Елена Арсеньева

Мужчины Мадлен

Все события, изображенные в романе, выдуманы, совпадение имен и фамилий носит случайный характер

Кстати, поговорим немного о разврате…

В. Федоров

Женщины считают невинным все, на что они решаются.

Жубер

Сколько там нынче стоит евро? Примерно сорок пять рублей? Ну, пусть так, рублик-другой туда-сюда определяющей роли в мировой революции не сыграет. А если умножить сорок пять рублей на пятьдесят евро? Получается… получается… Так, сорок на пятьдесят – это две тысячи, потом пять на пятьдесят – двести пятьдесят, затем сложить… выходит две тысячи двести пятьдесят. Впрочем, той же цели можно добиться гораздо проще: если одно евро – сорок пять рэ, то сто – четыре пятьсот, а разделить четыре пятьсот на два, выходят все те же две тысячи двести пятьдесят рубликов. Ну, каждый считает по-своему, Алёна Дмитриева, к примеру, и тот способ попробовала, и этот (она по привычке, свойственной всем руссо туристо за рубежом, быстренько переводила местные цены на рубли), и сочла, что сумма получается не критичная. То есть данная сумма ее совершенно не разорит, а удовольствие, купленное за эту денежку, практически тянет на вечность. Поэтому она вынула из кошелька красненькую бумажку в пятьдесят евражек и протянула симпатичному молодому человеку, гарсону, который так и ел ее глазами.

Надо сказать, что местоимение «ее» в данном случае относится равным образом и к бумажке, и к Алёне. Гарсон явно терялся, куда свои пылкие взоры приклеить, то ли к безупречным ногам красивой грудастой дамы (она была в шортах и топике… зрелище – за-ши-бись!), то ли к бумажке в пятьдесят евро. Не то парень жадный такой был по сути своей, не то деньги ему срочно понадобились, а может, и сверхсрочно, если он решился за такую ничтожную сумму продать эту чудную картину.

А впрочем, дело ведь происходило не в какой-нибудь галерее, не на Монмартре, не на набережной Сены, не в сувенирном магазинчике, где цены рассчитаны исключительно на тугие кошельки туристов или на их же набитые карманы. Дело происходило на пюсе. Пюс, или по-французски la puce, – блоха. Всем, даже тем, кто никогда не был в Париже, известен Блошиный рынок, иначе говоря, Marché aux puces, в квартале Сент-Уан. Алёна когда-то, еще девочкой, узнала о нем из книги Херлуфа Бидструпа, знаменитого карикатуриста. Книга с годами затерялась, и Алёна помнила только одну картинку: девица с потрясающей фигурой прижимает к себе хорошенького щеночка. Смысл подписи состоял в том, что на Блошином рынке очень легко можно подцепить блох за свои же деньги. Ну что ж, немудрено: это ведь рынок антиквариата, старинных вещей, а иногда и просто, вульгарно – обыкновенного старья. Во Франции, как нигде в мире, сохранилось огромное количество веками, поколениями накопленного добра, которое иногда начинает заедать жизнь владельцам, и те норовят его сбыть по сходной цене. В провинции, к примеру, каждое воскресенье открываются на рыночных площадях такие небольшие барахолки, которые называются vides-greniers, вещи с чердака. Ну, по названию понятно, что там продается. Ничего нового – только то, что залежалось дома и больше не надобно. А в Париже многочисленные puces, пюсы, в выходные дни открываются чуть ли не в каждом квартале. Знатоки проводят там уйму времени, а люди случайные, попав на такой пюс, ощущают себя Али-Бабой в пещере сокровищ.

Примерно так же почувствовала себя и Алёна Дмитриева, когда, возвращаясь с холмов Монмартра, направлялась к рю де Мортир – и вдруг на углу авеню Трюдан очутилась в центре рыночного развала.

Собственно, часы показывали уже пять, поэтому торговцы потихоньку собирали свои сокровища. Алёна торопливо покопалась в коробках с бижутерией (в прошлом году она на таком же пюсе, правда, на бульваре Бон-Нувель, купила две пары ошеломительных серег из своего любимого муранского стекла, причем они были не какой-то новодел, который и в Нижнем Горьком[1] запросто купишь, а настоящий антик, тяжеловатый для нежных дамских ушек, но невероятно красивый), прошлась по мебельному ряду, кидая завистливые взгляды на шкафы, кресла и секретеры и воображая, как бы она обставила свой парижский дом… если бы, к примеру, в одночасье сделалась миллионершей и смогла купить себе жилье в Париже – мечтать, говорят, не вредно!.. Потом, подвергнув опасности свою и без того избыточно рельефную фигуру, съела дивную слоеную витушку с изюмом – на всяком пюсе непременно торгуют вкуснейшей, просто-таки наркотической, пусть и не слишком-то здоровой едой – и собралась покинуть пюс. Но вдруг увидела эту картину, которая стояла себе бочком, скромно так, посреди откровенно аляповатой мазни и каких-то там однообразных гравюр, и просто-таки била по глазам своей изысканной красотой.

Или не била? Никто же в нее доселе не вцепился, никто не уволок, несмотря на смехотворную цену! Может, она только Алёну Дмитриеву так поразила. Может, она вообще была написана именно для того, чтобы свести с ума русскую писательницу-детективщицу, которая жила в Нижнем Новгороде, но частенько бывала в Париже и обожала все, что с Парижем связано, а главное, обладала уникальной способностью ввязываться в какие-то жуткие приключения как в родном городе, так и в этом самом Париже… Вот и сейчас, остановившись перед картиной, она остановилась как раз перед новым приключением, правда, еще того не ведая. Она могла бы избежать ловушки, расставленной ей судьбой, если бы полюбовалась да и пошла себе дальше, но нет – стояла и стояла, а судьба-охотница тем временем затянула петлю вокруг ее лодыжек и незаметно для Алёны опутала веревкой неизбежности и ее ноги, и бедра, и уже руки связала, и готовилась затянуть петлю на горле… А наша писательница все не могла оторвать взора от картины.

Ну, честно говоря, картина была и в самом деле чудная. Во-первых, на ней был изображен Париж. Во-вторых, Париж отнюдь не сегодняшний, а начала двадцатого или, может, даже и вовсе конца девятнадцатого века. В-третьих, привлекал сюжет. На площади Мадлен, почти у ступеней церкви Мадлен (не около главного фасада, который обращен на Конкорд, а с восточной стороны, где крыльцо не столь высокое), стояла цветочница с небольшой тележкой, переполненной букетами. Сейчас на этом месте находится очень даже не маленький рынок цветов, а в старину здесь обитали цветочницы с ведрами и тележками. Говорят, традиция пошла оттого, что некогда близ Мадлен жила Альфонсина Дю Плесси – та самая, которую некогда любил Александр Дюма-сын и о которой он написал потом свою знаменитую «Даму с камелиями». Впрочем, бог весть, в Альфонсине ли дело тут, или просто место удобное выбрали для себя цветочницы. Парижане любят легенды – и подлинные, и мифические. С другой стороны, разве только парижане их любят? Возьмите хоть Алёну Дмитриеву – вокруг нее столько легенд всегда ходило, ну просто хороводы водили вокруг нее эти самые легенды! И не то чтобы она была от них в восторге, но все же без легенд жизнь гораздо скучнее, согласитесь…

Так вот о картине. В ней было что-то импрессионистическое и реалистическое враз. От импрессионизма – небрежная изысканность мазка и щедрая яркость красок, которыми выполнены были букеты; от реализма – весьма правдиво-унылое настроение. Собственно, оно и не могло быть иным в поздне-осенний, а может быть, даже зимний день: на деревьях – ни листочка, на небе – ни единого солнечного проблеска, да и одинокая продавщица цветов явно была одета для очень, ну очень холодного дня: капор, жакетик, ворох темных юбок, высокие ботинки… Чувствовалось, что она ужасно озябла и ругательски ругает себя за то, что вышла торговать в такую стужу. Ни одной цветочницы вокруг больше не было, все побоялись замерзнуть и поморозить свой нежный товар. А она вот рискнула.

