Генетика этики и эстетики

В работе классика отечественной генетики В. П. Эфроимсона (1908—1989) отстаивается идея генетического наследования морально-этических и эстетических основ личности.

В рамках проблемы «человек и среда» рассмотрена определяющая роль впечатлений раннего детства. Специальная глава посвящена взаимосвязи гениальности и наследственной психопатологии на примере Ф. М. Достоевского. Книга написана в раскованной манере, с экскурсами в историю, социологию, этнологию. Для биологов, психологов, социологов, философов, педагогов.

Владимир Павлович Эфроимсон

ПРЕДИСЛОВИЕ

Есть что-то символическое в том, что книга о биологических основах этики и эстетики принадлежит перу классика отечественной генетики Владимира Павловича Эфроимсона (1908—1989). Именно над генетиками история, и история науки в частности, поставила в СССР особенно жесткий эксперимент по социальной психологии. Эксперимент по отбору на честность, порядочность, совесть, на стойкость к жизненным испытаниям. В. П. Эфроимсон относится к той небольшой плеяде биологов, что выдержала самые суровые испытания. И, если угодно, заслужил право писать и размышлять о природе добра и зла в природе и обществе.

Три ярко выраженные черты характера в особой степени отличали личность Эфроимсона: страсть к знаниям, любовь к справедливости, стремление к личной свободе. Этим доминантным чертам сопутствовали горячий темперамент, потрясающая работоспособность, прекрасная память, рыцарское бесстрашие и куртуазное обращение с дамами. Как ученый Владимир Павлович сложился в знаменитой московской школе эволюционной генетики с ее основателями биологами Н. К. Кольцовым и С. С. Четвериковым. Это были биологи-эволюционисты, высокообразованные русские интеллигенты, люди независимые, неспособные прислуживаться. И конечно, они подвергались преследованиям режима. Эфроимсону не пришлось окончить университет. Когда в 1929 г. по ложному доносу был арестован заведующий кафедрой генетики проф. С. С. Четвериков, студент Эфроимсон выступил в защиту учителя, несмотря на «непролетарское» происхождение, арест отца.

Оставив вынужденно университет, Эфроимсон вступил в большую науку, как бы минуя период ученичества. Он начал работать в Государственном рентгеновском институте, где изучал действие облучения на мутационный процесс. С. С. Четвериков был арестован и выслан из Москвы (без суда, по приговору «ОСО»). Москву покинули все его ученики, участники знаменитого кружка «Дрозсоор». С 1930 по 1932 г. Эфроимсон работал вместе с учеником С. С. Четверикова Н. К. Беляевым в Закавказском институте шелководства. В 1932 г. он сформулировал принцип равновесия между скоростью мутационного процесса и отбора в популяциях человека и на этой основе предложил способ оценки частоты мутирования рецессивных сублетальных генов у человека. Открытие было высоко оценено одним из основоположников радиационной генетики (будущим нобелевским лауреатом) Германом Меллером. Эфроимсону было предложено место в открывшемся в 1932 г. в Москве Медико-биологическом институте. К сожалению, ни начать работу, ни опубликовать подготовленную статью Эфроимсон не успел. В том же 1932 г. он был арестован по абсурдному обвинению «за участие в антисоветской организации». Ему припомнили посещение в годы студенчества заседаний кружка «вольных философов». Следователь требовал дать показания на Н. К. Кольцова. После твердого отказа последовало осуждение на 3 года.

В 1936 г. Эфроимсону удалось получить работу в Среднеазиатском НИИ шелководства в Ташкенте и продолжить начатые совместно с Н. К. Беляевым исследования. Он жадно погрузился в опыты, по 16-18 ч в сутки, нередко спал тут же, в лаборатории. В итоге работ по генетике тутового шелкопряда им был установлен важнейший общегенетический принцип коррелированного ответа на отбор. Оказалось, что целая серия признаков — вольтинизм (число поколений в год), скорость развития, жизнеспособность, вес кокона — находились под контролем единой гормональной системы. В результате отбор по любому из этих признаков способен привести к быстрому изменению всей их плеяды. Принцип коррелированного ответа был впоследствии применен автором для объяснения быстрых и направленных изменений в ходе эволюции человека. К сожалению, написанная еще в то время монография Эфроимсона осталась неопубликованной. В 1938 г. в обстановке «охоты на ведьм» его исследования были насильственно прерваны дирекцией института, а уникальный опытный материал уничтожен. Пришлось уехать из Ташкента и искать работу. Лишь в 1939 г. ученый смог продолжить исследования в г. Мерефе на Украине, на Всесоюзной станции шелководства. За две недели до начала войны он защитил диссертацию.

Всю войну, с августа 1941 по ноябрь 1945 г., ученый провел на фронте, совмещая работу в санбате и переводчика во фронтовой разведке (немецкий знал блестяще). За боевые заслуги Эфроимсон был награжден многими орденами и медалями. В конце войны он совершил поступок, типичный для его этических принципов. Будучи очевидцем насилий над мирным населением Германии после вступления туда войск Красной Армии, Эфроимсон пишет рапорт-протест высшему командованию, предупреждая, что это усилит сопротивление противника и приведет к ненужным жертвам (так и получилось на деле). Протест послужил затем поводом к очередному аресту.

С ноября 1945 г. Эфроимсон — доцент кафедры дарвинизма и генетики Харьковского университета. В своих лекциях по теории генетики и селекции он критиковал взгляды Лысенко, перевел и распространил среди харьковских биологов критическую рецензию на книгу Лысенко американского генетика и эволюциониста Ф. Г. Добжанского. В 1947 г. Эфроимсон защитил докторскую диссертацию, однако степень доктора ему была присвоена лишь 15 лет спустя (кажется, своеобразный рекорд в советской науке). Приказом министерской комиссии Эфроимсон за свое открытое неприятие лысенковщины изгоняется с работы «за деятельность, порочащую звание советского педагога». Оказавшись вновь без работы, он проводит документальный анализ огромного вреда «новаций» Лысенко для теории и практики сельского хозяйства и посылает свою работу в ЦК КПСС, в отдел науки. Однако события развивались в ином русле. В 1948 г. после августовской сессии ВАСХНИЛ последовал полный разгром генетики и многих сопредельных с ней областей биологии. А в 1949 г. Эфроимсон был вторично арестован. Хотя ему формально вменялся в вину рапорт 1945 г. («клевета на Советскую армию»), по существу это была расправа за открытое противостояние лысенковщине. После отсидки в казахстанских концлагерях (в основном работа кайлом, Эфроимсон долго еще похвалялся бицепсами на руках) он был реабилитирован лишь в 1956 г. Удалось устроиться библиографом по естественным наукам в библиотеке иностранной литературы.

Но коцлагерь не подавил в Эфроимсоне страсти к исканию справедливости и истины. Еще до реабилитации он посылает объемистую работу под названием «О подрыве сельского хозяйства Советского Союза и международного престижа советской науки» в прокуратуру СССР. Конечно, ответа не последовало. Тогда Эфроимсон публикует серию антилысенковских статей под видом библиографических обзоров и рецензий. Он возглавляет, таким образом, открытую оппозицию лысенковщине.

Одновременно Эфроимсон, работая библиографом, подготавливает уникальную сводку «Введение в медицинскую генетику». Опубликовать эту книгу еще до падения Лысенко было чрезвычайно трудно. В борьбу за ее публикацию включились многие ученые, и не только биологи. Сначала был подготовлен «макет» в количестве 100 экземпляров, и после получения многих отзывов и открытого обсуждения в АМН СССР книга вышла в 1964 г. Она сыграла выдающуюся роль в возрождении медицинской генетики в Советском Союзе. В 1967 г. Эфроимсон стал заведующим отделом генетики Московского НИИ психиатрии МЗ РСФСР. Он, наконец, получил возможность настоящей работы. Эфроимсон буквально фонтанировал идеями, многие из которых за короткое время успел воплотить в жизнь. Его феноменальная работоспособность, богатейшая эрудиция, накопленный опыт позволили вывести лабораторию на ведущее место в отечественной генетике человека и особенно генетике психических болезней. Были сделаны новаторские исследования по генетике нервных болезней, генетике олигофрений, психозов, эпилепсии и шизофрении. Опубликован ряд монографий, в особенности следует отметить книгу «Генетика олигофрений, лсихозов и эпилепсии» (совместно с М. Г. Блюминой), вышедшую в 1978 г. В этой книге, в частности, дан ключ к разгадке большой изменчивости в характере проявления и наследования шизофрении. Владимир Павлович использовал для объяснения этого сформулированный еще в 20-е годы известным генетиком Б. Л. Астауровым (также учеником С. С. Четверикова) принцип независимого выражения и проявления мутантного признака на каждой из сторон билатерального органа или структуры. Мозг с его двумя функционально различными полушариями как раз и является такой структурой. Согласно идее Эфроимсона, при шизофрении наследуется предрасположенность к дефекту той или иной мозговой структуры на каждом из полушарий. Одностороннее поражение приводит к разбросу в проявлении и выражении аномалий поведения у шизофренических генотипов. И лишь симметричное двустороннее поражение определенных участков мозга приводит к ясно выраженной болезни.

В середине 70-х годов «век-волкодав» снова достал Эфроимсона. После оттепели началось возвращение к проекту «введения единомыслия». В борьбе с диссидентами правящая партийно-полицейская мафия стала использовать для внесудебной расправы психиатрию (наиболее вопиющий случай — заключение в «психушку» генерала Г. П. Григоренко, см. его воспоминания в журнале «Звезда», № 1 —12). Естественно, это вызвало открытые протесты Эфроимсона, и в 1975 г. ему пришлось уйти из Института психиатрии на пенсию.

С 1976 г. до конца жизни Владимир Павлович работал профессором-консультантом Института биологии развития АН СССР. Он сохранял способность работать по 12-14 ч в день вплоть до 80 лет, мужественно борясь с подступившими недугами. За это время он подготовил две монографии. Одна из них посвящена генетике гениальности, а другая — генетике этики и эстетики. Тем самым Эфроимсон как бы продолжил исследования своего учителя Н. К. Кольцова, начатые в 20-е годы, когда были основаны «Русский евгенический журнал» и Русское евгеническое общество. В этих последних книгах Владимир Павлович выступает не только как генетик, эволюционист, психиатр, но и как прекрасный знаток истории, литературы, поэзии. Обе книги до сих пор не смогли увидеть свет. В основном это результат продолжающегося по инерции господства государственной философии, когда философ-идеолог выступал в роли идеологического надсмотрщика, имеющего исключительное право толковать все, касающееся природы человека. Сводку по генетике человека удалось депонировать в ВИНИТИ в 1982 г. А попытка в то же время депонировать книгу «Генетика этики и эстетики» не удалась, несмотря на официальное представление академического института и рецензии. Потребовали убрать цитированные Эфроимсоном стихи его любимого поэта Н. Гумилева, реабилитированного лишь в период «перестройки».

* * *

Книга «Генетика этики и эстетики» состоит из трех разделов. В двух из них приведены доводы и доказательства в пользу того, что эмоции альтруизма, стремление совершать самоотверженные поступки, а также способность к восприятию красоты и гармонии не есть лишь следствие благонравного воспитания, а возникают на биологической наследственной основе. Впрочем, как и эмоции агрессивности, зла. Эти черты психики развились в ходе эволюции человека как социального животного в результате действия внутри- и межпопуляционного отбора.

В этом смысле Эфроимсон продолжает линию размышлений и исследований Ч. Дарвина в его двух замечательных трудах «Происхождение человека и половой отбор» и «Выражение эмоций у человека», вышедших в 70-х годах XIX в. Основной вывод Дарвина: «Чувства и впечатления, различные эмоции и способности, такие как любовь, память, внимание, любопытство, подражание, рассудок и т. д., которыми гордится человек, могут быть найдены в зачатке, а иногда даже и в хорошо развитом состоянии у низших животных». Дарвин не только подробно обосновывает этот вывод как биолог и зоолог. Он всегда обсуждает данные об изменчивости (индивидуальной и групповой) эмоций и разных форм поведения, а также данные об их наследственной передаче. Все это уже составляет область генетики. Вот лишь некоторые названия эмоций, о которых пишет Дарвин: упадок духа, тревога, горе, уныние и отчаяние, радость, приподнятое настроение, любовь, благоговение, угрюмость, решимость, ненависть, гнев, пренебрежение, презрение, отвращение, гордость, страх, повышенное внимание к себе, стыд, застенчивость, скромность, покраснение при стыде и т. д. Как проявляется способность краснеть от стыда (свойственная лишь человеку эмоция) у разных рас и народов, краснели ли люди от стыда 3—4 тыс. лет назад? Используя разные подходы для ответа на последний вопрос, Дарвин анализирует Библию и находит в книге пророка Иеремии упрек: «Нет, никакого стыда не чувствуют, даже не знают, что значит краснеть». Дарвин приводит данные, что особенности покраснения могут передаваться по наследству.

С утверждением менделевской генетики в начале XX в. стало возможным подойти к изучению наследования черт психики человека. Обширная и глубоко продуманная программа таких исследований была представлена Н. К. Кольцовым в 1923 г. в статье «Генетический анализ психических особенностей человека» (Русск. евгенич. журн., 1923, с. 253-307). Н. К. Кольцов разбил психические аспекты на три группы: познавательные (разум), эмоции (аффекты) и влечения (воля), и рассмотрел, как можно изучать изменчивость и наследование элементарных реакций в каждой из этих сфер психики. Физиологическая (материальная) основа познавательных процессов лежит в нервно-психических реакциях и отличается специфичностью и локализованностью. Физиологическую основу влечений и эмоций составляют нейро-гуморальные процессы. В разряд влечений, проявляемых у человека как социального существа, Кольцов отнес волю или влечение к власти. «У стадных млекопитающих этот признак проявляется в борьбе за лидерство в группе, роль вожака. В человеческом обществе воля к власти ярко характеризует всех вождей на разных поприщах деятельности. У людей с ограниченными способностями она проявляется в мелком тщеславии, у сильных людей, организаторов, является необходимым условием их организаторской деятельности. В сочетании с влечением к творчеству воля к власти является самым могущественным двигателем культуры... Каждый выдающийся ученый должен обладать влечением к власти, которая выражается в пропаганде своего учения. Работы ученого без этого влечения остаются незамеченными, и труды его пропадают даром... Генетическое изучение влечения к власти у ученых не менее существенно, чем у политиков, полководцев, деспотов. В сильнейшей степени обладают влечением к власти фанатики определенного учения, стремящиеся покорить ему весь мир, пророки, основатели религий, самозванцы: отсюда постепенный переход к чудакам и параноикам, одержимым манией величия».

Кольцов предложил использовать генеалогический метод для анализа разных способов социального воплощения влечения к власти. В частности, он замечает, что влечение к власти и известное честолюбие помогли выдвинуться из окружающей среды Ломоносову на фоне его выдающихся способностей. Влечение к власти досталось ему, видимо, по наследству от его отца, который в своем селе был первым церковным старостой, ходоком по мирским делам.

Степень влечения к власти может определять выбор человеком социальной нищи, вплоть до предпочтения определенного вида деятельности и выбора определенной теории. Кольцов приводит пример: «В русской коммунистической прессе в дни юбилея партии высказывалось меткое определение: в истории развития партии разница между большевиками и меньшевиками сказывалась не столько в теоретических разногласиях, сколько в темпераменте лиц, распределившихся по обеим фракциям».

Понимание того, что влечение к власти — зависимая от генотипа черта психики, очень важно. Ибо эта необходимая для самоорганизации социума черта характера может пойти во вред социуму, если не будут соблюдаться определенные правила «техники безопасности» в обращении с власть имущими. Как эти обстоятельства могут влиять на судьбу общества, показывает недавний драматический пример. Группа экономистов во главе с академиком С. Шаталиным летом 1990 г. предложила Президенту СССР программу выхода из кризиса. Перед Президентом стояла дилемма: принять предложенную экспертами программу выхода страны из кризиса, но при этом ограничить достигнутую власть, или же отвергнуть программу, сохранив и усилив свою власть. Было выбрано второе. Последствия этого выбора скажутся на миллионах людей в СССР и за его пределами (Коме, правда. 1991. 22 янв.).

Говоря о предшественниках Эфроимсона в области эволюционной генетики поведения человека, невозможно не упомянуть совершенно исключительный труд отечественного биолога и генетика, физиолога и клинициста С. Н. Давиденкова «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии». Этот труд вышел малым тиражом в 1947 г., накануне разгрома генетики. Тираж книги был в значительной степени уничтожен, и она является библиографической редкостью. А между тем в предисловии академик Л. А. Орбели справедливо писал, что эта книга составляет гордость отечественной биологии и медицины. На основе эволюционной нейрогенетики Давиденкову удалось дать естественное истолкование таких явлений в истории человечества, как ритуалы, магия, шаманство. Давиденков сформулировал положение о парадоксе нервно-психической эволюции человека. Парадокс состоит в том, что ослабление естественного отбора при переходе от биологической к культурной эволюции привело к распространению людей слабых, неуравновешенных, инертных типов нервной системы. Инертность, которая встречается чуть ли не поголовно, проявляется по-разному: в нерешительности, постоянных сомнениях, в боязни нового, трудности кончить начатую работу, в навязчивых состояниях, особых расстройствах речи и т. д. Предрасположенность к инертности (а не ее конкретная форма!) наследуется по доминантному типу. Гетерозиготные носители генов, приводящие к патологии психики, нередко отличаются отрицательными эмоциями, направленными на других людей (раздражительность, склонность к конфликтам, немотивированная злобность и т. д.).

Для преодоления широко распространенной наследственной инертности Давиденков предложил программу тренировки подвижности нервной системы, начиная с детского возраста. Это новая задача, которую эволюционная нейрогенетика ставит перед педагогами: «Здесь достижения преемственности должны будут победить дефекты наследственности. Но чтобы это действительно могло иметь место, нужно не закрывать глаза, а открыто оценивать действительное положение вещей». Такой вывод был сделан генетиком в 1947 г. Но этот призыв не только не был услышан в СССР, но в последующее десятилетие делалось все, чтобы генетический подход не проник в учение о «социальной сущности» человека. В соответствии с этим учением отвергались данные о генетической компоненте в преступном поведении и считалось, что у советского человека нет никакого секса... И, может быть, в основе всех бед общества и лежит утопическое представление о человеке как о некоей разумной машине без страстей, эмоций и генов.

В этом смысле книга «Генетика этики и эстетики» как нельзя более актуальна. Она обращает нас к путям эволюции человека, современным данным о его генофонде. Эфроимсон убедительно доказывает, что в генофонде записана не только потенциальная способность мыслить, но и способность различать добро и зло. Я не буду здесь обсуждать сильные и слабые стороны доводов автора о путях возникновения и отбора разных форм альтруистического или агрессивного поведения. Важно обсудить положения, которые обычно ускользают от читателя — не генетика и которые рассмотрены Эфроимсоном в специальной главе о феногенетике поведения.

Следует не упустить из виду следующие генетические положения:

1. Нормальная психическая деятельность, в том числе нормальная система этических реакций и мышление, возможна лишь при условии нормального, не мутантного состояния многих сотен или тысяч генов. Мышление снижается до уровня олигофрении (слабоумия) и начинают проявляться аномалии психики при гомозиготности по любому из сотен уже известных наследственных дефектов, а также при множестве самых разных аберраций хромосом. 2. Очень важно ясное представление о взаимодействии генотип — среда. Вот самый простой пример. Рецессивная мутация фенилкетонурии блокирует превращение аминокислоты фенилаланин в тирозин, и ребенок, гомозиготный по этой мутации, становится олигофреном вследствии отравления тканей мозга предшественниками тирозина. Но если сменить диету и кормить младенца не молоком матери, содержащим фенилаланин, а пищей без фенилаланина, ребенок вырастает вполне психически здоровым. Таким образом, изменением условий среды (в данном случае кормлением) можно устранить дефекты генотипа. Эти и другие подобные факты нередко приводят как довод о неважности генотипа и могуществе среды. Это досадное, но нередко повторяемое (не генетиками) недоразумение. Тот факт, что определенными условиями можно потенциально мутантный фенотип исправить или улучшить до уровня нормы, вовсе не устраняет принципиальных различий между нормой и мутантом! В данном случае именно мутант, а не норма чувствительны к изменению диеты. Когда генетик говорит о наследовании признака, то это следует воспринимать по принципу «два пишем, три в уме». Ибо при этом подразумевается, что становление любого признака, и поведенческого в особенности, происходит по следующему сценарию: наследственная программа (гены) — чувствительный период (ы) — предопределение пути развития — формирование признака («самообучение»). В этологии, науке о поведении животных, хорошо известно явление импринтинга. По аналогии с ним Эфроимсон предлагает новый, очень удачный, на мой взгляд, термин «импрессинг» — для обозначения сверхранних впечатлений детства, которые действуют в чувствительный период и являются жизнеопределяющими. Чтобы «чувства добрые» проявлялись у взрослого человека, они должны быть пробуждены еще у ребенка. И напротив, этический код альтруизма и доброты может быть легко заглушен и извращен групповой этикой (классовой, национальной, узкорелигиозной и т.д.).

Насильственные идеологии распространяются, однако, в «облатке справедливости», а жестокие средства оправдываются высокой целью. В своей работе Эфроимсон делает основной упор на то, как может зависеть от генотипа индивидуальная этика человека, его потенциальная способность к добрым или злым поступкам. Групповая этика осталась как бы в тени. Поэтому редакторы книги сочли вполне уместным поместить в этой книге никогда ранее не публиковавшуюся статью известного биолога проф. А. А. Любищева (1890—1972) «Генетика и этика». Любищев и Эфроимсон были друзьями, они оба явились лидерами оппозиции лысенковщине, но их эволюционные предпочтения сильно различались. Эфроимсон полностью принимал тезис Дарвина о ведущей роли отбора в эволюции живых организмов, включая человека. Для Любищева отбор имел подчиненное значение, для него главное — наличие законов (идеи), ограничивающих многообразие форм. Эфроимсон послал свою статью о генетике и этике (контур данной книги) «на разнос» своему другу Любищеву. Разнос был сделан. Нисколько не отрицая наследственную компоненту в человеческом поведении, Любищев полагает главным в судьбе человеческих популяций и этносов «идеологическую наследственность». Он сопоставляет биологические и социальные основания этики и выявляет роль «идеологических мутаций». «Отказ от всечеловеческой, космополитической морали есть страшный регресс, чудовищные последствия которого пережили люди в XX веке».

Диалог Эфроимсон—Любищев поможет столь необходимой полифонии при обсуждении биосоциальных основ этики и эстетики. В рамках проблемы природы чувства красоты и гармонии у человека совершенно необходимо указать на замечательную книгу «Золотое сечение» (М.: Стройиздат, 1990), написанную архитекторами И. Шевелевым, И. Шмелевым и композитором М. Марутаевым. В этой книге математически строго обосновано, что одни и те же принципы гармонии определяют пропорции в архитектуре и искусстве, законы формообразования в живой природе и психофизическое состояние человека. Проблема красоты в природе хотя и привлекала внимание (например, известная иллюстрированная книга Э. Геккеля «Красота форм в природе»), но остается загадкой. Красота живых форм вовсе не есть случайность.Это идея, воплощенная в материи, — так писал и думал Любищев. И эта мысль оказалась созвучной авторам книги «Золотое сечение». «Эстетический наряд организма должен быть инвариантно созвучен эстетическим покровам среды. Иначе спектакль жизни будет не плодотворным, не уютным в психологическом отношении... Без общения с прекрасным человек обречен на духовный голод, он становится дикарем и вырождается как человеческое существо» (И. Шмелев в кн.: «Золотое сечение», с. 302). Эти мысли хорошо дополняют соображения Эфроимсона о том, что восприимчивость к красоте и гармонии записана в генофонде.

Февраль 1991 г. д-р биол. наук М. Д. Голубовский

ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемый труд не должен рассматриваться как целостное изложение общих представлений автора; тем не менее, он может восприниматься читателями как тезис или синтез. Задача гораздо более скромна. В СССР, странах социализма и даже в капиталистических странах человеческая личность и ее психика рассматриваются почти исключительно как продукт социального воздействия воспитания, среды; при этом биологические и генетические основы личностного разнообразия почти полностью игнорируются. Автор, вовсе не желая оспаривать принцип примата средового, социального в развитии личности, тем более — общества, счел нужным противопоставить этому тезису необходимую для еще более правильного синтеза антитезу, умышленно и бескомпромиссно подбирая данные, свидетельствующие о роли биологического и генетического, единственно подхватывавшегося естественным отбором. Выполнение этой задачи тем более важно, что эта антитеза до сих пор в советской литературе вообще не была представлена, а в зарубежной научной печати представлена преимущественно различными вариантами неосоциалдарвинизма, весьма наукообразного, достаточно агрессивного и массово популяризируемого.

Громадная роль социальной преемственности в формировании личности совершенно очевидна: мать, воспитательница, ясли, детский сад, школа, сверстники и взрослые, учителя, ВУЗы, книги, журналы, газеты, кино, радио, телевидение и бесконечное количество иных средовых факторов уже с рождения оказывают влияние на личность, но идея, что влияние среды монопольно — глубоко ошибочна: однояйцевые близнецы, генетически идентичные (в отличие от двуяйцевых близнецов, генетически схожих лишь по половине своих генов), оказываются почти тождественными не только по внешности, но и по психике и множеству компонентов интеллекта. Это близкое к тождеству сходство психических особенностей частично сохраняется и между однояйцевыми близнецами-партнерами, выросшими раздельно, независимо друг от друга, в разных условиях, разумеется, если эти условия среды не были очень контрастными (например, помимо самого разделения в раннем детстве противоположными социальными условиями, низшим образованием у одного близнеца, высшим образованием у его однояйцевого партнера). Следовательно, если условия среды не экстремально различны, а находятся в рамках обычной нормы, генетическое тождество обеспечивает очень высокую степень не только внешней, но и интеллектуально-эмоциональной схожести. Но бросающееся в глаза физическое и психическое сходство однояйцевых близнецов, даже выросших раздельно (но не в контрастных условиях), показывает, что огромная доля разнообразия психики, наблюдаемая в пределах любой одновозрастной группы мальчиковдевочек, юношей-девушек, мужчин и женщин, одной расы, нации, экономической или образовательной прослойки, обусловлена именно наследственными факторами.

Неисчерпаемое разнообразие генотипов является вообще одной из основ существования не только вида Homo sapiens, но и любого другого вида животных. Дело в том, что генетически однородные сорта растений, а также виды животных, неизбежно становятся жертвами любого адаптировавшегося к ним штамма вируса, бактерии, протиста или даже паразитического червя. Наоборот, если вид состоит из множества генетически глубоко различных индивидов, заражение микробным штаммом одной особи, сопровождающееся размножением и отбором в ней, дезадаптирует штамм по отношению к множеству других особей вида-хозяина, отличающихся и от жертвы и от других особей по множеству биохимических и антигенных свойств, типу и темпам обмена, строению макромолекул и т. д.

Индуцируемый бесчисленными паразитами отбор на повышение наследственной гетерогенности настолько интенсивен, что, пожалуй, во всем мире высших животных, например млекопитающих, не найдется такого вида, в котором какие-либо две особи имели бы вполне одинаковый генотип (если не считать однояйцевых близнецов).

Необходимо рассмотреть еще одно прискорбное недоразумение. Десятки лет господствовало мнение, что всемерное отнесение индивидуальных психических различий за счет социальных факторов соответствует философии диалектического материализма, тогда как признание роли наследственности считалось реакционной отрыжкой, близкой к расизму и социал-дарвинизму. В настоящее время мало кто из советских психиатров решится оспаривать господствующую роль наследственных факторов в развитии столь распространенных расстройств психической сферы, как шизофрения, маниакально-депрессивный психоз, слабоумие. Однако среди философов, психологов, педагогов, социологов все еще господствует тенденция отрицать роль наследственности, если речь заходит о вариациях любых способностей и интеллекта в целом и об их развитии в рамках норма—талант—высокая одаренность. Хотя и в этих рамках генетика располагает обильными данными близнецового метода, в частности данными тестирования однояйцевых близнецов, выращенных врозь, представление о наследовании одаренности, а главное, о значительной генетической детерминированности ее, встречается в штыки. Основой подозрительного отношения к несомненным фактам является чрезвычайно упрощенное представление о том, что признание их приведет к антидемократическим позициям, оправдывающим расовое, национальное и классовое неравенство.

Действительно, признание наследственных различий в одаренности, на первый взгляд, позволяет расположить человечество в виде пирамиды с гениями на узкой вершине, талантами и дарованиями ниже, тогда как середнячки, посредственности и бездарности заполнят широкое объемистое основание. Но в действительности же, в силу независимости наследования одних способностей от других, человечество пришлось бы разложить на бесчисленное множество пирамид: по музыкальной памяти, по способности ее мобилизации, по комбинаторным, математическим, лингвистическим и бесчисленным иным способностям, по скорости реакций физических и психических. Дж. Гильфорд (Guilford J. Р., 1967), например, насчитывает 120 видов способностей. Совершенно ясно, что нет ни одной профессии, для которой достаточно было бы только узкой способности (например, счетно-вычислительной, которой превосходно владеют даже некоторые клинические слабоумные), а требуется какая-то своя комбинация способностей (Bracken H. К., 1969). Следовательно, на основании данных о генетике способностей и речи не может быть об одновершинной пирамиде (кстати, люди, наиболее одаренные по суммарному результату тестирования — коэффициенту интеллекта КИ, как правило, оказываются вовсе не особенно продуктивными в творческом отношении, но об этом ниже). Речь может идти о том, чтобы «должный человек оказался на должном месте», а именно это и является идеальным решением конфликтов между индивидуальными и социальными интересами — «от каждого по способностям»...

В настоящее время почти никто не оспаривает дарвиновскую теорию естественного отбора. Трудно оспаривать роль личности и «случая» в ходе истории. Но существуют очень стойкие, вполне естественные предубеждения по поводу любого применения теории естественного и социального отбора по отношению к человеку. Почти автоматически любые соображения по этим вопросам сразу ассоци-

/5

ируются с социал-дарвинизмом и не обсуждаются по существу. Естественный отбор у человека представляется чем-то несуществующим с начала цивилизации. Если же говорить о социальном отборе, т. е. о подъеме в более обеспеченные или престижные прослойки, то признание роли каких-либо биологических факторов «с порога» рассматривается как нечто близкое к нацизму, фашизму и социал-евгенике.

Между тем, сущность расизма и социал-дарвинизма заключается вовсе не в признании генетических различий между расами (таковые бесспорно существуют), а в ложном утверждении наследственного умственного или духовного превосходства одной расы над другой (чего на самом деле нет). Социал-дарвинизм заключается в утверждении, что более обеспеченные классы или нации наследственно превосходят менее обеспеченные, но вовсе не в признании биосоциальных факторов. Поэтому надо не налагать вето на изучение отбора (естественного и социального) у человека, а изучать его, памятуя, что еще полвека назад самые крупные генетики того времени (Меллер, Холден, Хогбен) опровергли социал-дарвинизм, что, кстати, нашло свое отражение в Эдинбургском манифесте генетиков (1939) и в резолюциях Американского общества генетики человека (1977—1978).

Социал-дарвинизм зародился задолго до появления теории Дарвина. Его генеалогию, тем не менее, ведут от Дарвина и особенно от Гексли. Поэтому в качестве частной задачи возникает необходимость документировать решительно враждебное отношение Гексли к переносу дарвиновской теории естественного отбора в человеческое общество — надо лишить родословную социал-дарвинизма и тени благовидности.

Таким образом, для признания основного демократического принципа предоставления равных и оптимальных возможностей развития всем людям вовсе не требуется замалчивания теперь уже бесспорного факта генетического разнообразия человечества.

Генетика ясно установила несостоятельность принципа «или генетика, или среда». Ясно, что в развитии любой особенности участвуют и генотип, и среда. Но ясно, что в рамках обычных условий развития соотносительное значение генотипа и среды для разных свойств, нормальных и патологических, совершенно различно. Так, в развитии гемофилии или множества антигенных особенностей человека практически все детерминируется генотипом (признание чего, кстати, не помешало, а чрезвычайно помогло лечению гемофилии); генотип, очевидно, в очень большой мере определяет «потолки» возможностей различных компонентов психики, тогда как содержание этой психики, тоже в норме, в огромной мере определяется условиями развития. Например, генетически детерминирована способность к членораздельной, понятной речи, что иллюстрируется фактами наследственной глухоты, слабоумия или психоза. Наоборот, в реализации психических потенций, в частности языковых, решающую роль играет среда.

Еще глубже укоренилось другое, вдвойне ошибочное мнение, что этика, мораль, эстетика целиком классово обусловлены и что они целиком определяются воспитанием, средой (в широком смысле слова), отнюдь не содержа в себе какого-либо биологического компонента, созданного естественным отбором.

История показывает, что идеология, противоречащая общечеловеческой совести, для своего поддержания нуждается в таком мощном чиновничье-шпионско-полицейско-военном аппарате подавления и дезинформации, что становится очень затруднен подлинный накал свободной коллективной мысли, необходимой для самостоятельного научно-технического прогресса. Показательны в этом отношении империи древности и королевства средневековья с их нередко великолепной военной тактикой и столетиями неизменной военной техникой.

Мнимая альтернатива — генетика или среда, монопольно определяющие развитие личности, — это лишь одно из бесчисленных противоречий, с которыми мы сталкиваемся в биологической, социальной и биосоциальной сфере. Рассматривая эволюционное становление альтруизма, мы не можем не игнорировать факт влияния постоянного естественного отбора на развитие хищнических инстинктов, эмоций господства и подавления, ни существования группового отбора в противоположном направлении. Констатируя факт генетического детерминизма, мы вынуждены считаться с тем, что все свойства, в особенности психические, нуждаются во внешних стимуляторах для своего полного проявления и, как правило, подавляются или извращаются социальной средой.

Под словами «совесть», «альтруизм» мы будем понимать всю ту совокупность эмоций, которая побуждает человека совершать поступки, лично ему непосредственно не выгодные и даже опасные, но приносящие пользу другим людям. В принципе альтруизм биологически оправдывает себя преимущественно при взаимности, как это будет показано ниже, поэтому отбор на альтруизм должен сопровождаться сильнейшим отбором на чувство справедливости.

К точке зрения о «целесообразности» альтруизма приходили и' приходят совершенно разными путями. Г. Селье (Selye H., 1974), исходя из того, что основным стрессом для человека является социальный, пришел к теории «альтруистического эгоизма». Во избежание стрессов нужно относиться к окружающим с максимальным доброжелательством, «возлюбив ближнего, как самого себя». Конечно, как в другом месте пишет Селье (Selye H., 1964, с. 29), «идеалы создаются не для их достижения, а для указания пути», и эволюция не могла создать столь гиперболизированную «этику». Но характерно, что у всех народов выработались очень острые эмоции по отношению к поступкам, которые разрушительно действовали на альтруистическое чувство, а именно — к неблагодарности и предательству по отношению к своим, к семье, к коллективу, к обществу. Казалось бы, естественный отбор должен быть целиком направлен на развитие хищнических инстинктов, инстинктов господства, суперсекса, территориальности. Но специфика эволюционного развития человечества, в значительной мере из-за все удлиняющегося периода беспомощности младенцев и детей, такова, что естественный отбор был в очень большой мере направлен на развитие биологических основ самоотверженности, альтруизма, коллективизма, жертвенности. Эгоизм очень способствует выживанию индивида. Однако продолжение рода требовало от наших предков непрерывной героической заботы о потомстве и об охране его. Группа, стая, род, орда, не обладавшие биологическими основами мощных инстинктов и экстраполяционных рефлексов коллективной защиты потомства и группы, обрекались на гибель особой формой естественного отбора — групповым естественным отбором. Иными словами, наряду с элементарным индивидуальным отбором шел и групповой отбор на бесчисленные формы альтруизма, направленные на развитие коллективизма и множества других индивидуально невыгодных, но полезных обществу форм поведения, диктуемых совестью. Мы покажем в специальных главах, что «совесть» далеко не абсолютно условное понятие, как это кажется при подмене диалектики софистикой.

Вопрос о материальном субстрате биологических основ альтруистических эмоций еще очень далек от постановки. Однако принципиальные пути для изучения этого материального субстрата раскрыты опытами с вживленными электродами. Общеизвестно существование в мозгу центров ярости, голода, удовольствия (крыса оказывается способной без конца нажимать клавишу, через замыкание вживленного электрода раздражающую именно центр удовольствия), есть центры прогнозирования. Можно постулировать существование центров, участвующих в этических и эстетических оценках. Если предположить, что такие центры соединены нервной связью с центром удовольствия, то без натяжек можно представить себе и возникновение материального субстрата такой связи в ходе эволюции.

Вопрос о роли средового компонента в онтогенетическом развитии альтруистических эмоций разрешим значительно труднее. Весьма вероятно, что экзогенная стимуляция необходима. Дело в том, что младенцы и дети, даже хорошо ухоженные, но лишенные материнской ласки или ее эквивалента, вырастают бездушными эгоистами, неспособными к образованию эмоциональных связей. Разумеется, такой «чистый» экспериментальный вариант депривации материнской ласки при наличии хорошего питания и ухода весьма редок и «не предусмотрен» естественным отбором; гораздо более част вариант раннего негативного «импринтинга» в широком, произвольном смысле этого слова, т. е. заброшенности, неухоженности, постоянных обид, постоянного самоутверждения старших или группы сверстников за счет одиночки.

Очень част и озлобляющий вариант чувства неполноценности, требующий компенсации путем эгоцентрического самоутверждения.

С необычайной художественной правдивостью описывая путь Жюльена Сореля, Стендаль лишь несколькими строками касается его детства, которое выглядит как бы несвязанным с дальнейшим развитием, тогда как психологу XX в. ясно, что в основе характерологии такого юноши XIX в. должно быть именно безрадостное детство, без любви, с постоянным чувством угнетения и бесправия. Результат — абсолютный эгоцентризм.

Но стремление все объяснять социальными факторами принимает иногда несколько алогичную форму. Разумеется, человек немыслим вне социальной среды, даже будучи Робинзоном. Но он немыслим и без воздуха, воды, пищи, деятельности. О влиянии среды на формирование личности и психики человека напечатаны такие горы книг и статей, что из них, вероятно, можно было бы сложить вторую китайскую стену. Если бы эта вторая стена оказалась гораздо меньше первой, то ее все же хватило бы на то, чтобы заслонить достаточно важные обстоятельства:

1) каждый индивид чрезвычайно избирательно восприимчив к внешним явлениям;

2) индивид — не семя, прорастающее там, куда его занесло, а существо, довольно активно выбирающее себе свое окружение;

3) данная «типичная» среда сформировала людей с самыми полярными психикой и интеллектом;

4) каждый индивид обладает личной, особенной восприимчивостью и сопротивляемостью к различным средовым воздействиям.

Представляется целесообразным противопоставить тезе о всемогуществе среды по отношению к индивиду антитезу — некоторую индивидуальную избирательность индивида по отношению к той же среде, в которой он окажется. Избранная среда может оказаться паразитической, хищной, уголовной, ханжеской, карьерной, самоотверженной, целеустремленной, трудолюбивой; она может воздействовать на субъекта привлекательно или отталкивающе, решающий момент может наступить очень рано, в детстве или юности, его эффект может стать пожизненным, долголетним или кратковременным.

Обоснование эволюционно-генетического происхождения биологических основ альтруистических эмоций сразу подключает еще две другие задачи: необходимость сформулировать хотя бы элементы эволюционно-генетической теории восприимчивости к красоте и элементы теории индивидуальности и массовой антисоциальности.

Можно рационально, в терминах естественного отбора, описать эволюционное становление восприимчивости к прекрасному, сплетенной с взаимным альтруизмом. Можно понять, что чисто инстинктивное чувство прекрасного возникло в результате стабилизирующего отбора, что реакции ненаследственные, создаваемые средой, развивающиеся в результате индивидуального опыта, условий жизни, переходили в наследственные, закрепленные, уже независимые от условий среды и воспитания, как это в отношении морфологических признаков показано И. И. Шальгаузеном. Можно понять и обратный процесс — дестабилизирующего отбора, в результате которого наследственно закрепленное, так сказать, инстинктивное, превращается в ненаследственное, условно-рефлекторное или опирающееся на рефлексы, на индивидуально приобретаемые и развиваемые ассоциации. Автоматическая инстинктивная реакция сменяется гораздо более гибкой системой приобретаемых ненаследственных условных и экстраполяционных рефлексов, а у человека — сознанием и познанием, базирующимися на памяти и ассоциативных связях, богатых и разнообразных. Но, как будет показано далее, значительная доля восприимчивости к красоте обусловлена подсознательными реакциями, требующими лишь стимула для своего развития.

Нас интересуют здесь не методы художественного творчества и не ранг художников и поэтов, а выяснение тех систем естественного отбора, которые могли создать массовую восприимчивость к искусству. Поэтому разбираемые нами примеры могут носить случайный характер, они лишь иллюстрируют основную мысль.

Предельно упрощая: суть в том, что восприимчивый гораздо быстрей и полней и эмоциональней вскрывает истины и закономерности, использует экспресс-метод получения информации, восприимчивые гораздо более сплочены единым переживанием, символом, как бойцы вокруг знамени, они и много этичнее в том окружении, где именно этичность, нередко вредная инивидуально, способствует выживанию группы. Вот что подчиняет развитие восприимчивости к красоте естественному отбору. Кстати, весьма существенно, что и восприимчивость к прекрасному, и самый характер ее в высокой мере индивидуальны и в значительной мере наследственно-детерминированы. Что касается абсолютизации классового характера этики и эстетики, то разве могла бы, например, современная Москва любоваться статуями древности и средневековья, волноваться, читая или смотря трагедии Эсхила, Софокла, Эврипида, если бы не существовало некоего общечеловеческого компонента?

Достаточно взглянуть на павлинье перо и послушать пение соловья, а затем задуматься над тем, почему и то и другое кажется нам прекрасным — и отрицание биологических компонентов восприимчивости к красоте представится делом нелегким. Еще более трудным покажется это отрицание, если взглянуть на цветные рисунки павианов, которым предоставлены стол, лист белой бумаги, набор кистей и красок. Оказывается, что даже павианы обладают способностью к композиции веерных или параллельно-полосных рисунков, подбор красок которых вполне отвечает эстетическим требованиям интеллигентных людей (во всяком случае, не предупрежденных заранее о том, что перед ними творчество вовсе не художника, а обезьяны).

Эволюция в своем ортогенезе постоянно создавала адаптации, далеко перехлестывающие свое назначение. Постоянно создавала тупиковые гиперболизированные органы. Нет оснований бояться, что чрезмерная восприимчивость к красоте погубит человечество. Но она создана эволюцией. Наши поиски тех форм отбора, которые могли породить у человечества восприимчивость к красоте, неминуемо должны были вести через те фазы, в которых эта восприимчивость могла иметь утилитарный смысл, способствуя избирательному выживанию. По-видимому, некоторые первичные элементы эстетики действительно имели какое-то утилитарное значение, хотя бы в форме фиксации, стандартизации, обобщения идеала, в форме сплочения коллектива, в форме необычайно впечатляющей экспресс-информации. Обостренная восприимчивость ко всему этому действительно могла распространяться групповым отбором. Но эволюционное происхождение эстетической восприимчивости, конечно, не охватывает и малой доли ее многообразия, ее значения для человечества и для человека. Искусство стало вождем человечества, и если оно уступало лидерство религии или науке, то неизвестно, что же станет главным в будущем — искусство или наука.

Но возникает вопрос: если в человечестве эволюционно-генетически заложены какие-то добрые начала, то почему же в мире в ходе донациональной, межнациональной и классовой борьбы так долго и часто торжествовало зло, почему же историю человечества можно воспринять как историю чудовищного зла, несправедливостей, жестокого подавления, порабощения, опустошительных войн, бессмысленной резни безоружных? Этот, казалось бы, естественный вопрос тем более важен, что ответ на него должен хотя бы в зародыше содержать конструктивное решение, как же избежать массового торжества злого начала. Но прежде надо изучить вопрос: кто же реально правит человечеством? И этот вопрос возвращает нас к биологической проблеме неисчерпаемой наследственной гетерогенности человечества, в частности по этическим свойствам, гетерогенности тем большей, что на всем протяжении его биологического и исторического развития отбор шел во взаимопротивоположных направлениях — как на альтруизм, так и на совокупность хищнических, собственнических инстинктов и эмоций, в частности и на эмоции жадности, похотливости, господства, властолюбия. Незбежное следствие — гетерогенность, сочетание этичности в одной сфере с неэтичностью — в другой.

На эту наследственную гетерогенность накладывалась и разнородность получаемого воспитания, при оценке которого, как правило, недооценивался тысячекратно усиливаемый эффект «импринтингов», или, более широко понимая, «импрессингов», внешних впечатлений, падающих на особо чувствительные стадии и возрасты. При наличии такой неисчерпаемой наследственной и воспитанной гетерогенности фундаментальное значение для судеб народа и человечества приобретает вопрос о том, по каким же индивидуальным особенностям идет социальный отбор, т.е. отбор в группы, концентрирующие в руках социально-экономическое могущество, в чем бы оно ни выражалось, в земельных ли владениях, во владении средствами производства, деньгами, печатью, кино, радио, телевидением, государственной властью и возможностью ее распределения, возможностью устанавливать ценностные критерии для подвластных масс.

Огромную роль играет специфика социального отбора, социального подъема, продвижения вверх по имущественной, иерархической, ' кастовой, классовой лестнице, передававшей власть в руки вовсе не наиболее одаренным людям, стремящимся утвердить в обществе доброе начало. Наоборот, социальный отбор постоянно поднимал на социальные верхи пусть и энергичную, но прежде всего наиболее властолюбивую, жадную прослойку человечества, столь разнородного в силу упомянутого выше естественного отбора на гетерогенность.

История почти всех финансовых и многих политических деятелей — это прежде всего и больше всего история обмана, вероломства, хищничества, мошенничества, коварства, предательства, жестокости, сначала «без перчаток», потом «в перчатках». Недаром слово «тиран», означавшее в начале просто захватчика власти и лишенное этической интонации, стало затем синонимом коварства, зверства.

Но социальный подъем тирана тысячелетиями означал одновременно ломку всех параметров, по которым ранее шел социальный отбор. Основным условием существования становились покорность и конформность. Быстро создавалась новая иерархия, подобранная по признаку верноподданической антисоциальности, маскируемой высокой целью. При этом происходила массовая переоценка представлений о человеке: видя высящихся на командных постах негодяев, а главное, веря в ложные, мнимые цели, массы сменяли свои нормальные этические критерии на внушаемые им сверху, оправдываемые высокой задачей, на такие, при которых только и возможно дальнейшее существование. Происходило удивительное явление: чтобы уцелеть под властью тирана, было недостаточно оказывать ему внешний почет и повиновение; внутренняя антипатия была бы быстро разгадана. Надо было и ее изживать, внушать самому себе, своей семье, всем родным искреннюю любовь к угнетателю, иначе всем приходилось плохо. Поэтому никогда ни один законный правитель, унаследовавший трон, или избранный всенародно президент не пользовались, кажется, и малой долей той народной любви, как жесточайшие из тиранов — Нерон, Домициан, Атилла, Чингизхан, Тамерлан, Филипп II. Надолго ли? Во всяком случае, на все время своего владычества .

Философия и мудрость не могут удовлетворить нас: «Мелкое удовлетворение, какое дает неограниченная власть, покупается настолько дорогой ценой, что человек благомыслящий не может ей завидовать». «Принцип государства деспотического беспрерывно разлагается, потому что он порочен по своей природе. Другие государства гибнут вследствие особенных обстоятельств, нарушающих их принципы; это же погибнет вследствие своего внутреннего порока». Однако этот процесс гибели изнурительно длителен.

Наклонности человека, его социальность, асоциальность или антисоциальность в очень большой мере определяются теми ценностными критериями, теми идеалами и задачами, которые в нем реализовались под влиянием воспринятого в детском и подростковом возрасте. Именно тогда решается альтернатива «я за себя, для себя» или «я для других, за других». Этой альтернативе можно в дальнейшем изменять в частных случаях, она далеко не всеобъемлюща, но является жизнеопределяющей.

Величайшей трагедией человечества является то, что при многих социальных структурах к власти пробираются люди, наименее скованные общечеловескими этическими нормами.

Известна враждебность значительной части советских социологов, психологов и педагогов к признанию фундаментальной роли генотипа в личностной индивидуальности.

Изучение и демонстрация роли наследственных личностных особенностей в каком-либо конкретном виде творчества, в характере

В Испании столетия сохранялась поговорка: «Не будет второго Филиппа II» Речь идет именно о Филиппе II, которого мы знаем по «Тилю Уленшпигелю». самого вида творчества — задача чрезвычайно неблагодарная. Если гениальность семейна, то необычайно трудно отделить роль социальной преемственности от подлинно генотипической. Несемейность должна быть правилом даже при условии (несуществующего) всемогущества генотипа, в силу астрономического разнообразия комбинаций генов, передающихся от родителя детям. Поэтому мы вынуждены были уделить очень большое внимание творчеству Достоевского: здесь налицо мономерно-доминантное наследование комплекса эпилепсияэпилептоидность, в данном случае определившего множество исключительно личностных и творческих особенностей писателя, бездонные глубины падения его персонажей, его садистическое и вместе с тем неисчерпаемо сострадательное отношение к ним, понимание подсознательных неудержимых влечений и тех опасностей, которые в них таятся. Один из крупных ученых «золотого века» генетики человека в СССР, М. В. Волоцкой-(1933) оставил нам бесценную книгу о родословной Достоевского, обязывающую к генетико-психиатрическому анализу его творчества.

Являются ли и у других великих творцов коренные особенности творчества генотипически детерминированными, тогда как условия воспитания и различные виды «импрессинга» лишь ограничивают и направляют, модифицируют реализацию?

Материалы по однояйцевым близнецам, воспитывавшимся в разных условиях, но творчески очень ярким, пока очень ограничены, но позволяют предполагать высокую генетическую детерминированность направленности творческих потенций.

Совершенно естественно, что формулировка биологической, тем более генетической антитезы может вызвать неприятие со стороны вполне добросовестных советских философов, социологов, педагогов, десятки лет воспитывавшихся и воспитывающих в духе, не предусматривавшем каких-либо антитез. Мы позволим себе поэтому привести здесь письмо Энгельса (1976, с. 396) И. Блоху: «Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает большее значение экономике, чем следует. Нам приходилось возражать нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находились время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии».

Возникает вопрос, как же совмещается в человечестве и человеке следствие взаимопротивоположных тенденций отбора? Ответов много. 1. Кажется, П. А. Вяземский писал о том, что испанцы, лучше других понимающие толк в храбрости, не говорят о человеке «он храбр», а говорят «он был храбр в таком-то деле», и что то же надо говорить об уме человека. Писалось это полтора века назад, задолго до того, как умы начали специализироваться. Сходным образом надо, вероятно, говорить и о доброте. 2. Основой организации любого вида животных является его наследственная гетерогенность, а являются ли добро и зло исключением из этого общего принципа? 3. Полярность добра и зла является очень часто продуктом «импринтинга» в том широчайшем понимании, в котором мы (только ради краткости) позволили себе употребить более широкий термин «импрессинг»[ 1 ]. О четвертой стороне проблемы мы не будем распространяться, потому что она рассказана Р. Л. Стивенсоном («Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»): «С каждым днем обе стороны моей духовной сущности — нравственная и интеллектуальная — все больше приближали меня к открытию истины, частичное овладение которой обрекло меня на столь ужасную гибель: я понял, что человек на самом деле не един, а двоичен. Я говорю "двоичен" потому, что мне не дано было узнать больше. Но другие пойдут моим путем, превзойдут меня в тех же изысканиях, и я беру на себя смелость предсказать, что в конце концов человек окажется всего лишь общиной, состоящей из многообразных, несхожих и независимых друг от друга сочленов».

На вопрос, почему мы (иногда или часто) поступаем хорошо, а не так, как лично выгоднее, т.е. плохо, есть один ответ: «потому что нам так хочется». Но почему же хочется или приятнее поступить порядочно? Существует как будто правильный ответ: «Нас так воспитали». Но это ответ, опровергаемый именно огромным педагогическим и государственным опытом, в частности XX в., когда при объединенных усилиях школы, семьи, печати и радио оказалась возможной массовая фабрикация палачей всех рангов, от повелевающих до исполняющих, от высокоодаренных интеллектуалов — идеологов и пропагандистов — до малограмотных тупиц; и тем не менее при устранении дезинформации и сверхдавления происходило почти мгновенное возрождение гуманизма. Может быть, в связи с существованием государств насилия уместно вспомнить замечание Маркса (1970, с. 26) в «Критике Готской программы»: «Государство нуждается в очень суровом воспитании со стороны народа».

Выражаясь современным языком, речь идет об огромном значении обратных связей, причем чем сложнее и мощнее государство, чем большее влияние оно оказывает на развитие общества и личности, тем более эта постоянно и быстро коррегирующая обратная связь оказывается необходимой.

В конечном счете назначение государства заключается в решении неизбежных конфликтов между личностным и социальным, в том, чтобы потребности личности удовлетворялись не во вред обществу, и чтобы интересы общества удовлетворялись не за счет подавления прав личности.

Но вопрос о праве личности неразрывно связан с вопросом о смысле жизни индивида. И возникает вековечный вопрос о смысле жизни.

Едва ли найдется много теоретиков и даже практиков идеи, что смысл жизни заключается в получении максимального количества наслаждений, чего бы это ни стоило окружающим (даже с идущей от Остапа Бендера разумной оговоркой относительно уважения к уголовному кодексу). В чем же, однако, истинный смысл жизни? Особенность человеческой природы, созданной той спецификой естественного отбора, которая будет описана в ч. I, позволяет дать пусть приблизительную формулу: «Смысл жизни в том, чтобы быть нужным». Эта формула, при всей ее краткости, охватывает многое: женщине (да и мужчине) нужен ребенок, они оба нужны ребенку, ребенок нужен товарищам, им всем нужны учителя, педагоги, наставники; все эти люди, за исключением паразитов, нужны обществу, этому обществу нужны все, от неквалифицированных рабочих до величайших творцов. Чувство своей нужности является, пожалуй, самым постоянным источником удовлетворения. Чувство именно твоей нужности матери и отцу, жене, друзьям, товарищам, делу является главным источником собственного достоинства. Наоборот, сознание заменимости или ненужности является источником тягчайшего уныния.

Стремление к максимальной самореализации опирается на стремление быть максимально и незаменимо нужным. Непризнание трагично только в том случае, если индивид начинает сомневаться в нужности своего дела.

Человечество едино: наукой, искусством, этикой. У всех народов мира есть схожие мифы и легенды, поэмы и сказки. Эта общность имеет объясняющее название «бродячие сюжеты». Но это объяснение игнорирует суть дела, а она двоякая. Во-первых, эти сюжеты появляются у географически отдаленных, совершенно изолированных друг от друга народов не путем заимствования, а независимо; во-вторых, и это важнее всего, они, вместо того чтобы угаснуть в результате «естественного» отбора идей или вытеснения одних идей другими, сохраняются, по А. Н. Веселовскому, из-за того, что эти общие всем народам сюжеты поддерживаются «единством психических процессов, нашедших в них свое выражение».

В истории и жизни добро и зло не только противостоят друг другу как Ормузд и Ариман; они сплетаются уже потому, что безоружное добро бессильно против зла. Вчерашнее добро переходит в сегодняшнее зло, становясь врагом новой идеи. Но вместе с тем, говоря словами Гете, хороший человек и в темнейших стремлениях сознает правильный путь. Поэтому псевдодиалектичность, точнее, софистическое смешение добра и зла, подчеркивание их относительности — лишь «нас возвышающий обман». За добро, как правило, надо драться, причем борьба длительная много тяжелее одиночного подвига. Недаром рыцарь-латник сказал Лютеру перед собором, что он сам много повидал жарких дел, но то, что предстоит Лютеру, куда страшнее. «На том стою и не могу иначе», но Лютер надеялся на Божью помощь. У нас этой надежды нет. И все-таки во всех странах, при любых обстоятельствах находились люди, шедшие на все ради долга.

Даже в заведомо суженном виде формулировка эволюционно-генетической концепции происхождения этики и эстетики представляет собой сверхзадачу, которую пока можно решать скорее при помощи иллюстративных примеров, нежели путем приведения исчерпывающе убедительных доказательств. Приводимые факты могут доказать возможность и необходимость создания новых научных направлений; определение границ их дееспособности — дело будущего. Как можно будет видеть далее, любая из глав и даже любой подраздел книги потребуют для своего доказательства, развития или опровержения многолетних исследований, целых исследовательских коллективов, причем сам автор нередко вынужден высказывать свои утверждения в категорической форме лишь потому, что иначе любая мысль, любой абзац утонули бы во множестве оговорок, уточнений и ограничений, нередко самоочевидных. Из массы фактов приходится делать отбор таких, которыми высказываемый тезис подкрепляется достаточно прочно, чтобы заставить задуматься над тем, имеется ли здесь всеобщая или лишь частная закономерность. В большинстве случаев предлагаемое решение оказывается либо только в высокой степени вероятным, либо требующим дальнейшей разработки.

Мы полагаем, что изложение фактов с указанием на возможность их всеобщности значительно конструктивнее, чем их простое игнорирование.

Замечательным образом религии и мировоззрения, базировавшиеся на идее справедливости, особенно не нуждались ни в насилии, ни в угрозе, ни в подкупе для своего распространения. Они распространялись сами собой, «инфекционно». Так было с первоначальным христианством, и только уже основательно выродившись, оно стало нуждаться в силе для распространения (император Константин, император Карл Великий). Не нуждался в силе для своего распространения изначально ни буддизм, ни коммунизм Бабефа, ни утопический социализм Фурье и А. Сен-Симона, ни коммунизм — «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». Не нуждались в силе для своего распространения ни первоначальное протестанство, ни идеи «равенства, братства, свободы» в предреволюционной Франции XIX в.

Не нуждался в силе для своего распространения эллинизм, во всяком случае первое столетие после Александра Македонского, до столкновения с иудаизмом.

А вот религии насильственные, будь то мусульманство, обращавшее покоренные народы в свою веру, или католицизм, огнем обращавший в свою веру мавров, евреев, индейцев, — они-то именно нуждались в войсках, фанатизированных или наемных, массами истребляли инакомыслящих, будь то альбигойцы, катары, гуситы, табориты, кальвинисты или протестанты[ 2 ]. И насильственным религиям и мировоззрениям уж обязательно требовались и сильная армия, инквизиция, полиция, гестапо. Им всегда были необходимы полчища доносчиков, довольно щедро оплачиваемых за счет своих жертв. Семисоттысячная армия священников и монахов в Испании, не считая бесчисленных добровольных соглядатаев; гигантские, никогда до того не виданные средства, добытые в Мексике и Перу Испанией, израсходованные на войска, на иезуитов, доминиканцев, на Гизов, заговорщиков и наемных убийц, — ясное свидетельство того, с какой все вновь возрождавшейся же энергией народы поднимались против зла. «Пепел Клааса стучит в мое сердце».

Если отказаться от представления о том, что в человеческой личности именно естественным отбором, а не только воспитанием заложены такие влечения и стремления, как чувство справедливости, взаимный альтруизм, жертвенный героизм, самоотверженность, то окажется, что сама идея о создании справедливого, не эксплуататорского общества — лжива. Оно не нужно. Нужно только такое общество, которое обеспечивает всеобщую сытость и максимум удовольствий для максимума своих членов. Справедливость же никому не нужна. Конечно, среди всеобщего голода и веками установившейся системы бесправия мало кто совершенно самостоятельно придет к идее необходимости справедливости, и таких выдумщиков можно легко обезвреживать. Но стоило только немного «распустить туго стянутый на животе ремень», только убрать ужас угрозы иноземного вторжения и прочие страхи, а главное, инквизицию и гестапо, как эти чудаки появлялись, и массы начинали думать так же, как эти единицы, хотя, казалось бы, все могли быть сыты, пьяны, иметь «нос в табаке» и зрелищ достаточно.

Мы полагаем, что до построения эволюционно-генетической теории (или гипотезы) эволюционно-генетического происхождения тех, казалось бы, целиком социально преемственных влечений к справедливости и взаимному альтруизму, которые будут обоснованы в дальнейшем, следует прежде всего остановиться на броских, ярких «свидетельствах» об изначально зверской природе человека. Следует также трезво отдавать себе отчет в силе тех социально-дарвинистических, возникших задолго до Дарвина установках, которые, казалось бы, неумолимо подсказываются житейскими наблюдениями, беглым взглядом на историю и сознательно или подсознательно ориентируют и организуют поведение значительной части человечества, более того, позволяют хищникам любого ранга и влияния находить себе идейное оправдание.

Для того чтобы полностью отдать себе отчет в острой необходимости самого серьезного и решительного опровержения современного социал-дарвинизма, осознанного, подсознательного и бессознательного, надо прежде всего задать, вовсе не в риторической форме, ряд вопросов, на которые нужно сначала дать утвердительный ответ, как бы он ни был печален, и только затем привести те аргументы, которые опровергают в корне неосоциал-дарвинизм.

В неизбежно произвольной последовательности мы поставили ряд вопросов, которые ясно покажут, какую аргументацию приходится опровергать.

1. Можно ли привести данные, свидетельствующие о том, что человек по своей наследственной природе — злобный хищник, которого только страх перед местью, возмездием и законом удерживает от любых зверств, приносящих ему личную пользу, выгоду, наслаждение?

2. Можно ли привести доказательство того, что таким именно, причем именно только таким человек и человечество стало в силу естественного отбора?

3. Можно ли привести доказательства того, что война является естественным состоянием человечества и что именно на войне человек полнее всего проявляет свои наивысшие биологические свойства?

4. Можно ли привести доказательства того, что наивысшим типом человека является лишенная всякой совести, думающая и заботящаяся только об удовлетворении своих влечений «белокурая бестия»?

5. Можно ли утверждать, что именно войны превратили человечество в наивысшее создание природы?

6. Можно ли подобрать (пусть ложные) доказательства того, что в человечестве существуют наследственно высшие и наследственно низшие расы, народы и классы?

7. Удавалось ли инквизиции, капитализму, фашизму, националсоциализму, национализму воспитывать искренне верующих в бога, в право на безудержное стяжательство, в гитлеризм, в феодальные и самурайские идеалы кодекса чести «бусидо» и удерживать достаточно долгое время в этой искренней вере во все эти и смежные идеалы многомиллионные массы не только паразитов, но и трудящихся так, чтобы натворить неисчислимое зло и грозить гибелью всему человечеству?

8. Можно ли привести наглядные доказательства того, что житейский успех выпадает преимущественно на долю хищников, достаточно умных и ловких, чтобы свое стяжательство и карьеризм скрыть если не от взгляда «снизу», то хоть от взгляда сверху?

На эти вопросы и дюжины вопросов такого же рода можно дать положительный ответ, совершенно не подозревая, что все эти утверждения совершенно неверны и на все эти вопросы существуют решающие опровержения, причем именно с позиций эволюционной генетики, с позиций дарвинизма. Но для того, чтобы эти опровержения дать, для того, чтобы в результате столкновения тезы и антитезы возник убедительный синтез, нужно привести социал-дарвинистическую и историческую аргументацию полностью. Только таким образом можно ее опровергнуть и захоронить как лживую.

Не поставить все эти вопросы со всей их аргументацией значит заниматься «страусовой политикой» и оставить людей уязвимыми и даже беспомощными не только перед данными, по-своему освещаемыми современным социал-дарвинизмом, расизмом, псевдоевгеникой, но и перед теми, что им приходится видеть непосредственно, неопосредованно.

Не поставить эти вопросы и изложить систему данных, составляющих благодаря целенаправленному освещению опору для создания хищнического и милитаристического воззрения значит отказаться от серьезной идейной борьбы, значит понадеяться на «стеклянный колпак», перейти на борьбу с неосоциал-дарвинизмом, милитаризмом с позиций замалчивания, значит вести борьбу не с противниками справедливости, а с выдуманными дураками... Это значит — кастрировать идею о мощи социальной справедливости и предать ее, работая тем самым на неглупого и тем более умного противника. Это значит работать на пессимизм и неверие, на представление о неизбежности войн малых, больших и, может быть, даже третьей мировой войны. Это значит отдать и самую истинную историю человечества на службу милитаризму.

Поэтому мы намерены с самого начала показать одну сторону прошлого, одну сторону данных биологии, а затем показать, как этот однобокий перечень фактов истории и естествознания опровергается фактами, иерархически гораздо более значительными и весомыми.

Часть I. ЭВОЛЮЦИОННАЯ ГЕНЕТИКА ВЗАИМНОГО АЛЬТРУИЗМА

Любовь к самому себе — это единственный роман, длящийся всю жизнь.

О. Уайльд

1. ЕСТЕСТВЕННАЯ АГРЕССИВНОСТЬ И ЭВОЛЮЦИОННЫЕ МЕХАНИЗМЫ, ЕЕ ОГРАНИЧИВАЮЩИЕ

Три закона робототехники

1. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

2. Робот должен повиноваться всем приказам, которые отдает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому закону.

3. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму закону.

Айзек Азимов

1.1. Жестокость и ее следствия

История человечества — вечные войны и жестокости, рост преступности в «цивилизованных» странах — внушает мысль, что агрессивность, эгоизм и хищность — природные неискоренимые свойства человечества в целом. Об этом неустанно твердит додарвиновский и последарвиновский социал-дарвинизм. Уйдя в глубь веков, можно было бы вспомнить страшную братоубийственную войну за власть Меровингов, султанов-османов, сыновей монгольских завоевателей, историю возвышения Ауренгзеба, историю завоевания Индии, Африки и обеих Америк. Но, перебирая эти бесчисленные примеры, нужно иметь в виду саморазрушительность подобных систем в результате обратных связей, их неизбежный, хотя часто очень медленный, распад. Ярким примером является история Греции, Египта, Римской империи. Что происходило в античное время с прямыми и обратными связями?

Мириады рабов и нищих, не скрепленных узами общинного режима, потеряли всякую охоту стоять за прочность целого, которое не обеспечивало им даже того минимума благосостояния и справедливости, какой давала закрепощенная персидская община. Но античные цивилизации пали. «Пали, благодаря своей организации собственности, равно пагубной как в социальном, так и в нравственном отношении, пали вследствие торжества эгоизма над альтруизмом» (Летурно Ш., 1889). Но... «всеобщее обеднение, регресс торговли, ремесел, искусств, уменьшение народонаселения, упадок городов, возвращение земледелия к низшей ступени развития — таковы были конечные результаты мирового владычества римлян» (Энгельс Ф., 1976).

Зверства ассирийцев, вавилонян, монголов, татар, турок — это не «случайные» эпизоды в истории человечества. Уничтожение Карфагена, Иерусалима, массовое обращение в рабство большей части населения бассейна Средиземного моря, зверские подавления восстаний рабов, войны конца Римской республики, обезземеливание крестьянства Италии, войны Рима с восставшими италиками, галльские и гражданские войны Цезаря, войны триумвирата, безумства Нерона, Каракаллы, Гелиогабала, войны Византии, ослепление 30 000 пленных болгар императором Василием Болгаробойцем — цепь нескончаемых жестокостей; великое переселение народов — океан зверств. Дикие жестокости средневековья, борьбы с ересью, реформации и контрреформации. И все это несло в себе зерна саморазрушения, все это создавало лишь системы, фатально обреченные на гибель.

В 1492 г. королевская чета — Фердинанд Кастильский и Изабелла Арагонская — изгнали евреев из Испании, конфисковав их имущество, за что, собственно, и получили приставку «Католик», «Католическая». Затем были изгнаны мориски. Впоследствии Изабелла писала Папе Римскому: «Я причинила много несчастий стране, я обезлюдила города, провинции, но все это я делала и делаю единственно из чистейшей любви к Христу и Его Св. Матери». При Карле V, их внуке и преемнике, началось повальное истребление язычников в Америке (Мексика, Перу). Сокровища потекли в страну. Его сын, Филипп II, вел бесконечные войны по всей Европе, борясь с ересью. Численность населения Испании снизилась с 10 млн. до 8 млн., и она быстро вышла из ряда великих держав. То же произошло и с Португалией.

«По расчету Камерона, работорговля обходится Африке в 500 000 жертв ежегодно. Для прошлых столетий, когда европейцы предавались этому промыслу без малейшего стеснения, цифру эту, вероятно, можно удвоить.

Считается, что европейцы вывезли из Африки 50 миллионов рабов. Если принять на каждого вывезенного раба троих убитых (а это очень скромно, если принять в расчет, какая масса народа гибнет при добывании рабов, на месте действия и на пути к центрам работерговли), то на долю европейцев придется полтораста миллионов душ — солидная гекатомба» (Энгельгардт М. А., 1899, с. 164).

«...В Австралии, Меланезии, Полинезии система истребления дикарей применялась так же усердно, как и в других частях света. В Тасмании истреблено все население, в Австралии 90 % (в Виктории считалось в начале столетия 9 000 дикарей, теперь осталось 800 душ); на Марианских островах из 300 000 населения осталось тысячи три (1 %), на Таити из 240 000 (в 1774 г.) — 7 000 в 1857 г. (3 %), на Сандвичевых из 440 000 (в 1769 г.) — 44 000 (в 1877), в Новой Зеландии из 400 000 (в 1761 г. ) — 30 000 (в 1877 г.)...» (там же, с. 166).

«...Из 10 000 000 индейцев в XVII стол, (приблизительная цифра) осталось всего 244 000 (в 1890 г.)» (там же, с. 160). «Недорого ценился человек и в Европе. Зверства инквизиции в Испании и Нидерландах общеизвестны. Но что происходило в мирной Англии? При Генрихе VIII, например, повешено 38 000 нищих» (там же, с. 55).

«П. Левассер (Levasseur P. E., 1894) насчитывает в XII столетии 20 голодовок, охватывавших более или менее значительную часть Европы и тянувшихся часто по нескольку лет, и приводит выдержки из тогдашних хроникеров, изображавших последствия этих голодовок: люди питались травой и кореньями, ели нечистых животных, гадов и ящериц, убивали и пожирали путников, заманивали и съедали людей» (там же, с. 47). Можно вспомнить междоусобные войны европейских феодалов, Тридцатилетнюю войну в Германии, в ходе которой ее население с 16 млн. сократилось до 4, истребление краснокожих в Северной, Центральной и Южной Америке — с единственным островком — государством иезуитов в Парагвае, где только и могли спокойно существовать порабощенные индейцы, и после этого довериться этологу К. Лоренцу (Lorenz К., 1969, с. 239): «...имеются данные, что первые изобретатели каменных орудий — австралийские австралопитеки — использовали это новое оружие не только для охоты за дичью, но и для убийства себе подобных». «Пекинский человек, Прометей, научившийся поддерживать огонь, поджаривал на нем своих собратьев: рядом с первыми следами постоянного использования огня лежат изуродованные и обожженные кости самого пекинского человека» (хотя неизвестно, не было ли сожжение просто способом удаления трупов соплеменников).

Еще лучше высказался Р. Ардри (Ardrey R., 1970, с. 202-203): «Перепачканные кровью и убийствами архивы человеческой истории, от древнейших египетских и шумерских отчетов до самых новых жестокостей второй мировой войны, соответствуют раннему универсальному каннибализму с практикой заклания в жертву животных и людей или их заменителей. При религиозных обрядах и с вселенским скальпированием, охотой за черепами, калечением, увечением и некрофилией это устанавливает существование общего кровожадного знаменателя, хищнических обычаев, эту каинову печать, которая по пище отделяет человека от его человекообразных родичей и гораздо теснее роднит его с самыми убийственными из плотоядных животных».

Хотя антропологи во главе с А. Монтегю (Montegue A., 1968) камня на камне не оставили от аргументации Лоренца, Дарта и Ардри, вопрос об этической природе человека, по-видимому, не для всех решается однозначно, и надо внимательно проследить за эволюцией человека. Казалось бы, представление о зверино-эгоистической природе человека опирается не только на историю, но и на дарвиновскую теорию естественного отбора: все неспособные к самосохранению должны вымирать, уступая место тем, кто любой ценой, любыми средствами побеждает и уничтожает врагов и соперников.

Самец сиамской бойцовой рыбки насмерть дерется с соперниками, и один из них обязательно гибнет. Стаи птиц и стада обезьян сражаются за свои территории с соплеменниками, в стае обезьян быстро устанавливается иерархия господства, у многих животных наблюдается так называемый территориальный императив; среди кур также быстро устанавливается иерархия клевания. К. Уотс и А. Стоке (Watts С. R., Stocks A. W., 1971) изучали сообщества диких индюшек в одном техасском заповеднике и обнаружили в нем такую строгую стратификацию самцов по иерархической лестнице, что большинство из них вообще не имело сексуальных контактов. Молодые самцы, клюя и ударяя друг друга крыльями, дерутся друг с другом целыми часами, до полного изнеможения, и сексуальный ранг самца определяется в первый же год пожизненно. Из 170 самцов, находившихся под наблюдением, лишь 6 «заслужили» право спариваться с самками, и на долю каждого из них приходилось в среднем 59 копуляций. Если корм не добывается с бою, не приносится, самец не является кормильцем, развивается полигамия, и владельцем гарема становится единичный самец; отбор нацеливается на бойцовые качества самца, сумевшего победить остальных, они вступают в яростные бои за гарем, у этих видов птиц самцы пестро окрашены, именно на них отвлекается нападение хищников.

Что касается человека, то даже в странах и у народов с вполне легализованным многоженством оно на практике осуществлялось относительно небольшой группой населения; за всю его историю, кажется, нет ни одной нации, которая, возведя многоженство в общенародное правило, смогла бы длительно удержаться на достигнутой высоте.

Скорее можно припомнить другой факт: зулусские короли долгие годы держали своих воинов в изоляции от женщин и в безбрачии, чтобы надежно использовать их в качестве солдат-насильников и создавать таким образом свои грабительские империи. Однако эти системы оказались очень нестабильными. В самом деле, гаремные порядки уже очень рано привели к тому, что туркам-османам пришлось опираться на христианских детей, уведенных в плен, обращенных в мусульманство и превращенных в воинов-профессионалов. Разумеется, очень скоро, как прежде преторианцы для римских императоров, янычары стали более опасными для султана, чем для внешнего врага. Чересчур профессионализированный солдат (не говоря уже о генералах), лишенный этических установок, легко превращается в перманентного агрессора, и некоторого рода паранойяльность в такой же мере становится профессиональной болезнью этих людей, как мания величия,и мания преследования у тиранов.

Инстинкты господства и зверства возбуждались у людей почти всех времен и народов.

А. Кейт (Keith A., 1950) в этюдах об эволюции человека пишет: «Нужно признать, что условия, вызывающие войну, — разделение животных на социальные группы, "право" каждой группы на ее собственную территорию и развитие комплекса враждебности, направленного на защиту этой территории, появились на земле задолго до появления человека».

Согласно многим социал-дарвинистическим теориям, человек неискоренимо несет в себе все это закрепленное в генах психическое наследство — страсть к господству, собственности, оружию, убийствам и войнам.

Если представить себе существование диких животных только как борьбу всех против вся, то естественный отбор среди них действительно должен вести к усилению хищнических инстинктов. Если такой же характер имел естественный отбор в ходе формирования человечества, то неизбежен вывод, по которому все этические начала в человеке порождены лишь воспитанием, религией, верой, убеждением извне, т. е. являются особенностями, целиком приобретенными в ходе его индивидуального развития и поэтому ненаследственными. Поэтому вспышки массовой жестокости — это явление неизбежное, это возврат к животным инстинктам, к первобытным, звериным, из века в век подавляемым, но естественным наследственным свойствам. Действительно, с точки зрения здравого смысла и обычного представления о естественном отборе господствующим инстинктом является инстинкт самосохранения, стремления к личной выгоде, к личному благополучию любыми средствами. Это стремление к личной выгоде в обществе поэтому стеснено лишь разумом, диктующим такую осторожность и такие нормы лицемерного поведения, которые позволили бы обойти карающий закон или избежать опасной вражды. Отсюда все поступки, направленные на личную выгоду, к личному обогащению, к порабощению окружающих, но совершаемые в нераскрываемой тайне, естественны, а человека удерживает от их совершения только страх и навязанные воспитанием навыки. Эта логическая теория, выводящая все поведение человека из его созданного отбором абсолютного эгоизма, подкупает своей простотой и логичностью. Действительно, по Гексли «так называемая доброта или добродетель заключается в поведении, абсолютно противоположном тому, которое приводит к успеху в космической борьбе за существование».

1.2. Эволюционные ограничения жестокости

Без приведенных в эпиграфе трех законов робототехники писателя-фантаста А. Азимова, без их встроенности в кибермозг можно представить себе роботов только в виде либо примитивных автоматов, либо ужасающей угрозы человечеству. Но без эволюционно созданных биологических основ и аспектов гуманистического поведения, встроенных в человеческое сознание и ждущих лишь импульса для своей реализации, не смогло бы существовать никакое сообщество.

Насколько губительным может быть отсутствие встроенных инстинктов и, например, заботы о потомстве, наглядно показывает естественная история царя животных — льва, вообще не знавшего до появления человека достойных врагов, зверя, способного убить и сожрать любое другое животное, за исключением, может быть, слона и крокодила. Львы охотятся стаями, зачинщицы — львицы, но «львиную долю» добычи беспрепятственно пожирают самцы. Только после этого приходит очередь львиц. Львятам часто вообще ничего не остается, и они нередко погибают от голода. Эволюционный дефект — отсутствие заботы о потомстве — был одной из причин того, что могучие львы так и остались немногочисленным видом, на благо всем другим животным.

Просто символично, что самое могучее существо, хищник, который живет среди беззащитных жертв, не может одержать эволюционную или популяционную победу только потому, что плохо заботится о потомстве. В качестве контраста можно привести маленькую газель Томпсона; при появлении хищника газель сразу прыгает на всех четырех ногах вверх, так что ее в саваннах видно за полтора километра; прыгнувшая вверх газель тем самым подвергает себя отчаянной опасности, но зато стадо получает мгновенное предупреждение. Газель Томпсона необычайно многочисленна как вид.

Отметим, кстати, что древняя формула «человек человеку — волк» является клеветой на волков, которые очень миролюбивы друг по отношению к другу и даже в борьбе за самку ведут себя, если так можно выразиться, рыцарски: признавший себя побежденным подставляет шею под укус, как бы поднимает руки вверх, и победитель тут же прекращает драку.

Эволюционные механизмы ограничения внутривидовой борьбы почти бесчисленны.

С. А. Северцов (1951), изучая эволюцию рогов у оленей и полорогих, пришел к выводу о том, что половой отбор создает «турнирное» оружие, позволяющее победить сопротивление соперника и прогнать его, не умерщвляя.

«У оленей турнирный характер достигается ветвлением рогов, у полорогих изменением способа боя и приобретением такой формы рогов, при которой опасный для жизни укол рогов делается невозможным». Северцов различает восемь способов драк между самцами, причем безопасное для соперника дуэльное применение рогов сменяется, например у полорогих, при нападении хищника смертельным ударом острым концом рогов снизу вверх и вперед.

Самоочевидно, что, отправляясь в мир диких животных в поисках доброго начала, мы встретимся с бесчисленными примерами злого начала. Не будем считать злым началом межвидовую борьбу, плотоядность. Дикие, хищные звери охотятся не из злобы, а потому, что им иначе не прожить, точно так же, как травоядные уничтожают растения не из злобы, а из-за голода. Мы вправе ограничиться тем, что происходит внутри сообществ высших животных.

«На куске шелковой материи, взятой во время последней войны во дворце китайского императора, была изображена акула, пожирающая крокодила, глотающего змею, пожирающую орла, который терзает ласточку, клюющую червя. Вся природа пожирает и пожираема. Она состоит из хищников и жертв» (Гюго В., «Труженики моря»). В картине только не хватает человека, вылавливающего акулу и пожирающего ее плавники, а главное, не хватает и длинной цепочки жертв, следующих за пожираемым червем, которому, кстати, достанется человек. Но ведь с таким же успехом в качестве хищников можно представить и травоядных, да и жизнь вообще, начиная с вирусов и бактерий, невозможна без пожирания живого. Речь идет затем и об уровне эксплуатации человека человеком, об уровне порабощения. Создается неудержимая система, с одной стороны, противоречий в верхних прослойках (условия для деградации системы из-за регрессии внутри), с другой стороны, «заговора чувств» у населения и сплочения внешних врагов. Заговор чувств? «Если горе ближнего трогает нас по отражению, то это происходит оттого, что бесчисленные поколения предков, живших среди более или менее общинного строя, передали нам чувство общественности, человечности — чувства скрытые, но все еще живущие в глубине нашей совести» (Летурно Ш., 1889, с. 62-63).

«Когда всякая дисциплина исчезла, все учреждения разбиты вдребезги, законы бездействуют, водворился полный хаос, и обычные факторы прогресса, основанные на принуждении, связанные с насилием, теряют всякую силу; когда нет ни войска, ни власти, ни вождей, ни суда, ни законов, — тогда может разгореться еще не вполне угасшая искра древней солидарности и восстановить развалившееся общество. Так было во Франции в эпоху Столетней войны при Жанне Д'Арк, то же случилось у нас в конце Смутного времени» (Энгельгардт М. А., 1899, с. 153); добавим: то же случалось постоянно в истории человечества, достаточно вспомнить религиозные войны во Франции, когда в Париже ели человечину, и их окончание Генрихом IV. Состояние дикости, всеобщего развала сменяется повышенным требованием справедливости. Возникают тенденции, сформулированные еще Платоном: «В благоустроенном государстве все общество должно испытывать радости и горести каждого из своих членов».

Любопытные парадоксы такого рода вскрывались в ходе войны за освобождение негров в США. Как известно, на стороне Юга оказалось 11 штатов, в которых проживало 5.5 млн. белых и 3.5 млн. черных рабов. Север опирался на большинство штатов с 20-миллионным населением, почти сплошь белым, с развитыми промышленностью и сетью железных дорог. Почти все офицерство и большая часть оружия оказались у южан, которые и одерживали крупные, хотя и малорезультативные победы в первые годы войны. Однако здесь нас интересует другое обстоятельство. Южанам пришлось освободить от военной службы не только крупных плантаторов, но и почти всех рабовладельцев в целом, потому что нельзя было иначе удержать в повиновении массу рабов. Возник парадокс: тяжесть войны за сохранение рабовладения пала почти целиком на неимущих белых. Прошло полтора года войны, прежде чем Авраам Линкольн смог решиться на призыв негров-северян в армию и на закон об освобождении негров на Юге: требовалось преодоление стойких психологических факторов у северян. Но когда это произошло, разгром Юга осуществили довольно быстро. Не будем недооценивать роль чувства справедливости. Рассказывают, что когда Авраам Линкольн встретил впервые Гарриет Бичер-Стоу, он воскликнул: «Так это Вы — та маленькая женщина, которая ввергла великую нацию в кровопролитную войну!»

Для нас, однако, важно другое: белые, как южане, так и северяне, были убеждены в неполноценности негров (отсюда невозможность призвать их в армию северян с самого начала войны). Но северян «Хижина дяди Тома» убедила в справедливости их дела. Что касается Юга, то, несмотря на наличие превосходных полководцев и офицеров, система несправедливости оказалась самовзрывающейся: для удержания в повиновении массы рабов пришлось воздержаться от отправки на фронт всей той прослойки угнетателей, которая была действительно материально заинтересована в сохранении рабовладения. Это помешало и развитию первоначальных успехов, это позволило северянам оправиться от первых поражений, позволило правительству найти на смену трусливым и бездарным полководцам Гранта, Шермана и Виллиха, а затем и одержать конечную победу, несмотря на огромную помощь, оказанную южанам Англией и Францией. Сторона, базирующаяся на несправедливости, рано или (чаще) поздно оказывается разоблаченной. Еще важнее то, что ей приходится тратить огромные, стратегического масштаба средства на то, чтобы избежать разоблачения, избежать осознания справедливости массами, избежать перехода массы на сторону тех, кто несет ей свободу.

Это знали еще драматурги древности: «Суровыми путями ведет нас милость, стоящая у руля свободы» (Софокл).

Эти пути, однако, настолько тяжелы и длительны, что человечество нередко теряет веру в конечную победу правого дела. К тому же, как хорошо известно, «пока пролетариат борется, буржуазия крадется к власти». Если в этой марксистской формуле подменить слова, подставив «угнетенные» и «угнетатели», сразу получится формула, охватывающая всю историю человечества.

Таким образом, и в истории, и в биологии мы сталкиваемся с крайними противоречиями: необозримая коллекция фактов величайшей жестокости (мы ведь ограничились немногими примерами) сосуществует с бесчисленными же фактами самоотверженности. Выгодность агрессивности сочетается с ее саморазрушительностью. Цивилизованнейшие народы мира пятнают себя совершением актов дикой, массовой жестокости, а затем как бы выздоравливают, протрезвляются и возвращаются к обычным нормам. Среди храбрейших хищников мы встречаемся с неожиданным проявлением убийственного для вида пренебрежения к потомству, а робкая газель жертвует собой ради спасения всего стада.

Историю можно рассматривать как историю доброго начала, можно рассматривать и как историю побед жестокости. У одних видов существует стойкая моногамия с верностью самца самке и потомству, у других видов — полигамия с жесточайшей борьбой между самцами. У одних видов эта борьба ведется насмерть, у других видов это взаимобезопасная дуэль, сводящаяся к выяснению превосходства. Жестокая борьба за территорию у одних видов сменяется у других видов полным коллективизмом. Таким образом, и из биологии, и из истории можно извлечь диаметрально противоположные выводы о природе человека, о том, что он собой представляет. Массовой жестокости противостоит и массовая самоотверженность. Попробуем разобраться в этих противоречиях.

1.3. Существование самоотверженности и ее эволюционные преимущества

Логике примитивного социал-дарвинизма противоречат факты массового героизма и самоотвержения, с существованием героической верности долгу, с самоуничтожением ради выполнения долга, с существованием стойкого чувства товарищества в самых тяжелых условиях. Теория эгоизма как основы этики человека опровергается фактами быстрого распространения религий и таких мировоззрений, которые требовали немедленного самопожертвования во имя блага будущих поколений, в частности мировоззрений, не обещавших своим приверженцам ни благ на земле, ни загробной компенсации. На всем протяжении истории человечества идея справедливости обладает необычайной способностью к «регенерации», она оказалась ВанькойВстанькой, Фениксом, возрождающимся из пепла.

Теория разумного эгоизма опровергается быстрым массовым развитием чувства справедливости у таких детей, которых воспитывали в духе устремления к благополучию во что бы то ни стало. Герцен упоминает мимоходом, что Боткин воспитывался в среде, где думали и говорили только о наживе. Неужели разумным эгоизмом, а не взрывом нерасчетливого альтруизма объясняется отчаянная попытка аристократов-декабристов провести лично им невыгодную и предельно опасную революцию?

Не существует ли, пусть перекрываемая, подавляемая, искажаемая классовыми, кастовыми, племенными, национальными, экономическими и любыми иными социальными наслоениями какая-то общечеловеческая «совесть», биологические основы которой закреплены естественным отбором и распространены им на все или почти на все человечество? Если такой вопрос допустим, то сразу возникает задача, оставив в стороне все эти давно и превосходно освещенные чрезвычайно важные наслоения, сконцентрировать внимание именно на этом биологическом компоненте. Оговорим, что здесь, конечно, придется ограничиться лишь некоторыми из важнейших особенностей, наиболее общечеловеческими и загадочными.

