Мэг Гардинер

Озеро смерти

Посвящается Полу

Благодарности

Я благодарю за неоценимую помощь в создании этой книги Анну Хэнсон, Каролину Шрив, Салли Гардинер, доктора Сару Гардинер, адвоката Мэрилин Морено, Нэнси Фрейзер, Адриенну Динес, Ирену Коваль, Милену Бэнкс, Мелинду Роутон, Бонни Коннелл, Джейн Уоррен, Мэри Альбанес, а также Фрэнка Гардинера, принесших немало стоящего.

Также благодарю моего агента Джилса Гордона и редактора Сью Флетчер за вдохновляющую поддержку и советы.

ГЛАВА 1

Питер Вайоминг никогда не здоровался за руку. Как пущенный из рогатки камень, он шокировал одним своим появлением.

Не человек, а гвоздь — длинный и прямой, с коротко остриженными волосами. Когда я увидела пастора в первый раз, Вайоминг нес транспарант, причем с таким решительным видом, словно он и впрямь собирался жечь каленым железом. На транспаранте было написано: «Господь не любит шлюх». Проповедник держал палку повыше — так, чтобы слова увидели родственники и друзья покойной в момент, когда, выйдя из церкви, мы все оказались под осенним солнцем.

За пастором стояли другие люди, с другими лозунгами. Подняв вверх свои плакаты, они держались позади Вайоминга. «СПИД лечит блудниц», «Половое воспитание = СПИД = муки адовы».

Впереди остальных за гробом, опираясь на руку мужа, шла дочь покойной. Увидев ее, Вайоминг принялся бодро декламировать:

— Дин-дон, вижу беду, сегодня Клодина горит в аду.

Тут я совершила первую из ошибок. Подумала, что здесь нет ничего, кроме позы. Решила, будто передо мной религиозный фанатик, весь облик которого ясно говорит о проблемах с женщинами. И недооценила этого человека.

Вайоминг был пастором, служившим в церкви под необычным названием — «Оставшиеся». Ее адепты изображали себя последним островком благочестия в нашем сплошь покрытом язвами мире. Они полагали, будто Санта-Барбара, этот город-открытка с небом химически чистой голубизны, красными крышами, кофейнями и мексиканско-американским радушием, вовсе не город, а приемная камера сточной трубы, ведущей прямиком в ад. И пытались склонить других к этому убеждению, всякий раз устраивая цирк па похоронах умерших от СПИДа.

Мы не обращали на них никакого внимания. Такое распоряжение сделала дочь умершей, Ники Винсент, заранее зная, что произойдет. Мы притворялись, будто незваные гости невидимы или заметны не более чем суетящиеся под ногами насекомые.

Наконец Ники положила свою кофейно-коричневую руку на крышку гроба, как бы говоря: «Мама, покойся с миром. Я обо всем позабочусь». Словно, общаясь с матерью в последний раз, она хотела обрести ее силу.

Хрупкая женщина с гаитяно-французским выговором, Клодина Жирар никогда не сдавалась обстоятельствам. Активисткой, боровшейся со СПИДом, Жирар стала задолго до того, как ее поразила болезнь. К тому же Клодина была моим университетским профессором и всегда сопровождала занятия командами «встать» и «равнение на жизнь». По-моему, в ее смерть вообще невозможно поверить.

Покойную хорошо знали в Санта-Барбаре. За оградой построенной в испанском стиле церкви на ветерке под пальмами нас поджидали ревниво следившие за действием репортеры. Вайоминг из кожи вон лез, обеспечивая развитие сюжета. Подтянув зажим на ковбойском галстуке-шнурке, он устремил взгляд на беременную Ники, одной рукой вцепившуюся в руку мужа, а другой — в гроб. Казалось, Ники была готова идти сквозь строй.

Вайоминг поднял вверх руку:

— Дин-дон, колдунья мертва! Что за колдунья мертва?

— Старая ведьма вуду! — прокричали в ответ «Оставшиеся».

Катафалк, предвещая долгий путь, ждал в двадцати ярдах у бордюра. Распорядитель, одетый в черное и непроницаемо спокойный, с беспокойством всплеснул руками. Такие похороны не делали хорошей рекламы похоронной конторе «Элизьен Глен».

Он сделал знак, поторапливая нести гроб, и Ники, отпустив руку, двинулась вперед. Ее лицо походило на лакированное дерево, но за непроницаемо-темными очками скрывались опухшие от слез глаза.

Из толпы выступила курносая дамочка:

— Любовники шлюх! Гомики! Катитесь на Гаити! Уносите черные задницы!

Родственники и друзья усопшей взирали на демонстрантов с удивительным спокойствием. Среди нас были разные люди. Семья Клодины и пришедшие выразить сочувствие коллеги — все как один карибского типа. Просто друзья вроде меня, с характерной кельтской внешностью и манерами представителей среднего класса. И все чувствовали одно и то же.

Мои собственные отношения с католической церковью ограничивались праздниками и соблюдением вот таких печальных церемоний. Радикализм, подобный увиденному сегодня, был мне внове. Хотелось немедленно вступиться. Однако, опасаясь за самочувствие Ники, я продолжала молча идти за гробом, созерцая дрожащий на фоне холмов Санта-Инес октябрьский воздух.

Раздраженный нашим спокойствием, один из протестовавших, коротко стриженный прыщавый парень, ткнул в сторону Ники пальцем:

— Мы к тебе обращаемся, ведьмина дочь!

Это уже чересчур. Муж Ники Карл, спокойный человек с характером бухгалтера, повернулся к наглецу.

— Как ты смеешь! — Карл поднял вверх руку с выставленным указательным пальцем. — Как ты смеешь так обращаться с моей женой?

Питер Вайоминг тут же переспросил:

— С женой? Ты имеешь в виду это?

Его сторонники захохотали. Они смеялись, они радостно вопили и потрясали своими плакатами. По-совиному круглые очки Карла скособочились, он возмущенно проговорил:

— Ублюдки! Что, называете себя христианами? Позор на ваши головы!

Вайоминг моргнул с проворством ящерицы. Его светло-голубые с поволокой глаза устремились на Ники.

— Господь сказал: «Ибо устыдитесь Меня и Моих слов вроде сем прелюбодейном и грешном». Сказал так, видя прелюбодеяния ваши, с радостью совершаемые, и ваше распутство непотребное.

Карл уже напрягся для удара, и тут между ним и Вайомингом встала Ники.

— Нет! — Она посмотрела в мою сторону. — Эван…

Мы схватили Карла за обе руки. Он стоял в двух футах от Вайоминга с рукой, отведенной для удара, который я вряд ли смогла бы остановить. И тут я услышала Ники, сказавшую Карлу на ухо спокойно и тихо, но так, чтобы ее слова разобрал Вайоминг:

— Не убей этого немощного выродка. Посмотри, он дышит ртом и у него красная шея. Белый чурбан. Он того не стоит.

Столь явно выраженная ярость удержала Карла от стычки. Опустив руку, он посмотрел на Ники. И не заметил презрительной усмешки, мелькнувшей на лице Вайоминга: настоящий мужчина не сдастся двум женщинам.

Вайоминг громко и отчетливо произнес:

— Думаете, Клодина была такая замечательная, несла людям сострадание, заботу и образование? У истинного распутства есть дешевые оправдания.

Впереди носильщики поставили гроб на катафалк. Увидев это, Ники крепко стиснула пальцы. Слегка подтолкнув Карла локтем, я кивнула в сторону кучки репортеров и сказала:

— Они непременно напишут, что ты ударил первым.

— Оставайтесь несчастными, плачьте и страдайте. Смиритесь перед Господом, и Он воздаст вам, — продолжал Вайоминг.

Ему казалось, что слова производят впечатление и разят наповал: цитата скрывала за собой какое-то жгучее пламя. Забудем это. Мне пришлось ответить:

— Теперь ваша проблема понятна. Вы путаете смирение с унижением.

На мою реплику отозвался стриженый парень:

— Словами нас не запутать! Ты будешь гореть в аду!

Плотно сжав губы, Ники шла тяжелой поступью беременной женщины, стараясь не расплакаться на людях. Карл поддерживал жену одной рукой.

— Шлюха! — запоздало прокаркал стриженый. Наверное, опять захотел выделиться.

Я обернулась:

— Почему слабоумные всегда лезут с одними и теми же банальными оскорблениями? Мозгов не хватает?

Его прыщи вспыхнули ярче. Прежде чем парень собрался что-то ответить, я отвернулась. Карл придерживал дверь автомобиля, помогая Ники сесть. Подождав, пока она неуклюже заберется на сиденье, Карл захлопнул дверь. Потом направился на место водителя, и я увидела выражение лица Ники. Теперь она казалась не просто неуверенной, а скорее надломленной.

Ники смотрела прямо на лобовое стекло, где виднелся листок бумаги, подсунутый под «дворник». Немедленно вытащив флайер, я прочитала напечатанный зловеще-красными буквами текст: «ТЫ СЛЕДУЮЩАЯ». Чуть ниже располагалась череда картинок с общей надписью: «СПИД: шлюх-отель Господа». Комиксы изображали голливудских уличных проституток, сплошь покрытых язвами. И подпись: «Шлюхи заселяются и больше не выезжают». В самом низу располагалась ненавязчивая реклама «Оставшихся»: «Посетите наш сайт в Интернете!»

Карл повернул ключ, и мотор громко заурчал. Остальные участники прощания занимались флайерами. Качая головами, они срывали со стекол листки и комкали их. Позади зашумели репортеры, старавшиеся докричаться до Вайоминга. Катафалк поехал вперед, за ним тронулась машина Карла, возглавляя печальную вереницу тех, кто захотел проводить Клодину в последний путь.

На фоне общего шума прорезался глубокий и бесстрастный голос Вайоминга. Вытянув шею к микрофону, пастор что-то вешал репортеру с телевидения. Мысль, что последнее слово останется за ним, была невыносимой. Я шагнула навстречу.

И услышала, как Вайоминг сказал: он вовсе не испытывает ненависти по отношению к больным. Несчастных карает сам Бог, а «Оставшиеся» лишь констатируют сей факт. Подавшись вперед, склонив голову на сторону, репортер поинтересовался у Вайоминга: не думал ли он обратить в свою веру тех, кто пришел на похороны?

— Нет, ничего подобного. «Нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще».

— Простите, — сказала я.

Вайоминг, его приспешники и репортер дружно обернулись.

— «Блаженны плачущие, ибо они утешатся», — процитировала я первое, что пришло в голову. — «От Матфея». К счастью, цитата попала в точку.

Кажется, и Вайоминг приятно удивился. Выражение его лица как будто говорило следующее: продолжай — прочитаем другой стих вместе, и скоро ты станешь игрушкой в моих руках. Репортер поправил на носу очки и задергал усами, еще не зная, хорош ли такой сюжет для прямого эфира.

— «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут», — продолжала я. — Просто хотела, чтобы вы это помнили.

Вайоминг внимательно меня разглядывал: начав со ступней, его взгляд медленно поднялся к ногам, а затем, казалось, проник насквозь, под юбку и блузку. Скорее всего моя мальчишеская фигура не особенно его впечатлила: ноги спринтера, более чем скромная грудь и короткие встрепанные волосы цвета ириски. Все же к моменту, когда взгляд Вайоминга достиг моего лица, я обнаружила, что краснею.

Репортер задал вопрос:

— Похоже, вас огорчило присутствие пастора Вайоминга, мисс…

— Делани. Эван Делани.

Пока оператор разворачивался, захватывая меня в объектив портативной камеры, Вайоминг уже влез в кадр.

— Мисс Делани полагает, будто я дикий, необразованный человек. А дело в том, что Клодина Жирар отправляла людей прямо и ад, и хоронить ее по-христиански, словно порядочную, чистую женщину, — настоящее непотребство.

Репортер обратился ко мне:

— Каково ваше отношение?

Я сделала жест в сторону Вайоминга и его людей:

— Я полагаю, иллюстрация «непотребства» стоит перед вами. Прямо из толкового словаря.

Вайоминг не остался в долгу:

— Вы слышали? Она открыто заявила, будто разбирается в непотребстве. Она эксперт. Да уж… Есть чем гордиться.

У них явно имелся сценарий: «Меткое слово фундаменталиста, свет, камера, мотор!»

Я почувствовала себя лишней. Потом устало подняла валявшийся на земле флайер и сказала, обращаясь к Вайомингу:

— Передайте своему художнику, что «миллениум» пишется с двумя «л».

Иногда я кажусь чересчур умной. Слишком умной, чтобы быть богатой. И острота, которой выстрелили «от бедра», иногда рикошетирует тебе в лоб. Отвернувшись, я шла обратно, когда Вайоминг неожиданно произнес:

— Делани? Кажется, так вас зовут? Художнику скажите сами. Вы с ней родственники.

Уставившись в листок, я остановилась как вкопанная. Комикс сразу показался подозрительно знакомым. Тот самый стиль: нечто среднее между Зеной и Человеком-Пауком. Перевернув листок, я взглянула на обратную сторону, где должна быть подпись автора.

Черт! Маленькими буквами значилось: Табита Делани. Жена моего брата.

Блаженны покорные. Ибо они смиряют стоны свои перед камерами и репортерами.

На кладбище Ники стояла спокойно, как на иконе. Она оставалась рядом с нами, неподвижными или переминавшимися на месте, до последнего «аминь». Меня терзало чувство досады. Табита Делани. Имя горело перед глазами, как спичка. Перебросившись с соседями парой слов, я торопливо покинула церемонию.

С похорон я отправилась в городской суд Санта-Барбары. Не потому, что хотела поговорить с юристом. Я сама юрист, пусть и оставила практику ради карьеры независимого журналиста. Зарабатывая на жизнь, я писала книги. Опубликовала пару романов, один из которых, «Литиевый закат», продавался теперь в местных магазинах. Но то, что сделала Табита, каким-то боком превратило мою фантастику в живую анимацию.

В городской суд я отправилась потому, что нуждалась в кое-каком разговоре, и вовсе не с Ники.

Читая каллиграфически выполненные таблички с фамилиями, я миновала выложенный плиткой холл. Здание наполняла явственно ощутимая атмосфера изысканности. Я почти видела лошадей, привязанных к столбу на сочном газоне, и испанских донов, топчущих земляные дорожки украшенными серебром шпор сапогами.

Когда я вошла в зал, слушания уже начались. Заседание вела судья Родригес. На месте, предназначенном для свидетелей, сидела молодая женщина. Все ее внимание было обращено на проводившего допрос поверенного. Тут же спокойно сидела стенографистка, быстро работая пальцами. Поверенный Джесси Блэкберн только что задал очередной вопрос:

— В тот вечер вы оказались в помещении без всякого на то разрешения, не так ли?

— Никто не говорил, что я не имела на это права.

Свидетельница казалась совсем маленькой под высоким потолком зала, а ее одежда и лицо были мрачные и выцветшие. Такие же мрачные, как лица «Оставшихся» у похоронной конторы.

Пригнувшись, я заняла свое место на сиденье. В кармане прошуршал флайер. Звук предвещал скорые хлопоты. Раз Табита сделала рисунки для «Оставшихся», значит, она совсем близко. Она возвращается.

Как я скажу это брату? Как объясню его маленькому сыну?

Джесси продолжал:

— Позвольте спросить иначе. У вас не было разрешения изготовить дубликат ключа, чтобы использовать его для входа в книжный магазин после закрытия, не так ли?

— Нет, — призналась свидетельница. — Но я решила взять инициативу на себя.

— Инициатива не единственное, что вы взяли? Так, мисс Гол?

Джесси слегка наклонился вперед, на плечах перекатились налитые мускулы. Я пришла говорить именно с ним. У поверенного был вид серьезного и по-мужски красивого человека. Полуденное солнце падало на черные волосы, ярко блестело на серьге, которую Джесси не снимал даже здесь.

— Работая в книжном магазине, берешь себе многое, ни за что не платя. Разве я не прав? — сказал он. — Я не имею в виду закладки «Беовульф» или пакетики сахара из кафетерия. Можно спокойно устроить себе пятипальцевую скидку. Или, проще говоря, воровать книги из перечня бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

Со своего места встал другой адвокат, представитель истца:

— Возражение. Предполагать факты — не значит их свидетельствовать.

Судья Софья Родригес внимательно посмотрела не него поверх половинок очков:

— Отклонено.

Джесси предпринял свой ход. Осторожность никогда не была его чертой, но на сей раз процесс оказался слишком громким. Блэкберн собирался продемонстрировать идеальную игру: ни суетливости, ни пикировки. Никаких ошибок. И никаких фокусов. Тянувшееся неизвестно сколько воровство Присциллы Гол закончилось крахом в тот вечер, когда хозяин «Беовульф букс» усилил охрану магазина. Мисс Гол получила то, что защита назвала «гнусными и болезненными телесными повреждениями». Потому-то она и подала на магазин в суд. По этой же причине второй заседатель, коллега Джесси, решил устроить Присцилле перекрестный допрос. Джесси был зеленым новичком судопроизводства, двадцати семи лет от роду. Нет худа без добра — у него появился шанс вбросить мяч в игру точно и наверняка удачно.

Считая на пальцах, он произнес:

— Кофеварка, тысяча долларов наличными, коллекция работ Джеки Коллинза… Не станете отрицать, что эти предметы находились у вас в руках на момент задержания?

Явно неудачный выбор слов. Истица даже поморщилась.

— Вы говорите так, словно преследуете определенную цель. Я знаю.

— Да, так. В конце концов, именно по этой причине вы подали в суд на моего клиента.

Он всегда оказывался спокойнее, чем я ожидала, и всегда удивлял. Вот поэтому Джесси так очаровывал, но одновременно так быстро выводил из себя. Вызывая на откровенность, он лишал свидетеля равновесия, сознательно нагнетая ситуацию. В этом весь Джесси — такой, какой он есть.

Гол наконец ответила:

— У меня был карманный фонарик. В тот вечер я захватила его в магазин, желая убедиться, что там нет посторонних. Это все, что было у меня в руке. И ничего больше.

На самом деле она держала в руке гамбургер в несколько унций весом. Но Джесси не стал возражать против выпада истицы, поскольку Гол уже схватилась за левую руку, напоминая суду причину, по которой сказала слово «ничего». У нее не было левой руки. Рука жестоко пострадала от нападения хорька, когда истица потянулась через прилавок, собираясь отключить кофеварку из электрической розетки. По этой причине Присцилла Гол вчинила магазину иск на девять миллионов долларов.

— И вы покинули магазин, поскольку…

— …поскольку обстоятельства были ко мне весьма жестоки и норовили схватить за горло. Я думала, животные вырвались на волю и бродят по городу…

— Попивая кофе?

Замечание подняло на ноги поверенного истицы. Адвоката звали Скип Хинкель, он носил костюм, отлично сшитый и светлый, в тон волосам.

— Протестую! — сказал защитник.

Судья жестом пригласил его сесть, одновременно обратившись к Джесси:

— Опустите комментарии, мистер Блэкберн.

— Скажите, после того как вы покинули магазин «Беовульф», вы обратились в полицию?

— Нет.

— Связывались ли с «Надзором за животными»?

— Нет.

— Возможно, пытались контактировать с владельцем магазина «Беовульф», чтобы проинформировать хозяйку о животных, оставленных в магазине?

— Нет.

— До момента, когда инфицированная рука воспалилась, какие действия предприняли вы — кроме того, что, скрываясь у себя в квартире, заказывали в «Кью-ви-си» ювелирные украшения?

— Я пряталась потому, что была слишком травмирована! Хорьки чуть не отгрызли мне руку!

Именно хорьки составляли интересовавшую Джесси проблему — закон штата Калифорния запрещал держать этих животных в домах. Напавшие на Гол домашние любимцы хозяйки магазина «Беовульф», как выяснилось, были нелегально доставлены на территорию штата. То есть представляли собой контрабанду. И что еще хуже для хозяйки, хорьки стали бродячими животными. Она сама выпустила зверьков, чтобы тех не отобрали у нее силой. Но хорьками уже заинтересовался департамент охраны природы, бдительно следивший за численностью вида Mustela.

— Меня мучают кошмары! — сказала Гол. — Я вижу их маленькие злые глаза и мерзкие лапы, они царапают и терзают меня…

Пальцы Присциллы мелко задрожали, с неистовой силой сжавшись в кулак.

Джесси спокойно наблюдал.

— По какой причине вы положили в гамбургер валиум? Чтобы их успокоить?

— Протест! — В воздух взметнулась рука Хинкеля. Театральный школьный жест. — Свидетеля провоцируют!

Родригес наградила адвоката лимонно-кислым взглядом:

— Ответить на ясно заданный вопрос — не значит поддаться провокации. Сядьте.

Хинкель сел, но всем стало ясно, что он еще поднимется. Адвокат имел два шанса выиграть дело: хищники и истерика. Я знала точно, потому что изучала дело по его просьбе, высказав Хинкелю именно это мнение. Адвокат принял насмешку в качестве стратегического совета, который и воплотил в зале суда.

Сдержав раздраженный вздох, Родригес заявила:

— Сейчас почти конец дня. Слушания откладываются на завтрашнее утро, и я хочу, чтобы к этому времени все успокоились.

Стукнув молотком, судья поднялась со своего места, придерживая рукой черную мантию. Судебный пристав скомандовал:

— Встать.

Встали все, кроме Джесси. Пока Родригес не покинула зал заседаний, он продолжал неподвижно сидеть в инвалидном кресле.

Наполненный гулом шагов и обрывками разговоров зал быстро опустел. Гол и Хинкель вышли. Стоя у двери, я обменялась со Скипом коротким кивком. Со мной не поздоровались за руку, поскольку адвокат понимал — я по другую сторону. Джесси задержался у стола защиты. Его жестко критиковал коллега-заседатель, Билл Брандт.

Уже два года минуло с тех пор, как шальной автомобиль припечатал к асфальту горный велосипед Джесси, бросив его на обочине дороги полумертвого, со сломанным позвоночником. Лучший друг Джесси, ехавший следом, погиб, и Джесси считал себя счастливчиком. Потребовался год лечения и упорных занятий физкультурой, чтобы частично восстановить работу ног. Со временем Джесси научился ходить на костылях. Однако предпочитал передвигаться в облегченном инвалидном кресле для спортсменов.

Держа на коленях кейс с бумагами, Блэкберн развернул кресло и двумя сильными толчками направил его по боковому проходу. Заметив наконец меня. Джесси сказал Брандту, чтобы тот его не ждал. Окинув меня быстрым, с оттенком сомнения взглядом, поверенный хлопнул Джесси по плечу и просочился на выход. Казалось, Брандт подумал: «Это он или она?»

Джесси обратился ко мне:

— Еще один день отдан защите правды, права и злобных грызунов. Боже, я люблю закон.

— И да вознаградит тебя благодарная нация. Что сказал Брандт?

— Хочет, чтобы я укротил свой язык. Никакой грубости в отношении калек. И еще он сказал, что сильно взволнован. Перед ним один калека травит другого, так что защита может использовать ситуацию, не чувствуя за собой никакой вины.

Я не стала комментировать. Привыкла к его обычным заморочкам.

— А что думаешь ты?

— Чувство вины хлещет через край.

— Брось, у тебя от рождения нет такого гена.

— Ну да, его получила ты, а не я. Из-за чего сегодня мучаешься?

Мы вышли из зала, и я заулыбалась:

— Беспокоит долг Гондураса.

Взглянув на мой траурный костюм, Джесси поинтересовался, как прошли похороны.

Я передала ему флайер «Оставшихся».

— Напомнило о подстрекательстве к бунту.

Он посмотрел на протянутый листок и, когда я показала на подпись под комиксом, проговорил:

— Ни фига себе!

— Джесси, это местная церковь. Боюсь, сие означает, что Табита уже в Санта-Барбаре.

Он ткнул пальцем в одну из картинок:

— Означает, что на это стоит посмотреть твоему брату.

Как ни ужасно, я действительно не обратила на картинку внимания. Горы в языках оранжевого пламени. Черные трещины скальных пород поглощают надпись «Голливуд», здание конгресса США и морского офицера в синей форме.

— Похоже, воссоединение и правда не входит в ее планы, — заметил Джесси. — Что будешь делать?

— Хочу предупредив Брайана, найти Табиту и выяснить, что, собственно, происходит. Может, Табита не связана с самой церковью? Не исключено, что она работает за деньги.

— Ты сама в это не веришь. Во всяком случае, не с ее прошлым.

«Снова все правильно, Блэкберн». Я отвернулась, стараясь не думать о наиболее вероятных намерениях Табиты. Джесси взял меня за руку:

— Что, если она вернулась за Люком?

Люку, сыну Брайана и Табиты, было всего шесть. Он жил со мной уже восемь месяцев, с тех пор как Табита ушла из семьи, а Брайана отправили за океан.

Джесси махнул флайером:

— Эван, все это очень скверно, не только не смешно. По-моему, бред сумасшедшего.

— Ты скажешь то же самое про церковную лотерею.

— Слушай… Если Табита в это поверила…

Я тяжело вздохнула:

— Знаю, Люк. Я должна найти ее.

Ген вины поселился во мне одновременно с распадом семейной жизни брата. Тупая боль, которая зудела и зудела все про одно и то же: «Я виновата, я виновата». Потому что именно я их познакомила.

Когда мы встретились, Табите Роубак было двадцать, и она работала официанткой в кафе, где я частенько ужинала. Настоящая пышка, бойкая и энергичная, с кудрявыми, томно падавшими на плечи черными волосами и звонким голосом, Табита выделялась на фоне общего бедлама. В те времена я только нарабатывала юридический опыт, всеми силами стараясь выбиться в люди. Сидя в кафе, я переводила бумагу с воодушевлением, граничившим с одержимостью. Однажды вечером Табита задержалась у моего столика. Замявшись, будто признается в чем-то неприличном, она сказала:

— Я понимаю, вам, наверное, неинтересно… В самом деле ведь я художница.

Табита присела рядом со мной. Сообщила, что увлекалась научной фантастикой — в тот момент я писала именно такой текст. Подлинной любовью девушки оказались произведения в стиле фэнтези: в них жили колдуны, искусные фехтовальщики и прекрасные принцессы.

Наклонившись ко мне, Табита спросила:

— В вашей повести есть драконы? Драконы — это что-то бесподобное.

Если обаяние молодой девушки и проявлялось немного по-детски, то лишь потому, что она едва научилась включать свое воображение. Табиту воспитывали в обстановке, не поощрявшей креативность, где дремучий фундаментализм и патологическое недоверие подавляли любые необычные способности.

В доме не разрешалось слушать обычную мирскую музыку. Тем более не поощрялась дружба с мальчиками. Не было книг о языческих богах и древней мифологии. Это чтение считали прикосновением к темным силам. Для матери Табиты прочитать «Смерть короля Артура» — все равно что осквернить святость семейных традиций.

Моя повесть рассказывала не о драконах. Однако, посетив кафе в очередной раз, я буквально наткнулась на Табиту. Ее глаза сверкали. Девушка сжимала в руках иллюстрации, сделанные к моему тексту.

Рисунки впечатляли буйством экспрессии и романтическим настроением: герой, борющийся с жестоким порывом ветра. Короче, все понравилось. Табита меня очаровала. И как только мой старший брат приехал, я их познакомила.

В Брайане ее поразило вообще все: черные как вороново крыло волосы и глаза оттенка горячего кофе, голос, спокойный в любой ситуации, и уверенная, даже бесцеремонная манера поведения. Он летал на истребителе и всегда вел себя как летчик, даже без формы. Табита не колебалась ни секунды.

Неожиданно раскрылась новая грань: Табита — кокетка. В присутствии Брайана девушка становилась дерзкой, безрассудной и открыто флиртовала с братом. Табита излучала здоровую сексуальность. Как будто ее юбка в шотландскую клетку, купленная в магазине «Гэп», скрывала пояс из леопардовой кожи с подвязками.

Как-то в разговоре со мной Брайан сказал, что она «шустрая». Иногда Табита печалилась — то ли намекая на неопределенность своего положения, а возможно, инстинктивно желая безопасности и определенности. Вообразив, будто с ним Табита станет сильнее, брат решил поиграть в спасителя. Надеялся, что Табита отблагодарит своего «белого рыцаря».

Через шесть месяцев они поженились. Сходили с ума, прилипнув друг к другу с удивительной страстью, чистой и мучительно красивой одновременно. Затем у них родился ребенок, Люк. Единственное и драгоценное дитя, доказательство и печать их чувственного слияния. Все казалось идеальным.

И все развалилось на части.

Табита ненавидела свою роль жены военного. Она не выносила кочевой жизни: Сан-Диего, Пенсакола, Лемур, Калифорния. Не любила города, слишком большие, слишком жаркие и слишком оторванные от мира. Ненавидела серое типовое жилье и четко выверенный распорядок. Еле выдерживала, когда Брайан уходил в море на несколько месяцев.

Наверное, Табита сильно страдала от одиночества. К своему огорчению, я не испытывала никакого сочувствия. Вероятно, потому что мой отец служил во флоте. Я выросла в семье военного моряка и сама считала себя хорошим солдатом, только маленьким. Естественно, что Брайан нисколько не отличался от меня и верил, будто его жена станет такой же. Он ошибся.

Табита сходила с ума — так она говорила мне. Она просто не могла этого выносить: самой заботиться о себе, спать одной, сидеть в четырех стенах с орущим ребенком. Его нет, а она все время одна. «Уходи с флота» — так сказала Табита. Что в семье Делани считалось темой запретной. Тем, что нельзя говорить никогда. Лучше уж сразу вырвать себе сердце. В итоге Брайан больше не считал жену наивной и чувствительной, хотя не мог не понимать, что она настоящая женщина, она действительно молода и нуждается в его внимании.

В тот раз эскадрилья брата должна была отправиться в вояж по Тихому океану. Само собой, стенания и угрозы Табиты прошли мимо.

«Как паршиво. Я вовсе не собираюсь стать матерью-одиночкой — попробуй, и скоро ты поймешь, каково оно. И почему тебе не устроиться на „Юнайтед эйрлайнз“?»

Брайан смотрел на Табиту как на пустое место. Какого черта? Чего ради он должен пилотировать «737-й»? Брайану предстояло нечто иное: взлетать на «F/A-18» с авианосца «Констеллейшн». У него и так была работа… Черт побери, лучшая работа на этой планете!

Она бросила их с Люком за неделю до того, как Брайан ушел в поход. Брат позвонил мне в слезах и спросил, не приму ли я его сына.

По дороге домой я заехала навестить Ники. Решила проверить, как она перенесла похороны. Наши дома стояли бок о бок, занимая один и тот же участок возле Старой миссии Санта-Барбары. Вдвоем с Карлом они занимали дом в викторианском стиле, фронтоном выходивший на улицу.

Я жила в небольшом домике для гостей, стоявшем в глубине большого сада. К моему появлению дом уже покинули последние гости.

Нарядно одетые дети еще играли в мяч на дороге, а из открытых дверей доносились звуки музыки рэгги.

В гостиной на столе стояли пустые блюда. На кухне родственницы мыли тарелки. Сама Ники отдыхала на софе из черной кожи, сняв туфли и положив ноги на низенький столик. Махнув рукой, я попросила ее не вставать.

Ники опустилась на кожаную подушку. Когда я села рядом, она положила ладони мне на руки.

— Слышала, ты тягалась с этими святошами? Маме понравился бы твой запал.

Выражая признательность, я пожала ее руку. И все равно почувствовала неясное смятение от того, что рисунки Табиты добавили нам проблем.

— Ты поступаешь правильно, — сказала Ники. — Зря я игнорировала этих людей. Нужно им противостоять, нужно смотреть им в лицо. Иначе нас раздавят.

Она положила голову на подушку. Хотя беременность придавала телу Ники чувственные формы, она казалась измотанной. Я поинтересовалась, хорошо ли она себя чувствует.

— Уже лучше. Клодина больше не встанет и не поможет.

Несколькими минутами позже я шла по лужайке, направляясь к своему дому. В тени дубов стоял простой глинобитный домик, окруженный гибискусом и жасмином.

Убрав с лужайки брошенный Люком велосипед, я открыла застекленную створчатую дверь. В ушах зазвенела музыка из знакомого мультфильма. Койот гонял по Раскрашенной пустыне Дорожного Бегуна.

Мальчик полулежал на диване.

— Привет, тетя Эван.

Я сбросила туфли.

— Привет, тигренок. Не пора ли выключить телевизор?

Двумя руками взявшись за пульт, будто за лучевой пистолет, Люк убавил громкость и спрыгнул на пол. Нанятая в колледже няня, нерасторопная студентка второго курса, принялась собирать коробки из-под сока и остатки поп-корна. Моя холостяцкая квартира казалась полем для настоящих приключений: там и тут валялись покрывала навахо, фотографии Ансела Адамса и разные скандинавские причиндалы, дополнявшие декор в стиле торговой сети «Маттел» или Чака Джонса. Обязанность воспитывать ребенка свалилась на меня внезапно, но я быстро сообразила, что мальчику необходимо классическое телеобразование.

Как только ушла няня, Люк сказал:

— Догадайся, кто звонил? — Я вздрогнула от страха. Только не Табита. Пожалуйста… — Папа!

Слово «папа» будто влило в ребенка энергию. На нескладных, словно ходули, длинных ногах Люк протопал ко мне в кухню. Черные волосы мальчика торчали во все стороны.

— Он уже переезжает в наш новый дом, и он сказал, что приготовит для меня комнату.

Брат только что сменил адрес и находился в Центре военной подготовки на авиабазе военно-морских сил Чайна-Лейк, в Калифорнии. Пройдет несколько дней, и я отвезу к нему Люка.

— Малыш, да папа спит и видит, когда же вы встретитесь!

Мальчик улыбнулся. У него на щеках были ямочки, а внизу не хватало одного зуба. От этой улыбки Тома Сойера меня как током ударило. Люк схватился грязными руками за рукава моей белой блузки. Грязь просто сыпалась у ребенка из-под ногтей, и я знала, что блузку придется стирать. Но эти ручки, шустрые и легкие, они заколдовали так, что я смолчала.

Тут Люк сказал:

— Я собрал сумку.

— Уже?

— Я могу собрать и твою. Просто не знаю, куда положить некоторые особые вещи, солнечные очки или витамины. Ах да. И бумаги из суда, на опеку.

По-моему, при этих словах я снова почувствовала разряд электричества. И ответила, что Люк хорошо сделал, оставив мне эту заботу. Потом мальчик спросил, не пора ли готовить холодильник.

— На следующей неделе, — ответила я.

В холодильнике стояла минералка. Я уставилась на дверцу, где на магнитах висели фотографии Брайана. Целая дюжина — в летном комбинезоне, рядом с его «F/A-18», или с Люком на плечах. Джесси называл это место капищем. Я нарочно поместила сюда его фотографии, чтобы Люк каждый день видел лицо отца. Так он не должен его забыть.

Я задержала взгляд на одном снимке, сделанном в Сан-Диего, в момент когда «Констеллейшн» заходил в порт. Возвращение авианосца домой всегда внушительное зрелище: строй моряков по краю палубы, развевающиеся на ветру флаги. На берегу ждали семьи — тысячи людей, готовых взлететь от радости. Я посмотрела на фото, сделанное в момент, когда брат сошел на берег: Брайан обхватил сына руками, уткнувшись лицом вего шею. Замечательный миг. Всегда бы так.

Люк погладил мои руки. Темные, светящиеся радостью глазенки были широко открыты. Глаза его матери. Мальчик сказал:

— Сколько часов осталось до того, как мы попадем в мой новый дом? Сколько точно?

— Точно? Я думаю, примерно одна тысяча восемьдесят два.

Интересно, он меня забудет?

Восемь месяцев назад Брайан улетел со своей эскадрильей. Не представляю, как он пилотировал и как сажал самолет на палубу, борясь с порывами ветра. Развод — это как циркулярная пила. Она безжалостно травмирует. Я точно знала: несмотря на свой бравый вид, брат чувствовал, будто его порезали на части. Это понимал и его командир, посоветовав пилоту забыть все и не дать женщине довести себя до ручки. Понятное дело, начальству не слишком приятно думать, что Брайан Делани может «случайно» уронить на палубу истребитель стоимостью в пятьдесят миллионов долларов. Задумавшись на секунду: и почему это, черт побери, ушла жена?

А Табита попросту исчезла.

Предварительно она обналичила чековую книжку, заодно сняв максимум возможного с семейных кредиток. Потом снялась с места. Путешествуя, она расплачивалась наличными и не оставляла следов. Во всяком случае, мы не сумели ее разыскать.

Месяцем позже начали приходить письма. Они предназначались Люку, приходили на мой домашний адрес, и в них не было ни обратного адреса, ни извинений.

«Мамочка хотела бы оставаться с тобой, но ей так плохо и ей нужно уехать, — писала она. — Может быть, если папа вернется домой и будет о нас заботиться, все еще станет на свои места».

Послания доходили до нас из места под названием «Земля обращенной к себе жалости». Что-то вроде парка развлечений, спрятанного за горизонтом реального мира. Там стояли кривые зеркала, отражавшие в сильно преувеличенном виде все жалобы до одной, а игра «Кто самый обиженный?» шла по кругу в бесконечном цикле.

Эти письма не раз заставляли просыпаться среди ночи. Она что, действительно хотела «как лучше»? Или думала, Люк поймет ее мотивы? Боже, неужели она хотела, чтобы мальчик повлиял на Брайана? А ребенка мучили кошмарные сны, он дрался в школе, иногда до конца занятий прятался в туалете.

Чтобы заботиться о Люке, пришлось оставить книгу, которую я писала. Когда мальчик читал слова «мамочка тебя любит», его лицо начинало дергаться.

В конце концов, завидев на конверте знакомый почерк, он взял манеру убегать к себе и крушить молотком собранные из «Лего» фигурки космонавтов. Их тела Люк безжалостно разбивал на мелкие кусочки, рассыпая останки по цветастому покрывалу моей кровати. Разрушив все фигурки до одной, он молча сидел и смотрел на побоище.

К моему облегчению, в июле письма прекратились. И вот теперь пришло новое послание — от Питера Вайоминга. «Художнику скажите сами. Вы с ней родственники».

Как он узнал? Должно быть, рассказала Табита. А почему она решила рассказать? Потому что ей нужен Люк.

Циркулярная пила снова взвизгнула множеством голосов.

Оставалось тысяча восемьдесят часов — всего около недели до момента, когда я должна буду доставить Люка на новый адрес Брайана. Никогда не любила планировать.

— Люк, — предложила я, — не поиграть ли тебе в баскетбол? Дома у Ники с детьми?

Уже выбежав за дверь, я неожиданно сделала то, что подсказала интуиция. Вернулась и позвонила в справочную, спросив, нет ли в списке абонентов Табиты Делани. Так я поступала и раньше, убежденная в том, что Табита предпримет попытку вернуться в Санта-Барбару. Но телефонная компания ни разу не находила ее данных.

До сегодняшнего дня. Оператор продиктовала мне телефон и адрес на западной стороне Камино-Сиело. Я похолодела. Тот самый дом, что Табита унаследовала после смерти матери, — обветшалое строение, стоявшее на поросшем чапаралем холме за городской чертой.

То место, где Сью-Джуди Роубак, прервав обед, могла вдруг заговорить на родном диалекте и где она часами висела на телефонной трубке, убеждая школьных друзей Табиты, чтобы те проповедовали баптизм. Дом, в который никто не приходил дважды. Место, из которого сбежала сама Табита, отвергнув наконец фундаментализм, присущий ее матери.

Много лет дом простоял совершенно заброшенный.

Догнав няню посередине квартала, я велела ей вернуться. Потом переоделась в джинсы и нормальные туфли, накинула на плечи зеленую вельветовую куртку Джесси и подхватила со стола ключи от машины.

Когда на своем белом «эксплорере» я подъехала к дому Табиты, на западе догорало красное заходящее солнце. Дорога виляла вверх по оврагу среди бесконечных песчаных проплешин на зелено-серой траве. Чувствовался слабый запах эвкалиптов и горчицы. Двумя тысячами футов ниже лежал город, и этот вид производил отличное впечатление. Между горами и Тихим океаном, словно лента из бархата, мягкая и слегка мерцающая, расстилалась Санта-Барбара.

Сам по себе дом казался заброшенным. На дощатой облицовке висели лохмотья отслоившейся серой краски, лужайка заросла сорной травой, полегшей и спутанной, точно запущенная борода. На стук никто не отозвался, и я заглянула в окно.

В гостиной я увидела несколько простецких стульев и письменный стол, забросанный перьями, карандашами и рисунками. На неухоженной кухне лежали сваленные, как попало, пластиковые мешки с банками из-под кукурузных хлопьев и консервированного фарша. Не этими ли деликатесами Табита кормила Брайана? Неудивительно, что брат предпочитал уходить в море.

К холодильнику магнитами в виде терновых венцов прилепили рисунок. Капище, версия вторая. На рисунке был портрет Питера Вайоминга. Я посмотрела в стекло, наклонив голову набок. Очевидно, что в свой дом Табита возвращалась не однажды.

Вернувшись к машине, я достала флайер «Оставшихся». Понятно. Питера Вайоминга не могла удовлетворить одна лишь демонстрация ненависти на похоронах Клодины. Тем же вечером он приглашал всех правоверных христиан зайти на встречу под названием «Заявление после протеста».

Я взглянула на часы. Наверное, Вайоминг только-только размялся. Мотор негромко заворчал, и я поехала вниз по долгой, очень долгой дороге. По дороге, что вела в ад.

ГЛАВА 2

Церковь Питера Вайоминга стояла в центре города, в бойком месте на одной из самых оживленных улиц. Над церковью на выкрашенном в индиго небе висел кусочек луны.

Когда-то здание было книжным магазином. Сквозь витринные стекла я видела людей, сидевших там и тут на раскладных стульях. Невостребованная куча сидений громоздилась на открытой торговой площадке под режущим глаза светом флуоресцентных ламп.

Пульсируя, сквозь стекла доносилась музыка, тревожная по своей энергетике. Жесткий ритм задавали пианино и басовая электрогитара.

Толкнув дверь, я вошла внутрь. Тело плотно окутали тепло и звук. В пространстве висела густая, влажная атмосфера, состоявшая из пота и жары. Загривки мужчин блестели, а женщины обмахивали себя цветными брошюрами на библейские темы. На импровизированной сцене стоял хор в алых облачениях, живо выкрикивая слова о силе, скрытой в крови агнца. Перед хором танцевали три совсем еще юные девочки с жезлами. Одетые в трико с серебряными блестками, они вертелись с энергией настоящих каратисток.

Я взяла со стола ксерокопию с перечнем служб и задержалась около дверей, старательно высматривая Табиту. Однако взгляд постоянно упирался в одинаковых, будто вырезанных по шаблону людей: женщин в юбках, с накрученными муссом пирамидами причесок, коротко стриженных мужчин в джинсах и тяжелых ботинках.

Прилипнув к окну и стараясь быть не слишком приметной, я стояла, как перст, в джинсах, удобных туфлях и мужской куртке.

Тем временем вперед выступила певица, исполнявшая соло. Дородная, с галечно-серыми глазами и заплетенными в косу и оттягивавшими голову назад волосами цвета необожженной глины, она пела неприятным высоким голосом. Вопль о воинах Господа, избивающих нечестивцев.

— Повергнем их в прах, мужеложцев и блудниц! — пела она.

— Повергнем их в прах, слишком поздно рыдать! — эхом отзывались прихожане.

— Эй, либералы-феминисты…

— Библейское время пришло!

По аудитории прокатилась волна радостного шума. Жезлы в руках танцовщиц завертелись сверкающими нунчаками. Солистка заверещала:

— Слушайте, люди! Найдите руки друг друга! С пастором Питером мы обретаем Библию!

Прихожане зааплодировали, танцовщицы расступились, и на сцену вышел Питер Вайоминг. Он излучал энергию. Лицо, и без того красное, налилось кровью. Зло, словно металлическая, щетинилась короткая стрижка.

Вайоминг поднес микрофон к губам:

— Мы обретаем Библию! Да! Обретаем здесь, в Санта-Барбаре, в Соединенных Штатах Америки. Обретаем Библию и говорим этим жертвам СПИДа, где именно встретят они Господа!

Послышался одобрительный топот ног и радостное мяуканье. Вайоминг слегка улыбнулся:

— Разве это не забавно? — Аудитория разразилась хохотом и выкриками. Пляска победы. — Нет ничего плохого, если церковь идет на улицы, к свежему воздуху и свету солнца. Для небольшой встряски — для охоты на блудниц!

Слушая, как прихожане аплодируют, весело хлопая себя по бедрам, пастор выждал небольшую паузу. Наконец он поднял руку:

— А теперь вернемся к работе. Ведь СПИД — лишь верхушка айсберга, целиком укрытого в нечистотах. — Прикрыв глаза, он покачал головой. — А приливная волна безнравственности — это знак. Знак того, что мы приближаемся к концу света!

Сентиментальная чушь. Ерунда. Высосано из пальца. Зная, что речь Вайоминга будет меня злить, я старалась не слушать и продолжала высматривать Табиту. Все же до сознания доходил скрытый между строк смысл. Тяжелый, нервный пульс. Дьявольское стаккато. Список из сатанинских проектов — от эволюционной теории до празднования Хэллоуина. План будущих событий: катастрофы, анархия и проклятие всему, что не соотносится с брэндом «Оставшихся». И витающий над всем низкий, ритмически повторяющийся навязчивый бас: близится конец света, конец всему. Такой была проповедь, известная со времен правившего Римом Калигулы.

— Давайте посмотрим еще раз. — Вайоминг щелкнул пальцами в сторону солистки, и та передала пастору зачитанную Библию с загнутыми на уголках страницами. Раскрыв книгу, он прочитал: — «И будут землетрясения по местам, и будут глады и смятения. Это — начало болезней».

Прихожане склонились над своими книгами, стараясь найти нужное место, пальцы забегали по страницам, и вся комната наполнилась сухим шуршанием тонкой, как луковая шелуха, бумаги. Вайоминг продолжал:

— Это вовсе не новость. Ведь каждый из вас следит за картой. Вы знаете, где были подземные толчки? Слышали о голоде?

Женщина в розовых очках подняла вверх газетные вырезки, потрясая ими, как выигрышным лотерейным билетом.

— В Бангладеш тысячи людей умирают от голода!

Вайоминг в ответ:

— Хорошо. — И продолжил свой апокалиптический перечень: войны, появление лживых проповедников и самая величайшая ложь — иллюзия, захватившая весь мир. Тут он сделал театральную паузу, повторив: — Все — ложь. — Вайоминг приставил к виску палец. — Сохраняйте ясный ум. Люди, настало время для большой лжи, так что будьте бдительны и не верьте ничему, что услышите там…

Наверное, туда и была обращена его проповедь. Судебная система — это ложь, так же как легализация гомосексуальных связей или ограничение продажи оружия. Ложь — это наука, интриги дискредитирующих саму Библию атеистов, с их теорией Большого взрыва или идеей о том, что СПИД пришел из Африки. От обезьян из Африки! Когда он точно знает — Бог сделал так, что болезнь вырвалась на волю в храме науки, из стен Центра по контролю над заболеваниями в Атланте.

Голос пастора становился все громче. Ложью была уже вся католическая церковь. Латынь — ложь. Да, латынь… Язык безбожных язычников. Язык, как все считают, мертвый… Однако он вовсе не мертвый, и его жизнь поддерживают искусственно… Для чего? Это язык закона и науки. Язык мессы. И язык колдовства…

Он нараспев произнес:

— Да святится имя твое, сухой завтрак «Набиско». — И тут же добавил: — Вы не раз видели, как мексиканский игрок крестится, прежде чем ударить по мячу. — Вместо «мексиканский» у Вайоминга получилось «месканский». — Я прав? И разве не очевидно: это не простое совпадение. Люди, вы сами видите, как все связано!

Я вздрогнула от неприятного ощущения, словно на затылке зашевелились волосы, и повернула голову. С заднего ряда в мою сторону смотрела девушка-подросток с неестественно круглым лицом куклы, лунообразным и большеглазым. Она смотрела так, будто узнала меня на плакате «Значится в розыске». Когда наши взгляды пересеклись, круглый рот девушки сжался в нитку.

— И наконец, самая большая, истинно сатанинская ложь. О том, что конец света — выдумка. Людей убеждают весьма хитрым образом.

Девушка шепнула что-то своему соседу, и они вместе уставились на меня.

Вайоминг продолжал:

— «Черная смерть», или чума, летающие над нашими головами кометы… Водородные бомбы. Помните 2000 год? Люди всякий раздумают: вот оно. И потом, когда ничего не случается, говорят: взгляните на идиотов… И какому дураку пришло такое в голову: ждать Апокалипсиса? — Он сделал паузу. — А сатана тем временем сидит в своем логове и улыбается. Он смеется потому, что заставил множество людей не слушать, о чем предупреждала Библия. — Вайоминг взялся за микрофон двумя руками. У него были огромные руки горняка, заскорузлые, с воспаленной красной кожей. — Конец света не выдумка. — Голос пастора перешел на шепот. — Люди, грядет буря…

От его неожиданно спокойного голоса по спине моей пробежал холодок. Какое-то неясное и тяжелое предчувствие. Понятно, что Вайоминг должен упиваться собственной правотой. И дело не в том, что он строил проповедь на самых сверхъестественных и жутких библейских пророчествах. Меня будто пригвоздило к месту. Девчонка с круглым лицом продолжала шептаться со своим дружком, бросая в мою сторону недружелюбные взгляды.

Пастор продолжал вещать:

— Оглянитесь вокруг. Вы видите знаки. Теперь и президент Соединенных Штатов присягает, обратившись к монументу Вашингтона — масонскому обелиску и символу оккультной веры. И это не что иное, как послание самого дьявола, говорящего, что правительство готово ему служить. Они делают американским солдатам прививки от сибирской язвы. И это есть знак: власти готовятся к бедствиям конца света. — Вайоминг вытер вспотевший лоб. Красные щеки, руки и стоявший позади пастора хор в алых одеждах — все делало его похожим на живое воплощение сигнала тревоги. — Сатана готовится к войне! А кто встретит его, кто даст отпор? Объединенные нации?

Голос из зала выкрикнул:

— ООН на его стороне! Понаехали, пидеры…

— Тогда кто? Кто даст отпор? — вопрошал у аудитории пастор.

— Никто, пусть лучше подохнут!

— Никто. Да! Никто. Потому что никто не станет сражаться с самим сатаной. — Он сделал паузу. — «Оставшиеся» — лишь они способны на битву. Хитроумные, истинные и чистые сыны и дочери Господа.

Зал разразился криками:

— Аминь! Правильно!

Вайоминг поднял руку с Библией:

— К счастью, нам известен план сатанинской битвы. Он здесь, в этой книге. И мы знаем, что грядет.

Среди слушателей возросло напряжение. Все дружно закивали.

— Скажи нам, пастор Пит! — попросила из зала какая-то женщина.

— Бедствие — вот что грядет. Страшное, страшное бедствие.

Собрание притихло, желая знать, насколько же страшно бедствие. Слушатели походили на пассажиров аттракциона, готовящихся к первому головокружительному броску по круто уходящим вниз рельсам. Вайоминг процитировал очередной отрывок:

— «И я взглянул, и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним».

Итак, началось. Все это время Вайоминг подводил слушателей к последней книге Библии, сберегая самое важное для финала. «Откровение» — текст, который лучше других подходит для электризации фанатиков.

— Четверть земного населения. Один миллиард и пятьсот миллионов отнятых человеческих жизней. Представьте поленницы из тел, сложенные вдоль улиц Лондона или Парижа. Вообразите усеянные раздувшимися трупами пляжи Санта-Барбары.

Лица слушателей отразили их чувства. Некоторые печально качали головами, иные кивали радостно, с выражением: «Так им и надо». Несмотря на ощущение холода, на лбу выступили капли пота.

— А что станут делать люди, когда бульдозеры начнут сгребать тела на Мэйн-стрит? Они начнут кричать: «Спасите, помогите». Но… — он потряс руками, — но они не станут взывать к Господу, они обратят свои просьбы к сильному человеку! К тому, кто пообещает спасти. К антихристу. — Вайоминг крепко сжал микрофон. — Они обратятся к чудовищу. Да, обратятся. И станут недостойными, собравшимися возле него. Очень скоро… — Он махнул рукой в сторону окон: — Чудовище там. Сейчас, именно сейчас оно готовится взять власть над миром. Люди, такова правда, холодная, как камень, и такая же суровая. — По залу, словно волна по стадиону, прокатилось беспокойство. — Не держите на меня зла. Библия учит иметь терпение. Что означает упорствовать, пробиваться… И сражаться с противником. Потому что если сатана ожидает встретить кроткого Иисуса-пацифиста, то ему предстоит неприятное разочарование. Иисус не изнеженный мальчик. Иисус поразит целые народы и будет править людьми, погоняя их железными прутьями. — Пастор вновь сжал кулаки. — Железными прутьями.

На сцену опять выскочили танцовщицы, развернувшие целое полотно. На куске картона размерами примерно четыре на шесть футов «Тайная вечеря» была перерисована в стиле фильма «Взвод». Христос и апостолы оказались одетыми в военную форму, с камуфляжными полосами на лицах и оружием, готовым к бою. Ниже виднелась надпись: «Он вернулся… В этот раз по Священному Писанию».

Ошеломленная, я разинула рот.

Не потому, что изображенный на рисунке напичканный стероидами Иисус держал вруках «М-16». Нет. Ужас обуял меня потому, что нарисованная картина заставила понять очевидное. Питер Вайоминг говорил вовсе не образно.

Он взмахнул рукой, показывая на плакат:

— Мы, «Оставшиеся», и есть те железные прутья. — Лицо пастора сразу преобразилось. — Придется страдать, и кто-то из нас должен будет умереть. Но как не взять на себя тяжкий груз? Ту ответственность, что можно обрести только в уличных схватках. С именем Христа мы будем править тысячу лет! — Он поднял руку с Библией. — У нас уже есть это, в нашем Писании. Мы его обрели, и мы будем вести это шоу ближайшую тысячу лет! Тысячелетие Господа!

Послышались радостные голоса, громкие выкрики, и все повскакали на ноги. Заиграло пианино. Стоя с гордо поднятым подбородком, Вайоминг смахивал на вокалиста из «Менторс» Элдона Хока, больше известного как Эль Дюк.

Хор дружно вступил:

— В руках Он держит меня, Иисус Христос — мой Бог. Он пробуждает и цель дает, рядом с собой ведет. Он жмет на спуск, и пули летят…

Слух отказывался воспринимать этот бред, но с музыкальным рефреном в ушах громко зазвенел припев:

— Передернут затвор. Я — оружие Господа. Передернут затвор. Мой спаситель кричит…

Вайоминг простер руки к аудитории:

— Скажите, люди, чего вам нужно?

— Победы! — выдохнул зал.

Во рту у меня пересохло. При мысли, что Табита разделяет подобные взгляды или, возможно, хочет привить их Люку, начала колотить нервная дрожь. Жара, шум и атавистические бредни — это явный перебор. Я устало закрыла глаза.

И, открыв их, снова увидела круглолицую девицу с прорезью вместо рта. Девица указывала прямо на меня. Она что-то говорила, но музыка и царившее кругом безумие не давали расслышать, что именно.

Я крепко обхватила себя руками. На память пришли слова, услышанные от Ники совсем недавно: «Нужно им противостоять, нужно смотреть им в лицо». Не дрогнув, я спокойно наблюдала за полным злобы лицом девушки, пока та не сообразила, что ее никто не слышит. Она вскочила на стул:

— Неверующая!

С волосами, собранными разноцветными резинками в «конский хвост», ростом всего футов в пять, девица казалась миниатюрной. Должно быть, она весила никак не более девяноста фунтов. Но голос ее прозвучал как фабричный гудок. Он пронесся по залу, легко перекрывая хор других голосов. Головы собравшихся дружно повернулись в мою сторону.

Девица прокричала:

— Она с последних похорон. Та самая, что терзала вопросами пастора Пита. Она из людей СПИДа.

Последователи Вайоминга опасливо отодвинулись, и вокруг меня тут же образовалось свободное пространство. Девица слезла со стула и шагнула вперед.

— И для чего ты пришла сюда? Не желаем ни твоего СПИДа, ни колдовства вуду.

Вспомнив про флайер «Оставшихся» и приглашение, я ответила:

— Я пришла ради вашего «Заявления после протеста».

Девица скривила рот:

— Будто бы! Могу обрадовать: ты не получишь спасения. Ты не сможешь.

Я посмотрела на собственные туфли и одежду.

— Это заметно? Отчего так сразу?

Мое обычное легкомыслие и желание обратить в свою веру. Из равновесия мог вывести самый пустячный раздражитель — все потому, что я выросла в доме, куда не заходили коробейники от веры. «Семья Делани не покупает пылесосов у обивающих пороги торговцев». Так говорила мать, и мы твердо знали, что убеждения не покупают у бродячих проповедников. Если в дверь звонил один из «Свидетелей Иеговы», отец выходил навстречу в боксерских трусах или, свистнув собаке, говорил: «Ко мне, Люцифер».

Наконец после всего, что было услышано сегодня, девица с перетянутым разноцветными резинками «конским хвостом» и глазами цвета позеленевшей меди казалась вовсе не пустячным раздражителем. Она была словно палец, наставленный мне прямо в глаз.

Девица выкрикнула:

— Ты осквернила наш храм! Убирайся вон!

— А как же детский спектакль? Представление еще не началось. — Я ткнула в программу службы: — Видите: «Группа маленьких артистов представляет кукольный спектакль о Вавилонской блуднице».

Девица уставилась на меня, точно на горгулью.

— О таких, как ты, нас предупреждает Библия. «Гортань их — открытый гроб; языком своим обманывают; яд аспидов на губах их».

Я скрестила на груди руки:

— Покарай меня.

В изумлении девица раскрыла рот, разлепив наконец свои кукольные губки. Я стояла, не шелохнувшись. Сердце тревожно застучало.

Наконец сзади раздался мужской голос, низкий и грубый:

— Что здесь происходит?

Девица ухмыльнулась:

— Мистер Пэкстон, здесь неверующая.

Подошедший оказался сухощавым, выше среднего роста человеком лет примерно сорока пяти, с аккуратными, коротко остриженными волосами. На нем были куртка из шотландки и джинсы. Тяжелый взгляд, хотя поза выглядела расслабленной.

— На этом собрании славят Господа, а не осыпают его бранью.

— Никакой брани, — ответила я. Собеседник был хорошо сложен и выглядел очень внушительно.

— Есть ли иная причина, по которой так возмущена Шилох? Кроме лживых речей и…

— Да, как понимаю, яд аспидов на губах моих. — Взгляд на мгновение ожил. Короткая, быстро подавленная вспышка интереса — и Пэкстон отвел глаза в сторону. — Я ищу здесь члена семьи.

Ответ неверный. Похоже, один из тех вариантов, на которые натаскивают охрану. Взяв меня за ворот куртки, Пэкстон сказал:

— Вы нарушили права на частную территорию. Давайте на выход.

Я никак не поддавалась нажиму Пэкстона, однако на помощь ему пришел второй охранник, ухвативший меня за руку. Им оказался коротко стриженный прыщавый парень. Тот самый, что назвал Ники Винсент «ведьминой дочерью».

Пэкстон спросил:

— Сколько еще за дверью?

— Достаточно.

Его рука сжалась сильнее.

— Сколько?

— Девять. Все они спортсмены, и у каждого по бейсбольной бите.

Стриженый дернул меня за руку:

— Только не надо с нами шутить.

Его грубость и животное чувство превосходства послужили сигналом, сказавшим толпе: обвинения вот-вот перейдут в рукопашную. Пустое пространство вокруг меня сжалось, и первой вперед шагнула Шилох. Тыча в мою сторону пальцами, они забормотали все сразу, хором. Я лишь разобрала «…такие, как ты» и «…достали». Чья-то рука надавила на затылок. Стриженый немедленно оскалился в отвратительной желтозубой улыбке.

Меня переполняла злость. Отчасти злость на себя саму. Черт возьми, зачем это я попросила себя «покарать»? Повернувшись к сцене, я громко произнесла:

— Пастор Пит!

Стоявшие в передних рядах у самой сцены хлопали в унисон хору, приплясывая напевавшему веселую мелодию о позоре и жертве. Я позвала во второй раз, и взгляд проповедника заскользил по толпе, упав на место, где возник беспорядок, и на меня. Обращаясь прямо к нему, я проговорила:

— Я сделала то, что сказали мне вы.

Понятно, посоветовав «самой сказать художнику», он совершенно не имел в виду поиск Табиты на этой службе. Однако слова возымели действие. Толпа вокруг меня успокоилась.

Вайоминг поднес микрофон к губам:

— Подумать только…

Сделав знак, он велел хору умолкнуть. Толпа понемногу отступила назад. Один Пэкстон продолжал держать меня за шкирку, да Шилох напоследок двинула в бок, кажется, ключами от машины. Вайоминг терпеливо ждал, давая людям успокоиться, а мне — осознать физическое превосходство толпы и его власть над ней.

Наконец он улыбнулся:

— Мисс Делани, мне кажется, вы что-то говорили о милости?

Зал притих. И я ответила:

— Да, о милостивых. Но не о тех, кто целиком в вашей милости. И я поняла, что вы хотели сказать.

Толпа не одобрила моего непочтительного тона, расценив его как дерзость. Вайоминг нахмурился:

— Шилох, Исайя…

По-видимому, последнее относилось к Пэкстону.

— Благодарю вас за бдительность. Вы пули того самого калибра, что должны лежать в патронташе Господа. — Показав на стриженого парня, пастор продолжил: — А ты, Курт Смоллек? Покажешь ли такой же боевой дух, когда придет час восстать против зверя?

— Да, сэр пастор Пит. Дайте мне цель и нажмите на спуск. — Руки Смоллека передернули затвор воображаемого помпового ружья. — Дьявол уже мертв.

— Отлично.

На лице Вайоминга появилось новое выражение: покровительственная улыбка.

— Мисс Делани, не стоило затевать такой шум. — Он сделал жест, обращаясь к передним рядам: — Табита, подойди сюда.

Встав, Табита последовала за его манящей рукой.

Изменилась ли она? Белое платье — длиннее, чем прежде. Одежда сидела свободнее, пряча в складках цветущее и всегда привлекавшее взгляды тело. Впрочем, не исключено, что Табита похудела. В целом она выглядела бледной, почти хрупкой — за исключением лица. Лицо, окаймленное буйными завитками выкрашенных в рыжий цвет волос, собранных лентой на затылке, просто сияло. Глаза излучали свет. И они горели ради одного человека — Питера Вайоминга.

Едва Табита поднялась на сцену, Вайоминг тут же взял ее за руку.

— Здесь есть кое-кто, пожелавший тебя видеть, агнец Божий. Но она человек, неспособный видеть. Человек неловкий, как все незрячие, крушащий все на своем пути и создающий беспорядок. Скажи, ты способна увести ее прочь отсюда?

Положив руку Табите на плечо, пастор развернул ее лицом ко мне.

— Табита, расскажи мисс Делани, как ты пришла к «Оставшимся».

Секунду, затем другую Табита стояла молча. Жена брата смотрела на меня, а я безнадежно искала в ее облике подтверждение нашей родственной близости или хотя бы прежней дружбы. «Нет, — заклинала я Табиту, — не говори ничего». Но ее глаза горели, как два бриллианта, жгучие и безжалостные.

Она заговорила, и до моего слуха дошла неистовая нота:

— Иисус вырвал меня из сатанинских объятий.

Вайоминг продолжал спрашивать:

— И как он это сделал?

— Он спас меня от нечестивого брака.

Из толпы раздался хорошо различимый вздох:

— О нет…

Вайоминг воздел обе руки к небу:

— Не судите. Молодым людям нетрудно сбиться с пути и под влиянием ложных друзей вступить в связь с теми, кому не суждено спасение. Не так ли, Табита?

— Так легко, что это ужасно. Жизнь тех, кто не спасется, выглядит слишком привлекательно, они заманивают вас к себе. А она казалась такой искренней. — Это уже обо мне. — Вдохновляла тем, что сама называла креативностью. На самом деле имея в виду мирское искусство и вымысел. Безбожное словоблудие. Но я попала в сети и в конце концов зашла туда, где мрак, полный мрак и где была какая-то сила. Сила сделала так, чтобы я жила с ним.

— С твоим мужем?

Табита кивнула.

— Расскажи им, насколько опасный человек твой муж.

— Он… — взгляд Табиты ушел куда-то вниз, — он офицер военно-морского флота. И устроил так, что нас венчал католический священник.

Тишина. Хватка Пэкстона не ослабевала, затылком я чувствовала его дыхание.

Табита подняла голову. На ее лице унижение смешалось с вызовом.

— Признаю, я была своенравной. Но Бог пришел ко мне сам. Показав, что я зависла над преисподней, и, прежде чем упасть вниз… — Она сжала кулак. — Бог отвел прежде, чем я успела это сделать. И привел к вам.

Еще подсказка Вайоминга:

— И что сказал Иисус? Там, над преисподней?

— Правду о моем муже. О том, что вера его была ложной и что он воевал за правительство марионеток сатаны.

Фраза казалась заученной наизусть. Табита процитировала эти слова деревянным голосом, без всякого выражения. Однако в толпе дружно закивали головами — совсем как игрушечные собачки под лобовым стеклом. У меня в груди что-то судорожно сжалось. Хотелось немедленно наорать на Табиту, внести ясность в ее «теологию», обнажить примитивность взглядов, срисованных с мистера Магу. Я готовилась крикнуть: «Расскажи им остальное! Расскажи, как бросила своего ребенка». Но тут же, едва напрягшись, ощутила на своей спине твердую руку Пэкстона. И осталась стоять в молчаливом раздражении.

— Еще я видела плоды сатанинской мистификации о конце времен. — Голос Табиты стал неожиданно убежденным. — Видела христиан, впавших в отчаяние от этой лжи. Это ужасно. Но я не знала, что таков был дьявольский план. Не знала, пока вы не сказали мне.

Тут и меня словно по лбу ударило. Здесь угадывался явный смысл: Табита говорила о своей матери.

Вайоминг сочувственно закивал:

— Благодарим тебя за честность. Однако это не важно.

Он задрал вверх подбородок и вновь обратил на меня свое внимание. Сделав то же самое, ко мне разом повернулись сто голов. Я стояла в решительном молчании.

— Ничего. Как я и думал. — Вздохнув, пастор обратился к Табите: — Табита, это безобразие становится нетерпимым. Позаботься.

Уйдя из центра сцены к солистке, он опустил микрофон на место и оставил Табиту в одиночестве. Взяв носовой платок, та принялась вытирать блестевший от пота лоб пастора. Табита посмотрела на сотню лиц, с ожиданием взиравших на нее. Потом кивнула Исайе Пэкстону:

— Что же, делай свое дело.

Пэкстон стал толкать меня к двери. Теряя равновесие, я вцепилась в его руки и уперлась пятками в пол. Наконец, ухватившись покрепче, Курт Смоллек потащил меня к двери волоком. Склонившись ближе, он злобно прошипел:

— У кого теперь мозгов не хватает, мисс выскочка?

Захотелось его ударить, но дверь была близко, и я лишь повернула голову так, чтобы увидеть сцену. Табита стояла там, одетая во все белое, — словно мраморная, непоколебимая статуя.

— Возможно, ты купилась на этот цирк, но помни главный принцип свободной торговли: «Будь осторожен, покупатель».

Последнее я произнесла по латыни, в оригинальном звучании. Окружающие раскрыли рты: латынь… Пэкстон еще сильнее налег на мою шею, а Смоллек коротко пробормотал:

— Ведьма!

Я осквернила их храм. Боже мой! Вероятно, теперь им придется отчищать свою церковь пескоструйкой, а может, и вовсе снести здание и продезинфицировать место.

Меня подтащили к двери, чтобы вышвырнуть наружу, и Пэкстон со Смоллеком уже напрягли мускулы.

— На счет «три»! — Пэкстон потянулся к дверной ручке.

Дверь отворилась прежде, чем он успел до нее дотронуться.

За дверью оказался высоченный мужчина, лицо которого скрывала тень. Смоллек нервно дернулся.

Человек неверной походкой двинулся вперед, к свету.

Смоллек немедленно отпустил мою руку.

— Боже всемогущий! — выдавил он и посторонился.

Пошатываясь, пришелец надвигался на меня и Пэкстона. Вылупившись на незваного гостя, Пэкстон неожиданно выставил меня перед собой со словами:

— Держи его на месте.

Да, как же. «Не двигайся, или нашлю на тебя язычницу». Холодными влажными руками пришелец схватил меня за куртку. Он дышал тяжело, прерывистым кислым дыханием.

— С дороги!

Из моей груди вырвался короткий, похожий на мяуканье звук. Худое, обтянутое кожей лицо чужака заливал пот. Нервно бегавшие по сторонам глаза горели от страсти, или алкоголя, или лихорадочного жара. Пришелец старался отодвинуть меня в сторону. Ничего не вышло, и он сделал новую попытку. Наконец, устав бороться, полез прямо на меня, зажав между собой и Пэкстоном. Я ощутила исходивший от его тела неприятный запах.

Дотянувшись через меня, Пэкстон схватил человека за руки, одновременно скомандовав:

— Смоллек, хватайся за ноги!

Дрожащей рукой нарушитель спокойствия ткнул в сторону сцены:

— Она! Она знает! Она знает! — Извиваясь всем телом, я старалась освободиться. Странный человек заверещал, брызгая слюной: — Суки, сукины дети… — Вдруг он заморгал, уставившись на хор в красных одеяниях, и махнул рукой. — О-о… Иисус, только посмотри… Они в огне. Эхе-хе… Как пылает…

Курт Смоллек что-то невнятно промычал. Вероятно, собирал остатки мужества. Наконец Смоллек обрушился на незнакомца и, обхватив его за ноги, повалил на пол. Упав, тот забился в крике, брыкаясь и выгибая спину. Почувствовав свободу, я отшатнулась. Человек продолжал кричать:

— Я расскажу! Вашу мать… Я расскажу!

Собравшиеся уже вскакивали на ноги. Танцовщицы, до того юлой вертевшиеся на сцене, испуганно сбились в кучку. Вайоминг делал хору жесты, пытаясь заставить их петь. Напрасно. Пастора никто не видел и не слышал.

Пришелец беспорядочно метался, при этом все время стараясь дотянуться до меня. Я попыталась отступить и врезалась спиной в груду стульев. Хватая руками воздух, он все же поймал полу моей куртки и, захватив пальцами ткань, подтянул к себе. В то время как Пэкстон и Смоллек волокли чужака к двери, тот, отчаянно сопротивляясь, сумел двинуть Смоллека коленом по подбородку.

От удара голова парня запрокинулась, а незнакомец принялся извиваться с удвоенной энергией, и в таком клубке мы все вместе, шатаясь, продрейфовали к витрине торгового зала.

Сообразив, что произойдет вслед за этим, я успела лишь крикнуть: «Нет!» — но инерция наших тел уже сделала свое дело. Я еле успела прикрыть руками голову, как, проломив стекло, мы вывалились на тротуар.

Раздался хруст стекла на бетонной дорожке. Упав в той же защитной стойке, я приземлилась на Курта Смоллека, ощутив жесткий контакт с клубком из костей, мышц и битого стекла. Еще через секунду послышались крики и шарканье ног. Осторожно перевернувшись на бок, я разглядела фигуры людей, сгрудившихся внутри церкви у разбитой витрины. Вокруг на тротуаре поблескивали куски битого стекла. Смоллек встал на четвереньки. Его белая футболка была сплошь залита кровью.

Издавая громкие стоны, незнакомец уже ковылял через улицу. Из его спины и рук торчали обломки стекла. Казалось, он не обращал на раны внимания. Пэкстон поднялся на ноги. Потянув Смоллека за рукав, он помог парню встать.

Мои руки и кожу на голове пронзили десятки мелких осколков. Все же сквозь бьющееся стекло я летела после остальных, а от осколков помогла защититься куртка. Стараясь не касаться тротуара, я осторожно встала на ноги. Надо же, какое «везение».

Крики незнакомца стали громче. Послышалась длинная тирада отвратительной брани. Внезапно чужака осветило фарами. Раздался визг тормозов, и тело мгновенно смяло колесами неизвестно откуда налетевшего грузовика. Крики тут же смолкли.

Грузовик заскользил юзом и стал, дымя шинами. Из кузова посыпались какие-то овощи. Я выбежала на мостовую.

Спрыгнув из кабины, водитель приземлился на асфальт и, заглянув под переднюю ось, громко запричитал:

— О Господи… О Господи…

Я подбежала к грузовику с водительской стороны:

— Можете сдать назад?

Обрюзгшее, с двойным подбородком лицо шофера выражало отчаяние.

— Он зажат там, внизу…

Присев рядом с ним на корточки, я достала мобильный и набрала Службу спасения. Водитель начал оправдываться:

— Выскочил прямо перед машиной…

Положив руку ему на плечо, я сказала, что «скорая» и спасатели уже в пути. Водителя трясло.

— Слушай, нужно попытаться ему помочь.

— Да, — не шевелясь, ответил он. — Боже, прямо перед капотом. Я не мог затормозить.

Я осмотрелась кругом. Прихожане высыпали из дверей церкви. Обхватив голову руками, Смоллек замер на бордюрном камне. Пэкстон, по-видимому, не задетый осколками, прилег на бок перед грузовиком, внимательно рассматривая то, что находилось под машиной. Я решилась спросить:

— Сможете его достать?

Пэкстон взглянул на меня. Его лицо хорошо освещали фары грузовика. Ничего не говоря, Пэкстон встал, отряхнулся и пошел в сторону толпы. Ответ достаточно ясен: «Уже не моя проблема».

Ужаснувшись, я все же легла на асфальт и наклонила голову. В нос ударил запах масла и выхлопных газов, я почувствовала жар от двигателя. Потом осторожно взглянула в сторону темного овала колеса. Из-под резины высовывалась нога человека, сломанная и неестественно вывернутая. Рядом лежала безжизненная рука, на которой блестел циферблат «Ролекса». Не разглядев остального, я на всякий случай спросила:

— Вы слышите меня?

Ответа не последовало. Осторожно подавшись вперед, я вытянула руку, сжав его пальцы.

— Если слышите меня, пошевелите рукой.

Ничего.

— Помощь близко, — сказала я и, зная, что уже ничем не могу помочь, вылезла из-под машины.

Водитель сидел на бордюре со стеклянным взглядом, обращенным на торчавшую из-под колеса руку. В воздухе еще витал запах жженой резины. Забравшись в кабину, я выключила зажигание, подобрала валявшийся за водительским сиденьем треугольник аварийной остановки и спрыгнула на мостовую, чтобы выставить за машиной отражающий свет сигнал. «Оставшиеся» сгрудились около своей церкви. Никто из них не вышел из толпы, чтобы оказать помощь, зато я увидела направленные на меня пальцы и услышала слова:

— Она виновата.

И громче:

— Она принесла беду.

Толпа собралась на тротуаре, стоя ближе к бордюру, однако не пересекая его — так, словно перед ними лежал край пропасти. Определенно они увидели в несчастье знак. Или предупреждение, или наказание… Под ногу попало что-то скользкое. Разбитая вдрызг тыква. Тыквы слетели с грузовика, и, по-видимому, именно они не давали пастве Вайоминга сойти с тротуара. Отворачиваясь от оранжевых круглых овощей, люди делали такой вид, словно в кузове лежали отрубленные головы.

Над толпой разнесся голос Питера Вайоминга:

— Это насмешка. Нас выставляют на осмеяние. Хорошо, у меня есть ответ!

Сойдя с бордюра, пастор наступил на одну из тыкв ковбойским каблуком, размазав ее по мостовой. Через секунду, задрав повыше свое красное одеяние, то же самое сделала солистка хора, и ее примеру тут же последовали танцовщицы. Выбежав на проезжую часть, они принялись лупить тыквы своими дубинками так, как охотники бьют тюленей на лежбище. За ними последовали остальные.

О нет! Я отступила к грузовику. Водитель стоял на коленях около колеса, приговаривая:

— Эй, приятель… Держись, помощь близко. Держись…

Призрак надежды. Молитва, высказанная с отчаянием и ощущением вины. Сзади раздавались шум, сопение и звук от разлетавшихся на асфальте тыкв. Некоторые летели обратно, разбиваясь о борта грузовика. Взяв водителя за руку, я заставила его подняться. Увидев, что «Оставшиеся» творят с его грузом, он одними губами проговорил:

— Что происходит?

Кто-то махнул рукой в сторону грузовика и крикнул:

— Там есть еще!

Человек десять забрались в кузов и принялись метать тыквы на мостовую.

— Садись в кабину! — Я толкнула водителя к двери. Но, увидев, как он посмотрел в сторону капота, тут же добавила: — Я останусь с ним.

Водитель взялся за ручку. Наверное, он почувствовал, как качается его грузовик, и замер. Посреди дороги стоял Питер Вайоминг. Уперев руки в бока, пастор с просветленным лицом взирал на творившееся вокруг — так, словно зрелище казалось ему истинно прекрасным.

Отклонив голову назад, он завопил:

— Обретем же Библию!

Обращаясь ко мне, водитель сказал:

— Нет, лучше мы оба останемся.

— Спасибо.

Вдали послышался звук сирен. Мы увидели красно-синие огни пожарных машин, отражавшиеся на стеклах, мостовой и лицах собравшихся. Высветив «Оставшихся», фары превратили людей в стоящие вдоль дороги плоские силуэты. Я принялась махать руками, но машины ревели совсем рядом, а их экипажи в смятении осматривали место происшествия.

В какой-то ужасный момент мне показалось, будто «Оставшиеся» хотят окружить пожарную машину. Но Питер Вайоминг тут же простер над толпой свои руки — так, словно изображал приветствующего свой народ «пастыря доброго», — и громко произнес:

— Идите же, люди.

Все проследовали на тротуар за пастором. Неторопливо освобождая мостовую, они спрыгивали с грузовика и победно размахивали руками.

Пожарные подъехали ближе. Еще не понимая, что, собственно, произошло, экипаж спрыгнул на землю. Водитель грузовика показал расчету зажатого под машиной человека, и мы отступили назад. Профессионалы взялись за свое дело.

«Оставшиеся» сгрудились на бровке, скандируя:

— Вернемся на улицы на тысячу лет…

Они стояли все вместе — за исключением одной, одетой в белое фигуры, застывшей поодаль и смотревшей только на меня. Табита. Ее хорошо освещали огни пожарной машины. Красный, синий, красный… Цвета чередовались, раздражая и без того раздерганные нервы. Я подошла ближе:

— Что происходит? И что творится здесь именем Господа?

Быстрые вспышки падали на лицо Табиты калейдоскопом страха и жестокости.

— Ты не слушала.

Я ткнула пальцем в сторону грузовика с тыквами:

— Скорее всего тот человек умер. Скажи наконец, что происходит за стенами этой церкви?

Она почти не смотрела в мою сторону. Подступив ближе, я с волнением спросила:

— Почему ты убежала?

— Тебе не понять, — ответила Табита.

— Попробуй объяснить. Хотя, кажется, меня уже ничем не удивить.

Ее голос, некогда чувственный, прозвучал невыразительно и отстраненно:

— Эван, раскрой глаза и отвернись от лжи. Приближается то, что нельзя остановить.

Сзади прохрипела радиостанция. Экипаж запросил у диспетчера помощь. Распевая о крови и беззаконии, последователи Вайоминга продолжали голосить. Губы Табиты вновь зашевелились. Словно она решала — сказать или нет. Напротив развевались алые одежды хористок, особенно зловещие на фоне красно-синих пожарных стробоскопов.

Она сказала:

— Тебе не удержать Люка. Он не твой.

Затем Табиту поглотила толпа, и я потеряла ее из виду.

ГЛАВА 3

Подъехав к дому, я несколько минут посидела в машине, стараясь отделаться от полученных за вечер гадостных впечатлений. Не хотелось, чтобы Люк видел меня настолько подавленной. В ушах еще слышался хруст битого стекла, и я продолжала видеть перед собой наэлектризованные до предела глаза Табиты. Я чувствовала в своей руке руку искалеченного человека. Она была мягкой, словно состояла из одних хрящей.

Выбравшись из «эксплорера», я захлопнула дверь и побрела по улице.

Когда, вытащив пострадавшего из-под грузовика, спасатели из пожарной команды опустили тело на носилки, я не знала, сумеет ли этот человек продержаться до прибытия в госпиталь. Спасатели работали, как всегда, аккуратно — словно пытались спасти хрустальный сосуд.

И не было ни малейшей зацепки насчет его личности. Я не представляла, для чего этому человеку понадобилось явиться на мессу и кому были адресованы его вопли. В полиции Санта-Барбары я сделала заявление, сообщив обо всем увиденном, и даже высказала мнение, что пострадавший казался слабым или больным человеком. Еще я предположила, что больны сами «Оставшиеся», назвав их инфицированными патологической формой веры. Окинув взглядами разбитую витрину и мокрую от раздавленных тыкв мостовую, полицейские лишь недоуменно пожали плечами, не зная, как расценить мою информацию. Копы уважают факты, а вовсе не метафизику с налетом мистики.

Толкнув калитку, я направилась к своему коттеджу вдоль росших у тропинки дубов. Перед тем как войти, еще раз удостоверилась, не дрожат ли руки, и придала лицу заведомо благодушное выражение.

В гостиной было пусто. В доме не раздавалось почти никаких звуков, за исключением негромкого бормотания телевизора, на экране которого как раз шли городские новости. Приглушенным голосом диктор рассказывал о погибшем сером ките, выбросившемся на пляж. Ни голоса Люка, ни его няни я не слышала. Решив позвать няню по имени, я вдруг осознала, что нигде не видно ее рюкзака или книжек. Позвав еще раз и не получив ответа, двинулась в сторону темного проема, где располагалась спальня Люка.

От моего толчка дверь открылась, и свет упал на кровать мальчика, рядом с которой сидел мужчина.

— Господи Боже… — охнула я.

— Тихо, ты его разбудишь.

— Джесси, никогда не пугай меня так.

Никак не ожидая, что его присутствие в доме может меня испугать, Джесси с некоторым удивлением покосился в мою сторону. Потом сказал:

— Я заплатил няне и отослал ее домой. Что не так?

— Что ты здесь делаешь?

— Просто стерегу ребенка.

Люк спал, закинув обе руки за голову. Пижама сбилась вверх. Поправив одеяло, я положила рядом со спящим мальчиком его игрушечного медвежонка. К груди мишки была пришита эмблема эскадрильи Брайана: «Ударная истребительная эскадрилья номер 151 „Бдительные“».

Вслед за мной Джесси выбрался из спальни. Прежде чем задавать вопросы, он беззвучно затворил за нами дверь.

— Рассказывай.

На кухне, встав на цыпочки, я достала с полки бутылку «Джека Дэниелса», припасенную на особый случай.

— Ты был прав. С ними Табита. И она хочет забрать Люка.

Джесси уставился на мою вывалянную в дорожной пыли вельветовую куртку и на исцарапанные осколками руки. Ждал, как я объясню остальное. Я налила себе немного виски, на два пальца. Выпив глоток, почувствовала, как «Джей-Ди» обжег глотку, и поставила локти на кухонную стойку. Потом локти разъехались в стороны, и я уткнулась лбом в свои сложенные руки, прямо у стакана.

— Картина следующая: Табита вскочила на последний автобус. Но автобус в огне, шины лопнули, и машина несется к обрыву. Табита все давит и давит на сигнал и думает, что она спасена. — Я выпрямилась. — Кажется, я ошиблась в «Оставшихся». Они далеко не обыкновенные фундаменталисты. Скорее, сектанты, фанатики Судного дня!

И я рассказала Джесси о происшедшем. Выехав на кухню, он включил воду, заставил меня отставить в сторону стакан и первым делом промыл порезы. Пока я говорила, Джесси отыскал антисептик и бактерицидный пластырь. Затем с чисто мужской небрежностью налепил пластырь мне на руки.

Наконец он решился хоть что-то спросить:

— Не поговорить ли со специалистом по семейному праву? У нас в конторе есть такой, настоящий питбуль в вопросах опекунства.

— Нет повода. Брайан давно все оформил. И она не может прийти просто так и забрать Люка с собой. Пока Табита не вызовет нас на суд, нет и нужды в адвокате.

— Что собираешься делать?

— Держать себя в руках, а на будущей неделе отвезти Люка к отцу. Как я и планировала.

Джесси посмотрел на фотографию Брайана, примагниченную к холодильнику:

— Да, понимаю, наш Капитан Америка с этим справится.

В его словах прозвучала обидная интонация, но я пропустила замечание Джесси мимо ушей. Мы оба слишком устали. Сегодня Джесси работал до позднего вечера. Я знала наверняка: одежда на нем была та же, что и днем на слушаниях. Рукава закатаны, на шее — красный галстук, не слишком туго затянутый. Джесси заговорил снова, и мне показалось, что такой хрипловатый голос мог принадлежать человеку постарше.

— Скажи, Эв, возможно ли, что этот Вайоминг — жулик, артист? Что он не верит в чушь, которую проповедует, и просто тянет из них деньги?

— Нет. Я так не считаю.

Я допила виски.

— Полагаешь, его слова насчет «первой американской штурмовой церкви» не гипербола?

— Он агитирует прихожан открыто противостоять антихристу. И готовит почву для прямого насилия. Именно Вайоминг приказал толпе напасть на грузовик.

Я снова чувствовала запах горелой резины и видела руку искалеченного человека… Почему это, войдя в церковь, он так кричал? Трудно вообразить, чем ему навредили «Оставшиеся».

Вслух я сказала:

— У меня предчувствие. Пастор Пит планирует совершить что-то грандиозное.

В комнате повисло напряженное молчание.

— Сценарий с «Вратами Господа»?

Массовое самоубийство? Я вздохнула.

— Они не говорили про переход к иной реальности. Разговор шел о мессии в зеленом берете, ведущем людей на битву.

— Случай в Вако?

— Не слышала о таком.

Он выдержал мой взгляд. Я опять отхлебнула из стакана.

— Что скажешь Люку?

Я даже не могла предвидеть, что Джесси так привяжется к моему племяннику. Но таков Джесси: он всегда давит на слабые места. Циничный, как шаман, в отношении взрослых, он точно знает, как поладить с ребенком. Напрямую или разжигая интерес, Джесси легко располагает к себе детвору. Внимательно слушая, что они говорят, он умеет заставить их слушаться. Люка он научил плавать — не бояться, а любить воду так, как любил ее Джесси. Когда-то он был пловцом мирового класса.

Я посмотрела на него. В голубые глаза, на длинные волосы и на серьги, выдававшие его пиратские наклонности. Джесси необычайно обаятельный. Хотя он на пять лет младше меня, но вовсе не кажется молодым. Глаза Джесси холодны как лед и никогда не отражают иллюзий.

Протянув руку, я убрала с его лба прядь волос. Несильно сжав мои пальцы, он повел руку вверх.

— Ой! — вдруг сказал Джесси.

Мы оба вздрогнули, и он показал на запястье, где быстро набухала капля крови — порез от застрявшего в рукаве стекла.

— Будет лучше, если я приму душ.

Через десять минут я уже стояла в спальне, застегивая пуговицы на свежей рубашке. В этот момент послышался голос Джесси:

— Смотри, ты в новостях.

Пройдя кривым коридорчиком, я вернулась в комнату. Джесси сидел на диване, стараясь дотянуться до пульта от телевизора. Он добавил громкости, и тут я увидела себя, лупцующую Питера Вайоминга цитатами из Библии. Как раз передавали репортаж о похоронах Клодины. После вечерней свалки такое начало казалось совершенно безобидным.

— Делани, мне пора.

Дотянувшись, Джесси усадил меня рядом с собой и взял за руку. Потом обхватил меня двумя руками и поцеловал. Потом еще и еще. Закрыв глаза, я прильнула к его телу. В Джесси было что-то очень хорошее — его чувство, всегда просыпавшееся в моменты, когда я поступала правильно. Чувство, более сильное, чем соблазн, или влюбленность, или даже «основной инстинкт». Я сидела, прижавшись к Джесси, стараясь продлить момент и окончательно успокоиться.

Еще до аварии, когда мы едва познакомились, я отнесла Джесси к совершенному американскому типу, приняв за человека, который имеет все — приятную внешность, ум, атлетические данные. Такого, который легко парит над реальной жизнью, счастливый и недосягаемый. На самом деле я его совсем не знала. И потребовалось ужасное несчастье, чтобы я поняла наконец твердость его характера и непреклонность. И приняла возмутительную способность Джесси трогать меня единственно правильным образом.

Еще поцелуй, и я позволила своим рукам скользнуть вверх по его предплечьям и обхватить спину. У Джесси всегда была крепкая, накачанная плаванием мускулатура. Теперь его плечи и руки выглядели рельефными, словно резной дуб, а их физическая сила лишь возросла от двойной нагрузки, выпавшей на долю верхней половины тела. Я обвила его как плющ. Джесси казался надежным оплотом.

Наконец он проговорил:

— Я не могу остаться.

— Знаю.

Он не станет тратить на меня ночь. На следующее утро назначены ранние слушания, Джесси жил неблизко и не догадался захватить свежую сорочку. Как не взял и болеутоляющего, в котором объективно нуждался. Помимо прочего, сломанная спина означала, что нам требуется время. Процесс исключал всякую спонтанность.

Несмотря ни на какие соображения, Джесси запустил пальцы в мои волосы и поцеловал в шею. Я запрокинула голову, почувствовав, как его дыхание коснулось кожи там, где грудь не была прикрыта рубашкой. Потом он осторожно зубами расстегнул пуговицу, и я ощутила на своей коже его губы.

Неожиданно для нас обоих сзади послышался знакомый голосок:

— Я хочу пить…

Я вздрогнула. Поднял голову Джесси. Люк стоял в дверях, моргая и стараясь привыкнуть к свету.

Секунду я колебалась, хотя отлично понимала, что Люк ни за что не вернется в постель, не попив. Затем встала и налила мальчику полный стакан молока. Когда вернулась, Люк сидел рядом с Джесси на диване. С сонным видом он попил молока, после чего я взяла мальчика за руку и скомандовала:

— Марш в постель.