Ее цветы, впрочем, вовсе не выглядели замерзшими. Они буйствовали, неистовствовали, просто-таки выплескивались из картины. Их хотелось взять в руки и окунуться в них лицом, в их холодную, ароматную влагу, непременно перепачкавшись при этом желтой и оранжевой пыльцой. И если общий фон был холодный, скучный, чопорный и какой-то невыносимо приличный, то цветы кривлялись, кокетничали, взывали ко всему самому потаенному и непристойному, что только таилось в человеке.

Во всяком случае, такое ощущение возникло у нашей героини. Слов нет, она воспринимала мир весьма своеобразно, и, что характерно, мир отвечал ей адекватным своеобразием, от которого порою Алёна только глаза таращила то изумленно, то потрясенно, а то и, случалось, испуганно. Таращила она их и сейчас – но сугубо восхищенно.

– Кто это написал? – спросила писательница у тощего гарсона-продавца.

Тот метался между двумя стойками (на другой был выставлен медный антиквариат), то и дело норовя сбить и без того криво висевшую над картинами табличку: «V. Peintre». Над многими стендами были прикреплены такие таблички, причем некоторые торговцы указывали только свои фамилии, например Richar, Millié, а некоторые – вид товара, который они продают: porcelaine – фарфор, или bronze – бронза, или bijouterie – бижутерия, или lampe de bureau – настольные лампы… Угадать по вывеске «V. Peintre», что имеется в виду, фамилия или вид товара, было сложно, ведь здесь продавались картины, а peintre по-французски – художник… Впрочем, нет, тут, конечно, фамилия, потому что V. – явно инициал. Может, парня зовут Victor или, к примеру, Vinсent. И вообще, можно было написать на табличке tableauх (картины) или peinture (живопись).

– Кто художник? – повторила вопрос Алёна.

Продавец небрежно передернул плечами:

– Не знаю. Наверное, копия с чего-нибудь, причем не самая лучшая. Вот здесь, – он перевернул картину, и стали видны порыжевшая изнанка небрежно загрунтованного холста и грубая основа рамки, – написано: Madeleine, Мадлен.

– Может, автор уточнил, что именно изображено, – нетерпеливо возразила Алёна. – Мол, église Madeleine, то есть церковь Мадлен. Или площадь Мадлен.

– Смотрите… – Продавец ткнул пальцем в убористую надпись в самом низу изнанки холста: «La vendeuse de fleurs à la place de la Madeleine»[2].

– Это название. А художницу, наверное, звали Мадлен. И на самой картине стоит та же буква, видите?

И Алёна в самом деле разглядела в нижнем правом углу полотна, там, где обычно стоит подпись автора, корявенькие буковки: M-O X.

– Думаете, «М» означает «Мадлен»? – усомнилась Алёна, которая, когда не надо, была избыточно доверчива, а иногда становилась – вот как сейчас! – сущим Фомой Неверующим.

– Думаю, это первая буква ее первого имени, – с видом знатока заявил продавец. – Например, ее звали Мадлен-О… Ну, к примеру, Одри, или Одетта…

– Или Одиллия, – немедленно подсказала Алёна, которая обожала балет «Лебединое озеро». – Или Огюстина, или Онорина… Хотя нет, если Огюстина, первая буква была бы А, а если бы Онорина – H[3].

– Мадемуазель иностранка? – лукаво улыбнулся продавец. – Впрочем, ваш очаровательный акцент мне это уже подсказал.

– Да, я русская, – кивнула Алёна.

– О, все русские необычайно красивы… – промурлыкал продавец, глядя в ее декольте.

Собственно, Алёна и сама знала, что все русские красивы (кто не знает, это вообще аксиома). Поэтому она просто кивнула и продолжила разгадывать тайну подписи:

– А что значит X? Начальную букву фамилии?

– Ну да. Например, Xavier, Ксавье. Почему бы нет?

– А была такая художница, Мадлен-Одри Ксавье? – продолжала сомневаться Алёна.

– Наверное, была, если написала картину, – хмыкнул продавец. – Запросто!

– То есть она не очень известная? – огорчилась Алёна.

– Скорее совсем неизвестная, – пренебрежительно пожал плечами молодой человек. – Какая-нибудь любительница. Так, пописывала для себя, для своего удовольствия, ну а теперь потомки пожинают плоды. Довольно хиленькие плоды, а все же… Да и зачем вам картина известного автора? Вы же ее за границу повезете? Картина знаменитости непременно окажется в каком-нибудь секретном таможенном каталоге, ее или запретят вывозить, или пошлину сдерут. А эта… Это для удовольствия! Ну так вы берете картину?

– Беру, – кивнула Алёна решительно и достала кошелек. – У меня, видите ли, день рождения скоро, в сентябре. И хоть, говорят, плохая примета – заранее подарки делать, я все же куплю картину себе в подарок. И завтра первым утренним рейсом она полетит в Россию.

– Мадемуазель, – с парижской улыбкой (нет, в самом деле, так умеют улыбаться только парижане мужского пола!) проговорил продавец, – желаю, чтобы ваша несравненная, уникальная красота (он так и сказал – vôtre beauté incomparable, unique) цвела год от года так же пышно и ярко, как эти цветы! – Парень ткнул пальцем в буйство красок на картине.

Алёна покачала головой и подумала, что тощий чернявый торговец, в остроносом смуглом лице которого было что-то гасконское, совершенно как у короля Генриха IV или, на худой конец, как у д’Артаньяна, совершил одну ошибку. Роковую, можно сказать. Ему надо было цену называть не до комплимента, а после. Сейчас Алёна не то что пятьдесят евро, но даже сто выложила бы. Честное слово!

Но что сказано, то сказано. Алёна отдала деньги, продавец уложил картину в непрезентабельный черный пластиковый пакет, наша героиня поблагодарила, обворожительно улыбнулась – и пошла вниз по рю де Мортир. По пути она увидела маленькую очаровательную кондитерскую и решила проститься с Парижем с помощью шоколадного тортика Opéra – вкуснейшего из всех шоколадных тортиков, вырабатываемых человечеством. Купив средних размеров тортик – не самый большой, а как раз чтобы хватило на двоих любительниц, имея в виду себя и свою подругу Марину, у которой останавливалась, когда приезжала в Париж, – она отправилась своим путем, даже не подозревая, что, если бы не страсть к сладкому, жизнь ее дальнейшая сложилась бы совершенно иначе.

Кто там из великих людей осуждал чревоугодие? Правильно делал, между прочим!

* * *

А на тех листочках было написано:

Стою я на холмах Монмартра.

У ног моих лежит Париж.