Является ли, например, массовый уход добровольцев на очень опасную войну, или политические выступления, тоже опасные для «активистов», как, например, борьба за подлинное равноправие негров в США, в которой приняли участие массы демократически настроенных белых аболиционистов, от Джона Брауна и Авраама Линкольна до Джона и Роберта Кеннеди, лишь следствием воспитания, своеобразным брачным оперением или же выражением какого-то естественного альтруизма? Если справедливо последнее, то откуда этот естественный альтруизм появился?

Ради личной наживы способен всерьез рисковать жизнью только кондотьер, конкистадор, ландскнехт или бандит. Миллионы людей из поколения в поколение шли на пытки и смерть за справедливость или за то, что они считали справедливым. Заметим, кстати, что и конкистадор, ландскнехт, бандит и вор действовали обычно тоже на основе своеобразной коллегиальной этики.

Бесчисленные восстания рабов (безоружных и необученных сражаться, т.е. беспомощных против регулярной полиции и войска, поэтому восстания заведомо безнадежные), затем бесчисленные восстания морисков, альбигойцев, жакерии, крестьянские войны в Германии и России — все это были самоотверженные устремления к социальной справедливости, тогда как личную свою судьбу любой повстанец мог гораздо лучше устроить предательством. Конечно, предатели находились всегда, и всегда они получали свою награду, но они составляли единицы среди сотен.

Можно найти, конечно, в истории бесчисленные примеры того, как жестокость, несправедливость, вероломство, подлость помогали не только социальному подъему, но и оставлению большого числа потомков. Достаточно вспомнить гаремы завоевателей, властителей, богачей и просто состоятельных людей. Достаточно вспомнить широко распространенный в древнем Риме обычай работорговцев приживать детей от своих рабынь и наживаться на продаже этих детей в рабство или широко распространенный обычай норманнов приживать множество детей от пленниц-наложниц. Иногда «незаконнорожденные» становились наследниками, взбирались «вверх» по социальной лестнице. Несомненно, что именно бессовестность зачастую задерживала не только социальную, но и биологическую победу над совестливостью. Мы здесь ограничимся лишь показом того, что в эволюционном становлении человечества шел также и интенсивный отбор в противоположном направлении, порождая сложность и противоречивость наследственной природы человека.

2. С ЧЕГО НАЧАЛИСЬ ЭТИЧНОСТЬ И АЛЬТРУИЗМ

Вероятно, никто не станет оспаривать, что готовность матери или отца рисковать жизнью, защищая свой помет или детеныша, вызвана не воспитанием, не благоприобретена, а естественна, заложена в природе матери и отца, причем родительское чувство у животных длится лишь тот срок, на протяжении которого детеныш или помет нуждаются в помощи и охране родителей, а затем родители перестают обращать внимание на выросшее потомство. Очевидно, что этот сложный инстинкт закреплялся лишь постольку, поскольку он способствовал передаче наследственных особенностей родителей, в частности, инстинктов защиты потомства, непосредственным и отдаленным потомкам родителей. Наоборот, отсутствие родительских инстинктов отметало начисто такие дефективные генотипы, что сохраняло и совершенствовало сами родительские инстинкты. Но уже у стадных животных этот тип альтруизма распространяется за пределы семьи, охватывая стаю, стадо, которых отсутствие чувства взаимопомощи, долга у ее членов обрекает на быстрое вымирание — ибо у многих видов животных только стая, а не пара родителей способна одновременно осуществлять системы сигнализации об опасности, системы защиты и системы прокорма детенышей. Естественно, что даже при отсутствии передачи опыта родительским примером (если медведь Балу не обучает детенышей законам джунглей) все же стадно-стайные инстинкты оказываются наследственно закрепленными, точно так же, как защитная окраска, наличие когтей и многих других средств самообороны, хотя анатомический субстрат этих инстинктов, шишку «коллективизма» или человечности еще никто не видел.

Что наследственно закрепленной, а отнюдь не заученной или выученной может быть довольно сложная система действий, показывает пример птенца кукушки, который, не видя никогда своих родителей, точно выполняет всю программу сложных видоспецифических действий.

Гелады заботятся о потомстве всей стаи, и детеныши, обычно бродящие в стаде далеко от матери, во время тревоги бросаются на спину любого животного, несущегося в укрытие. В стаде павианов мать с ребенком пользуется особыми привилегиями, помимо защиты всеми самцами.

Если отбросить как не окончательно доказанные многие сообщения об интеллекте и активной доброжелательности дельфинов, все же окажется, что в совершенно разных ветвях филогенетического древа независимо создавались многие «человеческие» свойства. Но для того чтобы из некоторых задатков наших обезьяноподобных предков за полсотни тысяч поколений выработалось столь социальное животное, как человек, неизбежно требовался отбор по строго определенному направлению, «программированному» жестко скоррелированными изменениями: чрезвычайным ростом головного мозга и его мощи, удлинением срока заботы о потомстве, усложнением сотрудничества и усилением самоотверженности. У питекантропов во время охоты осуществлялась уже очень совершенная система связи и координации, немыслимая без так или иначе развитой системы этических представлений.

В природе человека заложено много «звериного». Но в зверях заложено много «человеческого».

Рассматривая один за другим виды высших позвоночных, мы найдем почти у каждого из них тот или иной инстинкт, эмоцию или способность, обычно считающиеся монополией человека: героическую охрану потомства и заботу о нем, взаимовыручку в опасности, организованную самоотверженную защиту стада, верность и преданность, способность к быстрой выработке условных и экстраполяционных рефлексов, комбинаторные способности, острую память, способность к обучению и членораздельной речи, жизненно важные формы коллективизма.

В Южной Африке павианы имеют страшного врага — не льва, слишком тяжелого, чтобы лазить по деревьям и скалам, а леопарда — «легкий вездеход», вскарабкивающийся на любое дерево или скалу. А его «пятизарядная» лапа все равно убивает сразу. Натуралист Евгений Маре, проживший среди павианов три года, однажды подсмотрел такой случай. Стадо павианов, самцы, самки, детеныши опоздали вовремя добраться до безопасных пещер, а недалеко от их дороги спокойно залег леопард. Добыча ему обеспечена. Но от стаи отделились два самца. Они взобрались на скалу над леопардом и разом кинулись вниз на него. Один вцепился в горло, другой в спину. Леопард одним взмахом задней лапы вспорол брюхо нижнему павиану и махом передних лап переломил кости верхнему. Но за доли секунды клыки уже выпотрошенного павиана добрались до яремной вены леопарда, и на тот свет отправилась вся тройка. Можно не сомневаться, что оба павиана при всей своей «тупости» знали, что их ждет неминуемая гибель, но они пошли на нее.

Если бы искалеченный леопард уцелел, то предметный урок — к стаду павианов лучше не подходить — получили бы все леопарды в окрестностях.

Особенный интерес представляет работа Р. Триверса (Trivers R. L., 1971), посвященная проблеме естественного отбора на взаимно альтруистическое поведение с разбором трех систем: 1) симбиоза между рыбой-хищником и видом-санитаром, очищающим его тело от эктопаразитов-рачков, 2) предупредительный крик у птиц, 3) не ограниченный кругом родственников взаимный альтруизм у человека.

Число видов крупных рыб-хищников, обслуживаемых мелкими рыбками, очищающими их от эктопаразитов, почти безгранично, число видов-«санитаров» близко к полусотне. «Хозяева почти никогда не пожирают своих санитаров, имеющих яркую предупреждающую окраску, заметность которой усиливается особыми движениями при подплывании. Без "санитаров" хозяева быстро гибнут от эктопаразитов, ради очистки приплывают в места, изобилующие хищниками и тратят на поиски санитаров и очистку ими почти столько же времени, сколько и на охоту. Очищенный хищник энергичными движениями предупреждает своего санитара перед закрытием пасти, так'что тот успевает уплыть» (Maynard E., 1968). Поведение хозяев закреплено не «преемственностью», а наследственностью. Так, выращенный в одиночестве до шестилетнего возраста морской окунь, который привык сразу хватать все ему брошенное, не только не схватил подсаженного к нему санитара, но раскрыл пасть для очистки, а затем веером развернул для очистки и жабры. Более того, некоторые мелкие рыбы мимикрируют под «санитаров» не только по окраске, но и по движениям.

Важным примером альтруизма являются предупредительные крики птиц; они иногда становятся жертвами хищника, о котором предупреждают собратьев; предполагается, что имеет место групповой отбор; из-за предупреждения хищник часто остается голодным и слабым, отучается охотиться за жертвой данного вида и в данном ареале.

Триверс рассматривает три модели: 1) альтруист систематически рискует собой для любых членов популяции, в этом случае «ген» альтруизма обречен на вытеснение (если только на выручку альтруисту не будут приходить и неспасенные им); 2) альтруист рискует собой только ради близких родственников, при малом риске для альтруиста, большом шансе на спасение гибнущего ген альтруиста распространится широко; 3) альтруист рискует собой преимущественно для альтруистов же и для способных на взаимный благодарный альтруизм. В этом случае интенсивность отбора тем выше, чем чаще в жизни особи встречаются ситуации, требующие взаимной выручки.

Но во всех трех случаях число переменных, определяющих направление и интенсивность отбора по признаку взаимного альтруизма, очень велико.

При прочих равных условиях важное значение имеет видовая длительность жизни индивида — чем она больше, тем больше шансов на выгодность взаимного альтруизма; степень дисперсии и перемешивания особей определяет вероятность встречи в беде со спасенным; степень взаимозависимости особей определяется и их территориальной близостью друг другу: чем меньше общество, тем более «выгоден» взаимный альтруизм; он очень важен в схватках между коллективами.

Но особое значение Триверс придает проблеме «обманщиков», т. е. лиц, воспользовавшихся помощью, но не выручающих спасителя, попавшего в беду. Такая неблагодарность карается во всех сообществах очень жестоко, однако вопрос о том, в какой мере это стремление карать неблагодарного является производным общего наследственного чувства справедливости или же узко специфично, либо же Порождено воспитанием, в настоящее время можно решать лишь косвенным путем.

Выводы Триверса о том, что отбор на агрессивность по отношению к неблагодарным (обманщикам) может повлечь еще более сложные формы отбора, нам представляется далеко идущим. Обзор Триверса заканчивается словами: «...при психологической и познавательной, сложности, которую быстро приобретает система, трудно решить, в какой мере роль альтруизма в эволюции человека пустила в ход отбор на психологические и познавательные способности, частично породившие резкое увеличение объема человеческого мозга во время плейстоцена».

3. С ЧЕГО НАЧИНАЮТСЯ ЧЕЛОВЕК И ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

Согласно материалистическому пониманию, определяющим моментом в истории является в конечном счете производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно опять-таки бывает двоякого рода: с одной стороны — производство средств жизни: предметов питания, одежды, жилища и необходимых для этого орудий, с другой стороны — производство самого человека, продолжение рода.

Ф. Энгельс

И в концлагере бывают минуты счастья. Это не понять живущим на воле, как им и не понять силу дружбы, связывающую хефтлингов.

М. Майерова

Понятие самоотречения не есть самоотречение от личности, а есть отречение лица от своего эгоизма.

Вл. Соловьев

От австралопитеков и питекантропов раннего палеолита нас отделяет 500—200 тыс. лет, от неандертальцев среднего палеолита — 200—40 тыс. лет, а современный человек появился 40—13 тыс. лет назад (поздний палеолит); от 13 до 5 тыс. лет отделяют нас от мезолита и неолита и примерно 5 тыс. лет длится историческая эра. Одно поколение длится около 25 лет, и мы отделены от нашего звероподобного предка всего десятком тысяч поколений.

Что мог за это время сделать естественный отбор?

3.1. Понятие о каналах эволюции и об ортогенезе

Эволюция вида одновременно вдет в разных направлениях, но с очень разной скоростью. Молекула гемоглобина человека, отделившегося от своего общего предка с гориллой несколько миллионов лет назад, отличается от молекулы гемоглобина горилл лишь одной кислотой из 147, входящих в состав бета-цепи гемоглобина. Но в десятки раз большее время потребовалось, чтобы из тапирообразной морды вырос хобот слона и сформировалась шея жирафа, открывшая виду, устремившемуся по пути ее удлинения, массу листвы, недоступной другим нелазающим млекопитающим. Эволюция вида идет направленно, по определенному видовому каналу.

В сохранении жизни различных подвидов и пород тутового шелкопряда решающее значение приобрела регуляция числа поколений (вольтинности), развивающихся в течение года, так как в отсутствие этой регуляции вылупляющиеся гусеницы оказывались без корма, а выходящие из кокона бабочки откладывали яйца, обреченные на гибель; с другой стороны, в условиях тропиков, лишнее четвертое, пятое, шестое, седьмое, восьмое поколение давало возможность решающим образом обогнать по темпам размножения подвид или породы, дающие меньшее число поколений. Естественно, что вольтинность «обросла» множеством корреляций, например, с темпами эмбрионального и гусеничного развития, с числом и размером откладываемых яиц, размерами тела, с устойчивостью к условиям температуры и влажности, со сложной системой нейрогуморальной регуляции, стрелочно направляющей развитие следующего поколения в разных направлениях — в направлении ли перерыва развития на эмбриональной стадии, или в направлении ее завершения и выхода гусениц.

Однажды создавшаяся система корреляции определяет и основные направления, «каналы», «туннели», движением по которым вид будет в дальнейшем реагировать на отбор.

Тутовый шелкопряд под влиянием отбора, направленного по каналу его эволюции, способен за десяток поколений пройти путь наследственного сдвига от огромной бабочки с коконом, весящим 3 г, до карликовых «подвидов» с весом, в 6-7 раз меньшим (но одновременно, и, главное, дающих вместо одного поколения за год три, четыре, пять поколений), перейти от бивольтинности к три-, тетраи квинтавольтинности.

Возникает лишенный всякой мистики ортогенез, направленность эволюции, и Вавилонским гомологическим рядам наследственной изменчивости начинают соответствовать гомологические корреляционные сдвиги под действием отбора. Широко известно, например, непрерывное удлинение конечностей от гиппариона к лошади, ортогенез, связанный с господствующим путем приспособления — увеличением быстроты бега.

Прослеживая эволюцию и вымирание ископаемых ящеров, можно заметить, что самое мощное оружие нападения не спасло бы его обладателя от поражения в схватке с менее вооруженным хищником, если бы рука об руку со средствами нападения не существовало достаточно прочной защитной брони. Широко известны и коррелированные сдвиги в направлении повышения мощности средств защиты и нападения,- закончившиеся бесчисленными тупиками эволюции в виде гигантских ящеров.

Основной канал эволюции с сопутствующими корреляциями постоянно становился главным объектом отбора, этот канал воспринимал основное давление отбора, хотя, конечно, отбор шел всегда и по множеству некоррелированных признаков.

3.2. Каналы эволюции человека

Понимание того, что в ходе эволюции предков человека наиболее интенсивный отбор вел их по пути все возрастающей социализации, в частности по пути создания анатомической базы для членораздельной речи, по пути увеличения мозга, особенно его лобных долей, и «коры руки», необычайно важно. Только так можно понять, каким образом создавались и развивались биологические основы социальных эмоций, как бы эти основы мы себе ни представляли: в форме ли некоторых безусловных рефлексов, или, например, нервных связей лобных, префронтальных височных долей с центрами удовольствия или боли, в виде либо же (Крушинский Л. В., 1960) готовности мозга к образованию экстраполяционных рефлексов, либо других, пока только расшифровываемых материальных субстратов.

Одно из важнейших событий, происшедших в начале длинной стадии древесного обитания наших предков, заключалось в сильном укорочении выступающей части морды. Опознание и наблюдение окружающего постепенно переместилось с морды и носа, с обоняния — на глаза, руки, на рассматривание и хватание.

Чувство обоняния у собак, по самым осторожным подсчетам, в 100 раз, если не в миллионы и даже многие миллионы раз острее, чем у человека, и они способны обонять, по выражению Д. Морриса (Morris D., 1967) «целые ландшафты запахов».

У обезьяны площадь двигательной коры, управляющая рукой, примерно так же велика, как и площадь коры, управляющая ступней, тогда как у человека «кора руки» гораздо более велика, чем кора ступни — прямой результат отбора на более ловкое использование орудий. Сравнение емкостей, внутренних поверхностей черепа и их функций у современного человека и его предков показывает, что различия заключаются прежде всего в сравнительных объемах лобных долей центров речи, центров памяти, центров координации движения рук и пальцев.

Когда наш предок начал ходить на задних лапах, а передние лапы стали руками, появились орудия, начал стремительно расти мозг (табл. 1), начал слагаться совершенно новый канал коррелированного, сверхбыстрого эволюционирования.

Таблица 1 Темпы увеличения емкости черепа в ходе эволюции гоминид

Гоминиды

Давность появления, тыс. лет

Емкость черепа, см

Австралопитек

2500

450-550

Синантроп

300

900-1200

Неандерталец

200-40

1300-1425

Человек «разумный»

40—13

1200-1500

От австралопитека до неандертальца за 1—2 млн. лет емкость черепа возросла втрое (Dobzhansky Th., 1956).

Заслуживает, впрочем, внимания и то, что от неандертальца до нашего времени емкость черепа не выросла: за счет других частей мозга вырос объем лобных долей.

Большой мозг беспомощен, пока его содержимое не связано в целое условными и экстраполяционными рефлексами, памятью, опытом, знаниями, умениями, навыками. Параллельно эволюционному росту мозга все более удлиняется срок беспомощности детенышей, срок, в течение которого они нуждаются в помощи и охране со стороны не только родителей, но и всей стаи, стада, орды, племени, семьи. Даже у самых примитивных племен ребенок до шести лет совершенно не способен к самостоятельному существованию, к обороне, и даже у индейцев лишь с девяти лет начинает самостоятельно охотиться. Непрерывная охрана, непрерывная кормежка беспомощных детей и беременных, численность которых составляла не меньше трети стаи, а иногда и большинство ее, могла осуществляться только стаей, ордой в целом, скованной в своей подвижности этой массой нуждающихся в охране и пище носителей и передатчиков генов. И если эволюция человека от питекантропа оставила заметные следы в виде постепенно меняющихся скелетов, то в отношении наследственных инстинктов и безусловных рефлексов человек должен был дальше отделиться от питекантропа, чем выводковые птицы от гнездовых. Церебрализация направила становление человечества по еще более узкому каналу коррелированной эволюции из-за ряда дополнительных причин.

1. Хождение на задних конечностях изменило форму таза и лишило праженщин свойственной обезьянам способности рожать большеголовых детенышей. Поэтому подъем на задние конечности, появление прямостоящего питекантропа повлекли за собой рождение малоголовых детей с непрочным черепом, которому предстояло сильно и долго увеличиваться уже в ходе последующего развития, с незрелой нервной системой, тоже долго развивающейся после родов.

Мозг новорожденной обезьяны весит около 70 % веса взрослой особи. Полный вес достигается к полугодовалому возрасту, самое позднее (у шимпанзе) — к годовалому. Мозг младенца человека весит всего лишь 23 % веса взрослой особи.

2. Подъем на задние конечности и освобождение передних повлекли за собой возможность рождения детенышей, совершенно незрелых физически, неспособных ходить, которых матери предстояло донашивать на руках, тогда как у наших четвероногих предков детеныш способен ходить почти с момента рождения. Все эти скоррелированные друг с другом постепенные следствия церебрализации во все большей мере и на все дольший срок усиливали зависимость сохранности потомств от прочности спайки внутри стаи, орды, племени и семьи.

3. В долгий период палеолита и неолита, когда территориальная разобщенность орд и племен человека быстро обрывала распространение таких, по преимуществу человеческих, инфекций, как чума, холера, оспа, корь, дизентерия, тифы, когда женщины рожали по 10-15 детей, а из них доживало до зрелости лишь двое-трое, выживание и распространение племен главным образом зависело от успешной защиты потомства против хищников, от непрерывного кормления детенышей, от ухода за ними.

4. У большинства млекопитающих сексуальное влечение строго сезонно. Но это ограничение было снято уже у наших отдаленных предков. В силу этого младенцы стали появляться и в самое неподходящее время года, что еще более усилило зависимость их выживания от спайки внутри орды, рода, семьи и племени.

Эволюционные сдвиги при наличии уже сложившейся системы корреляции могут происходить очень быстро. Наглядный пример тому — карликовые племена Африки, Азии и островов Тихого океана, живущие в тропических лесах. Первоначально считалось, что карликовые племена — это особая ветвь эволюции, рано отделившаяся от общего эволюционного древа. В действительности же оказалось, что они резко отличаются друг от друга по антигенам крови, но очень похожи по этим антигенам на окружающие племена, имеющие нормальный рост. Таким образом, все карликовые племена имеют местное, недавнее происхождение. Выяснилось, что представители карликовых племен невосприимчивы к гормону роста гипофиза и, следовательно, в условиях, неблагоприятных для людей нормального роста, отбор быстро подхватил и распространил гены невосприимчивости к гормону роста гипофиза; в результате получается пропорциональная, физически и психически полноценная карликовость. Быстрота эволюционного сдвига объясняется его предуготованностью и множеством адаптивных коррелятивных связей. Общественная организация, благодаря которой только и могло пережить человечество период от дриопитека до наших дней, неизбежно развивалась на основе естественного отбора, при котором все качества социальности, в том числе и биологические основы альтруистических эмоций, должны были развиваться интенсивно и коррелированно. Развитие социальности требовало и параллельного развития коры мозга, способности к быстрой перестройке условных рефлексов, а главное, обучаемости.

Лишь при прочной внутриплеменной спайке,товариществе, самоотверженности детеныши (дети) могли прожить десять-пятнадцать лет от рождения до относительной самостоятельности. Зато сохранение хоть половины «поголовья» на протяжении трех-четырех поколений порождало настоящий взрыв размножения, сам-сто, сам-двести, и инстинкты, экстраполяционные рефлексы, влечения, которые мы позднее назовем альтруистическими, могли сразу распространиться на необозримые пространства. Стаи дочеловеков и племена человека могли не конкурировать и не воевать друг с другом. Все равно природа безжалостно истребляла те, в которых недостаточно охранялись беспомощные дети, в которых недостаточно о них заботились.

Орды и стаи дочеловека могли существовать без каких-либо особо сложных коллективистических и альтруистических инстинктов. Они могли побеждать и даже плодиться. Они только не могли выращивать свое потомство, а следовательно, они не могли передавать свои гены и вымирали, образуя бесчисленные тупики и тупички эволюции. Выживать могло лишь потомство стай с достаточными инстинктами и эмоциями, направленными не только на личную защиту, но и на защиту потомства, на защиту орды в целом, защиту молниеносную, инстинктивную или быструю. В условиях доисторических и даже исторических наличие этих инстинктов, влечений непрерывно проверялось естественным отбором.

На обезьяньем уровне необходимость молниеносного решения, необходимость величайшей умственной активности для выживания образно иллюстрируется психологом Карпентером (Carpenter С. R., 1964): «Вы — обезьяна и бежите по дороге мимо скалы и неожиданно сталкиваетесь лицом к лицу с другим животным. И вот, перед тем как напасть, броситься в бегство или оставить встречу без внимания, Вам надо принять ряд решений. Это обезьяна или нет? Если не обезьяна, то друг или враг? Если обезьяна, то самец или самка? Если самка, то заинтересована ли она? Если самец, то взрослый или подрастающий? Если взрослый, то из моей группы или из чужой? Если из моей группы, то каков его ранг, выше или ниже моего? У Вам есть лишь примерно пятая доля секунды для всех этих решений, или на Вас могут напасть». Нетрудно видеть, что все решения, перечисленные Карпентером, — это решения социальные, и в них должны войти столь же важные решения разумно-альтруистические, в особенности при переходе к человеку.

Эволюционный успех достигается не столько потенциальной силой умственных способностей, не столько организацией 15 млрд. нервных клеток мозга индивида, сколько передачей умственных достижений в пределах сообщества или даже вида. Потенциальные способности аборигенов Австралии прекрасно продемонстрированы во время второй мировой войны неоспоримым и успешным лидерством некоторых австралийцев. Пребывание аборигенов Берега Миклухо-Маклая и сотен других заброшенных племен на уровне каменного века иллюстрирует не их «природу», а скорее несовершенство современной цивилизации.

4. СОВЕСТЬ И ЭТИЧНОСТЬ КАК СЛЕДСТВИЕ ГРУППОВОГО ЕСТЕСТВЕННОГО ОТБОРА

4.1.Групповой отбор на альтруизм

Так как в грубые времена никто не мог быть полезен своему племени без храбрости, то это качество ценилось во всем мире чрезвычайно высоко. И хотя в цивилизованной стране добрый, но робкий человек может приносить обществу гораздо больше пользы, чем храбрый, мы не можем отделаться от инстинктивного уважения к последнему и ставим его выше труса, как бы тот ни был добр Так как, далее, человек не может обладать добродетелями, необходимыми для блага племени, без самоотвержения, самообладания и умения терпеть, то эти качества во все времена ценились высоко и вполне справедливо.

Ч. Дарвин (1927а, с. 165)

Если я не за себя, то кто же за меня? Но если я только за себя, то зачем я? И если не теперь, то когда же?

Гиллель

Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы!

Любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови может один только человек.

Н. Гоголь. Тарас Бульба

«Я берусь утверждать, что нет такой радости в жизни — радости ли славы, победы или удовлетворенного желания, которую можно было бы сравнить с радостным чувством товарищества в достижении возвышенной цели. Ибо тогда человек любит и бывает любим не просто в силу людской добросердечности (или по крайней мере не только поэтому), но и как лицо, приносящее пользу общему делу и разделяющее преимущества достигнутого успеха. И каждый, кто испытал эту радость товарищества, знает, как она прекрасна» (ДанэмБ., 1967, с. 108).

«А теперь мне предстоит описать достойнейшую памяти битву и подвиг человека, ни в чем не уступающего тем, кого называли героями. И буду я говорить о Тейя.

Тейя стоял, видный издалека, перед фалангой своих войск, прикрытый щитом, с боевым топором и с пикой в руке. Византийцы решили, что его гибель сразу закончит войну, и поэтому множество храбрейших, сомкнувшись, двинулись на него, метая копья. Но Тейя принимал все копья на щит и, молниеносно бросаясь вперед, поражал одного за другим этих отборнейших врагов. Каждый раз, когда его щит оказывался сплошь утыканным копьями, он отдавал его оруженосцу и сменял на другой. Не отступая ни на шаг, правой рукой убивая и уничтожая, отбрасывая врагов левой со щитом, бился он без перерыва целую треть дня. Но вот случилось, что в его щит попало сразу двенадцать копий и им уже нельзя было двигать, а когда подозванный оруженосец подал ему новый щит, грудь Тейя на мгновение осталась непокрытой, в него попало копье -и сразило наповал» (Прокоп Цезарейский. Война с готами. Кн. IV). Прокомментируем справку исторически и эволюционно-генетически. Видя, что остатки готского войска будут сражаться так, чтобы быть достойными своего павшего героя, византийский полководец Нарзес согласился пропустить готов из Италии на север. Тейя погиб, но его народ (и гены) спаслись.

Круг инстинктов, безусловных и экстраполяционных рефлексов, необходимых для сохранения потомства, огромен. Требуется не только храбрость, но и храбрость жертвенная, сильнейшее чувство товарищества, привязанность не только к своей семье, но ко всем детенышам в целом, необходимость защиты беременных самок, причем в условиях постоянных нападений хищников многие из этих рефлексов должны были срабатывать молниеносно. «Биологическая адаптированность далеко не всегда определяется способностью одержать победу. Вероятно, адаптированность больше способствует склонности избегать боя и во всяком случае она измеряется скорее показателями биологического воспроизводства, чем числом уничтоженных врагов. Более того, объектами отбора являются не только индивиды, но и группы индивидов, как, например, племена и расы. Таким образом, вполне допустимо, что эволюционные процессы могут создавать этические коды, которые при некоторых условиях могут действовать вопреки интересам отдельных индивидов, но зато помогают той группе, к которой эти индивиды принадлежат» (Dobzhansky Th., 1956, с. 125-126).

Конечно, нельзя представить себе путь к человечеству только как путь усиления совершенствования и расширения того начала, которое можно назвать альтруистическим. Борьба внутри стаи или племени за добычу, за самку или женщину сопровождалась отбором на хищнические инстинкты; вождь в современном южноамериканском охотничьем племени оставляет в 4-5 раз больше детей, чем рядовой охотник. Но племя, лишенное этических инстинктов, имело, может быть, столь же мало шансов оставить потомство, как племя одноногих, одноруких или одноглазых. И если в ходе эволюции, направляемой по каналу церебрализации, неизбежно возрастали до гигантских, никем из животных и отдаленно не достигнутых размеров резервуары памяти, материальные основы безусловных, условных и экстраполяционных рефлексов, сложнейших механизмов прогнозирования, то столь же неизбежно и быстро росла та система инстинктов и биологических основ эмоций, в которую входит и наше понятие о совести. Могли ли эти инстинкты ограничиваться лишь заботой о потомстве, о товарищах по защите, или же становление человечества было неизбежно связано с естественным отбором на гораздо более широкие альтруистические влечения?

Комплекс этических эмоций и инстинктов, подхватываемых отбором в условиях той специфики существования, в которую заводила человечество его церебрализация, оказывается необычайно широким и сложным, а многие противоестественные с точки зрения вульгарного «дарвинизма» виды поведения оказываются на самом деле совершенно естественными и их биологические основы наследственно закрепленными. Поэтому свойственное человеку стремление совершать благородные, самоотверженные поступки не является просто позой (перед собой или другими).

Единство этики в коллективе опирается на множество ненаследственных механизмов — стремление к награде, авторитету, допуску в общественно весомую группу, страх наказания, остракизма. Боязнь совершить антиэтический поступок, стремление к этичности несомненно опираются и на совесть, свойство наследственное, но, так сказать, не конститутивное, а скорее, индуктивное, если пользоваться терминологией генетики бактерий. Будучи в целом генетически детерминированной, выкованной в огне естественного отбора, совесть в целом и многие ее компоненты — чувство в высшей степени «индуцируемое», возбуждаемое, пробуждаемое. Множество данных свидетельствует о том, что эмоции, с нею связанные, требуют воспитания еще в детском возрасте. По Фоссу, ребенку лет до восьми правила должны задаваться жестко регламентированными, поддерживаться дисциплиной и психологическим барьером — угрозой отнятия ласки. Лишь позднее ребенок начинает понимать разницу между проступком случайным и совершенным сознательно, что виновность предполагает наличие злого умысла. Лет до восьми ребенок может не понимать разницы между умышленным и случайным нанесением ущерба. Но ведь только примерно с этого возраста обществу для самосохранения требуется появление того, что мы «азываем «совестью».

Таким образом, чувство долга, доминирующее в поведении неизворотливого большинства, порождено не кантовскими «звездами на небе и божественным законом в сердце», а отработанным за десятки тысяч поколений эволюции комплексом психических, поведенческих реакций, столь же необходимых человечеству, как и речь, как умение пользоваться орудиями.

Закон естественного отбора, самый могущественный из законов живой природы, самый безжалостный и «аморальный» среди них, постоянно обрекавший на гибель подавляющее большинство рождающихся живых существ, закон уничтожения слабых, больных, в определенных условиях — и именно тех, в которых слагалось человечество, — породил и закрепил инстинкты и эмоции величайшей нравственной силы.

Естественный отбор, понимаемый как отметание всего явно слабого, индивидуально неприспособленного либо утратившего приспособленность, казалось бы, должен был привести к закреплению эмоций, направленных против индивидуально неприспособленных. Покажем на примерах отношения к родственникам, к клану, к старости, на примере правдоискательства — искания истины, на примере эволюционного развития сексуальной этики, что реально действовавший групповой отбор порождает эмоции в высшей степени альтруистические, человечные, гуманные, являющиеся истинной основой прогресса и победы над природой. И как элементарная форма, так и более сложные формы группового отбора порождали развитие не только эгоизма, но и альтруизма. Отсюда потенции того, что мы называем совестью, в возможностях развития дуалистичны и плюралистичны. Что возьмет верх в частном и в целом у конкретного индивида, зачастую решает воспитание, которое мы условно назовем «импрессингом», т.е. серия ключевых воздействий, решающих впечатлений.

«Из жизненного опыта мы знаем, как часто в борьбе между различными побуждениями узко эгоистические чувства берут верх над чувствами общественного характера. Мы видим это и в отдельных людях и в целых обществах. И мы приходим поэтому к убеждению, что если бы в человеческом разуме не было присущего ему стремления вносить в свои суждения поправку общественного характера, то решения узко эгоистические постоянно брали бы верх над суждениями общественными. И такая поправка, как мы увидим в дальнейших главах, действительно вносится, с одной стороны, глубоко укоренившимся в нас инстинктом общительности и развивающимся при общественной жизни сочувствием по отношению к тем, с кем мы живем, а с другой стороны — больше всего присущим нашему разуму понятием о справедливости» (Кропоткин П. А., 19226).

4.2. Проблема взаимности альтруизма

В качестве исходной модели для развития взаимного альтруизма у человека и его предков нужно рассмотреть ситуацию, при которой небезопасное, небезвредное для альтруиста вмешательство очень повышает шансы гибнущего на спасение. Взятая изолированно, такая акция альтруиста должна снижать его шансы на выживание. Но если спасенный в свою очередь впоследствии рискнет жизнью, выручая спасителя, попавшего в беду, то такая двухчленная и более многочленная система будет подхватываться отбором, а не устраняться им; важную роль будет играть то, насколько велик риск для спасителя, выигрыш для спасаемого и готовность последнего пойти на жертву. В развитии системы взаимного самопожертвования важную роль могла иметь помощь при опасности со стороны врагов, помощь больным и раненым, малым и старым, дележка пищей, орудиями, навыками. Все это часто имело решающее значение для спасаемого, тогда как альтруист особо не рисковал и многим не жертвовал. Гоминиды жили именно в условиях, способствующих развитию взаимного альтруизма: большая продолжительность жизни, проживание мелкими, взаимозависимыми стабильными социальными группами с длительной родительской заботой. Чувство благодарности может также воспитываться общественным мнением, но оно может и подхватываться отбором. Спасенный может не пожелать рисковать собой из благодарности; в гаком случае его никто не выручит при новой беде и при высокой вероятности вторичного попадания в беду, проявленное же им в прошлом чувство благодарности может способствовать выживанию. Чем примитивнее условия жизни сообщества, тем интенсивнее при прочих равных условиях будут подхватываться отбором, по-видимому, реакции, лежащие в основе благодарности.

Признав, что естественный отбор вел эволюцию человечества в направлении развития альтруизма, мы одновременно должны допустить существование отбора и на ряд этических свойств, этот альтруизм ограничивающих. Прежде всего, не ограниченный ничем альтруизм самоубийствен. В частности, он породил бы и широко распространил бы неограниченный эгоизм в форме эксплуатации альтруистов. Очевидно, против неограниченного альтруизма действовал и индивидуальный и групповой отбор: и абсолютный альтруист, и племя с полярно представленными в нем альтруистами и эгоистами погибли бы; может быть, есть доля истины в утверждениях, что самые кроткие, самые порядочные племена и народности, так сказать, «атипичны» и живут на «краях Ойкумены», в самых тяжелых условиях Арктики и Антарктики, в жарких пустынях именно потому, что их вытеснили из более благоприятных зон обитания племена с умеренной или большой долей агрессивности.

Одним из ограничителей альтруизма несомненно является параллельно развивающееся чувство справедливости. Альтруизм предполагает известную взаимность, иначе альтруист подвергается постоянной, убийственной эксплуатации, альтруизм одного воспитывает и поощряет неограниченный эгоизм эксплуататора, комбинация губительна и для индивида, и для группы в целом. Поэтому неудивительно, что альтруистические эмоции оказываются в психике человека (а отбор создает и нервные связи и координирующие центры) связанными с обостренным чувством справедливости. Это чувство должно не только прерывать проявление альтруизма по отношению к неблагодарному, но и грозить ему серьезной бедой. Множество экспериментов и наблюдений показывают не только то, что альтруизм распространяется и поддерживается дружбой и взаимностью, но и то, что нарушение принципа взаимного альтруизма у племен, ведущих примитивный образ жизни, карается очень жестоко.

С. Бурман и П. Левитт (Boorman S. A., Lewitt P. R., 1973), рассматривая возможное эволюционное происхождение любого предрасположения к кооперативному действию, указывают, что такое предрасположение может способствовать выживанию особи только в том случае, если она встретится и вступит в сотрудничество с другой особью, тоже склонной к сотрудничеству. Вероятность такой встречи зависит в высокой мере от частоты предрасположения среди группы, т. е. от надпорогового накопления частоты соответствующего генотипа. После надпорогового накопления ген «социальности» или «взаим ного альтруизма» быстро завоюет группу, племя, вид. Однако разработанная ими математическая модель, да и само понятие порога частоты предрасположения могут иметь лишь слабое отношение к реальному эволюционированию наших предков: они жили небольшими сообществами, и комбинации генов, предрасполагающих к кооперации, могли в два-три поколения существенно распространиться внутри группы, а следующим этапом могло быть очень быстрое размножение группы, способной к кооперации, с последующим поглотительным скрещиванием других групп победоносными «кооператорами».

Существенно то, что человек развился не из трехметровых гигантопитеков с могучей мускулатурой и громадными резцами, а из гораздо менее рослых гомо эректус. Незаменимую животную пищу — гигантскую свинью, гиппопотама, оленей и другую крупную дичь — он мог добывать только коллективной охотой, требовавщей очень хорошей координации. Наш предок мог стать индивидуальным добытчиком только с появлением лука, и, может быть, с его изобретения индивидуальная семья становится ячейкой племени. Гораздо позже начинается земледелие.

Возникает вопрос» не принижает ли все сказанное само понятие этики, морали, даже элементарной порядочности до уровня утилитарности, банальной полезности? Не оскорбляем ли мы бесчисленных героев и героинь прошлого, настоящего и будущего сведением их поступков к простой реализации туманных, палеонтологически древних биологических импульсов? А сказанное о зачатках этики у животных не сводит ли все различия между ними и человеком к чисто количественному повышению роли социального фактора в характере того естественного отбора, который формировал человечество? Не уничтожается ли и не опошляется ли понятие этики как понятие чистого бескорыстия и самоотверженности? Не исчезает ли идея бескорыстия, если оказывается, что приобщение к высочайшим идеалам базируется на конкретных материальных механизмах? Может показаться, что если этическое поведение более выгодно для человечества (пусть в целом, а не индивидуально), то тем больше обесценивается и деградирует самое понятие этики?

На все эти вопросы можно, как нам кажется, дать четкий, категоричный отрицательный ответ. И не только потому, что объединение десятков или сотен инстинктивных, полуинстинктивных, условнорефлекторных, экстраполяционно-рефлекторных реакций, обнаруживаемых у различнейших видов животных, создает у человека качественно особую этику. Не только потому, что нарастание отбора на альтруизм и социальность приводило к ряду качественных скачков. Может быть, всего важнее то, что категория полезности вообще исчезает, заменяется стремлением к возвышенному. Человек, сознательно или подсознательно этичный, оказывается особой системой, зачатки которой, зародившись на примитивных ступенях, становятся высоким активным началом, катализатором бесчисленных реакций внутри индивида и вне его, началом, порождающим бесконечно сложную, непредсказуемую систему социальной преемственности.

Главными носителями и передатчиками этического начала являются женщины.

«Горе в том, что мужчины не могут делать ничего, близко подходящего к тому, что могут делать женщины.

Да, это, несомненно, так, и это касается не одного рождения, кормления и первого воспитания детей; но мужчины не могут делать того высшего, лучшего... дела — дела любви, дела полного отдания себя тому, кого любишь, которое так хорошо и естественно делали, делают и будут делать хорошие женщины. Что было бы с миром, что было бы с нами, мужчинами, если бы у женщин не было бы этого свойства... Без женщин... матерей, помощниц, подруг, утешительниц, любящих в мужчине все то лучшее, что есть в нем, и незаметным внушением вызывающих и поддерживающих в нем все это лучшее — без таких женщин плохо было бы жить на свете» (Толстой Л. Н. Предисловие к «Душечке» Чехова)

5. СПЕКТР ЭТИЧЕСКИХ НОРМ, СОЗДАВАЕМЫХ ГРУППОВЫМ ОТБОРОМ

5.1. Привязанность к родичам

Эволюционно-генетический анализ объясняет нам, почему связи родственные, любовь к родственникам оказываются, как правило, прочнее и сильнее «избирательного родства» с друзьями неродственными. Проблема эта, как показал У. Гамильтон (Hamilton W. D., 1964), решается тем, что индивид передает половину своих генов детям и имеет половину генов, общих с братьями-сестрами, отцомматерью, четверть генов, общих с племянниками и двоюродными братьями, восьмую часть генов — с двоюродными племянниками.

Иллюстрируем примером. Если индивид, обладающий условным геном альтруизма А, погибает, жертвуя собой ради спасения четырех братьев и сестер, то с погибшим уйдет в небытие один ген А; зато, поскольку он спасает четырех человек, каждый из которых по законам Менделя имеет 50 шансов на 100 быть обладателем гена А, он спасает своей гибелью (в смысле математического ожидания) два гена А. Если такие события будут регулярно повторяться, частота гена самоотверженности А будет закономерно возрастать среди племени или стаи. Если наши герои будут жертвовать собой, спасая каждый четырех же очень дальних родственников или вовсе неродственных людей, то ген самоотверженности А через несколько поколений вымрет. Если наши герои будут жертвовать из поколения в поколение каждый раз, спасая сотню людей своего племени или рода, среди которых десяток людей имеют тот же ген самоотверженности, то гену А суждено будет быстрое распространение. Вывод: ген жертвенности ради родных будет распространяться даже тогда, когда жертва спасает мало людей. Ген жертвенности не только ради близких родственников, но и ради близких вообще будет распространяться лишь в тех случаях, когда жертва приносится только ради спасения множества людей. Эти предельно упрощенные модели и расчеты, однако, объясняют гораздо более стойкую привязанность к родным, чем к другим людям, хотя, казалось бы, среди чужих гораздо легче найти близкого друга, чем среди ограниченного круга своих родичей. Именно родственные и клановые и даже «земляческие» связи поддерживались естественным отбором.

Истребительный обычай кровной мести, разумеется, тоже опирался на эту форму группового отбора, ограничивавшую принцип «все за одного, один за всех» рамками своего рода или клана, тогда как «трезвый», но отнюдь не эволюционно-генетически ориентированный ум легко отбросил бы всю клановую систему эмоций как бессмысленную.

У. Гамильтон (там же) рассмотрел такие модели, при которых индивид может оставить больше взрослого потомства, если больше заботится о нем, чем о собственном выживании и последующей плодовитости. Ген, повышающий выживаемость родичей носителя, обладает дополнительным приспособительным эффектом, способным распространить положительное воздействие на самого носителя. Как он указывает, «ген родительской заботы», передаваемый половине потомства, если оно многочисленное, может сильнее распространяться, чем альтернативный вариант (аллель) этого гена, имеющий противоположный эффект. Например, тревожный крик птицы может несколько повысить ее шансы стать жертвой приближающегося хищника, но зато снизит опасность для остальной стаи. Математический анализ приводит автора к выводу, что наследственная тенденция к аналогичным предупреждающим, охраняющим или спасающим действиям такого рода будет распространяться только в том случае, если выигрыш для брата-сестры по меньшей мере вдвое превысит риск для «спасителя» (поскольку брат-сестра наследует половину его, генов), выигрыш для сводного брата или сестры должен вчетверо превышать риск для «спасителя». В случае абстрактной особи, поведение которой строго определяется генотипом, можно ожидать, что она не пожертвует своей жизнью ради спасения одной-единственной особи, но пойдет на гибель, если это спасает более двух братьев, либо более четырех полубратьев или более восьми двоюродных братьев (сестер).

Мы не приводим здесь математической аргументации Гамильтона, так как полагаем, что благодаря частым, очень резким спадам численности реально размножающейся группы члены ее, происходя каждый раз от небольшого числа родоначальников, всегда обладают гораздо большей общностью генов, чем это следует из элементарных расчетов общности генов у родственников. Но тем более замечателен и правилен вывод Гамильтона, что естественный отбор подхватывает всего сильнее альтруистические эмоции, направленные на защиту ближайших родственников и своей стаи. Представляет интерес и другой вывод. «В абстрактном мире генетически управляемого поведения такой тип его, который слишком вредит родным и родственникам, не сможет распространяться, хотя ради получения небольшого преимущества в размножении стоит "обобрать" даже большее число отдаленных родственников».

Едва ли стоит оговаривать самоочевидную условность модели, едва ли стоит распространяться о том, что она применима и к полигенно детерминируемым видам альтруизма. После статьи Гамильтона было опубликовано много других математических моделей, имеющих большой интерес, но скорее узкоспециальный.

5.2. Перестройка сексуальных эмоций под действием естественного отбора

В силу ряда причин в Советском Союзе, стране С. С. Четверикова, И. И. Шмальгаузена, Н. К. Кольцова и родине эволюционной генетики, долго игнорировалась сексуальная сторона развития человечества, определяемая его биологией и связанная с особенностями естественного отбора, которому человечество подвергалось в своем доисторическом и историческом развитии. Поэтому некоторые педагоги, философы и социологи, привыкшие рассматривать человека с его психикой чрезвычайно, упрощенно, лишь как продукт социальных сил, могут встретить эту попытку осветить биологическую сторону проблемы как недопустимый перенос биологических закономерностей в общество, а не как антитезу на пути к более всестороннему синтезу, закономерно противопоставляемому чисто социологическим тезисам. Во избежание таких упреков мы вынуждены напомнить, что весь грандиозный переворот в системе брачных отношений, переход от группового брака к парному, причем обязательно экзогамному, происходящий независимо друг от друга у всех разобщенных племен по мере их перехода к варварству, Ф. Энгельс вывел из замеченного людьми вредного влияния кровного родства родителей на потомство. Именно этим, чисто биологическим фактом (общим и животным, и растениям) Ф. Энгельс, опираясь на наблюдения антропологов, объясняет последовательную серию переворотов в организации системы браков, которая исключает половую связь между сестрами и братьями. «Не подлежит сомнению, что племена, у которых кровосмешение было благодаря этому шагу ограничено, должны были развиваться быстрее и полнее, чем те, у которых брак между братьями и сестрами оставался правилом и обязанностью» (Энгельс Ф., 1976, с. 30). И далее: «Стремление воспрепятствовать кровосмешению проявляется все снова и снова, действуя, однако, инстинктивно, стихийно, без ясного сознания цели». Благодаря этому перестраивается вся родовая и племенная жизнь. Энгельс отмечает, «что у ирокезов и большинства других стоящих на низшей ступени варварства индейцев брак воспрещен между всеми родственниками, которых насчитывает их система, а таковых несколько сотен видов» (там же, с. 48).

Обратим внимание на то, что при этом у огромного большинства людей всех времен и народов перестраиваются в ходе отбора инстинкты, исключающие начисто половое влечение брата к сестре, и наоборот. Для подавления такого влечения, как правило, вовсе не требуется особого воспитания, обучения, указания на «греховность» и «постыдность» и т. д. Влечение просто отсутствует. Любопытно, что в цивилизованном обществе это полное подавление инстинкта приостанавливает свое действие уже на той степени родства, при которой риск для потомства оказывается резко сниженным, на степени двоюродного родства (Cousinage — c'est une dangereuse voisinage[ 3 ]). При таком родстве брак разрешен протестантской церковью, запрещен католической, но разрешение на такой брак получается легко, а в Индии и Японии браки на двоюродных сестрах обычны. Любопытно, что статистика потомства браков на двоюродных сестрах в противоположность инцестным связям (брат-сестра, отец-дочь) дает умеренно допустимые цифры вреда. Таким образом, на половой инстинкт наложен запрет именно там, где мощно начинал действовать отбор, беспощадно сметавший те генотипы, у которых половое влечение распространялось на слишком близких родственников. Это, кстати, прекрасно иллюстрирует способность естественного отбора определять тончайшие варианты биологических основ эмоциональной жизни. Однако необходимо вернуться к основному положению этого раздела: как можно видеть, классики марксизма полностью признавали роль биологических факторов в становлении человечества, его инстинктов и эмоций. Перестраивается вся система родовых отношений, создаются и хранятся в памяти сотен варварских племен длиннейшие родословные, фиксируются сложнейшие родственные связи. И это происходит повсеместно, причем отнюдь не в порядке заимствования и поддержания обычаев соседских племен. Нет, революция брачных отношений происходит почти одинаково у племен, разобщенных в пространстве и времени, в Северной Америке и Африке, на островах Тихого океана и в джунглях Азии. И вся эта сложнейшая перестройка в конечном счете подчинена одной задаче — обеспечить экзогамию, исключить слишком тесные кровно-родственные браки.

Тем, кто захотел бы скептически отнестись к выводу Ф. Энгельса, что все это порождено стремлением воспрепятствовать кровосмешению, и стал бы утверждать, что дикари и варвары были недостаточно наблюдательны для того, чтобы подметить его вред, можно представить разительные доказательства тончайшей наблюдательности людей, стоящих ненамного выше этой эпохи.

Быть может, уместно привести перевод подлинных строк из Вавилонского талмуда, свидетельствующих о древности наблюдений над гемофилией: «Сообщалось о четырех сестрах из Сефориса. Первая произвела обрезание своему сыну, и он умер; вторая — и он умер; третья — и он умер. Тогда четвертая сестра пришла к рабби Симеону, сыну Гамалиеля, который сказал ей: откажись от обрезания, потому что есть семьи, у которых кровь жидкая, тогда как в других семьях она свертывается» (Трактат Иебамот, тетр. 64, с. 2).

Хотя гемофилия бросалась в глаза при обрезании — но это редкое заболевание, частота его у мальчиков во все времена была примерно одинакова и едва превышала 1 : 30 000. Тем не менее уже в глубокой древности была подмечена такая деталь, как передача гемофилии по женской линии, причем установлена так отчетливо, что решено было отказаться от основного завета — обрезания. Между тем современная статистика показывает, что в кровосмесительной связи резко дефективен или уродлив каждый третий-четвертый ребенок. Не заметить вред кровосмешения было невозможно.

Конечно, в доисторические времена, в период дикости, когда инцест и кровнородственные связи были очень часты, естественный отбор, отметая больное потомство этих браков, держал»фонд рецессивных дефектов человека на низком уровне. Были, конечно, и исключения. В Древнем Египте женитьба фараонов на сестрах была почти правилом. Аахмес I (1580 г. до н. э.), родившийся от брата и сестры, правил 24 года и изгнал гиксосов из Египта после их долгого владычества; Аахмес I женился на своей сестре Нефертари, в результате родился талантливый Аменхотеп I, реформатор. Ряд инцестных браков привел к появлению знаменитой красавицы Аахамес. Великая королева Хатшепсут (Гатшепсу), великий фараон Тутмос III тоже происходили от долгого ряда инцестных браков. Поразительную смелость и энергию проявил царствовавший 17 лет Эхнатон (Хунатен), который ввел почитание солнца. Но сколько было уродов? Тутанхамон, например, был болезненный и рано умер. Династия Птолемеев после четырех поколений нормальных браков поддерживалась много поколений инцестными браками. Большинство были энергичными и дельными администраторами. Последняя в роде — Клеопатра — была красавицей, умной и безгранично смелой. Но по степени вредности инцеста в настоящее время можно уверенно утверждать, что он и в те времена был достаточно вреден.

М. Адаме и Дж. Ниль (Adams M. S., NeelJ. V., 1967) обследовали 16 детей из 12 инцестных связей брата с сестрой и 6 — отца с дочерью. Матери обычно очень молоды и частью умственно неполноценны. Из 18 детей только 7 оказались к шестимесячному возрасту нормальными. Из И остальных 2 умерли вскоре после рождения, 1 умер от гликогенеза, 1 имеет заячью губу, у 2 — тяжелая умственная отсталость, параличи и судороги, у 3 — умеренная умственная отсталость, коэффициент интеллекта около 70. Сходные результаты получила Зееманова, сопоставившая 161 ребенка от инцестных связей, установленных в судебном порядке, с 95 их полубратьями-полусестрами, родившимися от неинцестных браков. 88 детей происходили от связи отца с дочерью, 72 от связи брат-сестра, 1 от связи мать-сын. Среди 161 инцестных детей 40 имели серьезные врожденные уродства, 43 страдали имбецильностью, иногда идиотией, была резко повышена частота глухонемоты. В первый год после рождения умерло 27 инцестных детей из 157, тогда как в контрольной группе родственных им, но неинцестных детей — 7 из 93. Конечно, в период дикости инцестные браки были гораздо менее опасными, чем теперь, однако и тогда вред инцестных связей не мог не бросаться в глаза. При инцесте коэффициент инбридинга (кровного родства) 1/4 (0.25), и риск для потомства арифметически в четыре раза выше, чем в браке на кузине, но вероятность поражения при инцесте гораздо более высока, чем следует из сопоставления коэффициентов инбридинга, потому что действие вредных рецессивных полигенов, вероятно, нередко не суммируется, а перемножается.

5.3. Естественный отбор и развитие этики сексуальных контактов

Сила и продолжительность половой любви бывают такими, что невозможность обладания представляется обеим сторонам великим, если даже не величайшим несчастием; они идут на огромный риск, даже ставят на карту свою жизнь, чтобы только принадлежать друг другу.

Ф.Энгельс. Происхождение семьи...

Мужчина помнит трех женщин: первую, последнюю и единственную.

Р.Киплинг

Наследственность бессмертной птицей Влюбленным на плечи садится И осеняет их крылом.

В.Шефнер

О, да! Конечно!

Был влюблен Тристан

В свою Изольду, деву Ирских стран;

Пылала Ода страстию к Роланду,

А юный Флор к прелестной Бланшефлор,

Но не любил никто до этих пор

Как принц Рюдель — принцессу Мелиссанду.

Э.Ростан. Принцесса Греза

Моногамная семья и чрезвычайно широкий круг связанных с ее поддержанием наследственных эмоций и влечений, в частности способности к индивидуальной любви, вероятно, в большой мере складывались в результате особой формы интенсивного естественного отбора. В условиях частого голода, холода, нападений хищников и врагов женщина и мужчина, разрушавшие или менявшие свою семью, значительно реже доводили свое потомство до половой зрелости и слабее передавали свои гены, чем мужчины и женщины с прочными семейными инстинктами. Отбор на поддержание инстинктов целостности семьи во все исторические времена, вероятно, шел с большой интенсивностью; может быть, поэтому чрезвычайно многообразный комплекс эмоций, унаследованных нами от предков, нередко оказывается очень устойчивым к самым многообразным и убедительным «антимещанским» аргументам; может быть, поэтому все вновь возрождается алогичное требование к партнеру: «все или ничего». Разумеется, не следует думать, что развертывание этой системы эмоций происходит независимо от окружающей среды, ее влияния, воспитат ния. Речь здесь идет именно о том, что эта унаследованная система создает восприимчивость к ряду этических положений, вносимых извне, восприимчивость, нередко латентную, но возрождающуюся вновь и вновь в каждом поколении, с реализацией, нередко поразительно устойчивой к средовым и внутренним (например, гормональным) детерминантам.

В эпоху группового брака люди жили столь разобщенными группами, что возбудители венерических болезней почти не могли адаптироваться к человеческому организму. Только много позднее, когда численность населения Земли стала исчисляться миллионами, возбудители сифилиса и гонорреи получили возможность приспособиться к человеку, венерические болезни стали приобретать широкое распространение.

Вероятно, с этого времени стал усиливаться очень своеобразный естественный отбор на однолюбие, на способность к супружеской верности, на все эмоции, с этой верностью связанные.

Конечно, действовали и социальные факторы (передача наследства своим детям), направленные на установление женской верности, но наряду с ними действовал и естественный отбор.

Культ девственности, который иным представляется противоестественным и даже пережитком варварства, тоже, вероятно, относится к группе эмоций, мощно поддержанных естественным отбором. Необычайно сложные функции мозга постоянно модифицировались отбором, а однажды сложившиеся комплексы эмоций могли приобретать помимо психической и социальную кодификацию. Девственность служила не только некоторой гарантией отсутствия венерических заболеваний у вступающей в брак, она отчасти гарантировала и то, что девственница, став женой, убережется от внебрачных контактов. В меньшей мере, но по этой же причине естественно возникали требования к сексуальной непорочности юношей.

Трудно представить себе, какую важную роль венерические болезни играли некогда в качестве фактора естественного отбора.

Заметим, кстати, что представление о завозе сифилиса из Америки неправильно. Сифилис имеет очень древнее афроевразийское происхождение.

На основании данных изучения древних скелетов (Brothewell D., 1970) показано, что сифилис возник вовсе не в Америке, а в Азии, притом более 2 000 лет назад. Он затем распространился через Тихий океан на американский континент, а в западном направлении на Европу — с расширением арабской империи. Предполагается, что предком бледной спирохеты были трепонемы приматов и других животных, около 5 000 лет назад начавшие «приспосабливаться» к человеку. Ряд исследователей приходит к выводу, что происхождение сифилиса, несравненно древнее, что он, вероятно, был уже у неандертальцев. Трудно представить себе мощность этого фактора отбора, если он начал действовать с неандертальцев. В прошлом, уже в предысторическую эпоху, когда каждый внебрачный контакт был связан со значительным риском венерического заболевания, когда существовали лишь малоэффективные средства лечения, гоноррея, вероятно, даже больше сифилиса устраняла из человеческого генофонда наследственные факторы сексуальных излишеств. Если воспаление мочевого канала и придатка не приводило мужчину к бесплодию, то эта болезнь резко снижала плодовитость женщины и, кроме того, нередко обрекала ее на рождение слепнущих от бленорреи детей.

Еще во время Второй мировой войны 17 % населения бывших Боснии и ГерДеговины было заражено сифилисом, преимущественно бытовым и детским.

Провозглашенная церковью нерушимость брачных отношений в свое время властно диктовалась долгом по отношению к здоровью супруга и детей.

Разумеется, здесь имеются в виду эволюционно-генетическая и этическая стороны проблемы, а не церковные догмы, юридическое закрепление которых пришло в достаточно ясное противоречие с существом проблемы.

Эмоции моногамной любви, любви пожизненной, могут показаться противоестественными. Но тех, кто этими эмоциями не обладал хоть в малой степени, естественный отбор отметал достаточно беспощадно, разумеется, не потому, что они сами гибли, а потому, что оставляли мало потомства, или вообще его не оставляли, либо оставляли потомство, зараженное внутриутробно.

Отсутствие соответствующих эмоций жестоко каралось из поколения в поколение естественным отбором, ибо венерическое заболевание обрекало на полное или частичное бесплодие. Трудно сказать, что возникло раньше, легенды или саги о верности, о любви, не знающей препятствий, религиозные табу или те эмоции, которым они соответствовали. Но и эмоции, и соблюдение запретов, т.е. волевой уровень и его направленность, поддерживались естественным отбором. Если до сих пор не догадывались о том, что именно венерические болезни как фактор отбора существенно перестраивали генофонд психических свойств человека, то это связано с недоразумением: ни сифилис, ни гоноррея не летальны, а то, что отбор связан не с летальностью болезни, а с их влиянием на эффективную плодовитость, недостаточно осознавалось.

Но даже независимо от венерических болезней победителем с эволюционной точки зрения, т. е. распространителем своих генов, не всегда бывала мохнатая полуобезьяна, ревнивый владелец гарема, белокурая бестия, которая владела всеми молодыми женщинами племени, а других мужчин калечила или оставляла им только старух. И сама бестия, и ее племя, и потомство оказывались, вероятно, очень недолговечными, становясь одним из бесчисленных тупиков эволюции: бестия не могла сохранить потомков так, как это мог бы коллектив самцов. С эволюционной точки зрения победителями оказываются народы или группы устойчиво плодовитые; если говорить о феодальном или капиталистическом обществе, то пока с эволюционной точки зрения побеждают отнюдь не феодалы или бизнесмены, не желающие дробить капиталы между тремя-пятью наследниками и поэтому придерживающиеся системы одного ребенка-наследника, стремясь поднять его еще на одну-две ступеньки по социальной лестнице. Наоборот, эволюционно побеждают, например, сектанты — старозаветные Амиши, имеющие по 10-12 детей и размножающиеся вот уже пару столетий сам-5. Порхающий Дон Жуан и честолюбивые дельцы оставили гораздо меньше детей, чем домовитый, чадолюбивый крестьянин. Приведем свидетельство Н. Гумилева:

Дон Жуан:

Моя мечта надменна и проста —

Схватить весло, поставить ногу

в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста.

Лишь иногда средь оргии

победной

Я вдруг опомнюсь, как лунатик

бледный,

Затерянный в кругу своих путей.

Я вспоминаю, что, ненужный атом,

Я не имел от женщины детей

И никогда не звал мужчину братом.

Потеряли значение религиозные догмы, нормирующие сексуальные контакты. Женщины перестали опасаться, что случайная связь оставит им бремя безотцовского ребенка. Почти исчезли венерические болезни, которые тысячелетиями проверяли людей на сексуальную стойкость. Но у юношей и девушек, мужчин и женщин сохраняется мечта о единственной и вечной любви, вопреки всем бесчисленным, беззаботным удовольствиям, которые обещают ныне безопасные мимолетные связи. Фактор отбора исчез, но сохранились и еще долго сохранятся гены, некогда распространенные естественным отбором, сохранились порождаемые ими системы эмоций и влечений, порождаемая ими восприимчивость к идеалам.

Конечно, очень грустно сознавать, что наши высшие поэтические идеалы вечной любви частично порождены столь низменными прозаическими причинами, как бесплодие и отбор, вызванный венерическими болезнями, но и здесь закономерность самодвижения системы на основе заложенных в ней противоречий, к счастью, объясняет нам то, что никак не укладывается в рамки примитивного антиисторического мировоззрения.

Может быть, обидно, жестоко то, что эмоции и идеалы супружеской верности, преданности, вечной любви к своим детям и их матерям выкованы десятками тысячелетий гибели миллионов, десятков миллионов, сотен миллионов тех детей, родители которых не обладали этими этическими эмоциями в достаточной интенсивности. Но природа беспощадна и щедра, предельно неэкономна, она оставляет из миллионов икринок только пару рыб, она заставила женщин рожать 15-20 детей и оставляла в живых только двоих. Вернее, она начисто выметала в каждом поколении потомство большинства семей и продолжала род за счет немногих, она постоянно производила жестокий индивидуальный, межсемейный и межгрупповой отбор. Если еще четверть века назад дарвинисты высчитывали шансы и темпы победы наследственного изменения, повышавшего вероятность выживания на доли процента, то теперь генетика человека установила, что в действительности отбор работал гораздо интенсивнее, и известны биохимические мутации, на 20-30 % повышавшие шансы выжить. Наследственные эмоции, соединившие прочно отца и мать детей, без отца или без матери терявших шансы дожить до самостоятельности, однажды появившись, могли распространяться неудержимо, накладываясь одна на другую и создавая для женщины и мужчины такие западни, из которых они уже не могли выбраться.

Насколько глубоко даже рафинированный скептик-интеллигент, в частности зарубежный, признает существование этого этического кода, лишь требующего внешнего стимула для своего полного развертывания, ясно показывает созданная в 30-х годах утопия-пародия Олдоса Хаксли «Бравый новый мир». В этом мире все разложено по полочкам и кастам и все довольны: брак, материнство и деторождение давно забыты. Человечество воспроизводится заводским методом, путем извлечения из яичников созревающих яйцеклеток, их оплодотворения и выращивания в искусственной среде. При этом из оплодотворенной яйцеклетки методом индуцированного почкования получают от 8 до 96 генетически идентичных (однояйцевых) зародышей. У большей части таких групп еще в эмбриогенезе задерживают ту или иную сторону физического и умственного развития, в результате получаются касты физически или умственно ограниченных слуг, предназначенных для выполнения какой-либо очень ограниченной функции. Часть этих каст — слабоумные, полуидиоты, часть — дебилы или полудебилы. Лишь немногие умственно полноценны. Но все очень счастливы: с раннего детства упорной гипнопедией и созданием прочных условных рефлексов им внушают любовь к своей касте, умеренное пренебрежение к остальным, внушают и соответствующие кастовые идеалы, наконец, всякое недовольство погашается таблетками счастливого настроения, медикаментами, дающими счастье опьянения, или наркотическими веществами, однако без вреда для здоровья и без похмелья. Секс — абсолютно свободен, все для всех, партнеры сходятся на ночь, неделю, месяц. Более длительная связь считается подозрительной и нежелательной, а противозачаточные средства, употреблению которых тоже обучают гипнотически, обязательны; автоматизм их применения исключает зачатие.

Примитивные эмоции сохранились только в резервациях, где за проволокой, под током высокого напряжения живут нищие, полуголодные дикари. И вот в такую резервацию забрасывает один из высших администраторов все же как-то забеременевшую от него женщину средней касты: она рожает ребенка, спивается и опускается, но успевает обучить своего красавца сына грамоте, и он уже юношей прочитывает томик Шекспира. Неожиданно в резервацию с ее грязными, вшивыми женщинами прибывает один ученый класса альфа — высшей касты со своей ослепительно красивой подругой касты бета — интеллектом чуть пониже; они забирают юношу с собой в свой сверхцивилизованный мир. Юноша, разумеется, влюбляется в красавицу, он даже догадывается, что она доступна, даже догадывается, что и он ей очень нравится. Но когда она зовет его к себе, он отказывается прийти, потому что хочет любить ее именно как боготворимое, высшее существо.

Дремлющий этический генотип пробужден томиком Шекспира.

Если бы автором «Бравого нового мира» был моралист христианского или иного толка, то это поэтическое возрождение романтической любви можно было бы преспокойно отнести за счет тенденциозности автора; но Олдос Хаксли скорее скептик, и уж отнюдь не сторонник идеализации человеческой природы. Поэтому его виденью дикаря, влюбляющегося с искренностью и самоотречением Ромео, можно верить как художественному прозрению.

На всем протяжении эволюции животного мира естественный отбор обставлял половое влечение эмоциями огромной, неудержимой силы. Единственное назначение этих эмоций, столь мощно развитых, — обеспечить появление потомства. Но мыши, крысы, кролики рождают много десятков детенышей, и гибель большинства из них не устраняет полностью родительские генотипы из воспроизводства. Наоборот, потенциал размножения человека, обделенного физическими средствами обороны и бегства, гораздо более низок, тогда как стадия беспомощности потомства все удлинялась и удлинялась. Конечно, обучение входит в жизненный путь любого млекопитающего и, например, узнавание среды свойственно каждому животному, а человеку в особенности. Но если природа (чтобы не повторять без конца слова «естественный отбор») ухитрилась создать бесконечно сложные аппараты полового влечения, то ведь с какого-то этапа эволюции наших предков решающую роль стала играть не физиология оплодотворения и беременности, а вопрос выживания потомства и его доживания до своего этапа воспроизводства, причем для этого требовалась помощь не только родителей, а всего коллектива. Поэтому естественный отбор, уже создав сложнейшую физиологию влечения, зачатия и вынашивания, мог со всей силой направиться на совершенствование комплекса инстинктов и эмоций индивидуальной любви, парного брака, единственно обеспечивающего тот этап воспроизводства человека, который приобрел решающее значение.

Неплохой иллюстрацией того, как естественный отбор шлифует эмоции, является эволюция чувств ревности, превосходно разработанная проф. Р. Л. Берг (1967) в работе, дерзко названной «Почему курица не ревнует». Дело, оказывается, в том, что помощь петуха вовсе не требуется для выращивания потомства. Цыплята всеядны, корм не надо доставлять издалека, с трудом добывая его. Птенцов много, клевать они начинают со дня вылупления. Поэтому инстинкты удержания при себе самца, инстинкты борьбы с соперниками не развиваются. Наоборот, у тех видов птиц, где самцу приходится добывать и приносить корм, где отец должен участвовать в выращивании птенцов, немногочисленных, беспомощных и долго неспособных самостоятельно собирать корм, развиты моногамный брак и территориальный инстинкт. Но рассмотренный пример расхождения инстинктов под влиянием отбора подводит нас к проблеме полигамии и гаремов у человека, к проблеме его борьбы за самку, к проблеме, которую нам придется рассмотреть особо, в связи с анализом проблемы агрессивности.

Мы не можем претендовать здесь на полное раскрытие биологических основ такого чувства, как любовь. Возникающие трудности почти беспредельны, как свидетельствует И.Забелин (1970, с. 169-170): «Более десяти лет тому назад при подготовке к печати XXV тома БСЭ, который начинается словом "Лесничий" и заканчивается словом "Магнит", в самый разгар редакционной работы кто-то из сотрудников заметил, что в словнике пропущена статья "Любовь".

Ввиду чрезвычайности происшествия крупные силы были немедленно брошены на изучение зарубежных энциклопедий, и выяснилось, что, за редким исключением, все они публикуют такую статью. Стало быть, неудобно уклоняться от этой темы и советскому справочнику.

Статья была заказана крупному советскому психологу и написана им умно, взволнованно, с хорошим тактом. Дальнейшая ее судьба складывалась двояко. Во-первых, статья "подстольно" ходила в списках по редакции и ее с интересом читали, как говорится, и стар и млад. Во-вторых, статья медленно ползла вверх по начальственной лестнице, и каждая следующая ступенька все трудней давалась ей... В конце концов — так я это себе представляю — вопрос был поставлен ребром: "А типична ли любовь для советского человека?" Судя по результатам, ответ был дан отрицательный. "Любовь" напрочь "зарезали"».

5.4. Защита старости

Никому, кроме бабушек, не следует ходить за ребенком. Матери умеют только производить детей на свет.

Р.Киплинг. Ким

Возникает вопрос, почему в человеческом обществе существует уважение к старикам и старым женщинам, вовсе неродственным. Не является ли это лишь продуктом воспитания? Покажем, что такое представление, быть может, порождено непониманием огромного значения межгруппового отбора в истории развития человека.

Дело в том, что уже на заре организации человеческих сообществ, с развитием речи все большее, а может быть и решающее, значение в борьбе за существование стал играть накапливаемый и передаваемый опыт. Объем знаний, умений и навыков, необходимых племени для выживания в борьбе с природой и врагами, неуклонно возрастал. Умения и навыки изготовления орудий, одежды, добывания и поддержания огня, ловля, сбор и хранение провизии, знание повадок животных — жертв и хищников, знание свойств пищевых, целебных и ядовитых растений, знание звезд, рек, болот, гор, лечение ран и болезней, уход за младенцами, устройство жилья, весь этот поистине энциклопедический арсенал знаний, получаемый от предков и накапливаемый, осваиваемый, проверяемый в жизни, при отсутствии письменности почти целиком становился достоянием старых людей. Старые люди с их жизненным опытом и резервуаром хранимых в памяти знаний неизбежно становились охраняемым и почитаемым кладом для племени. От этой малочисленной группы (в примитивных условиях люди редко доживали до старости) выживание племени, может быть, зависело в гораздо большей мере, чем от молодых, но неопытных добытчиков. Объем знаний и навыков, которые до развития письменности приходилось целиком держать в памяти, конечно, был очень велик, и не только из чисто этических принципов, а также просто в силу здравого смысла. У народов, не имевших письменности, старейшины пользовались очень большим авторитетом. Даже теперь о времени начала сева, о том, что сеять и где, справляются не только на метеостанции и у агронома, но и у старых людей.

Разумеется, старые люди уже не передавали свои гены потомству, но группы, орды и племена, в которых охрана старых людей и помощь им не была столь же автоматической, рефлекторной и обязательной, как помощь детям, обрекались на быстрое вымирание или, во всяком случае, при прочих равных условиях, оказывались в несравненно худшем положении, чем племена, в которых все разнообразие жизненного опыта дикарей непрерывно передавалось из поколения в поколение через цепочки старых мужчин и женщин.

Таким образом, эмоциональное уважение к старикам, их защиту, оказание им помощи не следует относить к категории чувств искусственно привитых, противоестественных с позиции теории естественного отбора. Эта форма альтруизма тоже могла закрепляться групповым естественным отбором, а не только вырабатываться воспитанием.

Но никогда естественный отбор не доводил какую-либо особенность до уровня абсолютной выраженности. И нас не должно удивлять то, что в экстремальных ситуациях возникали прямо противоположные обычаи — уничтожение беспомощных стариков и старух.

Прослеживая формирование наследственных инстинктов и эмоций под влиянием отбора, руководствуясь, как нитью Ариадны, вопросом, как этот инстинкт, эмоция отражались на выживании потомства, можно обратить внимание на то, что у родителей ослабевает любовь к их детям, ставшим самостоятельными и в помощи родителей уже не нуждающимся. Инстинкт родительской любви отшлифован отбором. Но эти же родители нередко переносят всю любовь, которую они питали к своим детям, на своих внучат; нетрудно видеть, что это переключение эмоций с одного объекта на другой, более нуждающийся в заботе, неизменно давало преимущество в выживании и в распространении своих генов тем семьям и родам, где оно осуществлялось.

5.5. Групповой отбор на стремление к познанию

Большинство людей готово на величайшие труды ради того только, чтобы избавиться от необходимости хоть немножко подумать.

Т. А. Эдисон

Я не могу покинуть этот мир, не совершив все, к чему чувствую себя призванным.

Л.Бетховен. Завещание

Культ наук в самом высоком смысле, возможно, еще более необходим для нравственного, чем для материального процветания нации... Наука повышает интеллектуальный и моральный уровень; наука способствует распространению и торжеству великих идей.

Луи Постер. 1871

Одной из особенностей человека и человечества является любопытство, не только наличие ориентировочного и исследовательского инстинктов, но и жажда знаний, обрекавшая немалое число людей на жертвы и лишения. С житейской точки зрения эту жажду нередко считают противоестественной, тем более что обладание знаниями не помогало, а скорее мешало их владельцам выжить и тем более оставить побольше потомства. Те, что шли дальше уже общепризнанного или думали о недозволенном, гибли во все века. Потомство великих ученых, мыслителей, поэтов, провидцев обычно малочисленно. «Из пророка, познавшего женщину, семьдесят семь дней не говорит Бог», по древнему изречению. Индивидуальный отбор, вероятно, во все века действовал против чрезмерно любознательных, против стремившихся к познанию. Но зато на генотип, устремленный к усвоению, познанию и пониманию, работал групповой отбор, иногда необычайной мощности. Стоит сопоставить судьбу стада, орды полулюдей, целиком лишенных духа познания, с судьбой такой же группы, в которой хоть изредка появлялись его носители, почти всегда погибавшие бесцельно или бесследно либо не оставлявшие потомства, но нет-нет, да оставлявшие полустаду-полуплемени, орде какую-либо из тысячи находок, будь то насадка камня на палку, щит, умение плыть на бревне, хоть немного повышавшую шансы группы на выживание и размножение. Групповой отбор не был столь интенсивным и сильным, чтобы сделать жажду знаний всеобщей и неукротимой, как, например, половое чувство, но он все же шел. Поговорка «научная работа есть удовлетворение личной любознательности за государственный счет» не вполне точна. Любопытство удовлетворяется чтением, даже бездумным. Но именно жажда познания нового,истинного, скрытого заставила работать в науке сотни тысяч людей до того, как этот труд стал хорошо оплачиваться. Жажда знаний и понимания обуревала множество людей всегда. Бели она уводила в жречество, монашество, знахарство, алхимию, талмудизм, кабалистику, сектантство, в изучение Библии, Корана, конфуцианства, то она не создавала непосредственных материальных благ. Но даже эти жаждущие истины искатели религии, обреченные на бесплодие, нередко цементировали свои племена и народы этическими нормативами, ослаблявшими внутриплеменную борьбу.

Искателям приходилось нелегко. Саламанкский совет постановил: «Проект Христофора Колумба суетен и невозможен, и не подобает великим государям заниматься предприятиями подобного рода, основываясь на представленных совету слабых соображениях» (Ирвинг В., 1836—1837).

Об искателях знаний: «Подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают. Их личности — это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих спор об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешевые диссертации, развратничающих'во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба... есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно осознанной цели» (А. П. Чехов по поводу смерти Пржевальского).

Пути естественного отбора неисповедимы. Нечего и думать о том, что естественный отбор шел на способности к высшей математике или абстрактной живописи, но способность обучаться, опознавать и устанавливать причинные связи, прогнозировать, не только наблюдать, но и синтезировать, способность к абстрактному мышлению, способность укладывать огромную информацию в краткие закономерности, действительно должна была создаваться естественным отбором. И этот отбор несомненно существовал уже многие тысячелетия назад. Стали ли дарования более высокими и частыми за последние тысячелетия, трудно сказать, потому что каждое последующее поколение поднимается на плечи предшествующего, и накопление знаний, умений, культуры всецело определяется социальной передачей, социальной преемственностью. Что касается темпов отбора, то они могли быть высокими, что видно по распространению частных особенностей. Близорукость полезна для делающих мелкую работу близко к глазам; может быть, существеннее то, что близорукие не шли на войну. Р. Пост (Post R. И., 1971) привел обширные популяционные данные по частоте цветовой слепоты, близорукости, аномалий перегородки носа и аномально малых наружных отверстий слезного протока, ясно свидетельствующие о следствиях ослабления естественного отбора среди цивилизованных народов. Отбор на психические особенности был тоже весьма интенсивен.

Итак, эмоции человечности, доброты, рыцарского отношения к женщинам, к старикам, к охране детей, стремление к знанию — это те свойства, которые так же канализованно и неизбежно развивались под действием естественного отбора по мере превращения прачеловека в животное социальное из-за цефализации и удлинения срока беспомощности детей, как развивались от человекообразного предка мозг, условные рефлексы и возможности экстраполяционных рефлексов, память, способность к членораздельной речи.

Мы не ставим себе целью здесь объяснить все этические нормы, все веления совести спецификой того естественного отбора, которым создавалось человечество.

Очень сложные системы математических формул, разработанные У. Гамильтоном (Hamilton W. D., 1964) для вычисления интенсивности отбора на альтруизм, представляются нам преждевременными, поскольку еще далеко не выяснены качественные закономерности.

Для измерения роли наследственности в изменчивости психических особенностей интеллекта и способностей недостаточно измерять степень сходства интеллекта родителей и детей, так как в этом сходстве важную роль будет играть социальная преемственность. Основные результаты дает изучение близнецов.

Генетически идентичные близнецы, как правило неразличимо схожие внешне и опытными исследователями по этому сходству безошибочно отделяемые от близнецов неидентичных, стали излюбленным объектом в исследованиях генетики психических особенностей, потому что сопоставление разницы между идентичными партнерами (однояйцевыми, ОБ) с разницей между неидентичными партнерами-близнецами (двуяйцевыми, ДБ) позволяет количественно определять роль наследственности и среды в формировании любых психических особенностей, но результаты, полученные такими методами, надо контролировать на генетически идентичных близнецах, воспитанных раздельно, так как однояйцевые партнеры влияют друг на друга значительно больше, чем двуяйцевые. О том, до какой степени может доходить психическое сходство однояйцевых близнецов, можно видеть из сводки (Newman H. et al., 1937). Эдвин Иски и Ф. Нестор — идентичные близнецы, которые были разлучены при рождении и выросли в разных семьях. Встретившись через 25 лет, оба близнеца удивились схожести своих судеб. Оба стали линейными монтерами в филиалах компании «Американ телефон энд телеграф», расположенных на расстоянии 1500 км друг от друга. Оба женились в одном и том же году на похожих друг на друга девушках, и у каждого из них был сын одного и того же возраста. У каждого из близнецов был фокстерьер по кличке «Трикси». Случайность? Конечно, то, что у обоих было по сыну, а не по дочери, или у одного сын, у другого дочь — чистая случайность с вероятностью 50 %. А то, что они оба стали линейными монтерами, — не случайность, то, что они женились в одном и том же году, притом на похожих девушках, и то, что их дети одного и того же возраста, — вовсе не случайность. То, что их фокстерьеры получили одинаковую кличку — не совсем случайность, как и то, что они оба завели именно фокстерьера. У Джоан Матис, преподавательницы игры на фортепиано из Гринвича, штат Коннектикут, есть сестра-близнец Джойс, известная фаготистка. Однажды они послали идентичные поздравительные письма своей бабушке ко дню рождения, хотя одна сестра была в Колорадо, а другая в Род-Айленде. Одновременный переход на короткую стрижку, одинаковые блузки и джинсы при встрече, одновременное наступление головной боли...

Известна пара близнецов, рано разлученных. Один стал отчаянным бандитом, а другой — начальником полиции, бесстрашным ловцом бандитов. Пути, которые мы выбираем, при кажущейся противоположности психологически не так уж далеки. В обеих карьерах лежит очень сходная темпераментная база.

Но решающий ответ дает не эта отобранно-яркая казуистика, а широкие исследования корреляции между коэффициентом интеллекта у близнецов (табл. 2).

Приведенные данные показывают, что даже суммарный, нивелирующий показатель, коэффициент интеллекта, в нормальных условиях в не меньшей степени зависит от наследственности, чем от среды (табл. 3).

В обоих исследованиях, проделанных на разном материале, в разных условиях, партнеры ОБ, воспитанные врозь и, таким образом, не влиявшие друг на друга, оказались более схожими, имеющими более высокий показатель внутрипарного сходства, чем воспитанные

Таблица 2

Средние коэффициенты корреляции КИ между лицами различной степени родства (по Loehlin, Lindzey, Spuhler, 1975)

Степень родства

Число исследований

Средняя корреляция

ОБ, выросшие вместе

14

+ 0.87

ОБ, выросшие раздельно

4

+ 0.75

ДБ однополые

11

+ 0.56

ДБ разнополые

9

+ 0.49

Братья-сестры, выросшие вместе

36

+ 0.55

Братья-сестры, выросшие раздельно

33

+ 0.47

Родители и дети

13

+ 0.50

Деды-бабки и внуки

3

+ 0.37

Двоюродные братья и сестры

3

+ 0.26

Неродные дети, выросшие вместе

5

+ 0.24

Неродные дети, выросшие раздельно

4

-0.01

Таблица 3

Коэффициент корреляции показателей интеллекта для ОБ и ДБ, воспитанных вместе, и ОБ, воспитанных раздельно

Близнецы

Newman H.H. ct at., 1937

Shields J., 1962

N

Корреляция

N

Корреляция

ОБ, воспитанные вместе

50

0.88

44

0.76

ОБ, воспитанные врозь

19

0-.77

44

0.77

ДБ, воспитанные вместе

50

0.63

28

0.51

вместе генетически неидентичные близнецы ДБ. Это ясно свидетельствует о наследственной детерминированности особенностей, разумеется, при изменчивости среды в рамках условной нормы.

Исключительный интерес для оценки соотносительной роли наследственности и среды в изменчивости коэффициента интеллекта среди наиболее одаренного юношества представляют исследования Р. Никольса (Nichols R.C., 1965). Он обследовал близнецов, входивших в число 600 тыс. ежегодно тестируемых старшеклассников. В ходе 3-часового весеннего тестирования их, между прочим, спрашивали, имеется ли у них близнец и проходит ли он тестирование. По условиям отбора на тестирование и опроса в обследование попадали среди близнецов только те пары, в которых одаренными были оба партнера. Замечательным образом среди тестируемых было выявлено не вдвое большее количество двуяйцевых, чем однояйцевых, а 315 пар однояйцевых (монозиготных) и 209 пар двуяйцевых близнецов. Это «ненормальное» соотношение само по себе замечательно, указывая на то, что среди одаренных, если один однояйцевой близнец одарен, то почти всегда одарен и его партнер, что далеко не так часто происходит при двуяйцевости. Но, несмотря на то что в обследование попали преимущественно интеллектуально схожие двуяйцевые близнецы, коэффициент наследования IQ оказался очень высоким (пг = 0.72). Наиболее схожими оказались ОБ-партнеры по математике (0.80), по словарному тексту (0.69), по естественнонаучной сообразительности (0.51) и по социальным проблемам (0.67). Относительно низкой оказалась доля наследственности в изменчивости по владению английским языком. Это последнее может объясняться тем, что однояйцевые близнецы, тесно общаясь друг с другом и понимая друг друга «с полуслова», меньше нуждаются в развитии речи, чем двуяйцевые партнеры. Но это — вопрос частный, основное и решающее — очень высокое сходство между собой у одаренных ОБ-партнеров, даже на фоне одаренных же партнеров ДБ.

6. ПЛАСТИЧНОСТЬ РЕАЛИЗАЦИИ НАСЛЕДСТВЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ И ПРОБЛЕМА «ИМПРЕССИНГА»

Если перейти от содержания наследственной информации к ее реализации (даже если речь идет о самых элементарных, биохимических или морфологических особенностях), то в каждой данной ситуации, в бактериальной ли клетке, или, тем более, клетке человека, реализуется лишь малая доля наследственных потенциалов. Понятно, что и из альтруистического наследства человека, из арсенала его наследственных норм реакции в каждую историческую эпоху реализуется далеко не все. Для пробуждения, реализации этих общечеловеческих эмоций (об исключениях речь будет ниже) нужно воспитание, так, в ходе истории происходит приспособительное изменение реализуемой части этического кодекса в соответствии с существующими социальными условиями. Часть этического наследства временно остается нереализованной, например из-за перерыва в преемственной передаче стимулов, а другая часть, наоборот, усиливается, гипертрофируется.

Одной из систем явлений, связанных с развертыванием генетической информации и демонстрирующих, что это развертывание детерминировано лишь в меру целесообразности, является импринтинг. Сущность его иллюстрируется примером утят, которые сразу после вылупления начинают следовать за уткой, не нуждаясь для этого в каком-либо обучении; существенно, что если нет утки, то утята начинают следовать за любым крупным движущимся предметом, будь то человек, или собака, или даже что-то неодушевленное. Очевидно, что в естественных условиях таким первым предметом оказывается утка-мать, и следование за ней порождено инстинктом, созданным естественным отбором; этот инстинкт в норме обеспечивает выживание беспомощных утят и лишь в необычных условиях бьет мимо цели, заставляя следовать за совсем другим существом или предметом. Но экспериментальное изучение импринтинга показало, что он возможен лишь в течение очень короткого срока после вылупления, позднее же эта способность следования утрачивается и может быть достигнута только длительной дрессировкой.