В ответ Люк прильнул лицом к груди Джесси, демонстративно не обращая на меня внимания. Джесси сказал:

— Ладно. Давай-ка я тебя прокачу. — Он перенес тело на кресло-каталку и похлопал по коленям: — Запрыгивай, маленький пижон.

Люк вскарабкался на каталку.

Вскоре, уложив Люка и дождавшись, когда мальчик заснет, Джесси отправился домой. Прогулявшись до машины — надежной, с мощным двигателем и ручным управлением, — я наклонилась, поцеловала его и внимательно проследила за тем, как он садился в салон. К ночи похолодало, и пока Джесси не отъехал, я стояла одна на пешеходной дорожке, растирая голые плечи своими истерзанными битым стеклом руками. По коже неприятно струился холодный ветер.

Действительно осень. Я слишком устала, чтобы сопротивляться ей. Смена сезона выглядела неприятной чисто физически. Я опасалась, что осень разрушит и мой собственный благополучный фасад, выставив на всеобщее обозрение голые ветви одиночества. Казалось, дела шли неплохо — счет в банке и книга, обещавшая стать событием городского книжного фестиваля. Был даже любящий меня мужчина.

Впрочем, я знала, что за картина откроется моим глазам после отъезда Люка: кое-как устроенное, ни к чему не обязывающее существование. А еще работа. Точнее, бумагомарание ради куска хлеба. Любовник, уехавший куда-то в ночь. Комната в доме, который вот-вот опустеет.

Я снова прошла через калитку. Потом остановилась около дома, чтобы собрать брошенные Люком игрушки. Персонажи из «Звездных войн»: Квай-Го Джи, Дарт Вейдер. Их имена я знала лучше, чем имена апостолов, — потому что они были частью мира детства, открывшегося мне не так давно. Или, к примеру, знание предметов, которые мальчик может случайно засунуть себе в нос. Палочки для еды кажутся опаснее, чем сладости «Эм-энд-эмс», но их куда как проще извлечь.

Я подняла лицо к небу. На небе горели влажные, слегка расплывавшиеся звезды. Обычная детская уловка — не дать слезам выкатиться наружу. «Нет, мэм, я не плачу. Просто смотрю на самолет. Тетя Эви…»

— Черт! — выругалась я и вернулась в дом с потекшими глазами.

Утром я не сказала Люку о Табите, так как не хотела портить ребенку настроение перед школой. Он вставал нехотя и оживился лишь перед зеркалом, увидев свою прическу. Я слышала, как Люк произнес:

— Ой, какой я страшный…

Так происходило почти каждое утро. Причесаться толком не удалось, и голову Люка пришлось сунуть под водопроводный кран. С выходом мы запоздали. Звонок раздался, когда наш ученик брел на расстоянии квартала от школы. Люк немедленно сделал спринтерский рывок. Рот открыт, рюкзак болтается на спине — он так и влетел в ворота школы.

Я провела утро в изучении дел, необходимых для подготовки апелляционной записки, текст которой подрядилась написать, и перебирала статьи о прецедентах до тех пор, пока поисковая машина не выдала самый объемный результат. Несколько раз пыталась связаться с братом, без всякого успеха. И позвонила в больницу «Коттедж», чтобы справиться о состоянии ворвавшегося в церковь человека. Никакой информации, даже имени пострадавшего, мне не сообщили, и я решила, что у него мало шансов.

Чувствуя беспокойство, я поехала в центр и направилась прямо в публичную библиотеку Санта-Барбары. Захотелось больше прочитать про «Оставшихся», как можно тщательнее изучить этих ловцов душ, завладевших Табитой. Кто они? Обычные кукловоды? До того как Табита придет ко мне, нужно понять, с кем пришлось встретиться лицом к лицу.

Библиотека располагалась в просторном здании испанской архитектуры, выстроенном напротив здания суда. На фасаде висел рекламный плакат, приглашавший на открытие книжного фестиваля Санта-Барбары, и эта мысль согрела мое сердце. Однако, внимательно изучив микрофиши «Ньюс пресс», я так и не нашла серьезной информации, связанной с «Оставшимися».

Я узнала, что их церковь основали пять лет назад, а до этого у Питера Вайоминга имелось свое дело: он занимался чисткой ковров. Повинуясь новому зову, он продал компанию «Чистка паром», назначил себе духовное звание, тут же засветился на публике, где был освистан, но вскоре нашел последователей и жену. Как сообщили «Брачные новости»: «Питер Вайоминг сочетался браком с Шенил Кристал».

Звучное имя, и, судя по фотографии, невеста была что надо. Фотограф заснял Шенил — дородную, в белом стетсоне, гордо стоящую рядом с женихом. Оказалось, Шенил — та самая солистка хора, только одетая с претензией на ковбойский стиль и в грубых ботинках.

Другие, совсем недавние, статьи относились к демонстрации протеста на похоронах упавшего с лошади ученика школы с совместным обучением, выходца из Индии, и одного гомосексуалиста, убитого прошлым летом. Перечень лозунгов звучал как молитва: «Негодуйте, ибо конец близится».

Изучать оказалось практически нечего.

Выйдя из библиотеки, я пересекла улицу и направилась в здание суда, чтобы поучаствовать в слушаниях «Гол против „Беовульф букс“». Скип Хинкель — поверенный Присциллы Гол — уже расхаживал по залу, допрашивая свидетеля из калифорнийского департамента охраны природы. Его интересовал целый ряд вопросов. Какая микрофлора характерна для полости рта хорьков? Какие травмы могут нанести их челюсти? Если принять во внимание, что хорьки, имеющие отношение к настоящему разбирательству, привезены из Ванкувера, являются ли канадские хорьки особенно свирепыми? Джесси сидел, подперев лоб руками, словно его рабочий день начался уже давно.

По пути домой я решила включить радиоприемник, надеясь поймать музыку кантри в исполнении девчонок из «Дикси чакс». Удалось зацепить лишь новости о том сером ките. Одна станция оплакивала гибель огромного животного, другая дискутировала на тему оптимальной организации вывозки трупа с городского пляжа. На место происшествия они высадили особого диджея, интонации которого напоминали репортаж о катастрофе «Гинденбурга».

— Невероятная картина, — говорил репортер. — Корки, ты видела это?

— Нет, Адам. Собираюсь подъехать на место после эфира.

Иногда Санта-Барбара считает себя чем-то вроде Монако, но бывают моменты, когда мой город очень смахивает на захолустье.

Очутившись дома, я быстро проглотила сандвич с тунцом и предприняла еще одну попытку собрать факты, зайдя на веб-сайт «Оставшихся». Главная страница сайта оказалась оформленной довольно броско, с вращающимися крестами, анимированными сполохами пламени и расставленными где надо и не надо восклицательными знаками. В глаза бросились заголовки: «Дежурный по чудищам!!!», «Морда месяца!!!». Лауреатом октября был член сената США.

Одну из статей авторы озаглавили так: «Большой Брат подсматривает!!!»

Информация предупреждала читателя о том, что правительственные компьютеры записывают в память всю электронную почту и любые телефонные разговоры. Спутники следят за перемещением граждан при помощи спрятанных в двадцатидолларовых банкнотах металлических полосок. Задача правительства состоит в выявлении христиан, слежке за ними и постепенном отлове. Правоверные члены «Оставшихся» не должны использовать мобильные телефоны, почту или мгновенные сообщения. Куда безопаснее общаться лично, и лучше, если люди собираются небольшими группами. Федеральные агенты хорошо знают свое дело. Сообщать важные сведения следует узкому кругу наиболее проверенных членов церкви. При такой постановке дела «Оставшиеся» в целом останутся нетронутыми, если даже часть последователей будет скомпрометирована. И никому не удастся их победить.

Я потерла лоб. Здесь попахивало идеологией своего рода сопротивления, причем без явного лидера. Такой стратегии придерживались террористы и ультраправые радикалы христианского толка. По их теории группам сопротивления не стоило противостоять регулярным частям, но такие группы состояли из тактических звеньев, способных действовать в полной изоляции и совершенно самостоятельно. Наконец, поскольку какой-то цепи управления вообще не предполагалось, то невозможно и убить эту «гидру», просто отрубив ей голову. И с течением времени террор превращался в данность.

С переходом в раздел полезных ссылок мои подозрения усилились. Я бегло просмотрела «Христианский путеводитель по компактному оружию», «Манифест патриота», изучила даже детский лепет на тему о конспирации, оказавшись на поле одиночек, аутсайдеров и бомбистов — территории тайно произрастающей злобы и веры в могущество керосина, смешанного с удобрениями из нитрата аммония. Чтение едва ли развлекательное.

«Оставшиеся» явно что-то готовили. Но что и когда? На какой-то момент я засомневалась: действительно ли они исповедовали идею децентрализованного сопротивления? Их стратегия не выглядела чисто оборонительной. Тактические звенья имели свободу действий, необходимую для наступательного боя.

Во мне кипели эмоции. Решив остыть, я на время отключила соединение. Нужно было отбросить личные чувства в сторону, как фактор бесполезный и мешающий.

Пройдя через лужайку, я постучала в кухонную дверь Ники. Она сидела дома, закрыв картинную галерею на всю неделю. Ники расположилась за кухонным столом, отвечая на открытки с соболезнованиями, и была очень бледной, что сразу бросалось в глаза на фоне обтягивавшей живот яркой, не по размеру огромной футболки. Она не произнесла ни слова. Не было и серебряных украшений, которые Ники так любила и всегда подбирала с особой тщательностью. Не брякнул ни один из ее браслетов.

Я осторожно спросила:

— Не хочешь ли подышать воздухом? Пойдем на пляж.

По мокрому песку мы с Ники бродили босиком, прикрытые от ветра высокими скалами. Холодные волны окатывали наши ноги по щиколотки. Одинокий серфер украшал сверкавшие на солнце волны замысловатыми фигурами. День ясно-голубого цвета казался идеальным, и долгое время мы шли молча.

Постепенно мысли об «Оставшихся» сменили направление, и на месте ускользавшего от моего сознания «Что?» явственно проявилось более уместное «Почему?». Почему их церковь выстроила столь истерическое мировоззрение? Война — это протест или выражение их готовности поверить во все, что угодно? Неужели жизнь настолько пресытила этих людей, что им уже недостаточно скалолазания или рафтинга и нужно представить себя в фокусе некоего особого предназначения?

Наконец Ники заговорила:

— Знаешь, мама никогда не любила пляжи. Она выросла на острове, в тропиках, потом двадцать пять лет прожила здесь и не терпела самой мысли о песке.

Сказав так, она улыбнулась. Мы начали вспоминать Клодину, ее насмешливые и острые разговоры и то, как она пережила известие о СПИДе, заразившись этой болезнью от своего прежнего возлюбленного с Гаити.

Некоторое время спустя наш разговор возвратился к событиям на кладбище, к деталям. Я понимала, что Ники хотелось знать подробности. Едва она заговорила о протестовавших, я сразу замолчала. Ники взглянула с удивлением:

— Ты совершенно не слушаешь. Что происходит?

Я начала было трясти головой, но тут Ники показала на мои изрезанные руки и удивленно подняла брови.

— Объясни это. Кажется, ты что-то скрываешь.

Мой рассказ она выслушала с удивлением и озабоченностью.

— У Табиты что, тараканы в голове завелись? Я могла бы понять ее ожесточение после развода, но вступить в секту, сказавшую, что бывший муж — сам сатана? В наши дни это экстрим.

Сообщив про антивоенный уклон «Оставшихся», я заметила, что отчасти именно это и привлекло Табиту в их группировку.

Другим фактором казалась теория пастора Пита о конце света — заведомо мошенническая.

Сью-Джуди Роубак, мать Табиты, принадлежала в свое время к другой группе верующих, предсказывавших вознесение, которое их церковь ожидала на Троицу в 2000 году. Чуда не произошло, и госпожу Роубак охватило разочарование. Почувствовав, что ее обманули, Сью-Джуди утратила душевное равновесие, а затем впала в депрессию, из которой так и не смогла выкарабкаться. С позиций Табиты происшедший с матерью душевный надлом вполне мог показаться происками самого дьявола.

— Посмотри, Питер Вайоминг перевернул реальность с ног на голову. И то обстоятельство, что мир существует до сих пор, означает, что он вот-вот взорвется. Обычно происходит наоборот, и факты служат доказательством существования законспирированного демонического сценария.

— Эв, они параноики. Так рассуждают только параноики.

— А молчание означает доказательство. «И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе»…

— Учти, молчание вовсе не означает бездействия. Слышала такой шпионский термин: «прикрытие»? Так что не торопись бросать версию с тайным сценарием. Кстати, для них не существует авторитета власти. Эти люди не доверяют интриганам из правительства или жирным котам из корпораций.

— «Ибо Он тот, о котором сказал пророк Исайя: глас вопиющего в пустыне; приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему».

— Теперь поняла? Возможно, Питер Вайоминг перебарщивает, говоря о сибирской язве как части дьявольской игры в конец света. Однако не стоит заблуждаться насчет самого Пентагона. Как ты думаешь, войска хорошо защищены от нападения такого «завтрашнего святого», но вооруженного пробирками со спорами и ракетными установками? Учти, в пятидесятые годы ЦРУ экспериментировало с ЛСД, используя солдат в качестве подопытных. Военные распыляли над Сан-Франциско опасные бактерии — как потом объяснили, «для изучения эффективности бактериологического оружия». Ничего себе ученые… Чье оружие они испытывали, и против кого оно было направлено? Пострадали только американские граждане. Пастор Пит? Не он изобрел тайные операции.

Ники брезгливо поморщилась.

Такие взгляды Ники получила от своего ныне покойного отца, профессора-марксиста и специалиста по большой политике. Я всегда полагалась на житейскую мудрость подруги вне зависимости от состояния, в котором пребывала Ники. В такой мудрости и состояло самое подкупающее свойство ее характера.

— В конце концов, именно паранойя гонит по жилам кровь, и к ничтожной жизни маленького человека добавляется нечто высокое. Представляю ощущения Табиты, к примеру, ожидающей глобального катаклизма в Нью-Йорке на площадке, оставшейся от ВТЦ.

— Вот уж действительно предчувствие Армагеддона. Никогда об этом не думала.

— Апокалипсис. Если задуматься, ощущение в самом деле необычное.

Я остановилась, захваченная этой мыслью.

Ники задумчиво проговорила:

— Нашему небу и самой земле назначено сгореть в огне. Они лишь ждут Судного дня, когда погибнут наконец все грешники.

— «Милая, сядь и спрячь голову между колен».

— «…Мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда».

Она лукаво посмотрела в мою сторону.

— Папа написал книгу о концепциях утопии «Подлежит геенне огненной». Это перспектива для атеиста, хотя название он взял из Библии.

Обернувшись, она подошла поближе.

— Эван, если вдуматься, конец света не означает разрушения Земли. Это лишь смена общемирового порядка. Новый Иерусалим — обычный синоним революционного восстания. Таким образом, речь идет о заре новой системы, в законах которой нет места нищете, страданию и самой смерти. И это, можешь мне поверить, довольно сильная идеология.

Я слегка помедлила, прежде чем нашла что возразить.

— В предположении, что ты веришь искренне.

— Всегда веришь искренне в случае, если это твой личный апокалипсис. В этом суть вопроса. А всех, кого ненавидишь, уносит очистительное пламя.

По ступням Ники прошла волна и тут же откатилась в море.

— Кстати, апокалипсис — вовсе не средство воздать по заслугам. Здесь иное: надежда. Ибо сказано: не имеет значения, сколь отвратительно живется сейчас, если в конце придет Бог и если он победит. Ведь Бог сильнее, чем дьявол.

Ники взмахнула руками:

— Тогда чего мы боимся?

Она убедила меня. В довершение разговора Ники подперла бока руками и с шутливым выражением спросила:

— Любишь ли ты Иисуса, девочка?

Темные глаза внимательно смотрели на меня. Несмотря на тон, Ники ожидала вполне серьезного ответа. Все остроумие куда-то подевалось, и я уставилась на мокрый песок под ногами.

Выждав секунду, Ники махнула на меня рукой и пошла дальше по пляжу.

— Эх, да ты вообще не способна увидеть светлую сторону. Потому что тратишь много времени на свои книги, выдумывая катастрофы.

Мой роман «Литиевый закат» рассказывал о безрадостном будущем человечества, выжившего после мировой войны. Войска тоталитарного режима сражались против народа моей героини. Те, кто спасся, страдали от последствий тепловых ожогов и вызванных ядерными взрывами генетических повреждений. Мутации и ритуальные самоубийства были в этом выдуманном мире обычным делом.

— Эв, бессмысленное массовое убийство — настоящий апокалипсис поп-культуры.

— О-о, ты меня сразила.

— Кстати, в твоей радиоактивной прерии тоже есть выжившие. И твой роман не о самоуничтожении культуры как таковой — скорее, книга говорит о человеческой стойкости. Да, все твои герои на грани, они слишком много пьют и слушают чертову музыку Пэтси Кляйн. Но эти люди держат себя в руках, и они сражаются. Тебе нравится описывать людей несгибаемых. Кажется, по сюжету за спиной у этих было девятьсот мегатонных кратеров.

Я улыбнулась. Приятно услышать в ее голосе живые интонации.

— Очнись, женщина, фантастика позволяет вообразить совершенно новый мир. Это самое волнующее. В начале было Слово. «Итак… что приготовить сегодня?» Правда, неплохой сюжетный ход? Люди обожают новые возможности, и они любят творить. Твоя голова слишком забита, чтобы это понять.

— Значит, я глупая гусыня, а «Оставшиеся» — настоящие оптимисты.

— Не правда ли, ирония судьбы?

Я положила руку на плечо Ники.

— Любимым изречением отца была цитата из Паскаля: «Человек никогда не несет зло с таким усердием и такой щедростью, как во имя религиозных убеждений». Стоит понять, что так убеждает «Оставшихся» в их вере. Радость от нажатия на спусковой крючок.

Словно так и сделав, Ники прерывисто вздохнула и расплакалась. Спустя минуту, справившись с собой, проговорила:

— Мама должна была остаться… Подсказала бы верную мысль.

Тыльной стороной ладони Ники вытерла мокрые от слез глаза.

— Не сомневайся, иногда Бог заставляет летать даже собачье дерьмо.

Мы остановились. К нашему полному изумлению, на песке лежал кит в окружении завсегдатаев пляжа, строителей и телевизионщиков. Казалось, он занимал чуть ли не весь пляж, возвышаясь на песке, словно огромный серый пудинг, вокруг которого лаяли собаки и кольцом валялись водоросли.

Через секунду ветер переменил направление, и в нос ударил запах, едкий и такой противный, что Ники тут же стошнило. Через минуту, выпрямившись, она сказала:

— Апокалипсис в Санта-Барбаре. Смотрите прямую трансляцию в пять часов по Си-эн-эн.

В три часа дня я забрала Люка из школы. Мы шли пешком и, дойдя до дома, решили перекусить и погреться на солнышке. Присев на траву, я сообщила ребенку новость:

— Мне нужно сказать тебе что-то важное. Твоя мама вернулась в Санта-Барбару.

Люк перестал тянуть сок из пакетика и взглянул на меня большими карими глазами.

— Теперь она живет в доме бабушки, на холме за городом.

Люк сидел не двигаясь, хрупкий, как стекло, с торчавшими из шорт тонкими ножками, словно прислушиваясь: не шевелится ли кто-то в кустах?

— А папа собирается там жить?

— Нет, он по-прежнему собирается переехать в Чайна-Лейк. Малыш, они не станут жить вместе.

Увидеть глаза шестилетнего ребенка, направленные в пустоту, в пространство, — это лишит покоя кого угодно. Чтобы вернуть мальчика обратно, я слегка потеребила его за плечо. Его губы медленно разжались, и Люк сказал:

— Но она не разрешит взять Тедди. Я не могу к ней поехать.

— Что?

Выпав из маленькой руки, в траву покатился пакетик из-под сока. Люк сцепил пальцы вместе.

— Она не любит Тедди. Потому что на Тедди папина нашивка. И мама бесится из-за черепа.

Все правильно. Табита просто ненавидела эмблему эскадрильи: мертвая голова с красными глазами и кинжалом, зажатым в зубах. Все же я не могла уловить того, что хотел высказать Люк. Он весь сжался, а пальцы и вовсе свело судорогой. В голове мальчика определенно засела мысль, которую я никак не могла понять.

— Она не разрешит Тедди остаться, а я не могу оставить Тедди. Не заставляй меня оставаться в ее доме.

— Люк, нет, что ты… Сердце мое, ни за что.

Я притянула ребенка к себе.

— Ты не поедешь в ее дом. Ты останешься со мной, пока я не отвезу тебя к папе.

«Эван, какая ты дура». Я обнимала Люка двумя руками, чувствуя, как его пальчики дрожат. Он спросил:

— Обещаешь?

— Честное слово.

Малыш поверил с трудом. Заставил дважды повторить обещание и добавить к клятве «чтоб я сдохла» и «провалиться на этом месте». Немного погодя, выглянув в кухонное окно, я увидела Люка, который брел к цветочной клумбе, неся в руках космонавтов из «Лего» и молоток для крокета.

Еще раз позвонив брату, я наконец застала его на аэродроме. Он сам снял трубку, ответив просто:

— Делани.

Я сказала:

— Привет, братец.

— Эв! Как мой малыш? Готов к переезду в Чайна-Лейк?

Брайан принялся расписывать новый дом, комнату, приготовленную для сына, школу и рассказал даже о том, как разросся город. Когда-то, еще подростками, мы жили в Чайна-Лейк. Наш отец работал на военной базе и занимался какими-то исследованиями.

— Это город-космополит. Здесь даже есть светофоры. Спорю, тебе не терпится посмотреть.

— Не надейся. Школу я вспоминаю каждый раз, когда включаю микроволновку.

Не хотелось его огорчать, но есть три вещи, к которым я всегда перехожу сразу: выпивка, секс и плохие новости.

— Брайан, Табита вернулась в Санта-Барбару. Мы виделись, и она сказала, что хочет забрать Люка. Ни больше ни меньше.

На линии наступила короткая тишина.

— Надеюсь, этого не будет. Пока. — Снова пауза. — Что еще случилось? Судя по голосу, ты нервничаешь. В чем дело?

— Она ударилась в религию. В самом худшем смысле.

Пятисекундная пауза.

— Твою мать…

На той стороне провода послышался фон мужских голосов и резкий звук двигателя взлетающего самолета.

— Придется поговорить чуть позже. У меня совещание. Слушай… Она его не увидит, она не будет с ним говорить, и она не тронет его пальцем. Все поняла?

— Конечно.

— И, Эван…

— Что?

Послышались громкие голоса и звуки очередного взлета.

— Как она выглядит?

Чего было ждать? Брайан слишком любил ее.

— Табита? Она родилась заново.

ГЛАВА 4

В среду открылся городской книжный фестиваль под яркими, по-клоунски расцвеченными рекламными плакатами, расставленными вдоль Стейт-стрит.

Город встретил событие с умеренным энтузиазмом. Любая экзальтация представлялась местным жителям глупой, и они ненавязчиво культивировали эту черту, как японцы свои деревья бонсай. Я думала, что фестиваль станет противоядием от моих страхов, бокалом эмоционально насыщенного шампанского.

По плану моя роль сводилась к чтению книги и раздаче автографов как раз в магазине «Беовульф букс». Скажу честно: аплодисменты заставляли чувствовать себя богиней. Маленький фестиваль специально для Эван — ощущение замечательное.

«Беовульф букс» был начисто лишен лоска, характерной черты крупных сетевых магазинов. Персонал предпочитал носить береты и сабо, а прилавок украшали многочисленные наклейки, приглашавшие участвовать в акциях по спасению разнообразных и нуждавшихся в немедленной помощи животных. Отмечу лишь один лозунг: «Спасите калифорнийских хорьков». В витрине магазина устроили стенд с вырезанными из обложек названиями книг научной фантастики, сопровождаемых подписью: «Здесь можно встретиться с авторами».

Внутри на отдельном столе были выложены экземпляры моей книги «Литиевый закат». Стоя рядом, я внутренне трепетала. С обложек смотрело суровое лицо героини, изображенное на фоне развалин, а рядом значилось мое имя. Едва дыша, я остро ошущала свою значительность.

И тут я увидела кофейню, располагавшуюся в глубине магазина, — место столкновения, происшедшего между хорьками и Присциллой Гол. Женщина, гораздо старше меня по возрасту, внимательно смотрела на меня. Подойдя ближе, хозяйка магазина Анита Кребс сказала:

— Чтобы изловить похитителей, специалисты по охране поставили камеры. Последователи Оруэлла. Никакого толка. А Филипп и Оливер поймали воришку с поличным. Итак, что чувствуете, дорогуша?

Анита имела репутацию дамы-иконоборца, к тому же острой на язык. Худощавая, с пучком светлых, собранных на затылке волос, она носила украшения из бирюзы и пользовалась экстравагантной помадой цвета фуксии. Взяв за руку, Кребс усадила меня на один из стульев, поставленных специально для любителей чтения.

— Вчера вечером я опять изучала твою книгу. Роман в самом деле чудесный. Меня так заинтриговала концепция, что тирания побуждает своих оппонентов к тактической изобретательности и жесткости эстетических установок.

Приятно, что Анита поняла: сюжет глубже, чем простое повествование о девушке-воине, противостоящей мутантам с выпученными глазами.

— Что касается эротизма в описании мужского персонажа — просто отлично! Я очарована. А теперь… — хозяйка указала на стулья, — желаю успеха. И продайте как можно больше своих книг.

Я воодушевилась и, после того как меня представили публике, прочла отрывок, в котором героиня встречается с героем. Местом действия была убогая таверна; она — разочаровавшаяся в жизни партизанка, а он — участник движения Сопротивления. Девушка дает ему отпор. Спасая ее жизнь, он получает тяжелое ранение. В сцене был внутренний огонь, сначала проявлявшийся в сексуальном напряжении, затем вылившийся в убийство, — так что я старалась, как могла.

Кажется, публике понравилось. «Книжные черви», любители жанра и просто мои соседи — все дружно столпились у стола, за которым я подписывала экземпляры всем желающим. По мере того как подходили новые и новые покупатели, я изображала радушие и остроумие, купаясь в неуклонно расширявшемся пузыре самодовольства. Когда же в магазин вошла Ники, мне показалось, будто наступил кульминационный момент славы. На Ники было просторное бледно-зеленое одеяние и яркий, скрывавший грусть макияж. Подняв фотоаппарат, Ники принялась снимать, ослепляя меня вспышкой и приговаривая:

— Боже, Боже, ты ли это, Эван Делани… Я должна заполучить твой снимок. Нет, другой — этот уже обещан Стивену Кингу.

Я чувствовала себя классно.

Как только Ники ушла, ко мне выстроилась очередь. Первой оказалась молодая женщина в грубых шортах, рубашке на бретельках и с ромашкой в волосах, что-то среднее между Ларой Крофт и Джоан Баэз. Прижимая к груди свой экземпляр «Литиевого заката», она сказала:

— Не знаю, как вы это сделали. Ровен — это я. Кажется, вы хорошо меня знаете. Меня и всю мою жизнь.

Ровен — моя героиня. Я и не ожидала подобной награды. Оставалось надеяться, что дамочка имела в виду несгибаемый дух героини, а не ее умение обращаться со взрывчаткой или способность к телекинезу.

— Спасибо.

— Знаете, теперь я ваша фанатка. Полностью, и совершенно обожаю эту книгу. Вы напишете продолжение, да? Я точно знаю: Ровен спасет любимого. Она должна.

Стоявшая за ней чересчур загорелая дама в шортах спросила:

— Я хотела спросить, на какой планете происходит действие?

— В Канзасе.

Ромашка-в-волосах повернулась к загорелой даме:

— На какой планете? Вы хотя бы знаете, про что эта книга?

— Да вот же сказано на обложке: «История Ровен Ларкин — побежденной, но не закончившей войну».

— Нет, книга о том, как общество преследует людей, не желающих жить как все. Как вы полагаете, отчего Ровен наказали изгнанием за отказ стать коллаборационисткой?

К разговору подключился человек в шапочке с козырьком:

— Эй… Вообще-то некоторые еще не читали эту книгу.

— Ладно вам, давайте подпишу, — сказала я, в принципе соглашаясь с Ромашкой, но желая ее успокоить. — Как ваше имя?

— Глори, — представилась любительница фантастики. И добавила, опять обращаясь к загорелой даме: — Я имела в виду: если не так, то почему Ровен убила командира повстанцев?

Человек в шапочке развел руками и пошел в сторону.

— Ну хватит. Возьму деньги назад.

Я быстро произнесла:

— Нет!

Он не остановился.

Раздался новый голос:

— Ваша книга о том, как не предать дело, встретившись с искушением. Правильно?

Голубенькая, будто детская ковбойская шляпа. Ничего не выражающие маленькие серые глаза. Анализ не предвещал ничего хорошего. Едва взглянув на ее лицо и заплетенные в косу неопределенного цвета волосы, я сразу поняла: эта дама молчать не будет. Передо мной стояла Шенил Вайоминг.

Я сказала, обращаясь к остальным:

— Рада, что вам понравился мой роман. Однако раз вы не поняли концовку, я не стану подписывать ваш экземпляр.

— Я поняла. И хочу, чтобы все знали: нас вводят в заблуждение.

Экземпляр Глори я подписала, но Шенил прикрыла книгу ладонью, не позволяя отдать хозяйке. Потом повернулась к Глори:

— Машина у магазина. Иди.

Ни слова не говоря, Глори вышла. Остальные последовали за ней — те, что до поры тихо стояли, рассредоточившись по книжному магазину. Шенил осталась на своем месте, как раз напротив моего стола. Выражение круглого, с двойным подбородком, лица оставалось кротким. Тусклые и серые, как шифер, маленькие глазки казались сделанными из камня.

Тут мой гнев победил осторожность, и я решилась сделать ход:

— В заблуждение? Это как?

— Хорошо.

Шенил вытащила записную книжку с маленькими скрепленными спиралью листками.

— Начнем с этой книги, представленной на стенде бестселлеров, — «Кибер-небылицы». В ней рассказывается о хакерских чудесах или том колдовстве, что действует лишь в среде Интернета. Ха-ха. Будто сатану не отключили с первого же дня творения. — Она ткнула в сторону витрины: — Теперь вон та книга, рассказывающая о людях, которые сменили пол и приняли новый облик. Скажешь, что и это есть в Священном Писании? Следующая книга — о пришельцах, появившихся из мира, где никто никогда не умирает. Просто смешно слышать. Смерть — момент, назначенный Господом. Для чего тогда сказано: «погуби их всех и дай Господу заботиться об остальном»?

В голове сразу застучало, но я ответила:

— Не могу припомнить: это цитата из Экклезиаста или из «Цельнометаллического жилета»?

Шенил густо покраснела, и тут я подала ей экземпляр книги.

— Спасибо, что зашли. Было забавно.

Она посмотрела мне в глаза:

— «Было забавно»? Девочка, если ты про себя, то я еще не начинала. Довольно посмотреть первую страницу: здесь ты говоришь о «ядерном холокосте». Звучит глупо и абсолютно неуместно. Как мы знаем, у любых событий есть своя логика. И наконец, всему есть свое время. Здесь речь идет об отдаленном будущем. И сколько же прошло лет: пять, шесть тысяч? Написано чересчур оптимистично и весьма слабо.

Едва заметно улыбаясь, к столу подошла Анита Кребс.

— Мадам, вы не могли бы…

— Леди, я не с вами разговариваю.

Я сказала:

— Анита, нас подловил не кто-нибудь. Это библейская полиция.

Шенил шлепнула по обложке тыльной стороной ладони:

— Произведение слеплено топорно. Но вы превозносите его с особой целью. Ведь истинную правду несет единственная из книг, а именно Библия. А здесь… — она взвесила на руке мою книгу, — здесь нет ничего, кроме лжи.

Я отложила ручку в сторону.

— Знаете, а у вас крыша поехала.

— Не шутите со мной.

— Нет, правда, насколько пессимистичной я должна быть? Осталось ли время заказать пиццу — или мы уже взлетаем?

— Нет разницы. Ты остаешься.

— Но я уже забронировала место у окна.

Шенил опять посмотрела мне в лицо:

— Люк не должен пребывать рядом с тобой.

Я пинком отбросила стул:

— Вон отсюда!

Крутнувшись на каблуках своих небесно-голубых туфель, она с надменным видом пошла прочь. Я шла позади, провожая нахалку до выхода.

Не поворачивая головы, Шенил проговорила:

— Он особенный. Маленький ангел, он драгоценнее, чем ты можешь представить. Неужели думаешь, будто мы отдадим его на растерзание дракону?

— Мы? Здесь нет никакого «мы». И нечего лезть в дела моей семьи.

Покосившись на меня, Шенил сделала вид, будто я заслуживаю лишь ее презрения или окончательно и бесповоротно тупа. Так она и ушла прочь, вполголоса напевая «Боевой гимн Республики».

Секунду я неподвижно стояла на широком тротуаре, о который за моей спиной шаркали ноги слонявшихся по магазинам горожан и туристов. Потом с яростью ввалилась назад в «Беовульф букс» и с ходу заехала рукой по стенду с моими книгами, повалив все на пол.

Подойдя ближе, Анита подперла бока кулаками и укоризненно сказала:

— Ладно, потом объяснишь, почему сделала это. Но нельзя ли сейчас подписать книги людям, дождавшимся конца представления?

Я обвела помещение глазами. Присутствовавшие, все как один, смотрели на меня.

Первой очнулась загорелая дама:

— Милочка, я захвачена. Дайте два экземпляра.

— Бросайте писанину, — посоветовал человек, стоявший следующим. — Снимайте себя на видео. Запросто перебьете сюжет с китом, честное слово.

К моменту когда я загладила инцидент, постаравшись обернуть его на пользу и избавить себя от репутации слишком взрывоопасного человека, время, назначенное для встречи Люка, давно прошло. Припарковав машину через дорогу от учебного го родка, я рысью заспешила по тротуару, прислушиваясь к мелодичному шуму детских голосов. Стараясь высмотреть мальчика сквозь ограду, чуть замешкалась на переходе. Л юк знал, что ждать моего прихода нужно только на детской площадке. Увидев детей, весело облепивших металлические перекладины, я вспомнила свои ощущения от загрубелых ладоней и ободранных коленок и чистую радость шестилетнего ребенка. Нужно постараться не выглядеть взволнованной или слишком сердитой.

Оставалось непонятным, чего ради Шенил заявилась в «Беовульф букс»: составляла список книг для сожжения или ради простого удовольствия, чтобы выбить меня из колеи?

В ушах продолжала звучать ее совершенно особенная речь, насыщенная заменявшими грамматику формальными оборотами. Язык, взятый из Библии короля Якова и пропущенный через автостоянку. Она говорила о Люке в терминах, абсолютно определенных и в то же самое время выраженных косвенным образом. В голове опять застучало: «Девочка… Я еще не начинала».

На переходе остановился зеленый пикап «додж» на несоразмерно огромных колесах, разрешая пересечь мостовую. Хотя вид машины казался по-городскому лощеным, в салоне сидело целых четверо с собакой, точно как в «Гроздьях гнева» Стейнбека. Перейдя улицу, я услышала, как машина тронулась с места, внушительно рыча.

В кузове пикапа сидела девчонка-подросток с лунообразным лицом и маленьким ярким, как роза, ртом. Шилох. Я окаменела. Словно обвинитель, назначенный «Оставшимися», она смотрела на детскую площадку. И не она одна. Туда же смотрели все «Оставшиеся».

Пикап медленно ехал вдоль изгороди, и я побежала следом за ним.

Несколько секунд мне удавалось не отставать. Наконец двигатель взревел громче, и машина резко ушла вперед. Я осталась на месте, моргая и пытаясь определить, кого только что видела в кабине: завитки рыжих волос и тонкая женская рука… Наверняка Табита. Я попыталась выругаться, но горло до невозможности пересохло.

— Берут на пушку. Такая у них тактика, — сказал Джесси.

— Тактика террора.

Свернув на запад, я опустила солнцезащитный козырек. Мы быстро поднимались в направлении западных отрогов Камино-Сиело.

— Разыгрывая сцену, Шенил Вайоминг хотела задержать меня в «Беовульф букс». Они спланировали так, чтобы я не успела к окончанию занятий.

Ни Шенил, ни Табита не знали, что на такой случай у Люка была специальная инструкция: ждать меня на детской площадке, и не важно, как долго. Вероятно, они надеялись подкараулить мальчика, когда он пойдет домой один или будет стоять у ворот в ожидании, пока кто-то не назовет его имя или не помашет рукой из машины… По спине побежали мурашки.

Мы мчались по дороге вдоль бесконечной ленты серо-голубого чапараля. Местами заросли кустарника прерывали глыбы песчаника. Растрепывая прическу Джесси, в приоткрытое окно бился холодный ветер. Среда, раннее утро. В дорогу Джесси надел черную куртку и защитного цвета джинсы поверх лангета, закрепленного на правой ноге.

— Меня кое-что беспокоит, — вдруг сказал Джесси. — Шенил не просто так читала «Литиевый закат». Кроме устроенного ими спектакля, просматривается явный интерес к твоей персоне.

Впрочем, у меня недоставало времени об этом подумать. Мы свернули на дорогу, шедшую к дому Табиты, и, миновав грязные колдобины, подъехали вплотную к строению. Я заметила, что кто-то уже выкосил газон. Сорняки были выдерганы, а на крыльце стояли горшки с бегонией.

Приближаясь к двери, я сказала:

— Лазеры к бою, пленных не брать.

И, подойдя, нажала на кнопку звонка.

Дверь со скрипом отворилась, и я увидела на пороге Табиту с круглыми, будто от выпитого вина, глазами и прижатым к губам карандашом. Для вечера, который проводят дома в компании с мольбертом, она была одета даже элегантно, в розовую шерстяную кофту без воротника и длинную, драпировавшую фигуру юбку в цветочек.

— Мы должны поговорить о Люке, — сказала я. Глаза Табиты метнулись в сторону «эксплорера», и я тут же поправилась: — Нет, мы не взяли его с собой. С мальчиком ты не увидишься. Сегодня ты лишила себя этой возможности.

Табита задумчиво постукивала карандашом по губам.

— Что здесь делает Джесси?

— Он со мной.

Опирающийся на алюминиевые костыли Джесси развернулся в нашу сторону. Табита пристально посмотрела на него. Тук-тук-тук… Карандаш и ее пальцы, перепачканные краской.

— Табита, — с выражением проговорила я, раздосадованная тем, что не могу удержать ее внимание, — если ты или кто-либо из «Оставшихся» еще раз появится вблизи от Люка, директор школы тут же вызовет полицию. Если пойдешь за ним или попробуешь заговорить — оформлю судебный запрет. Поняла?

Моргнув, Табита продолжала водить карандашом по алым губам, как помадой. Наконец она сказала:

— Нельзя запретить матери видеться со своим ребенком.

— При таких обстоятельствах? Спорим, что можно?

Карандаш замер.

— Не знала, что ты можешь быть такой мстительной.

— Прости-прости? Как?

— Все, чего мне хотелось, — это один-единственный взгляд. Чтобы своими глазами увидеть: с ним все хорошо. Один короткий взгляд… Но по-твоему, и этого взгляда слишком много.

В ушах у меня застучало.

— Есть постановление. Ты бросила сына, оставила Брайана одного, так что понадобится решение суда, чтобы увидеть Люка. Разумеется, с ним все хорошо. Теперь.

Табита скрестила на груди руки.

— Откуда тебе знать? Да еще такая уверенность… Ты ему не мать. Ты его не носила, грудью не кормила. Да ты… ты приходящая няня.

Интересно, почему она не воткнула в меня свой карандаш, прямо меж глаз? Я стояла молча, оскорбленная в лучших чувствах, и надеялась, что Джесси вот-вот подойдет и поможет… Но он остался стоять у гаража, взирая на происходящее.

В дверях появилась еще один силуэт, на сей раз мужской. Питер Вайоминг.

— Мисс Делани… Табита, пусть она войдет.

Мои глаза округлились от удивления, а Табита чуть не подпрыгнула на месте. Я чувствовала, насколько она взвинчена — до почти судорожного состояния. Табита сухо произнесла, обращаясь к Джесси:

— Желаете присоединиться?

Я обернулась, но Джесси лишь покачал головой. Его внимание уже привлекло нечто, находившееся снаружи. На заднем дворе раздавалась музыка, и мой слух уловил женские голоса. Здесь оказалось куда больше народа, чем я представляла.

— Взгляните, над чем Табита работает. Просто великолепно.

Ненавязчиво поменяв тему разговора, Вайоминг повел меня в гостиную. Оставалось лишь гадать, была ли нежданная обходительность частью хитрого сценария или же тайным свойством его личности. Грубое лицо пастора приняло вполне кроткий вид, а от голубой с зеленым клетчатой рубахи исходила аура, казалось, внушавшая: «Ибо знает Отец ваш».

Войдя, я сразу остановилась: все стены были покрыты рисунками. Комнату переполняли черно-белые абсолютно фантастические образы и сулившие скорую расплату библейские сюжеты.

Вайоминг сделал жест, показывая на стол:

— Не правда ли, поучительно?

Едва ли. Иллюстрация сопровождалась подписью «Хэллоуин: предчувствие дьявола». Рисунок изображал странную композицию из фигур сатанистов, привязывающих девственницу к алтарю, и белолицых детишек, одетых, будто они собрались «трясти» с соседей лакомства, звоня в двери с вопросом: «Кошелек или жизнь?»

Вайоминг обвел «живопись» заскорузлой рукой:

— Смотрите, какая сила заключена в картине. Источник этой силы — чистота. Какая чистая линия… Вот здесь.

Он коснулся изображения маленькой девочки с пригоршнями, полными конфет, беспечно выбежавшей на дорогу перед несущимся автомобилем. Ее не спасли блестки, пришитые к нарядному, как у принцессы, платью. На последнем и самом небрежном рисунке платье было разорвано в клочья, а девочка жалась к стене в каменном мешке ада, среди безжалостных языков пламени.

Чистота? Рисунки вызывали неприятные ощущения, а в параллели с недавним жутким случаем, когда человек погиб под колесами грузовика, могли показаться бессердечными. А возбуждение пастора при виде смерти и тьмы, смотревшей на нас с этой картины… Это уже граничит с порнографией.

Тут Вайоминг сказал:

— Вы потрясены? Табита, мне кажется, она потрясена.

С пьяными глазами, все еще крайне взвинченная, Табита упивалась словами проповедника. Вайоминг положил руку на ее плечо:

— Точно в яблочко! Ты изменила полностью все, и ты вернула нас прямо из дьявольской глотки. Молодец, девочка.

Табита покраснела и закусила губу. Тут я поняла: рисунки были ответом «Оставшихся» на «тыквенную» атаку на их церковь.

— Верите, будто с этими тыквами на вас нападал дьявол?

— Язычники принимают сделанные из тыкв светильники за вместилища проклятых человеческих душ. Неужели считаете, что мы будем спокойно к этому относиться?

— Господи… Да как же вы можете с этим бороться? Сажать тыквы на кол?

— Хэллоуин — ворота в ад. Это амбразура, из которой сатана ведет огонь по физическому миру.

Табита добавила:

— Так он хватает и детские души. Мы пытаемся ему помешать.

Я показала в сторону рисунков:

— И вы решили подарить детям такое искусство? Неужели думаете сойти за заботливых родителей?

— Вас огорчает, что в жизни Люка нет места для матери? Скоро все это кончится.

Я развернулась к Вайомингу, теряя остатки терпения:

— Извините, но не могли бы вы оставить нас не несколько минут. Нам с Табитой необходимо поговорить с глазу на глаз.

Похоже, пастору Питу нечасто предлагали выйти вон. Он уставился на Табиту, вопросительно подняв брови, явно желая оградить ее от моей назойливости. Бледные щеки Табиты зарделись.

Потом, склонив голову в направлении кухни, Вайоминг изрек:

— Скажу так… Будь агнцем и еще принеси тарелку с рыбой. Ты хорошая девочка.

Кивнув, Табита исчезла на кухне. Тем временем музыка на заднем дворе заиграла громче. Взглянув через раздвижную стеклянную дверь, я увидела все тех же танцовщиц с жезлами. Ими зычно командовала Шилох, с прической в виде огромного сооружения розового цвета и болтавшимся на шее свистком.

Вайоминг шагнул ко мне:

— Как я понимаю, вы не поверили ничему, мной сказанному. Но я должен сделать вам одолжение. И положить конец этим чересчур долгим саркастическим замечаниям, задав свой вопрос. — Его голос излучал спокойное тепло. — Вы когда-нибудь сталкивались со злом? То есть по-настоящему, лицом к лицу? Чувствовали его прикосновение?

Я непроизвольно отступила назад.

— А-а… Вы знаете, о чем я говорю, это написано у вас на лице. Держу пари: кто-то нанес вам физическое оскорбление.

Убедившись в правильности своей догадки, Вайоминг закивал головой. Я смутилась и, разозлившись, ответила так:

— Что знаете про зло вы сами? Вы что, регулярно вступаете в противоборство?

— Да.

Кажется, пастор удивился: как это я осмелилась задать подобный вопрос?

— Всякий раз, когда я поднимаю свой голос против безнравственности, зло пытается мне помешать. Я чувствую это, протестуя на похоронах. Чувствую его силу, его мрак… — Вайоминг старался подыскать нужное слово, и оно нашлось. — Его злокачественность. Конечно, я против зла. И чувствую его присутствие вокруг, в самой атмосфере. Как оно пропитывает воздух, свивается кольцами и дотрагивается до моей кожи.

Бесцветные глаза блеснули. На секунду я увидела за ними беспредельный, хватающий за сердце ужас.

— Всякий раз зло таится в засаде, выискивая брешь в моей защите…

Вайоминг судорожно сглотнул и покачал головой. Казалось, он испытывал физическое страдание. «Пропитывает воздух». Неужели он настолько боится СПИДа? Наконец невыразительные, как у ящерицы, глаза вернулись в обычное состояние, и пастор изрек, сосредоточившись на мне:

— Зло — довольно интимное явление. Разве не так? Оно интимнее, чем любовь, и куда глубже, чем секс. По своей сути зло — это провокация. Именно зло толкает вас на наказуемые деяния. И что ты чувствуешь, когда становится ясно: это произошло со мной, наяву? Кажется, что ты загнан в угол. Тяжело дышать, внутри все трясется… — Вечернее солнце окрасило стены гостиной в оранжевый цвет, будто стараясь оживить окружавшие меня рисунки. — Всегда помните это ощущение. Знайте, что это такое. Потому что зло, причинившее вам боль, никуда не уходит. Оно остается где-то рядом и ждет. И оно жаждет пищи. Желает завладеть вашим телом и вашей душой. И зло завладевает ими после вашей смерти. Навеки. — С этими словами голос пастора перешел в шепот. — Что скажете теперь, мисс Делани? Открылась ли вам истинная мощь той бури, что начнется совсем скоро?

Теперь мной владел страх, невыразимый и глубокий. Отвернувшись от Вайоминга, в выходящем на двор окне я увидела стоявшего на краю лужайки Джесси. Со странным выражением он смотрел в сторону дома.

Прервав свои излияния, пастор спросил:

— Кто это?

— Мой друг.

— Он должен уйти.

Вайоминг немедленно двинулся вперед, к стеклянной двери. Еще не избавившись от нервной дрожи, я сказала:

— Не бойтесь, мы уйдем оба.

И вышла на улицу, навстречу свежему воздуху, от которого по коже побежали мурашки. Танцовщицы двигались в едином ритме, словно цирковые лошади на небольшой арене. Подойдя, я обратила внимание на их почти идентичную внешность. Светловолосые и хорошо сложенные, они обладали артистизмом, который появляется лишь у девочек, выступающих в соревнованиях — за голубые ленты, за титул королевы вечера, за всякое лидерство. Танцовщицы оказались сестрами-тройняшками.

Шилох дала свисток и громко скомандовала:

— Упали и отжались тридцать раз! — Как только девочки приступили к упражнениям, Шилох приблизилась к Джесси. — Девочки занимаются специальной подготовкой.

Она произнесла это тоном, не терпящим возражений.

— Для чего? — поинтересовался Джесси. — Готовятся к учениям НАТО?

Сзади подошел Вайоминг:

— С вами стараются говорить вежливо. Но вы нарушаете покой юных леди.

— По-моему, «нарушать покой» — это больше по вашей части, преподобный пастор Вайоминг.

Пастор внимательно посмотрел на костыли.

— Вид немощи всегда лишает покоя. — Джесси даже не двинулся с места, но я дернулась, словно от боли. — Эти юные девушки исполнены силы, угодной Господу. Их сила — знак добродетели и чистоты. Что касается человеческой слабости, то слабость — это всегда знак разложения, наказывающего нашу греховность.

Джесси перенес вес тела на другую ногу. Он был выше, чем Вайоминг, — шесть футов и примерно один дюйм, поэтому смотрел на собеседника сверху вниз.

— Наверное, когда привык издеваться над трупами у похоронных контор, живые цели кажутся более страшными.

— Если сеять разложение в умах, получишь разложение во плоти. И оно пойдет дальше. Что бы вы ни сделали, вам предстоит раскаяться. Если только не хотите оказаться в аду.

— Я был там и сделал так и получил это инвалидное кресло.

К нам во двор вышла Табита, держа на подносе лоток со льдом и высокие стаканы с холодным чаем. На подносе лежали крекеры, украшенные крестиками из сыра.

— Вот, пожалуйста, — проговорила она робко, будто желая всем угодить. — Пастор Пит?

Обернувшись, Вайоминг заметил поднос:

— Что это?

Табита протянула угощение его преподобию. Замотав головой, тот с отвращением произнес:

— Убери прочь!

И отпихнул поднос, который тут же перевернулся. В траву полетели и крекеры, и стаканы, облившие Табиту чаем. Все озадаченно стояли, молча и не двигаясь с места, лишь мелодия продолжала нестись из музыкального «ящика» Шилох, громко раздаваясь в горном воздухе.

Вайоминг приказал:

— Убери это!

С пятнами на щеках, едва дыша, Табита бросилась на колени, собирая осколки.

Я сказала:

— Джесси, едем отсюда.

Внезапно со стороны дома послышался голос:

— Питер! Питер Вайоминг!

В проеме сдвижной двери показалась голубая ковбойская шляпа. Играя желваками, пастор вытер лоб тыльной стороной ладони. Шенил позвала еще раз. Раздувая ноздри, с побелевшими от ярости губами, он пошел к дому, бормоча себе под нос:

— Разложение. Разложение нарастает. — Вдруг, обернувшись, он крикнул, обращаясь к Джесси: — Разложение! Хочешь доказательств? Вспомни англичанина Стивена Хокинга. Ученый, понимаешь ли… Он заплатил за это!

Развернувшись на одном костыле, Джесси заковылял через лужайку. Табита стояла молча и ничего не ответила, когда я негромко с ней попрощалась.

Обогнув дом, мы увидели голубой пикап, припаркованный рядом с моим джипом. Через выходившее на площадку перед домом окно можно было наблюдать, как Шенил расхаживает вокруг Вайоминга и что-то говорит, сопровождая слова жестами. На крыльце стоял мелкий хулиган «Оставшихся» Курт Смоллек, рябой и стриженый, скрестив руки на груди, как настоящий вышибала.

Я забралась на сиденье «эксплорера», и через минуту рядом со мной оказался Джесси. Захлопнув дверь, он уставился прямо перед собой.

— Он заметно вышел из себя, — сказала я.

— Заметно.

Несколько секунд Джесси сидел молча. Я начала опасаться, что он принял фанатичные речи Вайоминга близко к сердцу. Но Джесси просто спросил:

— Знаешь, что у них в гараже? До самого потолка сложены запасы пищи в ящиках.

Я замерла с ключом зажигания, вставленным в замок.

— Кукурузные хлопья и консервированный фарш?

Он кивнул.

— А еще вяленое мясо, триста ящиков «Тампаксов», холодильник, полный сушеной картошки, банки с «Тейтер-тот» и «Редиуип». И еще кое-что с надписью: «Календарь „Откровения“». Сто клеток, в которых крестиком отмечают известие о справедливости очередного библейского предсказания. Это отсчет оставшегося до события времени.

— И что?

— Отмечены девяносто пять.

Неожиданно в окно машины постучали. Еще сюрприз: тоже мне, вишенка в мороженом. Рядом с машиной сгорбилась Глори, моя давешняя фанатка из книжного магазина.

Она заговорила сдавленным шепотом:

— Хочу сказать, чтобы вы знали: мне действительно очень понравилась ваша книга. Правда, совершенно замечательно.

— Хорошо. Я поняла.

— Пожалуйста, поверьте мне. Эван, вы должны… — Она схватилась за рамку бокового стекла.

— Что случилось? — спросила я. — Почему все засуетились?

— А вы не слышали? Он умер.

— Кто умер? — переспросил Джесси.

Глори с опаской осмотрелась кругом.

— Тот сумасшедший. Человек, который ворвался в церковь и набросился на пастора Пита. Умер сегодня днем.

Джесси постучал в мою дверь следующим утром в семь. Прежде чем войти, он всегда стучат, хотя имел свой ключ. Наверное, это был особый ритуал. Траву и желтый гибискус ярко красил резкий утренний свет. Небо обещало хорошую погоду, а утренний ветерок казался даже приятным. Еще не переодевшись с ночи, я пила первую чашку кофе. Судя по ритмичному сопению, Люк еще не проснулся.

Джесси был одет для судебного заседания — черный костюм, белоснежная рубашка и королевский синий галстук. Вкатившись на кухню, он бросил на стол свежий выпуск «Ныос пресс»:

— Местные новости, первая страница. Его опознали.

Судя по тону, Джесси готовился меня удивить.

Я нашла искомое чуть ниже сгиба.

СМЕРТЕЛЬНЫЕ РАНЫ ДОКТОРА

Известный врач из Санта-Барбары скончался вчера от ранений, полученных в момент наезда грузовика, сбившего его при переходе

Ортега-стрит. Нейл Йоргенсен умер в возрасте 51 года от обширных травм головы…

— Йоргенсен. Пластический хирург.

Я озадаченно замолчала.

— Такое впечатление, что вчера он пытался ампутировать тебе коленные чашечки.

Нейл Йоргенсен считался дорогим пластическим хирургом, работавшим для богатых людей — либо нуждавшихся в шикарной внешности, либо тех, кто желал скрыть возраст. Весьма занятой и очень дорогой хирург. Вдобавок не в меру заносчивый и некомпетентный. Опасное сочетание — с позиции того, кто отдается на волю руки со скальпелем. Однажды я работала по предъявленному Йоргенсену иску о возмещении ущерба. Доктор вел себя омерзительно.

В сомнении я даже потерла лоб.

— Я даже не подумала, что это он. Ни на секунду.

— Ты говорила, тот человек казался больным.

— Да, но ведь Йоргенсен, пока я на него работала, успел вывалить на меня весь спектр непристойностей, вплоть до ультрафиолетовых. Надо же: я не только совершенно забыла этого человека, но еще и стекло вместе с ним выбила…

Вспомнив его лихорадочно горевшие глаза, я подумала о заболеваниях, способных так повлиять на внешность. Рак или СПИД…

— Здесь что-то не так, — сказала я.

— Возможно, он бы с тобой согласился — вот так умереть, и все?

Я укоризненно взглянула на Джесси.

— Эв, прости. Я знаю, ты пыталась ему помочь.

Я понимала, он жалел меня, а вовсе не покойного доктора. Джесси отличался до крайности прагматичным отношением к такой внезапной смерти: так уж бывает. Но до сих пор не знала, откуда в его суждениях такая резкость.

— В поведении Йоргенсена нет никакого смысла.

Этого человека всегда интересовало одно — деньги. Зарабатывая на очередной «порше», он пропускал пациентов через операционную так же, как бифштексы прогоняют через мясорубку. И о нем никогда не говорили как о верующем или близком к политике.

— Каким образом он собирался помешать службе «Оставшихся»?

— Не знаю.

Не имел такой информации и репортер, сочинивший заметку в газете. Там не было ничего, кроме цитат из больничных или полицейских записей. Надеясь отыскать комментарий на сайте «Оставшихся», я включила компьютер и, налив Джесси кофе, присела за стол. Веб-сайт понемногу загружался.

Обновление на сайте! Гомосексуалист умер при попытке надругательства.

Вчера умер гомик, попытавшийся нарушить святость «Оставшихся». Его неистовство было остановлено храбростью прихожан, и, после того как попытка сорвалась, нападавший бежал прочь. Пытаясь ускользнуть от возмущенных христиан, он врезался головой в грузовик.

А чего он ждал?

«…Если города Содом и Гоморру, осудив на истребление, превратил в пепел, показав пример будущим нечестивцам».

— Сюрприз: они обсуждают жертву, — сказал Джесси.

— Да, словно так и надо.

Мы переглянулись.

— Странно, верно?

Было очевидно, что смерть Йоргенсена обрадовала «Оставшихся». Но почему Шенил и Пит уделили этому так много внимания? К тому же новость обеспокоила их настолько, что это спровоцировало перепалку в доме Табиты. Кстати, они, по-видимому, завладели ее домом.

Эта странность не давала покоя весь остаток дня. Я работала в городской библиотеке и постоянно отвлекалась то на одно, то на другое. Тревогу вызывали даже монеты, одна за другой падавшие в копировальный аппарат. Наконец я покинула заполненный юристами читальный зал и направилась в здание редакции «Ньюс пресс» на площадь Де-ла-Гуерра.

Там я спросила, где найти Салли Шимаду — репортера, подписавшего заметку насчет смерти Йоргенсена. Остро нуждаясь в информации, я надеялась либо получить то, что искала, либо постараться склонить журналистку разобраться в сути события.

Шимада вошла в холл широким атлетическим шагом. Молодая девушка с энтузиазмом активной общественницы. Наверное, белой водолазкой и юбкой в клетку она хотела придать себе какой-то лоск. Черные, падавшие густой волной волосы и лицо с угловатыми чертами, скорее резкими, чем привлекательными. Пожатие руки оказалось крепким.

— У меня есть новости, возможно, вас интересующие. Относительно инцидента с Нейлом Йоргенсеном, — сказала я.

— Заявление «Оставшихся» о его гомосексуальных наклонностях?

— Нет, совсем иной ракурс. Свидетельства очевидца.

— Чьи?

— Мои.

Лицо журналистки засветилось от радостного возбуждения. Просто «Мисс Калифорния». Этой девочке никогда не выиграть в покер. Она быстро проговорила:

— Давайте с самого начала.

Наша беседа шла под запись. Среди редакционного гула я сидела за столом Шимады, описывая службу в церкви «Оставшихся», и старалась передать возникшую у меня тревогу и зловещее ощущение. И наконец дошла до момента, когда Исайя Пэкстон и Курт Смоллек поволокли меня на выход и как в церковь ворвался Йоргенсен.

Салли слушала очень внимательно. Перегнувшись через стол, она смотрела на меня, не мигая, колючими и проницательными глазами. Я замолчала, и пауза продолжалась довольно долго.

— В ту же секунду Йоргенсен начал кричать, — сказала я.

Шимада расставила руки шире.

— Кричать?

Я замолчала. Как и большинство репортеров, Шимада должна была заполнить паузу.

— Он сказал что-то особенное? Назвал ли он имена? — спросила она.

— Например?

— Мэл Калаян.

Я не понимала, о ком речь, и журналистка повторила еще раз:

— Мэл Калаян, доктор медицины. Убит прошлым летом. Гомосексуалист. Его похороны также пикетировали «Оставшиеся».

Наконец я вспомнила, что читала об этом деле.

— Нет, Йоргенсен не называл Калаяна. А что, должен был?

— Они были партнерами по клинике. Калаяна убили при налете на их офис в июле минувшего года. Говорили, он застал какого-то парня за кражей наркотиков. И еще: у Калаяна была связь с Йоргенсеном.

Я не могла скрыть изумления.

— Это ни для кого не секрет. Они и сами не скрывали, отчасти даже бравировали этим. Одевались у Ральфа Лорена и вместе покупали недвижимость.

Я задумалась.

— Считаете, Йоргенсена доконала тоска?

— У меня есть объяснение. Он умер потому, что смог наконец противостоять «Оставшимся». Довольно трагично.

Могу поспорить, Салли уже прикидывала контуры очередной статьи. Наверняка со всем необходимым пафосом и соблюдая политкорректность. Я решила сыграть еще одну карту:

— Сколько оставалось жить Йоргенсену? Ну, если бы его не сбила машина.

Да, покер стал бы для Шимады настоящим фиаско. Откинувшись на стуле, она раскрыла рот от изумления.

Я спросила:

— Что, в больнице вам ничего не сказали?

Салли беспомощно захлопала глазами. У журналистки был такой вид, словно она оказалась на людях в юбке, случайно прихваченной колготками. Я поняла, что Шимада вообще не разговаривала с медперсоналом. Статья была написана непосредственно по тексту больничного пресс-релиза.

— Что сказали парамедики? Какие есть сведения из его офиса? Вообще кто-нибудь упоминал о болезни Йоргенсена?

Замешательство журналистки стало явным. Наконец она спросила:

— А чем он болел?

— Я не знаю.

— А почему решили, что Йоргенсен был так плох?

— Вы когда-нибудь общались с тяжелобольными людьми? Нет?

Мое поведение было неоправданно жестким, но совершенно ясно, что Шимаде нужен хороший шлепок по заднице.

Взяв карандаш, она принялась делать записи. Затем, восстанавливая свой имидж, Салли сказала:

— Знаете, мы работаем не с каждым из приходящих сюда свидетелей. Скажите, каков ваш интерес в этом деле?

— Это не для записи. Я хочу разобраться в намерениях «Оставшихся», чтобы мой племянник каким-либо образом не оказался у них в руках.

Кивнув, Шимада приняла мои объяснения.

— Видите ли, Салли, здесь дело куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Чету Вайомингов действительно потрясло известие о смерти Йоргенсена.

Карандаш журналистки замер.

— Откуда вы знаете?

Я встала.

— Проверьте факты, которые я сообщила. Если они достойны изучения, позвоните. Телефон есть в справочнике.

Я проследовала на выход, уверенная, что еще услышу Салли Шимаду.

В тот же вечер мы с Джесси решили поесть мексиканской толченой кукурузы с красным перцем и взяли Люка с собой на Плайя-Азул, а затем угостили ребенка мороженым в Пасео-Нуэво. Мальчик охотно делился школьными новостями. Я с болью думала о том, что скоро придется со всем этим попрощаться: с его рассказами о классе, с записками от учителя, которые он прятал на самом дне рюкзака, и с двадцатью другими шестилетками, имена которых я так и не успела выучить. Джесси слушал наши разговоры, но, казалось, его занимали другие мысли. Люк вприпрыжку шел впереди, роняя на асфальт разноцветные кляксы фруктового мороженого. Только оказавшись на Стейт-стрит, я решила спросить Джесси, что его беспокоит.

Джесси пожал плечами:

— Работа и кариес. И задолбала бездуховность нации.

— А пастор Пит?

— Тоже красавец. Мистер Добродетель-и-Чистота, защитник своего неподражаемого ансамбля. Такие гнали других в Бухенвальд.

— Извини, что тебе пришлось поехать со мной.

— Думаю, твоя виновность еще не доказана — так, эпизод. Но ты слишком торопишься убиться головой о стену.

Я хлопнула Джесси по руке, и он сказал:

— Могло случиться хуже, если бы пастор Пит решил меня исцелить.

Положив руку Джесси на плечо, я заставила его замолчать. Джесси не был злым, однако то, с чем он боролся при помощи медикаментов, время от времени прорывалось в поведении. Я подумала, что сюжет с пастором Питом мог оказаться каплей, переполнившей сосуд его терпения. По тротуару рядом с нами шли люди. Из окон ближайшего кафе падал золотой свет, слышались латиноамериканские ритмы, навязчивые и замысловатые. Взяв лицо Джесси в свои ладони, я поцеловала его губы.

— Уже лучше, — сказал Джесси. — Обо мне не беспокойся. Подумай о другой вине. Например, о своем вкладе в озоновую дыру.

Когда мы добрались до дома, Джесси помог Люку собрать рюкзак к школе. Он задавал мальчику наводящие вопросы:

— Так, это все? Домашняя работа?

— Ага.

— Ленч?

— Ага.

— Пирожное для собаки?

— В школе нет собаки.

— Ладно. Пирожное для учителя?

Люк смеялся и пихал Джесси в грудь. Вдруг глаза мальчика оживились.

— Погоди, я должен показать одно изобретение.

Люк скрылся в своей комнате, и тут я поняла, насколько устал Джесси. Он сказал как бы в шутку:

— Теперь понимаю, как чертовски хорошо устроился Брайан.

В этот момент зазвонил телефон. Салли Шимада.

— Соглашусь услышать остальную часть вашего рассказа.

Я воспрянула духом.

— Так вы знаете, что случилось с доктором Йоргенсеном?

— Нет, но я обнаружила, что этого никто не знает. Ждут результатов вскрытия. Коронер до сих пор не установил причину смерти.

— В вашей статье утверждалось, что Йоргенсен умер от обширных травм головы.

— Наверное, я использовала самые предварительные данные, — легко, словно играючи, призналась Салли. — По всей вероятности, у патологоанатома другое мнение. Он умер не от ран, а от чего-то еще. От чего-то загадочного.

Она будто пересказывала диснеевский мультфильм про девочку и ее щенка, вместе решавших загадку из «Ущелья привидений».

— Хотите услышать, что «Оставшиеся» сказали насчет ваших свидетельств?

— Яд аспидов на губах ее.

— Правильно! А я — пишущая сука, дающая ложь тем, кому не светит спасение. Думаю вынести это в заголовок.

Кажется, Салли начинала внушать симпатию. Вдруг она сказала:

— Кстати, одна маленькая птичка шепнула, что вы знакомы с Джесси Блэкберном. И наверняка сможете заставить его прокомментировать сегодняшнюю историю в суде.

— Какую историю?

Я не удосужилась прочитать газету, за исключением заметки про Йоргенсена. Открыв страницу с местными новостями, я нашла то, что искала, в самом верху. «Дело о хорьках: защита говорит о „тайных намерениях“».

— Салли, я перезвоню позже.

Положив трубку, я вопросительно посмотрела на Джесси. Сардоническая ухмылка и усталый взгляд.

«Поверенный, защищающий в суде интересы женщины, потерявшей руку из-за укусов, полученных от хорьков в магазине „Беовульф букс“, заявил вчера, что адвокат ответчика Джесси Блэкберн ведет „двойную игру“ в отношении его клиентки. Скип Хинкель утверждает, что Блэкберн вынудил Присциллу Гол к признательным показаниям, поскольку он имеет „тайные намерения“ и должен содействовать разведению хорьков».

— Что за черт? — вырвалось у меня. — Хинкель настаивает: «Не стану утверждать, будто есть хорьковое лобби и что оно платит адвокату ответчика, но вполне могу представить, что есть причина, по которой именно Блэкберн в отличие от других способен проявить такую жестокость в отношении женщины, лишившейся руки».

— Ну и шут!

Я отбросила газету в сторону, подумав: в сравнении со мной Хинкель куда более въедлив, раз нашел целых три варианта для продвижения интересов своей клиентки. Хищники, истерика, а теперь клевета.

— Судья Родригес на его стороне. Она должна прикрывать Хинкелю зад до самого вторника.

Джесси потер глаза.

— Точно. До вторника. Я подготовлю запрос на перенос слушаний.

Из своей комнаты прибежал Люк, притащивший высоченную конструкцию из деталей «Лего», скрепленных веревочками и липкой лентой.

— Смотри, как круто. Это трансформер.

Джесси протянул руки к конструкции.

— Замечательно. А что он делает?

— Может стать подводной лодкой или самолетом. Смотри, вот тут панель управления.

— Джесси…

Я тут же замолчала, поймав укоризненный взгляд Джесси. Он принялся совершенно серьезно обсуждать конструкцию с Люком, периодически задавая вопросы. Я вернулась к газетной статье. Вот что целый день грызло Джесси.

— Что это? — спросил он, обращаясь к Люку.

— Не знаю. Оно лежало на моей кровати.

— Это оставили твои друзья?

Из голоса Джесси пропали добродушные нотки.

Я обернулась. В руках у Люка была небольшая корона, венец размером с браслет, сплетенная из блестящей колючей проволоки. Внутри пробежал холодный металлический холодок. Подойдя, я взяла это из рук мальчика.

— Она острая, не поцарапайся, — сообщил Люк.

К венцу была прицеплена бумажка со словами: «Позволь ребенку прийти ко мне и не пытайся препятствовать ему, ибо он принадлежит царству небесному».

Мы с Джесси посмотрели друг на друга. Держа венец в руках, я направилась в комнату Люка. Вещи лежали в полном порядке. Нет, не просто на своих местах — скорее, в совершенном, маниакально выверенном, почти стерильном порядке. Дыхание сразу участилось: Люк не мог этого сделать. Здесь кто-то побывал. Тут я заметила медвежонка, любимую игрушку Люка с нашивкой, украшенной черепом и кинжалом. К груди мишки была приколота записка. Игрушку прокололи булавкой, как куклу для обряда вуду. Взяв записку, я прочитала текст:

Ибо все, взявшие меч, от меча погибнут.

И вышла из комнаты. Джесси сидел на прежнем месте, обсуждая изобретение Люка и изо всех сил стараясь не выдать беспокойства. Пройдя в свою спальню, я щелкнула выключателем и чуть не заорала от ужаса. На кровати лежало нечто, отдаленно напоминавшее гуманоида. Вцепившись в дверную коробку, я прикрыла глаза рукой. И лишь через несколько секунд услышала голос Джесси, называвшего меня по имени.

Обернувшись, я сказала Люку:

— Будем спать в твоей комнате.

Встав с дивана, Люк направился ко мне:

— Что случилось?

Схватив ребенка обеими руками, я развернула его в противоположную сторону, без церемоний пихая прочь от двери. На лице мальчика появилось беспокойство.

— Тетя Эви, что случилось?

— Так. Вы двое, марш в спальню. Сейчас же.

Джесси подчинился без разговоров.

— Пошли, маленький пижон. Смотри не забудь рюкзак.

Люку не понадобится домашняя работа: на другой день я не собиралась отправлять ребенка в школу. Как не собиралась приводить его обратно в свой дом или вообще оставаться с ним в Санта-Барбаре после восхода солнца. Нужно выбираться отсюда, пора уезжать в Чайна-Лейк. Я проводила Люка до дверей спальни.

В моей комнате, на кровати, поверх сшитого моими руками лоскутного одеяла, лежала полноразмерная надувная кукла из пластика. Совершенно голая, если не считать колдовского колпака и резиновой собачьей маски, натянутой вместо лица. В левой руке кукла сжимала листки, вырванные из моей книги. Их использовали как туалетную бумагу. Между ног куклы лежали вынутые из упаковок презервативы. И там же — размазанные и нестерпимо смердящие собачьи экскременты.

Между пластиковыми грудями анатомически совершенной формы я увидела намалеванное собачьим дерьмом слово: «Шпионка».

На аккуратном ночном столике всегда лежало деревянное распятие, заботливо переданное еще моей бабушкой. Теперь фигура распятого Христа, отбитая от креста молотком, была всажена в стену над изголовьем. Так они прибили записку, адресованную лично мне.

Но как для собак… и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая.

Сняв трубку, я набрала номер полиции.

ГЛАВА 5

Когда я заползла наконец на кровать Джесси, было совсем поздно. Полиция уже побывала в моем доме, и двое одетых в форму офицеров обстоятельно переписали весь мой рассказ от начала до конца. Затем Ники и Карл помогли убрать мою комнату и перенесли веши Люка в багажник «эксплорера». Выросший в семье баптиста, Карл объяснил, почему фигуру Христа сорвали с распятия:

— Они считают фигуру идолом. А тебя — идолопоклонницей.

Остальную часть послания я расшифровала самостоятельно.

У дома, в котором жил Джесси, я оказалась примерно в одиннадцать. Дом стоял на Баттерфляй-Бич в Монтесито. За домом высился горный склон, а перед крыльцом шумел прибой. Выстроенный из стекла и бледного от времени дерева, дом встретил меня высокими потолками, твердым полом, широкими дверными проемами и полным отсутствием ступеней.

Заросли лучистой сосны загораживали дом со стороны шоссе. Когда я вошла, занятый работой Джесси сидел за кухонным столом, и в желтом свете ламп его отражение смотрело на меня изо всех окон. Доносившаяся из стереоколонок музыка напоминала что-то старое и «кислотное». Судя по всему, группа «Койот».

Когда я сообщила, что увожу Люка из города, Джесси прекратил стучать по клавишам. Казалось, круги под его глазами не пройдут никогда. Мы обменялись взглядами, слишком уставшие, чтобы коснуться друг друга.

Взглянув на спящего крепким сном ребенка, я отправилась в кровать. А потом долго лежала в темноте, слушая скрип тормозов на шоссе и глядя на метавшиеся по потолку неясные тени. Ветер раскачивал сосны и шумел в их ветвях.

«Шпионка». «Оставшиеся» хотели меня запугать, отбив всякую охоту разговаривать с прессой. В этом можно не сомневаться. Несмотря на то что в других ситуациях внимание прессы было им на руку, не важно, позитивное или негативное. Теперь мне стало казаться, что дело в Йоргенсене. Они явно не желали огласки и хотели упрятать поглубже информацию о своих связях с этим человеком. На службе в церкви «Оставшихся» он прокричал: «Я расскажу!»

Однако не рассказал. Что бы ни произошло, похоже, у него не было и малейшего шанса. В памяти всплыл образ Исайи Пэкстона: он удалился с места дорожного происшествия с облегчением, как человек, только что решивший непростую проблему.

Спустя час пришел Джесси. Сняв одежду, он тихо скользнул под одеяло и лег на спину, запустив пальцы в свою густую шевелюру. Я положила руку ему на грудь.

Подумав немного, Джесси сказал:

— Наверное, это объяснит теория вероятности: только что все было прекрасно, а потом — ба-бах… тебя сбивает с ног аномальная волна. Миром правит хаос.

— Хаос? Этим именем ты называешь Бога?

В темноте послышался его горький смешок.

— Цепь произвольных событий, его случайное величество.

Внутри давно нарастало ощущение, и теперь оно стало особенно сильным.

— Я не считаю, что «Оставшиеся» вставляют нам в колеса случайные палки. По-моему, они заранее все спланировали.

— Думаешь, Табита неспроста объявилась именно сейчас?

— Нет. Что бы ни задумали эти люди, Табита — лишь часть общего плана. Так же, как и Люк. — Я приподнялась на локте. — Шенил тоже говорила что-то такое… Там, в книжном магазине, когда я давала автографы. Якобы Люк — особенный мальчик и более драгоценный, чем я могу себе представить. Джесси, она его ни разу не видела. Но выглядело так, словно «Оставшиеся» имеют права на этого ребенка.

Снаружи, за стенами дома, о берег с шумом разбивался прибой.

— Рано утром в дорогу, — сказал Джесси.

На мгновение я ощутила пустоту. Затем на мне сомкнулись его руки. Потянув на себя, Джесси подставил руки, и, скользнув по ним вниз, я поцеловала его в губы. Прикрыв глаза и наслаждаясь теплом, исходившим от его тела, я вдруг поняла, что хочу почувствовать его вкус. И снова поцеловала, уже крепче, а затем прошлась губами по контуру его скулы и опустилась ниже, к шее. Чувствуя теплоту шелковистой кожи, подразнила широкую грудь. Потом провела пальцами вдоль ребер и вниз, нашла его сильные ладони. Приподняв их, я по очереди обласкала губами каждый палец, последними поцеловав запястья. Джесси задышал глубже, и спиной я ощутила прикосновение его рук.

Этот танец мы поставили давно, находя движения методом проб и ошибок перед лицом неизбежных обстоятельств. Поврежденный спинной мозг снижал чувствительность нервных окончаний, не позволяя Джесси шевелить ногами. Чтобы пробудить сексуальное чувство, требовалась стимуляция. Со временем, преодолев сложности и многое потеряв, нам удалось отказаться от запросов прежнего времени и найти нечто новое. На мое счастье, Джесси оказался смелым, даже беззастенчивым любовником, и я нашла в его закаленном от морских купаний теле настоящую прелесть, податливость и мягкость. Оно стало тем самым местом, где я забывала обо всем, даже о том, что иногда вызывало отчаяние.

Приподняв, Джесси посадил меня сверху. Стащив шелковую ночную рубашку через голову, поцеловал груди и живот. Почувствовав, как тела коснулась его борода, я застонала. Приподняв за ноги, он качнул меня. Простыни запутались, и я отбросила их в сторону.

Мы любили друг друга яростно, в молчаливом порыве. Потом, сплетенные вместе, молча лежали рядом. Эта ночь была последней ночью в родной гавани.

Утро началось рано, когда встававшее над океаном красное солнце обозначило линию горизонта, и Люк с неописуемой радостью услышал, что мы уезжаем в Чайна-Лейк. Кипя энергией, он зигзагом, как озабоченная пчела, носился по дому. Приходилось вытаскивать ребенка то из ванной, где брился Джесси, то из машины. Люк пытался пристроить в мою спортивную сумку свой трансформер. Я не могла его ругать. Удивительно живой и нежный мальчик, Люк излучал счастье, словно разбрасывая вокруг себя разноцветные конфетти.

Когда Джесси пришел завтракать, Люк буквально прыгнул от стола ему навстречу.

— Ты знаешь, что я еду к папе? Вот так сюрприз!

— Да, ты счастливчик! Наверное, папа очень обрадуется, — сказал Джесси.

— Ты приедешь меня навестить? Если в доме будут ступеньки, я позвоню, чтобы ты не забыл костыли.

— Молодец, ты обо всем подумал.

— И ты сможешь научить меня плавать баттерфляем.

— Конечно.

Джесси поднял ладонь вверх, приглашая Люка сделать то же самое. Когда их ладошки стукнулись друг о друга, Джесси притянул мальчика к себе.

— Ты парень что надо. Жаль, что мы расстаемся. Кажется, со временем из тебя действительно выйдет толк.

Чайна-Лейк располагается в двухстах милях от Санта-Барбары, в пустынной горной долине на западном склоне Сьерра-Невады. Когда мы с Люком выехали, на часах было начало десятого. Примерно к одиннадцати тридцати мы пересекли череду холмов и выехали на рыжевато-коричневое пространство пустыни. Вскоре после этого миновали военно-воздушную базу Эдвардс, где Чак Йегер впервые преодолел звуковой барьер и где садился на Землю первый космический челнок. Я немного расслабилась.

Часом позже, решив перекусить и залить в бак горючее, я остановила машину в Мохаве. По моему представлению, городок состоял из грузового железнодорожного терминала и огромного асфальтированного поля, сплошь уставленного законсервированными авиалайнерами. Люк, дремавший на заднем сиденье, поднял голову, как только я заглушила двигатель, и, сладко потянувшись, спросил:

— Мы где?

Беспомощно хлопая глазами, мальчиксел, пытаясь осмотреться. Взъерошенные от сна волосы торчали во все стороны. Пока я наполняла бензобак «эксплорера», на заправку зарулил черный джип, из которого грохотала музыка. Из машины вылезли двое мужчин, на вид одного со мной возраста. Хорошо узнаваемый тип — бритые почти наголо, развязные, в рубашках с короткими рукавами и бермудских шортах, привыкшие к быстрому успеху. Пока я дожидалась расчета в мини-магазинчике, держа в руках газировку и пончики с корицей, один из них вошел внутрь и, взяв упаковку с полудюжиной пива, направился прямо к стойке. Глянув в мою сторону, спросил:

— Горячие?

Принять или не принять его игру? Пока подбивали итог, я открыла бумажник и сказала:

— Пончики идеальны для дальней дороги. Горячее не дает заснуть.

— Только не говорите, что такая девушка предпочитает вспышке ощущений горячие пончики.

Я бросила в его сторону косой взгляд. У подошедшего была квадратная челюсть, и он слегка улыбался, пряча глаза за темными очками — точь-в-точь как очки знаменитой снайперши Энн Оукли. Довольный собой, незнакомец решил, что пора представиться:

— Привет, я Гаррет.

— «Вспышка ощущений»… Метафора, подходящая для фейерверков. Я думала, истребитель стреляет ракетами, с шумом и грохотом.

Он коротко хохотнул:

— Да, и они сами наводятся на горячее.

Стоявший за кассой паренек казался озадаченным. Пока наш разговор не перешел известную грань, я забрала покупки и направилась к двери, услышав вдогонку:

— Один хороший выстрел — и вы сами загори…

— Нет, пилот, только не это, — сказала я, выходя на улицу.

Его товарищ чистил ветровое стекло джипа резиновым скребком на длинной ручке. За моим «эксплорером» стоял автомобиль дорожной полиции Калифорнии. Вышедший из машины патрульный медленно брел в направлении магазинчика, пересчитывая мелочь. В ожидании новой порции намеков я не обратила никакого внимания на трассу. Возможно, именно по этой причине зеленый «додж» проскочил мимо незамеченным.

— Жаль, жаль, что вы не хотите испытать прикрытие с верхней полусферы, — услышала я.

— О-о, вы предлагаете свою защиту?

— На все сто.

— Офицер и джентльмен. Наверное, я обозналась. Вы не боевые летчики. Воздушные извозчики?

Приложив руку к груди, он изобразил сердечный приступ. Забравшись в машину, я сказала:

— Держитесь за палку. Так вы кажетесь счастливым.

Раскрыв для ответа рот, он замялся, разглядев в машине Люка. Ребенок явно лишал его всех шансов. Отъехав, я чувствовала себя победительницей.

Последние пятьдесят миль нашего вояжа лежали через дикие ландшафты, знакомые по рекламе «Мальборо». Когда я нажала на газ, выезжая на пологий подъем из каньона Ред-Рок, осеннее солнце клонилось к горизонту. Впереди показалась череда гор: вершины Сьерры, главного калифорнийского хребта. Финишная прямая. Я гнала «эксплорер» на скорости семьдесят пять миль в час.

Люк прилип к окну, разглядывая окрестности.

— А где Чайна-Лейк?

— Там. — Я показала направо.

Вдали виднелся растянувшийся по огромному дну высохшего озера город. Его одинокий и неуловимо тонкий облик походил на все выстроенные в пустыне города, напоминая скорее гравий, рассыпанный по грандиозному и суровому пейзажу. Военные построили город во времена Второй мировой войны. Здесь они устроили место для испытания ракет воздушного базирования. Полигон воздушного флота США тянулся от города к северу, до самых гор Панаминт, занимая площадь в 1700 квадратных миль территории и воздушное пространство над ней.

Само собой, что в зоне пусков запрещались любые полеты авиации. Еще дальше лежала знаменитая Долина смерти, к западу от которой, в штате Невада, находились другие, еще более закрытые, городки: Фаллон, Неллис и Грум-Лейк, более известный как «Зона-51». Здесь я оказалась на самом близком расстоянии от места своего рождения — города, лежавшего как раз за тонким, как бритва, проволочным заграждением военной базы, на которой изобрели ракету «Сайдуиндер».

— Папа обещал, что, если мы приедем рано, он возьмет меня на аэродром, — сказал Люк.

— Может, тебе еще повезет, тигренок, — ответила я. — Через двадцать минут въедем в город.

Шоссе было почти пустым. Впереди меня на юг мчалась лишь одна машина. В зеркало заднего вида я заметила другую — черного цвета, ехавшую позади нас на большом расстоянии. Возможно, джип летчиков.

Автомобиль, направлявшийся на юг, был большим американским седаном, и мысль об этом быстро заставила меня снять ногу с педали газа. Потому что большие американские седаны часто оборачиваются машинами американской полиции. Когда «керн-кантри-шериф-крузер» начал тормозить, мой «эксплорер» уже сбросил скорость до разрешенных шестидесяти пяти миль в час. Мельком взглянув на спидометр, я посмотрела в боковое зеркало.

Что может быть хуже, чем «полицейский» разворот прямо перед капотом твоей машины?

Он включил мигалку.

— Вот засранец… — пробормотала я, и Люк сразу встрепенулся, вытянув шею. Пришлось добавить через плечо: — Ты этого не слышал.

Я глубоко вздохнула. Ясно, что попалась, и пора выдумывать какое-то оправдание. Вывернувшись, как червяк, Люк наблюдал, как полицейский подошел к нашей машине со стороны пассажира. Он с удивлением спросил:

— Теперь тебя оштрафуют?

— Боюсь, что так.

Я опустила правое стекло.

— Добрый день, офицер.

Полицейский оказался помощником шерифа. На вид бывалый служака, грузноватый, со сплющенным боксерским носом.

— Мадам, водительское и регистрацию, пожалуйста.

— Извините меня, офицер. Наверное, я слишком спешила отвезти этого мальчика к отцу.

Не слишком вразумительное объяснение, но я еще надеялась, что сработает.

— В водительском удостоверении значится Санта-Барбара. Вы едете в другом направлении.

— Это Люк, мой племянник, и я везу его домой в Чайна-Лейк.

Мимо промчался шедший сзади автомобиль — конечно же, черный джип летчиков. Пилоты радостно кричали, давили на клаксон и смеялись. Я окончательно упала духом.

— Ждите здесь, — приказал полицейский. Вернувшись к своей машине, он поговорил по рации и вернулся обратно, на сей раз подойдя к водительской двери. — Пожалуйста, выйдите из машины.

Это неправильно. Он должен был просто выписать штраф и не более того. Открыв дверь, я вышла.

— Пожалуйста, положите руки на крышу автомобиля.

В душе нарастали мрачные предчувствия. Он что, вздумал надо мной подшутить? Повернувшись к машине, я оперлась ладонями о кузов, чувствуя, как руки полицейского обшаривают меня сверху вниз. Обнаружив в карманах лишь ключи от дома и мобильник, полицейский оставил их мне. Люк сжался на заднем сиденье, неподвижный, как манекен. Мою руку завернули за спину, и я ощутила на запястье теплый металл. Заковав в наручники обе руки, помощник шерифа повел меня к своей машине.

От шока я едва промямлила:

— Это арест?

— Сядьте в машину.

Пригибая голову, он втолкнул меня на заднее сиденье, отгороженное от передних металлической сеткой. Заперев дверь, полицейский вернулся назад к «эксплореру», открыл пассажирскую дверь и согнулся, что-то говоря Люку. Поговорив минуту, он возвратился к своему автомобилю. Когда он сел на водительское место, машина тяжело покачнулась.

— Что происходит? За что вы меня задерживаете?

Взяв рацию, он вызвал диспетчера.

— Проверил, Люк Делани находится рядом со мной. Доставить ребенка в отделение полиции Чайна-Лейк?

Голос еле пробился через помехи:

— Ответ отрицательный. Полиция Чайна-Лейк выехала в вашем направлении вместе с миссис Делани. Ожидаемое время прибытия — двадцать минут.

Господи Боже… Я приникла к перегородке кабины.

— Послушайте, мать Люка лишена законных прав на сына. Повторяю, у нее нет никаких прав.

Помощник шерифа принялся что-то записывать в своем блокноте.

— Мальчик сказал, что не виделся с мамой с января. По словам ребенка, однажды вечером отец привез его в ваш дом и там оставил.

Сказал, как отрезал. Совершенно понятное обвинение: полиция думает, Брайан сам похитил Люка, спрятав его с моей помощью. Люк сказал полицейскому чистую правду, но правда эта в устах шестилетнего ребенка лишь подтвердила подозрения.

— Нет. Его мать лжет. Невозможно отдать ей Люка.

— На сей раз вам от нее не отделаться.

Выйдя из машины, полицейский двинулся в сторону.

— У меня есть подтверждение опекунства. Бумаги в машине, на заднем сиденье лежит зеленый рюкзак. — Он замедлил шаги. — В большом конверте, из плотной бумаги! Проверьте!

Полицейский раздумывал, глядя то на меня, то на «эксплорер», то на Люка.

— Пожалуйста, — взмолилась я.

Наконец, открыв заднюю дверь, он потянулся к рюкзаку. Да! Мое сердце стучало, как кувалда. Поставив рюкзак на капот, патрульный расстегнул молнию. Да!

Из рюкзака он вытащил трансформер Люка.

Кровь отхлынула от моего лица. Полицейский перевернул рюкзак дном вверх и легко потряс, вывалив на капот фотокамеру, губную помаду и жвачку. Конверта не было. Он с презрением взглянул на меня, как будто хотел сказать: «С тобой все ясно, дура». С ужасом я вспомнила, как у дома Джесси Люк копался в салоне. Наверняка мальчишка вытащил конверт специально, чтобы освободить место для трансформера.

Я закричала:

— Люк, он куда-то засунул эти бумаги! Спросите, мальчик должен знать, где они лежат!

— Перестань.

Беспомощно заморгав, я вдруг опять завопила:

— Люк!

Помощник шерифа нахмурился.

— Люк, бумаги! Найди бумаги и покажи полицейскому!

Офицер наставил на меня палец:

— Эй! Закрой рот, или я заткну его кляпом.

Я кричала, я просила обыскать мою машину, я умоляла разнести ее на мелкие части. Люк делал вид, что не слышит. Он не пошевелил ни одним мускулом, не ответив даже полицейскому, когда тот склонился, чтобы заговорить с мальчиком. Извернувшись, я завалилась на сиденье, с трудом протащила скованные руки вперед и подергала дверную ручку. Закрыто.

Диспетчер сказал: двадцать минут. Теперь оставалось еще меньше.

Я перекрутила куртку так, чтобы дотянуться до кармана с мобильным телефоном. Хотела дозвониться до Брайана. Брайан приедет, нужно только его найти. И, уставившись на телефон, с ужасом поняла: я не помню номера. Черт! Теряя драгоценные секунды, набрала справочную и, пригибаясь к сиденью как можно ниже, получила номер военно-морской базы. Прошла минута. Еще одна. Наконец я дозвонилась до аэродрома. Попросив дежурного, чтобы позвали Брайана, я добавила:

— Быстро, это чрезвычайная ситуация.