Он – словно роза изо льда

На темном блюде океана.

Париж прекрасен без изъяна.

Париж сияет, как звезда.

Разверст он, словно бы… Да-да,

Как в рифму просится словечко,

Горячее, ну, словно печка!

Однако я себе клянусь:

Словечком тем не обожгусь,

Не оскверню своих я рук,

Погибну средь метафор-мук,

Но все ж избегну я соблазна,

Мой стих совсем не будет грязным,

Я непристойностей бегу,

И расскажу я как могу

Свою историю в стихах

Невиннейших… ну просто ах!

Сознаюсь, впрочем: я всегда

Любила это злое слово.

Всегда, туда, звезда, бурда…

Бурда – вот рифма! Это ново!

Ведь там, на дне, кипит бурда

Невероятного желанья.

И разверзается… всегда…

Она до самосодроганья

Пред навостренным, словно меч,

Мужским… И что теперь изречь?!

Какая рифма букве «ер»?

Ну, для примера слово – мэр.

Ах, мэр Парижа, говорят,

Имеет девочек подряд

На пляс Пигаль и на Клиши —

Любую вздрючит от души!

А вице-мэр – он тоже плут,

Вдвоем, случается, берут

Одну девицу на двоих…

Позор! Аж покраснел мой стих,

Поскольку не словцо «берут»

Ко мне просилось в строчку тут.

Оно стучится: «Дверь открой,

Впусти меня… стишочек твой

Я разукрашу, как витраж!»

О нет, опасный антураж!

Перечитала… А что, стихи мне удаются! Но вряд ли я долго выдержу. Все же прозой писать способней. К тому же за долгие годы я немного подзабыла русский. То есть с прозой-то управляюсь, пишу без ошибок, а вот рифмы подбирать трудно. Впрочем, еще неизвестно, с ошибками я пишу или без. Говорят, там, в России, теперь какая-то новая орфография, пресловутую букву «ер» не пишут, например. И «ять» – тоже. А читаешь здешнюю русскую прессу или книги – голова кругом: в каждом издательстве, в каждой газетенке своя орфография. Кто до сих пор пишет революцiя, кто уже – революция, кто – жолтый, кто – желтый, кто – чортъ, кто – черт, кто – красныя, кто – красные…

Собственно, с чего я так разволновалась? Не все ли мне равно, будут у меня ошибки или нет? Все равно никто, кроме меня, их не увидит. Я не собираюсь нести свои творения издателям, к примеру, в какой-нибудь «Галлимар». Конечно, не напечатают. Их ведь не Гиппиус и не Тэффи написали! Обо мне они и не знают. Конечно, если бы я назвала фамилию своего мужа, то, может быть… О, представляю себе шумиху, сенсацию! Скандальные стихи madame N! Похождения madame N! Madame N – шлюха! Нет, такая слава мне не нужна. Да и никакая слава мне не нужна. Славы N мне более чем довольно, она мне осточертела. Сейчас даже дико вспомнить, что когда-то я была на сцене, что меня манил зрительный зал, переполненный людьми, что я мечтала о толпах восторженных поклонников… Да, они у меня были. Ну, толпы не толпы, а все же… Теперь же я люблю тишину, я люблю тайну…

И вообще не понимаю, чего вдруг меня потянуло к стихам. А, просто так, баловство. Захотелось снова вспомнить свою жизнь, свои приключения… Собственно говоря, приключений в ней было не слишком много, они начались лишь после того, как меня бросил муж…

Нет, он меня не бросил. Я этого не допущу, развода он не получит! Увещевая меня согласиться развестись и суля золотые горы, он, конечно, думает, что мне нужны только его деньги, что я отказываюсь только из-за того, что боюсь лишиться средств, которые он заработал своей прославленной мазней. А вот и нет! Я хочу, чтобы он имел освященное законом и церковью право носить те рога, которые я ему наставила. На самом деле, на его голове уже тесно от рогов. Там просто свободного места нет! А я почти каждый день наставляю ему новые.

Он считает себя Казановой и настоящим быком в любви. Говорит, что ему не хватит пальцев рук и ног, чтобы пересчитать своих любовниц. Ну а мне не хватит и моих, и его рук и ног, чтобы пересчитать моих любовников.

И самое смешное, что никто об этом не знает. Если бы они, мои мужчины, милые дурачки, только вообразить могли, с чьей женой спят и кому наставили рога!

Вот возгордились бы собой!

* * *

– Не нахожу я никого с такими инициалами, – устало сказала Марина. – Наверное, и правда работа любительская. Никакой таможенник на нее даже и не глянет.

Алёна вяло расчесывала мокрые волосы. Она терпеть не могла мыть голову вечерами и ложиться с сырой головой, но завтра будет некогда: ее самолет в семь сорок утра, выходить из дому придется не позднее шести. Пока добежишь до улицы Скриба около Опера, откуда уходит в аэропорт Шарль де Голль замечательный такой зелененький автобус, пока доедешь, пока регистрацию пройдешь… А сейчас ждать, пока волосы высохнут, сил уже нет, пора в постель, времени почти полночь. Засиделись они с Мариной за тортиком, а также за любимым обеими «Бейлисом», заболтались. А потом вдруг обе перепугались: вдруг картину все же не пропустят через таможню, что тогда делать? Марина позвонила своему мужу Морису, знатоку всяческих раритетов, в Мулян. В этой чудной французской деревне у Мориса и Марины был чудный загородный дом, где не раз проводила лето Алёна. И дом, и сам Мулян писательница обожала! Почему-то там с нею происходили всякие невероятные приключения, которые Алёна потом описывала в своих романах, из-за чего Мулян заслужил прозвище криминальной деревни[4].

Нынешний август она тоже провела в Муляне и покинула райское местечко лишь потому, что надо же все-таки возвращаться в Россию. Работать надо, книжки писать! Марина тоже поехала в Париж – проводить Алёну и проведать парижскую квартиру, а Морис на два дня остался с дочками – Лизочкой и Танечкой. Нянькой работал, так сказать.

Морис сообщил, что девчонки в полном порядке, рыдать по маме перестали, как только поезд Дижон – Париж отошел от перрона станции Монбар, неподалеку от которой находится Мулян. Услышав о покупке картины, он необычайно воодушевился, поскольку был яростным обожателем всего и всяческого антиквариата, а тем паче более или менее старинной живописи. Мориса вполне можно было назвать знатоком, однако и ему инициалы М-О Х не сказали ровно ничего, ни о какой Мадлен-Одетте или Одиллии Ксавье он и слыхом не слыхал.

– Вообще в таких случаях в антикварных салонах дают справку, мол, картина художественной ценности не представляет, – пояснил Морис.

– Так она ее на пюсе покупала, – возразила Марина. – Разве на пюсах можно такую справку получить?

– Всякое бывает, – туманно ответил Морис. – Надо было спросить – вдруг дали бы? Сейчас уже поздно, конечно, туда бежать и искать того продавца…

– Да уж, поздновато, – зевая, сказала Марина.

– Придется рисковать! – решительно заявил Морис. – Будем надеяться, что и в самом деле картина не является национальным достоянием Французской Республики. Но… Может, тебе поехать завтра с Алёной в аэропорт? Вдруг ее тормознут на таможне, тогда ты картину заберешь. Иначе она просто пропадет – будет конфискована, или, если вещица симпатичная, ее кто-нибудь элементарно свистнет, положив на нее глаз.

