

Мне бы птицей обратиться,

Да найти реки исток,

Мне б из радужной криницы

Детства чистого глоток.

Там лелели пели Лели,

Пели Лели в облаках.

Колобродил пьяный Велес

С тонкой дудочкой в руках.

Над избой плели метели

Дивных песен кружева,

Над земною колыбелью

Ворковала Матерь-Сва.

Мне бы птицей обратиться,

С крыл смятенье отрясти…

Память, тихая сестрица,

Бесприютца приюти.

* * *

В этом городе слякоть и стужа,

В этом городе пахнет войной,

Никому я здесь на фиг не нужен,

Но не в силах пройти стороной.

Этот город любил я когда-то,

Только так это было давно.

Но когда я бреду по Арбату,

Снова в жилах играет вино.

Вот лечу в электричке разбитой,

Замелькали поля за окном.

Бомж, роднею и богом забытый,

От щедрот угощает вином.

Пей, бродяга! А что остается

В наших адовых снах наяву?

Жизнь над нами жестоко смеется,

А дерьмо, как всегда, на плаву.

Вон какой-то залетный мессия

Выправляет расейский изъян.

Ты не верь ему, матерь Россия,

Для мессии он слишком румян.

Мы с тобою худые, босые,

Нам не светят борделей огни.

С перепою болеет Россия,

Не кончаются смутные дни.

* * *

Вдыхая дымы жертвенных костров,

Ворчит Перун ревнивыми громами.

Пронзая плевы ангельских миров,

Астральный звон плывет над шеломами.

Небесный лепет юного ручья

Явила в мир разбуженная Ева,

Слепой гусляр на струнах бытия

Свивает нить былинного напева.

Кочевник ветр ласкает облака,

Вплелись века в речные переливы…

Колышет челн незримая рука,

И смерть легка, как сон под сенью ивы.

* * *

Заря заснегирила

Январские снега,

Хмельной старик Ярило

Свалился за стога.

Зима на тройке ночи

По полю — к небесам…

Морозный колокольчик

Искрится по лесам.

Тиха моя обитель

Над бездной ледяной,

Сюда на вьюжных нитях

Нисходит Рай земной.

Бредут меж сонных елей

И трепетных берез

Сладкоголосый Велес

И пламенный Христос.

ЗАКЛИНАНИЕ

Сметая стаи Чернобога

О, Русь — Побуда, — воспари!

Я видел новый день Сварога

В горниле утренней зари.

Звенели радужные струны,

Орлили юные ветра,

И Коло — ярый сын Перуна,

Сияло рано руной Ра.

Владимир Бондаренко ЧЕЛОВЕК-ЛЕГЕНДА

Мне довелось в жизни встречаться со многими уникальными людьми. Один из них — Альфред Хейдок, русский писатель, мистик, друг Николая Рериха, белогвардейский офицер, прошедший с бароном Унгерном всю Монголию, отказавшийся уезжать в 1945 году в Америку или Австралию, предпочтя сибирские лагеря… Он прожил долгую и по своему счастливую жизнь. Я с ним познакомился еще совсем молодым критиком, историком литературы. Это был человек-глыба. Массивный. Основательный. С огромной палкой в руках. Почти слепой. Он всегда излучал уверенность и знания. Я пришел в восторг от его увлекательных мистических приключенческих рассказов. Умудрился написать о них еще в семидесятые годы в "Советской России". Пожалуй, я был первым и последним, кто в советское время писал о нем в центральной печати. Вскоре в ЦК КПСС поступил донос некоего профессора Петрозаводского университета Леонида Резникова. Стукач поразился, как это можно в партийной центральной печати воспевать прозу белогвардейца-эмигранта. Резников был уверен к тому же, что я хвалил рассказы Хейдока, не читая их, ибо, как сообщил доносчик, нигде в советских открытых фондах и библиотеках книг Хейдока нет. Он и предположить не мог, что почтенный старец спокойно проживал после лагеря в Казахстане. И даже продолжал писать и изредка печататься в местной печати. Мне Альфред Хейдок передал множество своих тетрадей с рассказами и эссе. В годы перестройки, знаю, что-то выходило на его родине, в Латвии, что-то — в Сибири. Я сам помог издать несколько рассказов, но по-настоящему он так и не был открыт читателю. Для латышей он оказался чересчур русским. Для демократов — тоже. Для левых — белогвардейский офицер, воспевавший походы Унгерна. Для православных — чересчур погруженный в рериховскую живую этику. Но уверен, когда выйдет томик лучших его рассказов, мы увидим ни на кого не похожего, блестяще владеющего сюжетом, умело сочетающего тонкую мистику и знание жизни, по-настоящему любящего Восток, но при этом остающегося истинно русским писателя.