Трубка молчала. Над головой, в чистом голубом небе, прокатился гром, я, взглянув в окно, увидела, как «F/А-18» закладывал крутой разворот. Если Брайан в воздухе, все пропало.

Вдруг линия ожила, и я услышала голос:

— Эван, что такое?

— Табита пытается забрать Люка! Приезжай срочно на четырнадцатое шоссе с документами.

Я сказала брату, что времени осталось минут пятнадцать, не более. Прикинув расстояние от летного поля до дома — двенадцать миль, вдруг подумала: еще неизвестно, где у него бумаги.

— Останови Табиту! — приказал Брайан. — Делай все, что угодно, но стереги Люка до моего появления.

— Разве я не сказала, что сижу в наручниках в машине шерифа на заднем сиденье?

— Эв, делай все, что угодно. Я уже еду.

Он отключился, и я уставилась на телефон. Руки противно дрожали. Все, что угодно.

Я позвонила в полицию. Ответил женский голос:

— Девять-один-один. Слушаю, чрезвычайная.

— Хочу заявить, происходит насильственное похищение ребенка.

— Мадам, ребенка похищают на ваших глазах?

— Это произойдет через минуту-другую.

— Где находится ребенок?

— В моей машине на четырнадцатом шоссе, к югу от развилки на Уолкер-Пасс.

Привстав с корточек, помощник шерифа вытянул шею, глядя в мою сторону. Я опустила трубку на колени, и, повернув голову в другую сторону, полицейский снова успокоился.

Диспетчер настойчиво вопрошала:

— Мадам… Вас преследуют?

Юридически подкованное сознание тупо затормозилось: преследуют ли? Преследовать: гнаться, следовать… Наконец какая-то маленькая, но сообразительная часть мозга прокричала: «Соври!»

— Да! Не уверена, что смогу удержаться впереди. Пожалуйста, вышлите полицию, с ней едет мужчина, я не справлюсь…

Задняя дверь патрульной машины открылась, и помощник шерифа заполнил салон всей массой своего объемистого тела. Меня бросили на сиденье. Телефон остался в его руке. Время стремительно тикало.

* * *

Минут через десять подъехали полицейские из Чайна-Лейк. Съехав с дороги на обочину, их машина подняла вверх огромное облако песчаной пыли. Вслед за полицией подкатил и зеленый «додж» — тот самый, что я уже видела возле школы. «Брайан, — мысленно взмолилась я, — пожалуйста, поторопись!»

Полицейский офицер, сухопарая женщина на крепких ногах, вышла из машины, чтобы открыть пассажирскую дверь. Неуверенно выбравшись наружу, Табита повернулась к моему «эксплореру». Ее золотистые кудри и платье нежно-белого цвета развевались на ветру. От зеленого пикапа отделились хорошо узнаваемая фигура Шенил Вайоминг в бледно-лиловом стетсоне и похожий на кусок стальной трубы Исайя Пэкстон. Оставаясь сзади, они наблюдали за происходящим.

Табита ринулась к «эксплореру». Перед раскрытой дверцей она вдруг остановилась и кончиками пальцев потянулась к губам, словно в мучительном сомнении. Раскрыв руки, чтобы обнять сына, она разрыдалась.

— Нет! — закричала я, принимаясь трясти разгораживавшую кабину сетку.

Громкий голос Табиты был ясно слышен.

— Люк, это я, мама. Иди же, моя сладкая горошинка.

Склонив голову набок, она с приторным выражением лица манила Люка к себе.

Люк двинулся с места, в первый раз с того момента, как помощник шерифа взял меня в оборот. Он попытался спрятаться за лежавшей на сиденье грудой вещей. Табита бросила нервный взгляд в сторону Шенил, и та сказала:

— Чего ты ждешь? Бери его.

Нет! Я не позволю. Не дам.

Упав спиной на сиденье, я двумя ногами с силой ударила по стеклу. Ничего не произошло. С отчаянным криком я ударила второй раз и услышала глухой хруст. Еще одна попытка. Я лягнула сильно, как мул, и автомобильное стекло рассыпалось в крошку.

Возле головы открылась другая дверь, и надо мной нависла тень помощника шерифа.

— Лежать! — заорал он.

Я продолжала кричать и брыкаться, поневоле вдыхая аромат его сбруи и одеколона «Бритиш стерлинг». Наружу меня выволокли за воротник. Упав спиной, я сильно ударилась о землю и глухо охнула. Воткнуть меня лицом в землю помогала женщина-полицейский из Чайна-Лейк. Щекой я почувствовала каменистую почву, а в спину уперлись ее колени. Я услышала разговор:

— Она под кайфом?

— Похоже, «ангельская пыль».

Помощник шерифа погладил меня по шее дубинкой:

— Лучше не шевелись. То есть не дыши вообще.

Но я сумела выдавить несколько слов:

— У них есть пистолет.

— Господи Боже!.. — с досадой выдохнул помощник шерифа. — Для этого и существуют оружейные ящики. Думала, там цветы в горшочках?

— Вы не можете позволить им везти Люка в машине, где есть оружие. Вы не…

Тут меня поставили на ноги и повели к полицейской машине из Чайна-Лейк.

Я продолжала говорить:

— А как они его пристегнут? В машине всего три ремня, а людей четверо. Это нарушение закона.

— Так же, как сопротивление при аресте. Заткнись, или я заткну тебе глотку этой дубинкой.

Меня втолкнули в машину. Все же, закрывая дверь, женщина-полицейский заметила:

— В самом деле она права.

— Пусть Табита едет в Чайна-Лейк и наймет другую машину! И я совсем не под кайфом, а пытаюсь избавить полицию от грубейшей ошибки!

За окном появился Пэкстон. Опустив голову, он сказал:

— Такой тебя запомнит этот мальчик.

Шенил сердито пролаяла:

— Табита! Довольно нянчиться. Забирай сына.

От страха лицо Табиты напряглось, став похожим на надувной шарик. За ней внимательно наблюдали копы, на нее смотрели вожди «Оставшихся», но сладкие речи матери лишь заставили ее сына забиться дальше в мою машину. Она потянулась к Люку. Подскочив с места, мальчик быстро перелез на другое место. Табита хотела схватить его, но Люк, распахнув заднюю дверь, сиганул из машины и бросился в пустыню.

— Беги!

Он сделал рывок, сделал это великолепно, закидывая ноги, как надо. Маленький мальчик не мог бежать, как спортсмен-олимпиец, но я все кричала:

— Давай быстрее!

Прочь от них, навсегда…

Пэкстон перехватил бегущего малыша. Он поймал Люка за куртку и притащил его назад на руках, пронзительно визжащего, дергающего руками и ногами. «Господи, прошу тебя… Пускай полицейские поймут. Пускай они поверят мне…»

— Да посмотрите же на него! — закричала я.

Шенил уже показывала какие-то бумаги помощнику шерифа. Пэкстон с равнодушным лицом передал ребенка Табите. Выгнув спину, запрокинув голову назад, Люк из всех сил отпихивался от матери. Он горько рыдал.

Табита глазом не моргнула. Крепко обхватив мальчика, она что-то сказала негромким голосом. Держа Люка за ноги, Пэкстон и Шенил повели Табиту с ребенком к пикапу.

Высвободив руку, Люк с плачем позвал:

— Тетя Эви…

Мое сердце разрывалось на части. На моих глазах Табита забирала его с собой. Шенил с гневным лицом покачала пальцем перед носом мальчика. «Плохой мальчик», — прочла я по ее губам.

Люк сжался в комочек. Лицо его побелело, руки безвольно опустились. Когда Табита посадила Люка на сиденье, он казался сломанной куклой с неподвижным, пустым взглядом и болтающимися ногами и руками.

Женщина-полицейский из Чайна-Лейк сказала:

— Проверьте, хорошо ли он пристегнут.

Тут мы услышали звук клаксона, настойчивый и сердитый. Направляясь к нам, по шоссе мчался красный «мустанг». Из глаз моих хлынули слезы. Брайан.

С визгом затормозив, он выпрыгнул из машины и пошел к нам, твердо ступая, в зеленом, хлопающем на ветру летном комбинезоне «Норекс». И первым делом остановился у пикапа.

— Табита… Люка вон из машины! Он поедет со мной.

Полицейские немедленно двинулись к Брайану, а Табита отпрянула, закрыв ребенка своим телом. Вперед выдвинулся Пэкстон, заявивший:

— Теперь мальчик со своей матерью.

— Отойди!

— Я не подчиняюсь вашим приказам, командир.

— Тогда мне придется тебя заставить. Мой сын уйдет отсюда со мной, прямо сейчас. И я не скажу «пожалуйста». И тем более не стану лизать зад твоему проповеднику Буббе Гампу. — Брайан поднял над головой пачку бумаг. — И у меня есть судебное решение.

Женщина-полицейский взяла бумаги, и Брайан склонился к окну пикапа:

— Люк, все будет хорошо.

Полицейские изучали бумаги. Посмотрев в сторону, Брайан встретил мой взгляд. Он тяжело задышал, от возмущения лицо пошло красными пятнами.

— Какого черта вы посадили мою сестру в «обезьянник»? Она единственная, с кем разрешено жить Люку. Не с этими уродами.

— Не горячись, приятель, — ответил помощник шерифа.

Из пикапа на землю спрыгнул Пэкстон:

— Делани, неужели ты станешь целый день держать уважаемых людей в таком дрянном месте?

Наконец женщина-полицейский открыла свой широкий рот:

— Боюсь, у нас проблема. По всему, бумаги в порядке, но в порядке были и документы, которые показывала ваша теща.

— Кто?

Она показала на Шенил.

— Это Каламити Джейн. — Брайан окинул Шенил неприязненным взглядом. Ее лицо задрожало, как прокисший пудинг. — Она вовсе не мать Табиты. Мать Табиты покончила с собой два года назад.

Ветер стих, повисла гнетущая тишина.

Первым заговорил помощник шерифа:

— Так. Все до единого поедете со мной в участок.

ГЛАВА 6

Я сидела в одиночестве в комнате для допросов полицейского отделения Чайна-Лейк под яркими лампами дневного света. Рядом не было никого, и мне оставалось лишь рассматривать отделанный пластиком стол, испещренный пятнами сигаретных ожогов. Из вестибюля слышались нарастающие голоса. Кажется, Брайан постепенно превращал участок в зону военного конфликта, хотя бы словесного.

Дверь отворилась, и в комнату вошел краснолицый человек лет за пятьдесят, по виду напоминавший половину говяжьей туши. Человек носил исцарапанные пластиковые очки и дышал тяжело, с присвистом. В руке он держал папку для документов, словно сигару, зажатую между пальцами. Человек сел за стол напротив меня.

— Детектив Маккрекен.

Голос оказался певучим и никак не вязался с внешностью. Когда детектив зачитывал права, мне почудилось, будто он заговорил стихами.

— Если позволите, я хотел бы увидеть письменное заявление, — сказал Маккрекен.

— Хорошо.

Он пододвинул мне бумагу и ручку.

— Пожалуйста, если вас не затруднит, опишите события, происшедшие сегодня днем.

Я плохо разбиралась в полицейских правилах, но эти казались явно нестандартными. Тем не менее я начала записывать. Но не добралась и до середины листа, когда детектив меня остановил:

— Достаточно. Подпишите, и тогда мы сможем побеседовать.

Поставив свою подпись, я подвинула к нему листок:

— Вы могли просто попросить образец почерка.

Достав из своей папки письмо, он сравнил его с тем, что написала я.

— Я не эксперт, но сказал бы, что почерк совпадает.

С этими словами детектив передал мне письмо. Подписанное моим именем, оно начиналось словами: «Дорогая Табита, сука ты». Следовавший далее текст оказался сумбурным, мысль беспорядочно прыгала от одного богатого эпитета к другому — так, как это делает ребенок, посыпая сладкое пирожное карамельными крошками. В конце я прочитала: «Покажись еще раз, и я тебя достану. Тебе не видать Люка, так что можешь его забыть. Я никогда не расскажу тебе, где он. Эван».

Лицо загорелось от возмущения.

— А по-моему, над этой фальшивкой трудился четвероклассник.

— Подпись кажется действительно качественной. Хотя…

Детектив взял написанное мной заявление.

— «Продолжительная эскалация оскорблений… Несоответствующим образом перемещенные документы на право опеки…» Хорошо. Звучит действительно по-другому.

Он выдохнул, присвистнув носом. Потом достал из папки другие бумаги: обычные для такого случая документы и флайер оранжевого цвета, оказавшийся готовым комиксом «Хэллоуин: предчувствие дьявола». На его обороте, копируя шрифт, используемый в телеобъявлениях о пропаже детей, шла надпись: «Пропал без вести». Ниже красовалась фотокопия душещипательного снимка, сделанного на прошлое Рождество: Люк в колпаке маленького гнома. Дальше шла серия рисунков, по замыслу художника объединявшая все возрасты одного ребенка. Табита оказалась чертовски хорошим иллюстратором. Она не упустила даже выпавший снизу зуб.

Маккрекен взвесил в руке мои документы на опеку:

— Мы нашли их в машине.

Я ждала продолжения.

— Вам не предъявят обвинения в похищении ребенка. Но с отделом шерифа придется урегулировать вопрос о нанесении ущерба их автомобилю.

— Я заплачу за разбитое окно.

— Учитывая обстоятельства, я буду рекомендовать отделу шерифа выпустить вас под честное слово или небольшой залог.

— «Учитывая обстоятельства»? Надо же… Какое великодушие с вашей стороны.

Маккрекен размышлял, глядя на меня сквозь поцарапанные очки.

— Если позволите, я посоветовал бы пройти курс по контролю раздражительности, вам и вашему брату.

В самом деле, сообразила я, ударить его стулом по башке — это плохая идея. И сосчитала до десяти.

— Я собираюсь оформить иск в отношении Табиты за инициирование ложного ареста, совершенного по злому умыслу, и преследование человека.

— Звучит так, словно вы успели поговорить с адвокатом.

— Я юрист.

Взгляд детектива за поцарапанными пластиковыми линзами сменил точку фокуса. Вероятно, он видел другое объяснение моей показной воинственности.

— Вас ждут в офисе шерифа. Пройдемте, — сказал он.

У шерифа меня занесли в картотеку, сфотографировали, откатали пальчики и посадили в «обезьянник» Все же Маккрекен сдержал слово, убедив шерифа отпустить меня под «честное слово». Часом позже я вышла на волю. Вестибюль полицейского отделения был пустынным, единственный коп в форме скучал за барьером у самого входа.

Брайана я не встретила. Выйдя из дверей на свежий воздух, я прищурилась от яркого солнца. Сделав глубокий вздох, повернула лицо к небу. Бездонно-голубое, давно позабытого насыщенного цвета, окаймленное белоснежными зубцами высившихся на горизонте гор. Сухой воздух, ветер и скаты… Ко мне возвращались воспоминания об этом месте, физические ощущения из прошлого.

Сзади кто-то кашлянул. Обернувшись, я увидела прислонившегося к стене здания Исайю Пэкстона, чистившего под ногтями лезвием карманного ножа.

— Говорите, вашему племяннику угрожает мое оружие? А знаете, сколько стволов несет самолет его папаши?

— Ни одного, направленного на Люка.

— Вы привезли мальчика сюда, доставив его в зону смертельной опасности. Там… — он кинул взгляд в сторону военной базы, — там испытывают боеголовки, несущие любой заряд, от плутониевого до возбудителей сибирской язвы. В сравнении со всем этим мой револьвер — лучший друг человека.

— Какая это, должно быть, долгая штука — жизнь. Только ты и твои иллюзии…

— Пардон, я забыл… Вы же дети военного флота. В ваших головах устроен особый органчик. — Он вытер лезвие ножа о штаны. — Полагаете, в полете ваш брат испытывает оружие на овцах или мишенях? Очнитесь. Ракеты тестируют на христианах, верующих в Библию.

Нож задержался в его руках. Отпрянув назад, я почувствовала острое нежелание выслушивать его странные суждения и одновременно острое и яростное озлобление. Однако не успела я повернуться к двери, как Пэкстон преградил мне путь:

— Что, не верите? Военные имеют здесь миллионы акров, и тем не менее стоит вступить на их территорию на шаг, как они стреляют на поражение. Глупо защищать полевые цветы, не замечая тюрьмы за колючей проволокой.

— Прошу вас отойти, — сказала я.

— Мы называем это величайшей ложью, нежеланием увидеть то, что находится прямо под носом. Но лично я думаю, что вы просто наивные салаги. В армии считается нормальным сбросить атомные бомбы, а потом заставить солдат пройти зону поражения пешим маршем прямо под радиоактивным облаком. Морские свинки, подопытные — так они выглядят в представлении высокого начальства. Я видел, как мой отец умирал от рака легких. Лишь потому, что в то время не знал жизни, был молодым солдатом и тупо выполнял их приказы. — Он щелчком закрыл лезвие. — Сегодня они берегут военных на случай агрессии, а потому испытывают свою дрянь на гражданских. Но нельзя трогать меньшинства, они теперь под защитой: все эти гомики, евреи, ниггеры и прочие… Черножопое зверье.

— Ну это уж слишком! — Я развернулась в другую сторону, намереваясь уйти.

Пэкстон схватил меня за руку:

— Женщина, стой спокойно, когда с тобой мужчина разговаривает.

— Немедленно отпустите.

Теперь его голубые глаза казались мутными, как волдыри. От грязной ковбойской куртки Пэкстона несло потом.

— Не пытайся заикнуться этим законникам, что нужно отобрать у меня оружие.

Уголком глаза я заметила, как отворилась дверь. Повеяло лавандовым запашком.

— Исайя.

— Шенил, это мое дело.

— Айс!

Не сразу сообразив, что это кличка, секунду я старалась понять, что имела в виду Шенил. Наградив меня уничтожающим взглядом, Пэкстон повторил:

— Никогда.

И, грубо отодвинув меня в сторону, направился на стоянку.

Переводя дух, я снова развернулась к двери, но теперь на пути оказалась Шенил, стоявшая против входа со скрещенными на груди руками. Должно быть, срисовала эту позу в каком-то сериале.

— Ты сумела превратить мальчика в звереныша. Невероятно.

Под тонкими, как бритвы, бровями не выдававший возраста взгляд был неопределенно-серым и неприятным. Вокруг глаз я заметила припухлые круги. Думаю, Шенил было несколько больше сорока лет, раз она выдавала себя за мать Табиты.

— Никогда не гордилась Люком так, как сегодня, — сказала я.

— Гордилась? Ребенку не нужна свобода, он нуждается в дисциплине.

— Не смей делать ему замечаний, никогда. Лучше вообще не раскрывай своего рта, а тем более не грози пальцем. — Отворив дверь, я добавила: — Я выдвигаю обвинение против вас.

Лицо Шенил порозовело, став ярче свитера.

— Люку необходима коррекция. А что он получил от тебя? От одинокой женщины, которая путается с калекой.

Глаза Шенил заблестели. Довольная своим ударом, она пошла прочь.

Несколько минут я расхаживала по вестибюлю, переживая нанесенное мне оскорбление сильнее, чем все остальное. Боль и злоба. Стараясь успокоиться, я подыскивала запоздалые оправдания и пыталась понять: неужели окружающие думают то же самое, когда видят меня с Джесси? Я никогда прежде не думала о людских предубеждениях.

Стоявший за барьером полицейский посматривал на меня без всякого видимого интереса. Наконец из глубины полицейского отделения в вестибюль вышла Табита в белом платье. Она казалась потухшей.

Табита была одна, и в первый момент мне показалось, будто силы ее оставили, что она окончательно выдохлась. Мое сердце учащенно забилось.

Брови Табиты изогнулись дугой. Она сказала, проходя мимо:

— Рано радуешься. И праздновать тебе нечего. Ничего еще не кончилось.

— Да, конечно. Сегодня ты сама пересекла черту, доведя скандал до полного идиотизма. Тебе никогда не вернуть Люка.

Табита замерла на месте, и на ее глаза навернулись сердитые слезы.

— Это не кончится никогда. А знаешь почему? Потому что за приятным глазу фасадом человек, в сердце которого живет смерть.

Ее слова прозвучали по-настоящему шокирующе, даже с учетом обстоятельств. Я спросила:

— Неужели тебе в самом деле так нужно его ненавидеть?

В явном замешательстве Табита уставилась на меня.

— Это не ненависть, речь о спасении. Даже не знаю, как тебе объяснить… Обрести спасение… Когда все это случится, ты будешь знать, что делать. Потому что эта вспышка, этот грохот и трясущаяся земля и вся твоя жизнь…

— Дорогая, выучи, пожалуйста, новую песню и новые пляски. Сейчас мы в полицейском отделении. В здешнем суде слышали и не такие песни.

Табита глубоко вздохнула:

— Знаешь что… Это напоминает твой любимый фильм «Безумный Макс, или Воин дорог». Мэл Гибсон обожал ехать на полной скорости, и не имело значения, куда именно. Остановившись или сбившись с курса, он неизбежно умирал. Так и я — обязательно умру, сбившись с пути истинного. А вместе со мной умрет Люк. Поэтому не советуй мне остановиться.

Сжав губы так, что они совсем побелели, Табита выбежала за дверь. Предзакатное солнце выхватило ее фигуру своими лучами, и мне показалось, будто белое платье вспыхнуло сигнальной ракетой.

— Эв!

Я обернулась. Держа Люка на руках, ко мне шел Брайан. За ним следовал несколько смущенный Маккрекен. Обращаясь к брату, детектив с надеждой произнес:

— Командир, еще раз мои извинения. — Он взъерошил копну волос на голове Люка. — Будь хорошим напарником, сынок.

Люк ткнулся носом в отцовское плечо. Выражение на лице самого Брайана мало отличалось от какого-нибудь тотема. Впрочем, едва Маккрекен удалился, брат подбежал ко мне и сжал в объятиях, обхватив ручищами, как настоящий медведь. Его летный комбинезон хранил все запахи пилотской кабины: дух пластмассы, спертого воздуха и физической силы. Наконец Брайан широко и радостно улыбнулся:

— Сестренка, отличный удар. Надо же, пробить окно полицейской машины… — Он чмокнул меня в макушку. — Спасибо тебе.

— Все выяснилось?

Брайан презрительно хмыкнул:

— Копов ввели в заблуждение снимком с рождественской открытки. Ладно, все отлично. Отдать ребенка в племя буйнопомешанных — так проколоться могут только деревенские остолопы.

Приподняв бровь, я намекнула Брайану быть осторожнее со словами. Люк и стоявший за барьером офицер все отлично слышали. Полицейский сделал каменное лицо.

Брайан кивнул в сторону двери:

— Она ушла?

— Да.

Взгляд брата на секунду остановился.

— Ее мозги превратили в отравленную помойку. Она тут такого наговорила… — Брайан болезненно поморщился. — Давай-ка уйдем отсюда.

Оказавшись снаружи, Люк зажал глаза ладошками от яркого солнца.

— По-моему, не стоит устраивать охоту на этих копов. Они все та же деревенщина, что доставала тебя пятнадцать лет назад. С тех пор эти люди не стали компетентнее.

Я едва не споткнулась. Однако ничего не возразила. Потому что заметила на стоянке два припаркованных рядом с «мустангом» грузовичка: один — явно принадлежавший Шенил и второй — уже знакомый зеленый «додж». В кузовах сидели люди, числом около дюжины. Я успела разглядеть лица Курта Смоллека, Шилох и Глори — моей всегдашней поклонницы. У «доджа», привалившись к бамперу, стоял Исайя Пэкстон.

По нервам побежало нехорошее предчувствие — такой, знаете ли, электрический червячок беспокойства.

Из окна машины, принадлежавшей Шенил, поднял голову обеспокоенный нашим появлением пес. Раздался отрывистый, мерно повторяемый лай. Гриб, граб, гроб…

Табита неподвижно стояла возле машины. Вайоминг находился рядом с ней. Положив руку на плечо женщины, пастор Пит что-то тихо говорил, склонившись к самому ее уху. Я заметила, как она смотрела на Вайоминга. Казалось, к нам на мгновение вернулась прежняя Табита-кокетка. С грустным вздохом я подумала: хорошо, если Брайан ничего не заметил. Этот взгляд — он, конечно же, неспроста.

— Брай, просто сядь в машину, — негромко скомандовала я.

— Если считаете, что все решено, придется подумать еще раз, — сказал Пэкстон.

Похоже, намечался еще один уличный спектакль. Я приложила руку к спине Брайана, словно подталкивая его вперед. Но такое развитие было ему не по душе — как, впрочем, и мне самой. Кровь моментально ударила брату в голову. Поставив Люка на землю, он велел мне взять ребенка за руку.

Затем Брайан направился к Вайомингу.

— Слушай, ты, Элмер Гэнтри.[1]

Вайоминг не двинулся с места. Он стоял, утешая Табиту и напоминая рекламный образ из каталога одежды в стиле «вестерн»: галстук-шнурок поверх белой выходной сорочки, джинсы коричневого оттенка с фигурной строчкой и ковбойские сапоги из желтой кожи.

Брайан повторил обращение, на сей раз громче:

— Эй! Тебе пора в дорогу. Убирайся назад в Аппалачию. Слышишь?

Полное безразличие Вайоминга к словам брата заставляло думать, что он прекрасно слышит. Ясно, что в этом и состояла главная отличительная черта его дарования: он вовсе не стремился вести людей к Христу. Зато доводил своих последователей до исступления.

Навстречу Брайану выдвинулся Пэкстон:

— Почему бы вам не заткнуться, как принято у вежливых людей? Не мешайте работе, угодной Господу.

— Мои извинения, мистер Громила. Не возражаю, чтобы ты сам себя отымел. — Отодвинув Пэкстона, Брайан грубо схватил Вайоминга за руку. — Ты оставишь в покое меня, мою семью, черт возьми! Понял? Иначе, клянусь, пожалеешь ты сам, твои последователи и твоя тупорылая псина. Я вас в землю вобью. Так что вместо неба будет канализация.

Лицо Вайоминга приняло странное выражение, необычайно странное. Он посмотрел на державшую его руку Брайана так, словно прикосновение должно было растворить его собственную плоть. Судорожно сделав глотательное движение, пастор попытался торопливо, почти комически высвободиться.

Оскалив зубы, он почти зашипел на Брайана:

— Кто ты такой? — И схватился за руку. Лицо Вайоминга выражало его крайнюю степень волнения. — Ты посмел дотронуться до меня, а сам… Ты не принадлежишь этому миру…

Табита стояла как вкопанная, прикрыв рот ладонью. Из кузова грузовика «ходячий цитатник» Шилох, всегда готовая процитировать Писание, указала рукой в сторону Брайана:

— «Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной».

Наконец на помощь своему благоверному пришла Шенил. Подойдя сзади, она изрекла:

— Нам не должно этого терпеть. Питер, займи место в машине.

Он повиновался, двигаясь почти как робот. Кивнув Пэкстону, Шенил приказала тому погрузить в пикап мешкообразное тело супруга. Захлопнув дверь, она торопливо заняла место водителя и завела мотор.

Высунув из окна руку, Вайоминг растопырил пальцы. В его глазах стояла тревога.

— Что ты пытаешься сделать со мной?

Покинув шоссе, мы остановили «эксплорер» у «Макдоналдса», чтобы покормить Люка. «Хэппи-мил»: какое на самом деле неудачное название… Потом направились в сторону дома, где жил Брайан. Он стоял у самой дороги, белый оштукатуренный дом с неоново-зеленой лужайкой размером не больше стола для настольного тенниса. Внутреннее пространство едва ли не целиком заполняли пластиковые мешки и дешевая, но модная обстановка.

Включив канал «Никелодеон», Брайан посадил мальчика за одну из упаковок, устроив из нее стол. Ребенок ни на что не реагировал. Стремясь разговорить его, Брайан болтал не переставая, но без особого результата. «Не хочешь кетчупа?», «Давай я заберу у тебя огурец?», «Может, поставим „Скуби-Ду“?», «Вообще не хочешь смотреть? О-ох… Какая жалость… Не попробуешь ли картошку вот с этим?»

Когда Люк начал наконец есть, мы с Брайаном удалились на кухню. Расстегнув верх летного комбинезона, он показал ворот белой футболки и болтающийся на мускулистой шее личный жетон. Потом, открыв две бутылки «Короны», дал мне одну и выпил другую практически до дна за один присест. Падавшее сквозь окно вечернее солнце рельефно высвечивало черты его грубоватого лица.

— А у Вайоминга с головой не в порядке. Интересно, не на «колесах» ли он?

— Начинаю задумываться.

— Да, он дошел до ручки. Наверняка и Табиту к этому делу приохотили. Возможно, контролируют ее таким образом. Добавят в газировку наркотик и дадут… До тех пор, пока у пастора Пита нимб над головой не вырастет. А у меня — рога, как у черта.

— Все может быть, — вздохнула я. — Но знаешь, Брай, перемена взглядов вызвана не одними медикаментами.

Он откинулся назад, задумчиво ероша пальцами щетку коротких волос.

— А эта женщина… Шенил. Она навязывается Табите в матери. Мозги промыты, и конкретно.

Брайан был прав. Маскарад Шенил не ограничивался спектаклем, устроенным для полиции. Сью-Джуди почти не общалась с дочерью с тех пор, как Табита оставила родной дом и покинула церковь матери. Отчуждение стало непреодолимым. Однажды зимним утром Сью-Джуди надела лучшее, что имела, и отправилась на север, к действительно диким пляжам около авиабазы Ванденберг. Туда, где обычно испытывали межконтинентальные баллистические ракеты. Выкурив пачку «Кэмела», она сняла драгоценности и пошла навстречу собственной смерти. Тело нашли близ пускового стола, словно она была ракетой, так и не долетевшей до звезд.

Брайан говорил, что Табита не плакала. По крайней мере в его присутствии. Лишь ночью он слышал из ванной какие-то звуки, похожие на рыдания. Если брат пытался утешить жену, Табита попросту отворачивалась. Их брак уже дал трещину. На вопрос, как она себя чувствует, следовал неохотный ответ: «Отлично». Затем наступало глухое молчание. Со временем Брайан перестал спрашивать.

Пока не появилась Шенил Вайоминг.

— Если говорить о ее лжи в процессе доказательства вины, то всякий раз, когда на сцене появлялась Шенил, Табита начинала вести себя так, словно перед ней встала сама Сью-Джуди.

— Но она вела себя куда лучше, чем в присутствии мамочки.

— «Мамочка», — усмехнулся Брайан. — Впрочем, ее муж вовсе не корчит из себя «папочку». — Откинув голову назад, Брайан допил остатки пива. — Черт! Они собирались приобщить Люка к своему семейному термоядерному кошмару.

— Завтра утром мы займемся оформлением иска для их изоляции.

— Клочок бумаги с надписью «Проход воспрещен». Это ничего не даст. — Брайан взял в холодильнике еще пива. — У тебя есть оружие?

— Нет. Брайан, даже не думай. Это создаст новые проблемы.

— В яблочко! Именно это мне и нужно: немедленно создавать проблемы всякому, кто попытается дотянуться до Люка.

— Забудь. Такое решение не поможет ни одному из нас.

Я не спросила, есть ли оружие у него. Потому что и так знала: он держит оружие на полочке в туалете — там же, где хранил служебный автоматический пистолет наш отец.

— Ты слишком долго работаешь адвокатом. Постфактум делу не поможешь. Мы должны уметь отразить их нападение, причем только силой. Завтра купим тебе пистолет.

— Нет. — Брайан попытался возражать, но я остановила его. — Это вопрос, и очень спорный. К тому же в Калифорнии полагается десять дней ждать разрешения.

— Мы это решим.

— Тема закрыта.

— Нет, Эван…

Отвернувшись, я смотрела в окно. На горы уже спустился ночной мрак, и горизонт был едва подсвечен лучами заката. Брайан поставил бутылку на стол.

— Пойду в душ.

Тяжело шагая и бренча застежками, он вышел из кухни. Стараясь прийти в нормальный вид, я помассировала виски. Такой вот прием ждал нас на родине: Чайна-Лейк никогда не жаловал семью Делани. Но я не ожидала повтора во втором поколении.

Минуту спустя я вернулась в гостиную. Обед Люка оказался размазанным по тарелке. Присев рядом с мальчиком, я спросила:

— Как дела, чемпион?

— Мне холодно.

Я постаралась устроить Люка рядом с собой на софе. Вывернувшись, он с тяжким вздохом побрел через комнату. Его взгляд казался мне неспокойным.

— Давай поговорим об этом, — предложила я и выключила телевизор. Мальчик был очень зажат. Поцеловав его в макушку, я успокаивающе прошептала: — Все хорошо.

Голос Люка прозвучал очень тихо:

— Я переложил те документы в карман за сиденьем. — И он добавил еле слышно, как мышка: — Прости, пожалуйста.

— Ладно, не переживай. Я ж на тебя не злюсь. Но больше ты не станешь перекладывать мои вещи без спроса. Так?

Едва кивнув, Люк ничуть не расслабился. Я пересела поближе.

— Что еще?

— Эта женщина, которая была с мамой, она сказала, что я плохой. Полицейские арестовали тебя из-за меня?

Господи Боже!

— Нет. Конечно же, нет. Ведь ты не сделал ничего плохого. Сегодня ты был храбрым мальчиком. Твоя мама солгала, как и та женщина. Они поступили неправильно.

— Скажи ей, — из глаз мальчика выкатились и упали на пол огромные слезинки, — скажи той женщине, что я вовсе не плохой.

Почувствовав, как отчаянно сжалось сердце, я обхватила Люка двумя руками.

— Уже сказала.

Он посмотрел снизу вверх:

— Правда?

— Честное слово. — Смахнув ладонью слезы, я проговорила: — Послушай. Взрослые иногда бывают подлыми. И говорят очень плохие слова. Если так случается, ты должен помнить, что всегда есть люди, которые тебя очень любят и всей душой верят, что ты самый лучший ребенок.

— Мама подлая?

В этот момент вошел Брайан, переодетый в белую майку и джинсы, с мокрыми волосами. Слова Люка остановили его посреди комнаты.

— Мама не подлая… Мама… Она себя потеряла, — так ответил отец сыну. Он присел на диван рядом с нами. — Сегодня случилось то, что кажется неприятным. Но мир — жестокое место. Так что тебе нужно понять, кто на твоей стороне и на кого можно положиться. Ты можешь рассчитывать на меня и на тетю Эван. Мы здесь, и мы о тебе позаботимся. И можешь рассчитывать на самого себя. Ты можешь за себя постоять и знаешь, что правильно представляешь себе добро и зло. — Люк сидел и слушал, не шевелясь. — Это так же, как иной раз случается в полете. На меня рассчитывает пилот бомбардировщика, и вся эскадрилья прикрывает его от нападения врага. Я полагаюсь на ведомого, и он всегда предупредит об опасности. И я полагаюсь на свои силы — потому что именно я пилотирую свой самолет.

Некоторое время Люк молчал, затем спросил:

— Джесси тоже на моей стороне?

— Конечно, — ответила я.

— А Ники и Карл?

Я кивнула.

— А мои учителя?

— Все как один.

— Я так и думал, — сказал Люк и повернулся к Брайану: — Завтра я увижу твой «восемнадцатый»?

— Конечно. Иди к папе.

Но Люк спрятался за меня.

Глаза Брайана, привыкшие распознавать самолет противника на расстоянии семнадцати миль, не заметили того, что к нам приближалось. Его зрение забили помехи. Возможно, он заметил бы со временем? Трудно сказать. Может, здесь помогло бы осознание нашего с ним сходства и некоторым образом понимание степени раздражительности взрослого человека? Я не сказала ничего такого, тем более при Люке. Вместо этого мы сидели вместе, прислушиваясь к шуму ветра, до тех пор, пока глаза мальчика не сомкнулись, а дыхание не стало ровным и глубоким. Взяв сына на руки, Брайан перенес его в кровать.

Когда брат вернулся в комнату, я спросила:

— Откуда ты узнал про мои дела с полицией? Ну тогда, в школе?

— Отец сказал.

Даже пятнадцать лет спустя я была возмущена:

— Он же обещал тебе не рассказывать!

Брайан пожал плечами:

— Папа так вышел из себя…

— Лучше не напоминай. Он всегда взрывался, как граната.

Однажды нашу компанию из четырех девчонок по дороге домой остановила полиция. Травка была лишь у одной из нас, у Эбби Джонсон. Пакетик лежал у нее в кармане, и я этого не знала. Но девочки сидели в моей машине. И нас направили на экспертизу. В полиции со мной обращались как с проституткой-наркоманкой или, еще хуже, коммунисткой. Потом дома я, как проштрафившаяся, чистила туалет зубной щеткой.

— Нет, — ответил Брайан, — папа не на тебя злился. По-настоящему его взбесили полиция и судья.

— Что? — не поверила я.

— Он считал это беззаконием. Все время твердил, как плохо они обращались с его девочкой.

В ушах моих просто зазвенело. Добавим к заряду откровения еще одну главу. Новая редакция текста.

— Вот поэтому я не вернулась в Чайна-Лейк. Сперва жизнь обманула мои ожидания, а теперь вообще оказалась совершенно другой.

Той ночью я спала на диване. Примерно в полночь я проснулась, одолеваемая сомнениями: каким образом Табита получила мою подпись? И наконец поняла: подпись срисовали с книги, подписанной для Глори в магазине «Беовульф букс». В досаде я дол го лежала без сна, сверля глазами потолок. И вдруг почувствовала чье-то легкое касание. Из-за края дивана до меня дотянулась закинутая за голову рука спящего Люка. Он лежал на полу, совсем рядом.

Примерно в то время, когда я пыталась заснуть, на другом краю города, на заправке «Заливай и уезжай», закрывал кассу Сэмми Диас. Недавно парню стукнуло семнадцать, он был худенький и загорелый. Кассу он снимал потому, что заправка принадлежала отцу Сэмми и тот поручал сыну закрывать станцию на ночь.

Сэмми сразу заметил два пикапа, стоявшие у колонок. В машинах сидели люди в нарядной одежде, судя по виду — англо-американцы. Лобовое стекло своего «шеви» оттирала крупная, похожая на ковбоя дама в бледно-лиловом. Машины долго стояли. Потом в зеленый «додж» залили кварту масла, а дама в лиловом заглянула в магазинчик, спросив у Сэмми газировки. Тот показал на стоявший в углу холодильник.

Все усложнилось, когда в магазинчик вошел другой посетитель, заявивший, что в туалете заперлись двое и не желают выходить. Сэмми ненавидел все, связанное с этим помещением. Машины он любил, работа с кассой тоже давалась ему легко, но туалет… Он не нанимался работать уборщиком. Но клиенты есть клиенты, Сэмми со вздохом снял с крючка дверной ключ и, обойдя прилавок, постучал в дверь.

— Занято, — послышался мужской голос.

Сэмми слышал, как за дверью журчала вода. Он заметил вытекавшую из-под двери к его ногам темную струйку и снова постучал, вопрошая более настойчиво:

— Сэр, с вами все в порядке?

Посетитель в спецодежде «Джон Дир»,[2] пожилой белый мужчина, сказал:

— Не могу я ждать его всю ночь. Открой, или сейчас обмочусь.

Вставив в скважину, Сэмми повернул ключ в замке.

Наружу вырвался неприятно пахнувший воздух, насыщенный аммиачной вонью из-за сильно пущенной горячей воды. Привалившись к стене спиной, в туалете стоял Питер Вайоминг. Его руки покрывала пена от обильно налитого из диспенсера жидкого мыла, а взгляд пастора оказался направленным в переполненную раковину. Он повернул голову к Сэмми.

— Я сказал, что умываюсь… Ты что, не понимаешь, что такое «быть чистым»? «Очистите руки, грешники, исправьте сердца, двоедушные».

«Джон Дир» пролез в туалет за спиной Сэмми. На ходу расстегивая молнию, он направился к писсуару. Через секунду раздалось облегченное мычание.

Позади Сэмми услышал скрип кожаной обуви, и дама в бледно-лиловом проговорила:

— Питер, мы готовы ехать.

— Леди, ради всего святого! Закройте чертову дверь!

— Еще минуту, — попросил Вайоминг. — Я их вымою. Я должен.

При этих словах он посмотрел на свои руки так, словно никогда их не видел. Как будто на них остались надетыми куклы, изображавшие вавилонских блудниц. Вайоминг не двинулся с места.

Дама хлопнула в ладоши:

— Питер Вайоминг!

Он показал на нее облепленной пеной рукой:

— Все ты! Сегодняшний спектакль поставили плохо, и взгляни на результат…

— Идея была твоя.

— Шенил! Иеремия, глава вторая!

Сэмми показалось, что дама выходит из себя. Поджав губы, превратившиеся в одну тонкую линию, она процедила:

— Отмой себя с мылом от лжи, но почувствуй запах вины.

«Джон Дир» уже застегнул ширинку, сообщив:

— Теперь буду мочиться в поле.

Вайоминг обернулся на его голос:

— Мне ник чему ваши признания! Разве не видите, кто эта женщина? Она отравляет воздух! — Он снова воздел руки к небу: — Кто обуздает ее? Не тот, кто ищет в ней для своей пользы!

Новый посетитель, человек высокого роста, оттолкнул Сэмми в сторону, сказав:

— Пастор, становится слишком поздно.

Появление Пэкстона немного успокоило Вайоминга. Он опустил руки, взяв предложенное Пэкстоном бумажное полотенце, и осторожно, словно стараясь ничего не повредить, обтер руки. Потом позволил мокрой бумаге упасть на пол. Наконец пастор заметил нетерпеливо мявшегося в дверях Сэмми:

— Ты уже спасен?

Вайоминг подался вперед, выставив подбородок.

Наконец Шенил решила протянуть ему руку. Оттолкнув ее, Вайоминг, тряся головой, вышел.

Пока посетители не скрылись за углом, Сэмми провожал их недоумевающим взглядом. Почему все это случается, когда он остается один? Сдерживая дыхание, он очистил раковину, подождав, когда стечет вода.

Пэкстон и Шенил шли впереди своего пастора, и тут Пэкстон произнес:

— Я предупреждал, что связываться с копами — плохая мысль. Мы впустую потеряли время. Пора заняться делом.

Позже Сэмми расскажет это полиции. Но в тот момент он был занят. Раковина забита, пол залит водой. Черт, нужно все убрать. Нужно упорно учиться, нужно поступить в хороший колледж, чтобы навсегда забыть про заправку и про таких клиентов.

И он должен был получить за горючее сразу с двух пикапов. Однако, выйдя к колонкам, Сэмми неожиданно обнаружил, что те отъезжают, вовсе не собираясь платить. Крича вслед, он побежал, заранее зная, что не догонит. Сидевшие в кузове зеленого «доджа» люди молча смотрели на него. Сэмми взглянул ниже, чтобы запомнить номера. Номеров на машинах не было.

ГЛАВА 7

Наутро, в шесть часов, Брайан ушел на аэродром.

Перед выходом он потормошил меня за плечо, негромко посоветовав прийти на базу к полудню, иначе не оформить пропуск. Еще не разлепив глаза, я едва на него посмотрела. В сонном ту мане казалось, что Брайан стоял надо мной довольно долго. Наверное, гадал, почему это Люк перебрался на пол… или почувствовал себя на вторых ролях. Потом Брайан ушел, и по плиткам в передней отчетливо простучали каблуки старых ковбойских сапог.

Позавтракав, мы с Люком распаковали веши, а затем предприняли велосипедную вылазку до его новой школы. Стояла жара, но город укрывали широко раскинувшиеся кроны деревьев, и прогулка оказалась приятной. Мэйми, Джеки, Леди Берд: улицы носили имена первых леди. Тревожные мысли все-таки не уходили, и здесь не могли помочь сухой воздух и жаркое солнце.

Люк выглядел подавленным, да и меня тоже одолевали нелегкие раздумья о том, куда направились «Оставшиеся» и что поджидало нас в этот сияющий день в самом центре пустыни.

Люк с восхищением познакомился с классом, где ему предстояло учиться, окунувшись в суматоху и декорации, приготовленные к Хэллоуину. На детской площадке, взобравшись по специально устроенным перекладинам, Люк тут же спрыгнул на землю и пожаловался, что металл здорово нагрелся от солнца. День выдался не слишком жаркий в сравнении с тем пеклом, что способна обрушить на вас пустыня Мохаве. Но мы еще не успели освоиться и возвратились домой потные, умирая от жажды.

Около полудня мы поехали в сторону базы. Я предъявила пропуск у ворот, на которых заметила напоминание для водителей, перевозящих взрывоопасные грузы. Надпись запрещала им выезжать в город без сопровождения полиции. Казалось, здесь все было как прежде. С пьедестала, установленного за воротами, еще стремился ввысь «фантом». Здание военной администрации и лабораторные корпуса не изменили привычной лимонно-желтой окраски, так и оставшись невыразительными строениями с плоскими крышами. Высокие тополя стали еще выше, а машины двигались в том же апатичном темпе.

Приехав на аэродром, мы поставили машину возле диспетчерской вышки, после чего направились в сторону ангаров. На стоянках сверкали остеклением истребители и боевые вертолеты. Ветер нес запах сгоревшего авиационного керосина. С рулевой дорожки с пронзительным визгом съехал «харриер», отбрасывая оранжевую реактивную струю. Внутри одного из ангаров я заметила нарисованную на стене эмблему эскадрильи: «Вампиры VX-9». И что, думала я, поделает со всем этим Табита?

Люк прятался от яркого света. Низко опустив голову, он тер кулаками глаза.

— Вот возьми. — Сняв темные очки, я нацепила их на мальчика. Очки оказались несоразмерно огромными, сделав Люка похожим на маленького артиста. — Так лучше?

Впереди с шумом опустился на бетон «F/A-18-хорнет», и Люк зажал ладонями уши. Вслед за первым приземлился второй истребитель, с визгом размазав резину по полосе.

Я сказала:

— Там твой папа.

Первый самолет проехал мимо нас. В кабине я заметила темнокожего пилота. Вслед за ним вырулил Брайан. Остановившись, он выключил двигатели. К самолету подбежал техник с лестницей, поставив ее у борта так, чтобы пилот мог спуститься. Когда Брайан спрыгнул на землю, я положила руки Люку на плечи.

Я представляла эту сцену именно так: мальчик встречается с отцом возле его боевой машины. Пилот опоясан парашютными лямками, за плечами торчат шланги жизнеобеспечения, и он держит в руках свой шлем. Воин, покровитель и защитник людей всего свободного мира. Чувствуя, как перехватило дыхание, я ни секунды не думала, что эта картина слащава или излишне сентиментальна. Момент сам собой давал Люку некий образ, весомый и чистый.

Так было всегда, если на аэродроме оказывалась я сама. Так случалось, когда я была еще маленькой и отец брал меня с собой, чтобы показать полеты «Голубых ангелов». С ревом турбин они появлялись прямо над нашими головами, сверкая металлом и блистая воздушной акробатикой. Брайан хватал мою руку и говорил мне в ухо, что когда-нибудь окажется на их месте. И после того как брат летал в первый раз, он шел ко мне с такой же широкой белозубой улыбкой.

«Капитан Америка» — так звал его Джесси. Чертовски правильные слова. И как было не восхищаться Брайаном?

О чем-то болтая, они пошли к нам: мой брат и темнокожий летчик. Увидев Люка, Брайан помахал рукой и подозвал сына:

— Эй, малыш! Иди-ка познакомься с командиром Маркусом Дюпри.

Дюпри излучал спокойную силу. Уверенное пожатие сильной руки, открытый взгляд, приятный низкий голос. Обращаясь к Люку, он спросил:

— Значит, ты и есть знаменитый Люк Делани?

Он тут же надел на голову мальчика свой гермошлем, и Люк смешно попытался разговаривать и вертеть головой одновременно. Хотя Брайан смеялся, лицо выдавало внутреннее напряжение. Сказав Люку, что друзья прозвали Дюпри Дюпсом, брат вернул Маркусу шлем и предложил:

— Пошли, сын. Я покажу тебе «хорнет».

Взяв мальчика за руку, он повел его к самолету, по пути рассказывая о крыльях и элеронах, а затем, показав пальцем на двойной хвост истребителя, посадил Люка себе на плечи.

Неожиданно Люк спросил:

— А у тебя есть кличка?

Брайан коснулся нашивки с именем. Брайан Делани, Слайдер.

Он спросил Люка:

— Сможешь прочитать?

— Это ты, — ответил Люк.

Мы с Дюпри стояли чуть позади. Дюпри заговорил первым:

— Я уже слышал, что вчера произошло. Дьявольское возвращение домой.

— Нам не до шуток.

— Да, вижу. Парни явно перевозбудились. А вы к нам надолго?

— На несколько дней.

— А сможете еще задержаться?

— Для чего?

Голос Дюпри напоминал успокаивающее бормотание ночного джазового диджея, но тут его слова прозвучали диссонансом:

— Я давно знаю Брайана. И должен предупредить: в последнее время он балансирует на опасной черте.

Я ответила ничуть не менее серьезно:

— Да, у пего тяжелый период. Конечно, развод — это не проигранный бой, но тема достаточно горькая.

— Жизнь часто с нами жестока, однако мужчине опасно упиваться собственным горем.

Я посмотрела на Дюпри:

— Что вы такое говорите, командир?

— Просто Марк. Я говорю о том, что Брайан слишком себя растравляет. Вам нужно его успокоить. Дайте брату глоток свежего воздуха, прежде чем гермошлем загорится у Брайана на голове. — Задумавшись на секунду, Марк закончил свою мысль: — Прежде чем он настолько запутается, что сделает какую-нибудь глупость — в воздухе или на земле.

— И почему па твоем самолете нет ракет? — Возбужденный и разговорчивый, Люк крутился на заднем сиденье «мустанга» как веретено. — Вот здорово, если бы я их увидел!

Брайан решил прокатить нас вокруг базы. Ностальгическое путешествие по центру маленького городка, мимо общественного бассейна и бейсбольных площадок, мимо церкви и «Макдоналдса».

Я тихо сидела на своем месте. Слова Марка Дюпри не шли из моей головы.

— А какой звук они делают, когда ты стреляешь? Такой: «ш-шу-ух» — или больше похоже на «кы-хх»? Вот шумище-то!

Половину домов на базе уже разрушили. Все мое детство, весь подростковый период, безмятежные тихие улочки с недорогими домишками и упорядоченным мироощущением — все это безвозвратно ушло. Даже дороги оказались перекопанными. Сокращение военных ассигнований. Я грустно заметила:

— Да, Тотошка, в Белом доме больше нет Рональда Рейгана.

— Дин-дон, «холодной войны» больше нет…

Раньше в этих местах жизнь била ключом, и здесь жила моя семья. Цель нашему существованию придавала советская военная угроза. Здесь на душу населения было докторов наук больше, чем где угодно в этой стране. В городе работали ученые и инженеры вроде моего отца, считавшие личным делом разработку технологий, которые спасут жизни американским пилотам.

Разумеется, в старших классах мне открылись все прелести этой жизни: спорт, выпивка, секс, хорошие машины, возможности получить престижный диплом, жить в хороших местах. Вот почему в Санта-Барбаре так много выходцев из Чайна-Лейк.

В те годы ни один подросток не мог бы назвать Чайна-Лейк «зоной смерти». Похоже, теперь мой город стал близок мрачному представлению Исайи Пэкстона о заброшенном рае или месте пребывания антихриста. В общем, полумертвая засекреченная дыра.

Показав на очередной пустой участок, Брайан спросил, помню ли я это место.

— Можно посмотреть запуск ракеты, на что он похож? — спросил Люк.

Брайан взглянул на него в зеркало:

— Отлично.

Сделав крутой разворот на сто восемьдесят градусов, он поехал в сторону, противоположную от базы.

То, что искал Люк, мы обнаружили в музее Чайна-Лейк — небольшом домишке из шлакобетонных блоков, хранившем целое собрание произведений на вечные темы: жизнь и смерть, хищники и их жертвы. Сцены из жизни дикой природы представляла диорама с мелкими млекопитающими, на которых нападали гремучие змеи и койоты.

Но зверушки не заботили Люка. Он устремился к ракете «Сайдуиндер». Ракета представляла собой длинную и узкую металлическую стрелу примерно десять футов в длину, словно висящую на нисходящем участке траектории полета.

Люк уставился на ракету, изумленно вытаращив глаза, а затем, потрогав ее за стабилизаторы, так и замер с растопыренными руками, словно ракета собиралась проткнуть его насквозь.

Потом он поинтересовался у Брайана, сколько ракет берет с собой истребитель и как далеко может находиться мишень. Брайан кивнул в сторону фотоснимка, на котором «F/А-18» давал залп ракетами «Сайдуиндер», и объяснил сыну, как ракеты закрепляются под самолетными крыльями и как производится залп, называемый летчиками «фокс-два».

— То есть залп ракетами, самонаводящимися на тепло, — сказал он. — «Фокс-один» — это залп ракетами «Спэрроу».

Тут с противоположной стороны комнаты я услышала:

— Ах, чтоб меня… Эван Делани!

Удивившись, я обернулась, не зная, чего и ждать. На меня смотрела высокая женщина, футов в шесть роста, с длинными, кое-как причесанными волосами, в круглых очках и с музейным бейджиком.

— Эбби Джонсон?

— Дайте закурить бедной девушке. Теперь она Хэнкинс.

Она широко улыбнулась. Голос остался молодым и ясным.

Эбби сказала:

— Бог мой, когда мы виделись в последний раз, меня тошнило после забега на четыреста метров.

На самом деле в последний раз мы виделись в суде, в тот самый день, когда оглашался приговор за курение марихуаны. Но я знала, что имелось в виду — потому что именно я принимала у нее эстафетную палочку в забегах четыре по четыреста метров. Она бегала очень быстро, а на финише ее всегда тошнило. Мы прилепили Эбби кличку Блюющая Комета.

— Правда, с тех пор я почти совсем не бегала.

Задрав топорщившуюся юбку, она показала широкий операционный шрам чуть выше белых кроссовок «Рибок» и белых спортивных носков.

— Еще в колледже попала в тяжелую аварию на мотоцикле. Знаю, ты не поверишь: я вышла замуж за дантиста, больше не хожу на вечеринки и принялась рожать детей. Теперь я миссис Гражданский Долг Чайна-Лейк… Ха-ха… И подбери с пола челюсть.

Прежние чувства наконец вернулись ко мне: больше я не могла на нее сердиться. Хотя прожитые годы драматически отразились на внешности, придав телу подруги вагнеровские очертания, я сказала:

— Эбби, ты ни капли не изменилась.

— Конечно, черт побери… И ты тоже, подруга. А как у тебя на жизненном фронте? Замужем? Дети есть? Это что, твоя семья?

Брайан хотел удалиться, но обернулся и, поняв, что его представили даме, отвесил улыбку.

— Эй, да я тебя помню, — сказала Эбби. Посмотрев на Люка, она добавила: — Он просто чудо. Твоя жена — наверное, она прелесть.

Улыбка Брайана тут же потускнела.

— Мы развелись.

— Ах… прости.

— Ладно, ничего.

Брайан стал словно картонный. Помести брата в диораму — он точно сошел бы за кролика.

К счастью, в этот момент зазвонил телефон. Эбби пошла ответить, а Брайан процедил сквозь зубы:

— Уходим.

— Но, папа…

Не обращая внимания на возражения сына, Брайан взял Люка за руку и поволок к двери. Я последовала за ним, помахав Эбби на прощание.

Она положила ладонь на телефонную трубку:

— Сегодня вечером. На бульваре есть бар, называется «Лобо». Сегодня пятница, так что приходи, как стемнеет.

Неопределенно кивнув, я последовала за Брайаном. Люк еще раз переспросил:

— Почему мы уходим?

Брайан посоветовал сыну занять свое место в машине. Люк с плачем обернулся:

— Но я хочу остаться…

Брайан отрицательно покачал головой:

— В машину. Прямо сейчас.

Он вывел «мустанг» со стоянки.

— Да уж, — хмыкнул Брайан, — это довольно смешно.

Он обернулся, улыбнулся, и сердце мое зашлось болью. Неимоверно знакомая улыбка: жутковатый, во весь рот оскал и неприятный взгляд, сказавший мне правду о чувствах брата. Опустошение и обида.

Возвращаясь на базу за моим «эксплорером», мы проехали мимо школы. На спортплощадке за желтой лентой полицейского ограждения стояло несколько пожарных машин. Рядом с машинами два десятка людей, с головы до ног завернутых в костюмы химической защиты, с кислородными приборами за спиной.

Озадаченная, я спросила:

— Это что, очаг поражения?

— Тренаж по перевозке опасных грузов.

— Почему в школе? Ради всего святого, что такое они подают на завтрак?

— Здесь испытывают системы вооружения. Хочешь знать, с каким опасным грузом я обычно отрываю от полосы свой самолет? — Он возмущенно фыркнул. — Должен напомнить, вооружение делается, чтобы нести смерть.

На ум пришли слова Пэкстона об испытаниях боеголовок — от плутониевых до несущих возбудители сибирской язвы. И его утверждение, что военные специально подвергают христиан действию изотопов и микробов.

— Ты прививался от сибирской язвы?

— Шесть раз за восемнадцать месяцев. И не переживай, пожалуйста. Наш мир — опасное место. Проснись и пой, сестренка.

Я пристально, без всяких эмоций посмотрела на Брайана. Мы медленно ехали вдоль школьного забора. Один из одетых в химзащиту людей смотрел в нашу сторону, лицо его было скрыто за пластиком.

— Раз уж нить натянута до предела, почему не отступить, сделав передышку?

— По-твоему, готов сломаться именно я?

— Брайан…

— Эван, все просто. — Он хлопнул по приборной панели ладонью. — Здесь плохие парни. А здесь — хорошие. Моя работа в том, чтобы увидеть: в дымящейся воронке противник, а вовсе не я.

Последнее слово осталось за ним.

ГЛАВА 8

Я не испытываю к оружию особой ненависти. Как обычно случается в семьях военных, мы с братом выросли рядом с огнестрельным оружием. Отец держал дома свой служебный «сорок пятый», а его друзья время от времени привозили из-за океана такие сувениры, не то втихаря ими купленные, не то взятые «на шпагу».

Иногда, попав на стрельбище, нам удавалось пострелять из этого добра. Я знаю, как наводить на мишень ружейный ствол и как удержать руки при стрельбе из полуавтоматического пистолета. Нажимать на спусковой крючок — этот процесс на самом деле возбуждает. Но держать в доме оружие мне никогда не хотелось. Пистолета я не имела и даже не думала на эту тему.

В тот вечер тема возникла за ужином, начавшимся ссорой по поводу Джесси. Джесси позвонил, когда мы с Брайаном готовили Люку еду, стараясь успеть к началу сеанса диснеевских мультиков. Чувствуя потребность услышать его голос, я подробно рассказала Джесси о случившемся, добавив насчет иска об изоляции «Оставшихся» от общества.

По словам Джесси, он тоже выкопал нечто интересное. Возможно, удастся поговорить с одной семьей, порвавшей с этой организацией.

В конце, передав телефонную трубку Люку, я пришла на помощь брату, который загружал посудомоечную машину. Вместе мы слушали, как Люк заканчивал разговор при помощи одних междометий, понятных только ему и Джесси. Сидя ко мне спиной, Брайан скоблил сковородку с ручкой.

— Я не хочу, чтобы Джесси составлял этот иск.

— Пожалуйста, не отбрасывай саму идею. Иск обеспечит тебе защиту со стороны закона и даст преимущество в зале суда.

— Речь шла о Джесси. Я не нуждаюсь в юристе из Санта-Барбары. Найду подходящего человека здесь.

— Я просто хотела…

— Это мой вопрос, и я в состоянии его решить.

— Джесси — хороший юрист.

— Джесси не отец Люка. Я отец.

Я встала. С мокрых, в хлопьях пены, рук стекала вода.

— Брайан, я не забывала об этом ни на секунду.

Из гостиной донесся голос Люка. Он хихикнул в телефонную трубку:

— Вот здорово!

Лицо Брайана перекосилось от гнева, а во мне зашевелилось нехорошее предчувствие.

Брайан и Джесси с самого начала невзлюбили друг друга. Проводку замкнуло в ту самую минуту, когда они впервые пожали друг другу руки. Тогда Брайан и Табита зашли ко мне в гости, и мы решили пообедать вместе с Джесси в «Гриль-паласе», где всегда отлично кормили. Заведение славилось своеобразной кухней французских первопоселенцев — «кахун», приятной оживленной обстановкой, и здесь постоянно крутили Луи Армстронга.

Угощая брата лакомыми кусочками, Табита чувствовала себя победительницей, приговаривая:

— Малыш, тебе это понравится.

Надпись на стене, сделанная по-французски, гласила: «Пусть время пройдет со вкусом».

Времени идти позволительно, но Джесси не имел такой возможности. Как только он въехал в зал и поздоровался, уверенная манера Брайана сменилась неловко-капризной, с характерными для него симптомами: заторможенный взгляд, осторожный выбор слов и покровительственный тон. «Так вы юрист? Неплохо, неплохо… Есть собственный дом, да? Прекрасно…»

Должна признать, Джесси отвечал взаимностью, и не менее резко. Он отменно владел оружием сарказма.

Просматривая карту вин, Брайан вполголоса спросил:

— Джесси пьет?

Услышав вопрос, Джесси ответил:

— Нет, сегодня он за рулем. Но Джесси способен разговаривать. И даже самостоятельно кормится. — Он помахал вилкой.

Несколько минут спустя, будучи пойманным за разглядыванием инвалидного кресла, Брайан неуклюже похвалил конструкцию:

— Выглядит спортивным… Наверное, вы много играете в баскетбол?

— В жизни не играл.

Тут встряла я:

— Джесси — отличный пловец. Он был чемпионом Национальной студенческой спортивной ассоциации.

— Ничего себе, — сказала Табита. Брайан озадаченно посмотрел на Джесси, как бы сомневаясь, случилось ли это до травмы или после нее.

Джесси не стал молчать:

— Да, приходится быть осторожным, иначе кресло сразу утянет тебя на дно. — Он сделал паузу, наслаждаясь замешательством Брайана, затем добавил: — Вы не поверите, как тяжело приходится на соревнованиях по дайвингу на креслах.

На стене висело чучело аллигатора. Мне захотелось сунуть голову в его пасть и попросить официанта крепче сжать челюсти.

После Брайан устроил настоящую сцену, попеняв на мою собственную несдержанность.

— Знаешь ли, это было вполне резонное предположение.

— Это же стереотип. Боже, баскетбол на инвалидных креслах… С чего ты взял?

— У парня был значок величиной со штат Небраска.

— Может, ты его обидел?

— Да уж, конечно. Уезжая из ресторана, он сказал: «Со мной вы будете получать лучшие места для парковки».

Я с трудом выдавила смешок. Брайан добавил:

— Это возмутитель спокойствия. Напалм с человеческим лицом. Остерегись: не стал бы он вымешать на тебе свое недовольство.

Теперь брат стоял над раковиной с красными от горячей воды руками, шлифуя давно отчищенную посудину.

— Брайан, никто не пытается занять твое место в жизни Люка. Никто и не сможет.

Лицо брата напряглось.

— Знаю. Но ты просто не представляешь, как это тяжело. Не можешь понять, что такое целый год провести на расстоянии в десять временных поясов от собственного сына.

Вытерев руки, он швырнул тряпку на стол.

Положив трубку, Люк прибежал к нам на кухню.

— Вы знаете про мертвого кита? Джесси сказал, что его стащили с берега буксиром, а два парня на скутерах захотели подплыть поближе… Так они в него врезались и оказались целиком в китовом жире!

Люк выпучил глаза, изображая комизм ситуации. Ясное дело, ведь он никогда не слышал ничего смешнее.

— Великолепно, — процедил Брайан.

Он выпроводил сына обратно в комнату, велев ему готовиться к походу в кино.

— Эв, я никогда не смогу тебя отблагодарить за год, что ты провела с Люком. Если бы не ты, я потерял бы самое дорогое. Но теперь я вернулся и хочу сам разобраться с ситуацией. И поступать будем так, как решу я.

Убедившись, что Люк не вернется на кухню, брат вышел и направился к «мустангу». Вернувшись, он принес небольшую коробку, завернутую в коричневую бумагу.

— Это для тебя. — Он вскрыл упаковку, и я увидела пистолет.

— Где ты его взял?

— Не важно, бери.

— Оставь эту идею. Она незаконна.

Брайан подтолкнул пистолет ко мне:

— Хочешь защиты? Возьми.

Предостерегающе подняв руки, я отрицательно покрутила головой и отвернулась.

— Эван, не глупи!

Это уже слишком. Я направилась к двери.

— Не забудь про мультфильмы. А я не собираюсь это смотреть.

Хлопнув дверью, я вышла на улицу. Рванув за ручку, брат выскочил вслед за мной.

— Брайан, нет! Я не обсуждаю эту тему.

— Эван!

В ту же секунду моя рука нащупала в кармане ключи от «эксплорера». Не произнеся ни слова, я вскочила на сиденье и, включив заднюю, выехала со стоянки.

Теперь можно себя спрашивать: что было бы, останься я дома?

Я неслась, на полную громкость включив радио. Голова была переполнена мыслями. «Не глупи». Я добавила газу. Надо мной простиралось черное ночное небо, бездонное и усыпанное звездами. Бесчисленные, удивительно яркие, какие бывают лишь в пустыне. Как он только смел? Как мог решить, что выстроит мою жизнь под себя? Когда его собственная жизнь крутится вокруг гарнизонного сортира.

Еще не успев понять, что и как, я обнаружила, что стою напротив бара «Лобо», того самого, о котором говорила Эбби Хэнкинс. Засыпанная гравием стоянка была до отказа заполнена пикапами. Вывеска многообещающе гласила: «Хорошие стейки, живая музыка». Сквозь двери прорывались звучные волны рок-н-ролла. Поставив машину, я решительно вошла внутрь.

Там оказалось полно народу, даже пол подпрыгивал в ритме танца. В помещении висел аромат «Будвайзера». Цветовая гамма: неон с пивным оттенком и сигаретный дым. Дресс-код обычный: футболка «Харлей-Дэвидсон» или ковбойский наряд с широким, отделанным серебряными бляхами ремнем и пряжкой калибра небольшой фугаски. Откуда-то из глубины помещения слышалось щелканье биллиардных шаров. Со сцены зажигала рок-группа, бубня про желтый сахар и раскачивая зал жесткой, завораживающей публику энергетикой.

Хорошие стейки оказались пятничным хитом любого небольшого поселка: кусочки асфальта по девяносто девять центов и ненавязчивое обслуживание.

Именно то, что мне нужно. От одного из столиков послышался голос:

— Эй, дамочка!

Сквозь табачный дым я разглядела Эбби. Она хорошо смотрелась в модной футболке и, приглашая за стол, махала мне кием, как боевым штандартом. Свой путь я проложила сквозь толчею. Нагнувшись над биллиардным столом, рядом с Эбби стоял рослый мужчина с густыми каштановыми волосами, в очках с толстыми стеклами. Сделав удар, он загнал шар в боковую лузу.

— Мой муж Вэлли! — едва перекрикивая музыку, сообщила Эбби.

Мы протянули друг другу руки. Лицо у Вэлли было приятное, напоминая пропорциями сенбернара, и я представила его в кабинете дантиста, успокаивающим плачущих от звука бормашины детей.

— Дай я доиграю, — попросила Эбби.

Поправив на носу очки, она оценивающе оглядела позицию, побелила мелом кий и двинулась вокруг стола. Когда Эбби склонилась над зеленым сукном, примеряясь к удару, завершавшему победную серию, Вэлли осталось лишь чертыхнуться и покинуть арену.

Откинув назад голову, Эбби довольно расхохоталась:

— Всегда одно и то же: уже два года он не может меня обыграть. — Махнув рукой, она пригласила за столик. — Но в постели он просто маньяк, и потом мне бесплатно лечат зубы.

У Эбби еще в школе была репутация своенравной и старавшейся все перепробовать девицы. Особенно после того, как она первой испытала лубриканты. Так Эбби обрела спокойствие.

Взобравшись на стул, она спросила:

— Итак, где твоя история? Что произошло с тех пор, как я подвела всех под монастырь? Кто ты теперь: автогонщик, парикмахерша или приходящая няня? Кто?

Музыка перешла на новый ритм, и рокеры погнали дальше в стиле «Мой сладкий беби».

— Я писательница.

Эбби хлопнула по столу ладонями:

— Ты? Круто! Что-нибудь знаменитое?

Неся в руках три кружки пива, к нам возвратился Вэлли.

— Хорошая игра, жестокая моя.

— Медвежонок, Эван теперь писательница.

— Кроме шуток? — удивился он. — А я о вас слышал?

Вопрос обещал поставить меня в неловкое положение. Все же, раз он спросил, я решила сказать:

— «Литиевый закат».

— Что, правда?

Я кивнула. Откинувшись назад, он обратился к человеку, сидевшему у стойки бара:

— Чет, оказывается, эта девушка написала «Литиевый закат».

Чет был инженером-химиком, и с ним сидели его друзья, сплошь ученые-ракетчики. Вся эта братия сгрудилась вокруг нашего стола. Пошли вопросы.

— Насчет мутантов: почему ты загнала их под землю? Они использовали эхолокацию?

— Для чего героине психокинез — чтобы просто подрывать вооружение?

— Та девушка… Ровен, — сказал Чет, — она у тебя даже очень ничего…

Да уж, никогда не угадаешь. Обнаружить своих почитателей в горной пустыне, в ковбойском баре. Выпив еще пива, я поняла, что мне гораздо лучше.

— Откуда появилось название? — спросил Вэлли.

— Отсылка к развитию ядерного взрыва.

— Правильно. Литий нужен для начала термоядерной реакции.

— Да-а, конечно, — закивали головами ученые.

Я пояснила:

— Метафора обозначает конец всего и…

— Тогда описание не совсем корректно. Современные ядерные устройства уже не используют чистый литий как вторичный заряд.

Первый из ракетчиков ткнул в мою сторону горлышком пивной бутылки:

— Наконец, сам взрыв — это не закат. Скорее, он похож на расширяющееся солнце, несущее тепловое излучение и гамма-радиацию.

— Говоря более точно, вы должны были назвать книгу «Литиево-дейтериевый восход», — сказал Чет.

— О да, точно.

— Определенно.

— Напишете ли новую книгу, где у Ровен появится нормальный мужик?

— Мальчики! Мотайте отсюда! — не выдержала Эбби.

Они ушли, только выпив по две кружки. К тому времени я успела по очереди потанцевать с ними, с Вэлли и Эбби, а музыканты перешли наконец к «Ливинг ла вида лока». Когда я решила покинуть заведение, щеки Эбби полыхали от выпивки и радостного возбуждения.

Крепко меня обняв, она сказала «до свидания» с таким задумчивым видом, словно между нами осталось что-то, требовавшее завершения.

Не пройдя и полпути к машине, я услышала, как кто-то произнес мое имя. Меня догнала Эбби. Морщась, она прихрамывала, на светлые волосы падали яркие блики от вывески.

— Слушай, я не говорила этого раньше потому, что до сих пор переживаю из-за своих ошибок. Прости за тот случай, когда нас арестовали. Я должна была сказать раньше.

— Принимается. Спасибо, Эбби.

Она обняла меня.

— Только не жди пятнадцать лет, чтобы приехать в Чайна-Лейк еще раз.

Что же, ностальгию можно не только откапывать, но и изгонять. Я смотрела, как Эбби, довольная моим вечерним визитом, возвращалась к бару. У самых дверей, весело смеясь, ее встретили две женщины. Повернувшись, я подошла к машине и нажала кнопку пульта. Сняв машину с охраны, сигнализация мигнула поворотниками.

Я остолбенела. От бампера до бампера мой «эксплорер» украшала роспись, сделанная баллончиком с нитрокраской. Надпись сделали красным цветом, бегло, но крупно.

Сука. Шлюха. Доносчица.

Во рту стало горько. Передняя дверь вопила: «Отсоси». Откидная пятая дверь продолжала тему: «Попробуй по-собачь…» Окончание было смазано, вандалам явно помешали. Или так, или имелся свой, скрытый, еще более оскорбительный, смысл.

В темноте послышался звук стартера, почти заглушённый музыкой. Повернувшись, я зацепила ногой баллончик из-под аэрозольной краски. На другой стороне дороги с места резко взял автомобиль, его яркие задние фонари быстро превратились в точки. Я подняла баллончик. Он был залит потеками краски, и я спрятала вещественное доказательство в багажник. На случай если это понадобится полиции.

Единственными свидетелями оставались две женщины и Эбби, возвращавшиеся к дверям бара от выстроившейся вдоль дороги череды пикапов. Они оживленно разговаривали и вдруг разом остановились.

— Что за черт! — услышала я.

— Эбби, спокойно. Не двигайся.

— Посмотри, с ним что-то не то.

Послышалось рычание.

— Эбби, они чувствуют, когда их боятся. Стой спокойно.

Потом все и произошло, очень быстро. Повернувшись, Эбби побежала, упала, закрыла руками лицо, и в ее рукав вцепился зубами койот.

— Он ее загрызет! — вскрикнула одна из женщин.

Чертов пистолет! Надо было его взять.

— Бегите в бар! Зовите на помощь! — крикнула я, нащупывая подходящий камень.

Нашла, метнула. Мимо. Койот продолжал рвать Эбби. Она кричала.

Найдя другой камень, я что было сил ударила койота по морде. Дернувшись, животное отпустило Эбби. И посмотрело на меня снизу вверх, слегка наклонив морду набок. Глаза зверя горели отраженным от вывески золотым психоделическим светом. Я подумала, что сейчас описаюсь. Морда койота была в пене.

Эбби попробовала шевельнуться, но хищник сердито рыкнул, и она замерла.

С пересохшим от страха ртом я развела руки в стороны, отвлекая внимание зверя.

— Вот так, смотри на меня. Смотри сюда, сюда…

Покосившись в сторону бара, я лишь услышала очередную мелодию: «Ночи Голливуда». Где же чертова помощь?

— Ну ладно же, тупая собака. На меня смотри.

Тварь так и сделала. И двинулась прямо на меня. Я попятилась.

— Нет. Стой на месте. Стой!

Выстрел! Ночь разорвалась от резкого звука, и я в испуге отскочила в сторону. Койот упал. За моей спиной к зверю шагнул человек, держа койота на мушке. Из бара начали выбегать люди. Эбби с трудом встала с перекошенным от боли лицом.

Сквозь толпу пробился Вэлли.

— Ох, Эбс…

Между пальцами Эбби с руки стекала кровь. В шоке она смотрела на меня, словно не узнавая, и Вэл осторожно повел жену в бар, приговаривая:

— Осторожно, она ранена…

Теперь вокруг упавшего койота стояли люди. Стрелок отошел назад, но я сразу узнала квадратную челюсть и самоуверенный вид. Гаррет. Тот самый летчик, что заигрывал со мной на заправке в Мохаве.

— Он мертв? — на всякий случай спросила я.

Взглянув на меня, Гаррет смущенно кивнул.

— Это не совсем обычный койот. Я видел, как вы старались его отвлечь. Отлично сделано.

— Он бешеный?

Человек, для чего-то возившийся с тушей, пробормотал себе под нос:

— Взгляните на размеры. Это полуволк, что ли?

Животное перевернули за лапы, чтобы осмотреть отверстие от пули.

— Не трогайте, — предостерегла я.

В ответ послышался смех. Один из «специалистов» сказал:

— Милая, мертвые собаки не кусаются.

В доказательство он поднял голову койота за шкирку. И немедленно бросил, увидев пену. Отскочив в сторону, он вытер руки о джинсы. То же сделали остальные.

ГЛАВА 9

Когда я возвратилась к дому Брайана, по вершинам деревьев шумел ветер, а лужайку возле дома пересекали тени от падавшего на ветви света желтых уличных фонарей. Вэлли доставил Эбби в пункт неотложной помощи. Я отправилась прямо домой, решив заявить о вандализме в отношении «эксплорера» наутро, когда солнечный свет рассеет переживания, и так переполнявшие воспаленный мозг.

Свет в доме не горел. Должно быть, Брайан и Люк отправились за мороженым, подумала я. И тяжело вздохнула, зная, что нужно остыть и что с Брайаном придется так или иначе заключить перемирие.

Входная дверь оказалась распахнутой настежь. Я остановилась посреди лужайки.

— Эй?

Ответа не последовало. Внутри дома царила совершенно чернильная темнота. Достав мобильный телефон, я собралась было вызвать полицию, но не решилась, опасаясь сделать ложный вызов. Пульс громко отдавался в ушах.

В чернильной темноте мелькнул короткий отблеск. Лампа? Я набрала Службу спасения. Нет, это не лампа, ее свет белый и направленный. В комнате пыхнуло желтым огнем.

— Здесь пожар. — Я шагнула к двери. — Высылайте машину, в доме огонь. — И перешла на бег. — Брайан! Люк!

В темном проеме двери я остановилась. Тест на мужество. Все лекции по выживанию в экстремальной ситуации, которые я прослушала, говорили одно: не входить. Затаив дыхание, я вытянулась в струнку, стараясь достать до выключателя.

— Кто здесь?

Рука нашла кнопку. Выключатель сухо щелкнул. В прихожей и гостиной загорелся свет, и стены квартиры будто бросились на меня. Их сплошь покрывали росписи, сделанные красной краской. В гостиной царило опустошение: все перевернуто, разбросано, разбито. Надписи на стенах повторяли те, что я уже видела на своей машине. «Гомик. Фашист. Дьявол». Наконец я заметила нечто новое: ссылки на Библию. «Матф. 4:8–9». «Откр. 13:1,4», «Откр. 13:18».

Дыхание участилось, мышцы будто окаменели от напряжения. От желтого пламени по стене заплясали блики. Ударив по задней двери ногой, я убедилась, что за ней никто не прячется. Дверь открылась, стукнувшись о стену, и я вбежала в помещение за ней.

— Брайан!

Миновав холл, я заскочила на кухню и включила свет. Никого. И никакого пламени. Огонь горел снаружи, на заднем дворе. Схватив огнетушитель, я подбежала к сдвижной стеклянной двери, выходившей во внутренний дворик, и принялась ковыряться с замком. Пламя разгоралось все ярче. Черт, как же открывается замок? Сквозь занавески я видела, как на изгороди мелькают отражения оранжевых языков. До слуха явственно донесся треск. Дверь, дверь!

Дернув сильнее, я сдвинула раму и выбежала во дворик, держа огнетушитель перед собой. Дым и жар заставили отпрянуть назад. А еще — вонь от горевшего мусора, пластика и старой обуви. В самом углу внутреннего дворика стоял мусорный бак. Над баком металось пламя, и в темноту валил густой дым. Выбрасывая длинные языки, пожар разгорался, пыхая огнем. Огонь разрастался, меняя цвет от желтого к ярко-красному. Из мусорного бака торчали две ветви, поднимавшиеся выше его краев. Огонь лизал эти ветви, теперь уже напоминая лесной пожар. Я направила в середину бака струю огнетушителя, и порошок выстрелил холодным белым облаком.

Пламя тут же упало вниз, набегая теряющими свою силу волнами. Вонь усилилась: из бака несло тлеющей кожей и отвратительным запахом горелого мяса. Сдерживая дыхание, я попыталась заглянуть внутрь. Убив огонь и дым, порошок из огнетушителя открыл то, что служило пищей для пламени. Сознание сделало сальто назад, сказав: «Ап, подружка, это не то, что ты видишь, ни одного шанса, что ты видишь именно это».

То, что я приняла за ветви, было торчавшими из глубины мусорного бака ковбойскими сапогами. Почерневшие от жара, они еще тлели и были надеты на чьи-то ноги. Теперь я знала: запах шел оттого, кого зажарили прямо в джинсах «Ливайс».

Бросив огнетушитель, я попятилась, закрывая руками рот, поняв, что если сейчас не побегу, то моя кожа и мышцы немедленно слезут ужасными струпьями. Ввалившись в дом, я чуть не вынесла входную дверь, зацепив стоявшую на крыльце женщину.

Она закричала:

— Полиция!

Но я не могла остановиться и бежала до самых кустов, где упала. Там меня тошнило, пока я едва не задохнулась.

Казалось, прошла вечность до того момента, как тело вынесли на носилках в черном пластиковом мешке. Полиция давно выключила мигалки. Перестали бурчать и насосы пожарной машины. Пожарные сворачивали шланги, размотанные от машины через весь дом до внутреннего дворика. Даже соседи и те потянулись назад, к своим жилищам. Осталась лишь небольшая группа самых любопытных. Стоя в пижамах по краям ярко освещенной площадки, они глазели, тыкали пальцами и сплетничали.

Завернувшись в одеяло, я опять сидела на заднем сиденье полицейской машины. Было холодно и очень одиноко. Брайан и Люк не вернулись домой.

К машине подошла женщина, офицер полиции. Та самая, которую я чуть не сбила дверью, из отделения полиции Чайна-Лейк. На ее форме я прочитала имя: Лора Йелтоу. С пей вместе явился детектив Маккрекен.

— Мисс Делани, вы знали погибшего? — спросила Йелтоу.

Внутри словно что-то открылось; меня бросило в холод.

— Нет, я не посмотрела на его лицо.

Слишком вымотанная, я не могла высказать вслух предположение, что пострадавший, возможно, мой брат.

Направляясь к стоявшей у бордюра машине, парамедики прокатили мимо тележку с трупом, завернутым в черную пленку. Я их остановила:

— Погодите. Мне нужно увидеть, кто это. — Выбравшись из патрульной машины, я неуверенно остановилась. — Как он… Я хотела спросить, насколько пламя…

— Лицо можно опознать, — ответил Маккрекен. — Оно не обгорело.

Кивнув, я повернулась к медикам.

— Откройте мешок, — распорядился детектив.

Раздался звук расстегиваемой молнии. Носовые пазухи заполнила вонь, ночь вдруг сделалась ясной и звонкой. В ушах зашумело. Сначала я увидела лицо, а затем очнулась, сидя на тротуаре, с ногами, нелепо выставленными вперед. Мои плечи поддерживала рука Йелтоу, на ее обеспокоенное лицо падал свет желтых уличных фонарей.

Голос женщины-полицейской пробился сквозь шум в голове, забивавший слух:

— Вы опознали погибшего?

Наверное, я кивнула, точно не знаю.

— Это Питер Вайоминг.

В час ночи, сидя в комнате для допросов с чашкой холодного кофе, я продолжала отвечать на вопросы детектива Маккрекена.

Я сообщила детективу, что покинула дом Брайана около семи. Брат был дома, но собирался сводить ребенка на фильм, начинавшийся в семь тридцать. Я не знала, посмотрели они фильм или нет. Сама я вышла из «Лобо» примерно в десять тридцать, посмотрев совсем другое шоу — «живой» репортаж о животных.

— Находиться в «Лобо» в десять тридцать — не значит иметь алиби, — пожал плечами Маккрекен.

Пришлось рассказать подробности. В «Лобо» я провела весь вечер. Моими спутниками были Эбби Хэнкинс и доктор Вэлли плюс инженер по имени Чет, пара ракетчиков и половина населения Чайна-Лейк. И я не знаю, как в доме брата оказался Питер Вайоминг. Трудно представить, чтобы сам Брайан мог позволить ему войти.

Маккрекен положил свои толстые ручищи на край стола. Он сидел напротив меня, и его рыжие волосы тускло отсвечивали под люминесцентными лампами.

— Имеете вы представление, кто мог это сделать?

Я посмотрела на детектива, словно на присосавшегося клеща:

— Сами «Оставшиеся».

— Полагаете, эта церковь некоторым образом причастна к убийству?

— Несомненно.

— То есть люди самого Вайоминга? Люди, считавшие его практически Богом?

— Вы видели, что творится в доме? Стены покрыты цитатами из Библии.

Детектив положил на стол бумажку. Проведя по ней ногтем, он шумно засопел носом.

— Вы очень наблюдательны. То есть вы успели это заметить, хотя спешили к огнетушителю.

Брайан ошибался, считая детектива тупицей. Сложив бумажку, Маккрекен еще раз провел по ней ногтем.

— Знаете, вы постоянно ведете речь о том, что принадлежащая этой церкви группа преследует вашу семью. Тем не менее в доме обнаружено вовсе не тело вашего брата. Напротив, найден труп пастора.

Сложил, провел ногтем. Сложил, провел ногтем. Похоже на оригами.

— В тот самый день, когда вы приехали в город. Это правда, что ваш брат угрожал преподобному Вайомингу?

— Что? Нет.

— На улице, возле этого полицейского отделения. Разве он не сказал, что Вайоминг пожалеет, если будет ему мешать? Что-то вроде «в землю зарою».

Я услышала внутри какое-то смутное эхо. Дымящийся ствол.

— Нет, все было совсем не так. Брайан сказал, чтобы нас оставили в покое, а иначе…

— Иначе что? Ну, в самом деле?

— Нет, это вовсе не то, что я…

— Мисс Делани, где находится ваш брат?

— Я не знаю.

— Есть какие-то соображения, куда он мог скрыться?

— Скрыться?

Смысл вопроса показался мне оскорбительным.

— Он никуда не скрылся, если только его не увезли с собой «Оставшиеся». Есть разница?

— Я понимаю разницу. Поверьте, мы все равно найдем его, так или иначе. И не стоит беспокоиться: вернувшись домой, он увидит желтую ленту полицейского ограждения и сообразит, что необходимо выйти с нами на связь.

Они натянули ленту, чтобы защитить от посягательства картину преступления. Но картина преступления была нарушена, причем мной: я ворвалась в дом, использовала огнетушитель во внутреннем дворике, возможно, уничтожила отпечатки пальцев и другие улики в радиусе десяти футов от самого тела.

— Много ли улик вы обнаружите в доме? Учитывая, что пожарная команда не старалась оставить в целости картину преступления.

— Вы специализируетесь на уголовных делах?

— Нет.

— Тогда по какой причине готовите базу для защиты?

В дверь постучали. К нам заглянул другой полицейский, одетый в гражданское, блондин с коротко остриженными волосами. Извинившись, Маккрекен вышел в вестибюль для разговора. Спустя несколько минут он вернулся, потирая рыжую щетину на подбородке.

— Мисс Делани, поговорим о вашей машине.

— Я не успела перекрасить ее за ночь. Я не могла сделать вообще ничего.

— Вы не пройдете на стоянку вместе с нами?

Мы вышли, и полицейский, одетый в гражданское, спросил, не стану ли я возражать против осмотра салона моего автомобиля. Я медлила. Они ждали. Зная ход рассуждений Маккрекена, я понимала, что полиция в любом случае найдет основание для обыска либо произведет осмотр без всякой санкции. И, здраво рассудив, что правильнее будет сотрудничать, отперла дверь. Полицейский первым делом сунулся в багажник.

— Здесь.

Он показал на перепачканный краской баллончик. Я начисто забыла о своей находке и лишь теперь поняла, как просчиталась.

— Хотите объяснить, что это?

— Это я нашла у машины, возле бара «Лобо». Хотела отдать в полицию.

Полицейские многозначительно переглянулись.

— Ничего, если мы его заберем?

— Давайте.

— Как полагаете, мы найдем на баллончике отпечатки ваших пальцев или нет?

— Большой и указательный пальцы правой руки, возле крышки. Я брала его рукой, когда поднимала с земли.

«Гражданский» надел резиновые перчатки и опустил баллончик в пластиковый пакет, помеченный наклейкой «Вещественное доказательство». Потом сказал:

— Слышал о вашем прошлом «подвиге». Ведомству шерифа нужно менять стекло на патрульной машине. Похоже, вы прогрессируете в своем вандализме.

Маккрекен отослал коллегу прочь. Я осталась стоять с красным от возмущения лицом.

— Я этого не совершала. И не размалевывала стены в доме Брайана.

Взглянув в еще темное небо, детектив ненадолго задумался. Потом спросил:

— Скажите, у вашего брата было огнестрельное оружие?

Он заранее знал ответ.

— Служебный автоматический пистолет, — сказала я.

— Знаете, где оно хранится?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Питер Вайоминг погиб не от огня. Его застрелили.

Детектив снова уставился себе под ноги.

— Мы разговаривали с женой преподобного Вайоминга. Она сообщила, что на вечер у мужа была назначена встреча с вашим братом. Пастор собирался выступить посредником в споре об опеке.

— Абсурд.

— Встреча должна была состояться в доме вашего брата в десять вечера.

— Она лжет.

Склонив голову набок, Маккрекен задумчиво, с какой-то странной озабоченностью взглянул на меня:

— Какие у вас соображения на этот счет? Относительно достоверности.

Я не сразу собралась с ответом, и детектив повторил вопрос:

— Для чего миссис Вайоминг лгать в этой ситуации?

— Затем, что Вайоминг не хотел ничего обсуждать. Он хотел похитить Люка. И Брайан ни в коем случае не впустил бы в свой дом этого человека.

— Тогда как объяснить его присутствие в доме?

— Вероятно, пастор проник туда самостоятельно, когда Брайана не было дома.

Детектив поскреб щетину на подбородке.

— Хорошо, посмотрим наш расклад. Примерно в десять вечера красный «мустанг» вашего брата видели стоящим на обочине шоссе. Через несколько минут он уже несся по улице, визжа покрышками.

— А кто его видел? — Я чуть не подпрыгнула.

Маккрекен развел руками, что означало обширную базу свидетельских показаний.

— Вам нужны доказательства? Пуля, убившая Вайоминга, была калибра девять миллиметров.

Он опять наклонил голову, как бы проверяя, слежу ли я за мыслью.

Мне стало не по себе. Стандартное личное оружие войск НАТО — пистолет «беретта» калибра девять миллиметров.

— Связать эти факты под силу даже копу, деревенщине из Чайна-Лейк.

— Вы ошибаетесь. С моим братом что-то случилось, неизвестно что. Нам нужно его найти.

— Об этом не беспокойтесь. Мы найдем, — ответил детектив.

Я врубила передачу так резко, как только смогла. Мозг, погруженный в пучину отрицания, отказывался работать нормально.

Это не могло быть правдой. Что до Маккрекена — детектив перевернул факты. Не расследование, а просто жуть какая-то. С визгом отъехав от полицейского участка Чайна-Лейк, я помчалась по бульвару, вне себя от услышанного прямого обвинения. Я ненавидела легковесность детектива и его провинциальную поверхностность, его слабохарактерность, благодаря которой Маккрекен немедленно принял самое простое решение, его нежелание усложнять себе жизнь, тупую обстоятельность его мышления и ту самую простоту, которой я сама была привержена.

