День Литературы Газета

Газета День Литературы # 58 (2001 7)

Станислав Куняев КТО СТАРОЕ ПОМЯНЕТ… (Открытое письмо Владимиру БУШИНУ)

Позвонил мне в феврале этого года Володя Бушин и говорит:

— Поздравляю тебя, Станислав, с публикацией в журнале дневников твоей матери. Она — настоящий советский человек. Не то что ты. Это — лучшая глава из твоих воспоминаний! — На душе у меня, несмотря на оговорку, тепло стало. Угодить самому Бушину! Чтобы он похвалил! Это великая радость для каждого из нас.

А через неделю я от него же получаю очередной приятный сюрприз. Публикует он статью в газете «Завтра» № 9 о покойном Вадиме Кожинове и похвально отзывается о работе моего сына Сергея про Павла Васильева ("Русский беркут"), цитирует ее, называет «содержательной». А я так волновался, принимая решение о публикации. Но Бушин похвалил — и от души отлегло. Слава Богу, опять удача!

Но, как говорится, "недолго музыка играла". Прошло еще две недели, и Володя Бушин резко сменил милость на гнев. В трех апрельских номерах еженедельника «Патриот» он напечатал огромную статью "Как на масленой неделе я гостей ждал", в которой мишенями его язвительного сарказма стали Валентин Распутин, Владимир Бондаренко, Михаил Назаров, Владимир Крупин, Александр Бобров, Виктор Кожемяко… Словом, чуть ли не добрая половина патриотического фланга нынешней русской литературы. Я не хочу разбираться в том, где он прав, где не прав, говоря о них, все они люди взрослые, захотят — ответят. С Владимиром Сергеевичем шутки плохи, не до жиру — быть бы живу, себя бы только защитить… А защищать есть от чего. Вот что пишет он, лишь недавно одобрительно похваливший мои воспоминания, после этого приступа альтруизма:

"Главный редактор печатает в пятнадцати номерах свои воспоминания, перемежая их главами сочинения своего родного сына, а также воспоминаниями родной матушки. И еще не окончилась публикация, как уже одиннадцать полос журнала отводятся для хора из шестнадцати голосов, поющих автору аллилуйю под заголовком "Хочется низко поклониться". И тут же Александр Бобров возглашает в "Советской России": "Духовный подвиг!" Ну в чем тут подвиг? (Далее идут восхитительные по своему размаху и ораторской красоте строки. — Ст. К.)

…Может, автор писал свои воспоминания, как писал "Город Солнца" Кампанелла, сидя 27 лет в темнице? Или как Некрасов свои первые стихи — в пучине нищеты и голода? Или как Николай Островский — прикованный болезнью к постели? Или, наконец, как Лермонтову за "Смерть поэта!", грозила ему ссылка под чеченские пули?.. Да ничего подобного! Здоровый сытый мужик в тепле и холе писал себе и писал. И когда хотел, тогда и печатал в своем журнале безо всякого постороннего вмешательства в текст… А тут еще и премию какую-то с ходу огреб. Подвиг!.."

Да, недолгой была моя радость от недавнего признания Владимиром Сергеевичем! Не выдержало его сердце ретивое…

Вконец удрученный, сел я писать ему жалостное письмо обиженного человека: "Дорогой Володя! Вот ты пишешь, что я "здоровый сытый мужик". А ты что, мой личный врач? Ты в мою медицинскую карточку заглядывал? Может быть, ты знаешь, какие операции я перенес, на каких таблетках живу? Или ты навещал меня в кардиологическом центре, где в 1998 году я лежал с тяжелейшим приступом стенокардии, и врачи спорили делать ли мне операцию на сердце или погодить, где, кстати, я и начал в больничной палате писать свои воспоминания? На всякий случай. Мало ли что… Может быть, ты всегда бываешь рядом со мной, когда мне приходится вызывать «скорую» или когда меня в обморочном состоянии увозили в больницу? А ты пишешь "здоровый мужик"! И не стыдно? Недавно пришел ты в редакцию, чтобы взять майский номер журнала со своей статьей о Радзинском, и, когда я упрекнул тебя за слова о "здоровом мужике", — в ярости закричал: "Но ты же чемпион Калуги по плаванию!" Володя, окстись, чемпионом я был в 1951 году, полвека назад, с тех пор столько суперменов и Олимпийских чемпионов померло… Ты тогда ушел из редакции, а я, расстроенный вконец, подумал: "Ну вот, дали только что Бушину премию имени Шолохова. Я рад за него и никогда не скажу, что он ее «огреб»… "А может быть, — поразила меня мысль, — все дело в том, что он не литературный критик, а просто литературный хам?" Подумал — и как-то на душе легче стало.

А что же ты так яростно, Володя, набросился на Сашу Боброва? Ну назвал он мою книгу "Поэзия. Судьба. Россия" литературным «подвигом». Слава Богу, Бобров не сравнил в отличие от тебя мою скромную судьбу с судьбой Кампанеллы или Николая Островского; может быть, он в избытке дружеских чувств чуть-чуть переборщил в эпитетах, но зачем же тебе так неистовствовать? В конце мая в газете "Российский литератор" вышла большая статья Михаила Чванова о моем двухтомнике, и называется она "Три подвига Станислава Куняева". Не «один», как у Боброва, а целых «три». Ну что ты теперь будешь делать — проклинать Мишу Чванова, хорошего писателя, русского патриота из города Уфы? Отравлять свою душу завистью? Или, наконец, порадуешься если не «подвигу», то хотя бы успеху собрата по литературе. А не дай Бог, о моих воспоминаниях еще несколько статьей появятся и на каждую из них тебе придется отзываться во гневе? Да побереги здоровье! Мне жалко, Володя, твой незаурядный дар полемиста и темперамент гражданина. Ты пишешь, что в "Нашем Современнике" было аж шестнадцать отзывов (в подборке из 50 читательских писем) на мою книгу ("хор из шестнадцати голосов, поющих автору аллилуйю")… А может быть, сердце твое свербит от ревности, что появляются книги в наше "не читающее время", которые все-таки находят своего читателя"? Эти отзывы, Володя, интересны в первую очередь не тем, что они о книге главного редактора, а тем, что в них проявляется облик, характер, сознание современного читателя. Каков он? Письма отвечают: выжил. Не сдался. Не превратился в рыночную пыль. Сопротивляется. Понимает. Живет надеждой на победу. Вот что интересовало журнал в первую очередь, когда мы печатали эти письма, а не «аллилуйщина». Умного читателя, Володя, надо уважать, ценить и поощрять. Особенно в наше время. Кстати, опубликованных писем о моей книге могло быть много больше, чем шестнадцать (как все точно ты подсчитал — "пятнадцать номеров", "одиннадцать полос", "шестнадцать откликов" — чистый бухгалтер!), поскольку журнал получил более 300 положительных откликов на "Воспоминания и размышления". Однако, жалея твою ранимую психику, мы напечатали лишь малую толику из этого моря писем. Надо все-таки в условиях информационной блокады журналу доказывать, что, несмотря ни на что, нас читают и любят.

И в заключение, Володя, немного истории. Я прекрасно помню, когда появилась твоя темная ревность ко мне и к "Нашему современнику". Ты сам пишешь об этом в вышеупомянутом «Патриоте» так:

"В июне 1989 года я предложил "Нашему современнику" резко критическую статью об академике Сахарове… За ее публикацию решительно высказались Сергей Викулов, Вадим Кожинов, Ирина Стрелкова и вы. (В.Бушин обращается к В.Распутину. — Ст. К.) Но у Станислава Куняева, только что ставшего главным редактором, были совсем другие планы. Заняв кресло коммуниста-фронтовика Сергея Викулова, он первым делом пригласил в редколлегию маститого антисоветчика Игоря Шафаревича и запланировал на весь будущий год печатание "Красного колеса" господина Солженицына. Конечно, моя статья оказалась ему поперек горла"…

Здесь что ни фраза — то полуправда, а то и неправда. Начиная с фразы "заняв место коммуниста-фронтовика" ты прямо намекаешь, что «антикоммунист» узурпировал власть и сместил прежнего коммуниста. Зачем же так, Володя? Викулов сам предложил мне взять журнал, причем долго уговаривал меня. И «пригласил» я в редколлегию не одного Шафаревича, а вместе с ним В.Кожинова, Ю.Кузнецова, а чуть позднее А.Проханова, а также истинного коммуниста Ивана Васильева и В.Бондаренко. Через несколько месяцев после того, как в редколлегию вошел "антикоммунист Шафаревич", из нее вышел несогласный с линией журнала «антикоммунист» Виктор Астафьев. Так что на деле, Владимир Сергеевич, все было гораздо сложнее, нежели в твоем воображении. И печатали мы не все "Красное колесо", как пишешь ты, а лишь одну часть "Октябрь шестнадцатого", и выбрали мы этот сюжет лишь потому, что в центре повествования там изображен мерзкий и влиятельный еврейский авантюрист Парвус (Березовский той эпохи), который пытался подчинить своей воле Ленина в Цюрихе, и от интриг и пут которого Ленин судорожно желал освободиться. Именно этот сюжет тогда привлек наше внимание, и мы выбрали его. Думаю, что не напрасно.

Журнальная жизнь имеет свою логику. Имя Солженицына в те времена притягивало читательскую массу, в том числе и патриотическую. И когда мы объявили, что в 1990 году будем печатать "Октябрь шестнадцатого", наш тираж вырос почти вдвое и достиг 480 тысяч. Но не надо изображать дело так, что в 1990 году мы жили только "Красным колесом". В том же году, увеличив число подписчиков (благодаря Солженицыну), мы дали читателям возможность прочитать произведения Николая Рубцова, Ксении Мяло, Михаила Антонова, Александра Проханова, Вадима Кожинова, Валентина Распутина, Михаила Лобанова, Анатолия Ланщикова, Валентина Пикуля, Виктора Кочеткова, Олега Васильевича Волкова, Федора Сухова, Ирины Стрелковой… Их материалы были настолько значительны и интересны, что ради них Солженицына приходилось печатать небольшими долями, из-за чего он обиделся на журнал и писал мне в письмах: "Я вижу, что Вы свели отрывок из «Октября» до уродливо-малой порции 1/30 часть всего объема книги) (такой же бухгалтер, как и ты, Володя! — Ст. К.) При таком отрывочном чтении читатель теряет ощущение книги… Вы создали очень трудные условия, печатая его ("Октябрь шестнадцатого". — Ст. К.) ничтожными порциями".

А что же касается твоей до сих пор не зажившей обиды на то, что я не напечатал твою статью о Сахарове, то, Володя, приведу, чтобы быть кратким, отрывок из моего письма к тебе, написанного осенью 1989 года:

"Я хотел напечатать твою стаью о Сахарове, но Сахаров осенью наговорил столько, что стало ясно: все это также нуждается в оценке. Словом, как сказал Шафаревич, "если уж бить по Сахарову, то чтобы наповал". Я предложил тебе расширить твою статью, показать политический авантюризм осенних выступлений Сахарова, это лишь усилило бы нашу аргументацию… Но тебе не захотелось дописывать и доделывать уже на твой взгляд законченную работу. А журналу нужно было, чтобы она была более убедительной и неотразимой по аргументации. Тебе не хотелось ее дорабатывать, ибо ты знал, что она уже публикуется в "Военно-историческом журнале", в 11 номере. А мы ее хотели ставить в 12-ый. Так что ты в известной степени поступил с журналом некорректно. Ты зря упрекаешь меня, говоря, что Кожинов был за публикацию твоей статьи. Кожинов считал, что статья о Сахарове должна появиться в "Н.С.", но не в твоем варианте, который он считал весьма поверхностным. Можешь позвонить ему, и он подтвердит то, что я пишу".

Вот и все, Володя. Кто старое помянет, тому глаз вон. И ты можешь мне это сказать, но и я тебе. Я один раз в 1993 году дал тебе в "Литературной России" резкую отповедь в статье "Наш вдумчивый биограф". За передержки, за истерическую демагогию, за недобросовестное цитирование. Но тебе неймется. Урок не пошел впрок. Видимо, раны зажили… Что же касается Солженицына, то "Новый мир" публиковал чуть ли не полное собрание его сочинений, а "Молодая гвардия" не печатала ни строки, воюя с ним. А теперь и у "Молодой гвардии", и у "Нового мира" читателей значительно меньше, чем у "Нашего современника". Таковы главные итоги этого десятилетия. Подумай почему. Однако все равно поздравляю тебя с публикацией в "Н.С." замечательной статьи о Радзинском. Я печатаю тебя, когда ты того достоин. Ради дела. Так же, как ради дела печатал Солженицына в 1990 году…

Твой Ст. КУНЯЕВ

Валерий Ганичев О БОЛЬШОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПРЕМИИ РОССИИ

Соединились усилия интеллектуальной, литературной и экономической, мыслительной России в обозначении имен, уже год назад принявших решение о создании Большой литературной премии России.

Нет, она определилась не суммой выплаты, хотя в сегодняшней, многого лишенной стране это вполне достойная награда.

Она определилась той высотой, которая достигнута творцами художественных произведений, писателями державы. Предварительный список из 35 человек блистал таким количеством замечательных имен и их творений, писателей старшего, среднего и молодого поколений, что казалось, всем им, тридцати пяти допущенным к обсуждению, следовало бы эту премию присудить.

Действительно, выбор был сложен, и не по причине оскудения нашей отечественной литературы, а наоборот, по причине ее многоцветья, яркости и разнообразия. Трудно выбрать в этом букете образов, художественной неповторимости, впечатляющей речи, истинности отражения жизни и исторической правды, в полете фантазии, радостном ощущении жизни и горестном восклицании от боли людей. Смотрите, здесь были романы фронтовиков Михаила Алексеева "Мой Сталинград" и Юрия Бондарева "Бермудский треугольник", лирические повести безвременно ушедшего несколько дней назад Михаила Ворфоломеева, мощные исторические романы Владимира Личутина «Раскол» и Леонида Бородина "Царица смуты", духовная проза Николая Коняева и одухотворенная поэзия Владимира Кострова и Юрия Кузнецова, песни наших народных бардов Михаила Ножкина и иеромонаха Романа, работы блестящих критиков Анатолия Ланщикова, Михаила Лобанова, Вадима Кожинова, Владимира Бондаренко, державная публицистика Эдуарда Володина и Александра Казинцева, творчество наших национальных песнопевцев Исхака Машбаша и Мустая Карима. И это только часть представленных в списке, из которого мы выбирали. Но и эта часть свидетельствует, как говорили на X съезде писателей России, о том, что "русская литература не погибла", а скорее воскресла и всем усилиям задушить ее, превратить в эстрадную кабареточную пошлость не суждено сбыться. Она не погибла, а напротив — находится в устремленном ввысь движении. Мы резко и решительно отвергли чужую и вредоносную систему ценностей и продолжаем идти по пути великой русской культуры, которая никогда не отвергает совесть, не будет служить грабительскому капиталу, а будет литературой Веры, Надежды, Правды.

Я уже сказал, что сегодняшняя премия — плод усилий мудрых, рачительных людей Отечества. Мы не можем не сказать самые добрые слова в адрес компании «АЛРОСА», ее тружеников, организаторов производства, руководителей. Мы знаем, что ее деятельность благотворна для многих районов страны, для населения многих городов и поселков, для державы, ее нормального экономического самочувствия. Компания берет на свои плечи разработку, добычу российских алмазов, промышленные и социальные проблемы регионов. И вот и заботу о судьбах отечественной литературы. Это не случайно, подлинные государственники не отдадут дело духовного просвещения, родное слово в чужеземные руки, как это, к сожалению, получилось со многими СМИ.

Скажу об одной, вроде бы простой, но впечатляющей детали. Несколько дней назад мой заместитель был в книжном магазине на Полянке и увидел, как от одного стенда к другому переходил руководитель компании Вячеслав Анатольевич Штыров, переходил, брал в руки разные книги, просматривал и покупал. Книг становилось все больше, он передавал их сопровождающим и шел дальше.

Вот так бы увидеть, как руководители страны, других компаний, проходят по книжным магазинам, просматривают книги, покупают их. Могут, конечно, и принести, но ничто не заменит этого чуда общения с книгой, с литературой.

И мы благодарны компании, Вячеславу Анатольевичу Штырову, Андрею Дмитриевичу Кириллину, Владимиру Петровичу Дюкареву, Александру Сафроновичу Матвееву и другим их сотоварищам за их внимательное, доброжелательное отношение к отечественной литературе, за изыскание возможностей для вручения этой премии.

Мы сегодня вручаем литературные премии талантливейшим писателям России. Немного о них, так как представят их творчество другие.

Слово Александра Сегеня уже больше десяти лет встречается с неизменным вниманием читателя и литературных кругов. Его роман «Державный» отмечен глубокой исторической правдой, художественной выразительностью, замечательным языком, возвращающим в наше время многие слова, которые отнюдь не изжили себя. Роман «Державный» об Иване III по-своему вдохновляющ для нашего времени. Его роман "Русский ураган" продолжает гоголевскую традицию представления подлинной Руси, встречающейся на пути героев. Примечателен он и своей оптимистической концовкой, утверждающей, что наш человек найдет выход из любой сложной и даже трагической ситуации.

Николай Лугинов из Якутии — человек в отечественной литературе известный. Его новый роман "По велению Чингисхана" — многоплановое историческое и философское произведение, отвечающее на загадки веков и сегодняшнего времени. Думаю, что на азиатской части России у нас горит яркая, впечатляющая звезда.

О книге Станислава Куняева "Поэзия. Судьба. Россия" говорят везде. Да, это — подлинная художественная панорама литературной и отечественной жизни России второй половины XX века. Это — страсть, это — боль за униженных и оскорбленных, это — защита национальных духовных ценностей. Это — галерея современников Станислава, живущих и ушедших из жизни. Пожалуй, после "Былого и дум" А.Герцена книги такого рода нашей литературе не было. И недаром арабский профессор из Ливана, которому я дал почитать книгу С.Куняева, позвонил мне после прочтения из Бейрута и сказал: "Я понял, что Бог говорит по-русски и по-арабски".

Ну, и человек, произведение которого я хотел бы представить, Николай Николаевич Скатов, замечательный писатель, директор Пушкинского дома, защитник русского языка, духовный отец отечественной литературы. Его великая просветительская, организаторская, научная деятельность на ниве отечественной культуры всем известна. Полмесяца назад президент России В.Путин, приветствуя Н.Н. Скатова в связи с его 70-летием, отметил эти его выдающиеся заслуги как ученого с мировым именем. Святейший Патриарх назвал Николая Николаевича одним из самых заслуженных духовных деятелей нашей культуры. Мы рады, что решение нашего жюри совпадает с мнением державной и церковной власти, с мнением общественности, миллионов почитателей таланта Николая Николаевича Скатова. Его книга "Пушкин. Русский гений" — своеобразный манифест и памятник благодарной России, ее народа, ее сегодняшней культуры и мысли. Критик Николай Страхов еще в прошлом веке говорил, что всякий, кто желает говорить о Пушкине, должен начинать с извинения, что он пытается измерить эту глубину. Николай Николаевич извиняется и вот уже десятки лет измеряет глубину пушкинской мысли, поднимается к высотам пушкинского вдохновения, призывает нас восхищаться чудом пушкинского гения.

Андрей Новиков МИФ ПУТИНА

Я удивляюсь тому, как идеально мы все сыграли в игру под названием «Диктатор».

Идеальность ее в том, что играли в нее абсолютно ВСЕ.

В нее играли те, кто упоенно поддерживал виртуального тирана, надувал его, как резиновую куклу, и тиран, состоящий из этого воздуха, на мгновение показался большим, очень большим. Но его надували и те, кто носился со своим отвращением к возможности диктатуры, своим страхом к ней и своей верой и в то, что она может случиться.

Павловский был гениален в своих расчетах. В какую бы сторону педали ни крутили, колеса ехали только в одну. Может быть, никто не сделал так много для рейтинга Путина, как те, кто ненавидел саму возможность его появления.

КРУПНЕЙШЕЕ событие всего сезона — это, конечно, поражение оппозиции.

ОВР был расщеплен, как рыхлое образование, на мелкие властные элементы и интегрирован в «Единство». В принципе этого следовало ожидать: обе эти политические корпорации играли на одном и том же «самодержавном» поле. «Единство» оказалось удачливее и тут же сожрало второго гиганта, нарастив из его распавшихся клеток свою мускулатуру. (Хотя я не уверен, что эти клетки даже «распасться» успели: гигантский удав заглотил такого же гигантского слона, и что? Так и лежит с ним, не успев даже переварить. К удаву можно подойти запросто и ремень из него сделать: он еще менее жизнеспособен, чем «Отечество». А если, извините, еще несварение желудка? Ведь ничего, кроме желания "лечь под власть", эту махину не объединяет. Никакой организованной партии типа КПСС нет.).

Мне скажут: полноте, а была ли оппозиция? Согласен: не было. Лужков не был оппозицией. Он играл в нее. Хотел повторить Ельцина. Ему этого не удалось. Путин подрезал его. И что в результате?

А в результате вот что: "революция снизу" (какая-никакая, но все-таки назревавшая, не в Москве, так в шахтерских городках) была мгновенно переключена, трансформирована в "революцию сверху", олицетворением которой стал Путин.

Ход бесподобный с точки зрения сохранения режима и так называемой "преемственности власти". Для этого была устроена война, найден враг. Деструктивная энергия масс переключена. Надолго ли?..

То же самое с "революцией сверху". Да, произошло невероятное в условиях России: власть стала вдруг популярной. Путину удалось канализировать «мочистские» настроения в обществе и самому возглавить их. Но для того чтобы править, этого мало. Для этого нужна либо неординарность Петра Великого, который мог поставить Русь на дыбы, либо организационный аппарат, как, например, у Сталина или Александра III. Ни того ни другого у Путина я не вижу.

И потому говорю вам: он — блеф. Чистой воды блеф, и не более того.

ВСЯКИЙ раз, когда задавался один и тот же вопрос: как? откуда? каким образом? — у меня перед глазами возникал другой персонаж.

Он тоже выскочил непонятно откуда. Непонятно как набрал очки. Призывал если не «мочить», то омывать сапоги в Индийском океане.

Да, я о Жириновском.

Почему-то никому даже в голову не пришло, что "Путин — это Жириновский сегодня". Виртуал, созданный теми, кто просто не нашел другого лидера.

Отсутствие политического персонализма — трагическая черта нашей верховной власти. Я хорошо помню, как в 1989–1990 гг. из Ельцина делали "единого кандидата от демократических сил". (Занимались этим, между прочим, те, кто сегодня то же самое пытался проделать с Путиным. Я назову только одну фамилию: Попов Гавриил Харитонович.) Если вы думаете, что пошлости тогда было меньше, то ошибаетесь. Ельцина буквально внесли на олимп политической власти, «простили» ему номенклатурное прошлое (как теперь «прощают» кагэбистское прошлое Путина), накачали его демократической фразеологией до такой степени, что он, кажется, и сам забыл, кто он есть.

Итог: десять лет пошлейшего ельцинизма. Самое памятное во всем этом было то, что тех, кто "создал Ельцина", этот франкенштейн затем и повыкидывал. За пошлость надо расплачиваться.

ТО ЖЕ самое сегодня повторилось с Путиным. Та же самая пошлость.

Я очень хочу увидеть, как он, сложив руки на письке, будет стоять над гробом, например, г-жи Нарусовой. Или г-на Попова. У него на это способностей хватит.

Но, честно говоря, я не вижу в Путине даже повторения Ельцина. Последний был вознесен к власти демократической революцией 1989–1990 гг., а не просто какими-то "избирательными технологиями". Тогда был слом Системы. Слом целых институтов власти и геополитических мегасистем, из которых выделялись, как из взорванного котла, чудовищные по силе социальные энергии. Люди массами выходили из КПСС. Был воздух свободы, а сейчас, извините, запах «мочи». Это разные запахи.

Ничего подобного нет в путинской "революции сверху". Только война и рожденная ею нехорошая "прагматика власти": «замочить», "довести до конца", "навести порядок" — ключевые слова в его лексике. Да, нужно признать: слова эти очень сильно действуют на подсознание россиян. Но идеологии, дискурса они не создают. Даже набор слов ельцинской эпохи ("права человека", «реформы», "демократия", "свобода") значил больше, чем тот, который запустил Путин.

Да, в обществе, давайте это признаем, возник соблазн власти, соблазн «мочизма» и "наведения порядка". При определенном желании его можно раздуть в очень сильный социальный фактор. Я даже не исключаю, что это может быть какая-то "революция сверху", косвенно направленная на уничтожение маргиналов, бомжей, мелких преступников и т. д. Это будет социальная стратификация (с неизбежным самосозданием государства в ходе такой стратификации, ибо государство и общество по-прежнему у нас составляют одно целое), которая пойдет вслед за эпохой экономических «реформ». Здесь же может быть, кстати, и "борьба с олигархами", и создание постолигархической (небюрократической) модели капитализма.

Повторяю, все это возможно. Но я не думаю, что это будет делать именно Путин, который, я думаю, предназначался для совершенно других целей, чем серьезная "революция сверху".

Я уж не говорю о той волне отвращения, которую он вызвал просто у интеллигентных людей. При всей мизерности этих настроений, здорово, правда, срикошетированных "либеральным происхождением" Путина и людьми типа Нарусовой и Попова, недооценивать их нельзя. Рядом с Ельциным стояли Лихачев, Ростропович, Астафьев, Сахаров. Кто стоит рядом с Путиным? Зыкина? Но ведь это смешно!

Даже Сталина поддерживали Ромен Роллан и Горький. Лишь в опоре на сволочь к власти не прийти. Нужна интеллигенция, "сумма талантов". Они — самый важный электорат. Люди, трагически вовлеченные в орбиту нового российского жругра, у которых дьявол вырвал сердце и разум, — эти люди не способны создать нимб вокруг Путина.

Так что Путин — это чистейший артефакт. Блеф, созданный с помощью гигантских оптических зеркал, с помощью которых очень ловко была преломлена энергия реванша, родив "скачущего зайчика". Чем-то он мне напоминает «человека-невидимку», который виден лишь благодаря маске и бинтам. Сдерите их — и он исчезнет.

НАСТОЯЩАЯ революция, настоящая смена политических элит и идеологий — впереди. Путин — только переходный этап к новому состоянию государства и общества. Я бы сравнил его с Андроповым, предшествующим Горбачеву. С Андроповым Путина роднит многое. Например, миф о его «либерализме», о его "знании иностранных языков", о том, что да, он чекист, но чекист просвещенный и "не страшный". Все это уже было, господа. Хватит играть в "хороших чекистов". Я не знаю, сколько он еще пробудет у власти, но эпохи он сам по себе не составит. Он — фигура междуцарствия, чем-то напоминающая если не Бориса Годунова, то Василия Шуйского (хотя, может быть, кому-то он больше напомнит Гришку Отрепьева).

Честно говоря, он мне неинтересен. Я не верю ни одному его слову. Я не верю, повторяю, даже в его существование. По поводу дальнейшего хода событий мне доводилось слышать самые странные вещи. Например, такую: Путин уходит, расчищая место для монархии. Или: Путин сам становится монархом, но в силу «нелегитимности» потом тоже уходит. Поверить можно во что угодно, только не в то, что Путин "это всерьез и надолго".

Владимир Коган В ТРАДИЦИЯХ РУССКОЙ КЛАССИКИ

Из представленных на рассмотрение малого жюри премии “Национальный бестселлер” шести произведений: С.Болмат "Сами по себе", Д.Быков «Оправдание», Э.Лимонов "Книга мертвых", А.Проханов "Идущие в ночи", В.Сорокин «Пир», Л.Юзефович "Князь ветра", заслуживает внимание, на мой взгляд, лишь одно — "Идущие в ночи" Александра Проханова.

Только у Александра Проханова мы находим ответ на важнейший вопрос: зачем? Зачем автор создавал свое творение и зачем читать и открывать эту книгу. Можно соглашаться или не соглашаться с мотивами, заставившими автора взяться за перо, а издателя выпустить книгу, но невозможно и оставаться равнодушным, вникая в судьбы героев, оценивая обстоятельства, в которых им приходится жить, исполняя свой долг перед Отечеством и перед собственной совестью. Даже неизбежный при описании войны натурализм Проханова окрашен в чистые тона величия духа персонажей. Появление такого рода произведений на нашем книжном рынке тем более важно и знаменательно, что эту книгу и можно и нужно рекомендовать для прочтения юношеству, ведь мы, общество, переживаем очень циничный период нашей истории, характерным лозунгом которой мог быть лозунг "Успех любой ценой". Совесть, мораль, нравственность, духовность поставлены под сомнение действиями власти, окружающей действительностью, многочисленными публикациями СМИ, примерами, которые у всех на виду. "Идущие в ночи" Александра Проханова, независимо от того, разделяем ли мы его политические убеждения или не разделяем, вполне можно читать детям в возрасте 10–12 лет, с несомненной пользой для них, а именно им суждено будет, хочется на это рассчитывать, исправить немало ошибок, совершенных нашим поколением.