Владимир БОНДАРЕНКО

Альфред Хейдок ПРОРОКИ

1.

Если действительно существует магия звука, то больше всего насыщено ею странное, от древности дошедшее до нас слово «пророк». Что-то рокочущее, грозное. Так шумит, «рокочет» простор морских вод в ночи, и путник, не видя в темноте самого моря, слышит его пульсацию и догадывается о близости колышущихся за дюнами пучин. Грозное это слово…

Подобно теням, бросаемым вперед грядущими событиями, появлялись на земле библейские пророки, чтоб возвестить о сужденном, взывали на площадях, у хижин, у дворцов, где по-прежнему продолжалось служение сладострастию и наживе — недобрым богам как древности, так и нынешнего века.

С точки зрения обывателя судьба пророка могла казаться только печальной: на площадях в них иногда бросали камнями, а из дворцов, если правитель не хотел прибегать к более крутым мерам воздействия, обличителю-пророку посылалось презрительное внушение, в точности соответствующее современному "быть поосторожнее в выражениях, если не хотят нажить крупных неприятностей".

Роль пророков в Священной истории огромна. Эти вдохновенные прорицатели, как факелы, вспыхивающие божественным озарением, не могли не заинтересовать пытливые умы западных мыслителей. Один из них, Эвальд, в результате долголетних исследований и тщательного анализа высказал следующее: "Когда человек внимает Божественному призванию, в нем возникает новая жизнь, в которой он не чувствует себя более одиноким, ибо он соединился с Богом и правдой Его. В этой новой жизни его мысль отождествляется с мировой волей. Он обладает ясновидением настоящего и полнотой веры в конечное торжество Божественной истины. Так чувствует пророк, тот, кого неудержимо влечет проявить себя перед людьми как посланца Божьего. Его мысль становится видением, и эта высшая сила, властно вырывающая истину из его души, разбивая иногда саму душу, и есть дар пророчества. Пророчества появлялись в истории, как вспышки молнии, внезапно освещая истину".

Подобное определение дара пророчества как слияния с Высшей Волей исключает обыкновенные человеческие мерила, и поэтому считать судьбу пророков печальной будет ошибкою. Вернее — это вершина человеческого бытия, счастье почти непосильное, слишком тяжелое для слабых плеч человека, горение испепеляющее, но ни с чем не сравнимое в своем восторге духовного вознесения. Только этим можно объяснить просьбу Елисея при расставании со своим учителем Илией:

— Дух, который в тебе, пусть будет на мне вдвойне.

Заслуживает внимания тот факт, что в исключительных случаях, когда грядущее событие носило общемировой характер, как, например, рождение Христа, — пророчества язычников изумительно совпадали с такими же пророчествами библейскими. Певучие строфы Вергилия, написанные им под сенью Римского Августа, удивляют нас такой тождественностью в той части, где он любовно воспевает Божественного Младенца:

"Уже подходят последние времена, предсказанные Сивиллой из Кума, великий ряд истощенных столетий возникает снова; уже возвращается Дева и с нею царство Сатурна; уже с высоты небес спускается новая раса.