Время встать против «Оставшихся».

Я должна отыскать Шенил Вайоминг, должна заставить ее отречься от сказанного. Никто не знает, как это сделать. Но я должна попытаться. Раз Маккрекен виделся с ней всего пару часов назад, Шенил находится где-то рядом.

Я обязана отыскать Люка и Брайана.

Вернувшись к дому, я нашла его жутким и безнадежно мрачным. Подобрав клочок мятой бумаги, на всякий случай написала записку:

Я в порядке. Позвони.

Записку я положила под камень на стоянке у дома.

Пришлось остановиться в ближайшей гостинице. Так себе местечко, с потертым малиновым ковром в холле и настенным табло, почему-то показывавшим время в Рио и Нью-Дели. Недоверчиво осмотрев ночную гостью, одну и без багажа, молодая дежурная с рыхловатым лицом позвала менеджера. Тот поинтересовался без всякого намека на приветливость:

— Чем могу?

— Нужна комната. В моем доме случился пожар.

Как ни странно, дежурная проводила меня до самой комнаты. У дверей я спросила:

— У вас есть прачечная?

Мне сообщили, что вещи сдают утром. Я пообещала заплатить двадцать долларов, если мои вещи загрузят в стиральную машину прямо сейчас. Дежурная немедленно унесла пропахшую дымом одежду, а я встала под горячий душ, яростно скребя кожу. Потом я прокралась в кровать, не одеваясь, при ярко горящем свете и перед орущим новости Си-эн-эн телевизором.

Я практически ничего не соображала. Вайоминга сначала застрелили, а потом сожгли тело. Что это означает? Какое тут послание? Как это соотносится с надписями на стенах? Цитаты из Библии странным образом зафиксировались в памяти. Интересно, что смысловых групп было всего три, и они показались мне связанными.

В тумбочке нашлась Библия Гидеона.

От Матфея 4:8–9. Искушение Христа. «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне».

Откровение святого Иоанна Богослова 13:1,4. «…И увидел выходящего из моря зверя… и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?»

Откровение святого Иоанна Богослова 13:18. «…Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

По голым рукам прошел озноб, «…если, пав, поклонишься мне». Что за чертовщина? Пассажи выбраны с явным умыслом, причем выбраны тем, кто вошел в жилище моего брата, готовый идти дальше, по всему миру, чтобы раскрасить его красным. Раскрасить в цвет крови и пламени.

Я захлопнула Библию.

Где же Люк и Брайан? Если ничего плохого не случилось, они позвонят. Брайан знал номер моего сотового телефона. Я достала из сумочки мобильник, словно решив, что телефон зазвонит, если подержать его в руках.

Аккумулятор давно умер.

Поставив трубку в зарядное устройство, я сползла на подушку. Нет, полная бессмыслица. Один факт противоречит другому, просто хаос. Откуда-то из глубины памяти всплыл голос: «Зло остается где-то рядом и ждет. И оно жаждет пищи».

Вздрогнув от испуга, я села. Потом сняла трубку гостиничного телефона и набрала номер Джесси.

Он ответил почти сразу слабым от сна голосом. Я сказала без всякого вступления:

— Малыш, все плохо. Пастор Пит убит.

Потом рассказала ему остальное. Быстро придя в себя от глубокого сна, Джесси начал мыслить совершенно ясно:

— Брайану нужен адвокат по уголовным делам. — Я молчала. — Причем такой человек, который сможет взять игру на себя. Сейчас это самое важное. Копы пойдут за ним, как гиены. Брайан должен себя защитить.

Я смотрела в потолок.

— Конечно.

— Люк с тобой?

— Нет.

По-моему, он почувствовал степень хаоса.

— Я не знаю, где Люк.

На другом конце провода наступила долгая пауза.

— Я приеду, — сказал Джесси.

Дежурная принесла выстиранную одежду примерно в четыре утра. Несмотря на усталость, я завернулась в простыню и дотащилась до двери. Буркнув «спасибо», кинула свои вещи на кресло и немедленно рухнула обратно в постель.

Вскоре сквозь сон мне послышались звуки, раздавшиеся за дверью. Через секунду я осознала: кто-то вставляет ключ в скважину. Моментально проснувшись, я посмотрела на дверь.

Ключ повернули. По краю дверного проема засеребрилась узкая полоска света. Дверь оставалась на цепочке, и тот, кто был в коридоре, тихонько чертыхнулся. Сбросив покрывало, я лихорадочно натягивала на себя одежду.

Послышался шепот:

— Эван, впусти нас.

Я замерла.

— Брайан?

— Да кто же еще?

«Ну, сейчас получишь», — подумала я. Однако едва сняла цепочку и посмотрела на брата, как моя злость улетучилась сама собой. Казалось, за ночь Брайан постарел лет на десять. Люк спал на его руках.

— Где ты был?

— У Марка Дюпри. Я не мог связаться по мобильному и обзвонил все гостиницы в Чайна-Лейк, чтобы тебя найти.

— Тебе что, дали ключ?

— Ты Делани, и я Делани. Дежурная не задавала вопросов.

Он положил Люка на кровать. Темные волосы ребенка были спутаны, белая рубашонка перепачкана шоколадным мороженым. Накрыв его одеялом, я выключила свет.

— Что за пожар случился в доме?

Я втолкнула брата в ванную и закрыла дверь. Потом спросила, с трудом контролируя голос:

— Питер Вайоминг мертв. Ты знал об этом?

Ответ был написан у него на лице. Конечно, знал.

— Тебя разыскивает полиция. Ты это понимаешь?

— Догадываюсь.

Я постаралась умерить дыхание.

— Что произошло?

— Когда ты уехала, мне позвонил Вайоминг. Он хотел встретиться.

— Ты уверен, это был сам Вайоминг?

Брайан озадаченно взглянул на меня:

— Я… Да. Характерный южный выговор. Он сказал, что хочет со мной поговорить и что это чрезвычайно важно.

— А ты согласился.

— Послал подальше. Тогда он сказал, что понимает, насколько мне неприятен, но ситуация чрезвычайная. И еще вот что: «Мы в большой опасности».

— «Мы»?

— Да, слово в слово. Не знаю, имел ли он в виду себя и меня или себя и свою церковь. Возможно, «мы» означало лишь его самого. Еще он заявил, будто понял, что происходит. Когда я спросил, в каком смысле, он сказал, что нельзя говорить об этом по телефону. И добавил: «Ты единственный человек, кто может помочь».

— Ты?

Он кивнул.

— Значит, ты согласился?

— И ты согласилась бы, услышав его голос. Эв, его голос показался…

— Безумным?

— Нет, наоборот. — Брайан задумался. — Ты когда-нибудь слышала запись из пилотской кабины? Голос того, кто понимает, что жить ему осталось минуту-другую? Скажем, у него пожар в двигателе или неуправляемое вращение, не открывается фонарь или не работает катапульта. А он говорит таким ровным голосом… Возможно, вибрирующим от перегрузки, но без всякой паники. «Выполняю это, пытаюсь сделать так, пробую вариант „икс“…» Он последовательно ищет путь к спасению. Иногда сам чувствует: «Вот оно». И звучание его голоса… Оно становится совершенно особым, простым и очищенным от постороннего. — Он посмотрел мне в глаза. — Таким был голос Вайоминга.

Он принялся мерить шагами тесноту ванной комнаты.

— Вайоминг хотел прийти ко мне домой, но я ответил отказом. Наотрез. Наконец договорились встретиться на ступенях церкви «Назарет», в центре города. Он обещал появиться в десять. После киносеанса я оставил Люка в доме Марка. Ненадолго заехал домой по дороге в центр, а потом…

Я в упор посмотрела на брата:

— Вот же черт! Конечно, за пистолетом?

— Да. Но главное не это. В доме был настоящий погром. Разбитая мебель, стены, испорченные краской. — Тут он прекратил хождение взад и вперед. — Верная подстава. Решив, что они приходили за Люком, я тут же рванул к Марку.

При ярком освещении лицо Брайана было мертвенно-бледным. Глаза возбужденно блестели. Сердце сжалось от смутного предчувствия.

— Брайан, расскажи мне все. О чем ты молчишь?

Он попытался протестовать.

Не выдержав навалившейся обиды, я сказала то, что думала:

— Не смей мне лгать! Если бы ты видел только это, то немедленно вызвал бы полицию.

Тяжело дыша, он никак не мог решиться.

— Брайан, я нашла тело.

От неожиданности он даже подался назад.

— Боже… Ах, Эван…

— Рассказывай остальное.

Плечи Брайана опустились. Он осторожно коснулся моей руки.

— Господи, прости меня. Никогда не мог представить…

Он нервно потер лоб.

— Да, когда я вошел в дом, то увидел лежащего на полу Вайоминга.

— Что?

— Эван, прости, если сможешь. Я не думал, что ты можешь вернуться и найти… Но едва увидел тело, то понял: это произошло в моем доме… Боже мой, после слов Вайоминга об опасности у меня в голове засела всего одна мысль: уберечь Люка. Мне показалось, что его решили похитить, и я ни о чем не мог думать. Поэтому…

Я остановила Брайана жестом:

— Погоди. Ты видел тело, лежавшее в доме?

— Да, — недоуменно ответил брат.

— Опиши место.

Он смутился еще сильнее.

— Вайоминга я нашел на полу в гостиной. Спиной он привалился к дивану, голова приподнята, на груди — большое красное пятно.

— Он был точно мертв?

— Определенно.

Я тяжело вздохнула.

— К моему возвращению тело находилось в мусорном баке и горело.

Встретившись взглядами, мы одновременно подумали одно и то же: убийца был в доме, когда там появился Брайан. Картину смерти завершили после ухода брата. Внутри пронеслась волна холодного ужаса. Брайан тоже побледнел.

— Я подверг тебя смертельной опасности, — сказал он. — Ты могла столкнуться с убийцей после моего ухода.

— Тебе следует позвонить в полицию.

— Они не поверят.

— Нужно попытаться.

Я чуть не лопнула от досады и от понимания тщетности любых усилий. Поведение Брайана уже загнало его в угол. Покинув место, где произошло убийство, он сделал то, что полиция и прокуроры квалифицируют не иначе как заведомое осознание вины.

— Где пистолет, что ты пытался мне навязать?

— Где-где… Нигде.

Я топнула ногой, едва не подскочив от пола:

— Хватит, Брайан! Скажешь, ты от него избавился?

— Да, черт возьми… А для чего мне обвинение в хранении оружия, к тому же незарегистрированного? Для офицера это не что иное, как недостойное поведение.

— Чтобы определить причастность оружия к убийству, достаточно сделать баллистическую экспертизу.

Брайан беспомощно заморгал. Об этом он явно не подумал.

Озабоченно взъерошив волосы, я спросила:

— А где твой служебный пистолет?

— Где всегда. В туалете.

— Ты уверен?

Едва Брайан раскрыл рот, как я поняла: нет.

— Ты что, придя домой, не взял его с собой?

Он покрутил головой.

— И даже не проверил?

Брайан прикрыл глаза. При мысли, что его собственный девятимиллиметровый ствол мог оказаться в руках убийцы, его охватило отчаяние.

— Ты должен явиться в ближайшее отделение полиции и попытаться спасти ситуацию.

— Не сейчас.

— Нет, сейчас! — В ужасе я воздела к небу руки. — Ты что, черт подери, болтаешь? Они решат, что ты скрылся от полиции. Кстати, вместе со мной.

Именно это он и сделал.

— Послушай меня, это очень важно. Полиция сделает анализ на наличие следов пороха на твоих руках. Что докажет твою непричастность к убийству. Но экспертизу делают через несколько часов после выстрела.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда! Потому что я чертова юристка! Потому что я смотрю телевизор! Который час?

— Почти шесть.

Слишком поздно. Присев на край ванны, я сказала:

— Ты должен был явиться в полицию вчера вечером.

В его зрачках загорелись злые огоньки.

— А ты понимаешь, из-за чего я этого не сделал? Не догадываешься, хотя бы смутно? Я искал тебя! — Он тяжко вздохнул. — Эван, подумай сама. Питера Вайоминга убили в моем доме. В полиции меня бы немедленно арестовали.

— Не обязательно.

Мои слова прозвучали как-то неубедительно.

— Нет, меня арестует дуэт местных кантри-комиков Хомер и Джетро. Сложат два и два, получат семнадцать. Явись я прошлой ночью, был бы уже в суде. А Табита заявила бы права на Люка. Она начнет спектакль сразу, как только я окажусь в «обезьяннике». — Он беспомощно развел руками. — Я не пойду в полицию до тех пор, пока не пойму, что Люк в безопасности. Ты единственная, кому я доверяю.

Растрогавшись, я крепко обняла брата. Казалось, после обсуждения этой грустной и страшной темы осталось чувство некоей незавершенности.

— В полицию я пойду. Но хочу, чтобы сначала ты перевезла Люка в безопасное место.

Не отпуская Брайана, я кивнула. Возвратиться в Санта-Барбару — это не выход.

— Мама и папа будут в отъезде еще десять дней, — сказала я, немного отступив назад.

Разведенные уже двенадцать лет, наши родители проводили отпуск вместе. На сей раз в круизе по Юго-Восточной Азии.

— Созвонись с ними. Пусть вылетают домой из ближайшего порта.

— Я найду тебе адвоката по уголовным делам. Этим занимается Джесси.

— Ты что, сказала Джесси?

Я воздела руки:

— Перестань. Не время капризничать. — С осуждением посмотрев в глаза брата, я добавила: — Джесси нужен тебе прямо сейчас. Именно тебе.

По-моему, Брайан в основном боролся с мыслью, что в ком-то нуждается. Скорее всего потому, что мысль была жупелом, которого страшится любой пилот: такая идея грозила потерей управления. Но руки Брайана уже не влияли на траекторию.

— Можешь поверить, ведь я юрист, — сказала я, стараясь говорить не слишком мрачно.

Брайан немного сбавил обороты:

— К тому же адвокат-любитель.

— Через это придется пройти. — Я положила руку ему на плечо.

— Хорошо, я позвоню детективу Маккрекену.

Тут словно во сне мы услышали стук в дверь. Я оцепенела. Стук перешел в более настойчивый.

За дверью отчетливо прокричали:

— Полиция! Откройте!

Копы предъявили ордер на арест за убийство первой степени.

ГЛАВА 10

Брайан просил полицию соблюсти минимум приличий.

— Наденьте наручники в коридоре. Не делайте этого при сыне.

Они не согласились. Защелкнуть наручники выпало той же Лоре Йелтоу. Прежде чем вывести наружу, она сковала руки Брайана прямо в комнате. Мне она не сказала ничего, только косо взглянула, словно прикидывая степень моего соучастия.

На секунду я погрузилась в трясину отчаяния, потеряв всякую способность к действию. Потом увидела съежившегося у постели Люка — сидя на полу, он с дрожащими губами цеплялся за одеяло. Я взяла мальчишку на руки.

Он казался совсем не тяжелым: одни только локти и длинные худые ноги. Вздрогнув, Люк заплакал. Я принялась бормотать спасительную ложь, раскачиваясь взад и вперед и повторяя одно и то же.

— Все будет хорошо, — говорила я.

Солнце едва оторвалось от горизонта в золоте, ослепительном на фоне ясного голубого неба. Немного успокоив Люка, я посадила его в машину, и мы поехали в полицию. Раскрашенные бока «эксплорера» полыхали в рассветных лучах неестественно ярким красным цветом. Когда остановились у булочной, хозяин долго разглядывал машину сквозь витринное стекло.

Оказавшись в участке, я посадила Люка на стул в коридоре, вручив ему сладкую булочку и пакет молока. От полиции мне не удалось добиться вообще ничего. Маккрекен в эту смену не дежурил. Ни у кого не нашлось для меня никакой информации. Брайана все еще оформляли, и я смогла бы переговорить с ним лишь через несколько часов.

В гостиницу мы ехали мимо поворота к дому брата. Помимо собственной воли я убавила скорость и взглянула туда, где всего в шестидесяти ярдах стоял его дом. У дома на тротуаре сидели двое, по всей вероятности, часовые, следившие за ограждением.

Я затормозила.

— Что случилось? — спросил Люк.

— Точно не знаю. Не беспокойся.

Стоя посреди дороги, я отчетливо поняла, что от меня не требовалось никого искать. «Оставшиеся» сами ждали моего появления.

Нельзя выступать против «Оставшихся» с Люком на буксире. Добравшись до гостиницы, я позвонила Эбби Хэнкинс, спросив, не присмотрит ли она за ребенком. Эбби жила с Вэлли на Нэнси-плейс, в неброском типовом доме, на лужайке возле которого валялись брошенные их детьми игрушки.

Вэлли вышел к двери, держа в руке чашку кофе, с газетой «Лос-Анджелес тайме», зажатой под локтем. Он чмокнул меня в щечку.

— А… укротительница койотов.

Вэлли тихо улыбался, что придавало стоматологу несколько глуповатый вид. Наверное, потому, что вместе с очками в золотой оправе улыбка делала его похожим на игрушечного медведя.

Из кухни, вытирая руки полотенцем, вышла Эбби. Несмотря на перевязанную руку, она казалась довольно бодрой. Я осторожно коснулась повязки:

— Как себя чувствуешь?

— Как старый ботинок, который не смогли прожевать. Пришлось накладывать швы. Что неприятнее, так это прививки от бешенства. Но могло быть хуже. Спасибо тебе, малыш.

К нам приковыляла совсем крошечная, едва научившаяся ходить девочка со светлыми волосиками и пухлыми ручками, в слюнявчике с картинкой. Губы и ладошки девочки были облеплены сахарной пудрой.

Обвившись вокруг ноги Эбби, она принялась рассматривать Люка.

Эбби посмотрела на мальчика:

— У Вэлли на завтрак пончики. Хочешь перекусить?

Люк прижался ко мне еще сильнее, и Эбби серьезно посмотрела на меня.

— Эбс, покажи Эван то, что я нашел, — сказал Вэлли.

— Ой, тебе понравится, — обрадовалась Эбби.

Устроив девочку на своем боку, она повела нас на кухню, оклеенную желто-зелеными обоями, для моего состояния чересчур кричащими. На столе лежал ежегодный школьный альбом с выдавленными на обложке собачьими лапами и надписью: «Следы лап».

— А помнишь, какими мы были сумасшедшими в нашей школе «Бассет»?

Книга напомнила о прощании с детством: прыщи, алгебра и первые месячные. Эбби раскрыла альбом на странице с фотографиями наших соревнований по бегу. Забег на восемьсот метров. Мы бежали так, словно остались без кислорода на Эвересте.

— Здесь есть и Брайан, — сказала Эбби, открывая страницу с портретами старшеклассников. — Люк, взгляни, здесь старое фото твоего папы.

Увидев снимок, я грустно вздохнула. Он был действительно хорош собой. Чистый облик юноши, пока не обремененного жизненным опытом. Кажется, я не сумела сдержать эмоции.

— Эй, подруга, что-то не так? — спросила Эбби.

Ничего не говоря, я вытерла глаза. Эбби тихо приказала Люку и Хейли отправиться к телевизору и захватить с собой коробку с пончиками. Потом я почувствовала, как ее рука легла на мое плечо.

— Вчера вечером убили человека, — выдохнула я. — Полиция думает, что это сделал Брайан.

Эбби не дрогнула. Шлюзы наконец прорвало, и она прижала меня к себе, взмахом руки отослав Вэлли, просунувшего голову в дверь. Дав прореветься, она выслушала мою историю до конца, ничему не удивившись, не испугавшись и не встревая со своим мнением.

— Делай то, что должна, — сказала Эбби. — Люк может остаться на весь день, если нужно.

Почему-то я знала: она не выронит эстафетную палочку.

В пикете у дома Брайана стояли две противоположности — Шилох и Глори. Шилох, чемпион по цитированию Библии, держала в руках плакате надписью «Убийца». Глори со своими большими сиськами напоминала Лару Крофт и выглядела не совсем прилично. На ее плакате было начертано: «Мученик». Они совершенно не подходили друг другу, но поблизости я не увидела других представителей «Оставшихся».

Видимо, эта церковь получала жизненные силы от одного человека — Питера Вайоминга. Я подумала: что за судьба ждет теперь их движение?

Машину я оставила напротив дома брата. Увидев, как я приближаюсь, Глори заметно напряглась. Еще крепче сжав кукольный ротик, Шилох поставила ноги чуть шире.

— Тротуар — общественная собственность. И ты не заставишь нас молчать.

— Демонстрируйте, что вам угодно. Я ищу Шенил Вайоминг.

— Мы тебя не боимся.

— Конечно, не боитесь. Не нужно паясничать.

Впрочем, побелевшие костяшки пальцев на древке плаката и неровное дыхание Глори выдавали ее состояние. Конечно же, она трусила, кусая губы и непрерывно моргая. Они меня боялись, да и скорбь выглядела вполне натурально. Долю секунды я казалась себе бессердечной.

— Сочувствую по поводу кончины преподобного Вайоминга.

— Если бы.

Дрожа, Шилох подняла вверх указательный палец. Плечи Глори затряслись, и она зарыдала. Слезы текли ручьем, огибая шрам возле уголка левого глаза.

— Мне необходимо поговорить с Шенил Вайоминг, — сказала я.

— Она в Энджелс-лэндинге, — ответила Шилох. Я непонимающе повела головой, и Шилох добавила: — Церковь отступила, наши ушли в глубь страны.

— Как их найти?

Она смотрела на меня целых полминуты, нервно поводя своим конским хвостом. Вероятно, собиралась с духом или просто старалась убедить себя в том, что перед ней стоит человеческое существо из плоти и крови, а вовсе не призрак, домовой или голем. Наконец она воткнула свой плакат в газон.

— Садись в машину. Тебя мы возьмем.

От города мы поехали на юг, в направлении пустыни, и совершенно неожиданно свернули на грунтовку. Местность становилась все более пересеченной до того момента, пока мы, преодолев очередной подъем, не выехали на небольшую песчаную равнину, уставленную пикапами, домами на колесах и обветшалыми хижинами.

— Что это такое? — спросила я.

Местность напоминала небольшой лагерь для перемещенных лиц. Там и тут виднелись хаотично натянутые электрические провода да стоящие на кирпичиках рахитичные и заляпанные птичьим пометом старые автомобили. Кое-где на столбах угадывались смутные очертания птичьих гнезд.

В окно машины легко стукнули. Повернув голову, я увидела стоявшего совсем близко Исайю Пэкстона с непроницаемым, как камень, лицом.

— Глуши мотор и выходи из машины, — скомандовал он.

Оказавшись снаружи, я увидела, как горячий ветер гнал мимо настоящее перекати-поле. Людей почти не было, но не отпускало чувство, что за мной наблюдают. Курт Смоллек с ружьем стоял в карауле возле двери, поминутно хватаясь рукой за гнойный прыщ на лбу. Он смотрел на меня сквозь пальцы. Рядом с ним из тени высунулась голубоглазая собака, побрякивая цепыо. Собака тоже смотрела на меня и часто дышала, вывалив язык.

— Миссис Вайоминг выйдет к вам через минуту, — сказал Пэкстон.

Подозвав Шилох, он вручил ей прибор, по виду напоминавший портативный считыватель штрихового кода — вроде тех, что используют в супермаркетах. Шилох сказала, чтобы я вытянула руку.

— Зачем?

Она больше меня не боялась, вновь обретя всю свою надменность.

— Это детектор антихриста. — Бесцеремонно схватив меня за руку, она повела вверх сканером. — Проверим, есть ли на тебе печать чудовища.

Боже правый. Теперь через Интернет можно купить все, что угодно.

Убрав с моего лба волосы, Шилох помахала прибором у висков.

— Обнаруживает микрочипы и незаметные глазу татуировки.

Это в самом деле был считыватель штрихового кода. Пэкстон напряженно наблюдал за процедурой, готовый применить силу, если сканер пискнет или на моей голове вырастут рога.

Шилох убрала сканер.

— Чисто.

— Если бы эта штука работала, применили бы раньше. До того как решили ехать сюда с человеком, которому не доверяете.

Шилох, Пэкстон, Глори и даже собака — все дружно уставились на меня. Я почувствовала, что стремительно теряю остатки мужества. И какого черта я здесь делаю?

Дверь ближайшей хибары открылась. Собравшись с духом, я настроилась на встречу с Шенил, однако в проем решительно вышла Табита. Она направлялась ко мне, тараща глаза, выставив руки, как клешни, и что-то неразборчиво мыча. Вдруг мычание превратилось в крик:

— Брайан его убил! Он убил пастора Пита!

Спутанные волосы, бледное лицо. Пересохшие губы Табиты потрескались и кровоточили. Она схватила меня за рубашку.

— Ты знала? Ты видела, как он сделал это? О Боже… — Запрокинув голову, Табита завыла: — Господи, почему ты не остановил его руку?

Огонь, сжигавший Табиту, угас так же внезапно, как и загорелся. Всхлипнув, она стала заваливаться на меня. Повинуясь рефлексу, я обхватила ее вокруг талии, и Табита бессильно прильнула, уткнувшись в мое плечо.

Лицо Пэкстона сразу напряглось, будто он застал нас за чем-то совсем неприличным. Оторвав Табиту от меня, он повел ее обратно к двери. В полном недоумении, отступив на один шаг назад, я взирала на происходящее.

У самой двери Пэкстон обернулся, бросив через плечо:

— Входи.

Поколебавшись, я шагнула за ним. После меня в хибару вошли Шилох и Глори.

В помещении было душно. Опущенные жалюзи почти не пропускали свет, и в комнате царил тусклый сумрак. Под ногами заскрипели доски пола, и я непроизвольно задержала дыхание.

На черном диванчике восседала Шенил. На полу у самых ее ног устроились три девушки-танцовщицы. Насей раз Шенил облачилась во все белое: ковбойские сапоги, юбка, блузка. Даже отполированные ногти, помада и тени — все выглядело как оттенки белого и серого цвета. Стетсон и вовсе растаял в полумраке.

Напротив дивана, на том месте, где обыкновенно располагается журнальный столик, стоял пустой гроб. Мраморно-темные глаза Шенил остановились на мне.

— Закон говорит нам положить Питера в этот ящик. Тело не разрешается перевозить без гроба.

— Мои соболезнования по поводу вашей утраты, миссис Вайоминг.

— Еще закон предлагает похоронить моего Питера на официальном кладбище, где гроб опускают в могилу на бетонное основание. Говорят, в этом случае тело разлагается, не распространяя гнили. Они считают, будто чистая, нетленная плоть способна повредить окружающую грязь.

Меня передернуло. И как пришла сама мысль — расспрашивать про обстоятельства смерти ее мужа?

Взгляд Шенил был направлен в сторону кухни. Вытирая глаза носовым платком, стоявшая у плиты Табита тихо говорила с Пэкстоном. Шенил позвала Табиту. Хлюпая носом и комкая платок, Табита вошла в комнату.

Шенил опустила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях.

— Знаешь, я не виню тебя в случившемся, хотя именно ты привела Брайана к нам. Ты не знала о его планах. Ты не желала этой катастрофы. — Голова Табиты бессильно упала. — Но теперь настает время, когда мы не можем позволить себе роковые ошибки. И хотя ты прощена, нужно думать о дисциплине. — Шенил разгладила рукой юбку. — Неделя на половинном довольствии.

Невероятно: Табита покорно кивнула. Ее лицо напряглось, по щекам пошли красные пятна, но она смолчала. Шенил махнула стетсоном, и Табита снова исчезла на кухне, после чего шляпа повернулась ко мне.

— Итак. Хочу, чтобы ты выслушала мои слова. Хотя мне неприятно находиться с тобой в одной комнате, но я хочу, чтобы ты свидетельствовала то, что я скажу, и, вернувшись назад, рассказала им, почему им не суждено победить.

Я даже не попыталась выяснить, кто такие «они».

— Они думают, будто путь свободен. Полагают: раз Питера больше нет, чудовище сможет обрести силу. Они ошибаются. — Глаза Шенил зажглись темной, горячей энергией. — Мы еще не начинали борьбу. Мы даже не занесли кулак.

Она поднялась с дивана. Неторопливым движением потянувшись к сапогу, Шенил вытянула из-за голенища охотничий нож.

— Шилох, моя шляпа, — сказала она, не сводя с меня глаз.

Суетливо подскочив, Шилох осторожно сняла с головы шляпу, словно фату невесты или, скорее, бомбу, готовую разорватья от случайного сотрясения. Шилох провела рукой по упавшей вниз длинной косе. Мое сердце учащенно забилось.

— Как сказано в Писании, «…если жена растит волосы, для нее это честь, так как волосы даны ей вместо покрывала». Одетая длинными волосами, жена славит мужа своего, признавая его власть. — Тут Шенил посмотрела на мою короткую стрижку, не скрывая отвращения. Я физически ощутила холодный укол ее взгляда. — Моего мужа больше нет. Итак, я говорю вам: сегодня мы отрекаемся от славы телесной. Покинутые, мы пойдем дальше, и мы готовы к битве. — Одним движением она легко отрезала косу. — Иди и скажи лакеям сатаны: мы готовы сражаться. И вот еще что. Пусть увидят, что я не шучу.

Шенил с проворством гремучей змеи швырнула мне отрезанную косу. Я поймала ее рефлекторно и тут же с содроганием бросила наземь, едва почувствовав тяжелую теплую массу волос.

Ткнув ножом в моем направлении, Шенил произнесла:

— Уходи.

С этим никаких проблем. Сохраняя лицо, я с трудом заставила себя не перейти на бег. На выходе меня встретил Курт Смоллек. Он стоял, опершись на переднее крыло «эксплорера». Ткнув пальцем в наиболее отвратительную надпись, сделанную на двери машины, Смоллек оскашл желтые зубы в улыбке:

— Это твоя реклама, что ли?

Ясно-понятно, это он подложил мне в постель надувную куклу.

— Отвали! — произнесла я.

Тут я увидела, что ружье Смоллека стоит на земле у машины, а в руках у него мои вещи из перчаточного ящика: документы на «эксплорер», диск «Мэверик» и томик Майкла Крайтона.

— Дай сюда, ты, козел гестаповский!

Отскочив назад, он уронил свое ружье на песок.

Позади раздался холодный как лед голос Исайи Пэкстона:

— Подними.

Смоллек суетливо подобрал оружие.

— Извини, Айс. Но это же контрабанда. Музыка, противная Господу, и сатанинские книги.

Я протянула руку за своими вещами, но была остановлена Пэкстоном.

— Эта территория — собственность «Оставшихся», и, вступив на землю церкви, вы попадаете под действие наших законов. — Он кивнул Смоллеку: — Конфискуй запрещенные предметы.

Ничто так не повышает артериальное давление, как ощущение проигранной схватки. Сев в машину, я повернула ключ зажигания. Раздался стук в стекло: Пэкстон хотел что-то сказать. Я не открыла, и он нагнулся ближе к стеклу.

— Ты знаешь, что они пишут на заборах вокруг базы? — Я знала. «Охрана стреляет без предупреждения». — С этого момента у нас те же правила. Я предупредил.

От его дыхания стекло немного запотело.

Я нажала на газ, и колеса понесли меня прочь с этого места.

«Эксплорер» возвращался в город, поднимая за собой огромный шлейф пыли. Руки, сжимавшие руль, побелели от напряжения. Вернувшись на дорогу с твердым покрытием, я ехала по асфальту дальше и дальше, не обращая внимания на скрипы и стуки в задней части салона.

Бессмысленное упражнение — вот куда вовлекла себя я сама. Бессмысленное и глупое. Все, что я делала, лишь подливало масла в огонь их ненависти, раздувая и без того непомерные амбиции «Оставшихся». Подумать только, частная территория…

Сквозь эмоции наверх пробился вопрос: кто владеет этой землей, Энджелс-лэндинг? Сама церковь? Или у них есть сторонники в Чайна-Лейк? Нужно проверить регистрационные записи. Нужно выяснить все до конца. Промелькнул знак на обочине. Я пересекла черту города.

Снова странный звук. Жужжание. Посмотрев в зеркало, я увидела темный, беспорядочно мечущийся рой. Машину наполняли осы.

Они были повсюду, неистово атакуя стекла, панель приборов, мои волосы. Руку ошпарил первый укус. Я дернулась, отпустив руль, и ударила по тормозам, чувствуя, как следующий ожог пришелся в шею сзади. Вокруг все гудело. Одна из ос заползла под рубашку, немедленно ужалив в грудь. Тут я потеряла управление. Перепрыгнув через бордюр, машина съехала с асфальта и остановилась на клумбе с юккой. Я кубарем вывалились из водительской двери.

Я била себя по рубашке, по волосам, размахивала руками и крутилась на месте. В конце концов упала и принялась кататься по земле, чувствуя, как что-то ползет под ремень шорт, стараясь забраться в трусы. Расстегнув молнию, я сдернула шорты и стала хлопать ими по телу.

Один глаз уже заплыл. Казалось, я горю. Осы прекратили жалить, но я продолжала крутить головой и размахивать руками. Плечом ощутила горячий выхлоп, осознав наконец, что не выключила двигатель «эксплорера» и катаюсь по земле у самой выхлопной трубы. Подняв глаза, я увидела надпись: «Попробуй по-собачь…»

Хлопнула дверь автомобиля. Я внезапно подумала о своем белье в сеточку, вспомнив, как мама советовала выкинуть эту гадость подальше, пока меня не застали со случайно завернувшейся вверх юбкой. Никогда не любила ее пророчеств, особенно тех, которые оказывались точными.

Надо мной склонился человек, лицо которого едва угадывалось в силуэте, очерченном полуденным зноем.

— Не двигайтесь.

Перестав воевать с осами, я продолжала дрожать, несмотря на солнце и горячий песок. Незнакомец собрал с моей рубашки мертвых насекомых. Его лицо было по-прежнему неразличимым.

— Черт, да вас укусили больше десяти раз. Аллергией не страдаете? Нужно срочно ехать в больницу.

— Вы доктор? — Я с надеждой взглянула снизу вверх.

— Нет, мадам.

Человек выпрямился, и солнце осветило его лицо. Мистер Квадратная Челюсть. Морская авиация. Он представился:

— Гаррет Холт, ВМС США, к вашим услугам.

ГЛАВА 11

Холт дождался конца обследований, назначенных мне в больнице. Подперев руками бока, он с озабоченным видом сидел в комнате для ожидающих. Я вышла, обмотанная вокруг талии розовым банным полотенцем, делая вид, что это саронг. Полотенце, найденное в машине, Холт обернул вокруг меня сам, прежде чем погрузить на заднее сиденье своего джипа.

— Каков вердикт? — спросил он.

На нем была форма цвета хаки, со знаками различия лейтенанта на воротнике. Рубашка и брюки наглажены до состояния листового металла. Относительно невысокого роста, примерно такого же, как мой, он обладал развитой мускулатурой и сложением типичного терьера. Облик Холта, шатена с короткими, слегка вьющимися волосами, дополняли густые брови, компенсировавшие чересчур бросавшуюся в глаза нижнюю челюсть.

Помахав выданной доктором упаковкой бенадрила и кожной мазью, которая, как предполагалось, спасала от зуда, я сказала:

— У меня нет анафилактического шока, в противном случае я бы уже умерла. Говорят, это не более чем обычная неприятность.

На самом деле я чувствовала жар и желудочные спазмы. Оказавшись на ярком свету, на несколько секунд закрыла глаза.

— Куда вас доставить? Домой?

— Лейтенант, доставьте меня к машине.

— Просто Гаррет.

Открыв дверь джипа, он помог мне устроиться на сиденье.

— Выглядите вы сомнительно. Не откажетесь от чашки кофе или сандвича? Возможно, предпочитаете пирожные?

Лучшим вариантом была бы стопка доброго солодового виски.

— Нет, спасибо. Очень любезно с вашей стороны, но мне нужно домой.

Гаррет внимательно изучал мое лицо.

— Должны заехать за вашим малышом?

— Это мой племянник.

Он почувствовал себя свободнее, и глаза загорелись, как маленькие форсажные камеры. Ребенок не ее. Взгляд пилота метнулся к моей левой руке. Кольца нет. Я почти услышала его мысль: случай не такой тяжелый, как могло показаться. Никакого противника на горизонте, ни мужа, ни детей, ничего.

Стало неловко. И для чего я заигрывала с ним на заправке в Мохаве? Могла бы с тем же успехом кинуть кусок сырого мяса. Или подарить трусики в сеточку. Я была сконфужена и разочарована одновременно. То, что необходимо менее всего, — озабоченный пилот с непомерным самомнением, получивший возможность созерцать мое нижнее белье.

Водрузив на нос темные очки, точь-в-точь как у Малютки Меткий Глаз Энн Оукли,[3] Гаррет вырулил на дорогу.

— Должен признаться, я давно заметил ваш автомобиль и ехал сзади, имея в виду пригласить вас выпить.

— Понятно, что это не простое совпадение.

— Было бы лучше оказаться под русскими ракетами?

Джип отрабатывал ухабы своей подвеской жестко, почти не амортизируя неровности. На одной ямке тряхнуло так, что моя спина влипла в сиденье и дико зачесалась. Пытаясь поскрести зудевшее место, я никак не могла достать до эпицентра и заерзала на сиденье, как медведь, трущийся о дерево. Никакого облегчения.

Гаррет тут же предложил свою помощь:

— Что, никак? Если хотите, я могу дотянуться.

Ухажеру дать отставку. Если так, то разрешение полапать тело не лучший вариант из списка возможных. Я попыталась дотянуться через голову.

— Ничего, теперь достану.

— Уверены?

Достать я могла, если бы имела грабли. Кожа нестерпимо горела.

— О Боже мой… Пожалуйста…

Я нагнулась к панели приборов. Гаррет с силой почесал мне спину, и на глаза навернулись слезы чистого наслаждения. Стон я сдержала с трудом. Не хотелось, чтобы Гаррет понял, что это куда лучше секса. Истинное раскрепощение.

Гаррет спросил:

— Ответьте на один вопрос: для чего возить в машине сумку с осами? Вы энтомолог-любитель или что-то вроде этого?

Я сразу выпрямилась.

— Сумка с осами?

Последовал быстрый насмешливый взгляд.

— Да, в вашем «эксплорере», сзади. Когда я брал в машине полотенце, обнаружил под ним открытую сумку на молнии. Внутри оказалось несколько раздавленных насекомых, и я решил, что…

— Сукин сын!

Понятно, отчего Курт Смоллек проводил меня гадкой улыбкой. Он устроил эту диверсию.

Когда джип остановился на стоянке рядом с «эксплорером», я открыла багажник и увидела сумку с молнией. Очевидно, что, подложив сумку, Смоллек лишь слегка прикрыл ее полотенцем, чтобы осы разлетелись не сразу.

Гаррет стоял рядом со мной — так близко, что вполне мог попытаться снова прийти на помощь. Я остановила его руку:

— Не трогайте сумку. На ней могли остаться отпечатки пальцев. Отпечатки человека, устроившего эту шутку. Кажется, я знаю, кто он.

Гаррет повернулся ко мне:

— И насколько же плох этот ваш неудачный день?

— Отдрючили, как салагу-первогодка.

Невесело рассмеявшись, он сказал:

— Ага… Кажется, я знаю, откуда вы родом.

Ну да… Гаррет понял, что я человек, не чуждый армии. И решил проводить до отделения полиции.

— В этом нет необходимости, правда, — отнекивалась я, осторожно забираясь в «эксплорер» и стараясь не потревожить даже воздух салона.

— Придете одна, и они рассмеются вам в лицо. Другое дело, если найдется свидетель, тем более в военной форме.

Однако полиция посмеялась и в этом, последнем, случае. Мой рассказ выслушал тот же белобрысый в гражданской одежде, что обнаружил в багажнике «эксплорера» баллончик из-под краски. Большой палец его руки ходил взад и вперед вдоль губ, а в глазах играла усмешка.

— Скажите… эти осы, они наводняли все окрестности или только салон вашего автомобиля?

Я передала полицейскому сумку, которую предусмотрительно положила на кусок картона, найденный на стоянке. Коп попытался не рассмеяться.

— Отпечатки пальцев? Чьи именно?

— Насекомых, разумеется, чьи же… — Вышло глупо, но зато я попала в точку. — Того, кто подложил сумку в мою машину.

Полицейский взял сумку. Совершенно ясно, что делать он ничего не будет.

— Хорошо. Теперь скажите, не было ли у вас конфликта именно с этими осами? Не имелось ли некоей неприязни или вражды?

Прежде чем я успела ответить, Гаррет отодвинул меня в сторону. Затем, вплотную приблизившись к детективу и достаточно сдержанно намекнув на свое физическое превосходство, строго сказал:

— Вам следует обращаться с гражданами более уважительно.

Смерив пилота возмущенным взглядом, детектив счел за благо промолчать.

Выйдя на улицу, Гаррет задумчиво посмотрел на зазубренный профиль гор, высившихся на горизонте.

— Мудак! — выругался лейтенант.

— Думает, что, арестовав Брайана, полиция одержала крупную победу.

— Смехотворно, — бросил Гаррет через плечо. — Вздор, это что, нормальное расследование? Они что, собрали против твоего брата достаточно свидетельств? Что, так обращаются с ветераном, пилотировавшим «восемнадцатый»? — Гаррет издал звук, означавший досаду. — Если здесь можно чем-то помочь, только скажи…

— Весьма благодарна… — Я совершенно не нуждалась в чьей-то помощи. Нужно было просто вывезти Люка из города. — Обещаете выпить со мной как-нибудь?

Я неопределенно пожала плечами. Улыбнувшись, Гаррет натянуто пошутил:

— Обещаю выйти на связь, как только ракеты сойдут с направляющих.

Реестр записей о владельцах недвижимости находился в Общественном центре Чайна-Лейк, сразу за углом от полицейского отделения. Простившись с Гарретом, я пошла туда, чтобы покопаться в информации и найти владельца участка Энджелс-лэндинг. Я не знала ориентиров, но смогла найти карту этого района пустыни и вычислила грунтовую дорогу, но которой ехала. Владелицей земли числилась Милдред Хопп Энтли. Имя не сказало мне ровно ничего. Я пролистала телефонную книгу, но там не значилось никакой Энтли.

В местах укусов запульсировало. Решив срочно принять душ, я направилась в гостиницу. Теперь тело отзывалось на любой раздражитель, даже самый пустячный: на ходьбу, движение век, на тиканье висевшего в гостиничном холле табло, сообщавшего, что в Нью-Дели глубокая ночь.

С трудом я миновала почти половину пути до дежурной, когда увидела перед собой Джесси.

На нем были обычные джинсы и яркая желтая футболка с надписью «Плывущий гаучо». На столике стоял раскрытый компьютер. Дело хорьков не отпускало Джесси ни на минуту. Он расставил руки:

— Привет, сладкая.

Опережая вопрос, я сказала:

— С Люком все хорошо.

— Бог ты мой, — выдохнул он. — Пока ехал, чего только не передумал. — Джесси убрал волосы с моего лица. — Черт! Что это с глазом?

Дежурная вытаращилась на мою опухшую физиономию, и я сказала:

— Пойдем в номер.

Закрыв дверь комнаты, я вручила Джесси антигистаминную мазь и начала раздеваться.

— Намажь меня всю, пожалуйста.

— Вот дьявол! Ты доиграешься. С этими «Оставшимися» каждый раз одно и то же.

— Джесси, мажь хорошенько, до последнего дюйма. Иначе я сама сдеру с себя кожу.

Нанеся мазь на ладони, он начал втирать.

— Брайана арестовали, — сказала я.

Джесси замер, его брови поползли вверх.

— На каком основании?

— На самом идиотском. У него была встреча с Вайомингом. Он оставил место преступления потому, что боялся за Люка. У Брайана имелось оружие. В общем-то одни домыслы.

— И это сочли достаточным для ареста?

— Добро пожаловать в высокогорную пустыню. У них давно высохли мозги.

Джесси принялся наносить на меня мазь.

— Брайан утверждает, что невиновен?

— Да.

Он замер и спросил:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да.

Перестав растирать мазь, Джесси задержал руки на моих бедрах, глядя в упор своими электрически-голубыми глазами. Потом опустился на кровать, привлекая меня к себе. Я положила голову на его плечо.

— Пять минут. Только пять минут. И ничего не говори, — попросила я.

Суд находился в том же комплексе общественного центра, что и полицейский участок. Прежде чем войти в комнату для свиданий, мы с Джесси записались в журнал регистрации.

— Почему полицейские так на меня смотрят? — недовольно спросил Джесси.

— Потому что для них ты новый экспонат из передвижного цирка «Делани». Не обращай внимания.

Комната для свиданий была выкрашена в серовато-желтый цвет, под консервированного тунца. Прозрачный разделитель из плексигласа лишал арестованных и посетителей всякой возможности прикоснуться друг к другу. Глубоко въевшаяся грязь покрывала каждую поверхность, а над слоем грязи витал наполнявший это унылое место дух безысходности.

Охранник ввел Брайана, и в моей груди сразу что-то сжалось. Плечи брата опустились, а черные глаза потухли. В ярко-оранжевой тюремной одежде он казался своей уменьшенной копией. Брайан сел и, слегка наклонив голову, поздоровался:

— Джесси…

— Брайан…

Потом он спросил насчет моего глаза. Я ответила, что укусила оса.

— Вы должны подумать, как выйти из ситуации, — сказал Брайан.

— Сначала я хотела увидеться с тобой.

— Что Люк?

Я попыталась справиться со своим лицом. Вышло неловко.

— Волнуется за тебя.

— Но он в безопасности? Где он?

— С Эбби и Вэлли Хэнкинс.

— Когда прилетают мама и папа?

— Я не смогла с ними связаться.

— Почему?

— Они где-то в Южно-Китайском море. Дай мне время.

Брайан запустил руку в волосы.

— Вам нельзя оставаться в Чайна-Лейк.

— До приезда родителей они могут пожить в моем доме. «Оставшимся» неизвестно, где я живу, — вмешался Джесси.

Они посмотрели друг на друга, как два пса, готовых залаять.

— Ладно, — сказал Брайан. — О'кей.

— Я наняла адвоката. Он приедет сегодня, в конце дня.

— Кто-то из местных?

Джесси пояснил:

— Из Бейкерсфилда. Настоящий профи, Джерри Зонненфельд. У него пятнадцатилетний опыт по делам, предусматривающим смертную казнь. — При этих словах Брайан поежился. — Он знаком с этим дерьмом. Внимательно слушай, что тебе скажут. Ты дал показания полиции?

Брайан отрицательно покачал головой.

— Хорошо. Не делай заявлений.

— Им хотелось узнать насчет моего оружия. Ну, что я с ним делал. Но я ничего с ним не делал, пистолет лежал на полке в туалете, и все.

— Не более того. Можешь на это поставить.

Лицо Брайана напряглось.

— Они нашли в гостиной одну железку. Обойма от стандартного пистолета НАТО, калибра девять миллиметров. Кто-то подставил меня по полной. Короче, полная задница. — Сказав так, Брайан побледнел и выдержал долгую паузу, прежде чем смог продолжить: — Табита знала, где я хранил оружие. Если пистолет не нашли…

Мне захотелось тряхнуть его за плечи. Несмотря ни на что, эта женщина все еще имела власть над братом. Но я также понимала, что он хочет услышать.

— Я не верю, что к убийству пастора Пита причастна Табита.

Брайан сразу успокоился, словно его рану заклеили пластырем. Мы поговорили еще немного относительно встречи с адвокатом, о том, как должен себя вести обвиняемый в убийстве, и о невозможности внесения залога. Услышав это, Брайан совсем поник, и его глаза словно подернулись пеплом.

— Плохое место, — сказал он. — Даже стены смердят дерьмом, от них исходит что-то ужасное. Я здесь, а «Оставшиеся» — там, на свободе… — У него перехвалило горло. — Эван, мне нужно выйти отсюда.

— Делаю все, что могу.

— Я не совершал того, в чем меня обвиняют.

— Знаю.

Брайан изучающе посмотрел мне в лицо, словно ища сомнение. Я сделала так, как должен был сделать Люк: нарисовала на своей груди крестик. Затем положила руку на плексиглас. Через секунду с другой стороны прозрачного барьера поперек моей руки легла рука брата.

— Я тебя вытащу.

Святой крест, или чтоб я сдохла!

ГЛАВА 12

Когда мы получили возможность забрать Люка, было уже три часа. За рулем сидел Джесси, и его машина совсем не походила на забор для объявлений. Магнитола громко играла «Перекрестки» Клэптона.

Я уныло смотрела в окно.

Подчеркивая заброшенность этих мест, на выбеленный изломанный пейзаж падал резкий солнечный свет. Впрочем, в них была своя прелесть, как заметил Джесси, восхищенно показывая в сторону горизонта:

— Изумительный ландшафт! Господи, пик Уитни, хотя до него не менее сотни миль. Красота! И ощущение простора.

Я только хмыкнула. Когда Джесси поинтересовался моим мнением, ответила:

— Жить здесь — все равно что сидеть в заключении.

Он сменил тему:

— Вчера по телефону я начал говорить о семье, что ушла от «Оставшихся». Эту семью знает мой врач из реабилитационного центра: у их дочери церебральный паралич.

Лицо Джесси приняло грустное выражение.

— Вероятно, пастор Пит демонстрировал свое неприятие физических недостатков не только мне. Я пообщался с главой семьи. Он согласился рассказать о церкви «изнутри».

— Спасибо, Джесси.

— Да, тебя искала Салли Шимада, репортер.

У меня вырвался недовольный стон. Абсолютно никакого желания разговаривать с прессой.

— Салли хотела поговорить о докторе Нейле Йоргенсене.

Я совсем забыла о гибели пластического хирурга, и неожиданно интерес к этой теме снова вспыхнул.

— Что она сказала?

— Только то, чтобы ты обязательно с ней созвонилась. — Он ловко подделал интонацию Салли: — Обязательно-обязательно…

Хэнкинсы оставили входную дверь открытой, чтобы шел свежий воздух. На всякий случай я постучала и тут же услышала громкий голос Вэлли:

— Не заперто!

Джесси начал двигать коляску по ступеням.

Вэлли мы обнаружили на полу, рядом с игрушечной железной дорогой. Увидев Джесси, он в первый момент удивился, но тут же встал и протянул руку со своей обычной улыбкой сенбернара.

Каждый раз этот момент меня коробит. Взгляды, в которых застыл немой вопрос, и ощущение неловкости, часто проявляемое физически полноценными людьми при виде инвалидной коляски…

Обычно Джесси преодолевает этот момент мимоходом, как бордюр на тротуаре, но я не знаю, что он чувствует.

Впрочем, хотя Вэлли был приветлив, Эбби не собиралась ходить по лесу без карты. Она посмотрела на Джесси открыто, поверх очков:

— Отлично. Эван рассказала не совсем все. Вы попали в аварию?

— Меня сбили на дороге и уехали.

— Досадно.

Эбби посмотрела на меня:

— Больше не буду жаловаться на свою коленку. И черт побери… Посмотри на себя в зеркало! Полож: и на глаз что-нибудь холодное.

Уже на кухне я спросила:

— Как наш Люк?

— Великолепно. Очень тихий, но проблем никаких. Играет во дворе с Тревисом и Далси.

В кухонное окно мы видели, как дети носились, появляясь и снова исчезая из поля зрения. Люк толкал по лужайке детский автомобильчик. Далси отчаянно крутила рулевое колесо, а сидевший сверху Тревис вопил, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Они отлично себя чувствуют, — сказала Эбби. — Но прежде чем они вернутся, я спрошу: что произошло с мамой Люка? Она примет ребенка, пока Брайан в тюрьме?

Я покачала головой:

— Брайан — единственный попечитель сына. Он поручил мне заботу о Люке. По решению суда Табита не имеет права с ним встречаться. Если она захочет оспорить решение, сделать это будет очень сложно.

— Хорошо.

Джесси обнаружил на столе раскрытый школьный альбом. Неожиданно хмыкнув, ткнул пальцем прямо в мою фотографию. Скобки на зубах, неухоженные волосы и первая кошмарная попытка подвести глаза.

— Хотелось бы взглянуть на твои снимки, особенно в то время, когда ты учился бриться.

Тут в голову пришла одна мысль. Я попросила Джесси отыскать в альбоме Энтли: так звали женщину, числившуюся хозяйкой Энджелс-лэндинга. Просмотрев список, Джесси покачал головой.

Я подумала еще немного.

— Попробуй найти фамилию Хопп.

Имя попалось на сто шестнадцатой странице.

— Кейси Хопп. Знаешь, кто это?

Эбби не знала. Изображенную на снимке группу молодых людей сопровождала подпись: «Клуб оставленных после уроков». Крайней оказалась фигура, обозначенная как Кейси Хопп, — в безобразной фланелевой рубашке и надвинутой на самые глаза круглой шапочке.

— Это мальчик или девочка? — спросила Эбби.

Сказать этого я не могла. Но собиралась выяснить.

Ведущая во двор дверь со стуком распахнулась, и в дом ввалились совершенно запыхавшиеся дети. Далси с Тревисом уставились на Джесси. Подойдя к нему, Люк с непостижимо спокойным лицом поднял руку в приветствии, списанном из мультфильма про индейцев сиу.

— Привет, маленький пижон, — сказан Джесси. — Как делишки?

— Мой папа в тюрьме.

— Отстой, мистер Одни Факты.

Далси подергала Эбби за рубашку:

— Я думала, ты не должна говорить «отстой».

Эбби потрепала дочку по руке:

— Иногда и этого слова недостаточно.

Тот вечер мы провели в Чайна-Лейк, слишком уставшие, чтобы ехать на машине. Утром я поговорила с Брайаном. Судя по голосу, моральное состояние брата ухудшилось. Проведенная в тюрьме ночь сильно подорвала моральный дух. Не видя перед собой ничего хорошего, он постепенно опускался.

Как добропорядочная гражданка, я сообщила детективу Маккрекену о своем намерении покинуть город. Известие не обрадовало его, однако препятствовать детектив не собирался. На вопрос о возможности навестить жилище брата Маккрекен, к моему удивлению, сказал:

— В любое удобное время. Эксперты закончили работу вчера. Заграждение мы убрали.

Собравшись с духом, я сказала себе, что не стану особенно задерживаться в доме. Просто заберу свое имущество и уложу кое-какую одежду для Люка. Но, простояв возле входной двери минут пять, так и не смогла решиться войти. Я пошла вокруг, через дворик, подумав, что проникнуть в дом оттуда окажется легче.

Мусорный бак убрали, но порядка это не прибавило. Я не стала подходить к месту, где горело пламя. Вместо этого я всмотрелась в комнату сквозь сдвижную дверь, изучая царивший в ней беспорядок: разбитую мебель, стены, исписанные цитатами из Библии, цепочки следов от снимавших отпечатки полицейских. Картина как после пьяного дебоша…

— Эван?

От испуга я подпрыгнула. Во внутренний дворик зашел Марк Дюпри.

— Я только что виделся с Брайаном. Он сказал, что тебя можно найти здесь.

Марк неплохо смотрелся: авиационная эмблема с крылышками на рубашке, брюки наглажены так, что можно порезаться стрелками, приятный голос. Даже форма цвета хаки и та гармонировала с цветом волос. В стеклах зеркальных очков играло утреннее солнце.

— Хочу, чтобы ты знала: в эскадрилье все на стороне Брайана. Весь личный состав, на сто процентов. Это дело — чей-то весьма ловкий трюк.

— Спасибо, что сказал. — Он что-то недоговаривал. Я спросила: — Что еще?

— Насчет того выстрела… Не знаю, как сказать.

— Марк, говори прямо.

Он посмотрел на горы.

— Ладно… Знаешь, а ведь Брайан думал, что Питер Вайоминг спит с Табитой.

В голове моей застучало.

— Нет… Я не знала.

— Все это время он гадал, кто этот человек. А когда получил наконец случай встретиться с ним лицом к лицу, подонка нашли застреленным в его доме.

Сердце тоскливо заныло.

— Думаешь, гермошлем загорелся у Брайана на голове?

Марк деликатно поднял руку:

— Я не говорил, что он совершил убийство. Я говорю, что Брайан сбежал, обнаружив тело, потому что «поплыл».

Любовный треугольник. Ужасно. Потому что это мотив.

— Ты не поделился этим с полицией? Скажи, что нет.

— Нет, конечно… Говорю, чтобы ты поняла причину, по которой Брайан повел себя так нехарактерно. Он считает себя виноватым в том, что ты нашла труп в его доме.

Все, что я могла увидеть в стеклах его зеркальных очков, — это свое собственное искаженное изображение. Здесь что-то не складывалось. Его поза, его правильность. Манера поведения никак не объясняла напряжение, с которым Марк сжимал губы в конце фразы.

Вот что меня покоробило: он должен был подтвердить алиби Брайана.

— Марк, ты говорил полиции, что в тот вечер Брайан все время был с тобой? Ведь он выходил всего на несколько минут. Или нет?

Выражение его лица ничуть не изменилось.

— Я сказал им, что уверен в его полной непричастности.

— Это не одно и то же.

— Брайан не совершал этого преступления. Точка. Могу поклясться.

— То есть ты не дал ему алиби. Почему, черт возьми?

В голове стучало, как молотом.

— В данный момент это невозможно.

Словно смерч, во мне закрутились подозрения, извлекая из памяти все, что касалось Чайна-Лейк: о неправде, сказанной с непроницаемым лицом во имя сохранения военных секретов, и вообще о той невозмутимо-гладкой лжи, на которую способны люди в форме.

— Ты подтвердишь его алиби или нет?

Налетел резкий порыв ветра, заставивший меня вздрогнуть. Но фасад Марка ни на мгновение не утратил своего глянца.

— Отвечаю тебе, как его друг. Это все, что я могу в настоящий момент времени сообщить полиции. Казалось бы, ты должна радоваться.

— В настоящий момент Брайан борется с течением, не имея хотя бы весла. Словами ему не помочь, и не стоило приносить мне этот букет.

— Твой брат в курсе. Тебе тоже следует знать.

«В курсе». Предполагалось, что Брайан знал и соглашался с тем, что Марк не выступит в его защиту. Вдруг меня осенило: а был ли Марк дома той ночью? И был ли Брайан у Марка? Я подумала, что вместо этого они могли находиться на базе.

Что, если Марк дежурил — например, у него были ночные полеты, в которых испытывал ось строго засекреченное вооружение? Если так, он не проболтался бы и собственной жене. И тем более Марк не скажет этого мне или полиции. На какое-то мгновение я возненавидела окружающее. По нашей, чисто семейной, традиции, слова «военно-морской флот» означали бомбы большего, чем обычно, размера и новые, самые совершенные способы убийства. А также все, что необходимо для обеспечения преимущества и авторитета флота: у офицеров ВМС даже член больше, чем у прочих вояк.

Частью общей стратегии был и Большой Секрет, дававший питательную среду для параноиков, изо всех сил веривших, что спутники ЦРУ следят за тем, как они писают, а возле «Зоны-51» снуют толпы пришельцев. Еще они верили в спрятанные за горизонтом правительственные концлагеря, куда скоро повезут узников чудовища.

Где тут ирония? В итоге все игрушки военных оказывались представленными на ежегодной Неделе авиационной техники.

Но Марк Дюпри вовсе не собирался нарушать уставы — даже ради того, чтобы спасти Брайана от обвинения в убийстве. Не спасти своего друга… Я замерла на месте, ошарашенная этой мыслью, совершенно не укладывавшейся в моем воспаленном мозгу.

— Твое понимание дружбы сильно отличается от моего. До встречи, Марк.

Я вошла в дом, громко захлопнув за собой дверь.

В коридоре висела пыль, и на свету ее частички беспокойно крутились в воздухе. Меня еще трясло от злости. Дом казался отравленным краской. Повсюду виднелись пятна черного порошка, предназначенного для снятия отпечатков пальцев. По полу в гостиной растеклось большое бурое пятно неправильной формы. Тонкая кровавая дорожка бежала по ковру до самой двери во внутренний дворик. Меня подташнивало.

Почему-то в ночь, когда произошло убийство, я не заметила этих подробностей. Вероятно, тогда внимание отвлекли другие пятна, на стенах — большего размера, более яркие и куда более красные. Показалось странным, что кровавая дорожка такая узкая. И другая мысль: зачем убийце понадобилось вытаскивать труп во внутренний дворик?

По-видимому, он сделал это, чтобы уничтожить улики: отпечатки пальцев, волокна, следы борьбы и вообще все, что угодно. Но если целью убийцы было только это, тогда почему он не сжег весь дом целиком? Нет, за попыткой уничтожить тело явно скрывались иные, более глубокие, мотивы.

Труп в мусорном баке. Если это не символ, то что?

Из закоулков сознания возникло тревожное видение: Брайан остолбенело уставился на картину преступления, а в это время спрятавшийся в доме убийца ждет и потом, после его ухода, выстраивает все в настоящую психическую атаку на мое сознание, заранее готовое к восприятию ужаса.

На улице завывал ветер, облизывая стены дома. Заторопившись, я начала собирать вещи. Нужно как-то навести здесь порядок: убрать ковер, отмыть стены и заново перекрасить все это проклятое Богом место. Потом, уже поворачивая ключ в замке, решила, что Брайан вряд ли будет здесь жить. Скорее всего ни он, ни Люк никогда не переступят порога этого дома.

По всей дороге до побережья дул боковой ветер, жаркий и порывистый. Именно ветер открыл перед нами вид на коренные породы в Санта-Ане, результат эрозии почвы. Волны белыми стадами уходили на запад по сверкавшему под лучами солнца Тихому океану.

Люк ехал в моей машине, и он первым заметил поднимавшееся к вершинам гор бурое облачко. До дома Джесси оставалось ехать минут двадцать. Горы возвышались вдоль береговой линии, и рядом с их вершинами вырастало единственное, неизвестно откуда появившееся облако.

— Это дым, — сказал Люк.

Пригнувшись к рулю, я посмотрела вверх.

— Думаешь, дым?

— Там пожар.

Похоже, Люк был прав. Я включила радиоприемник. Станция транслировала обычный рок-н-ролл для озабоченных белых парней, а природный катаклизм еще не привлек внимания общества. Однако сезон предполагал повышенную пожароопасность, и в это время года заголовки новостей всегда пестрили сообщениями об огненных валах в милю шириной, надвигающихся на дом очередной кинозвезды где-нибудь в Малибу.

В такой обстановке все загорается легко, достаточно щелкнуть пальцами.

В Калифорнии с пожаром сражаются, как с заклятым врагом, борются с этим чудищем и называют не иначе как «Пожар» — с большой буквы «П». Все же пламя является неотъемлемой и жизненно важной частью экосистемы. Иногда оно тонизирует или даже оказывается средством восстановления. На некоторых плантациях огонь используют для роста полезных растений. Там становится бедствием его отсутствие или, точнее, длящееся столетиями искусственное сдерживание. Листва опадает, копится год за годом, и когда искра неминуемо возгорается, огонь становится разрушительным, огромным и не поддающимся тушению.

Если такой пожар подступает в вашему дому, к вашему городу, стоит бороться до последнего.

Через минуту мы лучше увидели то, что случилось. Дым столбом поднимался вверх с гор, стоявших за Карпинтерией, затем расплываясь в огромное облако. Внизу, у основания этого столба, в зарослях чапараля, клубы дыма шли гуще и интенсивнее.

— Я вижу огонь! — Люк показал рукой в сторону пожара.

Не успела я моргнуть глазом, как в клубах дыма промелькнул и исчез быстрый отблеск.

Темп дорожного движения постепенно снижался. Сначала люди просто осторожничали, но если ветер погонит пламя дальше, шоссе перекроют, и такое обстоятельство станет проблемой иного порядка. Стиснутое между горами и океаном, сто первое шоссе было основной трассой, шедшей в Санта-Барбару, так что от него зависела вся жизнь города. Однажды движение в сторону Лос-Анджелеса остановилось на целую неделю. Тогда, несколько лет назад, на сто первом шоссе произошел разлив токсичных химических веществ.

Уткнувшись в вереницу ярких стоп-сигналов, я остановила машину.

— Спорим, сейчас пришлют самолеты? — сказал Люк.

Служба охраны лесов США располагала собственной базой на аэродроме Санта-Барбары, самолеты с которой вылетали на особенно крупные пожары. Тем летом мы уже видели «DC-7S», «C-130S» и «P-3S», летевшие на тушение пожаров в Монтану и Аризону.

Тяжелые на подъем, они отрывались от земли неохотно, ревя поршневыми моторами и занимая всю взлетную полосу. Эти самолеты, как старые солдаты, внушали к себе уважение.

Люк вертелся на сиденье, стараясь получше рассмотреть дым.

— Смотри! — вдруг закричал он. — Номер двадцать третий!

Он показал на блестящую полоску с носом и хвостовым оперением оранжевого цвета, едва различимую на фоне горного пейзажа. Самолет спикировал в сторону дыма и, прежде чем исчезнуть в его клубах, открыл люк, словно для бомбометания. Из-под брюха немедленно отошел вниз заряд красноватой суспензии, накрывший пламя. Спустя мгновение самолет опять появился из дыма, начав набор высоты для ухода из турбулентной зоны над пожаром. Крылатая машина мчалась прямо на нас, направляясь в сторону моря, постепенно вырастая в размерах и грохоча двигателями, пока не пронеслась наконец над нашими головами на высоте всего нескольких сотен футов. Казалось, от рева моторов завибрировали кости.

— Ого! — восхищенно сказал Люк.

— Да уж…

Самолет был уже над морем, направляясь в сторону аэродрома, чтобы снова залить бак.

— Что, если самолет пролетит сквозь пламя?

— Самолеты очень крепкие. Ничего не случится.

— Нужно покрасить самолет в красный цвет, тогда он не загорится.

Люк проводил взглядом постепенно снижавшуюся машину.

— Можно за них помолиться? — вдруг спросил он.

Я взглянула на него с некоторым удивлением:

— Да, если хочешь.

Он закрыл глаза, но тут же открыл снова:

— Можно молиться за всех пожарных летчиков?

Лицо мальчика казалось пронзительно грустным.

— Если хочешь, можешь помолиться за всех летчиков, — предложила я.

Кивнув, он прикрыл глаза.

Я чувствовала, что не в состоянии молиться вместе с ним. Вселенная слишком жестока к маленьким мальчикам, позволяя обращаться с самыми страстными мольбами и вовсе не обещая ответа.

ГЛАВА 13

Когда мы выбрались наконец на Баттерфляй-Бич, Джесси вытащил усталого Люка на пляж. Я отказалась, оставшись наблюдать за ними с бутылочкой холодного пива «Хайнекен» в руке. В воздухе носилась соленая водяная пыль. Мгновенно воспрянув духом, Люк в полном восторге размахивал навстречу волнам тонкими, как проволока, руками. Едва первый вал накатил ему на ноги, Люк тут же завопил:

— Холодно!

Джесси следовал за ним. Оставаясь в сидячем положении, он подгребал руками песок и отталкивался более-менее здоровой ногой. Когда он только купил себе дом в месте, где пляж отделен каменистой грядой, я подумала, что Джесси нарочно ерничает, желая устроить себе репутацию чудака.

Вместо этого Джесси проводил выходные за расчисткой от камней спуска к воде. Теперь он сумел добраться до воды всего минутой позже Люка и тут же исчез в волнах. Догнав отходящий от берега вал, Джесси превратился в грациозное и уверенное в своем теле морское существо, направившееся к Люку в обычном, всегда мощном и свободном, стиле.

Склонив голову набок, я сделала большой глоток, продолжая наблюдать, и тут же заметила над головой другой самолет службы охраны лесов, заходивший в направлении аэропорта.

Вскоре с пляжа возвратились Люк и Джесси. Закутав мальчика в желтое купальное полотенце, я отправила его под душ, определив затем в комнату для гостей. В доме было три спальни, располагавшихся в стороне от гостиной, кухни и столовой.

Когда Джесси въехал через дверь внутреннего дворика, я как раз изучала содержимое холодильника. Решила на всякий случай уточнить, что он предпочитает на обед — лук или пищевую соду. Переместившись к дальней стене гостиной и вытирая полотенцем мокрую голову, Джесси пробурчал:

— Мне некогда.

Затем Джесси поставил диск Джимми Хендрикса под загадочным названием «Электрик ледилэнд». Выкрутив звук на максимум, он отправился в свою комнату, чтобы принять душ.

Что делать… Я взбила несколько куриных яиц и зажарила два рогалика, назвав все это обедом.

— Запахло вкусным, — одобрительно произнес Джесси, появившись из душа босиком, в белой футболке и джинсах.

Нажав кнопку проигрывателя, он поставил песню под актуальным, как никогда, названием «Все из-за „Сторожевой башни“». Гитара Хендрикса резанула, словно что-то острое — то ли ветер, то ли коса.

«Отсюда должен быть выход…»

Близился закат, и с дымом от пожарища он занимался по-марсиански красным маревом. Сквозь толстое стекло выходящего на пляж окна в комнату падал косой свет, озаряя лицо Джесси кроваво-красным сиянием, окрашивая белую футболку в цвет красного вина. Зайдя на кухню, Джесси вытащил пробку из бутылки «Пино-нуар». Наполнив два стакана, дотянулся до пузырька с таблетками болеутоляющего. Потом вытряхнул на ладонь две штуки и проглотил сразу обе, запив вином.

— Что, очень болит? — спросила я.

Джесси устроился на стуле.

— Бывало лучше. — Он выпил еще вина, а затем решил переменить тему: — Я так и не рассказал про кита.

— Люк рассказал. Кто-то врезался в китовый жир на скутере.

— Городские специалисты взяли тушу на буксир, закрепленный на траулере, и потащили в море. Шутники, что врезались в кита, были выпивши. — Он повернулся, чтобы я лучше слышала. — На следующий день меня вызвали в больницу, куда они попали. Эти типы пожелали выкатить городу иск за полученные ранения. Теперь благодаря слушаниям «Гол против „Беовульф букс“» я получил известность как адвокат по делам, связанным с дикими животными. — Джесси брезгливо поморщился. — Но я отказался. Посоветовал им обратиться к Скипу Хинкелю.

— К кому?

Он фыркнул:

— Судья Родригес сделала Хинкелю выговор за то, что Скип пытался опорочить меня в прессе. — Джесси отпил еще глоток вина. — Он настучал в департамент охраны природы, что якобы я занимаюсь контрабандой хорьков.

Я застыла с тарелками в руках.

— Нет, не может быть.

— Звонок был анонимный, но больше никто на такое не способен. В пятницу в мой офис пришел инспектор из департамента. Знаешь ли, такая маленькая шавка и бегает с бумажками по твоему офису… Работать просто невозможно.

— Не могу поверить… Скип?

— Уверен, это он. Идиот конченый. Вот же… свинцовые мерзости жизни…

Ну да… То же, что «гребаные жизненные факты». Определения Джесси всегда трудно оспорить.

— Ничего, у тебя есть репутация.

— Хрен с ним. Моя репутация меня сбережет.

Вскоре быстро стемнело. Уложив Люка, я вернулась к Джесси на диван. Сжав губы и скрючившись, он смотрел очередное бесконечное повторение «Секретных материалов». Пилюли явно не помогали. Встав за спинкой дивана, я начала разминать ему шею, чувствуя, как сопротивляются сведенные напряжением мышцы.

— Ложись-ка на пол. — Я похлопала Джесси по плечу.

Он лег на коврик. Опустившись на колени, я стала массировать его ноги, начав с голеностопов, прошлась по всей длине одной ноги, затем по другой. Я сгибала его ноги в коленях, старалась разрабатывать стопы, массировала бедра, подколенные сухожилия, икры…

Опыта массажа я не имела, но точно знала, что Джесси нуждается в сохранении своего моторного чувства, что ему следует избегать контрактуры, предохраняя ограниченные в движениях конечности от последствий паралича.

Джесси лежал в той же напряженной позе. В темноте мерцал телевизор, служивший единственным источником неяркого света. Малдер против Курильщика. Освещение соответствовало сюжету.

— Как ты думаешь, отчего убийца решил сжечь тело? — спросил Джесси.

У меня мгновенно заболела голова. Дико зачесались сразу все осиные укусы.

— Или он псих, или захотел уничтожить улики.

— Он?

— Он, или она, или они.

Джесси слегка приподнялся на локтях.

— Если убийца хотел уничтожить улики, почему не вывез тело в пустыню? Так поступает мафия.

— Наверное, опасался, что увидят соседи. Не знаю. Может быть, пришел в дом пешком и просто не мог вывезти тело.

— Полагаю, здесь что-то еще. В том, как тело располагалось в мусорном баке, я вижу или ритуальный подтекст, или дикую злобу.

С минуту мы оба прислушивались к шуму разбивавшихся о берег волн. Затем Джесси вытянул вперед руки, и я помогла ему приподняться. Подобрав ступни руками, он сел, скрестив ноги и привалившись спиной к дивану.

— Как ты помнишь, у «Оставшихся» были масштабные планы, — сказал он.

— Да.

Я потерла ладонями виски.

— Как полагаешь, смерть пастора Пита нарушает их схему?

— Нет. Шенил сказала прямо противоположное: они нацелены на схватку с антихристом более чем когда-либо. — Помолчав секунду, я добавила: — Помню, что сказала Ники. Нужно внимательно следить и не пропустить событие, которое возвестит «Оставшимся» о начале конца.

— А их вождь станет фейерверком, римской свечой, которая объявит о его наступлении.

— Что беспокоит меня более всего остального.

Взяв меня за руку, Джесси провел пальцами по внутренней стороне предплечья. Странно, но после всего, что случилось, его прикосновение осталось таким же электрическим.

— И я не в состоянии понять, каким образом в их планы вписывается Брайан. Если вообще вписывается.

— Знаешь, ты чертовски привязана к Брайану. — В его ясных зеленовато-синих глазах появилось нечто, сделавшее эти слова не совсем комплиментом. Джесси медленно произнес: — Скажи, Эв, что ты думаешь о том очевидном факте, что у него нет алиби?

Я не рассказала Джесси об отказе Марка Дюпри подтвердить алиби.

— Я думаю, алиби может обеспечить один его друг.

— Офицер ВМС?

— Да. Такой же пилот.

— Черт возьми! И он тут же выйдет на свободу!

— Что ты имеешь в виду?

Джесси бросил короткий взгляд в сторону телевизора. Скалли и Малдер сидели совсем рядом, но не касались друг друга.

— Давно хотел сказать… Ты освящаешь все связанное с флотом США. Считаешь здешних копов недотепами из глубинки, а морских офицеров, напротив, воплощением совершенства. Мне неприятно это говорить, но силы охраны правопорядка не захотят преклонить перед ними колена.

— Слишком грубое сравнение.

— Оно точное. Полиции Чайна-Лейк нет никакого дела до того, что Брайан летает на истребителе. Ты почитаешь своего брата, поэтому не видишь дальше своего носа.

— Не слишком честно с твоей стороны.

— Посмотри внимательно — и поймешь. Преклонив колена, ты не поднимаешь глаз на истину и не видишь, что вокруг творится. Отвергаешь саму возможность того, что Брайан может вести себя нечестно, или что у него была стычка с Вайомингом, или…

Я встала:

— Нет. Не говори. Даже не думай.

Его глаза загорелись.

— Это называется полным отрицанием.

— Нет.

Последовала холодная улыбка.

— Я отзываю свой иск.

— Джесси, замолчи, пожалуйста.

— Если у тебя не хватает воли рассматривать саму возможность, ты плохой адвокат.

— В данной ситуации я вообще не адвокат. Я сестра Брайана, и я отказываюсь рассуждать подобным образом. Не стоило и предполагать.

— Эв, ты должна отступить на один шаг и взглянуть на ситуацию объективно.

— Чушь! Хочешь сказать, это совершил Брайан?

— Я хочу сказать, что, арестовав Брайана, полицейские вовсе не выставили себя идиотами. У него был мотив преступления. Было средство для его совершения, и была благоприятная ситуация. К тому же, попытавшись отобрать Люка, Питер Вайоминг нанес ему удар в наиболее чувствительное место. Возможно, Брайан сорвался и взял события в свои руки?

— Нет.

— Ни тебя, ни меня там не было, и как мы можем судить с уверенностью?

Я никогда не злилась на Джесси так, как в тот момент.

— Ты забил самый последний гвоздь. Но тебя там не было. И не распускай язык! Ты считаешь Брайана убийцей только потому, что он вечно действовал тебе на нервы? Какое же ты дерьмо, Блэкберн!

Я услышала неясный звук, тут же со стороны двери послышался какой-то шум. Обернувшись, я успела заметить голову Люка, спрятавшегося за угол.

— О Господи…

Люк, стуча пятками, побежал к себе в спальню.

Я крутнулась на месте, обращаясь к Джесси:

— Черт! Он все слышал.

Джесси начал взбираться на кресло. Выглядел он неважно, но проявлять заботу было уже некогда. Я метнулась в спальню. Свет оказался выключен.

— Люк?

Он лежал под кроватью, сжавшись в комочек. Я попробовала погладить его по спине, но Люк тут же резко отодвинулся. Тогда я легла на пол лицом вниз, стараясь подлезть к нему под кровать.

— Люк, мой сладкий… Выходи.

— Нет… — со слезами в голосе ответил мальчик.

— Тигренок, я прошу тебя. Выходи, пожалуйста.

Люк лишь сжался еще сильнее и остался лежать, тихо скуля.

В дверях показался Джесси:

— Люк? Эй, маленький пижон, я…

Замахав рукой, я отослала его прочь.

Прошло около получаса, прежде чем я смогла извлечь мальчишку из-под кровати. Люк снова лежал в своей кровати, укутанный одеялом. Однако он ничуть не оттаял, несмотря на все мои уверения, что Джесси имел в виду совсем не то, что я сама жалею о нашем споре и… Могли ребенок понять? Мои слова звучали нелепо и лицемерно.

Джесси я нашла в гостиной. Он смотрел на прибой. Небо на востоке мерцало отсветом лесного пожара.

Джесси не обернулся.

— Как стыдно… Не могу выразить.

— Как думаешь, сколько должен перенести шестилетний мальчик, прежде чем сломается окончательно?

Опустив плечи, он закрыл руками глаза.

— Эван…

Я чувствовала в голосе Джесси раскаяние и одновременно сопротивление.

— Тебе просто не хочется влезать в мое дело. Видишь, я сказала это сама. — Пауза. — Мне нужно на воздух, — вздохнула я и вышла.

Я спустилась на пляж. Стояла теплая ночь, и лунное небо было ясным и звездным. Прибой рассыпался брызгами, выбегая к моим ногам пенными языками. Голова болела невыносимо. Пройдя всего ярдов пятьдесят, я вдруг сорвалась, с места и побежала.

Как же Джесси мог подумать, будто Брайан убил Питера Вайоминга?

Вокруг бились волны прибоя, но я продолжала бежать, чувствуя, как ноги увязают в песке. Желая одного — чтобы биение сердца заглушило и вытеснило из больной головы все звуки и все мысли. Я бежала и бежала вперед, пока не возникло ощущение, что отмахала несколько миль. Наконец поняв, что пора возвращаться, я медленно пошла назад, судорожно вдыхая задымленный воздух.

Через некоторое время я совсем остановилась и, запрокинув голову, положила руки на пояс. Лицо горело. Под мокрой рубашкой по телу бежали струйки пота. Укусы нестерпимо зудели.

Морские волны, сначала показавшиеся слишком холодными, стали желанным местом. Осмотревшись по сторонам и никого не увидев, я разделась и вошла в воду. Едва встречная волна прокатилась по бедрам, я нырнула.

Холодная вода сразу успокоила зуд. Отплыв от берега, я перевернулась на спину, вглядываясь в Млечный Путь. Звезды сияли красноватым светом, словно подсвеченные пламенем пожара. Меня качали волны, и все показалось изначально прекрасным.

Постепенно меня поднесло к берегу. Выйдя на пляж, я пошла к дому, как вдруг заметила свет в спальне Джесси. Приглашение? Правда, неизвестно к чему: то ли к выражению раскаяния, то ли к продолжению спора.

Кожу приятно обвевал теплый ветерок. Понемногу обсыхая, я положила одежду на доски. Потом, став на мостки, обмахнула с ног песок. Неожиданно, без всякого предупреждения, я оказалась с головы до ног в луче яркого света.

Раздался мужской голос:

— Не двигайтесь!

Я прижала к себе одежду, стараясь хоть как-то прикрыть наготу.

— Джесси!

На мостки ступил человек. За ним еще один, с таким же фонарем. Лиц я не видела.

— Джесси! Спускай собак! — крикнула я.

Первый помахал фонарем:

— Не надо! Стойте на месте и не шумите. Калифорнийский департамент охраны природы!

ГЛАВА 14

Фонари переместились, и по доскам гулко прозвучали шаги. Мужчины приближались. Тот, кто держал в руке первый фонарь, громко скомандовал:

— Назовите себя.

— Вам показать документы? Так нечего орать. Я раздета.

— Ладно…

Первый испуг уже прошел. Я раздраженно сказала:

— Валите отсюда! И уберите свет.

— Это государственное дело.

Наконец я смогла его разглядеть: совершенно лысый коротышка с козлиной бородкой. Его голова сверкала в лунном свете. Коротышка держал в руках ловушку для животных и нагло пялился на мою грудь.

— Выключите свет и отвернитесь, идиоты тупые!

Они медлили. Громко свистнув сквозь зубы, я сделала вид, что подзываю собак.

Тот, что держал второй фонарь, вздрогнул и проговорил неожиданно тонким голосом:

— На вашем месте я бы этого не делал.

Открылась дверь. Свет фонарей метнулся на противоположную сторону, и я увидела фигуру Джесси. Он был вне себя от злости.

Человек с первым фонарем повторил.

— Департамент охраны природы!

— Рейнджер Рик, я знаю, кто вы такой. Убирайтесь отсюда!

Джесси уже подъехал ко мне, загородив от света. Я начала одеваться.

— К нам поступило заявление о том, что вы занимаетесь контрабандой животных. Мы здесь, чтобы проверить…

— Без санкции ничего не выйдет. Прочь с моей территории.

— Мы увидели женщину…

Подняв голову из-за плеча Джесси, я посмотрела на говорившего:

— И подумали, что я прячу хорьков? Интересно где, глупенький?

— Я…

— Валите отсюда. Возвращайтесь обратно в Йеллоустоунский парк.

Затем, после того как Джесси, хлопнув перед незваными гостями дверью, обозвал их задницами и крысоголовыми хреноловами, он остановился передо мной, посмотрел в глаза и рассмеялся:

— «Интересно где, глупенький?» Отлично держишься под огнем.

Льстец. Против воли я улыбнулась. Потом, лежа в постели рядом со мной, Джесси просто гладил ладонью мое бедро вверх и вниз. Большего и не требовалось.

Но утром в окружавшей нас атмосфере витал явственный дух конфликта. Стараясь не смотреть друг другу в глаза, мы не проронили ни слова. Возможно, есть такой физический закон — закон сохранения ненависти. Она никуда не уходит и не рассеивается полностью. Помалу отравляя существование, злость переходит на окружающий вас фон.

Отправляясь на судебное заседание, по пути к выходу Джесси заговорил с Люком. Он негромко проговорил, стоя в широком дверном проеме:

— Прошлым вечером я высказал то, чего говорить не следовало. У адвокатов большие рты, и они часто задевают чувства людей. Мне действительно стыдно за то, что я сказал вчера вечером. — Переминаясь с ноги на ногу, Люк напряженно разглядывал красный галстук Джесси. — Мне известно, как сильно ты любишь папу. И я знаю, что он любит тебя больше всего на свете. Постараюсь сделать все, чтобы ему помочь. Все, что в моих силах. Так? — Люк едва заметно кивнул. — Так. Слушайся тетю Эван. И не ешь при ней конфеты, которые спрятаны в буфете.

Люк оживился:

— «Эм энд Эмс»?

— Да. А еще арахисовое печенье. Тсс… Она смотрит.

Джесси почувствовал мой взгляд. Я знала, о чем он подумал.

Пришлось согласиться: Люк принял извинения. Но Джесси не сказал о невиновности Брайана. Ни единого слова.

Утро я провела на телефоне, по очереди беседуя с адвокатом брата, учительницей Люка, с которой договорилась пропустить две недели занятий, и пытаясь вычислить местоположение путешествующих в Малакке родителей.

Рабочий план на неделю пришлось сверстать заново. Выпав из нормального жизненного процесса, я начинала нуждаться в средствах. Доходы от «Литиевого заката» в лучшем случае покрывали мои затраты на жвачку.

Затем я позвонила Эйхнерам — той семье, что ушла от «Оставшихся», — и договорилась встретиться с ними во второй половине дня. Кевин Эйхнер сообщил, что ни разу не встречался с Табитой, но я сказала, что это не имеет значения. Выложив на стол свои карты, я рассказала об аресте брата. На случай если это обстоятельство может помешать нашему разговору.

После короткого раздумья Эйхнер ответил:

— Нет, поговорим в любом случае.

Ники Винсент обещала мне присмотреть за Люком, и мы собирались встретиться с ней в зоопарке, после обеда. Качались пальмы, лаяли морские львы. Здесь царила атмосфера ненастоящего, картонного мира: небольшие пространства, где воспроизводилась естественная среда обитания, миниатюрная железная дорога. Но над всем этим висел бурый туман, а затянутое дымом небо напоминало фильм «Бегущий по лезвию».

Сама Ники выглядела по-королевски. В легком оранжевом платье она неторопливо ходила со своим огромным, выдающимся вперед животом, сверкая серебряными украшениями. Обняв Ники, я поинтересовалась ее самочувствием.

— Никогда не слышала, чтобы беременные взрывались, но начинаю думать о такой возможности. Если взорвусь, ты сразу услышишь, — пошутила она. — А как твои дела?

Я рассказала о своих противоречиях с Джесси и о том, как он усомнился в невиновности Брайана.

— Хочешь, чтобы я его отшлепала? — спросила Ники. — И добавила, покачав головой: — Не стоит тратить время на улаживание отношений между своим мужчиной и собственным братом. Заставь их бросить рогатки с горохом и поддержать друг друга.

— Пытаюсь, — вздохнула я.

— Вот что я тебе скажу: я отшлепаю обоих, пусть только Брайана отпустят.

Я пожала ее руку:

— Спасибо на добром слове.

Кевин и Алисия Эйхнер жили в Саммерланде — небольшом поселке у самого океана, с магазинами, ресторанами и множеством дочерна загорелых людей. Возле их опрятного бело-голубого бунгало стоял ухоженный пикап «Форд-Е250» с блестящим плотницким инструментом в кузове. Крыльцо с наклонным пандусом из многослойной фанеры украшали искусственные цветы в ящиках. Я вспомнила, что страдающая церебральным параличом дочь Эйхнеров нуждалась в инвалидной коляске.

Алисия Эйхнер оказалась такой же опрятной, как и ее жилище. Одетая в накрахмаленную до хруста розовую блузку и жатые джинсы, она напоминала мексиканку своим монументальным, как у бронзовой статуи, сложением. Портрет дополняли зачесанные вверх черные волосы и большой рот. Кевин Эйхнер — светловолосый обаятельный человек ростом шесть футов и четыре дюйма, с шикарными усами и широкой улыбкой. Кевин носил шорты и грубые ботинки, а на его шее болтались темные очки на шнурке. Как пояснил сам глава семейства, он работал плотником.

Усадив меня в скромной гостиной, Алисия налила всем по стакану газировки. Расположившиеся на диванчике хозяева казались немного напуганными. Потерев руку об руку, Алисия запинаясь проговорила:

— Начну с того, что, примкнув к «Оставшимся», мы еще не знали… — тут она поморщилась, стараясь подобрать верные слова, — не знали, что это секта. То есть мы в жизни не собирались следовать какому-либо культу. Сперва «Оставшиеся» показались нам настоящим большим объединением истинно верующих христиан.

В разговор вмешался Кевин:

— У них имелись свои четкие взгляды. И понятная каждому идея. Мы посчитали, что это шаг в правильном направлении.

— К тому же они проявляли такое внимание… Радовались всякий раз, когда мы появлялись на службах. Кстати, «Оставшиеся» сами пригласили нас вступить в их ряды.

— Как это?

— Предложение исходило от помощницы учителя в школе, куда ходила Карина, наша дочь.

Алисия сняла с полки фотографию в рамке. Карине, похожей на мать темноволосой большеротой девочке, было около тринадцати. Склонив голову, она смотрела в камеру, криво улыбаясь.

— Нас пригласила именно помощница учителя. По ее словам, «Оставшиеся» посвящали много времени детям и мы смогли бы отыскать там некий «ответ». К тому же Карина привязалась к Шилох.

— К Шилох? — переспросила я.

— Да, Шилох Килер. Настоящий маленький сержант, — сказал Кевин.

Алисия крепко сжала руки.

— Первые два месяца казалось, что мы обрели новый дом. Дом, который действительно наш собственный. Душевный подъем ощущался во всем, что они делали. А церковь занималась действительно добрыми делами. Например, Шенил Вайоминг помогала детям, сбежавшим из дому. — Об этом я ничего не знала. — Она ходила по приютам для бездомных и даже общалась с ними прямо на улицах, в основном с девочками. И это работало. Шенил приводила таких детей в церковь, давала им кров и пищу, обещала не рассказывать о них полиции…

— Или сутенерам, — добавил Кевин.

— Пусть так. Тем не менее она давала ощущение безопасности. Казалось, это так замечательно! Понятно, большая их часть возвращалась на улицу, но некоторые оставались. Глори Моффет, например.

— Особая кукла Шенил.

— Кев, это некрасиво, — одернула мужа Алисия.

Продолжая внимательно слушать, я откинулась на спинку кресла.

— Но через некоторое время все из ленилось.

Эйхнеры переглянулись, не зная, с чего начать. Рассказ с кислой ухмылкой продолжил Кевин:

— Пастор Пит оказался сильно двинутым насчет грязи. Считал, будто весь мир отравлен нечистотами.