Последние слова он произнес по-русски, и Марина засмеялась. Что и говорить, ее супруг относился к жизни весьма трезво, прекрасно понимая – ибо был женат на русской, – что вовсе не все пороки мира сосредоточены в так называемой Империи Зла, что в dоuce France их тоже хватает. Причем с избытком!

– Ты прав, надо поехать, – согласилась Марина, и в голосе ее против воли прозвучала тоска, ибо встать в половине шестого, чтобы выйти из дому в шесть, было для нее, типичной совы, мукой мученической. Хорошо Алёне и Морису, они оба жаворонки, оба Девы… Как пелось в старинной песне, «оба молодые, оба Пети, оба получили ордена»!

Эту тоску уловила Алёна.

– Смотри, разбуди меня, как проснешься, а то я не встану, – велела Марина, чмокая подругу перед сном. – Договорились?

– А то! – самым честным на свете голосом отозвалась Алёна и тоже поцеловала Марину. – Спасибо тебе, дорогая моя. Морису и девочкам три тысячи моих поцелуев.

– Ну, завтра мне напомнишь, сколько именно тысяч, – сонно улыбнулась Марина. – Все, спокойной ночи, а то я сейчас прямо тут, на коврике, усну.

– Иди, иди, – замахала на нее Алёна и подумала, что Марину утром ждет сюрприз.

Ну разумеется, Алёна не станет ее будить! Вот еще не хватало. Пусть девочка отдохнет. Когда рядом постоянно два таких маленьких веретена, как Лизочка и Танечка, особо не поотдыхаешь. Завтра Марина вернется в Мулян, и опять начнется круговерть обыденности и повседневности. Пусть же хоть одно утро поспит спокойно.

А картина… В конце концов, даже если на нее польстятся таможенники, такова, значит, ее горькая доля. В данном случае местоимение «ее» опять же имело отношение как к картине, так и к Алёне. Ну, польстятся. Ну, отнимут. И что? На «Продавщицу цветов» ведь потрачены не последние пятьдесят евро из кошелька писательницы Дмитриевой! Да, не последние, а предпоследние. Вообще, между нами говоря, кошелек этот мог быть и более тугим, но надо благодарить господа бога за все его милости, даже самые незначительные… В самом деле, бывает и хуже. А пока Алёне хватает и на поездки во Францию, и на всякие мелочи, разным образом жизненно необходимые, вроде занятий шейпингом и аргентинским танго, и абсолютно никчемушные, как, скажем, картина, написанная неведомой Мадлен-О Х.

Пусть художницу никто не знает, пусть качеству письма далеко до ренуаровского, зато в картине было очарование. И в ней крылась какая-то тайна, Алёна это чувствовала всем существом своим, навостренным на раскрытие всяческих загадок.

Она немножко подумала о том, где повесит картину. Вообще вопрос сей непростой. Потому что за жизнь всевозможных картин у Алёны накопилось преизрядное количество, на стены невозможно взглянуть, чтобы не натолкнуться на полотно. Потолок, правда, оставался пока свободен. Ничего, найдется место и на стенах, можно чуточку раздвинуть там и там… Скажем, «Лошади и ветер» повесить чуть ниже, а «Лиловый закат» и фотографию, на которой писательница Дмитриева запечатлена танцующей, чуть правей. Вот и найдется место на стенке рядом с письменным столом! Только будут ли сочетаться цвет и форма рамок? Алёна как-то не обратила внимания на оформление своей замечательной покупки. Вроде какой-то довольно замшелый багет… В крайнем случае раму можно сменить, а может, все и обойдется, не придется менять. Ужасно захотелось распаковать картину и посмотреть на нее и на рамку еще разок, но тут Алёнины силы кончились, и она уснула раньше, чем успела шевельнуть хоть пальцем. «С утра пораньше посмотрю», – еще подумала она. Или ей это только приснилось.

Однако с утра пораньше, понятно, оказалось не до посмотреть, что поймет каждый, кто хоть раз собирался на ранний рейс в аэропорт. Непременно ведь начинается сущая свистопляска по какой-нибудь столь же ерундовской, сколь и важнейшей причине. То неизвестно куда подеваются, к примеру, паспорт или билет, то сломается колесико у чемодана-тележки, то «молния» на сумке разойдется, то оторвется набойка от каблука… Алёна Дмитриева в разные моменты своей жизни сталкивалась поочередно со всеми вышеперечисленными пакостями фортуны, однако сейчас бог их от нее отвел, но подкинул вот какую штуку: волосы нынче выглядели совершенно жутко. Ну вот, не зря она не любила ложиться с мокрой головой. Сейчас на голове не привычные веселые кудряшки, а пакля какая-то, плотно облепившая черепушку. И времени нет намочить волосы, чтобы они хоть чуточку завились снова! Ну ладно, как говорят, покорного сýдьбы влекут, а строптивого волокут. Конечно, Алёна не допустит, чтобы ее волокли. Она собрала волосы на затылке, защелкнула их заколкой, за ушами подобрала невидимками. Ну и что, и ничего страшного. То есть вообще-то страшновато, но терпимо, немножко можно и потерпеть, до Москвы как-нибудь доедет, все равно ее никто не знает. А в Москве будет время хоть чуть-чуть привести голову в порядок в каком-нибудь туалете, чтобы вернуться в привычное обличье перед тем, как сесть на поезд и начать ловить взгляды как поклонников своего творчества, так и поклонников своей красоты.

При мысли о последних настроение Алёны мигом улучшилось. Два ее самых постоянных кавалера уже заждались в Нижнем, закидали нежными эсэмэсками. Да и сама легкомысленная героиня наша тоже испытывала некое томление при мысли о своих мужчинах… ну, в смысле, чужих, ибо они оба были чьими-то мужьями, однако Алёна совершенно не собиралась мешать их счастливой семейной жизни, а при случае даже помогала ее восстанавливать, причем порою – с риском для жизни[5].

Вспоминая терпеливую нежность Андрея и изощренную изобретательность Дракончега (ну да, один из кавалеров носил такое затейливое прозвище), Алёна тихо-тихо, чтобы, не дай бог, до Марининой спальни не долетел звук защелкивающегося замка, вышла из квартиры, спустилась на тесном, как коробочка для флакончика духов, лифте в маленький крытый дворик, напоследок посмотрелась в огромное зеркало в холле (нет, честно, только французы могли придумать такую прелесть!) и вышла на рю Друо угол рю де Прованс. Теперь вперед, до Лафайет, там немножко пройти мимо знаменитых Галери, потом повернуть налево – и вот она, улица Скриба, замечательного драматурга, написавшего две совершенно волшебные пьесы: «Стакан воды» и «Адриенна Лекуврер», а также разные другие прочие, чуточку менее совершенные и волшебные. И вот Алёна уже села в зелененький автобус, и он тронулся, и писательница прильнула к окну, в очередной раз – неведомо, на сколько, может, навсегда? – прощаясь с любимым и прекрасным городом Парижем.

* * *

А на тех листочках было написано:

Конечно, в прошлый раз я слишком уж порезвилась. Мне вовсе не хочется открывать инкогнито. Подписывая картины, я намекала на свое подлинное имя, но это не более чем намек, который можно трактовать и так, и иначе. Может быть, на последней страничке рассказа о моей жизни я и подпишусь настоящим именем, а пока предпочитаю псевдоним и измененный почерк. Я ведь gauchère, левша, поэтому легко пишу левой рукой, и почерк вроде похож на мой обычный, но в то же время не похож.