— Возьми, о, целомудренная Люцина, под свой покров это Дитя, рождение которого должно изгнать железный век и вернуть для всего мира век золотой; уже царствует твой брат Аполлон. — Смотри, как колеблется на своей оси потрясенный весь мир; смотри, как земля и море во всей их необъятности, и небо со своим глубоким сводом, и вся природа дрожит в надежде на грядущий век".

Следует ли рассматривать явление пророков как нечто, присущее лишь древним векам? Оговариваясь, что профессионалы карт и кофейной гущи вроде пресловутой мадам Тэб из этой категории исключаются, мы тем не менее должны признать существование пророков и нашей эры. Кажущееся их отсутствие обманчиво; оно объясняется двумя причинами: 1) отсутствием сборника, подобного Библии, где такие пророчества собраны; 2) более тонкими формами прорицаний, выраженных в произведениях великих мастеров кисти и слова последнего времени.

Гнет, который теперь испытывают русские люди, вызывает в обществе повышенный интерес к религиозно-нравственной мысли, поэтому нелишним будет привести несколько пророчеств, в которых ищущие, несмотря на некоторую «прикровенность», могли бы найти указания на переживаемую ныне эпоху.

Пыльные фолианты полуистлевшей книги в заграничном хранилище преподносят нам предсказание Иоанна Лихтенберга (1528 г.), то же самое, что некогда заинтересовало Достоевского и о котором он размышляет в "Дневнике писателя".

В книге Лихтенберга после предсказаний о французской революции (1789 г.) и о Наполеоне Первом, который именуется великим орлом, говорится далее о европейских событиях так:

"После сего придет другой орел, который огонь возбудит в лоне невесты Христовой и будут трое побочных и один законный, который других пожрет. Восстанет орел великий на Востоке, островитяне западные восплачут. Три царства захватит. Сей есть орел великий, который спит годы многие, пораженный восстанет и трепетать заставит водяных жителей западных в Земле Девы и другие вершины прегордые, и полетит к югу, чтоб возвратить потерянное. И любовью милосердия воспламенит Бог орла восточного, да летит на трудное, крылами двумя сверкая на вершинах христианства".

Строки Достоевского в "Дневнике писателя", посвященные этому предсказанию, свидетельствуют о большой его заинтересованности. Он расшифровывает Землю Девы и приводит к тому остроумное подтверждение. В восточном орле он опознает Россию, а в невесте Христовой — Церковь. Тем не менее все дальнейшие рассуждения Достоевского носят очень нерешительный характер: Достоевскому, несомненно, хочется приурочить предсказание к переживаемому тогда Россией моменту, но в то же время что-то мешает — подходит, да не совсем. Внутреннее чувство лишает Достоевского уверенности, и он заканчивает статью в чрезвычайно осторожных тонах, с различными оговорками. Орел «пораженный» так и остается для него вопросом, ибо оправдывающих подобный эпизод поражений Россия того времени не знала, между тем как у нас нет ни малейших колебаний в вопросе, с какого времени следует считать Россию пораженной в самое сердце…

Если русский мессианизм, сам по своей природе мистический, нуждается в подкреплении пророчеством со стороны представителя другой нации, — лучше, как предсказание Лихтенберга, не найти.

Было бы удивительно, если бы не пророчествовала сама та Русь, которая, по словам Гумилева — "грезит Богом, красным пламенем и видит ангелов сквозь дым".

Были они и на Руси, пророки: архивы монастырские хранят немало записей предсказаний российских святителей и иноков; кое-где они мелькают и в житиях, но по необъяснимой гордыне так называемого просвещенного класса им не придавали значения, дабы не прослыть отсталыми. Гораздо ведь интереснее драпироваться в тогу холодного скепсиса… Часть же пророчеств, ни в какую книгу не вписанных, так и была развеяна по глухим проселкам, пустырям и придорожным привалам, где в лапти обутый богомолец нехитрым языком передавал спутникам слышанное в глухом скиту пророчество седобородого отшельника…

Глухо перед Великой войной шли в народе толки о грядущем Антихристе и бедствиях, что толкнуло Георгия Иванова писать:

"Из Сибири доходят вести,

Что Второе Пришествие близко".