Алисия пояснила:

— Он страдал фобией. Вы никогда не обращали внимания на его руки? Они всегда красные и воспаленные. Все из-за того, что он никогда не выходил на улицу, не вымыв руки двенадцать раз. А его проповеди? Там всегда микробы, микробы и еще раз микробы. Они и работа самого дьявола, и кара Господня. Потому-то Вайоминг заставлял протестовать на похоронах умерших от СПИДа. Он был одержимым.

— Расскажи ей про «Дары», — попросил Кевин.

— Ах да… Верующие обязаны жертвовать Святому Духу. Предполагалось, что родители должны обнаружить в своих чадах некие дарования.

— И какого же рода?

Кевин скрестил на груди руки.

— Способность к пению или меткой стрельбе.

Мои брови в недоумении поползли вверх. Кевин объяснил:

— Именно. Пастор Пит обожал детей артистичных, а Шенил и Исайе Пэкстону нравились те, кто силен в другом искусстве — выживания.

Здесь улыбка сошла с лица Кевина.

— В этой церкви с винтовкой «М-16» упражнялись десятилетние дети. На мой взгляд, это дело, скажем так, не совсем кошерное.

Алисия сжала руки так, что они побелели.

— А Карина, вы знаете, при своем заболевании… — Замявшись, она не смогла закончить фразу.

— И вы поняли, как пастор Пит относится к людям с физическими недостатками?

— Нет, не сразу. Иначе мы оставили бы церковь еще тогда, — ответила Алисия. — Нет, люди действительно заботились о Карине. Курт Смоллек часто ее развлекал, а Шенил называла девочку своей «овечкой».

— Дальше случилось вот что, — продолжал Кевин. — Не подумав, я стал расспрашивать Пэкстона о тех упражнениях, что дети выделывали с «М-16». Сказал, что согласен с важностью самозащиты, но сомневаюсь, будто это дар, угодный Господу. Ну и тут началось. Он доходчиво объяснил мне, что почем. Говорит: «Раз сомневаешься, значит, сатана уже вселился тебе в голову». — Достав из пачки сигарету, он спросил, не раздражает ли меня дым. Я отрицательно помотала головой. — Затем явилась Шенил в своей красной робе, и дальше сцена разыгрывалась с ее участием. Пэкстон объявил, что у меня приступ сомнений. Тогда Шенил посоветовала не слушать дьявола, а ждать, когда у дочери проявится дар. И еще она сообщила, что мы переходим в «сумеречную зону». — Он зажег сигарету. — Она посоветовала наблюдать как можно тщательнее, так как дарование Карины не будет слишком ярким. Да уж, яркими оказались способности тройняшек Брюгель, эти их танцы с жезлами. А Карина могла двигаться только в кресле с электромоторами. Но Шенил дала несколько примеров: свои способности провидицы, дар Глори к покорности — сомнительный, но вполне явный. На что Пэкстон возразил следующее: покорность не дар, а лишь продукт дисциплины. Он имел в виду истинные способности и якобы был уверен, что Карина сможет распознавать душевные свойства и интерпретировать голоса, что очень полезно для безопасности их церкви. В том смысле, что наша девочка должна искать в толпе демонов или расшифровывать коды. — Он стряхнул пепел в пустую баночку от газировки и с досадой покачал головой. — В итоге мне пришлось умолкнуть. Служба безопасности. Хотелось бы знать: вы хотя бы раз слышали о службе церковной безопасности? Ну возможно, кроме Ватикана? — Кевин посмотрел на свои руки. — Плюс ко всему: если Пэкстон отвечал за безопасность «Оставшихся», то где он находился в ночь убийства пастора Пита?

Хороший вопрос.

— А как вы думаете? — спросила я.

— Честно? Думаю, он дал маху. Скорее всего, устав от пастора Пита и его замшелых идей, он на какое-то время ослабил охрану. Пэкстон никогда не одобрял шумных акций протеста. Он считал, что они отвлекают внимание от главного.

— Он возражал открыто?

— Я подслушал разговор, когда плотничал в церкви. Пэкстон доказывал Шенил, что нужны активные действия. Пора, мол, переходить к делу.

В комнате громко тикали часы.

— Что за дело?

— Не знаю.

— Есть ли мысли на сей счет?

— По-моему, такие мысли имелись у Шенил: она хотела изменить направление развития церкви. — Пожав плечами, Кевин дал понять, что это лишь предположение. — Она посоветовала Пэкстону убавить обороты. «Подожди, — сказала она, — позволь пастору Питу быть лицом „Оставшихся“». Она произнесла это так, словно имелось нечто неизвестное посторонним.

— И что же?

Мы сидели и слушали тиканье настенных часов.

— Ладно, — сказал Кевин. — Пастор Пит жил со своей матушкой не слишком мирно.

Его лицо порозовело, и я заметила, как у Алисии нервно задрожали веки. Похоже, они испытывали острое желание выложить всю правду об «Оставшихся», пусть даже совсем незнакомому человеку. Я кивнула, и рассказ продолжился.

— У Шенил имелись серьезные противоречим с Питом, военного и теологического характера. Видите ли, Пит был человеком действия, а Шенил — она считала себя провидицей.

— У нее случались видения, — пояснила Алисия.

Кевин нервно задергал ногой.

— Что вы знаете о прошлом Шенил Вайоминг? — спросил он.

— Ничего.

— Тогда держитесь крепче. Она была уличной проституткой. — От удивления я раскрыла рот. — И наркоманкой.

— Это уже нечто, — сказала я.

— О да. Обычно она работала в клубах, в центре города. Ну, так называемые экзотические танцы, вы понимаете, что это на самом деле… Кое-кто рассказывал, что у Шенил был номер, где она вместо бикини намазывала себя взбитыми сливками, а посетители это слизывали.

Ну да. Нечто подобное представлялось и мне, в моих не самых приличных фантазиях.

— Она никогда не скрывала прошлого, — уточнила Алисия. — Пастор Пит использовал ее историю в своих проповедях, говоря об Иисусе, который привел Шенил к «Оставшимся», дабы она очистилась кровью агнца. Собственно, не думаю, что он верил в очищение. Наверняка он считал ее по-прежнему «грязной». Он сам и его жена относились друг к другу довольно холодно, а впоследствии — враждебно. Законы секса. — Алисия залилась краской.

— Впадая в неистовство, пастор Пит заставлял воздерживаться от секса и другие семейные пары. — Кевин возмущенно фыркнул. — Естественно, когда я это слышал, всегда говорил себе: «Здрасьте, теперь я знаю, что Питу ничего не обломилось». — Тут он посмотрел на Алисию: — Расскажи про выходные, которые устроили женщинам.

— Да, как-то нас вывозили в одно место, в пустыню.

— Энджелс-лэндинг? — уточнила я.

— Да. Настоящая свалка. Шенил назвала это «глубоким опытом», который следовало получить ночью у костра. Должна заметить, мероприятие жуткое. — Алисия тяжело вздохнула. — Она твердила о материнстве во времена тяжелых испытаний, когда силу обретет антихрист, а истинно верующие будут всячески преследоваться. Пророчила, что христианам пора удариться в бега, причем налегке — потому что придется воевать. Она говорила, что «Оставшиеся» станут партизанской армией.

— «Передернут затвор», — процитировала я.

— Точно. Еще она цитировала Библию, рассказывая о конце света. Что после начала Апокалипсиса следует выйти вдвоем и как Иисус скажет: «Горе же беременным и питающим сосцами в те дни!» Шенил говорила, что ее «наказание» на самом деле исходило от Господа.

— Какое наказание?

— Она не могла иметь детей. Подцепила хламидий в прежней жизни до своего спасения. Шенил считала бесплодие своим наказанием за проституцию. — Алисия принялась крутить обручальное кольцо. — Долгое время она молила об исцелении и страстно хотела родить, а позже решила, что бесплодие — это и есть ее дар. Стыд стал ее силой. «Горе имеющим детей». Раз не суждено завести ребенка, она может целиком посвятить себя борьбе. — Взглянув на меня, Алисия добавила: — Шенил называла это предназначением судьбы. Она отвела себе роль предводительницы сопротивления антихристу. И решила, что в Библии говорится именно про нее. В тот момент я поняла, насколько непомерным стало ее самомнение.

Я попыталась что-то сказать, но Кевин остановил меня:

— Погодите, еще не все.

Алисия продолжала крутить кольцо на пальце. Ее зрачки расширились.

— До сих пор страшно. Кажется, что мы окружены пламенем, задыхаемся в черном дыму, слышим крики животных и бредем, спотыкаясь, в кромешной темноте. К нам обращается Шенил, она говорит, что время уже пришло, его знаки повсюду и буря совсем рядом. Она чувствует беду и говорит, что это касается всех нас. Но Иисус не может сделать этого в одиночку, и мы должны взять на себя активную роль.

Активная роль. Мне стало не по себе, я молчала и уже не хотела, чтобы Алисия произнесла то, что хотела сказать.

Наклонившись ко мне, она сообщила:

— Шенил говорила нам, что нужно дать первый толчок.

— Начало конца, — ответила я.

Она кивнула.

— «Бог не может ждать, — говорила она. — Он устал ждать». Нам предстояло обрести Библию, и очень скоро.

Кевин заметил:

— Я бы сказал, кто устал ждать: это Шенил, это Айс Пэкстон и все их приспешники. Все «Оставшиеся» со своими ничтожными мелкими страхами, неспособные любить ближнего.

— Шенил на самом деле сказала, что «Оставшиеся» собираются нажать на кнопку «Судного дня»?

— Не именно такими словами, но… Взяв меня за руку, она сказала так: «Алисия, тебе будет тяжелее всех, потому что ты знаешь: на нашей зеленой планете нет такого пути, которым Карина может пройти вместе с тобой, и нет того дела, что она может делать вместе с тобой». Я сидела на месте в совершенном шоке. А Шенил снова процитировала Библию — как солнце померкнет и звезды упадут с небес… Я подумала: дальше что? Бог мой, неужели ей пришло в голову, будто я покину своего ребенка, уйду, чтобы начать взрывать бомбы или… — Она потерла глаза. — Когда я вернулась домой, от волнений пошла крапивница. Я чувствовала себя очень плохо.

— И тогда вы покинули «Оставшихся»?

— Нет, — ответила Алисия, уставившись взглядом в пол. Потом она перевела глаза на Кевина, после чего взглянула на меня. — Знаю, это прозвучит странно, но Шенил всегда была такой ласковой. Она молилась за Карину не переставая и всегда спрашивала, стало ли девочке лучше. Она даже интересовалась, не появилось ли что-то новое в медицине. Ну, я имею в виду лекарства. Все это грело мне сердце. Казалось, Шенил полна искреннего сочувствия, вспоминая свое тяжелое прошлое. Потом я отправилась к пастору Питу. Искала совета, полагая, что он объяснит сказанное Шенил… Прольет свет какой-то логики.

Встав со своего места, Кевин смотрел в окно, на затянутое дымом небо.

— Пастор Пит не только подписался полсловами Шенил. Более того, он сказал, что Бог уже выбрал меня для совершения жертвы за мои прошлые грехи, — проговорила Алисия.

— Жертва… Он имел в виду мою крошку, — проговорил Кевин, не отрываясь от окна.

Лицо Алисии исказилось от гнева.

— Как он заявил: очевидно, мне есть за что страдать. Будто я была запятнана в своем прошлом. Он так и сказал: «Нечиста». И потому Карина родилась «дефективной».

Кевин обернулся.

— Как вы понимаете, мы немедленно убрались оттуда к чертовой матери.

Дымок сигареты поднимался в воздух, такой же тяжелый, как и чувства этих людей. Я просто не знала, что сказать, и в этот момент подъехал желтый школьный автобус. Лицо Алисии прояснилось, и она вскочила с дивана:

— Вот и хорошо, сейчас вы познакомитесь с Кариной.

Я тоже поднялась с места, извинившись, что и так отняла у них много времени. К автобусу мы вышли вместе.

На специальном электрическом лифте кресло девочки опустили на тротуар. На Карине были джинсы, кроссовки и такая же ярко-розовая накрахмаленная рубашка, какую носила ее мама. Многочисленные заколки в черных волосах казались устроившимися на ночлег бабочками. Увидев родителей, девочка помахала рукой. Ее движения были неуверенным.

— Привет, кисонька, — сказал Кевин.

Поцеловав дочку, Алисия спросила, как дела в школе. Дернув головой, Карина сумела выговорить:

— Хорошо.

Родители представили меня как зашедшую навестить приятельницу. Карина взглянула на меня своими ясными глазами. Через минуту мы с Алисией простились. Она высказала надежду, что информация будет мне полезной. Кевин проводил меня до машины.

Наблюдая за тем, как жена и дочь входят в дом, он сказал:

— Алисия не слышит, так что добавлю еще пару слов. Не стоит огорчать ее сильнее. Помните, что она сказала о людях, заботившихся о Карине? Сейчас у меня совсем другое к ним отношение. Помните Курта Смоллека? Он внушает отвращение. — Кевин поморщился. — Знаете парней, которые мучают животных? Смоллек—один из них. — Меня передернуло. — Да, в самом деле. И насчет Шенил Вайоминг. Она приглянулась Алисии за внимательность и заботу. Должен сказать, с другими людьми Шенил вела себя совсем иначе. Я сам видел, как она била девочек-танцовщиц по лицу зато, что те перепутали движения. — Кевин скрестил на груди руки. — Она двулична. Эти слова насчет бегства налегке… Да она не умеет готовить. Питается одними консервами. И еще… — Он посмотрел в сторону своего дома. — Думаю, она продолжает употреблять наркотики.

— Вы это серьезно?

— Перед самым нашим уходом Шенил попросила об одолжении. Чтобы в очередной визит Карины к врачу я выписал для нее определенные средства.

— Наркотики?

— Да. Я сразу отказался. Она долго приставала, говорила, что в этом нет ничего предосудительного, что это во благо, что она не может достать лекарства из-за слежки со стороны правительства. Полная чушь. Шенил не просто употребляла наркотики, но старалась устроить так, чтобы в случае чего попался именно я. Неслабо, правда? Вся эта церковь — кучка больных жуликов.

— Жаль, что все обернулось таким образом.

— Век живи, век учись. — Он распушил усы. — Если это сделал не ваш брат, тогда кто убил пастора Пита?

— Не имею представления. А вы?

— А скольким он принес несчастье? Мне трудно сосчитать.

ГЛАВА 15

Телекамера наблюдения, установленная над входом в брокерскую контору «Страйдер, Бэйнс энд Мур», фиксировала всех, кто входил в здание. Судя по записи, Джесси прошел внутрь 21 октября в 12 часов 32 минуты. Качество записи оставляло желать лучшего. Хотя на костылях Джесси передвигался медленно, черно-белое изображение было смазанным и зернистым. После получасового разговора со своим брокером он покинул контору примерно в час дня, что также записала камера. Меньше чем через минуту в кадр попала молодая женщина, проследовавшая в том же направлении, что и Джесси. Объектив выхватил ее фигуру на пару секунд — достаточно, чтобы увидеть круглое лицо и большой бант на «конском хвосте».

Затем Джесси посетил банк, качество видеокамер которого оказалось выше. На записи было хорошо видно, как в зеркальных стеклах его солнечных очков отражаются потолочные светильники. Навстречу Джесси вышел банковский менеджер — женщина в строгом коричневом костюме, проводившая клиента к своему столу. Они долго разговаривали. Цены на недвижимость падали, и Джесси хотел обсудить условия рефинансирования ипотеки как можно подробнее. Менеджер внимательно его слушала.

Стоя у центрального барьера, девушка с «конским хвостом» так же внимательно выписывала данные из буклета на вклад, заполняла и заполняла какие-то бумаги, до бесконечности. Вскоре к ней присоединились еще две девушки, блондинки, с ярко накрашенными губами и одинаковыми прическами. Заполняя бумаги, они украдкой наблюдали за Джесси.

Они все время перешептывались и, судя по всему, сообразили: у Джесси есть деньги, и больше чем может получать младший поверенный. Им остался неизвестным простой факт: Джесси добился выплаты по иску к сбившему его водителю. Что было непросто, так как водитель оказался миллионером, разбогатевшим на торговле программным обеспечением и вовсе не желавшим отвечать за двух сбитых им людей. Тем более что «БМВ» снес велосипедистов в момент, когда хозяин машины, забыв про руль, наслаждался оральным сексом.

Джесси заставил миллионера выплатить компенсацию, достаточную, чтобы калека мог безбедно прожить остаток своей жизни.

Менеджер банка пожала Джесси руку, потом он встал и ушел. Обождав, пока за ним закроется входная дверь, три девицы неспешно покинули банк.

День похорон Питера Вайоминга начался в три сорок пять утра со звонка сотового телефона. Слезая с кровати Джесси, я впотьмах врезалась в журнальный столик и, кляня себя за неловкость, упала на диван. На линии был мой отец, Филип Джеймс Делани, капитан ВМС США в отставке. Он звонил из Сингапура.

— Эван, мне сказали… ты звонила по неотложному делу. Что случилось?

Услышать его низкий, хрипловатый голос было так приятно. Ужасно, но, сообщив ему новость, я должна была разрушить счастливую встречу, случавшуюся у них с мамой всего раз в год. Родители великолепно проводили время вдвоем, но выдерживали не дольше двух недель и только в международных водах.

Выслушав, отец задал вопрос:

— Не понял. Ты действительно сказала, что Брайан в тюрьме?

Когда я объяснила, что должна поручить им заботу о Люке, отец огорошил меня:

— Невозможно. Твоя мама в больнице. Лихорадка Денге. — Потом добавил: — Не беспокойся, ты ведь знаешь, какая она крепкая, моя птичка.

Когда папа старался меня убедить, то называл маму уменьшительным именем, взятым из моего детства.

— Но ведь я не могу оставить ее одну, да еще за десять тысяч миль от дома.

Мой план разваливался: спрятать Люка негде.

— Конечно, я приеду, но пройдет не менее недели.

Еще он велел мне быть энергичной, не стесняться давить на полицию, и черт с ней, с этой Табитой.

К рассвету небо оказалось более-менее чистым, пусть тонированным в бурый цвет, но без дыма. Жара и ветер ослабели, дав пожарным возможность локализовать огонь. После завтрака нам с Люком пришлось отогнать машину в мастерскую, чтобы закрасили оскорбительные надписи. Потом я взяла напрокат другую машину и поехала в офис к Джесси, чтобы встретиться с адвокатом, специалистом по семейному праву. Адвокат по фамилии Солис был тщедушный и лысый, как коленка. Пока я обсуждала возможность изоляции Табиты от общества, за Люком присматривал Джесси. Адвокат поинтересовался, думала ли я о долговременных перспективах.

— Вы имеете в виду ситуацию, при которой Табита получит право видеться с ребенком?

— Да, — произнес он с особым ударением. — Если ваш брат не сможет содержать сына в силу обстоятельств.

Я почувствовала, как к лицу прилила кровь.

— Хотите сказать, если дело передадут в суд и…

— И, сверх того, осудят, тогда ваша ситуация сильно усложнится.

— Они арестовали невиновного, — сказала я. — Брайана обязаны оправдать.

— Думаю, это лучший из возможных сценариев. Впрочем, мне уже известны кое-какие обстоятельства, и…

— Вы говорили с Джесси?

— Да, и он обрисовал ситуацию.

Солис принялся что-то объяснять, но мои мысли уже бродили по полям гнева. Джесси проговорился адвокату о виновности Брайана.

Когда я вернулась в его офис, Джесси спросил:

— Какие планы по поводу ленча? Думаю, мы могли бы взять Люка…

— Да. Хорошо. Наверное, мы возьмем Люка.

— Конечно.

Джесси выглядел озадаченным.

— С Солисом прошло нормально?

— Да.

Он вопросительно наклонил голову набок, ожидая, что я объясню перемену настроения.

— Я собираюсь на похороны Вайоминга.

Удивление.

— Ты поэтому так завелась?

— Я не завелась.

Мне захотелось припечатать его лицом к столу.

— Эван, что?

Будь я в возрасте Люка, решение пришло бы самое прямолинейное. Например, ткнуть карандашом в глаз. Но теперь я не такая, порох горит куда как медленнее, а в жизни есть вещи, которые прилипают некстати, как клочок бумаги из общественной уборной.

— Ничего. Увидимся позже.

Когда я прибыла к «Оставшимся», народу было полным-полно. На сцене стоял хор, хорошо видимый сквозь панорамные стекла, и еще — все те же танцовщицы с жезлами, одетые в трико с блестками, с небольшими черными масками на лицах.

Большое окно, разбитое при нашем с Йоргенсеном падении, оказалось заделано картиной. Теперь в проеме красовался плакат с изображением пастора Пита. Чувствовалась рука Табиты, причем автор постарался на славу. Пастора окружало множество людей, и сама его фигура дышала благородством. Агонисты Вайоминга. Ниже картины шла исполненная от руки цитата: «Убиенный за слово Божие и за свидетельство, которое он имел».

Почерк правильный, ни малейшего сходства с рукой, изукрасившей борта моего «эксплорера». Судя по всему, над строкой поработала сама Шилох. Буквы казались выписанными несколько вычурно.

Чтобы избежать новых наказаний, я надела длинное черное платье, скрыв лицо шляпой и темными очками. Снаружи перед дверью стоял человек, внимательно разглядывавший пришедших, так что пришлось дождаться первых аккордов музыки, после которых все зашли внутрь. Я последовала за ними.

Церковь была переполнена. Здесь я заметила нескольких журналистов, в том числе Салли Шимаду и бригаду с телевидения. В основном толпа была, как и положено, в черном. Впрочем, местами в глаза бросалась спортивная одежда, а кое-где даже редкий на похоронах камуфляж. Но чувствовалось, что атмосфера накалена до предела. Раньше я бывала на похоронах людей, скоропостижно умерших и даже погибших. Висевшая в церкви «Оставшихся» атмосфера шока, подавленной истерии и невыносимого горя казалась вполне узнаваемой, но ее накал был чрезвычайно высок. От напряжения вибрировал сам воздух.

В зале витало и другое ощущение: вовсе не чувство гнева, а скорее ожидание чего-то. Свидетельство этого лежало перед нами в открытом гробу.

Здесь меня ждало первое удивление: неужели тело возможно так хорошо сохранить для похорон? Казалось, пламя совершенно не повредило черты Питера Вайоминга. Он лежал в гробу спокойный и бледный, с повязанным на шее галстуком-шнурком, сверкавшим в лучах флуоресцентных ламп. Ни пулевого отверстия, ни отметин от пламени видно не было — тело закрывали наваленные на гроб цветы лилий, сделанная на подставке инсталляция из тернового венца, железных прутьев и экспонат «Музея сопротивления» — небольшой ручной пылесос, украшенный эпитафией: «Охотник за блудодеями».

Хор в красных одеяниях нестройно качался. Распевая про разверзающиеся с грохотом небеса, от рыданий содрогалась то одна, то другая хористка. По бокам сцены стояли Курт Смоллек и Исайя Пэкстон. Следя за толпой, Смоллек косил под агента секретной службы, слишком поздно расстаравшегося защитить своего пастора.

В ночь убийства Вайоминг знал, что ему угрожала опасность, однако пришел не в свою службу безопасности, а к Брайану. Теперь я была уверена, что за смертью пастора Пита стояла его церковь.

Но я не понимала, для чего именно Вайоминг вызвал Брайана на встречу. Хотя брат считал, что пастор находился в полном рассудке, я вдруг засомневалась: не испытал ли Вайоминг влияние неких медикаментов? Он не раз вел себя странно. Однажды в доме Табиты, а в другой раз — возле отделения полиции Чайна-Лейк. Можно предположить, что Шенил Вайоминг просила Кевина Эйхнера достать наркотики не для себя, а для своего мужа.

Когда я увидела в боковом приделе Табиту, в груди сразу защемило. К ее телу прилипло черное платье. Казалось, оно было насквозь пропитано слезами. Сильно побледневшая, с глазами, полными горя, она походила на готическую фигуру или персонаж Фолкнера — красавицу, сведенную с ума войной и голодом.

Тут я подумала: кого Табита оплакивает на самом деле — своего священника или своего любовника? Возможно, черты ее лица действительно изменил голод — если учесть, что Шенил уполовинила рацион. Какой-то части моего сознания захотелось схватить Табиту, увести ее прочь и насильно толкнуть под холодный душ.

Допев гимн, хор перешел к эпилогу. На сцену поднялся еще один из собравшихся, начав перечислять чудеса, совершенные пастором Питом. Признался, что был спасен им от пьянства. За первым, шумно сморкаясь в платок, вышел другой. Пастор открыл, что у его жены рак. А еще уличил ее в измене. Потом на сцену потянулись остальные. «Он показал мне дорогу к свету». «Он научил выводить с ковра пятна». «Он отучил меня от табака». И от консервов. И от тайских стриптизерш.

Собрание дружно кивало, бормоча на разные голоса. «Он отвел сатану от моего сына, теперь мальчик не одевается в женское платье». «Он научил следить за собой». «Помог найти смысл существования».

Едва со сцены сошел последний из ораторов, хор принялся за следующий номер — ей-богу, напоминавший популярный гимн «Эмейзинг рэйдж». Сменив ритм, танцовщицы начали двигаться по новой программе. Каждая с двумя жезлами, с масками на лицах, они энергично швыряли свои палки к самым фонарям, а затем ловили, почти вслепую. Вопя не хуже фанатки Тома Джонса, на сцену пробилась женщина в розовых пластмассовых очках. Дама рухнула на гроб, и ее тут же подхватил Смоллек.

Звук быстро достиг апогея. Изображая кресты на Голгофе, танцовщицы подняли свои жезлы и замерли неподвижно.

С последними умирающими нотами со своего места встала Шенил. Толпа затихла.

Шенил смотрелась абсолютно по-новому. Больше не было прежнего, бросавшегося в глаза глянца. Черный строгий костюм скорее напоминал френч председателя Мао. С коротко остриженными волосами и без макияжа, Шенил выглядела истинно мужеподобной.

Она окинула толпу взглядом:

— Ни один из вас не должен удивиться. Мы знали, что так будет. — Шенил повернулась к гробу. — Он это знал. — Дотянувшись, она коснулась рукой набальзамированной щеки. — Скажи, что ты знал, малыш…

Необычная сцена привлекла внимание репортеров. Встрепенувшись, они ждали развития сюжета.

Обращаясь к покойному, Шенил нежно проговорила:

— Помнишь «Откровение», одиннадцатую главу? Она про тебя, сладкий мой. И тебе выпало испытать, что предначертано.

Стоявший передо мной репортер спросил шепотом:

— О чем она говорит?

— О пророчестве. В «Откровении» сказано про двух свидетелей, о том, что они посланы Богом, будут пророчествовать и погибнут от «зверя», а через три дня «…войдет в них дух жизни от Бога, и они оба станут на ноги свои».

Так вполголоса ответила Салли Шимада, и я посмотрела на журналистку с уважением.

Тем временем Шенил продолжала речь:

— Смерть — это еще не конец, далеко не конец! Потому что Бог говорит: «Кто обидит свидетелей моих, тому надлежит быть убиту!»

Из толпы раздался женский голос:

— Аминь!

За первым последовал новый выкрик:

— Правосудия пастору Питу!

Я сжалась. Понятно, что имелся в виду Брайан.

— Правосудия? — вопрошала Шенил. — О да, близится правый суд. Об этом нам говорит Библия. Потому что когда падут свидетели Его, а Бог вдохнет жизнь в их мертвые тела и оба станут на ноги свои — тогда великий страх падет на всех, кто это увидит.

— Она вырывает цитату из контекста, — прокомментировала Шимада.

Тем временем Шенил простерла к толпе руки:

— Тогда о чем вы кричали только что? Разве до вас не дошли мои слова? «Они стали… — и Шенил показала на свои туфли, — они стали на ноги свои»! — Повернувшись, она склонилась над фобом и, приблизив лицо к мертвому лицу пастора Пита, посмотрела в его закрытые глаза. — Нет, не для тебя вырыта могила. И могила не удержит тело твое. — Она поцеловала покойника в лоб. — Ни могила, ни что другое. — Шенил по очереди целовала закрытые веки. — Мы готовы, и мы ждем, мой малыш.

Последний поцелуй пришелся в мертвые губы.

Репортеры дружно вздохнули. Я тоже. Не совсем попятно, действительно ли их семейная жизнь была лишена гармонии или нет, но теперь это не имело значения. Независимо от правды их личной жизни спектакль получился достойным зрительского внимания.

Шенил встала.

— Пит встретил свою судьбу. Встретил, как подобает мужчине, обратившись к ней лицом. Он не сидел сложа руки и не ждал. И мы не должны смиренно ждать своей участи. Господь ждет от нас только действия. Хотите ли вы получить свою часть награды? Время самим стать на ноги. — Она перевела дыхание. — Люди, буря грядет. Она уже здесь.

По собранию прошла ощутимая волна энергии. Шилох воздела руки кверху и завопила:

— Давайте же обретем Библию!

Гроб собрались выносить. К сцене уже шли носильщики, и Пэкстон взялся за крышку. На секунду изменившись в лице, он бросил на покойного последний взгляд. Наконец осторожно закрыл гроб, и задело взялись другие. Взвалив на плечи тяжелую ношу, рабочие вынесли деревянный ящик на улицу, задвинув в кузов уже знакомого зеленого пикапа. Шенил заняла место пассажира, и Пэкстон, севший за руль, медленно повел машину по улице.

Всей массой толпа последовала за ними.

Случившееся после стало для меня полной неожиданностью.

Примерно в квартале от церкви «Оставшихся» располагался магазин скейтбордов — место, вызывавшее у них своего рода «духовную экзему», вероятно, из-за названия: «Церковь скейтания». Едва зеленый пикап поравнялся с витриной магазина, из толпы вылетел камень, ударивший в кирпичную стену. Следом полетели подобранный в канаве мусор и старый ботинок. Полетел даже жезл, впрочем, тут же подобранный. Потом об окно разбились яйца, по всей вероятности, заготовленные давно и далеко не свежие.

Высунувшийся в дверь хозяин принялся увещевать толпу, призывая к спокойствию, но немедленно убрался, как только в его направлении полетел очередной камень. Зазвенев, разлетелось витринное стекло, а зеленый пикап продолжал свое медленное движение.

Вскочив в разбитую витрину, несколько человек принялись выбрасывать из нее вещи. На тротуар полетели роликовые доски. Засевший внутри магазина хозяин тщетно призывал толпу к спокойствию, а затем сам вылетел через разбитую витрину магазина. Сидя рядом с Пэкстоном, Шенил задумчиво смотрела на происходящее. Она походила на статую Мадонны, которую носят по улицам старой доброй Европы.

Я оставалась возле репортеров. Комментатор телевидения двигался с толпой, сопровождаемый оператором, а Салли Шимада семенила сзади, наговаривая на диктофон текст репортажа. Пикапу предстояло выехать на Стейт-стрит. Местные и туристы — все дружно приостановились, наблюдая за тем, как колонна «Оставшихся» вытягивается параллельно потоку транспорта. Движение мало-помалу затормозилось. Где-то вдалеке я услышала вой сирен.

Выдвинув девушек с жезлами в начало фаланги, Шилох приказала убирать с дороги всех, кто мешал движению. Ее «конский хвост», украшенный черной лентой, прыгал вверх и вниз. Не обращая внимания на пешеходов, она провела колонну перед послушно остановившимися машинами. Словно заправский сержант, проводящий занятия по шагистике, Шилох принялась декламировать в такт шагам:

— Я не знала, но сказали вы: сосцы сатаны как лед холодны!

Впереди, на ближайшем пересечении улиц, появилась машина полиции с включенными мигалками. Я посмотрела вокруг. Табита с трудом передвигала ноги, держась позади зеленого пикапа. Тут я обратила внимание на Глори. Она шла вместе со всеми, но, как показалось, скандировала примитивные вирши без особого энтузиазма.

Сзади быстро шагала Шимада. Не переводя дыхания, она продолжала наговаривать текст в свой диктофон:

— На углу Кэнон и Пердидо остановился полицейский автомобиль, однако стражи порядка не пожелали вступить в конфликт с необычной похоронной процессией.

Мне захотелось высказать Салли свое восхищение: она сумела выговорить это, даже не сбавляя темпа. Но журналистка уже неслась дальше, и вскоре ее темные блестящие волосы замелькали далеко впереди.

Снова полетели яйца, на сей раз поразив витрину магазина «Нью-эйдж» с довольно неудачным лозунгом: «Чистейшая голубизна наших взглядов». Следующими жертвами по той же улице оказались центр йоги, галерея под названием «Картины мрака» и по совсем уж непонятной причине кафе «Старбакс». Я заметила, что Глори, отстав от толпы, направилась к тротуару. Она явно пыталась улизнуть. Впереди в витрину очередного магазина полетели яйца, мусор и роликовая доска. Я услышала любимый аккомпанемент всех акций «Оставшихся» — звон разбитого стекла.

Наконец раздался вой полицейской сирены, и голос из мегафона призвал всех немедленно покинуть улицу.

Скользнув вслед за Глори, я коснулась ее руки. Она с удивлением украдкой покосилась в мою сторону. Шрам в уголке глаза придавал ее лицу необычное выражение.

— Эван?

— Нужно поговорить.

— Нет. Они заметят. — Глори бросила осторожный взгляд через плечо.

За нами вплотную шли репортеры с включенными камерами. Я втолкнула Глори в дверь суши-бара.

— Ладно, тогда встретимся позже. Например, вечером, — предложила я.

В руке Глори я заметила яйцо. На тыльной стороне ладони виднелась татуировка, судя по всему, самопальная, причем с устрашающе тюремным сюжетом. Поколебавшись, она согласилась.

— Я ухожу с работы в девять, из университета. Встретимся у лаборатории биологии моря.

Развернувшись, Глори заспешила прочь. В том же направлении, мигая фонарями, проехала полицейская машина. Из-за стойки суши-бара появился человек. Едва он осторожно выглянул за дверь, как в витрину следующего магазина, сверкая на солнце, пролетела бутылка.

— Вот дерьмо! Да это же та самая, мать-ее-как-там-ее, бутыль с бензином и фитилем!

— «Коктейль Молотова».

Звон, вспышка. Из разбитой витрины повалил дым. Я вышла на тротуар.

— Не заметили, кого они подпалили?

— Заметила. «Беовульф».

Печально, но факт.

ГЛАВА 16

— Магазин уничтожен полностью, — сказал Джесси.

Мы ехали мимо университетского городка в машине, взятой напрокат. Пришлось объехать вокруг кампуса Калифорнийского университета, лежавшего на горе над темной равниной океана. В свете фар промелькнули эвкалиптовые деревья, невысокие, выстроенные из шлакоблоков студенческие общежития и Институт теоретической физики — то самое место, откуда вышло сразу несколько нобелевских лауреатов.

Джесси устало облокотился о дверь.

— Пострадал не только магазин. Прежде всего досталось Аните. Представь: Анита стояла там, на руинах, дрожа от пережитого, постарев на двести лет, потрясая своими маленькими кулачками. Этих уродов она назвала фашистами, прямо так и сказала.

Вскоре дорога пошла вниз, навстречу прибрежным скалам и пляжам Кампус-Пойнта. Заехав на парковочную площадку возле лаборатории биологии моря, я осветила фарами фигуру Глори в футболке из «варенки» и джинсах, с голубой банданой на голове. Она сидела на серебристом капоте видавшей виды «тойоты-селики».

— Интересно услышать, каким образом Глори оправдает сегодняшний погром, — сказал Джесси.

Я заглушила мотор.

— Нет. Не стоит нагнетать антагонизм.

— Она только что помогала разрушить жизнь Аниты.

— Знаю. Но мне нужно получить то, что ей известно. Не увлекайся.

Сунув руки в карманы джинсов, Глори направилась к моей машине. Джесси, хмурясь, посмотрел мне в глаза.

— Пожалуйста, — повторила я, уже сомневаясь: не зря ли взяла его с собой? Последняя акция «Оставшихся» слишком сильно выбила Джесси из колеи. Я тоже внесла свою лепту. Наконец Джесси кивнул.

Я вышла из машины.

Прибой с шумом разбивался оскалы за спиной Глори. В лунном свете тускло мерцали пенные валы.

— Не могу поверить, что я это сделала, — сказала Глори.

— Сама понимаешь, события вышли из-под контроля.

— Да. Протестовать — это одно, но бить витрины… Это совсем другое, знаете ли.

Я решила спросить ее прямо:

— Сегодня мы увидели начало. Что дальше?

Она ничего не ответила. Джесси все еще выбирался из машины, и Глори пристально смотрела за тем, как он снимает с заднего сиденья сложенное инвалидное кресло. Затем проговорила:

— Как только Шенил приняла команду, все изменилось. И нельзя сказать, что она принесла церкви какую-то там женскую кротость. Вы даже представить не можете, какая она.

— Уличная проститутка с золотым сердцем? — не удержался от сарказма Джесси.

Стараясь успокоить, я коснулась его плеча.

— Лучше не иронизируйте. Она тверда как камень. Она более деятельна, чем сам пастор Пит. Уверенная в своей правоте, она действует. Видит своим, особым, образом. То есть у нее действительно видения.

— И что она видела? — спросила я.

— Чрезвычайное положение.

Не удержавшись, Джесси коротко фыркнул.

— Да. Те, кто сидит в Вашингтоне, — лишь пешки в руках дьявола. Правительство собирается ввести чрезвычайное положение, оно хочет превратить страну в полицейское государство.

Судя по застывшему на лице Джесси выражению, он принял речь Глори за цитату из лексикона одного из «ястребов» большой политики. Он еще не понял, что «Оставшиеся» трактовали эти слова совершенно буквально.

— В Вашингтоне? А кто именно? — спросил Джесси.

— Засевшие в конгрессе проститутки и гомосексуалисты. Нас хотят отравить врачи-убийцы из Центра контроля за заболеваниями. Пентагон вступит в сговор с ООН и сделает нас своими рабами.

— Вот так, да? А нельзя ли поподробнее с этого момента?

Сарказм вновь не прошел мимо Глори.

— Ладно, давай поспорим. Шенил рассказала, что это Пентагон велел Брайану Делани убить пастора Пита. Как часть общего плана передачи власти антихристу.

— Скажи, Глори, неужели это кажется тебе убедительным? — дипломатично спросила я.

Она посмотрела так, словно я отказывалась видеть летящий мне в голову пылающий метеорит.

— «Откровение», глава одиннадцатая, стих седьмой. Там говорится, что зверь выйдет из бездны и что он убьет двух свидетелей. И вот сбылось пророчество: пастор Пит мертв. Это произошло на самом деле.

— «Пост хок, эрго проптер хок». Логическая ошибка. По латыни: «После этого — значит, вследствие этого», — сказал Джесси.

Глори уставилась на него:

— Что вы хотите сказать?

— Ничего. — Я ответила вместо Джесси. — Глори, Брайан не совершал убийства.

— Я понимаю, вы действительно так считаете. Это заблуждение — следствие величайшей лжи. Но и твой брат мог заблуждаться. Возможно, Пентагон «промыл» ему мозги или Брайану просто солгали, сообщив, что пастор Пит выполняет шпионское задание. Понимаете, к чему я веду?

Объясняться с Глори — все равно что спорить с манекеном.

— Понимаю. Расскажи о роли чрезвычайного положения.

— Правительство собирает силы, чтобы отдать человечество во власть зверя. Это так. Скоро станет совсем плохо. Скоро.

— Когда именно? — поинтересовался Джесси.

— Очень скоро. Правительство нанесет удар в ночь дьявола.

Защемило в груди, но Джесси спросил первым:

— Это когда?

Я ответила:

— На Хэллоуин.

Еще десять дней. Откинувшись на спинку своего кресла, Джесси погрузился в размышления.

— Хэллоуин — ворота в ад, — пояснила Глори. — Каждый год сатанисты убивают детей отравленными конфетами. Еще они мучают животных и похищают невинных девушек.

Я сразу вспомнила работу Табиты. Ту самую, однажды виденную в ее доме: «Хэллоуин, предчувствие дьявола».

— Сказки для городских идиотов. Комиксы не несут нам правду жизни! — взмолился Джесси.

— Тогда лучше слушайте, что скажу я. В ночь дьявола стена между нашими мирами становится тоньше, вот почему сатана может обрушиться на наш мир с особенной силой. Вот правительство и наметило свой удар на этот час.

Джесси устал скрывать раздражение.

— А что предпримут «Оставшиеся»? — спросила я.

— Для меня это больная тема. Внутри церкви есть разные группировки… что-то вроде уровней. Те, что ближе к Шенил, — самые злые…

— Определите, что значит «злые», — попросил Джесси.

— У Шенил есть группа наиболее преданных сторонников. Настоящее боевое ядро. И это ядро беспокоит более всего.

Глори опасливо посмотрела кругом. На стоянке не было никого, нас окружал и только звезды и волны. Тем не менее она втянула голову в плечи, явно чего-то страшась.

— Знаете, мне непросто об этом говорить.

А я не могла позволить ей уйти от разговора.

— Ладно, не бойся. Меня тоже кое-что беспокоит.

Глори продолжала нервно озираться.

— Не говорите так. Мне кажется, вы единственная, кто их не боится.

— Почему так?

— Вы первая, кто посмел возразить Шенил Вайоминг.

От неожиданности я даже отступила на шаг. Вспыхнувшее в глазах Глори чувство показалось слишком необычным.

Она стащила с головы платок.

— Поймите, «Оставшиеся» спасли мне жизнь. Это не просто слова: если бы Шенил не вытащила меня из одной очень плохой ситуации, я могла запросто сыграть в ящик. Она привела меня в место, где была чистота, где не было лжи и где я сама хоть что-то значила. Я сама. Попав к «Оставшимся», я стала личностью.

Чувствуя, что Глори хочет, чтобы ей помогли сделать еще шаг, я спросила:

— А теперь все изменилось?

Она смотрела в темное пространство над океаном.

— Когда я пришла к ним, Шенил пообещала, что жизнь поведет меня к славе. Потому она дала мне такое имя. Знаете, это не мое настоящее имя. Шенил направила меня сюда работать уборщицей.

— Шенил специально настояла на грязной работе?

— Да. Она сказала, что нужно учиться смирению. Как будто я не прошла хорошую школу еще до своего спасения. Тогда в обмен на наркотики я раздвигала ноги на задних сиденьях автомобилей.

Глори искоса взглянула в мою сторону, словно желая убедиться, что не слишком меня шокировала. Я осторожно положила руку на ее плечо.

Голос Глори заметно потеплел:

— Как вы заметили, лично для себя она не оставила такой же работы. Себя она назначила солисткой. Хотя нет, мне тоже поручили некое секретное дело, и знаете какое? Я много чем занималась до своего спасения, живя на улице, но никогда не думала, что, вырвавшись из грязи, получу по-настоящему низкую работу… Ладно, я хотя бы полюбила ходить в библиотеку… И познакомилась с научной фантастикой. Прочитала Орсона Скотта Карда и Октавию Батлер. Просто восхитительно! Ах да, и Кони Уиллис…

— «Книга Судного дня», — откликнулась я.

— Да! Я сидела и мечтала научиться путешествовать во времени. — Здесь Глори на секунду остановилась. — А потом открыла, что будущее может стать более волнующим, чем описано в фантастических романах.

Джесси барабанил пальцами по колену, давая понять, что больше не в состоянии удержаться от смеха.

— Эван, я так полюбила твою книгу… А потом вдруг вспомнила, что она противоречит Библии, и мне стало плохо…

— Познание, — глубокомысленно произнес Джесси. — Любовь, не желающая, чтобы о ней говорили вслух.

Глори посмотрела на него:

— Жажда знания привела к грехопадению. Когда Ева вкусила от древа добра и зла.

— Ваша церковь лезет из кожи вон, чтобы с корнем вырвать то, что мы узнали с тех пор. Я имею в виду поджог книжного магазина.

Джесси кипел от злости. Он напрасно сюда пришел, и, если не сможет с собой справиться, наша встреча через минуту закончится.

— Джесси… — предостерегла я.

— Учение? Это не главное. Главное — это правда и вера.

— Да уж: блажен лишь тот, кто истинно слеп.

— Знаете, если веришь, то и живешь по законам Божьим.

Все, конец. Мы только что прошли точку возврата.

Джесси кивнул, соглашаясь с нарочитой готовностью. Ага, как же…

— Понял-понял. А что еще? — Сжавшись, Глори смотрела на Джесси, и он продолжил: — Что еще я получу у Бога в обмен на веру? Выдающееся сексуальное здоровье или, скажем, личный самолет? Можно составить список?

Изобразив ладонями букву «Т», я сказала:

— Тайм окончен. Все на перерыв.

Они уставились на меня.

— Один вопрос: «Оставшимся» ни к чему изучать книги, тогда по какой причине Шенил заставила тебя устроиться на работу в университет?

После долгого размышления Глори ответила:

— Она сказала, что со временем причина станет известна.

Мы стояли, слушая шум разбивавшегося о скалы прибоя.

— Саботаж, — сказал Джесси. Он уже успокоился.

— Я этого не говорила, — ответила Глори.

— Где именно ты работаешь?

— На кафедре биологии.

Идеальная мишень, учитывая ненависть пастора Пита к микробам и латинской терминологии. Не давала покоя лишь одна-единственная копошащаяся в закоулках сознания мыслишка, никак не желавшая всплывать на поверхность. Подойдя к краю асфальта, я остановилась. На большом расстоянии удивительно хорошо просматривался пирс Голеты, и в неспокойной воде отражались яркие огни прибрежного ресторана.

— Вернемся к «группе преданных сторонников». Кто это?

— Исайя Пэкстон, Курт Смоллек, тройняшки Брюгель… Наверное, человек десять—двенадцать.

— А ты? — спросил Джесси.

— Нет. Я не состою в особо приближенных.

В голосе Глори звучало неприятие.

Я решилась спросить:

— Возможно, Табита?

— Нет.

Внутри прошла волна облегчения. Удивительно, но я ждала этого ответа. Вероятно, еще надеясь, что Табита не окончательно для нас потеряна.

— Ее звезда закатилась и уже не взойдет. В отличие от пастора Пита Шенил никогда не приближала Табиту к себе. Особенно после неудачной миссии по спасению ее маленького сына.

— Что еще за спасение? В чем оно состояло? — спросил Джесси.

— Не важно. Но пастор Пит симпатизировал Табите, а Шенил считала, что у нее не хватит мужества для настоящего дела. Теперь Шенил выводит ее из игры.

Я подумала: при чем здесь недостаток мужества? Скорее всего дело в ревности. Табита умела возбуждать это чувство — как в случаях с Брайаном, Шенил и Бог знает сколько еще раз.

Я подошла ближе к Глори:

— Отчего тебя так сильно беспокоят эти «сторонники»?

— Ничто не связывает их с этим миром. Эти люди продали дома и все, что имели, чтобы готовиться к нападению в ночь дьявола.

Повеяло холодом, по коже пробежал озноб.

— Готовиться? Они планируют ответный удар?

— Нет. Хотят напасть первыми.

— О Господи… — пробормотал Джесси.

— Когда? Где?

— Не знаю я.

— Ты должна знать!

— Детали операции известны только участникам. Уборщицам это ни к чему.

— А куда пошли деньги от продажи имущества? — спросил Джесси.

Один взгляд в глаза Глори сказал ему все.

— Они покупали оружие. — Я устало прикрыла глаза. — Его запасов достаточно, чтобы начать боевые действия.

Лицо Джесси дышало яростью.

— Нужно было подробно разведать их планы!

— Я не могла.

— Не верю!

Глори с горечью призналась:

— Меня вычеркнули. Разве не понятно? Я гожусь на пушечное мясо или еще куда похуже. Например, могут послать на проверку воздуха. Смертелен яд или нет?

— Беги от них, — сказала я, взяв руку Глори. — Сегодня же беги.

— Не смогу.

— Ты сможешь.

— Вернуться обратно на улицу? Никогда. Я буду проклята.

— Пойдешь с нами, мы тебя защитим.

— От полиции? Вы с ума сошли. Полиция — это часть правительственной сети.

— Мы устроим тебя в лечебницу или в другую церковь…

— «Оставшиеся» все равно меня найдут. Как вы не понимаете? Нет выхода. Я в ловушке.

Зарывшись в ладони, Глори заплакала. Утратив последнюю надежду, я положила руку на ее плечо.

ГЛАВА 17

По дороге домой Джесси позвонил в полицию, оставив сообщение детективу, которого знал лично. Дома мы первым делом заплатили няне, поручили ей Люка, а потом уселись на кухне, не зная, что делать дальше.

— Если Шенил в самом деле настроена против Табиты, церковь потеряет свой интерес к Люку, — предположил Джесси.

— Надеюсь.

В чудо я не верила. Джесси это понял, и его отмеченное усталостью лицо стало еще мрачнее. Он явно пытался меня утешить. Чувствуя прилив нежности, я накрыла его руку своей ладонью.

— Прости за разговор с Глори.

— Никто не радикален так, как бывшие проститутки. Наверное, стоило бы присудить себе лоботомию! Жизнь стала бы проще. Как в детстве. — Он невесело рассмеялся.

— Знаешь, а ты суровый парень.

— Да, у меня сердце варвара. Твердокаменное.

Потянувшись вперед, я чмокнула его в губы:

— Но в следующий раз, если мне понадобится кого-нибудь разговорить, постарайся не спорить.

— Ты знаешь хохму с добрым копом и злым копом?

В интонации Джесси послышалась нервозность.

— А ты знаешь, что такое — дуть на огонь? И еще: если тебе бросают кость — это не значит, что ее нужно подобрать.

Я встала из-за стола. Прибой усилился, и большие валы с шумом накатывались на песчаный пляж. Проверив автоответчик, я обнаружила, что Салли Шимада из «Ньюс пресс» позвонила мне еще раз. Я набрала номер журналистки. Несмотря на позднее время, ее приятный голос прозвучал весело:

— Эван, надо же… А я сомневалась, услышу ли тебя когда-нибудь?

В трубке отчетливо прослушивался звук включенного телевизора. Салли смотрела или «Сабрину, маленькую ведьму», или «Аниманьяков». Я приказала себе не отвлекаться на посторонние мысли.

— Я хочу поговорить об аресте твоего брата, — сказала Салли.

Такое впечатление, что она смотрела на огромный кусок мяса, спрашивая: «Это все мне? А можно ножик поострее?»

— Салли, только не под запись. И только основные моменты.

Я поведала о том, как «Оставшиеся» пытались похитить Люка, и о том, что Брайан хотел защитить сына. А еще о его невиновности, его благородстве и патриотизме. Чуть не спела в его честь «Звездно-полосатое знамя». И нарочно отвернулась — чтобы не видеть выражение на лице Джесси.

— Есть информация, будто это преступление совершено из-за страсти. Что у бывшей жены твоего брата была любовь с Питером Вайомингом.

— Кто мог такое сказать? Постой… Ты общалась с детективом Маккрекеном?

Настроение упало. Салли не столь наивна, как мне показалось при первом знакомстве. Следовало бы поведать ей вторую часть истории, касавшуюся лично меня. Я принялась ходить по комнате. Наблюдая за моими перемещениями, Джесси сидел за кухонным столом.

Решив сменить тему, я произнесла:

— Сегодня я наблюдала за тобой на похоронах Вайоминга. Ты знала, что Шенил цитирует Библию вне контекста. Впечатляет.

— А ты думала, правоверная буддистка никогда не возьмет в руки Новый Завет? Вводя в свое послание цитату, Шенил в самом деле передергивает. Посмотри «Откровение», глава одиннадцатая. У тебя наверняка есть Библия — фамилия «Делани» звучит как-то по-ирландски.

Библия в доме Джесси? Разве что как подставка. Именно поэтому я прихватила из гостиничного номера в Чайна-Лейк издание Гидеона.

— Одиннадцатая глава «Откровения» повествует о бедствии, говоря о том, что не язычники, но верующие христиане, «оставшиеся», спасутся от гнева Господня. И еще о двух свидетелях Господа. В моем понимании эти свидетели — не что иное, как символы и, вполне возможно, символы, представляющие собой Моисея и Илию либо мучеников раннего христианского времени.

— Смысл я поняла: Шенил говорила слишком буквально.

— Наконец, воскрешение свидетелей…

— Оно представляет собой триумф веры, но Шенил и здесь буквально следует тексту.

— Наверное, мне следовало поставить у могилы фотографа? Гм… Чтобы не упустить редкий кадр: как пастор Пит восстает из мертвых. Знаешь, а это верняк. Пулитцеровская премия, и не менее.

Тут мой взгляд упал на двенадцатую главу. Женщина и дракон. Однажды Шенил уже вспоминала дракона, когда мы столкнулись на представлении моей книги. В тот раз она заявила, что не позволит чудовищу растерзать Люка…

— Салли, обрати внимание на главу двенадцатую.

— Подожди-ка…

Я услышала в трубке шелест переворачиваемых страниц.

— «Откровение», глава двенадцатая: «И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд»…

— «Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения».

— «И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим».

— Должно быть, это не кто иной, как дьявол? — спросила я.

— Точно, — ответила Салли и прочла дальше: — «Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца».

Опять застучало в висках. Дальше я прочитала вместе с Салли:

— «И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Богу и престолу Его».

«Жезлом железным». Передо мной встала картина: эти самые слова, потрясая крепко сжатыми кулаками, с горящим взором провозглашает пастор Пит. Голова пошла кругом. Что за странное переплетение слабоумия и библейской конкретики? Как такой пассаж связан с Люком? Неужели Шенил увидела в мальчике Мессию? Возможно, ему отвели роль Божьего избранника?

— Ты видишь здесь смысл? — спросила Салли.

— Не уверена.

Салли помолчала, надеясь, что я сама заполню паузу. Потом, отчаявшись услышать продолжение, сказала:

— Ну ладно. А не хочешь ли узнать, чем болел доктор Нейл Йоргенсен?

— О-о… Еще бы, конечно.

— Ты не поверишь, что я раскопала.

— И что же?

— То, что его убило.

— Салли…

И тут она сказала. Отстранившись от телефона, я с опаской посмотрела на трубку, словно та могла меня укусить. Джесси сделал жест, спрашивая: что? С округлившимися глазами я шагнула к нему.

— Повтори, пожалуйста, — выдохнула я, обращаясь к Салли, и протянула трубку Джесси.

Салли повторила:

— Нейл Йоргенсен скончался от бешенства.

Салли продолжала говорить не переставая. Возможно, первый репортаж о гибели Йоргенсена она сделала наспех, но теперь журналистка сыпала фактами. Она поговорила с коронером о результатах вскрытия и с патологом из лаборатории, поставившим диагноз.

— Понятно, что никто в больнице не предполагал обнаружить у Йоргенсена бешенство, учитывая тяжесть повреждений. Бешенство вызывает острый энцефалит, но его проявления оказались замаскированы травмой черепа. К тому же заболевание редко встречается на территории США.

Я слушала, ломая голову: каким образом мог заразиться Йоргенсен?

— Кажется, бешенство передается только при укусе?

— Обычно да. Но иногда люди заражались, получив инфицированную субстанцию иным путем. Например, через рот или рану.

— Инфицированную субстанцию? Какую, например?

— Слюну.

— А как же кровь или экскременты животных?

— Нет, только через слюну. Попадая в организм таким образом, вирус проникает в нервы, постепенно добираясь до спинного и далее до головного мозга. Примем бешенством нельзя заразиться при обычном контакте с больным животным, его вирус не передается ни через кровь, ни через мочу, ни через экскременты.

— Если Йоргенсена укусило животное, почему он не обратился за врачебной помощью?

— Понятия не имею, — ответила Салли.

— Был ли шанс получить вирус в его врачебной практике?

— Практически нет… Помимо укуса, заражение может произойти из-за попадания в организм живого вируса. В чистом виде либо вместе с инфицированной тканью, например, мозговым веществом. Судя по имеющейся информации, для сотрудников лабораторий вероятность получить вирус все-таки существует. Но Йоргенсен был пластическим хирургом, а не патологоанатомом.

— Что за информация?

— Из Центра контроля за заболеваниями, а также из Атланты, от организации, занимающейся их предотвращением. Туда коронер направил анализы Йоргенсена для подтверждения диагноза.

О да… Те самые врачи-убийцы, о которых говорила Шенил, будто они собираются нас отравить. Салли продолжала:

— Кстати, многим из тех, с кем контактировал Йоргенсен, требуется пройти ПИП.

По-моему, она слишком погрузилась в тему…

— Что еще за ПИП?

— Постинфекционная профилактика. Ее должны пройти врачи и весь медперсонал неотложной терапии, сотрудники лаборатории, вытащившие Йоргенсена пожарные и все, кто был с ним в контакте. Им назначили курс вакцины от бешенства.

Я замерла от ужаса.

— Салли, я была в контакте с Йоргенсеном.

— Что?

— Перед тем как его сбила машина, в тот вечер. Мы выпали из разбитого окна, и я порезалась.

— При таком случайном контакте вероятность заражения ничтожно мала.

У меня перехватило горло.

— Салли, ты не поняла. Тогда, в церкви, Йоргенсен обхватил меня руками. Он кричал и слюна разлеталась во все стороны. Если, как ты сказала, бешенство передается…

— О Господи…

Подойдя ближе, Джесси вопросительно посмотрел мне в глаза.

Найдя клочок бумаги, я написала на нем аббревиатуру ЦКЗ и показала на портативный компьютер Джесси.

— Эван, кажется, тебе следует обратиться к врачу, — проговорила Салли.

Каждый год в мире умирают от бешенства до семидесяти тысяч человек. В развивающихся странах основной причиной служат укусы собак, однако для Америки более характерны такие же столкновения с дикими животными. В одном случае, совершенно ужасном, вирус бешенства занесли при пересадке роговицы, и сразу восьмерым. Все они скончались. Бешенство поражает всех млекопитающих, почти всегда приводя к летальному исходу.

Так, облекая горькую правду в сахарную оболочку, подавал информацию веб-сайт ЦКЗ. На официальном сайте Всемирной организации здравоохранения дело выглядело не лучшим образом. То же самое я прочитала, найдя в Интернете Институт Пастера. Эпидемиологические страшилки совсем выбили меня из колеи.

Вирус бешенства развивается в центральной нервной системе. Обычно инкубационный период составляет от трех до двенадцати недель, и на этом этапе заболевание протекает в скрытой форме. Однако рано или поздно вирус проникает в мозг, что приводит к возникновению болей, параличу, помрачению рассудка и смерти. Известно всего шесть случаев выздоровления после бешенства.

На фоне бешенства вирус лихорадки Эбола мог оказаться не самым плохим вариантом.

Рано утром я позвонила в приемную своего доктора, настояв, чтобы мое сообщение сбросили на пейджер. Вытащив доктора то ли с занятий по аэробике, то ли из туалета, я опомниться не успела, как получила по телефону согласие принять меня не позднее чем через полчаса. До места я добралась минут за двадцать и, остановившись на ступенях, подставила лицо солнцу. На крыльце стояли аккуратные ящики с ярким цветами. Я задумалась: как буду выглядеть, когда изо рта пойдет пена?

Вскоре пришла врач. Прижимая к себе свежий выпуск «Ньюс пресс», она несла чашку с кофе. Моего доктора звали Лурдес Эббот. Стильно одетая, лет пятидесяти, с манерами деловой женщины. Доктор Эббот постоянно хмурилась, и между ее бровями залегала глубокая морщина.

— Входите. — Она включила освещение. — Я поставила в известность людей из здравоохранения. Они с вами побеседуют.

Доктор положила газету на стол. История с бешенством была на слуху. Показав на стул, миссис Эббот предложила мне сесть.

— Рассказывайте.

Я рассказала, как Йоргенсен кричал, роняя слюну вблизи от моего лица. Доктор сделала несколько глотков из чашки с кофе.

— Полагаете, слюна попала на вас?

— Не уверена. Мне не пришлось утираться, но… Не знаю.

Врач нахмурилась, и морщина между бровями стала еще глубже.

— Покажите места, где вы порезались.

Показав доктору руки с уже затянувшимися порезами, я затем продемонстрировала царапины на голове.

— Как и спустя какое время вы обработали эти порезы?

— Мой друг промыл их, как только я вернулась домой, примерно спустя полчаса или час.

— Водой с мылом?

— Да. Затем антисептиком и наложили бактерицидный пластырь. Еще я приняла душ, хорошенько промыв волосы.

— Скажите-ка, почему вы чешетесь?

Комментировать осиные укусы миссис Эббот не стала. Записав все, что я рассказала, по порядку, она внимательно перечитала текст.

— Думаю, риск заражения невелик. На самом деле я даже не уверена, был ли факт контакта с Йоргенсеном. Однако кожный покров был поврежден, а Йоргенсену подтвердили диагноз «бешенство». Случай попадает в «серую зону», так что рисковать не стоит. Я назначаю вам курс прививок от бешенства.

Я кивнула, чувствуя одновременно страх и облегчение. Врач расписала на бумаге план вакцинации, состоявший из пяти доз, распределенных на период в двадцать восемь дней. Обрадовало, что колоть должны были в руку, а не в живот, как в прежние времена. Слушая, я продолжала кивать: делайте, раз нужно. Настаивая на своих предписаниях, врач поясняла, что они необходимы для моей безопасности. У меня сильно разболелась голова.

Затем я сообщила, что Курт Смоллек и Исайя Пэкстон могли также оказаться инфицированными. Потом спросила, не является ли бешенство более распространенным, нежели написано в книгах, и сообщила о случае с койотом, напавшим на Эбби Хэнки не в Чайна-Лейк.

Доктор снова нахмурилась.

— На одной неделе вам повезло близко столкнуться с двумя случаями подтвержденного бешенства?

— Да. Причем второй случай произошел в двухстах милях отсюда.

Морщина углубилась настолько, что стала похожа на темное ущелье.

— Что скажете, доктор Эббот?

Врач решительно положила карандаш на свои записи.

— Я не собираюсь обсуждать слухи.

Я почти закричала:

— К черту слухи! Пожалуйста.

— В Калифорнии заболевание встречается у диких животных. Но весьма редко. Или это статистическая аномалия, или мы становимся свидетелями бурного распространения эпидемии бешенства.

Доктор Эббот отправила меня на первый укол в кабинет неотложной помощи при Медицинском центре Святого Франциска. Я чувствовала, что цепенею от страха. Пока ждала очереди на укол, в голове сами собой крутились неприятные мысли: про опасные инфекции, случайное стечение обстоятельств и невезение. И все эти мысли возвращали назад, к доктору Нейлу Йоргенсену.

Выйдя из Центра Святого Франциска с пластырем на руке, я решила, что по пути зайду в больничное здание, расположенное дальше по улице, где держали свою контору пластические хирурги Йоргенсен и Мэл Калаян, бизнес-партнеры и любовники. В прежние времена площадка около офиса сверкала стеклами дорогих иномарок, главным образом автомобилями «порше» немыслимых расцветок. Теперь стоянка пустовала. Но едва я нажала на кнопку, как дверь офиса открылась.

Не увидев никого у входа, я спросила:

— Эй, есть кто?

— Есть.

Голос раздался сзади, а через секунду из коридора вышла крупная женщина в зеленом костюме, с волосами, туго закрученными на затылке. Она строго посмотрела на меня сквозь очки без оправы.

— О… У меня назначена встреча с доктором Мардсеном. Вы, случайно, не от него, мисс…

— Делани. Нет, не от него. Я… была знакома с доктором Йоргенсеном.

Окинув помещение взглядом, женщина опустила на пол папки с документами.

— Дело в том, что офис не работает.

В комнате с ковром спокойного серого оттенка висели репродукции картин Гормана, изображавшие женщин племени навахо. Тут же стоял журнальный столик, заваленный выпусками «Форчун». На стойке для приема клиентов лежали букеты увядших цветов с прикрепленными к ним карточками соболезнования.

Женщина напряженно улыбнулась:

— Извините, я ждала хирурга, который собирался выкупить практику. — Она протянула мне руку: — Эстер Олсон, управляющая офисом.

Я не сразу нашлась, как направить беседу в нужное русло. Впрочем, судя по первому впечатлению, Эстер Олсон и самой хотелось поговорить.

— А есть ли шансы, что новый хирург оставит прежний персонал?

— Кто знает…

Улыбка медленно ушла с ее лица.

— Как давно вы работаете у Йоргенсена?

— Тринадцать лет. Устроилась незадолго до того, как доктор Калаян стал его партнером. Эх… Кто мог предположить, что оба… — Прикрыв глаза, она потерла ладонью лоб. — Когда нас покинул доктор Калаян, мы даже не надеялись, что сохраним практику. Доктор Йоргенсен не справлялся с работой физически, а некоторые пациенты не хотели приходить туда, где кто-то умер. Но доктору Йоргенсену хватило стойкости, и понемногу мы справились.

Я как-то упустила факт, что доктора Калаяна убили в этом же здании. Теперь вспомнила. Да, он застал грабителя в офисе. Взгляд Олсон, ставший пустым, заставлял думать, что она помнила более счастливые времена — те дни, когда Нейл Йоргенсен держал судьбу за хвост. Отсасывая жир у самых богатых обитателей Санта-Барбары, он с легкостью «раздевал» своих клиентов. В лучшие из дней Йоргенсен делал подтяжку морщин операцией по добыче золота, а в худшие…

При мысли о том, как Йоргенсен оперировал, «не справляясь физически», меня передернуло.

Тут Эстер Олсон вернулась к реальности:

— Вы были знакомы и с доктором Калаяном?

— Нет. Наверное, год показался вам просто ужасным.

Сняв очки, она протерла линзы носовым платком.

— Да. Началось с той ночи, в июле… когда доктор Йоргенсен позвонил с ужасным известием. Он сказал, что доктор Калаян… Что его больше нет.

— Тело обнаружил сам доктор Йоргенсен?

Слишком прямой вопрос. Вернув очки на место, Олсон изучающе взглянула на меня.

— Извините, — проговорила она, — но как вы сказали: вы были знакомы с доктором Йоргенсеном?

— Я с ним работала.

— Вы тоже врач?

— Нет.

Нужно научиться лгать естественно. Возможно, Эстер Олсон идеализировала Йоргенсена, однако она не была тупицей и хорошо знала, как часто пациенты смотрят в зеркало и решают подать иск. Оглядев мою футболку и джинсы, она спросила:

— Наверное, вы адвокат? Или судебный курьер?

Олсон сделала шаг назад, словно опасаясь, что я могу дотянуться до нее со своими претензиями и спрятанными в лифчике обвинениями.

— Я адвокат. Но пришла сюда не по судебному делу.

— Ради всего святого… Человек умер, не пора ли оставить его в покое?

— Это я вызвала «скорую» в ночь, когда его сбил грузовик.

— Ах…

Она уже подняла руку, собираясь выставить меня из офиса. Но вместо этого приложила кончики пальцев к губам:

— Вы тот самый очевидец? Мы не знали, сумеем ли с вами встретиться. — Губы Эстер задрожали. Она осторожно коснулась моей руки. — Спасибо. — Жестом она предложила мне сесть. — Простите, ради Бога… Присядьте. Мне очень хотелось с вами встретиться. Вы одна из тех, с кем доктор общался перед кончиной. Знаете, он так и не вышел из комы, но ведь вы были там и… Возможно, захотите рассказать, как все произошло, и тогда я смогу понять, что привело доктора Йоргенсена в церковь. А мне нужно это понять.

Глаза Олсон стали печальными, как у собаки. Не хотелось ей рассказывать, что в последние минуты своей жизни Йоргенсен сыпал отборными ругательствами. Вместо этого я описала, как он попытался сорвать проповедь, в конце добавив:

— Доктор был чем-то сильно обеспокоен.

— Значит, вы находились в церкви? Мне казалось… По крайней мере об этом сказали парамедики… — Она отпрянула: — Вы одна из «Оставшихся»?

— Нет, ни за что на свете.

Я коротко рассказала то, что могла, и напряжение Олсон немного спало.

— Отвратительные люди, — сказала она. — «Оставшиеся» пикетировали похороны Калаяна.

— Миссис Олсон, пусть это звучит странно, но я должна высказать свое мнение. Некоторым, пока неизвестным мне образом, «Оставшиеся» причастны к смерти доктора Йоргенсена. — Встретив недоуменный взгляд, я добавила: — Понимаю, это звучит действительно странно.

— Нет-нет, вы правы. Не могу сказать ничего конкретного, но вы совершенно правы.

Энергично подавшись вперед, Олсон попросила меня описать последние минуты доктора. Как могла, я передала состояние Йоргенсена: смятение и безумную ярость. Она покачала головой:

— Он никогда таким не был. Очевидно, повлияла болезнь.

На самом деле мне показалось, что доктор Йоргенсен виртуозно проспрягал глагол «трахать» и все его синонимы, но Олсон вряд ли приняла бы это за доказательство. Наконец я спросила:

— Где он мог заразиться бешенством? Идеи есть?

— Ни единой. Вообще не представляю себе. Невообразимо в принципе. — Она решительно выдохнула. — А теперь кое-кому придется колоть вакцину и наблюдаться у врача. И вот что они сделают чуть позже: оформят бумаги на компенсацию ущерба за счет имущества Йоргенсена. Попомните мои слова.

Не желая, чтобы меня выставили, я не стала докладывать госпоже Олсон о том, что сама принадлежу к этой компании. И решила сменить тему, спросив:

— Интересно, поймали убийцу Калаяна или нет?

— Нет.

— Как я поняла, доктор Калаян столкнулся с грабителем, охотившимся за наркотиками?

— Так считает полиция. Но… — Она скептически скривила губы, явно не желая вспоминать это дело. — Это шокировало доктора Йоргенсена, а теперь не дает покоя и мне. Обстоятельства дела — вот что совершенно не стыкуется с выводом.

Олсон пересказала ход событий, приведших в итоге к смерти Мэла Калаяна.

Был обычный вечер буднего дня в самом начале июля. Калаян делал обход пациентов в Центре Святого Франциска. Покинув больницу в семь тридцать, он пешком прошелся до офиса, который закрывал сам.

По словам Олсон, в свои сорок с небольшим доктор Калаян был хорошо сложенным и спортивным человеком. Он следил за собой и регулярно, пять дней в неделю, посещал спортзал.

— Он занимался с нагрузками, понимаете, о чем я? Это был человек физически сильный.

Калаян вернулся в офис. Затем, возможно, увидев свет, который не должен был гореть, или услышав шум, он прошел в процедурный кабинет, оборудованный для несложных хирургических манипуляций. Что оказалось его последним в жизни намеренным действием.

Судя по беспорядку, царившему в процедурном кабинете, Калаян не сдался без боя. Большое количество вытекшей на пол крови говорило о том, что после колющего удара он сразу упал. Грудь доктора пронзили длинной канюлей для липосакции.

— Полиция не особенно копала, сразу же заявив, что целью нападения были наркотики. Как ни настаивал доктор Йоргенсен, дополнительной информации собрать не удалось.

Я хорошо представляла себе действие, происходившее в полицейском отделении: заносчивый, убитый горем Йоргенсен против не воспринимающих его доводы детективов, ушедших в глухую оборону.

— Доктор Йоргенсен подозревал, что в деле замешан кто-то из его пациентов. — Олсон посмотрела испытующе. Вероятно, хотела проверить мою реакцию. — Когда полиция разрешила нам вернуться в офис, доктор Йоргенсен обнаружил там нечто важное. Небольшой кусочек бумаги, имевший, по его мнению, большое значение. Доктор обнаружил листок на полу под столом в приемной. Несомненно, что он был вырван из папки, которую заводят на каждого пациента при первом посещении. Йоргенсен попытался найти, из какой папки вырван листок, однако не смог. Нужная папка исчезла. Он заключил, что тот, кто был в помещении, не желал оставить следов своего присутствия. То есть это человек, причастный к грабежу и убийству.

Кажется, моя реакция выглядела скептической.

— Понимаю, заявление слишком смелое. Тем не менее Йоргенсен решил проверить пациентку, имя которой нашел на листке. Имя, адрес и все остальные данные оказались липовыми.

— Он сообщил в полицию?

— Да. По их мнению, след был тупиковым. Найденные на листке отпечатки пальцев в полицейской картотеке отсутствовали. Соответствия с реальными именами не обнаружилось. Полиция моментально утратила интерес.

— Что за имя значилось на листке?

— Не помню. Обычное имя, ничем не примечательное.

— Помните хоть что-нибудь? Возраст, расовую принадлежность, причину визита?

— Нет, и в любом случае я не сказала бы. Врачебная тайна, знаете ли. Да и зачем вам?

— Затем, что я верю утверждению доктора Йоргенсена о причастности этой женщины к церкви «Оставшихся». Вломившись на их службу тем вечером, он показывал на кого-то и кричал: «Она знает!»

Олсон сжалась.

— Бог ты мой… — Она глянула в сторону папок и компьютеров, стоявших за клиентской стойкой. — И вы сможете ее опознать?

— Вероятно, да. Если она из «Оставшихся».

— Идите сюда. — Пройдя за стойку, Олсон включила компьютер. — Здесь есть самые свежие данные, включая фотографии пациентов. У нас есть специальная программа, которая моделирует результаты будущей операции — для того чтобы хирург мог продемонстрировать клиенту, как он будет выглядеть.

Пискнув, компьютер начал загружать систему.

— Я не должна это показывать, но… Возможно, вам действительно удастся опознать ту женщину.

— Обещаю не смотреть личные данные, — сказала я, усаживаясь на стул.

— Здесь сотни файлов. Пациентку вел доктор Калаян. Это все, что мне известно…

Едва мои пальцы коснулись клавиатуры, как в дверь постучали. Олсон пояснила:

— Пришел покупатель. Можете слушать и спокойно работать на компьютере. Но не говорите ни слова. Я покажу ему клинику.

В помещение осторожно вошел немолодой человек в сшитом на заказ костюме и вопросительно посмотрел на нас. Радостно улыбаясь, Олсон направилась к нему навстречу, выставив вперед руку, точно саблю.

Я принялась за поиск по известным именам. Табита Делани. Нет. Хорошо. Шенил Вайоминг, Шилох Киллер, Глори Моффет. Ничего. Забив параметрами поиска целый ряд признаков — пациент Калаяна, женщина, только последний год, — я начала сплошняком просматривать все найденные файлы, начиная с буквы «А». Фотография за фотографией передо мной мелькали женщины средних лет, с обвисшей кожей, жировыми складками, растяжками и шишками на теле или просто с избыточным весом. Пошли другие буквы. Новые лица, желавшие получить удовлетворение от хирургического скальпеля. Алфавит все не кончался. Дефекты от рождения, нарушения фигуры из-за полученных увечий.

Идем дальше. Отличное цветное фото чьей-то задницы. Исходные размеры выглядели действительно устрашающими даже на фотографии, но грамотная подтяжка и скальпель превратили этот зад в две крепкие округлости. Ягодицы, достойные Клайдсдейла. Что сказать: Калаян был настоящим художником.

Взгляд привлекло новое имя: Олсон, Эстер. В эту секунду она как раз входила в холл, оживленно беседуя с новым хирургом. Нажав на клавишу, я вызвала следующее фото.

Вот она. Тот же страстный, несколько нервозный взгляд. В поле данных значилось имя: Петерс, Келли. И запись, сделанная огромным красным шрифтом: ПЛАТЕЖ ПРОСРОЧЕН. Посмотрев фотографию, сделанную «до», я поняла, отчего в углу ее левого глаза остался шрам. Калаян удалил оттуда слезинку, вытатуированную синей краской.

Это была Глори.

Сердце стучало, отдаваясь в ушах. «Оставшиеся» побывали в офисе. Я нашла то, что хотела найти, — подтверждение этого факта. Но с мыслью о Глори, возможно, убившей Калаяна, сами собой подступили слезы.

Олсон вывела доктора из холла, и я отправила документ на принтер.

Глори. «Знаете, это не мое настоящее имя». И можно поклясться, Келли Петерс — имя такое же фальшивое. Черт побери. Неужели тогда, июльским вечером, именно она взломала офис? Неужели именно ее Мэл Калаян застал с пузырьками наркотика в руках? Неужели она схватила канюлю и…

Нет. Калаян был физически сильным мужчиной и оказал напавшему отчаянное сопротивление. Напротив, Глори — хрупкая женщина. Здесь что-то не стыковалось.

Чем больше я размышляла, тем меньше смысла оставалось в сценарии. Если дело в наркотиках — зачем Глори рисковать, ввязываясь в целую историю с татуировкой?

Вдруг меня осенило.

В этот момент вернулась Олсон, уже в одиночестве.

— Как грабитель проник в офис? — спросила я.

Эстер остановилась как вкопанная.

— Почему вы спрашиваете? — настороженно спросила она.

В яблочко! Повернувшись на стуле, я села лицом к ней.

— Это не было взломом.

— Грабитель вскрыл дверь кабинета с наркотиками.

— Но не дверь офиса.

Олсон неловко теребила зеленый жакет. Я пристально смотрела на нее.

— Действительно, — согласилась она. — У них был ключ. Доктор Калаян считал, что потерял свои ключи, поэтому решили сэкономить и не заказывать новые замки. Это очень дорого.

Ее голос сорвался, перепрыгнув пол-октавы. Я подумала: ведь она хороший управляющий офисом — сэкономила деньги, и вот на тебе…

Впрочем, иронизировать я не собиралась.

— По-моему, я нашла вашу загадочную пациентку.

Олсон уставилась в экран компьютера.

— Это она? — Скрестив руки, она с досадой произнесла: — Она даже выглядит не вполне честной. Не так ли? Думаете, она…

— Не уверена.

Меня занимала новая идея. Ведь Шенил просила Кевина Эйхнера достать наркотики. Но что такое имелось в учреждении здравоохранения, чего нельзя было просто купить на улице?

— Эстер, а какие наркотики пропали?

Она продолжала смотреть на экран.

— Не могу вам сказать.

— Вы ведете опись препаратов?

— Конечно. Те, что подлежат особому учету, контролируются со всей строгостью. Медсестры передали свои ведомости полиции.

— Вы оставили себе копию?

— Я не помню. И не понимаю, зачем вам это.

В голосе появилась резкая нота. Олсон или переживала за свой промах, или сожалела, что слишком много мне рассказала.

— Эстер, ваша информация может помочь в поиске убийцы доктора Калаяна.

— Не понимаю, каким образом. Вы нашли это… — Она кивнула на экран, показывавший фотографию Глори. — Эту тварь. И должны сообщить в полицию. Она и выглядит как наркоманка.

— В полицию я позвоню. Однако не думаю, что тот, кто отказался от наркотиков, способен убить из-за этого. Мне кажется, «Оставшиеся» послали эту женщину с заданием похитить вполне определенные препараты, и, по-моему, именно это понял доктор Йоргенсен.

Олсон обиженно поджала губы.

— Ладно. Отлично. — Взяв листок бумаги, она написала имя. — Это медсестра, занимавшаяся списком препаратов. Надеюсь, я не совершила ошибки.

Собираясь уйти, я встала.

— Нет, вы поступили правильно.

Я прошла два квартала, когда проснулся мой сотовый. Звонил Джесси.

— Что сказал доктор?

— Я очень больная собака. Нужно меня пристрелить.

Мертвая тишина на той стороне.

— Эван, это не смешно.

— Малыш, я уже не знаю, это смех или вопль…

— Господи Иисусе… Ты действительно заразилась бешенством?

Пришлось объяснить, что вакцина — необходимая предосторожность.

— Хочешь, я возьму отгул? — спросил Джесси. — Судебное заседание отложили. Ты как, в порядке?

— Да. И с чувством юмора тоже нормально.

Я разрешила Джесси не брать отгул. Его забота выглядела достаточно трогательной.

— Джесси, есть кое-что новое. Насчет Глори.

Выслушав до конца, он присвистнул.

— Звони в департамент полиции Санта-Барбары. Расскажи все это детективу Крису Рэмси, я его знаю. Полчаса назад я сам с ним говорил насчет оружия, которое запасли «Оставшиеся». Твоя информация заставит его действовать.

— Правильно. Но я расстроилась, увидев на экране фото Глори.

— Эв, не бери в голову. Судьба Глори не твоя личная боль.

— Да, я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Табита строит козни, а ты стараешься спасти Глори. Забудь, она вовсе не твоя читательница и почитательница. Она фанатик своей веры и, возможно, убийца. — Особая кукла Шенил. — Наконец, ведь она уже спасена? Не так ли? Причем с недавних пор.

Люк находился на попечении Ники. Собираясь его забрать, я сначала завернула на Милпас-стрит, закупив съестное в «Ла Супер-Рика». Стоя у прилавка под оранжевым зонтиком, я наблюдала за пожилой женщиной, руками лепившей тортильи и посыпавшей их приправами. Настроение мало-помалу улучшилось. Повеселела и Ники, едва я появилась у нее на кухне с сообщением о том, что доктор не пожелала рисковать и назначила мне курс прививок. Широко улыбаясь, она забрала у меня пакеты из «Ла Супер-Рика», сказав лишь:

— Ох, милая… Иди к мамочке.

Мы ели на кухне, и Люк сидел на моих коленях. Потом я назначила себя дежурной и приказала Ники выметаться с кухни. Когда я загружала стиральную машину, приехал Карл. Он часто обедал дома, ненадолго приезжая из маленькой фирмы, продававшей программное обеспечение, где Карл работал управляющим.

Выйдя из машины, Карл сменил солнечные очки на обычные. На нем был безукоризненный костюм и голубой шелковый галстук, настолько яркий, насколько позволяли консервативные принципы.

— У нас есть кое-что из «Ла Супер-Рика», но тебе придется выдержать схватку с Ники.

— Беременную женщину нельзя победить, если речь заходит о еде.

Я включила стиральную машину.

— Я больше не буду просить Ники сидеть с Люком.

— Нет, Ники захочет сама. Это ее отвлекает. И Люк — прекрасный ребенок.

Со школьной площадки доносились громкие детские возгласы. Мы оба вспомнили, что скоро Люку придется вернуться к занятиям. Я сказала Карлу:

— Нет. Нужно подумать, как нам пойти в школу. Но дело в том, что я получила новую информацию: у «Оставшихся» накоплено достаточно оружия, и прошлым летом они оказались замешаны в убийстве.

Продолжать не требовалось: если с Люком в школе что-то случится или пострадают другие дети, я просто этого не выдержу. А если что случится с Ники…

— А что полиция? — спросил Карл.

— Они знают.

Он пошел к дому, но вдруг остановился. Выставив палец, Карл хотел то ли погрозить им, то ли указать… Потом подошел и крепко обнял меня.

— Береги себя, девочка.

ГЛАВА 18

Небо очистилось, как только погасили горевший лес. Воздух перестал пахнуть дымом. Над вершиной Ла-Кумбре появились дельтапланы, а вдоль береговой линии начали шнырять прогулочные суда. На следующий день, около полудня, Джесси поехал в расположенный на побережье бассейн «Лос-Банос». Два километра вольным стилем хорошо снимали болевой синдром, возвращая его телу ощущения физически здорового существа.

Плавание означало простоту эмоций. Никаких перекрестных допросов. Никакого эмоционального подтекста. Никакой хренотени. Были только ритм, от замаха до выдоха, и вода, расступавшаяся впереди.

После заплыва вольным он почувствовал, что едва размялся. Пульс не дошел и до ста двадцати ударов, и Джесси решился на рывок баттерфляем. Десять серий по сто метров, каждая в три минуты. Это уже что-то похожее на спорт. Но далеко не прежний спурт…

И совсем не та каденция, к которой он привык, — без мощного толчка ногами, хотя в достаточно высоком темпе. Не поднимая из воды голову, он финишировал, коснулся руками борта и завис на разделительном канате, тяжело дыша. Ничто не улучшает мировосприятие так, как хорошая силовая нагрузка.

Он возвращался на работу, когда перед его машиной на дорогу выбежала женщина.

— Черт!

Он потянул тормозной рычаг, и машина сбавила скорость. Женщина что-то закричала, обращаясь вовсе не к Джесси. Она его даже не заметила. Она бежала босиком, в бигуди, с ружьем двадцать второго калибра, которое пыталась нацелить на скунса.

Приближались встречные, а место у бордюра занимали поставленные одна за другой машины. Деваться было некуда — с одной рукой, занятой рулем, и второй, тянувшей на себя рычаг тормоза, Джесси не имел возможности хотя бы нажать на клаксон.

Женщина пыталась бежать, довольно неуклюже. Между ее пальцами торчали ватные тампоны: очевидно, прежде чем схватиться за оружие, она накрасила свои блестевшие розовым лаком ногти. И тем не менее продолжала уверенно гнать несчастное черно-белое животное по дороге. Припадая к стволу, дамочка выцеливала скунса, словно Даниэль Бун,[4] своими руками собираясь «убить эту тварь».

Рыкнув, машина Джесси остановилась. Дама выстрелила. Промазала. Приостановившись, скунс задрал хвост. Едва животное успело выбросить вонючую жидкость, как женщина выстрелила снова, на сей раз не промахнувшись. Скунс упал на спину и задергался.

Покрутив рукоятку стеклоподъемника, Джесси высунул голову наружу. Запах стоял просто потрясающий, но казалось, что женщина вообще его не чувствовала. Как не заметила того обстоятельства, что ее саму едва не сбил автомобиль весом в две тысячи фунтов.

— Леди, какого дьявола вы делаете на проезжей части?

Опасливо подойдя к мертвому скунсу, женщина ткнула в его брюхо двустволкой. Животное осталось неподвижным. Подняв скунса за хвост, она прошипела в оскаленную морду:

— Получил, гаденыш? — Она стояла со скунсом в руке, как с боевым трофеем. Бигуди сверкали на ярком солнце. — Я видела, как эта тварь сидела в моих кустах. Так и скалилась на меня, зараза. Точно бешеная… Я тебя достала, тварь.

Паника уже началась.

Днем позвонили из департамента здравоохранения. Чиновника интересовала информация о моих контактах с доктором Йоргенсеном. Минут пятнадцать я отвечала на его вопросы, после чего спросила, известны ли ему обстоятельства, при которых доктор Йоргенсен мог заразиться бешенством.

— Мадам, в нашем ведомстве не принято теоретизировать перед публикой.

— Я не публика. Доктор Йоргенсен брызгал слюной мне в лицо.

Отметив это как факт, он бросил мне кость:

— Видите ли, в Калифорнии этот вирус довольно обычен в популяции скунсов и летучих мышей.

— А среди койотов?

— Вполне возможно.

Закончив разговор, я позвонила по номеру Салли Шимады.

— Есть ли новости? Откуда инфекция у доктора Йоргенсена?

Я слышала, как карандаш барабанил по ее столу.

— Знаете, пока я работаю на первой редакцией. Нужно еще раз вернуться к деталям.

О-хо… Я спросила, какие именно детали интересуют Салли.

— Интервью с вашим братом.

— Нет, Салли.

— Ну же, это ведь громкая тема. Особенно после его ареста в Чайна-Лейк.

— В каком смысле?

— Я слышала, какое это засекреченное место. Там занимаются совершенно секретными разработками, и никто не знает какими. Говорят, в Чайна-Лейк готовят странные виды вооружения, необходимые ЦРУ. То, о чем общество не узнает никогда…

Да, Большой Секрет… Она пыталась разыграть ту же пьесу, что и Марк Дюпри, давший присягу не разглашать военных секретов, только с других позиций. В эпоху «Секретных материалов» американское общество доверяло любой информации о том, что правительство готовит сверхоружие.

— Как такое согласуется с сюжетом о смерти Питера Вайоминга?

— Это наживка.

— Салли, это просто нелепо. Можешь мне поверить.

— Поверить тебе? Ты выросла в тех местах, и правда известна тебе с детства.

Правда? Я потерла переносицу. Правда, которую лично я вынесла, выросши в тех местах, состояла в убеждении, что офицер ВМС должен быть амбициозным, нагловатым, способным к бумагомаранию и при всем при том оставаться патриотом. Все это, имея в виду вынужденную изоляцию вместе с семьями и неврозами в прокаленной солнцем лаборатории посреди пустыни, означало только одно: рот нужно было держать на замке. А еще постоянно думать о том, как побить красных и как сохранить жизни своих людей, ушедших в небо. Что, собственно, и делалось при помощи всех этих изобретений, предназначенных для убийства.

Хотя если вспомнить прежние шашлычные сборища… На них от дешевого виски и избытка взрослого опыта наши чересчур воинственные офицеры делались разговорчивыми. Если восстановить в памяти лица всех башковитых ребят, кончивших банкротством или самоубийством, а также тех, кто не довел задуманное до логического конца… тогда правда предстала бы в более-менее ясном виде: со всей своей аппаратурой эти парни не могли бы организовать даже автостоянку.

Но Салли не желала этого слышать. Ей требовалась интрига или дело, в котором непременно должно было участвовать правительство, она хотела видеть странные огни, летающие в ночном небе. Я уже чувствовала внутренние импульсы, говорившие о том, что следовало внимательнее отнестись к словам журналистки. Потому что правда сама по себе не имела никакого значения. Правда была интересна лишь в контексте действий веривших в нее людей.

Я решила подвести черту:

— Поговорю с адвокатом Брайана. Насчет бешенства узнаешь сама.

Остаток дня я провела на телефоне, разговаривая и раздавая поручения. Созвонившись с Крисом Рэмси, детективом департамента полиции Санта-Барбары, я обсудила тему Глори. Затем попыталась связаться с медсестрой из клиники Нейла Йоргенсена, владевшей информацией о наличии наркотиков в его офисе. Заказала цветы для мамы, находившейся в сингапурской больнице. Забрала из покраски свой «эксплорер», а потом отправилась в магазин, чтобы купить продуктов.

Проверившись на предмет «хвоста» своим непрофессиональным глазом, я припарковалась возле дома в полной уверенности, что «Оставшиеся» не идут по моим следам. Забрав почту и чистую одежду, повинуясь безотчетному импульсу, я захватила нательный крестик, подаренный бабушкой по случаю первого причастия. Крестик удобно устроился на шее, напомнив касание ласковых бабушкиных рук.

Утром я отправилась в Чайна-Лейк, на свидание к Брайану. Когда мы с Люком приехали на место, осеннее солнце стояло совсем низко и город, раскинувшийся под голубым небом, казался сверкающим чистотой и ярким. Дорога сильно утомила Л юка, но едва мы припарковались около здания суда, он выпрямился на сиденье, напряженно и жадно всматриваясь в темноту, словно желая увидеть в ней своего горячо любимого отца.

