День Литературы Газета

Газета День Литературы # 56 (2001 5)

Юрий Сохряков «ЭТОТ РУССКИЙ КОМИЗМ…»

"Трудно найти русского человека, в котором бы не соединилось вместе с уменьем пред чем-нибудь истинно возблагоговеть — свойство над чем-нибудь истинно посмеяться. Все наши поэты заключали в себе это свойство… Естественно, что у нас должны были развиться писатели собственно сатирические".

"Нужно со смехом быть осторожным, — тем более, что он заразителен, и стоит только тому, кто поостроумней, посмеяться над одной стороной дела, как уже вслед за ним тот, кто потупее и поглупее, будет смеяться над всеми сторонами дела".

Н. В. ГОГОЛЬ

Многие зарубежные писатели и критики уже давно обратили внимание на ярко выраженное в русской классической литературе не только трагически-сострадательное (милость к падшим), но и комическое начало. Так, в статье "Русская точка зрения" Вирджиния Вулф отмечала способность Чехова "с безупречным чувством юмора" размышлять о серьезнейших проблемах человеческого бытия.

Аналогичного мнения придерживался и У. Сароян, которого не только рассказы Чехова, но и вся русская литература в целом привлекала ярко выраженной комедийностью: "Есть нескончаемая шутка во всех великих произведениях русских писателей. Удивительнейшим образом она обнаруживается потом в их менее значительных произведениях. Понимание шутки как чего-то важнейшего, главного в человеческой жизни и составляет, может быть, одну из причин непреходящего обаяния русской литературы, даже тогда, когда читаешь ее в переводах, а мне так и приходилось ее читать".

Стал употребляться даже термин "русский юмор", когда речь начинала заходить о Чехове. Считая одной из главных особенностей писательской манеры Чехова сохранять чувство смешного "даже в самых серьезных, горьких ситуациях" и высоко отзываясь о чеховском рассказе «Мальчики», Томас Манн утверждал, что рассказ этот "при всей своей непритязательности являет собой удачнейший пример русского юмора, идущего от полноты жизни".

У Достоевского стихия комического была действенным средством дискредитации «подпольных» идей и концепций неограниченного безбожного своеволия. Будучи великим трагиком, запечатлевшим "память о муках людских" (М. Горький), Достоевский вместе с тем был и мастером комического. В одном из своих писем он не случайно обронил примечательную фразу: "…Между тем жизнь полна комизма".

Необузданную стихию комического в романах Достоевского подметил еще Т. Манн: "Даже эпилептический — апокалиптический мир призраков Достоевского пронизан безудержной комедийностью, да он, кстати сказать, писал и явно комедийные романы, к примеру "Дядюшкин сон" или исполненное шекспировского и мольеровского духа "Село Степанчиково".

По мнению В. Набокова, Достоевский обладал "замечательным чувством смешного, вернее, трагикомического, его можно назвать исключительно талантливым юмористом…"

Однако пародийно-комические интонации пронизывают страницы и многих других произведений писателя. В "Записках из подполья" рассказчик, например, замечает: "Одним словом, человек устроен комически: во всем этом, очевидно, заключается каламбур". Комическая стихия "Записок из подполья" проявляется в целом ряде эпизодов, в том числе в описании конфликта героя (вернее, антигероя) с неким офицером, в котором явно угадываются черты поручика Пирогова. Если несчастья гоголевского Акакия Акакиевича начались с утраты шинели, то страдания "подпольного парадоксалиста" порождены отнюдь не материальными причинами. Случайно встретившийся, незнакомый офицер берет героя за плечи, когда тот мешает ему пройти, и молча переставляет его с одного места на другое. Это потрясает "подпольного парадоксалиста", который мог даже побои простить, но не мог простить того, что офицер обращался с ним как с неодушевленным предметом. С этого момента герой начинает вынашивать различные варианты мести обидчику. Он даже пишет на офицера «абличительную» сатиру и посылает ее в "Отечественные записки". "Но тогда еще не было абличений, — простодушно замечает он, — и мою повесть не напечатали". Постепенно жажда мести завладевает всем его существом, и он, как о недосягаемом счастье, мечтает, чтобы офицер, хотя бы однажды, уступил ему дорогу на Невском проспекте.

"Подпольный парадоксалист" начинает усиленные приготовления, которые пародируют хлопоты Акакия Акакиевича, связанные с шитьем новой шинели. Он выпрашивает вперед жалованье, покупает перчатки и шляпу, обзаводится рубашкой с белыми костяными запонками, и в довершение всего совершает чудовищный с его точки зрения поступок: обращается с просьбой дать взаймы к своему столоначальнику Антон Антонычу Сеточкину (ср. с Акакием Акакиевичем Башмачкиным). Лишь после этого он приступает к делу. Однако столкновения с офицером не происходит, и после многократных попыток "подпольный парадоксалист" совершенно отчаивается: "Не состукиваемся никак — да и только! Уж я ли не приготовлялся, я ль не намеревался, — кажется, вот-вот сейчас состукнемся, смотрю — и опять я уступил дорогу, а он прошел, не заметил меня".

Пародийно-иронические интонации способствуют развенчанию принципов своеволия, которое оказывается в конечном счете вымученным, жалким результатом униженности, невозможности сохранить "самое главное и самое дорогое" — свою личность.

Аналогичным образом обстоит дело в романе «Идиот», где комическое начало также связано с реминисценциями из Гоголя. В начале четвертой части романа Достоевский прямо обращается к гоголевскому поручику Пирогову, развивая мысли, намеченные в "Записках из подполья": "Пирогов даже и не сомневается, что он гений, даже выше всякого гения: до того не сомневается, что даже и вопроса себе об этом ни разу не задает: впрочем, вопросов для него и не существует. Великий писатель принужден был его, наконец, высечь для удовлетворения оскорбленного нравственного чувства своего читателя, но, увидев, что великий человек только встряхнулся и для подкрепления сил после истязания съел слоеный пирожок, развел в удивлении руками и оставил своих читателей".

Если «наполеоновские» амбиции Раскольникова проявлялись в трагических формах, то непомерные притязания «ординарной» личности, по мнению Достоевского, приводят к комическим результатам. В этом случае, замечает писатель, "дело происходит вовсе не так трагически: портится разве под конец лет печенка, более или менее, вот и все". В анекдотичной форме пародируется “наполеоновская” тема в сцене, когда генерал Иволгин рассказывает Мышкину историю своего знакомства с Наполеоном. Найдя в князе благодарного слушателя, Иволгин пересыпает свою речь вымышленными подробностями, и, подобно Хлестакову, вдохновенно импровизирует, получая глубокое душевное удовлетворение, возвышаясь в собственных глазах и не сомневаясь, что именно он представлял перед Наполеоном русский народ.

В иной тональности, с едкой, язвительной сатирой вскрывает Достоевский в романе "Преступление и наказание" пошлость Петра Петровича Лужина, который, по словам писателя, "пробившись из ничтожества, болезненно привык любоваться собою, высоко ценил свой ум и способности и даже иногда, наедине, любовался своим лицом в зеркале". Пошлость Лужина проявляется в казуистической способности не только оправдывать свой эгоизм (на основании якобы последних данных науки), но и возводить его в степень добродетели, утверждать, что эгоизм служит интересам человечества.

Особый интерес представляет образ Андрея Семеновича Лебезятникова. По словам Достоевского, он был "из того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, пошленьких недоносков и всему научившихся самодуров, которые мигом пристают к самой модной ходящей идее, чтобы тотчас опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они иногда самым искренним образом служат".

По сравнению с Лужиным Лебезятников добродушен, однако именно он окарикатуривает, доводит до абсурда принцип утилитаризма: "Я первый готов вычистить какие хотите помойные ямы! Тут даже нет никакого самопожертвования, тут просто работа, благодарная, полезная обществу деятельность, которая стоит всякой другой и уж гораздо выше, например, деятельности какого-нибудь Рафаэля или Пушкина, потому что полезнее… Все, что полезно человечеству, то и благодарно!" Вконец разойдясь, Лебезятников заявляет: "Если бы встал из гроба Добролюбов, я бы с ним поспорил. А уж Белинского закатал бы! А покамест я продолжаю развивать Софью Семеновну. Это прекрасная натура".

Обладая способностью опошлять все на свете, Лебезятников утверждает, что проституция — "самое нормальное состояние женщины, что же касается до Софьи Семеновны, то в настоящее время я смотрю на ее действия как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее за это, даже радуюсь, на нее глядя".

Вместе с тем у Достоевского можно встретить иную разновидность комического. Простодушным, спокойным, чисто гоголевским юмором проникнуты в "Братьях Карамазовых" сцены, где юный «нигилист» Коля Красоткин со своим другом Смуровым беседует на ярмарке. В этих разговорах мальчик стилизует свою речь под степенную, неторопливую разговорную манеру простых русских мужиков. Комизм возникает в результате несоответствия между глубокомысленным тоном Коли Красоткина и отсутствием реального смысла в его вопросах и репликах, что приводит к конфузным ситуациям. Вместо ожидаемого мужика-олуха, у которого якобы на физиономии написано, что он олух, Коля Красоткин встречает мудрость, скрытую под неказистой внешностью. Однако "юный исследователь человеческих душ" не теряет хладнокровия и важно замечает после некоторого молчания: "Мужики бывают разные… Почем же я знал, что нарвусь на умника. Я всегда готов признать ум в народе".

Устами Алеши Карамазова писатель ставит диагноз болезни, которой заражено юное поколение: "нынче почти все люди со способностями ужасно боятся быть смешными и тем несчастны… Нынче даже почти дети начали уж этим страдать. Это почти сумасшествие. В это самолюбие воплотился черт и залез во все поколение…"

В конце концов, покоренный проницательностью Алеши, Коля Красоткин признается, что все его потуги на глубокомыслие — результат глупого самолюбия, "подлого самовластия", от которого мальчик стремится избавиться. Юмор помогает писателю показать, как под внешним глубокомыслием, не свойственным подростку, скрывается добрая, любящая душа, которая не может оставаться равнодушной к чужому горю. Не случайно в финале Коля Красоткин отказывается играть чуждую ему роль и становится самим собой, непосредственным и восторженным мальчиком, сердце которого открыто любви и состраданию, и который оказывается умелым организатором помощи умирающему Илюше Снегиреву.

Своеобразная комическая стихия возникает в романе "Братья Карамазовы" в связи с появлением образа черта. "Выставить черта дураком, — отмечал Т. Манн, — вот в чем мистический смысл русского комизма". Примечательно, однако, что у Достоевского черт выглядит вовсе не дураком, а фатоватой посредственностью, которая любит в торговую лавку сходить, с купцами в бане попариться и помечтать о том, чтобы "воплотиться окончательно, бесповоротно в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит".

Описывая внешность черта, Достоевский нарочито приземляет его, лишает каких-то мистических свойств, делает джентльменом среднего достатка, заурядностью, научившейся сохранять "вид порядочности при весьма слабых карманных средствах". Сама манера черта говорить отражает "легкость в мыслях необыкновенную", желание покрасоваться, и не случайно, что в ходе его болтовни появляется тень Хлестакова: "Я человек оклеветанный. Вот ты поминутно мне, что я глуп. Так и видно молодого человека. Друг мой, не в одном уме дело! У меня от природы сердце доброе и веселое, “я ведь тоже разные водевильчики". Ты, кажется, решительно принимаешь меня за престарелого Хлестакова, и, однако, судьба моя гораздо серьезнее".

Желание казаться «ординарным» сочетается у черта со стремлением играть роль драматического героя. Сущность своей внутренней драмы черт видит в том, что он был определен «отрицать», а между тем к отрицанию не способен. Однако, на самом деле это далеко не так. Черт оказывается способным не только отрицать, но и язвительно издеваться. Так, говоря о современной медицине, он рассказывает о визитах к докторам, которые "распознать умеют отлично, всю болезнь расскажут тебе, как по пальцам, ну а вылечить не умеют. Студентик тут один случился восторженный: если вы, говорит, и умрете, то зато будете вполне знать, от какой болезни умерли!”

Устами черта Достоевский, испытывавший неприязнь к позитивистской науке, иронизирует над чрезмерной специализацией и сетует на распространенную манеру снять с себя ответственность и отослать пациента к специалисту: "Мы, дескать, только распознаем, а вот поезжайте к такому-то специалисту, он уже вылечит".

“Совсем, совсем, я тебе скажу, исчез прежний доктор, который ото всех болезней лечил, теперь только одни специалисты и все в газетах публикуются. Заболи у тебя нос, тебя шлют в Париж: там, дескать, европейский специалист носы лечит. Приедешь в Париж, он осмотрит нос: я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить, потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность, а поезжайте после меня в Вену, там вам особый специалист левую ноздрю долечит".

Если Великий инквизитор, будучи выразителем сатанинского духа, обладал грозной величественностью, то черт в воображении Ивана Карамазова предстает как воплощение пошлой посредственности. (В свое время Мартин Лютер заметил, что дьявол, хоть и сам великий насмешник, не выносит, когда смеются над ним.) Пародируя философию Ивана Карамазова, его концепцию страдания, вседозволенности и низводя их до уровня анекдота, черт оказывается, таким образом, способным пародировать самого себя, обнажая свою внутреннюю ничтожность, творческое бесплодие и саморазрушительную сущность.

Белинский в свое время писал, что гоголевский юмор — это "чисто русский юмор, спокойный, простодушный, в котором автор как бы прикидывается простачком”. Слова эти с полным правом можно отнести и к Достоевскому, у которого, как мы уже видели, часто встречаются комические реминисценции из Гоголя.

Небезынтересны также суждения Т. Манна о специфике русского юмора: "И если нам дозволено говорить голосом сердца, то нет на свете комизма, который был бы так мил и доставлял бы столько счастья, как этот русский комизм с его правдивостью и теплотой, с его фантастичностью и его покоряющей сердце потешностью — ни английский, ни немецкий, ни жан-полевский юмор не идут с ним в сравнение, не говоря уже о Франции, юмор которой sec (сух): и когда встречаешь что-либо подобное вне России, например у Гамсуна, то русское влияние тут очевидно…"

Высмеивая человеческие пороки, бездуховную пошлость, в каких бы формах они ни проявлялись, русские классики неизменно видели в своем представлении высокие в духовно-нравственном плане формы жизни, или, говоря словами Чехова, видели жизнь такой, какой она должна быть.

Как видим, юмор у Достоевского выполняет вполне определенные смысловые функции. Живой, естественный, добродушный юмор писателя порождается такой особенностью русского национального характера, как способность не только искренне и беззлобно посмеяться над тем, что действительно смешно, но и прежде всего над самим собой.

Этим самым русский юмор отличается от язвительной иронии Г. Гейне, иронии, порождаемой личным ощущением собственного избранничества и служащей самоутверждению за счет надсмехательства над другими.

Подобного рода ироническое надсмехательство становится самоцелью у постмодернистов конца ХХ века. Их юмор не только перестает выполнять какие бы то ни было функции, но исчезает вообще, уступая место бездушному надсмехательству над всем и вся, в том числе и над самым святым. Это, равно как и пародирование ранее созданных художественных конструкций, является единственной и конечной целью. Вот почему постмодернистское надсмехательство или, проще говоря, зубоскальство кажется неестественным, искусственным, вымученным. Что же — как говорится, сатанинское время — сатанинские песни. А о том, что сатанинская эпоха уже наступила, говорит многое.

Все это позволяет сделать вывод, что так называемый постмодернизм не имеет отношения к искусству, но представляет собой антиискусство, антилитературу, антикультуру. Ибо постмодернизм не просто бездуховен, он антидуховен.

Владимир Бушин ЧЕХОВ-2001

Рассказ молодого Чехова «Размазня», впервые опубликованный в 1883 году и подписанный еще "А. Чехонте", я когда-то наверняка читал и, возможно, смеялся при этом. В последнем полном собрании сочинений в 30 томах (издательство "Наука") он помещен во втором томе, имеющем подзаголовок "Рассказы, юморески". Но вот недавно этот не то рассказ, не то «юмореска» попался мне случайно в руки опять, я стал перечитывать — и несколько раз едва удавалось сдержать слезы. В чем дело? Захотелось прочитать его вслух жене, она не помнила рассказа и согласилась послушать… И вот читаю:

"На днях я пригласил к себе в кабинет гувернантку моих детей, Юлию Васильевну. Нужно было посчитаться.

— Садитесь, Юлия Васильевна! — сказал я ей. — Давайте посчитаемся. Вам наверное нужны деньги, а вы такая церемонная, что сами не спросите… Ну-с… Договорились мы с вами по тридцати рублей в месяц…

— По сорока…

— Нет, по тридцати… У меня записано… Я всегда платил гувернанткам по тридцати рублей в месяц. Ну-с, прожили вы два месяца…

— Два месяца и пять дней…

— Ровно два месяца… У меня так записано. Следует вам, значит, шестьдесят рублей… Вычесть девять воскресений… вы ведь не занимались с Колей по воскресеньям, а гуляли только… да три праздника…"

— Какой крохобор! — прервала чтение жена. — И почему у него в двух месяцах девять воскресений, а не восемь? И чего она молчит!

Я продолжал читать:

"Юлия Васильевна вспыхнула и затеребила оборочку, но… ни слова!..

— Три праздника… Долой, следовательно, двенадцать рублей… Четыре дня Коля был болен и не было занятий… Вы занимались с одной только Варей… Три дня у вас болели зубы, и моя жена позволила вам не заниматься после обеда… Двенадцать и семь — девятнадцать. Вычесть… останется… гм… сорок один рубль… Верно?"

— Вот зануда! — опять не выдержала жена. — А ведь есть такие, сейчас особенно много их развелось.

Я продолжал:

"Левый глаз Юлии Васильевны покраснел и наполнился влагой. Подбородок ее задрожал. Она нервно закашляла, засморкалась, но — ни слова!..

— Под Новый год вы разбили чайную чашку с блюдечком. Долой два рубля… Чашка стоит дороже, она фамильная, но… Бог с вами. Где наше не пропадало? Потом-с по вашему недосмотру Коля полез на дерево и порвал себе сюртучок… Долой десять… Горничная тоже по вашему недосмотру украла у Вари ботинки. Вы должны за всем смотреть. Вы жалование получаете. Итак, значит, долой еще пять…"

Я посмотрел на жену. Она молчала. Подбородок ее тоже дрожал.