Собирая материал о пророчествах русских, мне пришлось натолкнуться на не изжитую еще конфузливость лиц, обладающих нужными мне сведениями. Ограничиваясь указанием, что ниже помещенный фрагмент чрезвычайно любопытного пророчества принадлежит высокоинтеллигентному и известному лицу, я все же принужден не называть его имени, так как мне было поставлено такое условие. Привожу сообщение дословно:

— В 1916 году, в ноябре месяце, возвращаясь из кратковременного отпуска к месту своей службы, в поезде я познакомился с одним пассажиром из торгового класса. Ехали мы в одном купе. По русской привычке недолго молчали, скоро разговорились. И вот во время одной из бесед на тему о текущей войне и связанных с нею всевозможных слухах мой случайный знакомый, предварительно взяв с меня честное слово в том, что все, что он намерен мне сообщить, останется тайной и, во всяком случае, не вызовет для него по тому времени нежелательных последствий, дал мне для ознакомления рукопись под заглавием "Предсказание курского крестьянина Ильичева, восьмидесятилетнего старца, на основании Святой Библии".

Ознакомившись с рукописью, я буквально был ошеломлен ее содержанием. Вот что, между прочим, Ильичев писал: "Царь Николай Александрович в 1917 г. откажется от своего прародительского престола и уйдет в народ, и следа от него не останется. После царя Николая Александровича настанет большая смута; всюду будут гробы и гробы; кони по колено будут ходить в крови; глад, мор и братоубийство воцарятся, земля откажется родить хлеб; священное число семь минуется, и тогда только Господь воззрит на грешный русский народ и ниспошлет Свою благодать на него. Спасут Россию двое — один из духовного звания, а другой из-за границы, и снова прославится русская земля, и солнце засияет над ней. Короли: Вильгельмус и Фердинандус — потеряют свои короны. Австрия распадется, и будет такой в ней налог, что народ застонет. Вена сгорит. Сгорит и Зимний дворец в граде Святого Петра. Будет еще война, когда народы, как звери, растерзают друг друга, и останется одна треть людей на земле; а пройдет много, много веков, и с Востока прилетит Змий на Запад и покорит под нози свои Запад, и последнее будет горше первого".

Вышеприведенное мною не исчерпывает всей рукописи, а только то, что я успел записать себе в записную книжку, оставляя в стороне все, что я счел для себя почему-то не столь интересным, например, хотя бы дату смерти супруги императора Вильгельма.

Часть предсказаний, как всем известно, исполнилась: императора Николая Александровича не стало; Австрия распалась; король Фердинанд Болгарский и император Германский Вильгельм своих корон лишились; крови и гробов за минувшие войны не счесть.

2.

Много удивительного таится в древних книгах старообрядческих подвижников, в книгах рукописных, передаваемых из рода в род, бережно хранимых обернутыми в расчесанный лен, — в книгах, полных взрывного устремления в обители горние. Следовало бы удивляться, если бы суровая среда старообрядцев, с непоколебимой верой обрекшая себя на самосожжение во времена Петра I, — если бы эта среда не дала своих пророков. Они, конечно, были.

За отсутствием самих книг нам приходится довольствоваться устной передачей старообрядца родом из города Кунгура, который передал содержание пророчества в 1925 году.

Старообрядец рассказал, что в бытность его на родине некий старообрядческий «старец» на основании известных ему древних пророческих книг поведал следующее:

"И восстанут наполоны и иже киттане с ними". Произойдет столкновение недалеко от озера Байкала; будет оно кровопролитным; с каждой стороны будут огромные небывалые потери, о чем будет свидетельствовать потомству образованная на поле битвы "великая Гоп погребальная".

Итак, голоса из толщи народной, два русских прозорливца прорекли нам судьбы российские, но разве их могло быть только два в стране древних вещунов, в необъятной, лесной на севере, колосяной посредине, а на юге — в степной Руси, где так много простора и "пустынь прекрасных" и где арфа души человеческой лучше всего настраивается в унисон с вечностью. Конечно, нет. Но мы их не знаем. Знает лишь толща народная.