Считаю необходимым отметить и несомненные литературные достоинства "Идущих в ночи" — стиль, композиция, язык книги продолжают лучшие традиции русской литературы старой школы, воспитывающей на классике.

Что касается остальных произведений, то вопросов здесь неизмеримо больше, чем ответов… Слишком часто, по мере прочтения, складывается впечатление, что читаешь не литературу, а бред сумасшедшего, воспроизведенный на бумаге для таких же больных людей как и автор.

Сегодня нас трудно удивить натуралистическим описанием чего угодно, но не должно же, на самом деле, оставаться впечатление того, что автор, неизвестно по какому праву, вот так запросто вывалял тебя, читателя, в нечистотах? И если это лучшее из того, что номинируется на премию "Национальный бестселлер" за 2000 год, то состояние сегодняшней литературы просто удручает.

Владимир Коган, Председатель наблюдательного совета Промстройбанка, СПб.

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

ПЕТР I НА МОСКОВСКОЙ СЦЕНЕ Весенний подарок из Санкт-Петербурга сделал московским зрителям известный писатель Николай Михайлович Коняев, написавший пьесу "Любовь и смерть, смерть и любовь", дающую оригинальную трактовку судьбы Петра Великого, явленную через образы его женщин. Спектакль привез в Москву Санкт-Петербургский драматический театр «Патриот» Российской оборонной спортивно-технической организации под управлением заслуженного работника культуры России Геннадия Егорова, который блестяще исполнил и главную роль пьесы — царя Петра. Так же отлично справилась с последовательным перевоплощением в Евдокию Лопухину, Анну Монс и Екатерину Первую заслуженная артистка России Татьяна Кудрявцева. Не случайно состоявшаяся в Центральном доме Российской армии премьера прошла при переполненном зале. Среди благодарных зрителей были В.Н. Ганичев, А.К. Поздняев, Н.В. Переяслов, В.Хатюшин и другие товарищи автора пьесы по Союзу писателей.

С приветственным словом к создателям спектакля обратился главный советник Губернатора Московской области В.К. Павличенко.

КАКИМ БЫТЬ ЖУРНАЛУ?.. В один из весенних дней в СП России (на Комсомольском, 13) состоялось обсуждение "Роман-журнала, ХХI век", которое было проведено редакционным советом журнала совместно с Международным сообществом писательских союзов. Помимо добрых слов в ходе разговора было высказано немало конструктивной и деловой критики, направленной на улучшение качества издания. Среди выступавших на обсуждении были Геннадий Иванов, Глан Онанян, Александр Сегень, Владимир Фомичев, Эдуард Володин, Николай Переяслов, Кавад Раш, Александр Громов (Самара) и другие писатели.

СЕКРЕТАРИ ВСЕ-ТАКИ ПИШУТ! На полную мощность заработала в последние месяцы критическая секция Московской писательской организации, возглавляемая известным критиком Вадимом Дементьевым. Во время проведения им так называемых "критических дневников" зал бывает забит до отказа. Так было при обсуждении творчества прозаиков Николая Иванова и Сергея Сибирцева, так повторилось и при обсуждении новой книги литературоведческих и критических статей Николая Переяслова "Нерасшифрованные послания", вышедшей недавно в издательстве "Крафт+" в серии "Филологический бестселлер".

Открывая заседание, Вадим Дементьев заметил, что впервые за много времени оно посвящено обсуждению творчества критика и его новой книги — причем книги одновременно талантливой и спорной, так как Н.Переяслов находится в центре литературного процесса и от его внимания не уходит ни одно новое произведение и ни один свежий выпуск столичного или провинциального журнала. Самое важное, что Н.Переяслов не делает различия между «своими» и «чужими», а с одинаковым интересом пишет о представителях любого литературного лагеря и направления.

Из-за того, что разговор то и дело выходил за рамки обсуждения одной книги и касался проблем всей современной литературы, из трех десятков записавшихся для выступления смогла выступить только половина — Игорь Штокман, Лев Котюков, Валентин Сорокин, Олег Шестинский, Сергей Сибирцев, Станислав Золотцев и некоторые другие.

Особые споры вызвала глава книги, посвященная разгадкам тайны "Слова о полку Игореве", над которой Н.Переяслов работал около десяти лет, придя в итоге к совершенно оригинальной гипотезе, противоречащей официальным трактовкам этого памятника. Да собственно, у Переяслова вообще нет работ, которые бы кому-нибудь в чем-то не противоречили, не случайно же столько споров вызвали его трактовки творчества Н.Рубцова, В.Высоцкого, В.Солоухина и других авторов! Понятно, что не всех одинаково устраивает подход критика к тем или иным вопросам (Лев Котюков, к примеру, убежден, что нельзя вообще упоминать имя Виктора Пелевина, так как это только раздувает его славу, тогда как Н.Переяслов считает любого талантливого писателя неотъемлемой частью современного литературного процесса), однако один вывод из состоявшегося разговора был почти единодушен — книга Николая Переяслова является мощным опровержением культивируемых кем-то слухов, что Союзом писателей России руководят непишущие секретари. Нынешние секретари правления — пишут, да еще как пишут! Не случайно, наверное, кем-то из присутствующих было даже высказано дерзкое мнение, что книга Н.Переяслова заслуживает выдвижения на Государственную премию. А что, в самом деле? Чем черт не шутит…

ЮБИЛЕЙ ЕГОРА ИСАЕВА 11 мая в Государственной думе Российской Федерации состоялся торжественный вечер, посвященный 75-летию известного русского поэта Егора Александровича Исаева — автора знаменитых поэм "Суд памяти" и "Даль памяти", за которые он в свое время был удостоен званий лауреата Ленинской премии и Героя Социалистического Труда.

Поздравить юбиляра пришли его друзья, коллеги по писательскому цеху, политические деятели и просто поклонники его таланта. Всё говорило о том, что как бы ни менялись в стране режимы и президенты, а настоящая поэзия по-прежнему остается необходимой людям.

РОМАНОВСКИЕ ЧТЕНИЯ НА ВАЛДАЕ В память об известном русском писателе Борисе Степановиче Романове в городе Валдае состоялись первые Романовские чтения, в которых приняли участие брат писателя Валентин Романов, дочь Елена Борисовна, представители местной администрации, а также писательская делегация из Москвы, в которую входили известная русская поэтесса Людмила Щипахина, председатель иностранной комиссии Союза писателей России Олег Бавыкин (чьими усилиями в основном и были проведены эти чтения), поэт Аршак Тер-Маркарьян и другие гости. После того как делегацию принял глава районной администрации В.Е. Королёв, состоялись выступления писателей перед жителями Валдайского района, встречи с читателями, поездки по памятным местам.

Итогом чтений стало присвоение Валдайской районной библиотеке имени Б.С. Романова.

В ПЕРЕВОДЕ НА РУССКИЙ 17 мая в Союзе писателей России состоялось представление книги стихов известного бурятского поэта (а также философа, религиозного деятеля и целителя) Матвея Рабдановича Чойбонова "Мои друзья — мои живые боги", переведенной на русский язык талантливым московским поэтом Иваном Тертычным и изданной благодаря помощи Смоленской обладминистрации. На торжестве, которое вел секретарь правления СП России Николай Переяслов, присутствовали заместитель главы администрации Смоленской области Раиса Ивановна Захаренкова, руководитель Смоленской областной писательской организации поэт Виктор Смирнов, а также многочисленные земляки поэта, коллеги по литературе и просто ценители поэзии.

Учитывая, что практически все выступавшие единодушно отмечали удивительное соответствие таланта переводчика таланту «первоисточника», такой удачный симбиоз, наверное, не должен остаться не отмеченным какой-нибудь литературной премией.

ЯВЛЕНИЕ ПОЭЗИИ 18 мая в Большом зале Центрального дома литераторов состоялось представление возрожденного после десятилетнего перерыва альманаха "День поэзии, 2000", выпущенного издательством "Русскiй мiръ". Перед любителями поэтического слова выступили директор издательства Вячеслав Волков, поэты Евгений Рейн, Марина Кудимова, Сергей Хомутов, Владимир Шемшученко, Алексей Мишин, Николай Переяслов, певица Татьяна Петрова… Вели вечер поэтесса Людмила Щипахина и критик Лев Аннинский.

СОВЕЩАНИЕ МОЛОДЫХ 19–20 мая в Санкт-Петербурге прошло Совещание молодых писателей Северо-Запада, которым руководили такие известные поэты и прозаики северной столицы как Иван Сабило, Николай Коняев, Ирэна Сергеева, Олег Чупров, Юрий Шестаков, Владимир Шемшученко, Андрей Ребров, Иван Стремяков и другие, а также прибывшие из Москвы поэты Лев Котюков, Григорий Осипов и критик Николай Переяслов. После двух дней обсуждений рукописей молодых писателей состоялся литературный вечер, в котором приняли участие как сами обсуждавшиеся, так и руководители творческих семинаров.

ПИСАТЕЛИ И ПЕРИОДИКА

* * *

Седьмой раз выходит на родине Александра Яшина литературный альманах "Угор Бобришный", издаваемый приложением к Никольской районной газете «Авангард». Главные материалы, которые его издатели умудрились уместить на четырех страницах формата А-4, посвящены Анне Ахматовой, Александру Яшину и Николаю Рубцову, целая «полоса» отдана под стихи Александра Пошехонова.

Отрадно отметить наметившуюся в этом номере живую связь далекого провинциального альманаха с "Днем литературы", о котором наши коллеги из "Угора Бобришного" говорят на первой полосе. Думается, что эта связь могла бы быть намного крепче, если бы земляки Александра Яшина не ждали, пока им кто-то «перешлет» номер нашгей газеты, а оформили на нее подписку.

* * *

Четвертый выпуск альманаха прозы, поэзии, литературоведения, сатиры и юмора Костромских писателей «Кострома» датирован 2000-м годом и, как признается в слове к читателю председатель областной писательской организации Михаил Базанков, он не претендует "на абсолютную объективность и полноту представления костромской литературы". Однако даже беглое пролистывание показывает, что прибедняться составителям издания нечего — на его страницах представлены, наверное, все лучшие авторы, начиная от ветеранов-фронтовиков и вплоть до молодых, еще только пробующих свои силы в литературе.

Особенно запоминается статья священника Вячеслава Шапошникова "Изощренная безделка или высшее цветение человека в мире?", посвященная определению места и роли поэзии в человеческой жизни. Возражая против отношения к творчеству как к некоему капризу, "придуманному человеком в диком приступе инфантилизма и эгоизма", о. Вячеслав напоминает нам, что и само греческое слово «Пиитес» (т. е. Поэт) означает не что иное как «Творец», "Создатель", а значит, и настоящая поэзия — это ключ, данный Богом-Поэтом человеку-поэту для прочтения Вселенной как великой Божественной поэмы.

Думается, что эту статью было бы полезно перепечатать и в ведущих общероссийских журналах.

* * *

Апрельский номер газеты "Литературный Петербург" открывается очерком Юрия Шестакова "Юный град с душою древней", посвященным малой родине поэта — центру Курской магнитной аномалии городу Губкину, и полемической статьей Аркадия Пинчука "О патриотизме и медиахавроньях", название которой говорит само за себя. Далее публикуются стихи Эллы Пахомовой с предисловием Марины Марьян, поэтическая подборка Валентина Голубева, новости из литературной, театральной и православной жизни северной столицы, а также статья, посвященная 70-летию Глеба Горышина, краткий обзор новых книг, рассуждения Галины Кузнецовой о сущности женской литературы и ряд других материалов.

* * *

"Вдохновение" — так называется Смоленская ежемесячная газета творческих Союзов и учреждений культуры Смоленской области, которую редактирует Юрий Пашков. В только что вышедшем сдвоенном 2–3 номере за 2001 год печатается масса материалов, посвященных литературной жизни Смоленщины — вторая и третья полосы практически полностью отданы под новости и информацию. Далее публикуются записки художника Татьяны Озеровой «Вернисаж», поэтические подборки Геннадия Филимонова, Николая Рыленкова, Иосифа Хатилина, а также целая россыпь авторов, представленных одним стихотворением. На шестнадцати полосах газеты нашлось место для страниц о Великой Отечественной войне, критических заметок, репортажей с художественных выставок, творчества юных и множества других тем. Особо хочется отметить актуальную для людей искусства наших дней статью И. Зорина "Глобализация культуры".

* * *

Вышел из печати третий в этом году номер журнала "Наша улица", редактируемый прозаиком Юрием Кувалдиным. После длительных художественных поисков, большая часть из которых проходила, как говорится, "на грани фола", так как журнал едва удерживался на кромке скатывания в окончательные матерщину и пошлость, этот номер можно назвать чуть ли не пуританским — в нем никто не подглядывает в щели в женском туалете, не насилует бабушкину козу и не расчленяет своих ближних. Хочется верить, что это произошло потому, что в номере представлены произведения сразу нескольких членов Союза писателей России — Владимира Степанова, Вячеслава Куприянова, Александра Трофимова, Станислава Золотцева и участника Совещания молодых писателей в Калуге С. Айдара, которого уже тоже давно пора принимать в Союз.

Если этот поворот совершен Юрием Кувалдиным осознанно, то вполне возможно, что скоро "Наша улица" станет одним из интереснейших журналов в России, так как и редакторского опыта у его создателя не занимать, и талантов на наших улицах не уменьшилось. Главное — не допустить потери вкуса…

* * *

Журнал общественной мысли, литературы и искусства Архангельской областной писательской организации СП России «Гиперборей» (редактор Людмила Жукова) по объему невелик, всего 40 страниц, но умудряется быть ничуть не менее интересным, чем некоторые толстые журналы. Вот и в дошедшем до Москвы третьем номере за 2000-й год обращают на себя внимание статья Виктора Фесенко о творчестве рано ушедшей из жизни неординарной поэтессы Людмилы Руденко (кстати, статья более интересная, чем помещенные вслед за ней стихи самой поэтессы), а также начало полемической статьи Андрея Рудалева "Апология религиозного", опровергающей опубликованное в журнале «Звезда» утверждение критика Михаила Эпштейна о том, что "к концу ХХ века русская культура оказалась на распутье, которое никак не сводится к политическому выбору, но предполагает радикальную смену ее религиозно-светских ориентаций". (Статья вполне заслуживает того, чтоб быть перепечатанной в одном из центральных журналов патриотического направления.)

НОВЫЕ КНИГИ

Альберт Ванеев. Северные сонеты: Стихи. — Сыктывкар: Коми книжное издательство, 2001. — 208 с.

Выпущенная к 40-летию со дня начала литературной деятельности поэтическая книга Альберта Ванеева представляет его в несколько новой для читателя ипостаси — на этот раз как автора отточенных до алмазного блеска сонетов, большую часть из которых блистательно перевел на русский язык поэт Андрей Расторгуев. Хороши также переводы Л.Никольской, Г.Фролова и А.Смольникова, довершающие корпус книги до полного объема. Хотя главное, конечно, не объем, а качество сборника, а оно находится на подлинно высоком уровне: "Мечтать крылато, внятно говорить, / не в утоленье распалённой спеси: / ищу слова для окрылённых песен, / людские души силясь окрылить. // Удача тоже старится с годами, / но та мечта лишь набирает мощь. / Так на опушках полинялых рощ / рябины полыхают факелами. // Пускай, во весь вытягиваясь рост, / я не поднялся до высоких звёзд, / но и для лжи да низости не вышел. // Изведав упоение творца, / я слышу: отзываются сердца. / И нет на свете счастия превыше".

Эдуард Скобелев. Прыжок дьявола: Роман. — Минск: Издательство «Харвест», 2001. — 192 с.

Просто не верится, что где-то еще существуют издательства, способные печатать ТАКИЕ произведения и не оглядываться в страхе на то, что об этом скажет какой-нибудь Гусинский или Березовский! Роман Эдуарда Скобелева "Прыжок дьявола" — это бесстрашный художественный анализ того, КТО и КУДА ведет человечество и ЧТО нас всех ожидает в будущем, если мы не успеем опереться на свою национальную культуру и историю.

Обрисованная писателем перспектива страшна и пессимистична, видно, что автор пока еще и сам не нашел рецепта для ПРАКТИЧЕСКОГО решения вопроса о противодействии той антидуховной экспансии, которая, изливаясь из чрева США, захлестывает сегодня собой весь мир, уничтожая народы как самостоятельные этнокультурные образования.

Пессимистичность финала да еще не имеющее никакого отношения к сюжету название — пожалуй, единственное, что можно поставить в вину автору этого произведения, столь отчаянно раскрывающего тайну беззакония нашего времени.

Песни седого Днестра: Песенник. (Сборник песен самодеятельных и профессиональных авторов). — Тирасполь: Упрполиграфиздат ПМР, 2000. — 36 с.

Изданный республиканским управлением культуры сборник песен о Приднестровье воспроизводит широкий спектр жизни этой республики последнего десятилетия. Здесь песни о родной земле, о городах Приднестровья, об исторической памяти. И как страшный след недавней трагедии — песни о войне: "…Материнская рука / Крестит каждого сынка, / Что уходит сквозь века / В облака…"

Семен Шуртаков. Вещие сны Ивана Соболева. — М.: Московская городская организация Союза писателей России, 2000. — 168 с.

Хотя в сборник прозы известного русского прозаика С.И. Шуртакова собраны разнородные, казалось бы, и по жанрам, и по темам произведения — рассказы, очерки, размышления, — впечатление от них такое, словно читаешь одну цельную повесть. Просто ее герой не сидит на месте — ездит по миру, встречается с людьми, участвует в славянском ходе, размышляет о Пушкине, о нашей истории, духовности и тому подобном, а главное — пронзительно, до неистовства любит Россию. Именно она, эта любовь к России, и является тем подлинным, а не выдуманным "главным героем", который объединяет новеллы Шуртакова в единое целое, заставляя сердце читателя биться в унисон с переживаниями автора.

Александр Шитков. Заложник эпохи: Материалы к жизнеописанию почетного гражданина города Старицы Тверской области Ивана Петровича Крылова — издателя, просветителя и патриота. — Старица, 2000. — 68 с.

Книга старицкого историка и краеведа, члена СП России А.В. Шиткова посвящена удивительной личности, знакомство с которой изменяет все представления о жизни в дореволюционной России. Проживавший в конце ХIХ — начале ХХ веков в небольшом районном городке Старице (сегодня — 9 тысяч населения) Иван Крылов создал в нем общество хоругвеносцев, типографию, метеорологическую станцию, участвовал в работе Императорского вольного экономического общества, состоял в патриотических организациях, археологическом обществе, издавал брошюры о климате, огородничестве и археологии, выпускал патриотические и сатирические газеты и ряд журналов, был награжден за свои научные изыскания медалями различных обществ и вел другую общественную деятельность. Уже один только факт того, что в небольшом уездном городке можно было издавать "Инженерный журнал" (сегодня там, пожалуй, не продашь и одного его экземпляра!) в корне меняет наше представление о России начала ХХ века!

Книга издана при поддержке местного предпринимателя и мецената Алексея Семенова, и это говорит, что взаимоотношения бизнеса и культуры начинают понемногу выходить на свой нормальный уровень.

Владимир Цивунин. Имена всех живущих: Стихи. — Сыктывкар: Коми книжное издательство, 2001. — 88 с.

Вторая книжка Владимира Цивунина открывает в нем высокоталантливого поэта, воспринимающего окружающий мир как единое Божье творение, все беды в котором происходят из-за нашего собственного недоверия к воле Творца. Не случайно книгу венчает небольшая по объему, но емкая по глубине поэма "Воззрение на Святую Троицу".

"Как мимо шатра Авраама три ангела шли / И Бог Авраама был гостем в дому Авраама, / Как скоро Содом и Гоморра исчезли с земли, — / Так рядом по жизни и свет, и горючая драма…"

Всё в этой жизни рядом. Но настоящая поэзия как раз и учит доверяться силам Света и отвергать помощь Тьмы.

Борис Шереметьев. Морской рундучок отставного капитана Усова: Рассказы. — М.: Московская организация Союза писателей РФ, 1999. — 112 с.

В сборник прозы Б.Шереметьева включены его рассказы об "адмирале Петре Михайлове", под именем которого осваивал практику флотовождения царь Петр Великий, а также сюжеты о настоящих адмиралах — Нахимове, Лазареве и другие морские истории.

Но если основной массив книги выполнен в привычном с формальной точки зрения ключе и запоминается только яркостью самих персонажей, то вступление к ней, повествующее непосредственно о рундучке с рукописью, читается едва ли не с более сильным интересом, чем весь сборник. В эти минуты за спиной автора словно бы появляются курчавый силуэт Пушкина, разбирающего уцелевшие рукописи Ивана Петровича Белкина, фигура Милорада Павича, вытаскивающего из простого "Ящика для письменных принадлежностей" сюжет великолепной повести, а также промелькнувшая вдалеке тень Марка Харитонова, бегущего со своим "Сундучком Милашевича" за премией Букера. Даже жалко, что Борис Шереметьев ограничил собственно художественную часть своей книги одним только вступлением, перейдя затем к жанру биографического рассказа. Первое, похоже, давало гораздо больший простор для проявления его таланта…

Инэль Яшина. Отметины: Стихи и поэма. — Архангельск: ИПП "Правда Севера", 2001. — 144 с.

Новая поэтическая книга Инэль Яшиной — это не избранное из ее предыдущих сборников, а действительно НОВАЯ книга, так как большинство стихов в ней публикуется впервые. Это и поэма «Отметины», посвященная высылке татар при Сталине, и лирические исповеди, и полные гражданского чувства стихи о завладевшей страной нечисти: "…Пока страною правят НЕТИ, / Немыслим праведный рассвет: / В них НЕТ ни совести, ни чести, / И чувства родины в них НЕТ! // И Бога в душах НЕТ у НЕТЕЙ, / Их жаден взор и лжива речь. / Людская кровь — дешевле нефти. / И той и этой — течь и течь…"

Петр Алешкин. Лагерная учительница: Роман, повести, рассказы. — М.: Голос, 1999. — 576 с.

Так уж за последние годы сложилось, что Алешкин-издатель как бы заслонил собою Алешкина-писателя, а между тем сборник "Лагерная учительница" показывает, что это один из интереснейших прозаиков нашего времени, способный на создание как жестко реалистических картин обличительного характера (повести "Я — убийца", "Я — террорист", рассказ "Убийство генерала Рохлина", роман «Лимитчики» и т. д.), так и тонких по лиризму историй о глубокой драматичной любви (рассказы "Первая любовь — первый срок", "Лагерная учительница" и другие).

Просто удивительно, что книга промелькнула, не вызвав бури противоречивых откликов. Казалось бы, уже одно только название рассказа "Убить Ельцина" должно было сделать ее бестселлером…

Людмила Калинина. Птица в сентябре: Стихотворения. — Нижний Новгород: изд-во "Русский клуб", 2000. — 97 с.

Хорошо изданная книга хорошей лирики, лишний раз подтверждающая, что душа у России — поэтическая. "Опрокинется легкой порошей / Белый снег на проснувшийся сад. / Возвращаюсь из прожитой, прошлой / Жизни, начатой наугад…"

Виктор Брюховецкий. Я уже не вернусь: Книга новых стихотворений. — СПб, 2000. — 136 с.

Несколько грустная по причине наполняющих ее мотивов "прощания с жизнью" книга талантливого питерского поэта, известного широкой публике еще и как автор — исполнитель своих песен. "Натопим печь. Пусть легкое тепло, / Пройдя трубу, поведает, что двое / Льют кипяток в граненое стекло, / Прислушиваясь к сумрачному вою / В печной трубе…"

В книге много хороших стихов, которые хочется цитировать.

ПРИСУЖДЕНЫ ПРЕМИИ

Международная премия имени М. А. Шолохова в области литературы и искусства, учрежденная Международным сообществом писательских союзов:

— президенту Приднестровской Молдавской Республики Игорю Николаевичу СМИРНОВУ за книгу "Мы живем на нашей земле;

— украинскому поэту Борису Ильичу ОЛЕЙНИКУ за книгу стихов "Тайная вечеря";

— писателю-публицисту Владимиру Сергеевичу БУШИНУ за книгу публицистики "Честь и бесчестье нации";

— писателю Владимиру Ивановичу ГУСЕВУ за публикацию документально-художественного произведения "Дневник — 93";

— художнику Виктору Ивановичу ИВАНОВУ за работы последних лет.

Учрежденные Московской областной писательской организацией СП России совместно со Страхолвой холдинговой компанией «БАСО», Первым промышленным обществом взаимного страхования и ЗАО «Медтехцентр»:

Имени издателя И. Д. Сытина:

— Владимиру Александровичу СИЛКИНУ за издательскую деятельность по выпуску альманаха «Рать», военно-патриотической антологии "Кавказский крест" и газеты "Московия литературная"^;

— Леониду Ивановичу ВЬЮННИКУ за многолетнюю издательскую деятельность и пропаганду лучших произведений современных авторов;

— Анатолию Николаевичу ЖУКОВУ за издательскую деятельность 2000 года.

Имени Константина Батюшкова:

— Льву Константиновичу КОТЮКОВУ за сборник стихов "Огонь летящий" (М.: 2000).

Имени Анны Ахматовой:

— Наталии Юрьевне ВОРОБЬЕВОЙ за книгу стихотворений "Будут другие миры" (М.: 2000).

Имени Велимира Хлебникова:

— Владимиру Иосифовичу ПАЛЬЧИКОВУ за выдающиеся достижения в русской полиндромической поэзии и создание уникальных циклов палиндромических сонетов.

Имени Николая Гумилёва:

— Григорию Борисовичу ОСИПОВУ за поэтический сборник "Проталины души" (М.: 2000).

Член СП России редактор газеты "Мир Православия" (Эстонская Православная Церковь) Владимир Николаевич ИЛЛЯШЕВИЧ получил из рук Патриарха всея Руси Алексия II медаль Сергия Радонежского I степени.

ПОЗДРАВЛЯЕМ ВСЕХ С УСПЕХОМ!

Владлен Кокин, г. Тверь ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

На Черной речке черный снег,

И, оставляя черный след,

Сближаясь, черный человек

Наводит черный пистолет.

На пистолетной мушке —

На черноте опушки —

Отчетлив СВЕТЛЫЙ Пушкин,

Один, как царь на троне…

…И поздно поняли друзья,

Что на контрастном фоне

В СВЕТИЛО — не попасть нельзя.

НАШИ ЮБИЛЯРЫ

СУТЫРИН В. А., Екатеринбург, 4 июня — 50 лет.

НИКУЛЬШИН И. Е., Самара, 10 июня — 65 лет.

НАМЖИЛОВ Ч. Р., Бурятия, 10 июня — 75 лет.

СЕРГЕЕВ А. Г., Смоленск, 10 июня — 60 лет.

РОСТОКИН В. А., Волгоград, 10 июня — 60 лет.

ПОТЕХИН С. А., Кострома, 14 июня — 50 лет.

ИВАНОВ Н. И., Чувашия, 17 июня — 60 лет.

ЧЕСНОКОВ И. Н., Архангельск, 17 июня — 60 лет.

КОКИН В. И., Тверь, 19 июня — 60 лет.

НИГМАТУЛЛИН Р. К., Башкортостан, 20 июня — 60 лет.

ХАРИТОНОВ П. Н., Якутия, 22 июня — 60 лет.

ГРЕЧУХИН Б. В., Ярославль, 24 июня — 60 лет.

ДЕДЮХИН Б. В., Саратов, 24 июня — 70 лет.

ВАСИЛИНИНА Н. Т., Краснодар, 26 июня — 60 лет.

ШВЕЦОВ А. С., Вологда, 30 июня — 50 лет.

МОСКВА:

КУРЧАКОВ И. Ф., 1 июня — 85 лет.

ЧВАНОВ В. Ф., 2 июня — 80 лет.

СТЕПАНОВ В. В., 5 июня — 50 лет.

СИМОНОВ Ю. П., 5 июня — 50 лет.

КОРНЮШИН Л. Г., 5 июня — 70 лет.

ШАВЛИАШВИЛИ М. С., 7 июня — 75 лет.

КОЛЕСНИКОВА М. В., 14 июня — 80 лет.

ГОЛОВИН Ю. А., 15 июня — 50 лет.

ГОРБАЧЕВ В. В., 16 июня — 60 лет.

РЯШЕНЦЕВ Ю. Е., 16 июня — 70 лет.

СОБОЛЕВ И. В., 17 июня — 75 лет.

ФАТЕЕВ П. С., 21 июня — 90 лет.

ЧУПРОВ А. К., 25 июня — 60 лет.

ЭКИМОВ А. И., 25 июня — 60 лет.

ИСАЕВ В. Н., 27 июня — 60 лет.

БОГДАНОВИЧ А. А., 27 июня — 60 лет.

БРЕЖНЕВ А. П., 29 июня — 50 лет.

Кроме того, в мае исполнилось 80 лет с момента образования КИРОВСКОЙ ОБЛАСТНОЙ ПИСАТЕЛЬСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ (руководитель — В. А. СИТНИКОВ).

Секретариат правления СП России и редакция "Дня литературы" поздравляют всех юбиляров с днем рождения!