— Знаешь, — сказала она с внезапной хрипотцей, — если у Починка или Сванидзе, у Матвиенко или Киселева есть домработницы — да конечно, есть! — то они точно так же считаются с ними. Я уверена…

"— Десятого января вы взяли у меня десять рублей…

— Я не брала, — шепнула Юлия Васильевна.

— Но у меня записано!

— Ну, пусть… хорошо".

Не поднимая глаз от книги, я видел, как жена нервно, до побеления косточек стиснула пальцы.

"— Из сорока вычесть двадцать семь — остается четырнадцать…

Оба глаза Юлии Васильевны наполнились слезами… На длинном хорошеньком носике выступил пот. Бедная девочка!

— Я раз только брала, — сказала она дрожащим голосом. — Я у вашей супруги взяла три рубля… Больше не брала…

— Да? Ишь ведь, а у меня и не записано! Долой из четырнадцати три… остается одиннадцать… Вот вам ваши деньги, милейшая! Три… три… три… один и один… Получите-с!

И я подал ей одиннадцать рублей… Она взяла и дрожащими пальчиками сунула их в карман.

— Merci, — прошептала она".

Я посмотрел на жену. В ее глазах стояли слезы, и она тоже прошептала:

— Какая там гувернантка, какая Юлия Васильевна… Это о нас, о нашем народе, о сегодняшней России. Учителям целый год не выдают зарплату, потом сунут такие вот "одиннадцать рублей", и они уже не знают, кого благодарить, всех благодарят: и президента-лыжника, и жирную манекенщицу, и этого Починка, похожего на летучую мышь, на лету пожирающую мошек… И разве только учителя? Господи!.. Вон в Ленинграде седьмого ноября вышли на демонстрацию с лозунгом "Убей в себе Чубайса!" Не просто Чубайса, а в себе!..

Но вот конец рассказа:

"Я вскочил и заходил по комнате. Меня охватила злость.

— За что же merci?

— За деньги…

— Но ведь я же вас обобрал, черт возьми, ограбил! Ведь я украл у вас! За что же merci?

— В других местах мне и вовсе не давали…"

Жена уже не могла сдержать слезы и сквозь душившие ее спазмы прерывисто шептала:

— Нет, мы сейчас… пали еще ниже… Ведь нам-то "в других местах"… то есть совсем недавно… давали все вовремя… и сполна… И так быстро забыть это!..

"— Не давали?" — продолжал я читать. — "И не мудрено! Я пошутил над вами, жестокий урок вам дал…"

— Знаешь, — опять прервала жена, — мне тоже иногда кажется, будто все, что творится сейчас в стране, это лишь злая шутка, жестокий урок, дурной сон, но однажды мы проснемся и сон сгинет!

"— Я отдам вам все ваши восемьдесят! Вот они в конверте для вас приготовлены! Но разве можно быть такой кислятиной? Отчего вы не протестуете? Чего молчите?.."

— Да, вот так и мнится ныне русским людям: кто-то придет и вернет им конверт с украденными деньгами…

"— Разве можно на этом свете не быть зубастой? Разве можно быть такой размазней?

Она кисло улыбнулась, и я прочел на ее лице: "Можно!"

Тут уж я сам прервал чтение и сказал:

— Сейчас такой размазней стали у нас даже военные, даже офицеры… Одни из них вместо того, чтобы поднять бунт, пристрелить парочку чибисов, — сами стреляются. Другие, генералы и маршалы, шлют запросы в НАТО: "Будьте любезны, если у вас есть свободная минутка, ответьте нам, пожалуйста, не вы ли потопили нашу подводную лодку "Курск"?.."

И дочитал самые последние строки рассказа:

"Я попросил у нее прощения за жестокий урок и отдал ей, к великому ее удивлению, все восемьдесят. Она робко замерсикала и вышла… Я поглядел ей вслед и подумал: легко на этом свете быть сильным!"

А жена сказала:

— Нам наши «восемьдесят» никто не отдаст, потому что те, в чьих руках сейчас сила, хорошо понимают: имея ее, легко быть на этом свете наглецом и грабителем.

Юрий Лопусов «И ВАУЧЕР — ВМЕСТО КРЕСТА»

Не успели мы в 1-м номере "Русского смеха" дать небольшую подборку эпиграмм Юрия Лопусова, как известный мастер краткого и веселого жанра выпустил целую книжку блестящих миниатюр под незатейливым, но конкретным названием "100 эпиграмм". Отобрав кое-что из нового сборника, сегодня мы вновь публикуем Юрия Лопусова, который в Союзе писателей России — один из руководителей секции сатиры и юмора, а в современной русской литературе — безусловный лидер по части и дружеских, и не очень, но всегда метких и острых посланий к своим современникам.

СОВЕТСКОМУ ПОЭТУ АНДРЕЮ ДЕМЕНТЬЕВУ, УЕХАВШЕМУ В ИЗРАИЛЬ

Он громче всех хвалил Советы,

Он комсомольский был вожак.

Да, есть продажные поэты,

Но чтобы так, но чтобы так…

ДЕТСКОМУ ПИСАТЕЛЮ АНАТОЛИЮ АЛЕКСИНУ

Он звал мальчишек доброте учиться.

А сам за долларом махнул за океан.

Вот так Исав за миску чечевицы

Продал Иакову свой первородный сан.

КРИТИКУ ЮРИЮ СУРОВЦЕВУ, РАБОТАЮЩЕМУ НАД ТЕМОЙ "КОНЕЦ РУССКОЙ ИДЕИ"

Всю жизнь закапывал он русскую идею.

Корпел, как раб, стирая пот с лица.

Уж силы нет, уж волосы редеют,

А ей, проклятой, нет и нет конца.

ПОЭТУ ВЯЧЕСЛАВУ КУПРИЯНОВУ

Король верлибра. Ловелас. Не лыс.

Я не судья и все же мрачно буркну:

В стихах поэт нарочно прячет смысл,

Чтобы читатель выглядел придурком.

ПРОЗАИКУ И СТОМАТОЛОГУ ВАЛЕРИЮ ИСАЕВУ

Сей муж принадлежит векам.

Нас щедро книгами одаривая,

Он лечит зубы мужикам,

А бабам зубы заговаривает.

ВОЕННОМУ ПОЭТУ ВЛАДИМИРУ СИЛКИНУ

Полковник хмур. Он помнит танков скрежет.

Есенинская грусть в глазах его лихих.

Он мог бы стать и маршалом, как Брежнев,

Когда б не Бахус, бабы и стихи.

ПРОЗАИКУ И ИЗДАТЕЛЮ ПЕТРУ АЛЕШКИНУ

В нем много наивного, много простого.

И, классику нашу безмерно любя,

Он больше, чем Пушкина, больше Толстого,

Как скромный писатель, издал сам себя.

ПОЭТУ И ПРОЗАИКУ АНАТОЛИЮ ШАВКУТЕ

Мир бесцветен без Толи Шавкуты.

В очи рока он смотрит в упор,

И бутыль, словно чашу цикуты,

Принимает, как свой приговор.

ПРОЗАИКУ АНДРЕЮ ЯХОНТОВУ, АВТОРУ ПЬЕСЫ «КОЙКА»

В драматургию сделав рейд,

Он выдал: "Койка — жизни кредо".

О, неофит! Не ты, а Фрейд

Давно об этом нам поведал.

ПРОЗАИКУ АЛЕКСАНДРУ КАРПОВУ-АПАСОВУ

Из всех литературных асов,

Кто водку путает с водой,

Известен миру князь Апасов —

Беспутством, басом, бородой.

МИХАИЛУ ГОРБАЧЕВУ, БЫВШЕМУ ПРЕЗИДЕНТУ СССР, "ОТЦУ ПЕРЕСТРОЙКИ"

Играл с огнем. Не ведал, что погубит

Простой народ и сам в огне сгорит.

Вот так профан сук под собою рубит,

Не ведая того, что он творит.

АЛЕКСАНДРУ ЯКОВЛЕВУ, БЫВШЕМУ ЗАВЕДУЮЩЕМУ ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ ОТДЕЛОМ ЦК КПСС, ИДЕОЛОГУ ПЕРЕСТРОЙКИ

Вчера он яростный безбожник,

Сегодня в церковь держит путь.

Народ наш обмануть несложно,

Но Бога вам не обмануть.

ЭПИТАФИЯ ВПРОК БОРИСУ ЕЛЬЦИНУ, ПЕРВОМУ ПРЕЗИДЕНТУ РОССИИ

На камне черном, точно бархат,

Слова видны под сенью трав:

"Он дал России олигархов,

Народ до нитки обобрав".

МИНИСТРУ КУЛЬТУРЫ РОССИИ МИХАИЛУ ШВЫДКОМУ

Вы так хитры, так осторожны,

Но я скажу, как на духу:

Вас по ушам узнать несложно

И рыльцу в западном пуху.

БЛИЗНЕЦАМ-БРАТЬЯМ

От злых житейских драм рыча,

Спрошу, чье время нонеча?

Бориса ли Абрамыча

Иль Ромы Абрамовича?

ЭПИТАФИЯ ВПРОК АНАТОЛИЮ ЧУБАЙСУ

Могила укравшего веру — не злато.

И надпись под сенью куста:

"Здесь проклятый русскими прах Герострата".

И ваучер — вместо креста.

Евгений Нефёдов И ТЁРКИН, И ШВЕЙК, И ЕВГЕНИЙ О НЕКИХ… (Автобиографические заметки)

Когда-то очень давно, еще в спектакле школьного драмкружка, я играл роль Чацкого. Сегодня мне это, конечно, странно, но в те прекрасные времена я казался себе и стройным, и легким в движениях, и уж, само собой, таким же речистым, как мой изящный герой. Не знаю, было ли так в самом деле — скорее всего, навряд, особенно в части внешних данных, да и не на моем артистизме основан был выбор учительницы литературы. И даже не на том факте, что между нами были очень добрые, со взаимной симпатией, отношения. Секрет заключался попросту в том, что я еще с детства легко и быстро заучивал наизусть любые тексты из необъятной школьной программы, а времени до грибоедовской годовщины оставалось тогда недели две… Так что случись на ту пору круглая дата бессмертного Пушкина, великого Гоголя или, допустим, славного Гончарова, — изображать бы мне и Онегина, и Чичикова с Хлестаковым, и, что было бы достовернее, даже Обломова… Но в тот момент я был, повторяю, Чацким, и это, как оказалось впоследствии, являлось одновременно как взлетом, так и закатом моего драматического амплуа. Все остальные роли — уже не столько по выбору постановщиков, сколько по собственной моей воле — были веселыми.

* * *

Тёркина я любил с самого детства. О том, почему и как еще в этом возрасте выбрал его в герои, мне уже приходилось писать в статьях о великой книге Твардовского, и здесь я лишь коротко возвращусь к этим воспоминаниям.

Дальний-дальний, еще из дошкольного детства, светлячок памяти. Благословенный вечерний час, когда большая семья собирается вместе. Приостановлены нескончаемые дела, затихают возня и шум, включается лампочка под лохматым оранжевым абажуром. С чаем уже покончено, на стол водружается сковородка каленых, только что с печки, семечек, и начинается… да нет, не телефильм — откуда ему там взяться? — живая, мамина, отца или дедушки, сказка, быль, история на сон грядущий.

В этот раз в отцовской руке — небольшая, принесенная им прямо в кармане кителя, книжка с изображением веселого и лукавого бойца на мягкой, уже пообтертой обложке. Отец улыбается. Он и сам сейчас чем-то похож на того солдата.

— Это "Василий Тёркин", — говорит он. — Книга про бойца. Про веселого, доброго и бесстрашного человека.

Не помню какого-то четкого впечатления от поэмы в тот самый первый раз — просто был слишком мал. Скорее, вообще, взрослые читали тогда «Тёркина» большей частью для себя: он ведь был еще рядом с ними, возвращал их в недавно пережитое. Но два слова — и это помнится, как сегодня, — уже в начале чтения крепко вошли в сознание: "просоленная гимнастерка".

…Как прошел он, Вася Тёркин,

Из запаса рядовой,

В просоленной гимнастерке

Сотни верст земли родной.

Власть не столько самого образа, сколько первого восприятия необычного сочетания слов сработала сразу и навсегда — кажется, даже на губах возник привкус соли.

Слово, возбудившее живое ощущение, наверное, и есть поэзия. Пахнет же порохом и свистит картечь, когда читаешь «Бородино»…

Весь "Василий Тёркин" — это соль шуток и пота, крови и слез. Глыба соли и краеугольный камень. Скрепляющий материал и ограненный кристалл. Соли много до горечи. Той, у которой один корень с горем. С горем — но ведь не с прибауткой, юмором, смехом, война же идет по земле! В чем тогда дело, в чем, действительно, соль?

В умении улыбнуться, когда тяжело. Способность найти в себе силы для этой улыбки, для усмешки не только в чей-то, но порой и в свой собственный адрес — свидетельство несломленности, душевной стойкости человека. Но если такой человек, два, сто, тысяча, миллионы составляют народ — каковы же сила и дух такого народа!

"Василий Тёркин" — книга о духе народа. И герой ее — народный герой.

Такое мое отношение к Васе Тёркину не исчезло с годами, а больше того — окрепло в душе и даже, я бы сказал, обрело неожиданное развитие. То есть, со временем я стал чувствовать, что порою и сам не прочь побыть «Тёркиным» среди друзей по армейской службе, учебе, работе, просто в кругу не чужих для меня людей. Не то чтобы я натужно кого-то смешил или развлекал, — разумеется, нет, но мне становилось не по себе в обстановке любого уныния или скуки — и я, вероятно, спасал от тоски самого себя. То есть, у меня никогда не было и сегодня не возникает желания «творить» юмор намеренно — иначе бы я, пожалуй, писал какие-то веселые рассказики и стихи, к чему меня отродясь не тянуло, если не говорить о пародиях, но это нечто иное. Я и стихи ведь писал зачастую лирические, а к публицистике в них пришел уже как газетчик. Но видеть в жизни смешное и делать его достоянием других мне всегда почему-то было по нраву.

Впрочем, порою я все-таки обращался к веселой музе посредством печатного слова. В областных газетах Донбасса, в одну из которых я перешел из родной районки, должны были, согласно давней традиции, регулярно — к 7 ноября, 1 мая и Дню шахтера — появляться задорные монологи местного фольклорного персонажа, тоже Василия, но уже Шахтёркина, самими газетчиками и созданного. По очереди многие стихотворцы изготавливали под этим именем некую ударно-удалую смесь частушек и конферанса — и я очень скоро не избежал этой участи. Больше того — даже имел успех и, по слухам, снискал благосклонные отзывы местного руководства. Руководство можно понять: его ведь не обличала сатира Шахтёркина, нацеленная совсем по другим адресам — то на отстающие шахты, то на проигрывающих футболистов, то на прогульщиков или пьяниц, позорящих славное имя нашего края… И кстати, с одним из представителей этого непорочного областного руководства однажды и произошел у меня, сиречь Шахтёркина, довольно забавный случай. Только прошу читателя не искать в нем сегодняшней "злобы дня", ибо случилось это четверть века назад и было не более, чем обычным жизненным казусом.

Проработав какое-то время на разных постах в областной молодежной газете, в один прекрасный момент я был высочайше рекомендован на должность ее редактора. И потому проходил соответствующий ситуации ритуал — всякие собеседования, идеологические смотрины, утверждения и тому подобные протокольные процедуры. Благополучно преодолев этот марафон в органах комсомольских, перешел к этапу таких же встреч уже на партийном уровне. И первым, кого я должен был посетить на этой стезе, стал, что естественно, заведующий обкомовским отделом пропаганды и агитации, звали которого, скажем, Григорий Петрович Коршун. Вопреки такой — или похожей на нее — грозной фамилии, это был по-украински добродушный, хотя, как я думаю, и непростой человек. Прежде я не однажды его встречал, и пусть не знал точно, в чем, собственно, состоит его пропагандистский дар, относился к нему, как многие мои коллеги, вполне хорошо. Потому что умел он не только говорить речи на разных активах и семинарах, но и при случае мог стать тамадой на юбилее кого-то из журналистов или без помпы приехать в любую редакцию и запросто пообщаться с пишущей братией…

В общем, я достаточно бодро вошел в его большой кабинет, и Григорий Петрович приветливо, с возгласом: "А-а, Шахтёркин!.." — двинулся мне навстречу. После чего мы пожали друг другу руки и я сел на предложенный мне стул, а он — в свое кресло, чтобы углубиться в пачку моих бумаг, поданных расторопным помощником.

После первой же строчки он посмотрел мне в лицо, потом опять в документы, изучал их долго и очень внимательно, как бы перечитывая отдельные слова или предложения. Понятное дело — ведь большинство всяких там заявлений, анкет и других формуляров я заполнял от руки, что считалось в ту пору вполне нормальным. И потом, идея моего повышения созрела в чьей-то руководящей голове, помнится, достаточно неожиданно, и мне пришлось торопиться при заполнении документов, а почерк в таких ситуациях у меня такой, что я и сам его после с трудом разбираю…

Словом, он тщательно полистал и мое досье, и вырезки из газет, после чего еще раз внимательно, изучающе на меня посмотрел и стал задавать вопросы. Спросил о родителях, их работе, о том, где я раньше сам работал или учился, о чем пишу для газеты и как отношусь к полученному предложению… Сперва я слегка удивился, поскольку ответы на все вопросы, особенно по части биографии, он уже только что прочитал, — но тут же мне пришло в голову, что это просто некая обязательная в таких случаях вещь, и я давал Коршуну подробные и учтивые пояснения. Выслушав их, он зачем-то опять, нащупав рукой на столе очки, вчитался в мой кадровый листок, опять его отложил, и опять перешел к вопросам. Почему-то он спросил про дедов и бабушек, перешел к тому, с кем дружу в редакции и с кем — вне ее, как часто общаюсь с местными творческими работниками, где у нас принято собираться и как выглядят эти собрания, вечера и разные встречи… Тут уже мне подумалось, что даже по отношению к будущему редактору областной молодежки это слишком детальный опрос, но я и здесь успокоил себя, положив на сей раз, что теперь идет не официальное, а обычное, товарищеское общение: все же передо мной сидел человек, не чуждый миру писателей, художников и актеров…

Григорий Петрович, я чувствовал, и сам исчерпал уже все свое любопытство, но почему-то с пристрастием, чуть ли не с подозрением, взглядывал мне в лицо, а дальше даже поднялся из кресла и взад-вперед прошелся по кабинету, как бы поизучав меня также и сбоку, и даже сзади. Надо заметить, что сам я отнюдь не в восторге от своей внешности, но костюм на мне был новехонький, рубашку и галстук заботливо подбирала жена, ботинки и зубы я чистил сам, равно как мылся и брился, а накануне даже подстригся. Что же ему во мне не понравилось?