Тончайшие листочки, которые я выбрала, тоже очень удобны – конверт с моими записками почти невесом. Почему для дневников все всегда выбирают увесистые тетради в толстых кожаных обложках с застежками, которые так и тянет открыть, чтобы заглянуть внутрь? Не люблю увесистой бумаги. Мне очень нравится тонкая американская бумага для папирос. Маларме вообще не считал бумагу единственным материалом для поэта, он писал свои стихи где только мог – на веерах, на чайниках, на зеркалах, на манжетках, на платочках, будто старался оставить след своего творчества на самой жизни. Мне, конечно, далеко до Маларме, да и темы у нас разные. Ну и разный материал, само собой. Я покупаю бумагу в табачной лавке, и дурень приказчик, который вечно пялится в мое декольте, убежден, что я курю самодельные папиросы. Он то и дело пытается всучить мне машинку для набивания гильз, уверяя, что, если я буду набивать гильзы пальцами, мои прелестные миндалевидные розовые ногти некрасиво пожелтеют. Его глупость меня умиляет. Единственное неудобство, что мне приходится покупать специальные американские чернила, которые не просачиваются на оборотную сторону тончайших листков. Ну и, само собой, не обошлось без американской же автоматической ручки. Французские в этом смысле чрезвычайно нехороши, чернила из них вытекают, бумага промокает, и текста не разберешь. А мне так хочется иметь возможность иногда перечитывать мои opusеs frivoles!

Разумеется, я не таскаю листочки с собой в сумочке. Еще не хватало, чтобы мой муж, которого, несмотря на полное равнодушие ко мне, все же иногда начинает одолевать маниакальная ревность, или мой не в меру любопытный fils вдруг забрались в сумку и наткнулись на эти записки. Такой affront я просто не вынесу. К тому же тогда в руки моего мужа попадет сильнейшее оружие против меня. Поэтому я и устроила миленький тайничок под охраной моей любимой église Madeleinе и пока чувствую себя в полной безопасности.

Именно там, на площади Мадлен, около восхитительной церкви, ко мне пришло ощущение своего истинного призвания. Я подумала: какого черта я влачу столь жалкое существование? Какого черта я всего лишь истеричная, вздорная, ревнивая тень своего прошлого? Разве такой я была в тринадцатом году, когда мы встретились с N и он сошел из-за меня с ума? Дело не только в том, что двадцать два года назад у меня вовсе не было морщинок у глаз и груди мои были гораздо более тугими, чем теперь. Ведь он влюбился не только и не столько в мою необычную для его южного глаза славянскую красоту. Он влюбился в меня потому, что я прекрасно танцевала, жила собственной жизнью, непостижимой для него. Пусть я не была великой артисткой, как Карсавина или Павлова, пусть танцевала в кордебалете, однако каждый раз на сцене я проживала некую иную жизнь, параллельную той, которая была доступна для всех. Именно тайна, вернее – многочисленные тайны, которыми я владела, и пленили его. Потому он и захотел завладеть мною, что мечтал их открыть.

Конечно, если бы он смог затащить меня в постель, то сделал бы это. Ведь он мужчина – раз, испанец – два, и он истинный fils de son époque…

Но я не соглашалась. И Д., наш великий босс, помню, предупреждал его: «Осторожней с русскими девушками… На них надо жениться!» Вот и вышло все так, как я сочинила в своем стишке:

Жила одна девчонка, любила танцевать.

И жил один художник, хотел ее…

Нет, заменим:

…хотел он с ней гулять.

Она не соглашалась ему отдать себя,

А он не мыслил жизни, девчонку не… любя

(скажем так).

И вот они однажды пошли и обвенчались…

Ах, многие несчастья вот так же начинались!

Но тогда, разумеется, мне казалось, что мы, выйдя после венчания в русской церкви на rue Daru и сев в золотой автомобиль самой дорогой марки, едем прямиком к счастью. И даже когда его матушка (сущая ведьма, сухая и смуглая, как черный карандаш) предупредила меня: «Мой сын не может сделать женщину счастливой, он принадлежит только самому себе и никогда никому не подчинится!» – я ей, конечно, не поверила. Мне казалось, что я укротила черноглазого и черногривого льва.

Он был невыносимо горд, когда после первой брачной ночи обнаружил, что я сохранила девственность. И это несмотря на то, что была балериной и ежевечерне задирала ноги перед огромным количеством мужчин!

Потом, спустя некоторое время, мне случайно попался на глаза старый, еще начала XIX века, выпуск «Petit journal de Palais-Royal», и я прочла там совершенно невероятное объявление: «Продается девственность девицы Лефевр, молодой певицы из певческой школы, принятой в Opéra на прошлую Пасху. Обращаться по данному поводу к матери, Porte-Saint-Martin».

Клянусь, мне показалось, что я прочла объявление о самой себе! «Продается девственность русской актрисы… обращаться к ее матери…»

Разумеется, мне неизвестно, сколько получила маман m-lle Лефевр за невинность своей дочери, но то, что мы с моей маман значительно продешевили, я точно знаю!

* * *

Самолет в Москву отправлялся из терминала Е2. Причем уже не в первый раз. Видимо, теперь так будет всегда. Сначала, когда место регистрации только поменяли, Алёне этот Е2 казался каким-то нелепым и неуютным по сравнению с прежним В2, а теперь она уже привыкла к его простору и долгим переходам, к роскошным бутикам, разбросанным здесь и там, ко всей атмосфере небрежной роскоши, которая в новом терминале особенно била по глазам. Но очереди на регистрацию имелись и здесь. Хотя, впрочем, как и в других терминалах, проходили весьма быстро. То есть становишься в хвост очереди из сотни, а то и больше людей, которые в одночасье намерились лететь, скажем, в Москву, Киев, Лондон или Кейптаун, а минут через десять, поизвивавшись по импровизированным коридорам, огороженным изящными стойками, оказываешься напротив любезнейшего регистратора, расстаешься со своим багажом и уже налегке идешь себе на таможенный досмотр.

Проходя между стойками и волоча за собой сумку на колесиках, Алёна от нечего делать позевывала, глазела по сторонам и ненароком обратила внимание на толстенького, приземистого мужчину лет сорока, который сновал туда-сюда вдоль очереди пассажиров, внимательно присматриваясь к их багажу. С таким деловым видом – и одновременно как бы невзначай – обычно прохаживаются сотрудники службы безопасности аэропорта. Однако этот человек был слишком суетлив. Вдруг он так стремительно бросился к высоченному негру с перегруженной багажной тележкой, что даже поскользнулся и упал на колени. Любезные французы, а может, и не французы, стоявшие рядом, помогли ему подняться, а негр тем временем покатил свою тележку к освободившейся стойке регистратора.

«Интересно, куда он летит? – подумала Алёна, рассеянно глядя, как негр ставит на весы три чемодана, две сумки и два черных пластиковых пакета, точно таких же, как тот, в котором она везла свою картину. – В Кейптаун? В Лондон? Что же можно везти из Парижа в Кейптаун и Лондон в таком количестве?! Нет, наверное, он направляется в Москву или в Киев. А что делать негру в Москве или в Киеве? Да мало ли… Работать подрядился, к примеру. Или, очень может быть, у него там русская или украинская жена, вот и везет французские подарочки».