Важно, что ранний импринтинг показывает, не только за кем надо следовать, но и с представителем какого вида надо спариваться после полового созревания. Подстановка в стадии импринтинга вместо матери другого предмета предрешает, что этот предмет или сходный с ним станут объектом полового влечения, и эта закономерность распространяется не только на птиц, но и на млекопитающих, до обезьян включительно. Более того, младенец тоже проходит период высокой чувствительности, когда у него образуется глубокая привязанность к матери, независимо от кормления и содержания в чистоте. Улыбка младенца, улыбка и возня матери с ним закрепляют накрепко связь между обоими; младенец, хорошо питающийся и ухоженный, но лишенный раннего импринтинга ласки, может на всю жизнь остаться нервозным и боязливым. Наоборот, ранний хороший импринтинг создает устойчивость к последующим психическим травмам. Пожизненное влияние импринтинга или его отсутствие на чувствительной стадии родственны по силе, остроте и длительности впечатлению, производимому на нас какой-либо катастрофой — происшедшее может запомниться навсегда. Ряд исследователей, и в их числе Д. Моррис (Morns D., 1967), полагают, что случайная первая эякуляция, происшедшая во время возни мальчишек друг с другом, может способствовать развитию гомосексуального влечения. Это объяснение, однако, как нам представляется, может быть справедливым лишь по отношению к мальчикам с конституциональной предрасположенностью к гомосексуальности. Вообще не исключено, что гомосексуальные влечения являются своеобразным эволюционно сложившимся барьером — нейрогуморальной связью, ограничивающей размножение чересчур конституционально женственных мужчин (и мужчинообразных женщин), неизбежно появляющихся в виде крайних отклонений от типа в силу явлений внутривидовой изменчивости. Поскольку степень мужественности и женственности неплохо определяется, например, шириной нижнего выхода из малого таза и варьирование этого показателя в сторону интерсексуальности у женщин вело бы к затрудненному деторождению, а женственность мужчин почти наверняка отрицательно сказалась бы на бойцовых качествах, развитие гомосексуального влечения у подобных несколько интерсексуальных типов могло иметь адаптивное значение для вида.

Однако вернемся к явлению импрессинга, ясно показывающего, что генотип есть необходимое, но недостаточное условие для развития самых естественных эмоций. Сильнейшая привязанность младенца, ребенка к матери естественна, генотипична, но и этот элементарнейший инстинкт требует ряда условий для своего развития; то, что в норме эти условия почти всегда присутствуют, маскирует их фундаментальную значимость, но не отменяет их необходимости. Равным образом множество других этических эмоций естественны, генотипичны, но требуют некоторых внешних факторов для развития.

А какова роль импрессинга?

Попробуем взять слово импрессинг в кавычки для его расширительной трактовки и иллюстрируем примерами (Josselyn I. M., 1971).

1. Восьмилетний А. Комптон приносит объемную тетрадь и говорит матери, что в ней собраны доказательства трехпалости африканских слонов и пятипалости индийских, опровергающие установившееся мнение об обратном. Мать поздравляет его со столь серьезным отношением к вопросу. Через 30 лет она спрашивает А.Комптона, нобелевского лауреата по физике, помнит ли он этот случай. «Да, конечно, и если бы Вы рассмеялись, то мой интерес к исследовательской работе угас бы навсегда».

2. У девочки Дженни погиб щенок. Родители ее успокоили: мы купим тебе другого. А затем стали беспокоиться, почему Дженни не тревожится, когда ее песик бегает среди мчащихся машин. Дженни ответила: ведь всегда можно достать другого щенка. Может быть, Дженни когда-нибудь скажет: ведь всегда можно обзавестись другим мужем, замечает автор.

3. Жака Оффенбаха убаюкивали в колыбели одним и тем же вальсом. Первые восемь тактов пребывали в нем пожизненно, и, вероятно, потому его оперетты прямо насыщены вальсами. Раннее возбуждение музыкальной восприимчивости породило второго короля вальсов, или вальсовые такты запомнились навсегда вследствие необычайно ранней музыкальной восприимчивости? Вероятно, и то и другое вместе.

4. Ленин о себе: «Нет никого другого, кто был бы поглощен революцией 24 часа в сутки, который бы думал только о ней, кто даже во сне грезит только о ней». К 54 годам Ленин совершенно износил свой мозг. Что к этой целеустремленности привело? Арест и повешение брата с сопутствующими впечатлениями? Если нет, почему у других революционеров не было такой всепоглощенности революцией?

Можно, например, рассмотреть проблему доносительства. Нелегко подавить даже в детском саду общую нелюбовь к доносчикам. Еще труднее приходится фискалу в школе. Что до взрослых, то в начале XX в. беглый русский революционер мог открыться любому незнакомому интеллигенту в надежде, что получит необходимую помощь, и в уверенности, что не будет передан царским жандармам. То, что написано в 1921 г. Е. Полонской в «Балладе о беглеце», посвященной П. А. Кропоткину, — норма поведения:

Затем, что из дома в соседний дом,

Из сердца в сердце мы молча ведем

Веселого дружества тайную сеть.

Ее не нащупать и не подсмотреть.

Малоизвестный, но характерный факт, рассказанный автору в 1954 г. одним из Лопатиных: Герман Лопатин, знаменитый революционер, уже приговоренный к смерти, скрывался в поместье у своих знатных родичей. Когда оказалось вакантным место одного генерала в семейном праздничном генеральском висте, трое генералов Лопатиных, посовещавшись, вышли и торжественно объявили многочисленной собравшейся на праздник родне, что они за неимением четвертого военного генерала выбирают генерала от революции. Возможность предательства даже не принималась в расчет.

А в немецкой семье времен Третьего райха 9-летний мальчик, пропавший на полчаса из квартиры, заставляет тем самым родителей тщательно обдумывать вопрос: не побежал ли он на них доносить в гестапо, и если да, то что именно, и не обидели ли они его чем-нибудь. Пусть это только сценка из Бертольда Брехта, но мы убедимся далее в том, что истинное искусство — лишь концентрированна жизни.

Очень четким примером влияния импрессинга на развитие сексуальных аномалий является разобранный К. Леонгардом (Leonhardt К., 1974) мазохизм Руссо. Он описывает, как в семилетнем возрасте его телесно наказала воспитательница мадемуазель Ламберсье: «Это наказание даже повысило мое влечение к той, которая наказала. Потребовалась вся истинность моей склонности и моей природной доброты, чтобы я воздержался от провоцирования этого наказания вновь. Дело в том, что я даже в боли и даже в стыде воспринял какую-то особую страсть, которая оставила во мне больше удовольствия, чем страха, и мне хотелось вновь получить это наслаждение». Но второе наказание оказалось последним. Очевидно, м-ль Ламберсье о чем-то догадалась, потому что через два дня постель Жан-Жака Руссо перенесли из ее спальни в другую комнату. Далее Руссо пишет: «Кто бы мог подумать, что это на восьмом году жизни полученное от тридцатилетней девушки телесное наказание на всю остальную жизнь определило мои склонности, влечения, страсти, причем в совершенно обратном, противоестественном направлении». Далее Леонгард разбирает все дальнейшие влюбленности Руссо, показывает его стремление к подчинению объектам своих влечений, будь то женщины бальзаковского возраста и старше или молоденькая проститутка. Но это же выражалось в «Эмиле, или О воспитании», в «Новой Элоизе» и вообще во всех его произведениях. Некоторая доля мании преследования, необычайная возбудимость и психический эксгибиционизм несколько роднят его с Достоевским, дают ему возможность видеть по-своему.

Быть может, уместно заменить предельно краткую формулировку «импрессинг» гораздо более полным содержанием, опирающимся, в частности, на опыты с вживленными электродами (Penfield W., Jasper ff., 1954). Оказалось, что в зависимости от места вживления электрода возбуждение его вызывало строго определенное воспоминание: так, возбуждение точки 19 в первой извилине правой височной доли вызывало ощущение слышимой музыки, причем точно опознаваемой, с тем же воспоминанием при повторном возбуждении. При возбуждении точки 16 возникало точное, конкретное зрительное воспоминание. При возбуждении определенной точки на верхней поверхности сильвиевой извилины в правой височной доле пациент услышал популярную песню, исполняемую оркестром, причем повторное возбуждение вызывало то же конкретное воспоминание. Подобные точечные возбуждения способны вызвать и зрительные воспоминания. Существенно, что электрод возбуждал единственное воспоминание, а не смесь их или обобщение. При этом вспоминались не только детали прошлого события, но и те ощущения, которые были связаны с этими событиями. Событие и ощущение, которое оно вызвало, оказались столь тесно связанными, что одно было невозможно вспомнить без другого. Можно отметить, что некоторые люди, забыв какую-либо нужную мысль, полуинстинктивно воссоздают ту обстановку, в которой мысль пришла им в голову, восстанавливая свое место, позу и по возможности всю ситуацию, вплоть до настроения. Пенфилд сообщает: «Субъект опять испытывает эмоцию, первоначально созданную в нем ситуацией и осознает те же интерпретации, правильные или ложные, которые он ощутил при первом опыте. Возбужденные воспоминания, таким образом, не являются точными фотографическими или фонографическими воспроизведениями прошлых сцен или событий. Это воспроизведение того, что пациент видел, слышал, чувствовал и понимал».

На этом принципе ассоциативного воспроизведения базируется существенная доля психической жизни. Имеет место не просто воспоминание события, но переживание.

Так, психиатр Т. Харрис (Harris Т., 1973), излагая опыты У. Пенфилда, иллюстрирует их двумя примерами. Сорокалетняя женщина, услышав определенную мелодию, впала в состояние глубокой, невыносимой меланхолии; на вопрос, не помнит ли она, когда и где слышала ее раньше, через некоторый срок ответила, что эту мелодию играла ее мать, умершая, когда пациентке было пять лет. После смерти матери она испытала тяжелейшую, длительную депрессию. Другой пациент, гуляя, почувствовал запах извести и серы, которой обрызгивали деревья, и испытал чувство поразительной радости и свободы. Оказалось, что он маленьким мальчиком в саду своего отца чувствовал этот запах весной как предвестие весны и свободы. Таким образом, мозг функционирует наподобие точной магнитофонной ленты, записывающей с детства каждый комплекс увиденного, услышанного, пережитого. Однако вспоминаются лишь те сенсорные элементы, на которые пациент обращал внимание, выделяя их из массы других впечатлений. При этом, пишет Пенфилд, новый опыт, восприятие каким-то образом связывается с возможностью установления различий и сходств. Именно существование этих воспоминаний с их ассоциациями, повторные переживания их играют фундаментальную роль в психике человека и лежат в основе «трансакционного анализа» (Berne E., 1971) взаимодействия между людьми, каждый из которых является носителем трех личностных состояний: «родителя», «взрослого» и «ребенка».

1. «Родитель». Это та часть личности, которая определяется авторитетными заявлениями и действиями родителей либо заменяющих их воспитателей, когда ребенку было менее пяти лет. В течение этого времени все, что делали и говорили «родители», запечатлевалось в памяти как нечто авторитетное и неоспоримое, все упреки, правила и законы, примеры и высказывания. Ребенок еще не способен критически отнестись к увиденному, услышанному и пережитому, не в состоянии понять, что поведение родителей вызвано какими-то искажающими факторами, не в состоянии оценить бесчисленные ограничения, запрещения и табу, наслаивающиеся на восприимчивое дитя; все это воспринимается как истина, которая исходит от взрослых, источников всех радостей, безопасности всего, что необходимо для выживания физического и социального. Но ребенок точно регистрирует и непоследовательность: они запрещают курить, а сами курят, запрещают лгать, но сами лгут. Притом ребенок точно регистрирует гармоничность или дисгармоничность взаимоотношений между родителями, причем дисгармония между родителями ослабляет их влияние, а ослабленный родитель может наложить бремя неустойчивости, недовольства и отчаяния на ребенка, подростка и взрослого, если он потом не сможет осмыслить все сам. Ребенок обучается от родителей всему, и это влияние может сказываться и тогда, когда родительские взгляды, поступки, действия совершенно устарели.

2. «Ребенок». Наряду с записью внешних, в том числе и родительских слов и действий, в ребенке записываются и внутренние события, т.е. реакции самого ребенка на то, что он «видел, слышал, чувствовал и понимал», т.е. то, что он будет далее вспоминать со всеми сопутствующими ассоциациями. Большая часть его реакций — ощущения. Маленькое, зависимое, неспособное, неуклюжее, не владеющее словом, беспомощное, вечно виноватое существо, естественно и неограниченно стремящееся освободиться от содержимого мочевого пузыря и кишечника, двигаться, открывать, узнавать, понимать. И от всего этого он должен непонятным образом отказываться ради родительского одобрения, так быстро и беспричинно исчезающего. Основной побочный результат — ощущение своей неполноценности, воспроизводящее ситуации в детстве с полной зависимостью от родителей, даже если они добрые, любящие и доброжелательные; гораздо хуже, если родители пренебрегают ребенком или обижают его. Но это когда-то пережитое состояние неполноценности сразу, со всеми ассоциациями воскресает в трудных ситуациях, при безвыходных альтернативах и заставляет переживать взрослых весь комплекс неудовлетворенности, фрустрации, обиды и детской депрессии.

К счастью, ребенок обладает любопытством, любознательностью, стремлением к пониманию, познанию, творчеству, исследованию. В ребенка вписывается и масса приятных впечатлений, бесчисленных догадок и разгадок, счастливая беззаботность. Однако все же чувство неполноценности превалирует. К пяти годам ребенок уже испытал все виды поведения родителей, все их упреки, и в дальнейшем их воздействие сводится лишь к усилению усвоенного.

3. «Взрослый». С 10 месяцев ребенок начинает набираться собственного опыта, он пихает все в свой рот и жует, он играет, он двигается, начинает ползать, накапливать собственный опыт, в нем создается собственное познание, отличное от готовых указаний родителей и ощущений ребенка.

С возрастом ребенок все больше перерабатывает внешние стимулы и информацию, которую он оценивает на основе прежнего опыта, он начинает видеть разницу между тем, чему его учил родитель, что он ему показывал, между тем, что чувствовал, желал и фантазировал ребенок, и тем, что он сам узнает о жизни. Перерабатываются все три источника информации: «родитель», «ребенок» и «взрослый». Хорошо, если ребенок может обнаружить на собственном опыте, что почти все слова «родителя» надежны, правильны. Но если мать бьет ребенка за то, что тот выскочил на улицу, то он будет вспоминать страх, гнев, обиду, даже поняв, что мать любила его и берегла его жизнь. «Взрослый» не может стереть записанное «ребенком», но может, однако, отключить воспоминание. «Взрослый» может проверить, устарели ли, годны ли еще те записи, которые переданы ему «родителем» и «ребенком»; «взрослый», кроме того, способен производить вероятностное прогнозирование, и эта способность развивается тренировкой, приводит к предвидению, правильному решению. Однако границы между «родителем», «взрослым» и «ребенком» достаточно хрупки, неясны и ранимы, а поступающая информация нередко воспроизводит состояния, когда бремя решений переносится на застрявшие традиции, полученные от родителя, либо определяется эмоциональными реакциями еще неполноценного ребенка, маленького, зависимого и беспомощного.

Взрослый мозг проверяет старые данные, подтверждает, либо отвергает их, либо исправляет для будущего использования. Если этот процесс идет без особых конфликтов, остается время для творчества, и если от ребенка исходит желание, то у взрослого имеется умение. Если же мозг забит старыми данными или безграничными сомнениями, то у него нет времени для творчества. Хорошо, если родительские указания, подтвержденные проверкой, в дальнейшем используются автоматически, бездумно. Конфликт между «родителем» и действительностью тоже поглощает много времени. «Родитель» говорит одно, его взрослое Я — нечто противоположное. Трансакционные анализ, один из главных методов современной психотерапии, — это апелляция к сознанию пациента, разбор того, что в нем исходит от «родителя», что от «ребенка», и укрепление в нем «взрослого», сознательно берущего годное от обоих и отвергающее то, что уже не годится, будь то заветы родителя или эмоциональные реакции ребенка.

Во всей массе переживаний, через которые проходят три упомянутых компонента личности индивида, условно названные «родитель», «ребенок», «взрослый», существуют, однако, некоторые решающие ключевые воздействия, воспринимаемые в особо чувствительные возрастные периоды, какие-либо наблюдения, какой-либо акт доброты, жестокости, несправедливости, какая-либо книга, фильм, разговор, жизненное происшествие, благодаря подключению различных психических усилительных систем оказывающие определяющее воздействие. Сознательно или подсознательно, такое происшествие оказывает чрезвычайно сильное, длительное «импрессирующее» влияние, и для понимания истории развития личности очень важно раскрыть именно это происшествие, связанные с ним ассоциации и установки. Это относится не только к педагогам, психологам и психиатрам, но даже к криминалистам.

Если же решающее воздействие, определившее ценностные координаты индивида, его душевный склад, настрой, останется нераскрытым, то, продолжая ориентироваться на эту систему ценностных координат, ушедших в подсознание, личность будет невосприимчива к любым, самым интенсивным воздействиям. Это относится и к выбору жизненного идеала, профессии либо хобби, психопатиям, асоциальному или антисоциальному поведению. Понятый в таком широком смысле «импринтинг» наряду с наследственной гетерогенностью обусловливает гетерогенность реакции, казалось бы, однородно воспитанной группы. Можно и нужно подыскать лучший термин, чем «импринтинг», например слово «импрессинг», но отыскание этих ключевых, формирующих психику событий необходимо. М. Горький пожизненно запомнил, как отчим ударил сапогом в грудь его мать, и цепи таких основополагающих воспоминаний составляют истинную биографию души.

М. Планк (1966, с. 13): «...я мог установить один, по моему мнению, замечательный факт. Обычно новые истины побеждают не так, что их противников убеждают и они признают свою неправоту, а большей частью так, что противники эти постепенно вымирают, а подрастающее поколение усваивает истину сразу...» Действительно, история науки полностью подтверждает это обобщение М. Планка. Однако причиной этой устойчивости противников является стадийность восприимчивости. Новая идея, новые открытия воздействуют на молодежь в восприимчивом к импрессингам возрасте, тогда как зрелые люди уже прошли эту стадию, а у пожилых вырос уже психологический барьер несовместимости с новыми знаниями. Несколько вульгаризируя и упрощая, барьер создается подсознательно, «может быть, это и так, но я смогу больше сделать в рамках существующих представлений, чем осваивая новое, проникаясь им и действуя на его основе».

Можно было бы проследить, что для утверждения признания нового типа живописи, скульптуры, музыки, стихосложения требуются десятилетия: нужно, чтобы молодежь, на свежую голову воспринявшая новое, это свое понимание донесла до зрелости, когда, «возросши», станет законодателем до тех пор, покуда не будет отодвинута новым поколением, в восприимчивом возрасте полюбившим очередной «прибой» новаторства. Именно в этом биологическом факторе заключена значительная часть проблемы отцов и детей, да и существенная причина возрастного «консерватизма». Наконец, действует и опыт столкновения с бесчисленными сенсациями, из которых 99 % оказались дутыми (вспомним каналы и жизнь на Марсе, снежного человека, бесчисленные мнимые средства лечения рака и т. д.).

7. ВОЙНЫ И ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР

Высочайшее счастье для человека и его величайшая радость — разбить и уничтожить врага, стереть его с земли, забрать все, что он имел, заставить плакать его жен, скакать на его лучших и любимых лошадях и обладать его красивыми женщинами.

Чингизхан

Все моря мы кормим уж тысячу лет.

И нет еще конца.

Хоть они и любой своей волной

Омыли мертвеца.

Мы лежим под водой и кормим собой

Акул и подводных амей.

Коль кровь — цена владычеству,

То мы не жалели своей.

Р. Киплинг . Песня мертвых

7.1. Распространение генов победителей

Поражение в войне рода, орды, племени, народности, народа в доисторические времена, в древности и даже в средние века влекло за собой для него драматические последствия, лишь в малой мере определяемые долей воинов, погибших в сражениях. Генетический сдвиг, вероятно, в гораздо большей мере определялся гибелью части детей еще на воле, а главное, в рабстве, и тем, что девочки, девушки, женщины становились добычей победителей. Как рабыни, наложницы, гаремные жены, они рожали детей от победителей, и сколько бы их ни приходилось на одного владельца, все равно дети этих женщин несли половину генов победителя и только половину — побежденного. Сколько бы победитель ни потерял генов в боях, захват чужих женщин с лихвой окупал эту утрату генов рода, племени, народности, народа-победителя.

Это обстоятельство особо подчеркнул в книге «Воины рассвета» Р. Байджлоу (Bigelow R., 1969), пожалуй, наиболее яркий социалдарвинист последнего времени, видящий в войнах основной фактор естественного отбора. Нужно достаточно полно привести его соображения, чтобы показать их ошибочность.

Действительно, война — очень древнее занятие, и крепостная стена одного селения недалеко от Иерихона имеет давность 9000 лет. И именно в войнах Байджлоу видит основной источник благодетельного естественного отбора среди человечества.

«Везде, где группа с голубой кровью столкнется с группой имбецилов, пользующейся плодами маленького Эдема, можно уверенно предсказать, что Эдем будет захвачен... Воины-победители обретут еще большие гаремы... в браках со своими женщинами быстро восполнят утрату генов своих павших товарищей и, кроме того, передадут свои гены детям побежденных наложниц» (с. 135).

«Большие гаремы обычно были привилегией вождей и королей. Говорят, что угандский король Мтесса имел около семи тысяч жен. Его лучшие воины не стали бы рисковать своей шкурой без права на долю добычи, и его племя как целое, вероятно, рождало больше детей,' чем племена, поставляющие женщин. Не все лучшие воины гибнут в победном сражении, и некоторые из уцелевших охотно берут на себя выполнение генетического долга своих павших товарищей» (с. ПО).

«Победоносные армии всегда были очень щедрыми по части своих генов». «Действительно, полигамия с жестокой борьбой за господство в стаде, роде длилась сотни тысяч лет, и уже на ранних стадиях варварства лучше обеспеченные и вышестоящие король или вождь становятся в общине отцом множества детей, и в этих условиях интеллект должен был расти быстрее, чем при моногамии».

«Дикари не подчиняются ласковым уговорам слабых философов, и армии рабов под кнутом не сражаются с достойной берсеркеров свирепостью гуннов или викингов» (с. 138).

«По скифским обычаям, каждый солдат пьет кровь первого человека, убитого им. Головы всех врагов, убитых в бою, относят королю. Голова — что-то вроде разрешения на долю в добыче; нет головы, нет и добычи (Геродот). Обычай сдирать скальпы с голов врагов и пришивать их к сбруе коня, или шить одежды из людской кожи наводил ужас. Антискифская активность была весьма непопулярна в степях того времени. Даже Дарий сократил свой визит сюда» (BigelowR., 1969, с. 161).

Но особенно любопытны соображения Р. Байджлоу по поводу роли монголов и скандинавов (с. 139—182).

«По Филлипсу, в V веке до нашей эры номады Гоби были еще пешими и их легко побеждали с помощью колесниц. Но к 300-му году до нашей эры они уже были превосходными кавалеристами. Когда народы Центральной Азии сели на коней, они понеслись во все стороны и тучи стрел стали сметать те комбинации генов, которые не смогли удовлетворить безжалостным требованиям общественного сотрудничества. Неудачные комбинации генов стали устраняться с необычайной скоростью».

«Война за войной проносились из степей Азии, создавая ряд цивилизаций в Китае, Индии, на Ближнем Востоке и в Европе. От предков-номадов произошло немало правящих элит. Степные просторы лучше использовались путем перегонки стад на большие расстояния, из-за чего в степях и не появились города. Но люди, выжившие на этих просторах, добровольно повиновались своим вождям с таким энтузиазмом, от которого стыла кровь бесчисленных миллионов горожан» (с. 139).

«Пока ужасающая ударная сила конницы кочевников растрачивалась в тысячах мелких межклановых и межплеменных войн, оседлые цивилизации могли предаваться иллюзии, что степная угроза развеяна. Можно было забыть о необозримых просторах внутренней Азии»... «Китай, Индия и Европа могли снова дремать», «но во время таких промежутков родился Чингизхан. При жизни он был символом единства для миллионов кочевников и бичом Божиим для всех остальных» (с. 149). «Общественное сотрудничество было для Чингизхана ключом к власти, и в этом его главная человеческая особенность. Общественное сотрудничество в континентальном масштабе невозможно, если нет многих тысяч очень сложных и способных мозгов. Орды свирепых, неграмотных кочевников нелегко организовать даже с помощью письменных приказов, при существовании постоянных городов, штабов, судов и тюрем. Поразительна эффективность мозгов, способных без всего этого организовать единую социальную систему на территории от Китая до Польши. Победители в храброй борьбе уничтожали врагов-мужчин и оплодотворяли своим семенем побежденных женщин» (с. 163).

«Жестокости монголов были столь же потрясающими, как и жестокости нашего века, но они не только резали и грабили». «Они требовали повиновения с безжалостной дикостью, но они установили закон и порядок на большей части Евразии. Они оставили также в наследство умы, способные обучиться мышлению о глобальном единстве...». «Две из наиболее организованных наций истории возникли на развалинах империи Чингизхана...».

А. Джувейни (Juvaini A. D., 1958) пишет, что в Мерве монголы перебили больше 1300 тыс. человек, не считая спрятавшихся и убитых позднее отрядами, нарочно оставленными в засаде, когда главные силы двинулись дальше. «Жителей Мерва разделили между солдатами и союзниками, и каждому пришлось перебить триста-четыреста человек». И в следующих строках Байджлоу раскрывает перед нами психологическую причину обожания тиранов их жертвами. «После столь убедительной демонстрации, во что обходится нелюбовь к Хану, не удивительно, что многие ухитрились найти в своих сердцах и раздуть искру любви к нему. Для окруженных и управляемых монголами чисто внешние декларации о своем обожании были небезопасны. Жители Балка напрасно пытались этим ограничиться. Бесхитростная маска, прикрывающая антипатию к монголам, оказывалась картонной ширмой против меча, "Справедливого и Милосердного". Случайное слово или взгляд могли мгновенно раскрыть внутреннее чувство бдительному монголу. Гораздо безопаснее было верить до глубины сердца, что Хан — источник всей благодати, любви, щедрости и справедливости. Подлинная вера совершенно необходима, как щит и укрытие. Если в Европе в эти же столетия предпочитали веровать, чем попадать в котел с кипящим маслом, то в империи ханов куда безопаснее было искренне обожать их, чем просто лицемерить».

О том, что монгольские завоевания вызвали очень существенный генетический сдвиг, свидетельствует градиент частоты «восточной», монгольской группы крови В. Но на одном обстоятельстве надо остановиться подробнее.

«У Чингизхана больше десяти тысяч детей и внуков, каждый из них занимает положение, владеет юртой, армией и снаряжением», — сообщает Джувейни. Действительно, с генетической точки зрения существенно, что ближайшее потомство Чингизхана, отчасти благодаря его законам и заветам, жило в дружбе между собо$ и благодаря этому его гены сохранились куда лучше, чем гены большинства других завоевателей, сыновья которых после смерти отца, а иногда и не дожидаясь ее, начинали истреблять друг друга и своих племянников с последовательностью Атридов, Ауренгзеба, Меровингов, персидских падишахов, турецких султанов и многих других обладателей престола или претендентов на него. В этих рассуждениях есть доля истины. Покажем эту долю, а затем покажем ложность концепции в целом. Вот что пишет Марко Поло (1940, с. 111) о царстве Кублай Хана (Хубилая):

«Иные могут удивляться тому, откуда берется достаточное количество людей для выполнения этих обязанностей и как эти люди живут. Ответ заключается в том, что каждый язычник, а также и сарацин, берет себе шесть, восемь или десять жен, в зависимости от того, сколько он в состоянии содержать, и он имеет от них огромное число детей. Так, приходится встречать многих, имеющих более тридцати сыновей, всех вооруженных и сопровождающих своих отцов. Это происходит благодаря наличию большого числа жен.

Мы же имеем только по одной жене, и если она бесплодна, мужчина кончает свои дни вместе с нею, не получив ни одного сына; поэтому у нас меньше детей, чем у них».

Откуда же бралось столько жен? Ясно, что это были большей частью пленницы или потомки пленниц-невольниц. Высокая рождаемость поставляла повсюду достаточный контингент девочек, девушек и женщин для увода в плен, в наложницы или в жены. Скудные пустыни и степи Монголии, где всадник сращивался с лошадью, порождали особую военную тактику, по сути непобедимую. Почти всегда она разряжалась в монголо-татарских внутренних междоусобицах. Но когда разросшаяся благодаря поглотительным бракам масса гуннов, монгол, татар объединялась под властью талантливого начальника, начинались взрывы победоносных походов на юг и на юго-восток, на запад. Аттила не дошел до Атлантического океана каких-то 200 км, но на другой год оказался под Римом. Сразу после его смерти царство распалось. Чингизхан и Чингизиды дошли до границ Кореи и Аннама, Тимуриды — до Бенгальского залива. Устрашающе жестокие завоевания сменялись правильно организованной системой обирания побежденных налогами. Создавалась социальная преемственность — традиции работать на победителя, традиция абсолютной покорности. Иногда поражает, как, например, после победы при Калке была на время (1223—1230) оставлена в покое беззащитная страна — Русь. Очевидно, добычи хватало и без нее.

Байджлоу детально останавливается и на викингах. «Подобно монголам, скандинавы имели за собою долгие столетия резни, мелких войн, естественного отбора стойких, сильных людей, способных выживать в диких условиях гор и фьордов. Постепенно создавались все новые типы кораблей, способных плавать в бурных северных морях, и моряков, достаточно искусных, чтобы водить их. И монгольская конница, и экипажи эскадр викингов были немногочисленны, но когда эти продукты социального и естественного отбора сформировались, когда междоусобные войны доказали наглядно преимущества единства и дисциплины — Европа на столетия оказалась под властью этих восточных и северных дикарей».

«Европейцы происходят от длинного ряда воинственных предков, они за последние тысячелетия убивали друг друга сотнями миллионов, и если войны истребляли бы тех, кто рискует своей жизнью, то уцелевшие после всей этой резни должны были бы стать осторожными и менее воинственными. Вместо этого они создали больше ядерного оружия, чем все не-европейцы вместе взятые и теперь держат друг друга под прицелом. Но создание атомного оружия требует интеллекта и кооперации, а если грозить друг другу такими штуками, — дело не слишком умное, то все же для таких угроз требуется готовность рисковать жизнью». «За последние три столетия численность европейцев возросла примерно в дюжину раз, а азиатов — только в пять» (Bigelow R., 1969, с. 107).

«...В племени Курелу не все мужчины должны воевать в равной мере. Некоторые из них, идя на войну, старательно остаются сзади. В перерывах между схватками им позволяют быть среди храбрейших и даже сидеть рядом с ними, однако к ним относятся презрительно и их общественное положение достаточно низко. Их называют "кепу", что значит "не убивший мужчина". По Матиессену, их не дразнят и не гонят в бой, но у них разрешается отнимать жен и свиней; жену кепу может насиловать другой человек, а кепу, который станет этому противиться, по закону можно убить или изгнать. Великие воины, "каины" или вожди имеют по нескольку жен, и ранг мужчины определяется числом его жен и свиней» (там же, с. 111). Вопреки всем усилиям цивилизации кое-что из этой точки зрения сохраняется и поныне.

Байджлоу вовсе не приходит к печальному прогнозу. Наоборот: «Если мы действительно отродье победителей в миллионах лет войны, то это вовсе не свидетельствует о нашей обреченности. Войны невозможны без сотрудничества, и если наши предки выжили, научившись сотрудничеству ради самообороны, то мы могли унаследовать от них и мозги, нужные для овладения этим сотрудничеством в глобальном масштабе». «Мы можем сдержать агрессивные порывы сознательным усилием, и такая сдержанность поднята до вершин на кровавых полях битв. Если нам угрожают, мы можем подавить наше глубочайшее стремление к миру. Именно эта способность взвешивать, предвидеть и сдерживаться развилась на свирепой арене плейстоцена. Группы, слепо и тупо дравшиеся в неподходящее время, были уничтожены. Группы, слепо поддавшиеся мирным стремлениям, погибли от голода или холода в пустынях или на горных вершинах. Мы — дети победителей. Если бы наши предки принимали неверные решения, то мы бы не появились на свет. Несмотря на ужасы наших войн, в двадцатом веке, по-видимому, больше людей провели больше времени в мире друг с другом, чем в любом другом веке».

К монголам и викингам, о которых пишет Байджлоу, можно добавить арабов. В Аравии'кочующие роды пустыни издревле вели непрерывные войны из-за скудных пастбищ. Мужчины, собственно, только войной и занимались. Воевали наездники. Боевой опыт, навыки, мастерство при этом развивались и передавались в не меньшей мере, чем у монголов и викингов. Как и там, арабам недоставало одного — единства. Когда его создал Магомет, арабская конница под начальством Омара за одно десятилетие (634—644) показала себя. В 635 г. был взят Дамаск, в 636 г. она нанесла страшное поражение византийским войскам на р. Ярмук, в 638 г. взятием Иерусалима и Антиохии завершилось завоевание Сирии. В 637 г. победа над персами при Нихавинде доставила арабам Месопотамию, в 640 г. была завоевана вся западная Персия, причем уже в 639 г. началось завоевание Египта, в 642 г. была взята Александрия, в 643 г. — Триполи. Приказ Омара строить в завоеванных странах города и поселяться в них привел к возникновению Басры, Куфы, Моссула и Каира. Быстрота завоеваний, обильная добыча, узаконенное многоженство привели к мощным «поглотительным» бракам, употребляя зоотехническую терминологию для упрощения ситуации.

Но есть ли основания считать арабов высшей расой? Ни монголы, ни норвежцы и датчане на это не претендуют. По-видимому, не претендуют на роль высшей расы и арабы.

Байджлоу, развивая идею, согласно которой прогресс и порядок порождаются насилием, резней, истреблением, а двигателем эволюции оказываются войны, достаточно тактично воздерживается от выводов, предоставляя сделать это своим читателям. Читатель самостоятельно додумается до того, что следовало бы создать золотой век ценой хотя бы гибели половины человечества, разумеется, генетически худшей. Но от такого питекантропского мировоззрения можно легко перейти и на синантропское, а также и на многие другие варианты социал-дарвинизма, зародившегося, вероятно, задолго до Неандерталя.

Расчеты Байджлоу хорошо отражают воззрения некоторых социал-дарвинистически настроенных ученых. Однако нетрудно показать их ошибочность.

7.2. Мирные победы

Трезво оценим действительность. Прежде всего поразительное распространение и увеличение в 12 раз численности «белой расы» объясняется вовсе не теми бесчисленными войнами, которые «белые» вели друг с другом в Европе и вне ее (кстати, внеевропейские войны были качественно и количественно совершенно второстепенными, почти всегда велись ничтожными силами), и не ее экономическим благосостоянием, которое почти никогда не распространялось на пролетариат и крестьянство (9/10 населения). Наоборот, именно войны убивали население и разоряли из века в век Европу. Глобальное распространение европейцев объясняется прежде всего фантастическими успехами техники, промышленности, науки, медицины. Противооспенные прививки позволили создать огромные индустриальные центры. Успехи санитарии, гигиены, микробиологии, вакцинации, фармакологии позволили почти ликвидировать детскую и юношескую смертность в Европе и Северной Америке задолго до того, как это произошло в других странах. Развитие агрономии и агрохимии позволило получать на скудных и истощенных землях гигантские урожаи, уничтожившие голод, и мы являемся свидетелями того, как начатая Борлаугом, ныне Нобелевским лауреатом, зеленая революция — введение короткоствольных, неполегающих сортов пшеницы и риса — впервые начинает освобождать от вечного голода страны Латинской Америки, Индию и Пакистан. Что касается теории «жизненного пространства», то именно наиболее густонаселенные районы, такие, как Рурская область, Бельгия, бассейн Брие, Манчестер, Бирмингам, Чикаго, притягивали миллионы выходцев из редконаселенных стран; невероятно густо населенная Япония, большая часть площади которой занята непродуктивными городами, бьет все рекорды повышения производства. Парадоксом оборачивается утверждение Байджлоу о том, что белая раса очищала себе жизненное пространство, именно истребляя туземцев. Их уничтожение вовсе не было главной целью белых, лишавшихся таким образом рабов, рабочих рук или подданных. Оно произошло в значительной степени потому, что относительно диффузно жившее туземное население не выдержало столкновения с возбудителями тех болезней, против которых европейцы благодаря огромному количеству городов выработали за тысячелетия мощнейший наследственный иммунитет.

Ф. Феннер (Fenner P., 1970) в статье «Инфекция и социальные изменения» дает ориентировочную картину смены культур человека в связи с числом поколений и развитием человеческих сообществ, которую мы несколько модифицировали (табл. 4).

Как росла численность населения и как интенсивно шел отбор? Надо полагать, что женщина, несмотря на краткую продолжительность жизни, приносила десяток детей (кстати, такова примерно детность в XVII—XVIII вв.).

Таблица 4

Число поколений и типы человеческих сообществ

Годы до 1970

Число поколений

Культура

Численность сообществ

100000

5000

Охота и обор пищи

Рассеянные кочующие орды численностью менее 100 чел. каждая

10000

500

Развитие сельского хозяйства

Относительно оседлые деревни численностью менее 300 чел.

5500

220

Развитие поливного земледелия

Немногие города по 100 тыс. чел , главным образом деревни с численностью менее 300 чел каждая

250

10

Использование паровой энергии

Немногие города по 500 тыс чел , много городов по 100 тыс , много деревень по 1000 чел

130

5

Введение организованной санитарии

Несколько городов по 5 млн чел , много городов по 500 тыс , меньше деревень по 1000 чел

0

0

Современный урбанизированный человек

Города с миллионами жителей, всеобщая урбанизация

Доживали из них до 25-35 лет в среднем немногим больше двух и население Земли, насчитывавшее в начале

нашей эры 300—400 млн., едва утроилось к началу XIX в. Таким образом, 70-80 % погибало в детстве и молодости, частью действительно «случайно», независимо от личностных физических и психических свойств, но большей частью, вероятно, не без участия отбора. Погоня и бегство испытывали сердечно-сосудистую систему, как и инфекции. Оспа была, вероятно, вездесущей, как и сыпной тиф. Что касается Черной смерти, то она несколько раз убивала примерно 3/4 населения Западной Европы.

Насколько интенсивно шла гибель и соответственно отбор, показывают некоторые данные, приводимые В. Рихтером (1814—1820, т. I, с. 233): «Но всего ужаснее свирепствовала язва 1417 года в Пскове, Новгороде, Ладоге, Покрове, Торжке, Твери, Дмитрове и около лежащих местах». «Страшные были в этот раз опустошения, причиненные язвою. Число больных до того увеличилось, что часто один здоровый должен был ходить за десятью и даже двадцатью немощными и что недоставало уже здоровых для похоронения ужасного множества мертвых. Целые селения вымирали, и в больших домах, по смерти всех взрослых, едва одно дитя оставалось в живых. То же злополучие постигло в равной степени в 1417 году жителей столь цветущего по торговле Новгорода, а в 1419 году обширный город Киев, равно как и Псков» (т. I, с. 233—235). «В 1467 г. в Новгороде только и его окрестностях погибло от мору 230 602 человека. Наконец, еще в 1478, 1486 и 1487 годах причиняла зараза сия в этом же самом городе и равно во Пскове ужаснейшие опустошения» (Летопись Новгородской церкви Св. Стефания). Описание болезни не оставляет сомнений в сути. «Колотье под лопаткой, под ложкой и в груди, с ознобом, жаром и нередко с кровохарканьем. Но особенно упоминается в сем столетии о железах на шее, под мышками и в пахах».

«В 1543 г. во Пскове умерло в один год до 25 000 жителей и притом опять от чумы с железами. В 1561 и 1562 г. также свирепствовала во Пскове и Новгороде чума, от которой будто 500 000 человек погибло — число необычайно великое и почти невероятное. Столько же была она опустошительна, по свидетельству Псковских летописей 1566 года, в Полоцке, Великих Луках, Торопце и особенно в Смоленске. Вообще при царе Иоанне Васильевиче многократно свирепствовала болезнь сия, и самые иностранные писатели представляют тому весьма плачевную и ужасную картину».

«В 1655г. от морового поветрия в России умерло 700-800 тыс. человек» (с. 226). «В одной Москве похоронено было по приказанию правительства 127 000 покойников, не считая уже погибших в ее окрестностях» (т. II, с. 127). «В прошлом 1654 году множество людей в Москве, ее окрестностях скончалось скоропостижно и остальные принуждены были оставить домы и жить в огородах. Но в 1656 году поветрие моровое столь усилилось и распространилось, что в Москве осталось в живых только несколько обитателей и стрельцов» (с. 134). «Всего померло Астраханских жителей 9093 человека да гулящих людей бурлаков 1290» (с. 135). «В Лондоне чума с карбункулами и бубонами (1665—1666). В России учреждается карантин».

Так обстояло дело в России с ее необъятными просторами.

Но победители и побежденные, европейцы, индейцы, индусы, монголы, китайцы, японцы и даже тысячелетия изолированные народы и племена тихоокеанских островов, тропических лесов — все народы, народности, нации, племена вне зависимости от своей прошлой победоносности оказались в равной мере готовыми осваивать дары цивилизации, технику и науку, искусство, да и принципы сотрудничества, узкого или широкого; без особых расовых различий легко научается детвора в яслях, детских садах и школах, если их не отравлять расовой агитацией. Кстати, если следовать Байджлоу, то совершенно непонятно, почему сохранились и сыграли важную роль в религии, философии и вообще в науке и искусстве на протяжении почти 2000 лет не воевавшие еврейский или армянский народы? Почему так быстро прорывается к вершинам науки, техники, литературы постоянно побеждавшийся народ Индии?

То, что Индия стала такой легкой добычей англичан, совершенно неудивительно. Собственно говоря, главную угрозу английскому господству представляли не империи Великого Могола, не маратхи и не северные завоеватели, а французы, возглавляемые графом ЛаллиТоллендалем, Дюпле, Лабурдонне, но брошенные родиной на произвол судьбы (Macaulay Т. В., 1961). Сама же Индия находилась в состоянии непрерывного разграбления. В 1739 г. персидский шах Надир вывез из Индии на 32 млн. фунтов стерлингов награбленных богатств. Маратхи грабили всю Индию до Индийского залива, Бенгалии и Пенджаба включительно. Афганцы уничтожали или уводили в плен, в рабство население целых областей. Нигде бедные не были так нищи, а богатые так богаты, как в Индии, нигде сильные не пользовались так полно правом сильного и нигде слабые не были так покорны, как в Индии, нигде не было такой непрерывности грабительских походов и завоеваний, как в Индии. Английские наместники лорды Клайв и Гастингс, затем Корнуэлле и Уэлсли постоянно имели дело с армиями, которым было безразлично, какой грабитель победит. Конечно, владычество англичан, особенно в период «первоначального накопления», сопровождалось налогами, грабежами, спекуляциями, голодом. Но вместе с тем англичане энергично прокладывали дороги, строили мосты и каналы, прекращали вечные междоусобные войны, отнимали власть у местных правителей (и назначали им за то солидные пенсионы, все же обходившиеся стране в десятки раз дешевле вечных войн). Даже в разгар страшного восстания сипаев было открыто (1857 г.) три университета (Калькутта, Мадрас, Бомбей), и уже в 1858 г. королева Виктория официально объявила свое твердое намерение «допустить своих подданных, какой бы национальности они ни были, к исполнению всяких должностей, насколько им это дозволяет их воспитание, образование и работа». При всем своем высокомерии, английские чиновники в Индии нередко принимали «бремя белых» всерьез, воровством, взятками уже не занимались и энергично работали на благо Индии. Уже в 1880 г. было введено местное самоуправление и отменена цензура. По сравнению с доанглийским периодом это все означало огромный шаг вперед. Периодические голодовки продолжались, но численность населения росла необычайно быстро.

Столь же показательно опровергается завоевательная теория Р. Байджлоу армянским народом. Это — не народ-завоеватель с начала своей истории. И уже почти два тысячелетия он жил под чужой властью. В него отнюдь не вливались гены завоевателей, ни викингов, ни монголов. Тем не менее этот народ постоянно выдвигает великих тружеников, поэтов, писателей, скульпторов, а в настоящее время, с учетом его относительной малочисленности, он является одним из самых передовых народов мира.

Монголы действительно были великими завоевателями, в силу превосходства хорошо организованной, вооруженной дальнобойными луками степной кентавроподобной конницы и над пехотой того времени, и над «скачущими танками» — рыцарями, кони которых вместе с всадниками быстро становились жертвами тяжести своих лат. Монголы-кентавры, с раннего детства враставшие в седло, при Аттиле почти дошли до Атлантики, а при Чингизхане, Тамерлане и их потомках завоевали громадные территории. Но как быстро все это разрушилось!

Суровые условия Скандинавии и морской промысел вели жесткий отбор; северные бури оставляли в живых только самых выносливых, а сложившийся в этих условиях тип корабля действительно стал необычайно грозным оружием. Отобранные в суровейших условиях, физически предельно натренированные, профессиональные воиныграбители викинги, конечно, были страшны любым противникам. Но были ли их завоевания столь уж прочными? Армия Вильгельма Завоевателя состояла вовсе не целиком из норманнов, да и те были генетически офранцужены, а гены тех, кто уцелел после Гастингса, совершенно растворились среди миллионов англосаксов. Что до монголов, то, конечно, их генотипы и в Китае, и в Индии растворились в генотипах покоренных народов. Таким образом, мировая культура вовсе не строилась на генах народов-завоевателей.

Наконец, Байдж\люу, так ярко приписывающий развитие организационных способностей континентальным масштабам завоеваний и генам монголов и викингов, почему-то забывает о том, что грандиозные и не так уж плохо организованные государства создавались тысячелетиями раньше, в Египте, Ассирии и Вавилоне персами, эллинами и финикийцами, римлянами. Без участия монголов создавались империи Мексики и Перу. И если эти две последние империи пали, то из-за случайных обстоятельств: роковой легенды о белых богах, а также внезапности ошеломляющего знакомства с огнестрельным оружием, со стальными латами, с конницей и собаками. Там, где отсутствовала легенда и элемент внезапности, в Северной Америке, например, разрозненные племена индейцев успешно сопротивлялись белым целые столетия. Таким образом, яркие и категоричные социал-дарвинистические утверждения Байджлоу оказываются на поверку просто заблуждением, базирующимся на игнорировании опровергающих фактов истории.

7.3. Этнос и генофонд

В связи с этим, может быть, следует несколько уточнить некоторые положения очень интересных статей Л. Н. Гумилева, посвященных проблеме развития, стабилизации и падения этноса. Каждой из трех эпох или стадий, выделенных Гумилевым, соответствуют свои, очень различные характерологии, хорошо выраженные портретами и бюстами деятелей трех этапов. Волевые, энергичные, мужественные, умные деятели и лица «пассионариев» стадии развития этноса сменяются спокойными, уравновешенными, разумными на стадии стабилизации, а затем безвольными, безразличными, туповатыми на стадии падения. Хочется подчеркнуть, что эта смена вызвана вовсе не естественным, а социальным отбором. На первой стадии выдвигаются в вожди люди первого типа, «пасенонарии», на второй — поддерживающие уже установившийся «порядок», не нарушающие его, на третьей — угодливые, плывущие по течению карьеристы, сибариты, ничтожества, на лицах которых, как на портрете Дориана Грея, запечатлен весь их позорный жизненный путь. Народная же масса, быть может не претерпевающая серьезных генетических изменений за все три стадии развития этноса, хранит в себе неисчерпаемый запас потенциально пассионарных личностей, реализация которых почти не осуществляется из-за жестких социальных рамок всех трех этапов этноса, в особенности второго и третьего. Что пассионарные личности имеются всегда, можно проиллюстрировать, например, эпохой Вильгельма II, поспешно отделавшегося от Бисмарка и при всей деспотичности своего генштаба обрекшего Германию на поражение. Наконец — даже эпохой Николая II: недостатка в умных, активных, энергичных, работоспособных деятелях не было, достаточно вспомнить адмирала Макарова, Эссена, Рузского, Брусилова, Витте, Столыпина и множество других реакционных или прогрессивных, но бесспорно «пассионарных» личностей. Но если при становлении этноса именно пассионарным личностям удается как-то реализовать свои возможности, то социальные условия третьей стадии этноса обрекают их на гибель, безвластие, подчинение ничтожествам.

Во всех эпохах путем особых форм социального отбора создавалась своя правящая группировка. Не каждый годится в жрецы, в шаманы, в подвижники, в монахи или священники, не каждый годится в вожди племени или народности, не каждый годится в их соратники, не каждый хотел стать воином с высоким риском быть убитым или искалеченным в первых рядах. Помимо воспитания, кастовых или классовых рубежей играли роль темперамент, характер, степень страсти к господству, стяжательству, к первенству. Ограничимся одной иллюстрацией из бесчисленных. Жизнь рыцаря требовала неустанных упражнений и была очень опасна. Дворянство не полностью утратило свои социальные функции с установлением абсолютизма. Оно было численно значительной прослойкой (ко времени Великой Французской революции на 20 млн. населения Франции 400 тыс. были дворянами). Все они были (не считая больных, уходивших в духовенство, впрочем, не всегда — «маленький аббат» принц Евгений Савойский стал, при всей его «хилости», одним из 5-6 крупнейших полководцев своей эры) с детства тренированными всадниками и фехтовальщиками, стрелками, затем становились офицерами, притом такими, для которых малейшее проявление трусости было немыслимым. Те, которые не становились офицерами, входили в «Maison du Roi»[ 4 ] , своеобразную королевскую гвардию, которая в решающих, но неудачных сражениях гибла, сражаясь до последнего человека. В войнах Людовика XIV 28 Де-Шуазелей погибло на полях сражений. «Благородство обязывает...» В частности, в войне 1914—1918 гг. гвардия Николая II добилась немедленной отправки на фронт, смывая позор Семеновского полка, не участвовавшего в русско-японской войне, но подавившего краснопресненское восстание 1905 г., и вся была истреблена в первые месяцы войны. Этот был тот дух, частью генетически отобранный, частью воспитанный, который заставлял рыцаря впереди всех, даже в одиночку, врубаться в ряды вражеского войска, тот дух, который позволял одному рыцарю гнать перед собой толпу сарацин, тот дух, который приводил рыцарские армии к победам и уничтожающим поражениям при Тивериадском озере, Аларкосе, Никополе, Пуатье, Кресси, Азинкуре.

Разделения на касты и классы удерживались столетиями, и социальный отбор, переход из одной касты или класса в другой, разумеется, совершались преимущественно под влиянием социальных факторов. Но необходимо отметить и следы биологических факторов.

Глубоко заложенные естественным отбором биологические основы эмоций и поведения сказываются, по-видимому, чрезвычайно многосторонне. Можно обратить внимание на одну из особенностей поведения крупной этнической группы и проследить, нет ли и здесь какой-либо связи с особым направлением отбора.

Исследования основного обмена (т. е. обмена веществ и теплоотдачи без проведения какой-либо работы) показали, что у нормальных индивидов одинакового телосложения, возраста и веса расход энергии и потребление пищи в калориях колеблются очень сильно от одного индивида к другому и максимум нормы почти вдвое превышает минимум. Эта огромная межиндивидуальная разница в рамках нормы объясняется тем, что лица с высоким уровнем основного обмена расходуют много энергии на множество необходимых движений из-за вертлявости и непоседливости, чрезмерной подвижности и суетливости. Эта готовность к избыточной трате энергии может быть относительно безвредной и даже полезной только у народов, живущих в странах с теплым или жарким климатом, с обилием относительно легко добываемой пищи. Но расход калорий на повышенную подвижность должен был жестоко подавляться естественным отбором в холодных странах, где пища добывается трудно, а калорий расходуется много. Действительно, темпераментной экспансивности южан, хоть отчасти наследственной (она сохраняется еще много поколений после переезда на север, в другую среду и социальное окружение) противостоит каменная неподвижность индейцев Северной Америки и патагонцев палеоантарктики, которые, однако, проявляют фантастическую подвижность и неутомимость на охоте, в походах, на войне.

Этот тип поведения, на первый взгляд, можно всецело отнести за счет обычаев, которые широко распространились и поддерживались там, где имели жизнеоберегающее значение. Это поведение наблюдалось, кстати, у арабов жарких безводных пустынь, где каждое лишнее движение означало расход влаги, трудно возместимой. Но предельно экономящую движение неподвижность трудно было бы соблюдать, если бы это поведение не подкреплялось отбором.

Наличие сильнейшего естественного отбора видно, например, из того, что исключительно жизнеспособные, устойчивые ко всяким невзгодам аборигены Америки, Огненной Земли и островов Тихого океана чрезвычайно тяжело реагировали на завоз возбудителей кори или туберкулеза. Дети и взрослые переносили корь крайне тяжело и очень часто гибли, тогда как метисы с долей «белой» крови переносили корь гораздо легче. Туберкулез протекал у индейцев в тяжелейшей, галопирующей форме. Но губительность этих инфекций для аборигенов свидетельствует о том, как напряженно шел в прошлом отбор на устойчивость к этим болезням в Евразии-Африке в условиях частой миграции, контактов, скученности больших городов и частых пандемий, распространявшихся из-за высокой плотности земледельческого и городского населения. Возможность, что европейцы «проэпидимичиваются» с детства, иммунизируясь малыми дозами инфекций, отпадает, потому что среди аборигенов массами гибли и дети.

Аналогичным образом обстоит дело с наследственной устойчивостью к алкоголю, выработавшейся в умеренной и жаркой зонах Евразии и Африки в результате тысячелетий его потребления. Наоборот, аборигены севера Америки, Азии и тихоокеанских островов совершенно неустойчивы к алкоголю, быстро пьянеют и полностью теряют самообладание. Надо вообще оставить мысль, что естественный отбор за последние два тысячелетия существенно ослабел. Он только изменил свое направление, и на него наслоился отбор социальный, требующий самого пристального изучения.

7.4. Мнимость угрозы перенаселения

Неизбежность истребительных войн многие зарубежные ученые выводят также из наблюдавшегося в Латинской Америке, в Китае, Индии и некоторых странах Африки демографического взрыва, который якобы должен довести численность человечества до 6 млрд. к 2000 г. и до фантастических цифр еще через несколько десятилетий. Более того, отсутствие перенаселенности в прошлом отчасти объясняют прошлыми войнами, тем самым задним числом возводя их во благо. Следует подчеркнуть, что угроза перенаселения столь же мнима, как и прежние зловещие угрозы человечеству: истощение шахт, тепловая смерть и т. д. Дело не в том, что огромные ресурсы пищи таятся в неиспользованных территориях, в успехах селекции, в «зеленой революции», в микробиологической промышленности, в океанических запасах и т. д. Дело в том, что с распространением цивилизации и благосостояния во все времена, у всех народов начинала резко падать рождаемость; это падение не удавалось прекратить никакими мерами, и дальнейшее существование цивилизованной страны шло за счет ее заселения «варварами». Ныне, когда цивилизация, а отчасти и благосостояние распространяются глобально, человечеству приходится страшиться не перенаселенности, а падения рождаемости, как это наблюдается во всех почти странах Европы и Северной Америки.

Поучительна в этом отношении демографическая история античного мира (Seeck О., 1897).

В 479 г. до н. э. Афины выставили против персов при Платеях 8 тыс. человек, и некоторая часть граждан, способных носить оружие, служила во флоте. В начале Пелопоннесской войны Афины выставили в поле почти 20 тыс. человек и сохранили резерв в 13 тыс., хотя незадолго перед этим в колонии было отправлено около 10 тыс. семей. По окончании кровопролитной Пелопоннесской войны число граждан составляло все же более 30 тыс. человек. Однако уже через поколение Афины насчитывали только 20 тыс. граждан, и число их быстро падало с каждым поколением; сходная картина наблюдалась в Спарте, государстве с совсем иным политическим строем. При нападении персов насчитывалось 8 тыс. спартанцев, в 371 г. их было не более 1500. Ко времени Аристотеля, несмотря на предоставление гражданских прав многочисленным илотам, число спартиатов не превышало 1000, в 244 г. их было не более 700. Ко времени установления господства Римской империи в некогда стоградой Спарте имелся лишь один город и около 30 мелких деревень. Пелопоннес без ряда городов и большей части Аркадии мог выставить в 479 г. до н. э. 74 тыс. человек, а через триста лет весь Пелопоннес мог собрать лишь 30-40 тыс., еще через 300 лет — едва 3000.

Сходным образом «развивалась» демография Италии. За все 18 лет кровопролитнейшей, сопровождавшейся страшными поражениями Второй Пунической войны число способных носить оружие благодаря большой предшествующей рождаемости снизилось лишь с 270 до 214 тыс. человек; через 30 лет численность поднимается до 337 тыс. человек (164 г.), но постепенно снижается до 318 тыс. (131 г.). В результате реформ братьев Гракхов численность сразу поднимается почти до 400 тыс. Но начинается эпоха цивилизации, и Юлию Цезарю приходится назначать выплаты за многодетность, а Августу уже приходится выплачивать бедным гражданам премии за каждого законного ребенка и издавать ряд законов, ущемляющих права холостяков и бездетных. Ни он, ни Нерва (96-98 г. н. э.) не смогли поднять численность населения Италии, и Марк Аврелий заселяет ее части маркоманами. За Италией начинают пустеть Сицилия и Испания. Публий пишет: «В мое время вся Греция страдала из-за бездетности и вообще из-за отсутствия людей». «Люди стали заносчивыми, жадными и ленивыми; они не хотят жениться, а если и женятся, то ограничиваются лишь одним-двумя детьми, чтобы оставить им богатство и воспитать в роскоши».

В XX в. прикладное мальтузианство, понимая под этим профилактику зачатий и аборты, распространилось на всю Европу, США, Канаду и Японию, однако футурологи, по-видимому, не совсем ясно понимают причины высокой рождаемости в бедных странах. А она очень проста. Во всех этих странах, будь то Латинская Америка, Китай или Индия, дочь уходит в семью мужа, заботится о семье мужа, о его родителях, ее обязанности по отношению к собственным родителям с замужеством прекращаются, забота о родителях ложится на сыновей. Но при высокой детской и подростковой смертности родители должны иметь не меньше 2-3 сыновей, т. е. всего 5-6 детей, чтобы гарантировать себе хоть одну опору на старость. Более того, так как одинокие старики и старухи ложатся тяжелым бременем на друзей и соседей, от малодетных, тем более бездетных мужчин и женщин уже заранее все отстраняются, они теряют сначала дружбу, потом и уважение окружающих. Таким образом, вся тяжесть давления микросоциума побуждает к усиленному деторождению, которое, кстати, поддерживает относительно молодой состав населения — тоже немаловажный фактор высокой рождаемости.

Эти соображения небезынтересны в связи с предсказываемым футурологами демографическим взрывом. Между тем в странах с высокой рождаемостью многодетность связана с необходимостью сохранить хоть одного сына-кормильца на старость (по пословице «один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — сын»).

Очевидно, однако, что неизбежное снижение детской, подростковой и юношеской смертности, лежащее в основе демографического взрыва, закрепившись в странах с высокой рождаемостью, постепенно сделает страхующую рождаемость излишней; снижение смертности, вызывая перестройку сознания, снизит рождаемость.

Более 100 лет тому назад В. М. Флоринский (1866, с. 2) заметил: «Исторический опыт показывает нам, как вырождаются и мельчают физически и нравственно породы привилегированных сословий, даже целых наций, и если бы не было обновления наций со стороны других слоев общества и помеси с другими национальностями, то вырождение человеческого рода обнаруживалось бы еще резче и быстрее». После массового распространения противозачаточных средств, когда участились двудетные, затем однодетные и, наконец, бездетные семьи, естественный отбор очень ослабел. Впрочем, как замечает В. Виклер (Wickler W., 1971, с. 194), индейцы-парагвайцы Мато-Гроссо изготовляют растительный противозачаточный отвар, вероятно, уже с давних времен;что касается современности, то (Westhoff, Bumpass, 1973) в США к 1970 г. 2/3 всех женщин-католичек применяли противозачаточные средства, запрещенные католической церковью, причем среди женщин-католичек моложе 30 лет противозачаточные средства применяют 3/4, особенно это типично для образованных женщин, хотя они и причащаются ежемесячно.

Насколько быстро ослабеют тысячелетние традиции населения Китая, Индии, Латинской Америки, предсказать трудно. Но резкого падения рождаемости пока не избежала ни одна цивилизованная страна, начиная хотя бы с древней Греции и Рима.

7.5. К подлинной истории дарвинизма и социал-дарвинизма

«Теории», оправдывающие социальное неравенство, возникали везде, за тысячелетия до Дарвина. Общеизвестна легенда о патриции, уговорившем плебс подчиниться ссылкой на то, что голове (т.е. сенату) самой природой суждено думать, а рукам и ногам (т. е. плебсу) — трудиться. Рабовладение считалось явлением вполне естественным в древнем мире, и за исключением тех периодов, когда завоевания поставляли империям громадное количество рабов, их численность поддерживалась примерно таким правилом: рабыня, родившая троих детей, отпускается на свободу. Дети, разумеется, оставались хозяину. Существовали и правила типа: а) раб — говорящее животное, б) раба надо использовать так, чтобы он проработал 8 лет. Редкостным, почти нетерпимым исключением был еврейский народ, одной из величайших заповедей которого было: «Помните, что мы рабами были в Египте». Рабовладение в Иудее существовало, но с ограничениями: 1) раб через 7 лет получал свободу, 2) раб мог требовать свободу, если хозяин ударил его. 3) раб мог требовать свободу, если хозяин оставлял его невежественным, т.е. раба нужно было научить грамоте, ибо поголовно все евреи должны были знать Библию. В итоге в Иудее один раб приходился на 20-25 свободных, тогда как в Риме, Элладе и других цивилизованных странах на каждого свободного приходилось по несколько рабов. Вероятно, на этой-то экономической основе возник непримиримый антагонизм между эллинской, а затем римской культурой и иудаизмом, и именно в Иудее возникла мысль о социальной справедливости, идея первоначального христианства.

Идея о национально-расовом неравенстве тоже возникла за тысячелетия до Дарвина, как и идея о естественном превосходстве преуспевающих над неудачниками, богатых над бедными, знатных над чернью. Однако дарвинизму «не повезло», так как он очень быстро был использован как доказательство естественности социального неравенства. При этом за отсутствием «подходящих» мест у самого Дарвина ссылаются на Т. Гексли, сподвижника и комментатора Дарвина. Тем самым и социал-дарвинизму придается известная близость к самому Дарвину. Поскольку в наше время уже редко обращаются к подлинникам и легенда о гекслианском происхождении социал-дарвинизма продолжает держаться, мы приведем здесь, пользуясь книгой «Памяти Дарвина» (Мензбир, 1910), большой яркий отрывок из речи Гексли о естественном отборе, тем более что развиваемые здесь мысли созвучны с идеями Дарвина (но с подлинными, а не приписываемыми ему).

«Люди, живущие в обществах, конечно, также подвержены этому космическому процессу. Так же, как и у других животных, размножение человека совершается безостановочно и влечет за собою жестокое состязание за средства к существованию. Борьба за существование стирает тех, кто менее способен приспособляться к условиям их жизни. Сильнейшие, наиболее самонадеянные стремятся к тому, чтобы попирать слабых. Но влияние этого космического процесса на эволюцию обществ тем сильнее, чем грубее форма их цивилизации. Социальный прогресс является средством, ограничивающим на каждом шагу могущество процесса космического и выдвигает на смену ему другой процесс, который мы можем назвать этическим. Результатом этого процесса может оказаться переживание не тех, кто наиболее приспособлен к общим условиям существования, а тех, кто приспособлен к условиям существования наилучшего, в смысле этическом. ,

Как я уже указывал выше, применение в жизни правил, представляющихся высшими с этической точки зрения, правил, которые мы связываем с представлением о праведности или добродетели, — влечет за собой образ действия, во всех отношениях противный тому, который обусловливает успех в космической борьбе за существование. Вместо безжалостного предъявления требований своей личности эти правила налагают обязанность самообуздания, вместо того, чтобы сметать перед собой или попирать под ногами всякого соперника, они требуют не только уважать своего ближнего, но и помогать ему; они способствуют не переживанию наиболее приспособленного, но приспособлению наибольшего числа к переживанию. Они с негодованием осуждают гладиаторское воззрение на жизнь. Они требуют, чтобы всякий, пользующийся выгодами и наслаждениями жизни в обществе, никогда не упускал из вида своего долга по отношению к тем, кто своими трудами создал это общество, и налагают на каждого члена этого общества обязанность ни одним своим действием не ослаблять связи того целого, в котором ему дозволено жить».

«Уже далеко за нами осталось героическое младенчество нашей расы, когда добро и зло встречались безразличными веселым приветом».

«Мы должны лелеять то добро, которое выпадает нам на долю, и мужественно сносить зло в себе и вокруг нас, с твердым намерением положить ему предел».

Эти слова Гексли, в особенности подчеркнутые нами, ясно показывают, насколько он не только не причастен к социал-дарвинизму, но и решительно противостоял мысли о применении звериных принципов в человеческом обществе. Больше того, мы находим у него, пусть в беглом упоминании, мысль о преимущественном выживании в обществе наиболее этичных.

«В развитии человечества беззастенчивое заявление своего "я", бессовестное наложение руки на все, на что ее можно наложить, упорное сохранение за собою всего, что только можно сохранить, составляющие сущность борьбы за существование, конечно, сослужили свою службу. Своим успехом в диком состоянии человек, конечно, широко обязан тем качествам, которые он разделяет с обезьяною и тигром, — своей исключительной физической организации, своему лукавству, чувству общественности, любопытству и страсти к подражанию, своему инстинкту истребления, проявляющемуся, как только какое-либо сопротивление пробуждает его гнев.

Но по мере того как анархия сменялась социальною организацией, по мере того, как цивилизация стала приобретать цену в его глазах, эти глубоко укоренившиеся и сослужившие ему службу качества превратились бы в недостатки. Подобно многим выскочкам, человек охотно оттолкнул бы лестницу, по которой выбрался в люди. Он охотно убил бы в себе тигра и обезьяну. Но они отказываются ему повиноваться, и это-то незваное вторжение веселых товарищей его буйной юности в правильную жизнь, налагаемую на него гражданственностью, присоединяет новые бесчисленные и громадные страдания к тем, которые космический процесс налагал на него ранее, как на простое животное. И цивилизованный человек клеймит его грехом, и в крайнем случае веревкой или топором препятствует "переживанию" этих "наиболее приспособленных" к условиям давно минувших дней». Выведение родословной социал-дарвинизма не только от Дарвина, но и от Гексли, как можно видеть, в лучшем случае ошибка, в худшем — обман и надувательство.

Часть II. ЭВОЛЮЦИОННАЯ ГЕНЕТИКА ВОСПРИИМЧИВОСТИ К ПРЕКРАСНОМУ

8. ЭВОЛЮЦИОННО-ГЕНЕТИЧЕСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ НЕКОТОРЫХ ЭСТЕТИЧЕСКИХ ЭМОЦИЙ

8.1. Некоторые общие положения

Классовая и историческая стороны эстетики настолько подробно разработаны, что ее макро- и микросоциальные аспекты можно считать признанными, общеизвестными. Поэтому мы ограничимся гораздо более узкой и почти неосвещенной проблемой — эволюционно-генетической стороной развития эстетических эмоций. Существует ли эта сторона проблемы? Очевидно, что наша способность почти без предварительной подготовки восхищаться головкой Нефертити, гекзаметрами Гомера, драмами Софокла и Эсхила, исландскими сагами говорит о существовании вневременного, внеисторического, внеклассового, короче общечеловеческого элемента эстетики.

Л. С. Выготский (1968) вместе со многими другими исследователями выделяет два основных направления современной эстетики, психологическую («эстетика сверху») и непсихологическую («эстетика снизу»). Что в области «эстетики сверху» для построения эстетической теории необходима разработка социологического и исторического базиса, очевидно. По Г. В. Плеханову (1922), «природа человека делает то, что у него могут быть эстетические вкусы и понятия. Окружающие его условия определяют собою переход этой возможности в действительность: ими объясняется то, что данный общественный человек (т.е. данное общество, данный народ, данный класс) имеет именно эти эстетические вкусы и понятия, а не другие» (с. 46).

Подходя к проблеме возникновения биологических основ эстетических эмоций, мы обнаружили по меньшей мере три важных причины, по которым развитие этих эмоций могло подхватываться естественным отбором еще у наших далеких предков. 1. Общие эстетические эмоции сплачивают коллектив и тем самым способствуют его выживанию среди враждебной природы и других сообществ (в качестве примитивных доказательств правильности этого положения можно привести существование певцов-сказителей, скальдов, легенд, песен, преданий, наконец, военной музыки и военных оркестров, книг о доблести и трусости). 2. Художественная восприимчивость позволяет познавать мир, так сказать, экспресс-методом, причем эмоционально насыщенным. 3. Художественная восприимчивость позволяет эмоционально усиленно воспринимать овеществленным добро и зло и таким образом в своем эволюционно-генетическом развитии неразрывно сплетается с эволюционно-генетическим развитием взаимного альтруизма.

В дальнейшем эти три основных положения будут иллюстрированы рядом частных конкретных примеров. При этом мы, разумеется, вынуждены будем начать с низших уровней эстетической восприимчивости, доказать до-человеческий, до-общественный полуинстинктивный характер ее основ и лишь затем перейти к более высоким надэмоциональным уровням.

При этом мы постараемся, пусть изредка, показать, как при наличии элементов общечеловеческого не только в этике, но и в эстетике могут сосуществовать одновременно взаимопротивоположные эстетические тенденции, апеллирующие даже не к полярно противоположным, а к многочисленным внутренним потенциям человека. И здесь мы обязаны вновь подчеркнуть, как это было сказано в самом начале предисловия, что мы претендуем не на разрешающий противоречия синтез социального и биологического, а лишь на формулировку некоторой необходимой, на наш взгляд, антитезы по отношению к представлению о таком всеопределяющем значении социальных факторов, которое разве словесно признает существование у человека данного пути эволюционно-генетического развития и биологически обусловленной наследственной гетерогенности.

Подчеркивая универсальность языка науки, морали и красоты, мы вынуждены будем остановиться и на причинах не-универсальности (полагаем, временной) языка музыки.

Поскольку понимание всех трех универсальных языков не является врожденным в точном смысле этого слова, а требует определенных стимулов для своего развития (впрочем, как и развитие обыкновенной речи), нелишне будет напомнить о том, что вообще все свойства организма, не только психические, но и физические, требуют для своего развития стимуляции: котята рождаются слепыми, и если им зашить веки или оставить в темноте, то глазной нерв недоразвивается, и это окажется уже необратимым. Однако естественный отбор, создавая код развития зрения, действовал не в экспериментальных условиях, а в естественных, при которых свет обязательно появлялся. Аналогичным образом эмоции этической категории вырабатывались естественным отбором в условиях, когда внешний стимул — контакт с матерью или кормилицей, ее ласка обязательно наступали. Отбор на художественную восприимчивость тоже шел в условиях, когда внешний стимул — отпугивающая или приманивающая окраска, ночной мрак, голубое небо, огонь и прочее обязательно наступали. Что касается примитивных народов, то И. Айбль-Айбесфельд (EiblEibesfeld I., 1973) в своей книге «Предпрограммированный человек» привел множество примеров совершенного тождества эмоциональных проявлений у племен, совершенно не соприкасавшихся друг с другом.

Возможности иллюстрирования трех положений, в силу которых развитие художественной восприимчивости попадало под действие естественного отбора, как нам кажется, почти безграничны. Но здесь приходится ограничиться лишь отдельными примерами в надежде, что высказанные соображения будут развиты значительно глубже и конкретнее специалистами.

При отборе иллюстраций мы руководствовались необходимостью показать, насколько давними являются эстетические критерии; как отбор на билатеральную симметричность навязывает ее наружному облику человека и животных вопреки асимметрии внутренних органов; насколько общими для никогда не контактировавших народов являются приемы стимуляции внимания при восприятии художественных произведений; необходимо также показать, как историческое развитие социума, несмотря на слабые различия генофонда, приводит к появлению самых различных эстетических установок (с одной стороны — Эллада, с другой — деспотии востока и юга); как художественные произведения внедряли в сознание целых народов идеалы, необходимые всему социуму или нужные господствующим прослойкам; почему исторически неизбежно было возникновение того или иного стиля; каким образом искусство внедряло, укрепляло, утверждало общечеловеческие этические нормативы.

Мы вынуждены будем остановиться на познавательном значении эмоционально-насыщенного художественного образа; на огромной концентрации и мысли, и эмоции, достигаемой поэзией; на том, что человечество даже теперь именно наследственно гетерогенно по своей эстетической восприимчивости (следовательно, у естественного отбора было над чем поработать); как в силу исторических, социальных факторов различались цели и приемы художественного воздействия; как укладывались в немногие строки целые идеологии, приобретавшие, таким образом, как бы флаг (а может быть, фиговый листок); какого сверхчеловеческого напряжения это требовало от творца; как творец, против воли подчиняясь необходимости быть правдивым, переступал через свое собственное мировоззрение; и как художник, подчиняясь своей собственной природе, деформировал окружающую действительность, в то же время именно благодаря своей природе оказываясь величайшим прозорливцем. При этом нам несомненно придется оставить без ответа множество вопросов, оставить незаполненными зияющие пробелы. Но с этим неизбежно приходится мириться, потому что главным является показ самой возможности пусть однобокого, но естественнонаучного подхода к явлениям восприятия искусства, тогда как сама проблема, конечно, остается неисчерпаемой во всей своей глубине, сложности и противоречивости.

Появление второй сигнальной системы, являясь бесспорным продуктом естественного отбора в условиях социума, в значительной мере создавая социум, из следствия переходит в разряд одной из причин последующего направления отбора. Вторая сигнальная система начинает сама становиться иерархически важной составляющей естественного отбора. Искусство, апеллируя к общечеловеческим свойствам — достаточно указать, например, на соотношение длин волн трех или четырех нот консонирующего аккорда, — не может не отражать социальные проблемы или противоречия, не может не говорить языком утвердившихся символов. Упомянув о символах, может быть, нужно оговорить, что под символом здесь понимается концентрированное, краткое обозначение, которое позволяет «работать» со сложными понятиями с такой же легкостью, с какой математик, используя алгебру, логарифмы, интегралы, оперирует с цифрами, или физик — с совершенно конкретными физическими явлениями. Если же при этом художественный символ будит множество ассоциаций, образов, эмоций, то это вовсе не превращает поэтический, художественный символ в нечто идеалистическое и не лишает символ его конкретности.

Учитывая, как много сделано в области изучения проблемы воздействия окружающих условий на формирование эстетической восприимчивости, мы умышленно сузим анализ до рамок природы человека, полагая, что уже и эта проблема достаточно сложна. Мы полагаем, что разработка социологического и исторического базиса эстетической теории — дело философов, социологов, историков, археологов и специалистов по эстетике, и поэтому (отказываясь от целостного решения этих проблем) ограничиваем себя только узкими рамками эволюционной генетики, которые способны внести свой вклад в дело предстоящего синтеза. Но необходимость разработки биологической базы стала понятной лишь сравнительно недавно. И здесь сразу можно поставить вопрос: почему прекрасны многие дикорастущие цветы, почему прекрасны цвета колибри, попугаев, фазанов? В этих случаях в формировании прекрасного участвовало не эстетическое чувство человека, а лишь естественный отбор, создавший эти изумительные формы и краски, далеко не редкие в природе. Так как без естественного отбора ничто в живой природе не создается, то и в развитии у человека восприимчивости к той красоте, которая возникла без его участия, тоже действовал отбор; лишь после развития этой восприимчивости человек смог сам создавать прекрасное; но развитие восприимчивости к красоте должно иметь за собой сотни тысяч лет отбора.

Уводя начало развития эстетической восприимчивости в палеонтологические глубины, мы тем самым признаем, что искусство лишь в малой мере сводимо к эмоционально насыщенной, впечатляющей форме познания. Однако тезис, что искусство в значительной мере воспринимается подсознательно, может показаться еретичным, и, пожалуй, стоит подкрепить его некоторыми ссылками. По определению Канта, «прекрасно то, что нравится независимо от смысла», а по Пушкину, «поэзия должна быть, прости Господи, немного глуповатой». Л. Н. Толстой упоминает, как, поправляя этюд ученика, Брюллов в нескольких местах чуть тронул его, и плохой, мертвый этюд вдруг ожил. «Вот, чуть-чуть тронули, и все изменилось», — сказал один из учеников. «Искусство начинается там, где начинается "чутьчуть"»,— ответил Брюллов. По идее формалистов, цель художественной формы — это «почувствовать вещь», «сделать камень каменным», а В. Вундт (1914) прямо сказал: «Ближайшие причины художественного эффекта скрыты в подсознательном». Но если так думают величайшие философы прошлого, поэты, писатели, художники, то эволюционист-генетик может напомнить о том, что не только неандертальцы или примитивные народы на заре человечества умели создавать прекрасное; шимпанзе, как будет показано далее, очень хорошо подбирает краски своих веерных или параллельных композиций; не в расчете на человеческое ухо стал прекрасно петь соловей, а не в расчете на человеческий глаз в ходе эволюции создались чарующие окраски цветов и птиц. Но рациональному пониманию красоты положены какие-то рамки: очень значительная часть остается постижимой лишь чувством, а не разумом, не «лобными долями».

8.2. Эволюционное происхождение некоторых эмоций отвращения

Представление об эволюционно-генетическом происхождении нашей восприимчивости к красоте может показаться «с порога» еще более недопустимым, чем представление об эволюционном происхождении биологических основ взаимного альтруизма.

Поэтому мы вынуждены начать свой анализ с рассмотрения эволюционного происхождения эмоций, связанных не с эстетическим наслаждением, а, наоборот, с чувством отвращения.

Пожалуй, ничто не вызывает столь сильного отвращения у человека, как фекалии, в особенности человеческие, и падаль. Какая же форма естественного отбора могла породить это отвращение к фекалиям? По-видимому, налицо не менее двух разных типов отбора: отбор, вызванный паразитическими червями, и, вероятно позднее, — отбор, вызванный кишечными инфекциями.

Очень многие виды червей, эволюционируя в направлении почти .полной неспособности к непаразитической жизни и размножению, превратились в «мешки, набитые яйцами», прошли отбор также и в направлении полной зависимости от существования хозяина. В ходе эволюции, может быть, в результате отбора на относительную безвредность паразита, создались своеобразные барьеры для его размножения. Например, для многих паразитических червей характерна смена хозяев, а для некоторых (например, аскарид), образующих астрономическое количество яиц, характерна приостановка развития их яиц в кишечнике хозяина, необходимость выхода с фекалиями наружу и прохождение определенной стадии развития в фекалиях, но вне организма, после чего только и развивается способность к заражению при заглатывании человеком извне. Одиночная аскарида в кишечнике относительно мало опасна; но человек, благодаря антигигиеническому контакту с человеческими же фекалиями (своими или чужими) заглотивший извне хотя бы тысячную долю выделенных им яиц, обрекается на тяжелый аскаридоз, на истощение, зачастую приводившее к гибели. Едва ли поэтому можно сомневаться в интенсивности отбора на отвращение к фекалиям человека, который шел тысячи поколений и закрепился в форме человеческой эмоции. Этот отбор в дальнейшем усиливался и той опасностью, которую представляли фекалии людей в силу существования ряда только человеку свойственных возбудителей кишечных инфекций, например возбудителей дизентерии, брюшного тифа, холеры.

Насколько интенсивно действовал отбор на отвращение к фекалиям? В тропических странах и субтропиках даже в настоящее время сотни миллионов людей поражены анкилостомозом: стенки кишечника заражены массой червей. Эта изнуряющая, вызывающая малокровие и резкое снижение трудоспособности болезнь распространена всюду, где зараженные яйцами анкилостом фекалии человека валяются близ жилища. Из этих яиц вылупляются личинки, проникающие сквозь кожу. С фекалиями человека связано и распространение шистозомиаза — пожалуй, столь же массовой и распространенной болезни.

Вероятно, запрет употребления свинины, наложенный на магометан и иудеев, т. е. отвращение кодифицированное, связан с той опасностью, которую может представлять свиное мясо, зараженное глистами.

Отвращение к падали и ее запаху у человека выражено не менее, чем отвращение к фекалиям. Это отвращение характерно именно для человека и не разделяется ни хищными птицами, ни многими четвероногими хищниками, которые постоянно питаются падалью. Но дело в том, что эти животные устойчивы к часто развивающемуся в падали токсину ботулизма типа А. Эта устойчивость отсутствует у человека: он происходит от растительноядных приматов, которым почти не приходилось соприкасаться с этим токсином. Хотя в дальнейшем австралопитеки, синантропы и даже неандертальцы пожирают сырое мясо, но, вероятно, они, живя ордами, пожирали мясо жертвы сразу или не давали ему сгнить; позднее же пищу стали варить или жарить на огне, и отбор на устойчивость к ботулизму был, вероятно, не очень интенсивным, вызывая вымирание только тех, кто, голодая, не мог удержаться от пожирания гнили и падали, и закрепляя у уцелевших почти непреодолимое отвращение к ее запаху.

В связи с этим упомянем об отвращении, которое во все времена люди испытывали к мышам и крысам, почти никогда не нападавшим на человека. Отвращение к ним едва ли специально воспитывается, оно скорее инстинктивно и, разумеется, преодолимо. Резко контрастируя с той любовью, которой окружены котята, щенята, кошки, собаки, это отвращение может показаться чистейшим предрассудком. В действительности же и крысы, и мыши служили источником опаснейших инфекций, прежде всего чумной и сальмонеллезной, немалую опасность представляла обессиливающая на пару месяцев туляремия. Поэтому на протяжении всей истории человечества, вероятно, шел непрерывный отбор на усиление реакции отвращения к этим неопознанным, но постоянным источникам инфекции.

Почти всеобщее отвращение вызывает резкий запах звериного или даже человеческого тела. Но тот, кто обладал недостаточной восприимчивостью к этим запахам, становился добычей хищника и плохим охотником; он давал учуять себя за километры и потенциальному врагу, и потенциальной жертве. Это обстоятельство не сразу бросается в глаза жителям городов. Но надо мысленно перенестись в субтропические или тропические леса и степи, и вопрос становится ясным. Глазом увидеть и ухом услышать можно гораздо меньше, чем учуять носом. Недаром у многих животных обоняние на несколько порядков острее, чем у человека.

8.3. Некоторые эмоции, вызываемые цветом и симметрией

Если хищники необычайно остро распознают движущиеся предметы, то зрение приматов специализировано на распознавание самых слабых различий в форме и строении. В поисках пищи важно распознавание цвета, и в отличии от хищных плотоядных у приматов развилось хорошее цветовое зрение.

Д. Моррис в книге под названием «Биология искусства» (Morris D., 1962), посвященной картинам, нарисованным обезьянами, пришел к некоторым небезынтересным выводам. Были получены рисунки и картины от двадцати трех шимпанзе, двух горилл, трех орангутангов и четырех капуцинов. Обезьянам предоставлялся столик с листом бумаги, набор различных красок и кистей, и они могли делать, что им вздумается. Несмотря на значительные различия в степени приверженности к «выделыванию» рисунков, в большинстве случаев они обрабатывали бумагу красками довольно усердно и очень продуктивно, «выдавая» по нескольку картин за часовой сеанс. Любопытно, что все попытки побудить обезьян к имитации чужих рисунков оказались безуспешными. Однако, не получая никакого вознаграждения за свои произведения, обезьяны занимались своими картинами чрезвычайно интенсивно, в особенности два шимпанзе (один из них, Конго, научился даже рисовать серии правильных овалов). При этом они предпочитали изготовление рисунков пище и озлоблялись, если им начинали мешать, так что автор назвал эту их направленную активность «самовознаграждающей», или «активностью ради самой активности», дающей выход избыточной энергии. (К такого рода деятельности относится игра, удовлетворение любознательности, самовыражение.) При этом у обезьян, находящихся в неволе и тем самым избавленных от добывания пищи, наблюдается ритмическое повторение самовознаграждающей деятельности. Эта ритмика у шимпанзе периодически меняется и постепенно совершенствуется, что в особенности наблюдается при создании цветных картин.

В опытах с Конго повторно выяснилось, что он совершенно точно представлял себе, когда рисунок или картина закончена. Попытки побудить его работать над картиной, которую он считал законченной, вместо того чтобы дать ему новый лист, приводили к неизменному результату: он терял спокойствие, визжал, выл и, если его все же убеждали продолжать, начинал портить картину бессмысленными или замазывающими полосами.

Любопытно, что обезьяны стараются использовать максимальное разнообразие цветов.

Моррис утверждает, что самовознаграждающая активность абсолютно необходима, иначе эстетическая ценность пострадает, и в подтверждение приводит наблюдение, которое лучше изложить его собственными словами: «Для того, чтобы проверить значение этого принципа, одного из шимпанзе однажды стали подкупать пищей, чтобы заставить побольше рисовать. Результат опыта оказался весьма информативным. Обезьяна быстро научилась связывать рисование с получением награды, но как только эта связь была установлена, животное стало все меньше и меньше интересоваться рисуемыми мазками. Достаточно было какой-нибудь мазни, и затем сразу протягивалась рука за подачкой. Внимание и тщательность, которые прежде животное уделяло дизайну, ритму, равновесию и композиции, исчезли, и появился на свет божий самый худший вид коммерческого искусства!»

Комментировать это наблюдение и вывод Морриса, а также проводить аналогии мы считаем излишним.

Моррис замечает, что повышенный интерес к различным деталям может мешать правильному компонированию, причем даже капуцины обладают чувством ритма и равновесия. Опыты Ренша показали, что при выборе карт с рисунком «непрерывность линии, радиальная или двусторонняя симметрия, повторение одинаковых компонентов в рисунке (ритм) играли решающую роль в выборе карт в ходе вышеописанного опыта».

Каллиграфическую дифференциацию Моррис понимает в самом широком смысле, подразумевая все стороны природы и деталей отдельных компонентов картины в противоположность взаимоотношению этих компонентов. Существенно, что переход от мазков и линий к определенным формам как у детей, так и у обезьян является медленным процессом «пикториального роста, а не серией внезапных скачков» (с. 162).

Что касается тематической вариации, то можно отчетливо видеть, с одной стороны, нахождение темы, например, веерного рисунка, а затем варьирование этой темы.

Принцип оптимальной гетерогенности заключается в том, что работа над картиной медленно движется от крайней гомогенности ко все возрастающей гетерогенности. Но при этом вовсе нет стремления к осложнению картин мелкими деталями, а устанавливается какой-то оптимум, при котором нет ни недостающих, ни лишних мазков.

Мы позволим себе несколько подробнее остановиться на упомянутых выше опытах Б. Ренша (Rensch В., 1958). Он предлагал обезьянам двух видов (Cebus, Cercopithecus), а также птицам двух видов наборы белых карточек с черными линиями. В каждом тесте половина карточек имела правильный ритмичный рисунок, половина — сходный, но неправильный.

Представители всех четырех видов оказались достаточно любопытными и начали поднимать карточки для рассмотрения. Экспериментатор каждый раз регистрировал, какая карточка, с правильным или неправильным рисунком, была поднята первой. В результате многих сотен опытов выяснилось, что особи всех четырех видов значительно чаще поднимали карточки с правильным рисунком. Почти всегда хватали первой карточку с правильным рисунком представители эволюционно высшего вида — капуцинов.

В этой связи стоит упомянуть и об опыте М. Бориссавлевича (Borissavlievitch A/., 1959). Тестируемым людям предлагалось выбрать одну карточку из 10 карточек набора прямоугольников с различным соотношением длины к ширине в пределах от 1 : 1 (квадрат) до 2 : 5. 35 % тестируемых выбрало прямоугольник с отношением 1 : 1.618, т. е. прямоугольник с золотым сечением; немногим большая часть тестируемых выбрала прямоугольники с соотношением сторон, близким к этому же сечению. Это объясняется, по автору, тем, что золотое сечение связано с пространственным размещением наших глаз и размерами нашего визуального поля.