— Ничего, все нормально, — будто услышав этот вопрос, произнес наконец Григорий Петрович. Он сел в свое кресло, потом снова взмыл надо мной (и впрямь, словно коршун! — подумал я), потом уже спокойно протянул руку и, пожелав успеха на следующих этапах смотрин, вроде бы даже с какой-то неохотой со мной попрощался. Помощник взял со стола мою папку и пошел к двери, а я поспешил за ним, почувствовав, наконец, что возникшее было во мне напряжение начинает спадать, и его тут же сменяет приятное расслабление, легкость в теле и на душе. Это так просто и быстро бывает в том возрасте…

— Стой! — едва ли не выстрелом между лопаток настиг меня вдруг чуть охрипший коршунов голос. Относительно недавняя армейская выучка уже было вскинула вверх мои руки, но все же я удержал их на месте и только резко сделал «кру-гом» через левое плечо, с недоумением и испугом уставившись на заведующего отделом.

— Как твое отчество? — резко и глядя куда-то под стол, в корзину с бумагами, спросил Григорий Петрович.

— Андреевич, — не понимая, ответил я, поскольку собственноручно немало раз писал его рядом с именем, когда торопился заполнить свои бумаги.

— Фу-у-у-ух! — как-то со стоном выдохнул мой собеседник и тут же мешком опустился в кресло. — Фух, Шахтёркин, туды твою мать!.. — демократично произнес он уже более длинную и твердую фразу, промокнув при этом большим измятым платком свой потный и покрасневший лоб. — Ну у тебя и почерк! Ну ты даешь!..

— А что, чего-то напутал? — я уже, кажется, пожалел о том, что вообще полез в это дурацкое дело, связался с ненужным мне, так не любящему руководить и указывать, редакторским постом, и должен переносить теперь не только всякие треволнения, но еще и какие-то в целом малопонятные вещи…

— Та не-е-е, — уже улыбаясь, с облегчением протянул Григорий Петрович. — Сам я напутал: прочитал в твоих закорючках, что вроде ты не Андреевич, а… — он почему-то взглянул на дверь, куда успел выйти помощник, и как-то даже понизил голос. — Не Андреевич, а… Абрамович! Вот тебе, думаю, и Шахтёркин!..

Святая правда — я напрочь не знал, что ему ответить. То есть, конечно, я понял теперь все его метания от моих бумаг ко мне самому и обратно, его бдительные взоры анфас и в профиль на мое курносое обличье, но все же причин для такой нервозности — даже с учетом его краткого заблуждения — я, со своей вчерашней провинциальностью, не видел и близко.

— Ну и что? — искренне спросил я, лишь бы хоть что-то ему ответить.

— Как — что?!. — взяв уже свой обычный, руководящий тон, строго подался он в мою сторону, поправляя рукой седеющую шевелюру. Но потом поспешно добавил: — Нет, ничего, конечно. Ничего, просто гляжу и не могу понять: что-т-то не то, что-т-то не то… Из рабочей вроде семьи, сам был рабочим, армия за плечами — что-т-то не то…

Говоря это, Коршун и вовсе приободрился, крепко пожал мне руку и пожелал удачи на новом поприще. Мы по-доброму попрощались, после чего, насколько я помню, более не общались так коротко, а потом и совсем никогда уже не встречались друг с другом.

А коль уж я это вспомнил, то вот вам еще один небольшой эпизод, почти анекдот, примерно из той же серии. Хотя фигурирую в этот раз тут не я, да и событие происходило в Киеве. Правда, эпоха была та самая и ситуация тоже сходная, только люди — рангом повыше: глава всея Украины Петро Юхымовыч Шелест давал последнее напутствие на работу новому лидеру республиканского комсомола. И вот все слова были сказаны, все пожелания выслушаны и клятвенные ответы произнесены, и новоиспеченный вожак молодежи вежливо покидал августейший кабинет. И тогда вдруг хозяин, решив попрощаться с младшим коллегой по имени-отчеству, бросил, чтоб не напутать, взгляд на его анкету и — ахнул!

— Як тебя звать? — говорят, почти закричал он на комсомольца.

— Адольф, — спокойно и честно ответил тот, поскольку и впрямь таким было его имя. Как ни странно.

Шелест, не задавая больше вопросов, быстро взял ручку, занес ее, как топор, над приговоренным словом, и коротким решительным жестом мгновенно его зачеркнул:

— Будешь — Андрий! — сказал он оторопевшему обладателю нового имени и тут же вписал последнее поверх прежнего собственною рукой, будто служащий загса заполнил строку в свидетельстве о рождении ребенка. «Ребенок» остолбенело повиновался.

…Кажется, встав во главе газеты, куплеты Шахтёркина я уже не писал — хватало других забот — но передовицы в стихах нет-нет да и выдавал «на-гора», к изумлению как читателей, так и все тех же высоких чиновников. Один из них долго терпел, но однажды-таки позвонил и сурово спросил: что это значит? Я честно ответил, что так мне попросту легче справляться с этой скучной обязанностью, тем более, что нормальные передовицы почти никем не читаются, а тут — сплошные звонки, и даже вот от него… Это был умный человек, он от души рассмеялся, сказал: "Ну, тебе виднее!" — и повесил трубку. Хотя это было, замечу, в те же самые времена, когда народ наверху в основном работал «сурьезный», гораздый легко убедить оппонента в своей неоспоримой правоте, даже если речь шла о собственном имени человека…

Ну, а к Тёркину я возвратился уже в "Комсомольской правде". Валерий Ганичев, в те времена ее главный редактор, помимо многих других славных дел для газеты открыл на ее страницах прекрасную рубрику "Вечная книга" и предложил всем желающим под ней выступить. Конечно, в том только случае, если книга и в самом деле была достойна такого определения. Предложений, понятно, оказалось немало, отбор шел строго, нередко со спорами, но в результате на рубеже 70-х — 80-х годов в «Комсомолке» прошла уникальная серия очерков о лучших советских, русских и зарубежных книгах. Поначалу я только в мечтах видел среди таких публикаций и свою статью, поскольку авторами там были и сам Ганичев, и Иван Жуков, Виктор Липатов, Василий Песков, Ярослав Голованов, Георгий Пряхин, Юрий Медведев, поистине "золотые перья" редакции. Но когда в редколлегии вдруг узнали, что недавно я принят в Союз писателей СССР, проблема легко исчезла, и моя работа о славной поэме Твардовского вскоре увидела свет, вызвав, похвастаюсь, даже немало откликов, особенно наших читателей-фронтовиков. А мне, когда подошла очередная годовщина Победы и редакционная «Землянка» по традиции собирала на встречу героев войны, ветеранов редакции, главный редактор — тогда уже Геннадий Селезнев — на вполне, так сказать, законных основаниях поручил быть ведущим этой большой и яркой программы, поскольку "ведь ты, Женя, — наш Тёркин!" Потом это было несколько лет подряд, происходило всегда торжественно, трогательно и сердечно, и замечательный русский боец стал мне еще дороже.

А когда в разгар разнесчастной горбачевской «перестройки» стало уже понятно, что сытый пустой трепач ведет Отчизну к уничтожению, и у меня возникла потребность сказать об этом во всеуслышание, из-под пера вдруг возникла яростная баллада "Встреча с Тёркиным". Намеренно подражательная, "под Твардовского", с тем же самым героем, но уже с его однозначно язвительным словом о новых врагах нашей Родины, "реформаторах-демократах". Но печатать ее в Москве теперь не светило: время героев кончалось — во всяком случае, так полагали те, кто натужно вычеркивал из истории великий подвиг народа… А я до сих пор каждый год 9 мая бережно достаю с полки, ставшей семейным музеем, выцветшую защитную пилотку с пятиконечной алой звездой, надеваю ее по-тёркински набекрень, и у меня легко на душе и чисто на сердце.

* * *

А когда на душе опять непогода, выручает еще одна полка, из книжных, где отдельно собраны именно те издания, что всю жизнь читаю и перечитываю, когда надо развеять хмарь, взбодрить утомленный дух. Кроме "Василия Тёркина" тут почти наизусть знакомые "Мертвые души", рядом томики Чехова, Зощенко, Шукшина и, конечно, любимый мой «Швейк» Ярослава Гашека. Этот неунывающий малый пришел ко мне тоже в детстве — родители подарили толстенный том, когда я лежал больной, и Швейк помогал мне скорее подняться на ноги. Его бесконечные веселые и поучительные истории не надоели до сей поры, а если учесть, что и сам я со временем накопил в памяти массу подобных баек и обожаю при случае их рассказывать, то немудрено, когда кто-то порой не в силах унять соблазна сравнить меня с этим героем… Первым, вообразите, был среди таковых артист Евгений Леонов, которому, на мой взгляд, самому на роду написано было сыграть Швейка! Нет, сначала-то я у него спросил: почему до сих пор он не сделал этого? Мой любимый актер лишь развел руками, и вдруг хрипловато буркнул: "Сам сыграй!.." А в ответ на мое понятное удивление тут же добавил: "Это… ну, в зеркало — посмотри…"

Я честно посмотрел: что есть, то есть… Но только ведь я не актер, я по-прежнему был тогда журналистом «Комсомолки», по командировке которой, кстати, отправился вскоре на несколько лет в Прагу — как раз на родину бравого пехотинца. Так судьба снова свела меня еще с одним из близких мне персонажей. Но и добавила несколько неожиданных для меня познаний, связанных с ним. Первое принесло мне немало радости: на чешском языке роман Гашека оказался еще — и намного! — смешнее, острее и каламбурнее, чем в переводе на русский. Чешская речь близка к не чужой для меня колоритной украинской, в них по природе немало забавно звучащих слов, метких и хлестких определений и выражений, читать которые или слышать — одно наслаждение. Изучая язык всей семьей, мы читали по вечерам «Швейка» на чешском и дружно катались со смеху… Вспоминаем и ныне гашековские перлы в оригинале, хотя прошло с той поры двенадцать-пятнадцать лет. Причем совсем не веселых. Вот бы сейчас Ярослава Гашека — и нам, и братьям-славянам…

Ну, а что тогда озадачило — это неожиданно сдержанное, порою даже прохладное отношение к Швейку и его творцу со стороны моих новых чешских знакомых — и очень многих. Кто бы мог это предполагать! Весь мир читает взахлеб, любит лихого солдата, а чешская интеллигенция — стесняется: опозорил, мол, Гашек нас на весь свет, вывел какими-то дураками… Я возражал им: у нас вон Иванушка-дурачок — мудрее любых царей, настоящий народный герой и любимец. То же и Швейк у вас — и зря вы его стыдитесь, зря комплексуете перед «цивилизованным» Западом…

Сперва-то я эту коллизию, честно скажу, всерьез не воспринял: мало ли у кого особое мнение. Зато, небось, простых чехов по имени Йозеф Швейк в стране десятки и сотни — вот вам и истинная картина! Уверенно прибыл в паспортное управление министерства общественной безопасности, заказал адреса всех Швейков, чтоб с кем-то из них повстречаться и написать об этом в газете — и тут обалдел окончательно: двое(!) — на всю страну. Рабочий в Остраве и лесничий в Карловых Варах. И все.

— Увы… — подтвердил ситуацию Швейк из Карловых Вар, когда я к нему приехал. — Мою жену в санатории сослуживцы зовут даже пани Цвейковой, пани Цвейговой, но — не Швейковой, это почти неприлично…

В ту пору я вправду не мог понять, в чем тут дело. Теперь, когда на доверчивый мир славян катастрофой обрушились "общечеловеческие ценности" и прочие "права человека", понемногу соображаешь: первыми жертвами "нового мирового порядка" и пали те, кто стеснялся своей истории, своего лица, своего родства, своего простого и доброго имени. На это и был расчет, на этом и строилось лукавое требование какого-то «покаяния»…

К счастью — и к чести истинных чехов — виделась и другая, достойная восхищения, сторона медали. Говорю об энтузиастах-организаторах ежегодных "праздников Гашека" в музее на его родине, о популярности чешских актеров, игравших Швейка в кино и театре, о знаменитой пивной "У чаши" ("У калиха") — месте паломничества туристов со всего мира. Это тоже настоящий музей, где на стенах — легендарные иллюстрации Йозефа Лады, у стойки — портрет императора с автографами мух, а в меню — "печень поручика Дуба" или "язык кадета Биглера"… Приветлив буфетчик, веселы официанты, довольны все посетители — разве что кроме тех, кому не хватило мест.

Не хватило места и мне, когда впервые пришел, прибежал, прилетел на крыльях в эту легенду, едва оказался в Праге. Золотая пивная струя так празднично била из крана в бочке, что я, лишь неделю назад тоскливо бродивший по обезалкоголенной Горбачевым Москве, пошел на великий грех.

— Неужели нет единственного местечка? — сокрушенно спросил на ломаном чешском я у "пана верхнего" и со вздохом добавил: — Очень жаль, а ведь я — артист, играющий в Москве Швейка…

— Что ж вы молчите?! — закричал он. — Прошу вас в отдельный зал!..

Пару счастливых часов я блаженно вкушал пивко, кнедлики и шпекачки, а расплатившись, все же признался в своем коварстве и всей душой повинился в этом.

— Вы не должны ни о чем сожалеть, — успокоил меня хозяин. — Я поверил, что вы артист, — значит, вы можете играть Швейка, а заодно считать отныне себя нашим другом.

Много позже, уже в Москве девяностых, Татьяна Васильевна Доронина, узнав о моем пристрастии к этой книге, предложила мне написать театральную версию “Швейка” для ее МХАТа и сыграть заглавную роль. Конечно, я принял это за юмор — у великих ведь свои шутки…

…А в Праге я прожил четыре года, и каждый раз в пивнице "У калиха" меня с порога бурно встречали возгласы: "О, Женя — русский Швейк!"

Теперь и в Москве есть пивбар "У Швейка", он даже близко от ЦДЛ, но я был там один лишь раз. Мне показалось, что Швейк тут какой-то не очень чешский, а русский он тоже вряд ли, поскольку русский Швейк — это я. Спросите в пивной "У калиха" в Праге — вам подтвердят.

Впрочем, там что-то могло и измениться, как изменилось многое вокруг нас с той поры. Помню, в последний раз я шел от Швейка домой пешком, через Вацлавскую площадь, где вершилась своя «перестройка» — "велурова революция". Надрывались ораторы, ревела толпа, вовсю работали телекамеры… Вечером я диктовал в редакцию комментарий, а к ночи в корпункт позвонил из Москвы один из новых юных вождей «Комсомолки» и уточнил: как называется революция в Праге? Я отвечал: по-чешски — велюровая, по-нашему — бархатная, а что? А то, сердито ответил он, что газета идет в печать, а у вас в репортаже — не «бархатная», а — «пархатная»! Это что — ошибка стенографистки?

Я не хотел подводить пожилую стенографистку, с которой мы долго были друзьями, и устало сказал: "Она ни при чем, это просто я пошутил. Это шутка Швейка". — "Неудачная шутка", — сказал демократ-начальник. Швейк не был его героем. А я через месяц не был собкором в Праге.

* * *

Начинались девяностые годы, начиналась новая, для многих — и для меня в том числе — совсем не ясная дальше жизнь. Но были и те, кто уже безошибочно видел, куда завел Горбачев и чем все это закончится. Один из таких людей нашел меня как-то по телефону и предложил работу в новой газете. У звонившего была отдававшая порохом фамилия Проханов, а у газеты — звонкое, четкое имя «День». Вскоре «День» появился в моей судьбе, а в «Дне» появился "Евгений о неких". Его представление (я не люблю и не употребляю нерусское слово “презентация”) было таким:

“Не мысля гордый свет забавить, но мысля свет на все пролить, читатель милый, нынче вправе ты любопытство утолить: кто мой Евгений и откуда, и как пришла к нему причуда создать из разных писем сплав — полусмешных, полупечальных, простонародных, идеальных, официальных, уникальных, когда простых, когда скандальных, отнюдь не сальных, не охальных, но и веселых, и печальных, порою конфиденциальных, оригинальных, не банальных, всегда реальных и нормальных — небрежный плод моих забав.

Что ж, мой Евгений на свободе (!), к тому же, есть и повод вроде, и мы беседу поведем не столь о неких, сколь о нем…

Судьба Евгения хранила, и чтобы он не мог скучать, ему удачу подарила — на ваши письма отвечать. Проханов, самых честных правил, ему под этот диалог в газете место предоставил и лучше выдумать не мог.

Так и читает мой Евгений неистощимый сей пакет ума холодных наблюдений и сердца горестных замет, встречает в письмах смех и слезы, находит всякие курьезы, ему и больно, и смешно — и это тянется давно…

Мечтам и годам нет возврата, но мне чем дальше — тем ясней: он любит вас любовью брата, а может быть, еще сильней. Он пишет вам — чего же боле, и Бог свидетель: в вашей воле — не расставаться дольше с ним, а мне — с Евгением моим”.

"Евгений о неких" — это уже не роль, не игра, это, как я считаю, вполне серьезная рубрика в «Дне», а потом и в "Завтра" — серьезная по задачам, по замыслу, и разве что лишь по форме, по исполнению она легче и веселее, чем все другое в газете. Моя переписка с читателями длится уже десять лет — когда интенсивно, когда с перебоями, что напрямую зависит от почты редакции, ее характера и объема… Отбираю из писем чаще курьезные, в этом же духе даю ответы, а в начале колонки и в завершении делаю некое обрамление из стихов, зачастую на мотив всем знакомых советских песен. Располагаю же это не как куплеты, а в строчку, как прозу, чтоб не терять дорогого в газете места. Когда есть порыв, настроение — делаю это легко и быстро, а если, напротив, чувствую, что вымучиваю и напрягаюсь, — на время откладываю перо. В каких-то газетах вижу в последние годы попытки печатать что-то подобное, но чаще всего это просто «хохмочки», юмор лишь ради юмора, к тому же еще сплошь и рядом на уровне то дилетантском, то просто скабрезно-пошлом. Русского смеха, увы, там нет, да и быть не может: сатирики демгазет и демтелевидения у нас по традиции «одесского» разлива.