ПАМЯТИ МИХАИЛА ВОРФОЛОМЕЕВА

Умер Михаил Ворфоломеев… Замечательный писатель и человек, лауреат многих премий за литературные и драматургические произведения.

Он родился в шахтерском городе Черемхово, в Сибири, под Иркутском. Вырос в детдоме, но уже в 14 лет начал печататься — сначала это были стихи, затем рассказы. Потом появились пьесы, которых Михаил Алексеевич написал более шестидесяти. Он справедливо считал драматургию сложнейшим жанром. Но свою задачу видел в главном — сохранить преемственность великой русской культуры. По его сценариям поставлено много фильмов, до сих пор любимых зрителями. Он тяжело переживал ситуацию, в которую попало отечественное кино, говорил и писал о том, что сегодня нам всем необходимо не просто национальное, а именно русское кино, потерю которого называл колоссальной потерей для всего мира. Михаил Ворфоломеев — автор двухсот рассказов, повестей и романов. В последние годы он написал несколько повестей — удивительно светлых, лиричных, тонких и желанных читателями. Он сохранял в них мир своего детства, юности, мир радости и веры в добро. Герои его повестей жили и среди нас, нынешних. А сам Михаил Ворфоломеев писал все новые и новые работы…

Михаил Алексеевич умер в одночасье, нежданно и необъяснимо, в субботний день 26 мая 2001 года. Всего пятьдесят три года отвела судьба ему на то, чтобы осветить наш мир своим творчеством. И он многое, очень многое успел…

Дай Бог ему Царствия Небесного!

Правление Союза писателей России: В.Распутин, В.Ганичев, М.Алексеев, В.Белов, С.Куняев, Ф.Кузнецов, В.Крупин, Э.Володин, Л.Бородин, И.Ляпин, М.Числов, В.Сорокин, В.Личутин, С.Лыкошин, Ю.Лопусов, В.Бондаренко, А.Проханов, Л.Баранова-Гонченко, Н.Переяслов, А.Сегень, М.Попов, В.Гусев, С.Перевезенцев, М.Ганичева, В.Костров, Н.Мирошниченко (Коми), И.Сабило (Санкт-Петербург), П.Румянцев (Иркутск), П.Краснов (Оренбург), В.Терехин (Каглуга), Г.Попов (Орел), Н.Коняев (Санкт-Петербург), В.Хайрюзов (Иркутск), Н.Лугинов (Якутск) и др.

Михаил Ворфоломеев ТУК-ТУК-ТУК (Рассказ)

Сосед по даче, студент третьего курса Дмитрий Ларионов, с утра чинил забор. Елена Сергеевна, проснувшись, слышала постукивание молотка. Она лежала в спальне, окно которой было раскрыто. Под окном рос большой куст жасмина, но сейчас он уже давно отцвел. Густая зелень сада прохладно шумела. Перекликались пеночки и это приятное — тук-тук-тук!..

Елена Сергеевна поднялась, с удовольствием потянулась своим большим белым телом. Спать она любила голой и первую часть утра так и прохаживалась по даче. Ей было сорок лет, но она еще была очень хороша. Крепкая грудь не рожавшей женщины с небольшими коралловыми сосками, упругий живот. Елена Сергеевна любила свое тело, свое лицо. Зачесанные назад волосы, белый и чистый лоб. Темно-зеленые глаза, всегда чуточку насмешливые, как и губы, готовы улыбнуться тотчас. Она стояла перед зеркалом, плавно поворачиваясь то вправо, то влево. Широкие, округло-плавные бедра ее саму волновали. Муж давно уехал на работу. Он всегда вставал тихо, неслышно завтракал и уезжал. Елена Сергеевна лишь сквозь сон слышала, как хлопает дверца автомобиля и несколько минут — шум работающего двигателя. После наступала упоительная тишина, в которой так любила поспать она. Позавчера приехал к соседям Ларионовым их сын. Дмитрий был высок, светловолос и застенчив. Он всегда здоровался с ней, опуская глаза. Приехав, он тут же принялся за починку старенького заборчика, который разделял их участки.

Елена Сергеевна мысленно представила, как он прибивает новенькие штакетины вместо сгнивших. И вдруг поняла, что не слышит привычного постукивания. И тут же в зеркале она заметила лицо Дмитрия, который подглядывал за ней из-за куста.

Она вздрогнула от неожиданности, но что-то сладкое, неожиданное родилось во всем теле. Она сделала вид, что ничего не заметила и стала еще больше вертеться у зеркала, краем глаза одновременно наблюдая за соседом. Она увидела, как подрагивает его нижняя губа. Елена Сергеевна огладила свой живот и медленно прошлась по комнате.

Лицо Дмитрия переместилось. Теперь он уже был близко, почти у самого окна. И она ходила по комнате, переставляя то цветы в вазе, то книжку. Она уже слышала или ей казалось, что она слышит его дыхание. Она знала, как он волнуется, это волнение передалось и ей. Она упала на разобранную кровать и, раскинув руки, громко сказала:

— Митя! Иди же сюда!

— Над подоконником застыла его голова.

— Идите!

Елена Сергеевна улыбнулась ему. Дмитрий, молча, но сильно покрасневший, влез в окно, медленно подошел к ней. Его грудь тяжело дышала. Она сама взяла его за руку и притянула к себе. Они долго, молча целовались, пока у Елены Сергеевны не закружилась голова. Отдалась она ему так, как, пожалуй, никогда и никому не отдавалась. После Дмитрий точно так же, через окно, ушел. Елена Сергеевна лежала, раскинув ноги, и вся, до кончиков ногтей, была счастлива. Было счастливо ее большое, белое тело, которое сейчас отдыхало, и только сердце сильно стучало в грудную клетку. И словно вторя его ударам, она услышала: тук-тук-тук-тук…

— Митя… — прошептала она и засмеялась тому, что этот мальчик так и не сказал ей ни слова!

Вечером приехал муж, привез продукты, новости и запах города. И как всегда, она его кормила, слушала, мило улыбалась. Когда нужно было ложиться спать, муж ее спросил:

— Ты меня любишь?!

— Очень! — сказала Елена Сергеевна.

Через полчаса они уже спали.

Утром она услышала: "Тук-тук-тук!" — вскочила и, подбежав к окну, громко позвала:

— Митя!

Потом услышала, как он бежит через кустарник… Вот его лицо, счастливое, юное! Он легко впрыгнул в спальню, обнял ее, еще горячую от сна, и спросил:

— Ты любишь меня?!

— Очень! — ответила Елена Сергеевна.

Она была счастлива.

Владимир Бондаренко НЕВЫ ДЕРЖАВНО ЛИ ТЕЧЕНЬЕ?

ЗВОНЯТ С ПЕРВЫХ ДНЕЙ МАЯ со всех сторон: неужели Александр Проханов стал лауреатом "Национального бестселлера"? Объясняю, что он стал лидером в круге первом и по итогам голосования двадцати членов большого жюри не только попал в шорт-лист, но и набрал наибольшее число баллов. А второй круг еще впереди, и мы выезжаем в Питер 24 мая для определения окончательных результатов. Но шансы пройти второй круг у него минимальны, малое жюри составлено таким образом, чтобы никому из патриотов, будь ты самим Достоевским или Лесковым, Буниным или Булгаковым, главный приз не достался. Вот первоначальный состав малого жюри: известный банкир Владимир Коган, телеведущий Дмитрий Дибров, поэтесса из андеграунда Елена Шварц, один из лидеров рока, главный редактор «Плейбоя» Артем Троицкий, питерский прозаик Павел Крусанов и нынешний лефортовский узник Эдуард Лимонов. Председатель жюри с диктаторскими полномочиями — Ирина Хакамада. Дибров за день до финала отпал, отказался, сославшись на незнание литературы.

А вот шорт-лист: шесть финалистов из доброй сотни нашумевших произведений московских, питерских и провинциальных авторов, удостоенных чести быть представленными на первую премию "Национальный бестселлер": Александр Проханов "Идущие в ночи" — 9 баллов, Эдуард Лимонов "Книга мертвых" — 8 баллов, Сергей Болмат "Сами по себе" — 8 баллов, Владимир Сорокин «Пир» — 6 баллов, Дмитрий Быков «Оправдание» — 6 баллов, Леонид Юзефович "Князь ветра" — 5 баллов.

Либеральные газеты ехидно спрашивали: как Ирина Хакамада будет читать прозу Александра Проханова? Нашей демшизе кажется, что это все равно, что живого ежа целиком проглотить. Все были уверены, что Хакамада не позволит попасть в лауреаты чужому для демократов писателю.

Да и банкир Владимир Коган вряд ли был отнесен к поклонникам газеты «Завтра». И потому отчаянные оптимисты из патриотов надеялись лишь на фронду Диброва, желающего отомстить путинскому режиму за НТВ, на рокерскую эпатажность и антибуржуазность Артема Троицкого, на латентную имперскость Павла Крусанова. И на общечеловеческую жалость и сострадание к узнику Лефортовского каземата Эдуарду Лимонову, на писательскую солидарность. Еще в памяти выдвижение в российские академики Максима Горького, когда он находился тоже под следствием в царское время… Все оптимисты, и я в том числе, просчитались. Не нашлось ни солидарности, ни сострадания, ни смелого эпатажа, ни желания подняться поверх барьеров. Либеральная тусовка продемонстрировала свое буржуазное нутро, но зато политики и финансисты оказались на высоте. Впрочем, по порядку.

Когда я ехал в Петербург на церемонию вручения, на присуждение первой премии Александру Проханову не надеялся, изначально не подходил наш лучший русский баталист составу малого жюри, но в лауреатство Эдуарда Лимонова еще верил… Еще бы, такой шанс "Национальному бестселлеру" сразу же войти в историю литературы, лучшей рекламы премии и пожелать бы нельзя: в камере знаменитой тюрьмы Лефортово знаменитая Хакамада вручает знаменитому Лимонову премию лауреата. Неужели упустят шанс? С другой стороны, впервые премия по-настоящему внепартийна, есть шанс объединить враждующие уже десять с лишним лет слои общества, прорваться сквозь баррикадное мышление, сумеют ли воинствующие либералы подняться над своими групповыми интересами? Я откровенно, насколько позволял устав премии, старался повлиять на членов жюри и в Москве, и уже по приезде в Петербург, в уютно-буржуазной гостиничке на берегу реки Пряжки под уютным названием Матисов домик.

И вот мы уже в «Астории», в зимнем саду. Писатели, артисты, политики. Тут же организаторы премии — известный питерский критик Виктор Топоров и прозаик из Москвы Татьяна Набатникова. Вижу своих друзей Николая Коняева и Ивана Сабило… Писатели, артисты, политики, бизнесмены. Еще бы, минуя столицу, впервые в Питере разыгрывается своя общенациональная премия. Как это событие не отметить бокалом французского вина, которое щедро разносят на подносах официанты «Астории»? Вообще-то, налет буржуазности был налицо и на лицах. Слабо верилось, что такой буржуазный мирок способен взорвать литературную ситуацию. Замечаю Ирину Хакамаду, решаюсь у нее и спросить, что она думает о возмутителях либерального спокойствия в современной литературе.

"Владимир Бондаренко. Вы прочитали все шесть книг финалистов. Что бы вы сказали о романе Александра Проханова "Идущие в ночи"? Оставим в стороне ваши политические разногласия, что вы скажете о нем как о прозаике?

Ирина Хакамада. Мое отношение к Александру Проханову, вернее к его роману "Идущие в ночи", минуя его политические взгляды, таково: это очень талантливое произведение. Автор со своей, такой традиционной в идеологическом плане, патриотической позиции анализирует события и демонстрирует страшную картину войны. Я считаю, это все написано очень хорошим языком. Другое дело, что все происходящее он рассматривает только с одной позиции, но на это он имеет право, как художник.

В.Б. А что Вы скажете о другом финалисте, Эдуарде Лимонове? Его пребывание в тюрьме никак не скажется на результатах премии? Вы бы не поддержали его? Может ли он стать лауреатом?

И.Х. Я бы хотела, чтобы лауреатами литературных премий становились писатели за свои талантливые произведения, а не для того, чтобы их вытаскивать из тюрем. Потому что из тюрьмы Лимонова вытаскивать нужно митингами, требованиями и так далее, действиями его сторонников, а не премиями. Если мы перепутаем политику и литературную премию, тогда мы уничтожим саму суть "Национального бестселлера".

В.Б. Неужели он как писатель, как автор "Книги мертвых" не может быть достоин премии? И как вы сами относитесь к аресту известного писателя в России? Почему-то позорно отмалчивается ПЕН-клуб, хотя традиционно считалось, что писателю не место в тюрьме. Воевали за Алину Витухновскую, за Григория Пасько, неужто Лимонов менее стоящий писатель? Или более опасный преступник?

И.Х. Я прочитала роман Эдуарда Лимонова "Книга мертвых". На данный момент, констатирую факт, Эдуард Лимонов — политик, а не писатель. И он заявляет, что у него новое политическое кредо. А за то, чтобы быть политиком в том жанре, в котором выступает он, надо платить. И я думаю, он с большим удовольствием сейчас находится в Лефортово. Это в его духе. Адреналин он получил".

Выступать в поддержку Лимонова политик Хакамада явно не собиралась, из двоих ярких оппозиционеров, попавших в финал премии, Ирина Хакамада предпочитала Проханова. Это дало повод постмодернистскому критику Вячеславу Курицыну уже после присуждения премии позлословить на интернетовском сайте "Русского журнала": "Еще был почетный председатель в лице Хакамады, которая назвала бы победителя в случае равенства голосов… Такой вариант был вполне реален. Каждый член жюри должен был… сдать конверт с фамилией кандидата, и у Проханова, например, с Лимоновым запросто могло оказаться по два голоса. Тогда бы Принцесса Правых Сил вынесла бы вердикт: Проханов".

Правда позднее, уже на вручении премии, в своем официальном слове Ирина Хакамада высказалась в адрес Лимонова помягче, но и Проханова вознесла еще более высоко:

"Миф о том, что мы — самая читающая страна, уходит безвозвратно в прошлое. Наступает время высоких технологий, Интернета, компьютеров и так далее. В конечном счете, несмотря на то что молодых талантов среди пишущих писателей становится все больше, читающая молодежь сокращается и оказывается, что мы теряем свою культуру, любовь к своей собственной литературе и к русскому языку, не стремимся держать книги в руках, перелистывать их, а не нажимать только кнопки компьютеров…

Меня попросили перечислить еще раз все произведения, которые попали в шорт-лист и дать им короткую характеристику.

Сергей Болмат. Роман "Сами по себе". Постмодернистское, авантюрное, чрезвычайно симпатичное произведение. Хотя многие говорили, что это попса, мне кажется, что это типа русского Тарантино. Действие развивается в Питере. В романе поэт и его временная непутевая подружка лихо расправляются с барыгами и бандитами, разбираются по понятиям и по жизни, а главное, в силу веселого авторского произвола, в конечном счете все равно побеждают.

Дмитрий Быков. Роман «Оправдание». Очередная история в сослагательном наклонении. Оказывается, несломленных пытками и допросами Сталин не уничтожал, отправлял в некий золотой легион, которому предстояло сперва защитить страну, а затем и завоевать весь мир. Либеральный интеллигент цепенеет от ужаса перед брутальностью власти и поневоле в тирана влюбляется, как кролик в удава.

Эдуард Лимонов. "Книга мертвых". Эдуард Лимонов сам по себе человек-бестселлер, и последние события это показывают. И я думаю, то, что он находится сейчас в заключении, как раз и есть результат того, что Эдуард Лимонов уже не только писатель, уже скорее политик и поэтому принимает на себя всю тяжелую долю радикальных позиций в политике. В "Книге мертвых", которая читается на одном дыхании, он продемонстрировал блестящую литературную форму, в достаточно жесткой манере в рамках жанра автобиографического романа рассказал о том мире, который его окружал, о своих знакомых. Впервые нарушил священное правило: говорить о мертвых или хорошо или ничего.

Александр Проханов. Роман "Идущие в ночи". Можно не разделять взглядов Проханова, как главного редактора газеты «Завтра», но нельзя не признать, что "Идущие в ночи" — это сильный и страшный роман обо всем том, что является больным для нашего общества, и прежде всего о главной его болезни, чеченской войне. Талант писателя поставил его выше собственных симпатий и антипатий. Бесспорно — это один из самых ярких романов военно-патриотического направления, и поэтому можно подниматься выше тех идеологических взглядов, которых придерживается автор.

Владимир Сорокин. Роман «Пир». Роман, как и все у Сорокина, для читателя с крепкими нервами. Скажу честно, мои нервы этого не выдержали. Прочитать до конца не смогла. Испортилось настроение. Писатель пародирует и литературу и жизнь, но пародирует убедительней и вместе с тем отвратительней, чем она есть на самом деле. Роман представляет собой цикл новелл, объединенных общей идеей уничтожения пищи и поедания. Заканчивается все, естественно, людоедством. Пародийный постмодернистский проект для самого писателя, лидера отечественных постмодернистов, достаточно типичен.

И, наконец, Леонид Юзефович. Роман "Князь ветра". Ретроспектива о некоем сыщике по фамилии Путилин, который в начале века расследует убийство, имеющее политическую и отчасти мистическую подоплеку. Мне кажется, роман великолепен, может составить конкуренцию тому же Акунину. Примечательно, что литературный герой на самом деле является исторической фигурой, действовал и существовал в те времена".

У меня, как и у Курицына, сложилось ощущение, что выше всего Хакамада оценила Проханова, не случайно она как бы призвала всех участников жюри подняться выше собственных идеологических взглядов. Может быть, как политик, она понимала, что пора расчищать единое культурное пространство нашей страны, пора вылезать из окопов, понимала, что почву для радикализма готовит не Лимонов, а тот экономический режим, который загоняет народ в нищету. И кому нужен писатель, не замечающий жизни народа? По своему скорее Владимир Сорокин со своими ужастиками адекватен нашему времени, а не квазиисторические, исключающие любой намек на реальность книги Быкова и Юзефовича, типичное чтиво для спокойных буржуа. По большому счету спор в финале премии шел между книгами, отражающими трагедию нашего времени, страшную боль и страдания людей, и книгами, закрывающими глаза на действительность, буржуазными развлекаловками для новых русских.

Больше всего меня поразило то, что известный банкир Владимир Коган, кстати, присутствовавший недавно на встрече с Путиным, был еще более определен, нежели Хакамада. Он из всех книг назвал достойной только книгу Александра Проханова "Идущие в ночи". Только она не оставила Когана равнодушным. На его взгляд, роман "Идущие в ночи" написан в лучших традициях русской классики, его необходимо читать всему юношеству. Все остальное банкира просто удручило. Итак, Александр Проханов получил первый балл в финале от Владимира Когана. Думаю, если бы Эдуард Лимонов не сидел в тюрьме, второй балл Проханову дал он, и вполне может быть, Ирина Хакамада, выбирая между Прохановым и Юзефовичем, предпочла бы Проханова.

Но лефортовский сиделец, защищая себя перед силовыми структурами, абсолютно справедливо и закономерно, как член малого жюри, дал свой балл самому же себе. И опять драматургия финала стала нарастать, политики и финансисты высказались, никаких препон перед членами жюри в последнем выборе не было. И вдобавок метрах в пятидесяти от всех нас возвышался на своем коне над всей державой величавый Медный всадник, вдобавок слышно было всем "Невы державное теченье"… Куда повернет интрига церемониального спектакля?

Выступающий от имени Эдуарда Лимонова его адвокат Сергей Беляк зачитал тюремное послание своего подзащитного:

"Друзья, коллеги. Жалею, что не могу… быть с вами в Санкт-Петербурге. Спасибо за книги, которые вы мне передали. Поздравляю авторов, они все достойны премии… Наступает прошлое, я пытаюсь его остановить, но остановить мы сможем лишь все вместе… Лефортовский изолятор. Камера 24". По сути, это был крик о помощи, обращенный к коллегам-писателям, деликатно выраженный несломленным прозаиком. Только услышат ли его пирующие во время чумы, жирненькие, откормленные соросами либеральные интеллигенты?

Уже без всякой деликатности, напрямую обращаются к асторийскому бомонду сами организаторы "Национального бестселлера".

Татьяна Набатникова: "Мировой опыт показывает, что писателя сажать за решетку нельзя. Арест Лимонова немного нарушает праздничность нашей церемонии".

Виктор Топоров: "Я скажу одну из непричесанных мыслей Станислава Ежи Леца: "Конечно, я могу прошибить лбом каменную стену, но что мне делать в соседней камере?" Эта универсальная максима применительно к сегодняшней ситуации имеет и вполне конкретное значение…"

Они очень понадеялись на иной, негрупповой, внепартийный, объединяющий и возвышающий характер задуманной ими премии, забыв о вполне групповом характере малого жюри. Как видно, им самим смелости не хватило, чтобы ввести в состав малого жюри хотя бы двоих представителей нелиберальной культурной или политической оппозиции.

В результате произошло то, что и должно было произойти. Чуда не вышло. Сенсации, которая была ожидаема всем обществом, не состоялось. Питерская поэтесса, ветеран андеграунда Елена Шварц без лишних слов сразу же дает свой балл Леониду Юзефовичу. Вскоре ему же второй победный балл дает восходящая звезда питерской прозы Павел Крусанов. Сергей Болмат и Владимир Сорокин оказываются вовсе вне зоны внимания. И вот последним выходит застарелый рокер Артем Троицкий, давно кончивший баламутить общество, за что и получил лакомую награду в свои руки — застарело-буржуазный журнал «Плейбой». Он еще мог изменить ситуацию, вспомнить свою бунтарскую молодость. Не пожелал. Сказал две циничнейшие фразы. По поводу Эдуарда Лимонова: "У каждого свой выбор: кто-то хочет сидеть в джакузи, кто-то в тюрьме". Лично для себя Троицкий давно, может, еще в советские времена, выбрал джакузи и проповедует в "Московском комсомольце" нестрашный, развлекательный "джакузный рок", отметая напрочь и своего однофамильца Сергея Троицкого — Паука из "Коррозии металла", и лидера русского рока Егора Летова из "Гражданской обороны", и иных несломленных молодых бунтарей. Троицкий попробовал сразу же оправдаться: "Действительно был соблазн исходя из чувства творческой солидарности поставить Лимонову галочку. С другой стороны, это было бы свинством по отношению к остальным писателям, тоже на галочки рассчитывающим. К тому же Ирина Хакамада уже немного сказала. В принципе посадка Лимонова — абсолютно закономерное и предсказуемое явление, итог его человеческой и литературной деятельности…" И по поводу выбранного им самим претендента на премию Дмитрия Быкова: "По-настоящему ничего мне не понравилось… Повествование Быкова о сталинских лагерях действительно не выдерживает никакой критики… Я читал и думал: что за бред такой… Его публицистика мне тоже не нравится. Представляет его буржуазное издательство «Вагриус»… И когда я увидел, что все против Быкова, понял, кому ставить галочку…"

В результате такого осознанного цинизма Троицкого и выбора самого спокойного добротного исторического детектива двумя питерцами первым лауреатом стал Леонид Юзефович. Мне показалось, что сам писатель к такому решению был не готов. Может быть, он даже чувствовал, что это не его премия, но отказаться от выбора жюри не посмел. Позже в Интернете Вячеслав Курицын запустил версию, как он, якобы напоив накануне вечером Павла Крусанова, заставил того изменить свое решение и вместо избранного Дмитрия Быкова поставить Юзефовича. "Любителям теорий заговоров, уверенным, что во всех премиях "все куплено", будет занятно узнать, как на самом деле делается история… Очень просто. Покупается большая бутылка водки… Подпаивается… Крусанов… В результате у Юзефовича оказывается два голоса, а у Быкова один. Без Пашиной рокировки было бы все ровно наоборот. Смею вам уверить, что решения по РАО «ЕЭС» принимаются примерно так же…" Даже если все так и было, в чем можно и сомневаться, никак не колеблет эта пьянка теорию заговоров. Не вижу большой разницы: Юзефовичу или Быкову дали бы премию. Результат и для реноме премии, и для всего общества был бы один. А вот в то, что Курицын с бутылкой водки мог бы переломить саму либеральную ситуацию, очень сомнительно. И Павел Крусанов при всем своем латентном империализме вряд ли решился бы ослушаться мнения буржуазно-издательской среды и переписать свой голос в пользу Проханова или даже Лимонова. Пойти против всех своих — кишка тонка. Даже обидно, ведь его "Укус ангела" абсолютно противоположен прозе Юзефовича и по стилистике, и по заложенным в романе идеям.

Уже в конце церемониала я спросил Ирину Хакамаду, довольна ли она итогами первой премии. "Я очень довольна, потому что на самом деле по жанру, по интриге роман Юзефовича наиболее отвечает требованиям бестселлера. Мне кажется, церемония удалась". Иного ответа от председателя жюри, наверное, и нельзя было ожидать, но неужели такая спокойно-буржуазная судьба ждет и саму премию в дальнейшем? Разве об этом мечтал ее идеолог Виктор Топоров?

Море волнуется — раз, море волнуется — два, а на счете три замерло, и не добежало до Невы державное течение нашей литературы. И сам лауреат, бывший пермский, а ныне московский автор исторических детективов, тут ни при чем. Был бы на его месте Акунин или была бы Толстая — избрали бы их. На самом деле талантливо, изобретательно, а то, что мимо жизни, мимо живого человека, где-то на обочине русских традиций, так это для буржуазного общества неважно. Главное, чтобы державное море не разволновалось…

И все равно радостно, оттого что реальная битва началась: за державу, за русские традиции, за живого человека с его обнажающей и временами страшной правдой. И мне нравятся прорывы русских писателей то в Солженицынскую премию, то в шорт-лист "Национального бестселлера"; это не коллаборационизм, это давно ожидаемый выход из резервации, куда нас так старательно загоняли все десять лет и где многим нашим литературным властителям уже уютно и спокойно. Сон патриотов очень уж удобен власть имущим. За уход в резервацию даже приплачивают, обеспечивая спокойную старость, добровольный уход в никуда. Но кто еще молод душой, в ком клокочет талант, будь то Личутин, Юрий Кузнецов, Александр Проханов или их более молодые коллеги, те будут и дальше идти на прорыв. Русский прорыв…

Илья Кириллов ХЛЕБ И ЗРЕЛИЩА

Еще вчера можно было говорить о литературе как о предмете, который в соответствии с законами рынка превращается в недорогую разновидность шоу, доступную всем и каждому и в материальном, и в ином смысле: детективы А.Марининой, мыльные оперы Акунина и Обедоносцева, Солженицынская премия, «загадочные» бестселлеры В.Пелевина, премия "Национальный бестселлер" и т. д.

Сегодня, совершенно очевидно, возни

кла другая опасность — стремление ангажировать литературу в более явном, так сказать, классическом смысле. Литература независимая, литература неприкаянная… просто жаль, что такая красота (а красота это еще и, как известно, страшная сила) пропадает без пользы для кого бы то ни было, в том числе для себя самой. Между тем у нее могло бы сложиться взаимовыгодное сотрудничество, и не с кем-нибудь, а с властью, жизнь и судьба.

Несколько раньше, с другим президентом, это желание пытались реализовать представители «либеральных» кругов в литературе. Теперь, когда идеологические векторы в некоторой степени изменились, оно возникло в среде «патриотической» литературы какое-то время, видимо, оформлялось, звучало в кулуарах, и вот, наконец, нашло свое выражение в статье Владимира Личутина "Писатель и власть". И название, и все формулировки внутри статьи, простые, искренние — редкая возможность для полемических издевательств.

Но я избегу их. Во-первых, если и хочется издеваться, то над изолгавшимися писателями, не таков В.Личутин. Во-вторых, я пишу не ради идеологических целей, для достижения которых действительно все средства хороши, но уязвленный стремлением низвести литературу до утилитарной функции.

Здесь требуется пауза, дополнительные оговорки.

"Хлеб и зрелища"… Знаменитую фразу Ювенала мне всегда хочется изменить. Если в авторском варианте она выражает важнейшие инстинкты человеческой природы, то измененный вариант исключительно точно формулирует двоякую сущность литературы.

Зрелища могут быть какими угодно, под хлебом я подразумеваю первооснову бытия, библейский смысл, символ "самого важного" в культуре и в жизни.

Что есть литература: хлеб или зрелище? На эту тему можно говорить долго или не говорить вовсе. Если это будет спор, то не тот спор, в котором рождается истина. Здесь ответ заведомо у каждого свой, в зависимости от того, кто что ищет, притом в разные моменты жизни ответ может быть разным. Вместе с тем примирение этих двух начал невозможно, и порой в творчестве одного и того же писателя и даже внутри отдельного произведения можно различить глухую, мучительную борьбу между ними.

Существуют различные формы зрелища в литературе и вокруг нее. Есть очевидные, специально рассчитанные на публику, есть более прикровенные.