Подумав так, наша героиня тихонько хмыкнула, ибо словосочетание «французские подарочки» было также и эвфемизмом, который вызвал у нее в памяти другой эвфемизм – «изделие номер два». Полезность сего изделия Алёна, конечно, признавала, но сама его терпеть не могла и старалась избегать контакта с ним. Может, кстати, ее кавалеры так любили секс с ней именно потому, что никаких преград в нем не было.

Нет, ну в самом деле, безопасность безопасностью, но насколько же теряется острота и нежность ощущений при соблюдении всех ее норм! Что тут можно сказать? Если бы люди не блудодействовали на стороне, а любили только своих официальных половинок, они могли бы вообще забыть про изделие номер два. Ах да, часто же еще предохраняются от ненужного зачатия… Но ведь существуют и другие способы контрацепции, гораздо более щадящие в смысле сохранения приятностей чистого, незащищенного, открытого и доверительного секса!

Мысли Алёны самым естественным образом свернули на стезю, выражаясь фигурально, порока. И было бы странно, если бы этого не произошло, честное слово. Поскольку, с ее точки зрения, данный порок был самый приятный в мире. Конечно, кто-то может с ней не согласиться и назвать массу других, но… Тут уж каждому свое. Или, как поется в песне группы «Ленинград»: «Лично я бухаю, а кто-то колется».

Мысли Алёны, словно расшалившиеся кузнечики, вновь скакнули к человеку, который продолжал шнырять вокруг пассажиров, ожидающих регистрации. «А может, дядька, как специально натасканная собака, вынюхивает наркотики? Или, к примеру, взрывчатку. Хотя нет, вид у него какой-то подозрительный. Эти усы, хищный профиль, взгляд исподлобья… Такой как раз сам может взрывчатку подложить. На исламского террориста он мало похож, а вот на корсиканского – очень даже!»

Для тех, кто не знает: Front de Libération Nationale de la Corse, Национальный Свободный фронт Корсики, – очень серьезный гвоздь в сапоге французов. Он требует признания «народа Корсики» (по французским законам все граждане страны считаются французами) и отделения от Франции. В подкрепление своих требований корсиканцы порой устраивают весьма нешуточные теракты. Эхо их, насколько знала Алёна, докатилось однажды даже до Муляна![6]

Правда, это произошло еще до того, как наша писательница начала ездить в «криминальную деревню», о чем она отчаянно жалела. Как же, «ушел на сторону» такой материал для романчиков-детективчиков! Мало ей было собственных приключений, бедолаге, так она еще что-то норовила накликать на свою голову…

Хоть, как пишут газеты, террористы Корсики теперь все больше ведут междоусобные войны, деля сферы влияния на рынке торговли наркотиками, все-таки вид у «шнырялы» был и в самом деле подозрительный, что в конце концов привлекло внимание секьюрити. К мужчине подошли двое полицейских и вежливо, но непреклонно начали что-то говорить, почти незаметно оттесняя его от очереди.

«А может, он вовсе даже не террорист, а просто-напросто воришка, и уже присмотрел себе богатую добычу», – подумала Алёна, провожая глазами «шнырялу», который явно не хотел уходить, все оглядывался, бросая алчные взгляды на тележки с багажом.

Но тут подошла ее очередь регистрироваться, и «корсиканец-террорист-воришка» был забыт.

Алёна сдала в багаж чемодан, оставила только сумку, висевшую через плечо, и картину, которую она перед выходом из дома для пущей сохранности поместила еще в один пакет, столь же внушительных размеров, как и «родной» черный, но только белого цвета, с витиеватой надписью «Galeries Lafayette», от которой у любой женщины начинает быстрее биться сердце, и направилась к стойкам паспортного контроля. Но тут взгляд ее упал на указатель с сакраментальными фигурками, женской и мужской, и Алёна свернула в том направлении. Попросту говоря, решила зайти в туалет.

Почти все туалеты в секторе Е2, особенно на территории посадочных залов, захованы в каких-то закоулках, к которым надо пробираться окольными путями. Наверное, сделано так из эстетических соображений, но для пассажиров их местонахождение вряд ли удобно. Поэтому Алёна решила воспользоваться случаем и посетить туалет, до которого надо идти не через пять, к примеру, коридоров, а всего через два. И, едва свернув в первый, она снова увидела «корсиканца». Тот стоял у стенки и что-то горячо втолковывал худому человеку, который слушал его, сгибаясь почему-то в три погибели и пряча лицо в воротник белой куртки.

Приблизившись, Алёна услышала, как «корсиканец» воскликнул зло:

– Сам все это устроил, вот теперь иди и ищи сам!

– Да как? – столь же зло пробурчал человек в белой куртке. – Меня сразу в полицию заберут! Что я могу сделать?

– Делай что хочешь, но хоть что-то делай! – рявкнул «корсиканец». – Не стой здесь!

Он оттолкнул человека в белой куртке от стенки, и Алёна мельком увидела его лицо… с подбитыми глазами. Немудрено, что худой боится полиции! С такими синяками у него просто уголовно наказуемый вид!

Заметив, что кто-то идет, человек в белой куртке поспешно отвернулся к стене, а Алёна, которая не любила ставить людей в неловкое положение, прошмыгнула в туалет.

Когда она вышла, ни «корсиканца», ни его избитого сотоварища в коридоре уже не было. Видимо, ушли делать свои загадочные подозрительные дела. Вернее, делишки.

Впрочем, наверное, ничего в них подозрительного на самом деле не было, ведь отпустили же полицейские «корсиканца». Конечно же, Алёна просто напридумывала на его счет. Как будто своих забот ей не хватает! К примеру, вспомнилось, что, мельком глянув в зеркало, она только что убедилась: гладкая прическа с заколкой не идет ей просто клинически, делает ее сущей уродиной. Наша героиня уже совсем было вознамерилась вынуть заколку, вернуться в туалет и смочить волосы, чтобы они завились привычными кудряшками, но спохватилась – идти по аэропорту с мокрой головой как-то… ну, мягко говоря, неавантажно.

Убеждая себя в том, что просто свет был неудачный, слишком уж неоновый, мертвенный и потому мертвящий, Алёна поспешила дальше. По пути она зацепилась за чью-то багажную тележку, брошенную посреди зала, и порвала пакет «Galeries Lafayette». Пришлось со вздохом глубокой печали снять его и дальше нести картину только в черном, непрезентабельном. Да шут бы с ней, с непрезентабельностью, главное, что защита плохая!

«Ладно, – утешила себя Алёна, – потом двину в «дьюти фри» покупать «Бейлис» и «Мартини» и там попрошу лишний пакет. Или куплю его, на худой конец, если будут жмотиться и даром не дадут».

Надо заметить, что писательница всегда, возвращаясь из Франции, покупала в аэропорту несколько пластиковых бутылочек своего любимого «Бейлиса». Цена по сравнению с российской просто никакая, а пластик везти легче. «Мартини бьянко», к сожалению, еще не додумались производить в пластике, и все равно цены в «дьюти фри» и в российских магазинах – небо и земля!