Цитировать здесь письма и ответы из "Евгения…" я не планировал, все это было в газете и даже в отдельно изданной книжке, да и живут подобные вещи обычно так же недолго, как номер любого периодического издания. События устаревают, вослед им идут другие — о них, даст Бог, и расскажет еще мой герой на новых страницах «Завтра». Я точно знаю, что встреч с ним охотно ждут его друзья и единомышленники, и что эта неброская роль дорога и близка ему так же, как мне — все три мои, верные и любимые, главные роли: и Тёркин, и Швейк, и Евгений о неких…

Леонид Шебаршин ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ

Рукописи не горят. Горят издатели.

Мог бы покаяться только в одном. Грешил, но мало.

Жить еще можно, но очень уж противно.

Демократия могла бы выжить, если бы не демократы.

Русское чудо. Экономику уничтожили, а народ все еще живет.

Совет безотказности при президенте.

Министрами не рождаются. Ими становятся люди, не рожденные быть министрами.

Горбачева погубила женская черта характера — быть любимым любой ценой.

Инвалиды интеллектуального труда.

Служба государственной безнаказанности.

Время — деньги. Время пребывания у власти.

Газеты — поле врани.

В трясине потрясений.

У нас давно есть частная собственность. Честной нет.

Беспросветно светлое будущее.

Стесняясь самих себя, демократы переименовались в реформаторов.

Лицо, достойное не столько кисти художника, сколько молотка скульптора.

История реформы или хроника катастроф.

Мстят прошлому, чтобы расправиться с будущим.

Фамилий много, а имен нет.

Позиция США. Россия может быть великой державой, но только очень маленькой.

Все быстрее идет время, все медленнее — ноги.

Из будущих мемуаров: мы жили в жалкие времена, когда Горбачев и Ельцин казались крупными фигурами.

Время есть, а жизни нет.

Прыщи высокопоставленного лица.

Мы, русские, очень талантливы. Особенно евреи.

Гайдар переплюнул Сусанина: завел целый народ в дебри, но сам остался жив.

Среда обирания.

Пять дней в неделю бездельничаем и два — отдыхаем.

В кругах, близких к помешательству.

Если хочешь, чтобы власть узнала твое мнение, поговори с приятелем по телефону.

Правительство выдержит любую клевету, но не переживет правды.

Преступная дезорганизованность противостоит организованной преступности.

Наконец-то журналисты в России стали свободными и могут продаваться по рыночным ценам.

Обеспечим всех ветеранов войны жильем к 2050 году.

Существо с ограниченной ответственностью.

Народ не будет возражать, если авторов чеченской войны наградят. Посмертно.

В рыночной экономике можно заказывать не только опрос общественного мнения, но и его результат.

При диктатуре не было стимула работать. При демократии не осталось работы.

Власть и рада бы руководить страной, но не знает, как это делается.

Жизнь бьет ключом. Но все не тех, кого надо бы.

Реклама: "Поставляем импортных блох для элитных собак".

Сколько пузырей было надуто воздухом свободы!

Судя по числу пиров, эпидемия чумы разрастается.

Единомышленники — люди, у которых есть по единой мысли.

Мрак надвигается со скоростью света.

Велика Россия, а отступать некому. Армии нет.

Раньше был общий железный занавес. Теперь у каждого своя железная дверь.

Россия — единственная страна, потерявшая независимость в конце ХХ века.

Дмитрий Черкашин РИФМЫ НА ПОЛЯХ КОНСПЕКТОВ

В НЕБЕСА

Когда-то был тут Город,

Всех лучше на земле.

Явились нежить, морок —

И Город пал во мгле.

И был он отдан гадам —

И ныне тучи змей

Вползают за ограды,

Крадутся средь теней.

Шипят, свиваясь, гады,

Их взгляд — сильней оков,

И убивают ядом

Детей и стариков.

"Не сметь глядеть на небо!

Удел двуногих — грязь.

Не Богом сыт, а хлебом", —

Шипят они, смеясь.

Пейзаж жесток и страшен:

Следы змеиных бед —

Руины древних башен

И кладбища ракет…

Но не для нас та доля

Удавок и цепей.

В кулак сожмем мы волю,

Срывая кольца змей.

Не глядя на угрозы,

Воздвигнем вновь леса,

Рубиновые Звезды

Вонзая в небеса.

А рядом куполами

Восстанет Храм небес,

Над Божьими церквами

Да воссияет крест!

Пойдем под солнцем зорким,

Разя врага копьем,

Как ты, Святой Георгий!

Мы в воинстве твоем.

Чтоб над Россией ветер

Пронесся, и гроза

Нам на пути к Победе

Открыла небеса!

ПРОБУЖДЕНЬЕ

Хмурился снег залежалый,

Иглы в тиши зеленели.

Кажется, все задремало,

Не ожидая капели…

Нет, не надейтесь на спячку!

Скоро ваш сон оборвется —

После зимы этой мрачной

Снова Россия проснется!

Не ручейковые слезы

Хлынут по тихим предместьям —

Бурные первые грозы

Скоро взорвут поднебесье!

Вижу то время вблизи я,

Хватит же гнуться нам низко.

Эй, подымайся, Россия,

Первая ласточка близко!

КАЗАКИ

По весенней цветущей степи,

Чтоб врага усмирить навсегда,

Шла, как будто сорвавшись с цепи,

Удалая казачья орда.

Конной лавой несется она,

От простора и браги красна.

То не войско идет, а Весна,

Пробудившись от долгого сна.

И был вечером сделан привал.

На заросший травою курган

Грозен духом, хоть ростом и мал,

Восходил куренной атаман.

Опьяненный, он ветру кричал:

"Далеко ли до моря, иль нет?"

И услышав ответ, замолчал.

Только войску сказал он завет:

"Пусть нам солнышком месяц засветит,

Ураган станет просто дождем,

Враг расставит капканы и сети,

Мы их не обойдем, а пройдем!"

Над огромной и вольной страной

Только солнце казачье горит.

Подмигнет — обернется луной,

Словно чем-то безмолвно корит…

Людмила Щипахина ШУХЕР-БУКЕР

О ПРЕМИЯХ

Ну, скажу, ребята, — шухер!

Набекрень у них мозги…

Букер-шмукер-антибукер —

Всем подбросили куски.

Всем коварствам, всем изменам

Нынче выдали с лихвой:

Тэфи-шмэфи, редька с хреном

И «Триумф» над головой.

А на днях писали в прессе —

Высший орден — вот так весть! —

Полупьяной поэтессе

За достоинство и честь.

Кто ворюгам угождает,

Меж людей вбивая клин,

Тех засранцев награждают

И обхаживают, блин!

Нам подачек их не надо,

Сыплют пусть себе в подол.

…Наша светлая награда —

православный ореол.

Герои нашего времени

Иль погибель вам — не срам?

Иль в прострации витаете?

Что сидите по домам

Да над Русью причитаете?

Град ограблен, двор сгорел…

Что ж дубинушка не ухнула?

Или порох отсырел?

Или — сердце в пятки бухнуло?

Или бой вам не с руки,

Иль скупили вас начальники?

Воеводы, вожаки,

Современные молчальники.

Что сидите до утра

В позе умного бездельника?

С вами, рыцари пера,

Не дожить до понедельника.

КАКОЙ ЖЕ ТЫ ИНТЕЛЛИГЕНТ?

Профессор, врач или студент —

В чем только теплится душа, —

Какой же ты интеллигент,

Коль нет в кармане ни гроша?

Какой же ты интеллигент,

Коль даже — дьявол побери! —

И на газету денег нет,

Не то что там — на словари…

В такой удачливый момент,

Когда в бесчестье — торжество,

Какой же ты интеллигент,

Коль не ограбил никого?

Твой ум ученый крепко спит,

Лишь карандаш скрипит в руке —

От всех валютных пирамид

В своем прекрасном далеке.

Убить, предать, обворовать —

Готов элитный контингент.

Что ж ты не втерся в эту рать?

Какой же ты интеллигент?

О светлом празднике труда

Не думай с прежним торжеством.

Сиди, на чем сидишь всегда,

Работай серым веществом.

И не решай, что все — не так.

За всех решает президент.

А ты, чудак, молчи в кулак.

Какой же ты интеллигент?

МОЕМУ ДРУГУ

Кто нахрапист да смел —

С барышами в суме.

Кто украсть не сумел —

Оказался в дерьме.

Знать, родился с клеймом,

А кишка-то — тонка.

Иль не вышел умом?

Или дали пинка?

И работа не впрок,

Коли сам ты такой.

Не снабдил тебя рок

Загребущей рукой.

Весь в рванине до пят,

Да с тоскою внутри…

Эх, слабак-русопят,

Черт тебя побери.

Головою тряхни

Да огрей батогом.

Да дубиной махни,

Да покрой матюгом.

Сколько можно терпеть

Эту гнусную рать,

Причитать да сопеть,

Да соплю утирать?

* * *

С кем мне быть, кому мне верить,

Мудрецы, не вам решать.

И напрасно лицемерить,

Угрожать да унижать.

В "сфере ваших интересов"

Русская моя душа.

Но в салонах «Мерседесов»

Вам не светит ни шиша.

Не пытайтесь всем кагалом

Наказать меня рублем.

Не пугайте криминалом

И дорожным патрулем.

Честь и веру в сердце нежном

Злом и лестью — не сгубить.

Даже Римским побережьем

Вам меня не соблазнить.

Я еще сильнее стану.

Я вас больше — не боюсь.

Не умолкну, не устану

И от горя — не сопьюсь.

Владимир Гнеушев БЫЛО ВРЕМЯ…

* * *

Для страсти стар, для мудреца — ребенок,

Я понимаю выдохшихся нас:

Как хочется, чтоб стих наш, чист и тонок,

Не осквернился злом и не угас.

Стоим то у прилавка, то у бочки —

Кто выпил все и кто лишь зачерпнул.

Но всем бы нам, товарищи, те строчки,

Что Пушкин написал. И зачеркнул.

МОНОТОННОСТЬ

Со своей душою настежь,

Пуст карманом, мордой цел,

Уж который раз я к Насте

Прихожу из ЦеДеЭл.

Взор нетрезвый и бесстыдный

Упираючи в зарю,

Я глотаю ужин сытный

И "спасибо!" — говорю.

На удар дающий сдачу,

Как не ждал, но как хочу,

Обо всем на свете плачу

И за все душой плачу.

УТЕШЕНИЕ

Много «нету» в жизни нашей:

Солнца нет в небесной чаше,

В синем блеске хрусталя

Нет наполненности, мля.

Нет любви, здоровья, песни,

Нет богатеньких друзей.

И покоя нет, хоть тресни,

От жены и от детей.

Но в житейской дряни странной,

Где от горя ни присесть,

В каждом «нету» постоянно

И нежданно что-то есть.

Есть начальство, мрак и слякоть,

Так, что хочется заплакать.

Жажда есть

И наконец,

Есть соленый огурец!

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

"Гнеушев! Мне надоело слышать о тебе. То ты там напился, то ты там подрался… Будешь писать объяснительную…"

М.С.Горбачев, август 1975 г., Ставрополь

Я бросаю пить. Железно.

Ничего не сделать тут.

Пусть хоть я побуду трезвым,

Если все другие пьют.

Пьют и с толком, и без толку,

За успех и неуспех:

Гришка, Жорка, Юрка, Толька,

Даже Форсиков Олег.

Жил я, в барах отмечаясь

На неделе восемь дней,

Этим самым отличаясь

Ото всех других людей.

А теперь всю пьянь плечами

Растолкаю и собью.

"Где мои одноводчане…" —

никогда не запою.

Все. Прощайте, пережитки.

Мне отныне навсегда

Разлюбимые напитки —

Квас, крем-сода и вода.

Я на путь вступаю новый.

И с сегодняшнего дня

Наш мордатый участковый

Будет другом для меня.

На меня такого глядя,

От попоек в стороне,

Городские станут б….

Громко плакать обо мне.

Ну а я скажу в «Пенечке»,

Кинув стопку кверху дном:

"Это все еще цветочки,

будут ягодки потом.

Как начну про пьяниц горьких

Обличительно писать,

От «Кавказа» и до «Горки»

Кровью будете вы с….".

Все пойдет тепло и мило.

Чуждый всякому труду,

Я, как муха-дрозофила,

Для науки подойду.

Пусть в своей шапчонке черной

Надо мною круглый год

Наживает горб ученый,

Изумляется народ.

Я бросаю пить, ребята,

Я кончаю с этим злом…

Ну, а может быть, когда-то

Снова сядем за столом?

За окно взгляну я чинно,

Где, взрывая каждый миг,

Лихо катятся машины

С транспарантами на них.

К потолку воздвигну очи.

Там, на серой пустоте,

Мухи ставят жирно точки —

И воняют точки те.

В пол упрусь тяжелым взглядом,

А от пола, из щелей,

То пахнет крысиным ядом,

То раздастся писк мышей.

На журнал скошу глазами.

А оттуда в каждый глаз,

Словно в печень сапогами —

То приказ, а то — Указ!

Солнце сухо стукнет в стекла.

И пойму я в этот час,

Что и жизнь моя просохла,

Как в жару пролитый квас.

И тогда, чуть-чуть помедлив,

Рюмкой звякнув, как трамвай,

Кто-то скажет: "Ну, поедем?"

Я отвечу: "Наливай…"

ИДЯ НА ПРУД КУПАТЬСЯ

Жена, отечество, да дети,

Да труд, да партия слегка…

Вот все понятья, чем на свете

Меня ласкают, дурака.

И я, идя на пруд купаться,

Авоську бережно неся

И загибая молча пальцы,

Об этом думать принялся.

Ну вот отечество родное.

Пока, работая, живешь,

Оно всегда, как заводное,

Талдычит нам одно и то ж.

Мол, возлюби сухарь в котомке

И жизнь барачную. Зато

Твои далекие потомки

Наденут кепки и пальто.

Любовь жены немного значит.

Когда настанет мой черед,

Она зароет и поплачет,

И с облегчением вздохнет.

А дети? С каждым годом суше

Благодарят за нищий труд.

Потом и вовсе — плюнут в душу

И с тихим матом разотрут.

Вот только партия примолкла.

Она сейчас сама в трубе.

А впрочем, вон Рублева Маша

Проходит медленно к воде.

И я, в авоське сжав посуду,

Сторожко вслед за ней иду.

И вам рассказывать не буду,

Что было дальше на пруду.

ТАК БЫВАЛО…

Так бывало в молодости ранней:

На щеке наспишь себе рубец.

Но минуты три в забвенье канет —

И рубцу румяному конец.

А теперь и по три дня не сходят.

И бывает, что на вечерах

В общество является Володя,

Словно беглый каторжник, в рубцах.

Но не это жжет меня и мучит:

Женщины, друзья и подлецы! —

Становитесь ласковей и лучше,

На душе не делайте рубцы!

ВОТ И ВДУМАЙТЕСЬ ТЕПЕРЬ…

Лев Толстой ходил босой

На дорогах и на пашне.

И, омытые росой,

Пахли ноги днем вчерашним,

Земляникою едва…

И в ночном забвенье зыбком

Может, пахла голова

Той же самой земляникой.

И над памятью кружа,

Лучшей доли не желая,

Так сильна и так свежа

Мысль была его живая.

Мне, народ, сказать позволь,

Что не плач о высшем праве

Говорит во мне, а боль

О кочующем бесславье.

Не таланты мерю я,

А высокое призванье —

Петь во славу бытия,

Человека пониманья.

В этом мы с Толстым равны,

Общей стала доля наша

В чистой совести страны,

Где за совесть столько павших…

Ты куда ж глядишь, народ,

Почему, скажите, люди,

Этот парень водку пьет

И грозится — пить, мол, будет!

Да ему бы молока

Взять бутылку — и в покосы.

И траву косить, пока

Не упасть устало в росы.

И омывши потом лоб,

В шалаше проспаться старом,

Земляникой пахнуть чтоб,

А не водочным угаром.

Но смотрите — там и тут,

У ларьков тихонько воя,

Быстро пьяницы растут,

Как грибы перед войною.

Вот и вдумайтесь теперь,

Видеть не переставая,

Сколько горя и потерь

Мы несем, вино хлебая.

…По родной земле крутой,

На дорогах перевитых,

Я б ходил, как Лев Толстой,

Да бутылок много битых.

БЫЛО ВРЕМЯ…

Было время — песни пел я бравые,

Так, что умолкали петухи.

И, гоняясь за ничтожной славою,

Днем и ночью вслух читал стихи.

Но всему конец приходит, кажется.

Каждому томату свой черед.

Зацветет, а после в плод завяжется,

Повисит, созреет, отпадет.

Я созрел. Стихи не декламирую.

Модные мотивы не свищу.

Солевую пищу игнорирую

И смешно суставами трещу.

И случись, что надо в непогодину

Мне такси на улице поймать,

Не отмечу, сколько будет пройдено,

А прикину — сколько прохромать.

Жизнь, маяча мокрыми лопатами,

Не ласкает словом, а рычит:

Геморрой, расстройство, респираторы,

Гайморит, гастрит, радикулит…

И скажу я Богу в час объявленный,

Положивши руки на живот:

— Господи! Зачем тебе развалина?

Пусть еще на свете поживет…

* * *

Февраль метет колючим снегом,

Храня меня от суеты.

И невзначай, но тоже с неба,

Передо мной явилась ты.

И в эти радостные миги,

Уже настроясь на гульбу,

Дарю тебе цветы и книги,

Вернее — Душу и Судьбу.

В разгаре зимнего ненастья

Я для тебя стихами врал.

И рифмы все на имя Настя,

Как будто пиво, перебрал.

В дни похорон и в дни рожденья,

Когда бокалов чинный ряд

Начнет движенье и круженье —

"Проходят годы…" — говорят.

Да не проходят. Пролетают.

Как снег, мерцающий в окно.

Как деньги, песни, птичьи стаи,

Как все, что тратить нам дано.