Вернемся к статье В.Личутина. Основной пафос ее сводится к вопросу, "сколько мы, русские писатели, будем находиться в оппозиции". Но подходит он к этому вопросу, конечно, не сразу. Когда он говорит о профсоюзной роли писательского объединения, звучит сущая правда: "Союз… для того и создавался — как пестователь и хранитель литераторов, которым надобно и жить, как простым смертным, питаться хлебом насущным (здесь и далее разрядка внутри цитат моя. — И.К.), чтобы творить духом". Не воспримем, однако, это праведное негодование, этот вопль о хлебе насущном слишком буквально, ведь далее мы находим нечто совсем иное: "…Писатель сейчас выброшен за борт жизни, ему достаются лишь объедки с барского стола".

О, как ловко сменилась патетика общего дела глубоко личной обидой и как явно прозвучала в «объедках», которыми, кстати, мы питаемся наряду с подавляющим большинством народа, некая дефиниция! Вероятно, В.Личутин плачется все-таки не о хлебе насущном, а о хлебе с маслом.

Ну ладно, а как улучшить качество хлеба? Здесь В.Личутин столь же банален, сколь искренен: писателям пора сотрудничать с властью, а власти — с писателями.

В данном случае меня интересует не столько политический смысл этих выводов, хотя он более чем сомнителен, сколько их психологическая подоплека. Чего здесь больше: действительно жажды хлеба, стремления наесться досыта или тоски по зрелищам, по своему участию в них? Вопрос не праздный: "…Мы страстно хотим, чтобы нас читали не только в глубинах нации, но и в Кремле; не только простые люди, но и чиновники, и буржуины… Для русского закрыты ворота во двор, куда бы можно было въехать со всем обозом обычаев и нравов…" — это, простите, уже не о хлебе насущном и даже не о хлебе вовсе, но о зрелищах.

Еще одно примечательное обстоятельство: простые люди. Какое удивительное в этой фразе умение поделить людей на сословия, будто только в социальном, сословном плане и важен человек, какое безразличие к личности.

Не думаю, что Личутин настолько наивен. В любые времена, у любых народов власть если и шла на сближение с представителями культуры, в частности литературы, то взамен в лучшем случае требовала лояльности.

Принимая конъюнктуру политического рынка, Владимир Личутин не желает понять и принять совершенно изменившееся положение литературы и в мире вообще, и в России в частности. Литература давно перестала быть "самым массовым искусством", сегодня даже самые модные детективы не собирают большой читательской аудитории.

Западная литература еще в начале ХХ века перешла Рубикон, выделила личность из социума и стала заниматься более или менее глубоким исследованием человека как такового. А мы? Мы продолжаем жить в погоне за зрелищами. Конечно, и сегодня с помощью государственной разнарядки можно сделать относительно высоким тираж любой книги, но устроит ли того же В.Личутина этот искусственно подогреваемый интерес? Или духовный недуг нашей литературы зашел так далеко, что за популярность, за барский стол, за мнимый успех учительства писатели готовы платить любой ценой?

И платят.

Иные платят невероятно дорогую цену, ничего из вышеперечисленного не получая взамен, просто за любое внимание публики. Вот пример: пресловутый "Дневник С.Есина". Записи личного характера перемежаются в нем с впечатлениями от встреч с десятками, сотнями людей, которые проходили перед ним в силу служебного положения (он ректор института). Конфиденциальные разговоры, характеристики людей, материалы из архива института, поразительная достоверность имен. Но недостоверность фактов: их автор сплошь и рядом передергивает в своих интересах, главный из которых даже не столько корысть, сколько любование. Здесь уже идет в ход все вплоть до грязных семейных сцен.

Вот еще одна разновидность зрелища.

(Отдадим должное: в навязывании себя он все-таки преуспел, если о его самолюбовании неодобрительно написал даже Ник. Переяслов, обычно осторожный и не отличающийся в своих оценках ни моральной, ни художественной взыскательностью.)

Не учел С.Е. только того обстоятельства, что есть "количество личности" и есть "качество личности". Тоскливо и страшно читать эти полные предрассудков старческие записки-сплетни, завистливые и жестокие, пронизанные самолюбованием и похабством. Но даже эти качества, которые сами по себе уже свидетельствуют о вполне мелочном масштабе их обладателя, есть только пример, как зрелище, призванное всех увлечь, стяжать признание автору, производит совершенно противоположный эффект.

Почему в свое время мы размежевались с либеральным направлением в литературе? По разным причинам, но главным образом потому, что нас отталкивало стремление либералов (особенно в их захолустном российском варианте) нивелировать литературу, придать ей чисто утилитарную функцию. И теперь, если мы претендуем на некий аристократизм духа, как согласиться с тем, что сами начинаем склоняться к чему-то подобному? Мы ведь и так ради идеи совершенствовать общество почти отреклись от задачи углублять, совершенствовать личность, взращивать ее значимость. Не в этом ли причина, что — вновь цитата из Личутина, справедливая по факту, но сомнительная по выводам, — "русское дело не терпит обороны, в окопах оно покрывается плесенью, скоро ветшает и превращается в стень. Вроде и есть оно, а уже и нет, одно отражение его". Потому что нет личности.

Нам нужен хлеб для ее развития, а не зрелища.

Сергей Морозов СВОБОДА СОЛДАТА ИМПЕРИИ

Литературное имя Николая Лугинова хорошо известно в России и за ее пределами. Его повести и рассказы переводили писатели, проза которых уже вошла в золотую сокровищницу современной русской литературы. Семен Шуртаков, Анатолий Ким, Петр Краснов, Владимир Карпов, Николай Шипилов и другие крепкие русские прозаики не раз обращались к произведениям Николая Лугинова не только по причине искренней дружеской привязанности к нему (что уже само по себе много говорит о колоритном, богатом основательными душевными движениями человеке), но, как мне кажется, прежде всего плененные притягательностью настоящего писательского таланта и возможностью раскрытия ярких сторон человеческого бытия, отраженного в повестях и рассказах этого самобытного якутского писателя.

Художественный мир прозы Николая Лугинова — объемный слепок Божественного мира, ограненный талантом писателя, несущего в своей душе знания о его природных и культурных первоосновах. Богатейшая натура писателя вобрала в себя качества охотника и рыбака, знатока национальных обычаев и чуткого собирателя народных легенд с одной стороны, и знания европейски образованного человека, повидавшего весь евразийский мир, глубоко разбирающегося в вопросах философии, литературы, истории, культурологии, этнографии, талант и необычная работоспособность которого отмечены многими, — с другой; вот феноменальный сплав качеств исследователя исследователя и писателя, давший Николаю Лугинову возможность оснастить свой корабль творчества и вывести его в безбрежный океан романной стихии… Как известно, эта стихия не терпит безвольных и слабых, не прощает заносчивых; она благоволит к тем, кто способен десятилетиями изо дня в день работать, работать и работать, врастая в мир своих романов настолько, что становится невозможно отделить жизнь писателя от жизни созданных им героев. Работа за письменным столом превращается в служение, без которого романист не мыслит своего дальнейшего существования. Стихия романа полностью поглощает его и уже не отпускает до самого конца. По сути, все, что выходит из-под пера исторического писателя, — один бесконечный роман, который обретает черты законченного произведения только для читателей — для самого же писателя эта "сладкая каторга" не имеет конца… Вот почему не всякий талантливый прозаик берется за глубокий исторический роман: обратного пути с этой дороги нет. Оговорюсь лишь, что это утверждение верно, когда оно касается действительно значительных писателей, коими, как и истинными подвижниками, богата и сильна Россия в ее самые трудные времена… И пусть не смущает читателя, что исследование романиста касается великой и противоречивой в исторических толкованиях фигуры Чингисхана — речь идет о его роли в судьбе народов великого евразийского пространства, могучей волей сплавленных в новую цивилизацию — прародину гибнущей на наших глазах Российской империи.

Наше время отмечено пристальным вниманием к историческим метаморфозам — превращениям одного в другое: деспота в героя, героя в антигероя… Вчера Советский Союз был для многих «злом», но сегодня мы уже мыслим не так плохо и начинаем понимать, что мы потеряли… Хотя, собственно, почему только наше время? А пушкинский "Медный всадник", в котором сталкиваются воля (читай личная свобода) маленького человека с неумолимыми, железными надличностными законами Бытия: грозная Стихия и Медный всадник — символ государственности здесь слиты в метафизическом единении. Со стихией, как и с глубинными тектоническими подвижками государственных основ, которые происходят не по человечьей воле, не поспоришь с позиций маленьких "хочу — не хочу" или "мне это не нравится"… Так вот, наше время (или пласт исторического пространства, пронизанный не понятыми пока космическими влияниями и энергиями) через книги лучших писателей и исследователей (например, Л.Н. Гумилева) возвращает нас к пониманию простейшей истины, на собственном опыте постигаемой уже в юности: если расшиб лоб о притолоку, не серчай не кляни ее, а будь внимательным и пригнись в следующий раз пониже. "Смирись же, гордый человек!" — эти слова здесь весьма кстати…

Судьба, понимаемая как долг и предначертанность пути человека во временном пространстве, метафизические предпосылки к развитию исторических событий — вот стихия, которая сразу же захватывает читателя романа Н.Лугинова "По велению Чингисхана" (Москва, Современный писатель, 1998). Уже в его начале в неспешное повествование — своеобразную вязь монгольских родовых имен — вплавляется рассуждение автора (читай: летописца или сказателя) о течении поколений, несущих в себе характер праотца. Вслед за рассуждением о мудрецах-долгожителях, ведающих будущие судьбы и называемых в народе "оком земли", вырастает мысль, знаковая для всего пространства повествования. Автор вручает нам здесь путеводную нить, которая поведет внимательного читателя сквозь все романное пространство. Говоря о судьбах родов и характерах, в них повторяющихся, он, как бы мимоходом, замечает: "Впрочем, все это важно лишь для избранных, веками, из поколения в поколение с гордостью отстаивающих имя «родовитые». Простым же смертным, челяди или рабам, которым все равно, какие они и каким будет их потомство, подобное внимание к характеру и делам предков ни к чему: их удел личная свобода…".

Какое великолепное, сильное, говорящее о многом противопоставление! Вот так на авансцену повествования выводится одна из генеральных идей романа — о двух человеческих свободах: истинной свободе, ограненной (и тем ограниченной), как драгоценный алмаз, до бриллиантового блеска и красоты законами рода и памятью предков, ответственностью перед соплеменниками и потомками, и свободой низшей, так называемой «личной», — безответственной и бесперспективной для человека, обрекающей его на тлен при жизни и после смерти… Замечу, что пушкинский Алеко, изгнанный из табора, определен старым цыганом как «гордый» человек, что в контексте прочитывается как «пустой», ничем не связанный. То есть попросту несуществующий. Мираж, пустое место. Старик говорит: "Мы дики, нет у нас законов…" Но тут же: "Ты не рожден для дикой доли, Ты для себя лишь хочешь воли…" Какая же адская бездна лежит между «дикой» жизнью и пропастью "личной свободы" человека, желающего жить только для себя! Даже дикая, беззаконная, по определению старого цыгана, жизнь в таборе — есть общественная по своим устоям жизнь. Истинная свобода кочевой жизни возможна только в оправе и огранке таборных правил. Роман Н.Лугинова — о свободе в оправе и огранке Великой Империи Монголов, об ответственности солдата империи перед могучим и суровым Ликом этой свободы.

Писатель с поразительной достоверностью воссоздает картины глубокой исторической давности так, будто пишет жизнь с натуры, во всех ее мельчайших подробностях. Вот, например, сцена охоты, живо нарисованная во второй главе романа. Она непременно доставит эстетическое удовольствие читателям — ценителям литературного мастерства исторических романистов, блестяще справляющихся с задачей создания ретроспективы быта и характеров своих героев.

"Охотники, тремя сюнами — сотнями верховых, словно сетями охватив местность, спускались в низину, сжимая кольцо. Их гортанные крики и топот лошадиных копыт слагались в кровожадно нарастающий гул, сотрясая устланную снегом степь, выгоняя зверя из норы, из теплого логова, сбивая с привычных троп, пугая и тесня малого и большого.

— Держать строй! — прерывая гул, раздался грозный рык джасыбыла, распорядителя охоты.

Аргас невольно глянул на младшего сына, который скакал по левую от него руку: молодые в нетерпеливости часто вырываются вперед, нарушая цепь. Нет, его Мэргэн мчался, будто воин в бою, припав к гриве, чуть склонившись с коня, цепко глядя перед собой, устремленный вперед, но не нарушал строя. Теплый, собачий язык нежности лизнул сердце Аргаса, и старик мысленно ругнул себя: старуха мать и без того заболовала меньшенького, как говорят, поскребыша, и сам он с ним не по-мужски мягок…

Откуда-то из под ног коня выскочил заяц и запетлял, теряясь в снежной белизне. Тотчас вжикнула слева тетива. Стрела с пестрым оперением воткнулась перед зайцем. Вторая стрела, выпущенная сыном через миг, угодила в заячий след… Аргас держал зайца на прицеле, но не торопился, зная, что косой обязательно присядет…

Третья стрела с пестрым оперением настигла во всю прыть мчавшегося зайца.

— Хороший выстрел, — похвалил отец. — Но почему не выжидаешь, когда заяц присядет?

— Хотел проверить себя.

Сын, пытаясь скрыть радость, торжество победы — ведь он опередил отца, старого охотника! — степенно спустился с лошади, собрал стрелы, добычу привьючил к седлу. Аргас же вновь подумал: надо строго наказать старухе, чтобы не потворствовала своему любимчику Мэргэну… А то, может, отослать его к старшему, в железные руки?..

— Тот, кто может сразить бегущего зверя — хороший стрелок. Но хороший стрелок — это еще не хороший охотник, — проговорил Аргас, пришпорив коня.

Мэргэн после этого сразил од

ного за другим еще двух зайцев и трех тарбаганов, стреляя только в бегущего зверя. Движения его были стремительны, точны, глаз необыкновенно цепок. Отец, вида не подавая, с радостью принимал свое поражение в этом негласном споре с сыном.

Меж тем кольцо охотников сужалось. Смыкая ряд, они стали продвигаться совсем медленно, стреляя в мечущуюся дичь. Аргас замечал: с десяток стрел метнулись в бегущего наперерез кулана, но впилась ему в бедро одна, знакомая, с пестрым оперением…

По цепи охотников передали приказ остановиться. Наступало время настоящей, большой охоты. По обычаю, право первых выстрелов принадлежало тойонам и уважаемым старикам. Аргас, все более охватываемый звериным предощущением добычи, молодея от азарта, уже выбирал, метил цель, ожидая команду.

— Сегодня право первой охоты получат юноши, впервые вставшие в стремена рядом со взрослыми, — раздался голос распорядителя охоты Мухулая.

Мальчишки, среди них и Мэргэн, выехали вперед. Ах, как горели глаза их, с какой единодушной верноподданностью устремлялись взгляды в сторону Мухулая, как играла в юнцах каждая жилочка!.. Глядя на них, Аргас заново переживал давно знакомые ему, понятные чувства, тем более что среди подростков был и его младшенький…

Молодых разбили на арбаны — десятки, назначили арбанай-тойонов — десятников. Мэргэн стал одним из арбанай-тойонов. И на глазах, как по волшебству, из ликующих юнцов мальчишки превратились в организованных, собранных, суровых охотников-воинов.

— Кюр-р! — сорвал их с места клич, зовущий вперед. Ряды устремленных к цели юных охотников были подобны монолиту. И так же чеканно, на едином дыхании, по новому приказу они встали как вкопанные. Звери, стиснутые в кольце, притаившиеся в зарослях тальника, словно в такт людскому движению, затравленно бросились в разные стороны — прямо на охотников. Окрестность пронзил запальчивый посвист стрел!..

— Хар! — прогремела команда. Юноши бросились назад, по своим местам. Вновь быстро образовали строй. Запоздавшую десятку джасыбыл пригрозил отстранить от охоты…

В дело со всей мощью вступали опытные охотники (…)

Скоро загремел бубен, возвещая о конце охоты. Аргас наконец-то разыскал глазами Мэргэна: тот, совсем, кажется, забыв об отце, скликая свою десятку, как и положено, направлялся к центру на построение…"

Не правда ли, очень живая, как бы списанная с натуры картина! И если бы не тюркские имена и термины, то она чем-то до боли знакомым напомнит многим сцены русской охоты, азартной погони за зверем, — ностальгическая нота дворянских утех прошлого века в русской прозе… Но есть в этом фрагменте романа и другое, более важное для понимания задачи автора. Просмотрите, как точно строится линия отношения старого и опытного воина-отца к охотничьим (читай — воинским) умениям и успехам сына и других юношей. Да, на его глазах "… как по волшебству, из ликующих юнцов мальчишки превратились в организованных, собранных, суровых охотников-воинов". А как при этом горели их глаза и с "какой единодушной верноподданностью" устремлялись их глаза в сторону их командира джасыбыла — распорядителя охоты! Вот вернейший рецепт из времен стародавних воспитания в мальчишках самых настоящих и необходимых воинских качеств и навыков. (А вспомним-ка сцены охоты в романе Льва Толстого "Война и мир": не так же ли мчались русские юноши, испытавшие азарт и бесстрашие погони за зверем, на полях сражений в Отечественной войне 1812 года?) Все это невольно заставляет задуматься о положении в современной армии, в которую силком загоняют обритых наголо, словно каторжан, пацанов, пуганных уже "на гражданке" рассказами о зверствах «стариков», об издевательствах, голоде и бесправии, царящих там…

Пример разительного отличия "работы с молодежью" — в органичном, природном воспитании монгольских воинов "дикой степи". Он также представлен нам в романе талантливого современного писателя Николая Лугинова и, как мне кажется, должен быть востребован современными государственными мужами, прямой долг которых — строить здоровую и боеспособную российскую армию, а не поставлять в горячие точки нашей родины непригодное к ведению боевых действий "пушечное мясо" — наших с вами детей… И здесь бы государственным мужам обратиться за советом к писателю. Самое время!

Разумеется, то на чем я остановился подробно — только одна, хотя и очень важная на мой взгляд, линия романа. Это лишь один из "краеугольных камней", на которых возведена величественная империя монголов. Постигая ее законы, возводит архитектурное сооружение романа по-восточному мудрый человек. Писатель предваряет каждую главу текстом, почерпнутым из древних памятников письменности. Мне хочется привести в заключение одну из его многоговорящих цитат, важных для понимания задачи автора.

“Мы здесь. И всегда будем. А вы?..

Откуда вы родом? Где берут начало ваши кровные корни?

Не знаете?! Не помните!?

О, бедняги, сироты несчастные без роду, без племени, забывшие свое имя, перекати-поле, не ведавшие предназначения, утратившие судьбу, бродяги заблудшие…

…Но все равно, несчастные, они — наши.”

Из легенды о древнемонгольских вождях

Эдуард Володин ВЛАСТЬ ЛИТЕРАТУРЫ

В майском номере газеты "День литературы" на «убойном» месте директивной передовицы напечатан манифест моего давнего друга и замечательного русского писателя Владимира Владимировича Личутина "Власть и литература". Содержание этого программного документа столь многозначительно, а рекомендации настолько впечатляющи, что я решил продолжить разговор в надежде поспособствовать уяснению взаимоотношений власти и писателя (и наоборот — писателя и властей предержащих).

Что говорить, умеет Владимир Владимирович лапидарно и по-античному лаконически припечатать то, что ему не по нутру или в данный момент не по нраву. Вот рубанул он сплеча: "Публично размышлять о литературе — это все равно, что рассуждать о вкусе тропического плода, коего в глаза не видели" — и этим афоризмом закрыл литературоведение и критику, которую с младых лет полюбил другой мой давний друг Владимир Григорьевич Бондаренко. Изрек: "Бессмысленно разговаривать о художественном языке" — и отправил в небытие историческую лингвистику, компаративистику вкупе с этимологией.

Признаюсь, после такого молниеносного и сокрушительного разгрома в одном абзаце языкознания пополам с литературоведением захотелось отдышаться, обозреть в светлой печали поле побоища и задуматься о том, куда ускакал ретивый конь нашего Еруслана Лазаревича, да не тут-то было. Наш герой с Красного холма обозрел окрестности, обнаружил в ближнем перелеске очередного супостата и поскакал в следующем абзаце добивать ворога: "На моей памяти заседали (в Союзе писателей. — Э.В.) о чем угодно, были излиты потоки словоговорения по любому поводу, только не о нашей с вами (т. е. писателей. — Э.В.) простенькой, никому не нужной, всеми позабытой судьбе". Рубанул Владимир Владимирович мечом-кладенцом по Союзу писателей, уложил бедолагу в травы шелковые, раскинул шатер и сел думу думать о писателях, их Союзе, власти и стране. Т. е. стал не Ерусланом былинным, а историческим Ермаком Тимофеевичем, который сидит на диком бреге, объятый думой…

И действительно, думы здравые и реальные! О том, как пришла криминальная и антинациональная власть, разворовавшая все, в том числе и имущество Союза писателей России. О нищенстве писателей и мизерных тиражах книг со смехотворно ничтожным гонораром. О торжестве хамства и сдвинутых набекрень мозгах, которым потакает власть, одновременно растаптыая прошлое, идеалы и современную русскую литературу, верную традициям и духовности.

Обо всем этом верно, сердечно и, как всегда, талантливо пишет Владимир Владимирович, и странным, нелепым кажется, что в начале статьи захотелось ему так легкомысленно побогатырствовать. И именно потому, вероятно, что доспехи степного лыцаря трудно снимать, писатель Владимир Владимирович Личутин среди горестных рассуждений о судьбах России и золотых слов, со слезами смешанных, вдруг решает стать как минимум князем Горчаковым, чтобы определить политический курс писателей, их Союза для достижения заветной цели… проникновения во власть. Здесь начинается второй тур богатырской потехи под названием "сумбур вместо музыки".

Логика невероятная! Власть криминальна и антинациональна, но оставаться в оппозиции к ней грешно и надо в эту власть «протыриться». Наверное, для того чтобы увеличить тиражи, премии и гонорары. Так ведь, Владимир Владимирович, о чем «базар»! Слепить «чернуху», похвалить Чубайса, напичкать «маляву» общечеловеческими ценностями — потекут в Союз писателей России букеры и антибукеры. Пень-клубы зазывать начнут, а там, глядишь, кто-нибудь самого «нобеля», которого столько уж лет вожделеет В.П. Астафьев, отхватит. Чего стесняться? И что же вы сами, Владимир Владимирович, за десять лет бесовства даже подумать не могли о таком способе "проникновения во власть", а рекомендуете хождение за полушкой целому писательскому союзу?!

А уж когда В.В. Личутин заговорил о том, что писатели "без сопротивления отдали поле битвы нашим духовным недругам", и добавил, что "Союз писателей невольно загоняет себя в резервацию" и превращается в "маленький междусобойчик", то приходится думать, что дорогой мой Владимир Владимирович, сидя в подмосковной усадьбе и созерцая окрестности мещерского поместья, перепутал Божий дар с яичницей и в воспарении духа забыл после громогласного "какое тысячелетье на дворе" справиться по календарю о преходящих годах и десятилетиях.

Если бы не витийство, то В.В. Личутин вспомнил бы, что сам был участником событий сентября 1991 года, когда свора Музыкантского, человека Лужка, попыталась нахрапом захватить писательский дом на Комсомольском проспекте и убралась, не солоно хлебнувши. Вспомнил бы и трагедию 1993 года, когда писатели России встали на защиту закона и совестливости от ельцинского хамства и бесстыдства. Вспомнил бы о том, что все прошедшие годы подлой перестройки и гнусного реформирования они, писатели, жили в нужде, но сохранили собственную честь и достоинство русской литературы.

И еще. Все последнее десятилетие руководство Союза писателей отнюдь не сидело в засаде с пугачами и деревянными автоматами, а занималось сохранением целостности организации, скрепило областные отделения, и значит, сохранило единое литературное пространство, в котором многонациональная литература жива и копит силы для служения народу и Отечеству. В этом отношении Союз писателей России продолжает быть выразителем национального самосознания, и это поважнее любого проникновения во власть. А если кто и загнан в резервацию, так это те литературные холуи, которые десять лет лижут срамные места власти и олигархов, не вылезают из телеящика и со страниц комсомольских и нетрадиционной половой ориентации газет и журналов, но абсолютно чужды народу и национально-государственным традициям. Это похоже на обстановку 20-30-х годов. Бал правили "историческая школа Покровского" и мыслители бухарины, а смысл бытия исследовали А.Ф. Лосев и М.М. Бахтин. Шаманили Алтаузен и Безыменский, а поэзию создавали С.Есенин и П.Васильев. Многопудовые кирпичи Эренбурга так и ушли в небытие, а "Тихий Дон" М.А. Шолохова навечно стал нашей национальной гордостью и национальным достоянием… Кто же был в резервации и кто действительно, если использовать ваши, Владимир Владимирович, слова, сражался за дух своего народа?

Что же касается отношений Союза писателей России с властью, то и тут, говоря об уходе руководства в глухую оппозицию, В.В. Личутин в ораторском запале преувеличивает. В.Ганичев, И.Ляпин, С.Лыкошин, Л.Баранова-Гонченко, М.Числов — все рабочие секретари, все руководители отделений Союза писателей постоянно, ежедневно ведут работу, чтобы Союз жил, чтобы быт писателей хоть чуть-чуть улучшался, чтобы администрации областей выделяли средства для издания книг. Нехорошо, Владимир Владимирович, дорогой Володя, так вот махом осаживать собратьев по перу. Они ведь свое время, часть жизни отдают, а в Вашей статье…

Сказано В.В. Личутиным о меценатах. Писатели, мол, на поклон идут. Ну скажите, Владимир Владимирович, вы хребет гнули перед издателями? Да никогда не поверю, зная вас многие годы. Но ведь и другие честью не поступались. Сужу по своему опыту. Погибал наш православный журнал от безденежья. Обратились в "Русскую инженерную компанию", рассказали С.Исакову и А.Охоткину о беде. И православные люди подсобили. Выходит журнал. А таких примеров сколько угодно. Не к Соросу идут наши писатели — разве это не свидетельство того, что ищутся и находятся пути сохранения литературы?

Я понимаю печаль В.В. Личутина. Понимаю его переживания. Состояние культуры, литературы драматическое, жизнь писателя трудна, почти беспросветна. Но мы живой народ и наша литература даже среди разора и унижения продолжает быть литературой духовной и национальной. Она не купилась на дешевку рынка и гражданского общества, и писатели России — русский, якут, башкир, калмык, аварец, чуваш — все они вместе продолжают работать для нашей единственной России — великой, единой и неделимой. Да и сам Владимир Владимирович Личутин, когда не витийствует и богатырствует в публицистике, остается одним из лучших представителей русской литературы — сопереживающей, взыскующей идеалов жизнеустроения, чающей возрождения великого государства. Возрождения, которое будет осуществляться читателями, поверившими писателям — верным традиции и не принявшим воровскую мораль и лакейство перед властью.

ВЕРНОСТЬ ШОЛОХОВУ

Ежегодно, в конце мая, в день рождения Михаила Александровича Шолохова, в Москве вручается Международная премия его имени в области литературы и искусства, учрежденная Международным сообществом писательских союзов, Союзом художников России, издательством "Советский писатель", Московским педагогическим Университетом им. М. А. Шолохова. В этом году премия вручалась в девятый раз. Ее новыми лауреатами стали: Президент Приднестровской Молдавской Республики Игорь СМИРНОВ, украинский поэт Борис ОЛЕЙНИК, писатель и публицист Владимир БУШИН, писатель Владимир ГУСЕВ, художник Виктор ИВАНОВ.

Борис Ильич ОЛЕЙНИК не смог 24 мая приехать в Москву, и премия, диплом и медаль лауреата ему были торжественно вручены позже на проходившем в столице России Конгрессе славянских народов, где классик украинской поэзии и видный политический деятель возглавлял делегацию Украины.

В церемонии награждения участвовали представители Исполкома Международного сообщества писательских союзов и Комитета по Шолоховской премии писатели Арсений ЛАРИОНОВ, Петр ПРОСКУРИН и поэт, переводчик стихов Бориса ОЛЕЙНИКА на русский язык Евгений НЕФЁДОВ.

“День литературы" горячо поздравляет новых лауреатов премии М.А. Шолохова.

Сергей Семанов ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА ЛИБЕРАЛЬНОГО ОБЩЕПИТА

Критик с берегов Невы Никита Елисеев поместил в пятом номере "Нового мира" полемическую статью в адрес литературных очерков Владимира Бондаренко. Называется статья в стиле парагвайского телесериала — "Красота дьявола". Не станем уж тут подтрунивать, дело все же не в заглавии, а в содержании. Таких «красот», к сожалению, немало. Латинскими буквами набрана довольно редко у нас употребляемая поговорка, а перевода не дается, — мы, мол, для умных пишем… Употребляется непонятное слово «мотто»; в подробнейшем "Словаре иностранных слов", новейшем, обновляемом с каждым следующим изданием, а их уже набралось около двадцати, про это диковинное словечко разъяснено: "итал., острота, словцо, остроумное изречение, эпиграф" и добавлена впечатляющая помета — "уст.", что означает "устаревшее слово". Уже десяток лет назад образованнейшие ученые предупреждали про это самое "уст.", но наш полемист упорствует — по той же причине, что и с латынью.