Рассматривая этот вывод, нельзя не вспомнить о том, что в консонирующем аккорде все ноты связаны друг с другом очень простыми соотношениями длины волны, тогда как в аккорде диссонирующем или в случайном звукосочетании (режущем ухо даже нетренированному слушателю) эти простые соотношения нарушены.

Однако необходимо вернуться к проблеме существования несомненного эстетического чувства у обезьян. Автор, которому цветные рисунки шимпанзе, воспроизведенные в книге Морриса, очень понравились, решил проверить, насколько его ощущение субъективно, и показал их случайно выбранным читателям Ленинской библиотеки, не объясняя, разумеется, кто же создатель этих картин. Подавляющему большинству они понравились.

Дж. Гексли по поводу выставки рисунков двух шимпанзе написал в предисловии к книге Морриса: «Результаты ясно показывают, что шимпанзе обладают потенциальными художественными способностями, которые могут проявляться при создании подходящих условий. Одной из великих загадок эволюции человека является внезапная вспышка очень высококачественного искусства в период верхнего палеолита. Она становится понятнее, если наши обезьяноподобные предки уже обладали примитивными эстетическими потенциями, к которым позднее добавилась свойственная лишь человеку способность создания символов».

Моррис отмечает (с. 148): «...именно эстетическая оценка картин, общая и человеку и обезьянам, обусловила тот поразительный факт, что картины, созданные парой шимпанзе, можно было выставить в лондонской картинной галерее. Ведь, как мы видели, и человек, и обезьяны обладают чувством дизайна в композиции, хотя только человеку-охотнику нужно применить свой талант и ввести рисование в активный фонд своего естественного состояния. Но почему же после столь поразительного исторического развития человека такие простые рисунки, как показанные в нашей книге, возбуждают интерес, достаточный для их показа на художественной выставке?» Как полагает Моррис, «переход от древесного к наземному охотничьему образу жизни потребовал не только создания орудий и организации, но и совершенствования средств общения; это привело и к изображению различных предметов в виде рисунков. Конечно, описание и обучение охоте посредством рисунков имело важное значение; это видно хотя бы по почти монопольному господству охотничьих сцен среди доисторических рисунков. Имеются, впрочем, многочисленные данные об их магически-религиозном значении. Но весьма вероятно, что рисунки чисто утилитарного значения делались на песке или другом удобном, но недолговечном материале, вследствие чего и не дошли до нас. Общеизвестно, что в рисунках, сделанных в пещерах, выявляется необычайно резкое наличие элементов эстетики».

Из тройного значения картин (по Моррису): магически-религиозного, утилитарного и эстетического — именно утилитарное должно было развиваться, усложняться и расширяться по мере развития социальной структуры. С переходом же к оседлости произошел переход от изготовления рисунков к письменности. После этого, утратив значительную долю утилитарности, рисование сохранило свою эстетическую и магически-религиозную ценность. Затем, когда резко снизилось религиозное значение живописи, за ней осталась, по Моррису, чисто эстетическая роль; но поскольку эстетическая восприимчивость свойственна и обезьянам, их продукция, естественно, оказывается вполне конкурентноспособной. Дальнейшие рассуждения Морриса, на наш взгляд, любопытны лишь тем, что он просто умалчивает об эстетическом значении графики и живописи и приходит к выводу о неизбежном вырождении искусства, которое, по его мнению, теряет всякое значение. Опровергать этот вывод Морриса специально нет смысла, поскольку ясно, что свои самые важные функции изобразительное искусство будет сохранять.

Примитивное огородное чучело успешно отпугивает птиц от садов и огородов. Живущие набегами на плантации павианы отличают на расстоянии почти безопасных женщин от мужчин, а мужчин «без палки» от очень опасных мужчин с «палкой» (ружьем). Начальная или самая примитивная стадия мышления, экстраполяционные рефлексы возникли у животных с гораздо менее, чем у приматов, развитым мозгом. Потенциальная способность к самым сложным формам чувства справедливости, чувства красоты и различным видам мыслительной деятельности, несомненно, заложена в генотипе человека почти с неандертальца. Что из этого видового генотипа будет реализовано в ходе индивидуального развития в этических оценках и поступках, в эстетических эмоциях, в художественной восприимчивости или творчестве, в любых других видах деятельности — в огромной мере зависит от социальных условий. Не повторяя здесь множества бесспорных истин, сказанных о значении социальных условий (в частности, воспитания) в формировании личности, напомним об антитезе: человек XX в., даже не имеющий художественной подготовки, с большой остротой ощущает прелесть древней скульптуры и архитектуры. А если эстетическое восприятие греческой скульптуры несколько притуплено, то только из-за того, что не сохранилась раскраска статуй, которая производилась живописцами, по таланту не уступавшими скульпторам. Отдавая себе ясный отчет в существовании временных и классовых аспектов восприимчивости к красоте, не следует упускать из виду значения общечеловеческого компонента.

Чрезвычайный интерес представляет вопрос об эмоциональном воздействии различных окрасок и их комбинаций. В самой краткой форме итог предшествовавшей эволюции, т. е. восприятия цвета современным человеком, показан у М. Делибера (Delibere M., 1959). Мы попытаемся объяснить происхождение эмоций.

Черный цвет у большинства народов — цвет траура, печали, и в первую очередь цвет страха. Но ведь черный цвет — этот цвет темной, безлунной, беззвездной ночи, когда бродят, выискивая добычу, хорошо видящие и ночью хищники, к тому же издалека вынюхивающие добычу. Много столетий никто не воспитывает у маленьких детей чувства страха перед черным, перед темнотой, перед ночью. Если что-то воспитывается, так это преодоление этого страха. Уже тысячелетие или два прошло с тех пор, как человечество перестало проходить жестокий естественный отбор на боязливое отношение к черной темноте, черной ночи. Но страх, угнетающее действие остались.

Раз возникнув, эмоции на окраску оказывают сильное действие.

Известно, что окрашенный в черный цвет Блекфрейеровский мост в Лондоне был местом частых самоубийств. Число совершаемых на нем самоубийств уменьшилось втрое после перекраски моста в зеленый цвет (Delibere M., 1959).

Инстинктивна никем не воспитываемая любовь к огню, из-за которой дети тянутся к спичкам, любовь, от которой обычно излечиваются ценой ожога. Праздники огня, поклонение огню. Религия? Но ведь это не наследуется. Зато в доисторические времена, 300 тыс. лет назад, ведь именно огонь стал главным средством безопасности орды и рода, почти безоружных против массы хищников. Почти 300 тыс. лет назад начался интенсивный отбор на эмоции стремления к огню, хранения огня, поддержания огня. Теплые цвета привлекательны для человека...

Откуда могли возникнуть эмоции, вызываемые зеленым цветом? Человек вместе с немногими другими видами животных характеризуется особым наследственным дефектом: неспособностью синтезировать аскорбиновую кислоту. Отсюда возникает не только его склонность заболевать цингой (скорбутом), но и неспособность самостоятельно справиться с множеством подавляемых аскорбиновой кислотой микробов и токсинов, безвредных для многих животных.

Лайнус Полинг остроумными расчетами показал, что господствующее представление, по которому человеку нужно лишь 50 мг аскорбиновой кислоты в сутки, неправильно и рассчитано лишь на предупреждение цинги. В действительности же человеку требуется около 2 и даже 10 г аскорбиновой кислоты в сутки, что он подтвердил в 1978 г. Если эта цифра и преувеличена, то все же становится понятна интенсивная тяга к источникам витамина С, к зелени. Не исключено, что необходимость добывать витамин С извне явилась тем фактором естественного отбора, который заставил человека так полюбить зеленые растения — постоянный источник этого витамина, и зеленый же стал цветом надежды.

Почему у художников и психологов считается, что успокаивающее действие оказывает именно голубой цвет? Этот цвет представлен в природе лишь небом, безоблачным или имеющим голубые просветы, т. е. небом, которое не угрожает грозой и ливнями или холодом, столь опасным для вечно голодной орды.

Среди покровительственных окрасок, играющих в природе столь важную роль для выживания, выделяются два противоположных типа: один — маскирующий, направленный на максимальную незаметность, и другой — предостерегающий. Этот тип окраски рассчитан на быстрое опознавание животного хищником и на предостережение его: предостерегающе окрашенное животное либо совершенно несъедобно, ядовито, либо агрессивно и опасно. Хищник, однажды напав на предостерегающе окрашенное животное, быстро убеждается в том, что нападение ничего, кроме опасности, не принесет, и предостерегающе окрашенное животное оказывается в столь безопасном положении, что под этой же общей предостерегающей окраской иногда укрываются виды, которые в действительности оказались бы безопасной и лакомой добычей для хищника. Но если бы предостерегающая окраска у каждого вида развивалась независимо, то она не достигала бы защитной цели. Общность же предостерегающей окраски у многих видов очень ускоряет не только обучение хищников, но и выработку у них наследственного инстинкта избегания всего живого, обладающего предостерегающей окраской. Окраски, приковывающие внимание, легко изучаются и ассоциируются у хищника с несъедобностью. «Формы, принадлежащие к очень отдаленным друг от друга семействам и отрядам, в качестве внешнего, броского признака опасности или несъедобности обладают все теми же окрасками — черной, красной, оранжевой, комбинации черного и желтого цветов, которые используются в качестве предостерегающих или ложно предостерегающих сигналов совершенно различными животными, например саламандрами, древесными и морскими змеями, пилильщиками, наездниками, осами, пчелами, бабочками, усачами, божьими коровками, долгоносиками, мухами, клопами и цикадами... Узоры и окраски брачного периода обычно нежны и красивы, тогда как расцветки отпугивающие или предостерегающие — ярки и броски» (Котт X., 1950, с. 223-226).

«Едва ли можно сомневаться, что многие животные способны ценить красивые краски и даже формы, как видно из старания обеих полов выказать свою красоту друг перед другом...» (Дарвин Ч., 1927а).

Но предостерегающие яркие окраски различнейших насекомых, рыб, амфибий, пресмыкающихся — это сочетание ярко-красных, черных и желтых окрасок, т. е. именно комбинации цветов, сочетанием которых художники и театральные режиссеры создают у зрителей зловещее чувство тревоги, угрозы, опасности. Может показаться, что это лишь случайно утвердившийся условный язык, трафарет европейских художников. Ничего подобного. В индийском кукольном театре злые духи тоже изображаются сочетанием черных и красных красок. Это поразительное совпадение предостерегающих окрасок животных с предостерегающей палитрой режиссера, вероятно, не случайно: наши цветовые эмоции созданы тысячами поколений гибели тех, у кого предостерегающие окраски не вызывали инстинктивного чувства настороженности, страха, тревоги.

Проблему красоты сочетаний цвета и формы экспериментально изучал знаменитый химик В. Оствальд. Выводы: «В результате мы получим в награду, как спелый плод этой работы, столь же неожиданный, как и обрадовавший нас, — гармонию. Это явилось следствием того общего закона, который сказывается во всех областях искусства: закономерность, гармония. В области цветоведения этот закон прежде всего выставлен теоретически, а затем уже проверен практически». «По образцу точной науки, где закон природы выступает (если только он действительно заслуживает этого названия) с претензией на общезначимость». «Я утверждаю, что каждый закон природы существует для предсказания». Оствальд пишет: «Я тщательно провел этот эксперимент. При этом подтвердились не только все законы орнаментики или учения о красивых формах, как они были установлены художниками еще тысячи лет назад, но помимо этого открылось непредвиденное множество новых красивых форм, которых творческая фантазия всех времен и народов до сих пор не была в состоянии выработать. И среди всех этих форм не было ни одной уродливой» (Оствальд В., 1926, с. 177-179).

Мы особенно обращаем внимание читателей на эту книгу не только потому, что новое окажется и здесь хорошо забытым старым, но и для сокращения анализа эстетики цвета: «...гениальный Леонардо да Винчи. Как прирожденный экспериментатор, он ответил на вопрос: как я оттеняю данный цвет? — следующим указанием: набрось на данный цвет действительную тень и срисуй ее так, чтобы он выглядел так же, как подлинно затененное место» (там же, с. 181). Остается добавить, что естественный отбор с незапамятных времен пользовался принципом противотени, придавал животным незаметность тем, что неосвещенная поверхность тела имела естественный более светлый цвет, чем освещенная.

Упорядоченность, красота, жизнь, как и знание, являются своеобразной противоположностью закону всеразрушающей энтропии. Отбор быстро сметает все неустойчивое, и, в частности, если можно видеть в красоте упорядоченность как результат естественного отбора, то ведь и неживая природа без конца создавала и создает незакономерные, а потому быстро, может быть молниеносно, распадающиеся неустойчивые системы. Если бы распад их удалось искусственно удержать, наш глаз и мышление усмотрели бы в них только уродство.

Мы не будем останавливаться на проблеме симметрии как одного из компонентов прекрасного в природе, живописи, скульптуре, архитектуре, поскольку эта проблема рассмотрена в богатой мыслями и иллюстрациями книге Г. Вейля (1968). Ограничимся лишь некоторыми выписками. «Может возникнуть вопрос, зависит ли эстетическое значение симметрии от ее значения в жизни. Иначе говоря, в природе ли художник открывает симметрию — ту симметрию, которой творения природы наделены в силу каких-то ее внутренних законов, и затем лишь копирует и доводит до совершенства то, что природа дала в незавершенном виде; или же эстетическое значение симметрии имеет независимый источник? Вместе с Платоном я склонен думать, что в обоих случаях общим источником является математическая идея; математические законы, управляющие природой, являются источником симметрии в природе, а интуитивная реализация этой идеи в творческом духе художника служит источником симметрии в искусстве, хотя я готов допустить, что в искусстве дополнительно сказывается факт зеркальной симметрии человеческого тела в ее внешнем проявлении» (с. 38).

Рассматривая самые различные варианты симметрии, Вейль цитирует между прочим В. Людвига: «Человеческое тело, так же как и тело других позвоночных, в основе своей построено зеркально симметрично. Все встречающиеся нарушения симметрии носят вторичный характер; более важные из них, затрагивающие внутренние органы, обусловлены главным образом необходимостью увеличения поверхности кишечника, непропорционального развития всего тела; это привело к асимметричным складкам кишок и их закручиванию. В процессе филогенетической эволюции эти первичные нарушения симметрии, относящиеся к пищеварительной системе и связанным с ней органам, вызвали асимметрию других систем органов» (с. 56). Вейль далее рассматривает «переносную, поворотную и связанную с ними симметрии» (лекция вторая) с множеством ботанических, зоологических, скульптурных и архитектурных иллюстраций. Далее рассматривается орнаментальная симметрия. Труд заканчивается лекцией о кристаллах и общей математической идее симметрии. «Я ставил перед собой две задачи: с одной стороны, я стремился к тому, чтобы постепенно, шаг за шагом, раскрыть философско-математическое значение идеи симметрии. Для достижения последней цели оказалось необходимым сопоставить понятия и теории симметрии и относительности» (с. 39). Для нас существенна роль естественного отбора и в создании самой симметрии, и в нашей восприимчивости к ней.

8.4. Почему музыка не является универсальным языком

Строго соблюсти классические пропорции всех звуковых волн во всевозможных октавах таких клавишных инструментов, как орган, клавесин, гармонь, аккордеон, рояль, пианино по техническим причинам оказалось невозможным; пришлось пойти на компромиссные неточности, к которым пришлось подстраивать как другие инструменты, так и композицию, приучая ухо к различным отступлениям.

В европейской музыке такую революцию произвел Бах своим «Хорошо темперированным клавиром», сдвигая звучание многих нот, следовательно, меняя их длины, с целью укладывания их в меньшее число набора клавишей; нормальный слух, как оказалось, не замечает эти сдвиги. Но «компромиссы», естественно, в тотально разобщенных центрах музыкальной культуры (Европа, Китай, Индия) оказались различными, отсюда чужеземная музыка, например, китайская либо индийская, для европейца (и наоборот) воспринимается почти как какофония. Однако и здесь сохранился изначальный универсальный язык — скрипка, виолончель, альт, которые благодаря первичной чистоте звукосочетаний, требующей абсолютного слуха, очень быстро становятся равно доступными для понимания жителям стран даже наиболее отдаленных друг от друга по истокам музыкальной культуры.

Различные виды музыкального языка по мере интернационализации человечества придут в состояние острого антагонизма или даже несовместимости. Прогноз труден. Возможно их сосуществование. Возможно (и об этом позаботятся и театр, и кино, а главное, радио и телевидение), что через полвека или позже появятся совершенно новые неслыханно богатые клавиатурные инструменты, возвращающие всему человечеству прелесть чистых тонов неадаптированных скрипичных, виолончельных, альтовых инструментов и композиций, отказывающиеся от темперирования.

Отбор на эстетическую восприимчивость, вероятно, не смог дифференцировать народы Индии, Китая, Европы в направлении наследственной адаптации слуха к своему типу темперирования. Отбор этот длился недолго, шел с очень малой интенсивностью (вероятно, вообще не имел места), и основным препятствием к созданию и распространению универсального музыкального языка станут лишь благоприобретенные навыки восприятия да трудности смены поколений композиторов и исполнителей. Едва ли можно прогнозировать перспективы трансконтинентализации музыки.

Возможна некоторая аналогия с языками... Отмена буквы «ять» и твердого знака в русском языке особых протестов не вызвала, но число мировых языков нельзя снизить административными мерами, как и число языков малых народностей. Тем не менее некоторые языки становятся международными.

8.5. Проблема доступности и доходчивости

В любом виде искусства существуют различные уровни доступности. И если О. Мандельштам требовал от своих читателей (например, в «Соломинке») не только молниеносной ассоциации с множеством других литературных произведений, но и догадливости, принадлежности к кругу избранных знатоков, то он совершенно напрасно надеялся на всеобщее признание и понимание. Несравненно более доступный Маяковский был готов к провалу («А не буду понят, что ж, по стране родной пройду стороной, как проходит косой дождь»). Рембрандт прошел долгий путь от нарядных портретов Саскии до передачи нежной души Хендрикье Стоффельс, мученицы, публично отлученной от причастия.

В живописи можно выделить (С. Н. Мусатов, личное сообщение) пять уровней понимания. Первый — это И. Репин («Крестный ход»). Достаточно глядеть, чтобы все увидеть. Следующий уровень — В. Серов (портрет Ермоловой, портрет Шаляпина, «Девочка с персиками») . Нужно смотреть, думать и очаровываться. Третий уровень — В. Суриков («Меньшиков в Березове», «Боярыня Морозова», «Утро стрелецкой казни»). Нужно глядеть, видеть, мыслить, ассоциировать, вскрывать контрасты идей и чувств. Четвертый уровень — Врубель («Демон», «Царевна Лебедь»). Мало глядеть и мыслить, надо фантазировать. Пятый — высший этап, иконопись — видение вплоть до понимания, скорее чувствования мировой гармонии среди окружающих ужасов.

Обычно считается, что зрительская эстетическая восприимчивость принадлежит к свойствам, особенно легко поддающимся воспитанию и тренировке, обучению. Однако тестирование более тысячи детей в возрасте 7-15 лет, а также 800 студентов, часть которых обучалась в художественных институтах, привело к выводу, что эта восприимчивость весьма мало обусловлена формальным обучением живописи и скульптуре. Эти результаты, полученные Г. Айзенком (Eysenck И. J., 1972) при помощи теста оценки дизайнов, разработанного Мейтландом Гревсом, могут, на первый взгляд, казаться совершенно неправдоподобными. Но надо вспомнить, что подлинным композиционным и цветовым вкусом обладают уже шимпанзе, что на заре цивилизации без всякой тренировки наши предки умели создавать изумительно выразительные наскальные рисунки, что даже самые древние произведения архитектуры и скульптуры поражают своей красотой современного зрителя, что существует так называемый абсолютный слух у людей, музыкально вовсе не развитых, что в жизни многих вовсе не профессионалов музыка или живопись и скульптура могут играть огромную роль, а у других, профессионалов, — ничтожную; ведь очень многие ходят в художественные музеи и на концерты по обязанности или ради социального престижа, в тоже время остро чувствуя литературу и поэзию. Лишь немногие из профессионалов способны отличать подлинник от искусной подделки. Конечно, при приеме в художественные высшие учебные заведения происходит отбор и на предварительную подготовку, на склонности и способности. Однако следует помнить, что все-таки подавляющее большинство отобранных и подготовленных таким образом специалистов становятся лишь профессионалами и только 1-2 % — подлинными творцами. Иначе говоря, особая зрительная эстетическая восприимчивость действительно является уделом немногих и слабо поддается воспитанию. Она носит скорее эмоциональный, чем рациональный характер, в отличии от восприимчивости к поэзии и литературе, которая гораздо больше подвержена воспитательно-средовым воздействиям.

Заслуживает внимания, что у народов, не связанных никакой социальной преемственностью, — арабов и скандинавов, — существуют системы избегания прямых наименований предметов, существительных, которые обозначаются только косвенно, по их опоэтизированным свойствам. За этой конвергенцией должен скрываться какой-то общий принцип; быть может, стремление напрячь внимание слушателя-читателя, заставить вникнуть в смысл метафоры, иносказания. Иными словами, здесь уже предугадан и принцип отстранения, и принцип символизации, и принцип возвращения уже истрепанным словам и понятиям их изначальной новизны, полноты значения. При этом у скандинавов все происходит еще на уровне варварства. Очевидно, уже тогда надо было в стих, сагу вкладывать загадку, иносказание, заставлявшее интенсифицировать внимание, будоражить эмоции. Собственно, на возбуждение эмоций рассчитаны и уродливые ритуальные маски.

Рифма, аллитерация, ассонанс, ритм, игра на фонемах, на ассоциациях — издавна известные способы запечатления и запоминания. Некогда знаменитые стишки для запоминания слов, которые пишутся на ять, числа пи, бесчисленные считалки, взбадривающие ритмы маршей — все это свидетельства существующих в нашем организме подсознательных резонансов.

Поэтическое произведение — образный, стремительный, эмоциональный путь освоения действительности. Слово расширяет свое значение, если превращается в образ, принадлежащий уже поэзии, а поэтичность слова определяется его конкретностью, свежестью, точностью, единственностью, объединяющей многообразие ассоциаций, связей. Однако и этого мало, слово должно быть ощутимым. Но ничто не ощутимо вне сознания, потому что все ощущавшееся, но не воспринятое подсознательно, рассудочно или эмоционально, пропадает без следа или сводится к ничтожеству, узости, определимой стишком, впрочем, чрезвычайно емким:

— Где ты была сегодня, киска?

— У королевы у английской.

— Что ты видала при дворе?

— Видала мышку на ковре.

Как писал В. Шкловский (1966, с. 343): «... мы везде встретимся с тем же признаком художественного: с тем, что оно нарочито создано для выведения из автоматизма восприятия, и с тем, что в нем видение его представляет цель творца, и оно искусственно создано так, что восприятие на нем задерживается и достигает возможно высокой своей силы и длительности...»

Эти слова Шкловского и тома, написанные об этом, о методе остранения, о власти словесного воздействия, чеканно выражены Н. Гумилевым:

слово

В оный миг, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Словом останавливали воды,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, словно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

А для здешней жизни были числа.

Как домашний, подъяремный скот.

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Не решаясь обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осияно

Только слово средь земных тревог

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово — это Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные границы естества,

И как пчелы в улье омертвелом

Дурно пахнут мертвые слова.

Но так же смотрел на слово Маяковский:

Я знаю силу слов,

я знаю слов набат

Они не те,

которым рукоплещут ложи.

От слов таких

срываются фоба

Шагать

четверкою

своих дубовых ножек

Но, определяя чувство прекрасного, приходится опять прибегать к гумилевскому синтезу:

ШЕСТОЕ ЧУВСТВО

Прекрасно в нас влюбленное вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится,

И женщина, которою дано,

Сперва измучившись, нам насладиться.

Но что нам делать с розовой зарей

Над холодеющими облаками,

Где тишина и неземной покой,

Что делать нам с бессмертными стихами9

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.

Мгновение бежит неудержимо,

И мы ломаем руки, но опять

Обречены идти все мимо, мимо.

Так мальчик, игры позабыв свои,

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Все ж мучится таинственным желаньем.

Так некогда, в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья.

Так, век за веком, скоро ли, Господь!

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

Передача информации — не монополия поэзии. Однако одна из величайших задач поэзии, живописи, скульптуры, пожалуй, и литературы в целом — закрепить надолго, навсегда однажды увиденную, однажды существовавшую красоту, более того, красоту, увиденную одним, сделать достоянием всех.

Есть нечто, роднящее все виды искусства с почти всеми видами религии. Во всех видах они отвлекают человека от повседневности, сутолоки, забот, тревог, они позволяют ему уйти в себя, почувствовать себя частицей природы и общества, подумать о себе, пусть смутно осознать основные связи с окружающим, перейти, так сказать, от житейской тактики к ее стратегии, взглянуть на себя со стороны.

Но нас интересует не банальная констатация того, что такая потребность есть у многих людей, возможно, и у всех, а происхождение этой потребности. Может быть, разгадка в том, что наши предки, не способные отойти от себя, отдаться самоуглублению, размышлению, чувству единства с другими, погибали несколько чаще? Это не более чем гипотеза, нацеленная скорее на демонстрацию неразрешенности, чем на объяснение.

Мы попытаемся показать на отдельных, частных примерах, каким путем естественный отбор мог подхватывать и развивать восприимчивость к наименее утилитарному — к чувству прекрасного, к красоте. Подытоживая, мы вынуждены признать, что нам удается понять лишь доли самых простых форм этой восприимчивости.

Констатируя это, мы вынуждены передать этот факт другим исследователям, которые смогут гораздо полнее ответить на вопрос: «Почему естественный отбор развивал чувство прекрасного?» Оставляя вопрос в основном нерешенным, нам хочется все же предупредить об опасности чрезмерной социологизации поисков, потому что прекрасное создавалось естественным отбором и без участия человека, как и восприимчивость к нему.

8.6. Высшие эстетические эмоции как следствие естественного отбора

Лишь убедившись в том, что наши элементарные эстетические эмоции действительно могли слагаться под действием естественного отбора, можно приступить к рассмотрению происхождения гораздо более сложных факторов эстетического, художественного воспитания. Чувство симметрии, гармонии, ритма, прекрасного — общечеловечно, и корни его должны уходить к нашим родоначальникам, возможно, к синантропу.

Быть может, кратчайший путь к пониманию эмоционального развития чувства прекрасного проходит через осознание безобразности, и существенно, что чувство безобразного и прекрасного ни в чем не ощущается так остро, как при оценке существ другого пола. Представим себе наших отдаленных предков лишенными такого чувства. Результат — спаривание кого попало с кем попало и массовые распространения тех бесчисленных уродств, наследственных и ненаследственных, врожденных и благоприобретенных, которые вне кризисных периодов лишь слабо отметаются отбором. К таким уродствам или дефектам может относиться заячья губа и другие дефекты челюстного, зубного и зрительного аппарата, плоскостопие, сколиозы, брахидактилии, синдактилии, конская стопа и даже врожденный вывих бедра и множество других, которые при некотором разделении труда в пределах орды могут отнюдь не снижать шансов на индивидуальное выживание, но в конечном счете могут привести многочисленную орду к вырождению. Игнорирование этих дефектов, безразличие к ним при сексуальных контактах ставило бы физически и умственно полноценных, но эстетически тупых в невыгодное положение при воспроизводстве по сравнению с теми, кто выбирал себе полноценного же партнера. Следовательно, уже в очень отдаленные времена, особенно же с зарождением семьи, мог возникнуть своеобразный естественный, как групповой, так и индивидуальный отбор на развитие примитивнейших, пусть чисто негативных эстетических чувств. Не исключено, что чувство гармонии зарождалось с отрицательных сексуальных эмоций по отношению к внешне «неудовлетворительным» представителям другого пола, тем более что эта негативистская реакция параллельно развивается у многих видов позвоночных; может быть, не случайно в немецком языке эквивалентом слова «прекрасное» является слово «mackellos», буквально: «без изъянов», «без пороков». Этот отбор, разумеется, подкрепляется и обратным процессом, тем, что сильные, т. е. гармонично сложенные самец и самка, мужчина и женщина в примитивных условиях существования все же имели больше шансов на выживание и на оставление потомства.

Еще в период дикости, варварства и на начальных этапах цивилизации наличие или отсутствие эстетического чувства при удовлетворении сексуальных влечений в большой мере решало, избирался ли партнером молодой, физически, эстетически, а может быть, и умственно полноценный представитель противоположного пола, или пожилой, физически, эстетически и умственно неполноценный. В первом случае потомство обычно имело существенно большие шансы на полноценное существование, выживание, на заботу родителей, чем во втором. Например, женщина с 40-42 лет имеет уже весьма повышенные шансы на спонтанный аборт и рождение дефективного потомства из-за резко повышенной частоты хромосомных аномалий. Что еще важнее, дети растут в таких условиях, когда пара родителей уже менее эффективно обеспечивает их пищей и охраной. По мере развития эстетических эмоций красота девушки и женщины во все большей мере обеспечивала ей выживание во время межродовых, межклановых, межплеменных схваток, а главное, социальный подъем в те прослойки, в которых менее остро стоял вопрос о пище и где выживаемость детей, забота о них была большей. Неудивительно, что отбор на эстетическую восприимчивость шел с большей интенсивностью и при всех вариациях эстетического чувства, например, ассоциация мужской красоты с подчеркнутой физической силой и мужественностью, жестокостью -у ассиро-вавилонян, ассоциация женской красоты с тучностью у многих народов востока (часто голодавших), ассоциация женской красоты с полнотой у Рубенса (тоже, может быть, результат хронического недоедания во Фламандии из-за долгих войн), Малявинского идеала красоты деревенских баб в истощенной деревне, появления неземного загадочного идеала красоты у прерафаэлитов — частично навеянного образом мисс Сидаль — все эти частные, временные идеалы красоты неизменно возвращались к основному.

Но если именно отсутствие изъянов, т. е. почти абсолютно нормальное телосложение наилучше обеспечивало и личную жизнестойкость и охранность потомства, то понятно, почему в тысячах поколений полового отбора усиливалось и эстетическое чувство восприятия гармонического, совершенного тела, в наиболее чистом виде завоевавшего Грецию. Может быть, именно в разном целевом назначении коренятся некоторые особенности древневосточного египетского и ассиро-вавилонского искусства в отличие от естественного, эллинского идеала. У первых двух это украшенный всеми атрибутами царской власти и величия жестокий правитель. Неудивительно, что именно он и его ближайшие вельможи обладали не только огромными богатствами, но и властью, диктующей «моду».

Эта идея всемогущества, властности, жестокости, пожалуй, отчетливее всего выражена у Брюсова:

Ассаргадон

Я вождь земных царей и царь, Ассаргадон,

Владыки и вожди, вам говорю я: «Горе!»

Едва я принял власть, на нас восстал Сидои.

Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.

Египту речь моя звучала как закон,

Элам читал судьбу в моем едином взоре.

Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.

Владыки и вожди, вам говорю я: «Горе!»

Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне?

Деянья всех людей — как тень в безумном сне.

Мечта о подвигах — что детская забава.

Я исчерпал до дна тебя, мирская слава.

И вот стою один, величьем упоен,

Я, вождь земных царей и царь, Ассаргадон.

Именно эти цари и полководцы были объектами преклонения, их-то воспевали скульптуры, рельефы, барельефы. Личные физические свойства, облик далеко отступали перед одеждой и прочим антуражем. Именно свойственное этим властителям понимание, что есть главное, благодаря гаремам и жестокой социальной преемственности распространилось через сотни потомков каждого властителя, не только определяя творчество скульпторов, но и, в свою очередь, определяясь им. Таково, возможно, происхождение некоторых вариантов местных временных эстетических норм. Греческое общество не знало многоженства и гаремов, а гетеры любого ранга были почти бесплодны. Может быть, поэтому воцаряется идеал тела, а не акцентуации мощи, власти, жестокости, символов ранга и богатства. Но гармоническое человеческое тело — это прежде всего симметрия, золотое сечение, пропорции, идеальные функционально. Эта функциональная идеальность, у греков пропагандируемая олимпийскими играми, у других народов постоянно проверялась на охоте, в бегствах и погонях, в борьбе, в схватках с людьми и дикими зверями, выносливостью по отношению к невзгодам и лишениям, быстро раскрывающими любой изъян физический, а может быть, и нравственный.

Итак, неполноценность любого отклонения постоянно демонстрировалась отбором. Следовательно, оставляли избирательно потомство именно те, кто выбирал себе в партнеры гармоническое, возможно ближе к норме сложенное существо другого пола, и позитивные эстетические эмоции могли зародиться в результате полового отбора. Более того, высокий калым, воинские подвиги, добычливость на охоте, первенство в играх и танцах обеспечивали юноше право или возможность выбора наигармоничнейшей девушки в жены, а в условиях тысячелетнего прохождения варварского этапа развития именно физическая сила, физическое здоровье, почти неразрывно связанные с гармоничным телосложением, обеспечивали усиленное воспроизводство потомства. Наоборот, ослабление роли эстетического чувства при выборе партнера каралось природой меньшей численностью или меньшей полноценностью потомства.

Незримо под действием естественного отбора развивается чувство симметрии, чувство физической гармонии, чувство пропорциональности. Если даже у птиц глубина и сложность «эстетического» восприятия проявляется в их брачном наряде и брачном пении, то эта эстетическая сторона брачного подбора, притом преимущественно зрительная, должна была достичь еще большего развития и силы в ходе становления человечества.

Однако едва ли все эстетические эмоции, закрепившиеся в генотипе на уровне палеолита, неолита и в доисторический период, были всегда столь непосредственно связаны с половым отбором. Становление эстетики шло, вероятно, гораздо шире. Дело, в частности, в том, что жизнь прачеловека как существа социального, как охотника и собирателя, каждодневно зависела от того, насколько он верно выбрал себе товарищей. Ошибка в выборе, выбор в товарищи или подруги глупца, труса или подлеца могла оказаться роковой, притом очень быстро: в минуту нападения на хищника любая неполноценность товарища могла обернуться смертью. Смертью же могло закончиться, например, похищение товарищем последних припасов (согласно и поныне действующему у уголовников-профессионалов принципу «ты умри сегодня, а я завтра»). Ошибка в выборе будущей матери своих детей (или их будущего отца) каралась эволюцией столь же строго. Метод проб и ошибок не годился. Первобытный человек (прачеловек: мы боимся уточнения) мог ошибаться лишь один раз.

Если и в настоящее время широкое распространение приобрели выражения «с ним можно идти в поход», «с ним можно идти в разведку», то аналогичный вывод в отдаленном прошлом не всегда можно было сделать путем прямого испытания, прямой проверкой. В том постоянно опасном положении, в котором находились спустившиеся на землю гоминиды, а затем люди палеолита, неолита, дикари, варвары и даже цивилизованные люди, способность правильно выбрать друга или подругу (либо советчика) имела жизненно решающее значение и для субъекта, и для его потомства. Способность правильного суждения о личности, выбора надежного товарища, сильнейшим образом связанная с тем, что мы называем эстетическими критериями, также должна была мощно поддерживаться естественным отбором.

Способность правильно оценить чужую личность любого возраста, например степень ее надежности, должна была покоиться в первую очередь на эстетических эмоциях, на эстетических оценках. Неадекватность их жестоко каралась отбором. И еще в глубокой древности инстинктивно (т. е. на основе неосознанных наблюдений) создаются общечеловеческие эстетические идеалы мудрого прозорливого старца, советчика, руководителя, идеальной матери, мужа, воина, девушки и т. д.

Руководствоваться надо было прежде всего зрительным восприятием, зрительным пониманием. И тут-то создались, пусть в ходе тягчайшего отбора, эстетические, воплощенные в камень, дерево идеалы — боги и полубоги, герои, идеальные девушки, матери — как идеально четкие выражения, символы с отпечатком силы, мощи, благородства, нежности, храбрости, мудрости (надо ведь знать, чьего совета послушаться). Ошибка в выборе советчика может быть губительна и для одиночного человека, и для племени. (Как связаны между собой строение тела и характер, об этом, пусть не совсем точно, но достаточно рассказал Э. Кречмер (Е. Kretschmer, 1953), ярко показав, как одно с другим связано, и что в общем люди это понимают, ощущают. А совсем недавно измерениями 46 тыс. человек Шелдон в общем подтвердил интуитивные догадки своего предшественника) .

Прошло почти 2,5 тыс. лет после расцвета Эллады, сменились религии, затем и они утратили большую часть своего влияния, но общечеловеческие, воплощенные в живописи или скульптуре эстетические символы остались, как бы они (между прочим, каждый раз временно и ненадолго) ни модифицировались или извращались классовыми или эпатирующими подразделами искусства. И грузная прозаичная прачка-мать, заботливо ведущая своего ребенка вверх по мокрым ступенькам от реки, выражает общечеловеческий идеал материнства, так же как трагическая статуя Ниобеи, мадонны Рафаэля или иконы Богородиц. Бог Саваоф в его изображениях не менее (а может быть, и не более) мудр, величествен, могуч, чем Зевс или Юпитер Олимпийский.

Эти идеалы, отраженные в барельефах, статуях, рисунках, картинах, играли громадную и информирующую, и объединяющую роль. Воспетые в сагах, легендах, песнях, они сплачивали орду, род, племя, народ, и восприимчивость к красоте становилась могучим фактором сохранности.

Невосприимчивость к эстетическим идеалам нередко ставила индивида в положение изгоя, а племя в условиях, когда сплоченность была одним из основных условий сохранения жизни, обрекала на гибель. Эволюционное и социально-преемственное развитие эстетических идеалов, таким образом, сплеталось с развитием этических идеалов.

Развитие искусства как средства передачи и распространения экспресс-информации, как образное воплощение гигантского опыта познания людей и природы, как квинтэссенции этических норм и оценок в свою очередь подверглось воздействию естественного отбора — орда, род, племя, народ, лишенные восприимчивости к красоте, при прочих равных условиях оказывались в значительно худшем положении, чем восприимчивый, сплоченный коллектив, воодушевленный песней, музыкой, легендой, сказаниями, преклонением перед запечатленными в рисунках и статуях подвигами, материализованными богами. Но наряду с этим групповым отбором, разумеется, действовал и индивидуальный.

Естественный отбор на развитие эстетической восприимчивости постоянно переплетается с отбором на способность к познанию в целом. По существу, может быть, большая часть наших эстетических эмоций есть продукт отбора на способность инстинктивно, эмоционально разделять окружающие явления на положительные и отрицательные.

Чувство гармонии, красоты, вероятно, развивалось и при создании орудий. По-видимому, чувство прекрасного ведет одаренных инженеров, даже при решении самых утилитарных задач. Некрасивое сооружение (дом, мост, самолет) или орудие (копье, меч, щит, топор, молот) попросту плохо работает, и создатели примитивнейших орудий, не обладавшие элементарным эстетическим чутьем, отметались естественным отбором, разумеется, не из-за создания некрасивого орудия, а из-за создания орудия, плохо работавшего. Можно в качестве примера рассмотреть, каким образом это чувство гармонии распространялось на архитектуру. Конечно, на формирование эстетических эмоций влияли конкретные исторические условия. Так, возможно, целесообразно слагался готический стиль в эпоху постоянных войн всех против вся и необузданного грабежа и пандемий. Нетрудно рассчитать, что для наилучшей обороны города важно было до предела уменьшить периметр его стен. Но для того, чтобы горожане могли оборонять даже этот минимальный периметр, требовалось очень большое число семей, хотя бы из расчета 1 воин на 2 м стены и столь же многочисленный комплект воинов на оборону башен, ворот, внутренние караулы и резервы. При двухсменном дежурстве в сутки это требовало даже для городка с площадью 200 х 200 м (равно 1/25 км2), т. е. с периметром стен 800 м — 800 способных носить оружие в смену, т. е. 1600 воинов; численность населения города, способного выставить из своих граждан такую армию, должна составлять (учитывая многодетность) до 15-20 тыс. человек. Поскольку при антисанитарных условиях средневековья чрезмерная скученность была совершенно недопустима, естественно, что город мог устремляться только вверх, и приходилось строить только узкие, очень высокие, многоэтажные дома, очень высокие церкви, монастыри, колокольни (с островерхими крышами для ската дождя и снега). Но не только архитектурно, но и чисто строительно почти немыслимы для этих очень высоких, узких зданий окна и двери, раздвинутые в ширину. Окна должны быть узкими, устремленными вверх и желательно остроконечными: окна-бойницы.

Население городских общин, не подчинившихся этой общей для северо-западной Европы закономерности, гибло от эпидемий или набегов врагов.

Разумеется, архитектурные, скульптурные, живописные, поэтические и музыкальные стили развивались при взаимодействии множества факторов. Например, готический стиль, возникнув как необходимость, становился затем выразителем какой-то идеи. Так, скрытие кустарниками и деревьями контрфорсов создавало чисто вертикальную направленность силовых линий, усиливаемую вертикальной направленностью ворот, дверей, окон; устремление ввысь, отрыв от земного, гармонирующее с идеологией средневековья, и разнообразие стилей определялись, разумеется, социальными условиями и преемственностью. Наша задача, однако, более узка — выявление общечеловеческого компонента и установление его плюрипотентности.

Кратковременность-торжества готики в Италии, вероятно, связана с тем, что там города защищались преимущественно армиями кондотьеров и многие решающие бои переносились на море, а отсутствие ее на Руси и юго-востоке обусловлено кратковременностью феодализма и тем, что от главных врагов, монголов (татар) и турок оборонялись не города, а армии.

Становится понятно, какой «естественный отбор» шел между городами, вытягивающимися ввысь в готическом стиле, позволявшем, благодаря высотности (многоэтажности) узких домов как-то уберечь население за городскими стенами от врагов и не обрекавшем на вымирание от бесконечной череды пандемий, и городами, строившимися по старинке, в просторном стиле времен, когда война велась только на границах империи или же против варварских орд, все равно все сметавших на своем пути.

Художественное восприятие, бессознательно-инстинктивное, полусознательное, сознательное, целостное, анализирующее, полупрофессиональное и профессиональное, всегда комплексно. Если готический стиль создавался как естественное следствие господствующих социальных условий, то его сегодняшнее восприятие едва ли отделимо от овевающей этот стиль истории и романтики, от нашего воображения и подсознательного восприятия его целостности и соответствия исторической обстановке, ее конфликтам, внутренней гармонии стиля в целом и в конечном счете соответствия формы и функции. Но готика одновременно выразила в архитектуре не только оптимальную социально-защитную функцию, но и веру, устремление ввысь, в небеса, к Богу, единственному прибежищу от социальной несправедливости средневековья.

Мы ограничимся разбором лишь немногих эстетических восприятий, но полагаем, что большинство из них доступны эволюционно-генетическому анализу.

8.7. Искусство как спасительный создатель альтруистически-героических установок

Стихи и легенды играли до появления письменности гораздо более жизнеспасающую роль, чем ныне. Само существование скальдов и бардов не давало убегать с поля боя. Воин, знающий, что он будет воспет или опозорен скальдом, сражается насмерть. Что значило это бесстрашие?

Когда в сагах описывался какой-нибудь конунг, перечислялось, сколько у него кораблей и воинов; однако в эту опись входило особо, сколько у него берсеркеров. Так много берсеркеры значили в бою. Так было тысячелетия. Тысячелетия рисунки, песни, саги вдохновляли воинов и охотников, особенно тех, кто надеялся занять место в них.

Воинов, объединенных, спаянных поэзией Библии, Эдды, песней о Нибелунгах, легендой о 42 самураях, трудно победить. «Их надо не только убить, но и повалить», — как говаривал о русских Наполеон. Следовательно, их родители не будут перебиты, женщины и дети не будут уведены в гарем или рабство. Так было многие тысячелетия. Но даже народ побежденный, однако сберегший свои легенды, соберется в целое, как разбрызганные капли ртути, сбережет и свои гены. Есть народы, само существование которых живо доказывает значение этих легенд, этого этического и эстетического единства; назовем три: баски, евреи и цыгане. Если у первых есть территориальное единство, то оба последних объединены лишь традицией, во многом эстетикоэтической. Недаром евреев называют на Востоке «народом книги».

Но живопись, скульптура являлись не менее мощным создателем и стабилизатором этики, чем слово. Даже эмоционально тупого и невосприимчивого зрителя Рафаэлевская мадонна потрясает. Почему? Результат поверки алгеброй гармонии, в упрощенном и вульгаризованном для конкретности виде: совершенно земная, прекрасная, крупная женщина, созданная для телесных радостей. Умна ли она? Это неважно. Она несет своего младенца, но не только несет, а отдает, отдает на страшные муки и смерть. Она это видит, знает, понимает, чувствует, но не столько прижимает к себе, сколько именно жертвует; младенец пухлый и красивый не небесной, а земной красотой, тоже видит и понимает, что его ждет. Но не боится. Оба — земные. Но плывут на облаке. Даже не замечается, что это плавание увесистой матери и младенца на облаке — лживо: они должны провалиться вниз. Но та ложь, что они на облаке, а не на земле, сразу поднимает их. Это не обычная мать, знающая, что ее сын когда-то умрет, это — чудо, и вместе с тем достоверное, земное чудо. И это понимают даже чуть туповатые ангелочки по углам. Нарочно не станем проверять, что об этой картине написали тысячи компетентных искусствоведов. Здесь важно то, что мог почувствовать именно заурядный зритель, продукт длительного отбора на эстетическую восприимчивость.

Идея самопожертвования божества ради людей в любой форме, хотя бы Прометея, принесшего огонь и пошедшего ради этого на вечные муки, пронизывает множество религий и легенд. Эмоциональное воздействие огромно, может быть и пожизненно. Оно становится школой, маяком, ориентиром. Оно показывает, каким надо быть в идеале, и если это неосуществимо, если бесчисленные события жизни сталкивают с пути, продиктованного рафаэлевской мадонной, то стимул к возврату на этот путь останется.

Добавим, что эта картина — концентрированнейшее выражение альтруистической высшей, незаземленной идеи христианства, готовности к добровольной жертве самым дорогим ради человечества. Подчеркиваем, идеи. Потому что практика, в частности, заключалась, например, и в уничтожении альбигойцев, в сожжении в Испании за 320 лет существования инквизиции 32 тыс. человек и отдаче на пытки и суд более трети миллиона людей, в истреблении 60 тыс. гугенотов во Франции во время Варфоломеевской ночи, уничтожении миллионов язычников в Латинской Америке, в порабощении негров. Протестантская практика не очень отставала от католической. Эти рекорды зверства над беззащитными были побиты только в XX в.

Почти каждый посетитель Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина легко вспомнит дворик эпохи Возрождения, где высятся копии микеланджеловского Давида с пращой, конные статуи кондотьера Бартоломео Коллеоне Верроккио, Гаттамелаты из Нарни Донателло и рядом Артур Пендрагон, Дитрих (Теодорих) и гробница Фишера. Остановимся на Коллеоне Верроккио. Могучий конь и всадник:, приподнявшийся в стременах, с необычайно волевым, бесстрашным и безжалостным лицом. Наивысшее воплощение гордости. Так сказать, под микроскопом придется искать в истории войны и сражения, которые вел этот кондотьер. Да и сражения-то были не слишком героическими или кровопролитными. Никто из наемников Италии того времени не хотел рисковать здоровьем или жизнью, а кондотьер — потерей части своего войска (кто стал бы наниматься к кондотьеру, не берегущему своих солдат?), и когда они столкнулись с французами, воевавшими «не на живот, а на смерть», то первые же бои кончились таким разгромом и потрясением, что возникло выражение furie francaise — французская ярость. Но бывает, что не искусство подражает жизни, а жизнь искусству. Сколько бесстрашия и героизма породил Коллеоне не живой, а именно бронзовый!

С эволюционной точки зрения, с позиций теории отбора совершенно безразлично, что может написать искусствовед и художник о Моне Лизе (Джоконде). То, что поняли или почувствовали эти сотни или тысячи ценителей, способных объяснить, как это достигнуто, совершенно не важно по сравнению с тем, что почувствовали миллионы: очень красивая женщина, полуулыбаясь, спрашивает, не опуская глаз, тебя лично, «персонально»: кто же ты? Этот доброжелательный экзамен и вместе с тем проницательный суд, требующий от зрителя внутренней исповеди, по своей глубине, по социальной значимости эквивалентен миллионам исповедей верующих в исповедальнях.

Но кто же эта вопрошательница? В ней одновременно вся многоплановость созерцательной грусти, радости, изумления — недаром Леонардо да Винчи во время сеансов приглашал музыкантов, артистов, поэтов развлекать Мону Лизу, чтобы вписать все потенции переживаний в ее лицо. И она на фоне грандиозного пейзажа выступает как равная ему, а следовательно, и имеющая право познать того, на кого смотрит, за кем следит, не спуская глаз.

Но возникает вопрос: если так воспринимается отнюдь не властная Мона Лиза, то какую власть над собой, какую силу закона чувствовали люди верующие, преклоняясь перед статуей всемогущего Бога, перед распятием или иконой? И как это использовала церковь?

Но законы этики в искусстве универсальны. Лепаж, «Деревенская любовь». Облокотившийся на плетень юноша в рваной, заношенной одежде, в обувках — не ботинках, не сапогах, такие они истрепанные, с печальным, смущенным, робким, простым, нежным и добрым лицом. Спиной к плетню девушка с куцыми косичками, в стиранойперестираной выцветшей кофточке, нищенской юбке. Их влечение не примитивно. Нет, это надолго, им надо пожениться, а к тому тьма препятствий, может быть, неодолимых. Ведь оба нищие. Но если их любовь одолеет, то ведь они-то будут неразлучны, у них-то будут дети, они-то — эти двое и им подобные — и продлевали род людской, а не умники, в миллиардный раз оригинально изобретавшие свободную любовь (в случае появления ребенка пожизненно превращавшую одинокую мать в рабыню). Впрочем, мнения расходятся. «Иметь детей, кому ума недоставало», — это по Грибоедову, с дворянской точки зрения, тогда как для большинства людей ребенок — прежде всего лишний голодный рот. И вот в «Великолепной семерке», уже забытом американском фильме, бесстрашный всадник, стрелок, кондотьер, постоянно рискующий жизнью, признается в том, что у него-то самого никогда не хватало храбрости стать семьянином, чтобы заботиться о жене и детях, отвечать за их судьбу и что трус — не отец семейства, который его предал ради спасения своей семьи, а он сам. И признается в своей трусости во время отчаянной перестрелки (в которой его вскоре застрелили).

Искусство, как и жизнь, имеет множество граней. Граф Анри де Тулуз-Лотрек, сын от брака между родственниками, отец и мать которого скрыто несли рецессивный ген обменного дефекта, вызывающего ломкость костей, изуродовавшую ему ногу, становится великим художником и пишет свою правду, правду подмеченного им у всех и во всем морального и физического уродства. Чтобы увидеть это уродство, ему достаточно только поглубже и поострее взглянуть. И вот портрет Иветт Гильбер, знаменитой певицы. Тонкие руки, в контрастных длинных черных перчатках, лицо, в котором все сплошной уродующий грим: красные губы, крашеные волосы и брови, тонкое, чересчур тонкое лицо, насквозь порочное. Но ведь и это одна из граней правды! Конечно, когда это уже показано художником^ написать несколько строк комментариев несравненно легче, чем раскрыть кистью на трети квадратного метра холста. Однако «морализированию», конечно, грош цена по сравнению с образом.

Но правд много. Есть правда Иветт Гильберт. Но вот, в поясном ли портрете, или во весь рост, артистка Самари рвется к нам из рамок ренуаровских картин, она вся трепещет прелестью, красотой, жизнью — все горит, все в ней — и мягкие, робкие и такие нежные глаза или взгляд, и лицо, и шея, и руки, и платье — так прекрасно, что возрождается вера в человеческую красоту, внешнюю и внутреннюю.

Но где же здесь естественный отбор?

Троглодит, у которого чувства красоты и верности не было, не стал нашим предком. Его-то потомки вымерли. А сохранилось потомство нищего юноши с картины «Деревенская любовь».

Прожив много лет в голоде или под страхом голода, человек навсегда сохранит уважение к пище и передаст его своим детям и детям своих детей. Для голодных еда была подлинным чувственным наслаждением, гораздо большим, чем для записных гурманов. Миллионы фламандцев, брабантцев, голландцев пережили инквизицию, бесчисленные конфискации, контрибуции, грабежи, осады, сотнями тысяч бродили нищими, умирали от голода, холода и других лишений. Наконец пришли независимость, безопасность, свобода, обеспеченность или богатство. Нелегко далось. Пришлось не только восстановить разрушенное бесконечными войнами, но и отвоевывать землю у моря. Но неужели можно за полвека или век забыть прошлое? И какая-нибудь рыба или лимон, серебряная чаша для художника была и остается чудом. «Сытый голодного не разумеет», и истинное происхождение голландского искусства ускользает от понимания тех, кому не пришлось годами испытывать голод. Но те, кто его испытал, и их преемники открыли нам разительную красоту мясной, рыбной лавки или стола с едой. Так возникает голландская живопись, открывающая красоту заурядного пейзажа или быта, которую человек обычной судьбы без этой живописи не поймет. После всего перенесенного обыкновенный быт приобретает облик необычайного счастья. Но кончается XVII в., воспоминания о бедности проходят, голландская школа живописи с наслаждением обыкновенными людьми или пейзажами кончает свое существование.

Маяковский неделями подбирал лучшее слово для строки, а из бесчисленных возможностей в строку «Вот я иду, красивый и...» он подобрал слово «толстый». Когда, почему именно слово «толстый» могло попасть в строку? Но именно в это время «толстый» — почти идеал счастья, противоположность полуголодному, тощему гражданину недавней эпохи.

Не думается, чтобы после двух-трех поколений неголодного существования пышнотелые, жирные или мясистые красавицы рубенсовского типа представлялись бы особенно соблазнительными. Но во времена хронического голода, недоедания, нищеты, безмерных лишений именно эти женщины были желанным антиподом изнуренным женщинам, именно они носили в себе отпечаток недосягаемого, антиподного совершенства.

На другом конце земли, в Китае, где почти все население каждочасно работало на грани голода, подгоняемое им к непрерывному труду, появляется свой идеал: выхоленные, не знающие жгучих лучей солнца нежнолицые девушки и женщины со ступнями, с младенчества перебинтованными до невозможности нормально ходить. Появляется мода на длинные ногти, показывающие, что их владелица не занята трудом. Для голодающей России с быстро стареющими, увядающими женщинами идеалом женской красоты становятся малявинские бабы или кустодиевские купчихи.

Острая любовь к природе нищему человеку обычной судьбы не свойственна. Но в 1943—1944 гг. полумиллионным советским армиям, взявшим Витебск в полукольцо, пришлось полгода провести на земле, где все деревья на сотню километров в окружности были срублены на настилы и топку землянок, а выпавший снег через час становился черным от разрывов мин и снарядов. И когда армии перебросили в нерасстрелянные места, уцелевшие бежали смотреть на обыкновенную корову и любовались самыми обыкновенными хатой или деревом, как неведомым чудом. Но, увидев чудо, настоящий художник и напишет его как чудо. Необычайно ценно именно для такого понимания прекрасного свидетельство одного из тех писателей, которые видели свой долг прежде всего в раскрытии социальных язв своего времени, тех писателей, для которых все средства искусства служили прежде всего этой цели.

Эту могучую роль искусства парадоксальным образом засвидетельствовал не сверхутонченный арбитр, а народник-бытописатель Глеб Успенский («Выпрямила»). Сельский учитель Тяпушкин, отнюдь не интеллектуал, сопровождая за границу какое-то семейство в качестве ментора при детях, попадает в Лувр и видит там Венеру Милосскую. «С этого дня я почувствовал не то что потребность, а прямо необходимость, неизбежность самого, так сказать, безукоризненного поведения; сказать что-нибудь не то, что должно, хотя бы даже для того, чтобы не обидеть человека, смолчать о чем-нибудь нехорошем, затаив его в себе, сказать пустую, ничего не значащую фразу, единственно из приличия, делать какое-либо дело, которое могло бы отозваться в моей душе малейшим стеснением или, напротив, могло малейшим образом стеснить чужую душу — теперь, с этого памятного дня, сделалось немыслимым; это значило потерять счастье ощущать себя человеком, которое мне столь знакомо и которое я не смел желать убивать даже на волосок». «И все-таки я бы не смог определить, в чем заключается тайна этого художественного произведения и что именно — какие черты, какие линии животворны, "выпрямляют", расширяют скомканную человеческую душу».

Далее о скульпторе. «Ему нужно было и людям своего времени и всем векам и всем народам вековечно и нерушимо запечатлеть в сердцах и умах огромную красоту человеческого существа, ознакомить человека — мужчину, женщину, ребенка, старика с ощущением счастья быть человеком, показать всем нам и обрадовать нас великой для всех возможностью быть прекрасным — вот какая огромная цель овладела его душой и руководила» (Успенский Г., 1944, с. 278).

Едва ли можно яснее раскрыть связь между восприимчивостью к красоте и чувством долга, справедливости, правды, внутренней потребности и в том, и в другом. Показательно то, что это не истреблялось, а подхватывалось естественным отбором.

Но если так, если эстетическая восприимчивость так неразрывно связана с этической восприимчивостью, то отбор на оба социальнонеобходимых свойства должен был неразрывно сплетаться в ходе становления человечества.

Воздействие может быть и незаметным. В рассказе В. Гроссмана «Московская любовь» деловитый инженер, всем своим прошлым, настоящим, делами, духом, бытом абсолютно непричастный к искусству, ожидает свидания в музее у картины Ван Гога. Идут минуты; он, непроизвольно поглядывая на картину, постепенно проникается всем ее внутренним смыслом.

Можно восторженно разглядывать снежинки, любуясь их симметрией; нормальному среднему, музыкально неподготовленному человеку доставит удовольствие серия гармоничных аккордов... Мы естественно легко, радостно принимаем гармонию, симметрию и простые отношения вроде золотого сечения — в живописи, скульптуре, архитектуре, — словом, охотно воспринимаем простые закономерности, испытывая при этом радость, чем-то близкую к той, когда нам в результате уже не непосредственного восприятия, а в результате упорного труда на школьной парте, в аудитории или лаборатории вдруг раскрывается какая-то ранее скрытая, но емкая закономерность. Мы испытываем эстетическое наслаждение, радость, нередко вовсе не спортивную и достаточно часто бескорыстную, от решения шахматной задачи, внезапного понимания внутренних закономерностей политических событий прошлого или настоящего.

Когда мы радуемся красоте кристалла или здания, то под это можно подвести рациональное начало — понимание сложности или симметрии. Но красоту аккорда чувствуют люди бессознательно, не зная о законе соотношения длин волн. Прелесть картины доходит и до неопытного зрителя, не знающего о законах контрастного восприятия цветов. Следовательно, работают подсознательные, инстинктивные восприятия. Откуда же они?

Со времен Маркса, Энгельса и Чернышевского представления о социальной и классовой природе эстетических эмоций повторялись так настойчиво и часто, что общечеловечность их стала забываться и совершенно забыто то, что классики мдрксизма, громя буржуазную эстетику, вовсе не собирались отменить эстетику общечеловеческую.

Прежде всего надо представить себе огромную познавательную, информативную, воспитательную, а главное, сплачивающую роль искусства в жизни первобытных орд, лишенных письменности. Противопоставим друг другу две орды, два племени, одно — лишенное эстетических инстинктов и эмоций, не сплачиваемое ими, а другое — ими объединяемое. В чью пользу при прочих равных условиях в борьбе ли с природой, или между собой будет работать групповой отбор? Однако и индивидуальный отбор мог действовать против тех, кто не подчинялся эстетическим требованиям, вытекающим из эстетических воздействий, ими не воспринимаемых.

Человек, не восприимчивый к языку рисунка, живописи, скульптуры, этики, легко оказывается изгоем. А остракизм или у германцев изгнание из племени (Vogelfrei — свободен, как птица), лишавшее человека покровительства общины, недаром считалось самым тяжелым наказанием после смертной казни. Драмы Эсхила и Софокла, «Илиада» и «Одиссея», конечно, были не только проводниками особых эстетических начал, но и создателями общего эмоционального начала, что не меньше сплачивало греков древности, чем в наше время единый, общий язык науки сплачивает математиков, физиков, химиков и других естествоиспытателей всех стран и наций.

Поэма, песня, статуя, картина — мрачная, давящая или бодрящая — создает общность и единство восприятия, универсальный язык. Прописная истина, что в мире, обладающем водородными бомбами, силы войны не в малой мере сдерживаются тем, что и ученые, и художники говорят общим языком, протягивая друг другу руки через все границы. Но насколько большей центростремительной силой обладало искусство в доисторические времена!

Человечество знает три универсальных языка — морали, искусства и науки; все эти три языка легко переходят через любые географические и даже исторические границы; все три языка интернациональнее любых эсперанто, все три языка опираются на созданную отбором социальную природу человека.

Говоря об универсальности языка искусства, нельзя не остановиться на причинах, почему же современное изобразительное искусство переживает кризис непонимания. Этот кризис совершенно закономерно возник из-за радикального изменения места, которое раньше, и в древности, и в средневековье, искусство занимало в повседневной жизни народа.

Дело в том, что каждое воскресенье и большой праздник (а их было у католиков в году почти столько же, сколько и воскресений) прихожане с раннего детства до глубокой старости проводили по многу часов в церкви; они почти все эти часы разглядывали картины, статуи, иконы, раки, дароносицы — произведения большого искусства, во всяком случае почти всегда дело рук настоящего профессионала-художника. Волей-неволей они в церкви подвергались воздействию искусства больше часов в неделю, чем может провести в музеях за год рядовой столичный интеллигент с высшим образованием.

С появлением книгопечатания духовные интересы человечества естественно в огромной мере отвлекались на книги, а падение религиозности, развитие протестантства, враждебного церковному искусству, основательно отвадило население северо-западной части Европы от живописи и скульптуры.

Интерес к нему все больше сосредоточивался в кругах знати и коллекционеров. Но, утратив интерес и понимание масс, живопись продолжала развиваться и усложняться. Утратив свое впечатляющее действие, она перешла в такое состояние, когда непрофессионал уже неспособен самостоятельно осознать ее былую впечатляющую мощь. Этому немало способствует несколько снобистское отношение к зрителям многих даже идейно честных художников. Они считают, что достаточно всмотреться в картину, и не сознают, насколько трудно без комментарием художника понять его язык даже высокоинтеллигентному посетителю выставки. Это затрудняет нам понимание того, какое стимулирующее и объединяющее действие оказывало изобразительное искусство в прошлом и тем более во времена варварства и дикости, когда каждое произведение было чудом для окружающих.

Показательно, что этот кризис, этот разрыв почти не имеет места в музыке, которая благодаря радио, кино, телевидению проникла в повседневную жизнь.

Рассмотрев вопрос о кризисном непонимании живописи, нам следует перейти к другой проблеме. Существует ли хоть теперь та наследственная гетерогенность по эстетической восприимчивости, которую мог некогда использовать естественный отбор?

В результате длительных предварительных экспериментов (Вагron F., 1970) был найден метод, позволяющий оценивать художественный вкус индивида. Студенты, тестируемые при оценке черно-белых рисунков, распались на две группы: одна группа — S — предпочитала симметричные, относительно простые фигуры, другая — А — асимметричные, неправильные, сложные. Основное же исследование заключалось в том, что тестируемым предлагались 150 почтовых карточек с репродукциями картин известных художников и предлагалось разделить их на 4 группы:

1) понравившиеся больше всего,

2) очень понравившиеся,

3) не особенно понравившиеся,

4) наименее понравившиеся.

Оказалось, что группе S наиболее понравились наименее понравившиеся в группе А картины Венециано («Портрет молодой дамы»), Боттичелли («Святая дева с ребенком»), Коро («Женщина с жемчугом») , Леонардо да Винчи («Иоанн Креститель»), «Портрет Елизаветы Австрийской», Гейнсборо («Мальчик в голубом»), Реберн («Мальчик с кроликом») и два портрета Франциска I.

В наиболее понравившиеся группе S картины попали также три портрета Рембрандта («Гендрика Стоффельс», два автопортрета) и «Синдики», рафаэлевский портрет Бальтазара Кастильоне, пейзаж Утрилло, Гоген («Сена у Парижа»). Наименее понравились группе S картины Пикассо, Модильяни, Тулуз-Лотрека, Сезанна, Ренуара.

Хотя частично вкусы группы S и А совпали, группе А больше всего понравились Ренуар («Купальщица»), Ван Гог («Мост»), Вламинк («Дом с барометром»), Домье («Собиратель гравюр»), Тулуз-Лотрек («Два вальса»), Гоген («Таитянки» и «Золото их тела»), Дега («Гладильщицы») .

Наименее понравились группе А, помимо уже перечисленных: Леонардо да Винчи («Богоматерь, младенец и Св. Анна»), Лукреций Кривелли («Благовещение»), Редон («Цветы»), Гольбейн («Портрет Анны Клевской»), некоторые картины Уистлера, Коро («Ландшафт»), Гойи, Энгра («Одалиска»), Беато Анжелико («Благовещение»). Нельзя не отметить что студенты могли ранее видеть репродукции картин и выработать отношение к знаменитым художникам и их произведениям. По Ф. Баррону, тестируемые распались на две полярные группы: группе S нравятся картины на религиозные темы, парадные портреты властных, знатных, святых; не нравятся картины, близкие к абстракции, эксперименту, картины, изображающие незнатных женщин в обыденных и сексуальных ситуациях. Наоборот, группе А нравится «модерн», экспрессионизм, импрессионизм, кубизм, нарушение традиций, динамика; не нравится религиозная тематика.

Обе группы четко отличались друг от друга и по словарному составу (прилагательные), а при личностной оценке выяснилось, что группа S не только в картинах, но и в жизни предпочитает прямоту, простоту, тогда как группа А — сложное и проблематичное.

Среди тех и других в равной мере представлены эффективные и профессионально перспективные, «как простота, так и сложность имеют свои положительные стороны, но приводят к разнонаправленным склонностям и достижениям» (с. 100). По результатам тестирования другими методиками «сложные» оказались более экспрессивными, экспансивными и речистыми, а «простые» — более естественными, дружелюбными, прямыми и менее склонными к обману. Таким образом, речь идет о целом комплексе личностных свойств.

Естественный отбор на эстетическую восприимчивость был возможен лишь при существовании значительной наследственной гетерогенности по этому свойству. Что эта гетерогенность существует, показано при помощи специального теста Баррона-Уэлша, при котором испытуемым предлагается набор из 15 геометрических фигур и рисунков, соотносительный художественный ранг которых был установлен по независимым оценкам большого числа художников-профессионалов. Уровень тестируемого оценивался по соответствию его оценок профессиональным. Другим мерилом являлся тест Готтшальда: способность обнаружить в сложном рисунке более простой. Тестировались кончавшие или окончившие среднюю школу близнецы со средним возрастом 17,2 года, а именно 30 пар ОБ (однояйцевых) и

28 пар ДБ (двуяйцевых) близнецов итальянского происхождения,

29 пар ОБ и ДБ американского происхождения. На фоне полного отсутствия роль наследственных факторов в «вербальной экспрессивности» (словесной выразительности) у этих тестируемых четко выявилась роль наследственных факторов в «эстетической оценке зрительных ощущений».

Основные данные сведены в таблицу, цифры которой (h2) показывают, какая доля изменчивости обусловлена наследственными факторами.

Таблица 5

Роль наследственности в эстетической восприимчивости (по Barren F., 1970)

Тесты

Нация

ОБ

ДБ

и2

Баррона-Уэлша

Итальянцы Американцы

0.58 0.66

0.07 0.02

0.55 0.67

Готтшальда

Итальянцы Американцы

0.86 0.49

0.35 0.13

0.78 0.41

Вербальная экспрессивность в большой мере определяется микросредой и подражанием, отсюда и сходство между близнецами-партнерами независимо от их одно- или двуяйцевости. Наоборот, зрительная эстетическая оценка, как правило, внутренний акт, не требующий обсуждения и согласования. Необходимо оговорить, что тест Баррона-Уэлша оценивает скорее эстетическую восприимчивость, тогда как тест Готтшальда оценивает до некоторой степени интегрированно способность к образному мышлению и видению.

Гораздо более надежны данные (ShuterR., 1966) по изучению роль наследственности и среды в музыкальных способностях. Коэффициент корреляции (степень связи) между средними обоих родителей и ребенком составил 0,48, причем значительно большей оказалась корреляция отец-ребенок (0,63), чем мать-ребенок (0,29). Повышенная корреляция с отцом в значительной мере подкрепляет представление о роли социальной преемственности в передаче или развитии музыкальных способностей. Но любопытно, что корреляция по музыкальным способностям между отцом и матерью оказалась довольно высокой (f = 0,33), может быть вследствие брачного подбора. Изучение 50 пар ОБ, выросших вместе, и 5 пар выросших раздельно, показало, что наследственные факторы, по-видимому .определяют быстроту обучения и верхний предел достижения. На двухстах парах близнецов этот вывод подтвержден (Stafford R. Е., 1970).

Итак, человечество и теперь наследственно гетерогенно по уровню эстетической восприимчивости. Следовательно, естественный отбор тем более имел материал для действия в прошлом. Представим себе в мраморе идеальную девушку, которой суждено стать идеальной, верной, благородной женой и матерью, и мы получим ряд других греческих статуй. Стабилен ли этот идеал? Разумеется, нет. Вот (И. Сельвинский) идеал женской красоты недавнего времени:

ПОРТРЕТ ЛИЗЫ ЛЮТЦЕ

Широкие плечи и тесные бедра

При гимнастических жестах и джемпере

Привили ей стиль, приподнятый и бодрый,

Юноши-боксера с маркою «Кембридж».

Как тело дыни, вкусна ее шея,

Глаза эмальированы кисточкой Лиможа.

Уж как хороша - а все хорошеет.

Хорошеет, ну просто уняться не может.

Такие — явление антисоциальное,

Осветив глазом в бликах стальных,

Они, запираясь на ночь в спальной,

Делают нищими всех остальных.

Она... Но передашь ее меркой ли

Милых слов — «подруга», «жена».

Она была похожа на

Собственное отражение в зеркале.

Это, читатель, не вычурность образа,

Не сальто, не ловкий трюк.

У меня были всякие: злые и добрые,

От комсомолок до юных старух.

Одни обижали, другие — не очень.

Но эта стервятина, трах ее так,

Любит эдак — между прочим...

Между прочим... Просто так...

Но, может быть, к сожалению некоторых ценителей,этот-то идеал как раз еще один из бесчисленных тупичков эволюции.

В переводе на обывательский язык, потомства, продолжения рода от Лизы Лютце ждать не приходится. «Любит эдак — просто так...»

От кого же, от чего же ждать потомства? Опять-таки поэтически Сельвинский понимает это так:

Мы начинаем с тобой стареть,

Спутница дорогая моя, —

В зеркало вглядываешься острей,

Боль от самой себя затая.

Ты еще вся в освещении сил,

В облаке женственного тепла,

Но уже рок изобразил

У губ и глаз пятилетний план.

Но ведь и эти морщинки твои

Очень тебе, дорогая, к лицу.

Нет, не расплющить нашей любви

Даже и времени колесу!

Меж задушевнейших дат и лиц

Ты — как червонец в куче пезет,

Как среди меха черных лисиц,

Свежий, как снег, белый песец.

Если захочешь меня проклясть,

Буду униженней всех людей,

Если ослепнет влюбленный глаз,

Воспоминаньями буду глядеть.

Сколько измучено мук с тобой,

Сколько иссеяно смеха вдвоем,

Сколько знамен сквозь бой

Мы, брат, с тобой еще разовьем.

Радуйся ж каждому новому дню.

Пусть оплетает лукавая сеть,

В берлоге души тебя сохраню —

Мой драгоценный, мой Белый Песец.

Поэма верности. И именно Белые Песцы продолжают человеческий род.

Но ведь силы, смелости и верности мало. Нужен ум, мудрость, которые приходят с годами. И человеческая фантазия, синтезируя и здесь итоги опыта, творит идеал мудреца — верховного Бога, мудрого Зевса.

Как известно, именно живые существа являются живым опровержением закона энтропии, вопреки ему ведущими от хаоса к упорядоченности, и в рамках любого вида, от вируса до человека, всякое нарушение закономерности, не порождавшее новую закономерность, отметалось естественным отбором постоянно и обязательно. Любое живое существо выражает своим строением и функцией закономерность.Она не только анатомична и функциональна, но и эстетична, в чем можно убедиться, даже если взять в качестве объекта изучения то, что в силу ряда ассоциаций внушает нам сильнейшее отвращение, например, червь-паразит. Изучая этого червя, мы убедимся в наличии симметрии, целесообразности строения и т. д. Для нас здесь существен, однако, не факт эстетической восприимчивости человека, к которому красота живого в процессе его становления никак не адресовалась (исключая животных, полученных искусственным отбором), а восприимчивость к красоте партнера по виду — будь то оперение или пение птиц либо любое брачное одеяние. И с этой точки зрения можно утверждать, что естественный отбор на эстетическую восприимчивость, в частности на восприимчивость к общим принципам симметрии, пропорциональности, цветовым эффектам и контрастам, к звуковым сочетаниям, ритмам и аккордам, словом, отбор на чувствительность к наличию или отсутствию закономерности начался бесконечно давно. В природе человека эта восприимчивость к закономерности, антагонистичной хаосу, беспорядочности, энтропии, выражается, в частности, в вековечной приверженности к некоторым принципам архитектуры, скульптуры, живописи; приверженности к простым отношениям длин волн звуков.

Какие-то эмпирические, может быть достигаемые методом проб и ошибок, сначала подсознательные и лишь затем закрепляемые канонами элементарные общие принципы действуют в архитектуре. Они прочно удерживаются в ней не только в силу традиций и социальной преемственности, но и как правила, вызывающие стойкий и почти общеобязательный резонанс — в силу особенностей строения наших органов восприятия и отражения явлений внешнего мира. Тысячелетия отделяют нас от древнего Египта, и едва ли можно думать о массовом проникновении специфических египетских генов в генофонд североевропейских наций. Но египетская архитектура, построенная на «приземистом» египетском прямоугольнике с соотношением сторон

производит подавляющее впечатление своей незыблемостью, весомостью, прочностью. Была ли обусловлена эта укрытость, замкнутость и связанные с ней приземистость, прочность, толщина стен необходимостью иметь на заре архитектуры громадный запас прочности или стремлением укрыться от жгучего солнца в долго хранящих ночную прохладу замкнутых камнями пространствах, в стремлении сделать храмы символами, хранилищами тайн, доступных лишь избранным, либо здесь действовали другие мотивы? Но что идея вечности действительно нашла свое выражение, ясно потому, что ответ задан простым вопросом: что осталось от одновременно создававшихся ассиро-вавилонских храмов? Совсем иной климат с несомненно менее разящими солнечными лучами, пронизываемый морскими ветрами, совсем иные общественные отношения, и в основе архитектуры Запада лежит совсем иной прямоугольник, гораздо более воздушный, легкий — прямоугольник с соотношением сторон . По этому принципу строятся не только греческие храмы с их ласкающей глаз пропорцией, но и живопись с типичным отношением ширины и высоты 1 : 1,41, с композиционным центром в месте пересечения обеих диагоналей и обеих медиан. Разумеется, закономерности многочисленны и сложны, они меняются и творятся.Но эстетическое чутье, притом не только специалистов, но и масс, сформировано тысячелетним отбором, и если нередки гибель, пропажа шедевров, то все же сохраняется преимущественно то, что соответствует биологической природе и избирательно воспринимается человечеством. Это вовсе не означает ненужности «измов» (если они не преследуют побочной цели — доказать, что злосчастный зритель мало что понимает в искусстве, что его можно провести на мякине и т. д.). Наоборот, история искусства постоянно доказывает неразвитость эстетической восприимчивости, и ленинские слова: что искусство должно быть понято народом, как нам кажется, означают лишь то, что человечество в сфере эстетики столь же мало мобилизует свою потенциальную восприимчивость, как и потенциальные творческие возможности своего мозга[ 5 ].

9. РАЗВИТИЕ ИСКУССТВА КАК ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ПУТИ ПОЗНАНИЯ, СВЯЗАННОГО С ЕСТЕСТВЕННЫМ ОТБОРОМ НА ЭСТЕТИЧЕСКУЮ ВОСПРИИМЧИВОСТЬ

9.1. Художественный образ как экспресс-метод выражения или познания истины

Художественное изображение истории более научно и более верно, чем точное историческое описание.

Поэтическое искусство проникает в самую суть дела, в то время как точный отчет дает только перечень фактов.

Аристотель.

По формуле проф. Я. Я. Рогинского (1969, с. 193), «искусство — это прежде всего наслаждение от познания. Именно искусство доставляет ощущение, что разрешились противоречия, сковывающие разум, что непостижимым путем совпали должное и неизбежное, явление и сущность». Эта формула крупнейшего антрополога может показаться слишком абстрактной и, главное, при чем же тут естественный отбор?

В конечном счете строго научный, поэтический, художественный, эстетический и любые другие, но правильные пути познания мира дают власть над природой, над окружающей средой. И отбор, совершенствовавший познавательные способности человека, поэтому не мог ограничить свое действие чисто логической областью психики. Он должен был развивать и эстетическую. Но искусство — не только способ познания, это и способ эмоционального сплочения, объединения. Поэтому мы попытаемся на ряде примеров показать роль искусства в познании мира и рассмотреть его объединяющее и этическое значение. После этого станет ясной возможность становления и совершенствования эстетических эмоций под действием естественного отбора. Но как этику, так и эстетику следует рассматривать не как врожденную, «фатальную» реакцию, а как предрасположение, требующее стимуляции в ходе индивидуального развития.

Подлинное искусство властно вынуждает художника к правдивости. Бальзак, легитимист и почитатель всего аристократического, повинуясь закону художественной правды, дал такое разоблачение, такой показ обреченности этого высшего общества, какого не смог дать ни один другой писатель, даже придерживающийся самых революционных взглядов. Ф. Энгельс писал М. Гаркнес, что из книг Бальзака он узнал об истории французского общества больше, «...чем из книг всех профессиональных историков, экономистов и статистиков этого времени». Словом, значение искусства как быстрейшего, эмоционального пути понимания чрезвычайно велико.

Стоящая всем сердцем на стороне южан-аристократов, презирающая вульгарных янки Маргарет Митчелл («Унесенные ветром») ярко показывает паразитизм и ничтожество этих же южан и мимоходом проговаривается о том, как мала была прослойка смиренных негровлакеев, довольных своим привилегированным рабством, и многочисленны негры-бунтари, работавшие на плантациях.

Архиученый том меньше скажет о природе человека, чем роденовские «Граждане Кале», сдающиеся на милость Эдуарда III, озлобленного стойкостью осажденного им города. Рассказать о том, что любовь — роковое и самое главное в жизни, можно томами научных трудов. Но это могут сделать «Весна» и «Поцелуй» Родена. Это может сделать Плисецкая в «Кармен-сюите». Это могут сделать стихи Марины Цветаевой.

Огромный интерес, который проявляют к искусству именно погребаемые потоками информации специалисты и ученые, нельзя свести к позерству — это стихийно, неосознанно возникающее стремление кратчайшим путем познать хоть частицу необъятного мира эмоций, чувств, мыслей, лежащего за пределами обычного круга деятельности.

9.2. О поэзии

Цель поэзии — упростить мир.

Малларме

Интенсивность — это все; кто ею обладает и распознает — этот и есть поэт.

С. Цвейг о Бальзаке

Искусство и, в частности, поэзия, — это высшая, наиболее концентрированная и эмоциональная форма познания, «импрессирующая» раскрытие закономерности, а слова парнасца Леконта де Л ил я, что поэзия — это наилучшие слова и в наилучшем порядке — только признание значения техники.

Если X. М. Эредиа за несколько десятков сонетов избирается одним из 40 бессмертных французской Академии, то ведь каждым из этих 14-строчных стихотворений он действительно вырывал из небытия, из прошлого идейный, образный мир древности и средневековья. Оживают целые мировоззрения, эпоха ли Генриха III, когда на могиле придворного естественной казалась надпись: «Ни брыжжи носить, как он, ни шапки драгоценной не сможет ни один придворный иль барон», или эпоху, когда свидетельством величия были: «спалил Романью он и Мархию и Гольф...» и когда абсолютно точными были строки: «Сеньору Римини в веках отводит место чеканщик опытный Маттео Пастис-сын», ибо действительно, если не сам чеканщик, то сонет «Медаль» Эредиа сделал этого сеньора, Сиджимо Пандольфа Малатеста, бессмертным. Можно, отключив эмоции, разобрать любой из сонетов Эредиа и показать, какое огромное количество информации, мыслей, идей и образов впрессовано в любом из них, убедиться в том, что каждый сонет — это действительный трофей, выхваченный из забвения, что каждый воссоздает целую эпоху с особенностями ее мировоззрения.

Почему?

Быть может, не в десятый, а в сотый <раз>

Он переписывал строку одну..

Так писал об Эредиа его переводчик Олерон. В гумилевском видении первозданного одухотворенного мира все — живое, с восходом солнца, величавым, как фантазии Чюрлениса:

Из-за свежих волн океана

Красный бык приподнял рога,

И бежали лани тумана

Под скалистые берега.

Под скалистыми берегами

В многошумной, густой тени

Серебристыми жемчугами

Оседали на мох они.

Красный бык изменяет лица,

Вот — широко крылья простер,

И парит огромная птица,

Пожирающая простор.

Вот — к дверям голубой кумирни,

Ключ держа от тайн и чудес,

Он восходит, стрелок и лирник,

По открытой тропе небес.

Ветры, дуйте, чтоб волны пели,

Чтоб в лесах гудели стволы.

Войте, ветры, в трубы ущелий,

Возглашая ему хвалы.

И так, за драгоценной строфой — строфа, развертываются одна за другой грандиозные картины — «Дракон», поэма начала. Умение сконцентрировать в одном стихотворении и целую жизненную философию и целые исторические концентрации, как это сделал Р. Киплинг в стихотворениях «Мэри Глостер», «Бремя белых», «Заповедь», умение дать в нескольких страницах целую энциклопедию — это и есть поэзия, кратчайший путь к эмоциональному впечатляющему познанию.

Конечно, одного проникновения мало. Проницательность может создать великого ученого, но с проницательностью должна сочетаться способность облечь продукт творчества в такую форму, которая бы нас потрясла. Пораженные, мы даже не обращаемся к трезвому анализу: «А в чем, собственно, дело?» Это и есть поэзия.

Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить...

— жаловался Пушкин. Но ведь стихи Пушкина прекрасно понимают читатели без этих «ямбов и хореев», а Маяковский просто написал: «Говорю честно, я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду». Замечательно, что читатель стиха, даже воспринявший стихи с максимальной остротой, почти никогда не сможет объяснить, почему этот стих произвел на него разящее впечатление, тем более, метод, которым поэт достиг такого впечатляющего действия. Это относится и к живописи, скульптуре, музыке; понимание метода, техники — дело знатоков, профессионалов. Что до читателей, то одни лучше улавливают музыку стиха, другие — зрительные образы, третьи — ритм, рифму, аллитерацию, игру на определенных гласных, четвертые — концентрированность и силу мысли, а прежде всего действует впечатление в целом. Но слушатели «Илиады» и «Одиссеи» прекрасно чувствовали поэтические образы, ритм; викинги и арабы независимо развили богатейший язык метафор; поэзия и песня почти всегда воспринимаются эмоционально — это свидетельствует о существовании общей, внеисторической системы эмоций, потенциально заложенной в большинстве людей. Необычайная восприимчивость, пожизненное каждоминутное накапливание образов, рифм, слов, идей, необычайная сила переживаний, отчужденность от всего мелкого — только и могут создать поэзию.

Б. ПАСТЕРНАК.

ТВОРЧЕСТВО

Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

До сущности прошедших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины.

Все время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти

Так некогда Шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды.

Достигнутого торжества

Игра и мука —

Натянутая тетива

Тугого лука.

И снова Пастернак.

Любовь как одержимость.

От тебя все мысли отвлеку.

Не в гостях, не за вином, так на небе.

У соседей, рядом, по звонку

Отопрут кому-нибудь, когда-нибудь.

Вырвусь к ним, к бряцанью декабря.

Только дверь — и вот я! Коридор один.

«Вы оттуда? Что там говорят?

Что слыхать? Какие сплетни в городе?

Ошибается ль еще тоска?

Шепчет ли потом: «Казалось — вылитая»,

Приготовясь футов с сорока

Разлететься восклицаньем: «Вы ль это?»

Пощадят ли площади меня?

Ах, когда б вы знали, как тоскуется,

Когда вас раз сто в теченье дня

На ходу на сходствах ловит улица!»

Если сделать по Сальери: ... Звуки умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Поверил

Я алгеброй гармонию, —

получится: влюбленность такая, что нужно насильно отвлечь мысли, но это не удается. Но в пересказе нет ни взрыва, ни эмоции, потому что лишь настоящая полифоническая поэзия способна передать двойную, натянутую как струна жизнь одержимого, и эпиграфом к одному из сборников Пастернака идут стихи Суинберна:

Душа моей души, радующейся песне

над моей песней!

Итак, поэзия дает возможность поэту-творцу кратчайшим образом, подобно математической формуле, описать необычайно важные и емкие общие закономерности. С другой стороны, поэзия дает возможность слушателю, читателю («потребителю») познать эти же закономерности в эмоционально потрясающей форме. И если мозг человека создан естественным отбором на познавательные способности, то в комплект этих отбираемых способностей неизбежно входит и восприимчивость к искусству, к поэзии.

Легко ли «делать» поэзию? Вопрос не по теме, но требующий ответа.

Если восприимчивость к прекрасному слагалась под контролем естественного отбора, то способность создавать прекрасное, доступная единицам, возможно, поддерживалась хоть у единиц отбором групповым, ибо без этих единиц плохо приходилось целому.

Что увидеть, как видеть, как и что выразить — это у каждого гения глубоко свое, и, пожалуй, единственно общее — базисный талант (измеримый) и невероятная работоспособность, определяемая крайне неточно количеством часов, дней, лет работы и гораздо точнее — ее интенсивностью. Достаточно вспомнить «Человеческую комедию» Бальзака, титаническую работу над рукописями Л. Толстого.

Ги де Мопассан писал о Флобере: «Он был непоколебимо убежден в том, что какое-нибудь явление можно выразить только одним способом, обозначить только одним существительным, охарактеризовать только одним прилагательным, оживить только одним глаголом, и он затрачивал нечеловеческие усилия, стремясь найти для каждой фразы это единственное существительное, прилагательное, глагол» (Полное собр. соч. М., 1958. Т. 11. С. 234). Если вспомнить еще и бесконечные правки Л. Толстого, то невольно придется согласиться с одним из величайших изобретателей — Эдисоном: гениальность — это 1 % таланта и 99 % пота. Но какое сверхчеловеческое напряжение требуется от талантливого мозга, чтобы отдать эти 99 % I По Бергсону, научный подход обедняет действительность, а художник обогащает ее. Особое видение мира определяется индивидуальностью творца, пусть даже его патологией. Но выражение, запечатление увиденного требует такого гигантского труда, напряжения, целеустремленности, концентрированное™, которое исключает грубую патологию, хронически снижающую работоспособность.