Но нерастраченно играет

Там, в глубине твоей души,

Сиянье в юношеском крае,

Где были розы хороши.

* * *

Старший брат спросил, и в шоке

Сел на стул, себе не рад:

— Где ты был, братишка?

— В шопе! —

Так ответил младший брат.

* * *

Про доблесть жизни и надежность крыш,

Про истины земные и пророчества

Ты правильно, товарищ, говоришь,

Но слушать мне тебя совсем не хочется.

Ведь это те, кто учит, как нам жить,

Какой дорогой двигаться под тучами,

Сбивают нас не знать, а ворожить,

Лукавят и подстраивают случаи.

Я не люблю качающих права

И подлость. И по морде получение.

Статистики глумливой. Воровства.

Но более всего — нравоучения.

ИЗ ЭПИТАФИЙ

* * *

Если я откинусь вскоре,

Вы меня меж прочих дел

Не сдавайте в крематорий:

Я при жизни отгорел.

* * *

Когда я свой последний номер

Откину, как бы я ни врал,

Друзья не скажут: "Умер… помер…"

А позлословят: "Бог прибрал…"

Снесут цветов живую пену.

И музыканты у дверей

Сыграют грустный марш Шопена…

… на сколь останется рублей…

Виктор Широков ОДЫ И ГОДЫ

СОН

Сумароков и Широков как-то встретились в раю, и сказал второй: "Упреков я твоих не признаю. Мало ль выучил уроков я у бездны на краю?" Но поправил Сумароков: "Мы же все-таки в раю. Лучше, братец, разных соков я в стаканчик твой налью. Обойдемся без попреков, петь пристойней соловью". И опять сказал Широков: "Я и сам себе налью. Был я скопищем пороков, но всегда любил семью. Не чурался новых толков, повторял: "Благодарю!" и, не слушая намеков, жизнь вел по календарю". Вновь включился Сумароков: "Я стишок тебе дарю, в нем немало странных токов, а за рифмы не корю. Если бы не ты, а Боков вдруг пришел по январю, то его б встречал Востоков, это точно говорю". Тут-то уяснил Широков, каково встречать в раю стихотворцев. "От наскоков, — он подумал, — устаю. Надо знать, каких истоков наши чувства". Повторю: Сумароков и Широков как-то встретились в раю.

ДАТА

В 15 лет — восторг, с самим собою торг, мечта: скорее стать нобелиатом; вот только — по стихам иль все же — по трудам, в которых расщеплен весь мир, как атом? А в 22 уже женат, хотя в душе по-прежнему свободен, как стихия. И в 27 избит не той судьбой, а быт, какой еще бывает быт в России… А в 30 — суета, компания не та, и в голове лишь книги или бабы. Дожить до 40, надеясь, что строка останется в истории хотя бы. И снова в 50 одни долги висят, как впившиеся намертво пиявки. Быть может, в 60 издаст Гослитиздат твои двадцатилетние заявки. И если повезет, то в 70 народ тебя на четверть. может быть, узнает. А в 80 — мрак, и снова всех собак повесит на тебя печать родная. И гробовой плитой предстанет шрифт литой, и позабудут разом псевдонимы. Весь твой восторг, наив, даст Бог, сдадут в архив, и аспирантки будут бегать мимо. Столетний юбилей вдруг званья "соловей поэзии российской" удостоит и лет через 500 случайно идиот тебя прочтет и матерком покроет. А ты не повернешь, не опровергнешь ложь, хоть истина тебе необходима… Так вот она, судьба поэзии раба и рифм неповторимых господина. Зачем же вновь и вновь взрывается любовь к созвучиям, и мучатся подростки, и снова лавр цветет, и новый идиот блаженно рвет его на перекрестке?

ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ

У меня есть пест, у тебя — ступка. У меня — штопор, у тебя — пробка, и это единственная уступка природе, побеждающей так робко. Я надену галстук, а ты — брошку, я спешу в метро, а ты — на троллейбус. Я люблю собаку, а ты — кошку. Ты кроссворд решаешь, а я — ребус. Я бегу прямо, а ты — по кругу. Если ты наступаешь, иду на попятный. Мы такие разные, но друг к другу почему нас тянет? До сих пор непонятно.

ВОЖДИ

Я жил при Сталине, Никите Хрущеве, вплоть до этих дней. Уж извините, не взыщите, забыл про остальных вождей. Но нынче Ельцина Бориса особо должен помянуть, невесть откуда юдо-крыса на трон вползла и взбила муть. Раздор посеяла и смуту, забаламутила умы, любой подобен лилипуту, очнувшемуся в царстве тьмы. "Что делать?" — восклицаю снова. Ответьте же — "Кто виноват?" Зачем писательское слово, когда являлось невпопад? Взгляни, любой из нас песчинка, вмещается в мгновенье жизнь. Что ж, повод есть для поединка с бессмертьем, где оно? Держись! Я пятьдесят четыре года мечтаю о признанье… Зря. Не сменится в стране погода. Не будет умного царя.

ОДА НА НАДЕЖДУ

Мне нравится погода без всяческих невзгод, такое время года, когда душа поет. Ликует неба просинь, бликует солнце в глаз… Малеевская осень сегодня началась. Деревья не понуро повдоль дорог стоят и мощные фигуры писателей хранят. От дождика и града, и всяческих невзгод. Ведь высшая награда, когда душа поет. Когда такое время, когда такая явь. Ты только ногу в стремя попробуй не поставь. Страна, как конь, несется на западный манер и сесть на иноходца сейчас дурной пример. Ликуйте, инвалиды! Ликуйте, дураки! Стремиться в индивиды сегодня не с руки. Аж в воздухе витает особенный миазм, который вызывает наш кап. энтузиазм. Хотели перемены, шептали как пароль, так жмите в бизнесмены, скорей входите в роль! Друг другу продавайте потертые штаны, ведь вы при этом, знайте, надежда всей страны. А что при этом самом одни штаны на всех — молчать… Не имут сраму взалкавшие успех. А что при этом самом все больше алкашей — молчать… Не имут сраму наследники вождей… И все-таки погода сегодня хороша, и радостно природе ответствует душа. И все-таки надеясь на счастия залог, я этою идеей закончу монолог.

Виктор Игнатьев ЛИЦА

Александр ЛЕБЕДЬ

Он в меру строен, крепко скроен.

В одном, пожалуй, слабоват:

Привык ходить и мыслить строем —

А в одиночку туповат.

Григорий ЯВЛИНСКИЙ

Не кочегар. Не плотник. Не монах.

И не секс-символ. И не комбинатор.

Не эрудит. И даже не оратор…

Так кто ж он?

Просто «Яблоко» в штанах.

Владимир ЖИРИНОВСКИЙ

Он нетерпим. Нетерпелив.

Властолюбив. Гневлив. Глумлив.

Такого — в фюреры? Едва ли…

А впрочем, случаи бывали.

Анатолий ЧУБАЙС

С виду фраер, даже франт.

Кто ж по сути он? Мутант!

В нем две особи слились:

Рыжий бес и рыжий лис.

Владимир ПУТИН

Страна глядит, гадает, ждет:

— Куда же нас он поведет?

Вперед, по обещанию?

Иль снова к обнищанию?

ДОЖДАЛИСЬ…

А мы все ждали — выжидали,

Вняв обещаньям, что вот-вот,

Как в сказке, из прекрасной дали

К нам демократия придет.

Летели годы, словно ветер;

Без счастья годы, без примет…

И вот забрезжил на рассвете

Столь ожидаемый предмет.

Когда сквозь сумрак непогоды

Мы рассмотрели, что пришло…

О, это был не лик свободы!

Не лучезарный лик свободы,

А мафиозное мурло!

НОВЫЙ ГИМН

Из песни выкинули слово.

— Одно лишь слово, а не сто!.. —

Потом запели песню снова…

Но что-то, чувствуют, не то!

Что изменилось? Сразу даже

Не уяснили: тот же план,

Мелодия звучала та же,

Но текст… в нем явный был изъян!

И сразу смысл пропал, основа…

Стал текст безжизненным, как ком…

…Из песни выкинули слово —

и песня вся пошла на слом.

СЕНСАЦИЯ

— Срочно в номер! Срочно в номер!

Говорят, что все же помер.

В ЦКБ…

— Да ты рехнулся!

— Нет, не помер, а загнулся!

— А вот я слыхал в Минпросе,

Что копыта он отбросил!

— Не копыта, мужики,

Он отбросил, а коньки.

— Пусть… Не в слове, в общем, суть!

Суть как раз, заметьте,

В том, что свой закончил путь

Он на этом свете.

— Что тут скажешь? Молодец.

— Догадался наконец…

— Срочно в номер! Срочно в номер!

— Да слыхали: вроде помер.

— В самом деле?

— Да подряд

Все об этом говорят.

— Как? Весь свет уже узнал?

Что ж народ: рыдал? Стенал?

— Нет, реакция была:

Помер? Господу хвала!

— В ад пойдет…

— Ну что ж, отлично!

— Вел себя он неприлично.

— Наплодил воров, бандитов.

— Сам с семьею воровал.

— Но рычал на тех сердито,

Кто его критиковал.

— Перевертыш, злой и серый,

Верный натовский трезор, —

Вверг он матушку-Расею

И в бесславье, и в разор.

— Да, об этом человечке

Благодарного словечка

Не сказал никто нигде —

Ни в Москве, ни в Кулунде.

— Да хвалить уж кто бы взялся…

Пропил Русь он!

— Посему

Лучше б — вовсе не рождался!

Нам бы лучше — и ему…

Геннадий Колдасов РАССКАЗОЧКИ

ЕГОРКА-ФИНАНСИСТ

Егорка, — а точнее сказать, Джорджик, — очень необычный ребенок для средней полосы России. С самого начала своей жизненной карьеры, а началась она прямо с первого дня его появления на свет, он тут же научился считать, и всем своим начинающим существом чувствовал, что счет любят прежде всего деньги.

Но что самое удивительное — Егорка научился считать, не умея читать и говорить.

Он по стуку в дверь, по тому, как и сколько стучат, знал о том, кто к нему идет и зачем. Вскоре он уже без стука никому не позволял входить в свою комнату, даже родной матери. Чувство собственности — это, пожалуй, первое и самое сильное чувство, которое пережил Егорка в своей жизни.

На просьбу обожающей его мамочки: "Ну, скажи, сыночек: ма-ма, ну скажи: ма-ма?!" — он чинно брал со стола маленький американский кейс и ласково, без тени сомнения, говорил: "Бакс!" — "Бааакс?!" — прокатывалось изумленным эхом в стане домочадцев.

Взрослые радостно хлопали в ладоши и восклицали: "Не иначе как талант!" Другие уточняли: "Талант — это минимум. Почему мы не назвали его Рокфеллером?"

Нутром чуя радость родичей, Егорка-Джорджик, чмокая губами, заключал: "Вот когда вывосту, у меня будет бафой-бафой кейс, я так набью его деньгами, фто его и заквыть будет невозможно!"

Взрослые восторженно кивали головами и уже тогда смекали, что Егорка добьется этого не иначе, как через "шоковую терапию"…

МАЛЕНЬКИЙ ПРИВАТИЗАТОР

Толик рос тихим и послушным ребенком. Рано вступил он в пионерию и комсомол. Учился он хорошо и еще в школе сделал первую попытку вступить в партию.

Все у него шло, как надо. Он любил сладкую жизнь и мог бы радоваться ей, если бы не два «но». Первое, что его удручало, это его неудачная фамилия. А второе «но» — это то, что ребята-сверстники его почему-то били.

Если что-то вдруг пропадало в классе или во дворе, все, кроме учителей, родителей и завуча, знали: искать нужно у примерного Толика. Когда же ребята приходили к нему за пропажей, он всегда говорил им одно и то же: "Я не украл, я приватизировал". Те ему отвечали: "Если приватизировал — получай проценты!"

Иногда проценты были болезненными, но рыночная суть Толюнчика оставалась неистребимой. Он только всякий раз сожалел о том, что приватизация не прошла так гладко, как бывало в том еще более раннем детстве, когда он даром ел варенья, сколько хотел.

Толюнчику было тогда 5 лет. Он ходил по соседкам и говорил рыночно просто, всегда одно и то же: "Мама заболела и хочет малинового варенья. Подойдет также клубничное, вишневое и абрикосовое варенье. Помогите, пожалуйста, мамочке! Не хватает на варенье".

"Сейчас, сейчас, Толюша, — говорили соседки. — А во что тебе положить?" Толюша отвечал: "Да ни во что, я прямо из банки поем".

Соседки умилялись рыночной находчивости малыша-приватизатора, которому варенье доставалось шутя. И уже тогда он решил стать приватизатором не на шутку.

КИНДЕР-СШИВАТЕЛЬ

Мальчик Сережа всегда отличался верхоглядством. Его в жизни мало что по-настоящему интересовало, разве что всякие оккультные штучки.

Какое-то время он пробовал стоять на голове. Но это требовало немалых личных усилий, а киндер к этому не был готов, хотя перевернутый мир ему показался подходящим.

Когда он подрос, в России появились атлантические сайентологи, Сережа к ним потянулся и вскоре почувствовал себя там, как в своей тарелке.

Среда оккультных проделок, легких доходов, околорыночных афер и психолингвистических технологий — это как раз было то, к чему он бессознательно тянулся.

Жизнь приобрела для него осязаемый смысл. А когда ему предложили за ощутимые суммы и сектантские привилегии продать свою душу, он быстро и легко согласился, ибо давно знал, что его душа, в общем-то, ничего не стоит.

Он подавал явные и многообещающие надежды, его новые друзья еще немного, для порядка, поднатаскали в технике афер.

Он прошел практику за рубежом, получил соответствующий ярлык и решил, что вполне созрел для большой политики.

Он легко набрал нужный «имидж», немного заматерел, полюбил телеэкран, модные костюмы и галстуки, научился обещать и делать публичные заявления.

Недавно он изумил всех своим очередным перлом: оказывается, пришло время "сшивать Россию".

Его спросили: "А зачем прежде нужно было таким, как вы, ее «расшивать», разрывать на части и раздавать направо и налево суверенитеты?"

"А вот для того и нужно было, — как всегда, бодро заявил киндер, — чтобы теперь я мог стать героем по «сшиванию» России! Как де-юре, так и де-фолто!.."

МЕНТАЛИТЕТ И СОЗНАНИЕ

4-летняя Валери, нигде не работающая, жалуется 3-летней Кате, успевшей себя зарекомендовать на телевидении:

"Так тяжело жить! Казалось бы, рынок, сексуальные свободы, права ребенка, да мучают кошмары: каждую ночь топлю русских в Байкале, но тщетно — всюду мерещатся чекисты и черносотенцы, голова кругом идет, то и дело в жар бросает; к тому же вес, мягко говоря, выше нормы, часто запоры и словесный понос, давление скачет, как Березовский — через границы…"

"Климакс, батенька, он и есть климакс, — задумчиво говорит 3-летняя Катя. — Если нервничаешь — пей седативные, не спишь — глотай снотворные, запоры — жуй пурген без сахара. Уверяю тебя, никаких калорий. А то годам к шести превратишься в полную развалину. Да ты уже и так…

Мой тебе последний совет — обзаведись детьми. Кидать в жар все равно будет, и голова часто будет идти кругом. Но зато немотивированная агрессия должна пройти. По отношению к русским".

ЧЕЛОВЕЧЕК С РУЖЬЕМ

Маленький Ослан (ласково Ослик) идет по кишлаку с ружьем. Кишлак называется не то «Шали», не то "Не шали". Вопрос не ясен. И даже после того, как им заинтересовались федеральные органы, ясности пока не прибавилось.

Маленького джигита спрашивают: "Куда же ты, Ослик, идешь с ружьем и где твои гранаты?"

"Чего смеешься? — осклабился Ослик. — Я с ружьем родился. Потому и роды были тяжелые. Мать до сих пор в себя прийти не может. Врачи, принимавшие роды, были русские, я не хотел выходить и отстреливался до последнего патрона. Ну а когда патроны закончились, меня выволокли на свет, но я сразу в лес убежал".

"Ну, а сейчас куда идешь? В лес? В горы?"

"Нет. Иду к бабушке на день рождения. Вот и серьги для нее достал без особого труда, тут по дороге".

"Где именно?"

Ослик важно отвечал: "Уметь надо, пойдешь обратно, увидишь".

"А зачем тебе на дне рождения бабушки ружье? Салют в честь нее, что ли, будешь устраивать?"

"Нет, — отвечал Ослик, — ружье мне нужно, чтобы проделать в бабушкиных ушах дырки для сережек. А гранаты мне пока ни к чему, бабушка мне еще пригодится".

РЫНОЧНЫЙ ЗАТЕЙНИК

Я Мишу Жавнецкого в телевизоре видал.

Поздравляя себя с 6-летним с половиною юбилеем, он бодро, весело и находчиво отметил как характерную черту своего прошлого то, что в советское время мы разучились думать.

Кто это — мы, он не уточнил.

Может быть, те, кто создавал орбитальные станции и корабли на воздушной подушке?

А может быть, местечковый затейник имел в виду Бесславских, Обрезовских, Яблинских, Гнусинских и других, кто, выйдя из советского времени, опрометью бросился творить тот разлад, в котором сегодня по уши увязла страна? Миллионы беспризорных, разграбленную экономику и многие другие «прелести» либерального бандитизма нельзя ведь назвать проявлением ума и способности думать — даже для смеха.

Или, может быть, сам юморист разучился думать?

С одной стороны, он сладко закатывал глаза, когда говорил о стерильной чистоте западной жизни и о том, что Германию три раза в день перед едой моют и подметают.

С другой же — он настаивал на том, что опять же «мы» опять же неизбежно должны пройти по грязным ступеням социальной лестницы.

Таки из Одессы не ясно: куда же тянут Мойшу оставшиеся после советского времени следы его умственных способностей? То ли шлепать по грязным ступенькам социальной лестницы вместе с теми «мы», которые захотят его поддержать в этом либеральном начинании, — то ли наблюдать, как другие «мы» старательно вылизывают Германию и прочие западные окраины?

Скорей бы опять научиться думать…

Санкт-Петербург

Георгий Cудовцев ИЗ ЦИКЛА «ПОДРАЖАНИЯ»

A la Brodsky

Сартр говорит: экзистенция — неизмерима.