Понятно, как выражалась одна чеховская героиня, "они хочут свою образованность показать"…

Не будем множить забавные примеры такого рода, но на одном все же задержимся немного, он уж больно, как сейчас модно выражаться, «характеристичен».

Буквально в первом абзаце пространной статьи читаем: "Как было сказано у Михаила Гефтера в лучшем его тексте на схожую тему, "Уступить бы рады, но что и ради чего? Согласиться всем нам, чего бы лучше, — но на чем?" Афоризм, нельзя не признать, тусклый — ни мысли острой, ни звучного слова. Впрочем, и тут не станем придираться, но вот вопрос, кто же этот самый Гефтер, который никак не представлен читателю, как и не растолковано словечко «мотто», что за авторитет такой великий? Раньше так было принято ссылаться исключительно на классиков уровня Аристотеля или Платона, для таких имен дополнительные подробности действительно не нужны. В советские времена так цитировали Маркса и Энгельса. В новейшие — Бердяева и В.В. Розанова (последнего почему-то обязательно с этим "В.В.", так принято среди людей "образованных"). Но Гефтер кто такой, чем прославился в этом ряду?

К счастью, и тут у нас оказался нужный справочник, хотя и не такой употребительный, как привлеченный выше, — "Историография истории СССР", изданная в 1982 году, когда научная карьера скромного историка М.Я. Гефтера уже завершалась. Среди многих сотен имен своих коллег нашлось место и для него, упомянут в одной-единственной фразе: "Были подготовлены (в пятидесятых годах. — С.С.) работы А.Л. Цукерника, М.Я. Гефтера и П.В. Волобуева о монополиях в топливно-металлургической промышленности". Отметим, что Цукерник и Волобуев упоминаются в справочном издании еще не раз, а о Гефтере ничего более нет, и в общем справедливо, ибо значительных исследований в области экономической истории он не оставил. Добавим уж для полной объективности, что составляли ученый справочник не «красно-коричневые», вроде Бондаренко или Проханова, а редактором был сугубый интернационалист, красный профессор, а потом академик Исаак Израильевич Минц, бывший комиссар со времен гражданской войны.

Так почему же скромный Гефтер выставлен, словно Платон, Энгельс или В.В. Розанов? Есть тут одна мелкая, но основательная причина. Не добившись славы в основной своей специальности, честолюбивый Гефтер в разгар перестройки и «реформ» стал выступать с «хохмами» на различные общеполитические темы, чем стяжал даже некоторую известность, помноженную телевизором. У него есть поклонники, и даже один весьма теперь влиятельный. Советник нынешнего президента РФ Глеб Павловский печатно высказался о нем так: "Гефтер текстуально немногословен. Его тексты лишь автокомментарий к его скрытности". Ничего себе комплимент! Поистине, "не поздоровится от этаких похвал". Впрочем, и августейший советник в двух кратких фразах сам себя охарактеризовал также достаточно колоритно. Но мы тоже пишем "для умных" и растолковывать не станем. Для тех же читателей добавим, что Гефтер с 1992 года стал президентом просветительского центра «Холокост».

Теперь понятно, почему статья начинается с «мотто» о покойном знатоке топлива и металлов царской России? Это типичное блюдо литературно-либеральной кухни. Его еще молодой П.Палиевский назвал "приемом присоединения" — внедрять в сознание людей нужные имена, высвечивая их завышенным образом или вставляя в перечень истинно значительных имен. Впрочем, и вся работа Елисеева изготовлена по давним рецептам либеральной кухни, причем в самом ее простецком исполнении, как в бывшем советском общепите. Блюда дежурные и поднадоевшие еще с тех самых времен.

На первое тут неизменно подают суп из кровавого Сталина, заправленный антисемитизмом. На второе — жаркое из невинных страдальцев 37-го года, а на третье — сладкий компот из "положительных героев". Недавно он готовился из Тухачевского и иных "комиссаров в пыльных шлемах", потом их заменил благородный коммунист Бухарин, теоретик массового террора, но либерал в душе. А ныне — покойный водородно-бомбовый гуманист, третий муж второй своей супруги, ныне здравствующей защитницы национальных и всех прочих меньшинств.

Елисеев несколько изменяет разблюдовку комплексного обеда, и на первое идет объемистая порция бульона из 37-го, кровавый диктатор с неизменным антисемитизмом подан на второе, но в данном случае даже с некоторым недовесом против обычного, зато приперчен Гитлером, что выходит весьма круто. А вот на сладкое идет нечто новое — Гефтера мы уже назвали, а попозже сообщим и о втором компотном ингредиенте.

Давайте же распробуем блюда комплексного либерального обеда.

Первое нам подают тут же сразу, не дав ничего даже закусить или выпить, — кушайте, пожалуйста, этот 37-й. На обложке своей книги Бондаренко поместил картину Пикассо «Герника», написанную в том самом году. Елисеев считает выбор этот неудачным, и с ним тут, пожалуй, можно согласиться. Представим себе, что когда-то на опустевшую и обезлюдевшую землю прилетят инопланетяне. И если ото всей мировой культуры для них сохранится лишь "Последний день Помпеи" или "Корабль дураков", или "Герцог Оливарес", то пришельцы, ясное дело, могли бы многое узнать об исчезнувшей человеческой цивилизации. А останься для них «Герника», что тогда? Ведь даже строение бычьей головы там точно не определишь… Однако автору, пламенному борцу за мир и другу Ильи Эренбурга, была создана немыслимая реклама.

Жаль, конечно, что сюжет для обложки книги Бондаренко искал на другом конце Европейского континента. Одновременно с «Герникой» замечательным русским живописцем Сергеем Герасимовым была создана превосходная, солнечная картина "Колхозный праздник". Да-да, конечно, название было нарочно выбрано для сурового тогда начальства, так. Но кто же ценит живопись по ее литературному наименованию? По сей день художник и его картина почтительно поминаются во всех историях нашей живописи. И она того стоит, право же. А это ведь тоже объективный памятник той самой эпохе, которую либералы-интернационалисты красят сплошь одной чернотой. Но народ-то в те годы жил и работал, воспитывал здоровых детей и пел хорошие песни. И картина Герасимова как раз о том — о радости созидательного труда, творимого жизнерадостными и сильными людьми. Так неужели не узко, не скучно, наконец, сводить народную жизнь к судьбе Троцкого, Тухачевского и их присных? И напомним на всякий уж случай, что количество заключенных в то время было меньше, чем в наши годы, хотя население страны сильно сократилось. И при еще том условии, что множество преступников открыто и нагло хозяйничают в разоренной стране.

Пресловутый 37-й Елисеев с неприязнью отвергает во всей полноте. Не станем упоминать тут о созданных тогда заводах, дорогах и каналах, которыми вымирающий русский народ благополучно пользуется по сей день, не получая ничего взамен, все же у нас разговор об искусстве. Автор новомировской статьи самоуверенно заявляет: "Ничего фальшивее и скучнее советских газет и фильмов 37-го года я не видывал". Задержимся на этом.

Мне-то всерьез приходилось изучать газеты тридцатых годов. Остановимся лишь на одной — «Литературной», она ближе к данному сюжету. Так вот постоянными авторами там выступали тогда Бабель, Катаев и его брат В. Петров, Шкловский, Эренбург, Гроссман, печатались стихи Пастернака… Прервем список, он был бы очень долог.

Пусть теперь Елисеев повторит, что эти авторы ему «скучны»… То-то в нынешней «Литературке» море разливанное приметных имен.

Но совсем уж худо получилось с упомянутым в той легковесной фразе советским кинематографом той поры. Даже несколько неудобно писать об этом, но придется. Вот лишь сухой перечень картин того самого 37-го: "Петр I", "Возвращение Максима", "Депутат Балтики", «Тринадцать», "Последняя ночь", "Ленин в Октябре", "Дума про казака Голоту", "Белеет парус одинокий". Это не все, конечно, однако добавим и шедевры 1938 года, поскольку и у Бондаренко, и у его критика о том не раз заходит речь. Вот еще список: "Александр Невский", "Великий гражданин", "Человек с ружьем", «Комсомольск», "Волга-Волга", "Богатая невеста", «Медведь» (по Чехову).

И вот в одной проходной и, несомненно, легкомысленной фразе унижена целая плеяда замечательных художников. Таких теперь нет — с этим уж никто не возьмется спорить. Добавим для полноты картины, что, по данным кинотеки, эти фильмы в последнее десятилетие показывались не раз по Центральному телевидению. В этой связи нельзя не обратить внимания, что тамошние хозяева Березовский и Гусинский проявляют гораздо большую «амбивалентность», нежели критик Елисеев.

Впрочем, у того главная задача — как можно гуще измазать Бондаренко изделиями своего общепита. В ход идет все, и по преимуществу неудачно, мимо цели. Вот цитирует из рецензируемой книги, что в конце тридцатых "многие уцелевшие дворяне вздохнули с облегчением". Да, это общеизвестный факт, хорошо очерченный мемуаристами самых разных сторон. Критик толкует это в духе современника событий прокурора Вышинского: "Очевидно, автор книги скорбит о репрессиях против дворян и приветствует то обстоятельство, что в тридцать седьмом году начали брать не одних только дворян, а и всех остальных тоже".

Ну зачем же так простовато прикидываться, да еще делать из разночинца Бондаренко защитника дворянского сословия. О другом идет в данном отрывке речь, что любому объективному человеку понятно. В том самом 37-м жертвами сделались наконец-то и сами палачи. Вот в чем мистическая, да и политическая тоже, суть этого самого года. Недавно вышла книга "Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь" (М.:Вече, 2000). Автор ее К.А. Залесский вполне либерален и осуждает "культ личности". Но данные там о деятелях ЧК-НКВД на сегодня наиболее полные. Почти все они погибли, и в тех самых годах. Приведены многие личные обстоятельства, обозначены клички и псевдонимы. И видно, что верхушка состояла в относительно большом числе из латышей, поляков, кавказцев и евреев. Так было, нравится оно кому или нет.

А "всех остальных", как выражается критик, а в другом месте — "всех подряд", так их «брали» всегда, со времен создания ведомства т. Дзержинского и далее. Ведь сельских батюшек, казаков, крепких крестьян и служащую интеллигенцию к дворянам никак нельзя причислить. Но как раз в конце тридцатых казаки получили равноправие в гражданских правах, слово «интеллигент» перестало быть бранной кличкой, а вскоре дошла очередь и до священства.

Та же опрометчивая придирчивость довлеет над критиком, когда он разбирает главу о Валентине Распутине. Елисеев пытается уравнять оценку его с «шестидесятниками», его ровесниками, упирает на чисто внешнее сходство: он, мол, был лауреатом и секретарем, а эти тоже, только и всего. Нет уж, не надо. Распутин никогда не воспевал ленинских воспитанников в Лонжюмо и Фиделя с Дядюшкой Хо, плотины, убивавшие великие русские реки, как, впрочем, не восхищался заокеанским раем и "прогрессивным искусством". Чего нет, так уж нет. И ныне оставлен от загранвояжей и «Букеров» с «Триумфами», а за единственную валютную премию ему даже крепко попало от своих же почитателей.

Недавно боевой публицист Анатолий Салуцкий опубликовал в "Парламентской газете" примечательный документ из истории почившего Союза писателей СССР. В августе 1991 года власть в Доме Ростовых захватили известный шестидесятник Евтушенко, никому не известный стихосочинитель Савельев (ровесник Распутина) и иные. Так вот, уже 6 сентября самопровозглашенный секретарь СП Савельев направил письмо в соответствующее место, чтобы очередь на автомашину отобрали бы у «реакционного» Проханова в пользу «демократического» Приставкина. У Валентина Распутина имелись слабости, на что ему прямо указывали товарищи, но представить его за переделом автомобилей… увольте! Как и живущим в Париже, Франкфурте или на Брайтон Бич. В этом все же немалая разница между Распутиным и его товарищами по бывшему Союзу писателей СССР. Шестидесятники в те годы были весьма разные. Олег Михайлов печатался в «Юности», Петр Палиевский — в «Воплях», а автор этих заметок — в "Новом мире" Твардовского. Ну и что? Время все расставило по своим местам.

На второе в комплексном обеде представлен, как и обещано, антисемитизм. Куда уж без него в эпоху Березовского, Тополя и генерала Макашова. Елисеев язвит, как Бондаренко "с таким задыхом искренности" цитирует стихи М.Кульчицкого и П.Когана. Основания для того есть, ибо восторженость автора критического сборника авторами, которые только начинали свои поэтические опыты, эта самая восторженность очевидно нарочита, хочется все же показать себя с широким, так сказать, гражданским охватом. Не помогла тут наивная хитрость Бондаренко, Елисеев бдительно сигнализирует об его «антисемитизме» (так и употребляет это грозное слово на страницах 169 и 170).

За что же? а всего лишь за крошечную фразу про "картаво говорящих комиссаров". Позвольте, но если многие комиссары времен гражданской или чекисты времен Ягоды действительно выражались по-русски с некоторым акцентом (латышским, польским, еврейским), то это все же беспристрастный исторический факт, а вовсе не какое-либо его истолкование. Так было. Пресловутый «антисемитизм» в этом и иных бесчисленных случаях выступает как грозные цензурные ножницы, чтобы не допустить обсуждения кому-то неприятного сюжета по истории или современности.

Угроза эта универсальна. Скажи, например, что супруга генсека Брежнева была еврейкой — «антисемитизм»! Да что там покойный Леонид Ильич, не станем забираться так далеко и высоко. Вот недавно у нас появилась новая телезвезда — американец Савик Шустер, он толкует нам футбол с несколько характерным прононсом. Написал вот так, а теперь буду опасаться страшных обвинений… "Некуда крестьянину податься". Русскому крестьянину.

Как известно, у определенной публики Сталин и антисемитизм — «близнецы-братья». Без Сталина тут тоже не обошлось. Впрочем, Бондаренко к этому сюжету прямого отношения не имеет, он относится к невинному в этих вопросах Венечке Ерофееву, с которого и спросу давно нет. Трагический финал повести «Москва-Петушки», где героя неизвестные закололи ударом шила в горло, используется Елисеевым как прямое обвинение Сталина в еще одном мрачном преступлении. Это он, именно он, заколол несчастного Венечку. Доказательства, что называется, прямые и бесспорные. Сталин был сыном сапожника. Излюбленный инструмент всех сапожников — острое шило с толстой ручкой. Героя повести "Москва — Петушки" тоже закололи примерно таким же шилом. Ergo — Сталин есть убийца бедного Венечки. Так критик пытается читателя «фраппировать» — это "уст." слово он тоже с явным удовольствием употребил.

Елисеев не пренебрегает и мелкими замечаниями. Некоторые из них уместны, тут и возражать нечего. Да, дурной тон — цитировать неоперившегося критика-сына в серьезной и ответственной книге критика-отца. Да, дурной вкус — обращаться к пожилым литераторам со словами «Юра» или «Миша», или: "Виктор, какой бес тебя не пускает…" Это для литературного капустника, не более. Но то мелочи. А вот сам новомировский полемист вдруг тут же начинает обращаться к Бондаренко на «ты». Тот же дурной вкус и тон. Но тогда и замечаний по этим поводам делать не надо…

Конечно, в жанре литературной полемики говорить «ты» оппоненту возможно, хотя и предполагает некоторую сдержанность. Однако совсем отмечены дурновкусием обращения к почтенному коллеге по литературному цеху такого вот рода: "Уй, страсти-то какие говоришь…" Или: "Уй, смелости-то сколько…" Или совсем уж снисходительно-панибратски: "Ийэх, мил человек…" Тут действительно, только остается сказать про себя «эх» и перевернуть журнальную страницу.

На сладкое Елисеев приготовил общепитовский компот. Скромный, всего из двух ягодок. Про Гефтера уже сказано. Другой ягодкой представлена скандальная Новодворская. Вот уж истинно неожиданно для обсуждения серьезных тем в серьезном издании! Никогда еще столь возвышенной оды в адрес этой болезненно-экстравагантной особы не приходилось читать, аж целая глава ей посвящена. Именуется она весьма почтительно Валерией Ильиничной, даже вполне в духе старых романтиков "пламенной Валерией". Спорить тут с автором статьи бессмысленно, у каждого свой вкус. Ну нравится ему Новодворская, что поделаешь. Вкусы ведь, как и люди, бывают разные, хорошие и не очень.

Что же так привлекло автора либерального издания к ультрареволюционерке Новодворской? Нам это точно сообщили: пишет она "язвительно, фанатично, образно", более того — "слово у Валерии Ильиничны поверено (sic, как выражались в XIX веке — С.С.) жизнью". Прямо-таки по стилю похоже на аттестацию Федора Михайловича, а не скромной журналистки Валерии Ильиничны. Только вот беда, в немалом отрывке Елисеев ни одной «образной» цитаты своей любимой героини не привел, ни одного ее впечатляющего «слова», ни единой мысли не пересказал, «язвительной» или «фанатичной» — все равно. И понятно. Не раз приходилось читать тексты ее в скромном журнале "Новое время", ни глубоких мыслей, ни стилистических красот там не сыскать. Есть только неизбывная словесная русофобия, на которую Валерия Ильинична всегда была гораздо охоча.

Однако важнейшее достоинство своей героини новомировской автор видит в ином: "Она посидела да пострадала". Сказовый слог тут прямо-таки в стиле Алексея Ремизова, но остановимся на фактах. Цитируем официальный справочник "Современная политическая история России", заметка о Новодворской: родилась тогда-то "в г. Барановичи, окончила вечерний факультет иностранных языков Московского областного педагогического ин-та им. Крупской… В мае 1991 г. была арестована по обвинению в призывах к насильственному свержению государственной власти, освобождена в августе 1991 г. Увлекается туризмом, плаванием, театром, книгами, не замужем".

Увлечения мадемуазель Новодворской, как видно, весьма разнообразны, но "посидела да пострадала" она не слишком много, да еще в самом комфортабельном московском изоляторе (даже вице-президента еврейского конгресса поместили куда хуже, хоть и при демократии). А за "призыв к насильственному свержению" посадят в тюрьму даже в тишайшей Швейцарии. На том закончим сюжет о нашей революционерке.

"Пострадавшую" и "поверенную жизнью" Новодворскую Елисеев противопоставляет русским писателям-патриотам советской поры. Им, дескать, "боязно было", и сидели они тихо-тихо, а "самой большой репрессалией" для них была "укоризненная статья Юрия Суровцева". Мне опровергать этот мелковатый навет немножко неловко, мое тогдашнее литературно-полемическое «дело» восьмидесятых годов уже достаточно хорошо описано. Можно было бы сослаться и на еще более печальный опыт коллег по Союзу писателей России Леонида Бородина и Владимира Осипова, на постоянные политические доносы в «Правде» Суровцева (П.Николаева, В.Озерова, В.Оскоцкого) в адрес известнейших литераторов В.Кожинова, А.Ланщикова, М.Лобанова, Ю.Лощица, О.Михайлова, В.Чалмаева, многих иных. И последнее в этой связи: Суровцев и иные не «укоризны» тогда публиковали, как смягчает дело новоявленный историк литературы, а партийные указания. Разница тут отнюдь не в терминах.

И последнее, о чем писать крайне неприятно, скажу это без всякого преувеличения. Речь идет о непристойностях и даже грубой матерщине, что несказанно изумило меня на страницах всегда культурного издания. Елисеев пошлейшее словечко «трахаться» выписывает аж три раза подряд, прямо-таки готов искупаться в этой срамоте. Цитировать гадость мы, разумеется, не станем, даже с помощью традиционных в этом случае отточий. Елисеев неловко хитрит, цитируя отрывок из пьесы покойного Ерофеева с густым матом. Но уточним, при жизни автора пьесы она не публиковалась, что немаловажно. Эта правовая сторона существенна, но главное тут — решимость (или нерешительность) редакции. Порицаемые "Новым миром" Бондаренко и Проханов ничего подобного в своих изданиях пока не допускали. И, к вашему счастью, редакторы большинства других литературных изданий.

Здесь нельзя не помянуть добрым словом ушедшего Александра Тихоновича Твардовского. Теперь, когда его наивные либеральные суеверия вроде "исторического ХХ съезда" рассеялись в пустоте, а отечественную словесность накрыл мрак чернухи и порнухи, теперь этот достойный русский поэт и истинно демократический, без кавычек, общественный деятель предстал как бы очищенным от всего суетного. Даже пошловатый Войнович, публикуясь тогда в "Новом мире", не позволял себе и капли того, что он потом ушатами излил в своем «Чонкине», или как его там. Нынешние никем не избранные и не признанные наследники Твардовского не удержали его строгий вкус по отношению к русской литературе. И при этом высокомерно, с политическими даже намеками пытаются учить других.

Юрий Кувалдин О ЗАКРЫТИИ "НОВОГО МИРА" (Реакция на публикацию в журнале «Нева» воспоминаний Сергея Яковлева "На задворках "России")

Спотыкаясь, пьяный, я посмотрел на Андрея Платонова у ворот Литинститута. "Это наши лежат в овраге!" — крикнула мать Нагибина. В овраге лежал Твардовский в обнимку с Нагибиным. Хрущев встал, стукнул пальцем по столу и сказал: "Печатать!" Твардовский открыл белую дверь, перед ним — Солженицын… У памятника Есенину на Тверском бульваре Нина Краснова сказала мне: "Я люблю Твардовского за то, что он лежал в овраге. Потому что я люблю овраги…"

Я нарочно начал свои заметки с некоторого пародирования событий, свидетелем которых я был. Но в данном случае я выступаю не как арбитр, а как заинтересованное лицо постольку, поскольку слишком большую часть моей жизни занимала история литературной борьбы. Я не хочу сказать, что я всегда особенно симпатизировал тому же "Новому миру" или, скажем, "Молодой гвардии", или «Октябрю», или какому-то другому журналу, но я всегда очень остро воспринимал свежие публикации, которые появлялись там. Во всяком случае, когда я много лет назад прочитал в "Новом мире" повесть Константина Воробьева "Убиты под Москвой", признаюсь теперь принародно, я заплакал. В этом смысле я должен вспомнить выдающегося питерского певца Аркадия Северного. Почему? Потому что это удивительный, как старые новомировские авторы, непревзойденный, незаслуженно забытый и до конца не оцененный певец, который своими песнями, своей приблатненной дворово-уличной манерой пения, своим неповторимым фирменно-хрипловатым, трогающим и раздирающим душу голосом, своим тембром специфической окраски, надрывными нотами и вибрациями и своей искренности, вызывал у слушателей слезы. Когда гроб с его телом опускали в яму крематория, ребята, вопреки директивам кладбища, включили в его исполнении "Сладку ягоду"… Над песнями Аркадия Северного я плакал так же, как над повестью Константина Воробьева "Убиты под Москвой".

Я вообще воспринимаю русскую литературу как плач, сострадание и печаль, то есть как высшую форму искренности. Недаром в истории нашей литературы были такие гениальные творения, как "Плач о погибели Земли Русской", или "Слово о полку Игореве" — это ведь тоже плач, это же, по существу, похороны.

Я говорю все это к тому, что "Новый мир" под редакцией выдающегося русского поэта Александра Твардовского, автора очень любимой мной поэмы "Василий Теркин", вызывал во мне те же самые чувства, которые и вызывает только настоящее искусство, а настоящее искусство невозможно без предельной искренности. Кстати, об искренности в литературе и о других проблемах, которых я здесь касаюсь, говорил в своих статьях Владимир Лакшин — первый читатель моей книги "Улица Мандельштама", который приветствовал меня как прозаика.

Когда была жива Мария Степановна Волошина, жена одного из самых моих любимых поэтов и философов Максимилиана Волошина, она мне говорила: "Читайте "Новый мир". И вы тогда станете человеком". Это было очень давно. В 60-е годы. У меня еще не было сына, известного художника Александра Трифонова. Но тогда, на берегу Коктебельского залива, я действительно зачитывался этим журналом, этими синими книжками. Так и ходил по берегу в плавках и с новыми номерами "Нового мира" под мышками.

Тогда было время строительства социализма, направляющей роли КПСС, расцвета доктринерства и вместе с тем диссидентства. Молодые не воспринимали нравоучительство (как, впрочем, и во всякие времена) и тянулись к запретному. Твардовский, который приглашался на все совещания и заседания официальных верхов, показал Хрущеву повесть Солженицына "Один день Ивана Денисовича", сам прочитал ему куски оттуда. И попросил у него разрешения напечатать Солженицына в "Новом мире". И получил такое разрешение. Хотя Ворошилов, Каганович и другие политики были против.

После вдохновенного Твардовского журналом овладели чиновники.

Залыгин, придя в "Новый мир", принес туда, на мой взгляд, атмосферу серости, каким он сам и являлся. Я не имею претензий к серым, но все-таки я люблю яркие полотна Чехова, Гоголя, Красновой, Платонова, Достоевского, Казакова, Нагибина… Тут я должен взять тайм-аут и немножко подумать, чтобы дать аттестацию "Новому миру" и его сегодняшним сотрудникам наиболее корректно.

При всем моем уважении к Кирееву как к человеку я должен сказать, что он абсолютно средний писатель. Такова же и сотрудница отдела прозы "Нового мира" Новикова, жена критика Новикова, продвинутая им, которую он толкает впереди себя, как впереди паровоза. Мне бы не хотелось говорить о ней, поскольку когда-то я издал ее книгу, но издал так, что, по существу, «переписал» всю эту книгу за нее. Я приложил свою руку писателя к этой беспомощной Новиковой.

Что сказать о других сегодняшних «новомировцах»?

Роднянская — критик, мыслящая настолько литературно, что даже литературный Белинский плюнул бы в потолок.

Прекрасно, что журнал возглавляет знаток библиотеки. Я бы его отправил в библиотеку тиражом в 10 экземпляров, на ксероксе.

Как-то я ехал в метро и встретил Олега Чухонцева. Это великолепный поэт, который не имеет ничего общего с командой "Нового мира", хотя и заведовал там отделом поэзии. Когда мы со Станиславом Рассадиным обсуждали между собой творчество Олега Чухонцева, то, во-первых, мы оба, не сговариваясь, вспомнили, что он родом из Павлова Посада, и, во-вторых, что у него есть такие строки:

Привезли листовое железо.

Кто привез? Да какой-то мужик.

Ну поди ж ты, спроси живореза…

Здесь слышен лязг железа, сбрасываемого с грузовика или с крыши дома. И этот эффект достигается через аллитерации, через музыку слов.

О Костырко, подававшем надежды прозаика, я мог бы сказать отдельно, но в связи с его безнадежной ленью даже не хочу его рассматривать

Бутов, мой пасынок, не обладая никакими творческими способностями и отличаясь полным отсутствием музыкального слуха, с посыла не соответствующего моему пониманию русского актера Юрского, получает премию нерусского в ущерб всей русской литературе.

Малоталантливые люди захватили на десять лет власть в России и оккупировали культурное пространство России в силу растерянности страны и ее граждан и в результате активности так называемых демократов, и измываются, издеваются над ней. Меня особенно возмущают в нашей печати публикации не просто слабые, но совершенно не имеющие отношения к литературе. Авторы таких публикаций, молодые бойкие мальчики, этакие петушки, провозвестником которых является Немзер и которые думают, что на литературе можно зарабатывать деньги, заполонили литературу, но они исчезнут, как писк комара.

И Россия, которая, по словам Ницше, движется и расширяет свои владения "именно следуя принципу "как можно медленнее!", в конце концов оценит своих настоящих талантов. И, как говорится, будет и на нашей улице праздник. И он уже наступает.

Публикация Сергея Яковлева в 1–2 номерах «Невы», его вещь "На задворках «России», разоблачающая мелкотравчатую политику современного "Нового мира", произвела на меня неизгладимое впечатление и вызвала во мне естественное желание откликнуться на нее. Я должен сказать, что эту вещь отличает нравственная высота, которая присуща настоящей русской прозе, внутренняя интеллигентность и сдержанность и точная авторская оценка событий. Я бы не хотел хвалиться, что я знал все ситуации, которые описал в своих «Задворках» Сергей Яковлев, но я стопроцентно доверяю ему и каждому его слову, поскольку знаю всех сотрудников "Нового мира". И я восхищаюсь смелостью главного редактора «Невы», Бориса Никольского, на мой взгляд, одного из самых чутких редакторов литературных журналов, и благодарен ему за то, что он порадовал всех нас, своих читателей, безоглядно-смелым, убойным произведением Сергея Яковлева. В этой связи я должен заявить следующее. Я полагаю, что самым выдающимся писателем "Нового мира" последних лет оказался Сергей Яковлев, который и подвигнул меня на сии заметки.

И теперь я должен заявить следующее, то, чем мы можем гордиться: "Новый мир" похоронен безвозвратно.

Я не знаю, насколько мое суждение будет верно воспринято кем-то. Оно может быть воспринято и неверно. Почему? Потому что "Новый мир" напечатал у себя мое произведение «Ворона». Я не хотел бы благодарить редакцию журнала за эту публикацию, если бы не одно но… Я связан слишком глубокими узами с этим поколением, которое дало выдающихся поэтов, писателей.