Определение поэтической гениальности как особого таланта, сочетанного с невероятно напряженной работой, может прекрасно иллюстрироваться примерами Пушкина и Лермонтова. Как известно, Пушкин с девяти лет неудержимо пристрастился к книгам и читал ночи напролет. Позднее, в лицее чтение шло постоянно с пером в руках, с выписками и заметками. В кратчайший срок изучается английский язык, и Байрон читается уже в подлиннике. Два с половиной года в Кишиневе — творческий взрыв: «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», начало «Цыган» и «Евгения Онегина». Два с лишним года в Михайловском — фантастическое напряжение, вопль: «Книг, ради Бога — книг». В два утра пишется «Граф Нулин». За трехмесячную болдинскую осень написаны 8-я и 9-я главы «Евгения Онегина», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», «Каменный гость», около 30 «мелких» стихотворений и пять повестей Белкина. Фантастическая продуктивность при величайшей требовательности к каждому слову, строке, строфе.

«Первая и основная особенность лермонтовского гения — страшная напряженность и сосредоточенность на себе, на своем и страшная сила личного чувства» (Вл. Соловьев). Все персонажи Лермонтова (Вадим, Печорин, Грушницкий, Арбенин) — это он сам, либо окарикатуренный, либо увиденный глазами Максима Максимовича, с тем же садизмом, который он проявлял и в жизни, до готовности из прихоти скомпрометировать и опозорить женщину, ни в чем перед ним не виноватую: «А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся душой! Она, как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось ктонибудь подымет». «Первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает, возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?» Так действовал не только Печорин, но и сам Лермбнтов. Его трудоспособность, пусть подгоняемая честолюбием, столь же фантастична, как трудоспособность Пушкина.

В английском языке имеется почти 18 тыс. слов, описывающих поведение человека (дружественное, упрямое и т.д.). Вероятно, русский язык по числу таких слов не очень сильно отличается от английского. Поэт должен обладать не только феноменальной памятью, чтобы иметь «под рукой», перед мысленным взором почти весь этот словарь, в молниеносно обозримом порядке, но и производить интуитивный перебор, а затем продуманный отбор этих слов (словарь любого поэта содержит лишь отобранные слова). Он должен не только выстроить ряд приемлемых слов, он должен стать рабом своей острой потребности к совершенству, чтобы не остановиться на слове, только удовлетворительном по смысловым, ассоциативным, рифмовым, ритмическим, музыкальным параметрам, а найти единственное. Как легко успокоиться на подходящей, тем более хорошей строке или строфе!

Но никакие черновики не дадут и малейшего представления о гигантской внутренней работе, проделанной до того, как мысль, образ, звук, словосочетания начали набрасываться на бумагу.

Мы не можем вспомнить имени и точно стихов немецкого поэта, которые в переводе выглядят примерно так:

Придя под тополь,

Соболь

Зарылся в опаль.

Зачем он сделал это?

Наперсник грез поэта,

Насмешливый месяц

Нам выдал тайну тетради:

Изысканный зверь

Странствовал рифмы ради.

Если строка написана рифмы ради, то это лишь рифмоплетство. В действительности же задача погружается в подсознание, долго вынашивается в нем и, по Сельвинскому, «...тогда из меня выходит поэт и входит стиховой мастер».

«Постой здесь, фраза, и посторожи вещи, пока я не приведу к тебе другие слова».

Чего стоит только чувство слова? Все это — огромный словарный запас, исключительная память, чувство слова — лишь немногие из компонентов поэтического гения, остроты зрения.

По полярным морям и по южным,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Надо быть Гумилевым, чтобы так это увидеть.

«Слушайте музыку революции» — надо быть Блоком, чтобы революцию воспринять музыкально.

«Зрелище математика, не задумываясь возводящего в квадрат какое-нибудь десятизначное число, наполняет нас некоторым удивлением. Но слишком часто мы упускаем из виду, что поэт возводит явление в десятизначную степень и "скромная внешность произведения искусства нередко обманывает нас относительно чудовищно-уплотненной реальности, которой он обладает» (Мандельштам О., 1913).

А вам, в безвременье летающим

Под хлыст войны за власть немногих,

Хотя бы честь млекопитающих,

Хотя бы совесть ластоногих.

(О. Мандельштам)

Может быть, лучше всего о значении поэзии сказано в предсмертной «Пушкинской речи» Блока. Лишь наиболее необходимые отрывки из нее приводятся ниже.

«Что такое поэт? Человек, который пишет стихи? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что он пишет стихи, но он пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и звуки, потому что он сын гармонии, поэт».

«Что такое гармония? Гармония есть согласие мировых сил, порядок мировой жизни». «Поэт — сын гармонии, и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложено на него: во-первых, освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают, во-вторых, привести эти звуки в гармонию, дать им форму, в-третьих, ввести эту гармонию во внешний мир.

Похищенные у стихии и приведенные в гармонию звуки, внесенные в мир, сами начинают творить свое дело». «Слова поэта суть уже его дела». «Они проявляют неожиданное могущество, они испытывают человеческие сердца и производят какой-то отбор в грудах человеческого шлака».

«...Первое дело, которого требует от поэта его служение — бросить "заботы суетного света'для того, чтобы поднять внешние покровы, чтобы открыть глубину. Вскрытие глубины так же трудно, как акт рождения». «Второе требование Аполлона заключается в том, чтобы поднятый из глубины и чужеродный внешнему миру звук был заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать единую гармонию. Это — область мастерства». «...Чем больше поднято покровов, чем напряженней приобщение к хаосу, чем труднее рождение звука, тем более ясную форму стремится он принять, тем он протяжней и гармоничней, тем неотступней преследует он человеческий слух». «Наступает очередь для третьего дела поэта: принятые в душу и приведенные в гармонию звуки надлежит внести в мир. Здесь происходит знаменитое столкновение поэта с чернью». «Пушкин разумел под именем чернь приблизительно то же, что и мы» «...бюрократия». «Эти чиновники и суть наша чернь; чернь вчерашнего и сегодняшнего дня...», «...люди-дельцы и пошляки, духовная глубина которых безнадежно заслонена "заботами суетного света"». Но «испытание сердец гармонией не есть занятие спокойное и обеспечивающее ровное и желательное для черни течение событий внешнего мира...» «Дело поэта вовсе не в том, чтобы достучаться непременно до всех олухов; скорее, добытая им гармония производит отбор между ними, с целью добыть нечто более интересное, чем средне-человеческое, из груды человеческого шлака. Этой цели, конечно, рано или поздно достигнет истинная гармония; никакая цензура в мире не может помешать этому основному делу поэзии» (Блок А., 1923, с. 333-344).

Необходимо хоть на немногих примерах показать, как, вопреки некоторой общечеловеческой восприимчивости к прекрасному, меняется под влиянием социума то, что прекрасным признается. Необходимо также показать, как реальная действительность деформируется в художественных произведениях. Можно противопоставить скульптора — поэта гипертрофированной силы, физической и умственной, — Микеланджело, поэту — художнику чарующей прелести, нежности и идеальной гармонии — Рафаэлю. И то и другое — наивысшая правда. Но мы ограничимся противопоставлением Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского, так как необходимо показать наиболее контрастные подходы к жизненной правде. Деформация этой правды является одним из важнейших методов раскрытия ее внутренней сущности.

9.3. Художник — мученик правды

Добиться правды, не фотографической, а концентрированной, нелегко. Недаром же Делакруа предупреждал: «Художник всегда немного глупеет перед натурой». Пикассо, вероятно, это имел в виду: «Я не пишу с натуры, я пишу при помощи натуры. Я изображаю мир не таким, каким я его вижу, а таким, каким я его мыслю».

Быть может, мало что так ярко раскрывает самоотдачу гения своему творчеству, художественную верность гения его правде, как разорение и нищета Рембрандта. Перед ним встала новая правда — правда лиц, изуродованных старостью, нуждой, тревогой, но бесконечно прекрасных повседневной человеческой добротой и благородством. Рембрандт, прежние картины которого продавались по фантастическим ценам, богач, лишившийся своего состояния только потому, что творческий поток не оставлял ему времени на заботу о сохранении своего имущества, казалось бы, мог двумя-тремя картинами в своем прежнем, так дорого ценившемся стиле вернуть себе если не богатство, то зажиточность или хотя бы безбедность. Но новая правда, от которой смог бы на короткое время отступиться художник меньшей увлеченности, его уже не отпускала от себя. И он не только стал, но и остался нищим.

Вторая, нищенская (и высочайшая) половина жизни и творчества Рембрандта посвящена «обыкновеннейшим» людям. В них нет не только малейшей красивости, но и внешней красоты — они совершенно обыкновенны; своего брата Рембрандт рисует с небритыми щеками, зарастающими седой щетиной. Его старушки не блещут даже былой красотой, они и не желают ничего особенного. Но лица! Стоит только в них всмотреться — и ясно, что эти глаза повидали все горе, выпадающее на одну или даже несколько человеческих жизней, что это горе не привило им ни зверства, ни мстительности, что они сохранили (или, быть может, приобрели) спокойное, ничуть не вызывающее, недемонстративное, не дидактическое, а тихое, скрытое, но несокрушимое благородство, то, что мы назовем гуманизмом. Что этот ничем не замечательный пожилой человек и эти старушки, как на нечто само собой разумеющееся, пойдут и на величайшее самоотвержение, что они добры, несмотря на свое всеведение, на этих лицах можно прочесть биографию души, на этих лицах можно прочесть, что человечество остается в основе своей гуманным, вопреки всем урокам жизни.

Во все времена было немало художников, писателей и поэтов, которые владели техникой создания, говоря языком современности, «проходных» сюжетов и тематик. Но настоящий художник и поэт — это прежде всего правдолюбец. Не случайна поэтому трагическая судьба тех, кем эта правда владела. Почти все они владели техникой компромисса и конформности лучше благополучных обывателей. Вспомним стансы Пушкина (1826 г.), обращенные к Николаю I:

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни,

Начало славных дел Петра

Мрачили мятежи и казни.

Семейным сходством будь же горд,

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

Едва ли Пушкин мог искренне писать: «гляжу вперед я без боязни». Пусть это совет, надежда, план, мольба за друзей. Но сколько в «Стансах» дипломатической ловкости, даже лести! Ведь было известно, что Павел I преспокойно называл Николая сыном лакея своей жены. Значит, Пушкин, навечно одаряя Николая сходством и родством с Петром I, неплохо владел оружием придворных. Но он им воспользовался ради друзей-декабристов и почти всегда обращал его против себя.

Б. Спиноза в пору своих занятий коммерцией преуспевал поразительно, но, презрев наглядный пример Д'Акосты, предпочел заняться философией, пошел на отлучение и зарабатывал «прожиточный минимум» шлифованием линз, стеклянная пыль которых вызвала туберкулез, унесший его в сорокапятилетнем возрасте. Последние слова его «Этики»: «Все прекрасное так же трудно, как и редко».

Как говорится в США, «легко стать миллиардером, если думать только о деньгах и больше решительно ни о чем другом». Банкротство, нужда и нищета гениев (Пушкин оставил массу долгов) вызваны тем, что гении (за исключением финансистов и завоевателей — «во-первых, деньги, во-вторых, деньги и, в-третьих, деньги», по Ганнибалу) не хотят полностью отдаться деньгам, думать о деньгах, о власти, как бы назойливо обстоятельства их к этому ни принуждали. Деловые банкротства Бальзака тому наглядное доказательство. Ведь ему стоило потратить хоть крупицу своего ума и проницательности на затеваемые дела, и он от них воздержался бы или придумал что-либо более солидное. Но он на дела (и на бегство от кредиторов) тратил не ум, а время.

Атеист Г. Гейне принял не только христианство (его объяснение, что это лишь «входной билет в европейскую культуру», явно несостоятельно). Более того, он принял и пенсию от французского короля. Эти справки не унижают его, они показывают, что гении — вовсе не безумцы, неспособные понять то, что очевидно каждому обывателю. Но гении остаются верными себе и идут своей дорогой сквозь «револьверный лай». Нищета того же Гейне, гибель Пушкина и Лермонтова на дуэли, отправка Грибоедова на смерть в Персию, Чернышевского — в тюрьму, смерть Полежаева, Шевченко демонстрируют эту направленность. Посмотрев в театре гоголевского «Ревизора», Николай I, выходя, якобы сказал: «Всем досталось на орехи, а больше всех — мне». Гоголь знал, на что идет и чем рискует, но внутренняя правда оказалась сильнее, а как гибельно отречение от нее для художника, он не только понимал, но и описал в «Портрете».

Эта поглощенность правдой порождает у истинных творцов прозрение. Еще нет никаких концентрационных лагерей — но Кафка уже описывает такую штрафную колонию и ее идейного верного служителя. Еще нет никакой нордической идеи — но А. К. Толстой пишет свои «Три побоища», а Римский-Корсаков — песню варяжского гостя, ярчайшее ее выражение. Еще нет никакого фашизма, но вот что говорит Чехов словами Лаевского («Дуэль»): «Я отлично понимаю фон Корена. Это натура твердая, сильная, деспотическая... Ты слышал, он постоянно говорит об экспедиции, и это не пустые слова. Он идет, идет куда-то, люди его стонут и мрут один за другим, а он идет и идет, в конце концов погибает сам и все-таки остается деспотом и царем пустыни, так как крест у его могилы виден караванам за тридцать-сорок миль и царит над пустыней. Я жалею, что этот человек не на военной службе. Из него вышел бы превосходный, гениальный полководец. Он умел бы топить в реке свою конницу и делать из трупов мосты, а такая смелость на войне нужнее всяких фортификаций и тактики... Он хлопочет об улучшении человеческой природы, и в этом отношении мы для него только рабы, мясо для пушек, вьючные животные; одних бы он уничтожил или законопатил на каторгу, других скрутил бы дисциплиной, заставил бы, как Аракчеев, вставать и ложиться по барабану, поставил бы евнухов, чтобы стеречь наше целомудрие и нравственность, велел бы стрелять во всякого, кто выходит за круг нашей узкой, консервативной морали, и все это во имя улучшения человеческой природы». И все это провидит Чехов, писатель, «решительно отворачивающийся» от политики!

Парадокс О. Уайльда «Не искусство подражает жизни, а жизнь искусству» можно прочитать совсем не так, как он читается обычно: искусство повелевает жизнью. Нет, искусство провидит, а жизнь сама собой выполняет провиденное.

Совершенно особое место занимает вопрос о доступности искусства. Основным критерием является не то, насколько быстро (сразу или с первого прочтения, первого прослушивания) приносит радость произведение искусства (картина, статуя, книга, музыкальная пьеса), а то, сколько раз и как долго можно им наслаждаться после того, как оно уже начало нравиться. Но если писатель, поэт, художник, музыкант начинает презирать тех, кто не является профессионалом в его деле, то он не только переадресовывает свои произведения дилетантам-снобам, но и попадает в рабскую зависимость от тех критиков-профессионалов, для которых подлинная эстетическая ценность произведения нередко является вовсе не определяющим фактором оценки. Можно в этом контексте коварно процитировать Уайльда (Собр. соч. М., 1910. Т. 5. С. 241): «Первое условие критики состоит в том, чтобы критик признал, что область искусства стоит совершенно отдельно и в стороне от этики». Но если так (а это требование продиктовано скорее личностью самого Уайльда), то и сам критик может оказаться «совершенно отдельно и в стороне от этики». Устроит ли такое выключение этического начала подлинного творца и подлинного ценителя? 9.4. Повелительность правды в искусстве (Л. Н. Толстой)

Быть может, первопричиной непостижимой гениальности Толстого-писателя является его поразительная, всеохватывающая любовь к людям и к правде. Каждый человек для Толстого — это свой космос, свой центр с окружающим этого человека миром. Может быть, никто этого не заметил так тонко и точно, как Чуковский в статье 1908 г., к счастью, недавно перепечатанной (Чуковский К., 1971, с. 87): «Толстой не изображает людей, он преображается в них». Его «Война и мир» и «Анна Каренина» — это великое «переселение художника во множество человеческих тел». «Он создал не только множество людей, но и множество миров. Он как бы предоставил каждому своему персонажу его собственную вселенную: Вронскому свою, Болконскому свою, Облонскому свою, — а потом повел нас из одной вселенной в другую и этим навеки сроднил нас с каждым из созданных им людей». Но надо остановиться на правдолюбии Толстого; правдивость художника все время побеждает Толстого-философа.

Если самые страшные катастрофы в личной жизни, нищета, унижения не могут заставить Рембрандта спуститься с высот его творчества, то Толстого не могут заставить отказаться от правды даже его собственные философские и религиозные убеждения.

Одним из наиболее ярких свидетельств победы художественной истины над философией художника является «Война и мир». Идея Толстого-философа: «ход мировых событий предопределяется свыше», Провидением, он непонятен человеческому уму, и все попытки сознательно воздействовать на ход этих событий бесполезны. Движение войск Наполеона с Запада на Восток — стихийно, как и обратное движение с Востока на Запад, сам Наполеон — ничтожество не только нравственное, но и умственное, полководческий дар его по меньшей мере сомнителен; как историк и философ Толстой делает эту мысль сквозной, проводя ее через все мелочи и через важное.

Проанализируем в сокращениях маленький отрывок, канун Бородинского боя. По Толстому, Наполеону нечего уже делать, и он занимается пустяками. «Раздали ли сухари и рис гвардейцам? — строго спросил Наполеон. — Да, государь. Но рис? Рапп отвечал, что он передал приказание государя о рисе. Но Наполеон недовольно покачал головой; как будто он не верил, чтобы приказание его было исполнено». Несколько дальше Наполеон спрашивает у гвардейца-часового: «Получили ли рис в полку? — Получили, Ваше величество. Наполеон кивнул головой и отошел от него». Точный в фактах, Толстой подает этот разговор в соответствии со своей теорией ничтожества Наполеона как заурядную глупость. Но ведь по существу — это абсолютная деловитость, это поразительная память об одном из сотен приказаний, сплошь важных, это сомнение и проверка исполнения, это та память, та распорядительность и контроль, без которых поход Великой армии был бы вообще невозможен, это такое внимание к делу, при котором каждый офицер всегда чувствует себя под «недреманным оком». А лучшая в мире, по Наполеону, та армия, в которой каждый офицер всегда знает, что ему надо делать.

Как философ >и историк, Толстой очень детально доказывает бессмысленность и невыполнимость приказа Наполеона — диспозицию Бородинского поля. Но приказы Наполеона, как и любой замысел, разумеется, в чистом виде невыполнимы — однако они направлены на то, чтобы сосредоточить основную массу артиллерии на решающем участке, от которого русские не могли отступить, не проиграв сражения. Художник это видит. «Главное действие Бородинского сражения произошло на пространстве 1000 сажен между Бородиным и флешами Багратиона (вне этого пространства с одной стороны была сделана в половине дня демонстрация кавалерией Уварова, с другой стороны, за Утицей, было столкновение Понятовского с Тучковым; но это были два отдельные и слабые действия в сравнении с тем, что происходило в середине поля сражения)».

Что же происходит не на редуте Раевского, не в решающем месте, а хоть поблизости? Художник это видит: «Полк князя Андрея был в резервах, которые до 2-го часа стояли позади Семеновского, в бездействии, под сильным огнем артиллерии. Во втором часу полк, потерявший уже более 200 человек, был двинут вперед на стоптанное овсяное поле, на тот промежуток между Семеновским и Курганною батареей, на котором в этот день были побиты тысячи людей и на который во втором часу дня был направлен усиленно-сосредоточенный огонь из нескольких сот неприятельских орудий.

Не сходя с этого места и не выпустив ни одного заряда, полк потерял здесь еще третью часть своих людей».

Смертельно ранен князь Андрей. Избиение продолжается и дальше. И это не в центре, куда бьет большая часть 587 французских орудий, тогда как основная часть 640 орудий русской армии совсем в стороне.

Но русские стояли. «Курганная батарея, батарея Раевского, у французов La grande redoute... место, вокруг которого положены десятки тысяч людей и которое французы считали важнейшим пунктом позиции». Так упоминает об этом Толстой. Но ведь это значит, что Наполеон правильно выбрал место, которое русские будут удерживать всеми силами и где они должны будут подставить себя под концентрированный огонь артиллерии! «...Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора 200 орудий направлены на русских, но что русские все так же стоят. — Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, — сказал адъютант.

— Им еще хочется, — сказал Наполеон охриплым голосом. — ...еще хочется, ну и задайте им».

Но русские стоят.

Почему? Есть и другая правда — Кутузов, которую Толстой хочет видеть зорче. В ответ на донесение Вольцогена: «Все пункты нашей позиции в руках неприятеля и отбить нечем, потому что войск нет, они бегут и нет возможности остановить их», — Кутузов взрывается и кричит на него («Неприятель отбит на левом и поражен на правом фланге...») и далее: «Кайсаров! — крикнул Кутузов своего адъютанта. — Садись, пиши приказ на завтрашний день. А ты, — он обратился к другому, — поезжай по линии и объяви, что завтра мы атакуем».

«И узнав, что назавтра мы атакуем неприятеля, из высших сфер армии услышав подтверждение того, чему они хотели верить, измученные, колеблющиеся люди утешались и ободрялись».

И это великая правда. Но есть и другая правда, которую не мог скрыть, не мог не видеть Толстой — итог сражения.

«...Все войска русских были разбиты, не было ни одной части войска, не пострадавшей в сражении, и русские, оставаясь на своих местах, потеряли половину своего войска... французам в сознании того, что они завладели частью поля сражения, что они потеряли только одну четверть людей и что у них есть двадцатитысячная, нетронутая гвардия, легко было сделать это усилие (окончательно выиграть бой). В чем дело? Не один Наполеон... но все генералы, все... солдаты французской армии... испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом,, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения».

И далее: «... вдвое слабейшее русское войско». И снова в ч. III, IV, в кутузовском штабе: «Но в тот же вечер, и на другой день стали одно за другим приходить известия о потерях неслыханных, о потере половины войска».

Толстой как художник обманывать ни себя, ни других не может. Суть: благодаря огромной концентрации наполеоновского артиллерийского огня на решающем участке обороняющиеся русские потеряли половину войска (и слова половину войска художник дважды повторяет курсивом), а наступавшие французы — четверть войска, это при равной численности войск и при численном превосходстве русской артиллерии, при необычайно опытном, идейном и авторитетном вожде — гениальном Кутузове[ 6 ]. Так правдивыми штрихами художник Толстой сам разрушает свою философскую концепцию о ничтожестве Наполеона. Еще один штрих. Бородинское сражение уже почти выиграно, надо двинуть гвардию. Наполеон этого не делает — и это считается промахом. «За 800 лье от Франции я не могу дать разгромить свою гвардию».

Но художник Толстой не довольствуется психологизмом — не удовлетворяется собственным кратким объяснением Наполеона. И дальше идет необычайно информативная выдержка из воспоминаний Наполеона: «Из 400 000 человек, которые перешли Вислу, половина была австрийцы, пруссаки, саксонцы, поляки, баварцы, вюртембержцы, мекленбуржцы, испанцы, итальянцы и неаполитанцы. Императорская гвардия, собственно сказать, была на треть составлена из голландцев, бельгийцев, жителей берегов Рейна, пьемонтцев, гасконцев, римлян, жителей 32-й военной дивизии, Бремена, Гамбурга и т. д., в ней едва ли было 140 000 человек, говорящих по-французски».

И вот опять косвенно художник Толстой раскрывает, что Наполеон не сделал промаха на Бородинском поле, когда не послал гвардию. Ведь основную массу его войска поставили покоренные, ненавидевшие его народы — народы, которым не только ни к чему, но и ненавистна была война с русскими; народы, разоренные поборами и насильственным рекрутством. И среди этого моря вынужденных солдат послать последнюю опору на гибель или в лучшем случае на потерю половины или трети? Нет, Наполеон не ошибся, и Толстой опять как художник видел, вопреки своей воле, его прозорливость и гениальность. (Впоследствии вокруг старой гвардии могли бы создаваться все новые французские армии и в 1813, и в 1814, и перед Ватерлоо).

Философ нам твердит — нет военных гениев, а художник нам показывает сразу двоих, показывает, в чем сила и слабость каждого из них. Необычайно ярко описывая карьеризм, подыгрывание, склочничество, низкопоклонство перед Александром I, пренебрежительное отношение к Кутузову, господствовавшее на вершинах иерархии русского командования, когда дело доходит до военного совета в Филях и решения оставить Москву, двумя-тремя штрихами художник Толстой демонстрирует ту историческую роль личности, которую сам же отрицал. После бесплодного совещания со всеми вековечными способами снятия с себя ответственности за необходимые действия Кутузов поднимается: «Итак, господа, стало быть, мне платить за перебитые горшки. Но я (он остановился) властью, врученной мне моим государем и отечеством, я — приказываю отступление».

У кого, кроме Кутузова, хватило бы сил, гения, воли на такое решение?

«Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его, и который всегда был, есть и будет прекрасен — правда» (Л. Толстой. «Севастопольские рассказы»).

Выискивание в «Войне и мире» противоречий между философом и великим художником — дело, к которому нас вынудила поставленная тема, — показ власти правды над художником, тем большей, чем более велик сам художник. Показав эту власть, нам остается завершить этот отрывок словами А. Блока о Толстом, словами, которые и через 60 лет сохраняют все свое значение:

«Величайший и единственный гений современной Европы, высочайшая гордость России... Ведь гений одним бытием своим как бы указывает, что есть какие-то твердые, гранитные устои; точно на своих плечах держит и радостью своей поит и питает свою страну и свой народ». «Дай, Господи, долго еще жить среди нас Льву Николаевичу Толстому. Пусть он знает, что все современные русские граждане, без различия идей, направлений, верований, индивидуальностей, профессий впитали с молоком матери хоть малую долю его великой жизненной силы» (А. Блок, 1908, Солнце над Россией).

10. НАСЛЕДСТВЕННЫЕ ЛИЧНОСТНЫЕ ОСОБЕННОСТИ КАК ИСТОЧНИК ОСОБОЙ ПРОНИКНОВЕННОСТИ. ГЕНЕТИКА Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

10.1. Эпилептоидность и ее генетика

Как известно, наследственный аппарат в сперматогенезе и овогенезе из поколения в поколение обеспечивает максимальную рекомбинацию генов. Тем не менее в некоторых случаях наблюдается наследование большого комплекса особенностей, передающихся из поколения в поколение как целое. Такие явления могут иметь место, когда тот или иной доминантный ген действует через посредство какого-либо органа, ткани, процесса обмена, железу внутренней секреции и т. д., коррелированно управляющих целым комплексом признаков. Среди многочисленных наследственных форм эпилепсии четко выделяется одна, при которой предрасположение к судорогам (проявляющееся не у всех) сочетается с целым рядом характерологических особенностей, развивающихся как у больных, так и у здоровых передатчиков. Сюда относятся вспыльчивость, брутальность, «напористость», конфликтность, мелочность, сверхаккуратность, педантичность, не соответствующая рангу поставленной цели, назойливость, вязкость, обстоятельность, неумение выделить главное, злобность, причудливо сочетающаяся с сентиментальностью (Эфроимсон В. П., БлюминаМ. Г., 1978).

Общеизвестно, что Достоевский обладал четко выраженными личностными особенностями, страдая при этом (еще до ареста) эпилепсией, причем и эти особенности, как и эпилепсия, передавались по наследству. Отчасти ввиду этого факта, а также из-за бесчисленного количества гипотез, циркулировавших в психиатрии по поводу связи между эпилептоидностью и эпилепсией, в лаборатории генетики Московского НИИ психиатрии МЗ РСФСР этот вопрос подвергся генетическому анализу, хотя можно было только гадать, почему и чем объединены признаки эпилептоидности и эпилепсии.

Ясно, что наличие одной, двух, трех личностных особенностей из перечисленных выше не может'свидетельствовать о наличии эпилептоидной характерологии. Например, повышенная аккуратность и педантизм могут быть следствием строгого воспитания или синдрома навязчивости, защитной реакцией при церебральной астенизации или плохой памяти. Взрывчатость и брутальность могут быть следствием аффективности. Демонстративное добронравие, стремление к самоутверждению и гиперсоциальность могут обусловливаться истерическими компонентами личности. Таких независимых друг от друга черт и даже комплексов можно найти немало. Однако уже на первых этапах работы, в ходе изучения двумя врачами 43 семей (с наличием в части их других случаев эпилепсии), выяснилось, что при условном учете двенадцати ведущих признаков эпилептоидности среди 258 больных и их родственников имеет место особое распределение эмоциональных и поведенческих признаков. Между 215 не-эпилептоидами и не имеющими ни одного, реже 1, 2 или 3 признака из «эпилептоидного» комплекса, и 43 эпилептоидами, обладающими 6-9 признаками набора, переходы отсутствовали. Эпилептоиды имеют целостную структуру, определяемую вязкой (т. е. застреванием на мелочах) и насыщенной аффективностью, эмоциональной напряженностью, прямолинейным жестким упорством, конкретно-утилитарной направленностью, повышенной самооценкой, эгоцентризмом, конфликтностью, мелочностью, взрывчатостью с застреванием на деталях. У них проявляются демонстративная вежливость, предупредителыюсть и слащавость, стремление поставить себя в сугубо положительном свете, тенденция к морализированию, нетерпимость, уверенность в собственной правоте.

В дальнейшем ходе изучения новых семей с наследственным эпилептическим-эпилептоидным поражением удалось сформулировать своеобразное правило: «Все или ничего».

1) Если у самого больного или у кого-либо из его близких родственников имеется ряд эпилептоидных признаков, то они распределяются в семье не «диффузно», т. е. с наличием 2-3 признаков у многих членов семьи, но собраны как бы букетом по 5—9 признаков, обычно у больного и еще 1, 2 или 3 его ближайших родственников, с тенденцией к мономерно-доминантному наследованию комплекса эпилепсия-эпилептоидность в семье.

2) Эпилептоидность обнаруживается большей частью у таких членов семьи, которые никаких судорожных припадков не имели; следовательно, гипотезы о психогенном, социогенном или травматическом происхождении эпилептоидности неверны.

3) В большей части семей с эпилептическим отягощением никакой эпилептоидности ни у больного, ни у его родственников нет.

10.2. Эпилепсия-эпилептоидность в роду Достоевских

Для принципиального понимания роли эпилептоидной характерологии в творчестве чрезвычайно информативны фактические данные о семье Достоевского, собранные, но совсем под другим углом освещения, М. В. Волоцким (1933).

Отец писателя, М. А. Достоевский, врач, восстановил утраченное дворянство и приобрел два села, Дартьево и Чермашня, с 570 душами крестьян.

М. А. Достоевский, прообраз Ф. Карамазова (кстати, Ф. Карамазов был владельцем села Чермашня, совпадение, конечно, не случайное), по письмам его внучки, отличался и в семейном и в помещичьем быту придирчивой мелочностью, подозрительностью и тиранством. Из сохранившихся писем видно, как он настойчиво, въедливо допытывается по поводу чайной ложки и старого белья, заглядывал под постели к своим молоденьким дочерям в поисках несуществующих любовников, заставлял своих двоих сыновей отвечать уроки не только стоя, но и не прикасаясь к столу и т. д. Над своими крепостными он глумился систематично и садистски. Например, он любил незаметно, со спины подкрасться к работающему крестьянину, первым низко поклониться ему, а за то, что барин поклонился ему первым, отправить тут же на конюшню, на порку. Выведенные из себя его непотребствами, в частности сластолюбием, крестьяне убили его, причем при обстоятельствах, рассчитанных целиком на неудержимую вспыльчивость М. А. Достоевского. Ему донесли, что такой-то крестьянин не вышел на барщину, да еще ругался. М. Достоевский сразу бросился во двор к непослушному, где его уже поджидало в засаде несколько крестьян. Его схватили, заткнули рот тряпкой, влили через нее припасенную бутыль спирта, погрузили в тележку, вывезли за деревню и вывалили в расчете, что смерть припишут пьянству. Конечно, дело раскрылось, много крестьян пошло под суд[ 7 ].

Сочетание въедливой мелочности, дотошной аккуратности, предельной деспотичности и жестокости, как в семье, так и в отношении к крестьянам, неспособность выделить главное, существенное, бешеная вспыльчивость не оставляют сомнения в эпилептоидности М. Достоевского. Но, хотя жизнь его известна во многих подробностях, судорожные припадки у него никем не отмечены, они почти наверняка отсутствовали

У Ф. М. Достоевского эпилептические судороги начались еще до каторги, хотя подробно описаны в послесибирский период. Речь идет о еженедельных или ежемесячных, иногда даже дважды в день происходивших больших припадках с аурой, тяжелейшими судорогами, потерей сознания. При всем уважении к гению Достоевского его характерология не оставляет сомнения: это был деспот, взрывчатый, неудержимый в своих страстях (картежных и аномально-сексуальных), беспредельно тщеславный, со стремлением к унижению окружающих и эксгибиционизмом, сочетавший все это со слезливой сентиментальностью, необычайной обидчивостью и вязкостью.

Несомненное наследование комплекса эпилепсия-эпилептоидность прослеживается у брата и сестры писателя, отсутствуя у четырех братьев-сестер. Эпилептики-эпилептоиды, дети М. А. Достоевского, передают предрасположение дальше. Несомненно, что многими эпилептоидными чертами, мелочностью, деспотичностью, въедливостью обладала сестра Ф. М. Достоевского, В. М., по мужу Каренина. Она внимательнейше опекала сына-студента, предписывая, какие лекции посещать в университете, какие — нет, а будучи очень богатой владелицей шести домов, проявляла поразительную скупость. Она не отапливала свою пятикомнатную квартиру даже зимой, питалась только изредка дешевыми продуктами и была убита дворником с помощником, знавшими о ее богатстве, скупости и одиночестве. Ее сын, А. П. Карепин, проявлял очень вязкое многословие с невыносимой детализацией эпилептоида. Очень вероятно, что эпилептоидом был и чрезвычайно педантичный, пунктуальный, вязкий и вспыльчивый брат писателя, инженер А. М. Достоевский. Эпилептоидом был, вероятно, и старший сын этого брата, А. А. Достоевский, впрочем, избравший себе профессию, требующую большой настойчивости, аккуратности и точности — гистологию. Пятый сын А. М. Достоевского умер рано, по-видимому, от судорог. Трое других детей А. М. Достоевского комплекс не унаследовали. Сам Федор Михайлович передает предрасположение сыновьям Федору Федоровичу и Алексею Федоровичу, но не дочери, Л. Ф. Достоевской. Алеша Достоевский рано умер от судорог, по-видимому, бестемпературных. Федор Федорович Достоевский отличался преувеличенным чувством собственного достоинства, вспыльчивостью и обидчивостью. Вместе с тем он совершенно неутомимо мучил близких, требуя от них детальнейшего описания всяких мелочей, например, как был одет встреченный знакомый, что точно говорил и т. д.

На этой семье устанавливается существенная характеристика связи эпилепсии-эпилептоидности. Этот комплекс наследуется мономерно аутосомно-доминантно, с варьирующей проявляемостью, реализуясь то в форме чистой эпилептоидности, без припадков (М. А. Достоевский, А. М. Достоевский, А. А. Достоевский), то в форме и припадков, и эпилептоидности (Ф. М. Достоевский), судорожных припадков с неизвестной характерологией из-за ранней гибели пораженных (А. Ф. Достоевский — сын писателя, М. А. Достоевский — внучатый племянник писателя). Становится ясным, что вовсе не припадки как таковые социогенно, травматогенно или нейрогенно обусловливают специфическую характерологию: эта характерология обнаруживается у вовсе не припадочных представителей рода. Что до мономерно-доминантного наследования комплекса, то он демонстрируется вертикальной передачей на протяжении 4 поколений, немыслимой при рецессивном или полигенном наследовании.

Со смещенной из-за психопатологии точки зрения видится многое такое, чего не замечают нормальные люди; благодаря своей акцентированной (чтобы не сказать больше) личности Ф. М. Достоевский лучше других понимал взрывчатые возможности человека. Вероятно, отсюда шли и его поиски обуздывающей власти религии, отсюда и легенда о Великом Инквизиторе, православие, верноподданность, дружба с Победоносцевым и разгромнейшие выступления против революционеров.

10.3. Патологическая специфика творчества

Если обратиться к творчеству Достоевского с психиатрической точки зрения, то бросается в глаза проецирование, почти на всех персонажей необычайной, вязкости и конкретности мышления, многословной обстоятельности, мелочности и детализации с постоянной утратой главного. Вторая спроецированная на персонажей особенность — это совершенная алогичность, иррациональность, обнаженная импульсивность, патологичность поведения. Третья особенность творчества — это систематическое, садистское проведение почти всех персонажей через все круги Дантова ада унижений. Если о Л. Н. Толстом справедливо сказано, что он создал тысячу самых разных людей и для каждого из них свой собственный мир, то Достоевский (еще в гораздо большей мере, чем Лермонтов) в каждом произведении воспроизводит почти во всех персонажах себя и свое, личное видение мира. Что до патологии, то в «Преступлении и наказании» это алкоголик и эксгибиционист Мармеладов, сверхистеричная, самоутверждающаяся Катерина Ивановна, сексопат и садист Свидригайлов и даже трезво рассудительный Лужин, подло подбрасывающий сторублевку Сонечке Мармеладовой, чтобы обвинить ее в краже, и попадающийся на этом. В «Идиоте» — князь Мышкин, начинающий и кончающий эпилептическим слабоумием, прогрессивный паралитик, лгун и воришка генерал Ардальон Иволгин, купчик-убийца Рогожин, Настасья Филипповна, без конца выставляющая напоказ то, что ее еще девочкой соблазнили и на этом основании унижающая всех, с ней соприкасающихся, устраивающая отвратительно-омерзительные провокации; в «Бесах» — омерзительный красавец Ставрогин, эпилептики Кириллов и Лебядкина, приживальщик, паразит, предатель Степан Верховенский, Петр Верховенский, «революционер», ради того, чтобы сорвать бал у глупца-губернатора, закручивающий целый макрокосм интриг, ничтожества и глупцы Лямгин, Шигалев, Виргинский и т. д. с нелепым убийством. Кунсткамера дураков и ничтожеств бесконечна, повторяется снова и снова. Прохарчин, Шумков, Голядкин, Ползунков, «Человек из подполья», «Игрок» с его персонажами, успешно конкурирующими друг с другом в размахе совершаемых нелепостей и подлостей. В «Подростке» — архиблагороднейший Версилов-старший, транжирящий несколько состояний, когда у него голодают дети, вступающий в союз с совсем уже профессиональным уголовником Ламбертом для бандитского нападения на свою жертву. Из бесчисленных примеров вязкого, детализированного, необычайно растянутого смакования унижений своих персонажей можно напомнить «Скверный анекдот». Хорошо воспитанный, элегантно одетый, либеральствующий статский генерал И. И. Пралинский непрошенно приходит на свадьбу своего мелкого чиновника Пселдонимова, чтобы возвысить празднество своим высоким присутствием. Но «генерал» вдруг совершенно напивается, да так, что его приходится уложить с расстройством желудка в свадебную кровать, тогда как новобрачным приходится располагаться на стульях, которые под ними разъезжаются... Матери жениха всю ночь приходится бегать с посудой, так как непрошеного гостя выворачивает, а затем либеральствующий генерал, которому стыдно встречаться с подчиненным, у которого так оскандалился, выгоняет несчастного с работы. Много, много омерзительных и унизительных деталей мы опустили...

Наше личное представление о творчестве Достоевского, возникшее в результате его изучения с точки зрения эпилептоидной психопатологии, мы не решились бы представить на обсуждение. Однако затем оказалось, что это злорадное смакование определил Н. Михайловский в 1882 г. в статье под очень точным названием «Жестокий талант». «Мы, напротив, признаем за Достоевским огромное художественное дарование и вместе с тем не только не видим в нем боли за оскорбленных и униженных, а напротив, видим какое-то инстинктивное стремление причинить боль этому униженному и оскорбленному» (Михайловский Н. К., 1957).

Вопреки последующим легендам эту особенность творчества Достоевского понял не только Н. Михайловский, но и другие современники, как это видно из писем Тургенева, Страхова, Л. Толстого, П. Чайковского, Салтыкова-Щедрина, а затем и Горького.

Заметим, что в подавляющем большинстве произведений Достоевского начисто отсутствует социальный протест. Его персонажи — прежде всего жертвы собственных страстей, они нет-нет, но швыряются тысячами и даже десятками тысяч рублей, фанфароня, отказываются от них или, наоборот, вымогают их. Но зато трудно найти такого персонажа Достоевского, над которым бы автор не глумился, которого не ставил бы в безмерно унизительное положение, в лучшем случае — безмерно глупое.

Секрет творчества: персонажи действуют так, как если бы слова и поступки не рождались как равнодействующая множества перекрещивающихся мотивов, не контролировались бы задерживающими центрами. Более того, важнейшие мотивы тут же забываются, сменяются совсем иными, возникают совершенно алогичные ситуации. Но именно способность Достоевского увидеть первичные импульсы (в норме погашаемые), претворить их в действие, раскрыть бездны подсознательного и сделала его пророком событий XX в., когда эти первичные импульсы жестокости, господства, подавления, самопоказа, стяжательства вышли из-под власти разума, закона и в мире начали командовать подонки типа Муссолини, Гитлера с их бесчисленными помощниками разного ранга, а также южноамериканские и африканские гориллы типа Дювалье и Трухильо включительно. Достоевский был Колумбом черных импульсов и оказался в своих «Бесах» провидцем.

10.4. Достоевский — великий сострадалец и печальник

По-видимому, в предыдущем разделе были достаточно подробно документированы жестокость и садизм Достоевского, связь этих свойств с личностным комплексом эпилептоидности-эпилепсии. Можно говорить о прямых уликах. Тему эту можно развивать очень пространно, и любой читатель Достоевского (а Достоевского читали и читают все) может, временно приняв изложенную точку зрения, самостоятельно иллюстрировать ее множеством неиспользованных нами событий и персонажей, почерпнутых из произведений этого писателя.

Но все это будет той полуправдой, которая хуже всякой лжи. Да, конечно, Достоевский старательно унижал своих героев, и во всем этом прослеживается и определенная тенденциозность, и извращенность, и деформирование действительности, и патология. Но вместе с тем во всех произведениях его чувствуются и два других мотива: глубочайшее сочувствие к жертвам социального унижения, острейшее сострадание к ним и вместе с тем скрытое напоминание о том, что все это может случиться и с тобой, читатель, как бы ты ни был застрахован от падения своей собранностью, волей, работоспособностью, образованием, положением в обществе, материальной обеспеченностью, родней, творческой отдачей, заслугами, трудовым заработком. Да, мало кто способен спиться, как Мармеладов; пойти убивать старушку, даже ради гибнущих матери и сестры; не пойдет на панель, как Сонечка; а если 16-летнюю девушку и соблазнит влиятельный прохвост, в зависимости от которого она, неопытная, оказалась, то она не будет пожизненно выставлять это напоказ и лезть под нож, как Настасья Филипповна, а найдет и силы, и поддержку, чтобы оправиться, и т. д. до бесконечности. Социальные условия сделали нас куда более независимыми и «зубастыми», чем беззащитные жертвы Достоевского, эти униженные и оскорбленные. Но у каждого человека есть сознание того, что и он когда-то, пусть недолго, висел над пропастью, был на волосок от какого-то страшного падения, он знает о самых разнообразных формах поныне существующего унижения, если не по собственным, то по близким примерам, о том, что и сильнейший, несгибаемый, со своей жизненной сверхзадачей может оказаться бесправным перед каким-нибудь самодовольным, зажравшимся чинушей, инженер — перед взъевшимся рвачом-бригадиром, врач — перед истерично-мстительным пациентом, у нас всех, у всех европейцев свежи и должны оставаться свежими те унижения, в которых гибли самые стойкие люди в фашистских и иных лагерях. Каждый американец и англичанин знает, какие издевательства перенесли его соотечественники в японском плену. Каждый может мысленно прикинуть, сколько недель и месяцев недоедания и голода, дней или недель издевательств, избиений и пыток нужно, чтобы довести его до худших унижений, чем те, до которых дошли люди Достоевского. И даже в самодовольном сознании своей отдаленности от его персонажей, своего абсолютного превосходства над ними, своей непричастности к ним, к их бедам, своей неприкосновенности, буквально каждый вспоминает какой-либо эпизод из своей жизни, эпизод большой или мелкий, единичный или рецидивирующий, когда он сам никому неведомо оказался на грани и даже преступил грань, отделяющую его от того или иного из уродов Достоевского.

Когда, по библейской легенде, толпа хотела по закону побить камнями грешницу и Иисус сказал: «Пусть тот из вас, кто сам не без греха, первым бросит в нее камень», — безгрешных не оказалось. Все мы чувствуем потенциальное сродство нашего «Я», нашей души с тем или другим из персонажей Достоевского, и мы с огромной благодарностью видим, что он не только злорадно унижает, но одновременно и сопереживает бедствия, страдания самого жалкого из своих чиновников. Гипертрофирование — это один из многих методов искусства, и мастер обнажения, мастер гипертрофии, совмещающий садизм с состраданием, именно своим состраданием дорог нам. Он дорог нам постоянным напоминанием о том, как тонок лед, на котором мы живем, и особенно дорог нам теперь, после того как пала вера в обязательную благодетельность прогресса, науки и техники, после того как пресловутая «русская душа» в плену и лагерях уничтожения оказалась общечеловеческим свойством всех наций, терпящих бедствие, но которым некуда послать сигнал 80S.

Как никто другой, Достоевский показал, что над каждым висит «дамоклов меч», «не судите, да не судимы будете», и хотя он написал «красота спасет мир» (то, что это так, мы пытались доказать раньше), но вместе с тем его произведения — это гимн доброте и милосердию.

Остановимся только на немногом. Не слишком бедный дворянин, Достоевский, рано прославившийся как писатель, стал петрашевцем, испытал оскорбления следствия, допросов, ожидания смертной казни, всей ее процедуры, каторги — он не мог не ощутить проблему унижения во всей ее остроте. Проблема взлетов и падений тоже стояла перед ним постоянно; ведь эпилептический припадок часто сопровождается крайне неэстетическими явлениями. И тема сочетания самого высокого с самым жалким, естественно, стала основной в его творчестве. До какого бы ничтожества, падения, преступления, злобности, садизма он ни доводил своих героев, его при такой биологии и социальной биографии никогда не оставит сочувствие к ним, понимание, сопереживание и даже всепрощение. Была ли это доброта к себе, спроецированная на других, были ли это объяснения собственных бездн, спроецированные на других, был ли он собственным адвокатом, когда объяснял психологические ловушки на других — вопрос, в конечном счете важный лишь для понимания личности Достоевского и внутренних причин его творчества. Несравненно более важен для человечества конечный продукт этого творчества — произведения, в которых исследователь может проследить очень любопытные ходы, пружины, мотивы. Но для десятков миллионов неизмеримо важнее другое — дух сопереживания, дух сочувствия, дух понимания, и это социально гораздо более значимо, чем четыре поколения эпилептоидов-эпилептиков, одним из которых был Ф. М. Достоевский, повторяем, Колумб подсознательного, эмоционального мира человека.

Но если понадобится скрупулезная, пространная документация для раскрытия патологии творчества писателя и ее связи с наследственными личностными особенностями, то сочувствие к жертвам и сострадание к ним, порождающее любовь к писателю, очевидны. Достоевский был, остается и останется великим гуманистом, какие бы чудовищные картины он ни рисовал и как бы садистически он это ни делал, как бы он ни боялся свободы, каким бы беспомощными ни выглядели Алеша Карамазов и старец Зосима перед Иваном Карамазовым, как бы ни был убедителен Великий Инквизитор (сколько их появилось в XX в.!), как бы ни был враждебен сам писатель революции и революционерам.

В заключение этого сокращенного разбора генетики, личностных свойств и творчества Достоевского следует объяснить, почему ему уделено столь непропорционально большое место по сравнению с Л. Н. Толстым. Диспропорция объясняется очень просто. Благодаря доминантно-мономерному наследованию комплекса эпилепсия-эпилептоидность, а также хорошей генетической изученности семьи Достоевского, здесь можно ясно продемонстрировать роль наследственных, притом своеобразных личностных свойств в творчестве художника — именно доминантная мономерность позволяет проследить наследственность. В подавляющем же большинстве случаев наследственный характер индивидуальности остается скрытым, неопределимым в силу, как правило, полигенности наследования основных характерологических свойств и неисчерпаемого разнообразия их рекомбинаций среди родни художника. Вместе с тем изучение близнецов показывает, что и другие личностные свойства строго детерминированы генетически.

Завершая раздел, посвященный прежде всего эволюционно-генетическому происхождению восприимчивости к прекрасному и, неизбежно, ее многообразию, мы считаем нужным подчеркнуть, что, разбирая проблемы эволюционной генетики, эмоций взаимного альтруизма, влечения к справедливости, нельзя не коснуться параллельной проблемы происхождения чувства красоты, влечения к прекрасному — автор надеется, что высказанные им соображения, пусть подкрепляемые немногими иллюстрациями, побудят специалистов к более систематическим поискам, направленным на понимание роли естественного отбора в развитии нашей эстетической восприимчивости.

Часть III. ФЕНОГЕНЕТИКА АНТИСОЦИАЛЬНОСТИ

11. МНОГООБРАЗИЕ АНТИСОЦИАЛЬНОСТИ И СОЦИАЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ АГРЕССИВНОСТИ

«Есть ли у тебя совесть?» «Совесть у меня есть, но я ей не пользуюсь».

«Мне своего не нужно — я и чужим проживу».

(Из бесед с одним неунывающим рецидивистом)

Если вошь в твоей рубахе

Крикнет тебе, что ты — блоха,

Выйди на улицу и убей.

Б. Савинков

И во мне поднималась радость,

Радость от века,

Радость, что я убил человека.

Б. Савинков

Представление, по которому все люди наследственно столь схожи, что при решении социальных проблем их генотипические различия вообще можно игнорировать, является естественной эмоциональной реакцией против гнусностей социал-дарвинизма и расизма. По существу же представление о генотипической одинаковости грубо ошибочно. Именно гены человека порождают его способность к освоению культуры, отнюдь не определяя, какую культуру он освоит, японскую, американскую или древнеримскую. Гены человека определяют его способности к изучению математики, музыки, поэзии, литературы, астрономии, но не они определяют объем и содержание той культуры и тех знаний, которые выпадут на его долю в результате жизненных обстоятельств; способность к этической оценке тоже определяется генотипом, но этические критерии — что именно считать хорошим, что дурным — в огромной мере определяются социальной преемственностью. Чувство справедливости является почти инстинктивным, но критерии справедливости могут быть резко искажены социальной передачей. Хотя способность человека различать добро и зло, способность к этическим оценкам несомненно коренится в его биологической, генетической природе, критерии этических оценок чрезвычайно пластичны не столько генотипически, сколько фенотипически. Фенотипическая изменчивость этических критериев общеизвестна, но надо подчеркнуть, что и самый злостный преступник-индивидуалист тщательно разрабатывает систему оправданий своего поведения, прежде всего для своего внутреннего употребления. Что касается политических боссов и авантюристов, то каждый из них прежде всего старается дать своей программе этическое обоснование и оправдание. Известно множество вариантов этой оправдательной программы.

Бесспорно, что социальные свойства человека развиваются в общении с другими людьми.

По легенде, вероятно правдивой, Великий Могол Акбар приказал отдать .группу младенцев на воспитание глухонемым нянькам, он ожидал, что дети заговорят на древнееврейском языке, языке Бога. Но они вообще ни на каком языке разговаривать не стали, они объяснялись только жестами.

Функции ЦНС, развиваемые общением с окружающими, бесконечно многообразны, пластичны и гомеостатичны. На ЦНС также распространяется принцип неисчерпаемой наследственной гетерогенности, принцип многообразия типов.

Выход в действие того комплекса эмоций, объединяемых названием «совесть», да и интенсивность этих эмоций, вплоть до их обратного знака, зависят от среды, воспитания, примеров. Но «такт», «приличие», «дипломатичность», «хорошие манеры», «светскость» и т. д., позволяющие, в частности, «хранить и в подлости оттенок благородства», удобны для ухода от требований долга; дикарь или малообразованный человек может проявить большую этическую активность, чем цивилизованный человек, всегда легко подыскивающий мотивы для самооправдания. Любопытно, что связь этики индивида с его образованием или социально-экономическим уровнем до сих пор остается весьма спорной и корреляция может быть обратной. Во всяком случае, любители самоутверждения независимо от своего социально-экономического уровня, представители любых социальных групп, даже (или тем более) материально обеспеченных, натворили столько бед, что уже невозможно видеть причину преступности, кодифицированной или неподсудной, в одной лишь экономике.

11.1. Социальная функция агрессивности

Симпатическая нервная система, выбрасывая адреналин, резко повышает активность, ускоряет бег, усиливает обороноспособность, решительность. Ее антагонистом является центральная нервная система, которая уравновешивает порыв спокойствием, выдержкой, здравым смыслом. Короче говоря — она сдерживает.

Каждая половина мозга имеет большие резервы функциональных способностей. Действительно, некоторые люди, у которых была удалена почти половина мозга из-за врожденных кист, почти не проявили утраты так называемых высших функций, обычно связываемых с мозгом — как, например, интеллект, память, способность планировать. Но кора сдерживает.

Коты с удаленной корой мозга не меняют «личностных особенностей». Дружелюбные, ласковые животные продолжают мурлыкать и проявлять привязанность после удаления коры; более агрессивные, неприручаемые сохраняют злобность. Но и те и другие реагировали на угрозу или боль немедленной взрывчатостью. Щипание хвоста, обдувание морды, появление кота-соперника рассердило бы любого кота, но кот, лишенный коры, нападает так яростно и свирепо, что это возможно лишь при бесконтрольности лимбического мозга.

Потребности человеческой общины многообразны. Драчливость — ценное свойство воина, а в обычной жизни подобные виды агрессивности легко направляются на спорт и игры, в которых страсть к превосходству над другими находит свое безвредное проявление. Но смелый охотник, храбрый воин, бесстрашный рыцарь — все это отчасти биологические, отчасти созданные воспитанием типы, которые могли распространяться и индивидуальным, и групповым отбором, а проявление, разумеется, зависело и от среды, воспитания, ценностных параметров.

Социальная функция феодала-рыцаря сложна. Он мог быть и был жестоким, властным и властолюбивым. Но он каждоминутно был готов к бою не на живот, а на смерть, он должен был быть прекрасным наездником и бойцом в пешем и конном строю, он должен был мчаться на коне на ряды врага впереди своего отряда; малейший признак робости, трусости не только покрывал позором и его, и его род, но и почти сразу лишал всех владений. Он должен был всегда вести себя вызывающе. В жизни животных огромную роль играют демонстрационные действия: животные принимают угрожающую позу, раздуваются, ставят шерсть дыбом. По существу совсем беззащитная плащеносная ящерица подымает веером воротник, раз в пять превышающий по диаметру морду, широко раскрывает пасть и шипит; все это чистейший блеф, и если враг не испугается, ящерице остается только бегство. Однако в огромном большинстве случаев подобные отпугивающие демонстрации достигают цели. Но и средневековый рыцарь был обречен на постоянное демонстрирование своей драчливости с той разницей, что демонстрация часто превращалась в настоящий бой. Маршал Ланн как-то сказал: «Гусар, который в 30 лет не убит или не искалечен, не гусар, а дерьмо». Он был тяжело ранен при Абукире и при Пултуске, а при Асперне, в 40 лет, убит. Средневековый рыцарь обычно погибал много раньше. Но ничем не сдерживаемая йо отношению к низшим заносчивость и зверство феодалов наложили свой отпечаток на весь психологический облик горожан и селян средневековой центральной и западной Европы, точнее Германии, Франции, Испании; не случайно, может быть, феодалы и дворянство этих стран обычно не блистали выдержкой и мышлением. Иначе сложилось дело в Англии, где феодалы были пришельцами-завоевателями. В ответ на их бесчинства появился длинный лук — орудие простолюдина и источник его собственного достоинства.

В Германии, Франции, Испании феодал и дворянин мог обращаться с горожанами и селянами, как со скотиной. В Англии буйствовавшего феодала или дворянина ждала стрела не только Робин Гудов, но и любого простолюдина, стрела, пробивающая любые латы. Эти стрелы и длинный лук, победивший при Кресси, Пуатье и Азенкуре, породили английский национальный характер, благодаря которому явилась Великая хартия вольностей и впервые был обезглавлен зазнавшийся король, уничтожена Великая Армада и сложен национальный гимн:

Англия, Англия, правь волнами Британцы никогда не станут рабами.

Социальные условия, производственные отношения не только определяют идеологию, они определяют и направления социального отбора, которые путем обратных связей в свою очередь модифицируют и производственные отношения.

11.2. Проблема социального подъема и ненаказуемая преступность

Гипотеза эволюционно-генетического происхождения альтруизма не может иметь права на существование, если она оставит без рассмотрения проблему преступности, притом преступности двоякого рода — не только уголовно наказуемой и поэтому социально менее опасной, но и несравненно более грозной преступности, уголовно не наказуемой, которая порождается честолюбием, алчностью, властностью.

Особенностью мерзавцев «как класса» является их необычайно быстрая адаптация к любой ситуации. Прекрасно об этом сказал Д. Гранин в «Иду на грозу». Любое идущее сверху указание, каким бы оно нелепым ни было в конкретной обстановке, будет перевыполнено. Соответственно психологии руководителя будет дана и соответствующая его желаниям информация, совершено все требуемое, любой ценой. Кейтеля за его угодливость по отношению к Гитлеру прозвали Лакейтель (Lakai — лакей), но число лакеев на любых ступенях иерархической лестницы чрезвычайно велико. Суворов называл людей подобного рода «бештимтзагеры», что в точном смысловом переводе означает «поддакиватели». Но при любом виде деспотизма именно мерзавец делает блистательную карьеру, будь то Малюта Скуратов, Бирон или Аракчеев, существование которого, впрочем, признавал необходимым и Л. Толстой, устами Николая Ростова предупреждавший о существовании великого множества «порядочных» людей, готовых рубить декабристов.

Очень трудно разработать методику социального отбора, которая предотвращала бы выход к власти именно мерзавцев. Демократическая партия в Риме выбрала консулом демагога Варрона, будущего виновника ужасающего поражения при Каннах, который благополучно пережил тот бой, а с тех пор история дала бесчисленные примеры аналогичного выдвижения.

Мы не предлагаем рецептов, мы лишь подчеркиваем фундаментальную роль социального отбора для любой нации, любой страны.

Быть может, очень благоприятным фактором является то, что во многих странах мира важным фактором социального выдвижения становится тестирование способностей.

«Как мы показали, расхождение между детерминированным генетически и детерминированным средой интеллектом не должно больше господствовать в нашем мышлении, поскольку оба фактора в действительности являются осями взаимодействующей системы» (Eckland В. К., 1974, с. 136).

«Результаты тестирования быстро становятся одним из главных, а может быть, и главным единым критерием для занятия положения в обществе» (там же, с. 137). Конечно, при любых методах тестирования почти невозможно исключить роль социальной преемственности, ставящей в более благоприятное положение потомство семей, более обеспеченных материально, а также потомство интеллигенции. Но все же, по крайней мере в рамках «нормальных» условий воспитания и образования, выпадающих на долю многих десятков или даже сотен миллионов детей и подростков Европы и Северной Америки, главную роль в показателях большинства тестов играет именно наследственный уровень одаренности. Следует отметить, что это справедливо лишь в том случае, если тестируемый действительно заинтересован в получении высокой оценки, проникнут духом соревнования. В подавляющем большинстве случаев в Западной Европе и Северной Америке • такая заинтересованность налицо, хотя, конечно, степень самомобилизации, способность справиться с волнением и некоторые другие временные факторы вносят некоторую долю неточности в определение одаренности.

11.3. Проблема извращения этики

Умственная отсталость или незрелость и даже узость мировоззрения может легко приводить к тому, что в психологической и юридической практике зарубежных стран получило название commention — суждение об окружающем с позиций небольшой группы своего непосредственного окружения — будь то своя компания подростков, уличная шайка, парни или девушки своей деревни, своя секта, каста, своя группа снобов, профессионалов или дельцов. Именно commention позволяет направить этический комплекс на доблестное участие в какой-нибудь шайке бандитов, воров, хулиганов, нравственное чувство найдет выход в «молодечестве»; чувство товарищества у новичка будет использовано бессовестными членами шайки. Но и этот вид поведения диктуется этическим комплексом, лишь извращенно реализуемым. Этот комплекс наследственных инстинктов и эмоций может и отсутствовать у многих «полулюдей», он может искусственно подавляться воспитанием и дезинформацией, выход этого комплекса в дело можно направлять в любые каналы.

Содержание в неведении и бесправии — издевательство над нашим могучим мозгом, потенциально способным к усвоению почти безграничных знаний и пониманию сложнейших проблем. Явная несправедливость — это издевательство не только над ее жертвой, а над всеми присутствующими. Даже если они улюлюкают, радуясь про себя, что жертва — не они, а кто-то другой, у них подсознательно остается шрам. Прежде чем эта психическая травма породит отдачу, несправедливость или бунт против очередной подлости, может пройти много лет. Но наш мозг и эмоции спят лишь во сне, и ошибается тот, кто этого не понимает.

Когда ослабевает петля материальной нужды, главным воспитателем преступности становится зрелище торжествующего зла. Но свидетели зла воспитываются по-разному. Литературная правда бывает концентрированнее исторической. В рассказе Г. Клейста «Михаэль Кольхаз» немолодой уже, умный, сдержанный и заботливый крестьянин-хозяин терпит обиду от какого-то обнаглевшего барона. Обида и ущерб, пожалуй, не слишком сильны и велики, но очень уж циничны обстоятельства. Тогда он собирает отряд из всяких обиженных, разоренных и озлобленных и начинает малую войну против обидчика. Горят замки, пригороды. В дело вмешивается сам император. Обидчик и его покровители жестоко наказаны, справедливость восстановлена, Кольхаза за все совершенное казнят, а детей его за доблесть отца возводят во дворянство.

Правдоискатели не переведутся, пока не переведется несправедливость; воспитываемые на ней гангстеры, малые и крупные, временные и постоянные, гастрольные и профессиональные, подводимые под уголовный кодекс, а чаще «уважающие» его, тоже не скоро переведутся. Долго придется искать то событие, которое пока еще «нейтрального» ребенка или юнца повернет к правдоискательству, злу или безразличию, во всем или при удобном случае, временно или надолго.

Когда говорят о роли наследственности, молчаливо подразумевается «при прочих равных условиях», а уж разобраться в том, во что сформируются бесчисленно разнообразные генотипы в бесчисленно разнообразных и притом меняющихся условиях, пока не под силу. Приходится упрощать переменные, потому что только так и можно подойти хоть к первому приближению.

Конечно, несомненна роль традиции, культурной среды, преемственности, примера и воспитания в развитии этических свойств; слишком мало известны законы развития детской психики и действующие при этом механизмы усиления и торможения, чтобы установить, какое влияние на индивидуальную этику оказывают младенческие и детские восприятия. Этичность и зверство сочетаются достаточно причудливо в индивиде. Торквемада, Игнатий Лойола (после обращения), даже, может быть, Филипп II были безукоризненно этичны в личной жизни. Никто не мог сравниться в жестокости с аскетами и полуаскетами, хотя прошедший каторгу жесточайший враг Марии Стюарт, пуританин Джон Нокс глубоким старцем женился на 16-летней девушке. Величайшей трагедией является то, что традиция, воспитание способны подавить наследственное чувство справедливости, гуманизма не только у морально дефективных, но и у людей с большим чувством долга. Низменные звериные инстинкты легко развязываются на любом уровне, от пьяной поножовщины или выхода деревни на деревню с кольями до погромов и межплеменных, межнациональных, межрасовых, межклассовых войн. Но, как мы это покажем далее, очень опасна и точка зрения тех социологов, которые исповедуют догму всевластия воспитания.

Когда-то антисоциальные поступки, преступность целиком относили за счет социальных факторов, затем за счет пережитков капитализма и т. д. Верили в то, что крайние формы антисоциального поведения, в частности преступность, исчезнут с жестокой социальной нуждой, с неграмотностью. Этого не произошло. Проф. А. Герцензон и И. Карпец, юристы, не склонные преуменьшать достижения нашей страны в области снижения преступности, сообщили (Известия, 1967, №22), что с 1935 по 1966г. преступность в СССР снизилась до 25 %. Но 1935 г. следовал за годами массовой коллективизации, ссылки кулаков и примыкавших к ним прослоек крестьянства, за голодом на Украине и Кубани, за введением карточек и экстраординарных законов об охране социалистической собственности, был годом крупнейших демографических сдвигов, массовой беспризорности. И если преступность за треть века снизилась только в 4 раза, несмотря на то, что существенно сгладились и «пережитки капитализма», и пережитки эпохи нарушения норм социалистической законности, резко вырос уровень образования и культуры, то у преступности должны быть и другие корни, помимо социально-экономических.

«И теперь, когда американец торжествует над древнейшим врагом, нуждой, он стоит перед необычайно острым и нарастающим расовым конфликтом, запугиваемый рекордной высотой юношеской преступности. Но и практичный скандинав находится не в лучшем положении, мрачно размышляя о том, что в его маленьких странах, достигших стабильности и оптимального равновесия между политической свободой и экономической справедливостью, алкоголизм, психические заболевания, самоубийства и аборты приняли поражающий размах» (Ardrey R., 1970, с. 160-161).

Мы должны ограничить свой анализ профессиональными преступниками, рецидивистами, для которых преступление — основная форма существования, и поставить трезво вопрос о том, какую роль играют в подлинной, хронической, рецидивирующей преступности биологические, генетические факторы, значение которых полностью игнорировалось в силу естественного стремления подальше оттолкнуться от нелепостей, высказанных криминологами-ломброзианцами тогда, когда никакой научной генетики не существовало, а биологические теории личности представляли собой наборы произвольных догм.

Нашей ближайшей задачей будет демонстрация немаловажной роли в преступности тех неизбежных наследственных нарушений нормального генотипа, который в результате отбора стал достоянием подавляющего большинства людей.

Общая тенденция отбора вовсе не означает, что «нормальную» систему нельзя подавить средой'ли что человечество наследственно однородно в отношении эмоций, связанных с этикой. Нормальная система этических реакций, подобно любому виду психической деятельности, осуществляется при условии нормального состояния огромного количества генов. Нормальное, не олигофреническое мышление снижается до уровня олигофренического (слабоумного) при гомозиготности по любому из сотни уже известных и, вероятно, сотен еще не известных наследственных дефектов обмена, а также при почти любой нелетальной хромосомной аберрации; следовательно, не-олигофреническое мышление возможно лишь при нормальном, состоянии сотен разных участков хромосом, а мутантное состояние хоть одного из них (по счастью, для большинства этих локусов только в гомозиготном состоянии) вызывает предрасположение к олигофрении. Нешизофреническое мышление аналогичным образом возможно только при нормальном состоянии других генных участков хромосом, вероятно, исчисляющихся сотнями. Сходным образом поражение любого из многих десятков других генов вызывает предрасположение к маниакально-депрессивному психозу.

12. ХРОМОСОМНОЕ АНОМАЛИИ, ПРЕДРАСПОЛАГАЮЩИЕ К АНТИСОЦИАЛЬНОСТИ

12.1. Лишняя хромосома Y как причина антисоциальности

Предрасполагающий к преступности эффект лишней Y-хромосомы впервые обнаружился при обследовании преступников с трудным поведением; среди них оказалась повышенной в 10 раз против средней частота хроматин-положительных (т. е. мужчин, имеющих вместо нормальной одной — две Х-хромосомы). Самым неожиданным было то, что цитогенетическое исследование установило наличие у некоторых из них еще и второй Y-хромосомы, т. е. 48 хромосом с половыми хромосомами XXYY вместо 46 хромосом с половыми хромосомами XY. Эта находка побудила одну из основоположниц цитогенетики человека П. Джекобе со своими сотрудниками обследовать психических больных, которых приходилось содержать в условиях особо строгого надзора. Из 197 обследованных не менее 7 оказались имеющими комплекс половых хромосом XYY, среди нормального населения очень редкий (Jacobs P., 1977).

К 1977 г. в результате изучения сотен мужчин с лишней Y-xpoмосомой (47/XYY) выяснилось, что при этой хромосомной аномалии иногда развивается очень рослый, антисоциальный и агрессивный тип конституции. Обладатели этого кариотипа независимо от семейного и социального окружения обычно очень рано начинают выделяться агрессивностью, а некоторые затем и преступностью. Около 5 % преступников ростом выше 183 см (6 футов), большей частью легких дебилов, в англо-американских тюремных психиатрических больницах обладают этим кариотипом, не обнаруженным пока среди баскетболистов и других рослых атлетов, тогда как среди новорожденных частота этого аномального кариотипа 47/XYY не превышает 1 : 700 (0,Н %). Наиболее характерные преступления при этом кариотипе — поджоги и воровство, зачастую бессмысленные. Однако в печати промелькнули сообщения и о других преступлениях, совершенных людьми с лишней Y-хромосомой. Так, английский суд 20/ХП 1968 г. отправил в Бродмурскую тюремную больницу бессрочно человека с кариотипом XYY, ростом 205 см, убийцу своих четырех детей. Промелькнуло сообщение о молодом французе с кариотипом XYY, убийце 62-летней проститутки.

Большинство страдающих синдромом XYY не вступают в конфликт с законом; однако некоторая часть их легко поддается импульсам, приводящим к агрессии, к гомосексуализму, педофилии, воровству, поджогам; любое понуждение вызывает у них вспышки злобной ярости, очень слабо контролируемые задерживающими нервами.

Вопрос о необходимости раннего выделения хромосомных аберрантов с кариотипом XYY, о необходимости особых мер ограждения от них и обычного населения, и преступников с меньшим потенциалом агрессивности уже широко обсуждается в зарубежной генетической и юридической литературе.

Но что же происходит с основной массой аберрантов XYY? Самый предварительный, но небезынтересный ответ на это дало кариологическое обследование (Jacobs P., 1977) взятой в качестве контроля группы в 175 подростков-учеников на фабриках и заводах. Среди этой группы, взятой в качестве контроля к подросткам из исправительных колоний, был обнаружен лишь один юноша с кариотипом XYY (17 лет, рост 172 см). Оказалось, что за два года ученичества он успел сменить 8 мест работы и уже был присужден к штрафу в 5 ф. ст. за мелкую кражу молока и масла. В это время юноша зарабатывал 11 ф. ст. в неделю, из которых 3 ф. ст. вносил на содержание в семье родственников, где были хорошие домашние условия. Таким образом, не только перемена мест работы, но и кража были совершенно немотивированы и бессмысленны. Самое существенное — конечно, то, что этот случай был обнаружен не среди правонарушителей или преступников, а среди «контроля», из которого юноша XYY выделялся особенностями своего поведения.

Поскольку поставленное на очередь кариологическое выделение лиц с синдромом XYY среди высокорослых преступников представляет собой технически трудоемкую задачу, упомянем здесь, что появились экспресс-методы выявления лишней Y-хромосомы, а именно окрашивание мазков слизистой рта акрихинипритом и флюоресцентное микроскопирование (YY выделяется в виде двух светящихся точек).

12.2. Болезнь Клайнфельтера как причина пассивной антисоциальности

Совершенно иного типа преступность связана с синдромом Клайнфельтера, характеризующимся наличием 47.хромосом, в том числе набором половых хромосом XXY, недоразвитием семенников, евнухоидным телосложением, высоким ростом и умственной отсталостью. Этот тип. легко диагностируемый по наличию полового хроматина в мазках слизистой рта, встречается у 0,2 % младенцев, тогда как среди туповатых преступников лица с этим синдромом составляют около 2 %. Генез преступности элементарен: умственная вялость, отсталость, безынициативность, неуспеваемость в школе обрекают больного на жалкую роль. Житейская беспомощность, низкий образовательный и профессиональный уровень, пассивность, внушаемость позволяют легко вербовать их в пособники преступлений.

Проблема связи кариотипов XXY и XYY с психопатологией, сексопатологией и преступностью довольно быстро проясняется, в немалой мере из-за применения экспресс-методов диагностики (по половому хроматину для диагностики XXY, флюоресцентной микроскопии для XYY) (табл. 6).

Таблица 6

Сравнение частоты гоносомных аномалий

среди популяций новорожденных, не новорожденных

и среди особых контингентов (Hamerton J. L., 1976, сокр.)

Коэф. увеличения частоты по сравнению с новорожденными

Хромосомные

Число обследованных

Число аномалов

Частота на 10000

Популяции

аномалии

Новорожденные

39082

43

10

Не новорожденные

21 371

21

10

47/XXY

Психиатр, больницы

2243

6

27

2

Места заключения

4012

17

42

4

Тюремно-психиатр. больницы

3852

80

208

20

Новорожденные

84 769

99

12

Психиатр, больницы

2243

10

44

4

47/XYY

Места заключения

4012

11

27

2

Тюремно-психиатр. больницы

3852

46

119

10

48/XXYY

Тюремно-психиатр. больницы

3852

9

23

100

Среди 960 субгигантов (183 см) и гигантов в психиатрических больницах закрытого типа было обнаружено 49 человек с синдромом 47/XYY (5,1 %) и 29 с синдромом XXY (2,3 %), что соответственно в 30 и 20 раз превышает частоту в среде новорожденных и здорового населения (Hook E. В., 1973).

Подавляющее большинство аберрантов 47/XYY отнюдь не становятся преступниками, но они недостаточно контролируют свои импульсы.

12.3. Отсутствие Х-хромосомы у девушек как причина характерологических аномалий

Данная конституционная аномалия, болезнь Шерешевского-Тернера, связана с умственной и физиологической инфантильностью, относительно редка (0,03 %) среди девушек, но очень поучительна. Девушки с этим синдромом — карлицы, почти неспособные к абстрактному мышлению. Благодаря трудолюбию, упорству, своеобразному практицизму они достаточно успешно учатся, кончают школы и даже вузы, но только не дисгармонирующие с их профилем способностей. Психологически поучительна их любовь к опеканию маленьких детей, резонерство и анозогнозия — отсутствие критического восприятия своего дефекта.

Грубый дефект хромосомного аппарата оказывает столь властное влияние на формирование личности, что все остальные воздействия могут лишь слегка модифицировать основной тип.

Разумеется, если в отдельных, достаточно редких случаях преступность оказывается связанной с грубой наследственной аномалией конституции (XXY, XYY, ХО), то на этом основании оспаривать ведущую роль среды и социальных факторов в целом преступности так же нелепо, как на основании существования наследственных типов Д-авитаминоза и пеллагры отрицать существование или огромное превалирование алиментарных авитаминозов. Однако биологические факторы антисоциального поведения далеко не исчерпываются грубыми нарушениями хромосомного комплекса.

13. ПРИНЦИП НЕИСЧЕРПАЕМОЙ НАСЛЕДСТВЕННОЙ ГЕТЕРОГЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

13.1. Балансированный полиморфизм

Сравнительно недавно генофонд человечества представлялся относительно однородным. Конечно, было ясно, что в ходе своего развития человечество дифференцировалось на ряд рас, отличающихся друг от друга множеством признаков, большей частью адаптирующихся к локальным условиям среды; было несомненно, что помимо межрасовых различий имеется очень большой размах внутрирасовой изменчивости по любым «нормальным» признакам, будь то рост, уровень тех или иных видов способностей, цвета глаз, волос. Считалось, что те полсотни тысяч пар генов, которые составляют генотип человека, мутируют с частотой порядка 1 мутация на 100 тыс. гамет, что доминантные мутации, сколько-нибудь вредные, быстро отметаются отбором, что основная часть наследственной патологии человека •определяется надпороговым накоплением полигенов (в сочетании с надпороговым накоплением у повышенно восприимчивых различных экзогенных вредностей), а также выщеплением в гомозиготном состоянии различных рецессивных генов с четким патологическим действием. Но принималось, что все, определяющее поведение личности, всецело детерминируется социальной передачей и окружающими условиями, в первую очередь макро- и микросоциальными (если не считать, разумеется, относительно редких случаев клинического слабоумия, психоза и т. п.).

Указав на всеобщий принцип постоянной эволюционной подмены субстрата микробного фермента его мономутантно возникающим структурным аналогом-антиметаболитом (Эфроимсон В. П., 1971), мы можем сослаться на книгу Р. Левонтина (1978), в которой доля балансированно-полиморфных локусов составляет около 30 % всего числа генов. Еще трудно судить, насколько точны эти расчеты, но по ним ясно, что буквально все виды высших животных проходили интенсивный отбор на распространение таких мононуклеотидных мутаций, которые либо изменяли структуру мимикрируемого антитела, либо превращали полипоптид в антиметаболит паразитарного фермента. Хотя пока данные о балансированном полиморфизме относятся лишь к наиболее удобным для получения структурам, т. е. эритроцитам, лейкоцитам, белкам плазмы крови и т. д., поскольку множество микробных и вирусных паразитов добиралось и до тканей мозга, в них будет обнаружен аналогичный размах балансированного полиморфизма. Совершенно естественно несходство реакций психики разных индивидов на совершенно одинаковые внешние стимулы. Совершенно естественно, что минимальные начальные отклонения могут определять последующую избирательную восприимчивость, что в свою очередь поведет к цепной реакции, в частности к интересующей нас здесь асоциальное™ и антисоциальности.

Явление неисчерпаемой наследственной гетерогенности (которому еще предстоит гигантское расширение в результате применения новейших методов электрофореза и иммуноэлектрофореза в гелях к экстрактам ткани мозга внезапно погибших молодых людей) заранее исключает возможность сходного реагирования всех членов группы детей или подростков на какой-либо внешний импульс. У некоторых он вообще не дойдет до сознания или не будет переработан, либо не запомнится, и с возрастом, наслаиваясь друг на друга, эти расхождения будут возрастать. Очень большое сходство в психике однояйцевых близнецов-партнеров объясняется вовсе не только их изначальной генетической тождественностью, а тем, что они сходно реагировали на все сходные взаимодействия, любопытным образом, даже при раздельном воспитании. Поэтому практически очень трудно уловить то минимальное начальное отклонение, которое сделало подростка более восприимчивым к преступным установкам, к антисоциальным, к вхождению в ту группу, которая обладает именно асоциальными и антисоциальными ценностными параметрами. Не надо думать, что истинная причина подростковой преступности — алкоголизм отца, распад семьи, домашнее неустройство и т. д. Прежде всего, алкоголизм отца может и отталкивать от алкоголя, а семейные неустройства могут заставить с головой, уйти в нечто, от них отстраняющее. Всегда и всюду речь идет о выборе субъекта, иначе все дети алкоголиков становились бы преступниками, все двоечники и второгодники имели бы признание и самоутверждение среди молодых негодяев.

В действительности же семейно-школьная обстановка оказывается не очень прогностической, в том смысле, что хотя значительная доля подростковой преступности действительно идет из таких семей, большинство детей наглядно обучается в них необходимости диаметрально противоположного поведения. Что касается школы, то совершенно неизвестно, в какой мере пренебрежение к занятиям порождается обязательным получением тройки и переводом из класса в класс, в какой мере тем, что педагогами редко становятся по призванию, в какой мере тем, что почти всегда под рукой оказывается компания самоутверждающихся хулиганов.

Считалось также, что естественный отбор почти совершенно прекратил свое действие, что достижение некоторого уровня материального благополучия, ликвидации нужды, капитализма, империализма и колониализма, широкого доступа к получению образования вполне достаточно для достижения всеобщего равенства и необычайного расцвета всех талантов, приведет к золотому веку.

Следует, как нам кажется, признаться в том, что ликвидация многих форм социального неравенства, почти полная, хотя бы юридическая, а отчасти и экономическая ликвидация колониализма (да и то обстоятельство, что с 1945г. открытая война шла лишь в относительно Немногих странах мира) не принесли человечеству и малой доли того счастья, которое ожидалось. Под реальной угрозой истребления нет-нет, но оказывались целые народы. Но даже странам, вот уже более полутора столетий не воевавшим, в которых без войн материальные нужды потеряли свою остроту (мы имеем в виду, например, Швецию), приходится считаться с постоянным ростом преступности, наркомании, алкоголизма и самоубийств.

Советскому Союзу приходится признать алкоголизм проблемой общегосударственного значения, да и преступность спала не так резко, как на это надеялись некоторые социологи и криминалисты. История XX в. показала, как легко и быстро народы мира спускались до уровня массового зверства и непротивления ему, как легко захватывали и прочно удерживали власть демагоги, диктаторы и тираны всех мастей и как часто и сильно случайные личностные факторы определяли судьбу не только малых, но и великих стран, даже всей планеты.

Если историкам волей-неволей приходится признать роль случайности в ходе истории в гораздо большей мере, чем это обычно допускалось сторонниками фаталистической детерминированности, то и эволюционная генетика человека в итоге количественного наращивания сведений приходит к качественно новому пониманию генетической гетерогенности человечества и происхождения личностных особенностей. Становится все более ясным, что так называемая социальная преемственность (только) и производство средств жизни — далеко не единственные факторы формирования личности; огромную роль играет почти игнорируемая другая сторона производственных отношений: «...производство самого человека, продолжение рода», как признавал Ф. Энгельс. Специфика продолжения рода у человека, точнее, сохранение потомства, оказывается основной направляющей силой отбора, порождающей множество высших биологических особенностей человека, его социальность и ту сторону его природы, которая является биологической основой этической и эстетической восприимчивости. Мало того, выясняется, что наследственная гетерогенность, базирующаяся на глобально распространенной гетерозиготности по многим тысячам генных участков хромосом, является необходимым условием существования всех видов высших животных, от дрозофилы и пресмыкающихся до человека. Выясняется, что глубочайшая наследственная гетерогенность не только охватывает морфологические, биохимические и антигенные особенности человека, но и распространяется на его высшие психические свойства. Становится ясным, что наследственное предрасположение играет важную роль не только при таких клинически выраженных патологиях, как олигофрения, шизофрения, маниакально-депрессивный психоз или не-экзогенная эпилепсия, но и в гораздо более широком круге погранично-нормальных состояний, будь то пониженный уровень некоторых интеллектуальных способностей, шизоидность, циклотимия или эпилептоидность. Исследования на близнецах четко устанавливают роль наследственности в уровне десятков видов дарований и такие «случайности», как наличие в одной родословной, охватывающей едва ли тысячу человек, людей такой неисчерпаемой энергии, как Л. Толстой, Пушкин, Веневитинов, Тютчев, М. М. Щербатов, Чаадаев, философ-идеалист Леонтьев, два Бестужевых, А. Н. Толстой — двух гениев мирового ранга, десятка первоклассных талантов. Даже суммарный, нивелирующий показатель, коэффициент интеллекта, в нормальных условиях в не меньшей мере зависит от наследственности, чем от среды (табл. 7).

Таблица 7

Коэффициент корреляции показателей интеллекта для ОБ и ДБ, воспитанных вместе, и ОБ, воспитанных раздельно

Близнецы

N

Корреляция

N

Корреляция

(Newman Н Н ct al., I937)

(Shields J , 1962)

ОБ, воспитанные вместе

50

0,88

44

0,76

ОБ, воспитанные врозь

19

0,77

44

0,77

ДБ, воспитанные вместе

50

0,64

28

0,51

Все сказанное отнюдь не принижает роли и значения среды в формировании личностных особенностей. Ссылаться на то, что реальные Маугли или Каспары Гаузеры, лишенные с младенчества человеческого общества, становились идиотами, значит переводить обсуждение вопроса на уровень: что нужнее человеку — воздух, вода или пища? И если сроки гибели без воздуха, воды или пищи различны, то это не делает их менее необходимыми. Равным образом совершенно очевидна и роль социальной преемственности — вертикальной и горизонтальной — и то, что прогресс человечества базируется на этой преемственности. Тем не менее, несмотря на социальную преемственность, заданную и в общем довольно сходную для широчайших масс населения, индивидуальные различия в отношении человека и общества, в его творческой или иной продуктивности, в его социальной роли, положительной или отрицательной, остаются почти беспредельными. Это не значит, разумеется, что социальная преемственность не играет роли, это значит, что ее общее значение для человечества в целом огромно, но что личностные особенности способны оказывать важное влияние на выбор типа поведения из безграничного разнообразия этих типов, передающихся по принципу социальной преемственности. Откуда же берется это неисчерпаемое разнообразие личностных особенностей, в генезе которых, как показывают исследования на близнецах, столь важную роль играют наследственные факторы?

В ходе своей эволюции предки человека непрерывно подвергались агрессии бесчисленных штаммов патогенных вирусов и бактерий. Не следует думать, что кожа или слизистая желудочно-кишечного тракта были надежной защитой — ведь достаточно малейшего ранения кожи или желудочно-кишечного тракта (например, паразитическими червями) , чтобы во внутреннюю среду организма проникло бесчисленное множество различнейших вирусов и бактерий. Ненадежен и приобретенный специфический иммунитет — антитела появляются лишь через неделю-две после прививки, а пока организм должен пользоваться другой системой обороны. Ведь бактерия способна делиться каждые 20 мин., и будь внутренняя среда организма благоприятной для нее, она размножилась бы в темпах сам-8 в час, 824 в сутки, т. е. могла бы дать за сутки миллиарды миллиардов потомков. Анализ проблемы микробной агрессии привел к выводам не только общебиологической, но и социальной значимости.

Революция во взглядах на генофонд человечества началась с открытия необычайной распространенности двух рецессивно-летальных заболеваний — серповидно-клеточной (S) анемии среди негров, средиземноморской анемии (Т) среди итальянцев. Оказалось, что местами до 30-40 % жителей несут в гетерозиготном состоянии тот или иной из этих генов, что в этих районах вероятность брака между носителями превышает 10-15 %, а так как в таких браках четверть потомства — дети, наследующие по гену анемии (S или Т) и от отца, и от матери, — погибает, то ген анемии должен отметаться отбором. Если же, тем не менее, рецессивно-летальный ген имеет широкое распространение, то он, очевидно, должен давать преимущество -в гетерозиготном состоянии (Ss). Оказалось, что и африканский ген серповидноклеточной анемии (S) и ген средиземноморской анемии (Т) чрезвычайно распространены именно в районах тропической малярии, а гетерозиготные носители (Ss или ТО гораздо более устойчивы к малярии, чем люди с нормальным генотипом (ss или tt). Механизмы этих форм наследственного иммунитета к малярии, вызвавшие распространение различных мутаций в малярийных зонах, очень разнообразны.

Некоторые мутации, неблагоприятные для человека, но еще более неблагоприятные для паразита, меняют биохимизм клетки и ткани, в которых последний развивается. Другие мутации резко снижают уровень одного из необходимых для паразита веществ, например АТФ и восстановленного глутатиона. Естественный отбор может подхватить из тысяч различных мутаций гена, ответственного за строение белковой молекулы или полипептида хозяина, расщепляемого ферментов паразита, именно мутацию, меняющую ключевую точку полипептида (цепи аминокислот), в которой происходит взаимодействие фермента с полипептидом. Это может превратить полипептид из субстрата в блокатор микробного фермента.