— Так, тигренок, сначала несколько слов. Мы встретимся с твоим папой в комнате с большим окном посередине. Мы будем по одну сторону от окна, а он по другую, так что ты не сможешь его обнять.

Люк слушал, сопя, и смотрел на меня своими огромными темными глазами.

— И еще: он носит тюремную одежду.

— Я смогу говорить с ним? — спросил Люк.

— Да, конечно. Теперь пошли, мы заходим внутрь.

В комнате для свиданий мы сидели рядом, уставившись в прозрачный барьер. На лице мальчика застыло выражение усталости, он выглядел не по годам взрослым и отягощенным заботами. Когда дверь с противоположной стороны открылась и Брайан вошел в комнату, Люк замер. Остановился и Брайан. На его лице, вмиг помертвевшем, отразилась странная смесь радости и страха.

— Здравствуй, папа.

— Привет, чемпион.

В тюремных стенах не существовало такого понятия, как разговор по душам. Наша беседа крутилась вокруг совершенно нелепых светских тем. Брайан сидел, неестественно выпрямившись, с напряженными, как у бульдога, плечами.

Люк казался мне попавшим в космическое пространство, где не хватало воздуха для дыхания, не было ни верха, ни низа, ни твердой почвы под ногами.

Пришлось огорчить брата, сообщив про болезнь мамы, попавшей в больницу с диагнозом «лихорадка Денге», а затем совсем выбить из колеи предложением Салли Шимады насчет интервью. «Ни в коем случае!» — так ответил он. Потом я поинтересовалась, что сказал адвокат.

— Он полагает, что у полиции есть две версии… случившегося с Питером Вайомингом.

Произнеся эти слова, Брайан искоса взглянул на Люка.

— А именно: либо все произошло из-за ревности, либо в ходе сделки по продаже оружия.

Я подалась вперед.

— Тебя подозревают в продаже оружия «Оставшимся»?

— С базы действительно пропадало имущество. ВМС обнаружило проблему при инвентаризации. Я служу в авиации флота, значит, я и виноват. Два плюс два равно семнадцати.

Я не сомневалась в желании «Оставшихся» наполнить свои арсеналы из запасов, хранившихся в Чайна-Лейк. По их представлениям, база — это супермаркет, переполненный сверхсмертельными товарами. Конечно, им могла прийти мысль прикупить кое-какое оборудование. При Люке я не решилась высказывать эту мысль вслух, спросив вместо этого:

— А что делает адвокат?

— Планирует стратегии. Я уже сказал ему, что единственная приемлемая стратегия — поймать греб… поймать того, кто это сделал.

— Над этим я работаю. Кстати, тебе ничего не говорит имя Милдред Хопп Энтли? На нее записана земля, где стоит лагерь «Оставшихся». Мы ходили в школу вместе с…

— Кейси Хопп, — вспомнил Брайан. — Бог ты мой…

— Знаешь, кто это?

— Тяжелый случай. Хроническая неудачница с большой буквой «Н» на лбу. Была в меня влюблена. Неужели не помнишь?

— Нет. Даже не знала, что Кейси — это девица.

— Она водилась с шайкой девчонок, которые вечно торчали на улице поблизости от нашего дома. Караулили, когда я выйду. По утрам мы находили на тротуаре пивные банки и окурки.

Во мне шевельнулось смутное воспоминание.

— Так это была Кейси?

— Ну да. Она что, связалась с «Оставшимися»?

— Пока не знаю.

Брайан сел еще более прямо.

— Но ты узнаешь, правда?

— Таков мой план.

За Брайаном открылась дверь. Вошедший в комнату караульный сообщил, что время свидания истекло. Брайан даже не повернул головы.

— Отлично.

Попрощавшись, я встала, повернувшись к выходу. Люк сидел неподвижно.

— Когда ты вернешься домой?

Брайан взглянул на меня. Хотелось исчезнуть, сделаться незаметной и умереть.

— Не знаю, малыш. Надеюсь, уже скоро.

Наверное, услышанное было для шестилетнего ребенка тем, чем бывает свободное падение в глубоком космосе, — вокруг лишь темнота, в которую не проникают лучи солнца. Пауза тянулась.

— Веди себя хорошо, слушайся тетю Эван.

Плечи Люка дернулись. Мне показалось: еще мгновение, и он закричит. Но вместо этого он неожиданно твердо встал на ноги, словно открыл для себя силу тяжести. Забравшись на стул, Люк приложил ладони к оргстеклу, оставив на прозрачной стене предназначенный отцу поцелуй.

— Папочка, я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

Подумав, что Брайан ничего больше не скажет, я взяла Люка за руку, собираясь к выходу. Ноу самой двери брат внезапно меня окликнул. С трудом удерживаясь от слез, он прищурил глаза. Оставив Люка, я пошла обратно к барьеру.

— Не приводи его сюда, — сказал Брайан. Потом повернулся и вышел.

Кейси Хопп. Имя не могло быть простым совпадением. Город слишком маленький, а тот кошмар казался слишком близким и слишком плотно окружившим мою семью. Где теперь Кейси Хопп? И кто она теперь?

Я решила наведаться к Эбби Хэнкинс. Малышка Хейли с развевавшимися от легкого ветерка светлыми кудрями каталась по дорожке на своем трехколеснике. Толчком открыв прозрачную дверь, Эбби махнула рукой:

— Привет, подруга!

— Помнишь фотографию Кейси Хопп из школьного альбома? Хочу взглянуть еще раз, — с порога заявила я.

Эбби поправила очки.

— Есть кое-что получше. Выпускной альбом следующего года. Вот другой портрет мисс Хопп. И знаешь, Кейси не настоящее имя. Это прозвище, полученное за инициалы: «кей-си».

Склонившись над плечом Эбби, я всмотрелась в снимок.

На самом деле Хопп звали Кристал, и на фотографии она казалась рассерженной. Возможно, потому; что фотограф снимал ее в накидке из фальшивого меха, весьма отдаленно напоминавшей форму, принятую в «Клубе оставленных после уроков». Внешность, ничем не примечательная: выдающиеся скулы, длинные прямые волосы и глубоко посаженные глаза. Чудилось что-то знакомое. Наверное, в манере держаться и в той ненависти, которая исходила от изображения.

Внутри, в глубине подсознания, нарастало одно нехорошее подозрение. Я сказала:

— Нужно отнести фото в полицию. Возможно, у них найдется художник, способный добавить возраста этому портрету.

— Что? Полицейский художник в Чайна-Лейк?

Конечно. Я не исключала, что единственным художником, способным выполнить такую прогрессию, могла оказаться Табита. Нужна была компьютерная программа вроде той, что имелась в клинике доктора Йоргенсена. Когда я поделилась этой мыслью с Эбби, она вдруг воскликнула:

— Стоп! Вам повезло, мисс Штучка. Такая программа есть у Вэлли. Он показывает родителям, как их дети будут выглядеть после исправления прикуса.

Офис Вэлли располагался в галерейке, вытянувшейся узкой полоской в самом центре города. Мы вошли туда под визг бормашины, оказавшись посреди этой навевавшей неприятные воспоминания музыки. Возле стойки нас встретила женщина вспушенной на шею зеленой хирургической маске.

— Чрезвычайная ситуация, нам нужен компьютер. — Эбби без церемоний прошла за стойку.

Ее появление не произвело на женщину никакого впечатления, и я подумала, что Эбби частенько сюда наведывается.

Посадив Хейли, она принялась сканировать фотографию из альбома. Обернувшись через плечо, Эбби сказала:

— Кстати, насчет нашего приятеля, собиравшегося мной поужинать… — Подняв руку, она продемонстрировала начавшую заживать руку. — Это был не койот.

— Скажи еще раз!

— Он оказался помесью мастиффа и койота. Дикий койот немного поухаживал за Фифи, получив целый помет гибридов. — Она посмотрела на экран компьютера. — И еще одно… — Эбби пробежала пальцами по клавиатуре. — В службе контроля за животными сказали, что пес был одомашненным. В желудке нашли «Педигри». У собаки был хозяин, а у хозяина будут неприятности, если его найдут. По крайней мере я этого жду.

Закончив сверлить зубы, к нам вышел Вэлли. Его обычно по-медвежьи добродушное лицо выглядело неестественно серьезным. Эбби вызвала на экран отсканированное фото, и Вэлли сказал:

— Позволь, я сам.

Годами рассматривая лица людей, раскрывавших перед ним рот, Вэлли хорошо разбирался в происходящих от времени изменениях. Поработав около рта, он добавил второй подбородок, утончил брови и поменял форму носа.

— Это не просто мои гипотезы. Все основано на анатомии черепа, изменениях мышечной ткани и на том, что известно о процессе старения.

Поменявшись, изображение вздрогнуло, и вдоль моего позвоночника пробежала горячая волна.

— Придайте более грубые черты и немного массы, — попросила я.

Он добавил припухлости под глазами. Потом нанес следы действия алкоголя и солнечных ожогов. Наконец утолщил шею, спросив:

— Как тебе?

Результат моделирования приобрел несколько искусственные, но вполне узнаваемые черты.

— Это Шенил Вайоминг, — сказала я.

Надо же, Шенил знала Брайана. Она знала Брайана почти двадцать лет. Когда-то Шенил была в него влюблена.

Направляясь в полицию, я ломала голову над этой загадкой. Смысл странным образом ускользал. Кристал Хопп, «кей-си», Кейси. Со временем она ушла далеко от «Клуба оставленных после уроков»: подсела на наркотики, продавала свое тело… Как я и как большая часть выпускников из Чайна-Лейк, она перебралась в Санта-Барбару, заодно превратившись в Шенил Кристал. Эффектное имя, я сама прочитала его в сообщении о свадьбе. В итоге Кейси Хопп стала Шенил Вайоминг — мятежницей, строящей план, как стать самой известной из раскаявшихся грешниц нашего времени. Она собиралась превзойти Марию Магдалину, став не просто поборницей, но властительницей.

Я смотрела на дорогу. Над асфальтом струился и дрожал горячий воздух. Шенил Вайоминг собиралась стать той, кто будет кнутом управлять новым миром. А ведь когда-то она слонялась по улице около моего дома, пила, курила и пялилась на Брайана. Все из-за ничего. Все из-за его молчаливого отказа.

И наконец, совсем недавно, когда к «Оставшимся» пришла Табита, Шенил вернулась к своей прошлой жизни. Табита, избранница Брайана и новое увлечение пастора Пита, с ясными образами ее картин и чистенькими руками… Сколько зависти может взрасти на такой почве?

Как я и говорила Джесси, «Оставшиеся» намеренно бросили Табиту на разрушение моей жизни, жизни Люка и Брайана. Могло ли такое быть следствием старой школьной ревности? Если так, то Брайан не дал Шенил ни одного шанса. Встретившись, он даже не узнал ее. Шенил была для него пустым местом.

Теперь она верила, что Брайан убил ее мужа, и требована возмездия. Жаждала реванша перед всем миром. Ап, и в дамки…

Мои руки, державшие руль, сильно вспотели.

Впрочем, детектив Маккрекен имел другое мнение. Повертев состаренную на компьютере фотографию в прокуренных пальцах, он звучно вздохнул, присвистнул носом и, подумав еще немного, сказал:

— Неудачная школьная любовь. Что из того?

Действительно — что?

— По меньшей мере она обладала информацией. То есть Шенил Вайоминг знала Брайана.

— Вы забываете, какой это город. Здесь все всех знают. Но не думаю, что местные жители станут говорить со мной о романах, случившихся у них в школьные годы.

— Какой же это роман?.. — сказала я.

— Ах да… Неудачное безответное чувство. Связь, еще более сильная.

Моя решимость угасла, оставив лишь желание сменить тему.

— Вы нашли орудие убийства?

— Я что, на вас работаю, что ли? — буркнул детектив.

На следующий день, возвращаясь в Санта-Барбару, мы с Люком услышали по радио про аварию, происшедшую на Стейт-стрит. Автомобиль въехал в витрину с мясными деликатесами, пытаясь переехать бродячего кота.

— Хотелось бы напомнить слушателям, — сказал диктор, — что мини-вэн «превия» не совсем подходящее средство для борьбы с брошенным животным. Если имеете подозрение, что такое животное бешеное, позвоните в службу ветеринарного надзора.

Вернувшись к Джесси, я проверила автоответчик, но ни одного сообщения не было. Затем долго пыталась дозвониться до занимавшейся учетом лекарств медсестры Йоргенсена. Ответа не было.

Интуиция не давала покоя, настойчиво подсказывая мысль об особом значении похищенных «Оставшимися» наркотиков и о связи этого факта со смертью доктора Йоргенсена. Не выдержав, я позвонила Кевину Эйхнеру, чтобы поделиться подозрениями. Судя по шуму, раздавшемуся из трубки, Кевин ответил с какой-то стройки.

Мою информацию он воспринял спокойно:

— Шенил не удалось склонить меня к краже, поэтому она вцепилась в Глори. Наверное, сработала привычка Глори к повиновению.

Я поинтересовалась, не выказывала ли Шенил потребность в каких-то особых наркотиках.

— Морфин. По ее словам, он понадобится про запас на случай тяжелых ранений. И любые средства, используемые неврологами. Например, для отражения химического нападения. Докладываю: из упаковки в дюжину пива Шенил всегда заначивала пару бутылок.

Чуть позже я отправилась к врачу, чтобы сделать вторую прививку. Как только доктор Эббот мазнула по руке смоченным в спирте тампоном, я спросила:

— Какие лекарства должен иметь под рукой врач-невролог? Если он работает с пациентом, страдающим от церебрального паралича.

Мой доктор удивилась: она ожидала вопросов о бешенстве.

— Почему вы спрашиваете?

— Это для одного дела, которое я веду.

— Ну, допустим, обезболивающие и противосудорожные препараты. В основном… дилантин, тегритол… Также средства от мигрени и, разумеется, от болезни Паркинсона.

— А если врач, скажем, пластический хирург?

— Тогда анестезирующие и седативные препараты: лидокаин, викодин.

— Какие из этих препаратов совпадут с теми, что применяет невролог?

Эббот ответила не сразу. Затем, наморщив лоб, сказала:

— Возможно, ботокс. — Сообразив, насколько я далека от медицины, она пояснила: — Токсин ботулизма. Неврологи используют его как средство борьбы с ЦП. Ботокс оказывает парализующее действие. Препарат может снимать спазмы в случаях, когда другие лекарства оказываются неэффективными.

— Что, тот самый токсин, вызывающий ботулизм?

— Да. Исключительно опасная субстанция, и ее используют лишь опытные терапевты. Вводится ничтожная доза, причем внутримышечно.

— Зачем ботокс пластическим хирургам?

— Не говорите, что никогда не слышали. Это же самое последнее изобретение. Оно избавляет от морщин.

— Вы шутите?!

— Токсин вводят под кожу на лбу, и мускулы пациента оказываются парализованы. Он просто не может нахмуриться, что выравнивает кожу и делает лицо моложе.

Я брезгливо поморщилась. Добровольный паралич ради тщеславия?

Возвращаясь к Джесси, я поняла, что запуталась окончательно. Если на то пошло, лицо, сделанное мертвым ради его красоты, — это лишь шикарная маска смерти. Трудно даже представить реакцию Джесси на подобную концепцию улучшенного параличом человеческого тела.

Через несколько минут он позвонил сам, и мы условились встретиться после работы. Я так и не сказала про ботокс. Пока концепция выглядела слишком грубой.

Потом я еще раз позвонила медсестре из клиники доктора Йоргенсена, на сей раз застав ее дома.

— Ограбление? — переспросила она. — В основном они взяли болеутоляющие.

— А ботокс?

— Ха! Забавно, что вы это спросили.

— Почему?

— Потому что через неделю мы ожидали услышать об умерших наркоманах. Любой, кто попытается ввести в вену этот препарат, остынет к нему спустя несколько дней. Станет буквально холодным, как камень. И знаете, в каком-то смысле это стало бы правосудием. Однако оно не свершилось. Вероятно, грабители догадались прочитать упаковку.

Нет, подумала я. Они приберегли ботокс для собственных целей.

Лишившись покоя, я обратилась к источнику, почти всегда утолявшему мои тревоги, и вышла в Интернет. Поиск по ключевому слову «ботокс» принес сотни веб-сайтов, причем девяносто процентов ссылок вели к информации о пластических хирургах, представлявших собой нескончаемый поток радости: «Ошеломляющие результаты! Всего одна инъекция парализовала мышцы на целых полгода!»

Все же несколько ниже в моем списке обнаружилось нечто более мрачное: «Потенциальные возможности использования ботокса в качестве биологического оружия».

Я прочитала эту фразу вовсе не на «Страничке красоты доктора Рекса». Информация нашлась на сайте департамента безопасности. Не прочитав и до половины, я почувствовала, как пересохло во рту. Яснее ясного: ботокс — второй по опасности после сибирской язвы. У любого террориста такое средство будет в обойме лучших. Оно настолько опасно, что смертельная доза измеряется несколькими нанограммами. А потенциальными жертвами могут оказаться и пассажиры авиалайнера, и Генеральная ассамблея ООН, и ваша бабушка.

Не отрывая глаз от экрана компьютера, я набрала номер эксперта по оружию, единственного выпускника военно-морского колледжа, которого я знала лично. То есть позвонила отцу. Он поднимался в свой номер в сингапурском отеле.

— Биотерроризм? «Ядерная бомба бедного человека». И мне неприятно услышать этот вопрос из уст собственной дочери. Что происходит?

Я коротко обрисовала пункты своего исследования.

— Биоагенты, используемые в качестве оружия, — это средства массового уничтожения, и они чрезвычайно дешевы. Вам не нужны заводы по разделению изотопов, не нужны физики-ядерщики или даже пушки и их огневая мощь. Нужные патогены живут в окружающей нас среде, или их можно заказать по почте непосредственно у фармацевтической компании. Террористом легко стать, располагая школьным набором для химических опытов. При определенной склонности к таким делам можно изготовить вредоносные вещества в количестве, достаточном, чтобы убить тысячи людей. Еще легче похитить готовый токсин.

Меня бросило в жар. Похитить токсин? Шенил Вайоминг так и сделала.

— Девочка, скажи, почему ты интересуешься таким вопросом? — строго спросил папа.

Шенил хотела от Кевина Эйхнера не обычных наркотиков. Она собиралась дать старт Армагеддону, распространив свой собственный вирус Апокалипсиса.

Стараясь успокоиться, я прижала к уху трубку и заходила по комнате, излагая свои мысли.

— Это звучит просто ужасно. — Голос папы изменился. — Хочешь сказать, Табита и те, с кем она путается, хотят получить доступ к биологическому оружию?

Океан был небесно-голубого цвета, в воздухе носился острый запах морской соли. Над линией прибоя летал пеликан, зависая над самой поверхностью воды. «Оставшиеся» по определению не могли видеть этой картины. Доступная им скрытая от дневного света версия нашего мира походила на то, что физики именуют «темной материей»: то была вселенная, где сталкиваются неведомые силы, созидающие и разрушающие все, что в конечном итоге управляет судьбами людей. Шенил хотела посеять ветер, собираясь пожать настоящую бурю. И более того, полагала: сделав так, она начнет свое шоу, в котором сыграет роль верховной предстоятельницы мира, что останется после.

— Да, именно так я и подумала, — ответила я отцу.

На линии воцарилась долгая, действительно трансокеанская тишина. Потом отец сказал:

— Что-то подобное сделала секта «Аум Сенрикё», распылив в токийском метро боевой газ зарин. А еще экстремисты из секты «Раджнеши калт» в Орегоне, заразившие сальмонеллой салаты для ресторанов и баров. Тогда они заразили семьсот пятьдесят человек. Эван, то, что ты подумала, достаточно реально.

— Спасибо, папа.

— Скажи, в местной полиции есть люди, которым ты доверяешь?

Я вздохнула:

— Нет. Слишком шаткие свидетельства. Их принимают за обычные домыслы.

— Послушай, с точки зрения исполнителя теракта, химическое или биологическое оружие имеет несколько преимуществ. Во-первых, легкость доставки, включая «биофугасы», беззвучно детонирующие среди ночи, заражая население прилегающей территории. Второе — это возможность безопасного отхода. Инкубационный период может длиться дни, недели и даже месяцы. Биооружие действует иначе, чем пуля. А террорист уберется восвояси задолго до того, как проявит себя его атака.

На самом деле, — продолжал он, — жертвы могут и не подозревать о том, что стали объектом нападения. Одной из главных составляющих этого кошмарного сценария является время, необходимое для установления самого факта: подверглись ли вы атаке или стали жертвой обычной эпидемии.

Внутри снова зашевелилось предчувствие, периодически напоминавшее о себе в последние два дня.

— И вот еще что, — сказал отец. — Ты говорила, эта секта планирует свою акцию на Хэллоуин? Осталась всего неделя. Если они и намеревались применить бактериологическое оружие, то сделали это заранее. Они уже сделали это.

Я замерла на месте, словно окаменев. Истина лежала прямо передо мной. Инкубационный период. Вектор развития. Нарастание заболевания, переходящего в эпидемию.

— Бешенство, — громко произнесла я.

ГЛАВА 19

Неужели Нейла Йоргенсена намеренно заразили бешенством? Если да, то нападение полусобаки-полукойота, происшедшее в Чайна-Лейк, больше не выглядело случайным событием, причем ясно, что животное предполагали натравить на меня, а не на Эбби. И то, что странный гибрид оказался одомашненным, не предвещало ничего хорошего.

Перед нападением животное находилось под контролем человека, его пищу составлял собачий корм из обычного магазина, при этом диагноз «бешенство» проявлял себя вполне явными симптомами. Как такое возможно? Анализируя ситуацию, сложившуюся у «Лобо» тем вечером, я вспомнила: подойдя к своей машине и увидев работу вандалов, заметила другую машину, быстро уехавшую прочь. Тогда я решила, что в ней были люди, расписавшие мой «эксплорер». Но возможно, вандалы оставили за собой не только пятна краски.

Отец отреагировал скептически. В свое время военные проанализировали множество боевых средств, химических и биологических, начиная с бубонной чумы и оспы и заканчивая кожно-нарывными веществами и ящуром. Бешенство никогда не принимали в расчет. Болезнь развивалась слишком медленно и плохо передавалась от человека к человеку.

— Для того чтобы некое средство превратилось в настоящее оружие, требуется решить проблему доставки реагента к объекту. Например, в виде аэрозоля. И здесь койот — это вообще не вариант, — сухо заключил он.

Я возразила, что бешенство представляет совершенно особенный патоген, имеющийся в самой природной среде. К тому же здесь, в дикой фауне Калифорнии, это заболевание было эндемичным. Помню, родители всегда предостерегали детей от игр с опоссумами или енотами. Для поимки бешеного животного требовалось лишь терпение и никогда — искусство следопыта. Так же как для создания очага бешенства.

— Мы говорим не о том, что этим зарядят ракеты. Мы говорим о реакции обычных людей, испытывающих навязчивый ужас перед микробами. О тех, кто болезненно переживает любой контакт с людьми «нечистыми».

О людях, которые жаждут консервов, чипсов и готовятся к встрече Судного дня.

Отца я не убедила. Пришлось идти на компромисс.

— Ладно, не будем называть это биотерроризмом. Скажем так: биоагрессия.

Бешенство не годилось для боя. Но хорошо подходило для убийства.

— Тебе нужны более веские доказательства, — сказал отец.

Я положила трубку и велела Люку садиться в машину. Времени до намеченной встречи с Джесси оставалось предостаточно. Мы поехали в центр, к зданию «Ньюс пресс».

Легкий бриз колыхал ветви росших вокруг площади ив. Солнечные лучи, заливавшие своим теплом красную крышу здания, ярко освещали белые, как мел, стены. В холле появилась Салли Шимада. Кораллово-красное платье отлично сидело на журналистке, подчеркивая живой блеск ее черных волос.

— Должно быть, вы явились, чтобы отплатить за сделанное мной одолжение, — сказала она, с улыбкой глядя на Люка. — Добрый день, молодой человек.

Мальчик прильнул ко мне.

— Привет.

— Ваш брат дал согласие на интервью? — спросила она.

— Нет. Зато у меня есть новости, от которых волосы становятся дыбом даже на ногах. Что вы узнали относительно смерти Йоргенсена?

Салли сделала вид, что вышла из себя. Впрочем, она не сумела утаить свои настоящие чувства.

— Новость, достойная первой полосы. — Оглянувшись на дежурного, она предложила: — Выйдем на улицу.

Присев на стоявшую снаружи скамейку, мы наблюдали, как Люк гоняет футбольный мяч по лужайке перед зданием. Солнце играло на его черных как смоль волосах.

— Йоргенсен заразился бешенством после укуса летучей мыши. Анализ показал присутствие штамма, который они переносят. А дальше еще интереснее. Страшно то, что летучая мышь может укусить любого, причем так, что никто этого не заметит. Летают они бесшумно, а укус почти не оставляет следов. Кроме того, укусы летучих мышей практически безболезненны, и, если человек спит, он может и не проснуться.

— Но это…

— Да, просто ужас.

— Что обычно случается потом?

— В обычном среднестатистическом случае? Пациент впадает в галлюцинации и не может глотать. Врач Йоргенсена предполагал бешенство, но семья категорически отрицала возможность укуса животного. Позже они вспомнили, что пару месяцев назад видели летучую мышь в его спальне. Но было слишком поздно. Пациент скончался.

— Я знаю, что где-то рядом живут летучие мыши, однако…

— Погодите. Специалисты обнаружили в доме Йоргенсена следы присутствия летучих мышей. Помет, знаете ли. Прямо на полу. — Салли брезгливо поморщилась. — Летучие мыши проникли сквозь щель, оставленную между дымоходом и крышей, хотя проем и был заизолирован прокладками из очень тонкой и спутанной стальной проволоки, вроде мочалки для чистки посуды.

Я представила себе чердак. Пятна от помета и шевелящиеся коричневые существа, висящие под самой крышей. Картина, которую я уже видела. Когда и где? Попыталась сосредоточиться и вспомнить — безрезультатно.

— Стальная путанка? Наверное, это единственное средство для защиты чердака от мелких животных. Проволока впивается им в нос.

— Вы не поняли. Заделав щель, летучих мышей заперли внутри чердака. Йоргенсен сам подписал свой приговор.

Салли переполняла гордость. Еще бы, новость для первой полосы. Для журналистки это все равно что нюхнуть кокаина. Глядя в пространство, я напряженно пыталась вспомнить, где видела эту картину… И вдруг схватила Салли за руку.

— Что такое? — удивленно спросила она.

Энджелс-лэндинг. Убогие хижины. Заляпанные пометом старые автомобили, а над ними, под стропилами, — смутные очертания чего-то напоминавшего птичьи гнезда.

— Смерть Йоргенсена не случайно поселилась в его доме.

Взгляд Салли, нацеленный на меня, засветился интересом. В голове стучало.

— Нужно срочно звонить в департамент здравоохранения, — сказала я.

Со своей информацией я добралась до того инспектора из департамента здравоохранения, который уже снимал с меня показания, предупредив, что наш разговор внимательно слушает сидящая напротив меня репортер Салли Шимада. И задала главный вопрос:

— Я в курсе относительно летучих мышей. И я знаю о дыре на чердаке Йоргенсена, заделанной металлической путанкой. Скажите, та дыра была естественного или искусственного происхождения?

Долгое тяжелое молчание.

— Мадам, думаю, вам стоит обосновать свою мысль.

Я попала в десятку. У сидевшей напротив Салли Шимады загорелись глаза.

— Отверстие в крыше доктора Йоргенсена было кем-то просверлено или пробито, не так ли? Готова спорить. Вы нашли на полу свежую стружку или опилки?

— Воздержусь от комментариев. Расследование продолжается. Будьте так любезны, скажите, каким путем вы пришли к своему выводу?

— Назовем это интуицией.

— На мой взгляд, вам необходимо более существенное оправдание.

— По-моему, это ваша проблема.

Я положила трубку.

— Бог ты мой, — сказала Салли. — С чего ты взяла? И что собираешься делать?

На полпути к двери я остановилась:

— Еду в полицию. Пока департамент здравоохранения не позвонил им и не сообщил, что я сама развела на чердаке Йоргенсена летучих мышей. Кстати, Салли… мы квиты. Я только что рассчиталась за твое одолжение.

Детектив Крис Рэмси оказался спокойным молодым человеком с ухоженными руками банковского служащего. Попивая кофе из заляпанной кружки, он сидел в участке за видавшим виды металлическим столом и слушал, как я излагала свои теории. Время от времени Рэмси бросал взгляд в сторону вестибюля, где женщина-сержант, стоявшая на посту, развлекала Люка.

На детективе были голубенькая рубашка в клетку и вязаный галстук, в которых он казался точь-в-точь учителем родного английского языка, правда, подуставшим к концу рабочей недели. Бодрыми оставались лишь его глаза: взгляд был жестким и оценивающим. Оценивающим меня.

Я выложила ему все. Все, что имела: про «Оставшихся» с их изрядным арсеналом, включавшим не только огнестрельное, но и биологическое оружие; про Кевина Эйхнера, отказавшегося красть наркотики для Шенил; про Глори, добывшую упаковку ботокса ценой жизни Мэла Калаяна.

На его столе уже лежала фотография Глори.

— Эта женщина не вышла на работу. Найти ее не удалось.

Что означало: не можем ни подтвердить, ни опровергнуть ее причастность. Пришлось поднять ставки, предупредив, что департамент здравоохранения даст информацию о преднамеренном помещении летучих мышей на чердак Йоргенсена. Что отверстие в крыше было явно просверлено намеренно, а затем тщательно заделано металлической путанкой.

Рэмси размял пальцы:

— Вы считаете, это дело рук «Оставшихся»?

— Да. По-моему, доктор Йоргенсен догадался, что похитители препаратов связаны с этой церковью, и, возможно, понял, что главной целью был именно ботокс. Они хотели избавиться от доктора, но двойное убийство — Йоргенсена и его партнера — неизбежно привлекло бы внимание к клинике и происшедшему в ней ограблению. Пришлось искать возможность, чтобы представить дело трагической случайностью.

Покончив с кофе, Рэмси кивнул. Я ждала, что он скажет.

— Как я понял, вы литератор. Научная фантастика… — Едва он это сказал, я поняла: мне крышка. — Вами создана замечательная теория.

Детектив раскрыл папку с бумагами. Перелистывая записи, он больше не походил на учителя, скорее — на строгого директора.

— Судя по документам, вы сами тесно связаны с «Оставшимися».

Я увидела лежавший в папке полицейский рапорт, судя по всему, принятый из Чайна-Лейк по факсу.

— Вы проходили свидетелем в инциденте с Нейлом Йоргенсеном. Имеется рапорт о вторжении в ваше жилище, совершенном, судя по всему, «Оставшимися». Задержание за стекло, разбитое в машине департамента шерифа из Кен-Каунти. Плюс частое упоминание вашего имени в прессе. Да и арест Брайана Делани по подозрению в убийстве Питера Вайоминга. — Он забарабанил по папке пальцами. — А почему я слышу на заднем плане банджо дуэлянтов?

Широко расставив руки, я оперлась о стол.

— Никакой деревенской вендеттой здесь вообще не пахнет. Моя семья не связана с «Оставшимися». И вы сами знаете, насколько опасна эта церковь. «Оставшиеся» не собираются ждать второго пришествия. Наоборот, они намерены сами зажечь в ночи пожар. Ждать осталось недолго.

— Понимаю вашу озабоченность, мисс Делани. Спасибо, что раскрыли нам глаза.

Едва не взорвавшись от негодования, я вспыхнула и пошла за Люком.

В вестибюле было шумно. У стойки дежурного стояла плачущая девочка, мать которой громко разорялась, зачем-то держа в руках строительный молоток:

— Арестуйте мерзавца!

Стоявшая за стойкой женщина в звании сержанта смотрела на обувную коробку, лежавшую перед ней:

— Что это?

Лицо девочки скривилось в плаче. Насупившись, она едва выдавила:

— Это был Тутер. Мой хомячок.

Мать внесла ясность:

— Он от нас сбежал, и все слышали, как сосед орал: «Смотрите, какие зубы!» И у него было оружие, вот…

Она помахала молотком.

Девочка зарыдала в голос, а женщина-полицейский отпрянула от коробки.

— Хомяк что, бешеный? — спросила она.

Схватив Люка, я решительно пошла к выходу.

Здание суда занимало почти целый квартал. Его выбеленные стены возвышались, словно скалы, буквально излучая чистейшее испанское радушие. Послеполуденное солнце окрашивало склоны гор в золотые тона. Напротив входа в судебное здание, через дорогу, стоял зеленый пикап, припаркованный возле пожарного гидранта.

Кто-то из прохожих разглядел водителя, точившего карандаш перочинным ножом, и сидевшую за ним женщину, тянувшую через трубочку молочный коктейль с шоколадом.

Все это время Джесси прогуливался по выложенному плиткой коридору суда, говоря что-то одному из начинающих юристов. Учитывая маневры, предпринятые Скипом Хинкелем, день Джесси прошел в напряженном режиме. Комментарий юриста сводился к следующему: процесса могло не быть вовсе, если бы эксцентричная и резкая только на слово Анита Кребс предъявила Присцилле Гол иск за взлом магазина. Признав за собой вину, Гол не могла бы выставить претензии за понесенные страдания. Но Анита решила, что потеря одной руки — достаточное наказание для Гол, потому и не настояла на обвинениях.

В ответ Джесси заметил: да, строгость правосудия иной раз оборачивается неожиданной стороной. Собираясь уходить, он надел солнечные очки.

Сидевшая в пикапе женщина выпила последние капли коктейля. Не обращая внимания на прохожих, она выкинула стаканчик в окно, устремив взгляд на двери суда. Вместе с юристом Джесси появился в проходе под аркой. Блеснуло лезвие — это сложил нож водитель пикапа.

Рядом с «доджем» остановился трехколесный мотороллер. Под надвинутым на глаза мотоциклетным шлемом лицо девушки из дорожной полиции в летных очках казалось неестественно узким. Она достала пачку штрафных квитанций. Женщина в пикапе похлопала водителя по плечу. Заурчал мотор, и машина неспешно уехала, оставив мотоциклистку в поисках уже бесполезной бумажки.

Джесси нашел нас в парке Роки-Нук. Огромные дубы с ярко-зелеными листьями и упавшими на землю пятнами яркого света. Люк лазал по валунам, разбросанным по дну сухого ручья, а я сидела за столиком, заботливо предусмотренным на случай пикника, бросая желуди в ствол породившего их дерева. Желуди щелкали по коре, как револьверные пули.

Подошел Джесси, медленно, осторожно ставя костыли на неровную почву:

— Ты что, не нашла общего языка с детективом Рэмси?

Я швырнула очередной желудь.

— Меня записали на букву «Ч» — вместе с другими чудиками. С тем же успехом могла передать карту посадок НЛО или корабль пришельцев.

— Это не понравилось бы парням из Чайна-Лейк. Ты могла выдать их секреты.

Я укоризненно взглянула на Джесси.

— Прости.

Он сел за стол рядом со мной:

— Расскажи, что мы имеем.

Я выложила все. Про похищенный ботокс, про разговор о биологическом оружии. Рассказала о чердаке Йоргенсена. О том, что укушенные летучими мышами почти никогда не помнят момента укуса — до тех пор, пока не становится слишком поздно. О необходимости собрать больше фактов насчет заражения бешенством, чтобы связать всплеск заболеваемости с «Оставшимися». Наконец, о том, как секунды тикают, считая дни, оставшиеся до Хэллоуина.

Джесси смотрел на высохший ручей. Деревья тихо качались на ветру, и солнечные лучи подсвечивали его рубашку желтоватым светом.

— Я вот о чем подумал, — задумчиво сказал Джесси. — Бешенство ведет к водобоязни, не так ли?

— Правильно. Больной не может глотать, и потому потребность в жидкости отпадает.

Подобрав желудь, он подбросил его на руке.

— Заболевшие становятся беспокойными, путают понятия, впадают в оцепенение, в ступор, резко слабеют.

— И умирают.

Джесси снова подбросил желудь на руке. В его глазах я заметила какой-то неясный свет.

— Знаешь, у кого присутствовали все эти симптомы? У Питера Вайоминга.

Я посмотрела на Джесси.

— Подумай сама. В день, когда мы оказались в доме Табиты, он практически рефлекторно уронил на пол целый поднос чая со льдом. Наконец, в Чайна-Лейк, когда Брайан вступил в перепалку с Вайомингом… Ты говорила, что пастор Пит неадекватно реагировал на прикосновение Брайана к его руке?

Я вспомнила: в том эпизоде Вайоминг неожиданно резко вывернул руку и с ужасом посмотрел на свою плоть. «Ты посмел наложить на меня свои руки, а сам не принадлежишь этому миру». Он шипел на Брайана, исполненный ненависти.

А Брайану показалось, будто пастор нарочно говорит высоким «штилем».

— Теперь это наводит на мысль о парестезии. Он видел движение Брайана, но не почувствовал его прикосновения. Руки уже потеряли чувствительность. Видишь, я хорошо знаком с предметом.

— О Господи… — Я вздрогнула от изумления.

— Вот тебе факт, говорящий о связи между «Оставшимися» и эпидемией бешенства.

Мы посмотрели друг на друга. Я чувствовала, как по коже поползли мурашки тревоги и возбуждения:

— Ты действительно считаешь…

Джесси кивнул.

Подбросив на ладони желудь, он метнул его вверх, в крону дерева. Прошлепав по листьям, снаряд поднял на крыло несколько ворон, и на фоне неба метнулись их черные тени.

— С кем из департамента здравоохранения ты говорила? Я должен им позвонить.

Мои мысли понеслись галопом. Бешенство… Возможно, убийца решил предать тело пастора огню, решив скрыть следы вируса? Делал ли коронер экспертизу? Если нет — удастся ли получить разрешение на эксгумацию? Подумав о проблемах…

— Что? — переспросила я, наконец взглянув на Джесси. Он пытался встать на ноги, бормоча что-то неразборчивое.

— Ты что, на самом деле разговаривала с отцом о биологическом оружии? — спросил Джесси.

— Да.

— Наверное, обеды в вашем доме проходили весело. Под разговоры о кассетных бомбах и опасности биологического нападения. «Передайте мне горох, пожалуйста…»

Я услышала в его голосе знакомую ноту. Для продолжения такого разговора не было ни настроения, ни желания.

— И где ты сегодня пообедаешь? — спросила я.

Джесси бросил в мою сторону взгляд, полный сожаления. Да, слово не воробей:

— Пожалуй, вернусь в офис.

— Отличная идея. Может, добьешься успеха, зарабатывая оскорблениями на полную ставку. Люди охотно заплатят, лишь бы ты помолчал.

Я проехала здание церкви «Старая миссия», вне себя от злости, еще переживая стычку с Джесси. Но в основном мысли крутились около Питера Вайоминга. Если пастор действительно страдал бешенством, как он получил вирус? Случайно или в результате опасного эксперимента? Трудно представить Вайоминга, работающего с вирусом, учитывая его фобию к заразе любого рода. Что могло произойти?

Ссутулившись на пассажирском сиденье, Люк намертво сцепил пальцы, наблюдая за рассекавшими небо белыми полосами инверсионных следов. Вдруг он сказал:

— Я не хочу, чтобы вы с Джесси разошлись.

Я повернулась к нему.

— Зачем ты с ним споришь? — продолжал Люк. — Мне это не нравится.

— Люк, но мы с Джесси вовсе не…

— Я вижу.

— Люк, я люблю Джесси, мы просто… — Осекшись, я принялась тереть лоб.

Вдруг будто что-то случилось, будто впереди разорвался зенитный снаряд, и я увидела все как есть. Джесси дал мне кров, защиту. Но я оказалась стервой — да такой, что он не может даже поужинать в собственном доме. Вспыхнуло чувство вины. Теперь я увидела картину собственной глупости.

— Люк, достань из сумочки мой телефон и набери Джесси.

Получив мобильник, я услышала лишь длинные гудки. Номер Джесси не отвечал.

Уже возле дома, на пляже, Люк пнул в мою сторону футбольный мяч. Я ругала себя не переставая. Что же делать, как теперь помириться с Джесси? Да, как? Бутылка коллекционного вина, месяц на Таити, секс?

Я смахивала с ног Люка песок, когда услышала звук подъехавшего автомобиля.

— Это Джесси.

Может, устроить эротический цирк? Или дать разыграться фантазии? Что он выберет: строгую няню или девушку-гладиатора?

— Давай спросим, что он захочет на ужин.

Нет, это вовсе не Джесси. Сквозь узкие полоски дверного стекла я разглядела ржавый кузов видавшего виды универсала и бампер, облепленный выцветшими наклейками: «Сомневайтесь во власти», «Пройдитесь свежей краской». Машина оказалась пустой, водителя не было. Во мне зашевелилось беспокойство. Подозвав Люка, я заперла за ним дверь. Еще раз выглянув в окно, я увидела появившуюся со стороны гаража фигуру женщины. Соломенная шляпа с широкими полями, грубая хлопчатобумажная юбка и сандалии на босу ногу. Анита Кребс, хозяйка «Беовульф букс».

Я вышла навстречу:

— Анита?

Сделав приветственный жест, она направилась к своей антикварной машине:

— Прости, что побеспокоила. Как я вижу, Джесси здесь нет. Поеду к себе.

— Тебе что-то понадобилось в гараже?

Анита махнула рукой:

— Обойдусь. Не хотела тебе мешать.

Что-то определенно происходило. Но я только сказала:

— Меня потрясло то, что сделали с твоим магазином. Очень жаль.

Она остановилась. Выражение осунувшегося лица Аниты под копной белых, закрывавших лоб волос стало вдруг жестким.

— Фашисты. Люди Талибана. Хотят, чтобы их бог стал камнем, засунутым в мой ботинок. — Она скрестила перед собой руки: — Но пасаран!

— Аминь.

Анита коротко фыркнула:

— Лучше избавь свою речь от этого лексикона. — Она сняла шляпу. — Адвокат Присциллы Гол оформил арест моего имущества как потенциального должника. Я не могу воспользоваться страховкой. Что означает невозможность отстроить магазин заново.

— Джесси знает?

— Да. Он сказал, это способ давления. Меня выводят на мировое соглашение с Присциллой.

— Хотят добить лежачего?

— Я так не думаю. — В ее глазах мелькнуло виноватое выражение. — Эван, они — это все, что у меня осталось…

— Кто?

Анита кивнула на гаражные ворота:

— Пип и Оливер. Теперь, когда нет «Беовульфа», мне…

— О нет!..

Я вгляделась в темноту гаража.

— Ты должна меня понять. Их больше некуда деть.

— Нет, ты не можешь оставить хорьков в этом доме.

Войдя в гараж, я щелкнула выключателем. Свет вспыхнул, и я тут же услышала царапающий звук, донесшийся из дальнего угла из-под брезента.

Анита вошла следом.

— Все из-за бешенства. Люди стали подозрительными. Их не пожалеют ни в коем случае, даже и привитых.

Я сбросила брезент. Хорьки сидели в клетке, повернув в мою сторону две маленькие мордочки. Формой тела зверьки напоминали ласку, а окрасом — сиамских кошек, со светлым тельцем, темной мордой и лапками. Их глаза, черные, как уголь, смотрели настороженно.

— Привет, ребята. Был трудный день?

— У меня не оставалось выбора. Господи, что за люди! Они кидаются на чихуахуа с газонокосилкой наперевес… Здесь эти двое в безопасности.

Глядя на хорьков, Анита пощелкала языком. Напряженное выражение пропало с ее лица, и глаза увлажнились:

— Это крайняя необходимость. По сути, необходимая самооборона.

— Анита, такое не прокатит.

— Боюсь, у тебя нет выбора.

Резко повернувшись, Анита пошла к машине.

— Ты не имеешь права так поступать с Джесси.

Подхватив клетку, я поспешила ей вслед. Хорьки забегали, прижимаясь к сетке.

Сев в машину, Анита завела мотор.

— В гараже я оставила воду и еду. Кстати, выпускай их погулять. Они большие разбойники. Следи хорошенько, они умеют открывать дверцу.

— Я запру их в гараже.

— Нет, не делай этого.

Не обращая внимания на меня, Анита сдала назад, и клетка стукнула меня по ноге. Испугавшись толчка, хорьки принялись царапаться и верещать.

— Если запрешь их, хорьки этого не вынесут. Хочешь, чтобы животные пострадали?

Вывернув руль, она добавила газ, и машина оказалась на асфальте. Несколько раз вильнув, Анита моргнула стоп-сигналами и скрылась с глаз.

Поставив клетку на землю, я стояла, пыхтя от злости. Лет с семнадцати не получала такого жестокого урока.

На дорожке появился Люк:

— Кто приезжал?

— Одна знакомая, моя и Джесси.

Присев, мальчик заглянул в клетку:

— Ничего себе…

— Не трогай их. И держи пальцы подальше от сетки.

Люк завел руки за шею.

— Кто они? Они теперь наши?

Подняв клетку, я сказала:

— Они — проблема. Целиком наша проблема.

ГЛАВА 20

В тот вечер закат был нежно-розовым. Политый светом неяркого солнца, простор океана блестел. Я не представляла, как объясню Джесси присутствие сразу двух новых гостей, чья клетка стояла на кухне, где хорьки уплетали свою порцию корма.

Я не решилась оставить зверьков в гараже, где ночью холодно. Кормить их оказалось нервным занятием: быстро открыть дверцу, просунуть еду и воду, отдернув руку до того, как ее прокусят до самой кости. Не важно, что Пип и Оливер издавали радостный писк и прыгали по клетке. Хорьки косили под диснеевских ушлых тварей, и я не доверяла им ни секунды.

Люк отправился играть со своими человечками из «Лего» приблизительно в половине восьмого и расположился на полу в гостиной. Вскоре на дорожке, шедшей к дому, блеснул свет фар, осветивших окно рядом с входной дверью. По звуку двигателя я догадалась, что это не Джесси. В дверь позвонили. Снаружи стояла женщина. Фигуру освещал висевший у входа фонарь. Я разглядела изгиб руки, тонкой и незагорелой. Бриджи из грубой ткани, рубашка без рукавов. Рыжие волосы.

Табита. Сердце учащенно забилось.

Она сказала, обратившись ко мне через дверь:

— Мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста. Это важно.

Что она здесь делает? Новый план отобрать Люка? Попытавшись увидеть тех, кто мог стоять за ее спиной, за ярким светом фар я не разобрала ничего, кроме темноты. Ничего определенного.

Через узкое окошко Табита искоса взглянула на меня. Она дрожала и выглядела совершенно опустошенной.

— Я ухожу от «Оставшихся», — сказала Табита. Я не пошевелилась. — Я покидаю эту церковь. Мне нужна помощь.

Во мне билась целая тысяча мыслей, и все говорило: это обман.

— Я разбита, во имя любви к Господу. — Склонив голову, Табита закрыла глаза. — Пожалуйста…

Перестав изображать взрывы, Люк подал голос:

— Это моя мама?

— Да, тигренок. Все нормально. Я поговорю с ней только одну минуту.

Люк замер на полу с зажатым в руке человечком из «Лего». Наказав ребенку оставаться в гостиной, я вышла на крыльцо и защелкнула за собой дверь.

— Как ты меня нашла?

— Тебя не оказалось дома, и я решила, что ты у Джесси.

— Его номера нет в телефонной книге. Откуда у тебя адрес?

— Я звонила всем Блэкбернам подряд, пока не нашла его родителей. Сказала, что «Федерал-экспресс» нужно доставить Джесси посылку, и его мать дала мне адрес.

От волнения я то сжимала, то разжимала руки. Джесси стоило заранее поговорить с матерью. Позаботившись, чтобы та была трезвой.

— Никто не знает, что я здесь. Правда. Пожалуйста, Эван.

Табита была до предела вымотана. Темные глаза блестели, но в них я видела лишь лихорадочный блеск игрока, поставившего на рулетку свое последнее достояние.

— У тебя две минуты, — сказала я.

— «Оставшиеся» — прибежище лжи. Теперь я это знаю. Какая я была дура! И все, что случилось… Мне так стыдно! Честное слово.

Дверь за мной отворилась. На пороге, держа руку на замке, замер Люк.

— Мама?

— Привет, сладкая горошинка.

Мое сердце сжалось. Казалось, сейчас я должна увидеть сценку с мамой-шалуньей, приправленную сахарной улыбкой и ласковыми словами. К моему изумлению, Табита повела себя довольно сдержанно.

— Как ты, мой хороший?

— Нормально, — пожав плечами, ответил мальчик. Выйдя на крыльцо, он спросил: — А как ты?

— Не так чтобы очень.

Пауза затягивалась. Вероятно, Табита сильно страдала, но меня это совершенно не волновало. Я обняла Люка, положив руку на его плечо. Совершенно спокойно, без эмоций мальчик взглянул на мать.

— У нас в доме живут хорьки, — сообщил он.

— Правда? Как странно. Обычно ты держал мышей или опоссума.

— Их зовут Пип и Оливер. Но тетя Эван не позволяет их трогать.

Табита смутилась, не зная, что сказать.

— Она права. Животные могут быть заразными.

Люк ухватился за полу моей куртки:

— Я с тобой не пойду. Я останусь с тетей Эви.

Лицо Табиты побледнело как мел, даже ее прежде чувственные губы. Выражение, увидеть которое мне хотелось последние девять месяцев: стыд. Сцепив руки мертвой хваткой, она смотрела себе под ноги и беспомощно моргала. Я замерла, ни вздохом не выдавая облегчения.

Через минуту Табита справилась с собой.

— Все случившееся при нашей встрече… Когда я хотела забрать тебя с собой… — Она нервно сглотнула и, присев на корточки, посмотрела прямо в глаза сыну: — Все это ошибка. Я была не права. Прости.

Люк еще крепче прижался ко мне. Он ничего не ответил.

— Больше я так не сделаю.

Табита вопросительно посмотрела на меня. «Что теперь?» — застыл в ее глазах немой вопрос. Я молча стояла рядом с Люком.

— Брайан невиновен, — вдруг произнесла Табита. — Я могу доказать.

Пришлось разрешить ей войти.

— Рассказывай.

— Брайана сделали козлом отпущения. Пастора Пита убил кто-то еще, и предводители церкви это знают.

— Кто?

Табита заглянула в кухню:

— Можно поесть? Я очень голодная.

— У тебя дома полно консервов.

— Туда нельзя. За моим домом следят. Я ничего не ела со вчерашнего дня.

Табита на самом деле отощала и заметно побледнела. Под кожей отчетливо выступали ключицы. Я проводила ее на кухню.

Увидев клетку, она остановилась:

— О-о… Это те самые…

— Хорьки. Вопросов не задавай.

Получив тарелку с остатками позднего обеда, Табита набросилась на пищу. Затем переключилась на бутерброды и молоко. Держась на противоположном углу стола, Люк с осторожным любопытством следил за матерью.

Отправляя в рот куски, беглянка заметно дрожала.

— Наш рацион стал совсем скудным, особенно после смерти пастора Пита. Пищу брали из неприкосновенных запасов на всякий случай, чтобы ничем не отравиться. Правительство могло специально отравить воду и что-либо еще. Так говорила Шенил. Ничто не должно нарушить нашу боеготовность.

Тарелка опустела. Послюнив палец, Табита тщательно собрала все крошки.

— Скоро начнется война? — спросил Люк.

— Нет, — ответила я.

Мальчик посмотрел мне в глаза:

— Мой папа в тюрьме. Что же будут делать его авианосец и его эскадрилья?

Дотянувшись через стол, я взяла руку ребенка:

— Войны не будет. Люди часто про это говорят, но они сильно преувеличивают.

Щеки Табиты немного порозовели, и она предложила:

— Люк, можно, я включу тебе видео, а потом мы с тетей Эван поговорим?

— Ладно.

Проводив мать в комнату, мальчик показал место, где стоял видеомагнитофон. Оба — и мать, и ребенок — выглядели болезненно скованными. Нажав на пуск, Табита вернулась к кухонному столу.

— Как ты докажешь невиновность Брайана?

— Мне Пэкстон рассказал. — Она запустила руку в свои локоны. — Объяснить придется с самого начала. Готова?

— Не собираюсь тебя останавливать.

Глубоко вздохнув, она склонилась над поверхностью стола, словно для доверительной беседы:

— Шенил с трудом меня переваривала. Потому что она ненавидела Брайана. Ненавидела истерически, абсолютно. А я была его женой. — На лице Табиты мелькнула улыбка. — Конечно, вначале, когда я только вступила в церковь, она вела себя иначе. Шенил грела мысль, что я бросила Брайана. — Склонив голову набок, Табита спросила: — Ты ведь слышала, что она из Чайна-Лейк и знала Брайана еще со школы?

— Знаю.

— Она сообщила это сразу, в день, когда вместе с Шилох постучалась в мою дверь. «Ты ведь Делани?» — спросила она, сказав, что училась с моим мужем в одной школе. А когда узнала, что мы собираемся развестись, заявила: Брайан всегда был ничтожеством и она отлично меня понимает.

— Как это — постучалась в твою дверь?

— Они обходили всех соседей подряд. Евангелизация.

Какие соседи? Объяснение прозвучало по меньшей мере странно. Снова возникло ощущение, будто Шенил дирижировала событиями. Казалось, она постоянно кружила над моей семьей, как гриф-стервятник.

— Теперь, когда Брайана арестовали, ненависть Шенил обрушилась на меня, — продолжала Табита.

Враждебное отношение к Брайану оказалось лишь частью проблемы.

— Могла ли она ревновать из-за внимания, которое оказывал тебе пастор Пит?

Покраснев, Табита опустила глаза.

— Табита, у тебя с пастором Питом что-то было?

— Нет. — Она твердо посмотрела мне в глаза. — Совершенно ничего. Как ты могла подумать? Он был моим пастором.

Табита испытывала ко мне физическую неприязнь. Могла ли она в данной ситуации забыть о своих чувствах? Я так не думала. Табита или солгала, или смутилась от мысли, что я уловила их взаимную симпатию. И если между ними случилась близость, а Вайоминг страдал от бешенства — значит, теперь в опасности была сама Табита.

— Если это правда, ты должна мне сказать.

— Нет! Неужели люди так думают? Неужели Шенил так думает? — Прикрыв рукой рот, она издала глухой протяжный стон. — Вот оно почему…

— Что почему?

Табита закрыла лицо ладонями, словно от горя:

— Шенил сказала Пэкстону, что тот может взять меня себе после изгнания антихриста. — Табита потерла пальцами глаза. — «Сделай это, и она твоя, Айс». Так сказала Шенил. Пэкстон пялился на меня своими холодными глазами и, осмотрев с ног до головы, сказал так… — Подражая Исайе Пэкстону, Табита приосанилась и произнесла низким голосом: — «У нее широкие бедра, рожать будет»… Он так и сказал, этот прихвостень.

Я откинулась на спинку стула. Злоба, прозвучавшая в словах Табиты, казалась искренней.

— Шенил не разрешила ему «пробовать» мои качества. Такой у них закон: пока не закончатся бедствия, никакого секса. Зато позволила меня осмотреть. — От волнения руки Табиты заходили ходуном. — Пэкстон отвел меня в свой трейлер и раздел, изучив до последнего дюйма. То есть до самого последнего… И он плевал на то, что сказала Шенил. Наоборот, он хотел сделать именно это… — В глазах Табиты заблестели слезы. — Я сопротивлялась, как могла, но в итоге Пэкстон оказался наверху. Он уже расстегивал штаны, когда я заявила, будто все еще не разошлась с Брайаном и не могу изменить мужу. — Слезы градом катились по ее щекам. — Тогда Айс ударил меня по щеке. Потом сказал, что наш брак, не освященный церковью, не брак вовсе, что я отступница и шлюха, а он мой господин и сам решает, каким будет его закон и порядок.

— Так он тебя?..

— Нет, ничего у него не вышло. — Прежде красивое лицо исказилось гримасой отвращения, черные глаза зло заблестели. — Кажется, если женщина сразу не подчиняется Пэкстону, он моментально спускает весь пар. Назвал меня сучкой-динамщицей, сказав: если не дам еще один раз, то накажет по-настоящему. А потом вышел, оставив меня одну. Вот и все. Наутро я сбежала.

Выждав паузу, я спросила:

— Что запланировано на ночь Хэллоуина?

— Не знаю. Меня не взяли в оперативный состав.

— Мне известно, что они скупали оружие.

Табита кивнула.

— Оружие с военной базы?

— Думаю, что кое-какое оттуда. — Она убрала падавшие на лицо локоны. — Смоллек все время твердил про опасность. Боялся нарваться на штыки охраны и, возможно, даже на огнеметы.

Ее самообладание нервировало больше остального. Стараясь справиться с собой, я тихо спросила:

— Что ты знаешь насчет биологического оружия?

— Все может быть. Шенил говорила про вариант, когда вирусы сбрасывают на тех, кто не спасется.

С дивана послышался голос Люка:

— Тетя Эви, можно сделать поп-корн?

— Конечно.

Я насыпала порцию, двигаясь механически, как робот. Табита сидела тихо, во все глаза глядя на Люка.

— Я пойду в туалет, — сказал мальчик.

Люк вышел, и взгляд матери не отрываясь сопроводил его до двери. Стоя возле микроволновки, я слушала, как в печи шкварчат и потрескивают кукурузные зерна.

— Ладно. А что еще говорил Пэкстон насчет виновности Брайана?

Взяв со стола салфетку, Табита высморкалась.

— Вчера вечером он заявил: если я не отдамся, то окажусь проклятой за убийство пастора Пита. Я возразила ему — ведь виновен Брайан. И Пэкстон выдал следующее: «Брайан виновен потому, что виновны военные. Отказав мне, ты сама окажешься на стороне врага, так что разделишь его вину».

— Брайан виновен потому, что виновны военные?

— Да, он так и сказал.

— Что имел в виду Пэкстон?

— Не важно, кто именно выстрелил.

Мое сердце учащенно забилось:

— А он знает, кто выстрелил?

Мы услышали звук сливаемой в туалете воды. Табита заторопилась:

— Короче, пока он не вернулся. Есть что-то еще. Шенил не рассчитывала использовать меня. Имелись планы насчет Люка.

— Какие еще планы?

— Точно не знаю. Шенил питала к нему какое-то… особое отношение. Это страшно.

Вернувшись, Люк махнул рукой в сторону входной двери:

— Я слышал странные звуки там, снаружи.

— Ты всегда слышишь странные звуки. Там пустырь и никого нет, — сказала Табита.

Шестилетний мальчик знает, что такое снисходительность. Насупившись, Люк продолжал указывать на дверь.

— Пойду-ка взгляну, — сказала я.

Пискнула микроволновка. Табита вынула готовый поп-корн.

Люк вытащил меня в комнату для гостей:

— Не включай свет. Оно может убежать. Звук шел оттуда, из кустов.

— И на что он похож?

— На то, что в кустах кто-то есть.

Ну да, конечно…

Я прислушалась. Ничего.

— Просто жди, — сказал Люк.

Мы сели на кровать и уставились в темное окно. Было слышно, как по вершинам сосен гуляет ветер, раскачивая кусты. В основном я лишь чувствовала рядом с собой теплоту и энергию ребенка. Волосы Люка отсвечивали подлунным светом, падавшим на нас из окна. От него пахло чем-то мягким, непередаваемо детским.

Вдруг он поднял палец:

— Вот оно.

В кустах скользнула бесформенная тень, темная на темном фоне. Не имевшая веса и четкого объема, она на мгновение приняла очертания человеческого тела. Блеснул металл, направленный вверх.

Человек с ружьем. Адреналин тут же подскочил до предела.

На секунду я помертвела, отдавшись панике. Затем приказала Люку:

— Марш с кровати. На пол.

Услышав металл в голосе, Люк нырнул вниз. В лунном свете передо мной мелькнули его широко раскрытые глаза и дырка на месте выпавшего зуба. Положив мальчика на пол, я прижала его рукой — крепко, как могла.

— Тетя Эви, ты дрожишь.

«Оставшиеся». Они выследили Табиту. Собираются вернуть ее. Или убить. У меня перехватило дыхание. Потому что в противном случае они пришли за Люком. Если Табита не покинула церковь, то могла служить им прикрытием, отвлекая внимание. Так или иначе, я сама ее впустила, не позаботившись о безопасности. Сюжет, очевидный до идиотизма.

«Думай!»

Нужно позвонить в полицию. Но в комнате для гостей нет телефона. Позвонить я могла из кухни, и, если Табита пришла за Люком, этот звонок мог оказаться роковым. Звонить придется из спальни Джесси.

И еще я понимала: полиция не сможет приехать достаточно быстро. Вооруженные люди находились около дома, Табита — внутри. Нужно вывести Люка. И убраться отсюда.

Люк сказал слабым голоском:

— Мне страшно.

— Держись за мою руку.

Машина Табиты, запаркованная на самом проезде, блокировала мой «эксплорер». Уходить пришлось бы пешком, чтобы, перебравшись к соседям, укрыться у них до приезда полиции. Розенберги жили за деревьями, в каких-то восьмидесяти ярдах. Требовалось всего лишь преодолеть это расстояние. Одна незадача: дом Джесси, построенный так, чтобы обеспечить вид на все триста шестьдесят градусов, состоял в основном из стекла. И я не закрыла жалюзи. Снаружи просматривались спальни, гостиная, кухня и даже тонкие декоративные панели у самой входной двери. Выйдя из темной гостевой комнаты, мы с Люком оказались бы на виду, как ходячие мишени в тире.

Удирать сломя голову мы не могли. Играть следовало только наверняка.

— Люк, слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты сделал в точности то, что я скажу. — Глядя на меня, Люк часто и глубоко дышал. — Мы вместе идем в комнату Джесси. Ничего не говори. Если мама что-нибудь спросит, я отвечу сама. Потом ты заходишь в ванную, забираешься на подоконник и открываешь окно. Свет не включаем, это очень важно, запомни. Через окно мы вылезем наружу и пойдем в сторону Розенбергов…

Люк прервал меня сдавленным голосом:

— Эти люди снаружи — они плохие, да?

Придав твердость своей интонации, я ответила:

— Да. Поэтому нам придется быть храбрыми.

— Ладно.

— Давай вперед!

Встав, я потащила Люка в коридор, а оттуда — прямо в спальню Джесси. Послышалось гудение микроволновки и хлопанье кукурузных зерен. Стараясь выглядеть спокойной, я повернула голову в направлении кухни.

Табита сидела, облокотившись на стойку, и наблюдала за печкой. Заметив мой взгляд, она произнесла:

— Я съела первую порцию. Надеюсь, вы не обидитесь — я поставила еще одну.

— Никаких проблем.

Люк посмотрел на мать, потом на меня. Лицо мальчика ясно выдавало его смятение.

— Все в порядке? — спросила Табита.

Не останавливаясь, я вместе с Люком подошла к двери Джесси.

— Мы просто смотрим по комнатам, откуда звуки.

Она снова повернулась к микроволновке. Могла ли Табита проявить такую небрежность, если действительно участвовала в нападении? Следовало ли предупредить ее? Пришло время решать, и я не имела права на ошибку.

Свет в комнате Джесси не горел, но пространство неплохо освещалось из гостиной. Закрывать дверь я не решалась, не желая вызывать лишних подозрений, и прошептала Люку:

— Открывай окно как можно тише.

Мальчик отпустил мою руку и вошел в ванную. Подобрав лежавший на ночном столике телефон, я набрала Службу спасения.

— Возле моего дома прячется грабитель. У него ружье.

Не отключаясь от линии, я бросила трубку на постель. Люк возился и пыхтел в ванной, стараясь вскарабкаться на подоконник. Затем, тихо скрипнув, открылось окно. Люк театрально прошептал:

— Тетя Эви, окно открылось.

— Иду, — торопливо сказала я уже по пути в ванную.

И услышала голос Табиты:

— Что происходит?

Резко обернувшись, я увидела силуэт в дверях. В поисках выключателя Табита шарила рукой по стене. Подскочив по кратчайшему пути, я отвела ее руку вниз, успев дотянуться через кровать. Табита едва не отшатнулась назад, но я припечатала ее к стене, схватив за рубашку.

— Да что с вами такое? — спросила она.

Ее голос, обычно звонкий, прозвучал в спальне особенно громко. Накрыв ладонью ее рот, я сделала это резко — так, что Табита стукнулась головой о стену.

— Один звук, и я врежу тебе по-настоящему. Честное слово, Табита. — Она схватилась за мою руку. — Кто снаружи? Пэкстон? — Глаза Табиты округлились, она задышала чаще. — Это ты его привела? Что, продала нас?

Табита беспорядочно шарила глазами по темному проему окна, потом она начала трястись, и вдруг послышался безошибочно определяемый звук жидкости, льющейся на голый деревянный пол. Посмотрев вниз, я увидела, как потемнели ее брюки, сначала в паху, а потом вниз по ноге.

Теперь я отняла руку от ее рта.

— Меня убьют, — прошептала Табита.

Времени для сочувствия у меня не оставалось.

— Уходим в окно ванной комнаты, затем укроемся у соседей. Пошли.

С глазами, полными ужаса, Табита влипла в стену. Я схватила ее за плечи:

— Мы должны спасать Люка. Все, что у него сейчас есть, — это мы.

Она лишь беспомощно моргала.

— Хочешь оправдаться за прошедшие девять месяцев? Вот тебе шанс. А теперь вперед!

Секунду она не двигалась с места. Затем нерешительно шагнула в сторону ванной. Высоко на стене зияло распахнутое в ночь окно. Люк, дрожа от волнения, скорчился на подоконнике. Он смотрел на Табиту.

— Мама на нашей стороне, — успокоила я мальчика. — Слезь на секундочку вниз.

Забравшись на его место, я медленно высунула голову наружу, не увидев ничего, кроме вальсирующих в темноте ночи сосен. Быстренько сняв с окна экран, я отдала его Табите.

— Я выйду первой. Следом Люк, потом ты.

Встав, я начала подтягивать тело через оконный проем: головой вперед, держась руками за край карниза, чтобы не рухнуть на землю лицом. Затем со стороны крыльца донесся приглушенный голос. Я замерла. Человек произнес:

— Готово. Теперь их машины никуда не поедут.

Я повисла над землей, холодея от ужаса. Кто-то, неизвестно кто, испортил наши с Табитой машины. Что еще хуже, он сказал об этом вслух. Значит, их по меньшей мере двое. Послышался второй голос, чуть ближе первого:

— В гараже стоит мотоцикл. Зачем безногому мотоцикл?

— Заткнись! — шикнул на него первый.

Я влезла обратно и пригнулась. Снаружи мимо окна, хрустя на сосновых шишках, прошел человек. Я медленно подняла голову над рамой. Кто бы там ни был, он уже свернул за угол. И мы услышали скрип деревянных ступеней, которые шли на веранду, всего в пятнадцати футах от нас.

Табиту колотило все сильнее, и я засомневалась, устоит ли она на ногах.

— Нам этого не сделать, — дрожа, выговорила она.

Делая над собой усилие, я старалась думать логически. Можно ли забаррикадироваться внутри? Нет.

— Остаться здесь никак нельзя. Они начнут стрелять в окно, в дверь, и мы окажемся в ловушке.

Зажав рукой рот, Табита заглушила рыдания. Глядя на нее, захныкал Люк, и его подбородок непроизвольно затрясся.

Сжав руку ребенка, я сказала:

— Мы сможем, если поторопимся. Когда окажемся снаружи, бегите быстро, как только можете. Не останавливайтесь! Несмотря ни на что.

Я встала и, бросив последний взгляд из окна, вылезла на улицу. Потом услышала, как Люк взбирается на подоконник, и увидела на раме его пальцы.

В ночи послышался свист. Все понятно: это сигнал. Открылась входная дверь, и стекло ванной комнаты затряслось. Потом в ванной зажегся свет. Кто-то крикнул:

— Сюда!

Табита заревела в голос, и я услышала, как она захлопнула дверь ванной. Потом раздался ее крик:

— Люк, уходи!

Раздался тяжелый удар в дверь. Табита закричала, заплакал Люк. Дверь продолжали ломать.

— Давай же, Люк! — крикнула я.

Из окна показались его голова и плечи. Не выдержав, с грохотом упала дверь, и Табита опять закричала. Люк с расширившимися от ужаса глазами застрял на окне. Едва дотянувшись, я подхватила его за подмышки.

Внутри комнаты ребенка уже держали за ноги, пытаясь стащить с окна. Вереща, Люк порывался ухватиться за меня своими ручонками, но я уже чувствовала, как моя хватка слабеет. И с ужасом увидела ускользающего из моих рук Люка, немедленно исчезнувшего в оконном проеме. Из ванной послышались душераздирающие звуки: завывание Табиты, плач и визг Люка.

Раздался низкий мужской голос:

— Заткнись, засранец!

Мальчик продолжал отбиваться. Это меня подстегнуло, придав храбрость отчаяния. Обежав дом, я увидела распахнутую входную дверь.

Оружие. Мне нужно оружие. Ринувшись к гаражу, я попыталась найти что-нибудь острое или тяжелое. Остававшаяся в доме Табита завыла сиреной.

На фоне ее причитаний я вдруг услышала писк растревоженных шумом хорьков. Взгляд упал на банки с краской, сложенные на полке. Схватив одну, я бросилась наружу.

Внезапно наступила тишина. Рыдания Табиты прекратились, и тут мое сердце сжалось. Я заглянула в дверь.

В гостиной на коленях стоял Курт Смоллек с покрасневшим от напряжения прыщавым лицом. Он обматывал руки и ноги Люка липкой лентой. Они уже залепили мальчику рот, и он прикрыл глаза, не в силах наблюдать этот ужас. С характерным треском Смоллек продолжал разматывать ленту. На полу, возле самых его ног, валялся внушительного размера пистолет.

Поблизости от него лежала распластанная на диване Табита с заклеенным ртом и обмотанными лентой руками. Над Табитой, упершись коленом в ее спину, возвышался Пэкстон, приставивший к затылку женщины ствол дробовика.

Наложив последний виток ленты, Смоллек встал, гордый содеянным, словно ковбой, повязавший теленка.

— Готово.

— Посади его.

Пэкстон повернул Табите голову так, чтобы она видела Люка.

— Взгляни на своего ребенка. Я собираюсь задать тебе кое-какие вопросы. Ты предала «Оставшихся» и сбежала от меня, резвая сучка. По-хорошему, мне бы следовало тебя убить.

Глаза Табиты округлились от ужаса. Хлюпая и размазывая сопли по дивану, она попыталась перевернуться.

— Но я верю во второй шанс, так что намерен дать тебе один такой. Твой ребенок отправится с нами. Ты можешь последовать за ним и в этом случае останешься с ним рядом, но станешь жить со мной как женщина. Выбор твой.

Не отводя глаз от Люка, Табита что-то пропищала.

— Ты что-то говоришь? Я не слышу, — сказал Пэкстон.

Она замотала головой, прижатой стволом ружья.

— Это значит «да»? — спросил Пэкстон, склоняясь над ружьем, поближе к уху Табиты.

Он смотрел только на нее, и Смоллек тоже оказался спиной ко мне. Говоря себе: «Хороший замах — сильный удар», — я заскочила внутрь. Размахнувшись, ударила Смоллека банкой по голове. Упав, как прибитая собака, он лягнул ногой пистолет, и оружие отлетело под диван.

Резво вскочив на ноги, Пэкстон развернулся и двинулся на меня. Дробовик он держал на уровне моего живота. Отчаянно крича, я врезала его по руке банкой. Боже! Палец находился на спусковом крючке, и в случае неудачи ружье могло выстрелить. Впрочем, я все равно не сумела бы остановить банку на кривой удара. Ударив в кисть, банка выбила ружье, со стуком упавшее на пол. Второй удар пришелся Пэкстону в голову. С банки слетела крышка, и добрый галлон белил «Навахо» струей окатил его торс и лицо. Ослепленный, Пэкстон зашатался и отступил, протирая глаза и рыча от злости.

Бросив банку, я мокрыми от краски пальцами потянулась к ружью и, подняв его, забежала за диван. Пэкстон замотал головой, разбрасывая краску во все стороны. Через секунду он проморгался и увидел меня.

— Ни с места! — выкрикнула я, трясущимися руками наставив на него ствол.

— Ах ты, сука, сатанинское отродье…

— Полиция уже в пути.

— Ты умрешь!

Он сделал шаг назад.

— Не двигайся!

— Ты не выстрелишь.

Я передернула затвор дробовика:

— Выстрелю.

— Нет. — Он отступил еще на шаг. — Теперь взгляни почему.

И тут я увидела свою ошибку. Отступив, Пэкстон укрылся за Люком, оказавшимся на линии огня. Попытавшись найти более выгодную позицию, я сместилась к краю дивана. Пэкстон, вовремя сориентировавшись, подхватил Люка на руки. Держа ребенка перед собой, как щит, он начал медленно отходить к двери.

Затем, вытащив из кармана небольшую, величиной с ладонь, рацию, Пэкстон скомандовал в микрофон:

— Подгони машину. — И снова попятился к двери. — Курт, вставай.

Смоллек приподнялся на колени. Возле дома послышался шум двигателя, и я увидела свет фар. Обернувшись через плечо, Люк бросил на меня взгляд, полный ужаса.

— Трус! — громко сказала я. — Прятаться за ребенка… Какой ты, на хрен, солдат?!

Со связанными руками Табита кое-как смогла встать. Сцепив две руки, она замахнулась на Пэкстона, но тот легко уклонился и, ударив Табиту в лицо, заставил ее опуститься на колени.

— Сейчас не время для глупостей, — сказал он, обращаясь к Табите. — Мальчик у меня. Ты идешь?

Ружье оттягивало мне руки. Возможно, я могла бы выстрелить, если бы в игру не вступил Смоллек.

Словно прочитав мои мысли, Пэкстон приказал:

— Курт, разберись с Делани.

Смоллек поднялся на ноги. Переведи я ствол с Пэкстона на него — понятно, что в следующую секунду Айс вместе с Люком окажется за дверью. Я не стала менять цель, вместо этого крикнув Смоллеку:

— Хочешь сдохнуть?

Сквозь входную дверь ярко светили фары. Смоллек в растерянности смотрел на залитый краской пол. Я поняла: он ищет свой пистолет.

— Взять ее, Курт! — скомандовал Пэкстон.

Беспомощно стоять с дробовиком двенадцатого калибра в руках: ни в одном из кошмаров такое просто не могло привидеться. Тем не менее я стояла, в отчаянии наблюдая, как в свете фар Пэкстон исчезает за дверью. На ноги поднялась и Табита. Замерев на какое-то мгновение, она посмотрела на меня. Ее фигуру освещал свет фар. Глаза Табиты горели, она была бледной, как привидение. Наконец Табита вышла вслед за Пэкстоном.

Смоллек развернулся, и я направила ствол на него. Сердце застучало тяжелым молотом. Надеясь, что Бог простит, я нажала на спуск.

Выстрела не последовало.

Смоллек бросился на меня. Я опять нажала на спуск, и опять ничего. Врезавшись, Смоллек сбил меня на пол и неистово рухнул сверху, ударив локтями и обдав острым запахом пота. Описав дугу, фары исчезли, и комната погрузилась в сумрак. Вдали я услышала истошный голос полицейской сирены.

Мы боролись, лежа на полу, постепенно смещаясь в сторону кухни. Я билась, как могла, с тяжестью навалившегося сверху Смоллека, слушая, как вой сирены становится все громче. В конце концов мы оба врезались в клетку с метавшимися в ней хорьками. Пип и Оливер шипели и отчаянно верещали. Схватив меня за горло, Смоллек начал душить, и его прыщавое лицо приняло особенно мерзкое выражение. Цепляясь за лишавшую меня воздуха руку, я никак не могла освободиться. В отчаянии я дотянулась до дверцы клетки и непонятно каким образом открыла запор.

Маленькая дверца откинулась в сторону, мелькнула серая тень, и Смоллек завопил не своим голосом. Не переставая кричать, он откатился в сторону. Хватая воздух, я встала и, шатаясь, потянулась к набору кухонных ножей. Впрочем, теперь Смоллеку было не до меня: он крутился на месте, отбиваясь от хорька. Зверек вцепился ему в голову, и я видела только метавшийся из стороны в сторону пушистый темный хвост.

Продолжая кричать, Смоллек выскочил на улицу с хорьком на голове вместо шляпы. Выбежав за ним, я без сил стала посреди дороги, всматриваясь в ночную пустоту и ничего не видя от заливавших глаза жгучих слез.

ГЛАВА 21

Пройдя через застекленную створчатую веранду моего дома, детектив Крис Рэмси расположился на диване в гостиной. Его лицо, подходившее скорее учителю английского, выглядело изможденным. Похоже, детектив провел на ногах всю ночь. Возле камина расхаживала Ники Винсент, придерживая огромный живот своими скрещенными руками. Агенты ФБР, решившие устроить совещание, вышли на улицу. Я видела, как под лучами утреннего солнца они стоят на лужайке — двое самых трезвых и самых важных из нас, в одинаковых синих костюмах. Один из агентов разговаривал по мобильному телефону.

Вокруг жилища Джесси уже собралась пресса. Сгрудившись за лентой ограждения, репортеры без особых церемоний фотографировали сорванную с петель входную дверь.

— В последние несколько часов мы обобщили множество фактов, — сообщил Рэмси, державший в руке небольшой блокнотик. — Эти люди весьма небрежны. В затвор дробовика, находившегося в руках Пэкстона, набилась грязь.

Я вспомнила, как еще в Энджелс-лэндингс Смоллек уронил ружье на песок.

Детектив кивнул.

— И еще одно: пистолет Смоллека похищен с армейского склада в Чайна-Лейк. Мы определили его по номеру.

Я пристально взглянула на Рэмси:

— Не из этого ли пистолета застрелили пастора Пита?

— Нет, но тем не менее оружие — это улика. Снятые пальчики хорошо совпадают с отпечатками, найденными на канюле для липосакции, которой закололи доктора Мэла Калаяна.

Ники остановилась.

— О Господи, Эв… Смоллек собирался тебя убить. Благодари Бога за хорьков и поставь свечку за маленькую бестию.

Рэмси не удержался от комплимента:

— Обезоружить нападающих таким способом… Впечатляюще, Эван.

Я не ответила, и детектив вернулся к своему блокнотику.

— Пару часов назад нам разрешили обыскать жилище Смоллека. Хибара около каньона Винчестер. — Рэмси провел рукой по свежей щетине. Похоже, сегодня у него не было времени на бритье. — За домом он держал целый зверинец. Мы обнаружили летучих мышей, причем больных, и еще один садок, буквально набитый мертвыми кроликами. А также собак, которых пришлось застрелить. — Он странно покосился в мою сторону. — Очень крупные собаки, таких я еще не встречал.

— Помесь собаки и койота?

Детектив медленно кивнул, соглашаясь как бы нехотя. Теперь Рэмси последовательно соглашался со всем, что я в свое время приводила в качестве доказательства. Запоздалое и слишком слабое решение.

Смоллек вместе с Пэкстоном, Табитой и Люком были далеко. Что еще хуже, все «Оставшиеся» ушли в подполье, до последнего человека. Их церковь опустела, дома были брошены. Энджелс-лэндинг также словно вымер. Полиции удалось найти человека, на чье имя оказалась записана земля. Страдавшая болезнью Альцгеймера, Милдред Хопп Энтли, мать Шенил Вайоминг, содержалась в приюте.

Сидя у камина, я смотрела на холодный очаг и чувствовала, как передо мной из пустоты разверзается бездонная воронка.

— Наконец, еще одно обстоятельство. — Рэмси почесал голову. — Не могут найти тело Питера Вайоминга.

— Что?

— Записи о его похоронах нет ни в одном из трех прилегающих графств.

Мы с Ники уставились на детектива.

В комнату вошли агенты ФБР.

— Мисс Делани…

Ко мне обратился тот, что старше. Декальб — так звали агента с редеющими черными волосами и карими, смахивавшими на пуговицы глазами.

— По вашим словам, прошлым вечером за Пэкстоном последовала ваша невестка. Судя по вашим же показаниям, в этот момент у Исайи Пэкстона не было оружия, и эта женщина имела возможность остаться в доме. — Склонив голову набок, Декальб задал вопрос: — Вы утверждаете, что она действовала по принуждению?

— Да. Она ушла, чтобы защитить Люка.

Декальб мельком взглянул на напарника.

— Это не прежние дела. Табита не виновата.

— Зачем это «Оставшимся» понадобилось забирать ребенка?

По моей спине побежал озноб:

— Я не знаю. Табита говорила, что Шенил Вайоминг некоторым образом перед ним благоговеет.

Декальб никак не отреагировал на мое высказывание. Чтобы не заплакать, я принялась тереть глаза кулаками. Тут же присев рядом, Ники положила мне руку на плечо.

— Должно быть, они связывают это с Хэллоуином, — сказала она.

— Что именно? — спросил Декальб.

Рэмси пояснил:

— Мисс Делани утверждала, будто на Хэллоуин «Оставшиеся» планируют что-то вроде нападения.

Переминаясь с ноги на ногу, Декальб спросил:

— Мадам, мне кажется, вы достаточно осведомлены о деятельности этой группы? — Его тон сразу успокоил бьющееся внутри тревожное ощущение. — Фактически ваша семья оказалась к «Оставшимся» ближе всех, столкнувшись с их наиболее жестокими действиями, включая убийство. Вы можете рассказать, что на самом деле происходит?

Я встала:

— Только то, что «Оставшиеся» — это угроза. Если бы в свое время кое-кто не посмеялся над моими словами, понося за то, что отрываю от дела важных людей, Люк был бы дома и в безопасности.

В глазах-пуговицах ничто не отразилось. Агент не моргнув ответил:

— Теперь делом занимается Бюро. Самая лучшая возможность получить ребенка в целости — это передать всю информацию в наши руки.

Кивнув, Рэмси мрачно заверил:

— Мы найдем его, мисс Делани.

— Только попробуйте не найти, — сказала Ники.

— Вам нужно спешить. До Хэллоуина осталось пять дней, — ответила я.

Декальб пробежался по пуговицам, словно и впрямь собрался уходить:

— Есть еще одно обстоятельство.

Его напарник угрюмо посмотрел на меня.

— Насчет вашего знакомого, адвоката.

Я смотрела перед собой, и окружающий мир резко сузился.

Вчера вечером Джесси не вернулся домой. В офисе или у друзей по работе его тоже не было. Семья ничего о нем не знала. Не отвечал и сотовый телефон: вчера я слышала лишь длинные гудки.

— Только что мне позвонили из патрульной службы. Они нашли автомобиль мистера Блэкберна в кювете, примерно в двух милях от его дома.

Казалось, я очутилась в узком туннеле и в неровно пляшущем свете видела впереди только лицо Декальба. Я задала главный и абсолютно нелепый вопрос:

— С ним ничего не случилось?

— На месте аварии не обнаружено следов его присутствия.

— Джесси не мог уйти самостоятельно. Он передвигался в инвалидном кресле и…

— Кресло обнаружено на заднем сиденье, — сообщил напарник Декальба.

Декальб добавил:

— Судя по оставленным следам, его машину столкнули с дороги.

Я почувствовала, как дрогнула рука Ники на моем плече.

— Его захватили «Оставшиеся».

— Мы вынуждены это предположить.

Я едва услышала, как в дверь постучали. Но агенты были настороже, и Декальб, подойдя к двери, впустил посыльного, получив у него конверт. Изучив реквизиты, Декальб протянул конверт мне, спросив, знаю ли я отправителя. От набежавших слез глаза едва видели, но я смогла разобрать адрес: отправителем значилась адвокатская контора Джесси. Обступив меня, все смотрели, как я распечатываю письмо.

Достав пачку листков, я увидела, что бумаги из суда. Зажмурившись, я замотала головой, и листки полетели на пол.

— Это постановление о заключении под стражу. Подписано сегодня утром.

Отперев дверь, охранник впустил Брайана в комнату для свиданий. Когда брат увидел меня, его глаза на секунду зажглись надеждой и сразу погасли, едва он заметил неладное. Я чувствовала себя разбитой.

Чтобы добраться до Чайна-Лейк, понадобился целый день. Агенты разбирались с моим делом до второй половины дня, когда встречаться с Брайаном было уже поздно. Заранее созвонившись с его адвокатом, я рассказала о похищении Люка, но предупредила, что эту новость должна сообщить брату сама. По дороге в комнату для свиданий мне стало плохо. Сильно мутило, и мне пришлось зайти в туалет.

Брат сидел на месте за прозрачным барьером. На его лице отражалась тревога.

— Где Люк?

— Они его похитили.

Взглянув на кровоподтеки на моих руках и вокруг шеи, Брайан побледнел:

— Рассказывай…

Стараясь держать себя в руках, я не смогла справиться с голосом.

— Они ворвались в дом Джесси.

— Но он же божился, что никто не знает адреса.

— Они и не знали.

— Черт… они знали отлично.

— Брайан…

— Может, он им карту нарисовал?

Белыми, как кость, пальцами Брайан вцепился в барьер.

— Нет, Брай. Джесси исчез. Полиция считает, что «Оставшиеся» столкнули его с шоссе. Они забрали его бумажник с правами, в правах был адрес и…

Мой голос оборвался. Я не могла выговорить: полиция нашла в машине кровь. По их предположениям, Джесси был мертв.

Играя желваками, Брайан смотрел на меня:

— Продолжай.

Вздохнув, я вытерла глаза тыльной стороной ладони:

— Хочешь на меня сорваться? Давай, сделай это. Брайан, я тебя люблю и умру ради Люка. Сперва накричи, а потом я сделаю все, чтобы его найти.

Я видела, как на шее брата забилась жилка.

— Просто расскажи все как есть, — попросил он.

— Табита оставила церковь и пришла ко мне за помощью.

Я рассказала все, добавив, что Табита верила в его невиновность. Потом описала, как «Оставшиеся» напали на дом. Сказала, что нам почти удалось выбраться. Здесь мой голос опять сорвался.

— Брай, Табита не побоялась с ними пойти. Ее никто не заставлял.

— Она решила защитить Люка?

— Да.

Опустив взгляд на истертую манжету своей оранжевой тюремной робы, Брайан продолжал сжимать рукой край барьера. Рука подергивалась.

— Возможно, вместе им удастся сбежать?

— Может быть.

Словно подтверждая нелепость этой идеи, повисла тишина.

Затем я рассказала о ФБР и о том, что объявлен розыск.

— А что планируешь ты? — спросил Брайан.

— Отправлюсь в Энджелс-лэндинг. Полиция считает лагерь брошенным, но я попробую найти хотя бы что-нибудь.

— Не езди туда в одиночку. Возьми с собой Марка Дюпри.

Понятно: они друзья по небу.

За Брайаном открылась дверь, и вошел охранник, сообщивший, что время вышло.

Брайан сжал трясущуюся руку в кулак. Встав, он не сразу повернулся на выход. Медленно склонившись к стеклу, он прошептал так, чтобы услышала только я:

— Нужно было брать пистолет, когда тебе давали.

Рыча мотором, «эксплорер» под ярким послеполуденным солнцем увозил меня от тюрьмы. Дорога лежала впереди, словно стрела, дрожащая от жара. Казалось, я сама была поджарена и полностью выжата в попытках отделаться от ощущения вины. И в груди уже поселилось новое чувство — отчаяние. При мыслях о Люке горло болезненно перехватывало. Где он? Что с ним? Чувствует ли он страх и думает ли, что его бросили?

Джесси… Он стоял передо мной, с голубыми глазами и озорной улыбкой, и я чувствовала, как меня обнимают его руки. «Господи Боже… Милостивый и вездесущий… Ветхий днями… Ты веяние тихого ветра… Не играй со мной. Будь там, где ты есть. Будь справедлив. Это моя, только моя вина. Прости за мои последние сказанные Джесси слова. Сделай так, чтобы он остался жив…»

Посмотрев на спидометр, я поняла, что еду со скоростью семьдесят миль в час, и это в городе. Свернув на обочину и остановившись, уронила руки с баранки. Через минуту заглушила мотор. В салон пробивался ветер. Волоча песок, словно в Сахаре, он затуманивал вершины стоявших вдали гор. Оставляя инверсионный след, надо мной резал небо «F/A-18».

Достав мобильник, я позвонила Марку Дюпри. Его не оказалось дома, но жена сообщила, что Марк на базе и должен вернуться к обеду.

Ждать не было сил. Нужно проверить лагерь Энджелс-лэндинг, и, как правильно сказал Брайан, туда нельзя отправляться одной. Сразу вспомнилась неприятная картина: Айс Пэкстон с дробовиком в руках. Ждать поддержки от полиции не стоило. Открыв перчаточный ящик, я принялась ворошить содержимое в поисках бумажки, на которой записал свой номер Гаррет Холт, «офицер ВМС США, к вашим услугам».

Если Гаррет рассчитывал на свидание, ему светило разочарование.

К изумлению Брайана, примерно час спустя тюремный охранник вновь открыл дверь его камеры, сообщив о посетителе. Брайан задумался, почему я вернулась так скоро.

Оказалось, это не я. Когда отворилась дверь комнаты для свиданий, Брайан увидел за прозрачной стеной двоих, мужчину и женщину. Под непонимающим взглядом охраны он замер на пороге.

На стороне посетителей с белыми, как мел, губами сидела Табита. Рядом с ней, скрывая лицо под козырьком шапки с эмблемой «Эд: продовольствие и снаряжение», сидел Исайя Пэкстон.

Слегка наклонив голову, Пэкстон сказал:

— Добрый день, командир.

ГЛАВА 22

Гаррет Холт встретил меня на заправке, стоявшей на пустом шоссе к югу от Чайна-Лейк. Спокойный, как штиль, сосредоточенный и уверенный в себе, он выбрался из джипа. Жвачка во рту и гражданское платье. Вдруг, оценив его ничего не выражавшие зеленые глаза и нахальные повадки терьера, я почти испугалась.

— Пора прекратить встречаться в таких местах, — заявил он.

— Гаррет, это уже не смешно.

— Позволь мне судить.

— Пару дней назад эти люди собирались застрелить меня из дробовика с трех футов.