Бытие, несомненно, первично. По Марксу.

Столбовые дороги России уводят не к Риму —

Они зависают где-то между Сибирью и Марсом.

Очевиден и вывод, что жизнь на подобном пространстве

Несводима к дороге, поскольку движение точки

Бесконечно для точки. Отсюда — шаг вправо

Я считаю побегом. Совсем не восточность, а точность

Человека, чей выстрел не портит отслеженной шкуры,

Развивает привычку к такому строению взгляда, и время

Здесь — не деньги. Скорее — дымящий окурок,

Что гораздо ценнее, чем доллары, марки, иены.

Между тем и сюжеты играют на разнице курса.

Даже рак — музыкант на безрыбье, и свистнет.

Вот и русский себя ощущает не подлинно русским,

Ибо наша судьба — не в ряду относительных истин.

A la Sloutzky

Поэты пишут мало.

Поэты пишут плохо.

Видать, не те начала

У нынешней эпохи.

Видать, не те начала,

Видать, не те концы,

Что ей предназначали

Народные отцы.

А дети так не могут

Направить стиль и метод,

Чтоб им писали много

И хорошо поэты.

* * *

Да, Россия отползла

От пол-зла.

Но понятно и козлу,

Что — ко злу.

* * *

Цензуру восстанавливать нельзя:

Под нею столькие сходили за поэтов…

Уж если людям нечего сказать —

Не заставляйте их молчать об этом.

* * *

Оно — серебро, слово-то,

Да в выделке наших овчин

Не все, понимаешь, золото,

Что молчит.

* * *

Мы — не то поколение,

Которое выбрало «пепси».

Даже "дедушка Ленин" —

Строчка из песни

По имени «СССР».

Нищие и голодные,

Знали мы, кроме деда,

Еще и отца народов,

Еще и творца Победы,

И миру несли пример

Народа, — чей труд — на флаге,

Где танки крепки и быстры,

Где всем несогласным — лагерь,

Где всем изменившим — выстрел,

Где плата врагу — смерть.

И эту простую песню

Еще до конца не спели

Мы всем, променявшим на «пепси»

Наши дела и шинели

И Божьего неба твердь.

* * *

Их немного, доживших до старости,

Перемеривших жизни пути…

"Прокати нас, Петруша, на тракторе,

До околицы нас прокати…"

За околицей — беды с напастями,

Ни поспать, ни присесть, ни вздохнуть,

Горе горькое, жизнь бессчастная:

Вечный бой, да терпенье, да труд.

Эх, святая, родная, проклятая,

Не гляди, где закат, где восход —

Видишь, катит Петруша на тракторе?

До околицы он довезет.

«ВОЛЬТЕР, КОНЕЧНО, ВОЛЬНОДУМЕЦ…» (Из русских литературных анекдотов)

При одной престарелой любительнице словесности говорили о романах Вальтера Скотта и очень часто упоминали его имя. "Помилуйте, батюшка, — сказала она, — Вольтер, конечно, большой вольнодумец, а скотом, право, нельзя назвать". Эта почтенная старушка была большая охотница до книг, особливо до романов.

l

Когда об одном живописце говорили с сожалением, что он пишет прекрасные портреты, а дети у него были непригожи, то Кульковский (М.А.Голицын) сказал:

— Что же тут удивительного: портреты он делает днем…

l

Неваховичи происхождения восточного. Меньшой, Ералаш, не скрывал этого, говоря, что все великие люди современные — того же происхождения: Майербер, Мендельсон, Бартольди, Ротшильд, Эрнст, Рашель, Канкрин и прочие. Старший Невахович, директор театра, был чрезвычайно рассеян. Случилось ему обещать что-то актеру Каратыгину, и так как он никогда не исполнял своих обещаний, то и на этот раз сделал то же…

При встрече с Каратыгиным он стал извиняться:

— Виноват, тысячу раз виноват. У меня такая плохая память… Я так рассеян…

— Как племя иудейское по лику земному… — докончил Каратыгин и ушел.

l

Булгарин просил Греча предложить его в члены Английского клуба. На членских выборах Булгарин был забаллотирован. По возвращении Греча из клуба Булгарин спросил его:

— Ну что, я выбаллотирован?

— Как же, единогласно, — отвечал Греч.

— Браво!.. так единогласно?.. — воскликнул Булгарин.

— Ну да, конечно единогласно, — хладнокровно сказал Греч. — Потому что в твою пользу был один лишь мой голос; все же прочие положили тебе неизбирательные шары.

l

Н.И.Тургенев, быв у Н.М.Карамзина и, говоря о свободе, сказал: "Мы на первой станции к ней". — "Да, — подхватил молодой Пушкин, — в Черной Грязи".

l

На одном вечере Пушкин, еще в молодых летах, выпил и вел разговор с одною дамою. Надобно прибавить, что эта дама была рябая. Чем-то недовольная поэтом, она сказала:

— У вас, Александр Сергеевич, в глазах двоит?

— Нет, сударыня, — отвечал он, — рябит!

l

Пушкин говаривал про Д.В.Давыдова: "Военные уверены, что он отличный писатель, а писатели про него думают, что он отличный генерал".

l

Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам.

"Я женат", — отвечал Рылеев.

"Так что же, — сказал Дельвиг, — разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?"

l

Тютчев говорил: "Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело…"

l

"Все же нельзя не удивляться изумительной деятельности его: посмотрите, сколько книг издал он в свет!"

"Нет, не издал в свет, а разве пустил по миру…"

Андрей Фарфоров ЭЛЕКТРИЧКА

— Здравствуйте…

— ?

— Мне приятно было бы с вами поговорить в дороге.

— Вот еще.

— В каком смысле «еще»?

— В том смысле, что еще один женатый мужчина.

— С чего вы взяли, что я женат?

— А то нет?

— Эх, действительно, вы правы — женат.

— Но вот здесь вы точно врете.

— Я? Вру?

— Да, вы.

— Я? Почему?

— Как почему? Говорите, что женаты.

— То есть я, выходит, не женат. Хе, я-то не женат. С чего вы взяли?

— Взяла с того, что вы неубедительно врете.

— Подождите, подождите… Выходит, если бы я врал убедительно, был бы непременно женат?

— Что вы меня запутываете с вашими дурацкими «женат», "не женат". Мне-то какая разница, что у вас в семейной жизни.

— Какая разница? Не знаю, какая разница.

— Вот именно — никакой.

— Ну ладно, ну и пожалуйста.

— Ну и спасибо.

— За что спасибо?

— За беседу — как вы сказали, «приятную».

— Если вам неприятно, я могу уйти.

— Да чего уж там. Сидите.

— Нет, я действительно могу уйти. Уйду и мы с вами никогда в жизни, во все века, больше не увидимся.

— Ужасно — я просто падаю в обморок от одной мысли…

— Вот ведь, все вы такие — в голове одно издевательство.

— Попрошу без хамства. Это во-первых. А во-вторых — кто это “все”? Вы имеете в виду вашу жену?

— Какую жену?

— Ага! Поймались! Вы не женаты…

— Э… Так сказать… Я спросил вас, "какую жену". Дело в том, что я женат несколько раз, и если вы имеете в виду мою первую жену, то…

— Что вы мне вешаете лапшу на уши?

— Нет, вы меня дослушайте. Моя первая жена была очень похожа на вас.

— И чем же?

— Такая же некоммуникабельная.

— Я некоммуникабельная?!

— Да, вы.

— Почему?!!

— Потому, что вы меня все время прогоняете.

— Да вы сами все куда-то рветесь. На меня разве что не бросаетесь.

— Скоро начну бросаться. Ведь вы похожи на мою первую жену.

— Говорите, похожа. А может, ее еще и звали так же, как и меня?

— А как вас зовут?

— Любовь.

Иван Ларин СЮЖЕТЫ

ИДИ ТЫ…

Перед законом все равны,

Там всяк без чина.

Любовнику своей жены

Звонит мужчина.

И говорит без тени зла

Ему открыто:

— Жена двойняшек родила! —

А тот:

— Иди ты…

— Да. Только я не все сказал.

Чтоб были квиты —

Я своего уже забрал.

Теперь —

иди ты!

ПРИМЕТЫ

На милицию в надежде,

Женщина рыдала:

— Помогите!

Третьи сутки

Мужа не видала…

— Успокойтесь, —

отвечают, —

Мы найдем к рассвету.

Может, шрамы есть на теле

Иль еще приметы?..

Та с готовностью сказала:

— Дорогие люди,

Вы мне только отыщите —

А примета будет!..

СЛУЧАЙ

Был ли вправду этот случай —

Я не убедился…

На француженке, по слухам,

Чукча раз женился.

Поздравленья, удивленья:

Как, мол, так случилось?..

Но уже через неделю

Пара разлучилась.

Муж причину поясняет:

— Мы бы жил с ней, каба

За собой она следила.

Неопрятный баба!

Не умел ее понять,

Как мы ни стараться:

Если чистый — для чего

Надо умываться?

СЕКРЕТ

У подруги милый друг

Допытаться хочет:

— Почему в момент любви

Закрываешь очи?

Отвечает: — Чтоб сказать

Я могла бы прямо:

"Не видала, с кем была", —

если спросит мама…

ОБМЕН

Леди и лорд Дросс Плот

Сели считать бюджет.

Скромен его итог —

Лишних доходов нет…

— Надо бы, — молвил лорд, —

Кухню вам изучить,

Мы бы кухарку тогда

С вами могли сократить.

— Если б, — в ответ жена, —

Мужем вы были вполне,

Тогда и дворецкий наш

Не был бы нужен мне.

Украина

Владимир Галкин АЛЬФОНС

Вите ХАРЧЕНКО

Прохожу как-то мимо Консерватории, заглянул к ним в садик, слышу разговоры: "Гайдн! Гайдн! Концерт для скрипки с органом, это потрясающе!" Что же, время сейчас такое, что не только что на Гайдна… Да, пожалуй, схожу-ка я на Гайдна, да и вообще — ни разу там не был, покажу интеллигентность. И билет дешевый — червонец. Лучше не выпью лишний раз, а послушаю концерт для скрипки с органом. Наверно, очень здорово.

На другой день вечером уже сижу в креслах. Зал красивый, публика нарядная, какие-то трубки на заднике сцены. И музыка очень хорошая, хотя я в ней ничего не понимаю. Что ж, надо проникнуться, хоть попытаться понять — так меня когда-то мама учила.

А все-таки поговорить с кем-нибудь хочется, хоть потихоньку мнением обменяться, а дома, глядишь, жене сообщу, какие восторги я пережил, слушая Гайдна. Скажу: "Я открыл для себя Гайдна".

Но все молчат: кто глаза выпучил, кто прикрыл. Слева от меня бабенка: милая такая, лет под сорок, полненькая, губки, как у девочки, глаза сверкают, а в ушках висят синие лалы. Самое оно. Но, во-первых, можно ли здесь шептаться? Во-вторых, знакомиться разучился, одичал. А интересно же: что, как, замужняя или холостая, а еще лучше — разведенка или мать-одиночка? Ну, при ее-то фантажах скорее всего замужем за военным либо за предпринимателем.

Поглядываю на нее, она улыбается и локтем чуть фамильярно меня подталкивает: мол, слушать надо, а не заглядываться на незнакомых дам. Ишь ты, понимаешь… Ладно, послушаем. Я сделал внимательное лицо. Но что-то музыка для меня тяжеловата: орган ревет, как на бойне, скрипка визжит (скрипача не видно), кошмар. Зубы болеть начали. Я ей так и шепнул. Она: "Что, что?" — "Зубы, — шепчу, — ломит". Пожала плечами. Будто эту музыку слушает каждый день. Я опять что-то шепчу и все ушки ее разглядываю.

И тут какая-то гадина сзади давай шипеть и тыкать мне в спину, и больно так. Я обернулся. Мымра — старая, сморщенная, скандальная. Я поманил ее пальцем. Наклонилась ко мне. Показываю значок Защитника Дома Советов и зловеще шепчу:

— Молчать. Я из гестапо. Вы мешаете вербовке.

Она так и откинулась в кресле.

Тут антракт.

Мы с моей соседкой, как уже как бы знакомые, прохаживаемся по фойе. В буфет бы ее загнать, да есть ли тут буфеты? И пирожные, наверно, дорогие, не потяну. А может, она в уборную хочет? Нет, вроде позыва не вижу. Спрашиваю:

— Ну, как вам Гайдн?

Она вздохнула. Мол, что-то не то. А фигуристая женщина, эта линия бедра…

— Да, — продолжаю, — сложновато. Как-то, знаете… Впрочем, это ничего, скоро народ наш понесет с базара Некрасова и Гоголя и поймет и Гайдна, главное — надо ходить, слушать, правда? Ведь это ж не «нанайцы» там какие-то… Вы меня простите за навязчивость, но уж раз мы рядом сидели и как-то вот так сошлись, то не назовете ли своего имени? Я — Виктор Николаевич. Безработный инженер.

— Валерия Станиславовна, — представилась она. И мы все ходили. И тут звонок.

— Милая Валерия, — как-то уж споро я двинулся дальше, — может быть, плюнем на этого Гайдна, погуляем по улице, нынче снег тает, воздух свежий, как?

Она засмеялась и согласилась. В гардеробе я подал ей манто, и мы пошли по Никитской. И как-то разговор у нас пошел о кошках. Она, оказывается, жуткая кошатница, мне это не очень понравилось, так как — уже были случаи — все кошколюбивые бабы сами, как кошки, — увиливают, царапаются и прочее. Ладно, поглядим. Рассказываю, что у меня славный дымчатый котенок, но такая сволочь: нужду справляет где попало, я луплю его, так он из мести кладет мне в тапки.

— А у меня, — говорит она, — другой случай. Просто беда. Уж не знаю, что и делать. У меня взрослый кот, ангор, белый, как снег, роскошь, огромный, зовут Альфонс. Я его обожаю.

— Ого! Это сколько ж ему харчей надобно? Я своего почти с рождения кашами-макаронами питаю, приучил, дешево, а вашему-то, небось, фаршу подавай, рыбки, как собаку, небось, корми.

— Нет, — говорит, — он у меня малоежка, но вот именно что рыбу обожает и картошку жареную. Оригинал. Но вот, понимаете, сходит с ума по женщинам.

— Как? — изумился я, незаметно взяв ее под локоть.

— Я хотела сказать — по кошечкам. Ему три года уже…

— О-о, самое оно. Он что ж, не гуляет у вас на улице?

— Какое гулять, что вы, еще заразу принесет, блохастый будет.

— Так-то, — говорю, — оно так, но ведь природа же… А вы замужем?

Будто не слыхала. И с какой-то прямо-таки страстью продолжает:

— Нет-нет, ни в коем случае! Что вы! Природа! Такие больные кошки кругом… За порог он у меня ни ногой. Чистенький, лапуля такая, нежный, я его только в шампунях купаю.

— Спит, конечно, с вами.

Она покосилась на меня, надула губки.

— Тоже скажете. У меня муж есть.

— Которого вы тоже любите.

— Странный вы какой-то разговор заводите… Мне надо у Никитских ворот сесть в тридцать первый троллейбус, а на Пушкинской мне на метро.

— Так давайте уж прямо и пройдем по Тверскому, там идти-то нечего. (Про себя думаю, что, может, насчет мужа — это она так, для понту, марку держит; кто ее знает, что у ней на самом деле.)

— Ну — и? А телефон у вас есть?

(Вот дурак. У кого ж теперь телефона нет?)

— И вот, — говорит она дальше. — Вот. Начал он дико выть, царапается, по полу животом елозит, спасу нет. Сами понимаете, особенно вот как сейчас, весной.

— Конечно, — говорю, — это мы понимаем. И что же дальше?

— Еще малышкой ему подарили поролонового тигренка, больше его самого. Альфоша прямо влюбился в него, спал с ним, искал у него соски, принимая за мать. Драл, конечно, нещадно. Что вы так улыбнулись? Рвал когтями, играл. Я материал подклеивала, подштопывала, потому что без тигренка Альфошка не успокаивался: кажется, выброси я игрушку, и мой котенок умрет. И уж взрослым стал, а все как бы тигренка сосать норовит. Фантастика, верно?

А хороши у ней шнурованные сапожки до самых ляжек. И шапо — серая норка в голубизну… Да, думаю, дорогая дама.

— А муж ваш, часом, не военный?

— Хорошо. И вот Полина Георгиевна — это моя знакомая, тоже обожает только ангоров — предлагает моего Альфонса с ее кошечкой, почти девочкой, только-только произошло половое созревание… ну, вы понимаете?

— У кого?

— Что у кого?

— У Полины созревание?

— Ну что вы, она старая. А вы, я вижу, большой шутник, — прищурила она на меня свои роскошные глазки и вынула локоть из моей руки. — У ее Франи течка… Нет, я вижу, с вами нельзя!

— Господи! — взмолился я. — Я же понимаю, просто я со странностями, я переболел менингитом, я так все близко и буквально принимаю к сердцу, простите, Валерия, продолжайте, молю вас. А пропо, у меня-то моя Дымка уже девушка, можно бы и с ней, она обе Полянки обслуживает, просто Королева Шантеклера…

Молодец, она все поняла и продолжала, волнуясь:

— Что вы, что вы, надо сохранять экстерьер! И вот я привезла моего кота. Кошечка беленькая, умница, ходит, спинку выгибает, так и стелется, так и предлагает себя… Альфоша понюхал ее, понюхал, походил, потом бросился на кухню и все, что у нее было в миске, сожрал. И — просится домой. Я опять его к ней — ни в какую. Что ты будешь делать? Привезла домой, а он опять к тигренку и так накинулся, это кошмар! Клочья летели, я отнять не могла. И улегся. Уже и тигренок не тигренок. Я его закинула на шкаф, а Альфоше дала хорошего плюшевого мишку — так нет, не хочет, орет, ищет тигренка. Все-таки увидал его на шкафу, запрыгнул и… Ну что с ним делать, скажите на милость?

— Он у вас фетишист, простите, какой-то. Однолюб. Я вот читал у Крафта-Эбинга — случаи нарушения сексуальной направленности у животных. Один медведь ходил всю зиму к супоросной свинье, пока его не застрелили. Петух жил со старым валенком.

— Вы уж черт знает что говорите.