Кроме того, существует явление так называемой микробной мимикрии — в ходе приспособления к человеку у микроба появляется способность вырабатывать вещества, антигенно схожие с антигеном человека. Одеваясь таким веществом, микробный паразит лишает своего хозяина способности вырабатывать антитела и беспрепятственно размножается в нем. Но гибель хозяев вызывает среди них естественный отбор, а именно распространение наследственного фактора, изменяющего антиген, под которого замаскировался микроб. Неизвестно, таков ли именно механизм распространения наследственного фактора группы крови В из известной системы АВО. Но не без оснований предполагается, что люди с группой крови О особенно восприимчивы к чуме; достоверно доказано, что лица группы крови А почти в 2,5 раза восприимчивее лиц О и В к оспе, и четко известно, что именно в районах максимальной частоты и чумных, и оспенных эпидемий группа крови В особенно широко распространена. Если раньше казалось, что антигенные различия между людьми сводятся к различиям по системам АВО, резус-положительность или резус-отрицательность, MN, Рр и еще паре десятков систем, то в дальнейшем не только было описано более сотни таких, как их принято называть «балансированно-полиморфных» систем антигенов эритроцитов, белков и ферментов плазмы, и клеток в крови, но и было подсчитано, что общее число еще не открытых систем такого рода должно исчисляться очень многими тысячами. Для каждой балансированнополиморфной системы характерно, что наряду с наиболее распространенным «нормальным» геном (А1 ) почти с такой же частотой среди населения многих стран встречается 2—3—4 его мутантных варианта (А2 , А3 , А4 ). Крайне существенно, что для достижения таких больших частот мутантные варианты (А , А , А ) должны были не только мутационно возникнуть, но и подхватываться, распространяться естественным отбором. Но если простоты ради принять, что частота каждого из «нормальных генов» А1, В1, С1, D1, E1, F1, G1, Н1 составляет 0,6, а частота каждого из их аллелей А , В , С , D , Е ,

F2 , G2 , Н2 — 0,4, то окажется:

1) что наиболее частый генотип — это максимально гетерозиготный, близкий к типу A1A.2В1B2C1C2D1D2E1E2F1F2G1G2H1H2;

2) что частота этого наиболее частого генотипа составляет 0,4 % всего населения, тогда как огромное большинство отличается от этого наименее атипичного не менее как одним, гораздо чаще 4-8 генами; иными словами, даже при учете лишь восьми балансированно-полиморфных систем структура популяции оказывается чрезвычайно гетерогенной. Но нужно принять во внимание, что в действительности в каждую систему (например, D) входит не только 1 «нормальный» ген D и 1 измененный D1, а целая серия их (D2, D3, D4). Что еще важнее, таких систем балансированного полиморфизма у человека описано более сотни, а существует тысячи. Это гарантирует колоссальное наследственное несходство не только между людьми одной нации, племени, но и между ближайшими родственниками. Различия эти даже между двумя братьями и двумя сестрами должны измеряться генами многих сотен балансированно-полиморфных систем. Биологическое значение этих различий, в частности, заключается в том, что вирус или бактерия, заразившие одного члена семьи, приспособившиеся к нему и размножившиеся в нем, перейдя к другому человеку, окажутся в новой среде, к которой они не приспособлены. Пока заразивший штамм, заторможенно размножаясь в новом для него организме хозяина, пройдет стадию мутирования и приспособляющего отбора, успеют образоваться разнообразные антитела. Быть может, именно этой эволюционно сложившейся, обнаруженной даже у дрозофилы системе наследственной гетерогенности человечество обязано тем, что ни в одной стране, даже ни в одном городе, население не вымирало полностью, даже от таких чрезвычайно заразных болезней, как чума.

Ограничивается ли действие этих генов только лишь изменением антигенного строения эритроцита? Нет, оно может носить и более общий характер. Причинная связь неизвестна, но лица группы крови А на 20 % чаще заболевают наиболее частыми формами рака (матки, молочной железы, желудка, пищевода, легких), чем лица группы крови О, В. Наоборот, язва желудка и двенадцатиперстной кишки на 40 % чаще поражает лиц группы крови 0, более того, лица, имеющие наиболее неблагоприятную комбинацию генов трех балансированнополиморфных систем, заболевают язвой желудка или двенадцатиперстной кишки в 2,5 раза чаще людей с «нормальной» обычной комбинацией этих трех генов.

13.2. Характерологическое разнообразие

Было бы трудно искать связь между геном любой группы крови и какой-либо психической особенностью — гораздо легче найти иголку в стоге сена. Но то, что есть связи, притом неожиданные, между некоторыми психическими, гормонально-биохимическими особенностями личности, в частности генетически обусловленными, сейчас уже нельзя отрицать. Сюда относится давным-давно известная полярная противоположность между типом мышления при гипер- и гипотиреоидии: возбужденность, быстрота, неустойчивость у первых, пониженная реактивность, медлительность, устойчивость — у последних, причем имеются в виду не клинические формы гипертиреоидии и кретинизма, а более близкие к норме.

Мы уже рассмотрели случаи разительной роли наследственных дефектов обмена в стимуляции психической активности. Но особенно важны частные варианты нормы. На одном из полюсов психической нормы не так редки шизоиды — лица с четко выраженной характерологией: замкнутые в себе (интравертированные), слабо контактные, абстрактно мыслящие люди, слабо и неадекватно реагирующие на внешние события, но живущие очень богатой внутренней жизнью. Замкнутость и отрешенность являются их уязвимым местом, они нередко порождают их неудачи; зато особая способность к концентрированному сосредоточенному мышлению нет-нет да выдвигает из их рядов таких творцов, как Иммануил Кант, крупных математиков, физиков, поэтов. Прекрасное определение шизоида имеется в книге Э. Кречмера (1930, с. 170), впрочем, давно ставшей библиографической редкостью, поэтому мы воспроизведем здесь его слова: «Какова глубина за этой маской? Она может быть ничем, пустотой мрака, аффективной тупостью». Но... «многие шизоидные люди подобны тем римским домам и виллам с простыми и гладкими фасадами и окнами, закрытыми от яркого света ставнями, где в сумраке внутренних помещений идут празднества» и далее: «Твердая, непреклонная, решительная энергия известных шизоидных темпераментов...» Но среди родственников шизоидов нередко встречаются больные шизофренией, что ясно показывает наследственную природу шизоидной характерологии. В частности, шизоиды очень часты среди «здоровых» однояйцевых близнецов-партнеров настоящих шизофреников.

Мы не будем рассматривать вопрос, наследуется ли шизофрения полигенно с пороговым эффектом и участием провоцирующих внешних эффектов или преимущественно мономерно-доминантно с неполным проявлением большинства тех сотен различных мономерно наследующихся дефектов, которые вызывают эту болезнь. Мы твердо стоим на второй точке зрения (Эфроимсон В. П., 1971). Но по обеим гипотезам шизоиды являются как бы «подпороговыми» наследственными «аномалами», а частота их среди населения составляет не менее 1-2 %, если к ним относить только четко выраженных. Это — не патология, а наследственная разновидность нормы.

На другом, противоположном полюсе психической нормы располагаются циклотимики, очень подвижные, общительные, контактные, жизнерадостные, отзывчивые экстраверты, деятельные, непоседливые и неустойчивые, легко переходящие от веселья к унынию, от энергичной деятельности к пассивности, склонные не к абстрактному, а к конкретному 'мышлению. «Циклоид — общителен, человеколюбив, реалистичен и легко приспособляется к окружающему...» Это «...купцы, ораторы, журналисты...» «Неутомимая работоспособность, темперамент, находчивость, порыв, смелость, обходительность, беспристрастие, способность быстро схватывать конъюнктуру» О. Кречмер, 1930). Но этот психологический тип нередок в семьях больных с маниакально-депрессивным психозом, у которых периоды глубочайшей депрессии сменяются периодами возврата к норме и даже повышенной активности.

Маниакально-депрессивный психоз наследуется преимущественно доминантно, но с неполным проявлением, и имеются основания думать, что циклотимия — это как бы «подпороговая» форма наследственной аномалии, т. е. является вариантом нормы, численность которой тоже исчисляется 1-2 %.

Довольно четко наследуется доминантно значительно более редкая характерологическая особенность — эпилептоидность. Напомним, что эпилептоиды характеризуются следующими особенностями: «Главной, основной чертой эпилептического характера принято называть раздражительность. В самом деле, эпилептик вообще наклонен к безумным вспышкам гнева, к актам дикой жестокости, которые он совершает под его влиянием и при ничтожном поводе или даже без внешнего импульса. Но раздражительность не всегда, не во всякое время отличает эпилептика. Иногда, и опять-таки без достаточного мотива, больной круто меняется. Он делается боязливым, робким, приниженным до низкопоклонства, снисходительным, даже льстивым, и такие крайности, беспорядочно чередуясь, могут быстро сменяться одна другой» (из учебника психиатрии).

Совмещение эксплозивности, брутальности, жестокости с сентиментальностью, льстивостью, особой вежливостью совершенно понятно: эпилептоид хочет всячески оправдаться перед собой и перед окружающими.

Следует подчеркнуть, что в большинстве семей с единичным или даже несколькими случаями эпилепсии эпилептоидность полностью отсутствует, а в семьях с эпилептоидами большинство их вовсе не страдает и никогда не страдало припадками. Ген эпилептоидности предрасполагает к эпилепсии лишь некоторых обладателей его.

Эпилептоид с его исполнительностью, аккуратностью, настойчивостью, конкретностью, вниманием ко всем мелочам, вязким мышлением, повышенным чувством ответственности тоже может иметь множество профессий и социальных ниш, тогда как он совершенно непригоден там, где требуется гибкость и быстрота мышления, терпимость, умение определить главное, пренебречь второстепенным, второочередным, умение мыслить абстрактно, отвлеченно, умение прощать ошибки, контактность, уступчивость, такт, дипломатичность.

Эпилептоид, может быть из-за своей неукротимой, самозабвенной вспыльчивости, настойчивости, мстительности, конкретности и даже мелочности мышления мог оказаться весьма пригодным для роли младшего командира в древние времена или феодала низшего или среднего ранга в Средневековье — ниши, по разным причинам абсолютно противопоказанной шизоиду и истерику, пожалуй, и циклотимику.

Как указывают этнографы, шаманом может стать далеко не всякий среди народов севера — это профессиональная и часто наследственная ниша истериков.

Не исключено, что в некоторых условиях тот или иной «подпорогово аномальный» наследственный тип мышления или поведения: шизоидный, циклоидный, эпилептоидный — подхватывается и распространяется отбором. Во всяком случае, представители его имеются среди всех рас и наций.

Все три очерченных пограничных, но вовсе не клинических типа далеко не исчерпывают разнообразия их (мы, например, не упомянули об истероидном и параноидном типах). Но каждый из этих трех типов имеет свою, совершенно особую профессиональную нишу, профессиональный оптимум. Например, шизоид может быть талантливым композитором, но ему надо обладать совершенно поразительным талантом, чтобы суметь стать хорошим дирижером, так как только исключительный талант сможет компенсировать в глазах оркестрантов его неконтактность, неспособность сочувствия, его замкнутость и, может быть, односторонность в подходе к людям.

Циклотимик, вероятно, превосходен там, где решает конкретность, общительность, но едва ли он окажется настоящим человеком на настоящем месте там, где требуется постоянная осторожность и неизменная выдержанность.

13.3. Паранойя, олигофрения, психопатия

Но особенно любопытна социальная роль параноидного склада мышления.

XIX и в особенности XX в. с необычайной ясностью показали огромное значение личностных особенностей людей, в руки которых попадает власть. Если параноидная жестокость сочетается с организационными способностями, как в случае Гитлера, с феноменальной памятью, решительностью и чутьем на человеческие слабости и низменные инстинкты, то вместо простых политических убийц в благоприятных условиях расцветают политические и финансовые чудовища — поработители наций и континентов.

В Средневековье произвол ограничивался возможностью личной мести феодалу: его ежечасно мог поразить кинжал, меч, стрела. Произвол тиранов нового времени ограничивается революцией, восстаниями, бунтами, заговорами, стачками, бойкотом, неповиновением. Но в XX в. властитель мог сосредоточить в своих руках и руках щедро оплачиваемого им аппарата почти беспредельную власть над всеми источниками информации, над армией и полицией, а главное, полицией тайной. Оказалось возможным создание такой системы всеобщего страха и недоверия друг к другу, при которой индивид, заподозривший недоброе, либо не мог ни с кем обсудить свои сомнения, либо быстро попадал в руки какой-либо разновидности гестапо. Эта систем исправно работала глобально, и потребовалась вторая мировая война, чтобы сокрушить наконец диктатуру Гитлера или военщины в Японии. Характерно, что диктаторы, большие или малые, именно благодаря своей нечеловеческой жестокости и постоянной подозрительности могли десятки лет сохранять свою власть и умирать своей смертью. Такие диктаторы могут без вреда для себя лично совершать чудовищные промахи.

Если во главе государства оказываются ловкий, но бездарный интриган или честолюбец-тиран, для которого основной задачей, естественно, становится не благо его государства, а максимальное закрепление полноты личной власти, то социальный отбор во всем обществе начинает идти не столько по признаку подлинной деловитости, талантливости, сколько по готовности рабски следовать предписанным сверху трафаретам.

Но если так, если личность, захватившая власть, может подчинить себе миллионы и даже сотни миллионов, если она способна низвести их до уровня физического рабства, а многих — и до рабства психического, если именно теперь возможность абсолютной централизации и унификации средств информации (или дезинформации) — газет, журналов, книг, кино, телевидения, театра стала столь полной, то становится ясным, что этический уровень конкретного общества в гораздо меньшей мере определяется официальной формой правления, программами, афишируемыми девизами и лозунгами, нежели тем, по каким именно свойствам идет социальный отбор. Наполеон of своих маршалов, министров и помощников любых уровней жестко требовал как чего- то само собой разумеющегося храбрости, решительности, огромной работоспособности и таланта. Этот принцип отбора он проводил неукоснительно и именно таким образом создал небывало эффективную военно-государственную машину. Принцип он нарушил только в одном — когда он начал сажать на европейские троны своих бездарных братьев — и за это жестоко поплатился, прежде всего в Испании.

Правой рукой Петра I стал вороватый, жуликоватый, но талантливый, безгранично энергичный и храбрый бывший разносчик Александр Меньшиков, а одним из ближайших сподвижников — сын еврея-выкреста Шапиро — Шафиров, выдавший своих многочисленных дочерей за знатнейших людей государства. «Для меня совершенно безразлично, крещен ли человек, или обрезан, чтобы только он знал свое дело и отличался порядочностью» (Петр I).

Петр I, предельно заинтересованный в подборе и выдвижении энергичных, умных, дельных людей, издал даже специальный указ, запрещавший господам сенаторам выступать по-писаному: «Дабы дурь каждого всякому ясна была». Вошедшее в обычай чтение руководителем коллективно составленного доклада, наполовину совершенно банального по содержанию, почти начисто устранило возможность подбора кадров по личной одаренности.

Четко противоположный характер имел социальный подбор при Иоанне Грозном: первые 13 лет его царствования правление целиком находилось в руках незнатных, но необычайно дельных людей. И страна расцветает — подчиняет себе Казань и Астрахань, побеждает Ливонский орден. Но Сильвестр и Адашев навлекают на себя подозрение, и начинаются не только бесконечные казни, но и фантастическая смена любимцев и доверенных людей, отбираемых по признаку готовности на любое злодейство. Бесконечная цепь Басмановых, Вяземских, Скуратовых. Наконец, по этому же признаку создается государство в государстве, и слово «опричник» надолго становится синонимом готового на все мерзавца.

В формировании государств-преступников, конечно, громадное значение имеет спускаемая сверху идеология, и не следует думать, что на приманку зверской идеологии попадаются одни, так сказать, прирожденные злодеи. Конечно, злодеями (за редкими исключениями) не рождаются, а становятся, но в первую очередь, однако, благодаря воспитанию в особой микросреде — и направляющей, и отбирающей.

Любопытно проследить, по каким качествам подбираются кадры при разных формах правления.

Напомним снова, что первоначально слово «тиран» вовсе не было ругательным, оно означало лишь захватчика власти. Но захватчик власти столь неизбежно становился извергом, что слово тиран быстро приобрело нынешнее значение, а первоначальное было забыто. В связи с этим стоит напомнить, что первоначально слово «идиот» означало человека, занятого лишь собственными делами. Поступки тиранов, кажущиеся со стороны идиотскими, как раз и объясняются тем, что тиран именно занят лишь собственными делами, т. е. укреплением своей власти, считая именно эту задачу самой главной, самой важной, а все остальные важными лишь в меру значения для этой главной.

Слово «сатрап» первоначально означало лишь высокое звание управителя провинции. Первоначальное значение забыто, слово стало означать — жестокий самодур, «произволист»,

В течение почти полувека биологические и даже в некоторой мере акцентирование-личностные факторы преступности почти полностью игнорировались. Считалось, что преступность нацело порождается социальными факторами. Курьезным образом эта точка зрения продолжала господствовать и тогда, когда социальные факторы, способные породить широкую преступность, прежде всего острая материальная нужда, в СССР были большей частью устранены. Любопытным образом для подкрепления этой точки зрения не брезговали цитировать И. М. Сеченова по его книге более 100-летней давности, когда не существовало не только генетики поведения, но и самой генетики человека, а психиатрия только начинала развиваться, притом обрывая цитирование на нужном месте. Перелом произошел как в силу явной нелепости ущемления подлинно аналитического подхода к преступности, так и благодаря смелой и блистательно-полемической деятельности И. С. Ноя (1975). Одним из первых результатов было появление статьи Ю. М. Антоняна с соавторами (1979), которые указали, что среди убийц лица с различными психическими аномалиями составили 89 %, среди совершивших изнасилования — свыше 78 %, тогда как среди обследованных ими преступников олигофренов оказалось в 14-15 раз больше, чем среди всего населения. Другим, еще более важным результатом был выход книги В. П. Емельянова (1980, под ред. И. С. Ноя). Этот автор показал (с. 9-11), что хотя по Саратовской области «...ежегодно направляется на судебно-медицинскую экспертизу не более 10 % совершивших преступления несовершеннолетних», из этого «отборного» контингента 4-6 % признается невменяемыми, а около 60 % — вменяемыми, но имеющими психические аномалии (психопатами).

Среди прошедших экспертизу и признанных психически неполноценными почти 60 % составляют олигофрены, почти 40 % — психопаты, тогда как доля больных эпилепсией составляет 1,6-2,1 %. (Все данные приводятся в процентах за пять лет, и поэтому уточнение затруднительно.) Все эти данные в значительной мере обесцениваются тем, что относятся к относительно малочисленной доле прошедших судебно-психиатрическую экспертизу. Значительно более любопытно другое свидетельство автора:

«Согласно расчетным данным, в Саратовской области олигофренов в возрасте от 14-ти до 18 лет ежегодно находится на диспансерном учете примерно в 15-19 раз больше, чем психопатов, и в 4-5 раз больше, чем эпилептиков, а коэффициент пораженное™ преступным поведением у несовершеннолетних психопатов примерно в 7 раз выше, чем у олигофренов, и в 40-50 раз выше, чем у эпилептиков. Что касается преступности психически здоровых несовершеннолетних, не имеющих никаких аномалий, то она в различных районах г. Саратова и области примерно в 1,7—2 раза ниже, чем у олигофренов, в 15-16 раз ниже, чем у психопатов, и в 3-3,5 раза выше, чем у эпилептиков». При всей относительности этих цифр ясно, что и олигофренйя, и психопатия являются серьезным криминогенным фактором. Что до олигофрении, то доля наследственных случаев, вероятно, составляет не менее 50 % (включая, разумеется, и полигенно обусловленную), тогда как психопатия, еще более криминогенная, тоже имеет нередкую генетическую природу. С точки зрения развиваемой нами антитезы не так важно, имеет ли психопатия генетическую, семейно-негенетическую или алкоголическую причину, а важно то, что преступность порождается отклонением от «нормальной» психики. Но чем более ущербна психика, тем интенсивнее потребность в престиже, тем труднее сдерживаются влечения, тем относительно слабее задерживающие центры, тем сильнее внушаемость, тем более развито легковерие. Конечно, между этими факторами корреляция не слишком велика, но, например, стремление к самоутверждению, стремление «себя показать», переход на воззрения узкой референтной группы тесно связаны с тем или иным видом психической неполноценности. Олигофрена или психопата нетрудно превратить в фанатика какой-либо узкой идеи, притом в фанатика бескорыстного и даже в рамках идеи бесстрашного. Наконец, для дебила со слабо, погранично выраженным дефектом при наличии «спроса» со стороны каких-либо преступников или правонарушителей легко отыскивается социальная ниша пособника. Нужно познакомиться с тем, как этот спектр психопатии и олигофрении развертывался в ходе истории.

13.4. Синдром убийства королей и президентов

Нельзя оставить без внимания также и опыт мировой истории, ясно демонстрирующий, какую роль могут играть паранойяльные личности со своего рода геростратовым комплексом или стремлением отомстить обществу за свои личные неудачи. «Синдром убийства президента» особенно показателен в этом отношении. Как оказалось, почти у всех лиц, покушавшихся (успешно или безуспешно, но с безусловным наличием состава преступления) на жизнь президентов США, имелись совершенно объективные, бесспорные признаки психоза, предшествовавшие акции.

Ничтожная по своей сущности личность больного оказывает влияние на ход мировой истории. Пожалуй, это всего ярче проявилось на убийстве Авраама Линкольна и обоих Кеннеди. Демократическое общество оказалось бессильным и против убийств такого рода, и против гангстерства, и против террора.

Pellman (1920) в главе «Цареубийцы» рассматривает 197 покушений на чрезвычайно высокопоставленных лиц за 1800—1900 гг.

Объектами были 155 человек, из которых 89 было убито. Среди них 9 президентов республики, 2 короля, 1 император, 1 императрица, 2 князя, 1 султан и 1 шах. Во всех случаях убийцы шли на смерть, не думая ни о выгоде, ни о мести. Пельман начинает с убийства герцога Беррийского (1820) Лувелем, учеником кожевенника, яростным бонапартистом; он шесть лет следил за жертвой, выискивая удобный случай, когда ему наконец удалось всадить нож в грудь наследнику Бурбонов. Здесь налицо чисто политический мотив. Однако нередко основная цель покушения — геростратовское стремление к славе. Таково, например, покушение Е. Франсуа на французского президента Ф. Фора (1896), Мариотти на Фрейсине, Манкоу на короля Альфонса Испанского (1878), Хэдфильда на английского короля (1800). Во всех этих случаях речь шла о психопатах-кверулянтах, постоянно ссорящихся и жалующихся, которые стремятся не столько к убийству, как это видно из полной бесцельности и неподготовленности, сколько к славе. Поразительно многие из покушавшихся являются психически больными. Так, М. Никольсон пытается убить Георга III, потому что английская корона должна принадлежать ей (1882), Р. Маклин пытается убить королеву Викторию (1882), потому что его, Маклина, ненавидит английский народ. Д. Беллингхем застрелил лорда-казначея С. Парсиваля-за отказ министерства удовлетворить какие-то его претензии. Аббат Верже убивает (1857) архиепископа Сибура из протеста против учения о непорочном зачатии и безбрачии духовенства. В этом последнем случае наследственный характер помешательства ясен, потому что его мать и брат ранее покончили с собой. В психиатрическую больницу были помещены Э. Оксфорд, пытавшийся убить королеву Викторию (1840), и Зефелоге, стрелявший в прусского короля Фридриха Вильгельма IV (1850). Психически больными оказались Пассананте, пытавшийся заколоть короля Гумберта (1878), и Казерно, заколовший президента Сади Карно (1894). Штепсу, пытавшемуся кухонным ножом убить Наполеона, являлся в видении сам Бог. Родные Штепса задолго до покушения считали его психически больным. О. Беккер стреляет в прусского короля Вильгельма (1861), Кульман стреляет в Бисмарка, а Гедель — бродяга, вор и нищий — перед покушением на императора Вильгельма заказывает множество своих фотографий в расчете на будущий интерес к его личности. Алибо (1836) стреляет в Луи Филиппа. Священник М. Мерино ранит кинжалом (1852) королеву Изабеллу Испанскую.

Дамьен, ничтожество, бродяга, воришка, слегка поранил перочинным ножом всем ненавистного Людовика XV (1757), надеясь получить таким образом популярность. Этот психопат расплатился за свою выходку трехчасовой казнью.

28 июля 1835 г. на бульваре Тампль в Париже взорвалась адская машина, ранившая короля Луи Филиппа, множество присутствующих и самого покушавшегося. Установил адскую машину Фиески, сын корсиканского бандита, ставший в Париже нищим и полицейским шпионом, причем не раз попадал в каторжную тюрьму. Он был в восторге, читая в газетах описание события, и наслаждался своей ролью цареубийцы. Вскрытие обнаружило у него четкие аномалии строения мозга.

Убийца президента Гарфильда (1881) плохо учился, принял участие в оргиях одной секты, жил бесплодно и бесцельно, в состоянии крайнего противоречия между явной бездарностью, графоманией и безгранично высокой самооценкой: «Издавать газеты, которые никто не читает, писать книги, которые никто не читал, говорить речи, которые заглушали смех немногих слушателей, таково было многие годы его дело, и он выныривал то тут, то там, то как коммивояжер, как проповедник, как странствующий апостол, причем он исключительно умело оставлял неоплаченными счета в гостиницах» (с. 79).

Убийца императрицы Елизаветы Австрийской, жены императора Франца-Иосифа (1898) Луччени, выросший в воспитательном доме, был бродягой, нищенствовал, пытался стать чиновником, подал прошение итальянским властям о получении какой-то службы и, не получив ответа, перешел к анархистам. По его словам: «Я хотел убить какую-нибудь высокопоставленную личность и так отомстить за свою жизнь». Его импульсивность проявилась, в частности, в попытке убить директора тюрьмы, в которую он попал после убийства императрицы.

В 1902 г. итальянец Рубино выстрелил в бельгийского короля. Ему пришлось отбыть до этого 4 года каторги за подделку, сменить множество профессий. В короля он выстрелил, чтобы отомстить за себя обществу. Г. Брези застрелил итальянского короля Гумберта (1900).

В трех последних случаях можно говорить о наличии анархических убеждений. Но в целом, по Пельману, эти «политические убийцы» или покушавшиеся на убийство обладают некоторыми общими свойствами: это либо наполовину, либо полностью невменяемые, неуравновешенные личности, неудачники, скитальцы, кверулянты, не имеющие ни квалификации, ни постоянной профессии, ни семьи, импульсивные, но самолюбивые и чрезвычайно тщеславные. Как правило, речь идет об отщепенцах-одиночках. Разумеется, они резко отличаются по своему психическому складу от убежденных революционеров, опирающихся на мучительно выработанное мировоззрение и самоотверженно прибегающих к террору как к последнему средству борьбы, как это произошло с народовольцами.

Совершенно особые типы периода религиозных войн — это религиозные фанатики, рассчитывающие получить воздаяние за убийство и на земле, и на небе. Вероятно, вовсе не все 18 покушавшихся на жизнь Генриха IV были психически ненормальны. Их прельщало и испанское золото, и посмертное блаженство, но добившемуся своей цели убийце Генриха IV Равальяку являлись видения. Религиозномистические мотивы побудили Д. Фельтона убить герцога Бекингемского (1628), Польтро де Мере — герцога Гиза (1563); католик Бальтазар Жерар убил Вильгельма Оранского (Молчаливого), доминиканец Жак Клеман убил Генриха III. В большинстве случаев здесь психоз отсутствовал, имел место религиозный фанатизм.

Между рядовыми уголовными преступниками и бесами-мегаломанами стоит группа, малочисленная, но очень информативная.

В книге «Параноид» указывается, что в восьми из девяти случаев покушений на президента или кандидата в президенты США покушавшийся оказывался клиническим параноиком. Р. Лоуренс, пытавшийся застрелить президента Эндрью Джексона в 1835 г., был сыном психического больного, а сам страдал «хронической мономанией», что соответствует понятию параноидная шизофрения. Он считал себя то Ричардом III, то каким-либо другим историческим лицом.

Джон Уилкс Бут, убийца Авраама Линкольна, во время спектакля перед входом в театр заявил: «Когда я уйду с этой сцены, я стану самым знаменитым человеком в Америке». По биографическим данным, у него были вспышки параноидного психоза.

У Чарльза Гито, убийцы президента Джеймса Гарфильда (1881), 5 родственников находились в психических больницах; заразившись сифилисом от проститутки, он болел шизофренией, бродяжничал, но собирался стать президентом США.

Леон Чолгош, убийца президента Мак Кинли (1901), страдал параноидной шизофренией. Джон Шенк, ранивший Теодора Рузвельта (1912), тоже страдал параноидной шизофренией. Джузеппе Зангара, 5 раз выстреливший в Ф. Д. Рузвельта (1933), убил одного и ранил четырех человек, промахнувшись все пять раз, болел параноидной шизофренией.

О. Коллинз и Гризелло Торресола, пытавшиеся убить Трумена (1950), были участниками подлинного заговора, и это — единственный случай покушения, произведенного заговорщиками, психически нормальными.

Ли Гарвей Освальд, убийца Дж. Кеннеди (ноябрь 1963 г.), перед этим пытался убить генерала Эдвина Уокера (апрель 1963 г.), но промахнулся. Судя по биографическим данным, он страдал параноидной шизофренией, что подтверждается результатами его психического обследования в 13-летнем возрасте, когда в нем выявилась шизоидная личность, мечтающая об убийствах.

Сирхан Сирхан, убийца Роберта Кеннеди (1969), который родился в Иордании, страдал паранойей, хотя и объяснял мотивы убийства более или менее логично.

Синдром убийства президента, избранного большинством голосов страны, — частная иллюстрация довольно широкого круга явлений, от которых вынуждено защищаться общество. Поэтому ни одно государство не обходилось, не обходится и не обойдется без полиции. Это — неизбежное зло. Беда начинается тогда, когда правительство теряет власть над полицией. «Бедлам» начинается тогда, когда охранка начинает считать себя самоцелью. Бедствие начинается тогда, когда охранка становится государством в государстве. Бедствие становится чудовищным, когда охранка начинает делать политику, внутреннюю и внешнюю. Бедствие становится и чудовищным, и беспредельным, когда охранка начинает управлять государством.

Но удержать охранку на своем подчиненном месте очень трудно, в особенности в условиях диктатуры, и Щедрин совсем не зря предусмотрел в системе «прохвоста» Угрюм-Бурчеева шпиона в качестве надсмотрщика за правителем.

Синдром убийства президентов обогатился еще одним случаем, необычайно иллюстративно освещающим и беспомощность демократии с ее гипертрофированной защитой прав человека, а также гуманность не по адресу, и происхождение массовой преступности в США.

5 сентября 1975 г. Лайонет Франк, дочь авиаинженера, бывшая студентка, пыталась застрелить президента США Форда, но была вовремя обезоружена охраной (Бульози В., Джентри К., 1975)..За ней уже числились многочисленные аресты по обвинению в грабежах и убийствах, но она отделывалась пустяковыми наказаниями. Существенно то, что она была участницей многочисленной шайки У. Мэн206

сона. Тот был сыном 16-летней проститутки, оставлявшей его «на часок» соседям, но исчезавшей на дни и недели, впоследствии она была арестована за грабежи. Мэнсон к 32-летнему возрасту имел полсотни преступлений и провел 17 лет в колониях для малолетних и тюрьмах за ограбления, гомосексуальные насилия и проч. Выйдя на свободу, он начал вербовать себе молодых наивных поклонниц, число которых дошло до 18, затем стали присоединяться и юноши. Мэнсон преклонялся перед Гитлером, требовал уничтожения негров и проявлял яростный антисемитизм. Когда он снова попал в тюрьму за серию новых уголовных преступлений, его группа совершила налет на оружейный магазин и успела перетащить в автофургон почти полтораста штук оружия, прежде чем была захвачена полицией. Шайка запланировала захват самолета, чтобы, ежечасно убивая по пассажиру, вытребовать Мэнсона.

Нас здесь интересует то, что: 1) бесконечная рецидивирующая преступность Мэнсона в значительной мере вызвана безрадостным детством и постоянным преступным окружением с его специфическими ценностями и идеалами, 2) что ему легко удавалось вовлечь молодежь в шайку, 3) что он и его шайка отделывались пустяковыми наказаниями за "самые зверские преступления, 4) что эта банда пыталась убить президента США, очевидно не боясь коллективной ответственности, 5) что преступность оказалась «заразной», демонстративной, 6) что большинство членов группы продолжает оставаться на свободе, якобы за отсутствием веских доказательств виновности, причем это отсутствие доказательств сильно смахивает на лицемерное смягчение большей части приговоров тем 80 тыс. осужденным в ФРГ нацистским преступникам, которые успели уничтожить миллионы потенциальных свидетелей в истребительных лагерях.

Последовательный социал-дарвинист Р. Дарт (DartR., 1969, с. 160) пишет: «И вот в настоящее время на вершине американского триумфа над этим старым врагом, нуждой, он видит себя в тисках расового конфликта все возрастающей остроты, он устрашен подростковой преступностью, достигающей рекордных высот. Но не лучше себя чувствует и практичный скандинав. Он вынужден размышлять над своими небольшими, стабильными обществами, достигшими наилучшего равновесия между политической свободой и экономической справедливостью, наряду с некоторыми наиболее высокими цифрами алкоголизма, психического распада, самоубийств и абортов, до сих пор наблюдавшихся в современном обществе».

И все это якобы совершенно естественно: ведь человек — потомок кровожадного, плотоядного австралопитека, пробивавшего черепа себе подобных подходящей костью челюстей антилопы, которые австралопитек, по Дарту, накапливал в своих пещерах (там же, с. 201-203), и он — продукт еще 3 млн. лет естественного отбора на агрессивность, территориальность, стремление к господству и порабощению других людей. И совершенно естественно, что на всем протяжении предыстории и истории человечества, что бы ни случалось, совершенствовалось непрерывно только одно — оружие. И отсюда вывод — атомная война, уничтожив 80 % человечества, и последующие беды, оставившие в живых только половину, наградят потомство выживших большим количеством благоприятных мутаций. Но, исходя из того, что естественный отбор шел гораздо более сложным образом, чем это представлялось социал-дарвинистам, нет ли возможности глубже заглянуть в истинные механизмы агрессивности человека?

Что под эмоции и влечения личности будет когда-либо подведена не только социальная, но и весьма материальная биологическая база, можно уже не сомневаться. Очень хорошо установлено, как меняется личность под влиянием «спонтанного» повышения или понижения уровня различнейших гормонов, да и роль тонких структур начинает раскрываться. Так, Г. Пауэр (Power G. Е., 1979) ясно установил снижение агрессивности после повреждения миндалины, снижение тревожности после повреждения cingulate (извилины пояска), снижение полового влечения после повреждения гипоталамуса.

Но главное значение в развитии негативных эмоций имеет, конечно, голод, порождающий раздражительность, вспыльчивость и злобность.

13.5. Раскрытие роли гипогликемии как одного из биохимических стимуляторов агрессивности

Для понимания причин и сущности межплеменных различий в агрессивности у народов, ведущих примитивный образ жизни, и более того, для понимания агрессивности социально обездоленных прослоек существенный интерес представляют исследования Р. Болтона (Bolton /?., 1973) над индейцами племени Кволла, живущего в перуанских Андах. Индейцы этого племени, по данным целого ряда исследований, чрезвычайно недоверчивы, жестоки, драчливы, мрачны и завистливы. С. 289: «Индейцы высокогорных Анд описываются как, быть может, "самые гнусные и самые злобные люди на земле", притом на протяжении пяти столетий. При этом они (по их рассказам) — благочестивые христиане, что вовсе не препятствует их агрессивности». Но автор обнаружил у этого племени прямую связь между гипогликемией и агрессивностью. Действительно, гипогликемия, низкий уровень сахара в крови, является физиологически важным фактором, вызывающим раздражительность и агрессивность. Поскольку гипогликемия — одно из первых следствий недоедания — чрезвычайно широко распространенный стрессовый фактор, в особенности среди крестьянских общин, автор считает, что гипогликемия является тем фактором, который при прочих равных условиях порождает различия в агрессивности. Более того, в условиях недоедания свирепость может способствовать выживанию. Болтон отмечает, что среди 1200 членов наблюдаемой группы за год произошло 80 серьезных конфликтов и более 200 случаев серьезных драк, нередко с нанесением увечий и ранений; среди этой относительно малочисленной группы оказалось много убийц. Автор полагает, что резко повышенная раздражительность связана, может быть, вторично с гипо- и гиперфункцией надпочечников и щитовидной железы. Тревога и гнев несомненно стимулируют активность коры надпочечников. Это необычайно мощные стрессоры. Болтон определяет гипогликемию как такой уровень глюкозы, который и после принятия пищи в течение 4-6 ч остается ниже нормы натощак более чем на 10 мг %. Болтон не ограничился собственными экспресс-определениями уровня сахара в крови у индейцев племени Кволла, но привел и ряд литературных данных. В частности, установлено, что из 600 гипогликемических пациентов 89 % характеризовались раздражительностью и почти половина из 600 были «несоциальны, асоциальны или антисоциальны». Болтон приводит также данные о крайней раздражительности половины гипогликемических пациентов и о том, что почти четверть этих пациентов вела себя асоциально или антисоциально.

Что вызванная гипогликемией острая раздражительность может «разряжаться» вовсе не по адресу действительных виновников — общеизвестная бытовая истина, часто игнорируемая, хотя она банальна.

Очевидно также, что однажды возникшая раздражительность и злобность может переходить чисто психологическим путем в устойчивое состояние.

Дж. Уидлер (Widler /., 1947) специально рассматривал обмен сахара в его связи с криминальностью, приводит длинный список преступлений, совершенных либо под влиянием инсулина, либо в состоянии гипогликемии: это нарушения общественного порядка, нападения и избиения, попытки самоубийства и убийства, жестокость по отношению к детям или супруге, различные сексуальные извращения и сексуальная агрессия, ложные сигналы о пожаре, пьянство, мошенничество, мелкое воровство, злостное разрушение чужой собственности, поджоги, убийства, нарушения правил движения. Очевидно, что массовая гипогликемия может тем более придавать всем этим преступлениям массовый же характер, что в силу вступает закон подражания. Массовая гипогликемия при наличии какого-то общего объекта, вызывающего раздражение или гнев, в особенности при нужной психической обработке, естественно, может толкнуть толпу на массовую преступность. То, что именно голод часто придавал преступности коллективный характер, общеизвестно, но не был назван биохимический механизм, лежащий в основе такого рода стадности.

Между тем история постоянно показывала, как легко возбуждаются дикие стадные страсти и как быстро наступает отрезвление, если возбуждение не поддерживается алкоголем или психологическими средствами манипулирования. И быт, и опыт истории показывают, что недоедание, почти всегда порождающее гипогликемию, превращает массу людей, в норме относительно рассудительных, в легкую добычу для демагогов, направляющих раздражительность и злобу в любом нужном направлении, — факт, по-видимому, совершенно недооцененный историками, впоследствии описывающими пароксизмы бешенства умело манипулируемых масс. Исследование Болтона, изучавшего племя, столетиями недоедавшее, злобное, коварное, свирепое не только с точки зрения посторонних наблюдателей, но и во внутриплеменных конфликтах, социологически чрезвычайно интересно и приводит к столь сложным историческим аналогиям, что их здесь просто нет возможности сколь-нибудь подробно рассмотреть. Если доведенная голодом до озлобления масса, голодом же еще не доведенная до бессилия, не найдет объекта для ярости в непосредственной близости, в своей собственной среде, эта ярость обратится наружу. Понятно, почему все правители древнего Рима, времен ли поздней республики или времен Цезарей, едва ли не первой своей заботой считали обеспечение плебса и пролетариата Рима хлебом. Сытый народ уже не так страшен. Именно голод или страх голода доводил целые народы до того остервенения, которое так умело использовал Гитлер, а также очень многие до него и после него.

Мы вынуждены были подробнее остановиться хоть на одном из причинных механизмов индивидуального или массового зверства, потому что факты такого рода, казалось бы, самым наглядным, неопровержимым образом доказывают неискоренимую, внутреннюю, естественную природу дикой злобности человека, толпы, племени, народа. Но гипогликемия — особое состояние; мы здесь не можем заниматься вопросом о том, насколько юридически виновен и в какой мере заслуживает снисхождения человек или группа, совершившая преступление в состоянии гипогликемии. Для нас гипогликемия — важная модель тех аномальных состояний психики, под влиянием которых происходят массовые зверства, зачастую бессмысленные. Таких аномальных состояний немало, список их будет расширяться. Для нас принципиально важно то, что и здесь преступления, даже массовые — результат аномальных состояний, а сами конкретные преступники зачастую не более виновны, чем фанатические католики, с удовольствием наблюдавшие, как карается ересь сожжением еретиков на костре. Но эта «невиновность» очень относительна. Она исчезает, как только появляется знание, в частности знание того, что такое добро и зло безотносительно ко всяким демагогическим ухищрениям. Потребовалось массовое растление общества, чтобы казни инквизиции стали возможными.

Однако существует очень привлекательная идеология воинской доблести. Мало кто смог так убедительно обрисовать эту философию права сильного, ее романтичность и соблазнительность, как Л. Фейхтвангер в «Испанской балладе». Расплата за эту идеологию насилия приходит не скоро, и расплачиваются вовсе не виновные.

Но каждый народ, и это ему вовсе не вменяется в вину, создавал свои саги, легенды, сказания, воспевавшие именно воинскую доблесть. Исландские и норвежские саги, песнь о Нибелунгах, «Легенда о 42 самураях», сказания о рыцарях Круглого Стола, Песнь о Роланде, «Шах-наме», «Витязь в тигровой шкуре», «Рамаяна», «Слово о полку Игореве», «Илиада» и «Одиссея», бесчисленное количество иных сказаний, не менее поэтичных, но не дошедших до нас из-за того только, что не были своевременно записаны, рассказывают только о двух вещах: о воинской доблести и о любви.

Нам пришлось пройти извилистый путь, от гипогликемической раздражительности и взрывчатой злобности голодающих масс до рыцарско-военной идеологии, в полном сознании того, что войны-то затевают люди гораздо более высокого уровня, чем недоедающие гипогликемики, и только Джозеф Чемберлен имел цинизм заявить, что империя — «это вопрос желудка». Конечно, голодные массы не обладают длительной, стойкой высокой боеспособностью. Для того чтобы двинуть на войну массы прекрасно обученных, сытых людей, нужна идеология.

Писатель Борис Пильняк, побывав в Японии, написал книгу «Корни японского солнца», в которой обстоятельно рассказывал о том, насколько самосознание японского народа пронизано идеологией «Легенды о 43 самураях», милитаристскими идеалами и обожествлением императора. Подвергнутый критике с позиций интернационализма, классовой борьбы, диалектического и исторического материализма, Пильняк вынужден был выступить со второй книгой, широко цитировавшей первую и пункт за пунктом ее опровергавшей.

Прошло лет 15 — и японская армия вполне милитаристично и дисциплинированно приступила к завоеванию Китая, в частности к созданию империи Манджоу-Го. Прошло менее 20 лет — и японская авиация уничтожила тихоокеанский флот США неожиданным нападением на Пирл Харбор. В последующие годы, в ходе борьбы за оккупированные японцами острова, выяснился типичный стереотип: отрезанные отовсюду, выдержавшие шквальный огонь морских орудий, японцы отстаивают каждый клочок земли, а когда уже не остается ни пищи, ни боеприпасов, бросаются в самоубийственную атаку. Из десятка тысяч японцев, составлявших гарнизон острова, в плен сдаются только единицы. Прошли еще годы, и когда японский военный и торговый флот, да и большая часть авиации были уничтожены, Токио был наполовину разрушен бомбежками, война с американским флотом и особенно авианосцами была переложена на летчиков-самоубийц, камикадзе, которые не своими бомбами и торпедами, а самими нагруженными бомбами самолетами должны были торпедировать американские корабли. Хотя самолетов остро не хватало, как и времени и возможности обучать камикадзе, эти последние за несколько месяцев до капитуляции Японии под ударами атомных бомб успели потопить или серьезно повредить 300 американских военных кораблей и транспортов.

Некоторые историки считают, что Япония могла добиться гораздо большего, если бы камикадзе были введены в действие до полного истребления авиации первой линии и кадровых летчиков.

Не менее показательно то, что некоторые японские офицеры и солдаты на островах Тихого океана, отрезанные от своих частей и не поверившие в возможность капитуляции, еще пару десятков лет продолжали воевать в одиночку. Когда же специально посланные на острова их бывшие командиры по радио убедили их в капитуляции и уговорили сдаться, на родине их встретили как народных героев.

Такова сила идеологии и ее соблазнительность. Но превратить человека в солдата не так просто, и в некоторых странах призванные юноши на протяжении первого полугода или года подвергаются регулярным, систематическим издевательствам, унижениям, несправедливым карам; младшие командиры натравливают на «молокососов» бывалых солдат, и это производится так систематично и длительно, что может иметь место лишь одно объяснение: новоиспеченного солдата надо озлобить, вытравить из него чувство жалости, справедливости, возбудить в нем страсть к разрушению — ведь только тогда он сможет полностью насладиться той властью над себе подобными, которую ему дает владение оружием.

Опыт истории показал, что ведение агрессивной войны без хорошей предварительной агитационной кампании довольно затруднительно. Но именно необходимость такой массовой обработки опровергает теорию изначального, природного человеческого зверства.

13.6. Эндоморфно-мезоморфная конституция

После долгих и бесплодных поисков создания конституциональной психологии, попыток, крайне затруднявшихся возрастной изменчивостью и экзогенными факторами изменчивости, учение об определении конституционального типа наконец обрело значительную меру объективности.

В результате грандиозной исследовательской работы Шелдон и его сотрудники пришли к выводу, что основная конституционная изменчивость у человека определяется тремя параметрами: эндоморфности, мезоморфности и эктоморфности, в соответствии с преимущественным развитием эндодермальных тканей (пищеварительных, висцеральных) , мезодермальных (мышечных и скелетных) и эктодермальных (кожная поверхность тела, органы чувств, нервная система). Типирование конституции можно производить объективно путем измерения стандартизированных фотографий людей, снятых спереди, сбоку и сзади. Каждый из трех параметров получает балльную оценку от 1 до 7, но существование корреляции снизило общее число возможных комбинаций, найденных среди подвергнутых типированию 46 тыс. лиц, до 88. Высокий балл эндоморфности соответствует пикнической конституции, мезоморфности — атлетической, эктоморфности — церебрально-астенической.

Исключительно интересные данные получил Шелдон объективными измерениями, определяя в США конституционные типы у большого числа студентов и молодых преступников. Студенты равномерно распределялись по всем 6 соматотипам Шелдона, а подавляющее большинство молодых преступников оказалось в одной из 6 конституциональных групп — в группе эндоморфных мезоморфов. На житейском языке под этим подразумевается невысокий большебрюхий, широкогрудый, мускулистый юноша с преобладанием общефизического развития над церебральным.

Стимулом к преступлению, к антисоциальности при прочих равных условиях является стремление к самоутверждению путем проявления силы, ловкости, смелости. В среднем юноша этой конституции становится преступником в 5-6 раз чаще, чем юноша других соматотипов.

Страсбургский ученый, проф. М. Верден (Verdun M., 1963) обратил внимание на то, что среди 33 убийц и насильников оказалось 16 человек (49 %) атлетического телосложения, а среди 41 несовершеннолетних преступников — 25 (51 %) атлетического телосложения. Наоборот, среди 440 студентов атлетическое телосложение имело только 52 человека (12 %). Разумеется, наивно было бы отрывать биологическое от социального. Молодыми преступниками в США становится лишь малая доля подростков упомянутой конституции (эндоморфных мезоморфов), ее наиболее бессовестная, растленная часть. Перейдя в критический возраст гормональной перестройки и сексуальной реализации, выйдя из-под власти школы и семьи, обладая уже достаточной силой для хулиганства и т. п., но еще не созрев настолько, чтобы подпасть под власть и задерживающих центров, и более масштабных общественных групп, эти крепыши легко организуются в шайки со своими примитивными идеалами самоутверждения. Но, например, во времена Святейшей инквизиции и Третьего рейха, когда так поощрялось доносительство, по числу своих жертв, вероятно, превалировал иной конституциональный тип: более взрослые самоутверждающиеся подонки эктоморфного (церебрального) типа, поставляющие преступников — более хитрых и лучше маскирующихся. Нужно ли упоминать, что это лишь статистическая закономерность, а реальное взаимодействие личностного, наследственного, конституционального и социальной среды в каждом случае несравненно более сложно? Нужно ли упоминать, что никакая конституция (за исключением явной клинически патологической, например психоза) не может служить всепрощающим обстоятельством? Личная ответственность остается. Человек благодаря развитию лобных долей мозга слишком далеко ушел, чтобы не понимать совершаемого и не прогнозировать следствия.

Но ослабление задерживающих центров под влиянием алкоголя, наркотиков, примера и, может быть, господствующих во всем обществе или в микросреде идеалов господства, стяжательства, самоутверждения играет гораздо большую роль, чем та или иная конституциональная особенность. И здесь социология, биология и генетика сплетаются в неразделимый узел. «Вино ничего не выдумывает, оно лишь выбалтывает». Означают ли эти слова шиллеровской драмы, что алкоголь только раскрывает подсознательное?

14. НАСЛЕДСТВЕННЫЕ, ТРАВМАТИЧЕСКИЕ И АЛКОГОЛИЧЕСКИЕ ВЫКЛЮЧЕНИЯ ЗАДЕРЖИВАЮЩИХ ЦЕНТРОВ

Гете утверждает, что не описал ни одного преступления, которого он не чувствовал себя в состоянии совершить. Но если такова тяга к преступлению, к убийству у этого величавого олимпийца, тайного советника, министра, универсального гения, то насколько должны быть сильны задерживающие центры, «тормозные реакции» у подавляющего большинства людей, куда более злобных и менее социально благополучных, чем Гете. Одним из важнейших компонентов преступности, по-видимому, является совокупность не-наследственных нарушений тормозных аппаратов, тем более приобретенные алкогольные или наркотические нарушения его. Другой важной компонентой тяжелой преступности являются наследственные и ненаследственные поражения центральной нервной системы.

Эти наблюдения, однако, носят не совсем систематический характер. Поэтому особый интерес имеют наблюдения Д. Уильямса (Williams D., 1969), который обследовал электроэнцефалографически 333 преступника, совершивших убийство, насилие, нанесших тяжелые увечья. Изучая тех из них, кто не страдал грубыми повреждениями мозга (эпилепсией, слабоумием, травмой черепа), Уильяме обнаружил замечательную закономерность: у преступников однократных аномалии ЭЭГ обнаруживались не чаще чем среди обычного населения (10 %), однако среди рецидивистов имелись аномалии у 50 %. Изучение характера преступлений показало, что у большинства «однократных» преступление было реакцией на крайне тяжелый жизненный конфликт, а у рецидивистов в основе лежали личностные особенности, выражающиеся в постоянно агрессивных реакциях и в довольно обычных жизненных условиях. Данные и выводы Уильямса несомненно заслуживают проверки, и очевидно, что привычно агрессивные реакции могут иметь совсем не биологическую, а социальную или психологическую основу.

Исследования Уильямса можно было бы счесть попыткой так или иначе вернуться к пресловутой идее Ломброзо о врожденно преступных типах. Однако проведенные (под руководством проф. А. М. Свядоща) Э. В. Батуриной исследования 400 воров-рецидивистов, трудно поддающихся коррекции, показали не только то, что более половины воспитывалось без родителей в нарушенных семьях, в частности алкоголических, и еще до 15 лет попало под влияние уголовников. Здесь существенно то, что 40 % из них составляли психопатические и психопатизированные лица. «Очень большой процент (34,7 %) составляли лица с психопатоподобным состоянием, возникшим на органической почве (ранее перенесенные травмы черепа, энцефалиты); сравнительно много (8,6 %) оказалось лиц с легкой степенью дебильности, 11 %, хотя и были признаны в свое время вменяемыми, однако имели эмоционально-волевые нарушения, дающие основание заподозрить у них вялотекущий шизофренический процесс (гебоиды, психопатоподобный вариант шизофренического дефекта)». Проф. А. М. Свядощ подчеркивает, что «сгущение патологии было обнаружено именно у наиболее трудно социально-адаптируемой группы воров-рецидивистов...» (Свядощ А. М., 1967, с. 139-140). Несколько более подробно этот вопрос освещен самой Э. В. Батуриной (там же, с. 132-133). Обследовалось «400 правонарушителей со стойкими антисоциальными установками (воры-рецидивисты) в возрасте от 20 до 60 лет, женщин — 63, мужчин — 337». «Исследования показали, что психопатические черты характера, начавшие формироваться с детского возраста, отмечались у 162. Эти лица рано обнаруживали неуравновешенность, непослушание и упрямство, вели себя враждебно дома и в школе. Многих из них влекло к бродяжничеству, вследствие чего они рано убегали из дома и попадали под влияние уголовных элементов, которые в дальнейшем направляли их деятельность. 139 обследованных перенесли в прошлом тяжелые мозговые поражения (травмы головного мозга, менингиты, менинго-эн1 цефалиты и т. п.), способствовавшие возникновению у них психопатоподобных состояний. Со стороны психической сферы у этих лиц выступала аффективная неустойчивость, возбудимость, взрывчатость с состояниями недовольства и иногда со склонностью к истерическим реакциям. Наряду с этим у них наблюдалась вегетативная неустойчивость. У 21 человека выявился эпилептиформный синдром с изменениями личности по органическому типу. Врожденная умственная отсталость в степени легкой или средней дебильности имелась у 34 обследованных. У 44 человек было основание с большей или меньшей степенью предполагать наличие вялотекущей формы шизофрении (психопатоподобный вариант шизофренического дефекта и гебоиды). Около половины всех обследованных в тот или иной период времени злоупотребляли алкоголем». Автор отмечает положительное действие нейролептиков.

Для нас здесь даже при отсутствии контрольной группы обследуемых существенна высокая частота тяжелых мозговых поражений (139 чел.), эпилептиморфности (21), дебильности (34), вялотекущей шизофрении. Д. Уайльд и Д. Понд (Wild D., Pond D., 1952) в Англии изучили электроэнцефалограммы более 105 лиц, обвиняемых в убийстве, что примерно составляет около шестой части этой группы в Англии за 1947—1950 гг., однако имело место некоторое преимущественное изучение эпилептиков; среди этих 105 только 30 были личностно нормальны, 38 — анормальны или психопатичны, 10 имели интеллект на грани низкой нормы или олигофрении, у 15 имели место эпилептические судороги, 16 страдали депрессивным или шизофреническим психозом, 6 — органическими поражениями ЦНС. Характер преступлений был изучен у 94 человек; 17 обвинялись в непреднамеренном убийстве, 28 — в явно мотивированном, 18 — в немотивированном, 9 — в сексуальном, 22 были психически больными. Не только в группе психически больных, но и в группе немотивированных убийц большинство имели аномальную ЭЭГ. Примерами немотивированного убийства являются: 22-летний мужчина с низким интеллектом, который схватил за ноги двухлетнюю падчерицу и ударил ее головой о каминную решетку за то, что она не переставала плакать; туповатый солдат застрелил повара, который ему грубовато отказался налить чаю; другой раздробил молотком череп своей любовнице за то, что она попросила его перестать непрерывно включать и выключать свет, а затем убил и ее ребенка. Аномальные ЭЭГ обнаружились почти у двух третей убийц в возрасте до 30 лет. Среди убийц было не менее 18 достоверных эпилептиков, что в 30 раз превышает частоту их среди населения, но, конечно, частично объясняется отбором.

Но во всех этих исследованиях остается, по-видимому, недостаточно выясненной причинная связь. Надо иметь в виду, что образ жизни и окружение будущих убийц зачастую неконтролируемы, а возможные травмы черепа и ведут к тем поражениям мозга, которые обнаруживаются на ЭЭГ.

Мы здесь обращаем особое внимание на английские исследования, потому что преступность в США имеет чрезвычайно ярко выраженный характер.

Давно известно, что немотивированные вспышки бешенства характерны именно для височной эпилепсии и сравнительно редки у других эпилептиков, а крупнейший французский эпилептолог Г. Гасто (Gastaut Я., 1969) указывает на то, что вспышки параксизмального бешенства, часто по самым ничтожным поводам, обнаруживаются почти у 50 % больных височной эпилепсией. Больные помнят об этих приступах бешенства, тогда как истинные психомоторные судороги сопровождаются потерей сознания.

Связь психических дефектов с височной долей устанавливают чешские психиатры и невропатологи (Kolarsky A. et al., 1967). В результате очень тщательного объективного и длительного изучения сексологии у по существу безотборных больных височной эпилепсией эти исследователи установили отсутствие сексопатии у 28, неясность положения у 18, явно выраженную гомосексуальность у 26 и другие четкие сексуальные аномалии (гомосексуальность и т. д.) у 19, т. е. у одной четверти всех больных височной эпилепсией; что особенно важно у 10 из 19 поражение височной доли имело место очень рано, во всяком случае до трехлетнего возраста.

К настоящему времени накоплены значительные сведения о каузальной связи между различными нарушениями центральной нервной системы, в частности лимбического ее отдела и височных долей, с неудержимой агрессивностью. Обычно считается, что травмы черепа — редкое явление. В действительности же дело обстоит совсем иначе. Оценка частоты поражения мозга в США дает следующие цифры: детский паралич — 0,5 млн., умственная отсталость — 6 млн., судорожные заболевания — 2 млн. Считается, что около 1,5 млн. людей в ходе двух мировых, корейской и вьетнамской войн получили серьезные травмы черепа. Почти 3 млн. людей ежегодно получают травмы во время автомобильных катастроф, и наиболее частой летальной травмой является черепная. Примерно в трети черепных травм поражаются внутренние ткани и органы черепа.

«Обычно думают, что болезнь мозга — редкое явление. Но, по-видимому, более десяти миллионов американцев страдают явным поражением мозга, и что мозги еще примерно пяти миллионов слегка повреждены.

Это вовсе не значит, что все эти люди агрессоры. Мы говорим лишь, что среди относительно немногих, рецидивирующе агрессивных по отношению к личности, довольно значительная доля этих 5-10 % населения живет с не вполне нормально функционирующим мозгом».

Поражения эмоциональных центров, травматические, инфекционные или наследственные, могут приводить к синдрому дисконтроля. Локализационно этот синдром связан с эмоциональным мозгом — лимбическим. Лимбическая система охватывает извилины, гиппокамп, таламические и гипоталамические ядра, массу базальных ганглий, средний мозг и миндалины. К числу функций этой системы относятся регуляция поведения (в частности, выбора между альтернативами «драка» или «бегство») и эмоциональный уровень (в частности, готовность к буйству).

По статистике Федерального бюро расследований США в 1968 г. в этой стране произошло более 14 тыс. убийств, 31 тыс. изнасилований и 288 тыс. покушений или нападений с отягчающими обстоятельствами. Произошло также около 1 млн. нападений на младенцев и детей, около 3 млн. случаев травм, вызванных автомобильными происшествиями. По мнению психиатров (Mark V., Erwin F. R., 1970), при всем значении средовых факторов значительную часть этих происшествий нельзя объяснить ими, некоторая часть вызвана синдромом дисконтроля: именно эндогенные и экзогенные поражения височной области вызывают готовность к бешеной реакции на незначительные происшествия, ярость, эксплозивность. Характерно, что вирус бешенства часто инфицирует именно центральную часть височной доли, причем тельца включения изобилуют именно в клетках гиппокампа, т. е. этот вирус избирательно разрушает именно лимбическую систему и ту часть ее, которая сдерживает агрессивность. Этот синдром нередко связан с поражением височной доли. Личностные изменения у больных с височной эпилепсией могут заключаться в нарушениях зрительных восприятий, например, размеры предмета могут представляться то большими, то меньшими, расстояния до них могут представляться то далекими, то близкими; звуки тоже могут казаться далекими или близкими, тихими или громкими. Может иметь место деперсонализация или дереализация, возбуждающие тревогу и предчувствия: возникает чувство deja-vu наоборот, знакомая обстановка кажется совсем чужой. Могут возникать навязчивые представления, в особенности перед приступом. Возникают чувства страха, тревоги, ужаса, отчаяния, очень слабо связанные с истинным значением индуцирующего внешнего фактора. Во время приступа могут происходить сложные зрительные, тактильные и слуховые галлюцинации, развиваются сложные виды стереотипного автоматизма.

Эти симптомы существенны потому, что нередко предшествуют вспышкам агрессии и дисконтроля у некоторых буйных лиц, отнюдь не страдающих судорогами, что указывает на существование фенокопирующих друг друга механизмов агрессии. Примером является Тони Д., 25-летний машинист с рецидивами брутальности, избиения жены, драк и опасных автомобильных катастроф. Он размозжил лицо своей любовнице, ударил свою жену свинцовой трубкой, пытался ее зарезать, едва не задушил своего сына подушкой. Он приходил в ярость после малейших приемов алкоголя, обычно сразу вызывавших слуховые галлюцинации и буйство. Обладая нормальным интеллектом, он не мог читать и даже подписывался с трудом. На ЭЭГ обнаружились двусторонние аномалии височной доли, возможно, связанные с ранее перенесенной тяжелой травмой черепа.

Другим примером является 38-летняя Тереза Л., страдавшая нимфоманией со множеством гетеросексуальных и гомосексуальных связей, в больнице по 20 раз в сутки открыто мастурбировавшая. Она однажды пыталась оскопить своего мужа разбитой бутылкой, позднее раскромсала бритвой спину другому мужчине. В правой лобной части у нее обнаружили очаг аномальной электроактивности; назначение дилантоина нормализовало ее сексуальную активность. Однако в период пропусков этого противосудорожного медикамента она дважды пыталась покончить с собой.

Поль М., 20-летний красивый юноша, почувствовав, что приходит в бешенство и боясь кому-нибудь повредить, сам обратился в Бостонскую больницу. Учинив разгром в своей собственной квартире, он осколками разбитого зеркала глубоко изрезал себе грудь и живот. В прошлом он имел большой эпилептический припадок, на военной службе постоянно нарушал дисциплину и быстро терял самообладание. Рентгенограммы установили умеренное поражение мозга, и он был подвергнут медикаментозному противосудорожному лечению (дилантоин) с хорошими результатами. Припадки у Томаса Р. начались после тяжелейшей анемии мозга, развившейся из-за поздно прооперированной прободной язвы желудка. Послеоперационная кома длилась трое суток. Вспышки ярости направлялись преимущественно против жены и детей. Считая, что его умышленно оскорбляют, так что это нельзя оставлять безнаказанным, он, быстро приходя в ярость, избивал жену, детей или прохожих; через 5-6 мин приступ бешенства сменялся раскаянием и неудержимым плачем. Обнаружилось асимметричное увеличение желудочка, а при помощи вживленных электродов — эпилептические разряды в правой и левой височных долях. Исследование методом вживленных электродов позволило дать точную карту центров ощущений.

Дженни, ставшая к 14 годам двойной убийцей, первый раз пришла в ярость по ничтожному поводу. Она переломала мебель и перебила окна в своей комнате, и ее пришлось успокаивать при помощи полиции. Вскоре она задушила свою маленькую постоянно плачущую сводную сестру и убежала, а позднее призналась психиатру, что убила и другую сводную сестру, считавшуюся умершей от воспаления легких. Тщательное исследование не выявило никаких психических аномалий, и лишь из-за наличия эпилепсии у ее брата и хорошей репутации до буйства и обоих убийств ее направили в психиатрическую больницу. Был поставлен лишь диагноз легкой тупости, на грани нормы. Но рентгенологические данные возбудили подозрение на наличие опухоли в левом аммоновом роге. Имплантация электродов выявила локальные эпилептические разряды в гиппокампе. Записанный на пленку детский плач вызвал взрыв судорожных волн в височной доле, как и электростимуляция этого же участка. Этот случай показывает, что бессмысленное агрессивное поведение может быть единственным явным симптомом болезни мозга, в особенности если поражение локализуется глубоко. Необходим какой-либо точный метод диагностирования людей с глубоколежащим поражением мозга.

25-летний Фред Ф., перенесший в детстве энцефалит и позднее тяжелую травму черепа, проявлял признаки височной эпилепсии: за ним числились много хулиганских нападений на мужчин и женщин, а также транспортные происшествия. Он терял сознание, управляя машиной, что однажды привело к автомобильной катастрофе со смертельным исходом. На ЭЭГ у Ф. Ф. обнаружилась фокальная двусторонняя эпилепсия височной доли, а рентгенографически — сморщивание правой височной доли. Его беспричинные нападения на больничный персонал заставили перевести его в психиатрическое отделение, и имплантация электродов выявила типичные эпилептические разряды в височной доле. Исследования на больных с имплантированными электродами показывают, что электровозбуждение миндалин вызывает взрывы бешенства и агрессии.

У Дж. С., перенесшей тяжелый энцефалит в 2 года, в 10 лет начались малые и большие судорожные припадки. В межприпадочных состояниях она 4 раза пыталась покончить с собой, 12 раз беспричинно нападала на людей, и дважды нанесла жизнеопасные ранения.

Изучение синдрома дисконтрольности, проведенное авторами на 83 больных с неуправляемыми приступами ярости (половина имела в прошлом хотя бы одно уголовное дело за агрессию против личности) показало, что около половины имело эпилептиформную симптоматику и треть — аномалии ЭЭГ. Авторы учитывали возможность, что аномалии поведения и ЭЭГ могли быть следствием травм, полученных в периоды буйства, т. е. могли быть не причиной, а следствием поведения; но на основании совокупности данных, признания пациентов, что они часто пользовались автомобилем для снятия эмоционального перенапряжения, разрядки агрессивных импульсов или в качестве оружия, они приходят к выводу, что травмы черепа, если они были, являлись не причиной, а следствием агрессии.

Психиатры (Mark V., Erwin F. R., 1970) указывают: «Легко догадаться, что "средовый" подход вряд ли увенчается большим успехом в случае с больными, описанными нами для иллюстрации синдрома дисконтроля. Тони Д. и Тереза Л. отличались не только импульсивной агрессивностью, они вообще с трудом сдерживали свои импульсы. Чувство ответственности или угроза наказания их не останавливали, потому что механизмы, обычно удерживающие от импульсивных действий, у них были дефектны или отсутствовали. Некоторые из осмотренных нами заключенных ни при каких обстоятельствах не могли справиться со своими влечениями. Известный и ловкий банковский грабитель, успешно избегавший арестов в трех штатах, был задержан из-за того, что, имея при себе 300 000, под влиянием импульса решил украсть автомашину и проехать в ней из Лас-Вегаса в Рено. Другой заключенный, обокрав большой ювелирный магазин, уже в пути задумал проскочить красный свет на оживленном перекрестке. Он наскочил прямо на полицейскую машину и затем не смог правдоподобно объяснить, почему на переднем сиденье у него в автомашине оказались инструменты для взлома, пистолет и большая коллекция драгоценностей».

Существующие методы не позволяют привить разумное поведение таким людям или хотя бы довести их до такого поведения страхом. Они слишком легко поддаются внешним раздражениям и неспособны справляться со своими «неадекватными решениями». По мнению этих авторов, роль телевизионных программ с картинами убийств и агрессии преувеличена, потому что телевизионные программы в Монреале или Бостоне примерно одинаково перегружены ими, но тяжелая агрессия в Монреале случается в 8 раз реже. Уличные беспорядки и схватки между шайками молодых хулиганов, несмотря на чрезвычайное возбуждение их участников, их многочисленность и наличие оружия, редко приводят к ранениям и убийствам. Среди толп демонстрантов и полицейских почти в каждом индивиде срабатывают задерживающие центры.

Чарльз Уитмен, забравшись с винтовкой на башню Техасского университета, обстрелял оттуда 41 человека и убил 17. Ричард Спек при особо зверских обстоятельствах убил 8 студенток-медичек в чикагском общежитии. За несколько недель до этого Уитмен рассказал психиатру о своей навязчивой мысли — забраться на башню и начать оттуда расстреливать студентов. При вскрытии у него обнаружилась злокачественная опухоль мозга. У Спека тоже были признаки серьезного поражения мозга. Оба они не раз совершали акты бессмысленного зверства до своих заключительных преступлений. Что касается «убийства века», то, даже оставив открытым вопрос, является ли Освальд действительным или единственным убийцей президента Джона Кеннеди, отметим, что он еще до попытки убить генерала Уокера и до убийства полицейского Типпета участвовал в ряде уличных потасовок, пытался покончить с собой и много раз так свирепо избивал свою жену Марину Освальд, что соседи, видя следы побоев на ее голове, лице, шее, серьезно опасались за ее жизнь.

Таким образом, люди с синдромом дисконтроля действительно представляют особую социальную опасность как потенциальные агрессоры.

Дж. Генн (Gunn J., 1977), изучая при помощи объективных критериев частоту эпилепсии в тюрьмах и исправительных школах, получил среднюю частоту 7,1-10~3, т. е. величину, в несколько раз превышающую среднюю для населения.

При исследовании всех больных эпилепсией в Ирландии было обнаружено, что 8,3 % эпилептиков-мужчин и 0,6 % эпилептиковженщин имели «приводы» в полицию; у мужчин-эпилептиков частота приводов втрое превышала среднюю для мужского населения страны. Возможна некоторая роль социальной изоляции — удел многих эпилептиков, вызывающий с их стороны реактивное антисоциальное поведение. Но антисоциально реагирующему больному приходится преодолевать ряд барьеров: сознание своей изолированности, одиночества, физической неполноценности, уязвимости, а следовательно, решающую роль должна играть эндогенная взрывчатость.

Но в чем же причина рецидивирующей брутальной агрессивности у лиц с нормальной ЭЭГ? Оказывается, что в основе этой постоянно вспыхивающей злобности нередко лежит младенчество и детство, проведенные в отсутствие ласки и доброты. Способность к отзывчивости утрачивается уже почти невозвратимо, и возникает безудержный эгоцентризм, прорывающийся в повседневном стремлении к самоутверждению. Что обратная ситуация, потакание во всем, тоже развивает эгоцентризм, общеизвестно. Импрессинг?

Теней (1969), производя психиатрическое изучение 53 убийц, обнаружил, что 2/3 из них воспитывались в детстве под постоянной угрозой тяжелых физических наказаний, действительно подвергались им и имели суровое и жестокое самосознание. В 85 % случаев жертвами убийства были близкие люди — супруга или близкий друг. Важную роль играло наличие оружия.

Ениг и Шевчик изучили в ГДР состав преступления и психические дефекты у молодых преступников, алкоголиков, выпивающих и совершивших правонарушения в пьяном или трезвом виде (574 чел.). Алкоголики и пьяные гораздо чаще совершают убийства, наносят телесные повреждения, грабят и хулиганят, а среди трезвых неалкоголиков преобладает воровство. Около 30 % преступников страдали слабоумием и около 15 % имели синдром раннедетского повреждения мозга, у трети имелось чувство обездоленности; почти всем преступникам оказался свойствен в высокой мере «синдром диссоциальности», т. е. ушющенность, тупость эмоций и безответственность. •

Преступники, в особенности алкоголики, обычно происходят из развалившихся семей, отцы и братья их нередко имели судимости и тоже страдали алкоголизмом.

«В настоящее время в Англии ежегодное число самоубийств колеблется около цифры 5000, тогда как ежегодное число установленных убийств не достигало 200». При этом «наиболее обычная форма убийства — это простенькое, маленькое семейное дело, жертва которого — близкий родственник. В 1967 г. в Англии произошло 172 убийства, и из них 81 относилось к этому типу. Более того, в 51 случае за убийством следовало самоубийство. Во многих из последних случаев мужчина, обращавший свою фрустрационную агрессию на себя, сначала убивал своих близких, а затем кончал с собой» (Morris D., 1969, с. 66).

По обзорным данным Б. Никифорова (1971), в 1970 г. в США было совершено более 5,5 млн. серьезных преступлений, причем социальный фактор ясно демонстрируется «географией» преступности: «В американских городах с населением более 250 тыс. разбойные нападения происходят в 10 раз чаще, чем в их же пригородах, и в 35 раз чаще, чем в окружающей города сельской местности... Наиболее высока преступность в беднейших районах больших городов — в них живет 10-20 % населения города, а происходит 3/4 всех совершаемых в городе преступлений. По сравнению с Англией в 1966 г. в США на 100 тыс. населения произошло в 18 раз больше убийств, в 12 раз больше изнасилований, в 10 раз больше разбоев, в 25,6 раза больше нападений с целью причинения телесных повреждений и в 35 раз больше убийств с применением огнестрельного оружия.

Едва ли особую роль играют здесь город или нужда. Особо криминогенна, по-видимому, доступность огнестрельного оружия, нищета среди изобилия, а главное, социал-дарвинистическая психология, по которой дозволено все ради успеха. Эта снимающая задерживающие центры психология играет важнейшую роль и в «беловоротничковой преступности». Решающую роль играет установка (пресловутое «все дозволено»).

Возникает вопрос о причинах столь резкой качественной разницы в размахе преступности между двумя капиталистическими странами, довольно сходными по языку, по общему уровню культуры, по образовательному цензу и множеству других социо-экономических условий. Очень вероятно, что решающую роль играет разница в мере растормаживания низменных инстинктов, в общественных идеалах, в том культе успеха любой ценой, денег любыми средствами, социального подъема любыми путями, который так силен в США и гораздо менее выражен в Англии. Очень трудно оценить криминогенную роль другого фактора: каждоминутное зрелище социальной несправедливости, бесправия и угнетения негров, несомненно воспитывающее в США представление об условности и ложности любых эстетических норм. Издевательства над неграми, конечно, бьют бумерангом по этическому уровню белого населения. Но ведь бесправны не только негры, на разных ступенях бесправия располагаются чуть выше негров пуэрториканцы, евреи, итальянцы; расовая шкала бесправия дополняется шкалой бесправия неимущих и малоимущих. Черный и белый американцы уже в детстве получают такой наглядный урок несправедливости, права силы, вседозволенности, возведенной в нечто совершенно естественное, само собой разумеющееся, что естественные этические эмоции у значительной части населения оказываются подавленными не менее основательно, чем у гитлерюгенд, хунвейбинов, цзаофанов и агентов тайных полиций любых диктатур. В 1954 г. в Нью-Йорке за одну неделю по телевидению продемонстрировали не менее 6800 инцидентов агрессии. Это не главный, но существенный элемент агрессивности.

Насколько прочным окажется государство, возведшее в норму наглядно показательную социальную несправедливость, в значительной мере зависит не только от его военного и экономического могущества, но и от того, насколько велика мера социальной несправедливости у государств-конкурентов, насколько развязаны в них низменные инстинкты, в конечном свете неизменно оборачивающиеся против безоружного и беззащитного большинства.

Очевидно, что раскрытие индивидуальных наследственных компонентов преступности скажется и на мерах ее предупреждения. Уже при современном уровне наших знаний можно полагать, что при синдроме Клайнфельтера профилактика преступности и рецидивирования может базироваться на ранней диагностике, инъекциях тестостерона (укрепляющих физическую силу и психику больных), на подготовке к профессиям, доступным для лиц с этой конституцией, и на социальном патронаже. Наоборот, высокорослые преступники и рецидивисты с синдромом XYY, потенциально много более опасные, частью подлежат помещению в психиатрические больницы с постоянным надзором, частью — амбулаторному медикаментозному лечению. Гораздо сложнее положение с контингентами вменяемых, пограничных шизоидов, эпилептоидов и т. д.

Приведенные данные крайне информативны, потому что почти каждый человек, часто или редко, по серьезным или ничтожным поводам испытывает приступы немотивированной, но свирепой ярости, к далеким или близким людям. Нормальный человек подавляет их за секунды или минуты, обычно вовсе ничем эти вспышки не проявляя, очевидно, благодаря наличию задерживающих центров. Несомненные проявления этих приступов у абберантов типа XXY, XYY, у рецидивирующих агрессоров с аномалиями ЭЭГ свидетельствуют о патологической слабости их задерживающих центров, а вовсе не о неудержимой звериной природе человечества в целом. Только при патологии мозга в «нормальных» условиях человек не справляется со своими инстинктами агрессии. Что касается нормального мозга, то низменные инстинкты в нем развязываются растормаживающим действием спирта, наркотиков, микросоциальной или макросоциальной средой либо одурманивающей пропагандой, в особенности тоталитарной.

Следует отметить (Weinschenk К., Foitzik N., 1967) один очень существенный и неучтенный фактор массовой антисоциальности. Исследователи обнаружили среди уголовников в тюрьмах необычайно высокую частоту наследственного дефекта в чтении и правописании (40 человек среди 120), тогда как в среднем среди школьников этим дефектом страдает только 6 %. Авторы, указывают на то, что это влечет за собой серьезные нарушения эмоционального развития, в свою очередь ведущие к преступности, которая, таким образом, является вторичным следствием предотвратимого дефекта. Авторы приходят к двум практически важным выводам: 1) необходим ранний диагноз наследственного дефекта в чтении и при письме, не позже 2-го года обучения, так как он в большинстве случаев поддается коррекции, в результате чего ребенок перестает чувствовать себя неполноценным неудачником-изгоем в школьной среде и не становится на различные антисоциальные пути самоутверждения; 2) частота слабоумных в тюрьмах в действительности много ниже, чем следует из статистических данных, так как к слабоумным относят заключенных с дефектами чтения и орфографии.

Американские криминологи (Closer et al., 1966), изучая людей, совершивших преступления против личности, подразделяют их на три группы: а) реагирующие на особую ситуацию принятым в их среде образом; в трезвом виде и тогда, когда их самоуважение не находится под угрозой, они в общем не склонны к насилию; Ь) куклусклановцы, профессиональные убийцы и мафиозо-садисты; с) убийцы на почве неполноценности. Обычно это люди, не пользующиеся достаточным престижем в своей среде, но остро нуждающиеся в самоутверждении.

Некоторые исследователи нередко поражаются тому, что многие из профессиональных убийц (например, мафиози) часто происходят из гармоничных, слаженных семей и лишь следуют по стопам отца.

В этом отношении необычайно информативен роман М. Пьюзо «Крестный отец», раскрывающий органическое развитие мафии на почве расовой и национальной дискриминации, продажности судей и полиции, бесправия рядовых иммигрантов и системы взаимоусиливающих социальных процессов, порочных кругов, толкающих людей даже в основе этичных, законопослушных на обслуживание мафии, на помощь ей, на укрывательство и участие в системе круговой поруки, потому что мафия может обеспечить им защиту и справедливое возмездие.

В отношении третьей группы — убийц на почве внутренней неполноценности, нуждающихся в престиже, сущность дела раскрывается термином мафиози «он сделал свои кости», подразумевающим уже совершенное убийство как своего рода пропуск в ряды избранных.

Р. Мертон утверждает, что антисоциальное поведение развивается тогда, когда «социальная структура общества жестко ограничивает или полностью устраняет доступ к апробированным средствам овладения символами успеха». Еще проще формула Перл Бак: «Когда богатые становятся слишком богатыми, а бедные — слишком бедными».

Добавим к этой формуле: когда бесправные становятся чересчур бесправными, когда власть имущим дозволяется слишком многое, когда производство ценностей недостаточно растет из-за чрезмерной привилегированности холуев олигархии (безразлично, аристократии, бюрократии, плутократии, боссократии, бесократии, имея в виду «бесов»). Отдавая кесарево — кесарю, а богово — Богу, нужно подчеркнуть, что не менее 2,5 % преступников, а в действительности около 5 % в данных социальных условиях становятся преступниками в первую очередь из-за своих отнюдь не фатальных генотипических особенностей (XXY, XYY, различные психопатии и неврозы). Основная же масса преступников порождается впечатляющим «импрессингом», в первую очередь зрелищем торжествующего зла, тогда, когда алкоголь (или наркотики) снимают торможение системы.

Достаточно вдуматься в смысл трафаретной фразы выпивающих «Ты меня уважаешь?», чтобы понять ее огромное информативное значение: человек жаждет найти хоть у собутыльника то уважение, которого ему не добиться в своем окружении. И всюду, где господствует социальная несправедливость, где власть, достоинство узурпированы теми, кто на них не имеет права, возникает этот конфликт, которого не могут избежать даже социально наиболее справедливо организованные страны. Кстати, роль наследственности в алкоголизме невелика, а его семейность в основном обусловлена социальной преемственностью.

Существует достаточно четко выраженная, особая форма антисоциального мышления, развивающаяся под влиянием, по-видимому, некоторых импрессингов, свойственная преступникам-профессионалам, т. е. не лицам, совершающим в течение жизни под влиянием особых обстоятельств одно-два уголовных преступления, а ведущим преступный образ жизни более или менее постоянно. Попав в заключение, такие лица продолжают совершать преступления, возможные в рамках изоляции от общества. Особенности преступного мышления заключаются прежде всего в отсутствии чувства будущего: преступник живет в настоящем времени, интересами сегодняшнего дня, недели, месяца, будущее в его сознании практически отсутствует, равно как и опасения за это будущее. Профессиональный преступник — оптимист (вторая важная особенность), и способность предвидения последствий у него выключена. Отсюда и отсутствие страха перед возможным наказанием, тем более выраженное, что большинство преступлений не раскрывается.

Третья особенность — абсолютный эгоцентризм, не исключающий сентиментальности и даже чувства жалости, но в первую очередь к самому себе. Четвертая особенность — стремление к господству, первенству, легко принимающее садистические формы и, наконец, чрезвычайно повышенная обидчивость, каждоминутная готовность к самоутверждению за чужой счет.

15. БЛИЗНЕЦОВЫЙ МЕТОД КАК ПУТЬ ВЫЯВЛЕНИЯ КРИМИНОГЕННЫХ ИМПРЕССИНГОВ И ВОЗДЕЙСТВИЙ

В качестве вводного, но показательного примера роли наследственности в агрессивности представляет интерес сцепленная с полом рецессивная болезнь Леш-Нигена, вызываемая резким повышением уровня мочевой кислоты в крови. Больные, описанные в ряде стран, крайне агрессивны по отношению и к себе, и к окружающим. Они кусаются и ломают все для них доступное. Единственное средство предотвратить обкусывание собственных губ и пальцев — это связывание рук и удаление зубов. При этой болезни интеллект и даже юмор остаются в значительной степени сохранными. Это заболевание, описанное уже у сотен больных в разных странах, любопытно не только как случай антисоциального поведения, возникающего из-за наследственной блокады обмена. Поведение этих уникальных больных с резко повышенным уровнем мочевой кислоты показывает, что крайняя раздражительность и злобность подагриков вызвана не только сильными болями, но именно высоким уровнем мочевой кислоты в крови.

Общеизвестна раздражительность и злобность больных желтухой, вызванная воздействием желчных пигментов на ткань мозга.

Однако нас интересуют здесь не отдельные наследственные болезни, как хорея Гентингтона, болезнь Альцгеймера, болезнь Пика и т. д., вызывающие эмоционально-этическую деградацию личности, а гораздо более частые наследственные характерологические особенности, как эксплозивность и злобность эпилептиков, догматизм, отрешенность и бесчувственность шизоидов, легкомысленность циклотимиков. На основе таких близких к норме отклонений и вырабатываются характеры, легко становящиеся на путь преступлений. К этой группе относятся наследственная расторможенность и безволие, проявляющиеся в алкоголизме или наркомании; речь идет также и о наследственной ограниченности, узости мышления, порождающей упомянутую уже готовность руководствоваться всецело воззрениями своего ближайшего окружения. Эта форма мышления, впрочем, не столь далека от клановой, сектантской и даже узкоклассовой. Конечно, и здесь громадную роль играет среда. Но следует помнить о том, что уже в детстве человек активно выбирает свою среду и что для немалого числа детей из неблагополучных семей истинной средой, определяющей психику детей, оказывается не семья, не улица, а активно выбранное окружение, идея, стремление, занятие; наоборот, благополучная семья и школа могут отойти на задний план перед какой-либо неблагополучной микросредой или неконтролируемо сложившейся точкой зрения на окружающее. Многообразие частных дефектов, в том числе и наследственных, почти безгранично, а многие из них очень нередки. Известно, что около 8 % мужчин страдает дальтонизмом, множество людей страдает отсутствием музыкальной памяти или слуха, у многих отсутствует восприимчивость к стихам или чувство красоты природы, у иных слабо математическое, пространственное или образное мышление и т. д.

Существуют женщины, полностью лишенные материнского чувства, причем это не вызвано социальными обстоятельствами, как у матери уродов, о которой рассказал Мопассан. Мы знаем еще больше мужчин, лишенных отцовского чувства, мы знаем людей, не имеющих друзей и не нуждающихся в них, нас не должно удивлять и существование людей, этически дефектных полностью в том или ином отношении.

Хотя самопоказ, стремление к господству, отсутствие сострадания, беспощадная борьба с соперниками за добычу, за самку, широко распространены среди животных и нередко, как многие другие типы поведения, прочно закреплены наследственно (ясное доказательство тому — резчайшее различие в поведении необученных собак разных пород), нет достаточных данных о том, что деспотизм, агрессивность, жестокость, карьеризм, коварство, подлость, паразитизм хоть частично закреплены наследственно у всех или большинства обладателей этих свойств. Можно лишь предполагать значительную роль наследственности в этих свойствах; вопрос станет яснее, когда будут разработаны и применены на раздельно воспитанных одно- и двуяйцевых близнецах соответствующие методы тестирования.

Эрленмейер-Кимлинг и Ярвик (1962), подытожив результаты 52 исследований, проведенных за последние полвека в 8 странах четырех континентов, в которых был изучен интеллект более 3000 пар нормальных близнецов, установили корреляцию в показателях интеллекта, способностей однояйцевых близнецов, воспитывавшихся вместе, равной 0,87, для однояйцевых близнецов, воспитывавшихся раздельно, — 0,75, для двуяйцевых близнецов — 0,53, тогда как неродственные лица, воспитывавшиеся вместе, имели средний коэффициент корреляции 0,23.

Большой материал по 53 ОБ-школьникам, воспитывавшимся врозь, дал для них коэффициент корреляции 0,87, хотя разлученные близнецы нередко попадали в семьи очень разного социального уровня. Однако тесты, предназначенные для определения образовательного уровня, выявили у ОБ, воспитанных врозь, большие различия, чем у ДБ, воспитывавшихся вместе.

При изучении преступности среди населения в целом наличие бесчисленных переменных совершенно исключает возможность определения соотносительной роли наследственности и среды в тех тяжелых преступлениях, которые свидетельствуют о подлинной бессовестности преступника. Но роль наследственности выступает при изучении тех преступников, которые имеют одно- и-двуяйцевых близнецов.

Что касается криминологических исследований на близнецах, то конкордантность ОБ психопатического типа оказывается гораздо более высокой, чем конкордантность по криминальности среди ДБ, и это в полной мере относится к первому исследованию криминальности среди близнецов, проведенному И. Ланге, который подытожил результаты самим названием книги «Преступление как судьба».

Однако последующие исследования, проведенные тоже в Германии (Kranz, 1936), а также в США, но на менее отобранном материале, показали, что сходство не только по наличию преступления, но и по характеру преступления оказывается очень высоким у двуяйцевых близнецов — наглядное доказательство роли среды, в особенности если речь идет о юношеской преступности. Сходным образом 100 % конкордантности однояйцевых близнецов по гомосексуальности, обнаруженные Каллманом (1953), обусловливаются отбором особо тяжелых, стойких и бесспорно патологических случаев. Исследования по алкоголизму у близнецов тоже устанавливают наличие существенной наследственной компоненты.