Гаррет кивнул в сторону своего джипа:

— У меня есть «винчестер».

— Ты вполне уверен?

Холт оценивающе посмотрел на меня, возможно, решил поиграть на нервах.

— У них твой племянник, сын офицера, так? Давай поехали.

Сердце забилось с новой силой. Развернув на капоте «эксплорера» карту, выпущенную Геологическим обществом США, я показала, как мы доберемся до Энджелс-лэндинга: с тыла, по бездорожью, по сухому руслу. Последнюю часть пути пройдем пешком.

Изучив карту, он оценивающе посмотрел на меня, не высказав возражений.

— Поскольку я не вижу твоего приятеля, то считаю, что имею право надеяться.

Скатав карту в трубку, я ответила:

— На моего приятеля напали «Оставшиеся». Из засады. Он исчез, и полиция думает, что его убили.

Сообщение Гаррет воспринял без эмоций. Надев солнечные очки, он сказал:

— Давай прольем на это свет.

Остолбенев, Брайан остановился в дверях комнаты для свиданий. В нем боролись противоречивые чувства. Он понимал, что я не встретила Пэкстона и, следовательно, не могла никого предупредить. Пэкстон оказался достаточно сообразителен, чтобы не допустить такой ситуации. Сзади покашливал охранник. Брайан знал, что достаточно обернуться — и одно сказанное им слово повлечет немедленный силовой ответ. Он мог бы отбить Табиту. Она смотрела на Брайана сузившимися от страха глазами. В тот момент он мог бы вернуть ее и знал наверняка: это последний шанс. И еще Брайан знал, что случится после. Потом он пересказывал этот момент несчетное число раз. Он знал, что никогда не увидел бы Люка.

Брайан сел на стул.

— Пятнадцать минут, — пробурчал охранник, закрывая за собой дверь.

— Мудрый выбор, — заметил Пэкстон.

— Где мой сын?

— Времени мало, так что не задавай вопросов.

Брайан обратился к Табите:

— Что с Люком?

— Табита, скажи: пусть заткнет свою пасть.

Ее губы едва пошевелились.

— Сделай так.

В глазах Табиты Брайан видел живой блеск, но лицо оставалось неподвижным, точно стеклянным. Губы казались припухшими, а на щеке виднелся кровоподтек.

— Он бил тебя? — спросил Брайан.

Табита пыталась кивнуть, но Пэкстон, уловив едва заметное движение, запустил руку в ее волосы, не позволяя шевелиться.

— Дисциплина, — поучительно сказал он, — это дело благое. Чтобы поняли святость веры нашей.

— Ты покойник, — сказал Брайан, глядя в упор.

— Спрячь свою смелость в грязном парашютном комбезе. И застегни на молнию. Вам, ублюдкам, никак нельзя без наказания. — Отпустив волосы Табиты, Пэкстон добавил: — «К евреям», глава двенадцатая.

Брайан замолчал, сдерживая дыхание. Пэкстон вполне мог принять его молчание за согласие. Краем глаза Брайан видел камеру видеонаблюдения, подвешенную в углу комнаты. Полиция Чайна-Лейк уже получила данные на розыск «Оставшихся». Сомнительно, чтобы они передали информацию тюремному начальству. Интересно, есть ли у полиции фотографии Пэкстона или Табиты? И еще неизвестно, смотрят ли они вообще на свои мониторы.

Пэкстон негромко проговорил:

— Сейчас у Табиты есть проблема. Ей нужно очиститься от плесени, которой являлся ты. Ей очень стыдно, потому что если бы она могла очиститься от этой… гнили, то стала бы хорошей женой. Взгляни на нее: стройные ноги, молодое тело и здоровая матка. Добавь на эти кости немного мяса, и получится не нянька, а ураган. По моим прикидкам, она родит восемь, нет — девять детей. — Пэкстон подался вперед. — И есть еще надежда дать правильное воспитание ребенку, которого она прижила от тебя.

— Засунь свою надежду себе в задницу.

Пэкстон поправил козырек:

— Самонадеянность… Прайд никогда не сопровождает павшего самца. А ты определенно пал. Оглянись кругом. Здесь на дверях стальные прутья, Верная Рука.

«Им не увидеть твоих слез, не важно, по какому поводу». Так думал Брайан.

— Поспорь со мной, если так хочешь. Солдат ты картонный и чувствуешь силу, если терроризируешь женщин или детей. Если желаешь оскорблять дальше, могу слушать твой нудеж целый день. Говори, зачем пришел.

Пэкстон поцокал, затем покрутил головой. Щелкнули позвонки.

— Хочешь получить назад сына? Пожалуйста. Дашь нам истребитель.

Проехав по шоссе двадцать миль, я, не сбрасывая газ, свернула на грунтовую дорогу, которая вела в пустыню. Машина загромыхала по неровностям.

— Что собираешься искать? — поинтересовался Гаррет.

— Все, что упустила полиция. Все, показавшееся им несущественным, но хорошо мне знакомое.

Впереди виднелись невысокие холмы, и я съехала в русло пересохшей реки, выходившее почти к Энджелс-лэндингу. Дно было неровным, покрытым песком и крупными камнями. Сначала «эксплорер» боролся с бездорожьем, потом наш путь преградили частые промоины.

Выйдя из машины, я оказалась среди потрясающей тишины. Нас защищала гора, и ушей не достигал даже шум ветра. Я оглянулась на Гаррета. Стоя возле машины с «винчестером» в руках, он выглядел предельно серьезным. В магазине с металлическим стуком занимали свои места патроны.

— Через гору, — сказала я.

— Пойду в твоей связке. — Он закинул рюкзак за спину.

Наверх мы выходили быстро. На песчаном откосе Гаррет чувствовал себя уверенно, молча и напористо следуя за мной с рюкзаком и винтовкой на плече. Минут через пятнадцать мы подошли к седловине между двумя холмами. Навстречу подул ветер. Потом осторожно выдвинулись вперед — так, чтобы получить обзор. Ниже нас на ровной местности стояли пыльные лачуги и трейлеры лагеря Энджелс-лэндинг.

Мы укрылись за подходящей скалой, и Гаррет принялся изучать обстановку.

— Ничего, — сказал он. — Ни машин, ни движения. И никакого шевеления в постройках.

Все же, прежде чем оставить укрытие и выйти по направлению к лагерю, мы всматривались в пустыню еще пять минут. Ветер бил в лицо, ерошил волосы, и казалось, что солнце поджаривает нас со всех сторон. Если кто и наблюдал за нами, мы представляли отличную мишень.

Ближайшее строение представляло полуразвалившийся сарай. Внутри было пусто, если не считать загаженного пометом красного пикапа, давным-давно поставленного на прикол. Я с тревогой подняла глаза кверху. Под крышей висели сонные летучие мыши. Коснувшись оружия Гаррета, я осторожно подтолкнула его к выходу.

Оказавшись снаружи, Гаррет сказал:

— Лагерь покинули задолго до нападения на твой дом.

— У них есть другая нора. И мне кажется, стоит поискать ключи.

В поисках послания, следов или любого знака, оставленного Люком, мы обошли все трейлеры. Ничего. Наконец пришли к хибаре, в которой я побывала однажды. Грязные окна были завешены изнутри теплоотражающей пленкой.

Дверь была закрыта. В приклеенной на двери записке говорилось, что полиция произвела обыск на основании ордера.

— Попробуем через окно, — предложила я.

Со скрипом отошли заржавевшие решетки. К моему изумлению, рама открылась. Оттолкнув жалюзи, я пролезла в окно.

И тут же ткнулась во что-то холодное и металлическое. Убрав в сторону жалюзи, я увидела большой горизонтальный морозильник с прозрачным колпаком, вроде тех, что всегда стоят в магазинах. Внутри, покрытые инеем, навалом лежали банки консервов, лотки с замороженным мясом, сливки «Реди-уип» и тело Питера Вайоминга.

Пастор лежал под покровом из замерзших лилий, с бледным мертвым лицом и синими губами. Щетку стриженых волос покрыл густой белый иней. От испуга отскочив за жалюзи, я лоб в лоб столкнулась с Гарретом.

— Что за черт! — выругался он.

Стараясь не упасть, я вцепилась в его ружье.

— Ты говорила, они ждут его воскрешения?

— Да. Букмекеры называют такую ставку страховкой.

— Черт возьми… Как его не нашла полиция?

Я продолжала смотреть на пастора Пита.

— Они не могли его не заметить. И обязательно забрали бы труп с собой.

Гаррет приготовил ружье.

— «Оставшиеся» побывали здесь после обыска. И совсем недавно.

Пульс забился как бешеный. Я обошла морозильник стороной. Комната не изменилась с моего прошлого визита: обитая черной искусственной кожей мебель и летающие в затхлом воздухе хлопья пыли. Жара — теперь она казалась невыносимой. Под ногами скрипел деревянный пол.

Я прошла на кухню. Раковина была еще мокрой, и на стойке подсыхала посуда. В незапертой боковой двери торчал ключ. Снаружи по окну царапали чахлые ветви зацепившегося за солнечный экран перекати-поля. Заглянув в холодильник, я увидела запас низкокалорийных продуктов: пачки шоколадного пирожного с орехами и те же банки взбитых сливок «Реди-уип».

Из жилой комнаты меня позвал Гаррет:

— Эван, взгляни на это.

Наклонившись над морозильником, он ткнул пальцем в прилепленную к углу записку:

ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ПАСТОР ПИТ ВОССТАНЕТ ИЗ МЕРТВЫХ?

Помочь ему выйти.

Подать пирожное на блюдце.

Раскрыть окна и двери и ждать вознесения.

— Проверим, есть ли кто в спальне, и давай валить отсюда к черту. Клоуны недоделанные.

Пройдя несколько шагов, я вдруг услышала необычный звук и застыла на месте. Медленно повернув голову, я взглянула на пастора Пита. Сердце сильно забилось, и мне, ей-богу, показалось, что вздрогнул лежавший в морозильнике Вайоминг.

— Гаррет…

Он обернулся. Теперь скрип слышали мы оба — словно кто-то крался по деревянному настилу.

— Это под полом, — сказал Гаррет.

Отпрянув от морозильника, он направил ружье в пол, держа палец на спуске. Меня бросило в жар.

Снова тот же звук. Я показала на центр пола, и Гаррет тут же нацелил «винчестер» в эту точку. Все, что приходило на ум, — это сцена из «Чужих», в которой они проламываются сквозь пол, хватая героя в исполнении Билла Пэкстона. Отступив к стене, я подала Гаррету знак сделать то же самое.

— Угол огня, Гаррет.

Если в подполе кто-то был, то скорее всего он выстрелил бы вертикально вверх. Гаррет отошел к стене, поудобнее приложившись к оружию. Он вопросительно посмотрел на меня, потом громко крикнул:

— Выходите! Вы окружены.

Ветер звучно громыхнул оконным экраном.

— Мы вооружены. Выходите с поднятыми руками.

Ничего.

— Мое терпение заканчивается.

Подняв ружье, Гаррет выстрелил в потолок.

Меня оглушило. На пол посыпалась штукатурка.

Гаррет снова опустил ружье вниз. Скрип стал более отчетливым и переместился в сторону.

— Движется. По-моему, в направлении окна, — сказала я.

Гаррет гаркнул в пол:

— Мы за тобой следим. Выходи! Давай же, или буду стрелять.

Пол напротив морозильника начал подниматься.

— Господи Боже… — пробормотала я.

Из-под пола выросла фигура человека. Держа ружье наперевес, Гаррет обрушился на нее. Он действовал решительно.

— На колени! Давай, давай…

— Не стреляйте!

Подняв руки над головой, наверх из тесного подполья карабкалась Глори.

Брайан вскинул голову. Затем переспросил, как бы не веря в услышанное:

— Истребитель?

— Ты должен предоставить в наше распоряжение один «F-18» с полной боевой загрузкой. Ракеты «Сайдуиндер», противорадарные ракеты «Шрайк», химические или биологические боеголовки, бомбы объемного взрыва.

— Это шутка?

— Я не шучу.

Не веря своим ушам Брайан откинулся на стуле:

— Это и есть твои условия освобождения?

— Брайан, он говорит серьезно, — сказала Табита. — «Оставшиеся» намерены отомстить за Господа.

Заметивший, как она запугана, Брайан подумал, что у Табиты есть мужество, раз она смогла это сказать.

— Следи за своим ртом, женщина! — Пэкстон не отрывал глаз от Брайана. — Итак: ты дашь мне боевой самолет, оснащенный всеми видами вооружений, какие только испытывают в Чайна-Лейк. Я говорю о биологическом оружии или ядерном, если таковое имеется.

— Ты рехнулся, — ответил Брайан.

— Дашь мне этот самолет, причем сам вылетишь на нем в направлении гор Сьерра, а затем снизишься до высоты, на которой тебя перестанут видеть радары. Исчезновение самолета с экранов примут за его столкновение с горным склоном — такое же, какое произошло пару лет назад.

Брайана как громом ударило. Инцидент с Крейгом Баттоном: любой пилот помнил об этом случае. При выполнении тренировочного задания капитан ВВС Баттон оторвался от своего подразделения и попросту исчез. Несколько недель его штурмовик «А-10» считали пропавшим. Поползли слухи, будто летчик украл самолет и приземлился на секретной взлетно-посадочной полосе, планируя совершить террористический акт.

Открывшаяся в итоге истина оказалась такой же странной. Место аварии обнаружили в Колорадо, среди вершин Скалистых гор: разбитый самолет, останки летчика и ничего, что напоминало бы о существовании его боезапаса. В штабе ВВС пришли к заключению, что пилот покончил с собой.

Пэкстон намеревался использовать саморазрушительный опыт Баттона как готовую схему.

— Что остается? Будешь следовать рельефу местности, держась ниже зоны, просматриваемой радарами, пока не выйдешь на приготовленную в горах посадочную полосу. Где ты и встретишься со своим мальчуганом. — Он прикоснулся указательным пальцем к козырьку. — И я уверен: пилот не станет открывать огонь по полосе, на которой его ждет сын.

— Ты свихнулся, — заключил Брайан.

— Отнюдь. Все просто, как два пальца…

— Хочешь, чтобы я угнал «F-18»? А потом пролистал каталог вооружения и запросто погрузил боеголовки, словно делаю покупки в «Костко»? Ассорти из ракет, пожалуйста… А потом я должен сказать командиру части: «Разрешите обратиться? Возьму свою машину до обеда, слетаю к знакомым придуркам». Офигенно просто. Кроме прочего, как ты, наверное, заметил, я сижу в тюрьме по обвинению в убийстве!

Пэкстон опять поцыкал зубом.

— Я это исправлю.

У Брайана медленно поползла вниз челюсть.

— Отсюда я тебя вытащу, причем не имею в виду нападение на тюрьму. Ты выйдешь на свободу с чистой совестью, а все обвинения долой. Разумеется, если ты сам отдашь мне птичку.

Брайан молча сидел, соображая: его подставил сам Пэкстон. Он убил Вайоминга и устроил так, чтобы вывести Брайана на эту точку.

— Через три минуты я выйду из этой комнаты. Решение за тобой.

«Этот человек — сумасшедший». Так подумал Брайан. Сумасшедший настолько, что убьет Люка, если его не остановить.

Пэкстон обратился к Табите:

— Покажи ему.

Она подняла ладони от колен, где ее руки, загороженные барьером, находились вне поля зрения. От неожиданности Брайан подался назад. На запястьях и тыльной стороне ладоней виднелись следы коротких царапин.

— Так он наметил точки, в которых сухожилия ближе всего. Если ослушаюсь, перережет их так, что руки останутся парализованными.

Наклонившись, Пэкстон приблизил лицо к барьеру:

— Я же говорил о дисциплине, плесень. Ты не выполняешь, что просят, и дамочке делают обрезание. — Вытянув руку, он повернул голову Табиты, чтобы показать скулу. — Она переживает за свои синяки. Узнать предстоит куда как больше…

Ужаснувшись, Брайан смотрел на Табиту. Полная отчаяния, она смотрела на Брайана широко раскрытыми глазами. Позже он говорил, что ощутил этот взгляд как выстрел. А еще — что, глядя на Табиту, понял: нужно собраться и нужно найти силы, чтобы добраться до источника этой опасности. Нужна тактика, которая позволит ее одолеть. Он почувствовал, что перешел черту.

— Ты и в самом деле можешь вывести меня отсюда? — спросил Брайан.

Пэкстон кивнул.

Брайан подумал: «Возможно, он действительно на это способен». Возможно, вся эта партия — покер лжи, блеф. «Оставшиеся» ни при каких обстоятельствах не вернут Люка. А Брайан никогда не передаст им оружие. Чей блеф окажется действеннее?

Табита одними губами произнесла:

— Люк…

Он осторожно кивнул.

— Девяносто секунд, — проговорил Пэкстон.

Брайан сказал:

— Я не могу получить ядерное оружие. И ракеты класса «воздух — воздух» бесполезны для ударов по наземным целям.

— Оставь нам самим решать, что бесполезно, а что нет.

В тот момент Брайан понял: пришло время надеть собственную маску для этой игры.

— Что касается биологического оружия… Его будет трудно достать, однако возможно. Боеголовки придется вывозить из секретного хранилища в Чайна-Лейк. — Пэкстон замер. — Но учти: мне в жизни не поставить «живые» боеголовки на самолет. Как только их увидят техники, тут же возьмут на мушку и положат на бетон.

— Даже не пытайся мне лгать.

— Для чего тебе боеголовки? Я могу дать нечто, достаточное для уничтожения всего Западного побережья. Тебе этого хватит?

Холодные голубые глаза Пэкстона сразу ожили:

— Возможно.

— Забудь о самолете. Если пропадет «хорнет»…

— Мне нужен самолет.

— Если вместе со своим «F-18» я окажусь неизвестно где, немедленно объявят поисково-спасательную операцию с участием федеральных ведомств, причем самого высокого уровня: флот, военно-воздушные силы, береговая охрана. Горы Сьерра будут наводнены федералами.

— Ты что, трус?

— Табита, расскажи ему, кто я. Про то, какой я безбашенный сукин сын.

— Он — сердце самой смерти, Исайя. И он убьет тебя сразу, как только увидит.

Пэкстон хмыкнул.

— Послушай меня, — сказал Брайан, — «хорнеты», которые базируются в Чайна-Лейк, — это усовершенствованные опытные образцы. Они сделаны из материала, в котором есть закладки для отслеживания уникальной сигнатуры каждого из самолетов. Пентагон следит за ними со спутника день и ночь, определяя положение самолета по всему земному шарику. В том числе в ангаре и под любым камуфляжем. Даже пройдя мимо такого самолета, ты моментально отправляешь ФБР свою поздравительную открытку. Понятно?

«Давай же, продолжай». Он задумался, а значит — купился.

Пэкстон почти не смотрел на Брайана.

— Самолет не то оружие, что тебе нужно. Он слишком большой, слишком шумный и заметный. А боеголовка может быть портативной и почти незаметной. И она не снижает твоих возможностей по нанесению удара и отходу. Если сделать все правильно, в Чайна-Лейк обнаружат пропажу лишь через несколько дней. Понял, говнюк? Это и есть оружие, которое тебе нужно.

— Несколько дней, говоришь? — переспросил Пэкстон.

Внимательно наблюдая за его реакцией, Брайан ответил:

— Да. Я сделаю это и отправлюсь домой с Люком и Табитой.

— А я отправлюсь домой с боеголовкой.

— Да.

— Договорились.

Пэкстон встал со своего места:

— Следом за нами никто не должен идти. Сделаешь иначе — и руки Табиты станут неподвижным мясом.

Они ушли, а Брайан принялся стучать в дверь. Он хотел срочно поговорить с детективом Маккрекеном и военной полицией ВМС. Но прежде чем в дверь вошел охранник, он услышал сзади девичий голос:

— Не делай этого.

Напротив, за барьером, сидела новая посетительница, девочка-подросток с аккуратно причесанными светлыми волосами, в блузке с вышитым над кармашком именем «Кэнди».

— Айс сказал, не нужно никого за ним посылать. Посиди спокойно всего несколько минут.

Засмеявшись, она взглянула на Брайана и спросила:

— Ты спасся?

— Я дежурила, — сказала Глори.

Зажав ладони между коленями, она сидела на все том же диване, обитом черным кожзаменителем, раскачиваясь вперед и назад. Я мерила шагами пол. Гаррет возился внизу, в тесном подвальчике. Уже через минуту, подтянувшись на руках, он вынырнул из люка.

— Пусто. За исключением банок с ветчиной и примерно сотни коробок с картофельными хлопьями. И еще там туннель. Ведет, судя по всему, в сарай.

Отбросив со лба волосы, Глори провела тыльной стороной ладони по носу. Пот стекал с ее шеи. Грязное, в потных разводах лицо и руки делали ее похожей на Лару Крофт более обыкновенного. Очередной сиквел, «Расхитительница гробниц-4. Поиск консервов».

Присев перед Глори на корточки, я оказалась на уровне ее глаз. Хотелось правильно сыграть эту сцену. Здесь нельзя было пережать. Глори прятала от меня глаза, продолжая раскачиваться туда и сюда, как маятник.

— Я просто дежурила, как все. — Она бросила взгляд в сторону морозильника. — Нам велели готовиться.

Гаррет коротко фыркнул. Глори злобно посмотрела в его сторону.

— Где Люк, Глори? — спросила я.

— Я не знаю.

Положив руку на ее колено, я попросила:

— Пожалуйста… Он мне как сын.

Гаррет в два шага пересек комнату.

— Ради всего святого, не надо… У нас и дня нет в запасе.

Он подпер ружейным дулом ее подбородок:

— Говори, где мальчик. Сейчас же, или ляжешь в морозильник рядом с пастором Питом.

Я вскочила на ноги:

— Гаррет, нет!

— Эван, с твоими сладкими речами мы не придем никуда! Да она же террористка, как чертовы фанатики из «Хамас»!

— Нет, не таким способом. Убери ружье!

Но Гаррет стоял твердо, как скала:

— Хочешь вернуть своего племянника? Доверяй моему опыту.

Глори проговорила сквозь сжатые зубы:

— Давай действуй. Я не боюсь смерти. Но и не знаю, где Люк. Наши боевые ячейки действуют автономно, и я не в той группе, что занималась мальчиком.

Я ругнулась.

— Гаррет, да опусти ты ружье. Она не знает.

Он недоуменно взглянул на меня.

— Децентрализованное сопротивление в отсутствие лидера. Такая у них стратегия.

Гаррет медленно убрал ствол.

— Черт!..

Он тяжело дышал. Испугавшись его неожиданной вспышки, я с дрожью наблюдала за реакциями Гаррета, пытаясь осознать случившееся.

— Дай десять минут, — попросила я.

На просьбу первой отозвалась Глори:

— Постарайся уложиться в пять. Скоро придут сменить караул.

— Что?

— Шилох и близняшки. Они заступают на дежурство после меня и вот-вот будут здесь.

— Проклятие! — выругался Гаррет. — Где же они сейчас?

— Обходят периметр.

— Пойду проверю, не идут ли они. У тебя есть две минуты.

Гаррет решительно двинулся через кухню и исчез за дверью.

Я присела рядом с Глори, которая горбилась, словно стараясь вжаться в диван. В ее глазах застыли искры тревоги. Сквозь грязь на лице был отчетливо виден шрам на месте татуировки, выведенной Калаяном. Сама собой исчезла симпатия, возникавшая при прошлых встречах.

Тем не менее я предложила:

— Если хочешь, можешь уйти с нами. Выберешься отсюда.

— Нет. Они тебя найдут, куда бы ты ни скрылась. Ты сама это знаешь.

Что ж, она не так глупа.

— Ну и оставайся. Я не стану навязывать помощь два раза.

Глори снова утерлась, затем продолжила раскачиваться.

— А что это за парень с тобой?

— Гаррет. Он солдат. Его я попросила меня защищать.

— Да, понимаю. Из марионеток правительства. А с тобой все будет нормально.

Глори смотрела куда-то в пространство кухни. Гаррет не появлялся.

— Я хочу тебе что-то сказать, но это не для его ушей. Обещаешь?

— Конечно.

Она возвысила голос:

— Обещай мне.

— Да, разумеется. Обещаю.

— Ты все еще можешь спастись. Но это спасение должно случиться до твоей смерти. — Склонившись ко мне, Глори загадочно прошептала: — Не выезжай из Чайна-Лейк. Ни сейчас, ни вообще — до наступления Хэллоуина.

По нервам ударил короткий импульс. Я положила ладонь на руку девушки:

— Глори… скажи мне, что они сделают?

— Я же говорила: Хэллоуин — это ворота. В этот день стена, разделяющая миры, становится тонкой, и дьявол может легко овладеть нами. — Я помнила ее слова. — Шенил решила сделать обратное. Она назначила свой удар надень Хэллоуина, поскольку в Хэллоуин можно нанести дьяволу наибольший урон. Нападение достанет до самого ада. Шенил может нанести зверю смертельный удар.

— И каков ее план?

— Обезглавить правительство. Остановить его марионеток — значит ударить чудище в самое сердце. Она планирует убить максимум федеральных агентов.

— В Вашингтоне? «Оставшиеся» планируют ударить по округу Колумбия?

Глори покачала головой:

— Вашингтон — мощный водоворот зла. У «Оставшихся» не хватит сил выстоять против его притяжения. Шенил хочет собрать как можно больше федеральных агентов в месте, лежащем вне округа Колумбия.

— Но как?

— Ее группа должна спровоцировать бедствие, которое привлечет силы ФБР, национальной гвардии. Центра контроля заболеваний и всех остальных федералов.

Я мысленно рисовала картины дьявольских водоворотов.

— Где? Лос-Анджелес, Лас-Вегас?

— Она приведет их в Санта-Барбару.

— О Господи… Но почему, Глори?

— Лос-Анджелес слишком разбросан. Нельзя собрать агентов на небольшой территории. То же касается и Лас-Вегаса. Кругом одна пустыня, где возможны сильные ветра. — Меня пронзил ожог, проникшая до костей боль. Ясно, к чему дело клонится. — А Санта-Барбара расположена компактно. Город с одной стороны ограничен горами, а с другой — океаном. Путей для быстрой эвакуации нет: всего три дороги, которые легко перерезать, это сто первое шоссе по обеим сторонам города и выезд через перевал Сан-Марко. Таким образом, если она соберет в городе федеральных агентов, деться им будет некуда. — Глори шмыгнула носом. — К тому же Шенил ненавидит Санта-Барбару потому, что там она пошла на панель. И хочет видеть, как город будет превращен в свалку.

— Шенил хочет применить бактериологическое оружие?

Глори уставилась на меня:

— Ты откуда знаешь?

— Глори, мне известно про ботокс. И еще про нападение на офис Мэла Калаяна. В тот вечер, когда его убили.

Изменившись в лице, Глори проговорила:

— Теперь ты понимаешь, почему я не могу оставить эту церковь. Я знаю слишком много.

Я не ответила. Теперь ее вина или невиновность не имели значения.

Вдруг искаженное болью лицо Глори осветилось хитрым выражением.

— Мне нужно сделать то, что сделала бы Ровен. Бороться, чтобы выжить. Я так и сделаю.

Она вспомнила о героине моего романа.

— Это будет уже не Ровен.

— Нет, именно Ровен. Она, как я, всегда против обстоятельств.

Я встала.

— Нет, Глори. Ровен не стала коллаборационистской даже во имя собственного спасения. Ты сделала совершенно противоположное. Ты смирилась, пошла на вечный компромисс сама с собой.

Глори сидела сжавшись, с широко раскрытыми глазами. Кажется, она хотела что-то сказать. Я продолжала стоять над ней.

— Как «Оставшиеся» привлекут в Санта-Барбару федеральных агентов? Что за катастрофу они запланировали?

Она снова начала каменеть, глядя куда-то в сторону.

— Не знаю. И я не учила баллистику в университете. Событие готовила Шилох, и она держала рот закрытым.

— У тебя наверняка есть свои мысли.

Дверь кухни со стуком отворилась, и в комнату быстро вошел Гаррет.

— Приближается машина. Пока она далеко, но скоро будет здесь. Уходим.

— Глори?

— Я ничего не скажу.

Гаррет быстро терял самообладание:

— Эван, немедленно!

Я услышала рокот мотора и двинулась за Гарретом, но сразу же остановилась. Шумно выдохнув, он раздосадованно взглянул на меня.

Я обернулась к Глори.

— Слушай, мне нужно знать… Что произошло с Джесси? — Она нервно смотрела в сторону двери. — Только скажи, он…

Я боялась даже произнести вслух: «Он мертв?»

Глори уже с явной тревогой пялилась на дверь.

— Я не уйду, пока не услышу ответ. Пусть они застанут нас за разговором.

Она схватилась за голову обеими руками:

— Ладно! Да.

В голове у меня зашумело, и комната поплыла куда-то вбок. Обстановка, стены, морозильник — все превратилось в сплошную темную массу.

— Как? — выговорила я непослушными губами.

— Они снесли машину с дороги и взяли его. Он пытался сопротивляться.

В горле мгновенно пересохло.

— Что с ним сделали?

— Им был нужен подопытный.

— Что? Не понимаю…

— Им понадобился человек для испытания биологического оружия, чтобы убедиться в его пригодности. Эван, прости… Я знаю, что ты его любишь, но это же война…

Я попыталась найти опору, но схватилась за воздух.

— Боже… Они ввели ему ботокс?

— Нет, не совсем так, не совсем…

Из моих глаз хлынули слезы.

— Тогда какого дьявола… Почему они его убили?

Ее лицо слегка поплыло в сторону, приняв удивленное выражение:

— Никто его не убивал.

Я схватила ее за плечо:

— Что ты говоришь?

— Он жив. Его держат как военнопленного.

ГЛАВА 23

Ощущение было такое, словно во мне что-то зажглось. Я рывком подняла Глори на ноги:

— Где он?

— В пустыне, в брошенном убежище.

Оконные экраны стучали, болтаясь на ветру. Снаружи, совсем недалеко, послышался звук мотора. К хибаре приближалась машина.

Взвесив в руке «винчестер», Гаррет сказал:

— Эван, мы или выберемся через окно в ближайшие десять секунд, или пойдем через дверь со стрельбой. Давай, уходим.

Но я все продолжала цепляться за плечо Глори:

— Как туда добраться?

— Это в горах на западе от Чайна-Лейк, район Коппер-Крик. Но я не могу рассказать, как туда ехать…

Гаррет еле оторвал меня от Глори.

— Пошли, я знаю, где это. Как его охраняют?

— Никак. Куда он денется в таком состоянии?

Рядом с хибарой остановился грузовик. Двигатель умолк, и Гаррет вытолкнул меня в заднюю комнату. Мы услышали женский голос:

— Кто оставил дверь открытой? Глори? Глори Моффет, это ты сделала?

Шенил Вайоминг.

— Простите. Внутри стало очень жарко.

Гаррет тихо опустил оконную раму. В большой комнате послышались тяжелые шаги.

— Вымазалась, как свинья. Опять сидела в подполе?

— Я слышала звуки. Не хотела, чтобы крысы попортили наши продукты и…

Возник новый голос, высокий и звонкий, как натянутая струна:

— Что за белая дрянь на полу — штукатурка? Эй, смотрите, в морозильнике стало больше инея! Ты его открывала?

— Нет, Шилох.

— Лучше бы тебе не трогать мои сливки, — проворчала Шенил.

Беззвучно скользнув через окно, Гаррет протянул мне руку.

— Я вообще не ходила у морозильника. Возможно, пастор Пит…

Шилох спросила:

— Ты думаешь?..

Пауза.

— О… — простонала она. — Питер! Открой же глаза, милый мой…

Мы побежали.

Взбираясь по склону, я на секунду оглянулась, бросив взгляд на унылый, как высохшее пирожное, ландшафт. Занавешенные алюминиевой пленкой окна хибары блестели, словно живые глаза. Преследования не было, но мы продолжали бежать. Гаррет двигался впереди, прыгая по усыпанному камнями грунту с оружием, готовым к стрельбе.

— Глори не сможет объяснить им дырку в потолке. Скорее всего Шенил догадается, что отверстие пулевое.

— Ты беспокоишься за нас или за нее?

— За Джесси, — ответила я, обгоняя Гаррета.

Он посмотрел на меня:

— Готов спорить на деньги: Глори была среди тех, кто его похитил.

Мы достигли седловины на вершине холма, оказавшись на другой стороне склона.

— Я понимаю, что вел себя не слишком вежливо. Но у этой женщины не может быть оправданий. Единственное средство, абсолютное и неотвратимое, — это боль.

Спускаясь вниз, мы шли как можно быстрее. Неожиданно Гаррет спросил:

— «Куда он денется в таком состоянии». Что имелось в виду?

— Джесси — инвалид. Он не может ходить.

Покачнувшись, он чуть не упал.

— Шутишь?

— Если бы.

Когда мы добрались до машины, я совершенно выбилась из сил. Пот заливал глаза, но настроение было приподнятым — чувство облегчения смешивалось с желанием поторопиться, чтобы увидеть Джесси прежде, чем произойдет очередная неприятность. По дороге Гаррет объяснил, как отыскать Коппер-Крик. Я слушала, но вдруг он коснулся моей руки:

— Есть одна проблема. Я не могу с тобой ехать. Через полчаса заступаю на дежурство. Тебе нужно позвонить в полицию.

— Здесь мой сотовый ни за что не поймает сигнал.

— Я позвоню сразу, как только приеду в город. Просто дождись полиции.

— Нет. Возможно, Джесси ранен. И Глори сказала, что никто его не стережет.

— Ты ей веришь?

— Приходится.

Мной руководил чистый адреналин… или вера. Возможно, то и другое.

Мы подъехали к джипу. Гаррет положил руку на мое плечо:

— Судя по вдохновенным поискам друга, ты не настроена на второе свидание со мной.

Гаррет сказал это веселым голосом. Судя по бравому виду и даже грации, проигрывать он умел. Я смутилась. Все-таки ради моей семьи этот человек подверг себя опасности. Коснувшись щеки, я осторожно его поцеловала.

— Спасибо тебе.

И понеслась по шоссе в направлении Коппер-Крика.

В помещении для допросов Брайана ждали. Он сразу узнал детектива Маккрекена, с красной головой и огромной, как у племенного быка, грудной клеткой. Двое других, как подумал Брайан, были из ФБР. Они выглядели так, как, по его представлениям, должны были выглядеть. Умные лица, синие костюмы и аккуратно причесанные волосы.

Четвертый, представлявший отдел уголовных расследований ВМС, сидел у окна за письменным столом и был одет не так строго.

Брайан оказался один против всех. Он не захотел дожидаться адвоката и вообще не поставил его в известность. А следовало бы.

Человек из ОУРа включил монитор. Появившееся изображение оказалось записью с камер внутреннего наблюдения, на которой Брайан разговаривал с Табитой и Пэкстоном.

Вопрос задал агент ФБР Декальб:

— Хорошо поговорил с женой?

Дальше события пошли в гору. Запись представляла собой видео низкого разрешения, так что застывший в глазах Табиты страх не увидели, как не услышали и звука. Зато смогли прочитать по губам сказанные Табитой слова: «Сделай так».

Перемотав ленту назад, Декальб снова показал эту сцену.

— Сделай что?

Брайан рассказал им, как Пэкстон предложил обменять жизнь мальчика на оружие. И то, как он сам хотел выйти из ситуации. И предложил им сыграть в его игру.

Они ему не поверили. Они не видели возможности увести Брайана от обвинения. Для них он оставался убийцей. Его никуда не выпустят, и он тем более не получит доступа к вооружениям ВМС. Агенты стояли вокруг Брайана, распространяя подозрительность и аромат лосьона после бритья. Скрестив руки на груди, Маккрекен сидел на стуле, надсадно дыша. Человек из ОУРа, посвятивший карьеру расследованию откатов и злоупотреблений среди снабженцев и штабных писарей, слонялся вдоль дальней стены. Но именно он дал Брайану ключ к пониманию происходящего.

— Чего хотели «Оставшиеся»? Случайно, не человека для новых контактов на базе?

Определенно на базе работали преступники, воровавшие оружие. Но федералы не могли ничего доказать и, по-видимому, не имели никакой информации о ворах. Разумеется, им захотелось взять Брайана в оборот. Человек из ОУРа продолжал:

— Итак, поехали дальше. Твоя жена связана с этими людьми.

Не отрывая глаз от Брайана, он отправил в рот жвачку. Тип этого человека показался Брайану знакомым: рожденным ползать не нравятся летчики. В комнате повис кисловатый запах.

— Я могу это понять, — сказал оуровец. — Ты хороший пилот, и тебе платит правительство, но каждую ночь ты возвращаешься в свой маленький придорожный домишко. В то время как на базе хранится оружия и амуниции на миллионы долларов. Мучительное ощущение.

— Вероятно, именно так кажется клерку вроде тебя, протирающему штаны за письменным столом.

Декальб заметил:

— Мне представляется, что Табита вывела «Оставшихся» на контакт с тобой, и ты сразу понял, какие они отличные покупатели. Их карманы оттопыривались от денег, они жаждали покупать, причем много. Наконец, с ними ты мог работать напрямую. И мог сам получать всю прибыль.

Брайан ничего не ответил.

— Перемотайте пленку, — сказал Декальб. — И покажите ему еще раз.

— Почему вам не вытащить головы из вашей общей задницы? — спросил Брайан. — Достаточно дать мне шанс, и вы раскрутите дело.

Декальб передал ему свою визитку:

— Когда будешь готов, позвони.

Ни один из них даже не вспомнил о спасении Люка. Надежда и связанная с этими людьми вера в справедливость мало-помалу угасли.

Похоже, выручать Люка нужно своими силами.

Дорога оказалась тяжелой. Два десятка километров она тянулась через серо-зеленые заросли полыни, и к концу пути от баранки устали руки. Под ядовито-синим небом расстилался пустынный, разогретый, как утюг, ландшафт. При такой жаре не мудрено получить тепловой удар, уткнувшись лицом в горячий песок, погибнув прежде, чем сознание успеет предупредить об опасности.

Я опасалась, что Джесси в самом деле плохо.

Посмотрев на сотовый телефон, я не увидела сигнала. Вокруг не обнаружилось ни одного признака цивилизации, даже забора из колючей проволоки или пыльного шлейфа от автомобиля. Песок приобрел белый, гипсовый оттенок, и я поняла, что почти приехала. Слева показались скалы красного цвета, две из которых торчали в небо, точно персты. Гаррет сказал: как пара двойных «ди». Я нажала на тормоз. И сразу нашла, что искала — изрезанный неровностями проезд, уходивший в сторону скалистых возвышенностей.

Коппер-Крик.

Покрутив ручку, я опустила боковое стекло и взглянула на землю.

Следы автомобильных шин.

Четко отпечатанный по краям, рисунок протектора хорошо читался — это значило, что следы недавние. Я свернула в проезд. Переваливаясь по ухабам и буксуя, машина полезла вверх, штурмуя каньон. В какой-то момент, опасаясь повредить трансмиссию, я остановилась и вышла из «эксплорера». Снаружи охватило жаром.

Впереди каньон сужался в расселину. Нависавшие над головой своды образовывали коридор, возникший как результат выветривания пород. Его контуры уходили куда-то вперед, теряясь в бледно-коричневой тени. Подойдя к самому началу коридора, я пригнулась к земле. На песчаной почве виднелись другие следы: узкая колея и куда более широкие покрышки. Судя по всему, здесь проехал настоящий внедорожник.

Следы вели в двух направлениях, в расселину и обратно. Я не смогла определить, какие из них свежие. Что ж, пришло время рискнуть, и остальное не имело значения. Захватив бутыль с водой и аптечку, я двинулась вперед.

Едва войдя под скальные своды, я оказалась в тени. Прохладный воздух дал облегчение лишь на несколько минут.

Следы довольно круто шли вверх, и через десять минут ходьбы по рыхлому песку уставшие ноги перестали слушаться. Все возвращалось к первоосновам: дыхание, пот, мышцы и кости, красноватые и отливавшие золотом каменные стены… Крутые извивы окаменелой красоты.

Уйдя от машины более чем на милю, я совершенно вымоталась, так ничего и не обнаружив. Теперь следы шин казались неясными бугорками на песке. Кто знает, может статься, их оставили школьники, забравшиеся сюда на выходные.

Наконец расселина вильнула, внезапно закончившись тупиком. Сойдясь вместе, стены перешли в сплошную скалу высотой в пятьдесят футов, на которой обнаружилась металлическая дверь на заклепках, покрытых ржавчиной. В самом центре двери я увидела ярко-желтый знак, предупреждавший о радиации. Толкнула дверь, и она легко открылась.

Я стояла в пещере, среди глубочайшего мрака. Доставая из рюкзака фонарик, смогла разглядеть впереди еще одну дверь, всего в пяти футах. Вторая оказалась более массивной, толстой и была предназначена для защиты от взрыва.

Налегая всем телом, я приоткрыла ее всего на несколько дюймов и посветила в щель фонариком. Фонарик я задрала повыше, словно дубинку, собираясь немедленно опустить его на голову любого, кто мог караулить в темноте. Потом осторожно прислушалась. С той стороны не донеслось ни звука.

Я заставила дверь еще немного приоткрыться. И прошептала:

— Джесси?

Затем скользнула внутрь, в пространство, едва освещенное тусклым светом электрических лампочек. У одной стены находился металлический стол с радиостанцией. У другой до самого потолка громоздились коробки с консервами.

За ними…

— Эв…

Я рванулась на голос, едва различая окружающее из-за мгновенно набежавших слез. И наконец, проложив дорогу сквозь коробки, увидела походный очаг, вдавленные складные кровати с покрытыми пятнами матрацами и Джесси, приподнявшегося на одном локте.

На его лице застыло выражение ребенка, впервые в жизни увидевшего фокус иллюзиониста.

— Лучше, если бы ты не была галлюцинацией, — сказал Джесси.

Я рухнула на него, обхватив двумя руками и уткнувшись лицом в его грудь. Его тепло, его голос и даже соленая от пота кожа казались чем-то сверхъестественным.

— Видишь, ты просто не можешь на меня злиться, — пошутил он.

Отстранившись, я убрала волосы с его лба.

— Дай на тебя взглянуть.

Его черные волосы были влажными, лицо раскраснелось, ярко-голубые глаза лихорадочно горели. Я положила руку Джесси на лоб:

— У тебя жар.

Он глотнул воздух пересохшим ртом.

— Да. Чувствую себя погано.

Во мне огнем полыхнуло беспокойство.

— Какие симптомы? Кашель? Рвота?

О Господи… Какие признаки у ботулизма?

Он покачал головой:

— Мне ничего не вводили. Я их убедил, что на следующей неделе получаю проценты по инвестициям. Сохранив мне жизнь, они рассчитывали получить добро на перевод средств с моего счета. Я наплел про случайный выбор паролей и распознавание голоса. Они поверили, но непонятно, надолго ли.

— Ты можешь стоять, дружок?

— Не думаю. — Он попытался сесть. — Нога сломана.

Джесси поднял брючину.

Под грубой шиной, сделанной из толстого журнала и полосок материи, виднелась багровая кожа левой голени, деформированной и распухшей. Даже не прикасаясь, я чувствовала исходящее от ноги тепло. Сердце защемило от жалости.

— Они что, зафиксировали кости журналом «Лайф»?

— Нет, я сделал это сам. Им не известно о переломе. Я не сказал. Не хотел, чтобы они знали, что я слабее обычного. — Взглянув мне в лицо, Джесси добавил: — Не беспокойся, нога не болит.

От этого признания голова пошла кругом. Я вспомнила о кровяных сгустках, заражении и гангрене. Потом сосчитала его пульс — слишком частый, на взгляд дилетанта. Передав Джесси бутыль с водой, я отсчитала ему две таблетки аспирина.

Он выпил, с облегчением вздохнул:

— Хорошо, отличный вкус.

— Я думаю, как тебя вытащить.

Оглядевшись, я поняла, что, несмотря на солидный возраст, убежище устроено на редкость грамотно. В нем имелись еда, электричество, средства связи и даже настольные игры — угодные Богу, разумеется. Сложенные на полке, рядом лежали коробки с настольными играми «Монополия», «Скрэббл», «Желоб и лестница». «Красная опасность» перестала быть семейной забавой во времена Карибского кризиса. Здесь я видела замороженный срез из страхов эпохи «холодной войны».

Кое-кто еще дожидался литиевого заката, и они вполне могли спрятать здесь что-либо, напоминающее волокушу, салазки — любое средство, пригодное для транспортировки Джесси. Я спросила:

— Как им удалось тебя взять?

— Меня захватили Шилох и те три танцовщицы с жезлами. Как же обидно… Похищен гребаными давалками. Застрелиться и не жить…

Шутливый тон не мог скрыть его обиду.

— Знаешь ли, им воздастся, и поделом.

— Я заехал этой Шилох в глаз блокиратором для руля. Куколке досталось, как положено. Потом танцовщицы меня схватили, блокиратор отняли, а Шилох отходила меня этой железкой, как Джеки-гребаный-Чан. Думаю, это ее нужно благодарить за ногу.

Ничего. Я не нашла ничего, достаточно большого и легкого, пригодного для волокуши. Вернувшись к Джесси, я подоткнула под сломанную ногу грязную подушку.

— Но есть и компенсация.

Джесси показал на журнал, обернутый вокруг места перелома.

— Июль шестьдесят девятого года. Тематический выпуск, посвященный высадке на Луну. Я загипсован коллекционным экземпляром.

Не удержавшись, я рассмеялась.

Посерьезнев, Джесси торжественно объявил:

— Ты должна кое-что знать. Я нашел Иисуса.

Перестав смеяться, я озабоченно проговорила:

— Бог мой, ты тронулся!

— Он борется с Элвисом в спортивном стиле. Царь царей против короля рок-н-ролла.

Пощупав его лоб, я поставила диагноз:

— Бред.

Оттолкнув мою руку, Джесси показал на дверь:

— Закрой и увидишь сама.

Осторожно подойдя к двери, я с трудом ее прикрыла и вытаращила глаза от изумления: с обратной стороны открылась настоящая фреска. В грубых, неряшливо положенных красках нарисованная на двери картина изображала крутые машины, космические корабли, борющегося с Пресли Иисуса Христа, и над всем этим — роскошные формы Рэчел Уэлч, одетой в два куска шкуры из фильма «Миллион лет до нашей эры».

— Искусство дверной росписи, — сказала я.

Картина напомнила о существовавшем в ВВС обычае недобрых старых дней. Они расписывали двери пусковых шахт МБР, похороненных в глубине под поросшей свежей зеленью американской прерией. Воистину искусство андеграунда.

Осмотрев картину, я вдруг заметила привязанный к запорному колесу двери конец веревки. Потом разглядела остальное: след от веревки на запястье Джесси, брошенный около двери стул.

— Ты пытался выбраться?

— Мне связали руки, но довольно небрежно. Я освободился и сделал из веревки лассо, затем открыл дверь достаточно широко, чтобы протиснуться сюда. Потом открыл вход.

Наверное, ему потребовалось несколько часов. Я села рядом с Джесси, взяв его за руку. Он запустил пальцы в шевелюру.

— Фокус в том, что меня везли с завязанными глазами на прицепе за внедорожником. Выйдя на свет, я, к собственному изумлению, обнаружил себя в горах, на жаре, зашкалившей за мыслимые пределы. Я вернулся в убежище и закрыл дверь, чтобы они не догадались. Перешел к запасному варианту.

— А что с основным вариантом?

— Открыть дверь — это был план «Б». А сначала я хотел вызвать полицию по рации. Но передатчик они выпотрошили. Итак… — Протянув руку, он перевернул матрац, вытащив из-под него кусок трубы. — Вот запасной вариант. Я бы вышиб мозги тому, кто придет ввести ботокс.

Насилие никогда не звучало в голосе Джесси столь подкупающе. Не удержавшись, я поцеловала его руку.

— Я ждал темноты, когда спадает жара.

— Ты в тридцати пяти милях от города.

Он шмыгнул носом:

— Неплохо. И что же, в этот момент появилась ты.

Кажется, он не перестал изумляться своей удаче.

— Нужно показать тебе кое-что на этой «картине». Дай руку и помоги мне встать.

— Тебе нельзя опираться на сломанную ногу.

— Я обопрусь на твое плечо и смогу добраться до стула.

Джесси осторожно опустил ногу на пол. Спорить с ним означало зря терять время.

— На счет «три», — сказала я, встав перед Джесси и придерживая его руками под мышки. Руки Джесси были твердыми, как дерево, но мне удалось его поддержать, и мы запрыгали к двери вместе, на трех ногах. Его ощутимо трясла лихорадка.

Про мой план — спуститься вниз по каньону — пришлось забыть. По камням и песку он не прошел бы и пятидесяти ярдов. Нужно возвращаться к машине и ехать вниз, в сторону подножия Коппер-Крик, дождаться полиции и привести Джесси помощь. Скорее всего Гаррет уже позвонил в дежурную часть.

Опустившись на стул, Джесси коснулся пальцами разукрашенной двери — там, где рисунки были черно-белыми.

— Здесь они новые.

Я увидела целую серию изображений, нарисованных на белом фоне основной фрески быстрой, но уверенной рукой.

— Рисовала Табита, не так ли? — спросил Джесси.

Я прошлась по рисункам пальцами.

— Да.

Она побывала здесь, оставив после себя эти изображения. Почему? Потому что написанные ее рукой слова могли заметить. Я присмотрелась внимательнее.

Картинки выглядели продолжением темы «Хэллоуин: предчувствие дьявола». Дети в костюмах… Балерина на детской площадке… Качели… На заднем плане — школьное здание. Это площадка возле школы Люка. По затылку пробежал озноб.

Следующий рисунок: дети уплетают праздничные лакомства. Дети на костылях и в инвалидных креслах. Я сразу вспомнила Карину Эйхнер. Финальный рисунок. Дети на земле, схватившиеся за горло или мертвые. Сладости у них в руках.

Воздух стал горьким на вкус, во рту пересохло.

— Это предупреждение.

— «Оставшиеся» планируют массовое отравление детей.

— Да.

— Зачем? — Голос Джесси охрип. — В наказание? Как суд «Оставшихся»?

Я вспомнила слова Глори: «Каждый год сатанисты убивают детей отравленными конфетами». Шенил собиралась что-то предпринять.

— В качестве приманки.

Вот как она привлечет в Санта-Барбару рой федеральных агентов. Голова пухла от мыслей. Почувствовав под носом что-то теплое, я поднесла руку к лицу. Кровь. Утершись, я решительно сказала:

— Нужно идти за помощью.

— Нужно предупредить людей, ввести в школы полицию, изъять из магазинов сладости.

Я взяла Джесси за руку:

— На это нужно время. Возможно, пара часов.

На мне остановились пронзительно-синие глаза.

— Я подожду.

Мучительное чувство. Мне не хотелось покидать Джесси.

— Я вернусь с полицией и спасателями.

— Если станет скучно, почитаю свой «гипс». — В его словах ощущалась теплота. Он коснулся моей щеки. — Я люблю тебя. Хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, когда выберусь.

Вот это да. В этом весь Блэкберн: рубанул предложением, как топором. По щекам побежали горючие слезы.

— Ты выберешься, мы вылечим лихорадку, и ты начнешь мыслить здраво.

— Я в своем уме.

— Как мое имя?

— Рэчел Уэлч.

Я не могла и думать о том, как уйду. И прильнула к Джесси, нежно целуя.

— Я люблю тебя.

Не пройдя полпути до двери, я услышала его голос:

— Эв, ты не допустишь, чтобы Люк пострадал.

Я не обернулась. Он ничего не знал, а у меня не хватило сил сказать.

— Этого не будет.

Я вышла, не оглянувшись.

Я проголосовала полицейской машине на шоссе, ровно на полпути до Чайна-Лейк. Машина неслась по дороге с включенными мигалками, явно не собираясь останавливаться. Водитель тем не менее решил разобраться с одинокой женщиной, махавшей руками и оравшей на обочине пустого шоссе. «Что-то здесь не так», — подумала я.

Подбежав к месту остановки, я оказалась в туче поднятой колесами пыли. В полицейской машине сидела Лора Йелтоу, та самая блондинка с чересчур толстыми ногами. Выйдя на дорогу, она направилась ко мне, играя пальчиками на засунутой за пояс внушительной дубинке.

— Эван Делани. Интересно, почему я не удивляюсь?

Я притворилась, что не расслышала. Нужны спасатели, чтобы помочь раненому, сообщила я. Возможно, медицинский вертолет для эвакуации человека из Коппер-Крика. Она поджала губы. Человек ранен, продолжала я, у него сломана нога, положение опасное. Женщина-полицейский достала рацию. Поговорив, она наконец сообщила:

— У нас уже был звонок.

Гаррет. Должно быть, звонил именно он.

— Спасатели оповещены, однако не могут определить место происшествия.

— Я покажу. Скажите, где с ними встретиться?

— Не так быстро. Знаете женщину по имени Глори Моффет?

— Что с ней?

Глаза полицейского — словно камень. Йелтоу хотела видеть реакцию.

— Она мертва.

Моя челюсть отвисла, на лбу выступила испарина. Ветер пронизал насквозь.

ГЛАВА 24

Йелтоу находилась в полицейском участке, когда пришла Шилох.

— Девушка была избита, в огромных черных глазах стояли слезы. Похоже, ее ударили в лицо тяжелым предметом. Войдя в вестибюль, Шилох лишилась чувств. Я едва успела ее подхватить.

Прислонившись спиной к патрульной машине, я чувствовала, как кружится голова.

Йелтоу продолжала рассказывать:

— Она вся тряслась и явно была напугана. Сказала, что Глори пошла «вразнос». Что у нее пистолет и что Глори хочет отыграться кое на ком из их церкви.

Я взяла себя за переносицу.

Йелтоу продолжала говорить, описывая действие, развернувшееся в полицейском участке. Крикнув дежурному сержанту, чтобы тот вызвал детектива Маккрекена, она помогла Шилох добраться до стула. Девушка неважно выглядела — «конский хвост» наполовину растрепан, блузка разорвана. Заикаясь, Шилох рассказала, как вместе с тройняшками вошла в домик, застав Глори с пистолетом, который она только что вытащила из морозильника.

— Шилох спросила, зачем Глори понадобилось держать пистолет вместе с консервами. А та ни с того ни с сего несколько раз ударила Шилох рукояткой пистолета по лицу. Выбежав на улицу, девушка сообразила, что Глори может выстрелить, и запрыгнула в стоявший у дома пикап и пригнула голову пониже. По словам Шилох, она молилась и просила Бога защитить ее, когда пуля, выпущенная Глори, пробила заднее стекло салона.

Я замотала головой:

— Звучит ненатурально.

— В ее волосах запутались кусочки стекла. Наконец крыша автомобиля оказалась пробита пулей. Я нашла отверстие. Глори определенно в нее стреляла.

Я наверняка знала, что Шилох солгала. И лишь убедилась в своей правоте, когда Йелтоу пересказала остальные факты.

В Энджелс-лэндинг выехали две патрульные машины. Они мчались к месту назначения под лучами полуденного солнца, яркого, как ядерный взрыв. В машине Йелтоу ехал детектив Маккрекен. На свой мощный торс он напялил не по размеру тесный кевларовый бронежилет.

Едва они оказались около лачуги, как вдруг дверь резко распахнулась и наружу, громко крича, выбежала девушка-подросток.

В доме раздались выстрелы. Вдребезги разлетелось оконное стекло. Пригнувшись, полицейские схватились за оружие. Орущая девушка оказалась в руках полицейского офицера, уложившего ее на землю за патрульным автомобилем.

— Не стреляйте, — проскулила она, — у нее мои сестры.

Грянули выстрелы, и полицейские укрылись за машинами.

Маккрекен со спокойным лицом сделал жест, призывая полицейских к терпению. Впрочем, когда он докладывал обстановку по рации, в голосе детектива звучало беспокойство.

Полицейский, что позаботился о девушке, оказался молодым парнем с открытым и цветущим лицом. Он спросил:

— Как тебя зовут?

— Брэнди Брюгель.

Брэнди — блондинка с длинными волосами и юным стройным телом. Вцепившись в белую рубашку полицейского, она принялась истошно кричать, запрокидывая голову и обращая слова прямо к небу:

— Не допусти, чтобы Глори убила моих сестер! Боже, порази моих врагов! Покажи силу свою, спаси моих сестер и сохрани… Повергни наземь ту, которая пошла против тебя…

Полицейский без всякого успеха пытался успокоить девушку. Йелтоу крикнула ему поверх голов:

— Положи ее наземь! Больная голова доведет до греха.

— Мисс… Брэнди, — взмолился полицейский, — помогите нам. Расскажите, что случилось в доме.

— Мы нашли Глори. Она посмела нарушить покой бренных останков пастора Пита. Сначала мы решили, что она воровала консервы из неприкосновенного запаса миссис Вайоминг. Тем более что у ног ее стояли баллончик взбитых сливок «Реди-уип» и вишневый ликер. Но Глори залезла рукой под тело пастора Пита. К нашему ужасу, она даже приподняла тело самым бесстыдным образом, достав лежавший внизу пистолет. Шилох поинтересовалась: что это она делает? А Глори набросилась на нее и стала бить пистолетом по лицу.

Йелтоу услышала в этих словах подтверждение рассказа Шилох.

— Мои сестры там. Они хотят защитить пастора Пита, но ведь Глори держит сестер на мушке! Вы должны войти внутрь!

— Спокойнее, Брэнди!

Девушка умоляюще сложила руки:

— Вы не понимаете! Она выключила морозильник!

В этот момент, услышав в сарае звук ожившего автомобильного мотора, полицейские забеспокоились. Судя по словам Йелтоу, дальше события разворачивались стремительно.

Из сарая, выбрасывая песок из-под колес, юзом вылетел красный пикап. Поднявшись на ноги, Брэнди схватилась за голову и запричитала:

— Кэнди! Рэнди!

Полицейские заняли позиции для стрельбы, выставив руки с оружием — кто на капот, кто на крышу машины.

Подняв руки, Маккрекен выкрикнул:

— Не стрелять!

Офицеры держали пикап на мушке. Приглядевшись, Йелтоу различила в тесной кабине пикапа три фигуры: две блондинки по краям и женщина с темными волосами в центре. Брюнетка — та, что захватила заложников, подумала Йелтоу. Решившись бежать, она нарочно посадила их по краям, для защиты от пуль.

Распахнулась дверь со стороны пассажира. Оттуда решительно и мощно выпрыгнула девушка со светлыми волосами. Упав на песок, она влипла в него, как блин. Затем встала и, отряхнувшись, захромала в сторону полицейских машин.

— Скорей, Рэнди! — крикнула ей сестра.

Девушка шла медленно, пригибаясь к земле. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, пикап двинулся на полицейских. Брюнетка выставила руки вверх… Йелтоу отчетливо видела, как она отпрянула от приборной панели, словно… Нет, этого не может быть — словно указывая, кого из них протаранить.

Распахнулась водительская дверь. На этот раз из кабины, как пружина, вылетела та блондинка, что сидела за рулевым колесом. Она упала, приложившись куда крепче и наделав немало шума. А через секунду раздался громкий хлопок, и в кабине пикапа разлетелись мелкие ошметки белого цвета.

Граната, подумала Йелтоу. Прямо на них мчалась решившая взлететь на воздух бомбистка-самоубийца. Вероятно, у стоявшего рядом молодого полицейского мелькнула та же мысль.

И он нажал на спуск.

Первый выстрел вынес лобовое стекло пикапа. Затем открыли огонь остальные. Пикап приближался, расставив в стороны открытые двери, как крылья большой раненой птицы. Что-то крича, темноволосая женщина пыталась закрыть лицо руками. Пробиваемый пулями красный пикап продолжал ехать вперед до тех пор, пока не уткнулся радиатором в одну из патрульных машин. Здесь пикап остановился.

— Прекратить огонь! — крикнул Маккрекен.

Грузно поднявшись на ноги и продолжая держать револьвер двумя выставленными вперед руками, Маккрекен обогнул патрульную машину и приблизился к пикапу. За ним к выпрыгнувшей из кабины пикапа сестре припустилась Брэнди.

— Кэнди! — запричитала она.

Воссоединившись, близнецы принялись отряхивать друг дружку от песка.

— Они в нее попали? — спросила Кэнди.

Йелтоу заглянула в кабину пикапа. Похоже, что попали. Глори сидела, откинувшись на сиденье, кровь от пулевых ран стекала с лица и груди. Красные ручейки сбегали вниз, смешиваясь с белой пеной, покрывавшей почти всю внутренность кабины. Кровь капала и на пистолет «беретта» калибра девять миллиметров, засунутый под ремень ее грубых штанов.

Подошедшего молодого полицейского едва не стошнило. «Смерть с запахом крема», — вполголоса пробормотал он.

Что за белая субстанция?

Сзади слышался разговор Маккрекена и Рэнди Брюгель. Рэнди говорила, что разогрела это и оно сделалось слишком горячим. На банке имелась надпись «Опасно при нагреве», и она подумала, что взрыв отвлечет внимание Глори.

Йелтоу рассмотрела взорвавшийся баллончик. На одной из его сторон сохранилась надпись: «…-уи…» Молодой полицейский сказал, что звук был точно как у бомбы. Да уж. Откуда ему знать, что взорвали батлончик с «Реди-уип»?

Йелтоу продолжала изучать мою реакцию. Потом сказала:

— Эта девица, Рэнди, положила баллончик в микроволновку, завернув в рукавицу, а потом спрятала его под одеждой. Было достаточно его потрясти, чтобы произошел взрыв. Так она и сделала, перед тем как выпрыгнуть. Очень рискованно.

Мое напряжение достигло максимума.

— Это же совершенно бессмысленно! Глори до смерти боялась этих девиц — и тройняшек, и самой Шилох. Иного просто не дано.

Йелтоу повернулась ко мне:

— Я полагаю, в этом деле нет вашего интереса.

— Что?

— Вы не слышали, что я сказала? На теле Глори нашли пистолет «беретта» калибра девять миллиметров. Такое оружие выстрелило в пастора Пита. Имея в виду, что ваш брат находится в тюрьме по подозрению в убийстве, это скорее всего новость хорошая.

Я знала, что произошло на самом деле. Глори раскололи. Шенил и Шилох поняли, что она мой информатор, и устроили подставу.

Я потерла лоб. Интересно, они видели нас с Гарретом, убегающих прочь от хибары? Возможно, Глори призналась, что выдала место, где держат Джесси?

Меня словно током ударило.

— Боже… Джесси. Нужно поторопиться.

Бригада спасателей встретила меня у поворота на Коппер-Крик. Через пятнадцать минут мы были у заброшенного убежища и сразу поняли, что дело плохо. Обе двери оказались открытыми. Из них валил дым. Рисунки на внутренней двери уничтожил огонь.

— Стойте на месте, — скомандовал пожарный, нырнув внутрь.

Я осталась стоять на песке, дрожа от страха. Появившись, пожарный покачал головой:

— Выжжено. И ничего. Кто бы там ни был, его здесь нет.

ГЛАВА 25

Двумя днями позже Брайан вышел из тюрьмы. Глядя прямо на меня, он ни на что не реагировал, сосредоточившись лишь на том, чтобы скорее избавиться от статуса заключенного. Небо, свежий воздух и солнечный свет — он воспринял это без всякого энтузиазма. Обхватив меня одной рукой, брат продолжал двигаться в каком-то лишь ему известном направлении.

Выдвинутое против него обвинение в убийстве сняли. Найденная на теле Глори «беретта» действительно была его пропавшим служебным оружием, а баллистическая экспертиза доказала, что именно из этого пистолета вылетела пуля, убившая Питера Вайоминга. Отпечатки пальцев Глори совпали с теми, что обнаружили на месте убийства Мэла Калаяна. Полиция пришла к заключению о причастности Глори к обоим преступлениям.

Брайана выпустили, полностью реабилитировав.

Победа, не имевшая никакого смысла. Глори мертва. Люк неизвестно где. Джесси снова пропал. И я оказалась замешанной во все сразу.

— Командир!

Тяжелой походкой через стоянку к нам направлялся детектив Маккрекен. Огромная грудная клетка при каждом шаге ходила вверх-вниз, а исцарапанные очки все время сползали с носа. Брайан хмыкнул.

Поддернув брюки, Маккрекен с сипом вздохнул.

— Я должен заверить, что департамент полиции сделает все, чтобы найти вашего сына.

Ничего не говоря, Брайан смотрел на детектива.

— Есть полная уверенность, на все сто десять процентов. Мы сделаем все, что в нашей власти, и вернем вашего мальчика домой.

— Так, как вернули домой Глори Моффет? — спросил Брайан.

Маккрекен засунул руки в карманы. После секундной паузы он произнес:

— Вы на свободе. Нет оснований для сильных чувств в наш адрес.

— Правда? Я отстранен от службы, ОУР шьет мне дело о хищениях на военной базе, ФБР обращается со мной как с собачьим дерьмом, которое пристало к их ботинку.

— Со временем у вас появится перспектива, — возразил Маккрекен. — Они лишь делают свою работу.

— Само собой.

Под взглядом Маккрекена Брайан пошел прочь, волоча меня за собой.

— Скотина. Он даже не извинился. — Он оглянулся назад на детектива. — Дебилы-энтузиасты. Нашпиговать молодую двадцатидвухлетнюю женщину пулями… Я должен предоставить им заботу о Люке?! Вот ни хрена подобного. Не хватало, чтобы эти гопники занимались спасением моего ребенка… — Он убрал руку с моего плеча. Рука заметно дрожала. — Дай ключи. Я поведу.

Мы поехали прочь, направляясь к его дому.

— Ты считаешь, Глори действительно убила Питера Вайоминга?

— Есть сомнения.

— Дело обставил Айс Пэкстон. Он сделал так, чтобы вывести меня из-под удара.

Брайану пришлось рассказать о том, как Пэкстон выдвинул требование достать биологическое оружие, и заявил, будто может освободить Брайана из тюрьмы. Брайан считал, что Пэкстон подставил Глори именно для этой цели.

— Не стоит относить все лишь на его счет, — сказала я.

В полиции не разделяли наших опасений. Пришлось рассказать, что источником моей информации была Глори, а еще про дверь в убежище и нарисованное предупреждение. Маккрекен и агенты ФБР строго посмотрели на меня. Все понятно — на двери не осталось никаких доказательств.

— Предупредите полицию Санта-Барбары, — просила я. — Скажите, что Эван Делани чокнулась и угрожает увечьями, но позвоните.

Маккрекен позвонил.

Потом я сама связалась с суперинтендантом, отвечавшим за школы Санта-Барбары, Кевину Эйхнеру. Затем позвонила Салли Шимаде, сказав ей:

— Салли, положи этому конец. Опубликуешь информацию — и Хэллоуину не быть.

Прежде чем согласиться, Шимада долго молчала. А потом она сказала то, что я знала заранее: публикация не остановит «Оставшихся». Они все равно нанесут свой удар — на школьном дворе, в кинотеатре или на любом другом публичном мероприятии.

— Сделай это в любом случае, — приказала я в трубку.

Брайан высказал мысль, что его пистолете самого начала был у сукина сына Пэкстона. Это Пэкстон послал Шилох в город с историей про Глори, напавшей на нее и захватившей в заложники тройняшек. Пэкстон сам развел олухов Маккрекена.

Из услышанной нами информации следовало, что никто не видел, как Глори держала сестер на мушке. Полиция опиралась исключительно на показания тройняшек Брюгель. А что на самом деле произошло в хибаре? Не было ли дело представлено самой Глори как наступление сил полиции? Возможно, запугав до смерти, сестры заставили Глори уйти по туннелю в сарай и сесть в пикап, якобы для своего же спасения?

Брайан сказал:

— Поражает преданность всех этих девиц. Посмотри, Шилох избили специально, чтобы она соответствовала сценарию. Это что-то.

— Нет, это Джесси врезал. Ее глаз заплыл после удара кочергой от противоугонки.

Брайан поднял на меня удивленные глаза:

— Правда, что ли?

— Истинный крест.

— Неплохо. Достаточно резко для калеки.

Мелькнули невысокие дома, казалось, расплющенные от жары.

— Эв, ему придется туго, — вздохнул Брайан.

Черт возьми, ему уже пришлось. Такова вся жизнь Джесси. Вопрос: понимает ли это Брайан?

— Да, я знаю.

Минуту брат молчал.

— Вот что. Куда делась Шенил?

Я задавала себе этот вопрос.

— Шенил отдает грязную работу другим, а сама всегда ни при чем. Скрытная женщина.

— Перебирает струны, сидя за сценой?

Я смотрела, как над горячим асфальтом дрожит воздух.

— Она перебирает твои струны. Так всегда было.

Он продолжал гнать машину вперед. Приезжая в Чайна-Лейк, мы с братом превращались в подростков, одержимых скоростью. Я сказала:

— Кстати, ее ненависть к тебе не может не иметь причины. Что произошло между вами в школе? Ты ее оскорбил, или оттолкнул, или просто перешел дорогу? Что?

— Бабская логика. Такова ее суть. Шенил ненавидит все окружающее.

— Логика нормальная. Если эта логика поможет предсказать ее поступки.

— Интерес к моей персоне от желания достать оружие. Все, конец истории.

Я так не считала. Глаза Брайана оставались холодными и темными, как у змеи. И он явно не собирался разговаривать на эту тему.

— В этом деле старшая карта — Пэкстон. У него встает на все, что пахнет кровью.

— Ты полагаешь, он не просто следует Библии?

— Он напишет собственную Библию, — сказал Брайан, проехав на красный свет. — Какая идея стоит за сопротивлением в отсутствие всякого лидера? Теория о сильной личности, способной на масштабное насилие. Таков и сам Пэкстон. Он имеет свои представления. Могу предположить, что они строятся на вовлечении женщин в борьбу. Не потому, что видел, как он обращался с Табитой, просто…

Пропустив свой поворот, он выругался и резко затормозил. Дернув рычаг, включил заднюю.

— Кстати, — сказал Брайан, ткнув пальцем в сторону моего сверкавшего на солнце золотого крестика, — знаю, что это бабушкин подарок, но как ты можешь это носить?

— Это крест. Не смущай «Оставшихся» тем, что касается веры.

Его взгляд был горьким:

— Эван, брось. Нет никакого Бога. Над нами атмосфера, а выше нет ничего, кроме пустоты.

Никогда не видела брата таким. Казалось, его жизнь лишилась самых основ, будто из-под его ног ушел даже песок. Развернувшись, Брайан, сбив воротца, въехал на дорожку, шедшую к его дому. Я остановила его, не пройдя и полпути до двери.

— Брай, Люк на тебя молится. Позволь ему верить в нечто ценное само по себе.

Кожа вокруг его уставших глаз напряглась. Посмотрев на свои ботинки, Брайан моргнул и снова поднял глаза:

— Спасибо. А еще он верит в Санта-Клауса.

Войдя внутрь, он бросил ключи от машины на кухонный стол. В доме пахло краской и чистящим средством для пола. Здесь поработала специализированная компания, за деньги выгребавшая то, что остается на месте кровавого убийства. Я нашла этих людей в «Желтых страницах». Примета нынешнего времени.

Не прошло и минуты, как зазвонил телефон. Мы переглянулись, и я сняла трубку.

— Позови брата.

Исайя Пэкстон. Взяв трубку, Брайан наклонился так, чтобы я слышала их разговор.

— Я же говорил: на свободу с чистой совестью.

— Похоже, ты человек слова. Алли-сука-луйя.

Цыкнув зубом, Пэкстон прокашлялся.

— У тебя на руке есть часы?

— Что ты хочешь?

— Лучше сверим время. На моих — двадцать две минуты второго. И у тебя двадцать четыре часа, чтобы доставить обещанное.

Лицо Брайана было суровым, как ружейный ствол. Немигающим взглядом он смотрел в стену.

— Делани, ты все слышал?

— Яснее ясного.

— Тебе позвонят и скажут, как и куда доставить.

— Нет. Я скажу.

— Тебе нет нужды заводить эту тему.

— Я не обсуждаю цену, осел. Это биологическое оружие. Нельзя просто кинуть его в мусорный бак за «Уол-мартом». Я сообщу, когда найду безопасное место.

— Только не надо с нами играть.

— Привези мне Люка и Табиту. Или я выхожу.

Пэкстон снова прокашлялся.

— Офицеры… Все вы одним миром мазаны. Думаешь, ты сам рулишь? Все, двадцать четыре часа, время пошло.

Брайан бросил трубку на базу. И застыл, прислонившись к косяку. На руках проступили набухшие вены.

— В полицию будешь звонить? — на всякий случай спросила я.

Он обернулся:

— Нет. Эван, единственный человек, кому я доверяю жизнь Люка, — это ты. Считай, что ты в деле.

Я поняла, что час пробил. И знала, что за предложение он сделал. Отрицая само существование Бога, видя вселенную жестокой и враждебной силой, Брайан доверил мне жизнь Люка. Так, словно предоставлял шанс разом искупить все это.

— Что дальше? — спросила я.

— Дальше? Добудем боеголовку.

— Слушай, предоставь это мне, — сказала я.

Я подъехала к дому Хэнкинсов как раз вовремя. Эбби только что привела детей из школы.

Входная дверь была открыта, рюкзаки, обувь и носки валялись на проходе, и кондиционер гнал холодный воздух прямо на распаренную солнцем улицу. У меня в руках было три порции «Хэппи-мил», кварта сливок и упаковка с шестью бутылочками пива «Куртц», любимого напитка Эбби.

На всякий случай я постучала.

В коридор высунулась голова Эбби.

— Что, явилась на собрание борцов с лишним весом?

— Я решила: пока мы разговариваем, дети покушают.

Пока дети разбирались с едой, Эбби наполнила два стакана холодным чаем и, протянув мне один, сказала:

— Давай пойдем на воздух.

Мы присели во внутреннем дворике на металлические стулья.

— Так. Говори.

— Мне кое-что нужно. Скажем так, одолжение, очень серьезное. Такое, что может принести неприятности.

— Что-то противозаконное?

— Не то слово. Но это поможет спасти жизнь Люка.

В лучах солнца ее светлые волосы сияли, как у Валькирии. Подумав, Эбби сказала:

— Однажды я, подбив нарушить закон, принесла тебе неприятности. Совсем недавно ты избавила меня от большой беды. Арифметический знак «больше» направлен в мою сторону уравнения.

— Что ты ответишь?

— Да.

— Тогда помоги украсть ракету «Сайдуиндер» из музея Чайна-Лейк.

Брайан встретил меня в дверях:

— Каков результат?

— Сегодня в одиннадцать. Эбби встретит нас у музея. У нее будут ключи.

Он потрепал меня по плечу. Кажется, Брайан изумился.

— Хорошая девочка.

— Как только я получу ракету, ты должен сматываться. Не парковать же машину у дома с торчащим из багажника реактивным соплом.

— Нужно затемно попасть на место встречи.

— Хорошо.

Мы прошли на кухню.

— Кстати, имей в виду, за всю жизнь у тебя было всего три шанса назвать меня хорошей девочкой.

На кухне у стола стоял Марк Дюпри.

— Учись, старик. Никогда не говори женщине «хорошая девочка». За исключением двух ситуаций: либо она в пеленках, либо — золотистый ретривер. Эван, добрый вечер.

— Здравствуй, Марк.

Кажется, он решил оправдаться. С того раза, когда я выговорила Марку за то, что он предал дружбу с Брайаном, мы не виделись. Теперь он был одет в джинсы и футболку с эмблемой военно-морской академии. Впрочем, это никак не повлияло на его внешность типичного военного.

— Вижу, вы удачно прошлись по магазинам.

На столе лежали два углекислотных баллончика для тушения огня, несколько более мелких аэрозольных емкостей и целый набор радиодеталей — датчики, светодиоды, пара электронных термометров.

— Что на обед? — спросила я.

— Сибирская язва, — ответил Брайан.

— Господи Боже…

— Или зарин. Я еще не решил.

Марк предложил:

— Может, лучше плутоний? Эти люди дружно обгадятся. Гарантирую. С радиоактивностью наше дело точно выгорит.

— Люблю, когда мужчины готовят, — сказала я.

Брайан не согласился с Марком:

— Я пообещал этим уродам биологическое оружие, значит, дам то, что обещано. Чтобы доказать его пригодность, мы соберем из этого схему.

Показав на радиодетали, Марк пропел голосом джазового диджея:

— Мы сделаем, чтобы, как счетчик Гейгера, тикало это добро…

Взяв небольшой баллончик, я спросила:

— А это что?

— Газ «си-эс», — ответил Брайан.

— Перцовый спрей, что ли?

— На всякий случай.

— Какой еще «всякий случай»?

— На случай если «Сайдуиндер» произведет недостаточно сильное впечатление. Ситуация может обостриться, и тогда мне понадобится их нейтрализовать, причем быстро.

— А для чего огнетушители?

— Пристрою один из них в корпус ракеты. Знаешь, люди быстро бегают, если видят дымок, поднимающийся из «Сайдуиндера». — Брайан оценил мой глубокомысленный взгляд. — Я изначально забраковал огнестрельное оружие. Там будет Люк. В конце концов, «Оставшиеся» — лишь сборище дилетантов. В острой ситуации их трудно удержать от выстрела. А увидев оружие в моей руке, они тут же с радостью нажмут на спуск. Так что рисковать я не намерен. Марк останется снаружи, и он будет вооружен. Но мне придется действовать иначе.

Я посмотрела на предметы, лежавшие на столе, и заявила:

— Если дело примет плохой оборот, может понадобиться нечто большее, чем нейтрализация «Оставшихся». Что будет непросто при любой ситуации, учитывая численное превосходство над нами.

— Ты не пойдешь.

— Знаешь что, Брай… Не будь упрямым ослом. И еще: разделаешь вид, что достал им головку с бактериологическим зарядом, не надейся запугать «Оставшихся» до степени, когда они позволят собой управлять.

Брайан скрестил на груди руки:

— Продолжай.

Я показала на электронные игрушки:

— Вы строите схему, подтверждающую работоспособность этого оружия. Пойдем дальше. Измените схему, чтобы она выбросила биозаряд, в случае если Пэкстон поведет себя неправильно.

— «Поведет себя неправильно»… То есть если он не отдаст Люка?

— Да. Ты должен иметь рычаг давления.

Я подумала: так мы смогли бы заставить Пэкстона сказать, что случилось с Джесси. Взяв баллончик со спреем, я предложила:

— Если тебе возразят дважды, опрыскай его газом.

Брайан принялся расхаживать по комнате, потирая лоб.

— Что означает — заразить всех, в том числе себя?

— Ты вакцинирован от сибирской язвы. Пэкстон — нет. — Я повернулась к Марку: — Идея отменяет твою мысль с плутонием. Брайан не может заявить, будто привит от радиации. Если же он сумеет убедить «Оставшихся», что они заражены…

— Тогда можно предлагать противоядие!

— Точно.

Мужчины переглянулись. На лице Брайана появилась ухмылка.

— Мне нравится.

— Этим людям известно о вакцине для военных. Эван, они сообразят, что ты не привита, — сказал Марк.

— Значит, мне нужно быстро принять антидот. Пусть это станет частью игры.

Марк задумался.

— Они могут знать, что сибирскую язву лечат антибиотиками.

— Боевой штамм не поддается лечению. И это не секрет.

Марк кивнул:

— Я могу достать шприцы. Моя жена Шери — диабетик, — пояснил он.

Брайан заметил:

— С другой стороны, действие вируса не должно быть болезненным. А перцовый баллончик может заставить человека кашлять, валяться на земле и лишает зрения почти на час.

— Так разбавь его содержимое и дай им малую дозу. Ребята, вы управляете истребителями стоимостью в пятьдесят миллионов долларов. Сделайте что-нибудь путное из обычного баллончика.

Брайан кивнул, размышляя о чем-то.

— Их не удастся дурачить слишком долго. Номы получим небольшой запас времени. — Брат скосил на меня глаза: — У тебя определенно нездоровое воображение.

— «Яд аспидов на губах моих». Принимайтесь за работу.

Эбби ждала у музея, когда я подогнала «эксплорер» к задней двери. Над нами расстилалось безлунное ночное небо, испещренное точками звезд. Ветер казался пронзительным, как сама смерть. Багажная дверь «эксплорера» была наполовину открыта, и из нее торчали канализационные трубы из ПВХ. Я собиралась запихнуть ракету «Сайдуиндер» под низ, надеть на нос ракеты обрезок трубы и, как полагается, прицепить на этот негабаритный груз красную тряпку. Таким образом, проезжая по бульвару Чайна-Лейк, я надеялась сойти за человека, занимающегося ночными работами на трубопроводе, а вовсе не за перевозчика самонаводящихся ракет, желающего отыграться на каком-нибудь «рейндж-ровере».

В дверь вошла Эбби.

— И чем мы занимаемся в ночь на воскресенье?

— Похлеще, чем у «Лобо».

Вытащив из машины кусок трубы, мы занесли это в музей. Плотно закрыв дверь, Эбби включила свет. Застыв на своих местах в экспозиции, на нас неживыми глазами таращились чучела зверей.

— Ведь ты собираешься вернуть ракету на место? — спросила Эбби.

— Честью клянусь.

Она поставила трубу на пол.

— Смотри верни ее к понедельнику. Может, меня не расстреляют.

— Все должно закончиться завтра после обеда.

— Круто.

Вытащив огромного размера отвертку, Эбби принялась откручивать ракету от подставки.

Я примерилась к ракете. Десятифутовая игла диаметром шесть дюймов с оперением в хвосте и на носу. В трубу из ПВХ не вмещались большие хвостовые стабилизаторы. Придется везти ракету, засунув хвост между передними сиденьями. Я еще раз оглядела остальную часть стенда с цветными фотографиями.

Эбби вовсю орудовала отверткой.

— Расслабься, она не опасна. Ни боеголовок, ни топлива. Я почти уверена.

— Ха-ха. Помнишь авиашоу, на котором ВМС пустили детей в кабину истребителя, забыв отключить катапульту? Так вот, один маленький мальчик, лет семи…

— Прекрати. — Эбби протестующе воздела руку. — Не говори, что пострадали дети. Я не вынесу этого.

Вот почему она согласилась мне помочь. Вовсе не из желания вернуть долги, или вечной склонности к протесту, или желания отомстить «Оставшимся», натравившим на нее полусобаку-полукойота. Она ненавидела любого, кто способен играть жизнью ребенка.

— Ты настоящий друг, Эбби.

Она перехватила корпус ракеты:

— Стань вот сюда.

Я подставила под ракету свое плечо. «Сайдуиндер» сошел с кронштейна с последним оборотом отвертки. Вес тяжело надавил на мое плечо. Тяжелее, чем я ожидала.

— Видишь, какая хорошая, увесистая ракета. Учти, ее делали для правительства. Давай грузи поросенка в машину. Какая ни есть польза от этих налогов.

ГЛАВА 26

Сарай стоял на возвышении, с которого открывался вид на изгиб простиравшейся к западу долины. Серый и ветхий, давно заброшенный хозяевами, он терялся среди нагроможденных друг на друга валунов и зарослей желтой сосны. За всем этим, словно гранитный щит, нависал горный массив Сьерра, вырастая в пустое небо на десять тысяч футов. Внутри гулял ветер, нудно завывая и ударяя по стропилам, словно оркестр из одного, но шального музыканта. Был воскресный день, тридцатое октября. Наступало время для шоу.

Мы сидели на месте с четырех утра — Брайан, Марк и я, готовые к представлению, назначенному на десять тридцать. При нас находились детекторы сибирской язвы из магазина радиодеталей и шприцы, заранее наполненные физраствором, вполне способным избавить от изобретенного нами штамма.

Наконец, у нас имелась ракета «Сайдуиндер», покоившаяся на двух установленных в самом центре сарая козелках и укрытая брезентом. Чего нам не хватало, так это «Оставшихся».

Расхаживая по сараю, я то и дело посматривала на панораму пустыни через выбитые доски. Вокруг в лучах солнечного света сверкали принесенные ветром песчинки. Вытянувшись на земляном полу, Брайан поудобнее устроил голову на рюкзаке.

— Эв, сядь и успокойся. У нас еще три часа.

— Конечно.

Хотя я не спала всю ночь, но усидеть на месте никак не могла. Расходились нервы.

— Нет смысла себя изматывать. Я позвоню Пэкстону в полдень.

Марк сидел, привалившись к стене.

— Слушайся брата. Береги силы, — сказал он.

Закрыв глаза, Брайан сцепил на груди руки, словно глава семьи, решивший прикорнуть в воскресный полдень. Его поведение казалось удивительным. Невозмутимость воина — она меня успокаивала и в то же самое время страшила.

Ветер пробивался сквозь доски. Несмотря на жару, меня бил озноб.

И я заснула. В полдень голос Брайана вернул меня из ватного забытья. Брат разговаривал с Пэкстоном по моему мобильному телефону:

— С шоссе три-девять-пять в направлении на запад, к горам, примерно пять миль. Нет, перед поворотом на «Портал Уитни».

Он говорил спокойно. Потом на секунду замолчал, слушая.

— Нет, не надо мне напоминать. Я выполню свою часть сделки, ты — свою. Теперь дай поговорить с Люком.

Я услышала, как Пэкстон сказал в трубку:

— Не отключайся.

Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Последовал щелчок, шумы, затем я услышала голос. Нет, не самого Люка. Всего лишь магнитофонную запись.

— Папа?.. — Голос был неуверенным и слабым. — Вот что пишут газеты. Южная Калифорния — двадцать восемь, Калифорния — семнадцать, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе — тридцать четыре, Вашингтон — тридцать один.

— Сукин сын! — выругался Брайан.

— Оре… Орегон — четырнадцать…

Запинаясь Люк продолжал диктовать очки из футбольного раздела, но Брайан уже не слушал.

— Дай поговорить с моим сыном.

На линию вернулся Пэкстон:

— Мальчик в порядке. Мы не станем привозить его к телефону, потому что военные легко отследят наш звонок. Если они так сделают и нападут, ребенка им не видать. Ни сейчас и никогда.

Брайан задышал чаще. Не имело смысла говорить Пэкстону о фактах или технологиях.

— Люк и Табита приедут с тобой. Через час.

Прежде чем Пэкстон ответил, Брайан отключился.

— Они едут. Готовьтесь.

Звук моторов мы услышали за полмили. Рассмотрев приближавшиеся машины через щели между досками, Марк сообщил:

— Два пикапа и два мотоцикла.

Брайан встал рядом.

— Можешь увидеть Люка или Табиту?

Марк отрицательно покрутил головой.

Мы дружно прильнули к щелям, всматриваясь в рыжий косогор, по которому, волоча за собой пыльный шлейф, ехали машины с «Оставшимися». Впереди, отражая лучи солнца ветровым стеклом, шел большой зеленый «додж». Казалось, поднимаясь по склону, машина грызла землю.

— Я пошел, — сказал Марк.

Он собирался занять позицию, укрывшись за валунами в разросшемся за сараем густом сосняке. Достав из рюкзака две портативные рации, Марк передал мне одну. Рации были того же типа, что и переговорники Пэкстона, которые он и его люди использовали в ночь похищения Люка. В случае если «Оставшиеся» опять воспользуются ими, мы узнаем о радиообмене по экранам мониторов.

Достав из рюкзака пистолет, Марк пристроил оружие на поясницу, под ремень джинсов. Кивнув Брайану, отодвинул доску и выскользнул из сарая наружу.

Судя по шуму, мотоциклы и машины находились совсем рядом. Брайан тронул меня за плечо:

— Теперь мы вернем его домой.

— И только так.

Он распахнул дверь сарая. Перед нами расстилался высохший, осыпанный пылью мир — каменистый склон, пустыня, цвет которой напоминал маисовую лепешку. Вдали высились горы цвета крови и пороха. Брайан остановился в дверном проеме. На фоне ярко освещенного пейзажа его темная фигура выглядела странно, словно дыра на картине.

Расположившись за братом, я приготовилась пересечь линию, отделявшую нас от развязки.

Рация зашипела, щелкнула дважды. Марк сообщал, что занял позицию. В ответ я один раз нажала на кнопку передатчика и спрятала рацию в карман.

Подъехав поближе, машины «Оставшихся» застыли на месте. Несколько секунд никто не выходил. Затем вперед двинулись мотоциклисты — мрачного вида молодые люди, коротко остриженные, с накачанными мускулистыми руками. Выясняя обстановку, разведчики медленно объехали сарай.

Брайан стоял в дверях. Стояли и пикапы, продолжая рычать моторами. Над ними дрожал горячий воздух, а затонированные в ноль, сверкающие на солнце стекла не давали разглядеть тех, кто сидел внутри.

Вывернув из-за сарая, мотоциклисты просигналили поднятыми вверх большими пальцами. Пикапы заглушили моторы одновременно, как по команде. Открылась дверь, и на солнечный свет выбрался Айс Пэкстон, в ковбойской, затеняющей лицо шляпе и поношенных ботинках. Размахивая загорелыми руками, безоружный Пэкстон направился к сараю.

Из второго пикапа вылез Курт Смоллек. Кончик его носа украшала марлевая повязка, а проплешины, выбритые вокруг царапин на голове, были густо намазаны йодом.

Пэкстон остановился перед дверью сарая. Державшийся позади него Смоллек заметно нервничал и тоже встал, засунув большие пальцы за ремень. Прищурившись, он оглядел сарай. И тут Смоллек обнаружил внутри ту самую женщину, что устроила его знакомство с хорьками. Он машинально дотронулся до повязки на носу:

— Что делает здесь мисс По-собачьему?

Пэкстон даже не взглянул в мою сторону.

— Делани? Предполагалось, ты придешь один.

Брайан усмехнулся:

— Ракету класса «воздух — воздух» нельзя нести в одиночку. Конечно, если не несешь ее под крылом «F-18». Помощь Эван была необходима.

Подтянув штаны, Смоллек плюнул в пыль струйкой слюны.

— Что, она подтирает тебе носик? Неудивительно, что дьявол так хорошо устроен в среде наших военных. Надо же, девочки помогают транспортировать имущество…

Пэкстон шагнул вперед:

— Показывай.

Брайан кивнул в сторону зеленого пикапа:

— Сначала покажи Люка и Табиту.