Но есть нечто в обоих вышеприведенных пророчествах, что заставляет нас болезненно настораживаться, — "Великая Гоп погребальная". Кроме того, тайна грядущего возрождения, ее характер — все это остается невыясненным, следовательно, заставляет нас бросаться на поиски других, более подробных указаний. Как ни странно, но за этими подробностями близкого будущего нам придется обратиться к начертаниям самой глубокой древности, к "Библии на камне", как теперь называют пирамиду Гизеха в Египте.

Книга Вальтера Уинна, всецело посвященная расшифровке этого древнего сооружения, дает нам волнующий материал. Пирамида Гизеха, в потайных ходах которой обнаружено иероглифическое начертание: "Я есмь вестник и свидетель Господа, и Господь создал меня с человеческими чувствами и вложил в меня тайну", эта пирамида по мнению ученых, не является усыпальницей воздвигшего ее фараона, а имеет какое-то другое назначение. Вальтер Уинн, базируясь на пророчестве Исайи (гл. 19, ст. 19–20):

"В тот день жертвенник Господу будет посреди земли Египетской, и памятник у пределов ее. И будет он знамением и свидетельством о Господе Саваофе…". Уинн пришел к заключению, что это древнее сооружение, насчитывающее 5000-летнюю давность, является не чем иным, как символическим изображением судеб ныне существующей расы, судеб — открывшихся неведомому пророку в минуты величайшего озарения. По мнению В.Уинна, чуть ли не каждый дюйм плоскостей пирамиды, а главным образом ее потайных ходов, символизирует определенные исторические события.

Не касаясь сущности самого метода исчислений В.Уинна, мы должны указать, что в своей исследовательской деятельности по раскрытию символов пирамиды Уинн прибегал к сравнениям: сопоставляя данные исчисления пирамиды с имеющимися у него толкованиями библейских пророчеств, он одним проверял другое и был поражен их тождественностью.

Проследив таким образом прошедшее, он подошел к настоящему и смело перешагнул черту будущего. Вот что он в нем открыл, непосредственно касающееся нас:

"Особый период времени, о котором говорят символы пирамиды, отмечен с мая 1928 г. по 16 сентября 1936 года, период с 1933 г. по 1936 г. будет заполнен подготовкой государств к войне вооружениями. Война, которая начнется в 1936 г., будет самая большая в истории человечества.

Положение будет ужасное. Я верю, что большое число самых высоких духом людей как-то будут укрыты от ее ужасов. Каким образом они будут спасены — я не знаю. Я верю, что будет изумительная психическая манифестация, которая докажет существование мира духов. Призвание людей, посвятивших себя Богу, будет состоять в том, чтобы утешать и освящать страдающие души. Материалистическая концепция мира будет парализована фактами. Золотой идол, экономический божок, будет повергнут в прах, и Христос под какой-то оболочкой, которая будет видна всем, появится и будет любим многими. Я не верю, что мировые неприятности могут быть преодолены силою. Только практическое претворение в жизнь учения Христа может спасти мир. Я не думаю, что нации охотно примут закон Христа. И все же Он придет, чтобы судить не индивидуальности, а государства. Я нахожу, что все души, которые верят в Бога, могут поднять голову, когда эти события начнут осуществляться. Я верю, что в данное время мы находимся в предсказанном периоде Армагеддона (Откр. Иоанна), который пока что протекает в экономической фазе. Уже теперь убивают женщин и детей. Разрушается экономическое благополучие, и скоро начнут бомбардировать друг друга с воздуха. Но с 16 сентября 1936 г. мы будем видеть необыкновенные вещи. Невозможно предсказать, как будут развертываться события после этого. Но пирамида дает указания, что на дальнейшие события будет влиять какое-то откровение".

Вышеприведенное толкование символов пирамиды в некоторой своей части страдает отсутствием той категоричности, какую мы обыкновенно встречаем в пророчествах. Многочисленные "я верю, я думаю, я нахожу" вносят элемент частичной неуверенности.