Как-то вечером, прогуливаясь по берегу Москвы-реки, я подумал, что литература — это не спор идиотов и не битва гигантов, это просто взгляд на мир случайно родившегося человека.

Мой приятель Женя Блажеевский, развивая мысль Есенина "Все мы, все мы в этом мире тленны", сказал мне: "Мы тленны, а Россия вечна".

Когда оглядываешь историю русской литературы и видишь борьбу противоречий взглядов, то понимаешь, что все-таки у нас будет побеждать русский дух, русский стиль и, что самое главное, вера в свою великую державу, в чем я и подписываюсь.

Виктор Боков “Я ТАК ХОТЕЛ ИМ ЧЕМ-НИБУДЬ ПОМОЧЬ!..”

ГДЕ ВЫ, ПРЕЗИДЕНТ?

Черный хлеб испорчен хлебопеками,

Бородинский хлеб совсем не тот.

А гармонь по-прежнему за окнами

Милую мелодию поет.

В русской песне тоже есть потери,

А порою паника, аврал.

Слышал я, турист запел в отеле,

Музыку забыл, слова соврал.

Всюду приблизительность и порча,

Лживые маршруты, виражи,

Кажется, что днем и ночью точат

Недруги на нас свои ножи.

А язык Тургенева и Пушкина

Оскорбляют пошлыми частушками.

Явною неграмотностью бьют,

На Россию грязь с экрана льют.

Где вы, президент? Нас грабят!

Пыль с проселка мечут нам в глаза.

Отнимают чистоту и радость,

Оставляют нам один эрзац!

27 марта 2001 года

утром, на даче

СТИХИ ПРО ШАЛЯПИНА

Он как колокол: дили-дили!

Он как всполох великой реки.

Скажите, в каком государстве били

Такие звонкие родники?

Я донельзя люблю Шаляпина,

Он мне выше любых похвал.

Из его звукового клапана

Льется мощный, великий вокал.

Есть, конечно, другие басы,

Но Шаляпин, как рев Дарьяла.

Такой торжествующей дивной красы

Природа нигде еще не повторяла.

Славит Россию великий вятич,

Разве гению повелишь?

Разве силу такую схватишь?

Разве голос такой усмиришь?

Ноту возьмет, будто что-то рухнет,

Вот какой певец исполин.

С бурлаками «Дубинушку» ухнет,

Расступается ширь равнин.

Русь рождает большие таланты,

Святогору они под стать.

Перед ними дрожат палаты,

Где алмазов не сосчитать!

Слушать Федора неустанно

Круглосуточно я могу.

Вечно славить такого титана

Где бы ни был, на каждом шагу!

22 марта 2001 года

* * *

Был пароходик меньше огурца!

Он воду бороздил, давал сигналы.

Распространялся запах шашлыка,

Без отдыха трудились все мангалы.

Интеллигенты мясо рвали, аки львы!

Один носил фамилию Курчатов,

Другой был пасынком Невы,

А третий к ним пристал с Камчатки.

Лез воздух и в гортань, и в грудь,

Звенел, как тетива, вселенский ветер.

Тек мирный, бесконечный Млечный путь,

И падали калитки всюду с петель.

Интеллигенты спорили всю ночь,

Какие-то открытья намечали.

Я так хотел им чем-нибудь помочь,

А чем? Не знаю! Разве что молчаньем!

27 марта 2001 года,

утром на даче

РАЗГОВОР С ДЕВОЧКОЙ

Девочка! А я не мальчик!

Девочка! Мне — 86!

Девочка! А что там в зыбке плачет?

Подскажи! Подай мне весть!

— Плачет мальчик. Он еще не ходит,

Мальчика страшит ночная тьма.

Мальчику всего лишь только годик,

В словаре его два слова: ПА и МА!

27 марта 2001 года,

утром на даче

* * *

Светает!

И как мне тебя не хватает!

Рученьки белой,

Ноженьки стройной,

Косыньки русой,

Душеньки доброй.

А ну ко мне в горенку,

Светлая зоренька,

Радуга чистая

И вы приглашаетесь,

Не помешаете!

Душу порадую

Дивным колечком,

Послух порадую

Добрым словечком,

Согласьем, ладом,

Сидеть будем рядом!

Ой, гуленьки-гули,

Люшеньки-люли,

Мы с тобой в силе,

Дружно работаем,

Служим России!

24 марта 2001 года,

утром на даче

НА СЕВЕРНЫХ ШИРОТАХ

Помянем старинные эти селенья,

Привычку поморов у весел сидеть.

Посты староверов, бессонницы, бденья,

И свойство на море без дела глядеть.

Висят невода, ячеи на просушке,

И невод изорван и надо чинить,

Красиво лежит голова на подушке,

Я холост пока и могу полюбить!

Иди ко мне, окающая мадонна,

Сыграем в картишки? Козыри — крести.

Мне бабы сказали, что ты свободна,

Я тоже не занят, поокаем вместе!

А кофта твоя из старинной набойки,

Вязанья, я вижу, твои неплохи.

Ты — Валя. Я — Виктор. Фамилия Боков,

Отец мой крестьянин и мать от сохи.

А море мурлычет, а волны булгачат,

А травы, как люди, от ветра бегут.

А чайка зачем-то незнаемо плачет,

А ястребы северных кур стерегут.

А Валечка вся, как валун, разогретый,

Ей ветер о море поет на углу.

— Гостек дорогой! Я готовлю котлеты,

Из рыбы. Ты будешь? — Я рыбу люблю!

27 марта 2001 года,

утром на даче

Александр Бобров ГОЛИЦЫНСКИЙ СВОД

1.

Солнце покуда не тронуло вод —

Воздух лишь, к солнцу смещенный.

Я начинаю Голицынский свод,

Только тебе посвященный…

Только улыбке родной и любви,

Той, что внезапно настигла.

Эти призывные взоры твои

Колют, как острые иглы.

Иглы у елок пушатся опять —

Это весна подступила.

Речку времен поворачивай вспять:

Есть в тебе вечная сила!

2.

Веял ветер над скудным жнивьем,

Навевал по проселкам угрюмым:

"Мы стареем быстрей, чем живем", —

Что-то есть в этом выдохе мудром.

Средь бессониц и сонмища дел,

Под ветвями, что мрачно нависли,

Ворон искоса как-то глядел,

Одобряя осенние мысли.

Дальше — сумерки, тишина

И снега по всему Подмосковью,

Но опять возвернулась весна

Не с желаньем любви, а — с любовью.

Я за это всю мудрость отдам.

Старый ворон снимается с криком.

Верю смеху, припухлым губам

И глазам твоим полуприкрытым.

3.

Стою один на стареньком вокзале,

Уже светло, но не погашен свет.

Я различаю призрачные дали

С вершины пережитых бурных лет.

Они ветрами русскими продуты.

Я даже и не знал, что так люблю…

Быть может, это — лучшие минуты,

А я их по привычке тороплю.

4.

На Пушкинской площади средь суеты

Я понял внезапно и косно:

Никто не приносит поэту цветы

Не в дни юбилея, а просто —

В порыве влюбленности или в тоске.

Луна отражается в луже.

Твердят, что бездушные люди в Москве…

Бездушные? Думаю, хуже!

Никто не цитирует пушкинских строк,

Другое растет поколенье,

Но я от тебя возлагаю цветок

За чудное наше мгновенье.

5.

Я пребываю в какой-то прострации,

Не различаю поселков и сел.

Что хорошо? — по дороге от станции

На подворотне названье прочел.

Я понимаю, что век сей практический

Вечно юлит и поэтому злит.

Только проспект наш Коммунистический

Светлое будущее сулит.

6.

Отгремели державные годы,

Отзвенели хоров голоса.

Наши песни — ушли в переходы,

На поверхности — только попса.

Под землей вспоминают «Землянку»

И «Дороги» сурово поют,

Допоздна и почти спозаранку

Выдают мелодичный салют.

На эстрадах и телеэкранах,

Где тусовочный важен успех,

Не поют о победах и ранах,

Ну а если поют — не о тех.

Но поделки не трогают души,

Мы подымем стихи из темна:

Ведь недаром во имя «Катюши»

Ты, любимая, наречена!

7.

Не подходят к тебе никакие оценки,

Никакой твой вопрос не покажется прост.

Меньше свеч и лампад возжигается в церкви,

Потому что Великий свершается пост.

"Мы грешим?"

Да, грешим. Нет иного ответа.

Опьяняюще волосы пахнут твои.

Но куда же уйти от святого завета,

От воспетой в псалмах и преданьях любви.

Там другая любовь?

А какая другая? —

Ничего не пойму и не в логике суть.

Я целую подошвы твои, дорогая,

За великий, за женский, за праведный путь!

Юрий Линник ДЕРЖАВНАЯ (Венок сонетов)

Л.Г. Ставцевой

Магистрал

Державная! Больна твоя держава.

Я к Приснодеве обратил призыв.

Ах, что вокруг? Ужасная потрава!

Не видно лученосных перспектив.

Ты предвещаешь: будут свет и слава.

Я должен верить — я ль не терпелив?

Но вот реальность: ложь, разбой, халява.

Моя Россия встала на обрыв.

Я вместе с ней сейчас иду по краю —

Внизу под нами черное зиянье!

Ужели не спасу свою страну!

Мне снится сон: в снегах я умираю.

Бог не ответил на мое взыванье.

Я не раскаял страшную вину.

1.

Державная! Больна твоя держава!

Пьют кровь ее и досыта, и всласть.

Вампир известен — только где управа?

Кто вурдалак? Ничтожнейшая власть.

Она жестока. Но она трухлява.

И неизбежно ей придется пасть.

Так будет, будет: хлынет гнев, как лава, —

И новых страшных бунтов не заклясть.

К иконе Богоматери — к Державной —

Я возношу свою молитву ныне:

Ты видишь наш надлом и наш надрыв.

Сдержи мятеж! Вся правда стала явной —

Страна подобна выжженной пустыне.

Я к Приснодеве обратил призыв.

2.

Я к Приснодеве обратил призыв:

Нужна твоя небесная защита

Моей отчизне! Мелкий бес глумлив;

Его изнанка красная прикрыта —

Но суть все та же. Иль она забыта?

Самим себе дорогу перекрыв,

Толчемся у разбитого корыта —

Где вера? Где надежда? Где порыв?

Потемкинских настроив деревень,

Мы тешимся обманчивым фасадом.

А что за ним? О, как ветха, дырява

Ткань государства! Дрянь и дребедень

Везде и всюду — вдалеке и рядом.

Ах, что вокруг? Ужасная потрава.

3.

Ах, что вокруг? Ужасная потрава.

Мы не смогли Россию уберечь.

Речь одного вождя была картава —

Гнусава у вождя другого речь.

Все выродки! Их целая орава —

И в адскую они не влезут печь.

Нет чести; нет законности; нет права —

Все к дьяволу! Я поднимаю меч

На мерзкого, шипастого дракона.

О Богоматерь! Я твой белый воин —

В бой ухожу, святыни заслонив.

Да будет наша воля непреклонна!

Но что случилось? Дерзкий план расстроен —

Не видно лученосных перспектив.

4.

Не видно лученосных перспектив —

Как опустилась темная завеса!

Пейзаж минорен. Жалостлив, плаксив

Осенний шум задебренного леса —

Какая скорбь в наклоне старых ив!

А грусть берез? Их траурная месса

Вновь зазвучала, душу захватив;

И в черном крепе — бабочка-ванесса.

Природе нашей очень тяжело —

Рыдаю над ее мартирологом

В беспамятную пору ледостава.

Где упованье? Кануло, ушло —

Но ты наладишь наши связи с Богом.

Ты предвещаешь: будут свет и слава.

5.

Ты предвещаешь: будут свет и слава.

Тебе я верю. И упрямо жду.

В страданьях не избегну переплава;

Пройду, как сквозь горнило, — сквозь беду.

Российская история кровава!

За красным паром не видать звезду.

Идет покос. Кто мы сейчас? Отава.

Звенит коса — она опять в ходу.

Когда мы наконец-то смерть насытим?

Она идет на нас девятым валом —

И снова кости обнажит отлив.

Но все же смутно чувствую наитьем,

Что завершится путь иным финалом:

Я должен верить — я ль не терпелив?

6.

Я должен верить — я ль не терпелив?

Я буду ждать, энергию терпенья

В сочувствие к несчастным претворив, —

Что благостней такого претворенья?

Молюсь я перед образом Успенья

За возрожденье наших русских нив —

И слышу эхо ангельского пенья!

В созвучье с ним звучит речитатив

Внутри собора, чей иконостас

Расписывал когда-то Дионисий.

Как эта атмосфера величава —

Как пристально и строго смотрит Спас!

Я чувствую касанье горних высей,

Но вот реальность: ложь, разбой, халява.

7.

Но вот реальность: ложь, разбой, халява.

Я вовлечен в пустой суеворот.

Моя судьба беспутна и шалава —

Душа ослепла! Но поводья рвет.

Что снится мне? Погоня и облава!

Я загнан в угол. Страшно! И вот-вот

Вплотную я увижу волкодава:

Своим броском он с ног меня собьет.

И просыпаюсь я в поту холодном!

Откуда чувство вечного надзора?

И я сдаюсь — я больше не строптив.

К чему мечтать о вольном, о свободном?

Здесь неуместен бодрый лад мажора —

Моя Россия встала на обрыв.

8.

Моя Россия встала на обрыв —

И по нему идет без балансира!

Ты жив, Господь? Мне мнится, что не жив —

Тебя в ночи оплакивает Лира.

Икона превратилась в негатив.

Смысл вывернут! Опоры нет у мира.

Куда бредем, лампады погасив?

Царит распад среди мирян и клира.

Конь блед прорисовался в облаках.

О Иоанн! Его не проецируй

На Русь мою — тебя я заклинаю.

Никто не верит, что воскреснет прах;

Апатия царит в России сирой —

Я вместе с ней сейчас иду по краю.

9.

Я вместе с ней сейчас иду по краю —

Ужели в бездну все же упадем?

Нет парапета! В затеми теряю

Последний луч — я бесами ведом

К пустому утопическому раю!

Все это вряд ли кончится добром.

О Богоматерь! Слышишь? Призываю:

К нам снизойди — и стань поводырем.

Сбегает с твоего веретена

Светящаяся нить! Смогу я вскоре

Из лабиринта выйти на сиянье —

Его теперь не скроет пелена.

Так будет, да! Но явь звучит в миноре:

Внизу под нами черное зиянье.

10.

Внизу под нами черное зиянье!

Но все же намечается просвет —

И я хочу готовым быть заране

К подъему ввысь! Что мне табу, запрет?

В подполье зреет яркое дерзанье.

Я в катакомбах! Верой дух согреет —

Здесь холодно. Но кто мы? Северяне.

На Соловках мы дали свой обет.

Нас Богоматерь навещает ночью,

Легко минуя чуткую охрану.

Я к ней в молитве руки протяну —

Я Приснодеву зрю сейчас воочью!

В работах каждодневных не устану —

Ужели не спасу свою страну?

11.

Ужели не спасу свою страну?

Вокруг нее капканы и тенета —

Их дьявол ставит! Можно ль крутизну

Нам променять на гиблые болота?

Коварней сатанинского расчета

Нет ничего! И все же ускользну —

Не дамся бесам! Создан для полета,

Из мрака я рвану в голубизну.

О Боже мой, как много разных пут!

Все для отрыва не найду упора —

В зыбучий грунт я забиваю сваю.

Нас топи отчужденья засосут;

Нас рознь прикончит — это хуже мора.

Мне снится сон: в снегах я умираю.

12.

Мне снится сон: в снегах я умираю.

Не удержать последнее тепло!

Безлюдный Север! К стылому припаю

Обломки шхуны ветром принесло.

Крушенье? Да! И я во сне рыдаю.

Ползу по снегу. Очень тяжело.

Что вижу за сугробом? Волчью стаю!

В моей судьбе возобладало зло.

И вот уходят силы из меня!

Смежаю тяжелеющие веки.

Блаженно это: холод, остыванье —

И мнится мне, что греюсь у огня.

Но не бывать подобному вовеки!

Бог не ответил на мое взыванье.

13.

Бог не ответил на мое взыванье.

И что же? Заступилась Божья Мать —

Совсем не тщетно наше упованье!

Я знаю: возвратится благодать.

Посредничество это воспевать

Я призван свыше! Есть в Господнем плане

Сверхцель такая: светлую печать

Вновь наложить на наше мирозданье —

И смыть навечно пагубу паденья!

Мне ясные даны ориентиры —

Себя за тупики свои кляну.

Моя отчизна — в полосе затменья.

Ах что стихи? Хочу слагать стихиры —

Я не раскаял страшную вину.

14.

Я не раскаял страшную вину.

И вот брожу среди осенних пожен —

Я у сомнений горестных в плену!

Мой путь запутан, символ веры ложен.

Но шепчешь ты, что все-таки возможен

Возврат к истокам! Я не премину

Поверить в шанс — тобой я обнадежен;

Ты нам сулишь весну и новизну.

По нашим весям Лета разлилась.

Потоп тоски! И все ж на берег веры

Чудесная возможна переправа.

Державная! Ослабла с небом связь.

Державная! Вокруг одни химеры.

Державная! Больна твоя держава.

21–22.VIII.99

Петрозаводск

Ямиль Мустафин СТРИГУНОК И ДВЕ СУДЬБЫ (Быль)

Шаукат пил страшно, запои длились месяцами. За это время его богатырское тело — двухметровый рост, больше ста килограмм веса улетучивалось. Он становился похожим на уродливый горбыль, снятый с комля старой лиственницы. Шаукат не мог даже говорить — сил не было. Только стонал и всем видом, искаженными от боли и страданий глазами, почерневшим лицом, выказывал, как ему мучительно тяжело. Он требовал у жены похмелиться. Жена стояла рядом и односложно, истомленным голосом отвечала:

— Нету…

В ответ Шаукат начинал биться в конвульсиях, как эпилептик, стонать и скрипеть внутренностями.

— Потерпи… Уж какой месяц пьешь… Пройдет… — ломая до хрустов в суставах пальцы, отвечала жена. — Какой организм выдержит такое? Посмотри на себя — лица нет… Словно обугленный… — Фаузия погладила мужа по голове словно маленького и спросила: — Хочешь баньку истоплю? Помою, полегчает…

— Мой себя! — вдруг взъярился Шаукат. — Принести, говорю, водки! Не то на себя руку наложу! — попытался было встать, но тут же завалился навзничь. Взвыл на фальцете: — При-и-ини-си-ии водки!..

— Что ж ты со мною делаешь? — жалобно, по-детски всплакнула женщина, пытаясь уложить мужа поудобнее.

Нет, что ты со мною делаешь? — огрызнулся Шаукат и попытался оттолкнуть жену ослабевшими руками. — Не принесешь водки — помру… Лучше принеси! На твоей совести будет смерть отца твоих детей!

— Миленький, нельзя тебе… Ты совсем плохой…

— Не-е-ет, ты деньги жалеешь для отца твоих детей… — куражился пьяный. — Вы, бабы, все на одну колодку деланы… Знаю я вас! Добром прошу, лучше налей…

И что тут случилось с послушной, мягкой душой Фаузии. Она вдруг схватила мужа за ворот рубашки, оторвала от подушки и бросила на постель. От неожиданности Шаукат вытаращил глаза и будто протрезвел.

— Мать, что с тобой? — странно тихим голосом спросил муж.

— Вот что… — Женщина побежала за дощатую перегородку, обозначающую кухню. Неимоверно шустро спустилась в подпол и, забыв закрыть его, вернулась к мужу.

— На, жри! Подавись своей водкой! — Фаузия снова закуксилась и дрожащими пальцами стала откупоривать бутылку. Она не обращала внимания на порезы пальцев. Бутылка не откупоривалась. Тогда она вцепилась зубами во впрессованную в горло бутылки фольгу и вырвала ее. Водка булькнула.

— Ты, Фаузия, настоящая жена! — похвалил Шаукат и потянулся за бутылкой. — Стакан, стакан подай…

— Нет, родимый, жри так! — и женщина вставила в рот опешившего мужа горло бутылки…

Поначалу Шаукат было обрадовался такой угодливости жены. Счастливые глаза его залучились. Он жадно сделал два-три больших глотка. Решив передохнуть, Шаукат попытался отвернуть голову в сторону. Но сейчас жена была гораздо сильнее его. Она крепко держала бутылку во рту мужа и иступленно приговаривала:

— Не-ет уж, родимый, пей! Пей! Умрешь, так хоть на том свете не будешь проклинать жену, что она не дала тебе водки! Пей!

Не имея сил сопротивляться, Шаукат, давясь, глотал водку, задыхался, вертел головой то влево, то вправо… Пробовал что-то сказать, но водка булькала в горле, и он понял, что сейчас он умирает по-настоящему. Раньше, оказывается, он блефовал, играл со смертью в поддавки. И все же инстинкт самосохранения жизни оказался сильнее водки.

Остекленевшими глазами Шаукат видел, что жена с каким-то наслаждением льет ему в рот отвратительную, страшную водку, и при этом ее всегда добрые, чистые глаза смотрели на его умирание со странным вожделением. Как же так? Ведь ему, бывало, стоило крикнуть, что он умирает, что ему нужна водка, как Фаузия подхватывалась ночью ли, зимой, в непогоду и бежала к соседям за спасительной дрянью. И слава Аллаху, соседи всегда выручали.

И все же инстинкт самосохранения оказался сильнее женских рук. Независимо от воли Шауката, которой уже не было, мускулы его в последний раз напряглись, напружинились и он дернулся, словно полоснули по горлу, — прогнулся, засучил ногами, отвернул голову в сторону… Бутылка выпала из ослабевших рук Фаузии. Остатки водки потекли на Шауката, закапали на пол… Муж лежал, прикрыв глаза, и тяжело дышал. Губы его посинели, щеки ввалились еще больше.

Женщина залилась слезами, называла мужа нежными словами и просила Аллаха сохранить ему жизнь, простить ему все его грехи и вину перед детьми и женой…

— Только не умирай! Я больше никогда не буду перечить тебе. Только не умирай… — причитала женщина.

Фаузия с трудом вливала мужу в рот живительное молоко. Плача, хлопала неподвижного Шауката ладонями по щекам, трясла за грудки, умоляла открыть глаза, просила прощения…

Наконец муж приоткрыл блеклые глаза и не понимал, что с ним произошло, почему жена плачет и держит кружку. Думая, что это водка, он схватил кружку и залпом выпил. И только потом недоуменно уставился на жену.

— Ты что мне дала? — прошипел Шаукат. — Молоко?! Если помру, смотри у меня! — погрозил муж.

— Дурачок мой, кто ж умирает от молока?

Выпив вторую кружку, Шаукат уснул, точно принял снотворное. Он проспал почти сутки. Все это время женщина сидела возле его кровати. Детям говорила, что отец очень болен и чтоб они не шумели…

Бедная женщина думала: как жить дальше? Если после всего, что произошло, Шаукат снова ударится в загул, она не выдержит — может наложить руки на себя или прибить мужа. От таких мыслей ей становилось страшно. И решила тогда несчастная женщина пойти к известной в Тайшете знахарке — бабушке Дарье. Ходила молва, что она наставляла на истинный путь гулящих мужей, возвращала их к семьям, женщин вертихвосток, забывших очаг и детей, приводила в нормальное состояние настоями трав и заклинаниями. Говорили, что баба Дарья могла, если надо, накликать беду, навести порчу…

Из живности баба Дарья держала белую козу — бесову скотинку, кота черного и с десяток кур. А здоровенный красногрудый петух с гребнем с царскую корону перетоптал всех кур в округе. Гонять петуха соседи боялись. Кто знает, может в нем сатана сидит!

Про своего мужа Фаузия могла и не рассказывать — вся улица знала о запоях Сафиуллина. Удивлялись соседи, каким добрым, уважительным, желающим помочь каждому бывал Шаукат, когда не пил. Его отзывчивость, умение делать любую работу поражали каждого, кто знал его. А вот когда запивал, в него будто бес вселялся.

— Баба Дарья, что мне делать? — с порога спросила Фаузия и расплакалась.

— Знаю, голубушка, знаю… Шаукат весь на виду. В нем намешано и порчи, и распущенности, доченька. Воля измазалась. Видно, сатана в душу закралась. Вот и раскаляет он эту проклятую водку…

— Другие тоже пьют и ничего. Песни поют, веселятся, а мой начинает куралесить и надолго… Небо темнеет, земля гудит, зверем становится… Нет у меня больше мочи. Сейчас, правда, притих. Лицом что негр. Исхудал. Плохо спит. Тошнило желчью…

— Душу, милая, душу его надо лечить. Слабая она у него.

— Как?

— Ну-у, думаю, ему надо к кому-то душой пристать, — осторожно, глядя мимо Фаузии, сказала баба Дарья. И тут ей на колено вспрыгнул зеленоглазый черный котище, замурлыкал и стал тереться большой головой хозяйке под мышку. Поглаживая кота, баба Дарья заключила: — Может, кого полюбит…

— О какой любви, баба Дарья, — махнула рукой Фаузия. — До этого ли ему…

— Не о том, дочь, я не о том… Ему кого-то жалеть надо. Жалость, она иной раз сила немалая. Нередко жалость врачует упрямых, гордых.

— Старушка задумалась, почесала кота за ухом, треугольничком торчащим из-под густой шерсти. Кот прикрыл глаза, замурлыкал еще громче, точно одобрял слова хозяйки. — Когда я жалею кота, он млеет, мягчает… Вот и думаю, может, ему какую живность приобрести? Занять его надо…

— У нас и корова есть, и овцы, и куры… Собака…

— Попробуй завести лошадь… Лучше оно, конечно, если жеребенком возьмете: возясь с малышом, попривыкнет, привяжется к нему… Это как родители к своим детям. Вы ж, татары, коней любите, у вас в крови привязанность к ним. Разных трав, настоек я дам тебе. Пусть попьет месяц-другой. После придешь с ним ко мне, вроде на чай, поможет мне заплот починить… Вот за чаем мы втроем покалякаем о разных разностях. Поняла?

— Ага…

— Ну, доченька, с Богом. Сделай то, что я сказала, а там будет видно… Помни, животные не злопамятны, не таят, как человек, обиду, не мстят. Доброте надо учиться у них. У животных нет корысти, не могут они и завидовать… Отсюда все беды у людей. Сатана вселяется в души…

Фаузия покинула избу старой Дарьи с некоторой надеждой: может и правда, появление во дворе жеребенка изменит к лучшему характер мужа.

Несмотря на обиды и оскорбления, которые пришлось Фаузии испытать от мужа, она верно и преданно ухаживала за ним. Не вспоминала оскорбления, которые пришлось видеть от мужа, когда он был в запое. Женщина ухаживала за Шаукатом, как за малым ребенком. Она чувствовала, как муж становится мягче, меньше капризов, душевных срывов.

Фаузия отпаивала Шауката травными настоями валерьяны, зверобоя, пустырника, пижмы, листьев брусники. Варила куриные бульоны, зарезала телку, которую мечтала вырастить в дойную корову…

Чего не сделает любящая детей мусульманка ради их отца!

Когда Шаукат чуть окреп, Фаузия истопила баню.

— Помыть тебя надо по-настоящему, — сказала она мужу. — Сколько времени твое тело не видело бани!

— Как хочешь, — равнодушно ответил Шаукат. А было время, когда он ходил в баню почти через день… Был чистюлей.

Протопив баню березовыми дровами, выдержав часа два, Фаузия смыла полок, скамейку хвойным настоем, размягчила в крутом кипятке два небольших, но плотных веника и вернулась в избу снаряжать мужа в баню.

Шаукат раздевался в предбаннике смущенно, будто впервые видел женщину. В бане Фаузия посадила мужа на пол, чтобы его ослабленное тело постепенно втянулось в банную жару. Помыв его, она помогла ему взобраться на полок. Уложила на живот, положила под голову один веник, чтоб он дышал в него. Второй, мокрый попридержала на раскаленных камнях и стала прикладывать к плечам, спине, пояснице…

— Не жгет?

В ответ Шаукат только извивался и постанывал от удовольствия. Потом Фаузия перевернула изрядно уставшего мужа на спину и снова повторила процедуру.

— Отдохни, ты ж устала… — промолвил Шаукат.

Фаузия поняла, что муж обессилел. Чтобы не задеть его самолюбие, она ответила, что подустала и помогла Шаукату спуститься на пол. Тут женщина окатила мужа теплой водой и пошла в предбанник за брусничным соком. Пока Шаукат утолял жажду, Фаузия взобралась на полок, крепко попарилась и, порозовевшая, вызывающе встала перед мужем. Тот вдруг прикрыл веником пах.

— Тю-ю, ты что это прикрылся? — нарочито бодро спросила Фаузия. — Иль я тебе уж не жена? — деланно засмеялась и, повернувшись спиной к мужу, стала споласкивать после себя полок. Потянувшись, веником смела из дальних углов листья…

Шаукат не мог оторвать от жены глаз. Сильная молочно-белая спина переходила в плотные, аккуратные порозовевшие ягодицы… Крепкие бедра и ямочки под коленками дразнили его и манили. Несмотря на свои тридцать восемь лет, тело Фаузии было молодым и притягательным. Трудно было поверить, что она родила и вскормила двух детей. Шаукат не сдержался, подошел к жене. Осторожно погладил ее по спине, бедрам.