Алёна прошла цепью очередных коридоров и обнаружила, что, конечно, перед будочками пограничников тоже стоит очередь. Правда, она совсем даже не стоит, а непрерывно движется. И тут Алёна снова увидела человека в белой куртке. Его подбитые глаза на сей раз оказались закрыты огромными солнечными очками, и вид у него теперь сделался весьма пристойный и даже где-то законопослушный. У ног его стоял чемодан, а сам побитый говорил по мобильному телефону. Ну, надо думать, он уже начал делать то, чего хотел от него «корсиканец», и больше по физиономии не схлопочет.

«Интересно, какие у них дела? – подумала Алёна. – Чего они не поделили? Тут какая-то тайна… Эх, жаль, что мне сейчас лететь, я бы разведала, а потом романчик на эту тему написала!»

Следует заметить, что наша героиня была по гороскопу Дева, а значит, отличалась редкостной практичностью. Вообще по жизни мало что проходило мимо ее цепкого внимания, чтобы не быть впихнуто в какой-нибудь романчик. И можно себе вообразить, чего только она не насочиняла бы относительно «побитого» и «корсиканца», окажись у нее хоть минута свободного времени! Однако ни единой минуты у нее не было – просто потому, что настал ее черед подойти к пограничнику и протянуть в его окошечко свой паспорт. И тут оба странноватых персонажа были ею забыты, потому что пограничник взглянул на ее паспорт, потом на нее – и размеренно, непреклонно покачал головой, как бы говоря: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…»

* * *

А на тех листочках было написано:

Впрочем, он вовсе не был жадным, мой N, в те далекие времена. Все, что у него было, готов был мне отдать. А было у него не слишком-то много денег на цветы да еще неистощимая, безумная страстность. Он осыпал меня розами, носил на руках и каждую минуту норовил на что-нибудь завалить или пристроиться сзади – почему-то больше всего ему нравилось заниматься любовью в этой позе. Черт его знает, кем он себя воображал, может быть, матадором, который поставил перед собой на колени быка…

Мой муж говорил: «Я испанец, а у нас месса утром, коррида после полудня и бордель поздно вечером». Ну что ж, в то время ему не надо было ходить в бордель – тот размещался у него дома и был открыт в любое время дня и ночи. Частенько бывает, что вся сексуальность художников и писателей сосредоточена в их кисти или ручке, которой они творят свои великие и не слишком великие произведения. Однако с N дело обстояло совсем иначе!

Еще он говорил, что в Испании мужчины презирают любодейство, но живут ради него. Судя по нему, это была истинная правда.

Что и говорить, именно супруг привил мне страсть к плотской любви. Я изнемогала по нему… Когда он куда-то уезжал и не мог взять меня с собой (например, когда я была беременна… а я ужасно тяжело переносила беременность), я невыносимо страдала. Каждый день от него приходили письма, и, чтобы утишить тоску, я клала ночью эти письма себе на губы, на сердце и между ног, и мне снилось, что он целует меня, обнимает и занимается со мной любовью. Иногда я видела во сне, что он имеет других женщин, и тогда просыпалась, визжа от ревности. И радовалась, что это было только сновидение. Потом я узнала, что радоваться было очень глупо. Мои сны меня не обманули!

Ну что ж, теперь я отношусь к таким вещам спокойней. А тогда просто умирала от горя. Спустя годы я воспринимаю моего супруга всего лишь как мужчину, который подчиняется своей кобелиной, жеребячьей, петушиной природе.

Иметь бы десять тысяч членов,

Чтоб всех бабенок передрать!

Мужчинам можно все!

У них есть право почудесить,

У них есть право согрешить,

С красотками покуролесить,

Приличья крохи придушить.

А нам природа оставляет

Мужей покорно поджидать…

Иль, в тайне это сохраняя,

От них гулять, гулять, гулять!

Ну, разумеется, я далеко не сразу пришла к этой мысли. Сначала для меня не существовало никого, кроме N. Мне нравилось в нем все, и даже его мелкая, немужская зависть к И.С., великому композитору и великому денди. N просто с ума сходил, так ему хотелось иметь такие же панталоны горчичного цвета, какие были у И.С.! Но он забывал, что такие панталоны нужно не только иметь – еще нужно уметь их носить. Меня ужасно трогало, что мой муж мечтал выглядеть этаким мсье Рюбампре из «Illusions perdues»[7] Бальзака, и я его всячески поддерживала. Однако подлинной элегантности он так и не смог приобрести. И навсегда остался испанским матадором. Впрочем, это не помешало ему стать знаменитым – и сделать меня несчастной.

* * *

Алёна мигом ощутила себя виновной во всех преступлениях, которые были совершены в мире как минимум за последний месяц. Груз оказался тяжеловат даже для ее не слишком-то хрупких плечиков и заставил склонить повинную голову. Алёна затравленно поглядывала на окаменевшее в своей непреклонности лицо пограничника, который переводил пристальный взгляд с фотографии в ее паспорте на перепуганный оригинал.

«Купленная мною картина, конечно, какая-то ценность, – обреченно подумала Алёна. – Тот парень с авеню Трюдан ее украл в Лувре или в Музее Д’Орсе, а потом продал мне. Его схватили, и он меня выдал…»

Напомним, наша героиня была Дева, а значит, обладала логическим мышлением. Вышеназванное немедленно подсказало, что картина, похищенная из Лувра или Музея Д’Орсе, вряд ли могла продаваться на крохотном пюсе за пятьдесят евро. Кроме того, продавцу было бы затруднительно выдать Алёну, потому что он не знал ее имени. Правда, она вроде бы обмолвилась, что утром улетает в Москву и потом едет в Нижний Новгород. Улететь в Москву можно только из аэропорта Шарль де Голль, и если проверить данные списка пассажиров, то не так уж много среди них окажется нижегородцев. То есть в принципе, задавшись такой целью, выследить ее все же было можно…

Да ну, чушь какая лезет в голову! Непременно она измыслит всякую детективщину. Или, выражаясь по-французски, криминальщину. Наверняка дело в чем-то другом.

Действительно, возможно. Но все же в чем в другом?!

Мучиться неизвестностью Алёне пришлось очень недолго. Пограничник, не спуская с нее бдительного взора, позвонил по телефону и попросил какую-то Элизу. Спустя мгновение около Алёны возникла огроменная по всем параметрам негритянка в форменной темно-синей одежде. Она одарила писательницу такой широченной улыбкой, что у той затряслись коленки. Во рту Элизы оказалось какое-то переизбыточное количество белоснежных и острейших зубищ, и со своей улыбкой она напоминала великаншу-людоедку, вознамерившуюся оказать особое расположение белой пленнице…

Взяв паспорт Алёны, Элиза некоторое время переводила взгляд с него на нашу героиню, словно собиралась удостовериться, что объект ее аппетита в самом деле принадлежит к самой вкусной (а не только самой красивой!) расе.

– Мадам Ярючкин, – промолвила она наконец (надо сказать, что, хоть в литературе детективщица и была известна как Алёна Дмитриева, мирское имя ее было Елена Дмитриевна Ярушкина… или «мадам Ярючкин» в людоедской транскрипции Элизы), – не могли бы вы распустить волосы?