Но все же, как новый узор в мистической ткани пророчеств, толкование символов пирамиды Гизеха В.Уинном лишь дополняет ранее прореченное другим, подтверждает, вносит отсутствующие у других подробности и указывает более точные сроки.

Виталий Маслов ПО ПОЯС

Уважаемая редакция, менее всего хотелось мне встревать в это дело, однако сами увидите, что промолчать было бы непростительно.

Мурманская областная ежегодная литературная премия раньше называлась премией областной администрации, с администрации был и спрос. Ныне она стала премией не губернской, а губернаторской.

В 2000 году постановлением губернатора эта премия — "за высшие творческие достижения" в области литературы — присуждена Нодару Минадзе за книгу "Рыбный день". Книга была издана годом раньше областным Институтом повышения квалификации работников образования, поэтому не остался без поощрения и глава института В.Костюкевич: отныне ему волей губернатора отдана в распоряжение вся областная система образования — комитет по образованию администрации Мурманской области.

Логично, что подчиненные г. Костюкевичу работники образования, в том числе в первую очередь лучшие учителя литературы, считают своим долгом знакомить школьников с книгой, изданной таким, можно сказать, родным институтом и получившей столь высокую оценку — оценку представителя государственной власти. И вот одна из таких учительниц (имя по понятным причинам называть не буду) попросила меня познакомить ее девятиклассников с этой книгой. Поскольку сама она, как оказалось, ни прочитать, ни объяснить многое не могла. В таком же положении оказался и я. Почему? Цитирую, листая от оглавления и сохраняя написание.

люди падают всегда: мордой в говно

стоя по яйца в снегу

пить горячую «РУССКУЮ»

плечом к плечу бытуют жены…

они как «Першинг» заряжены

они толкуют о блядях

поручик расстегнув одежды

мочился грозно на врага

приспустим штаны и флаги

чтоб я был…

драным гондоном…

Но…

Буратино выучился на гинеколога…

бляди как ружья бывают разных калибров…

и совестно в штаны накласть…

на безрыбье и жопа соловей…

Прошу прощения. Но как, не цитируя, объяснить, что ныне поддерживается властью и за что власть жалуют?

И даже подумалось: а не попросить ли губернатора о помощи? Мол, Юрий Алексеевич, премия — губернаторская, с Вас и спрос: возьмите Вашей властью канал телевизионный, пригласите к экранам школьников и почитайте и объясните, что к чему. Я же процитировал не все, что процитировать следовало бы.

Но даже и не слова непристойные вызывают протест, не мерзость того, что премировано, хотя и это тоже…

Русское искусство, русская литература всегда старались, чтобы взор человека, обращенный в люльке к небу, как можно дольше не опускался ниже пояса, дабы природе и человеческому в человеке не навредить. Карамзин: живость воображения опасна, пока человек не обрел "твердых правил добродетели". Пушкин (устами героя, отнюдь не отрицательного):