— А давайте его кастрируем. Конечно, зверь уже будет не тот…

Моя знакомая совсем расстроилась и уже собирается спускаться в метро.

— Ну как же так, Валерия Станиславовна! — взмолился я. — А телефон? Мы так хорошо говорили! Мы можем сходить еще на Дебюсси, послезавтра концерт. А после я организую ужин. А?

— Вы какой-то странный. Я же действительно замужем, и муж, как вы угадали, военный.

— Ну и что? Наверняка старше вас лет на двадцать. Мне тоже, конечно, не семнадцать, но…

— Благодарю вас за прогулку и веселую беседу, — сухонько так. Надо ж, как из-за кота расстроилась.

И ушла.

Ее белый кот не давал мне спать всю ночь. Я дергался в постели, а жена давала тумака.

Нет, я все-таки пойду на Дебюсси.

Владимир Скиф ПОЦЕЛУИ НА БЕДРАХ

МОЕ ЛИЦО

“И, как пасхальное яйцо,

Лицо раскрашено вначале,

Потом расквашено лицо…”

Олег ПОРТНЯГИН

Я как-то вышел на крыльцо,

Чтоб почесать лица макушку.

И вдруг, забыв свое лицо,

Чужую увидал подружку.

(Во мне характер сорванца.)

Стоять бы тихо и чесаться,

А мне игриво так с крыльца

Вдруг к ней приспичило бросаться.

Она намек мой поняла,

Шажочек сделала навстречу,

А тот, кого она ждала,

Возник и крикнул: — Изувечу!

Девица пискнула: — Прикол!

Я жду тебя, моя зазноба!

Зазноба за секунду кол

Нащупал посреди сугроба

И, как пасхальное яйцо,

Мое лицо он изукрасил,

А после пнул мое крыльцо

И что-то всмятку мне расквасил.

… Теперь я вдаль смотрю с крыльца,

К чужим не смею прикасаться.

И больше не чешу лица,

Поскольку нечему чесаться.

О ПРИНАДЛЕЖНОСТИ

“Я все еще принадлежу тебе,

Хотя давно принадлежу кому-то…”

Ольга ГИЗАТУЛИНА

Я думала: тебе принадлежу,

Ты — мне принадлежишь, а в сердце — смута.

Домой к тебе однажды прихожу,

И вижу: ты принадлежишь кому-то.

Хотела я тебе принадлежать,

Дарить тебе смущение и нежность.

Я от тебя надумала рожать,

А ты нашел другую принадлежность.

Принадлежать друг другу не грешно,

Когда любовь — принадлежать не жалко.

А у тебя всегда, когда темно,

Торопится грешить принадлежалка.

НУ И ЧТО!

“Я сижу на земле,

как татарин…”

Вадим КОВДА

На земле я сижу, как татарин,

Как индеец, красив и пригож,

А когда забренчу на гитаре,

Я уже на цыгана похож.

Я в застолье похож на малайца,

А как зелье грибком закушу,

Я уже превращаюсь в китайца,

И стихи по-китайски пишу.

Просыпаюсь по-русски и гнусно

Пью рассол или с плесенью квас.

Я с утра бормочу по-тунгусски,

А жена мне кричит: — Папуас!

Такова превращений структура,

Состоянье мое таково…

Я — туземец, индеец и турок!

Только турок я чаще всего.

КОЕ-ЧТО О ПОЦЕЛУЯХ

“Не надо мне сил, чтобы мир превозмочь!

Волшебно, как иней на ведрах

С антоновкой поздней, сверкают всю ночь,

Всю ночь поцелуи на бедрах…”

Татьяна РЕБРОВА

Ах, нежность твоя все сжигает вокруг!

Сжигает меня без остатка.

С неделю уже ощущаю, мой друг,

Твои поцелуи на пятках.

На пятки встаю, но идти не могу:

Как будто на гвозди ступила…

И вот по квартире ползу на боку.

Зачем я тебя полюбила?

Знакомой поплакалась я медсестре,

В больницу звонила из дома,

Что очень болит поцелуй на бедре,

А ниже спины — гематома!

Вчера говорила тебе: — Не балуй!

И надо ж такому случиться!

В итоге спровадил меня поцелуй

На Черное море — лечиться!

СЕБЯ НЕ СОЗНАВАХУ

“…Ах, братец Одуванчик,

Сестрица Резеда

И ты, свистун Тушканчик,

Что скажете тогда?

Себя не сознаваху,

Ни плоть свою, ни дух,

Они в ответ сказаху,

Пролепетаху вслух…”

Вадим РАБИНОВИЧ

Ах, шурин мой Подснежник,

Кузина Лебеда

И дядюшка Орешник,

И тетя Череда.

Свояченица Чага

И Гонобобель сват,

Сотрудница Бадяга

И родственник Салат.

Мы — дружная семейка,

Мы — всюду и везде,

Племянница Индейка

Работает в суде.

В издательстве — Тушканчик,

В журнале — Резеда,

И братец Одуванчик —

В газете неспроста.

Себя не сознаваху,

Не покладаху рук,

Я это все писаху,

А ты читаху, друг!

Шагаешь, как на плаху,

На зыбкий мой Парнас.

Тебя я одураху

Уже в который раз!

Иркутск

Олег Шестинский ТАК ГОВОРИЛ СОСЕД

Я попал в больницу. Прекрасную. С умными врачами. С вышколенными медсестрами. В двухместной палате моим соседом оказался любезный человек, по национальности еврей, просвещавший меня своеобразной мыслью.

* * *

— Я все думаю, — сказал Сосед, — как сердечно сдружить наши нации?

— Прежде всего, — заметил я, — еврейские олигархи должны вернуть обществу наворованное.

— Они не вернут, — с грустью молвил Сосед.

— Почему?

— Потому что еврей никогда не выпустит из рук то, что ему попало в руки. Такая нация! Но я вижу выход в равнозначности деяний: пусть и новорусские наворуют не меньше!

— Но тогда полностью рухнет страна, — ужаснулся я.

— Зато восторжествует демократия!

* * *

— Взгляните, какие сочные фрукты принесла мне жена!

— Отменные, — согласился я.

— Бедная, как она экономит! Может, даже отказывает себе в черной икре!

* * *

— Меня раздражает, что евреев слишком часто показывают на телеэкране, — скривился Сосед.

— Почему? — удивился я.

— Потому что выпячивают на всеобщее обозрение наши очевидные недостатки. Подозреваю, что это происки антисемитов на телевидении…

* * *

— Вы знаете, я по-своему понимаю сионизм.

— Как же? — спросил я.

— Представьте: дети рассыпались по лесу, и бабушка их скликает на опушку, а они уже устроили шалашики под кленами и дубами.

— И как же быть? — спросил я.

— Бабушке ничего не остается, как объявить эти деревья еврейскими. Из любви к детям.

* * *

— Давайте представим, что всех евреев отправили в Чечню…

— И что произошло бы в Чечне? — спросил я.

— Полное замирение. Евреи стали бы с чеченцами торговать. И, в частности, выкупили бы у них всех главарей для последующего суда. И отстроили бы города.

— А где бы они взяли деньги?

— Как где? Конечно, у русских.

* * *

— Как славно, что евреи тянутся к знаниям! — отметил Сосед.

— Бесспорно, — согласился я, лишь заметив: — но кому пахать и сеять хлеб?

— Русским, — невозмутимо заметил Сосед, — они великие умельцы и испокон веков этим промышляют.

— Это так, — согласился я, — но все-таки и евреям нелишне внести свою лепту.

— Конечно, вы правы. Но кто тогда будет руководить государством?

* * *

— По-моему, в некоторых русских таится к евреям сыновнее чувство, — заметил Сосед.

— Например?

— А например, Киселев защищал Гусинского, как родного отца. И может, еще больше.

— Но это только Киселев да еще группка подобной родни, — возразил я.

— Да. Конечно. Просто для русских еще недостаточно Гусинских, чтобы проявить к ним всеобщую сыновнюю любовь.

* * *

— Скажите, а что сделали бы евреи, если бы вдруг обеднели? — спросил Сосед.

— Что же? — полюбопытствовал я.

— Они сразу бы поменяли в стране форму правления.

* * *

— Скажите, почему евреи не очень обижаются, когда их обижают? — спросил Сосед.

— Не знаю.

— А потому, что они уверены, что все равно сделают по-своему.

Сергей Грачев КОЧУЮЩИЕ УШКИ

Уважаемый "Русский смех", я — не пародист, давно пишу и издаю прозу, но читаю, конечно, и поэзию. Недавно из любопытства познакомился с творчеством новых для меня авторов — и не удержался от желания познакомить с ними и вас. Представляю здесь троих таких стихотворцев: кратко рассказываю о каждом, цитирую их строки и даю свои пародийные вариации.

Фира РАФАЛОВИЧ, из книги "Мой хрупкий мир", Москва, 2000, некоммерческая издательская группа Эвелины Ракитской, серия "Другая жизнь" (серия малотиражных изданий русскоязычных авторов, живущих за рубежом).

"Средь наций, как во вражьем стане,

Во все века и времена

Евреи, да еще цыгане —

Кочующие племена".

КОЧЕВНИКИ

Лазутчики во вражьем стане,

В теченье всех веков подряд —

Евреи, да еще цыгане —

Большой кочующий отряд.

Ромалы пляшут в снег и бурю,

Евреи — плачут невпопад.

Кочуют, а кочуя — дурят

Без исключенья всех подряд…

Жить меж врагов — плохая доля.

И скажет добрый ортодокс:

"Они кочуют поневоле", —

А все на воле. Парадокс!

"Напев однообразно-старый,

Где я — неопытный изгой —

Чужую скрипку Страдивари

Терзаю дерзостной рукой".

ЧУЖАЯ СКРИПКА

У Пушкина пропала лира —

Один изгой невесте снес.

Когда она запела в нос,

О, витязь, дрогнули эфиры!

А поутру волшебник хилый

Терзает дерзостной рукой

Пустое место вместо Фиры.

Ну, и футляр от лиры той…

Рита БАЛЬМИНА. Книга стихов "Флорентин или послесловие к оргазму". Репринтное издание. Тель-Авив — Москва. Гуманитарный фонд содействия культуре. Издательство «Мория», Израиль.

"…Весенняя суббота, утро,

Пейзаж в окне весьма убогий —

И наблюдает камасутру

Пологий купол синагоги".

НАБЛЮДЕНИЯ

Осенний понедельник, вечер.

Ну, а напротив синагоги

То жмут кого-то, то калечат,

То кто-то задирает ноги…

А в среду утром, в полдень где-то,

На старом и убогом ложе

Опять старается Джульетта.

Убогая, наверно, тоже.

А зимней полночи ей мало,

И камасутра не видна.

Но чей-то даун годовалый

Гримасы корчит из окна.

"В потоках грязи утопиться

Под прессом пресной полосы

Газетной…

Статья о Гоге и Магоге —

Утритесь русскою газетой".

НАШ ОТВЕТ КЕРЗОНУ

Что проку в прессе желтой этой?

Писать не можешь — не берись!

Утрись еврейскою газетой —

И утопись.

Евгений РАЧИН. Песня «Евгеника» (евгеника — наука об одаренности и наследовании здоровья, о возможных методах влияния на эволюцию человечества для совершенствования его природы, о породистости).

"Великий Дарвин завещал:

"Борись за жизнь отчаянно"…

Стать новым светлым гением

Никак нельзя случайно,

И мало быть Евгением

И жить необычайно".

ГЕННОЕ

Быть гением — какая блажь!

Мне гены — чистить веником!

От Дарвина меня уважь,

Евгеника, евгеника.

Давай поговорим за жисть.

Шампанское, запенься!

Борис, как говорят, борись!

Евгений, заевгенься!

"Вот мальчик держит ушки на макушке,

Услышав пенье девочки в окне,

Старик пьет чай с любимою старушкой.

Мужчина изменил жене".

Читаю книгу Рачина-поэта:

Какие же полет, масштаб, размах!

Вот бабка с чаем, дедушка с котлетой,

И — мальчики ушастые в глазах…

Евгений Борисов СТРОКИ

l

Стара избитых истин мудрость,

Ей не осилить новых вех:

Путем на дно была преступность,

А нынче это — путь наверх.

l

Пришла свобода, верь — не верь,

Совсем другой порядок зреет,

И никого уже теперь

Не расстреляют. Но пристрелят…

l

Король финансовых афер

На простаков охотой занят:

Он так достойно всех провел,

Что провели его в парламент.

l

Какой позор в застой переживали!

Порою за границу не пускали.

Теперь катайся вволю за границу,

Но до Твери попробуй прокатиться!..

l

Борьба с преступностью? Амнистия!

Вот ключ к решению проблем!

Коль всех преступников повыпустить —

То будто их и нет совсем!

l

Убитого хоронят… Кем убит?

Тем, кто, прощаясь, слово говорит!

l

Девизы прошлых лет

Сегодня снова с нами.

Да, враг не дремлет, нет,

Зато мы дремлем сами.

l

— Ну, наконец мы разглядели

Желанный свет в конце тоннеля!

— Убавь своих восторгов жар:

В конце тоннеля-то — пожар!

Тверь

Владимир Лебедев ХВОСТ, КОМАР

ХВОСТ

"Свинство какое!" Лишь только Иринка выбралась из переполненного троллейбуса, как его водитель резко тронул машину вперед и наехал на Иринкин хвост. "Блин! Мой хвост!" — взвизгнула Иринка и, выдернув из-под колеса бесценный дар природы, бросилась к своему дому…

Однако сегодняшний день явно не задался для нее. В темном подъезде из угла выплыл некий пьяный субъект и, схватив ее за многострадальный испачканный хвост, замычал: "Мадам! Куда вы так спешите?"

"Что-о?! Да пошел ты!.." — громко отреагировала Иринка и, будучи решительной от природы, изо всех сил треснула незнакомца купленным батоном хлеба по физиономии.

"О!" — выдохнул перегаром пьяный, удивленный столь резким отпором, и мешком рухнул на грязный пол.

"Все мужики — сволочи…" — зло бормотала Иринка, торопливо втискиваясь в лифт: двери лифта, конечно, хвост прищемили…

Роста Иринка была небольшого, но хвост имела длинный и пушистый — все мужики на улице заглядывались и, оборачиваясь на ходу, долго смотрели ей вслед, отчего даже наступали на хвосты впереди идущих женщин.

"Что с тобою, мама?" — с интересом встретил ее в прихожей шестилетний сынишка.

"Что-что… — раздраженно сказала Иринка. — Любопытный какой! А руки небось не мыл…"

Она прошла в комнату и сразу включила телевизор: шла криминальная передача о совершенных за неделю в городе преступлениях. Одно из сообщений было наиболее трагичным: неизвестные хулиганы шутки ради оторвали хвост у старой дамы.

"Хороши шуточки", — сказала Иринка, чувствуя новый прилив отрицательных эмоций. Однако, представив, как некие мерзавцы отрывают хвост у ее лучшей подруги, — причем сразу после сделанной хвосту химии, — немного повеселела. А затем, воспитав сына двумя подзатыльниками, окончательно успокоилась и постепенно пришла в хорошее расположение духа.

"Лучшее средство от хвостовой перхоти — гильотина!" — шутил какой-то придурок с экрана телевизора.

"И не только от перхоти", — сказала Иринка, осторожно разглаживая хвост утюгом.

Раздался звук открываемой двери. "Муженек пришел!" — констатировала Иринка.

Раздался звон хрусталя.

"Люстру опять задел! — догадалась она и, глядя в окно, задумалась: — И почему у мужиков хвоста нет, а только рога одни? Ну и как жить с такими рогатыми в малогабаритной квартире с низкими потолками?!"

КОМАР

Комар! Зачем же только сотворил его Создатель?

Пауки и тараканы, скорпионы и гадюки омерзительны. Но разве кто-нибудь из них донимает человека так настойчиво, как этот летающий мини-шприц?!

Мне могут возразить: а вот еще клопы ничем не лучше, тоже кровь сосут… Да, так, но клоп-то не летает вокруг вас в лесу, когда вы собираете грибы, не лезет нагло в ваше окно, когда вам хочется предаться снам и, может быть, самое главное: клоп молчит! Но не таков комар.

Жарко. Душно. Дышится тяжело. Вы ложитесь спать. Накрываетесь до пояса легкой простыней и желаете себе спокойной ночи. И вдруг… Откуда-то издалека, как голос самой безысходности, раздается тоскливый, нудный вой-писк. Это летит комар, хозяин ночи. Он взял вас в свою компанию, хотя вы и не просили. Он считает вас своим лучшим блюдом, хотя вы не согласны. Ваше настроение стремительно падает до нуля, сонливость исчезает. Комар торжественно делает круг над вами, выбирая место для посадки и трапезы.

Проклиная все на свете, вы натягиваете простыню на голову, но этот номер не проходит — слишком жарко. Взмахиваете простыней, чтобы отогнать незваного гостя — помогает на полминуты. Ждете, приподняв руку, когда назойливый супостат сядет на вас, чтобы его прихлопнуть и, дождавшись, бьете себя по носу, потом по лбу — никакого успеха! Включаете ночник, чтобы заглянуть негодяю в глаза, но никого вокруг не видите — писк мгновенно затихает, как только вы нажимаете на выключатель. И тут же возникает вновь, когда воцаряется тьма.

О Боже! Откуда он только взялся?! Вы вспоминаете со злостью, что он, комар, это вообще-то не комар, а комариха, самка. Теперь вам все понятно. В искусстве занудства и назойливости женщины, а значит, и другие существа женского пола, достигли наибольших успехов. А как женщины умеют пить кровь — знает каждый! Нет в этом равных им мужчин! Комар, то есть комариха, — существо примитивное, а поэтому пьет кровь в прямом смысле слова. При этом в постель к вам лезет, как… Вы вспоминаете пару историй из своей жизненной практики и после дофантазирования некоторых подробностей чувствуете, как настроение медленно ползет вверх. Черт с тобой! Жри!

Вы сбрасываете с себя простыню и отдаетесь комарихе всем телом — высасывай хоть литр, только улетай! Комариха удовлетворенно звенит, пищит и вдруг умолкает. Через некоторое время вы чувствуете укол в руку, потом в ногу — вас пробуют на вкус, выбирают место получше. Привередливость, конечно, чисто женская! Вы вроде бы засыпаете и в полусне, ворочаясь с боку на бок, расчесываете все части тела.