— Будет так: сначала делаешь, что мы говорим, потом получаешь, что мы даем.

Брайан не отводил взгляда от пикапа, пытаясь что-то разглядеть сквозь сверкающие на солнце тонированные стекла.

— Отлично. Но сначала позволь их увидеть.

Пэкстон изменил позу.

— Нет. Самое время понять: не ты ведешь это шоу.

Брайан слегка приподнял плечи. Едва уловимое движение, но я заметила, как он вдруг напрягся. По шее побежали мурашки, и вдруг я поняла: в пикапе нет ни Люка, ни Табиты. И Пэкстон возразил брату дважды. Мы уходим к варианту с «Сайдуиндером».

— Ладно, будь по-твоему. Ракета здесь.

Брайан уверенно повернулся, и его взгляд почему-то меня успокоил. Отойдя, я заняла позицию за укрытой брезентом ракетой. Хрустнула рация: «Брайан…»

Пэкстон неспешным шагом вошел в сарай, С колотящимся от волнения сердцем я выключила рацию. Марк определенно что-то заметил. Что? Стараясь не выдать себя, я хотела видеть, что происходит. Смоллек вместе с мотоциклистами поспешили в сарай, словно нетерпеливые дети, желающие взглянуть на подарки от Санты. Сквозь щели, словно кнут, с силой хлестал ветер. В воздухе носился песок, сверкая на солнце.

Брайан двумя руками сдернул с «Сайдуиндера» брезент, и «Оставшиеся» уставились на ракету. Так, словно перед ними был Ковчег Завета, «утраченное звено» или шаровая молния.

— Доставил, как и обещано, Пэкстон.

Пэкстон медленно двинулся вокруг ракеты. Пока он осматривал приобретение, мотоциклисты не двигались с места, точно пустили в песок корни. Смоллек наклонился вперед, словно проверяя реакцию устройства, к которому опасался приблизиться. Шевеля губами, он прочитал на корпусе спецификацию:

— «ВМС США. Командование авиационных систем ВМС. Боеголовка самонаводящаяся тепловая…»

Последнее Смоллек прочитал весьма торжественно.

Приблизившись к ракете, он застыл с закрытым ртом. Затем ткнул пальцем в оперение ракеты.

— Ты что?! — Я стукнула по его руке.

Отшатнувшись, Смоллек отдернул дрожащую руку.

— Открой корпус. Я должен видеть аппаратуру, — потребовал Пэкстон.

— Не раньше, чем увижу сына и его мать, — ответил Брайан. — Настал момент требовать «кви про кво».

Латынь. «Оставшиеся» дружно, как по команде, вскинули головы. Будто слова, а не грубое обращение с боеголовкой вызывают детонацию. Заклинание — лишь древнее Определение голосовой активации.

Пэкстон цыкнул зубом.

— Курт, поговори с пилотом.

За стенами сарая метались блики света и тени, казавшиеся совершенно нереальными на фоне происходящего. Однако револьвер в руке Смоллека был вовсе не воображаемым. Лицо парня покраснело. Прыщи выделялись на его лице особенно ярко рядом с пристроенной к носу белой марлей.

— Покажи нам заряд. — Смоллек направил оружие Брайану в грудь. — И говори по-нашему.

— Ладно.

Брайан подошел к ракете и начал скручивать барашковые гайки, освобождая запорное кольцо боеголовки. Рука Смоллека ходила ходуном.

— Помедленнее, приятель. Не стукни по головке, знаешь ведь, чем может кончиться.

— Я знаю свое дело.

И гайка сделала последний оборот. Из боеголовки с шипением и свистом начал выходить белый туман.

Брайан отпрянул назад. Углекислый газ, смешанный с содержимым перцового баллончика, ударил прямо в «Оставшихся». Мне тоже досталось. Перцовый спрей сильно разбавили, но в сочетании с холодным от углекислого газа туманом состав действительно казался смертельным. Мотоциклисты рванули к выходу. Смоллек заверещал от страха.

Я бросилась к рюкзаку Брайана:

— Где шприц? Где он?

— Передний карман.

Вне себя от ярости, Пэкстон попятился от ракеты. Сарай продолжал заполняться волной углекислотного тумана. Вопль Смоллека усиливался. Размахивая руками, он как будто отгонял стаю невидимых птиц. Расстегнув рюкзак, я выхватила шприц. Заметив мое движение, Пэкстон дернулся было в обход ракеты, но я воткнула иглу себе в руку так, чтобы он видел, и утопила поршень.

— Поздно. Слишком поздно, Пэкстон. У меня была одна доза.

Пэкстон развернулся к Брайану:

— Значит, и ты обречен.

— Нет. Мне делали прививку от сибирской язвы. Теперь вакцину получила и моя сестра.

— Сибирская язва? Сибирская язва… — запричитал Смоллек.

— Специальный боевой вирус, — уточнил Брайан. — У вас остался только один шанс. Желаете военный антидот? Верните Люка прямо сейчас.

Пэкстон заморгал и начал кашлять. Углекислотный дым заполнил сарай.

— Я сказал — сейчас!

— Айс! — заорал Смоллек. — Делай, что он говорит!

— Будь ты проклят, Делани! — прокашлял Пэкстон.

— Айс! Ты скажешь ему? Или это сделаю я!

Спрятанный в «Сайдуиндере» огнетушитель выбросил свое содержимое до дна, пискнул и затих. Подпрыгнув на месте, Смоллек взвизгнул и выстрелил в корпус ракеты.

Я стояла как пришитая к месту. Хлопнул револьверный выстрел. Клинг! Ударившись о ракету, пуля срикошетила с металлическим звуком.

Смоллек стрелял еще и еще. Я бросилась на землю.

А потом на нас обрушился настоящий ад.

В дверном проеме появились черные силуэты вооруженных людей. Едва фигуры проступили в углекислотном тумане, как кто-то громко крикнул:

— Стоять! Все на землю!

Держа револьвер на уровне груди, Смоллек с дикими глазами крутнулся на месте.

— На землю! Лежать! Лежать! — грохотал голос.

Револьвер Смоллека харкнул пламенем, и в ответ раздались новые выстрелы.

Находиться в самом центре перестрелки — опыт, поистине захватывающий. Все мои чувства обострились до крайности. Казалось, даже кожа вывернута наизнанку. Уткнувшись лицом в песок, я закрыла голову руками. И через секунду почувствовала, что Брайан прикрыл меня своим телом.

— Федеральные агенты! — прокричал кто-то, и над нами послышались новые крики, выстрелы, чьи-то громкие приказания и треск дерева.

Потом до моего слуха донеслись стоны. Закрыв глаза, я с ужасом ждала момента, когда мое тело пронзит пуля.

Один из нападавших крикнул:

— Всем — вон!

Я поняла, что сквозь щели в стенах сарая видела совсем не тени и не облака, невесть откуда взявшиеся на безоблачном полуденном небе. Это были бойцы, занимавшие позицию, перед тем как ворваться внутрь. Вот что хотел сообщить нам Марк.

Один из агентов в черном вязаном шлеме подошел ко мне:

— Эван, можешь сесть.

Услышав свое имя, я повернула голову. В этот момент агент снял маску.

Рядом со мной стоял Гаррет Холт.

За стенами сарая слышалась беготня и громкие звуки. Кто-то выкрикивал команды, хрипели рации, урчали моторы. Стоны продолжались, уже слабее. Туман постепенно рассеивался, чего нельзя сказать о моем смятении.

Надо мной и Брайаном стоял Гаррет с пистолетом в руке. Глядя вниз, он приказал:

— Не двигаться.

У дальней стены лежал кто-то, похожий на бесформенную кучу. Курт Смоллек. Он истекал кровью.

Брайан уткнулся головой в песок, руки за головой. Вглядевшись туда, где был Смоллек, он бессильно выругался:

— Черт! Смоллек! Люк и Табита. Где они?

Смоллек лежал на спине, уставившись на потолок и раскинув руки.

— Тихо! — резко скомандовал Гаррет.

Тяжело выдохнув, Брайан снова выругался:

— Твою мать! — Повернув голову ко мне, брат спросил: — Ты знаешь этого парня?

— Он тот пилот, о котором я рассказывала. Только он не пилот.

Подхватив за локоть, Гаррет поставил меня на ноги.

— На выход! — скомандовал он. Затем показал на Брайана: — Ты, не двигайся!

Гаррет вывел меня из сарая, продолжая держать за локоть, словно непослушного ребенка, и повел мимо моей машины, мимо пикапа Смоллека, мимо другого автомобиля, серебристого «сабербана» с длинной штыревой антенной. Правительственные агенты были повсюду, они двигались быстро, с озабоченным видом. Все без исключения носили бронежилеты, у большинства имелись нашивки ФБР, Антитеррора, Бюро контроля за алкоголем, табаком и огнестрельным оружием.

На песке, закованный в браслеты, лежал один из мотоциклистов. Он тряс головой, как собака, отнимающая кость, и рычал:

— Грядет мщение Господне! Обрушит он ярость на врагов своих!

Мои глаза и легкие отчаянно жгло.

Наконец, оказавшись в стороне от чужих глаз, Гаррет отпустил мою руку. Расстегнув карман, он проговорил:

— Молчи и слушай, если не хочешь попасть за решетку. Я из ОУР.

— Ты коп!

— Я гражданский следователь и работаю на ВМС.

— Прикидываясь летчиком.

— Да. Я расследую хищения оружия с военной базы.

Еще не придя в себя от пережитого, я мгновенно разозлилась:

— Значит, ты обычный враль!

Он меня дурачил. И конечно, сделал это весьма умно, представляясь тем, кого я хотела видеть: человеком действия, моим настоящим героем. В общем, Гаррет поиграл на моих чувствах, как на банджо.

— Мы несколько месяцев следили за «Оставшимися», пытаясь доказать факт скупки краденого оружия и посадить за решетку настоящих воров. И полагали, что сегодня сделаем это.

— Что же сделал ты? Поставил на мою машину радиомаяк?

Он потряс меня за плечи:

— Слушай. Мы думали, что наступает момент истины. А оказалось, попались на удочку. И ты просто не представляешь, до какой степени Бюро и Антитеррор не любят представать в идиотском виде.

Я потерла глаза, еще слезившиеся от перцового газа. Стало только хуже. У сарая появился Марк Дюпри, сопровождаемый двумя агентами. Один из них держал в руке пистолет Марка.

— То, что вы сделали, было и глупо, и опасно. Что хотел предпринять твой брат?

— Пытался вернуть своего сына.

— Предложив взамен украденный им «Сайдуиндер»?

— Он ничего не крал. Ракета вообще не с военной базы.

— И где он ее нашел?

— Ракету достала я. В музее Чайна-Лейк.

— Придумай что-то поинтереснее.

— Раз ты настаиваешь.

Я достала из кармана письмо. Напечатанное на музейной пишущей машинке, оно гласило:

Дорогая мисс Делани!

В соответствии с Вашим запросом мы с удовольствием предоставляем Вам списанный образец ракеты «Сайдуиндер», номер корпуса 30043-65251957, для проведения выставки 30 и 31 октября.

К письму были приколоты счет и квитанция об оплате, подписанные лично Эбби Хэнкинс.

Гаррет издал короткий смешок.

— Ладно, ты умно устроила. Думаю, ты только что спасла свою казенную часть.

Послышались чьи-то возбужденные голоса, и мы повернулись к сараю. Брайан стоял снаружи. Брат ожесточенно спорил с агентом из Антитеррора, размахивая перед его лицом угрожающе выставленным пальцем. Отрицательно мотая головой, агент показывал в нашу сторону. Брайан посмотрел на Гаррета. Я заметила, что мотоциклисты исчезли.

Брайан решительно направился к нам.

— Ты, — он ткнул пальцем в Гаррета, — ты руководишь операцией? — Не двигаясь с места, Гаррет стоял, молча наблюдая за приближением Брайана. — Ты идиот! Они почти сказали мне, где находится Люк. И вот результат: все сорвалось. Пока вы штурмовали дверь, Пэкстон ушел через заднюю стену. Он сбежал!

Сердце мое больно сжалось.

— Если операция и сорвалась, то лишь по вашей вине, командир.

— Чушь. Вы здесь не для того, чтобы спасти моего сына. Этой цели нет ни у одного из вас. Вы здесь, чтобы поймать расхитителей оружия.

Один из агентов направился к нам, но Гаррет сделал ему знак остановиться.

— У тебя не было и малейшего шанса справиться с этим делом в одиночку.

— Но ты заранее знал, что я это сделаю. За этим вы отпустили меня из тюрьмы. Вы хотели, чтобы я это сделал. Вы это подстроили.

— Погоди, — сказала я. — Гаррет что, встречался с тобой в тюрьме?

— Да. В тот день, когда вы ездили в Энджелс-лэндинг. Он пришел вместе с ФБР.

Внутри меня что-то оборвалось. В тот день Гаррет не должен был срочно вернуться на базу. Он вернулся в город, чтобы допрашивать Брайана. Он мог остаться со мной, и вместе мы выручили бы Джесси. Я же говорила ему: Джесси нужна помощь — и еще, что…

— Ты подонок.

Гаррет не понял:

— Кто — я? План твоего брата безрассудный и абсолютно непрофессиональный. Именно то, чего мы ждали от пары воздушных акробатов.

Брайан подался вперед, готовый одним ударом расшибить ему голову:

— Послушай, ты, твердожопый…

Влезая между ними, я схватила Брайана за рукав:

— Оставь. Нужно что-то делать. Срочно.

Все посмотрели на меня. Я пыталась сдержаться.

— Еще не поняли, что происходит? Пэкстон считает, что отравлен сибирской язвой. Он думает, что мы часть общего плана правительства. А ты подставил его под удар федеральных агентов.

— Черт!

— «Оставшиеся» думают, ты натравил на них «зверя», и битва уже началась. Они идут в атаку.

ГЛАВА 27

— Черт!

Гаррет Холт быстро утратил свой гонор. Меряя шагами тесный пятачок земли, он тер лоб, одним глазом продолжая следить за готовым броситься в драку Брайаном. Вдруг, подняв обе руки вверх, он заявил:

— Хватит… Вы! Заткнитесь наконец!

А мы и так молчали.

Затем Гаррет ткнул пальцем в мою сторону.

— Глори говорила, что «Оставшиеся» нанесут удар именно в Санта-Барбаре?

— Да. Санта-Барбара — место, где разгорится пламя.

— Я сообщу в полицию Санта-Барбары.

Развернувшись, Брайан направился к машине.

— Делани, ты куда?

— Спасать сына и его мать.

— Нет, никуда ты не уходишь. — Брайан не обратил на Гаррета внимания, и тому оставалось лишь бессильно выругаться: — Черт!

Набычившись, с покрасневшим лицом, Гаррет двинулся за Брайаном. Я поспешила вслед за ними, на ходу услышав, как Гаррет вполголоса пробормотал:

— Тоже мне, воздушный ас.

Похоже, замечание брата насчет «твердожопого» задело Гаррета Холта за живое. Я сказала:

— Не мешай, пусть уходит.

Мне отвесили довольно кислый взгляд:

— Кто уходит? Я даже не начал вами заниматься.

— Слушай… Понимаю, ты раздражен, но сам знаешь: нас нельзя арестовать.

— Тогда просто смотри…

— В результате нас все равно придется отпустить. Сделай это сейчас, пока мы способны по-другому…

Обернувшись, Гаррет зло посмотрел на меня:

— По-твоему, я идиот? Вы немедленно ударитесь в бега и снова завязнете в дерьме, только глубже.

— Да ладно. Ты прогрессируешь. К тому же, общаясь со мной, ты собрал массу полезной информации…

— С этой информацией тебя не поймут ни в ФБР, ни в ОУР. Все не так делается.

— Мы теряем время. Послушай: департамент полиции Санта-Барбары не в состоянии прикрыть весь город. И мы с Брайаном окажемся полезными — хотя бы как две лишние пары ушей. Плюс две пары ног, топчущих землю в этом районе. И мы не собираемся воевать с «Оставшимися». У нас даже оружия нет.

Гаррет бросил взгляд в направлении сарая с «Сайдуиндером».

— Дай мне немного времени. Не списывай из расследования сейчас, в этот критический момент. Обещаю: завтра мы сами вернемся.

Над нами завывал ветер — словно прибой, готовый обрушиться вниз.

— Гаррет, Люк — это вся жизнь Брайана. Пожалуйста.

Я смотрела в его серо-зеленые глаза, перешагнув через собственную злость, обиду и гордость.

Некоторое время Гаррет молча смотрел на меня. Потом в последний раз выругался:

— Черт! И куда ты направишься? Домой к Табите?

— Вероятно.

— Лучше сделай это определенно. Чтобы я мог предупредить департамент полиции Санта-Барбары и чтобы вас не подстрелили. И еще. Завтра в девять ноль-ноль я жду вас на базе, в отделе уголовных расследований. Тебя и Брайана. Отговорки не принимаются. Ясно?

— Ясно.

— Уходите. И побыстрее, пока я не передумал.

Через минуту мы выскочили на шоссе, повернув к Чайна-Лейк.

— Мы не успеем доехать до Санта-Барбары. Валим в аэропорт.

Брайан нанял двухмоторный «пайпер». Жужжа моторами, самолет взмыл вверх и унес нас обоих в сияние океана. Попутный ветер бросал машину вверх и вниз, как шарик в игровом автомате. Я сидела, вцепившись в кресло. За время полета равнодушный к воздушным ямам Брайан даже ни разу не поморщился, и мы зашли на посадку над аэропортом Санта-Барбары с одного широкого разворота. Я смотрела вниз. Совершенно беззащитный город замер под кристально чистыми небесами.

Ники и Винсент встретили нас в аэропорту. Взяв меня под руку, Ники подала свежий номер утренней газеты, трепетавшей на ветру, как флаг. Новость сама бросалась в глаза: «Сектанты угрожают школам». Статья Салли Шимады.

Карл махнул рукой, показывая в дальний конец парковочной площадки, где стоял его «Гранд-Чероки»:

— Я поеду с вами. Полный привод и полный бак.

Карл стоял перед нами, как всегда, в белой, застегнутой на все пуговицы рубашке, круглых совиных очках и форме «хаки». Казалось, он готов на все и тверд как камень. Я чувствовала, как внутри поднимается волна благодарности и восхищения этим человеком.

— Нет. Вам нужно покинуть город.

Карл начал было протестовать, но я не слушала.

— «Оставшиеся» знают, где вы живете. Уезжайте куда-нибудь.

Взглянув на Ники, он отдал ключи от машины. Затем, положив руку на мое плечо, твердо проговорил:

— Ничего не бойся.

В его голосе было ощущение силы. Забрав ключи, Брайан развернулся и потащил меня к машине, коротко бросив через плечо:

— Спасибо!

К дому Табиты мы поехали через Сан-Марко, мимо «американских горок» на западных склонах Камино-Сиело. Выехав на лишенный зелени перевал, бросили взгляд на открывавшуюся панораму. Я задумалась: где теперь Пэкстон? Успел ли он связаться с Шенил Вайоминг и передать сигнал к началу атаки?

Выкрутив баранку до упора, Брайан свернул на изрезанную канавами дорогу к дому Табиты. Погазовав в горку, он остановился, не желая обнаружить себя раньше времени. Дотянувшись до заднего сиденья, Брайан расстегнул молнию на рюкзаке и вытащил пистолет.

— Откуда это?

Брат передернул затвор.

— Взял у Марка. Федералы вернули ему личное оружие. Теперь оно у меня. — Открыв дверь, он распорядился: — Держись сзади.

Мы подошли к двери. Сердце в моей груди оглушительно билось. Брайан поднял оружие и, набрав в легкие побольше воздуха, повернул ручку замка.

Нас встретило полное спокойствие. Тишина резко контрастировала с воем ветра снаружи дома. Задержавшись на пороге, секунду Брайан прислушивался, а затем решительно вошел в комнату.

И тут же остановился. Стены были покрыты ужасными, выполненными в черно-белых тонах рисунками. Со стен эсхатологическая живопись Табиты расползалась на пол и потолок, заполняя каждый дюйм. Я видела, как брат с отвращением уставился на картину, изображавшую антихриста, в голову которого с размаха всадили топор.

— Боже правый! — пробормотал Брайан. Его рука с пистолетом заметно дрогнула.

За Брайаном я прошла внутрь, сначала осмотрев спальни, потом ванную и кухню. Ничего. Проверила гараж: и там пусто. Запасы провизии, о которых говорил Джесси, исчезли. Единственное, что осталось на месте, — это пришпиленный к стене, дрожащий от ветра листок бумаги. «Календарь „Откровения“». Оторвав листок от стены, я увидела, что помечены все квадратики до последнего.

«Армагеддон, ты собрался на ленч?»

Брайана я нашла на заднем дворе. С пистолетом наготове, он стоял на краю поросшего травой участка. Дальше травы лежал сплошной песчаник. По каменному склону росла толокнянка.

Казалось, Брайан близок к помешательству, настолько дико прозвучал его голос:

— Ты же совсем недавно была здесь! Может быть, она построила сарай или погреб, или «Оставшиеся» отрыли рядом блиндаж?

— Не знаю.

— Думай, Эв!

Я думала. В прошлый раз, в заброшенном убежище, Табита оставила свое послание. Возможно, здесь она поступила так же. Тогда мы должны найти письмо в комнате, среди рисунков. Но ведь здесь десятки рисунков. Если что-то и есть, как отыскать адресованное мне сообщение?

Ответ пришел сам. Что привлекло внимание Джесси в прошлый раз? Контраст. Черно-белое изображение на фоне ярких, даже кричащих цветов.

Я мысленно вернулась в комнату, вспоминая картины на стенах и стараясь найти несоответствие, разрывавшее сюжетную цепь. Рисунки всплывали перед глазами один за другим, пока я не вспомнила нарисованную над камином извивающуюся красную змею. Я сосредоточилась. Там был дракон, летящий по небу и срывающий своим хвостом звезды. Да, «Откровение», глава двенадцатая. Звезды длинной цепочкой падают вниз, на горный склон. На этот склон. На этот дом и этот ландшафт, его окружающий.

Я бросилась вперед. Буквально в нескольких ярдах обнаружила подходящие валуны и тут же вскарабкалась на них. Теперь я наконец увидела то, что искала: параллельно с дорогой к дому Табиты шла другая. Разбитая и ухабистая, почти скрытая растительностью, грунтовка вела куда-то вверх по склону. Крикнув Брайану, чтобы он ехал на машине за мной, я спрыгнула с камней и начала продираться сквозь кусты, в конце концов выйдя на дорогу.

Подъехал Брайан. Я прыгнула в машину, и нам пришлось вломиться в заросли сухого переросшего чапараля на полмили, прежде чем впереди открылось свободное от кустарника пространство. На поляне стоял обветшалый домишко, обшитый досками, точно сошедший с настенной живописи Табиты.

Вдоль дома шла длинная и неровная деревянная веранда, и в обращенной к нам стене имелось большое, затянутое грязью решетчатое окно. Отдельно от дома стоял гараж с тяжелым замком на воротах. Постройки окаймлялись некогда посаженными рядом высокими дубами, и теперь тяжелые ветви почти ложились на их крыши. Острые лучики вечернего солнца пробивались через дубовую листву, и я подумала, что риелторы из Санта-Барбары могли бы выложить за это место тысяч триста пятьдесят. Если бы не одно обстоятельство: собака на цепи у веранды. Большое лохматое и очень грязное животное с желтыми глазами. Собака припала к земле и начала рычать, едва завидев приближающийся «Чероки».

— Помесь с койотом. Еще один бешеный ублюдок из питомника Курта Смоллека.

— Подожди здесь, — сказал Брайан.

Он вышел из машины. Пес с лаем бросился вперед, натянув цепь. Брайан подошел ближе и, подняв руку с пистолетом, выстрелил. Собака упала. Брайан продолжал идти вперед и зашел на веранду, даже не взглянув на животное. Неожиданно я поняла, что имела в виду Табита, говоря про его сердце, «в котором живет смерть».

Дверь открылась не сразу, и Брайану пришлось навалиться плечом. С хрустом сломав замок, брат исчез внутри. Наконец, оторвав себя от машины, я бросилась за ним. В домике оказалось темно, и привыкшие к солнечному свету глаза не различали ничего, кроме неясных теней.

Я услышала крик Брайана.

Глаза уже привыкали к темноте. Брайан был на полу, опустившись на колени перед сжавшимся в комочек Люком. Чуть дальше лежала Табита с заклеенным ртом и связанными за спиной руками, прикованными к старой чугунной печи. Ее темные глаза были широко раскрыты. Табита смотрела в одну точку. Мое дыхание оборвалось.

Неожиданно Табита вздрогнула и начала извиваться. Взглянув на меня, она сделала гримасу, как бы говоря: «Что стоишь, действуй!» Я увидела, как Брайан старается развязать шнур на руках Люка. Наконец пальчики ребенка пошевелились, и Люк вцепился в отцовскую куртку. Глаза мальчика были широко распахнуты. Брайан осторожно убрал с его рта липкую ленту.

— Папа, ты долго шел, — сказал Люк.

Брайан притянул сына к груди. С ватными ногами я подошла к Табите и убрала с ее рта кляп.

— Не верю, что ты пришла, — прошептала она.

Развязывая Табиту, я ответила:

— Удалось прочитать твое сообщение.

— Они говорили, что собирались вас убить. Хотели принести жертву, как только получат ракету.

— Их план не сработал, — сказал Брайан.

Освободившись от веревок, Табита села и потянулась к Люку.

Мальчик приник к груди Брайана.

— Я же тебе говорила. Ты напрасно сомневался. — Люк согласно кивнул, и Табита коснулась его щеки. — Я не позволяла ему почти ничего. Малыш садился, вставал, говорил — все только после моего разрешения.

— Писал по команде, — сообщил Люк.

Табита посмотрела на Брайана:

— Мы с Люком ели из одной тарелки и пили из одного стакана. Я так решила, увидев тебя в тюрьме. Чего бы они ни хотели от Люка, им приходилось иметь дело со мной. Нас не смогли разделить.

— Умно придумано, Табита. И отлично исполнено.

Табита покраснела. Не знаю, от неожиданного ли комплимента или она подумала, что Брайану стоило похвалить ее гораздо раньше?

— Мы поедем домой? — спросил Люк.

— Конечно. Давайте выбираться отсюда, — ответила я.

Брайан протянул Табите руку. Поколебавшись секунду, она протянула свою.

— Ты привезла кресло? — спросила Табита, обращаясь уже ко мне.

— Кресло?

— Кресло-каталку.

Не сразу поняв, что имелось в виду, я тупо уставилась на ее ноги. Наконец сообразив, схватила Табиту за руку:

— Джесси?!

— Он в гараже.

Гаражные ворота были заперты на тяжелый висячий замок. Откопав в багажнике «Чероки» рукоятку от домкрата, я с трудом просунула железяку под дужку замка и дернула изо всей силы. Затрещало дерево, полетели ржавые гвозди, и замок поддался. Я открыла гараж. Внутри, прямо на земле, сидел щурившийся от яркого света Джесси.

— Привет, Рэчел! Что стало с твоим бикини?

Сквозь отросшую бороду он попытался улыбнуться. Глаза Джесси казались потухшими. Заведенные за спину руки были привязаны к поддерживавшему крышу столбу. Внезапно похолодев, я так и замерла в дверях. Джесси сказал:

— Добро пожаловать в жилище подрывника. Но лучше не входить.

Гараж оказался складом вооружений. Сваленное повсюду, оружие громоздилось на земле вокруг Джесси и на покосившихся от тяжести полках. Там было все: автоматы, пистолеты, штыки, коробки с амуницией, ящики с ручными гранатами, сложенными в горки уныло-зеленого цвета.

— Меня решили доконать скукой. Ни телевизора, ни радиоприемника. Единственное, чем я мог бы заняться, — это мастурбировать. — Посмотрев через плечо на руки, веревкой привязанные к столбу, он с иронией заключил: — Но меня связали. — Джесси горестно вздохнул. — Впрочем, Шенил подстраховалась. Мне оставили компанию — на случай если я не умру от скуки. То есть оставили здесь бомбу.

— Джесси… — Я шагнула к нему.

— Осторожно. Там подвал. Возможно, заминированный.

Я присмотрелась. На грязном полу проступали контуры дощатого люка.

— Ты видел, как устанавливали мины или проводку?

— Нет. Меня держали здесь не все время. Кое-какие обстоятельства оказались вне моего поля зрения. — Он сглотнул пересохшим ртом. — Знаю одно: Шенил не отдаст оружие. Бомба взорвется, если она не отключит детонатор. — Джесси прислонил голову к столбу. — Она хочет превратить это место в руины.

Оглядевшись, я не увидела ни проводов, ни датчиков, ни какой-либо электрики вообще. И вошла внутрь.

Рефлекторно втянув голову в плечи, Джесси шумно выдохнул:

— Делани, черт! Ты рисково играешь!

Я развязала его руки. Пошевелив плечами, он начал разминать кисти.

— Да, пожалуй. Думаю, сие означает, что я согласна выйти за тебя замуж.

— Правда?

— Правда.

Повернувшись, я увидела бомбу.

Черт возьми, она действительно выглядела как настоящая бомба. Точно как в кино: две динамитные шашки, проводки и детонаторы. Это и был ключ зажигания от источника того света, что должен воссиять вдень нового творения. Провода шли к цифровым часам и небольшой клавиатуре вроде той, что используется в домашних охранных системах.

Моя собственная проводка еле выдерживала напряжение. Отсчет запущен. На красном светодиодном индикаторе последовательно высветилось: девять минут пятьдесят четыре секунды, девять минут пятьдесят три секунды, девять минут пятьдесят две секунды…

Я отпрянула назад, спросив неестественно тонким и отрешенным голосом:

— Если я тебя подниму, твоя здоровая нога сможет быть опорой?

Он покачал головой. Слова «здоровая нога» казались натяжкой даже в лучшие времена. Теперь же надежды не было. В лице Джесси я увидела лишь страх и усталость.

— Нет у меня здоровой ноги. Теперь ног больше нет.

— Держись.

Положив руку Джесси себе на плечо, я попыталась его поднять. Напрягшись, он сжал пальцы и тут же отпустил, вскрикнув от боли.

Попытку я оставила, громко крикнув:

— Брайан!

Джесси сидел, закрыв глаза и стиснув зубы. Я крикнула громче, продолжая повторять:

— Держись, держись…

Джесси открыл глаза.

— Эв, это оружие украдено с базы в Чайна-Лейк.

— Об этом мы позаботимся позже.

— Его кто-то поставлял. Он приходил в то заброшенное убежище, и он тебя знает. Я слышал, как он говорил о тебе…

— Потом, Джесси.

— Нет, ты подумай. Кто знает, где ты находишься?

— Полиция. — Встав, я повернулась к двери: — Брайан!

И от неожиданности подпрыгнула на месте. В дверях, к плечу плечо, стояли мама и папа Страшного суда — Шенил Вайоминг и Исайя Пэкстон. С ними был младшенький: Исайя нянчил на руках направленный мне в лицо дробовик.

ГЛАВА 28

Пэкстон опустил ружье, нацеливая ствол мне в живот, и сказал:

— На колени.

Его глаза оставались холодными и белесыми, как мокрый снег. Я не пошевелилась, понимая: когда стану на колени, он меня убьет.

— Давай!

Пэкстон передернул затвор. Ветер качал кроны деревьев.

Шенил задержала его руку:

— Нет, Исайя, не здесь.

— Подумай о ситуации. Пора кончить эту суку и разрядить бомбу.

Шенил нервно подергала его за руку.

— Не раньше чем Брайан приведет Люка! Выведи ее отсюда.

Пэкстон мрачно посмотрел на Джесси. Шенил резко тряхнула его за плечо.

— Ты не станешь здесь стрелять из двенадцатого калибра. Хочешь разнести все вдребезги? Позже.

— Шенил, этот парень зря жжет кислород.

— Послушай, ну куда он денется?

От ветра ее оливковая футболка и камуфляжные штаны прилипли к телу.

— Скорее! — закричала Шенил, с силой толкнув Пэкстона к выходу.

Повинуясь, он с каменным лицом схватил меня за волосы, приставил к боку ружье и потащил на улицу. Выйдя, мы увидели Брайана, стоявшего в дверях дома. С ним была Табита, а рядом с Табитой стоял Люк.

Увидев в руке Брайана пистолет, Пэкстон скомандовал:

— Бросай на землю. Дальше.

Лицо брата дрогнуло. Втолкнув Табиту в дом, Брайан вышел наружу.

— Он прострелит в твоей сестре дыру размером с Техас, — пригрозила Шенил.

Оценивая возможности сопротивления, Брайан колебался одну секунду, затем швырнул «беретту» Марка в пыль. Пистолет упал рядом с мертвой собакой.

Толкнув в спину, Пэкстон велел мне идти на крыльцо за Шенил.

— В дом! — приказала она.

Мы вошли, и Пэкстон загнал меня в угол вместе с остальными. Закрыв нас широкой спиной, Брайан встал впереди. Табита сильно тряслась, и мне почудилось, будто доски пола вошли в резонанс под ее дрожащими ступнями.

— Поставь Люка сюда, — сказала Шенил.

Пэкстон сменил стойку, расставив ноги пошире:

— Я держу их на мушке. Иди отключай взрыватель.

— У нас полно времени.

— Не трать его попусту. Это тебе не маникюр. Можешь в спешке ошибиться.

В круглых, как монеты, глазах Шенил мелькнули и тут же спрятались искры злобы.

— Все под контролем.

Господи, матерь Божья и Иосиф… Эти двое сводят счеты, выясняя, кто главный. А в это самое время в шести футах от головы Джесси тикает бомба с часовым механизмом.

— На таймере меньше девяти минут, — напомнила я.

Задохнувшись от ужаса, Табита прикрыла рукой рот. Брайан бросил в мою сторону косой взгляд. Дернув плечом вверх-вниз, Пэкстон наставил ствол дробовика на Брайана. Я слышала, как он шумно вздохнул. Стало ясно: Пэкстон не знает кода для отключения таймера.

— Шенил, хотя бы выйди на улицу и послушай, не летят ли вертолеты.

— Айс, я сама скажу тебе, когда придет время выйти.

— Должно быть, агенты уже выходят на позицию. Эти двое добрались сюда подозрительно быстро.

Пэкстон с недоверием посмотрел на нас. Должно быть, решил, что в дом его выманили специально, чтобы поскорее отправить прямо в ад.

Взгляд Брайана сосредоточился на Пэкстоне. Я понимала: браг ищет выход. Думает, как провести выпад. Потом будет уход, блок и удар. И прием с выходом на удержание.

— Отпусти нас и получишь антидот, — сказал он.

Не то…

— Ты лжец, — ответил Пэкстон. — Никакой бионачинки в головке не было.

— Хочешь поставить на кон свою жизнь?

— Моя жизнь принадлежит Господу.

— Ты комплексуешь. Потому что не смог достать сибирскую язву. Ты убил Питера Вайоминга, чтобы повесить на меня убийство. Ты заставил меня принести боеголовку. Ты поверил, что дело сделано, и тут все обернулось дерьмом.

Пэкстон ядовито ухмыльнулся:

— Пастора Пита убили военные.

— Военным насрать на Питера Вайоминга.

— Они хотели его смерти. И Вайоминга убили из «беретты» натовского образца. Вопрос исчерпан.

Брайан взглянул на Шенил:

— «Беретту» нашли на трупе одной из ваших прихожанок.

Хмыкнув, Пэкстон кивнул в мою сторону:

— Она подложила.

— Эван? — переспросил Брайан. — Ты сам знаешь: это слишком глупо.

Пэкстон покрутил головой.

— Я сам укладывал пастора Пита в морозильную камеру. Там не было пистолета. Не было до тех пор, пока в Энджелс-лэндинге не побывала она. — Пэкстон снова кивнул в мою сторону. — Потому что это дело ее рук.

У меня опять появилось смутное предчувствие. Словно зазвенела попавшая в резонанс струна. Морозильник. Я вспомнила. Выбираясь через окно в Энджелс-лэндинге, я слышала, как Шилох спросила у Глори: «Ты открывала морозильник?»

Но Глори не было рядом с морозильником. «Нет», — говорила я себе, а все уже сошлось вместе. Это не я, и это не Глори.

Гаррет.

«Нет, не может быть», — продолжала я убеждать себя, понимая, что никто другой не мог этого сделать. Гаррет положил пистолет в морозильник. Он знал все наперед с самого начала. С момента, когда в первый раз нажал на спуск. Пусть слишком поздно, но я поняла, кто он на самом деле. Подонок. Лжец, с легкостью обрекающий на «неотвратимую и абсолютную боль» всех, кто пересек его путь.

В этот момент во мне словно щелкнул выключатель. Гаррет дал прекрасное описание, как добраться до Коппер-Крика — хотя дорогу туда не знали пожарные и спасатели. И Джесси говорил о расхитителе оружия, приходившем в заброшенное убежище и знакомом со мной. Эх, черт возьми!

Гаррет Холт. Тот, кто попадался на пути всякий раз после моей очередной встречи с «Оставшимися». Тот, кто знал, где и когда «Оставшиеся» должны встретиться с Брайаном, чтобы получить ракету. Гаррет давно работал с ними в одной связке. Он был их осведомителем в самом сердце Чайна-Лейк.

Холт не просто расследовал хищения оружия — он направлял ход следствия, скрывая доказательства, покрывая себя самого и выводя нить подозрений к Брайану. Не зная, почему он так поступал или зачем убил пастора Пита, я видела одно очень неприятное обстоятельство: именно он заставил меня идти к дому Табиты. «Определенно». А я послушалась, дура.

Он послал нас обоих в западню. Увел в ту сторону, где нет федеральных агентов. Холт пообещал, что сообщит полиции Санта-Барбары. Но никто этого не слышал. Он никуда не звонил, и помощь не придет никогда.

— Довольно, — сказал Пэкстон. — Пора браться задело, если мы не хотим потерять запас оружия.

Шенил игнорировала его замечание. Картинно поставив ногу на водяной насос, она решила насладиться своим положением, дождавшись до последней секунды. Все, что я могла, — это напоследок столкнуть их лбами.

— Холт. Это он подложил пистолет в морозильник. Вы знали это с самого начала.

Ее взгляд сказал мне все.

— Кто? — переспросил Пэкстон.

Я сообразила, что Гаррет Холт скорее всего ненастоящее имя.

— Агент из ОУР — тот самый, что направлял атаку ФБР. Человек, продававший вам оружие.

Пэкстон резко повернул голову, уставившись на Шенил:

— Он направлял атаку?

— Нападение было неизбежно. Так решили ФБР и управление Антитеррора.

— Федералы застрелили Курта.

В голосе Пэкстона слышалась злость. Шенил ответила:

— Исайя, ложась спать с собаками, просыпаешься с блохами. Такова цена, которую мы заплатили за возможность встретить грядущее с оружием в руках.

Мое сердце отчаянно забилось.

— Холт подбросил орудие убийства. Он убил пастора Пита. Ты всегда знала это, Шенил.

— Это правда? — спросил Пэкстон. Увидев безразличие Шенил, он заметно помрачнел. — Ты знала, но мне не сказала?

Шенил поправила свою одежду:

— К чему? Питу было предначертано умереть. Принимая судьбу, не задаешься механизмом ее осуществления.

Стоявшая сзади Табита разрыдалась.

Шенил с досадой фыркнула:

— И ты еще, наивная девочка. У тебя не хватит силы говорить с судьбой. Ты так же слаба, как и пастор Пит, во всех отношениях.

Пэкстон взглянул на нее с явным интересом:

— Что ты такое говоришь, женщина?

— Я говорю о предназначении, своем и Пита. Наши судьбы тесно связаны, но Пит совершенно не понимал этого. Впрочем, «Откровение» говорит достаточно ясно. Ясно как день. Свидетели пророчествуют, после чего их убивают, затем является женщина. Глава двенадцатая начинается буквально следующим: «И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце…» Исайя, перестань смотреть на меня с такой злобой, все эти слова написаны на странице Библии.

Еще не оправившись от изумления, Пэкстон ответил:

— Шенил, под ногами твоими нет луны, и на главе нет венца из двенадцати звезд. Боже правый, та женщина была в положении! «…Имела во чреве и кричала от болей и мук рождения».

— Это в другом параграфе.

— Но в параграфе, отделенном двоеточием. То же самое предложение.

— В моей Библии стоит точка с запятой.

— Но только не в моей, короля Якова.

— Исайя, это поэзия.

— У тебя никогда не было детей и не будет. Той женщиной может быть Табита.

Лицо Шенил порозовело:

— Эта тощая выдра? Ты видишь на ней два крыла большого орла? «Чтобы она летела в пустыню в свое место от лица змия?» Нет, нежные плечи не выдержат. Клянусь тебе, Исайя, ты так же плох, как и Питер.

Она посмотрела на Табиту.

— И что в ней такого? Надо же, бессовестная слезливая девица, а у мужиков от ее вида просто челюсти отпадают. У тебя ребенок от Брайана, а Питер не мог нормально ходить рядом с тобой. Теперь еще Айс…

— Шенил, мы с этим умрем. Ступай в гараж и введи код!

Она повернулась к Пэкстону:

— Что ты взвился? Наступила на больное место, мистер Мужчина?

Брайан почти незаметно сгруппировался, выбирая момент. Табита, не уставая заливаться слезами, бормотала что-то неразборчивое. Наклонив голову, я с трудом поняла ее речь.

— Шенил знала, где оружие.

Посмотрев искоса, я увидела, что Табита вот-вот лишится чувств. Но она продолжала шептать:

— Шенил спрашивала меня, где Брайан хранит пистолет. И я сказала. Она единственная могла сказать Холту, где оружие Брайана.

На мгновение я задумалась, продолжая смотреть на Табиту, затем перевела взгляд на Шенил.

— Ты нарочно сделала так, что Холт убил твоего мужа, — сказала я.

Пэкстон нахмурился, и на его лице пролегли суровые морщины. Я продолжила мысль:

— Она говорила, будто Пит должен принять свою судьбу. Имея в виду, что Вайоминг не захотел отдавать власть над «Оставшимися» и его пришлось устранить.

Пэкстон смотрел на Шенил.

— Спроси ее, — сказала я.

Лицо Пэкстона стало твердым, как наковальня.

— Неужто так? Я имею в виду — пророчествовал ли пастор Пит о двенадцатой главе и о трех днях? Не твоя ли это уловка?

— В чем его вина, Шенил? Питер слишком часто говорил о твоем прошлом? — спросила я.

Шенил ответила только Пэкстону:

— А чего ты, собственно, ожидал? Меня ударили в спину. Он хотел вышвырнуть меня из церкви. Меня!

Конечно, ведь это разрушало все ее планы, лишало накопленной силы и оружия.

Шенил с нескрываемой злобой взглянула на Пэкстона:

— Пит ослеп, и ты сам это знаешь. Известность и страх лишили его зрения. Все, что он видел, — это собственное изображение на экране телевизора и микробы, кишевшие, как считалось, повсюду. Пит превратился в ущербного калеку и более не мог вести «Оставшихся» на битву со зверем!

— Не следовало укорачивать его век. Это не по Библии.

— Он сам навлек на себя беду. И его кончина могла быть вполне мирной. Он бы ушел, получив то, с чем так любил бороться: инфекцию. Оказалось достаточным, чтобы его лизнула собака, всего один раз — после того как Пит порезался бритвой.

Она положила руки на бедра.

— Но бешенство работает слишком до-о-олго… Что за идиотское биологическое оружие… Похоже, Курт Смоллек оказался не самым спелым горошком на мозговом поле. Исайя, я проклинаю тот день, когда ты убедил поручить это Курту.

— Не стоит на меня сваливать, — возразил Пэкстон.

— Хорошо… Со временем Пит догадался, в чем дело. Уже в Чайна-Лейк он понял, что не может глотать, что у него немеют руки. И ударился в панику. Побежал в город к Брайану, чтобы выложить вообще все как есть. Нас бы всех арестовали. И нас, и Холта. Мне пришлось действовать.

— Нужно было только рассказать мне, — сказал Пэкстон. — Я сделал бы все по уму, без этой канители с федералами.

Бог мой, неужели обвинений все еще недостаточно, чтобы Пэкстон убрал направленный на меня ствол?

— Наконец, в этом случае я не получила бы Люка, — заявила Шенил.

— Как это вообще связано лично с тобой и твоими планами?

— А как Люк связан с тобой? И скажи, в каком месте Библии говорится насчет ангелов, ждущих в раю, чтобы спасти белого долбо… То есть дятла в ковбойской шляпе. Битва предстоит женщине и ее ребенку.

Пэкстон покачал головой:

— Ты не его мать.

Его слова одновременно задели Табиту и Брайана. Шенил похитила Люка не из-за выкупа, она хотела получить его насовсем. Брайан слегка подался назад, и Табита прижала сына к себе.

Шенил продолжала:

— Табита — лишь утроба. Он — семя Брайана, и также оно было во мне. Не стоит говорить о деталях, примем это как факт.

Табита устремила взгляд на Брайана, моргая, словно ее поразило громом. Во мне медленно вырастало ощущение чего-то страшного — такого, во что почти невозможно поверить.

Шенил посмотрела на Табиту:

— Ты не заслужила этого ребенка. И ты знаешь, что Люк на самом деле не твой. Потому и бросила. — Протянув руку, Шенил сдвинулась с места. — А теперь отдай его.

Ударив Шенил по руке, Брайан резко оттолкнул ее. Крутнувшись на месте, Шенил с горящим, как топка, лицом закричала:

— Стреляй!

В этот момент Брайан наконец сделал выпад. Потянувшись к дробовику, он пытался отбить дуло в сторону, наверняка зная: от заряда двенадцатого калибра достанется всем, попавшим под выстрел. Его рука лишь коснулась оружия.

Пэкстон выстрелил.

Оглушительный грохот. Выстрел ударил Брайана по касательной в бок. Неловко перевернувшись, он бесформенной грудой рухнул на пол. Я закричала. Обхватив Люка, Табита сжалась в комок, закрывая ребенка. Я бросилась осмотреть рану брата. Часть заряда прошла мимо, но кровь била из раны сильной пульсировавшей струей. Затем откуда-то сзади появилась Табита. Она старалась остановить кровотечение, прижимая рану. Под левой рукой Табиты дрожал и плакал Люк. Глаза Брайана были открыты. Ничего не различая, он лежал с широко раскрытым ртом.

Схватив Табиту за воротник, Шенил потащила ее назад, и Люк потянулся за матерью. Кивнув на меня, Шенил крикнула Пэкстону:

— Она следующая!

Пэкстон поднял дробовик. Я видела его лицо, полированный ствол ружья и направленную на меня черную пустоту той дыры, что с грохотом разверзается из одного мира в другой. Я проговорила:

— Господи, помилуй…

От нового ужасного грохота дом вздрогнул и закачался. Стены выгнулись, а дальнее окно разлетелось вдребезги, засыпав пол осколками. Снаружи донеслись быстрые громкие хлопки: «пум-пум-пум», словно рвались петарды. В гараже взорвалась бомба.

Через дверь я видела угол гаража. Из постройки вырывалось яркое пламя, клочьями валил дым. Горело дерево, и горели ящики с амуницией.

— О Господи! Джесси!

С трудом собрав силы, я заковыляла к двери.

— Стреляй в нее! Стреляй!

Бросив взгляд через плечо, я видела, как Пэкстон повел стволом, сопровождая мишень, и прицелился. Не осталось ни малейшего шанса, вообще ничего. Теперь конец. Прямиком в преисподнюю.

Окно неожиданно разлетелось. Взорвалось и горло Пэкстона. Оно исчезло, растворилось в розовом тумане. Задрожав в последней конвульсии, Пэкстон рухнул на пол.

На секунду я потеряла способность соображать, чувствовать и что-либо понимать. Кричал Люк. Табита плакала. Мертвый Пэкстон лежал на полу с огромной дырой в горле. Я посмотрела на большое окно, с которого продолжало сыпаться битое стекло.

За окном в неуклюжей позе сидел Джесси, двумя руками держа пистолет. Посмотрев на меня своими ярко горящими голубыми глазами, он сказал:

— Подними ружье.

Возле Пэкстона лежал его дробовик двенадцатого калибра. Еле встав на ноги, я взялась за еще горячий, скользкий от крови ствол и потянула оружие к себе. Потом услышала кашель Джесси: в окне клубился черный дым. С бледным от боли лицом, Джесси едва дышал. Он поймал мой взгляд.

— Ты же понимаешь: я не мог оставить их оружие без дела.

Опустив пистолет, он боком привалился к перилам, ограждавшим крыльцо.

Я повернулась к Брайану. Брат дышал прерывисто. Вокруг тонким гладким слоем растекалась кровь. Сердце продолжало работать, расплескивая жизнь Брайана по деревянному полу. Он лежал, сжав руку Табиты и раскрыв глаза в пустоту.

— Мамочка! — вскрикнул Люк.

Я подняла взгляд от пола. Держа мальчишку за руку, Шенил волокла его за собой в соседнюю комнату. Прежде чем я успела отреагировать, дверь захлопнулась. Мы услышали, как в замке повернулся ключ.

Подскочив к двери, Табита принялась рвать ручку и бить по двери.

— Отойди, — сказала я и ударила по двери прикладом, рядом с замком. Дверь дрогнула, однако не открылась.

Табита начала стучать по двери:

— Шенил! Нет!

Мы слышали вой Люка, а снаружи доносилась канонада рвущегося в гараже снаряжения. Время от времени гулко взрывались гранаты. В гараже без всякого участия человека шла полномасштабная война. И над всеми этими звуками слышался треск пламени, добравшегося до живых дубовых ветвей.

Из окон я видела летевшие в разные стороны угли, отсветы красного пламени на дубовых листьях и чувствовала дым, начинавший проникать в дом. Скоро все загорится.

Глаза Табиты расширились от ужаса.

— Она решила сжечь себя вместе с Люком!

Оттолкнув Табиту, я подняла дробовик и выстрелила в дверной замок. Оружие ударило меня в плечо, и во все стороны брызнули щепки. Табита пинком распахнула дверь.

Нас обдало стеной жара. Одну из стен вовсю лизало пламя, а по потолку стлался дым.

— Нет! — закричала Табита, но оказалось, что окно раскрыто, а комната пуста. Сквозь гул пламени слышался слабый голосок Люка, испуганный, но непокорный.

— Она ведет его назад, — выдохнула я.

— К пикапу, — отозвалась Табита.

Мы рванулись к передней двери. На бегу я передернула затвор дробовика. Пусто. Бросив оружие, метнулась мимо Брайана, потом проскочила рядом с сидевшим на веранде Джесси и схватила лежавшую в пыли «беретту» Марка.

В пикапе Шенил не было.

— Куда они делись? — озадаченно спросила Табита.

Стоя на ветру, мы видели, как пламя быстро набирало силу. Огромные языки охватили деревья, начиная разбегаться по крыше дома.

Внезапно из-за дома донесся еле слышный высокий звук, возможно, голос. Переглянувшись, мы дружно бросились туда. Обежав дом, мы увидели Шенил, волочившую Люка по тропе в заросли чапараля.

— Ты позаботишься о Брайане, — приказала Табита. Развернувшись, она направилась вслед за Люком.

Взяв ее руку, я вложила в ладонь пистолет. Зажав оружие в мокрой от крови Брайана руке, Табита исчезла в кустарнике.

Дом был охвачен огнем. Пламя уже вырывалось из окон, выбрасывая под крышу густой дым. Стоявшие рядом деревья и переросший кустарник расцвели пляшущими от ветра красными сполохами. Ветер дул в направлении, куда Шенил увела Люка.

Я пробежала сквозь дверь. Кругом ошеломляющий жар и жуткий треск. Что еще удивительнее, Джесси находился внутри дома — он полз, изо всех сил стараясь добраться до Брайана.

— Нет, я сама! — крикнула я.

К полу опускался густой, едкий дым. Согнувшись в три погибели, я пробралась к Джесси. Рядом, уставив мертвые глаза на пламя, лежал труп Пэкстона. В кармане его джинсов угадывались ключи от машины. Значит, Шенил в любом случае не завладеет пикапом.

Брайан лежал без сознания. Он не реагировал, когда я волокла его за руку по залитому кровью полу. И весил действительно как мертвое тело, так что мне пришлось упираться изо всех сил, чтобы перевалить его через порог. Получилось не сразу, но я напряглась, повторяя про себя: «Нет, если он умрет, то не здесь и не сейчас. Я не позволю». С этой мыслью мы перевалились за дверь. Спиной почувствовав холодный воздух, я с мычанием проволокла брата по крыльцу, стащила на землю и остановилась, хватая воздух. Слева я заметила Джесси. Опустив голову, он упрямо полз с крыльца. В этот момент рухнула крыша дома. Из окон и передней двери вырвалось пламя.

Чувствуя прилив сил, я поволокла Брайана к «Гранд-Чероки». Приподняв голову, Брайан попытался осмотреться. В этот момент стоявший над домом эвкалипт буквально взорвался пламенем. Глаза Брайана испуганно расширились.

— Эв…

— Мы тебя вытащим.

От напряжения я говорила с трудом. Он весил фунтов сто семьдесят пять, не менее, и совершенно обмяк. Глаза раздирал едкий дым. Добравшись до машины, я распахнула дверь.

— Брайан! Ты должен сесть в машину.

Казалось, он не слышит.

— Брайан!

Поднять его я просто не могла.

— Сделай это! Ты должен мне помочь!

Голова Брайана повернулась. Он почти бессильно двинул одной рукой в направлении машины. Нагнувшись, я приблизила свое лицо к его:

— Вставайте, командир! Встать! На ноги!

Он моргнул, глаза приобрели осмысленное выражение. Какая-то часть его сознания на секунду вернулась. Схватив меня за руку, Брайан попытался встать. Я почувствовала, как в последний момент его тело прошила дикая, детонирующая боль.

— Давай же! — крикнула я.

Он не мог даже стонать, подтягивая под себя ноги и толкаясь вперед. У движений не было ни равновесия, ни контроля. Была только воля, но ее как раз хватило, чтобы брат оторвал тело от земли и шагнул в машину со мной как с подпоркой. Он упал сквозь дверь прямо на сиденье. Притянув Брайана ремнем безопасности, я прижала его руку к раненому боку, чтобы уменьшить кровопотерю. Затем, захлопнув дверь, бросилась за Джесси.

Толкаясь слабеющими руками, Джесси прополз уже полпути от дома до машины. Наверху трещали деревья, и раздуваемое ветром пламя лоскутами металось там и тут, вздымаясь на высоту до пятидесяти футов. Непохоже, чтобы Табита могла возвратиться оттуда.

Подставив свое плечо, я сказала:

— Пошли.

Поднявшись на ноги, мы с Джесси заковыляли к машине. Оглянувшись, он увидел, как пламя вырвалось на поляну. Ничем не сдерживаемое, оно пошло дальше. Склон давно пересох, как трут, и ветер гнал огонь вверх, раздувая пламя все сильнее и сильнее. Я потянула Джесси к машине.

— Я бросил пистолет на крыльце. Он зажарится, — сообщил он.

— Забудь.

Джесси взглянул на меня.

— Я застрелил Пэкстона, — сказал он.

— Да, и это правильно.

— Брайан не умер?

— Не умер. Нужно торопиться.

Меня охватил страх, заползший слишком глубоко и пробиравший до самых костей. Брайан истекал кровью на сиденье машины, а Люк в руках маньяка, где-то на объятой пламенем горе. Не в моих силах помочь сразу двоим. Наверное, можно спасти кого-то одного. Я не знала, что делать дальше. Слезы заливали глаза.

— Пошли, нужно отсюда выбираться.

Опираясь на меня, Джесси произнес в самое ухо:

— Дай мне ключи от машины.

— Что?

— Давай ключи, — твердо сказал он. — Я отвезу Брайана в больницу. А ты пойдешь за Люком.

Волосы растрепались, закрыв его глаза. Понимая, что Джесси говорит серьезно, я не могла не видеть простых фактов.

— Джесси, ты не сможешь. Машина не твоя. Здесь нет ручного управления.

— Знаю. Давай ключи.

Джесси Блэкберн, сама непредсказуемость. Он снова борется. Он намерен справиться сам, несмотря на жар и пламя.

— И как ты поведешь, не доставая до педалей?

— Нет времени спорить. Открой чертову дверь.

Я открыла. Джесси влез на водительское сиденье с моей помощью.

— Ключи.

Я положила ключи в подставленную ладонь, и Джесси завел мотор. Затем оглянулся, посмотрев на Брайана. Лежа на сиденье, мой брат хватал ртом воздух, как брошенная на берегу рыба.

— Дай мне палку, — попросил Джесси. — Большую.

Я принесла дубовую ветку длиной приблизительно в три фута. Взяв палку, Джесси сказал:

— Ну вот. Теперь мы справимся. Иди и найди Люка.

Затем Джесси надавил палкой на педаль, и машина медленно поехала прочь.

Проводив его взглядом, я осталась одна посреди жара и треска, с колотящимся от страха сердцем.

А затем быстро спустилась в овражек.

ГЛАВА 29

Я неслась по тропе, продираясь сквозь пересохшие кусты. Колючие ветки царапали лицо. Они цеплялись за одежду, словно руки скелетов. Над головой летел дым. По моим следам шло раздуваемое ветром пламя.

В 1990 году чуть выше по шоссе в такой же ветреный полдень на обочину сошел безвестный поджигатель. Сообразив, что на переросший и пересохший кустарник бензин не понадобится, он чиркнул спичкой.

Он зажег то, что вскоре получило собственное имя. «Пожар у Раскрашенной пещеры». Тогда ветер гнал языки огня вниз по склону не хуже паяльной лампы. За минуту пожар уходил на милю вперед. Сгорело около пятисот домов. Местные жители убегали семьями. Они сажали детей в машины соседей, хватали кошек, собак, свадебные фотографии… Люди пытались добраться до пляжа — кто на машине, кто на своих двоих. Спаслись не все.

Да, из-за одной спички. А Шенил подожгла гараж, полный взрывчатки.

Дым разъедал глаза и драл легкие. Я сломя голову бежала сквозь тощий кустарник, ставший на фоне горящего неба красным. Впереди я не видела ничего, как не слышала и голоса ребенка. Потом нашла на узкой тропе детский ботинок — ботинок Люка. Продолжив бег в том же темпе, увидела впереди Табиту, продиравшуюся сквозь чапараль. Сил у нее почти не осталось, Табита задыхалась, но сдаваться не собиралась.

Когда мы поравнялись, Табита показала на спускавшуюся вниз тропу.

— Я их видела. Похоже, Шенил решила уйти вниз, на дорогу.

— Скорей!

Я увлекла Табиту вперед, точно зная, что дороги в этом месте — редкость. Дорога могла идти в нескольких милях, далеко внизу. Обернувшись через плечо, я вздрогнула от неожиданности и ужаса: шедшее за нами пламя уже заняло площадь побольше футбольного поля. Пылающий фронт находился в трехстах ярдах позади нас, причем пожар быстро набирал силу, готовясь покатиться огненным валом.

— Беги! — крикнула я. — Мы должны их перехватить.

Табита была совершенно измученной. Но продолжала бежать, тяжело, со свистом дыша, потея и хватаясь руками за воздух. Подумав, как плохо питалась она в последнее время, я забеспокоилась и одновременно восхитилась.

— Вон где они! — вскрикнула Табита.

На тропе, немного ниже, сквозь кусты мелькнула синяя куртка Люка. Защитная куртка Шенил казалась едва различимой. Я побежала быстрее, нагоняя их и радуясь, что Шенил тяжелее меня, а я заметно проворнее. Синяя курточка Люка то появлялась, то пропадала в кустах. Люк замедлил бег и сменил направление, начав взбираться на противоположный склон оврага.

Ближе, еще ближе. Теперь и я поднималась по склону, борясь с болью в груди и в уставших ногах. Увидев меня, Люк вскрикнул. Шенил чуть обернулась, и я заметила, как ее лицо перекосилось от ненависти. В ту же секунду я обрушилась на Шенил, вложив всю свою ярость в удар на уровне ее пояса.

Шенил покачнулась. Не отпуская руки Люка, она замычала, двинув меня в плечо. Удар оказался болезненным, но боль только подхлестнула меня. Упершись ногами, я обхватила Шенил вокруг бедер, стараясь оторвать от земли и лишить равновесия. Мы повалились на тропу. На мою спину обрушился град ударов.

Затем над нами, как привидение, появилась исхудавшая фигура Табиты, принявшаяся в бешеном темпе молотить противницу. Она била яростно, с неизвестно откуда взявшейся силой, нанося удары по ребрам, по ягодицам, по ногам. В замешательство приводил один взгляд на ее безумное лицо. Совершенно забыв про пистолет, Табита продолжала бить, не переставая ни на секунду. Дрогнув, Шенил застонала и выпустила Люка.

Нырнув вниз, я ударила ее по лицу. Голова Шенил откинулась назад, глухо ударившись о землю.

— Уходи, Табита! — закричала я. — Уводи Люка!

Но Табита застыла над нами, оскалив зубы, как зверек.

— Убей ее!

Я понимала, что не смогу удержать Шенил. Пусть и избитая, она оставалась физически сильной и изо всех сил старалась вывернуться.

— Уходи! — крикнула я.

Неожиданно Табита вспомнила про пистолет и крикнула, чтобы я отошла в сторону. Выхватив пистолет, она трясущимися руками направила оружие на Шенил.

В ту же самую секунду Шенил одним резким движением повалила меня на Табиту. Вскрикнув, Табита упала назад, и пистолет отлетел в кусты.

Какой абсурд: три женщины отчаянно дерутся, когда на них наступает стена огня. Взглянув на Люка, я скомандована:

— Беги!

Затем схватила Шенил за волосы. От неожиданности та заорала, замахав руками, как мельница. Огромная разгневанная баба, от которой несло дымом и потом. Я еще сильнее потянула за волосы, стараясь сосредоточить на себе все внимание Шенил, давая Табите возможность уйти из этой собачьей свалки.

Табита схватила Люка за руку, и они вместе начали карабкаться вверх по склону. Я следила за тем, как они убегают, исчезая в густом дыму. Шенил взвизгнула как резаная. Повалив ее на землю, я стала на нее коленом и грубо придавила, слегка изумившись собственному варварскому поведению и собираясь держать Шенил в такой позиции, пока она не выдохнется. Провожая взглядом Люка и Табиту, я отвлеклась всего на секунду.

Шенил обхватила мою ногу. Посмотрев вниз, я увидела покрасневшее от злобы лицо. С трудом расцепив зубы, она прорычала:

— Демон! Ты отвергаешь Библию! Верни его назад!

Я постаралась освободиться, замычав от натуги. Хватка Шенил казалась мертвой.

— Он должен принадлежать мне! — Она полукричала-полурыдала. — Брайан использовал меня… Он и остальные — они все использовали меня! Он мне обязан!

Зубы Шенил впились мне в икру.

Закричав, я упала на землю. Немедленно вывернувшись, Шенил навалилась сверху, приблизив свое лицо к моему так, словно решила поцеловать. Вид у нее был действительно жуткий. Достав из кармана что-то блестящее, она помахала этим перед моими глазами. С ужасом я заметила в руке Шенил стеклянный флакон.

— Ладно, сестра, я тебя сделала. Добро пожаловать на Апокалипсис.

Она ударила флаконом по камню, разбив его рядом с моей головой, зарыдала, потом засмеялась и, наконец, отчаянно закричала.

Задержав дыхание, я пихнула ее от себя. Странно, но Шенил не сопротивлялась. Спотыкаясь, я заковыляла прочь. Стараясь не дышать, но поминутно глотая воздух, я гадала, не упаду ли сейчас же замертво. Потом, продолжая спотыкаться, бросила всего один взгляд назад, желая в последний раз убедиться, не пошла ли она за мной. Шенил сидела на тропе в той же позе, но с поднятыми к небу руками, как у празднующего победу боксера.

Вниз по склону на нее стремительно катился огонь.

Я побежала по тропе и начала быстро взбираться по склону оврага, утешаясь одной мыслью: какая разница, чем Шенил хотела меня отравить? Все равно ничего с этим не поделаешь. Я могу только бежать вперед. Может, выживу, а может, нет. О Господи… На все воля Божья.

«Заберите меня отсюда! — думала я. — Черт побери, пусть Бог придет за мной, что ли!»

Тропа круто уходила вверх, сильно мешали кусты и едкий дым. Страшно хотелось пить. Выше я увидела Табиту, выбившуюся из последних сил. Еще не утратив характера, она волочила на спине Люка. Затем посмотрела вниз, испытав просто животный ужас. Зарываясь ногами в землю, я рванулась наверх, в деталях представляя все, что должно было произойти.

Пламя уже перескочило дно оврага и теперь шло вверх по склону, отставая от меня всего на сто ярдов. В отличие от человеческих существ огонь карабкался вверх с ускорением.

Над Табитой нависал гребень оврага. Мы вполне могли спастись, добравшись до самого верха. Когда вал огня подойдет к обрыву, его встретит ветер и наверняка направит пламя вдоль гребня. Мы окажемся на другой части склона, сможем отдышаться и уйти вниз. Одно «но»: овраг слишком крутой, мы выбились из сил, и каждый шаг давался с огромным трудом.

Я снова посмотрела назад. Пламя подошло еще ближе.

Чувствуя его горячее дыхание, я сказала себе: «Рискни, Делани. Могу поспорить, ты одолеешь эту дрянь, ты победишь чудище, что идет следом. Это пламя вовсе не очистительное, оно ничего не обновляет и не балансирует экологию. И ты не хочешь, чтобы тебя очистили, обновили, превратили в удобрение… Ты не превратишься в пепел, не станешь углеродной массой или ископаемым топливом. Забудь про все и беги, беги…»

С громким криком я до предела напрягла все мышцы, набрав полные легкие — так, как не делала никогда прежде. Зная, что найду в себе силы сейчас, иначе жить будет не для чего. Услышав мой крик, Табита попыталась взбираться быстрее, но поскользнулась и упала на колени. Люк мешком свалился с ее спины.

Добежав до Табиты, я рывком поставила ее на ноги. За нашими спинами глотал кусты чапараля огонь. Он перескакивал верхом, словно лягушка, и гудел не хуже локомотива. На нас обрушились жар и дым. Горячий пепел и искры жгли кожу. Уставившись на пламя, словно зомби, Люк сел на тропу. Я согнулась над ним:

— А ну вставай, поросенок!

Мальчик оцепенел от ужаса, но все же забрался мне на спину, и я побежала вперед, чувствуя биение его сердца. Табита старалась не отстать, приговаривая:

— Держись, моя сладкая горошина.

С меня слетела последняя искра враждебности: ее просто не стало.

Вверх и вверх. Локомотив гнался за нами по пятам, изрыгая дым и пламя. «Где же гребень? — молила я. — Где же гребень?..» Край оврага скрывался в густом мареве, но я знала: он где-то рядом — и лезла вверх, плача и кашляя от едкого дыма. Наконец ветер на секунду переменил направление и отнес дым в сторону.

Я остановилась как громом пораженная. Мы почти достигли обрыва, но впереди тропу перегораживала каменная гряда, выходившая наверх. Блокируя путь, она возвышалась над нами как укрепление.

Табита сдавленно зарыдала.

Огонь был в пятидесяти ярдах. Воющая ненасытная утроба. Выбора не оставалось. Перекрывая шум, я закричала:

— Нужно забраться на камни. Это единственный шанс.

Грудь Табиты вздымалась. Задыхаясь, она кивнула.

Мы принялись карабкаться на каменные глыбы. Гряда оказалась песчаником футов около десяти в высоту, с грубой и неровной поверхностью. Взобраться по ней в нормальных условиях не составляло труда. Но только не сейчас, с Люком за спиной. Пройдя три фута, я оступилась, потеряв опору. Под ногой рассыпался камень, и я соскочила вниз, едва успев крикнуть:

— Осторожно! — Схватив Табиту за руку, я сказала: — Когда заберусь, подсадишь Люка.

Взяв Люка на руки, она кивнула. Лицо Табиты уже не выглядело изящным. Казалось, в ней появилась алмазная твердость. Я неловко полезла на камни, чувствуя, как руки и ноги отказываются повиноваться, в досаде от ощущения, что в любой момент могу потерять опору, слыша за спиной голос Табиты. Она торопила меня:

— Эван, быстрее, быстрее…

Наконец мои руки достали до края обрыва. Подняв голову, я различила сквозь дым чистый склон. Огня не было. Растянувшись на краю, я протянула руки вниз, за Люком.

Руки оказались коротки. Табита что-то сказала, и Люк с ловкостью маленькой обезьянки вскарабкался на ее плечи. Держась пальчиками за голову матери, он встал, с трудом сохраняя равновесие и тяжело дыша. Табита наступила на нижний камень. Я потянулась вниз. Слишком далеко. Она встала на камень выше.

Волна пламени тоже поднималась, и в кустах прямо под нами зашумел огонь. Люк вытянул руки. Его глаза казались пустыми, и он смотрел на меня издали, словно из другого времени.

Не достать. Табита сделала еще шаг, ступив на неустойчивую каменную опору. Камень покосился. Вскрикнув, Табита потянулась к каменной стене, стараясь удержаться. В отчаянной пляске ее ноги ходили ходуном, почти как у Элвиса. Мы встретились взглядами. Казалось, я должна была увидеть в этих глазах безнадежность, но там нашлось другое: яркий и чистый свет. Ее вера.

— Дотянись до него, Эв. — Голос Табиты дрогнул. — Люк, цепляйся.

Но Люк оцепенело замер на месте. Табита закричала:

— Ну же! Лезь на камень! Дотянись до тети Эви сейчас же! Давай!

Рука мальчика медленно приблизилась ко мне. Я схватила запястье Люка.

— Залезай, залезай! — подгоняла Табита.

Ноги ребенка заскользили по камню, но теперь он ухватился за меня обеими руками. Я потащила Люка наверх. И наконец заключила мальчика в свои объятия. Секунду я не могла его отпустить, потом приказала:

— Иди и спускайся вниз по склону. Там безопасно.

Потом повернулась, понимая, что должна помочь Табите. Растянувшись на краю, я снова опустила руки вниз. Пламя достигло почти самого верха. В двадцати футах от Табиты загорелось высокое дерево, осветившее сцену сзади неестественно красным безумным сиянием. Казалось, зарево вдруг встало до самого неба. Табита потянулась к моей руке. Я коснулась ее горячих, перепачканных кровью моего брата пальцев.

Внезапно над Табитой раздался громкий треск, и от горящего дерева отломилась огромная тяжелая ветвь. Посмотрев вверх, Табита увидела, что ветвь разворачивается, падая прямо на нее, и соскочила с камня.

— Берегись! — крикнула я. В последний момент Табита упала в сторону. Ветвь обрушилась на место, где она только что стояла.

Она приземлилась на четвереньки, но туг же встала на ноги, убирая с лица мокрые от пота кудри и ища глазами место, где можно снова вскарабкаться наверх. Оценив трассу, Табита двинулась направо. В это мгновение, не устояв, повалилось целиком все горевшее дерево. Оставляя за собой длинную огненную дугу, оно ударило сверху.

Я упала на колени, и в ту же секунду Табита исчезла в пламени. Раздался крик ужаса, и мой слабый голос потонул в шуме пожара.

Я спустилась по дальнему краю каменистой гряды. Люк стоял внизу под скалами. Схватив его за руку, я побежала с горы вниз.

— Где мама? — спросил Люк.

— Нужно убегать. Беги не останавливаясь.

Больше я ничего не говорила, просто бежала вперед. Вдруг, не сумев преодолеть горькое чувство, я обернулась. Пламя уже переваливало через край оврага, готовясь обрушиться вниз. Оно получило женщину и, почувствовав вкус, жаждало новой пищи. Вот она, Истина. Так случается, и в этот момент Вселенная пожимает плечами. Минута, когда, охваченный желанием и верой в свободу собственной воли, ты вдруг чувствуешь легкий удар по плечу, оказываясь лицом к лицу с неизбежностью.

Шатаясь, мы вышли из зарослей на дорогу, оказавшись на пути поднимающейся в гору пожарной команды.

ГЛАВА 30

Пожарные устроили нас в кабине. Люку дали подышать кислородом. Мальчик продолжал смотреть в окно, на горный склон. Он ждал Табиту. Старший расчета, седоусый, крепкого сложения человек, взял микрофон и связался по рации С шерифом. Нас собирались эвакуировать.

Я тронула пожарного за рукав:

— Мой друг поехал через перевал. Он повез в больницу моего брата. В брата стреляли.

Пожарный сурово и недоверчиво посмотрел на меня. Затем поинтересовался: через какой перевал? По шоссе или по старой дороге? На старом перевале Сан-Марко огонь заблокировал патрульные машины. По идее, никаких сил уже не оставалось, но, услышав слова пожарного, я опять впала в панику. И ответила, что они поехали по шоссе. Дотянувшись до рации, пожарный вызвал диспетчера.

Стащив с себя кислородную маску, Люк спросил:

— Они собираются найти мою маму?

Пожарный на минуту завис в дверях машины.

— Наверху находится еще кто-то? Женщина?

— Моя мама, — сказал Люк.

Глядя старшему расчета в глаза, я отрицательно покачала головой. Затем, притянув Люка к себе, сказала ему правду.

Люк шагал рядом, и моя рука держала его маленькую ручку. Меня он ни за что не отпустит, и осознание этого факта помогало двигаться мне самой. Обняв за плечи, с другой стороны шла Ники, провожая меня через большие сдвоенные двери кабинета неотложной помощи в Медицинском центре Святого Франциска.

Здесь наша последняя остановка. Конец маршрута. Я обзвонила больницы, говорила с патрульной службой, сделала поиск по базе экстренной помощи больницы «Коттедж» — и ни один человек не признался, что видел Джесси или Брайана.

Уехав в сизый туман, они исчезли без следа.

В Центре Святого Франциска было светло и очень чисто. Экран стоявшего в приемном покое телевизора показывал красные от огня горные склоны, заходившихся в истерике репортеров, горящие дома и девушек, спасавшихся от пожара на лошадях. Голова не соображала.

Я подошла к разговаривавшей по телефону дежурной:

— Простите…

Подняв один палец, дежурная попросила минуту терпения. На всякий случай Ники поддержала меня одной рукой.

— Простите, — сказала она, — но мы хотели узнать, попадал ли к вам с огнестрельным ранением Брайан Делани?

Силой голоса Ники могла валить на землю заборы. Дежурная подняла голову.

Ники добавила:

— И нужно знать это сейчас, потому что в противном случае для поиска и спасения будет вызвана пожарная команда.

Дежурная положила трубку.

— Сейчас проверю, — сказала она и тут же исчезла в двойных дверях кабинета.

Я стояла, положив голову на плечо Ники. Люк молча стоял рядом со мной, и я чувствовала в своей руке его теплые пальчики. Если Брайана нет, как мне сказать ребенку? Хлопая глазами, я тупо смотрела мимо Ники в сторону распахнутых сдвоенных дверей, за которыми открывался длиннющий коридор. Вздохнув, я непроизвольно охнула.

Не в силах стоять на месте, я шагнула сквозь распахнутые двери и двинулась по бесконечному коридору. Глаза застилали слезы. Вцепившись в руку и стараясь не отстать, за мной тащился Люк. Горе, боль и все, что я держала внутри, теперь росли, стремясь выйти наружу. Вырвавшееся из груди рыдание эхом отозвалось в пустом коридоре.

В самом конце коридора я увидела санитара с каталкой, медсестру, крепившую на стойке капельницу, и доктора в синей робе, говорившего с пациентом. На каталке лежал Джесси.

Я побежала.

— Подождите!

Джесси повернул голову. Увидев меня, он попросил санитара остановиться. Упав на Джесси, я закрыла его своим телом и заплакала.

— Мадам, мы везем больного на рентген, — сказал санитар.

— Подождите, — попросил Джесси хриплым шепотом.

Приподнявшись, он поцеловал меня так, как не целовал еще никогда. Все было в этом поцелуе: и то, что я ему нужна, и его страдание, и чувство облегчения, и любовь. Все чувства сразу, переполняющие и ошеломляющие.

Продолжая держать мое лицо, Джесси подался назад. Из его глаз, красных от прилива крови, текли слезы. Раньше я ни разу не видела, как он плачет.

— Я разбил «Чероки», — сказал он. — Сошел с дороги на перевале.

— Что с Брайаном?

Я беспомощно посмотрела на доктора. Врач переспросил:

— Пострадавший с огнестрельным ранением?

— Да, что с моим братом?

— Он в хирургии.

Сердце стучало из последних сил, как молот. Я выслушала обычные в таких случаях слова. «Нужно подождать, и тогда увидим…» «Делается все возможное…»

Брайан жив. Джесси вывез его по бездорожью и смог выехать на шоссе. Он его вытащил и вызвал помощь.

— Гнал довольно быстро, — продолжал говорить Джесси, — и на повороте упустил машину…

Он говорил тем же хриплым шепотом, и слова как будто пробивались сквозь слезы, но я знала: он переживает не из-за машины Карла. Джесси считал меня погибшей. Я взъерошила его волосы. Джесси не унимался:

— Надо же, на пустой дороге. Решетка радиатора вдребезги, радиатор течет. И еще постоянно трезвонил твой телефон.

— Что?

— Твой телефон. Я даже не знал, что трубка осталась в машине. И подумал, вдруг это звонит страховой агент, чтобы предложить недорогой полис на случай дорожной аварии? Ты не поверишь. Звонила Салли Шимада, репортер. Искала эксклюзив, а кончилось тем, что ей пришлось вызывать парамедиков.

Слова больше не действовали. Джесси заплакал, и я вытерла слезы с его лица.

— Эв, Брайан очень плох, — сказал Джесси.

Я взяла его руку. Сжав мои пальцы, он захотел сказать что-то еще.

— Но он выдержит. Ставлю свою жизнь. Он очень крепкий сукин сын. — Посмотрев сначала на меня, затем на Люка, Джесси добавил: — Как все вы, Делани.

ГЛАВА 31

Пожар полыхал несколько дней. В угрожающе красном небе ревели атаковавшие огонь самолеты. Огонь пожирал дома и частные фирмы, оставляя после себя тянувшееся до самых гор пепелище.

Тело Табиты обнаружили под рухнувшим на нее деревом. Коронер сказал, что Табита лежала лицом вверх. Наверное, она стремилась к вершине, подумала я.

Шенил Вайоминг не нашли. Обугленные кости Исайи Пэкстона действительно обнаружили под обломками, однако второго тела на горном склоне не было. Шенил как будто провалилась сквозь землю.

«Оставшиеся» пропали. С исчезновением Шенил церковь бесследно растворилась в общей сумятице. Шилох арестовали вместе с тройняшками Брюгель в окрестностях Рино, предъявив обвинение в похищении человека. Выжившего, невзирая на раны, Курта Смоллека посадили за убийство Мэла Калаяна, вооруженные нападения, хранение оружия и жестокое обращение с животными.

Никто не пришел, чтобы их освободить или нанести удар по новым мишеням. Без лидера сопротивление сдулось, как пробитое колесо. Похоже, «Оставшимся» недоставало привычного кнута, и без Шенил они превратились в клубок ядовитых змей с отрубленными головами. Литиевый занавес так и не опустился. Наоборот, встал рассвет, оказавшийся для них проблемой.

Впрочем, клич, возопивший о правосудии для пастора Пита, нашел свой отклик. За убийство Питера Вайоминга был арестован не кто иной, как Гаррет Холт. Его обвинили в убийстве первой степени, прибавив к этому расхищение госсобственности и ущерб, нанесенный безопасности страны. Расследование обещало закончиться смертным приговором.

Холт не был религиозным фанатиком. Им двигали жадность и тайная обида на ВМС. На работу в ОУР Холт поступил после того, как его отчислили из летного училища, и затаил недовольство по этому поводу. Со временем оскорбленное самолюбие переросло в ненависть ко всем летчикам, которую заметил Брайан, и дикую зависть. Представляясь пилотом, Холт не только стремился завоевать мою симпатию: несомненно, что, следуя своему эго, он стремился к реализации тайного желания.

Как выяснилось, помимо злобы и ревности, Холт погряз в коррупции. Гребущий — таким было его второе имя. В Чайна-Лейк он накрыл целую сеть мелких воришек, солдат-контрактников, торговавших имуществом через забор военной базы. Вместо того чтобы арестовывать расхитителей, Холт начал брать деньги за то, что в нужный момент всегда смотрел в другую сторону.

Когда на горизонте появились «Оставшиеся», искавшие крупную партию вооружения, Холт не мог упустить своего шанса. Решив обогатиться за счет продажи стрелкового оружия и амуниции ВМС, он взял в свои руки управление воровской сетью. В итоге Холт стал большим торгующим человеком, оставив солдатам всю черную работу.

Понятно, что со временем командование осознало рост масштабов хищений, и «бизнес» Холта стал слишком рискованным. И тут произошло событие, которое он вовсе не мог предвидеть: раскол между Шенил и пастором Питом. Разгоревшаяся борьба за власть над «Оставшимися» с неизбежностью разрушала планы Холта.

В ночь убийства ему позвонила Шенил. Она была в панике и сообщила, что пастор Пит перешел черту. Поняв, что заразился бешенством, Вайоминг решил, будто за этим стоит Шенил. Он подумал, что остальные фанатики идут за Шенил, и позвонил Брайану.

Почему он выбрал Брайана? Самое правдоподобное объяснение дал Холт: зная о желании Шенил забрать Люка себе, Вайоминг сообразил, что следующим шагом станет расправа над Табитой. Готовясь встретить свою смерть, он со странным благородством попытался защитить Табиту, выбрав для этой цели ее мужа. Вайоминг решился выдать врагу собственную жену.

Но Шенил опередила мужа. Связавшись с Холтом, она приказала остановить пастора Пита до того, как тот заговорит. В противном случае, сказала Шенил, все окончат дни в федеральной тюрьме. Холт встревожился. Шенил упустила ситуацию, и это вывело его из равновесия. Но еще больше Холт опасался того, что Вайоминг собирался выложить свою информацию боевому летчику, авторитет которого не подлежал сомнению.

Шенил сказала: «Останови Пита. Пистолет Брайана хранится в туалете. Устрой так, словно все — дело рук Делани. Решат, что преступление совершено из страсти или в состоянии аффекта».

И Холт устроил. Повесив убийство на военного летчика, он надел маску и принялся сам изображать пилота, облив пирожное отравленной глазурью.

Сюжет, старый как мир. Алчность, страх, амбиции и ревность — эти чувства всегда составляли дьявольски опасную комбинацию.

Почитайте Библию, в ней полно таких историй.

Брайан провел в больнице месяц. Ранения оказались серьезными. Затем потребовались длительная реабилитация и обширные восстановительные процедуры. Врачи не пророчили Брайану инвалидности. С карьерой летчика дело обстояло иным образом. Командование предупредило, что намерено получить от Брайана объяснения по поводу аферы с «Сайдуиндером». Его будущее как офицера и авиатора было весьма туманным.

Но Брайан сказал, что дело того стоило, пусть ему и не дадут поднять в небо «F-18». Люк в безопасности. Никаких сожалений.

И я ему верила. Но тем не менее во время наших встреч Брайан выглядел угнетенным, и не только из-за своих ран.

Брата донимала тоска. Он оплакивал Табиту, несмотря на предательство, метания и все несчастья, что принесла нашей семье эта женщина. Брайан вспоминал ее терпение, красоту и храбрость, проявленную в решающий момент. Узнав, как в последние минуты жизни Табита тащила Люка наверх, Брайан решил, что отчасти сам виноват в ее смерти. Лежа на больничной койке, он переживал ситуацию снова и снова, стараясь вспомнить упущенную им деталь, не позволившую достичь успеха. Что, если бы он дотянулся до Пэкстона или сделал выпад секундой раньше? Если бы удалось вырвать дробовик… Можно было остановить их еще в доме. Если бы…

Мне никак не удавалось отвлечь Брайана от этих мыслей. Приехали родители, но им тоже не удалось. Наконец с ним поговорил Джесси. Человек, которого Брайан не стал бы слушать всего месяц назад, стал для моего брата единственным авторитетом. Не потому что вывез его с гор на равнину. Потому что понял значение случайности и неотвратимой боли, которую она несет. Он говорил про «гребаные жизненные факты». Как смерть забирает того, кто рядом, и оставляет тебя лежать почти бездыханным, в состоянии таком жутком, что не верится самому. Джесси говорил о тщетности воспоминаний, стараясь заставить Брайана принять случившееся.

Возможно, в один прекрасный день брат его услышит.

Джесси вынес операцию на сломанной ноге, во время которой в его кости загнали множество металлических штифтов — достаточное количество, чтобы озадачить любой металлодетектор. Затем его взялись лечить от последствий почечной инфекции и обезвоживания. Но Джесси выписался уже через два дня, сказав, что ненавидит больницы еще сильнее, чем плен, и что в заброшенном убежище питался куда как лучше.

Сбежав из больницы, он остался у меня. Именно Джесси посоветовал мне не бегать каждый божий день с таким упорством, что уже привело к потере веса. Сейчас он рядом со мной по утрам, когда я просыпаюсь, дрожа от страха. В ночных кошмарах я протягиваю Табите руку, чувствую касание ее пальцев, вижу ее лицо. Ее касание — как электризованный шелк. Ее глаза черны и бездонны, и я понимаю, что там спокойствие и свобода. Это совершенно ясно. Упав, дерево унесло жизнь Табиты. Так делал драконий хвост с разлетавшимися, как горящие уголья, звездами.

Когда я с криком сажусь на постели, Джесси привлекает меня к себе. Иногда мы занимаемся любовью как голодные, и секс убеждает, что мы еще живы. Иногда просто лежим, глядя в окно. У Джесси есть свое наваждение. Оно похоже на спусковой крючок и звучит как выстрел. Оно как раскрытая глотка, говорящая Джесси: «Решение за тобой».

В прошлый раз, когда мне снова приснилась Табита, Джесси посоветовал:

— Расскажи священнику. Тебе это нужно.

Потом задумчиво провел рукой по своим волосам. У Джесси не было священника.

— А тебе стоит поговорить с Брайаном, — ответила я.

Уходя, он взял с собой бутылку.

Пока Брайан восстанавливался, при мне находился и Люк. Мальчику предстоял долгий путь, но по крайней мере он перестал запираться в туалете. Вернувшись к школьным занятиям, Люк стал ходить к психологу, помогавшему пережить смерть Табиты и последствия причиненных «Оставшимися» моральных травм.

Нелегко принять то, что случилось. Но еще хуже — дьявол неопределенности. Именно с этим приходится жить мне — после того как Шенил разбила около моей головы пузырек с неведомой субстанцией, названной «Апокалипсисом». Вещество определить не удалось. Взятые у меня анализы не показали следов заболевания. Никто не знает, что это было. Остается ждать и надеяться на лучшее.

Весь ноябрь погода оставалась жаркой. После обеда на День благодарения, в последний четверг ноября, мы с Джесси взяли Люка в парк у береговой линии. Дул свежий ветер, небо казалось бездонным. В лучах позднего солнца зеленела изумрудная трава. Океан нагонял на скалистый берег холодные волны. Мы принесли с собой воздушных змеев, и, взяв ветер, они встали в небе, задиристые и неоново-яркие.

Люк без устали носился по траве, пока щеки не стали пунцовыми.

Постелив на траву одеяло, я растянулась на нем вместе с Джесси. Его нога была еще в гипсе. На лицо Джесси падало солнце, отражаясь в глазах яркими блестками. Мы оба смотрели на Люка. Управляя змеем, мальчик нарезал круги по лужайке огромными шагами в стиле греческих олимпиоников.

— Как насчет церкви «Истертайм»? — спросил Джесси. — Она здесь недалеко.

Джесси вспомнил о сделанном предложении впервые с того дня в горах.

— А если пойдет дождь? — спросила я. — Что скажешь насчет «Старой миссии»?

— Католики? Это скучно. Сладкая, будь нежнее.

Откинувшись на одеяло, я задумчиво смотрела в небо.

— Тогда у тебя дома. С проповедью, разумеется.

— Сначала я должен выбрать музыку.

— Только не Хендрикс.

Джесси раскрыл рот, собираясь возразить.

— Нет. И конечно, не Клэптон.

— Тогда забудь о Пэтси Кляйн.

— «Мотаун»?

— Договорились.

Сражаясь со змеем, к нам подошел Люк. Он смотрел вверх.

— Какую самую длинную струну можно к нему приделать?

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, метров сто. Как ты считаешь, Джесси?

— Думаю, да. Хочешь отправить его подальше?

Люк задумался.

— Если змей окажется высоко, мама увидит его из рая?

Настала минута, когда знание и эмоции с непредсказуемым результатом объединились в одно целое. Глядя в застывшее лицо ребенка, я чувствовала, как заныло сердце. В ушах зазвучала услышанная когда-то молитвенная строка: «In paradisum deducant teangeli…»

Молитва из католической погребальной службы. «Позволь ангелам ввести тебя в рай…»

Притихший Люк смотрел на меня.

— Да, — ответила я. Что-то заставляло меня верить. — Уверена, так и есть.

— Мне пришло это в голову, — сказал Люк.

Он перевел взгляд обратно на змея. Я посмотрела туда же.

«Да примет тебя хор ангельский…»

Я смотрела на красно-синий воздушный змей с серебристым хвостом и размышляла. Кто знает, возможно, парящий в своем небесном танце змей и был ее яркой душой, подававшей знак из своего нового дома.

Да окажутся правдой слова молитвы.

Примечания

1

Элмер Гэнтри — герой одноименного фильма (1960 г.) о деловой стороне религии, хитроумный аферист.

2

Джон Дир — кузнец из штата Иллинойс, в 1837 году основавший компанию по производству лесохозяйственных, сельскохозяйственных и строительных машин.

3

Энн Оукли — женщина-стрелок, участница знаменитого шоу «Дикий Запад», организованного Буффало Биллом в 1883 г.

4

Бун, Даниэль (1734–1820) — первопроходец, следопыт, прославившийся освоением земель в американских штатах Кентукки и Миссури.

Content

Мэг Гардинер
Озеро смерти

Благодарности

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

Примечания