Храни, храни святую чистоту

Невинности и гордую стыдливость…

Тысячелетние старания нашей Церкви и русского искусства не пропали даром. Нынешние разрушители великого государства, так называемые демократы и гуманисты обнаружили вдруг, что люди наши и сегодня — люди, остались людьми, и застывающие глаза миллионов русских людей, умирающих безвременно на развалинах государства, глядят как и прежде, несмотря ни на что, в небо. А значит, может случиться, что надежды разрушителей в очередной раз не оправдаются… И посыпались деньги, большие деньги: на половое воспитание! На гранты соответствующим министерским чиновникам, учителям, воспитателям в детских садиках. Чтоб взор, еще не осмысленный, заранее — туда… На бесплатные обязательные презервативы и наглядные пособия, чтоб уже во втором классе — по соответствующей резинке каждому, чтоб взгляд уж неотрывно навсегда — туда, чтоб воспалять воображение, чтоб, едва зачесалось, сорван был в самом зародыше и выплюнут даже еще и не зеленый будущий плод счастья человеческого… Потом, до одиннадцатого класса, до последнего, деньги — на замену учебников ради смены программ и подмены понятий, деньги на половое же воспитание под видом борьбы со СПИДом: как можно и как нельзя, и опять главное — чтоб не выше пояса… А еще позднее — наши областные мероприятия вроде "Операции SOS" — для людей взрослеющих… И русское искусство, русская литература, национальные вечные ценности стали ныне недругам России поперек горла… Зато "Рыбный день" — что надо, как приправа к "драному гондону" для второклассника. И цель одна, и метод — один, и грант-премия что Костюкевичу, что Минадзе — за то же самое, за что министерским чиновникам платят в долларах. И разве не понятно, почему вдруг сегодня русская литература как предмет выводится из перечня обязательных общероссийских школьных дисциплин? Система строится так, чтобы не кто иной, а местный чиновник Костюкевич своей властью решал, какую литературу допускать в школу — русскую, еврейскую, якутскую или американскую, и что из этих литератур допускать — Минадзе или Рубцова. И теперь уже от этого зависит, чем кончатся все наши перестройки, чем все кончится.

Когда наш губернатор Ю.А. Евдокимов начал общероссийское движение за спасение флота, а фактически — за новое сплочение России, я говорил и говорю, что не помочь губернатору, быть в этом святом деле в оппозиции к губернатору — безнравственно. Еще безнравственнее с моей стороны было бы промолчать, столкнувшись с тем, о чем сказано выше: без человека небесного звездного Россия — не будет Россией, и ни армия ее, такую, уже не спасет, ни флот.

Виталий МАСЛОВ, председатель Мурманского отделения Всероссийского фонда культуры

Евгений Нефёдов ВАШИМИ УСТАМИ

ЧТО К ЧЕМУ

"К чему нам говорить о том,

что нет,

О том, что с нами

никогда не будет?"

Елена МУССАЛИТИНА О том, что нет, к чему и речи весть?

Поговорим, как грамотные люди,

О том, кого у нас сегодня есть,

И за чего ничто для нас не будет.

Поэтам — что каноны? Помнить где ж

В лирической порыве и дерзанье

За то, что нет винительный падеж —

Родительного есть при отрицаньи!

Короче, обо что тут говорить,

Тут надо знай: стихов не состоится,

Коль сев творить, не станешь повторить

Склонениев, спряжениев, частицей…

Лишь с ними муза будет не забыть

Отнюдь не то, что не было иль нету, —

А то, чего при этом надо быть

И безо что не может стать поэта!

Content

День Литературы Газета Газета День Литературы # 55 (2001 4)

Владимир Бондаренко ПЛАМЕННЫЕ РЕАКЦИОНЕРЫ

Сергей Семанов КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ: ЗАВЕТЫ ПОТОМКАМ

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ (Новости, почта, события, факты)

ЧИТАЙТЕ ПЕРИОДИКУ

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ

ПРИСУЖДЕНЫ ПРЕМИИ

Владимир Бондаренко ДОБРОВОЛЬНОЕ ГЕТТО ЮННЫ МОРИЦ

Олег Шестинский ПОЗНАНИЕ ДУШИ

Лев Аннинский "РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК НА RENDEZ-VOUS" (Из цикла)

Эзра Паунд ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ

Виктор Широков ГАРМОНИЯ ДИСГАРМОНИЧНОГО

Николай Коняев ПЕТР ПЕРВЫЙ (И его птенцы из рассказов о русской литературе)

Эрнест Султанов ПОЭТ И ПОЛИТИКА

Игорь Ильин АУ! КТО ТАМ, В КОМПЬЮТЕРЕ? (Рассказ)

Александр Никитушкин ЗАКЛИНАНИЕ

Владимир Бондаренко ЧЕЛОВЕК-ЛЕГЕНДА

Альфред Хейдок ПРОРОКИ

Виталий Маслов ПО ПОЯС

Евгений Нефёдов ВАШИМИ УСТАМИ