Утро встречает безмолвием. Никто не пищит где-то вдали или прямо в ухо, чтобы вам лучше было слышно. Где же ты, проклятая ночная гостья? Да вот же! На стене возле кровати сидит она — сытая, довольная, с раздувшимся кроваво-красным брюшком. Вы с громадной силой бьете по ней ладонью и размазываете свою кровь по обоям. Потом, чертыхаясь, оттираете кровь и оставляете на обоях заметное пятно — даже своей смертью она по-женски сумела отомстить вам.

О Создатель! Зачем ты сотворил нам, кроме женщин, еще и комарих?! На всех у нас не хватит крови!

Клин

Козьма Прутков «НЕ ПЕЙ КОФИЙ НА НОЧЬ…»

Одурение людей от рекламы — свершившийся факт. Все нижеприведенное — отнюдь не выдумка. Это реальные письма реальных людей. Есть такая компания Нестле. Она делает кофе Нескафе, шоколадки и прочее. Сотрудники русского филиала этого самого Нестле поделились с нами частью почты… Орфография — авторская.

Купила кофе я брикетик,

И с наслажденьем попила.

Восторг и кровь внутри забилась

О! Как я счастлива была.

Обмана нет, сырье отменно,

Рисунок сказочный такой

И захотелось вас поздравить,

Ступайте с Богом в век другой.

Ничего нам с мужем так сильно не хочется в Новогоднюю ночь, как выпить по чашечке вашего кофе.

Я люблю пить кофе,

Кофе настоящий…

Я облизываю свои губы,

Как будто это время

Первого поцелуя,

Я расслабляюсь,

Наслаждаюся, млея…

Этот шоколад — не то что с орехами, нам, семидесятилетним, он по зубам (вернее, мы совсем беззубые).

Что вы пристали с вашей нескафекалией!..

Неслик, пожалуйста, вышли телевизор LG electronics, а то у нас сломался "Рекорд— 312".

Мне очень нравится шоколадный батончик «ШОК»… Впихните в него побольше нуги, карамели и арахиса.

Нижнюю часть сердечка дочка сжевала вместо жевачки, видно так ей шоколад понравился, увлеклась!..

Хорошо бы подкрепиться, да под елку не свалиться, и чтоб Дедушка Мороз в вытрезвитель не увез!

Здравствуйте мои самые любиминькие, самые сладенькие, вкусненькие, ароматненькие и бодрященькие Нескафешечки.

Если это не утка, и если повезет, выигрыш делим пополам.

Дорогая фирма тетя Нестле. Прошу тебя, чтобы ты будила своего дядю Нестлика и посылала его каждое утро ко мне с баночкой чудесного напитка Нестлика. Ваша тетя Оксана из дома новостройки.

Я ел сгущенное молоко «Мишутка» и оно мне очень пондравилось. И по этой веской причине я вас убедительно прошу прислать мне несколько банок сгущенного молока. Если же у Вас нет такой возможности прислать, то я буду в большом огорчении.

Конфеты замечательные… Самый раз в гости принести, да и название «Палитра», практически, как "Пол литра".

Если ты берешь пол литру,

Не забудь и про «Палитру»…

Себе пол литру — жене «Палитру».

Сегодня я зайду к тебе,

Но не один, а с Nescafe,

С твоим любимым Classic,

Пока. Целую, Стасик…

По твоему совету мы выпросили у мамы штоб она нам купила сухой завтрак несквик и он нам очень понравился. Но вот почему-то витаминок мы там не нашли. Ты наверна забыл их положить. Но мы тебя все равно любим.

18 июня с/г я выслала по адресу (***) 3 шт. Красных крышечек, которые были покрыты в 100 гр. баночках нескафее, мне очень хотелось быть обладателем крыжки красной нескафе, мы постоянно пьем только заварку Нескафее по крышечки я выслала по адресу который на коробочке.

Незнание в познание, познание в желание, желание в хотение, хотенье в Nescafe…

…На этикетке нарисовано 3 орешка, мне же попалось чуть больше — 4 орешка на всю конфету. Высылаю Вам этикетку, т. к. конфету нет возможности прислать. Пришлось всю съесть в поисках орехов…

Идея рекламного ролика: "Особенности национального одевания…":

Встает утром заспанный парень, подходит к зеркалу— волосы взъерошенные, глаза закрываются, вид очень сонный. Съедает Натс (положите туда больше орешков) и под музыку из "9? недель" начинает одеваться. Сначала берет носок, эротично его надевает, потом другой… В конце женский голос: "Натс-крепкий орешек". Можно закончить тем, что рубашка одета задом наперед или он остается стоять одетый — пиджак, рубашка, галстук, носки, ботинки и… семейные трусы.

…Мы постоянно пьем в Уфе только заварку Нескафе…

Даже люди в галифе

Обожают Нескафе,

И полковник, и солдат,

За классический напиток,

За душистый аромат…

Недавно я попробовала шоколад "Нестле молочный", но я его не распробовала, так что вышлите мне пару центнеров (2ц).

За столом мой муж орет,

Пшенну кашу он не жрет,

Говорит: "Едрена мать,

Надо «Магги» добавлять!"

Вы не поверите, но благодаря Нескафе, я стал на правильный путь и оправился — от шока. Кроме того, во мне пробудился талант писателя.

Горячий поклонник Вашей продукции, дома постоянно пил именно этот кофе. Теперь эта возможность отсутствует, т. к. лишил жизни негодяя, который не любил кофе (шутка). Если не столь убыточна будет моя просьба, очень прошу ее удовлетворить и выслать по возможности посылку. Да не отсохнет рука берущего, да не опустеет карман дающего.

Привет компания Нестле,

Вам пишут две многоуважаемые натуры Ангелина Вадимовна и Земфира Вячеславовна. Мы хотим с Вами сотрудничать. Хотим открыть мини-магазин в Псковской области с Вашей помощью… Мы раньше работали в компании «Бофор» в Париже, но мы там закончили свое дело, т. к. не было финансовой поддержки. Мы сейчас живем у своей бабушки и письмо по адресу: Псковская область, Пыталовский р-н, п/о Бичи, д. Заозерье.

На вашем сайте я прочел, что "вся информация, размещенная на данном сайте предоставлена без каких бы то ни было гарантий со стороны Нестле — ни компания Нестле С.А., ни какая-либо связанная с ней другая компания не предоставляют гарантий относительно достоверности содержащихся на данном сайте материалов, либо…" ну и далее по тексту. Я ЧЕГО-ТО не пойму, этот сайт компании Нестле или Васи Пупкина?

ШОК— это когда человек видит что-то невероятное и тогда он шокируется.

Но одно я Вам обещаю твердо, если Вы сможете материально помочь мне, на газопроводной трубе вдоль улицы я напишу «Нескафе».

Здравствуй внучата!

Почему я Вас так называю потому что мне в 2001 исполняется 80 лет. Из детей я у мамы первая… Муж мамин был старше ее на 9 лет и женился поздно у него болела сестра а он за ней ухаживал схоронил потом женился на моей маме. Он был умный, худой, рябой, а мама была как сдобная булка. Но у мамы сложилось плохо, он пил, гулял а ей выдти замуж отец предложил потомушта у деда умерла жена в 42 года, а дед прожил до 71 года он очень страдал о младшем сыне. Первый сын учился очень хорошо и любил очень деревню, деревня называлась «Лопуховка» нужно ехать пароходом а там приезжали к пристани на лошадях. А что я Вам пишу кофе уже 50 лет пить нельзя. Крышек значит нет раньше было, но с банками выбрашивали. Мой бокал разбился служил мне 22 года. А потому прошу прислать мне, как исключение бокал…

Вы не видели «Россию»?

Это фабрика такая!

Есть она у нас в Самаре

Всех она нас изумляет!

Эту фабрику «Россия»

Любят взрослые и дети.

Выпускает всяку всячину

Сладкую вкуснятину.

Кто не пробовал — попробуй,

Это я Вам говорю.

Ведь саму ее РОССИЮ

Я без памяти люблю.

Ваш рак на конфете красный и выглядит таким веселым!! Улыбается и радуется. Красный, значит вареный. Как вареному раку веселится. Ему не до веселья!! Перекрасьте его в зеленый, а фон можете оставить розовым. (Любитель ваших конфет).

У меня в голове много идей, но нет денег (зато они есть у вас) можно сотрудничать… Подумайте 100 раз, прежде, чем выкинуть письмо в мусорное ведро. Я прославлюсь на весь мир на все 100 % только жаль если без вас. Запомните мою фамилию. Глазовицкий. Она будет во всех модных журналах.

Дорогой кролик Квики, для меня большая честь быть твоей подругой. Теперь я не буду одна, зная, что ты мой друг….

Вика

Дорогой кролик Квики! Пришли мне, пожалуйста, куртку! Мой рост — 1 метр и 1 см, а ширина — 29 см.

Сколько порций Несквика я могу выпить и не отравиться? И что за зверёк сидит на каждой чашке?

Квики, я хочу, чтобы ты жил и процветал в глазах любителей, фанатов и покупателей, даже когда мне будет 100 лет, я буду старой и без зубов.

Квики, пришли мне пожалуйста ролики и игрушку под вид тебя.

А ещё мне нравится кролик Квики. У него большие уши и красный нос…

Дорогой Квики! Я очень люблю Nesquik. Моё желание получить игрушечного тебя!

А Вы знаете, у меня дома есть хомяк, и однажды когда я пила Несквик я дала ему попробовать, но он почему-то не стал пить. Только понюхал и отвернулся:-(

Очень прошу убрать рекламу "Нескафе Голд" с экрана! Эта бесштанная женщина всё портит!…Я сама безработная, может быть, это потому, что мне уже 35 лет, а нужны молодые и с высшим образованием. Даже продавцом мелкой розницы и то меня не берут из-за отсутствия передних зубов. Их мне выбил бывший муж — алкоголик….

Мне сейчас очень тяжело, детских не платят, муж попался алкаш….

Я прочитала в вашем письме что у Нестле в мире есть более 489 фабрик!

Эти цифры просто сразили меня с ног!

Я знаю, что Нестле — солидное лицо мирового рынка…

Я хочу пожелать производству Нестле чтобы оно росло всё више и више…

Я, гражданинка, Сухова Анна Станиславна…..

Пишу я Вам не просто так. Дело в том, что мне 13 лет, а карманных денег у меня очень мало… Сами знаете, как сейчас подросткам приходится….

…До свидания, Ваш кофепиец.

Я хотела бы спросить, в каком лесу добывается орех, который есть в NUTS, и как этот лес называется?

У меня есть даже одна вещь от вашей конторы — красная кружка…

Должны заметить, что кофе Нескафе Классик обладает стойким ароматом и удивительным вкусом. Порой идя на дело под покровом ночи мы тарились до основания этим удивительным напитком, так как он улучшал работу нашего мозга, и действия наши были рациональны. А теперь попав за колючую далеко мы лишены возможности пить этот восхитительный напиток… По возможности не в ущерб себе загони браток пару банок кофе Нескафе Классик. Понимаешь братан, мы реально знаем, что ты не мать Тереза и не папа Римский, но тут особый случай. Ведь это хорошая реклама. С нами сидит братва со всей страны. А братва добра не забывает………..

Очень хочется отпраздновать своё скорое освобождение, так чтобы запомнилось надолго!

С Нескафе Классик мне по кайфу и мой срок пролетает как в любимой сказке детства!

Пришлите нам кофе, пожалуйста, ну а мы уж разрекламируем Вашу продукцию со всей своей силой!

…Пишу я Вам потому, что недавно купил пакетик с какой-то дрянью…

Видимо, у вас какая-то сволочь подменяет один пакет из 20, например. Если это не с Вашего ведома, постарайтесь эту сволочь найти, наказать. Иначе многие перестанут покупать Ваш кофе, будут бояться отравиться…

Ну, Вы мне должны 2р 50к + 2р 09к=4р59к! (С.Лелянов — ветеран труда, металлург, математик, отец студенток).

Зачем же Вы рекламировали все лето, будоражили людей с целью своей наживы? Если вы мне не ответите почему я не прошла на конкурс, то такого содержания письмо я буду писать на передачу Человек и закон, там с вами разберутся. И еще у меня есть связи в вышестоящих органах.

Молодость, стиль и мода.

Всё переменчиво — знает природа.

Но постоянно только одно,

Это не музыка и не вино.

С пенкой молочной, с величьем былинным

На пьедестале в окружении звёзд

Стоит богатырь Nescafe Cappuccino

Стоит кипарисом, стоит в полный рост.

Я проехал страну от Владивостока до Друскининкай и от Пятигорска до Петербурга, по Каме и Волге от Соликамска до Астрахани, пел и на Арбате и на Невском. И всегда со мной гитара и баночка «Нескафе» — я ее называю «кормушка».

…Находимся в исправительной колонии "в лесной командировке"….

Я видела, что женщина из Новокузнецка выиграла. Через некоторое время я услышала четкий голос с небес: "Тебе пришли деньги!". Ждала, ждала, а их все нет!

По всей России ты пройди

И шоколадки все попробуй —

Вкусней «России» не найти!

"Россия" — шоколад особый.

Хачу вам пожелать в эту трудную гадину вам огромных достижений в труде…Моим детям очень нравится ваш шоколад и мы всей семьей его едим… у меня трое две девочки и один мальчик. Но этот мальчик уже ему четырнадцать сладкоежка он любит много сладкого. младшая не очень его употребляет сладкое, когда видит что все едят, то она тоже ест но в основном она, саленое любит. Старшая ест, некогда неотказывается…А муж может есть целый килограм за один присест да и я не отстаю от него на этот счет ем когда есть, молчу когда нет…

А через некоторое время жена не уберегла и подарок, в жизни ведь всякое случается. Кружка осталась целой, но кусочки от нее откололись и пить стало неудобно… У меня нет проблем по оплате стоимости этой проблемы…

Из РЕАЛЬНЫХ инструкций по использованию товаров иностранных фирм:

На одеяле (made in Taiwan): НЕ ИСПОЛЬЗУЙТЕ КАК ЗАЩИТУ ОТ ТОРНАДО

На зеркальце, приделанном к каске, которую используют американские велосипедисты: ПОМНИТЕ, ПРЕДМЕТЫ В ЗЕРКАЛЕ НА САМОМ ДЕЛЕ ЗА ВАМИ

На крышке от бутылки молока в Англии: ПОСЛЕ ОТКРЫТИЯ НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАЙТЕ БУТЫЛКУ ВВЕРХ ДНОМ

В некоторых странах на бутылках с Кока-Колой: ОТКРЫВАЙТЕ ДРУГОЙ РУКОЙ

На фене фирмы Sears: НЕ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ВО СНЕ

На упаковке овального мыла: ИНСТРУКЦИЯ — ИСПОЛЬЗУЙТЕ КАК ОБЫКНОВЕННОЕ МЫЛО

На коробочке с десертом Тирамису в магазине BILLA (напечатано снизу коробочки): НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАЙТЕ ВВЕРХ ДНОМ

На пудинге от Marks & Spencer: ПОСЛЕ РАЗОГРЕВА ПРОДУКТ БУДЕТ ГОРЯЧИМ

На китайских гирляндах: ТОЛЬКО ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В ПОМЕЩЕНИИ ИЛИ СНАРУЖИ

На арахисе фирмы Sainsbury's: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ — ПРОДУКТ СОДЕРЖИТ ОРЕХИ

На упаковке орешков American Airlines: ИНСТРУКЦИЯ — ОТКРОЙТЕ УПАКОВКУ, СЪЕШЬТЕ ОРЕШКИ

На шведской электропиле: НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ОСТАНОВИТЬ ПИЛУ СВОИМИ РУКАМИ ИЛИ ГЕНИТАЛИЯМИ (интересно, на основании какого телефонного звонка от заказчика фирма была вынуждена включить это предложение в инструкцию?)

На детском костюме Супермена: ДАЖЕ С ЭТИМ КОСТЮМОМ ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ЛЕТАТЬ

На шапочке для купания в отеле: ТОЛЬКО НА ОДНУ ГОЛОВУ

На упаковке от утюга Rowenta: НЕ ГЛАДЬТЕ ОДЕЖДУ НА ТЕЛЕ

На сиропе против кашля для детей от фирмы Boot's: НЕ УПРАВЛЯЙТЕ АВТОМОБИЛЕМ ИЛИ СТАНКОМ

На упаковке снотворного Nytol: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ — МОЖЕТЕ ПОЧУВСТВОВАТЬ СОНЛИВОСТЬ

(По материалам http://imperium.lenin.ru/)

Content

День Литературы Газета Газета День Литературы # 56 (2001 5)

Юрий Сохряков «ЭТОТ РУССКИЙ КОМИЗМ…»

Владимир Бушин ЧЕХОВ-2001

Юрий Лопусов «И ВАУЧЕР — ВМЕСТО КРЕСТА»

Евгений Нефёдов И ТЁРКИН, И ШВЕЙК, И ЕВГЕНИЙ О НЕКИХ… (Автобиографические заметки)

Леонид Шебаршин ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ

Дмитрий Черкашин РИФМЫ НА ПОЛЯХ КОНСПЕКТОВ

Людмила Щипахина ШУХЕР-БУКЕР

Владимир Гнеушев БЫЛО ВРЕМЯ…

Виктор Широков ОДЫ И ГОДЫ

Виктор Игнатьев ЛИЦА

Геннадий Колдасов РАССКАЗОЧКИ

Георгий Cудовцев ИЗ ЦИКЛА «ПОДРАЖАНИЯ»

«ВОЛЬТЕР, КОНЕЧНО, ВОЛЬНОДУМЕЦ…» (Из русских литературных анекдотов)

Андрей Фарфоров ЭЛЕКТРИЧКА

Иван Ларин СЮЖЕТЫ

Владимир Галкин АЛЬФОНС

Владимир Скиф ПОЦЕЛУИ НА БЕДРАХ

Олег Шестинский ТАК ГОВОРИЛ СОСЕД

Сергей Грачев КОЧУЮЩИЕ УШКИ

Евгений Борисов СТРОКИ

Владимир Лебедев ХВОСТ, КОМАР

Козьма Прутков «НЕ ПЕЙ КОФИЙ НА НОЧЬ…»