Фаузия замерла, ожидая продолжения ласки… Шаукат же прильнул губами к плечу жены и выдохнул шумно, со стоном, словно кит, поднявшийся из океанских глубин:

— Как ты вкусно пахнешь… Твои ягодицы похожи на груди…

— Отец, ты что говоришь? Я уже забыла… — не в состоянии скрыть обиду, сказала Фаузия и тут же спохватилась: что же она делает? Какую наносит боль мужу, как унижает его мужское достоинство…

— Хочешь, я тебя еще раз попарю? — нарочно угодливо спросила женщина, сумев скрыть мгновенную неприязнь к мужу.

— Нет, тяжело мне, — признался Шаукат, кляня свое бессилие… — Какая ты у меня красивая! — сказал муж и осторожно провел ладонью по округлым бедрам, изгибам спины…

"Не пил бы, как свинья, как бы сегодня тебя ласкала здесь…" — подумала в сердцах женщина. В ее дрожащем голосе Шаукат уловил незнакомые до сих пор нотки упрека, обиды…

Когда Шаукат окончательно пришел в себя, окреп, Фаузия повела речь о жеребенке. Сослалась на соседей-татар, которые ежегодно откармливают годовалых жеребят, а осенью закалывают их — на всю зиму диетическое мясо. Разумеется, за ним надо смотреть — пасти, сено заготовить, овес, да и хлебушком побаловать…

Догадавшись о сомнениях мужа, Фаузия вкрадчиво-покладисто сказала, что неужто вдвоем они не осилят, да и сынишка подрос — без малого двенадцать.

— Что ж, быть по-твоему, если так, — догадавшись о намеке жены на совместное обухаживание будущего жеребенка, частые выходы в тайгу вместе. В подтверждение своей догадливости Шаукат сказал зардевшейся жене: — Сын и то как-то спросил, что это мы часто с тобой в баню ходим?

— Да будет тебе! — отмахнулась счастливая жена.

…Пятимесячного жеребенка купили в деревне Старый Акульшет, что километрах в двенадцати от Тайшета, у чалдона. Жеребенок был редкостной масти — весь шоколадный, а хвост, грива, копыта — белые, как снег. Темно-синие глаза смотрели доверчиво и не догадывались, для какой цели купили его новые хозяева.

— Мотри, паря, рано не обхомутывай. Иначе загубишь скотину. Выдержи, пущай окрепнет. Не переусердствуй… Послушаешь меня — не пожалеешь. Спасибо скажешь за конягу. Вижу по твоей бабе — он должен принести дому вашему мир и лад. С Богом.

— Мужик, эти слова ты говоришь татарину? Я ж не цыган!

Знал бы чалдон, для какой цели уводят Сафиуллины со двора жеребенка…

Шаукат сразу полюбил до смешного мосластого, чем-то очень похожего на кузнечика жеребенка. Он отличался от сверстников не только мастью, но смышленостью.

Шаукат назвал жеребеночка Стригунком и, оставаясь с ним наедине, от души смеялся над угловатостью брыкливого воспитанника. И холил человек Стригунка так, как разве что бывает только в сказках. Водой ключевой поил. Молока не жалел. Баловал морковкой. Пас на самых сочных травах — на лугах возле Бирюсы. Мыл, чистил пластиковым скребком почти каждый день… В ответ Стригунок привязался к человеку, как хорошая, умная собака.

Наедине этим двум существам — человеку и жеребенку всегда было уютно, и они хорошо понимали и дополняли друг друга. Шаукат становился словоохотливым, шутливым, говорил Стригунку много ласковых слов. Жеребенок, словно понимая человека, согласно кивал несоразмерно большой головой и внимательно прислушивался к каждому слову человека, которого он, вероятно, принимал за старшего сородича.

Привязанность Шауката к жеребенку радовала Фаузию. Она видела, как остепенился муж, стал спокойнее. Какой месяц о водке не вспоминает. Однажды даже отказался выпить с родственниками, чем и обидел их сильно. Мало того, прощаясь, наказал: "Чтоб ко мне больше не приходили с водкой. Поняли? Все!"

Шаукат говаривал своему любимцу:

— Кузнечик, какой ты у меня славный! Ну-ка, покажи свою прыть!

Словно понимая, жеребенок подхватывался: поставив еще не успевший распушиться белый хвост трубой, взбрыкивал, отбежав в сторону, замирал, как бы спрашивал: "Ну и как, легок на ногу?" Услышав гогочущий смех человека, Стригунок возвращался, смешно подкидывая гладкий, упитанный круп. Шаукат обнимал за крепкую шею со щетинистой гривой, хлопал по плечу и говорил нежно: "Скачи, малыш!" Стригунок негромко фыркал через бархатистые губы и начинал резвиться.

Привязанность человека к жеребенку была странной и посторонним рассудком трудно воспринимаемой. Ведь когда-то эта привязанность, почти единство двух живых существ, должна была кончиться, прерваться…

Жеребенок, разумеется, о своем трагическом финише не думал и не догадывался. А человек, наверно, как заведено среди людей, просто по каким-то обстоятельствам не думал или не хотел думать. Ведь люди даже о своей кончине начинают подумывать чаще всего на закате жизни, поняв, что гостевание на красивой, щедрой Земле пришло к концу и пора знать меру… Чаще предаются мыслям о потусторонней жизни, подумывают о вечности души, сотворенных грехах, в надежде отмолиться за оставшееся время, покаяться и как-нибудь попасть в рай…

…И было это все совсем недавно. Стригунок резвился, а его хозяин не мог налюбоваться игривой прытью воспитанника. Но сейчас Стригунок лежал на полу летника, усыпанного опилками, и не понимал, что же с ним происходит, что хотят от него чужие люди? Зачем они связали больно вожжами ноги, навалились и до хруста в шейных позвонках зачем-то заламывают голову назад…

Стригунок сопротивлялся отчаянно, напрягал все силы, которые он накопил на вкусном корме, получаемом из щедрых рук Шауката, набирал на сочных луговых травах возле шумной и быстрой Бирюсы, где часто пас его хозяин, уберегая от полчищ слепней, туч мошкары… Тут ветры с древних Саян рассеивали, разгоняли мириадные рои звеняще-пищащих кровососов. Не ленился Шаукат разводить дымовые костры для защиты своего игреневого воспитанника. Долго приучал входить в дымовую завесу и, опустив голову к долу, часами выстаивать покой.

Чужие люди без большого труда словили доверчивого, непуганого молодого конягу. Тем более что хозяйка круто посолила краюху черного хлеба и пришла к Бирюсе, где пасся Стригунок — выбивал копытами из-под первого снега траву сладкую, чуть тронутую морозцем. Фаузия, как собаку, окликнула Стригунка, который тут же отозвался радостным ржанием и прискакал, раздув трубой шелковисто-белый хвост. За прошедший год он превратился почти во взрослого коня — раздался в плечах, пока еще не особо рельефные грудные мышцы говорили о будущей мощи игреневого. Белая грива успела уже отрасти и белой лентой развевалась на речном ветру.

…Ничего не подозревавший Стригунок доверчиво приблизился к хозяйке и осторожно взял упругими губами из ее рук лакомство. В тот же миг незнакомые люди набросили Стригунку на шею волосяной аркан. Молодой коняга рванулся, встал на дыбы, но аркан лишь затянулся… Стригунок смирился, уверенный, что ему ничего плохого люди не сделают.

— Теперь можете спокойно вести его во двор, — сказала женщина. — Я пойду домой, приготовлю посуду…

Стригунок, наверно, думал, почему нет среди незнакомых людей его хозяина, который привел его пастись сюда утром? Шаукат, конечно бы, не позволил им так грубо обращаться с ним.

Стригунок очень любил эту излучину Бирюсы, где его часто пас Шаукат. Здесь всегда была сочная трава, много клевера пахучего, да и гнус не так донимал — Саянские ветры разгоняли его. Пока он наслаждался свободой: скакал, взбрыкнув ни с того, ни с чего, вставал на дыбы, звонко ржал — требовал, чтобы отозвался хозяин. смешно валявшийся на земле, переворачиваясь с боку на бок и фыркал как взрослый конь, Шаукат ложился на спину и, подложив под голову руки, подолгу смотрел на противоположный берег, плывущие в бездонном небе стаи облаков. Они часто бывали похожи на табуны сказочных лошадей.

Крутой берег с отвесными гранитными скалами был таинственным и мрачным. Там пенилась и ревела Бирюса. Летом на высоченных вершинах изумрудились березы, которые расчесывались буйными ветрами Саян и придавали белотелым красавицам особую прелесть. Но в конце сентября березы за одну ночь становились золотыми, а незаметные летом ели и сосны вдруг щедро инкрустировали их яшмой. Гранитные скалы, испещренные прожилками кварца, сверкали цветами радуги под лучами нежаркого осеннего солнца Сибири.

Сафиуллин обратил внимание, что его воспитанник тоже подолгу вглядывается в противоположный берег, забыв на время свои беговые шалости. Он словно пытался понять нерукотворную красоту, которая царствовала на другом берегу. И прежде чем покинуть берег, Стригунок заходил в реку и начинал месить воду копытами, наводя страх на мельтешивших на отмели пескаришек.

"Неужто чертенок что-то кумекает? — не раз удивлялся Сафиуллин и, поглаживая атласную шею Стригунка, говорил: — Может, не зря говорят про умных людей: "У него голова лошадиная!"

…Но сейчас незнакомые люди вели во двор зачем-то на аркане, который причинял немалую боль. А мужик в телогрейке по имени Ибрай то и дело тычет его в пах кулаком и гогоча приговаривает: "Хорошо откормил конягу Шаукат! (При этом имени Стригунок настораживает чуткие уши, смотрит по сторонам.) Нутряного жира поди с пудик наберется. Хорош будет казы!" (Казы — конская колбаса.) Изо рта Ибрая смердело какой-то дрянью. Да и ступал он как-то неуверенно — покачивался…

Стригунок раза два пытался взбрыкнуть и показать норов, когда Ибрай в очередной раз тыкал его кулаком в бок, но его тут же ожег прутом по нежной спине мужик в шубейке и валенках. Он шел рядом и дымил изо рта тоже какой-то дрянью. Ни мошкары, ни комаров вокруг не было, а человек дымил.

— Фазыл, глянь, как на тебя жеребчик смотрит! — опять загоготал вонючий в телогрейке. — Ишь как зыркает на тебя! Дать волю — полруки отхватит. — Ибрай снова ткнул кулаком под ребро Стригунка. — Откормил Шаукат его на славу… — Теперь уже Ибрай почти не говорил, а мычал как корова перед дойкой. Он икнул, и изо-рта засмердело самогоном. Стригунок пронзительно заржал и, взбрыкнув, чуть не достал копытами Ибрая.

— Отойди от коня. Лошади — животные чуткие. Страсть как не любят выпивох… — как бы между прочим заметил Фазыл. — Может, поэтому-то и Шаукат бросил пить…

— Хе-хе! Из-за коняги, которого откармливают для казы, Шаукат перестал пить? Ну ты, кардаш (кардаш — товарищ, брат, родич), сказанул! Шаукат же не чокнутый. Тут без ворожбы не обошлось… Или зашили бомбочку… А ты, Фазыл, не жалей конягу. Это грех большой! Когда животное ведут на убой, его нельзя жалеть… Во! — поднял вверх руку Ибрай с выставленным большим пальцем.

Молчаливый всю дорогу длинный Ахмет, считающий себя самым образованным в поселке (работал секретарем в районной милиции), заявил:

— Истина! Вообще жалеть скотину грех!

— А чего это Фаузия нас попросила конягу резать? — вдруг спросил Ибрай и посмотрел на дружков, точно спросонок.

— Сказала, Шаукат в тайгу пошел, зайца погонять, — ответил Фазыл.

— Ну тогда оно, конечно, почему не помочь…

Пройдя немного, Стригунок заупрямился и, упершись крепко копытами, стал вертеть головой — где же его хозяин? Должен же он наконец высвободить его из чужих рук.

— Вот черт, учуял свой конец. Лошадь — скотинка у-у-умная! — промычал Ибрай, которого все больше развозило.

— Много болтаете, кардашлар! — приструнил Фазыл. — Быстрее надо резать, не то мясо будет нехорошим, — и потянул за аркан упиравшегося Стригунка.

— Ничего, съедят. Мясо завсегда мясо, — многозначительно заметил грамотей Ахмет и пустился в воспоминания, как в детстве в его деревне недалеко от Ульяновска он ловко и охотно резал телят, овец…

— Передохнем немного, — тяжело дыш

а, сказал Ибрай. — Упирается чертяка, что битюг какой, — кивнул он на Стригунка.

— Пил бы меньше… — упрекнул Фазыл, — тогда б и жеребенок не показался битюгом. Вон сосна — прислонись, отойдешь немного.

Стригунок хорошо помнил эту столетнюю сосну, которая каким-то чудом прижилась недалеко от Бирюсы на песчаном грунте. Он любил поваляться на песке, усыпанном сосновыми шишками, хвоей, после того, как Шаукат выкупает и вычистит скребком его спину, бока, расчешет самодельным гребешком гриву, хвост. Перекатываясь с боку на бок, лежа на спине задрав ноги, фыркал от удовольствия и приводил в изумление Шауката.

— Что же ты, нахаленок, вытворяешь? — нарочито сердито журил любимца Шаукат. — Я тебя мою, чищу, а ты вон какие фортели выкидываешь! Ты что, издеваешься?

Стригунок по голосу Шауката чуял, что он просто так грозно разговаривает с ним. Он не дул даже в свои пока еще жидкие и мягкие усы. Он по-прежнему продолжал валяться на песке, храпел от удовольствия, его селезенка гулко ухала. Потом неожиданно вскакивал, выставив вперед передние ноги, и удобно усаживался на упитанный круп. Наблюдал внимательно за каждым движением хозяина. Стоило Шаукату приблизиться, как Стригунок мигом вскакивал и, опустив голову, трясся красивым телом. Песок и хвоя с шумом сыпались на землю со спины, гривы, точно после прошедшей бури.

— Что ж ты со мной делаешь? — нарочито громко сердился Шаукат. — Когда начнешь уважать хозяина? — не скрывая улыбки, спрашивал человек. И подойдя к шалуну, давал ему по крупу шлепка два. — Ладно уж, резвись. На этот раз прощаю…

Для Сафиуллина и его любимца такие минуты были, пожалуй, самыми счастливыми. И вот сейчас возле этой сосны остановились его враги, и неизвестно за что причиняли ему боль…

Незнакомые люди привели Стригунка в близкий ему, хорошо знакомый двор. Здесь он почувствовал себя сразу же спокойно и повел себя уверенно. Запахи родного летника, где он вырос, коровника, брех из будки незлобивого черного Полкана, гогот гусей в огороде, выгнанных пастись — подобрать остатки овощей, пощипать из-под снега капустные кочерыжки, мычание Буренки — все это действовало успокоительно, и Стригунок теперь уже не обращал внимания на чужаков, исчезла настороженность. Коняга потерял страх, когда его завели в летник. И тут Стригунок впервые познал людское коварство. Его поджидал худосочный с козлиной бородкой Гата-бабай в ушанке, бешмете, на ногах белые шерстяные носки и глубокие калоши.

— Накиньте уздечку, — негромко, но повелительно сказал он мужикам.

Хмельной, что-то бормоча, снял с гвоздя уздечку и попытался накинуть на голову Стригунка. Но тот резко вскинул голову, и Ибрай едва устоял на ногах.

— Э-э-э, кардаш, ты, оказывается, с утра налакался этой дряни! — строго заметил старик и вырвал уздечку из его рук. — Разве можно святое дело вершить в таком виде! Вон отсюдова! Чтоб я больше не видел тебя! Не смей касаться погаными руками к скотине! — стеганул уздечкой по спине Ибрая. — Кансыз! (Безбожник!)

Стригунок почуял, что в неказистом старике затаена какая-то сила и она внушает ему страх больше, чем все эти мужики вместе.

Говоря негромко ласковые слова, старик подошел к Стригунку и ловко набросил ему на голову уздечку. Коняга задрожал всем телом, точно по нему пустили ток, и косо зыркал на всех, ожидая очередную подлость. По указанию старика мужики быстро спутали жеребчику вожжами ноги в путовых суставах и подсекли. От очередного неожиданного человеческого коварства Стригунок грохнулся на пол и сильно ушиб плечо.

— Голову крепче держите! — заверещал старик.

Стригунок рванулся, пытаясь встать на ноги, но ловкие и сильные руки мужиков стянули копыта в один узел. Затрещали позвонки спины, веревки врезались в сухожилия…

Великовозрастный жеребенок стал похожим на огромный живой куль, набитый будущей деликатесной колбасой — казы…

Стригунок затих. Темно-синие глаза подпалились из глубины и излучали ненависть отчаяния — они искали Шауката…

— Животное должно смирено принимать свой рок… — невольно заметил старик. — Тогда и мясо его будет вкусным, сочным и греха у человека перед Аллахом никакого… Положите теперь его головой в сторону Кыбла (к Югу, в сторону Мекки). — Неспешно вытащил из ножен отдающий холодной синью булат, изготовленный в Бухаре. Словно лаская, провел сухими пальцами по обеим сторонам лезвия, довольно цокнул языком. Зачем-то постучал указательным пальцем по золотому месяцу и звездочке — инкрустации возле костяной рукоятки.

— Славно правленый. Инш Алла (Слава Аллаху!), душа быстро отойдет, не мучительно.

Стригунок вслушивался в монотонный г

овор седобородого и ждал, когда же его освободят от пут. Но как только стали его тянуть за хвост, тащить по шершавым опилкам и заламывать назад голову, Стригунок засучил ногами, напряг все силы… Ему казалось, что в его позвонки вставляют раскаленный железный прут. А тут еще кто-то сильно ткнул кулаком в пах.

— Откормленный! Тяжел, как взрослый. Был бы отменным работягой. Бабки какие мощные!

— Цыц! Грех сейчас говорить такие слова! — одернул старик. — Голову, голову сильнее закиньте назад. — Он наклонился над шеей Стригунка и помолился: — Бисмиллахи рахман рахим… Благослови нас, Аллах, прими жертву чистую, безгрешную…

Стригунок словно почувствовал в тихих, монотонных словах главную опасность, которую он все время ждал. И стоило старику приблизить руку с булатом к его шее, как он судорожно забился в конвульсиях. Казалось, проломится пол, не выдержат путы…

— Какие же вы непутевые! — в сердцах прокряхтел старик. — С жеребенком не можете сладить. Давайте снова кладите его головой к Кыбла. Ох, беру с вами я грех на душу…

Мужики снова с трудом, кое-как уложили Стригунка головой к Кыбла. Измученный конь тяжело дышал, сердце его гулко билось.

— Бисмиллахи рахман рахим… — прошептал старик и подслеповатыми глазами склонился над шеей Стригунка и осторожно, аккуратно занес булат, казавшийся синим осколком молнии. Тонкие губы старика продолжали молиться. Он сознавал, что прерванным ритуалом жертвоприношения нарушает Шариат и берет грех на душу.

…В молодые годы Гата-бабай никогда не задумывался, что, ведя на убой скотину, лишает ее жизни. Эта простая, как ясный день, истина не приходила ему в голову, не трогала душу. Его руку называли «легкой», потому что овцы, коровы, лошади под его рукой на самом деле моментально испускали дух, не бились долго в предсмертной агонии. Поэтому Гата-бабая (а в молодости его просто звали Гата) всегда охотно приглашали соседи заколоть какую-нибудь скотину. Тем более что и туши он разделывал опрятно, быстро и брал за работу ничтожно мало — немного требухи, почку и фунта три вырезки. Но никто не знал о его подавленном душевном состоянии в последние годы. Он часто стал отказываться, ссылаясь на недомогание, слабость руки. Да и домашние приметили, что со стариком что-то творится: мусульманин истый, аккуратно совершает все обряды, а вот мясо перестал есть совсем, молоко и то употребляет только с чаем.

Сегодня Гата-бабай не мог отказаться — Фаузия, жена Шауката, так его уговаривала и просила, и довольно серьезный довод привела: мол, ее муж ушел в тайгу за зайцами, пока снег неглубокий, да к тому же он очень привязан к Стригунку и все равно едва ли он сможет зарезать его. Старик знал — жалея скотину, нельзя лишать ее жизни, грех. Вот и согласился. И все же Гата-бабай спросил:

— Не мужик что ли он у тебя?

— Почему же? Мужик… — зарделась Фаузия, опустила густые ресницы. — Не поверите, бабай, он холит Стригунка, как малое дите. До смешного доходит — разговаривает с ним. Коняга понимает его…

Ну как мог устоять Гата-бабай после таких доводов? Вот и уважил соседку, согласился резать…

Старик знал, что неуверенность в таком святом деле — недоброе предзнаменование. Поэтому-то сегодня он молился больше обычного, нервничал, да еще этот выпивоха Ибрай приложился к святому делу…

"Это последняя моя жертва, — подумал Гата-бабай и поймал себя на мысли, что в его душу закралась жалость к Стригунку. — Плохой признак…" — и тут же кубарем покатился от чьего-то удара в спину. Хорошо еще успел каким-то чудом выронить нож. Мог напороться… Инш Алла! Жив.

"Ведь не хотел идти, — мелькнула страшная мысль. — Не иначе, это Божья кара мне за ИХ души…"

Осознав, что лежит на голове Стригунка, старик услышал над собой:

— Живодеры! Кто вас звал сюда? Тебе, Гата-бабай, давно пора о своей душе думать! Белые тапочки у порога ждут тебя, а ты все со своим булатом не можешь расстаться! А вы, выпивохи, за магарычом притопали? Все, давно завязано. Вон отсюда! — почти рычал Шаукат.

Бурча и матюгаясь, мужики довольно быстро покинули летник. Они знали, какой тяжелой бывает рука у Шауката, когда он расходится.

— Шаукат, сынок, ты ли это? — кряхтя поднялся Гата-бабай. — Ты ж в тайге, сказала Фаузия… Я думал, кара Божья настигла!

— Я-я, кто же еще…

— Ты ж, окаянный, чуть было на тот свет не отправил старика, — держась за поясницу, упрекнул старик.

— Прости, бабай, с улицы не разобрал, кто с ножом, — отряхивая со старика опилки, каялся Шаукат. — Не серчай, Гата-бабай. Знал бы ты, как мне дорог он, — кивнул в сторону Стригунка Шаукат.

— Теперь вижу. Фаузия говорила, но я не думал, что так… Не хотел, чуяло мое сердце… — совестил себя Гата-бабай.

Слушая старика вполуха, Шаукат быстро освобождал своего любимца от веревок.

— Если б опоздал, что они с тобой сделали бы, милай? Чуяло мое сердце, — похлопывая по спине, перебирая белую в опилках гриву конька, приговаривал Шаукат. — Ну, поднимайся, не бойся, я с тобой…

Стригунок тяжело выставил вперед отекшие ноги и только потом медленно встал.

К нему двинулся было старик, как вдруг Стригунок ощерился, задрав верхнюю губу, обнажил широкие желтые зубы, которые вмиг могли превратить руку в мочалку.

— Ты что? Ты что? — шарахнулся в сторону Гата-бабай. — Я тебе скажу, Шаукат, память у твоего конька, что у хорошего имама.

— Это точно, Гата-бабай, — и обнял за шею своего воспитанника. Почувствовал, как помягчал душой, а глаза увлажнились, чего с ним даво-давно не происходило.

— Ну я пошел… — прижимаясь к стене, двинулся к выходу старик. — Я пошел, Шаукат, — еще раз повторил старик уже во дворе.

Фаузия влетела в летник, как орлица. Покинувшие первыми конюшню мужики успели рассказать ей, что произошло в летнике.

"Ну подожди, алкоголик, я покажу тебе, как руки распускать на пожилого человека! Люди пришли помочь, а он драку устроил! — костила в душе мужа Фаузия. И вдруг мелькнула тревожная мысль: неужто опять запил? Не может тверезый так поступать!

Но то, что она увидела, было выше любых ее представлений и воображений. Ее угрюмый, грубоватый Шаукат стоял, обняв Стригунка, и плакал… А животное, словно понимая состояние хозяина, положив ему на плечо голову, стояло не шелохнувшись, прикрыв глаза. Стригунок не обратил внимания, даже когда в летник вошла Фаузия.

— Только этого еще не хватало! Ты что со мной делаешь? — набросилась женщина на мужа.

— Что я с тобой делаю? — смахнув кулаком слезы, хмуро спросил Шаукат.

— Ты еще спрашиваешь? Я с трудом уговорила бабая, соседей, чтоб они закололи и освежевали конягу, а он бучу устроил! Сколько можно его содержать? — женщина специально не говорила «Стригунок». — Добрые люди уже давно заготовили на зиму мясо, коптится казы… Только у нас он гуляет… Расходы какие, знаешь? Хорошо еще, что соседи не видели твоих слез — позору не обобрались бы! Стыдоба! Мужик… А может, ты за старое взялся? Ну-ка дыхни! — вплотную подошла Фаузия к мужу.

— На, на! — свирепея, шумно задышал Шаукат. — Да, да, пьян! Пьян от боли: что было бы, если б я припоздал?! ОН же для меня — ВСЕ! Понимаешь, ВСЕ!

— Для чего же тогда мы его откармливали? Чтоб ты с ним целовался? Ах, какая нежность!

— Хватит! Перестань!

— Почему хватит? Если перестал пьянствовать, значит, можно и дурость показать другую? Видите ли, ему коня жалко! А детей не жалко? Сколько денег на него угробили, не жалко? — все больше выходила из себя Фаузия.

— Постой. Когда покупали его, я сам не думал, что привыкну так… Он необычный, понимаешь. Он понятливый, как послушный ребенок… Почему ты не думаешь, Фаузия, что он мне и открыл красоту жизни? Своей беззащитностью, бескорыстной лаской, необидчивостью, молчаливым поведением он внес в мою душу доброту… Не знаю, как объяснить тебе, но он как-то заставил меня посмотреть на себя со стороны… И я увидел, какой я мерзкий, пакостный по сравнению с ним…

— А я что тебе всегда говорила? — перебила Фаузия.

— Верно, ты говорила… Это меня и бесило. А вот он не говорил, а молча своим поведением учил меня… Смешно? Он нуждался в моей защите. Ты сама видишь, что у него, кроме меня, никого нет. Никого… Для всех он — будущее мясо, колбаса… Для меня же он…

— Шаукат, ты говоришь странные слова. Случаем не заболел?

— Нет. Вот до него, наверно, я был болен… Я не могу многое объяснить. Со мной действительно что-то случилось с его появлением… Я чувствую, что и люди делают что-то не так. Думаю не так надо жить.

— Скажи какой грамотей! Это он тебя всему научил? — Фаузия ехидно, поджав полные, красивые губы, усмехнулась.

Смятение души у женщины было столь сильным и противоречивым, что, слушая бредовые слова мужа, она сейчас хотела, чтобы он был пьян. Тогда б она могла хоть оправдать свой душевный срыв, и не было бы у нее ревности, разъедающей ее изнутри, ревности к Стригунку, которого она тоже любила, но по-своему, как все соседи, наверно, все люди.

— Может ты его любишь больше меня, больше детей? — в упор спросила Фаузия и заметив, как исказилось от недоумения лицо мужа, она поняла, какую нелепость спросила. Желая хоть как-то смягчить разговор, женщина решительно сказала: — А вообще-то, Шаукат, здорово, что ты вовремя вернулся из тайги. Ты уж не сердись на меня — ведь я думала, как лучше, о ребятах думала… — Фаузия осознала вдруг, как она быстро привыкла к домашнему покою, к послушному, покладистому мужу, по-своему молча, без суеты и надрыва заботящемуся об очаге, ее покое.

— Прости, Шаукат, прости, — женщина опустилась на колени перед мужем и стала обнимать его мокрые сапоги, облепленные хвоей, брусничными листочками. — Ревность засела во мне… Ты все свободное время отдаешь ему, называешь его ласково…

— Н-у-ну, встань… Я, видно, тоже бывал не прав… Но ты ж сама купила его… Первое время я, Фаузия, ненавидел его — все с ним да с ним. А он, как нарочно, за мной ходил, будто собака… — Шаукат поднял жену и стал неумело ласкать ее огрубевшие, жесткие как у кузнеца руки, прижал голову к своей широкой груди, пропахшей тайгой, первым снегом. Подошел Стригунок и стал тыкаться мордой между людьми, словно чуял, что вся эта катавасия началась из-за него.

— Шаукат, неужели он и вправду что-то соображает? — растроганно спросила Фаузия.

— Может быть… — Шаукат не удержался от нахлынувших чувств и обнял Стригунка за атласную шею. В ответ тот обшлепал его губами.