Независимо от яйцевости оба близнеца, родившись одновременно, в одной семье, в дальнейшем, как правило, оказываются в сходных социально-экономических условиях, развиваются, как правило, в сходных условиях воспитания и образования; основное различие между однояйцевыми и двуяйцевыми партнерами преступника сводится к тому, что первый идентичен с преступником по генотипу, а второй отличен от него как брат от брата.

Материалы, собранные в Европе, США и Японии в основном по тяжелым преступникам и рецидивистам на протяжении тридцатилетия, ясно показывают, что эта разница оказывает важное влияние на судьбу партнера: при генотипической идентичности он в 2/3 случаев оказывается тоже преступником, при генотипическом сходстве он оказывался преступником лишь в 1/4 случаев. По более точным, методически почти безупречным данным Христиансена, собранным в Дании по преступникам и правонарушителям, однояйцевый партнер оказывается втрое чаще схожим в этом отношении.

Гораздо показательнее этих статистических данных то, что однояйцевые партнеры-преступники оказались в противоположность партнерам двуяйцевым поразительно сходными по характеру преступлений. В случае же преступности одного однояйцевого близнеца и не-преступности его партнера оказывалось, что преступник либо получил в детстве какую-либо травму, либо же его преступление имеет случайный, не-тяжелый, не-рецидивный характер (по Ланге!).

Однако надо иметь в виду, что оба однояйцевых партнера почти всегда избирают или имеют более сходное социальное окружение, компанию, среду, тогда как разнояйцевые менее сходны в этом отношении. Это обстоятельство затрудняет точное отделение наследственной компоненты преступности от социальной. Однако данные о значительно большем сходстве однояйцевых близнецов по преступности и ее характеру по сравнению с двуяйцевыми достаточно важны. Поэтому, несмотря на методическую неполноценность работы Ланге, мы приведем здесь его данные (табл. 8, 9).

Таблица 8

Частота преступности второго близнеца при преступности первого в случае полной генетической идентичности и генетического сходства (по Штерну, 1965, и Христиансену, 1970) (в скобках указаны проценты)

Автор, год

Страна

Однояйцевые близнецы

Двуяйцевые близнецы

тоже преступник

не преступник

тоже преступник

не преступник

Ланге, 1929

Германия

10

3

2

15

Розанов и др., 1941

США

35

10

6

21

Легра, 1932

Голландия

4

0

0

5

Кранц, 1936

Германия

20

и

23

20

Штумгфи,, 1939

»

11

7

7

12

Боррстрем, 1939

Финляндия

3

1

2

3

Иошимасу, 1957

Япония

14

14

0

26

Всего

97 (68)

46 (32)

40 (28)

102

(72)

Хрисгиансен, 1970

Дания

24 (36)

43 (64)

14 (12)

100 (88)

Таблица 9

«Послужной список» 10 пар конкордатных однояйцевых партнеров-преступников, по данным Ланге (Lange J., 1929)

Фамилия

Год рождения

Инициалы

Возраст 1го преступления

Осуждения

Родители

Число

Характер их преступления

Число

Тип преступления

сибсов

Остертаг (оба с сахарным диабетом)

1886

А

23

2

Мо шенн ичество, растрата, подлог, воровство

Нет

1 брат

Нет (судороги)

К

26

2

Мошенничество, растрата

Таблица 9 (продолжение)

Фамилия

Год рождения

Инициалы

Возраст 1-го преступления

Осуждения

Родители

Число сибсов

Характер их преступления

Число

Тип преступления

Лауте рбах

1890

В

34

3

Лжеизобретательство, подделка документов

Нет

2 брата, 1 сестра

Нет

К

36

7

То же

Ридер

1890

И

14

8

Воровство, пьянство, насилие

Нет

2 брата

Нет (1 интернирован)

в

14

8

Воровство, пьянство, незаконная торговля, сводничество

Хейфельдер

1890

ан

14

8

Воровство и взлом

Нет

5 братьев

Нет

Ад

14

10

То же

Швейцер (разделены в 1 8 лет.

1895

Ф

16

3

Воровство, растрата

Нет

Нет (внебрачные)

Л

16

1

Насилие

Оба имеют много внебрачных детей)

Мейстер (рано разделены)

1899

Г

18

2

Воровство, растрата

Нет

2 сестры

Нет

Ф

18

4

То же

Маат

1903

—

—

0

Гомосексуал на содержании

Нет

т

"Прекраснаясемья"

То же

—

16

1

Динер

1904

к

20

1

Пьянство, непредумышленное убийство

Нет

3 брата

У одного трехдневное задержание

л

18

2

Пьянство, насилие, воровство

Кремер (оба сексуально недоразвиты. Г. в 1 8 лет получил ранение черепа)

1906

А

20

3

Пьянство, нанесение раны

Отец часто осуж-

3 брата

Все осуждались за нанесе-

Г

16

1

Воровство

дался за нанесение ранений

ние ранений в пьяном виде

Мессер (разделены в 1 7 лет)

1895

Ант

18

Бродяжничество, проституция, сводничество

Нет

10

Нет

Ам

18

То же

Итог семейность преступности только в паре Кремер — пьяная поножовщина Любопытны данные о тех двух парах однояйцевых близнецов, которые оказались несхожими в отношении преступности. Преступник, партнер первой пары, убил молодую женщину, беременную от него. Его близнец прожил более 50 лет законопослушным крестьянином. Во второй паре один имел женственную наружность и поведение, был осужден за гомосексуальность, второй был сексуально нормален, у одного будущего преступника за аномалию предположительно ответственна родовая травма, у второго — травма черепа.

Что за рассматриваемой патологией скрывается большое наследственное внутрипарное сходство ОБ по личностным свойствам, ясно показывает исследование Г. Уилда (Wilde G., 1964), особенно ценное тем, что оно проведено на взрослых близнецах, причем из 88 пар ОБ партнеры 38 пар жили раздельно, а среди 42 пар ДБ раздельно жили партнеры в 21 паре (табл. 10).

Таблица 10

Внутрипарные корреляции 88 пар ОБ и 42 пар ДБ

Зиготность и условия проживания

Число пар

Невротическая нестабильность

Невротическая неустойчивость с 4ункц и неврот. жа/юбами

Показатель экстро версии

Показатель лживости

Показатель мужественность/женственность

ОБ, проживают совместно

50

0.55

0.46

0.58

0.48

0.45

ОБ, проживают раздельно

38

0.52

0.75

0.19

0.46

0.44

Все ОБ

88

0.53

0.67

0.37

0.46

0.44

ДБ, проживают совместно

21

-0.14

-0.05

0.19

0.33

-0.34

ДБ, проживают раздельно

21

0.88

0.64

0.36

0.49

0.30

Все ДБ

42

0.11

0.34

0.35

0.54

0.02

Здесь реальны все коэффициенты корреляции, превышающие 0,4.

Коэффициенты корреляции между психическими признаками у партнеров ОБ лишь на немного уступают коэффициентам корреляции в норме столь наследственно детерминированного признака, как рост, и превышают при раздельном воспитании ОБ корреляцию по весу тела. В этом отношении очень показательна табл. 11.

Не следует все данные о преступности ОБ и ДБ объяснять произвольной статистикой зарубежных стран. В одной из наших центральных газет описывались два неразличимо схожих, но очень не любивших друг друга близнеца (явно однояйцевых). Один из них занимался тем, что одалживал у своих быстро сменяющихся девушек деньги и не возвращал долг, а другой просто обворовывал своих знакомых девушек.

Таблица 11

Коэффициент внутрипарной корреляции для близнецов (Shields J., J962)

Признаки, тест или психические особенности

ОБ, воспитывавшиеся

ДБ, воспитывавшиеся вместе

вместе

врозь

Рост

0.94

0.82

0.44

Вес

0.81

0.37

0.56

Тест Домино

0.71

0.76

-0.05

Тест "Милл Хилл"

0.74

0.74 .

0.38

Интеллект комбинированный

0.76

0.74

0.50

Экстроверсия

0.42

0.61

-0.17

Невротизм

0.38

0.53

0.11

Но хотя однояйцевые близнецы-преступники, как это показывает множество примеров, необычайно схожи по характеру преступления или антисоциальности в противоположность близнецам двуяйцевым, необходимо помнить, что близнецовый метод характеризует соотносительную роль наследственности и среды не «вообще», не глобально, а лишь в той стране, среде и группе населения, среди которой производилась выборка близнецов. Применительно же к преступности эта оговорка должна иметь в виду прежде всего социальную среду. В частности, если этический генофонд реализуется в большой мере на основе преемственности, то это еще в большей мере относится к антисоциальности, правонарушению и преступности. Но опять-таки во внеэкстремальных условиях выбор пути определяется прежде всего личностью, которой каждый день, неделю, год неоднократно представляется возможность активного выбора между повиновением внутренним законам этики и эгоистической формой поведения.

Повышенное сходство однояйцевых близнецов характеризует и такой, даже казалось бы чисто средовый вид преступления, как гомосексуальность. В действительности, это не удивительно: как показал Шлегель, гомосексуалы-мужчины в среднем отличаются более узким нижним выходом из малого таза, чем гетеросексуалы, имея также ряд более общих конституциональных особенностей — почти все они имеют астеническое телосложение. В этом отношении не только казуистический интерес представляют наблюдения Хестона и Шильдса (1968) над тремя парами близнецов в одной лондонской семье, которую налеты авиации нацистов разбросали по разным городам и селам Англии. Выяснилось, что 4 партнера двух пар независимо друг от друга стали гомосексуалами, а одна пара стала гетеросексуальной. По-видимому, существует группа потенциальных гомосексуалов, которые особенно легко становятся ими при экзогенном толчке, например растлении, тогда как огромное большинство подростков не становятся гомосексуалами почти ни при каких условиях.

Возникает, однако, естественный вопрос: если аномальный генотип действительно играет важную роль в антисоциальном поведении, то почему же эти аномальные генотипы не были отметены естественным отбором, столь мощно направленным на повышение способности к социальной адаптации?

Разумеется, естественный отбор в тех социальных условиях, в которых человечество развивалось в течение многих тысячелетий, носил чрезвычайно сложный, противоречивый характер. Этот отбор мог в определенные эпохи покровительствовать совершенно особым конституционным и психическим типам, а социальный строй предоставлял самые разнообразные ниши для различных аномальных генотипов. Так, среди северных народов истерики получали прекрасную социальную нишу в качестве шаманов; дебилы превосходно справлялись с простой, трафаретной физической работой. Атлетикоэпилептоидная конституция, при которой большая физическая сила и порождаемая ею смелость сочетались с эксплозивностью, драчливостью, жестокостью, требовательностью к другим, заносчивостью, представляла собой тип, почти идеальный для рыцаря Средневековья, социальная функция которого заключалась в том, чтобы защищать свою землю, своих крестьян, их стада от окружающих феодалов.

Но пока шло историческое развитие, самая каждоминутная готовность вступить в бой, смешная и дикая в цивилизованном мире, играла тогда важную отпугивающую роль, а отсутствие противозачаточных средств и относительное материальное благополучие обеспечивали высокую выживаемость потомства агрессоров с эпилептоидным складом характера. Проходит менее столетия, и потомки этих феодалов, дворяне времен Генриха III, вырождаются в пустых придворных дуэлянтов, не только в силу преемственной традиции драчливости, но, может быть, и в силу того социального отбора в эпоху феодализма, который быстро выметал из дворянства какой-либо иной конституциональный тип.

Но рецидивирующая преступность, обусловливаясь, конечно, особыми социальными факторами, вызвана не только дефектами наследственного аппарата, хромосомного и генного. Многие болезни мозга, травматического, воспалительного и сосудистого генеза вызывают такие нарушения личности, особенно возникая в период полового созревания, что освободившиеся из-под влияния семьи подростки легко подпадают под влияние преступников; господствующая роль социальных факторов бесспорна, однако реакция на них носит личностный характер.

Повреждение лобной доли мозга ведет к уплощению и обеднению мысли, к падению активности. Но замечательно, что некоторые травматические повреждения лобных долей при полном сохранении умственных способностей порождают преступления сексуальные, жестокость, алкоголизм, расторможенность. Локальные повреждения базальных частей височной доли вызывают душевную холодность, жестокость, антисоциальную агрессивность, хотя умственные способности не понижаются. Все эти аномалии редки и здесь, разумеется, идет речь не о локализации этических эмоций, а о том, что если грубые экзогенные повреждения некоторых структур мозга могут вызвать бессовестность, то этот эффект дадут и наследственные, и другие эндогенные повреждения их, а также поражения этих структур, вызванные функциональными изменениями или психической травмой.

Одним из серьезнейших опровержений гипотезы об определяющем природу человека групповом отборе на альтруизм, наряду с явлениями рецидивирующей преступности и политического гангстерства, по-видимому, является распространение каннибализма среди диких народов. Но каннибализм характеризуется одной географической особенностью, раскрывающей его особое происхождение: каннибализм вне чрезвычайного голода, по-видимому, был распространенпреимущественно в тропической зоне — там, где почти отсутствует скотоводство и недостаточно освоена рыбная ловля, т. е. там, где дикари вынуждены питаться растительной пищей. А растительные белки бедны лизином, незаменимой аминокислотой, которую человеческий организм не может синтезировать. Эта нехватка животных белков, по-видимому, способствовала конвергентному независимому друг от друга появлению в десятке районов тропических лесов карликовых племен, вероятно, обязанных своим происхождением наследственной ареактивности ткани к гормону роста гипофиза. Гены ареактивности характерным образом распространились отбором именно в зоне тропических лесов и ливней, где не было скотоводства, где не было и молочной пищи, хоть частично восполняющей нехватку лизина. Острейшая нехватка животных белков, по-видимому, породила каннибализм, почти отсутствовавший у диких народов там где эти белки можно добыть в достаточном количестве охотой. И почти у всех народов, не испытывавших лизиновой недостаточности, каннибализм вызывает острейшее отвращение и презрение. Обращение криминологии к генетике является совершенно необходимым и закономерным при попытках выяснить истинные причины преступности. Дело, разумеется, вовсе не в том, чтобы выявлять фатально-преступные генотипы, а в исключительной трудности выяснения решающего звена, порождающего социально осуждаемую преступность.

Мы не можем здесь рассматривать правонарушения и даже преступления такого типа, которые вошли в обычай, пусть временно, и осуждаются законом, но не обществом. Но существует огромное количество преступлений, не только караемых законом, но и безусловно сурово осуждаемых обществом. Человек, совершивший такие деяния, преступает против законов совести и едва ли может найти самому себе оправдание. В чем причина? Очень большую роль придают алкоголизму. Однако подавляющее большинство неумеренно пьющих настоящими преступниками не становятся. Распад семьи? Но из множества распавшихся семей выходят этически полноценные люди. Какое-либо особое сочетание условий воспитания и окружающей среды? Но какое именно? В биографии каждого человека имеются криминогенные обстоятельства, но лишь в немногих случаях они приводят к совершению истинных преступлений. В силу чрезвычайной сложности формирования психики человека и ее реакции на внешние условия, в силу сложности любой подлинной биографии выделение истинно решающих криминогенных факторов почти всегда оказывается делом спорным. И именно в этом отношении близнецовый метод может оказать криминологии неоценимые услуги. Речь идет вовсе не об определении соотносительной роли наследственности и среды в преступности, чем, собственно, до сих пор и ограничивалось применение близнецового метода, а в тщательном изучении биографии тех пар однояйцевых близнецов, в которых преступником стал только один из партнеров. Поскольку в таких парах оба близнеца идентичны по генотипу и обычно попадают почти в одинаковые условия развития, именно на этих парах близнецов можно отчетливо выявить то исходное, быть может, минимальное отклонение, которое привело одного из партнеров к преступлению, а другого не затронуло.

В большинстве цивилизованных стран давно прошла та пора, когда нужда делала преступление необходимостью, единственным способом спасения личности или ее семьи.

При сравнении однояйцевых близнецов наследственные различия сведены к нулю, а внешние условия, как правило, чрезвычайно сходны. Поэтому число переменных сведено до минимума, и отыскание истинной причины преступности облегчается до предела по сравнению с обычными поисками криминогенных факторов в биографиях преступников. В смысле эффективности и убедительности изучение нескольких несхожих пар однояйцевых близнецов должно быть ценнее, чем изучение биографий сотен преступников, не имеющих такового полноценного контроля, как однояйцевые партнеры, преступниками не ставшие. Технически же задача выполнима, потому что в ходе следствия обязательно выявляется истинная фамилия, имя, отчество, год и место рождения преступника. Если он не захочет сам назвать своего близнеца, когда таковой имеется, то его наличие и имя можно легко установить по регистрациям в загсе. Одно- или двуяйцевых партнеров устанавливают с точностью 96 % простым вопросом: путали ли вас родители? И далее сопоставлением фотографий и отпечатков пальцев.

Естественно, представят существенный интерес и пары ОБ-преступников, а также пары ДБ хоть с одним преступником, так как эти пары осветят криминогенность воздействия при схожих условиях развития, но разных генотипах. Мы полагаем, что именно такого рода исследования позволят найти те стадии особой восприимчивости, когда зарождаются и закрепляются во внутреннем складе личности либо господство чувства долга, либо, наоборот, господство хищничества.

Все изложенное показывает, что упорная агрессивность, злобность, жестокость, хищничество, паразитизм, бессовестность, выражающиеся в рецидивирующей, подлинной преступности, не коренятся в природе нормального человека как наследие, оставленное эволюцией. Рецидивирующая тяжелая преступность должна иметь в каждом случае свои социальные корни, или не в столь уж редких случаях биологические, наконец, и генетические причины.

Психиатры, психологи, криминологи, как и генетики псевдомичуринского толка, склонны рассматривать психику «как целое», пренебрегая тем, что синтетическому подходу должен предшествовать локализационно-аналитический. И если в генетике этот аналитический подход привел к тому, что во многих болезнях точно известно, какой именно нуклеотид из N-1019 нуклеотидов генетического кода клетки заменен другим, то игнорирование локализационного подхода задерживает развитие психиатрии, а игнорирование биологических и генетических данных задерживает развитие психологии и криминалистики.

16. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ. РЕШАЮЩАЯ РОЛЬ ИМПРЕССИНГОВ

Настоящий человек и в своих темных стремлениях хорошо сознает правильный путь.

Гете. Фауст. Пролог на небе

Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой.

Гете. Эгмонт

Откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

Бытие, 3.5

Пусть славится человек, идущий на смерть, чтобы создать слово, рвущееся из его сердца. Пусть славится человек, говорящий правду, которого не заставишь солгать. Он совершает тягчайшее, зряче и трезво идя на смерть за правдивое бестелесное слово.

Л. Фейхтвангер. Обетованная земля. Псалом о смелости

Внимательно отнесясь к делу, убеждаюсь, что император-то нам вовсе не нужен.

Г. Гейне. Германия. Зимняя сказка

Я верю, что человечество рано или поздно встряхнется, освободится из-под власти техники, перестанет кичиться своим всемогуществом и обратится к действительно стоящим вещам — к миру человеческой любви, кротости, уважения, удовлетворенности своей судьбой, большому искусству и настоящей науке.

Макс Бори

«В вихре ежедневных конфликтов и кризисов, драматических стечений обстоятельств, в сутолоке политической борьбы поэт и художник, музыкант продолжают незаметный труд столетий, создавая мосты общих переживаний между народами, напоминая человеку об универсальном характере его чувств, желаний и горестей, напоминая ему о том, что силы единения глубже сил разъединения. Память об Эсхиле и Платоне сохранилась поныне, а слава Афинского государства канула в вечность, Данте пережил гордыню Флоренции XIII в., Гете безмятежно возвышается над всей германской политикой. И я уверен, что когда осядет пыль веков над нашими городами, о нас тоже будут вспоминать не за наши победы и поражения на поле битвы или в политике, а за то, что мы сделали для духовного развития человечества» (Дж. Кеннеди).

Европа прожила Средневековье, черпая этику из непоколебимых религий. Затем эту веру в Северной Европе сменила рационализированная и адаптированная религия реформации. XVIII—XIX вв. человечество жило верой в разум и прогресс. 1-я мировая война пошатнула эту веру. Человечество обратилось к социализму и коммунизму. В последней трети XX в. человечество убедилось, что собой представляет социализм национальный и коммунизм мао-цзедуновский. Исчезла вера в то, что национальная рознь исчезнет, а парламентаризм приведет к торжеству социальной справедливости; наука, способная обеспечить изобилие во всем и всем, оказалась бессильной перед государственной властью.

Здравый смысл, веками утверждавшаяся этика оказались бессильными в условиях тотальной дезинформации и террора. Миллионы людей удалось вовлечь в пособничество тягчайшим преступлениям. Но концентрация власти, управление информацией, управление средствами массового уничтожения чрезвычайно усилились после второй мировой войны. Если вскоре после первой мировой войны резко усилился вывоз капиталов в колонии, то после их политического освобождения и успешной экспроприации зарубежных предприятий богатые страны Запада почти прекратили финансирование промышленности этих стран, в которых благодаря успехам медицины и падению смертности начался невиданно быстрый рост населения. Половина планеты оказалась перед угрозой голода, а мир — перед угрозой третьей и последней мировой войны, тем более, что средства массового уничтожения, атомные бомбы, баллистические ракеты и, по-видимому, средства микробиологической и биохимической войны оказались широко доступными. Между тем более чем когда-либо социальный отбор постоянно выдвигает на решающие посты беспринципных, бессовестных, продажных карьеристов. Но и основы гуманизма, основы этики и морали оказались глубоко скомпрометированными псевдодиалектикой, софистической философией и пропагандой, внушавшей массам, что те этические нормы, на которых держалось человеческое общество, ложны или имеют узко классовое значение. Слишком долго и упорно этику проповедывали для эксплуатации легковерных, и слишком часто и повсеместно массовые преступления производились якобы во имя торжества социальной справедливости. Если убежденность в правдивости этих законов коренится только в каких-то неосознанных чувствах, то в почти безнадежном положении оказываются те, кто, не веря в религию, освободившись от обманных политических догм, от веры в вождя, лучше всех все знающего, сохраняют однако приверженность старинным законам общечеловеческой этики, следование которым обходится безмерно дорого.

Но эволюционно-генетический анализ показывает, что на самом деле тысячекратно осмеянные и оплеванные софистами и шкурниками этические нормы и альтруизм созданы долгим и упорным, направленным индивидуальным и групповым естественным отбором. Естествознание до сих пор не вмешивалось в проблемы этики и морали. Между тем этика и альтруизм человека являются столь же несомненным продуктом естественного отбора, как и его нервная или эндокринная системы. Порожденный этим отбором комплекс общечеловеческих чувств и эмоций представляет собой универсальный язык, связывающий человечество в единую семью. Потому, что самое существование человечества ныне повсеместно стоит под угрозой, необходим новый общественный договор, который возведет требования этики, требования гуманизма в категорический императив, нарушение которого при всех обстоятельствах явится преступлением по отношению и к обществу, и к собственной личности.

В этом требовании можно усмотреть внутреннее противоречие. Признавая мощь современных средств массовой дезинформации и давления на психику индивида, мы вместе с тем возлагаем на него не только долг соблюдения этических норм, но и умение понять, где истина. Не слишком ли много требуется от мозга одиночки? Много, но не чрезмерно много. Проведенные в США, Англии обширные опыты по тестированию способностей студентов, сопоставленные с теми достижениями, которые они имели в последующем в области науки, техники, литературы и т. д., показали, что студенты со способностями чуть выше средних имеют такие же итоговые успехи, как и студенты с гораздо лучшими и даже исключительными способностями. Решает, оказывается, особое свойство — увлеченность, готовность отдавать все силы избранному делу, и перед этой готовностью все остальные различия отступают на задний план.

Следовательно, отбор одарил обыкновенного человека способностью не только слышать и видеть, но и понимать умом, потенциально мощным и проницательным. Требуется только устремленность к пониманию.

Нужно ли это широкое понимание?

Способность к самостоятельному мышлению издавна считалась привилегий и пороком той интеллигенции, о которой в свое время судили по Мечику, Васисуалию Лоханкину или Климу Самгину. Но численность, значение и самосознание этой «прослойки» выросли во всем мире на много порядков; выросла ее роль в производстве моральных и духовных ценностей; исчез и былой разрыв в уровне интеллекта и требованиях к нему, который предъявляются жизнью к специалистам и квалифицированным рабочим. Стало ясно, что производственные отношения требуют от этого сонма людей способности к самостоятельному мышлению. Таким образом, развитие общества встало в прямое противоречие с той силой, которая именно и заслуживает названия прослойки, той, что хотела лишить человечество способности к самостоятельному мышлению. Это безмыслие нужно прежде всего эксплуататорским прослойкам. Противоречие, в частности, заключается в том, что наглядно-показательно выяснилась отрицательная роль в развитии не только духовной, но и материальной базы агрономов, растениеводов, агрохимиков, зоотехников, врачей, педагогов, историков, инженеров, экономистов, юристов, офицеров, генералов, философов, вообще любых специалистов любого ранга, способных лишь к догматическому мышлению, приверженных к ценностным критериям, выраженным в долларах, материальных престижах, чиновных благах.

П. Л. Капица (1979, с. 71): «Если теперь постараться ответить на поставленный нами в начале вопрос, какая общественная структура государства в эволюционном развитии человечества является передовой, то, я думаю, есть полное основание считать, что эта оценка должна быть поставлена в зависимость от качества духовной культуры страны и степени гармоничности развития личности. Поскольку процесс эволюции человечества происходит во времени путем соревнования между различными социальными системами, в конечном итоге будут выживать те государства, в которых духовная культура соответствует требованиям эволюционного развития человека, а человек в наибольшей степени может стать всесторонне развитым существом. В результате в ходе социальной эволюции произойдет своего рода отбор не только между общественными системами, но и внутри них в пользу наиболее всесторонне развитых личностей, соответствующих запросам прогрессивного развития общества.

Будущее покажет, как выявятся эти закономерности и насколько человечество сможет управлять этим процессом».

Современная наука не может развиваться без высокой способности ученых к образному мышлению; воспитывается же образное мышление поэзией, искусством.

При современных темпах развития науки и техники страна, которая перевела бы образование на рельсы отказа от выработки способности к самостоятельному мышлению или заставила бы своих специалистов отказываться от него хоть на несколько лет, проводила бы меры, устанавливающие барьеры для талантов и гениев, уже лет через пять скатилась бы на разряд вниз по рангу, занимаемому среди других держав.

Итак, возникает альтернатива: либо победа догм с резким торможением темпов материального и духовного развития, либо дальнейший рост подлинной интеллигенции. Угроза отставания может показаться преувеличенной. Ведь Япония отнюдь не в условиях свободы мышления совершила за сорок лет скачок из Средневековья в современную великую державу, и без труда можно найти много примеров столь же быстрого материально-образовательного подъема стран с абсолютным или тоталитарным режимом. Но это было возможно при наличии готовых, высокоразвитых продуктов мысли, творчества, техники передовых стран, уже затративших столетия и гигантские средства на прогресс; можно было не изобретать, а копировать. А по мере приближения уровня отсталой страны к передовой приходится переходить на творческую самостоятельность, расходы астрономически возрастают и противоречия между догматическим мышлением и экономическим развитием, нуждающимся в демократизации, обостряются. Усиление и победа критического мышления неизбежны.

Ноосфера, термин Тейяра де Шардена, означает сферу разума, глобальный процесс накопления и распространения умений и знаний, сотворение открытий, развитие науки и искусства, поток. массы информации, постоянно перестраивающий жизнь человечества. Ноосфера образована бесчисленными «идеалами», отличающимися от внешнего образа тем, что они опредмечены, записаны не во внешнем веществе природы, а в мозгах, в памяти, в языке людей, отвлеченными от конкретных явлений и процессов и запечатленными в сигналах, передаваемых различнейшими средствами — языком, книгами, телевидением, кино и т. д.

Как образно выразился Тейяр де Шарден, ноосфера, ограниченная поверхностью Земли, усиливая контакты и переплетения идей, генерирует все более высокую психосоциальную энергию и так же усиливает движение мысли, как циклотрон, ускоряя частицы, создает гигантскую физическую энергию в спиральных орбитах своего поля.

Разумеется, можно слушать и не слышать, глядеть и не видеть, воспринимать, но не понимать. Значительная часть этического наследия человека и все уроки истории должны заставить его именно слышать, видеть и понимать. Сквозь это тройное действие не прорвется никакая дезинформация. Платон думал, что страной должны управлять мудрецы, а Г. Флобер — что ученые мандарины, образованнейшая элита. Но эта элита меньше всего хочет и может управлять. Управлять должен народ, который может все понять, если он думает и знает.

К счастью, успехи генетики уже успели приковать к ней внимание десятков миллионов людей. Это облегчит осознание того факта, что туманные, неясные душевные побуждения, что та совесть, от которой ради житейского успеха нужно отречься как можно скорее, на самом деле является непреложным фактом нашего существования, саморегенерирующим свойством, несущим в себе и награду и расплату за поступки человека. Он должен всегда и во всем быть судьей своим собственным делам и осознавать, что за свои поступки он должен всегда отвечать сам.

ЛИТЕРАТУРА

Аксаков И. С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М.: Волчанинов, I860. 327с.

Андерсен Г. Собр. соч. М., 1895. Т. IV, гл. 10. С. 449-450, 485-488.

Антонян Ю. М., Виноградова М. В., Голумба Н. А. Преступность и психические аномалии // Сов. гос-во и право. 1979, № 7.

Архив Маркса и Энгельса. Политлитература, 1939. С. 195—197.

Астауров Б. Л. Homo sapiens et humanus — человек с большой буквы и эволюционная генетика человечности (По поводу статьи В. П. Эфроимсона об эволюционно-генетических основах этики) // Новый мир. 1971. № 10. С. 215—224.

Афиногенов Л. Страх. Л.: ГИХЛ, 1932.

Беляев Н. Гаршин. М.: Мол. гвардия, 1938. 180с. (Жизнь замечат. людей).

Берг Р. Л. Почему курица не ревнует // Знание — сила. 1967. № 1. С. 30-32.

Биографии композиторов с IV—XX век, с портретами. М.: Дурново, 1904. 927 с.

Биографический словарь деятелей естествознания и техники. М.: БСЭ, 1958. Т. 1. 548 с.; Т. 2. 467 с.

Блок А. О назначении поэта // Собр. соч. Пб., 1923. Т. VI. С. 333-344.

Бульози В., Джентри К. Конец света // Лит. газ. 1975. 9 нояб. С. 15.

Былинский Д. Горизонты клонирования // Америка. 1979. № 274. С. 27-31.

Вавулин Н. Безумие, его смысл и ценность. СПб.: Вейсберг и Гершуни. 1913.232с.

Be иль Г. Симметрия. М.: Наука, 1968. 191 с.

Волоцкой М.В. Хроника рода Достоевского. М.: Север, 1933. 443с.

Воспоминания о Корнее Чуковском. М.: Сов. писатель, 1977. 416с.

Вундт В. Фантазия как основа искусства. СПб.; М.: Вольф, 1914. 146с.

Выготский Л. С. Психология искусства. М.: Искусство, 1968.576с.

Гастрфейнд Н. А. Кюхельбекер и Пущин в день 14 декабря 1825 г. По письменным показаниям В. К. Кюхельбекера, данным следственной комиссии верховного уголовного суда. СПб.: Стол, тип., 1901. 46 с.

Гастрфейнд Н. Побег и поимка Вильгельма Кюхельбекера. СПб, 1904. 38 с.

Гений // БСЭ. 2-е изд. 1952; 3-е изд. 1971.

Гобино А. Век Возрождения. М.: Кушнерев и К°, 1913. XIII. 237с.

Голованов Я. К. Этюды об ученых. М.: Мол. гвардия, 1976. 415с.

Горький М. Лев Толстой: Воспоминания. Берлин: Гржебин, 1923. 80 с.

Гранин Д. Иду на грозу. Л.: Худ. лит., 1973. 353 с.

Гренбек Б. Ханс Кристиан Андерсен. М.: Прогресс, 1979. 237с.

Гроссман В. Старый учитель: Повести и рассказы. М.: Сов. писатель, 1962. 525 с.

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1989. 496 с.

Гумилев Н. Стихи. 1912—1923 гг.

Давыдов Д. В. Соч. СПб.: Север, 1893. Т. III: Проза — письма. 227с.

Данэм Б. Герои и еретики. М.: Прогресс, 1967. 504с. Дарвин Ч . Полное собр. соч. Т. 2, кн. 1: Происхождение человека и половой подбор. М.;Л.:ГИЗ, 1927а. С. 165.

Дарвин Ч. Там же. Т. 2, кн. 2: О выражении ощущений у человека и животных. 19276. 369с.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. М.: Госвоениздат, 1933. Т. 1. 441 с.

Джонсон Д. Врачевание подагры. М.: Смирнова, 1864. 166с.

Доктороу Э. П. Рэггайм // Иност. лит. 1978. № 9. С. 10.

Достоевский Ф.М. Полное собр. соч. Л.: Наука, 1972. Т. I-XXX.

Евлахов А. М. Конституциональные особенности психики Л. Н. Толстого / Предисловие А. В. Луначарского. М.; Л.: ГИЗ, 1930. ПО с.

Емельянов В. П. Преступность несовершеннолетних с психическими аномалиями / Под ред. И. С. Ноя. Саратов: Изд-во Саратов, ун-та, 1980. 97 с.

Ефремов Ю. К. Важное звено цепи связей человека с природой // Природа, 1971. № 2. С. 77-80.

Жизнь знаменитых детей. СПб.; М.: Вольф, 1871. Т. 1. 290с.

Забелин И. Человек и человечество. М.: Сов. писатель, 1970. 264с.

Ирвинг В. История жизни и путешествия Христофора Колумба. СПб.: Гинце, 1836—1837. Т. 1-4.

Историческая портретная галерея: Собрание портретов знаменитейших людей всех народов, начиная с 1930 года, с краткими их биографиями. СПб.: Суворин, 1887. Т. 3-6.

Каменева Е.Н. Личность и генеалогия Пушкина с точки зрения современного учения о конституции и наследственности // Журн. психологии, неврологии и психиатрии. 1924. Прил. к т. IV. С. 182-202.

Капица П. Л. Влияние современных научных идей на общество // Вопр. философии. 1979. № 1. С. 61-71.

Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории. СПб.: Яковенко, 1908. 263с.

Киплинг Р. Избранные стихи. Л.: Гослитиздат, 1936. 272с.

Клейст Г. Михаэль Кольхаз. СПб., 1904. 93с.

Кольцов Н. К. Родословные наших выдвиженцев//Русский евгенич. журн. 1926. 4, №3/4. С. 103-141.

Котт X . Приспособительная окраска животных. М.: Изд-во иностр. лит., 1950. 543 с.

Кропоткин П. А. Этика. Пб.; М.: Голос труда, 1922а. 264с.

Кропоткин П. А. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса. М.: Голос труда, 19226. 342с.

Кропоткин П. А. Этика. М.: Голос труда, 1922в. Т. 1. 264с.

Крушинский Л. В. Формирование поведения животных в норме и патологии. М.: Изд-во МГУ, 1960. 264с.

Крушинский Л. В. Биологические основы рассудочной деятельности: Эволюц. и физиол.-генет. аспекты поведения. М.: Изд-во МГУ, 1977. 271 с.

Левонтин Р. Генетические основы эволюции. М.: Мир, 1978. 350с.

Летурно Ш. Эволюция собственности. СПб.: Русское богатство, 1889. 412с.

Мандельштам О. Э. Камень: Первая кн. стихов. М.; Пг.: ГИЗ, 1923. 95с.

Мандельштам О. Э. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1973. 333с.

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 29.

Маркс К. Критика Готской программы // Избр. произведения. 1970. Т. 3. С. 26.

Маркс К., Энгельс Ф. Полное собр. соч. 1962. Т. 29. С. 9.

Мензбир М. Естественный и искусственный подбор по отношению к человеку // Памяти Дарвина. М.: Науч. слово, 1910. С. 159-208.

Михайловский Н. К. Литературно-критические статьи. М.: ГИХЛ, 1957.664с.

Мюллер Е. Юность знаменитых людей. СПб.: Губинский, 1910—11. Никифоров Б. С. Организованная преступность в Соединенных Штатах. М.:

Изд-во иностр. лит., 1953. 268 с.

Никифоров Б. С. США: Преступность и политика. М.: Мысль, 1972. 391 с. Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. Саратов: Изд-во

Саратов, ун-та, 1975. 222с.

Нордоу М . Психо-физиология гения и таланта. СПб.: Вести, знания, 1908. 67 с. О пер он Д. Олимпийские сонеты. Иркутск, 1942. 30с. Оствальд В. Великие люди. СПб.: Провинция, 1910. 394с. Оствальд В. Цветоведение. М.; Л.: Промиздат, 1926. 201 с. Павленков Ф.Ф. Жизнь замечательных людей: Биогр. б-ка Ф. Павленкова.

СПб., 1891 — 1902.

Павлов И. П. Собр. соч. М.; Л., 1951 — 1952. Т. III. С. 203. Петров М. К. Как создавали науку // Природа. 1977. № 9. С. 81-88. П их лак Э. Подагра. М.: Медицина, 1970. 311 с.

План к М. Единство физической картины мира: Сб. статей. М.: Наука. 287 с. Плеханов Г. В. Искусство: Сб. ст. М.: Новая Москва, 1922. С. 46. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3-х тт. М.: Изд-во АН СССР, 1961 —

1964.

Поло М. Путешествия. Л.: Гослитиздат, 1940. 316 с.

Понугаева А. Г. Импринтинг (запечатлевание). Л.: Наука, 1973. 104с. Портнов В. А., Кантор М. Г. О генетике эпилептоидных черт характера и их

связи с эпилепсией // Генетика психических болезней. М.: Медицина, 1970.

С. 125-134.

Парна Н. Я. Ритм жизни и творчества. Л.: Петроград, 1925. 143с. Ре нар Ж. Дневник: Избр. страницы. М.: Худ. лит., 1965. 502с. Рихтер В. История медицины в России. М.: Унив. тип., 1814—1820. Т. I-III. Рогинский Я. Я. Проблемы антропогенеза. М.: Высш. школа, 1969. 263 с. Свядощ А. М. К вопросу и медико-социологических исследованиях правонарушителей // Вопр. психиатрии, психотерапии, сексологии. Караганда, 1967.

С. 138-140.

Северцов С. А. Проблемы экологии животных. М.: Изд-во АН СССР, 1951. 171 с. Сегалин Г. В. Эвропатология личности и творчества Льва Толстого // Клинический архив гениальности и одаренности. 1930. 5, № 3/4. 148 С. Соловьев В. С. Собр. соч. СПб.: Просвещение, 1906. Т. 7. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1960. Кн. 3, т. 5-6. Сто великих людей. СПб.: Суворин, 1894. Кн. 1-9.

Стоун И. Моряк в седле: Биогр. Джека Лондона. М.: Мол. гвардия, 1960. 400с. Стоун И. Жажда жизни. М.: ГИХЛ, 1961. 518с. Сэндберг К. Линкольн. М.: Мол. гвардия, 1961. 407с. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М.: Прогресс, 1965. 296 с. Теплое Б.М. Ум полководца. М.: Педагогика, 1990. 203с. Толстой Л. Н. Война и мир. М.: Правда, 1968. Т. 1-2. 752с.; Т. 3-4. 767с. Успенский Г. Рассказы. М.: Гослитиздат, 1949. 131 с. Федоров Г., Кирпотин В . Домыслы и логика фактов: Опровергнутая версия//

Лит. газ., 1975. 18 июня. С. 7.

Фигье Л. Светила науки. СПб.; М.: Вольф, 1871. Т/ 2. 559с.; Т. 3. 505с. Филипченко Ю.А. Наши выдающиеся ученые // Изв. Бюро по евгенике. 1922.

№ 1. С. 22-38. Филипченко Ю. А. Результаты обследования ленинградских представителей

искусства // Там же. 1924. № 2.

Филипченко Ю. А. Интеллигенция и таланты // Там же. 1925. № 3. С. 83-96. Флориан А. Подагра. М.; Л.: Медгиз, 1928. 279с. Флоринский В. М. Усовершенствование и вырождение человеческого рода. СПб.:

Тип. Рюмина и К°, 1866. 206 с. Френкель В. Я. Пауль Эренфест. М.: Атомиздат, 1977. 192с.

Художественное и научное творчество. Л.: Наука, 1972. 333 с.

Цявловский М. А. Книга воспоминаний о Пушкине (1837—1899). М.: Мир, 1931. 383с.

Чехов А. П. Дуэль. М.; Л.: ГИЗ, 1930. 169 с.

Чехов А. П. Душечка / Предисл. Л. Н, Толстого. Ростов н/Д.: Азериздат, 1935. 36с.

Чуковский К. Толстой как художественный гений // Юность. 1971. №9. С. 87-94.

Шкловский В. Жили-были. М.: Сов. писатель, 1966. С. 129, 343.

Штерн К. Основы генетики человека. М.: Медицина, 1965. 690с.

Эйнштейн А. Физика и реальность. М.: Наука, 1965. С. 113.

Эмерсон Р. У. Великие люди. СПб.: Вести, знания, 1904. 123с.

Энгельгардт М. А. Прогресс как эволюция жестокости. СПб.: Изд-во Ф. Павленкова, 1899. 209с.

Э н ге л ь С . Рассказ о Троекурове. М.: Прометей, 1975. № 10. С. 106-113.

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Полное собр. соч. Т. 37.

Эредиа Ж. М. де. Трофеи. М.: Наука, 1973.327с.

Эфроимсон В. П. Проблемы генетики, селекции и гибридизации тутового шелкопряда: Дис. д-ра биол. наук. Рукопись. Харьков, 1946. Т. I, II. 661 с.

Эфроимсон В. П. Введение в медицинскую генетику. М.: Медицина, 1964; 2-е изд. 1968. 395с.

Эфроимсон В. П. Иммуногенетика. М.: Медицина, 1971. 336с.

Эфроимсон В. П. Родословная альтруизма // Новый мир. 1961. № 10. С. 193214.

Эфроимсон В. П. Хромосомные аномалии типа XXY и XYY как одна из причин сексуальных нарушений // Проблемы современной сексопатологии. М.: Медицина, 1973.

Эфроимсон В. П. К вопросу об адаптации племен, ведущих примитивный образ жизни // Адаптация человека. Л.: Наука, 1972. С. 12-25.

Эфроимсон В. П. Блюмина М.Г. Генетика олигофрений, психозов и эпилепсии. М.: Медицина, 1978. 344с.

Юзефович В. А. Давид Ойстрах. М.: Сов. композитор, 1978. 350с.

Adams M.S., Neel J. V. Children of incest Pediatrics, 1967, 40, N 1, 55-62. Aggression and defense. Neutral mechanisms and social patterns. Berkeley, 1967, 1-361. Alien J. (ed.). One hundred great lives, revealing biographies of Scientists and

Inventors, Leaders and Reformers, Writers and Poets, Artists and Musicians,

Discoverers and Explorers, Soldiers and Statemen, Great Women. N. Y., World

Publishing Co., 1945, 1-790.

Altus W. D. Birth order and its Sequelae. Science, 1966, 151, N 3706, 44-49. An dies H . Das osterreichische Jahrhundert (1804—1918). Wien, Molden, 1974, 1-399. Androgens and antiandrogens. N. Y., Raven, 1977, 1-381. D'Arc Lanery P. Le livre d'or de Jeanne D'Arc. Bibliographie. Paris, Techener, 1894,

1-1007.

Ardrey R. African Genesis. N. Y., Dell, 1961, 1-384. Ardrey R . The Territorial imperative. N. Y., Atheneum, 1966. Ardrey R . The social contract. A personal inquiry into the evolutionary sources of'order

and disorder. N. Y., Atheneum, 1970, 1-405. Asimov I. More tales of the black widowers. 1977, p. 143-146. Atkins H. The attributes of genius from Newton to Darwin. Annals of the Roy. Soc. Surg.

England. 1971, 48, N4, 193-218. Barren F. Heritability of factors in creative thinking and esthetic judgement. Acta generica

Medica et gemellologiae, 1970, 19, 1/2, 294-299. Baumgarten-Tramer F. Wunderkinder. DeutscheMed. Wochenschrift, 1931, N38,

1-7.

Beaufort H.L.T. Wilhelm von Oranien. 1533—1584. Munchen, Beck, 1956, 1-258. Bell H. Lord Palmerstone. Hamden, Archon, 1966, v. 1, 1-500, v. 2, 1-500. Bence-Jones M. Clive of India. London, Constable, 1974, 1-377. Berne E. A layman's guide to psychiatry and psychoanalysis. Harmondsworth, 1971,

1-429. Bigelow R. The dawn warriors. Man's evolution toward peace. Boston, Brown, 1969,

1-276.

Biosocial Anthropology. L., Maleby, 1975, 1-169.

Bloom В. Stability and change in human characteristics. N. Y., Wiley, 1964, XIV, 1-237. Boelkins R.C., Heiser J.F. Biological base of aggression. Violence and the

struggle for existence. Daniels D. et al. (Ed.). В о 11 о n R . Aggression and hypoglycemia among the Quolla: a study in psychobiological

anthropology. Ethnology, 1973, 12, N3, 227-259. Borissavlievitch M. The Golden Number. London, Tiranti, 1958. Borkowsky E . DasLeben Friedrich des Weisen, Kurfursten zu Sachsen. Jena, Diderichs,

1929, 1-80. Bracken H. Humangenetische Psychologic. Berlin, Springer. Humangenetik, 1969,

Bd 1/2, 409-561. Brooks Y. W., Mueller E. Serum urate concentrations among university professors.

JAMA, 1966, 195, N 6, 415-418.

Brothwell D. The real history of syphilis. Science J., 1970, 6, N 9, 27-33. Buckley Th . The dawning of genius. L., Routledge, 1858, 1-108. Bullock A. Hitler and the origins of the second world war. Proceedings of the British

Academy. Oxford, 1967, 259-287. Burks B. S., Jensen D. W., Terman L. M Genetic studies of Genius. III. The

promise of youth. Follow-up studies of a thousand gifted children. Stanford, 1930,

XIV, 1-508. Cabanes A. Louis XI, juge par 1'histoire, explique par la medicine. Paris, Michel, 1957.

Les indiscretions de 1'histoire, sexieme serie, 1-20. Cadoret R.J. The genetics of affective disorder and genetic counseling. Social biology,

1976, 23, N 2, 116-122. Cancro R. (Ed.). Intelligence: genetic and environmental influences. N.Y., Grune &

Stratton, 1971, 1-312. Carpenter C.R. <Ed.). Naturalistic behavior of nonhuman primates. Pennsylvania

State Univ. Press. 1964. Cattell J. M. A statistical study of eminent men. Popular Science Monthly. 1903, 53,

359-378. Cattell R. B. The scientific analysis of Personality. Harmondsworth, Penguin books,

1967, 1-400. Cattell R.B., Butcher H.J. The prediction of achievement and creativity. N. Y.,

Bobls-Merrill, 1968, XIV, 1-366.

Chantelanze R. Portraits historiques. P., Didier, 1886, 1-420. Chidsey D. B. Malborough. The portrait of a Conqueror. N. Y., J. Day, 1929, 1-218. Chledowsky K. Rom. Menschen und Leute des Barok. Munchen, Muller, 1921, 1-599. Chledowsky K. Die letzten Valois. Munchen, Muller, 1922, 1-437. Copeman W. S. C. A short history of the gout. Berkeley, 1964, 1-236. Сох С. M. Genetic studies of genius, II. The early mental traits of three hundred geniuses.

Stanford University, 1926, 1-842. Cox M. H. The fulfillment of promise: 40 year follow up of the Terman gifted group.

Psychology Monographs, 1968, 77, 9-93. Dale P.M. Medical biographies. The ailments of thirty-three famous persons. Norman,

Univ. Oklahoma Press, 1952, 1-259.

Delibere M. La couleur dans les activites humaines. Paris, Dunod, 1959, VI, 1-351. Dewhurst К., Beard A.W. Sudden religions conversions in temporal lobe epilepsy.

Brit. J. Psychiatry, 1970, 47, N 540, 497-507. Dickinson H.T. Walpole and the whig supremacy. L., English Univ. Press, 1973,

1-205. Dobzhansky Th. The biological basis of human freedom. N. Y., Columbia Univ. Press,

1956, 1-139.

Doggart J. Dickens and the doctors. Practitioner, 1970, 204, N 1222, 249-253Dreistedt R. Psychological quirks of the greatest chess masters. Sci. Digest., 1973. N 1,

64-69.

Duclos K. Histoire de Louis XI. 1806, vol. II, 1-486. E a s u m С. V. Prince Henry of Prussia, brother of Frederic the Great. Madison, Univ.

Wisconsin Press, 1942, 1-403. E b s t e i n W. Die Gicht des Chemikers Jacob Berzelius und anderer hervorragender Manner.

Stuttgart, 1904. Eckland B.K. Social class structure and the genetic basis of intelligence. Intelligence,

N. Y.-L., Gremed. Stratton, 1974, 65-75. Eger R. Genie ohne Erfolg. Zurich, Benziger, 1957, 1-291. Eibl-Eibesfeld I. Der vorprogrammierte Mensch. Wien, Molden, 1973, 1-288. Eldridge R. et al. Superior intelligence in recessively inherited torsion dystonia. Lancet,

1978, N7637, 65-66.

Ellis H. A study of British genius. L., Conetable, 1927, XVI, 1-396. Elloposeleron H. Podagramisch Trostbuchlein Inholtend zwo altlicher Schutzreden

von herlicher ankonft (geschlecht) Hofhonor Nutzbarkeit und tifgesuchem lob des

Hochgechrten gliedmachtigen und zartlichen Fraulens Podagra. Anno MDLXXVII.

Strassburg, 1577, Fischart J. Erlenmeyer-Kimling L., Stern S.E., Scarr-Salapatek. Heritability of IQ

by social class: evidence inconclusive. Science, 1973, 182, N4116, 1042-1047. Essen L. van der. Alexandre Farnese, Prince de Parme, gouverneur generale des

Pays-Bas, 1545—1592, vol. I-V. Bruxelles, 1934—1937. Eysenck H.J. The structure of human personality. L., 1971, 1-476. F e d e r H. M. Cleaning symbioses in the marine environment. Symbioses. N. Y., Cambridge

Univ. Press, 1966, 1, 327-380.

Fennell J. L. I. Ivan the Great of Moscow. L., Macmillan, 1961, 1-371. Fenner F. Infection and social change. New Scientist, 1970, 47, N 718, 528-531. Fertig V. Le morphotype du syndrome de Marfan. J. genetique humaine, 1977, 25,

Supplement, 67-109.

Fieve R. R. Moodswing. The third revolution in psychiatry. N.Y., Morrow, 1975, 1-286. F о u 1 k s E . F. The Arctic hysterias of the North Alaska Eskimo. Amer. studies, 1972,

N 10.

Gastaut H. On genetic transmission of epilepsies. Epilepsia, 1969, v. 10, N 1, p. 5-10. Gibbs F.A. et al. Electroencephalographic Study of Criminals. Am. J. Psychiatry,

1945, 102, 294-298. Glaser D., Kenfick D., O'Leary V . The Violent offender. U. S. Dpt. of Health,

Education, Welfare, 1966, 1-89. "Glueck S., Glueck E. Varieties of delinquent types. Brit. J. Criminology, 1965, 5,

N 3, 236-248; N 4, 388-405. Goldschmidt-Jentner R. K. Vollender und Verwandler. Hamburg, Fischer, 1954,

1-222. Gottesman I. I., Shields J. Schizophrenia and genetics. N. Y.-L., Academy Press,

1972, 1-433. Graham S . Boris Godunof. New Haven, Jale Univ. Press, 1933, 1-290. Graham S. Peter the Great. L., Benn, 1950, 1-376.

Grey I. Catherine the Great. Autocrat and empress of all Russia. L., Hodder & Stoughton,

1961, 1-254.

Grisar H. Luther. Freiburg, Herder, 1912, v. 3, 1-1108. (909-913). Grunwald C. La vraie histoire de Boris Godounov. P., Fayard, 1961, 1-224. Guilford J. P. The nature of human intelligence. N. Y., McGraw-Hill, 1967, 1-538. Gunn J. Criminal behaviour and mental disorder. Brit. J. Psychiatry, 1977, 130, April,

317-323.

Guze S. B. Criminality and psychiatric Disorders. L., 1976, 1-154. Hackett F. Henry the Eight. N.Y., Black & Gold, 1945, X, 1-452. Haldane J. B. S. Origin of man. Nature, 1955, 176, N 4473, 169-170. Hamerton J. L. Human population cytogenetics: dilemmas and problems. Am. J. Human

Genetics, 1976, 28, N 1, 107-122. Hamilton W. D. The genetical evolution of social behavior, I, II. J. Theoretical Biology,

1964, 1-52. Hamilton W. D. Innate social aptitudes of man: an approach from evolutionary genetics.

Biosocial anthropology. L., Malaby, 1975, 1-169.

Heller R. The common millionaire. L., Weidenfeld u. Nicolson, 1974, VII, 1-328. Herre P. Schopferisches Alter. Leipzig, 1939, 1-367.

Herrenstein R . J . IQ in the Meritocracy. Boston, Little, Brown, 1973, 1-193. Hiebert R.E., Hiebert R. Atomic pioneers. Oak Ridge U. S. Atomic Comission,

1970, N 1, 1-64. Hill D., Pond D.A. Reflections on one hundred capital cases submitted to electro-

encephalography. J. Mental Sci., 1952, 98, N 410, 23-43. Hollingswarth L. S. Gifted children, their nature and nurture. N. Y., Macmillan, 1929,

XIX, 1-374.

Hollingsworth S. S. Children above 180IQ. N. Y., World Books, 1949, XVII, 1-332. Hook A. Reason and Genius. N. Y., The Philosophical Library, 1960, 1-138. Hook E. B. Behavioral implications of the human XYY genotype. Science, 1973, 179,

N 4069, 139-150.

Huxley J. Essays of a humanist. Harmondsworth, 1966, 1-294. Huxley J . Transhumanism. J. Humanistic psychology. 1968, Spring, 73-76. Jacobs P. A. Human chromosome heteromorphisms (variants). Progr. in Med. Genet.

(New Series), 1977, 2, 251-274.

J a g i e 11 о G . Prevalence of testicular feminization. Lancet, 1969, N 7224, 329. Jenkins E. Elizabeth the Great. L., Methuen, 1958, 1-336. Jordan P., Webbe G. Human schistosomiasis. L., 1969, X, 1-212. Josselyn I.M. The capacity to love: a possible reformulation. J. Am. Acad. Child

Psychiatry, 1971, 10, N 1, 6-22.

Juda A. Hochstbegabung. Munchen, Urban, Schwarzenberg, 1953, 1-114. Juvaini A. D. The history of the world-conqueror (Chingiz-Khan) le. Manchester, Univ.

Press, 1958, v. 1, 1-369, v. 2, 362-736.

Kallmann F. J. Heredity in Health and Mental Disorder. Norton, N. Y., 1953, 1-315. Kasl S.V., Brooks G.W., Rodgers W. S. Serum uric acid and cholesterol in

achievement, behavior and motivation. JAMA, 1970, 213, N 8, 1291-1299. Keith A. A new theory of human evolution. L. Watts, 1950, 1-451. Kipling R . Rudyard Kipling's Verse. Definitive edit. L., Hodder, Stoughton, 1945, 1-844. Kleist H. von. Michael Kohlhaas. M., 1914, 1-83.

Kolarsky A. et al. Male sexual deviation! Arch. Gen. Psychiatry, 1967, 17, 735. К r a n z. Lebensschicksale Krimineller Zwillinge. Springer, 1936. Kretschmer E. Korperbau und Charakter. Berlin, Springer, 1956, 1-387. Kretschmer E. Geniale Menschen. Berlin, Springer, 1958, 1-311. Kreuz L.E., Rose R.M., Jennings J.R. Suppression of plasma testosterone

levels and psychological stress. Arch. gen. Psychiatry, 1972, 26, N 5, 479-482. Kuhn-Foelix A. Vom Wesen des genialen Menschen. Zurich-Stuttgart, Rasoher, 1968,

1-186. Laignel-Lavastine M.La goutte a Byzance. Ann. Intern. Med. Phys. Physio-biologie.

Anvers, 1937, 30, N 3, 49-57.

Lamb H . Genghis Khan, the emperor of all men. N. Y., McBride, 1927, 1-270. Lamb H. Tamerlane, the earth shaker. N.Y., Garden City Publ. Co., 1928, 1-340. Lamb H . Suleiman the Magnificent, Sultan of the East. N. Y., Bantam, 1951, 1-328. Lamb H. Hannibal: one man against Rome. N. Y., Bantam, 1960, XII, 1-216. Lamb H . Babor the Tiger, first of the great Moguls. N. Y., Doubleday, 1961, 1-336. Lange J. Verbrechen als Schicksal. Studien an kriminellen Zwillingen. Leipzig, Thieme,

1929, 1-96. Lange-Eichbaum W., Kurth W. Genie, Irrsinn und Ruhm. Stuttgart, Reinchardt,

1967, 1-764. Langfeldt G. The mental state of the Norwegian traitor, Vidkun Quisling. Psychiatry

Digest, 1970, 31, N5, 11-16.

Ledute J. Criminologie et science penitentiaire. Paris, 1975, 1-832. Lenard Ph. Grosse Naturforscher. Eine Geschichte der Naturforschung in Lebens-

beschreibungen. Munchen, Lehmann, 1929, 1-324. Lennane G. A. Q. et al. Gout in the Maori. Ann. Rheum. Dis., 1960, 19, N2,

120-125.

Leonhardt K. AkzentuiertePersonlichkeiten. Berlin, Volkund Gesundheit, 1971, 1-328. Leonhardt K. Der Masochismus von Rousseau in seinem Leben und seinem literarischen

Schaffen. Ztschr. Klinische Psychologie u. Psychotherapie. 1974, 22, N 4, 324-339. Letourneau Ch. Evolution politique. P., 1890, 1-518. Letourneau Ch. Evolution de la morale. P., 1894.

Lettres de Turenne. P., Ministere des affaires culturelles, 1971, 1-670 (p. 11). Lewis W.S. Horace Walpole. N.Y., Pantheon Books, 1961, 1-215. Lloyd A. The maligned monarch. A life of King John of England. N. Y., Doubleday, 1972,

1428. Loehlin J.C., Lindzey G., SpuhlerJ.N. Race difference in intelligence. San

Francisco, Freeman, 1975. Loewenfeld L. Uber die geniale Geistesthatigkeit mit besonderer Berucksichtigung des

Genies fur bildende Kunst. Wiesbaden, Bergmann, 1903, 1-104. Levasseur P. E. L'instruction primaire aux Etats-Unis. Paris, 1894. 1-108. Lorenz K. Das sogennante Bose. Zur Naturgeschichte der Aggression. Wien, Borother-

Schoeler, 1963, XV, 1-415.

Lorenz K. On Aggression. N. Y., Bantam Books, 1969, 1-306. Lo у о t P. La goutte chez le due de Lorraine. Semaine des Hopitaux. Paris, 1953, 23, N 5,

1280-1289.

Ludwig E. Genie und Charakter. В., Zsolnay, 1932, 1-457. Lu dwig E . Beethoven. Life of a conqueror. L., Hutchinson, 1943, 1-271. Luke M.M. Gloriana. L., Gollancz, 1974, 1-734. Macaulay T. B. Critical & historical essays. L.-N. Y., Dent & Dutton, 1961, v. 1, 1-669;

v. 2, 1-669.

McGrow. The Modern men of science. N. Y., McGrow-Hill, 1966, 1- 620. Madariaga S. de. Christopher Columbus. N. Y., Ungar, 1967, 1-524. Madelin L. Les grands serviteurs de la monarchie. P., Flammarion, 1933, 1-126. Manfredi E. et al. Etude clinique (oculaire, cardiovasculaire (constitutionelle) et

genetique du syndrome de Marfan (Enquete sur 12 families). J. Genetique Humaine,

1977, 25, Suppl. 1-65. Mark V., Erwin F. R. Violence and the Brain. N. Y., Harper & Row, 1970, XIV,

1-170.

Martin R . G . Lady Randolf Churchill. L., Cassel, v. 1, X, 1-335, v. 2, XI, 1-384. Marx K. The secret diplomacy of the XVIII century. L., Sonnenschein, 1899, 1-96. Maurier D, de. Golden Lads. N. Y., Doubleday, 1975, 1-251.

Maynard E.C.L. Cleaning symbiosis and oral grooming on the coral reef. Biology of

the Month. Washington, 1968, 79-88.

Maynard-Smith J. Group selection. Q. Rev. Biol. 1976, 57, 277-283. Men and mice at Edinburgh. Reports from the Genetic congress. The «Manifesto».

J. Heredity, 1939, 30, N 9, 371-374. Mess F. Das geistige Reich von dieser Welt. Berlin, Verlag fur Staatswissenschaften, 1935,

1-78. M e s t e 1 A. Das physiologisch geistige Leistungsmaximum in Lebensalter. Munchen, Frank,

1967, 1-83.

Mitchell M. Gone with the wind. N. Y., MacMillan, 1948, 1-1037. Mobi us P . J . Uber das Pathologische bei Goethe. Leipzig, Barth, 1898, 1-208. Mobius P. J. Schopenhauer. Leipzig, Barth, 1904, 1-282. Monroe R. R. Anticonvulsiants in the treatment of aggression. J. Nerv. ment. Dis., 1975,

160, N2, 119-126.

Montegue A. (Ed.). Man and Aggression. N. Y., Oxford Univ. Press, 1968, 1-178. Montegue A. The nature of human aggression. L., Oxford Univ. Press, 1976, XI, 1-381. Moran C. W. Churchill. Boston, Houghton, Mifflin, 1966, 1-877. Morris D . The biology of art. London, Methuen, 1962, 1-176.

Morris D . The naked ape. A zoologist's study of the human animal. N. Y., 1967, 1-252. Moscheroesch H.M. Der nutzliche Gebrauch des adeligen Podagras mil alien dabei

befindlichen Tugenden desselben. 1739. Moyer К. Е. Physiology of aggression and implications for control. Personality and

psychopatology. N. Y.-L., Academic Press, 1971, 1-171, 61-92. Mueller E. F. & Brooks. Harnsaure undEifolgsstreben. Bild derWissenschaft, 1967,

4, N 5, 402-408. Napoleon. Vie politique et militaire de Napoleon, raconte par lui-meme au Tribunal de

Cesar, d'Alexander et de Frederic. Paris, 1827, v. IV, p. 16. Newman H.H., Freeman F.N., Holzinger К. J . Twins. A study of heredity

and environment. Chicago Univ. Press, 1937, 1-360. N i с h о 1 s R. С. The National merit twin study. Methods and Goals in Human Behavior

Genetics. N. Y.-L., Academic Press, 1965, 151-166, 231-244. Nitske W.R., Wilson C.M. Rudolf Diesel. Pioneer of the age of power. Norman,

University Oklahoma Press, 1965, 1-318. О d e n M . H. The fulfillment of promise. 40-year follow-up of the Terman gifted group.

Genetic Psychology Monographs, 1968, 77, 3-94. Orowan E. The origin of man. Nature, 1955, 175, N 4459, 683-684. Paddock J., Genoves S. Violence and behavior: a symposium on the origins of Man's

inhumanity to man. Am. J. Physical Anthropology, 1974, 41, N 1, 1-5. Penfield W., Jasper K. Epilepsy and the Functional Anatomy of the Human Brain.

Boston, 1954. 1-896.

The Physiology of aggression and defeat. N. Y., Plenum, 1971, 1-312. Pickering G. Creative malady. L., Alien & Unwin, 1974, 1-327. Plesse W., Rux D. Biographien bedeutender Biologen. Berlin, «Volk und Wissen»,

1977, 1-384. Post R. H. Possible cases of relaxed selection in civilized populations. Humangenetik,

1971, 13, N4, 253-284.

Procopius Caesariensis. Gotenkrieg, Bd. IV.

Prokop L. Die Chromosomen der Sport-Amazonen. Kosmos, 1972, N 10, 433-446. Puzo M. The godfather. Greenwich (Coun.) Fawcett, 1960, 1-447. Rackwitz E. Die unsere Welt verandern halfen. Berlin, 1971. Radestock P. Genie und Wahnsinn. Breslau, Trewend, 1884, 1-79. Reid E. V. Literary genius and manic-depressive insanity. Medical Record, 1913, 83,

N 6, 245-248. Rensch В. Homo sapiens: from man to demigod. N. Y., Columbia Univ. Press, 1972,

1-228. Revesz G. Talent und Genie. Grundzuge euner Begabungspsychologie. Berlin, Francke,

1952, 1-388. Riddel W. I., Carl K.G. Comparative investigations of the relationship between

cerebral indices and learning abilities. Brain, Behavior, Evolution, 1977, 14, N 6,

385-399.

Riehl A. Fuhrende Denker und Forscher. Leipzig, Quelle & Meyer, 1922., 1-240. R о s e n G. Sir William Temple and the therapeutic use of moxa for gout in England. Bull.

Hist. Med., 1970, 44, N 1, 31-39.

Rowse A. L. The early Churchills. N. Y., Harper, 1956, 1-378. Saitschick R. Denker und Dichter. Zurich, Rascher, 1949, 1-340. Sargent W. The psychology of faith. Brit. J. Psychiatry, 1969, 115, N 522, 505-518. Schevill F. The great elector. Chicago Univ. Press, 1947, 1-442. Schoenfeld M.R. Nicolo Paganini, Musical Magician and Marfan Mutant. JAMA, 2/1,

239, N 1, 40-42.

Schreffler K. Lebensbild des Talentes. Berlin, Nauck, 1948, 1-296. Schwartz H. Abraham Lincoln and the Marfan syndrome. JAMA, 1964, 187, N7,

473-479.

Scott W. S. Jeanne d'Arc. L., Harrap, 1974, 1-239. Seeck O. Geschichte des Untergangs der antiken Welt. Berlin, Siemenroth & Troschel,

1897, v. 1, 1901, v. 2. S e i d 1 i tz W. Allgemeines historisches Portratwerk. Eine Sammlung von 600 Portraten der

beruhmtester Personen aller Volker und Stande seit 1300. Munchen, Kunst &

Wissenschaft, 1884—1888, Bd. I-IV.

Seidel W. Gottfried Wilhelm Leibniz. Leipzig, Urania, 1975, 1-109. Selye H. From dream to discovery. N.Y., McGraw-Hill, 1964, 1-419. Sely e H. Stress without distress. L., Hodden & Stoughton, 1974, 1-171. Seze S., Ryckewaert A. La Goutte. P., Expansion scient. franc., 1960, 1-268. Sheinfeld A. Your heredity and environment. L., Chatto & Windus, 1972, 1-830. Shields J. Monozygotic twins. Brought up apart and brought up together. L., Oxford

Univ. Press, 1962, 1-264. Shuter R. Hereditary and environmental factors in musical ability. Eugen. Rev., 1966,

58, N3, 149-156.

Singh J. Some eminent Indian Scientists. Delhi, 1966, 1-131. Spoerri T. Genie und Krankheit. Eine psychopatologische Untersuchung der Familie

Feuerbach. Basel-N. Y., Karger, 1-136. Stafford R. E. Estimation of the interaction between heredity and environment for musical

aptitude of twins. Human Heredity, 1970, 20, N 3, 356-360. Stern C. Grundlagen der Humangenetik. Jena, Fischer, 1968, 1-754. Struve F. S., Klein D. F., Saraf K. S. Electroencephalographic correlates of

suicid ideation and attempts. Arch. gen. Psychiatry, 1972, 27, N 3, 363-367. Swanson D. W.,. Bohnert P. J., Smith J. A. The Paranoid. Boston, Little &

Brown, 1970, XII, 1-523. Talbot I. H. Gout. N. Y.-L., 1964, 1-261. Terman L.M. et al. Genetic studies of genius. I. Mental and physical traits of a

thousand gifted children. Stanford Univ. Press, 1925, 1-648.

Terman L.M. Genetic studies of genius. 1926-1947, Seconded, 1926—1947, v. I-IV. Terman L.M. Scientists and non-Scientists in a group of 800 gifted.men. Psychological

Monographs, 1954, N 378, v. 68, N 7, 1-44.

Terman L.M.,Oden M.H. The gifted child grows up. Stanford, 1948, 1-443. Thaddeus F. Frederick the Great. N. Y., 1930, 1-330. Thomas H., Thomas D.L. Living biographies of great scientists. N. Y., Garden

City, 1959, 1-314. 'Thomas H., Thomas D.L. Living biographies of famous novelists. N. Y., Garden

City, 1959, 1-305.

•Теуnbee A. Some problems of the Greek history. L., 1969, 1-538. Treue W. Mit den Augen ihrer Leibarzte. Dusseldorf, 1955. Trivers R. L. The evolution of reciprocal altruism. Quaterly Rev. Biol., 1971, 46, N 1,

35-37. Van Valen S. Brainsize and intelligence in man. Amer. J. physical Anthropology, 1974,

40, N3,417-424. Verdun M. Medizinische und gerichtsaztliche Anthropologie. Bericht 8. Tagung Dtsch.

ges. Anthropologie, (1963), 165, 134-136.

Vierordt H. Medizinisches aus der Geschichte. Tubingen, Laupp, 1910, 1-200. Waetzold W. Die Kunst des Portrats. Leipzig, Hirt, 1908. W a! d m a n M. Some English dictators. Waldvogel R. Aug der Fahrte des Genius. (Biologie Beethovens, Goethes, Rembrandts).

Hannover, Hahnsehn, 1925, 1-119.

Wasielewski W.J. Robert Schumann. Leipzig, Breitkopff u. Hartel, 1906, 1-532. Watts C. R., Stockes A. W. The social order of turkeys. Scientific American, 1971,

224, N6, 112-118.

Weigand. Turenne. P., Flammarion, 1929, 1-258. Weininger O. Geschlecht und Charakter. Wien-Leipzig, 1920, 1-599. Westhoff C.F., Bumpass L. The revolution in birth control practices of U. S. Roman

Catholics. Science, 1973, 179, N 4068, 41-44.

Whitehead A. Adventures of ideas. Cambridge, Univ. Press, 1943, 1-392. Wickler W. Die Biologie der Zehn Gebote. Munchen, Piper, 1971, 1-224. Wilde G. J. S. Inheritance of personality traits. Acta Psychol., 1964, 22, 37-51. Wilder J. Sugar metabolism in its relation to criminality. Handbook of correctional

psychology, 1947, 98-129..

W i 11 a r d N. Le genie et la folie en dix-huitieme siecle. P., Press Univ. France, 1963, 1-173. Williams D . Neural factors related to habitual aggression. Brain, 1969, 92, N 3, 503-520. Williams N. Elizabeth, Queen of England. L., Weidenfeld, Nicolson, 1967, 1-388. Williams N. The life and times of Henry VII. L., Weidenfeld, Nicolson, 1973, 1-224. Williams N. All the Queen's Men. N. Y., MacMillan, 1977, 1-272. Witt Stetten de. Gout and Metabolism. Scientific American, 1958, 198, N 6, 73-81. Woods F. A. Mental and moral heredity in Royalty. A statistical study in history and

psychology. N. Y., Holt, 1906, VIII, 1-312. Wussing H. Biographien bedeutender Mathematiker. Berlin, «Volk und Wissen», 1975,

1-533. Wyngaarden J. В., Kelley W. N. Gout and hyperuricemia. N. Y., Grune &

Stratton, 1976, 1-512.

А. А. ЛЮБИЩЕВ (1890—1972). Генетика и этика

Настоящая статья являет собой размышления по поводу статьи В. П. Эфроимсона «Генетика этики», присланной мне автором «на разнос», так как мы, несмотря на очень дружественные отношения, принадлежим к разным лагерям, и Владимир Павлович во всех своих высказываниях всегда оказывался ортодоксальнейшим, можно сказать «густопсовым», дарвинистом. Задачей его работы по письму было попытаться объяснить происхождение этики путем естественного отбора, «показать, почему человек в общем и целом, в своем большинстве и в большинстве поступков, вопреки всякой логике и здравому смыслу, вопреки всему решительно все- таки порядочен». По мнению одного биолога, читавшего рукопись в первом варианте, объяснение этики естественным отбором является «последней надеждой» (для кого?).

Я, конечно, не рассчитывал, что рукопись Эфроимсона меня переубедит, не рассчитывал я также, что и мне удастся его переубедить, и поэтому полагал, что мой «разнос» ограничится указанием на то, что для меня кажется совершенно ошибочным. Но прочтя рукопись, которая еще далека от окончательной формы, я был несказанно удивлен и обрадован, так как в постановке проблемы была обнаружена такая широта, которая у «густопсовых» отсутствует. Для этого приведу заключение, которое дает общий обзор статьи: «Европа прожила Средневековье, черпая этику из непоколебимых религий. Затем эту веру сменила рационализированная и адаптированная религия Реформации. XVIII—XIX вв. человечество прожило верой в разум и прогресс. 1-я мировая война пошатнула эту веру. Человечество обратилось к социализму и коммунизму. Но в последней трети XX в. человечество убедилось в том, что представляет собой социализм национальный, коммунизм мао-цзедуновский, нарушения социалистической законности в СССР в известные периоды нашей жизни.

Место слепой веры в религиозные запреты и догмы, кстати, во многом соответствующие требованиям общечеловеческой этики, начиная хотя бы с десяти заповедей, заняли сначала рационализм, а затем псевдодиалектическое, по существу же софистическое отношение к этике: восторжествовал иезуитский принцип «цель оправдывает средства».

Но, избавившись от религиозных догм и от веры в вождей и руководителей, которые знают все лучше других, все же нелегко жить по смутно ощущаемым законам этики, в условности которых человечество так долго и так упорно убеждали со всех сторон и так наглядно. Слишком долго проповедовались классовость, временность, условность этих законов, их субъективность. Слишком малочисленна прослойка тех, кто, не веря в религию, освободившись от политических догм, стоически готовы жить по тем законам этики, следование которым обходится так дорого. Однако эволюционно-генетический анализ показывает, что человечество с самого начала своего развития проходило жесточайший естественный отбор на закрепление тех инстинктов и эмоций, которые мы называем альтруистическими и этическими, что оно проходило жестокий отбор на становление общечеловеческого чувства справедливости, что этот естественный отбор связал все человечество единым органом — совестью. Нельзя это чувство трактовать как следствие давних пережитков религиозного воспитания, как результат массового подавления индивидуальных стремлений к борьбе за свое место в жизни, нельзя это чувство рассматривать как признак слабости, неполноценности, как защитную психологическую реакцию по отношению к сильным захватчикам.

Наоборот, чувство справедливости, совесть вела на подвиги, звала к величайшему напряжению сил, правда, не тогда, когда это напряжение нацеливалось на угнетение других людей.

Наоборот, это чувство всегда и во все времена стремились извратить, подавить захватчики и тираны. Это естественное, природное чувство совести можно временно заглушить у части или у многих. Тот, кто его лишен, легко накупит единомышленников. Он может захватить власть и создать могучую систему массового обмана и дезинформации. Но страна, которая это допустит, обрекается на деградацию. Секрет'прост. К бессовестной власти быстро присасываются бессовестные исполнители. Мир не знал империи, армии, флота более могущественных для своего времени, чем империя Филиппа II. Полстолетия власти инквизиции сбросили Испанию в такую пропасть, из которой она не может выбраться много столетий. За империей Ивана Грозного неизбежно последовало смутное время. За блестящими успехами Гитлера последовал небывалый в истории разгром».

Полностью переписанное мною заключение дает прекрасное резюме статьи и чрезвычайно широко затрагивает современные проблемы этики, связь с генетикой и теорией эволюции, политикой, религией и проч.

Но конечно, широте и свободомыслию в постановке задачи совершенно не соответствует та попытка ее решения, которую предпринял Эфроимсон. Я попытаюсь разобрать отдельные моменты, при этом чрезвычайно удобно будет ссылаться на отдельные фразы заключения. Изложение будет, вероятно, достаточно хаотическое, что вполне понятно и из чрезвычайного разнообразия затронутых вопросов и фрагментарности изложения, а также отчасти из-за состояния моего здоровья (недавно перенес тяжкую травму).

О врожденности преступлений. Мы имеем крайних антагонистов: 1) врожденные преступники (Ломброзо), 2) все люди рождаются одинаковыми — все дело в экономике (примитивные марксисты, у нас еще сохранившие многие из своих позиций). Синтез давно дан Аристотелем в «Этике»: большинство преступлений объясняется экономическими причинами, но самые тяжкие (к числу которых Аристотель относит тиранию) экономически не объясняются. В современной советской печати самые осторожные попытки с указанием на то, что генетика тоже играет роль в происхождении преступлений (например, М. Д. Голубовский), часто вызывают решительные окрики, что биология тут ни при чем. Но советская практика принимает наличие «неисправимых преступников», по отношению к которым как «временная мера» (на 100 лет, 1000 или геологический период?) применяется смертная казнь, совершенно несовместимая с социализмом. Генетики склонны думать, что, хотя склонность к преступлению, как всякий фенотипический признак, есть равнодействующая генотипа и условий среды, но по аналогии с морфологическими признаками есть практически неисправимые преступники, есть обширная категория зависящих от условий и есть, так сказать, непоколебимые праведники. Есть преступления, которые иначе как склонностью к преступлениям объяснить невозможно. Поэтому крайние представители — неискоренимые злодеи и доблестные герои различаются легко. Противоположная точка зрения — нет принципиально неискоренимых злодеев, и разница между кажущимися антиподами вовсе не так велика, если вообще существует. Эта последняя точка зрения в христианстве особенно ярко выражена у иезуитов.

Среди ярких воспоминаний моего детства фигурируют романы Жюля Верна «Дети капитана Гранта» и «Таинственный остров», связанные с личностью Айртона. В «Детях» это кошмарный бандит, совершивший много преступлений, связанных с вероломством, в «Octpcme» — герой, готовый пожертвовать своей жизнью для спасения товарищей. Большинство людей считает такую фигуру совершенно нереальной, однако есть реальные фигуры исправившихся кошмарных преступников. Я только что перечел «Братья Карамазовы» и наиболее интересное узнал из примечаний. Оказывается, прообразом Дмитрия Карамазова, невинно осужденного за отцеубийство, был подпоручик Ильинский (Достоевский Ф. М. Собр. соч. 1958. Т. 10, с. 465-467), но реальный факт был почему-то смягчен Достоевским. Из официальных документов видно, что убийцей был младший брат подпоручика, сумевший превосходно подделать улики под старшего брата. Через двенадцать лет по совершении преступления и через десять лет после заключения в острог старшего Ильинского младший не выдержал угрызений совести и решился искупить свой грех освобождением невинно осужденного и принятием на себя заслуженной кары. После нового процесса настоящий убийца был приговорен к каторге, а неповинный арестант освобожден. Преступление архикошмарное: тщательно обдуманное отцеубийство с корыстными целями и оклеветание родного брата с полным успехом этого хорошо обдуманного предприятия. Что заставило младшего Ильинского сознаться в преступлении? Только совесть; шкурные соображения, даже разум были против этого.

Из заметок Достоевского (там же, с. 466-^467), по-видимому, к другому случаю, но чрезвычайно сходному, можно построить такую схему: 1) отец-мерзавец вроде Федора Карамазова, по отношению к которому сыновние чувства не приложимы (из речи адвоката на процессе Дм. Карамазова), 2) младший сын (убийца) тайно влюблен в невесту старшего брата, кутилы и беспутного человека, 3) невеста уходит от обвиненного и, возможно, выходит замуж за убийцу, 4) когда жена узнает истину, она умоляет каторжника молчать, каторжный соглашается: «я привык», но несмотря на это убийца признается в преступлении.

Лукавый разум, свободный от всяких предрассудков в смысле совести, легко заставил бы Ильинского не признаваться: 1) убив отца, я совершил полезное для человечества дело, устранив мерзавца, 2) оклеветав брата, я тоже совершил полезное дело, так как брат кутила и погубил бы свою невесту, а я ей дал счастливую жизнь, 3) сейчас я не имею права признаваться, так как от этого пострадают на всю жизнь совершенно невинные моя жена и дети, на которых ляжет пятно отцеубийцы, 4) брат уже привык к своей доле (осужден на двадцать лет, отсидел десять, а, конечно, первые десять лет каторги много легче последних), вероятно, для его морального характера это будет полезно, 5) после окончания каторги я могу обеспечить брата и дать ему возможность насладиться свободой после тяжкого заключения, 6) уходя сам на каторгу, я не могу обеспечить ни свою семью (по запискам Достоевского, младший просит старшего быть отцом его детей), ни его самого. Получается, что исправление преступления само выглядит преступлением.

И однако на все доводы лукавого разума категорический императив, совесть, отвечает: «Ты должен сознаться». У Достоевского конец почему-то смазан. Смердяков (возможно, незаконный сын Федора Карамазова), естественно озлобленный, истинный убийца почему-то признается в убийстве Ивану Карамазову. Но это признание не влияет на приговор, так как сам Смердяков кончает самоубийством и в записке не пишет, что он истинный убийца. Показания Ивана Карамазова на суде производят самое странное впечатление, и он заболевает горячкой (непонятен конец, не сказано, что Иван Карамазов умер, а если он и выздоровел, то должен был предпринять дело о реабилитации брата). Вот наличие совести у Ильинского и заставляет его считать в конце концов положительным типом, а не отрицательным. Но как же мог положительный тип совершить кошмарное преступление? Возобладали эмоции над совестью и использовали доводы не истинного, а лукавого разума. Тут, видимо, была любовь к невесте брата, а мы знаем, что из-за любви прекрасные по существу люди могут совершать самые тяжкие преступления. Но весьма возможно и даже вероятно, что не каждый человек, а лишь человек с повышенной (врожденной или наследственной) способностью к очень сильной влюбчивости и повышенным половым потенциалом может проявить такое сильное доминирование эмоции над совестью. В этом смысле такое преступление в известной степени генетически поощряется.

Генетически нормированные эмоции и совесть — вот два фактора поведения Ильинского. А что такое совесть? По Эфроимсону, это тоже генетически нормированный отбором фактор. Выходит, таким образом, оба периода жизни Ильинского — преступление и раскаяние связаны с генетикой. Вряд ли можно согласиться с этим в рассуждении совести. Верно, что совесть в том или ином выражении можно найти, вероятно, у всех народов, но приказы, которые дает совесть, глубоко различны. В случае Ильинского совесть диктует признаться в совершенном убийстве, в других случаях она диктует: «Убить», причем и то и другое может быть в рамках одной религии. В страшной повести Шевченко «Гайдамаки» гайдамаки кинутся истреблять всех католиков и евреев, освящают мечи, и вождь их, Гонта, сам убивает прижитых им от католички малолетних детей, воспитанных иезуитами: «Не я вас казню, а присяга». Значит, даже среди православных христиан существует такое резкое расхождение в понимании совести. Да, конечно, и это один из мощных аргументов в пользу независимости морали от религии. Разбирать эти доводы сейчас нет места, но и категорический императив Гонты подчинен своеобразно им понимаемой цели спасения человечества. Католики, по мнению запорожцев и гайдамаков, уже не христиане, и, убивая своих детей, предавая их мученической смерти, он (как и Торквемада) заботится о спасении их души. Так ли дика его аргументация? Но почитайте «Дневник писателя» Достоевского. Наш великий писатель тоже считает католицизм уже не христианством, видит всюду следы «католического заговора» и призывает, Россию на войну со всей Европой во имя торжества православия. Он понимает, что это потребует огромного кровопролития, но это кровопролитие предотвратит другое, гораздо более сильное, и потому вполне допустимо. Я не вижу большого различия идеологий Достоевского и Гонты. Но Достоевский сам никого не убил! Да, не убил, а что хуже: убийство или подстрекательство, моральное развращение, приводящее к убийствам.

В басне И. А. Крылова «Сочинитель и разбойник» разбойник в аду претерпевает менее длительные мучения, чем сочинитель, влияние развращающих писаний которого продолжается долго после его смерти. Как отравление считается более квалифицированным видом убийства, чем, например, удушение или убийство при помощи ножа и топора, так и стимулирование убийства хуже убийства. Но прекрасно сказано в драме Б. Шоу «Святая Жанна»: «Неужели Христос должен быть распинаем каждое столетие, чтобы спасти людей, у которых нет воображения?» Я охотно допускаю, что президент Трумэн не способен убить человека, но он был способен отдать приказ, чтобы сбросить атомные бомбы, убившие несколько сотен тысяч людей. Летчик, сбросивший бомбу, сошел с ума, так как он «видел» результаты бомбы, а Трумэн этого не видел. Но на стороне Трумэна было большинство американцев, ненавидевших Японию за вероломное нападение на Пирл-Харбор, считавших, что атомная бомба ускорит наступление мира и спасет жизнь многих американских солдат.

Но бывают рассуждения, где нет и таких оправданий. Во время разбойничьей войны сталинской России с Финляндией один мой знакомый, несомненно умный и гуманный в своей жизни человек, как-то выразился: «Уже соображения престижа заставляют нас закончить победоносно (до поставленной цели — полного подчинения Финляндии во главе с Отто Куусиненом) эту войну». Что это значит? Мы начали несправедливую войну и несравненно более тяжелую войну, чем думали. Но из-за соображений престижа мы должны закончить порабощение маленького героического народа, хотя такой престиж будет стоить многих тысяч жизней ни в чем неповинных людей. Наконец, возьмем случай, как говорят, не столь уж редкий во время войн. Два генерала со своими частями занимают соседние участки на фронте. Между ними лично весьма неприязненные отношения. На участке одного генерала яростные атаки врага, связанные с большими потерями и возможностью поражения. Своевременная помощь соседа облегчит положение и уменьшит потери. «Пусть его (т. е. не его, генерала, а находящихся в его подчинении ни в чем неповинных солдат) потреплют», думает его сосед. Он приходит на помощь не тогда, когда его помощь наиболее эффективна (в этом случае славу победы разделил бы и его ненавистный ему сосед), а тогда, когда неудача совершенно очевидна и вся честь падает на долю пришедшего на помощь генерала. Кажется, в «Войне и мире» такой случай описан для известного, весьма популярного генерала Ермолова, но это надо проверить. Были ли случаи, когда в конце жизни такой генерал каялся в своем страшном преступлении? Я об этом не слыхал. Значит, такой генерал хуже Ильинского или среднего разбойника, который нередко с сокрушением раскаивается в своих злодеяниях. Он, конечно, не лучше, но, вероятно, не хуже.

Все дело в моральном кодексе. «Не убий» в обычном смысле слова (т. е. нельзя без провокации убить в мирное время гражданина своей страны) прочно вошло в моральный кодекс, а до внедрения новой заповеди «Всяк ненавидящий брата своего человекоубийца есть» еще очень далеко. Война не считалась преступлением, напротив, военные считались самыми почитаемыми людьми в обществе, а для крупного командира рядовые солдаты уже не люди, а просто военный материал. Помню, в первую мировую войну в одной из газет (кажется, в «Новом времени») попалась такая фраза: «Россия может позволить себе роскошь расходования резервов, чего не могут, например, Франция или Англия». Из-за большого количества населения Россия может более беспечно идти на большие потери. Такие большие потери иногда составляли даже объект хвастовства. Мой двоюродный брат, воевавший в первую мировую и погибший в гражданскую войну, возмущался хвастовством многих офицеров: «От моей роты осталось 20—30 человек и т. п.», видевших в больших потерях проявление героизма, которым можно похвастаться. Мой кузен резонно им отвечал: «Чем хвалитесь? Большими потерями. Вы хвалитесь тем, например, что взяли определенную высоту ничтожными потерями, а не тем, что от роты почти ничего не осталось».

Недостаток воображения, когда хорошие люди говорят фразы, не представляя совершенно ясно, что за этими фразами реально кроется, создает колоссальную общественную опасность, несравненно большую, чем наличие в стране нескольких сотен или тысяч бандитов, так как такое отсутствие воображения, придание чрезмерного веса «престижу» и проч. является важным источником международных конфликтов и войн, по сравнению с которыми рядовой бандитизм является жалкой игрой.

О порядочном человеке. Поэтому на вопрос Эфроимсона: «Почему же большинство людей все-таки порядочны?» можно ответить вопросом: а что такое порядочный человек? Это, конечно, человек, пользующийся уважением сограждан, а бандит, например, таким уважением не пользуется. Неправда, бандиты и разбойники всегда пользовались и сейчас пользуются уважением основной массы населения. Возьмем «Руслана и Людмилу». Там весьма положительным «порядочным» человеком является Финн, но ведь он же старался вызвать расположение Наины, сделавшись разбойником. А Гарольд Гардрада? Когда он был просто «порядочным» человеком, дочь Ярослава Мудрого отвергла его притязания, а когда он «город Мессину в раззор разорил, разграбил поморье Царьграда, ладьи жемчугом по края нагрузил, а тканей — и мерить не надо», то Ярославна согласилась стать его женой; его, кстати, избрали норвежским королем. Но, скажут, такая высокая оценка разбойничанья — дело прошлое. На родине Гардрады и вообще в Скандинавии сейчас, видимо, разбойничий дух исчез, но в такой стране, как США, чрезвычайной популярностью пользуются «комиксы», где гангстеры изображаются с довольно привлекательной стороны.

Но зато в странах социализма этого нет! Не совсем, пожалуй, так. Какой популярностью пользуются фильмы с Фантомасом; а популярная среди молодежи песня «Бригантина поднимает паруса», о чем там речь: о флибустьерах, морских разбойниках, «веселом Роджерсе» (черный пиратский флаг с оскаленным, как бы смеющимся черепом), даже о знаменитом капитане Флинте. Не разбойничья идеология сама по себе внушает ужас и отвращение, а только там, где она касается непосредственно нас.

Но есть бесспорно непорядочные люди, например людоеды! Современные цивилизованные люди так отошли от этого, что даже использование мертвого человека в качестве пищи для спасения жизни рассматривается как предосудительный поступок (случай с Мальмгреном в экспедиции Нобиле). Правда, страшные рецидивы массового людоедства наблюдались недавно в нашей стране (1921 —1922 гг., коллективизация и, видимо, во время последней войны), но это объяснялось уже исключительно тяжкими экономическими условиями. Мы бесконечно далеки, казалось бы (вероятно, думают многие, и генетически), от таких явлений квалифицированного людоедства, какие описаны (я имел сведения из трех источников) в некоторых местах Центральной и Южной Америки: рождают от пленных женщин детей, их воспитывают, положим, до 10-12-летнего возраста, а потом убивают и съедают, а когда пленные женщины перестают рожать, то съедают и их. В одном из советских журналов я читал, что сейчас этот обычай вышел из употребления и вообще людоедство идет на ликвидацию, так как племена догадались, что если они будут усиленно питаться друг другом, то в конце концов взаимно друг друга поедят. Но, говорят, эти племена квалифицированного людоедства отличаются изумительной вежливостью в пределах одного племени. Они не понимают абстрактной человеческой гуманности, их гуманность сосредоточена в пределах племени, вернее, может быть, что их людоедство ограничивается определенным кругом враждебных племен.

Об этом можно кое-что прочесть у нашего выдающегося путешественника Миклухо-Маклая. Он высадился с двумя слугами в совершенно неисследованном месте Новой Гвинеи и благодаря тактичному обращению сумел войти в полное доверие туземцев. Оказывается, среди посещенных им племен были и людоеды, причем один раз он не был вполне уверен, что в поданном на ужин желе не было человеческого мяса. Один из его туземных друзей рассказывал, как один из туземцев убил как бы на правильной охоте забредшую случайно девушку чужого племени и потом ее съели всем селением. Убивший девушку туземец хотел сначала ее захватить себе в жены, но жители его села воспротивились, так как в этом случае он бы один воспользовался девушкой, а тут все попробовали по кусочку.

Отказ от всечеловеческой, космополитической морали есть страшный регресс, и чудовищные следствия такого отказа мы ощущаем в XX в. Я помню войну в начале XX в. — русско-японскую. Было торжественно объявлено: «С военнопленными, как законными защитниками своего отечества, надлежит обращаться человеколюбиво», и, как правило, имело место такое обращение. Противники уважали героев противной стороны (о подвиге Рябова, матросов «Стерегущего» и «Орла» японцы сообщили русскому командованию). Регресс начался в первую мировую войну, когда военнопленных принуждали работать на работах военного характера (Мурманская дорога и проч.), а дальше пошло как по маслу.

В «Поднятой целине» представлены три положительных героя, весьма «порядочных»: Давыдов, Нагульнов, Разметнов. Нагульнов стремился рубать беляков, это доставляло ему колоссальное удовольствие, а обычные мирные работы он часто считает «бабьим делом». Разметнов наиболее гуманный из всех и ему жаль несчастных детей «раскулаченных». Но Давыдов с негодованием вспоминает, что в свое время его сестра была вынуждена пойти на скользкий путь порока. Так при чем тут «кулаки»? Они представители эксплуатирующего класса, «нелюди», к ним человеческая жалость не относится. Может вызвать возмущение, что я сравниваю «порядочного» Давыдова с людоедом, поедающим детей, прижитых с женщинами чужого племени. Конечно, Давыдов ни одного ребенка не съел, но сколько детей съела система, проводимая Давыдовым и ему подобными?

На Украине в 1940 и 1941 гг. почти не было детей, поступавших в первый класс сельских школ: дети соответствующих возрастов были нацело «съедены» коллективизацией. Вся Украина была в сильнейшей степени охвачена голодом в то время, и, принимая во внимание ее население около 40 млн., количество рождающихся около 4 % и гибель от естественных причин младенцев около 30 %, мы получим, что за 2 года родилось около 3,2 млн. человек, умерло от «обычных» причин около 1 млн. и около 2 млн. детей погибло в результате коллективизации. Общее число погибших от коллективизации по разным источникам определяется в 8-10 млн. человек. Большинство из них погибли тихой, голодной смертью. А ведь все они погибли как следствие деятельности «порядочных» людей.

Порядочный человек — это тот, кто отвечает моральному среднему уровню определенного коллектива. Гражданская война возникает тогда, когда оказывается два или более коллектива в одной стране, резко различающихся по своим моральным кодексам — непримиримость моральных кодексов приводит или к исчезновению одного коллектива, или к отказу от обязательности тех особенностей кодексов, которыми отличаются кодексы разных коллективов. Вырабатывается один общий моральный кодекс и следующие ему называются порядочными людьми. Как сказано в Апокалипсисе: «Хуже, что ты не холоден и не горяч, а тепел, и я изблюю тебя из своего рта». Порядочный человек — теплый человек. Он вполне приличен в нормальное время, но «возникает какая-то идеологическая мутация», отнюдь не связанная с хромосомами, массовый психоз, один коллектив расщепляется на два с непримиримыми идеологиями, и вполне «порядочные люди» превращаются в чудовища. Вернее, для лиц иного коллектива они кажутся чудовищами, а сами они считают своих противников чудовищами, «нелюдьми» и проч.

«Кто борется с чудовищем,,пусть остережется, чтобы самому не сделаться чудовищем», как сказал Ницше и сам показал, что не остерегся и, критикуя многие отрицательные явления, сам создал чудовищную идеологию. Энвер, Талант и прочие младотурки, усвоив европейскую культуру, разрушили мусульманскую основу Турции и первыми (до Гитлера) осуществили геноцид на армянах. Борьба с чудовищем царизма привела к возникновению несравненно худшего чудовища — сталинизма, а сталинизм породил гитлеризм. Так может быть, остеречься невозможно и всякий борющийся с чудовищем неизбежно сделается чудовищем? К великому счастью для человечества тот же XX в. породил не только чудовищ. Борьба ненасильственными средствами, призыв к хладнокровию в разгар борьбы — все это уже дало замечательные плоды и имеет уже целую серию мучеников ( Ганди, Кеннеди, М. Л. Кинг, самосожжение буддистов и квакера в США и проч.), но все это новое этическое движение никак не связано ни с хромосомами, ни с естественным отбором, а с идеологическими мутациями, если можно так выразиться, на вполне идеалистической, а не материалистической основе.

Что такое преступление? Но если определение порядочного человека относительно, то возникает вопрос, как лучше всего определить преступление. Оно уже дано как определение «греха» в известной проповеди Иоанна Златоуста: «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа? Жало смерти — грех, сила же греха — закон». Там, где нет закона, нет и преступления. Могут ли быть преступления у животных? Эфроимсон приводит ряд цитат из Киплинга о «законе стаи». Так как стадность — чрезвычайно широко распространенное явление, связанное с наличием вожаков, нормами поведения членов стаи, то можно говорить о законе стаи на чисто инстинктивной основе. Мы не будем говорить сейчас о генезисе таких инстинктивных законов, большинство человеческих законов так или иначе формулируются на разумной, а не инстинктивной основе. Но и природа человеческих разумных законов чрезвычайно разнообразна. Самое широко распространенное — собрание законов в виде кодекса в каждом государстве, обязательное для всех граждан. Есть особый термин для обозначения такого права (я не могу его вспомнить, обозначим просто кодекс). Есть обычное право: совокупность неписаных законов, молчаливо принимаемых населением, и мы знаем, что и в судах с этим обычным правом считаются. Есть религиозное право — источник кодексов в государствах, признающих государственную религию, и есть, наконец, естественное право.

Естественное право исторически выводилось из религиозного, и потому марксисты склонны отрицать его необходимость. Для марксистов ближайшая цель — осуществление внеклассового общества, для достижения этой цели1 можно не брезговать никакими средствами, а с ликвидацией классового общества исчезнут и пережитки классового общества — преступления, право будет вовсе не нужно. Это вовсе не карикатура, а так думали все «порядочные» марксисты времен гражданской войны. Почему после смертной казни было не бессрочное или длительное заключение, а 10 лет? Через десять лет, энтузиасты верили, будет построено бесклассовое общество, незачем держать в тюрьме более длительные сроки. На самом деле марксизм тоже включал естественное право, но не на религиозной, а, как они думали, на строго научной основе.

Без опоры на естественное право нельзя оправдать не только революцию,, но да.же многие крупные реформы, например освобождение без вознаграждения-рабов или крепостных. Ведь священнейшим правилом всякого законодательства является: «Закон не имеет обратной силы, нельзя судить по несуществующему закону». Рабовладение в США до середины XIX в. было вполне'легально, и каждый гражданин, не совершив ни малейшего преступления, мог вложить свой капитал в рабов — и вдруг все рабы освобождаются без вознаграждения, и он, не совершив никакого преступления, теряет свое имущество, его наказывают по несуществующему закону. На самом деле освобождение рабов произошло вследствие естественного права. Человек рожден свободным (декларация Руссо о независимости), тот, кто имел рабов, всегда нарушал этот естественный закон. Не введен новый закон, а восстановлен все время нарушающийся старый. Так же оправдывается поступок Вашингтона. Он — бывший офицер английской армии (а офицерство, как известно, там было добровольно), присягавший королю, участвовавший в завоевании Канады, и вдруг он идет против законного монарха. Основа — естественное право, декларированное опять Джефферсоном: правительства созданы лишь для того, чтобы заботиться о благе населения; если правительство эту обязанность нарушает, население свободно и от всяких обязательств по отношению к правительству. Присяга не действительна: это иродова клятва. «Право законного восстания», включенное в Великую хартию вольностей, здесь оправдывается естественным правом.

«Естественное право» марксизма лишено связи с идеализмом, оно покоится на теории прибавочной стоимости. Капиталисты могут сказать: мы не нарушали законов страны, как вы имеете право считать нас грабителями и отнимать законно приобретенное имущество? Марксисты отвечают: вы действовали законно лишь по кодексам ваших стран, но не согласно научно обоснованному естественному праву. Маркс доказал, что всегда вы непрерывно грабили прибавочную стоимость, и правительства, санкционировавшие такой грабеж — соучастники грабежа. «Экспроприация экспроприаторов» — не нарушение закона, а восстановление его. Логично, что все упорствующие капиталисты объявлялись преступниками, «врагами народа».3ащита капитализма может идти не ссылкой на существовавшие до революции законы, а только критикой марксистской теории прибавочной стоимости и анализом последующей политики революционных правительств.

Международное право — первые шаги по созданию сверхгосударственного кодекса. Его пока нет, и потому война не является преступлением с точки зрения существующих кодексов. Сейчас уже имеется мощное движение в пользу признания войны как таковой преступлением (с учетом, конечно, самообороны и проч.). Нюрнбергский процесс был первой крупной попыткой межгосударственного суда. Он не вызвал протеста, так как преступления Гитлера были чудовищны, но с точки зрения процессуальной сделаны два упущения: 1) не было сформулировано на основе естественного права положений, на основе которых можно судить государство, а умолчание о естественном праве дает возможность говорить противникам, что сам суд был незаконен, так как он судил на основе несуществующих кодексов; 2) судьи были только из числа победителей. И конечно, вместо популярного, но весьма ограниченного по своему значению положения:. «Победителей не судят» гораздо правильнее будет сказать: «Победители не судят». Эти два крупных процессуальных упущения дают возможность оспаривать закономерность нюрнбергских решений, в особенности если прибавить, что Сталин и его последователи в случае их поражения подлежали бы суду не меньше, чем Гитлер. Но «первую песенку зардевшись спеть» — и сейчас уже победители нахально выступают с решением вопросов, как будто те ли законы были приняты. Обвиняют Израиль в «агрессии», забывая, что сами-то агрессоры первого класса (война с Финляндией, захват прибалтийских республик, будапештский погром и проч.). Осуждение нацизма в принципе не мешает по примеру Сталина, дружившего с Гитлером, дружить с современным представителем гитлеризма Абдель Насером.

Прочного мира (основанного не только на страхе перед последствиями атомной войны, что имеет место сейчас), дающего возможность надеяться на постепенное разоружение, человечество может достигнуть лишь на основе новой интернациональной космополитической идеологии, заключающей в себе такие пункты: 1) создание международной организации, решающей все разногласия между государствами; этой организации должно быть передано монопольное обладание атомным оружием с контролем над всеми государствами; только таким путем можно получить моральное право препятствовать распространению атомного оружия; 2) это, конечно, связано с отказом от абсолютного суверенитета государств; 3) само собой разумеется, что должна быть полная свобода и мирное сосуществование разных идеологий; 4) должно быть создано интернациональное переселенческое управление для переселения избытка населения одних стран в другие места, где достаточно места; 5) социалистический принцип, что только труд дает право на собственность, должен быть распространен на полезные ископаемые и другие естественные богатства, не созданные человеком и потому не принадлежащие никакому человеку и никакому государству, оказавшемуся случайно обладателем данных ему природой богатств. Все это, конечно, грандиозная задача, ее нельзя выполнить в одно-два десятилетия, но та мешанина правовых понятий, которая сейчас имеет место даже в претендующих на прогрессивность «социалистических» государствах, может привести: 1) или к страшной мировой войне, 2) или к колоссальным экономическим потрясениям, вызванным чрезмерной гонкой вооружений (чего стоит война с маленьким отсталым Вьетнамом такому экономическому гиганту, как США), перенаселением некоторых государств. Несомненно, что само наличие атомных бомб является мощным стимулом для развития антимилитаристских идей, и так как немало крупных деятелей сейчас выступают антимилитаристски (назовем Ганди, Тейяр де Шардена, Эйнштейна, Сент-Экзюпери, Веркора и проч.), то даже тяжкодумные народы могут придти к пересмотру старых националистических и империалистических постулатов. Поэтому нельзя отчаиваться в том, что лозунги борьбы только ненасильственными средствами (осуждение всех войн и всех кровавых революций) могут сделаться убеждением господствующей части населения, и при этом без всяких генетических мутаций. Мы подошли к вопросу о естественных основах этики и поведения человечества.

Об основах морали и этики. Господствующим мнением является то, что на поведение человека влияют наследственность («природа», по Гальтону) и среда. Но это мнение нуждается в пересмотре. При наличии двух возможностей легко впасть в ошибку: если доказано, что то или иное поведение не связано со средой (воспитанием и проч.), то, значит, оно наследственно или врожденно, по современным воззрениям, так или иначе связано с генетикой, хромосомами и иными формами материальной (экстрахромосомальной) наследственности. При этом забывают (хотя все ее, конечно, знают) о наличии специфической для человека не биологической, а идеологической наследственности, обусловленной наличием у человека языка и связанной с устными традициями, книгами, религией и т. д. Эта идеологическая наследственность, совершенно не связанная с хромосомами, играет у человека колоссальную роль, в частности в выработке так называемого национального характера и длительных традиций отдельных государств.

Даже великие революции, начавшись, казалось бы, с совершенного сокрушения традиций, кончались обычно восстановлением старых лозунгов. Подлинно великий и новый лозунг Великой французской революции «Свобода, равенство и братство» скоро был забыт; вместо него с беспощадной свирепостью внедрялся лозунг «Единая и неделимая Франция», совсем не революционного характера, унаследованный от Людовика XI, Ришелье и Людовика XIV и давший основу для воцарения Наполеона, страшной централизации Франции. Возвеличение «кровью купленной славы» сохраняется во Франции и сейчас: две нелепых войны во Вьетнаме и Алжире, сейчас грандиозная подготовка к 200-летию со дня рождения Наполеона.

Возвращение к империалистическим лозунгам имеет место и в СССР, даже форма офицеров чрезвычайно напоминает форму старой царской армии. А идеологический империализм (старый лозунг Муравьева: «где поднят русский флаг, он не должен больше опускаться» — одно из положений, приведшее к конфликту с Китаем) сейчас только разбавлен лицемерием. Средняя Азия, по старой терминологии, была завоевана, покорена, как поется в солдатской песне:

Вперед, туркестанский стрелковый наш полк, Вперед, на победу и славу, Отцами твоими сей край покорен, На счастье под русской державой.

Сейчас последняя строка принимается: от соединения с Россией народ Средней Азии выиграл, но уже отрицается, что край был покорен, а он был присоединен во всякой случае не против желания населения (о штурме Геок-Тепе предпочитают умалчивать). И не только Средняя Азия— огромное количество районов России, оказывается, основано на добровольном присоединении. Как это вяжется с представлением о царской России как «тюрьме народов», тогда как огромное количество народов само лезло в эту тюрьму?

Старые прочные идеологические лозунги легко возрождаются даже после временного исчезновения, но, несомненно, в развитии народов имеют место и идеологические мутации, большею частью в прежние времена в форме новых религий. Какие факторы играют здесь роль? Конечно, играют роль и внешние, прежде всего экономические факторы. Старая пословица: «Кто на море не бывал, тот и Богу не молился». В благополучные времена народы не склонны много думать об изменении идеологии, но экономика является лишь разрешающим моментом, не влияя существенно на специфику идеологий, а также влияет на эмоциональную интенсивность нового идейного движения. Основой же всякой серьезной идеологии является длительное размышление основоположников новой идеологии и создание достаточно последовательной системы. Это выражается в священных писаниях, лежащих в основе всех современных развитых религий: попытка окончательно кодифицировать поведение на основе незыблемых положений. Мы знаем, что попытки создать абсолютно надежную систему на основе разума и определенных догм неизменно кончались провалом. Христианство приписывало себе «воссия мирови свет разума», протестанты считали, что они рационализировали католичество, без участия разума не обходилась ни одна ведущая религия. Но тот же разум приводил к расхождениям недавних единомышленников, и возникали ереси, боровшиеся друг с другом, так как каждая считала себя обладательницей всей истины. Это же случилось и с попыткой как бы антирелигиозного обоснования — марксизмом. Здесь тоже было принято, что они обладают единственно правильной, научно обоснованной истиной, а все остальные — или враги, или в лучшем случае наивные недоумки, не понимающие марксизма. Была сделана неслыханная в мировой истории попытка провести через все науки марксистско-ленинскую идеологию. Результат всем известен, но, несмотря на это и на полный развал коммунистического движения (раскол Китая и СССР вполне аналогичен распаду Христианской церкви на западную и восточную), продолжают бубнить о единоспасаемости марксизма и о его полной научной обоснованности. Здесь, конечно, нет ни науки, ни разума, а упрямый консерватизм — господство убеждений чувства, а не разума.

Идеологическая наследственность играет ведущую роль в этике на всех уровнях: от индивидуального до государственного, роль среды только как стимулятор, генетическая же хромосомная наследственность играет совершенно ничтожную роль. Разум как основа этики и политики. Учение о разуме как истинной основе этики очень древнее: оно восходит к Сократу, Платону и Аристотелю. Имеются разные формы рациональной этики: рациональная этика низшего уровня называется утилитаризмом — очень почтенное направление. Оно сводится к простому указанию: «Не будьте обезьянами». Говорят, что обезьян ловят так. В длинный сосуд с узким горлышком помещают что-то лакомое для обезьян. Обезьяна засовывает руку, но руку, сжатую в кулак, невозможно вытащить. Приближаются люди, обезьяна может спастись, если разожмет кулак, но тогда она потеряет лакомство. Она пытается сохранить лакомство — и попадает в плен. Как много теряют люди, сословия, классы, государства, если не умеют вовремя пожертвовать второстепенным, чтобы сохранить главное. Это повторяется так часто, что нередко заставляет задать себе вопрос: «Действительно ли человек уже произошел от обезьяны? Он до сих пор обезьяна без истинного разума».

Утешает то, что среди обезьяно-людей есть все же и разумные люди, и это касается и грсударств — Англия когда-то вовремя не разжала кулак и потеряла Соединенные Штаты. Но она учла этот урок и в дальнейшем вовремя разжимала кулак, сохранив и сейчас в качестве свободно объединившихся с ней государств огромные земли англосаксонской культуры. Империалистическая Англия времен англо-бурской войны превратилась в свободный союз государств. На протяжении жизни одного человека произошло практически полное исчезновение джингоизма и шовинизма в классической по империализму стране с талантливейшим поэтом империализма Киплингом — идеологическая мутация чрезвычайной амплитуды и быстроты проникновения. Несколько более медленная мутация произошла в Скандинавии. Когда-то это были самые выдающиеся воины Европы (менее вежливо — кошмарные бандиты: датчане были ужасом западных стран), сейчас это несомненно самые миролюбивые страны мира. Но может быть," это просто следствие внешних влияний? Таковые сыграли роль, но не решающую. Возьмем Швецию. Когда-то выдающаяся военная держава, она Петром и его преемниками была сведена до значения небольшой высококультурной страны, которая не прибегала к оружию даже тогда, когда она могла сделать это с безопасностью и выгодой для себя. После крушения Российской империи Финляндия приобрела независимость, и встал вопрос об Аландских островах. Они были включены Россией в состав завоеванной Финляндии, хотя населены шведами. Казалось бы естественным, что они должны отойти к Швеции. Швеция могла в тот период без труда занять острова, так как русская армия была уже выведена из Финляндии, а у финнов армия только организовалась. Швеция предпочла обратиться в Лигу наций и подчинилась вердикту, оставившему эти острова за Финляндией. И в дальнейшем Швеция имела великий соблазн ступить на путь реванша, но она решительно вела совершенно мирную политику.

Эти утешительные примеры показывают, что чисто разумный утилитарный подход может быть свойствен не только малым государствам, как Швеция, но и великим, как Англия. Выдающийся датчанин Н. Бор сказал, что он рад, что принадлежит к небольшой нации, что гарантирует ее от больших глупостей. К сожалению, малые нации способны на великие глупости. Пример этому — Португалия, как будто самая малая по размерам из империалистических держав и как будто крайняя по степени развития империализма. Она в свое время была жестоко наказана потерей Бразилии, но это ее нисколько не образумило и во всех колониях она продолжала вести ультраимпериалистическую политику. В то время как Англия нисколько не мешала развитию просвещения (подавляющее большинство крупнейших английских и других политических деятелей получило образование в Англии) и тем подготовила почву (конечно, правители Англии этой цели не ставили, но они не могли препятствовать проникновению всюду либерального духа монополии) для конечного отделения Индии и проч., Португалия систематически препятствовала просвещению в своих колониях, и такое темное состояние народов африканских португальских колоний позволило ей управлять колониями до тех пор, пока из соседних освободившихся, более просвещенных колоний в португальские колонии не проник свободолюбивый дух, и сейчас Португалия пытается подавить этот дух, что, конечно, удачей сопровождаться не будет. Португалия твердо проводит линию: «Где был поднят португальский флаг, он спускаться не должен», и этот принцип проводится с поистине комической последовательностью.

Великая Англия ушла из Индии после очень слабого (по масштабам Англии) сопротивления. Великая Франция — без всякого сопротивления. А крошечная Португалия решительно не хотела освободить свою маленькую индийскую колонию Гоа. Такое упорство маленькой страны при уступчивости больших заставляло думать (и я так думал), что за спиной маленькой страны стоит большой дядя, заинтересованный в сохранении Гоа за Португалией как возможной военной базы. Это предположение было экспериментально опровергнуто Индией: ей надоело разговаривать, она двинула войска, заняла Гоа без выстрела и там не обнаружилось ни единого американского солдата. Упорство Португалии было целиком основано на глупой империалистической традиции. Какая бяка Португалия, и к каким глупостям приводит империализм. Но «чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться».

Не по-португальски ли поступает СССР в своей внешней политике? Возьмем один пример. После второй мировой войны СССР отняла от Японии (хотя Япония на нас не нападала) Южный Сахалин (это в порядке реванша, так как до русско-японской войны весь Сахалин принадлежал России — мы ведь не реваншисты!) и Курильские острова: это уже чистая агрессия, захват, так как Курильские острова без всякой войны были обменены Александром II на Южный Сахалин. Уступка территории в мирной обстановке (притом в то время могущественной Россией) не дает права на пересмотр даже в порядке реванша. Теперь для заключения мирного договора с Японией для улучшения отношений с этой страной (в том числе для улучшения отношений между коммунистическими партиями обеих стран) Япония требует уступки не всех Курил, а только двух южных крупных островов — Кунашир и Итуруп. Мы не идет ни на какие уступки, вполне по-португальски, и эту португальскую позицию защищают часто и старые коммунисты. Закон гомологических видов Н. И. Вавилова имеет значение не только в биологии, но и в классификации политических направлений. Если среди капиталистических стран мы имеем размах колебаний от политики разумных уступок Англии до непримиримой Португалии, то среди «социалистических» стран гомологом Англии является Югославия, сумевшая полностью разрешить свои противоречия с Италией относительно Триеста (этот великолепный порт куда важнее Кунашира и Итурупа).

Трудности утилитаризма. Утилитаризм или «разумный эгоизм» мог бы быть основой разумной этики и политики, почему же делается так много глупостей? Не потому, что часто не хватает разума, а потому, что разум подавляется эмоциональными факторами. Их очень много, и некоторые из них при комбинации с разумом являются благороднейшими стимулами развития человечества. Например, благородное честолюбие в соединении с разумом дает блестящие результаты в науке, искусстве, политике и проч. Но иногда стремление прославиться не соответствует основному потенциалу данного человека. Получаются разнообразнейшие результаты от комического (вспомним рассказ Чехова о купчике, который был страшно доволен, что «прославился», попав в газету, так как его в пьяном виде сбил извозчик) до трагического образа Герострата, безумного грека, который, желая чем-нибудь прославиться, сжег храм Артемиды Эфесской, считавшийся одним из чудес света. Поступок Герострата ••- геройский, но не вызывает восхищения. Он был казнен и пожертвовал жизнью для получения бессмертия и достиг своей цели. Он считается безумным, хотя поступок его был целенаправлен и эффективен. Он, правда, уничтожил великое произведение искусства, но, кажется, не погубил ни одной жизни, кроме своей собственной.

А как много Геростратов, которые уничтожают множество культурных ценностей, истребляют много людей, приводят к застою развития или крушению цивилизаций, а в результате не только считаются безумцами, но, напротив, героями, величайшими деятелями человечества или по крайней мере всей страны, в которой они проводили свою деятельность: Ахилл, Чингисхан, Тамерлан, Наполеон, который и до сего времени чтится во Франции, которую он обескровил и задержал в развитии своей деятельностью. Неверно поэтому думать, что самопожертвование, героизм не могут иметь основой чисто эгоистические эмоции, что они требуют альтруизма.

Самоубийство есть одна из форм самопожертвования. Но наряду с героическими самоубийствами (подвиг Гастелло и др.) мы имеем нередко самоубийства по моде. Не зря же наибольшее количество самоубийств приходится на мирный период и на наиболее экономически благополучные страны и классы. Десятки моих знакомых и родственников погибли от голода в страшную ленинградскую блокаду, но мне неизвестно ни одного случая самоубийства. А с другой стороны, перед первой мировой войной было «модно» самоубийство парочек на Иматре: бросались с мостика над водопадом, после того как таким «поэтическим» образом погибла одна пара (помню фамилию Потоцкой). Пришлось финнам поставить полицейского у мостика, что прекратило самоубийства. Помню знакомую пару, очень симпатичных юношу и девушку, которые, одевшись как на бал, заняли отдельный кабинет в каком-то ресторане, а потом юноша застрелил ее и себя. Смысл самоубийства был совершенно неясен, так как оба принадлежали к одному кругу в обществе и, казалось, могли бороться за свое счастье совсем не самоубийственным образом. Геростраты разных калибров существуют и сейчас, причем мелкие Геростраты довольствуются очень посредственной славой: заметка в газете, разговоры в обществе. Естественно, что когда результатом самопожертвования является какое-то крупное достижение, оно стимулирует самопожертвование в еще большей степени.

Другая чрезвычайно распространенная черта характера — то, о чем много писали (Ницше, Фрейд и др.), — воля к власти, стремление доминировать, чрезвычайно преувеличенное представление о своем достоинстве. Оно приводит к неуступчивости, злопамятности, мстительности, причем все эти свойства возводят в ранг добродетели или на современном советском жаргоне «принципиальности». Все это часто в ущерб экономическим интересам «принципиального» человека. Это явление настолько распространено, что оно привело к полному крушению одного из основных принципов коммунизма — «коммунальных квартир». В программе современного коммунизма коммунальных квартир не предусмотрено, весь упор на индивидуальные квартиры. Между тем совершенно ясно, что организация общих квартир для 15-20 семей (в особенности принимая во внимание малость современных семей и дефицит домработниц) могла бы быть чрезвычайно выгодна для всех обитателей такой квартиры. Любопытно, что полностью сдав коммунистические принципы в жилищном вопросе в городах, наше руководство позабывает (вернее, сейчас с трудом начинает признавать), что рассуждения в пользу колхозов вполне аналогичны рассуждениям в пользу коммунальных квартир. Конечно, с истинно рациональной точки зрения коллективные хозяйства предпочтительнее индивидуальных, но эти рассуждения не учитывают тех самых эмоциональных препятствий, которые стоят на пути к коллективизации. А какой выход? Замена чрезмерного представления о своем достоинстве устранением обидчивости, злопамятности и мстительности. «Если кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему левую», иначе говоря, относись к личным обидам так же, как боксер на тренировке относится к тем ударам по лицу, которые ему наносит тренер, приучая к потере болевой чувствительности. Современным языком: пусть Ваша чувствительность к личным обидам будет так же слаба, как чувствительность боксера к ударам тренера.

Третьей формой иррациональных эмоций является стадность, подчинение общественному мнению, моде.

И вот общественное мненье Пружина чести, наш кумир, И вот на чем вертится мир.

Пушкин прекрасно формулировал нелепость подчинения всякому общественному мнению, и сам погиб, подчиняясь дурацкому общественному мнению. Он же сказал прекрасно: «Не оспаривай глупца» и сам все время спорил и дразнил глупцов, которые своим пасквилем сумели заставить его пойти на нарушение данного слова (Пушкин обещал Николаю I не доводить дела вновь до дуэли, что прекрасно указано у В. Соловьева).

Роль религии. Вот в борьбе с этим комплексом эмоциональных убеждений, препятствующих проведению разумной этики, огромную роль сыграли религии. Так как очень часто религиозные люди безнравственны, а есть очень много нравственных атеистов, то можно сделать как будто заключение, что роль религии, построенной на морали, отсутствует или даже отрицательна. Я с удовольствием констатировал, что, несмотря на свой атеизм, Эфроимсон не является антирелигиозным фанатиком. Кроме слов, приведенных в начале из заключения, могу привести такие его интересные высказывания.

«Однако важнейшие проблемы этики ставятся не парадоксами Достоевского, а тем, что широкие массы, освободившиеся от религиозных догм (замечательным образом во всем мире, несмотря на свою реакционную роль, примерно одинаково кодифицировавших основные правила общечеловеческой этики), стали подпадать под влияние расизма, культа вождизма, чему пример дали не только фашистская Италия, нацистская Германия, императорская Япония, маоцзедуновский Китай, но и другие страны».

«Вместе с тем во всем мире возникает решительное сопротивление тоталитаризму: резко демократизировалась партийная линия Чехословакии, обозначились различные тенденции к демократизации (в Польше, Румынии), гуманитарными, антитоталитарными тенденциями проникнуто творчество крупнейших писателей и поэтов Советского Союза... А религии, несмотря на дискредитацию церкви, догматичность, реакционность священнослужителей, успехи науки, продолжают удерживать под своей властью более половины человечества, и теперь можно уверенно заявить: только потому, что являются источником твердых этических принципов, видимо, лучше соответствующих общечеловеческим эмоциям, чем идеи социального переустройства, если они реализировались грязными, кровавыми руками»

Можно полностью приветствовать утверждения Эфроимсона: 1) религии сыграли огромную роль в формулировке общечеловеческих этических норм; 2) отказ от религии привел к возникновению ужасных учений, несдерживаемых никакими принципами общечеловеческой этики; 3) эти учения возникли вполне в духе Ницше: никаких этических норм ни в целях, ни в средствах. Лицемерно обвиняя своих противников в руководстве принципом «цель оправдывает средства», новые антирелигиозные учения руководствуются принципом «цель освящает средства». Старые деятели использовали средства, которые сами они считали недопустимыми, так и считалось, что используют плохие средства. Палач, жандарм, шпион считались презренными профессиями. Сейчас как будто у нас нет палачей, несмотря на наличие смертной казни. У нас не презренные шпионы, а благородные «разведчики» Женская честь вовсе не является неприкосновенной. «Будь шлюхой во имя революции» — «Барабанщица», «Смерть зовется Энгельхон», «Он бежит из ночи» (бр. Тур). В романе, кажется, Кассиля «Мертвая зыбь» белогвардейский генерал попался в руки ЧК, и в конце концов его убеждают служить советской власти. Это вполне допустимо: во время гражданской войны многие честные белые офицеры пересмотрели свои взгляды и готовы были честно служить советскому правительству, например Брусилов. Но он сделал это открыто. Здесь же этот генерал сохраняет связь с подпольными своими товарищами и в конце концов предает своих друзей: вот это уже с точки зрения честного человека недопустимо. Но такое предательство рассматривается как добродетель. Гораздо выше старый лозунг: «Жизнь Родине, честь — никому»

Помимо общей работы по выработке общечеловеческой морали религиям принадлежит заслуга и во многих частных случаях. Это обширная тема, сейчас коснусь некоторых наиболее ярких примеров.

Возьмем такое явление, как алкоголизм, — бедствие не только нашей страны. Разум дает прочное основание для борьбы с этим пороком, но мы знаем, что немало врачей и других часто высокоинтеллигентных людей, которые, отлично зная зловредность алкоголизма, предаются этому пороку. И как будто естественный отбор должен бы искоренить этот порок, так как, если верить брошюрам, пьянство не только вредно индивиду, но и отражается на потомстве. Однако если мы сравним такие популяции, как, с Одной стороны, казаков, где, кажется, все пьют (а у запорожцев питье горилки, можно сказать, входило в их символ веры), а с другой — магометан — татар, где по крайней мере до революции алкоголизм практически отсутствовал и где отбор продолжался столетие, то не найдем, чтобы татары в целом перегнали украинцев и донских казаков. Трезвенниками являются и большинство русских сектантов. Это свойство благоприятствовало экономическому процветанию сектантов, и мы знаем, что очень большое число богатых людей в старой России было из старообрядцев, которые, к тому же, и развивались интенсивнее, чем православные. '

В отношении пьянства и курения мы видим, что разумных доводов недостаточно, чтобы искоренить эти вредные привычки даже среди культурных и умных людей, но с ними возможно успешно бороться при помощи религиозных заповедей.

Еще больше видна положительная роль религий в борьбе за размножение человечества. «Растите и множьтесь и наполняйте землю» — этот великий завет Иеговы был руководством к действию и у евреев, и у христиан (также и у магометан). Верные этому завету размножались вопреки самым страшным экономическим условиям и благодаря этому выжили. Здесь был налицо «естественный отбор», только совершенно не связанный с генетикой и какими-либо хромосомными мутациями. Могут, конечно, возразить, что стихийное размножение вовсе не следствие влияния религий, а просто пережиток свойственного всем животным стихийного размножения и что сознательное ограничение размножения есть следствие учения Мальтуса. Нет, мальтузианство существовало задолго до Мальтуса в самых разнообразных формах: абсолютное право родителей на жизнь детей, сохранившееся еще в римском праве, детоубийство, аборты и разнообразные средства для предупреждения потомства, описанные, например, Миклухо-Маклаем у весьма примитивных народов. У одного из таких народов был даже «бог аборта» в виде острого кола, который использовали женщины для устранения нежелательных детей. Ни в древней Элладе, ни в Риме аборты не были запрещены, они были распространены и у арабов до Магомета, категорически воспретившего эту операцию.

В Советской России аборты претерпели своеобразную эволюцию: сначала сохранилось традиционное осуждение абортов как недопустимой операции (кроме случаев, где это медицински показано), но в качестве временной меры они допускались с разрешения комиссий, учитывавших экономическое положение женщины. Потом перед второй мировой войной они были внезапно запрещены, а потом столь же внезапно было дано полное разрешение, сейчас они даже производятся бесплатно (дают бюллетени). Правда, сейчас как будто поднимается тревога: очень резкое падение рождаемости дает основания думать, что если оно будет продолжаться таким образом, то скоро СССР, как и Франция в течение срока примерно 1860—1940 гг., совершенно не будет показывать прироста населения. А как же оборона границ? Не будет хватать пушечного мяса!

Аборт есть убийство человеческого зародыша, и по естественному праву, одним из основных принципов которого является неприкосновенность человеческого существа, является безусловным преступлением. Сейчас по советскому праву это больше не преступление: но это уже не мальтузианство, а сверхмальтузианство, так как Мальтус рекомендовал воздержание от половой жизни, в крайнем случае можно расширить это до применения противозачаточных средств, но никак не аборты. Разрешая аборты, почему мы останавливаемся перед убийством новорожденных, что недавно широко практиковалось в Китае?

Мы видим, что религия нередко оказывается успешной там, где сил разума не хватает для борьбы с теми или иными пороками. Она, конечно, бессильна или почти бессильна там, где на сцену выступают мощные экономические факторы. «Голод не знает закона, нужда разрешает от клятвы». Борьба с половой распущенностью почти всегда была достаточно неудачной. Средние века, период господства инквизиции и религиозных войн, которые многим представляются периодом сурового аскетизма, подавлявшего всякие проявление жизнерадостности (и с чем начали бороться «гуманисты» типа Бокаччио), на самом деле сопровождались колоссальной свободой половых отношений. Это все считалось грехом, конечно, но на то были священники, чтобы такие грехи отпускать, и, как правильно писал наш поэт Майков, для многих испанских дам каяться перед талантливым исповедником было дополнительным удовольствием после принятого греха. Объективно сейчас мы живем в период сурового аскетизма: солдаты лишаются отпусков во время войны, за армиями не следуют толпы проституток, военные министры великих держав слетают с постов при выяснении недоказанного поведения с манекенщицами (при полном отсутствии насилия со стороны министра), у нас партийные организации тратят много времени для принудительного восстановления распавшихся супружеских чет.

Как основа морального прогресса религия не потеряла значения и сейчас. Одного имени Ганди (с его предшественниками Рамакришной, Вивеканандой и др.) с его совершенно новым методом борьбы ненасильственными мерами достаточно, чтобы показать творческие течения религий. А Тейяр де Шарден, творчески осмысливающий дальнейшие пути прогресса с попыткой синтеза разнообразных направлений! По следам Ганди идут борцы за равноправие нефов, и уже мы имеем ряд мучеников на этом пути (Ганди, два Кеннеди, М. Л. Кинг и др.), показывающих, что истинными мракобесами являются очень часто лица, лишенные всяких религиозных мнений. Характерен для всех этих направлений — синтез. Индусы, католики, протестанты уже не ищут то, что разделяет эти религии, а то, что их соединяет, и папы Иоанн XXIII и Павел VI уже ищут сближения и с иудаизмом, и с магометанством. Растет мощное новое движение вплоть до искания и защиты космической религии (Эйнштейн). Значение религий в будущем будет, вероятно, даже больше, чем в прошлом.

Реакционность религий, судьба Испании. Я не буду разбирать здесь «вредную роль» религии в науке. Этому посвящена моя большая статья «Религия и наука». Коснусь здесь только одного пункта, отмеченного Эфроимсоном в заключении. Перепишу это место: «Мир не знал империи, армии и флота, более могущественных для своего времени, чем империя Филиппа II. Полстолетия власти инквизиции сбросили Испанию в такую пропасть, из которой она не может выбраться много столетий». Пожалуй, что инквизиция работала больше полстолетия и не только при Филиппе II, но это мелочь. Сущность утверждения заключается в том, что причиной падения Испанской империи была деятельность инквизиции католической церкви в целом, чего избежала, скажем, Франция. Это сравнение счастливой Франции и несчастной Испании ярко выражено, например, в мечтах прогрессивных испанцев в конце XVIII и начале XIX вв. в романе Фейхтвангера «Гойя» (1955): «А по ту сторону гор, отделенная от Испании, только этими горами, лежала самая светлая, самая разумная страна в мире — Франция». Это говорилось в период Великой революции и наполеоновских войн.

Сравним судьбы трех стран: Испании, Англии и Франции. В Испании — фактический католицизм, в Англии — умеренная религиозность, во Франции — максимальное свободомыслие. В одном случае — гибель империи, в остальных — что? Сейчас ни английской, ни французской империй тоже не существует, так что в общем результат один. Но можно посмотреть иначе: распространение культуры данного народа и данного языка. В том же романе «Гойя» приводятся данные о населении в последнее пятилетие XVIII в.: во Франции — около 25 млн. человек, в Англии и Испании — по 11 млн., в США — примерно 3 мл. белых и 700 тыс. черных рабов, не считая местных индейцев (таких в пределах США было не больше 4-5 млн. — это по другим сведениям). Сейчас в самой Англии около 55 млн., но на английском языке говорит большинство населения США (вероятно, около 150 млн.), Канады, Австралии, Новой Зеландии — всего людей англо-саксонской культуры (не считая господства английского языка в мире) что-то около 250 млн. Колониальная экспансия Испании и Португалии дала страны Латинской Америки. Всего там сейчас около 230 млн., из коих примерно 80 — Бразилия (португальский язык) и остальные примерно 150. Считая метрополии (Испания более 30 млн. и Португалия около 10 млн.), получаем всего 180 млн. испанской и 90 млн. португальской культуры, всего 270 млн. латиноамериканской культуры. Но имеется существенная разница между странами латинской и англосаксонской культуры. У англосаксов нет большой примеси чуждых рас, в Латинской Америке — необыкновенная смесь, настолько тесная, что разные справочники дают разные показатели племенного состава. В Мексике, например, по «Зарубежным странам» (1957), метисы — 50 %, индейцы — около 33 %, креолы, испанцы и прочие — 16-17 %. Весьма возможно, что некоторые индейцы плохо знают испанский, но 95 % исповедуют католическую религию, как и вся Латинская Америка. Вследствие полного отсутствия каких-либо препятствий к браку между белыми, краснокожими и чернокожими (а это отсутствие препятствий освящ'ено еще папой Павлом III, тем самым, кому Коперник посвятил свое бессмертное произведение и при ком был основан орден иезуитов) невозможно точно классифицировать по расовому признаку: все это население постепенно переваривается и создает новые нации, отличающиеся сейчас изумительной плодовитостью: около 2,5 % в год, и все благодаря той же католической религии, осуждающей всякие ограничения размножения (не говорю уже об абортах).

Ну а как в «светлой, разумной» Франции? Сейчас во Франции 50 млн., в обширной африканской империи Франции было только в Алжире около миллиона (из-за этого миллиона Франция и вела семилетнюю бесславную войну); в заморских колониях немного — в Канаде около 7 млн., всего народов французского языка около 60 млн., т. е. по распространению французского языка Франция в конце XVIII в. была равна примерно сумме Испании и Франции, а сейчас отстала от них примерно в 7 раз. Хорошо известно, что французский язык был в конце XVIII в. международным — «лингва франка», а сейчас эту роль он почти потерял. На первое место вышел английский язык, а испанский тоже выдвигается в один из мировых языков. Но зато по культуре Испания отстала? Не отстала, потому что Испания никогда не занимала в культуре место, сходное с Францией или Англией. Исторический ход развития Испании был совсем другой, как и ее соседки Португалии. Пиренейский полуостров в значительной части был завоеван арабами, внесшими в него культуру, и было время, когда было достаточно мирное сосуществование между тремя культурами: христианской, иудейской и мусульманской. Испанский король Альфонс Мудрый пригласил астрономов всех трех религий совместно работать над усовершенствованием астрономических таблиц. Университет в Кордове принимал учащихся из христиан (там учился будущий папа Сильвестр II). Но потом арабы стали деградировать в смысле культуры, испанцы стали стремиться к освобождению, и в долгой борьбе с маврами вырос авторитет католической церкви, которым потом в значительной степени злоупотребили. Борьба и вызвала отсталость Испании, так же как борьба с татарами вызвала отсталость России (отличие у России только в том, что у татар нечему было учиться, а научились мы там только «татарщине», доселе неизжитой). Длительная вооруженная и в основном справедливая борьба с иноверцами (не забудем, что слава Испании Сервантес тоже принимал участие в битве при Лепанто) создала и воинственную идеологию, и значительные кадры авантюристически настроенных людей. Поэтому по освобождении от мавров сначала небольшая Португалия (когда было всего 1,5 млн. людей), а потом Испания вступили на путь колониальной экспансии, где совершили, конечно, много зверств, ездили в основном за золотом и проч., но внесли вместе с тем католическую культуру с ее подлинно интернациональным духом. Сейчас процесс образования новых наций если не заканчивается, то приобретает некоторую определенность, страны Латинской Америки (в особенности Мексика, Бразилия, Аргентина) несомненно вступили на мощный путь культурного развития, и весьма возможно, в XXI в. испанская культура перегонит французскую. Последняя качественно не обнаруживает никаких признаков деградации, но количественно она отстала в конце XIX в. от Германии, а сейчас — от англосаксонской культуры. Нечего говорить, что и наш народ идет довольно быстро в культурном отношении и шел бы еще быстрее, если бы не известные всем «идеологические» влияния.

В чем же причина отставания Франции? Основная, по-моему, — вредная идеология. Их энергия шла непрерывно в сторону централизации и милитаризации. Идеи великой революции они использовали, чтобы под их флагом вести войну во всей Европе, а для Наполеона, конечно, идеи революции вообще не имели никакой цены. И поразительно, что у французов были не меньшие возможности почти мирной колониальной экспансии, чем у испанцев. Им принадлежала Канада, отвоеванная англичанами, им принадлежала обширная Луизиана: ведь Новый Орлеан основан французами. Эта Луизиана была значительно больше современного штата в США, но что же с ней сделалось? Ее продал Соединенным Штатам Наполеон I. Человек, проливший моря крови в Европе и Африке, даже не постарался сохранить обширную территорию для колонистов-французов. Неужели он, прославленный полководец, боялся слабых тогда Соединенных Штатов? Нет, его больше интересовала собственная слава, кровопролитие для кровопролития, и Эфроимсон приводит изречение этого солдафона: «Что значит для такого человека, как я, какой-нибудь миллион человеческих жизней», — в пандан к высказыванию другого французского солдафона, Конде: «Одна ночь в Париже порождает больше жизней, чем стоила эта битва, кровопролитность которой Вас угнетает». Для таких людей другие люди — только пьедестал для их славы, но, что всего удивительнее и обиднее за человечество, сами умные и культурные французы и нефранцузы готовы считать, что именно такая чингисхановская деятельность и составляет наиболее ценное в деятельности человечества (В. Гюго, как Лермонтов в «Последнем новоселье»). Но кошмарные постулаты Конде и Наполеона оказались неверными, обескровленная Франция получила очень тяжелую длительную рану, а к этому прибавилось, что благодаря антирелигиозному, вернее антикатолическому характеру Великой революции запреты на ограничение рождаемости во Франции потеряли силу и Франция первая из европейских стран оказалась не только мальтузианской страной, но и сверхмальтузианской. Лет 60-70 население Франции было стабильным. Несмотря на то, что вредное влияние чрезмерного прироста населения было исключено, Франция отстала и в экономическом, техническом и научном отношении от Германии, Англии, США и др. Из трех разобщенных держав судьба Франции — наиболее печальна.

Ну а ужасы инквизиции? Несомненно, их нельзя отрицать. Но и Франция не избежала фанатизма: Варфоломеевская ночь, драгонады, приведшие к выселению многих трудолюбивых и честных гугенотов. Испания выселила мавров и евреев, Франция не могла этого сделать, так как мавров вовсе в ней не было, а евреи были выселены из Франции раньше, чем из Испании (а еще раньше — из Англии). Ужасы инквизиции хорошо известны, так как о них говорят многие экспонаты в музеях, да и сами «ауто да фе» проводились публично при огромном стечении (и, как правило, с одобрения) испанского народа. Поэтому ужасы инквизиции тоталитарных режимов XX в. менее известны, так как, количественно не уступая старым ужасам, они проводились в тайне. Что же касается ужасов войн, то они не собраны в музеях (картины Верещагина дают только слабое отражение, о них забывают из-за военной славы, но о них хорошо говорит в некоторых своих рассказах Л. Толстой). Какой кошмар творился в госпиталях наполеоновских времен! Ампутации конечностей проводились тогда без наркоза, а удаление конечностей с перепиливанием костей вряд ли уступает такой тяжелой казни, как колесование. И сажание на кол проводилось доблестными солдафонами в так называемых волчьих ямах, а какое количество солдат погибло при пожарах — обычных спутниках войны. Вспомним опять слова Б. Шоу: «Неужели Христос должен быть распинаем каждое столетие, чтобы спасти людей, у которых нет воображения» — как много людей, приемлющих войну как некоторое благо (например, Пушкин) и которые готовы примириться со всеми ужасами войн. Инквизиция, конечно, великое зло, но оно вовсе не свойственно только религии, и, конечно, не инквизиция существенно повлияла на судьбу Испании: она в значительной степени есть следствие истории Испании, а не причина ее истории. Антирелигиозный или поведенческий фанатизм XX в. перекрыл ужасы старого религиозного. До геноцида католики не додумались.

О творческой роли отбора в выработке моральных норм. Все предыдущие изложения имели целью показать, что в эволюции морали как индивидуальной, так и коллективной мы наталкиваемся на решительное господство идеологической наследственности, не связанной с генотипом и в значительной степени независимой от условий среды: тем более независимой, чем древнее идеологическая традиция. Среда, конечно, влияет на возникновение идеологических мутаций, но огромную роль в изменении идеологии (но меньшую, чем часто предполагают) играет сознательный разум. Обратимся теперь к тем примерам, которые Эфроимсон приводит как иллюстрацию своего положения о роли отбора в выработке альтруистических основ морали. При этом, конечно, подразумевается, что отбор идет не по индивидуумам, а по коллективам. Один из примеров — уважение к старикам, что является, по Эфроимсону, нормой поведения всех людей. Это объясняется тем, что старики «с их жизненным опытом и резервуаром хранимых в памяти знаний неизбежно становились почитаемым и охраняемым кладом для племени. От этой малочисленной группы (в примитивных условиях люди редко доживали до старости) выживание племени зависело, может быть, в гораздо большей степени, чем от молодых, неопытных добытчиков».

Неужели Эфроимсону неизвестно, что уважение к старикам вовсе не характерно для всего человечества и что, напротив, на ранних стадиях культуры распространено убийство стариков. Дарвин в «Путешествии на корабле "Бигль"» сообщает, что жители Огненной Земли в случае голода сначала съедают старух, а потом собак, так как собаки имеют большую ценность. Стариков душили в торжественной обстановке (обычно душил сын — см. «Алитет уходит в горы») или оставляли на съедение волкам (по Дж. Лондону). Я краем уха слыхал (кажется, от покойного отца), что есть намеки, что и у наших предков стариков спускали зимой в овраг на «лобках», откуда глагол «лобанить». Почтение к старости как таковой (чем старше, тем почтеннее) возникло, по- моему, довольно поздно и несомненно связано с религиозными явлениями. Безусловное почтение к старости выдвинуто, например, в библейской легенде о Ное, где непочтительный Хам противопоставлен почтительным Симу и Яфету. Однако тут отбор (естественный или искусственный) не действовал: у Хама оказалось многочисленное потомство (давшее египтян, кушитов, т. е. черных, хананеян и еще кого-то), а потомков Яфета наш Марр разыскал совсем недавно (яфетиды).

Поэтому почтение к пожилым людям (возраста 45—55 лет), сохраняющим еще бодрость ума и тела и накопившим большой жизненный опыт, и уничтожение дряхлых стариков может быть признано полезным для коллектива, безусловное же уважение ко всякому старику отбором быть вызвано не может. Кстати, отсутствие уважения к древним старикам можно проследить и в более позднее время: как часты в примитивных деспотиях случаи убийства отца сыном, стремящимся к власти.

Жажда бескорыстного знания. «Потомство великих ученых, мыслителей, поэтов, провидцев обычно малочисленно; те, что шли дальше уже общепринятого или думали о недозволенном, гибли во все века. Индивидуальный отбор, вероятно, во все века действовал против чрезмерно любознательных, против стремившихся к познанию. Но зато на генотип, устремленный к усвоению, познанию и пониманию, работал групповой отбор, иногда необычайной мощности» и «Но именно жажда познания нового и истинного, скрытого заставила работать в науке сотни тысяч людей до того, как этот труд стал хорошо оплачиваться и почитаться. Жажда знания и понимания обуревала множество людей: жречество, монашество, знахарство, шаманство, алхимия, талмудизм, каббалистика, сектанство, она уводила в изучение Библии, Корана, конфуцианства». Какое необыкновенное разнообразие духовной деятельности человека объединено! Но если все это выработано естественным отбором, то, значит, все полезно для коллектива. Отбор мыслимо представить всегда как выделение свойства по какому-либо одному или немногим параметрам: например, величина, содержание той или иной соли в крови, скорость бега и проч. Трудно уже со сложными морфологическими признаками, а отбор по отношению к жажде знаний, охватывающей такое необыкновенное разнообразие явлений, выходит за пределы всякого вероятия. А кроме того, совершенно ясно, что очень многие весьма устойчивые коллективы никакой жажды знаний в широком масштабе не обнаруживают.

Сравним древний Рим с другими странами: в Риме, конечно, количество «жаждущих знаний» было в минимуме, и, однако, он одержал победу на длительное время. Какая «жажда знаний» была в монгольской империи Чингисхана? И, однако же, империя победоносно развивалась в течение столетий. Скорее, можно формулировать положение, что наиболее победоносными коллективами являются те, которые одержимы определенным несложным комплексом идей. Понятно, почему такие коллективы впадают в догматизм и всячески борются с малейшими попытками «ревизионизма». Кроме того, «жажды знаний» недостаточно, и только там эта жажда приводит к успешному результату, где сопровождается способностями. А необыкновенные способности в области науки и искусства, проявляющиеся изредка совсем в юном возрасте (вспомним хотя бы Паскаля и Моцарта) — неужели все это полезно для коллектива и выработано естественным отбором?!

О генетике преступности. Эфроимсон приводит данные, что определенные хромосомные аберрации связаны с повышенной преступностью, приводятся и данные о том, что однояйцевые близнецы более сходны по преступности, чем разнояйцевые. Представим себе, что определенные генотипы покажут более высокую долю преступности, значит, нужно стараться стерилизовать носителей? Стерилизация преступников, конечно, вызывает меньший протест, чем смертная казнь, и стерилизация серьезных преступников (убийц, воров-рецидивистов, насильников) может быть допущена как мера на переходный период до построения общества более современного, чем настоящее. Тут дело не в генетике, а в той же идеологической традиции. Ребенок, воспитываемый в воровской среде, имеет большие шансы сделаться вором. С другой стороны, благотворная идеологическая традиция может подавить в человеке те вредные тенденции, которые часто способствуют возникновению преступности. И мы знаем, что в ряде стран в начале XX в. был уже достигнут чрезвычайно высокий уровень общественной этики: Финляндия, Скандинавия (в Осло, говорят, бывали случаи, что на тюрьме развевался белый флаг — тюрьма была пуста), Швейцария. Две мировые войны сильно развратили человечество (а также революции), и даже в невоевавших странах общественная мораль сильно упала. Разумеется, общая атмосфера холодной войны не способствовала подъему морали: пропаганда насилия с обеих сторон, разгул милитаризма, неуверенность в завтрашнем дне — все это гораздо более мощные компоненты преступности, чем генетические отличия. Эфроимсон приводит две цитаты из Б. Савинкова: «Если вошь в твоей рубахе крикнет тебе, что ты — блоха, выйди на улицу и убей». «И во мне поднималась радость, радость от века, радость, что я убил человека». Что это? Новость наших дней, ницшеанство, «все дозволено»? Нет, радость и удовлетворение убийством существовали давно, и почтенность убийства входила в идеологию ряда народов. У даяков о. Борнео жених должен был принести невесте в качестве свадебного подарка голову убитого человека (кажется, этот милый обычай был и в древней Македонии). Недалеко, на Яве, при господстве (в прошлом) буддийской религии (сейчас преимущественно магометанской) такие обычаи отсутствовали. Результат (см. «Зарубежные страны», 1957):

Борнео, кроме сев.-зап. частей

Ява и Малува

Территория, тыс. км2

540

132

Население, млн. чел.

2.8

54.3

Населенность, чел. на 1 км

5.2

411.4

Плотность на Яве примерно в тех же естественно-исторических условиях в 80 раз больше, чем на о. Борнео. Впрочем, Борнео далеко не самая редко населенная часть этого района. На огромном о. Новая Гвинея, разделенном между Индонезией и Австралией, при площади 889 тыс. км2 (равной 1,6 площади Франции) живет всего 2,4 млн. человек, т. е. около 3 человек на 1 км , а если взять части Новой Гвинеи, населенные преимущественно папуасами (Западный Ириан и Папуа), то мы получим 648 тыс. км2 и чсего 1,2 млн. человек населения, т. е. около 1,8 человека на 1 км2. Здесь, видимо, «мальтузианским фактором» являлось широко распространенное людоедство, может быть не исчезнувшее и сейчас. Укоренившиеся обычаи на религиозной и иной почве всюду являются ведущими факторами динамики населения. Не выискивание генетически обусловленных склонностей к преступлению, а улучшение общей культуры и создание разумных идеологических традиций — вот основной путь по ликвидации преступности или по крайней мере к ее сильному сокращению.

Общие замечания. Статья Эфроимсона сама по себе является гибридной. Он высказывает многие дельные мнения, показывающие, что он не замыкается, как многие другие, в узком кругу чисто генетических фактов, а видит гораздо шире. Тем удивительнее, что при защите селекционистских воззрений он приводит нередко совершенно устаревшие и наивные мнения.

Труднейшую проблему брачных окрасок и проч., связанную с огромной чисто философской проблемой красоты, он решает удивительно просто: «Можно ли после этого сомневаться, что эстетические эмоции являются следствием отбора, шедшего еще задолго до появления человека?» Тут старая гипотеза «жертвенных самцов», привлекающих на себя врагов: неужели простое отвлечение на себя требовало таких сложнейших окрасок и рисунков, которые имеют место в действительности?

Современные дарвинисты полагают, что многие трудности теории естественного отбора будут устранены, если мы вместо индивидуального отбора примем отбор коллективов, забывая при этом, что количество единиц отбора при этом резко сокращается (в лесу на квадратный километр много миллионов муравьев и всего несколько десятков муравейников). В применении к человеку вопрос материала для отбора приобретает особенно серьезный характер. Коллективов-то (племен, наций, государств) совсем немного, и как же может вестись успешный отбор при таком ничтожном количестве объектов отбора (при том не показывающем «волн жизни» — племена достаточно устойчивы) и при медленности размножения человека? Конечно, генетический'компонент этики существует, но он играет настолько ничтожную роль по сравнению с идеологическим компонентом, что в первом приближении может полностью игнорироваться.

«Порядочные люди» — это средние люди, те, умственный и моральный уровень которых соответствует идеологическому уровню коллектива, а истинно моральными могут быть названы лишь те, кто самостоятельно работает над повышением этого уровня. Их всегда не так много, но все-таки пока было достаточно, чтобы обеспечить моральный прогресс человечества. Такое зло, как милитаризм, вовсе не специфичен только для безнравственных людей. Фридрих II с его изречением «Если бы народы знали, из-за чего мы воюем, никогда нельзя было бы устроить хоть одну приличную войну» слишком высоко оценивал человечество. К сожалению, большинство людей придерживается так называемой готтенготской морали: поражение — несчастье, победа (независимо в какой войне) — счастье, благо. Великая идея Канта: «Даже победоносная война есть единое национальное бедствие» далеко еще не проникла в сознание человечества, но есть надежда, что проникнет. Один из корреспондентов Эфроимсона высказался, что попытка объяснить возникновение этики отбором является последней надеждой. Для кого? Очевидно, для дарвинизма и вообще для материалистического мировоззрения. Да, есть много честных, образованных, гуманных, талантливых и умных людей, которые так крепко сжились с материалистическим мировоззрением, что им кажется, что с гибелью этого мировоззрения погибнет и человеческая культура. Но материализм действовал в культуре только примерно с XVIII в. и принес наряду со многим положительным и многое отрицательное. Мое личное убеждение, что эпоха господства материализма (примерно в течение двух веков), может быть, и была необходимым этапом в развитии человечества, но это — чистилище человечества, а не конечный этап, и пытаться спасать отступающее под напором идеализма мировоззрение нет никакой надобности.

Ульяновск, 29 июля 1968 г.

М. Д. ГОЛУБОВСКИЙ. К ПУБЛИКАЦИИ СТАТЬИ А. А. ЛЮБИЩЕВА «ГЕНЕТИКА И ЭТИКА»

Теперь уже ясно, что нашим журналам хватит на многие годы, а может быть, десятилетия, печатать произведения, которые были потаенными, считались или до сих пор считаются «там» крамольными. Так, до сих пор лишь немного опубликовано из громадного творческого наследия Александра Александровича Любищева (1890— 1972) — теоретика биологии, философа и историка науки, оригинального мыслителя. Предваряя недавно опубликованное описание фонда работ Любищева в Архиве Академии наук (Сов. библиография. 1988. № 6), Даниил Гранин пишет о загадке неубывающей свежести мысли ученого: «Она покоряет не столько смелостью, сколько внутренней свободой, нравственным достоинством и прежде всего своеобразной точкой зрения. Не берусь сказать, с чем связана странная живучесть этого наследия. Может быть, с той совокупностью взглядов, которые составляют целостность философии Любищева. А может быть с тем, что суждения его куда более независимы, чем наши нынешние, казалось бы получившие волю. Я бы сравнил это с хорошей архитектурой. Наверное, из всех искусств архитектура обладает тем отличием, что она с годами не стареет, а обретает новую прелесть и красоту».

Любищев обладал исключительным даром полемиста и не мог упустить случая высказать несогласие там, где оно возникало. Многие посылали ему свои статьи «на разнос» и в ответ получали письма-трактаты. Недаром акад. И. Е. Тамм как-то назвал Любищева непревзойденным в эпистолярном жанре, в жанре научной публицистики.

Достоевский оставил «Дневник писателя», читая который, мы погружаемся в идейные споры, волновавшие русской общество в XIX в. Мне думается, что на основе научного наследия Любищева может быть составлен своеобразный «Дневник ученого». Ибо не было ни одного крупного события в науке или культурно-политической жизни общества, которое осталось бы без внимания Любищева. После прочтения почти любой книги или статьи он делал критический анализ, идейный комментарий, который порой перерастал в самостоятельное эссе.

Так появилась настоящая работа «Генетика и этика», написанная по поводу статьи на эту тему известного советского генетика В. П. Эфроимсона. Читатели журнала «Новый мир» эпохи Твардовского наверняка помнят статью Эфроимсона «Родословная альтруизма» с подзаголовком «Этика с позиций эволюционной генетики человека» (Новый мир. 1971. № 10). Статья получила большой отклик, ибо появилась в еще не изжитый период монопольного господства вульгарно-социологической точки зрения на природу человека, его поведение. Эфроимсон показал, что не только животное начало уходит корнями в генофонд человечества, но и такие признаки, как доброта, нравственное чувство, альтруизм и, наконец, совесть. Впрочем, поэты в этом не сомневались. «Пробуждать чувства добрые» можно в уверенности, что они есть, но скрыты или не получили развития в силу обстоятельств. Прекрасные описания врожденной доброты, которую не могла вытравить каторга, оставил Достоевский в «Записках из подполья» (там же — образы врожденных злобно-агрессивных личностей). Все религиозные учения опираются на альтруистические чувства, возникшие в ходе группового отбора человеческих популяций за тысячи поколений эволюционной истории. И даже насильственные идеологии получают распространение лишь потому, что преподносятся, как писал Эфроимсон, «в обманной облатке справедливости, а жестокие средства оправдываются высокой целью».

Любищев вступает в диалог с Эфроимсоном, пославшим ему «на разнос» первый вариант статьи. Нисколько не отрицая наследственной компоненты в человеческом поведении, он полагает главным в судьбе человеческих популяций «идеологическую наследственность». Он анализирует истоки преступности, исследует биологические и социальные основания этики. Любищев приходит к выводу, что «отказ от всечеловеческой, космополитической морали есть страшный регресс, чудовищные последствия которого пережили люди в XX в.». И очень хорошо, что вывод о примате человеческой морали возвращается в миропонимание и основу политики людей нашего общества.

Поскольку генетика в наши дни неизбежно проникает в социологию, образование, здравоохранение, криминологию, культуру, знакомство с мыслями Любищева поможет избежать ограниченных, усеченных точек зрения и будет способствовать столь необходимой культурной полифонии.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

Введение

В. П. Эфроимсон Генетика этики и эстетики

Часть I. Эволюционная генетика взаимного альтруизма

1. Естественная агрессивность и эволюционные механизмы, ее ограничивающие

1.1. Жестокость и ее следствия

1.2. Эволюционные ограничения жестокости

1.3. Существование самоотверженности и ее эволюционные преимущества

2. С чего начались этичность и альтруизм

3. С чего начинаются человек и человечность

3.1. Понятие о каналах эволюции и об ортогенезе

3.2. Каналы эволюции человека

4. Совесть и этичность как следствие группового естественного отбора

4.1. Групповой отбор на альтруизм

4.2. Проблема взаимности альтруизма

5. Спектр этических норм, создаваемых групповым отбором

5.1. Привязанность к родичам

5.2. Перестройка сексуальных эмоций под действием естественного отбора

5.3. Естественный отбор и развитие этики сексуальных контактов

5.4. Защита старости

5.5. Групповой отбор на стремление к познанию

6. Пластичность реализации наследственной информации и проблема «импрессинга»

7. Войны и естественный отбор

7.1. Распространение генов победителей

7.2. Мирные победы

7.3. Этнос и генофонд

7.4. Мнимость угрозы перенаселения

7.5. К подлинной истории дарвинизма и социал-дарвинизма

Часть II. Эволюционная генетика восприимчивости к прекрасному

8. Эволюционно-генетическое происхождение некоторых эстетических эмоций

8.1. Некоторые общие положения

8.2. Эволюционное происхождение некоторых эмоций отвращения

8.3. Некоторые эмоции, вызываемые цветом и симметрией

8.4. Почему музыка не является универсальным языком?

8.5. Проблема доступности и доходчивости

8.6. Высшие эстетические эмоции как следствие естественного отбора

8.7. Искусство как спасительный создатель альтруистическигероических установок

9. Развитие искусства как эмоционального пути познания, связанного с естественным отбором на эстетическую восприимчивость

9.1. Художественный образ как экспресс-метод выражения или познания истины

9.2. О поэзии

9.3. Художник — мученик правды

9.4. Повелитель правды в искусстве (Л. Н. Толстой)

10. Наследственные личностные особенности как источник особой проникновенности. Генетика Достоевского и его творчество

10.1. Эпилептоидность и ее генетика

10.2. Эпилепсия-эпилептоидность в роду Достоевских

10.3. Патологическая специфика творчества

10.4. Достоевский — великий сострадатель и печальник

Часть III. Феногенетика антисоциальности

11. Многообразие антисоциальности и социальная функция агрессивности

11.1. Социальная функция агрессивности

11.2. Проблема социального подъема и ненаказуемая преступность

11.3. Проблема извращения этики

12. Хромосомные аномалии, предрасполагающие к антисоциальности

12.1. Лишняя хромосома Y как причина антисоциальности

12.2. Болезнь Клайнфельтера как причина пассивной антисоциальности

12.3. Отсутствие Х-хромосомы у девушек как причина характерологических аномалий

13. Принцип неисчерпаемой наследственной гетерогенности человечества

13.1. Балансированный полиморфизм

13.2. Характерологическое разнообразие

13.3. Паранойя, олигофрения, психопатия

13.4. Синдром убийства королей и президентов

13.5. Раскрытие роли гипогликемии как одного из биохимических стимуляторов агрессивности

13.6. Эндоморфно-мезоморфная конституция

14. Наследственные, травматологические и алкоголические выключения задерживающих центров

15. Близнецовый метод как путь выявления криминогенных импрессингов и воздействий

16. Заключительные замечания. Решающая роль импрессингов

Литература

А. А. Любищев. Генетика и этика

М.Д. Голубовский.К публикации статьи А. А. Любищева

«Генетика и этика»

РУССКИЙ ХРИСТИАНСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ ИНСТИТУТ INSTITUTIO ROSSICA CHRISTIANA

Русский Христианский гуманитарный институт (РХГИ) —

негосударственное высшее учебное заведение, созданное в 1989 г. (старое название — Высшие Гуманитарные Курсы).

Учредителями РХГИ являются:

— Российская Академия образования

— Санкт-Петербургская Духовная Академия

— Институт русской литературы (Пушкинский Дом)

РХГИ — бесприбыльная организация: доход от всех видов деятельности не распределяется в интересах учредителей, реинвестируясь непосредственно в образовательное учреждение. Цель РХГИ — создание в Санкт-Петербурге центра христианского просвещения и возрождения русской культуры, путь ее достижения — разработка и реализация модели гуманитарного образования качественно нового типа. Новизна последней обусловлена концепцией целостного гуманитарного образования, признанием христианского миропонимания основой гуманитарного образования и избранием русской культуры в качестве основного объекта и цели учебного процесса.

Целостное гуманитарное образование предполагает выбор определенной специализации только на фоне широкого общегуманитарного знания. Для этого учебный процесс строится как пятилетнее изучение истории мировой культуры, так что каждый учебный год посвящен определенной культурно-исторической эпохе (древность, средневековье и т. д.), а история литературы, искусства, философия, политическая и религиозная жизнь рас-

сматриваемых периодов преподаются синхронно. Этот метод «погружения в культуру» позволяет выявить логику культурно-исторического процесса и осознать духовный облик каждой эпохи.

В РХГИ действуют следующие отделения:

— русской истории и культуры

— богословия

— искусствоведения

— классической филологии

— романо-германской филологии

— философии

— культурологии

ОТДЕЛЕНИЕ РУССКОЙ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ

Готовит специалистов, которые способны анализировать, развивать и пропагандировать русскую гуманитарную культуру в свете ее вековых традиций и духовных идеалов Православия и в контексте ее связей с мировой культурой. Программа основана на культурологическом подходе в осмыслении русской истории, в результате чего слушатели получают цельное представление об отечественной культуре и могут конкретизировать свои знания по направлениям: Русская литература и язык, Русская история, Русская философия, Русское искусство.

ОТДЕЛЕНИЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЯ

На широкой основе общегуманитарного образования ставит своей задачей подготовку искусствоведов нового типа, не только ориентирующихся в истории человеческого духа и обладающих знаниями истории искусств, но и способных участвовать в управлении и функционировании искусства в современной культуре в качестве гидов, экспертов, консультантов, критиков, организа-

торов выставочной деятельности и менеджеров искусства. Это обеспечивается преподаванием ряда предметов, не изучавшихся ранее в нашей стране на отделениях подобного рода. Особенность обучения на факультете в изначальной обращенности к европейскому лицу русской культуры и искусства, к их духовным православным истокам. Основы общегуманитарного и общеискусствоведческого образования закладываются на первом этапе обучения (бакалавриат), который завершается выбором специализации по направлениям: Художественная критика, История западно-европейского искусства, История русского искусства, Организация выставочной деятельности и менеджмент искусства.

ОТДЕЛЕНИЕ БОГОСЛОВИЯ И РЕЛИГИОЗНОЙ ПЕДАГОГИКИ

Первый опыт светского богословского образования в России. Программа отделения сочетает цикл гуманитарного образования университетского типа с циклом богословских и церковно-исторических дисциплин духовных семинарий и академий, что дает возможность выпускнику отделения, успешно закончившему полный курс обучения, получить высшее богословское образование. Большинство преподавателей — профессора и доцента СанктПетербургской духовной академии. Однако преподают на отделении и богословы Римско-католической, Лютеранской церквей. Для преподавания иных религий (ислама, иудаизма) приглашаются специалисты, подготовленные соответствующими религиозными структурами и являющиеся представителями данного исповедания. Задача отделения — подготовить преподавателей средних учебных заведений по предметам религиозной тематики, а также специалистов, нуждающихся в богословском образовании (работников архивов, библиотек, музеев, журналистов, редакторов и др.), которые смогли бы преподавать и изучать религию в связи с общей историей культуры. Богословско-педагогическое отде-

ление является не только образовательной структурой, но и научно-исследовательским и координацинньш центром межконфессиональных отношений. Слушатели отделения участвуют в работе Христианского междисциплинарного центра по изучению новых религиозных движений, Института миссиологии и экуменизма при СПбДА и РХГИ. К обучению на отделении допускаются все желающие из числа слушателей РХГИ, независимо от конфессиональной принадлежности, национальности и пола.

ОТДЕЛЕНИЕ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ

Призвано обеспечить потребность в преподавателях древнегреческого и латинского языков, античной истории и литературы для гимназий, лицеев, иных средних специальных учебных заведений. Обучение основано на работе с оригинальными текстами. Хорошая информированность слушателей в области истории, искусства, философии, литературы, религиозной практики античных цивилизаций дает возможность выпускникам отделения готовить курсы, связанные с осмыслением античной культуры в целом.

ОТДЕЛЕНИЕ РОМАНО-ГЕРМАНСКОЙ ФИЛОЛОГИИ (английская, немецкая, французская специализации)

Ориентировано на выпуск специалистов в области романогерманских литератур, которые могут осмысливать свой предмет в свете основных тенденций развития мировой культуры. Предметы, изучаемые на специализации, являются типическими для подобных отделений университетов. В то же время основательное ознакомление слушателей не только с литературой стран изучаемого языка, но с широкой панорамой их культурно-исторической жизни дает возможность готовить специалистов нового типа, во-первых, помимо преподавания собственно филологических дисциплин вести курсы по остродефицитным в настоящее время предметам — ис-

тория (теория) мировой культуры; во-вторых, готовых к работе в специализированных средних учебных заведениях в качестве преподавателей страноведческих и историке-культурных дисциплин. С этой целью большинство курсов данного профиля читаются на отделении на оригинальном языке.

ОТДЕЛЕНИЯ ФИЛОСОФИИ, КУЛЬТУРОЛОГИИ, РЕЛИГИОВЕДЕНИЯ

Готовят специалистов, которые смогут преподавать гуманитарные дисциплины, а также вести исследования в различных областях гуманитарного знания. В основу обучения положен анализ тенденций и идей мировой философии: русской — на отделении философии, западно-европейской — на отделении культурологии, восточной — на отделении религисведения.

Основательная культурологическая подготовка, подробное ознакомление с историей религиозных учений различных эпох и народов дает возможность выпускникам этих отделений готовить учебные курсы различного профиля — по истории и теории мировой и отечественной культуры, религиоведческой тематике, собственно философским дисциплинам — логике, антропологии, истории философии, этике, эстетике и др.

Эфроимсон В. П.

Генетика этики и эстетики. — СПб.: «Талисман», 1995. — 288 с.

В работе классика отечественной генетики В. П. Эфроимсона (1908—1989) отстаивается идея генетического наследования морально-этических и эстетических основ личности. В рамках проблемы "человек и среда" рассмотрена определяющая роль впечатлений раннего детства. Специальная глава посвящена взаимосвязи гениальности и наследственной психопатологии на примере Ф. М. Достоевского. Книга написана в раскованной манере, с экскурсами в историю, социологию, этнологию. Для биологов, психологов, социологов, философов, педагогов.

Научное издание

ISBN 5-85962-126-4 © «Талисман», 1995

ББК 53.4 Е 92

Эфроимсон В. П.

Е 92 Генетика этики и эстетики. — СПб: «Талисман», 1995. — 288 с.

Владимир Павлович Эфроимсон Генетика этики и эстетики

Лицензия № 060807 от 03.03.1991 г.

Совместное издание «Аста-пресс Ltd» и АОЗТ «Талисман»

Подписано к печати 10.03.95. Формат 60x90 Vie. Бумага офсетная. Гарнитура «Тайме». Печать офсетная. Уч.-изд. л. 18,0. Тираж 5 000 экз. Зак. 32.

Отпечатано с оригинал-макета в АО «Санкт-Петербургская типография № 6». 193144, Санкт-Петербург, Моисеенко, 10.

Издательство «Аста-пресс ltd™» впервые публикует в полном объеме труды В. Н. Волошинова и П. Н. Медведева, в 1920-1930-е гг. работавших вместе с М. М. Бахтиным над вопросами социологической поэтики, лингвистики, литературоведения и психоанализа

Работы В Волошинова и П. Медведева переведены на все основные европейские и японский языки. Издания включают архивные материалы 1920-х годов, снабжены примечаниями. Тел. в Москве: (095) 113-73-66 в СПб.: (812) 218-66-52

Магазин «Университетская Книга» предлагает Вашему вниманию широкий выбор литературы по гуманитарным наукам [философия, история, психология] АЗрес: СПб., Менделеевсая линия 5, [здание Исторического факультета] Магазин работает с 10 00 до 18 00 Кроме субботы и воскресенья

Издание осуществлено при финансовой поддержке Международного Фонда

"Культурная инициатива"

Примечания

1

Под импрессингом мы будем понимать те воздействия детского и подросткового возраста, которые оказали решающее влияние на этические критерии и интеллект индивида.

2

Шиллер Ф. История отпадения Нидерландов от испанского владычества; История Тридцатилетней войны.

3

Родство — опасное соседство (франц.)

4

Королевский дом.

5

Пользуемся случаем выразить свою глубокую благодарность художнику С. М. Мусатову за ряд высказанных здесь соображений.

6

Существенно, что Ф. Энгельс (1939, т. 14. С. 260) оценивает потери русских в 57 тыс. Таким образом, слова Толстого находят полное подтверждение. Более того, Энгельс пишет, ссылаясь на слова генерала Толя, что если бы Наполеон ввел в действие свою гвардию, то русская армия была бы наверняка уничтожена. «Однако он не рискнул своим последним резервом,, ядром и опорой своей армии и, может быть, поэтому упустил возможность заключения мира в Москве».

7

Мы сочли необходимым остановиться подробно на М. А. Достоевском ввиду неправильного освещения его личности «Литературной газетой» (Федоров Г., Кирхотин В., 1975). В случае сомнений отсылаем читателя к обширной документации в книге М. В. Волоцкого (1933).

Описание эпилептико-эпилептоидного синдрома, его наследование и проявление в ряду поколений в родословной Ф. М. Достоевского было сделано в монографии В. П. Эфроимсона и М. Г. Блюминой еще в 1978 г. Однако О. Н. Кузнецов и В. И. Лебедев, вновь анализируя данный вопрос в статье «Легенда о священной болезни Ф. М. Достоевского» (В кн.: Атеист, чтения. М.: Политиздат, 1991. Вып. 20. С. 80-90), не упоминают и не цитируют результатов генетико-психиатрических исследований В. П. Эфроимсона и М. Г. Блюминой и, не учитывая их, приходят к амбивалентному выводу. — Прим. ред.

Content

Генетика этики и эстетики

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Часть I. ЭВОЛЮЦИОННАЯ ГЕНЕТИКА ВЗАИМНОГО АЛЬТРУИЗМА

1. ЕСТЕСТВЕННАЯ АГРЕССИВНОСТЬ И ЭВОЛЮЦИОННЫЕ МЕХАНИЗМЫ, ЕЕ ОГРАНИЧИВАЮЩИЕ

1.1. Жестокость и ее следствия

1.2. Эволюционные ограничения жестокости

1.3. Существование самоотверженности и ее эволюционные преимущества

2. С ЧЕГО НАЧАЛИСЬ ЭТИЧНОСТЬ И АЛЬТРУИЗМ

3. С ЧЕГО НАЧИНАЮТСЯ ЧЕЛОВЕК И ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

3.1. Понятие о каналах эволюции и об ортогенезе

3.2. Каналы эволюции человека

4. СОВЕСТЬ И ЭТИЧНОСТЬ КАК СЛЕДСТВИЕ ГРУППОВОГО ЕСТЕСТВЕННОГО ОТБОРА

4.1.Групповой отбор на альтруизм

4.2. Проблема взаимности альтруизма

5. СПЕКТР ЭТИЧЕСКИХ НОРМ, СОЗДАВАЕМЫХ ГРУППОВЫМ ОТБОРОМ

5.1. Привязанность к родичам

5.2. Перестройка сексуальных эмоций под действием естественного отбора

5.3. Естественный отбор и развитие этики сексуальных контактов

5.4. Защита старости

5.5. Групповой отбор на стремление к познанию

6. ПЛАСТИЧНОСТЬ РЕАЛИЗАЦИИ НАСЛЕДСТВЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ И ПРОБЛЕМА «ИМПРЕССИНГА»

7. ВОЙНЫ И ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР

7.1. Распространение генов победителей

7.2. Мирные победы

7.3. Этнос и генофонд

7.4. Мнимость угрозы перенаселения

7.5. К подлинной истории дарвинизма и социал-дарвинизма

Часть II. ЭВОЛЮЦИОННАЯ ГЕНЕТИКА ВОСПРИИМЧИВОСТИ К ПРЕКРАСНОМУ

8. ЭВОЛЮЦИОННО-ГЕНЕТИЧЕСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ НЕКОТОРЫХ ЭСТЕТИЧЕСКИХ ЭМОЦИЙ

8.1. Некоторые общие положения

8.2. Эволюционное происхождение некоторых эмоций отвращения

8.3. Некоторые эмоции, вызываемые цветом и симметрией

8.4. Почему музыка не является универсальным языком

8.5. Проблема доступности и доходчивости

8.6. Высшие эстетические эмоции как следствие естественного отбора

8.7. Искусство как спасительный создатель альтруистически-героических установок

9. РАЗВИТИЕ ИСКУССТВА КАК ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ПУТИ ПОЗНАНИЯ, СВЯЗАННОГО С ЕСТЕСТВЕННЫМ ОТБОРОМ НА ЭСТЕТИЧЕСКУЮ ВОСПРИИМЧИВОСТЬ

9.1. Художественный образ как экспресс-метод выражения или познания истины

9.2. О поэзии

9.3. Художник — мученик правды

10. НАСЛЕДСТВЕННЫЕ ЛИЧНОСТНЫЕ ОСОБЕННОСТИ КАК ИСТОЧНИК ОСОБОЙ ПРОНИКНОВЕННОСТИ. ГЕНЕТИКА Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

10.1. Эпилептоидность и ее генетика

10.2. Эпилепсия-эпилептоидность в роду Достоевских

10.3. Патологическая специфика творчества

10.4. Достоевский — великий сострадалец и печальник

Часть III. ФЕНОГЕНЕТИКА АНТИСОЦИАЛЬНОСТИ

11. МНОГООБРАЗИЕ АНТИСОЦИАЛЬНОСТИ И СОЦИАЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ АГРЕССИВНОСТИ

11.1. Социальная функция агрессивности

11.2. Проблема социального подъема и ненаказуемая преступность

11.3. Проблема извращения этики

12. ХРОМОСОМНОЕ АНОМАЛИИ, ПРЕДРАСПОЛАГАЮЩИЕ К АНТИСОЦИАЛЬНОСТИ

12.1. Лишняя хромосома Y как причина антисоциальности

12.2. Болезнь Клайнфельтера как причина пассивной антисоциальности

12.3. Отсутствие Х-хромосомы у девушек как причина характерологических аномалий

13. ПРИНЦИП НЕИСЧЕРПАЕМОЙ НАСЛЕДСТВЕННОЙ ГЕТЕРОГЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

13.1. Балансированный полиморфизм

13.2. Характерологическое разнообразие

13.3. Паранойя, олигофрения, психопатия

13.4. Синдром убийства королей и президентов

13.5. Раскрытие роли гипогликемии как одного из биохимических стимуляторов агрессивности

13.6. Эндоморфно-мезоморфная конституция

14. НАСЛЕДСТВЕННЫЕ, ТРАВМАТИЧЕСКИЕ И АЛКОГОЛИЧЕСКИЕ ВЫКЛЮЧЕНИЯ ЗАДЕРЖИВАЮЩИХ ЦЕНТРОВ

15. БЛИЗНЕЦОВЫЙ МЕТОД КАК ПУТЬ ВЫЯВЛЕНИЯ КРИМИНОГЕННЫХ ИМПРЕССИНГОВ И ВОЗДЕЙСТВИЙ

16. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ. РЕШАЮЩАЯ РОЛЬ ИМПРЕССИНГОВ

ЛИТЕРАТУРА

А. А. ЛЮБИЩЕВ (1890—1972). Генетика и этика

М. Д. ГОЛУБОВСКИЙ. К ПУБЛИКАЦИИ СТАТЬИ А. А. ЛЮБИЩЕВА «ГЕНЕТИКА И ЭТИКА»

СОДЕРЖАНИЕ

РУССКИЙ ХРИСТИАНСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ ИНСТИТУТ INSTITUTIO ROSSICA CHRISTIANA

Научное издание

Издательство «Аста-пресс ltd™» впервые публикует в полном объеме труды В. Н. Волошинова и П. Н. Медведева, в 1920-1930-е гг. работавших вместе с М. М. Бахтиным над вопросами социологической поэтики, лингвистики, литературоведения и психоанализа

Примечания