Женщина поняла, что эти два существа очень любят друг друга и понимают. И Фаузия на какой-то миг почувствовала себя на месте Стригунка, некоторое время тому назад обреченного и беззащитного. Жалость к себе, казалось, сейчас завопиет и она что-нибудь сделает с собой или с конягой. Шаукат, видимо, почувствовал или уловил в неожиданном блеске ее черных, бездонных глаз, опушенных длинными ресницами, отчаянность и непредсказуемую решительность. Он необычайно ласково для себя спросил:

— Мать, что с тобой?

— Ты что спросил? Я плохо расслышала…

— Говорю, что с тобой?

— А-а-а… Пора в избу, ты небось устал, — душевно ответила неожиданно Фаузия. — Ничего-ничего, все хорошо…

— Немного есть. Как я успел? — как бы про себя сказал Шаукат и еще раз похлопал Стригунка по шее. — Пожалуй, пора, мать, пошли. — Он неуклюже-сердечно обнял жену. — Ведь мог опоздать… Не иначе, как Аллах помог.

Сегодня эти два человека впервые душой почувствовали, как они дороги и нужны друг другу. Женщина поняла, что она все же плохо знала все эти годы своего Шауката, хотя и прожили вместе почти тринадцать лет. Когда он бывал в запое, мерзостней, пожалуй, не было человека. Мечтать о ласке, нежности она просто не могла. А сегодня Шаукат даже не кричал на нее, хотя и был взбешен. Поласкал ее руки, обнял…

От таких дум Фаузия с трудом сдерживала слезы счастья. "Все же он у меня хороший… — нежно подумала женщина. — Слава Аллаху, что успел вернуться вовремя".

Борис Велицын МИХАИЛ НОЖКИН, АРТИСТ И ПОЭТ

Отгремели страсти вокруг музыки Александрова к гимну России. Но не утихли споры по поводу текста. Претенденты на лучший вариант главной песни о главном еще не угомонились. Поэтесса Елена Небылова обещает подать в суд на Сергея Михалкова за то, что он якобы частично заимствовал слова из ее варианта. Несерьезная полемика! Но, думается, сыр-бор разгорелся из-за несогласованного решения верховного руководства: сначала музыка, слова — потом. А надо было бы проводить конкурс параллельно.

Многие профессиональные поэты сочиняли свои тексты гимна. Неплохие стихи предлагал Евгений Евтушенко. Написал свой вариант и народный артист России Михаил Ножкин. Его стихи, пожалуй, ближе всего к музыкальной канве гимна:

Россия — великая наша держава,

Россия — могучая наша страна.

Тобою мы с детства гордимся по праву.

В делах ты надежна и в дружбе сильна.

Родина славная, сила великая,

Ты нам с рожденья судьбою дана.

Русь необъятная, Русь многоликая,

Крепни и здравствуй во все времена!

Впечатляющие стихи! Убедительный припев!

Конечно, теперь уже поздно говорить о том, чей вариант удачнее — Сергея Михалкова или Михаила Ножкина. Но во всех случаях победа Ножкина оказалась бы под сомнением. Михаил Иванович Ножкин — русский патриот. А сегодня таких людей официальные руководители рассматривают как оппозиционеров. Их стараются отодвинуть во второй ряд. Несмотря на талант и всенародную любовь.

ПОПУЛЯРНОСТЬ

Популярность пришла к нему с первых его ролей в кино. В многосерийной телеверсии романа Алексея Толстого "Хождение по мукам" молодой актер сыграл Вадима Рощина, человека, поначалу сомневающегося, но затем ставшего на путь борьбы за Советскую власть.

Актерский талант Ножкина с особенной силой проявился в эпопее Юрия Озерова «Освобождение». Михаил Ножкин достоверно сыграл молодого лейтенанта, отважно воюющего с гитлеровцами за освобождение родной страны. Вдохновленный образом своего героя, актер сочинил песню "Последний бой":

Мы так давно, мы так давно не отдыхали,

Нам было просто не до отдыха с тобой.

Мы пол-Европы по-пластунски пропахали.

И завтра, завтра, наконец, последний бой…

Когда артист познакомил с этой песней постановщика картины Юрия Озерова, тот одобрил его работу: "Нужная песня!"

Органичны были и песни Ножкина к лентам "Ошибка резидента" и "Судьба резидента". Здесь он сыграл офицера госбезопасности Синицына, которого судьба испытывает на прочность. Советский контрразведчик, рискуя жизнью, героически выполняет опасное задание.

Образ Павла Синицына актер как бы соединил из двух пластов — героического и лирического. Задорный, неунывающий Павел поет песню: "Я в весеннем лесу пил березовый сок, с ненаглядной певуньей в стогу ночевал…" Говорят, эта песня стала любимой у чекистов, а теперь работники ФСБ сделали ее своим гимном.

СТИХИ И ПОЭМЫ

Горькая судьба простого труженика стала темой поэтических произведений Михаила Ножкина. Вспомним слова из его знаменитой поэмы "Эти русские старухи":

Ах, эти русские старухи!

С улыбкой тяжкий крест несут,

С неистребимой силой духа

И с вечной верой в правый суд!

Умело справиться с бедою,

Стократно горе пережить,

И существо их молодое

Не устает добру служить.

КОНКРЕТНОСТЬ

— С чего начиналось ваше творчество?

— С детства, когда в начале войны слушал сводки Информбюро, солдатские песни. Родился я в 1937 году, московское детство было голодным и холодным. Но действовали кружки школьной самодеятельности. Пели патриотические песни, "Священную войну" композитора А.Александрова (автора гимна Советского Союза). После школы была студенческая самодеятельность — я учился в строительном вузе.

Впечатления о военных годах «зацепили» его на всю жизнь.

— Мой отец воевал под Ржевом, где был тяжело ранен. Он прошел всю мясорубку войны, был пленником Дахау и Бухенвальда. Памяти отца я посвятил песню "Под Ржевом":

Под Ржевом от крови трава на века порыжела.

Под Ржевом поныне шальные поют соловьи.

О том, как под Ржевом, под маленьким Ржевом

Великие, долгие, тяжкие были бои.

Стихотворения поэта убедительны, конкретны. Вот начало стихотворения «Непримиримость»:

Нет, это только внешне

Покой и тишина.

На деле — ад кромешный,

Война, война, война!

Война со дня творенья,

С начала всех начал.

До слез, до одуренья,

Вразнос до кирпича.

Решает спор всегдашний

Вода в борьбе с огнем.

И в страшной рукопашной

Сошлись добро со злом.

Ножкин пишет стихи и музыку. И другие композиторы кладут на музыку его тексты. Так, к фильму "Пока бьют часы" написал музыку известный композитор Владимир Шаинский. В стихах звучал конкретный призыв:

Пока стучат часы,

Не вешайте носы!

Пока стучат сердца,

За лучшее сражайтесь до конца!

Песни Михаила Ножкина самобытны, лиричны, красивы. На весь мир прозвучала песня "Я люблю тебя, Россия" (музыка Давида Тухманова). Задушевное, проникнутое глубоким патриотическим чувством, это произведение свидетельствует о высоком эмоциональном настрое и большом даровании создателя ее стихотворной основы.

И ЕЩЕ О КИНО

Основные его экранные работы — киноэпопея «Освобождение» режиссера Юрия Озерова и "Ошибка резидента" с продолжением "Судьба резидента". Обе ленты поставил режиссер Вениамин Дорман. В самом начале кинобиографии у Ножкина был эпизод в фильме Сергея Герасимова "У озера". Там артист исполнил всего один эпизод. Молодой ученый Яковлев представлялся: "Геннадий Андреевич, если угодно, Гена…"

В фильме "Любовь и свобода" актер играл сподвижника Ленина — Кржижановского. А в картине "Земля, до востребования" — участника испанской войны Цветкова. Роль офицера сыграл он в "Одиночном плавании" — фильме малоудачном. А еще Михаил Ножкин сотрудничал с кинорежиссером Александром Роу. Для фильма-сказки "Золотые рога" он писал «арии» Бабы-Яги, Лешего, лесных разбойников и других сказочных персонажей.

ВЕТЕРАН

Мастеров отечественного кино, чей расцвет пришелся на 50-60-е годы, недавно чествовали в Доме Ханжонкова. Призы за долголетнее и плодотворное служение московскому кино были вручены Евгению Матвееву, Тамаре Семиной, Михаилу Ножкину, Людмиле Хитяевой… Имена этих замечательных мастеров не часто появляются в титрах современных кинофильмов. И вообще к ветеранам отношение со стороны властей не очень-то. "Молодые реформаторы" не жалуют их вниманием. А пресловутая Хакамада не постеснялась заявить: "Реформы пойдут, когда вымрет старшее поколение".

Живите долго, дорогие ветераны советского, прекрасного, гуманистического кино! Тамара Семина, Евгений Матвеев, Михаил Ножкин, вы нужны русским людям. Особенно сейчас, когда участились «разборки», когда расчленяют, распродают великую нашу Родину. Сейчас как воздух нужны песни-призывы Михаила Ивановича Ножкина:

Время Русь собирать — где же ты, Иван Калита?

Юрий Самарин О ЛИТЕРАТУРЕ — С ПРИСТРАСТИЕМ

"…Можно смело говорить о бесконечном возрастании количества

"культурных преступлений-переступлений" в будущем…"

К. Кокшенева. ("Странник" № 2, 2001 г.)

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ВНИЗ: МАЛЕНЬКИЙ ГЕРОЙ С БОЛЬШИМ ЗАДОМ "Крупно: видение мужских ягодиц в плавках.

Крупнее: видение мужских ягодиц без плавок.

Неэротично. Некомично. Ни даже «неприлично».

М. Палей. ("Новый мир", № 1, 2000 г.)

Этот гигантский зад глядит на читателя прямо с первой страницы. И даже, пожалуй, пахнет. Хотя автор, вознесясь во вдохновенные эмпиреи, утверждает, что отнюдь — пахнуть не может, и вообще никаких чувств не вызывает, потому что это — «никак». Вот такой «никак» и глядит на читателя с первой же страницы, покуда автор совершает с героем свои медицинские манипуляции. Но все же читателю, которому прямо сказали, что он не может быть оскорблен, как-то беспокойно. Он тревожится, ведь и зад прямо перед ним живет какой-то своей, конечно, естественной и физиологической, но все же тошнотворной жизнью, заставляя предполагать ПО ТУ СТОРОНУ, нечто вообще невообразимое, громадное и возбужденное.

Однако автор уже спокойно обтер своего героя белоснежными салфетками, и посему, преодолев позывы к тошноте, можно продолжить чтение.

Этот эстетский литературный беспредел интересен лишь в качестве примера, и любопытны вовсе не изображенные, смоделированные ситуации (которые "никак"). а типичный постмодернистский герой-героиня, и за кадром — автор (которые "никто"). И по сути дела — это кардинальный вопрос нынешней текущей литературы: кто же он, этот н и к т о? Дорогой читатель, ты ответишь вместо меня. Конечно же, это маленький человек. Крошечный человечек, малюпусенький лилипутик, потерявшийся со своим эмигрантским чемоданом на земных пространствах. Маленькие мысли, умещающиеся в его теннисной голове, никогда не достигают общечеловеческих категорий. Его даже нельзя за это осуждать: ну уродился такой маленький, ну не вмещаются в его мозги такие глобальные и к тому же все-таки отвлеченные понятия, как народ, Родина, Господь, жертва, любовь. Забившись в норку гигантского мегаполиса, этот человекоподобный карлик думает свои крохотные мысшишки и чувствует свои крохотные чувствица в доставшемся ему, выгрызенном уголочке мироздания. Но у этого карлика есть несколько вещей, не вмещающихся под крышу его лилипутского жилища: во-первых, это его громадный зад и соответствующие заду гениталии, во-вторых, это — самомнение. Маленький человек уверен, что именно так, по микроскопической капле, следует цедить море жизни и постигать его, пропуская через желудок и почки, обращая в мочу. Так и следует жить, постоянно имея в виду результат физиологического опыта: мочу и экскременты. Все абсолютно стерильно, дорогой читатель, даже не пахнет. Потому что все — по науке. Как не вспомнить тут "блаженную улыбку познанья", игравшую на счастливом лице дурака. Вот оно — сладкое познанье жизни, вот оно — все ее богатство: кал и моча.

"Постойте, постойте, — восклицает догадливый читатель, — но у маленького человека в литературе есть отец, заявивший права отцовства теперь уже в позапрошлом веке. Это же Гоголь с его Акакием Акакиевичем!" (Любопытное созвучие с «никаким» героем. Язык смеется над нами, господа литераторы!)

Да ведь и впрямь все нынешние "маленькие люди" толпой выбежали из бессмертной «Шинели». Как же удалось им пройти свой путь в ничтожестве и из бессмертия перетечь в какое-то «минусовое» пространство, где нет ни ярких мыслей, ни высоких чувств, где все так вяло, кудрявые фразы торопятся друг за другом и уже нет ни добра, ни зла, а изверженную сперму (о, нет — не свидетельницу любви или, напротив — блуда) подотрут стерильною салфеткой, — это ведь всего лишь физиологическая потребность организма. Вот куда пришагал маленький человек, отрастивший себе на этом пути чудовищную похоть, — и не столько плотскую, сколько душевную.

Как же совершилась эта метаморфоза и за что же полюбили этого героя писатели-постмодернисты, которым так нестерпимы идеи служения, долга и ответственности в литературе, области слова. Вглядимся в Акакия Акакиевича. Что взяли они у него в наследство?

Смиренный переписчик, позволявший себе вольность лишь в том, чтоб некоторые буквы любить больше, чем прочие. Переписчик ч у ж и х бумаг. Профессиональная принадлежность героя многое определяет для понимания образа — маленький человек, по Гоголю, смиренен должен быть и в духовной области, он не может сотворять свой мир. Мир его достоин сожаленья. Гениальны иллюстрации Саввы Бродского к этому гоголевскому рассказу: вместо петербургского неба — распластанная шинель. О, как же тошно было Башмачкину под этим небом, как душно! Сам автор не вынес: взял да и добавил мистический конец, подпустил запредельщинки, утверждая этим созревшую мысль — не может быть человек таким мелким, убогим, приземленным. И, честное слово, умирает Акакий Акакиевич — испытываешь даже облегчение: ну, наконец-то из жизненного ничтожества выпал.

Неужели ж Гоголь, когда писал, не любил своего героя? О, он любил его! За смирение. Потому даже гром чиновничьего голоса, ставший последней каплей для развития смертельной болезни Башмачкина, воспринимается как прообраз некоего иерархического грома, грянувшего в судьбе маленького человека. Разве не жалок Акакий Акакиевич Гоголю? Жалок! Что ж, недостоин Акакий Акакиевич спасенья? А жаждал ли он его? Желал ли он перестать быть тем убожеством, которым был? И Гоголь, любя как автор, сочувствуя, рыдает над своим героем, как и каждый из нас над самим собой: "Что сделал ты, несчастный, со своей жизнью?"

Смиренный Акакий Акакиевич, мир праху твоему!

Не таков нынешний маленький герой, и духовного родства с Башмачкиным не признает никогда. В помине не осталось в нем смирения. О, нет, он теперь не переписчик. Он — писатель. И без стеснения выносит на несчастные страницы свои маленькие мысли и микроскопические чувства. Он создал литературу, которую рассказал "маленьким язычком на маленькое ушко". Он чувствует себя хозяином в ней, он — не одинокий волк, их много — целая свора акакиев. Его поклонникам, маленьким обитателям камерного мира, нравится его стиль. Он ходит туда-сюда ножками, обутыми в уютные домашние тапочки, и рассуждает уже не о буквах, а об эстетических категориях. Над литературой большого мира он смеется: там, куда ни пойди, споткнешься об «идеологему», а это так несовременно, обременительно, ни к чему… "Поглядите сами, — предлагает он желающим, — как свободно без всего, и главное — без добра и зла. Все относительно в этом худшем из миров".

Да, маленький герой с большим задом стремится вышагнуть из традиционных оков русской литературы, оставив на столбовой дороге за ненадобностью все высокое. И суть даже не в том, что это шаг вниз: в примитив, в пошлость, в бесстыдство дерьма и блуда напоказ, в любованье своей словесной утонченностью. Суть не в этом. Зафиксированное самоуничтожение, свидетельство гибели — вот что такое литература постмодернизма. Маленького героя не за что любить. В этом — весь ужас. Его нельзя спасти, потому что он даже не просит об этом.

ПЕРЕСТУПЛЕНИЕ ВВЕРХ: МЕЖДУ ПРАВДОЙ И ПРЕЛЕСТЬЮ

Библия — это литература или нет? "Да, — скажет эстет, — великолепная литература". А верующий скажет просто: "Это — правда". Соединяя оба эти уровня восприятия, можно подытожить: Библия — правда, облеченная в великолепную литературную форму. Первокнига, ставшая точкой отсчета для всей словесной реки.

К чему преамбула, дорогой читатель? Да к тому, что удивительные явления совершаются нынче в литературе. С одной стороны — навязший в ушах постмодернизм, заигравшийся сам в себя, с другой — посреди реалистической равнины образуются кратеры новой прозы, уходящие вглубь, в сокровенное.

Недаром именно Тимур Зульфикаров — автор широко прочтенной и практически проигнорированной критикой "Горькой беседы…" — восторженно отозвался на роман Проханова "Идущие в ночи", назвав его даже "военной поэмой". Неудивительно сие, ибо и Зульфикаров и Проханов написали своеобразные притчи, и созвучие обнаруживается сразу: не в темах, не в героях, не в сюжетах, а в тенденции — когда литературное произведение хочет вышагнуть за грань литературы и претворить свою художественную плоть в правду. Вернуться в притчу, в Библию, в начало. Установить систему координат в невыносимом, душащем общественном хаосе. Заявить, выкрикнуть сквозь кровь, сквозь стон, сквозь скорбь: "Он есть! Верую! Мы победим!"

По сути дела, эта новая притчеобразная проза не удовлетворяется уже функцией общественного служения людям, как, скажем, два-три десятилетия назад «деревенская» проза, вмещавшая в себя боль, страдание, невинность, нравственное преображение, — и уже в этом имевшая залог живой душевной жизни героев. Нынешняя новая проза переступает грань невидимого мира, расставляет акценты, заглядывает в посмертие и низводит навстречу героям ангелов. Проглядывает сходство в образах Звонаря и Сотникова из известной повести Василя Быкова, послужившей основой фильма Ларисы Шепитько «Восхождение». Восхождение к себе высшему, горнему, к над-человеческому, но выражалось это символически, у Проханова — прямо к Ангелу.

Да, именно социальный хаос вынуждает писателя выкрикнуть: "Я вижу смысл. Он сияет сквозь происходящее, и я покажу вам его! Смотри, дорогой читатель: в посмертии обнимаются души только что в ненависти убивших друг друга русских и чеченцев, а все потому, что умерли беззаветно, веря каждый в свою правду".

Соблазнительная позиция. Абсолютно неподъемлемая в духовном плане нам, человекам. И пожалуй, вслед за Иваном Карамазовым воскликнешь: "Не желаю такого Божьего мира, где жертва с мучителем обнимется. Не понимаю! Не принимаю!" Как-то, наверное, Господь промыслит об этом народе, у которого рабы-пленники сидят в ямах, а все селение об этом знает, то есть, по сути, — участвует… Но прежде Бога не можем мы решить — обнимемся ли в посмертии. Литература девятнадцатого века была намного более деликатна в отношении «загробных» тем. Обряд — да, изображался, но все же сокровенное оставалось неприкасаемо, может быть, потому что само общество стояло твердо, каждый урядник на своем посту свято веровал, что служит Царю, Отечеству и Богу.

И так оно, честное слово, и есть, дорогой читатель. Служа Родине — служишь Богу. И роман Проханов написал отличный — яркая его образная ткань эпизод за эпизодом стоит в глазах. И тысячу раз он прав (не им то засвидетельствовано, он лишь повторил истину) — придет за мучеником Ангел, и обнимутся все, вошедшие в Царствие Небесное. Но — осторожней: эта линия в литературе идет между правдой и прелестью. И отнюдь не по поводу Проханова скажу следующее: как бы не стали у нас приемом общение с тенями, потусторонние путешествия, явления ангелов, мироточение икон и чудотворное действие молитв.

В одной из книг диакона Андрея Кураева поразила меня такая деталь: бывают в духовной среде праздничные поводы немного выпить, и тогда ведутся весьма интересные и поучительные беседы, люди приоткрывают завесу над своим сокровенным миром и звучат рассказы — как пришел в Церковь, к Богу, мистические эпизоды и пр. То есть обычно — об этом не говорят. Это та самая область, где "мысль изреченная есть ложь" и, сказав, — ты перестаешь быть обладателем сокровища или, вынеся его на всеобщее обозрение, видишь: это всего лишь стекляшки. Как просто нынче в интервью газетам и по телевидению звучат слова о воцерковлении, с улыбкой говорят об этом, охотно. А нужно ли говорить об этом так — на досужий вопрос корреспондента?

Литература «служения» ищет новые формы, язык, героев и доказательства своей правоты. Обретения на этом поле достойны разговора.

Итак, назову притчей и военную прозу Александра Проханова, и нанизанную, как четки, "Горькую беседу…" Зульфикарова, вспомню повесть-притчу Леонида Бородина "Ловушка для Адама"… И разве не притчевую основу имеет речь Валентина Распутина, сказанная на вручении Солженицынской премии, где ключевую роль играет образ тех, немногих, плывущих на подтаивающей льдине, — образ не пораженчества, а победы — ведь плывущие на льдине уверены, что плывут к Истине, к Спасению. Победная сила рождается из этого авторского знания, основанного на вере. Тяготение к притче, существование героев в жестко заданной системе координат есть тяготение к библейской высшей правде, не опровергаемой ничем. Эта литература имеет надежду быть больше чем литературой. Она берется утверждать и провозвещать истину художественными средствами. Конечно, уже появившиеся талантливые образцы такой прозы породили шлейф эпигонов, заимствующих "не дух, но букву". А ведь ладанный дым, лики святых, звучание акафистов и явления из потустороннего мира делают светские произведения уязвимыми духовно. Попутно заметим, что, к прискорбию, не отстают и стихотворцы и уже целая когорта кропает стишата "про храм".

А Господь — грозен. И на Лик Его и ангелы не могут взирать. По тонкой грани движется новая русская проза, по тонкой грани между правдой и прелестью. Хочется верить — действительно к правде. И движение это ее станет победительным, ибо воистину "блаженны алчущие и жаждущие правды"…

ЦАРСКИЙ ПУТЬ

От того, что писатели обрели свободу, литература ничего не выиграла. Она заблудилась и потерялась. Она ищет сама себя и свое место в общественном сознании.

То она пытается игнорировать читателя и оборачивается к нему задом, проваливаясь в ничтожество, в «минусовое» пространство; то возносится в горние выси, претендуя на духовное учительство. Этих тенденций в современных «текстах», или, по-кондовому, в романах и повестях, — нельзя не замечать. Тенденции эти проявляют себя и у талантливых, и у «середнячков», причем у талантливых, конечно, ярче. Во всяком случае ясно — уже никогда не обрести серьезной литературе массовых тиражей, а писателям — всеобщей известности. И даже не потому, что упал уровень культуры и повсюду Интернет. Открыты храмы, появились доступно богословские издания, и уже не подменит литература собою духовную сферу. И, смиренно уступив первенство в «горней» области, нельзя на это претендовать. Вот тогда явления святых и ангелов на страницах светских книг станут исключением (но тем сильнее поражающим воображение), а не правилом. Не в самоуничтожение, не в «минус», не в ад, но и не на небеса — путь литературы. В этом смысле литература девятнадцатого века была куда целомудренней сегодняшней.

Потрясла меня однажды фраза, сказанная весьма образованным священником в докладе на научной конференции: "В городах, изображенных Гоголем, нет храма. Вот, приехал Чичиков или Хлестаков, а храма нет, даже не упомянут". И вывод сделал: значит, Гоголь был "не совсем тем писателем, каким бы надо". Честно говоря, потрясение получилось сильное: это Гоголь-то с его болезненным, страдательным восприятием мира, с его "Выбранными местами…", с его поездкой на Святую землю, с его отношениями с Оптиной, с его смертью… А поди ж ты — "нет храма"! Но разве у Льюиса в его знаменитых "Хрониках Нарнии" есть храм? Или у Толкиена? Или у Андерсена, в его религиозно-нравственных сказках? Да и у Достоевского поискать придется храм. Его герои читают Евангелие, непрерывно говорят о Боге и душе, но не отстаивают церковные службы…

Высокое целомудрие есть в том, чтобы замереть на подступах и не войти в ограду… Александр Солженицын в "Зернышке…" подчеркивает строгую взвешенность своей писательской позиции в духовном плане: "…Сцепление веры христианина с тоном, приемлемым для современности, никогда не перебор, — тот верный, естественный звук, которым только и допустимо не-священнику призвать, повлечь потерявшееся общество к вере…"

Да, литература не может войти в церковь и там проповедовать с амвона, не может она и перейти в «минусовое» пространство отрицательной эстетики просто благодаря самой живой природе с л о в а. А как про многие вещи сегодня можно сказать: "Талантливо, но мертво, мертвит душу".

Царский путь — это всего лишь образ. Вернее, даже не путь, а поле, на котором есть место всему живому. Всему, что хочет жить, само стремясь к ж и з н и. И, по словам того же Солженицына (а ведь его, как ни оцени, все выйдет самый крупный писатель нашей эпохи): "…Через какую бы гущу зла ни протянулся сюжет — не дать искорежиться на том душе ни автора, ни читателя, — достичь созерцания гармоничного…" А это и есть одновременно и задача и сверхзадача литературы.

12.02.2001

Евгений Нефёдов ВАШИМИ УСТАМИ

МАКСИМ И ИЖЕ С НИМ

"Как хороши, как свежи были речи…"

"Друзья мои! Непрочны наши узы…"

"Я не смотрю на наше поколенье…"

"Фонарь горит, аптеки нет…"

"И в феврале чернил не доставать…"

И т. д.

Максим ЗАМШЕВ Друзья мои! Прекрасна жизнь поэта.

С печалью не гляжу на белый свет.

Февраль? Достал чернил — и создал это:

Ночь, улица, фонарь. Аптеки — нет.

Как хороши, как свежи были строки

У классиков! Я чуть корежу их —

И пусть краснеет парус одинокий,

Зато себе я памятник воздвиг.

Стою один среди изданий Фета

И говорю, приблизившись к стене,

Что не прилег вздремнуть я у лафета —

Не спится, няня: голос был и мне.

Он звал, твердя о подвигах, о славе,

О том, чтоб и не снился мне покой,

И чтоб не дядя самых честных — правил,

А правил я их — собственной рукой.

Чтоб дамам, в воздух чепчики бросавшим,

Не знать наедине со мною, брат:

Пред ними Пушкин, Лермонтов иль Замшев?..

А я и сам обманываться рад!

Content

День Литературы Газета Газета День Литературы # 58 (2001 7)

Станислав Куняев КТО СТАРОЕ ПОМЯНЕТ… (Открытое письмо Владимиру БУШИНУ)

Валерий Ганичев О БОЛЬШОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПРЕМИИ РОССИИ

Андрей Новиков МИФ ПУТИНА

Владимир Коган В ТРАДИЦИЯХ РУССКОЙ КЛАССИКИ

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

ПИСАТЕЛИ И ПЕРИОДИКА

НОВЫЕ КНИГИ

ПРИСУЖДЕНЫ ПРЕМИИ

Владлен Кокин, г. Тверь ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

НАШИ ЮБИЛЯРЫ

ПАМЯТИ МИХАИЛА ВОРФОЛОМЕЕВА

Михаил Ворфоломеев ТУК-ТУК-ТУК (Рассказ)

Владимир Бондаренко НЕВЫ ДЕРЖАВНО ЛИ ТЕЧЕНЬЕ?

Илья Кириллов ХЛЕБ И ЗРЕЛИЩА

Сергей Морозов СВОБОДА СОЛДАТА ИМПЕРИИ

Эдуард Володин ВЛАСТЬ ЛИТЕРАТУРЫ

ВЕРНОСТЬ ШОЛОХОВУ

Сергей Семанов ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА ЛИБЕРАЛЬНОГО ОБЩЕПИТА

Юрий Кувалдин О ЗАКРЫТИИ "НОВОГО МИРА" (Реакция на публикацию в журнале «Нева» воспоминаний Сергея Яковлева "На задворках "России")

Виктор Боков “Я ТАК ХОТЕЛ ИМ ЧЕМ-НИБУДЬ ПОМОЧЬ!..”

Александр Бобров ГОЛИЦЫНСКИЙ СВОД

Юрий Линник ДЕРЖАВНАЯ (Венок сонетов)

Ямиль Мустафин СТРИГУНОК И ДВЕ СУДЬБЫ (Быль)

Борис Велицын МИХАИЛ НОЖКИН, АРТИСТ И ПОЭТ

Юрий Самарин О ЛИТЕРАТУРЕ — С ПРИСТРАСТИЕМ

Евгений Нефёдов ВАШИМИ УСТАМИ