Алёна растерянно моргнула, с трудом удержавшись от того, чтобы не поинтересоваться: «А вы не подавитесь ими, когда будете меня есть?», но вовремя вспомнила об уважении к форме представителей закона и потянула с головы заколку. Причем немедленно вспомнила, как выглядит с прилизанной головой, – и почувствовала себя самой уродливой и самой несчастной женщиной в мире. Поставив сумку с картиной к ногам, она принялась ерошить волосы, силясь придать им хотя бы подобие прежней пышности и кудрявости, бормоча какую-то ерунду о том, что помыла на ночь волосы, чего, конечно же, делать нельзя, и вот… Спустя минуту сообразила, что бормочет по-русски и Элиза вряд ли хоть словечко понимает из ее оправданий. Однако женщины всех племен (в том числе и людоедских) живут одними проблемами. Элиза оглядела разлохмаченную Алёну, снова перевела взгляд на фото, а затем милостиво кивнула:

– Все в порядке, мадам Ярючкин. Проходите, а то эти господа вас ждут.

Мадам оглянулась. Господа (а также, очень возможно, и товарищи) пассажиры в довольно большом количестве нетерпеливо переминались с ноги на ногу, поглядывая на нее, мягко говоря, укоризненно. Какая-то дама поджала губы, встретившись глазами с Алёной, какой-то парень лет тридцати (любимый возраст нашей героини!) весело подмигнул ей, мужчина солидного вида посмотрел с интересом… И тут писательница наткнулась взглядом не на глаза, а на какие-то узкие щелочки. Да ведь это тот самый, побитый… Он снял очки и теперь выглядел жутко. Ну просто персонаж триллера! Неудивительно, что на него, точно коршуны, налетели секьюрити, подхватили под белы рученьки и куда-то поволокли, а мужчина изворачивался и что-то выкрикивал в телефон, который прижимал ко рту… Ни слова Алёна не разобрала. Да и задачу перед собой, если честно, такую не ставила. Она взяла свой паспорт, подхватила сумку и поспешила туда, где перед таможенниками и их транспортером покорно разоблачались пассажиры, желающие улететь из сектора Е2 аэропорта Шарль де Голль.

Наверное, все эти меры безопасности оправдываются, но боже ты мой, сколько народу ощущало себя в процессе их осуществления не просто идиотами, но и идиотами, над которыми втихомолку ржут все те, кто заставляет их разуваться, снимать ремни и заколки, выворачивать карманы, задирать майки, рубашки и свитера, потрошить самые тайные закоулки своих сумок, а если надо – и портмоне… Но деваться некуда. Раньше говорили, мол, в бане все равны, а теперь можно добавить – в аэропорту перед секьюрити.

Алёна, даром что паспортный контроль прошла, совершенно не успокоилась. Еще ведь нужно предъявить картину для таможенного досмотра…

Первым делом наша героиня вновь забрала волосы заколкой и приколола торчащие хвосты над ушами невидимочками. А потом начала совершать обряд безопасности. Разулась, сунула туфли в лоток, в другой бросила плащ. Водрузила на транспортер сумку, достав оттуда мобильный телефон и свой любимый маленький, но такой боевой и верный нетбук, а рядом поставила пластиковую сумку с картиной, рысью пролетела через рамку, которая, к счастью, даже не пикнула, и взволнованно уставилась на транспортер.

Вот вещи Алёны, составленные плотно одна к другой, поползли перед монитором… и транспортер замер.

«Черт, я так и знала…» – подумала наша героиня печально.

– Мадам, – вновь возникла перед ней необъятная Элиза и улыбнулась по-прежнему широко, хотя в улыбке ее скользила укоризна, – сожалею, но вам придется сдать не разрешенный к вывозу предмет.

«Эх, ну почему я не разбудила Марину? Пропала моя «La vendeuse de fleurs à la place de la Madeleine»…»

– Не разрешенный к вывозу предмет? – тупо повторила Алёна, мысленно прощаясь с тусклым серым деньком, благородными колоннами церкви Мадлен и буйством цветов на тележке.

– Да, нож, который лежит в вашей сумке. – Элиза кивнула на монитор.

Облегчение было таким сокрушительным, что Алёна громко расхохоталась:

– Да у меня нет никакого ножа!

– Как нет? – обиделась Элиза. – Вон он лежит в вашей пластиковой сумке, в той, где картина. На мониторе это отлично видно.

Алёна сделала глотательное движение – совершенно нервическое. И пробормотала:

– Чудеса какие-то… Не было у меня ножика, клянусь. Зачем он мне?!

Ножика у нее и в самом деле не было. Летая минимум дважды в год за границу, она по рассеянности не раз оставляла в косметичке маникюрные ножницы – и прощалась с ними навеки в зоне таможенного контроля. Теперь первым делом, едва начиная собирать вещи, Алёна перекладывала ножницы на дно чемодана, чтобы они совершили перелет в багаже. А никаких ножей у нее и в самом деле отродясь не водилось.

Высокий мужчина в мятом, но при этом почему-то невероятно элегантном сером костюме, прошедший через рамку металлоискателя вслед за Алёной и теперь рассовывавший по карманам мобильник и ключи, неприятно, как-то вымученно ухмыльнулся:

– Покайтесь, девушка, покайтесь! Зачем вам перочинный ножик в самолете? Маникюр делать? Винные бутылки открывать? Придется потерпеть до Москвы.

Алёна посмотрела на него, тупо моргнула, отметив, что пассажир говорит по-русски, и перевела беспомощные глаза на Элизу.

Лицо той имело непреклонное выражение типа: «Я вас все равно съем!» Черная сумка с картиной выехала из коробки таможенного «телевизора», и Элиза повелительно кивнула на нее. Как во сне, Алёна сунула туда руку, пошарила на дне… и тихонько вскрикнула, словно схватилась за змею.

Да что змея! Она схватилась за перочинный нож! И вынула его – довольно большой, с красной гладкой рукояткой, с забавным фирменным значком – белым крестиком в белой же рамочке – и кнопочкой сбоку. Стоило на нее невзначай надавить, как из ножа со щелчком высыпалось множество лезвий, в числе которых, между прочим, оказались маникюрные ножнички, и щипчики, и пилочка, и открывашка для бутылок, а также штопор и даже, как показалось Алёне, крестовая отвертка.

– Ну вот! – воскликнула Элиза как бы даже с облегчением. – Теперь вы видите, мадам? Видите?

Алёна видела, само собой, на то глаза и дадены человеку, чтобы видеть, но при этом продолжала ничего не понимать. Нож был не ее, отродясь у нее такого ножа не было. Может, ножик Маринин? И она по ошибке, собираясь, сунула его в сумку? Да нет, все просто! Пока Алёна стояла в очередях на регистрацию или на паспортный контроль, кто-то из ее соседей-пассажиров нечаянно уронил нож, и тот упал в Алёнин пакет.

Ну, довольно хилое объяснение, однако другое в голову не приходило, а главное, времени не было его отыскивать. Да и нужно ли? Нож не ее, ну и ладно. Что называется, была без радости любовь, разлука будет без печали! Алёна отнесла ножик тощенькому некрасивому арабу с сумкой в руках, который стоял в сторонке и смиренно, как нищий – подаяние, принимал в сумку запрещенные для пронесения в самолет предметы. Ножик обо что-то звякнул в бездне сумки, и Алёна поняла, что не она одна нынче проштрафилась перед службой безопасности.

– Мерси, мадам, – ласково сказал араб, и Алёна пожала плечами:

– Не за что! De rien!

Потом вернулась к транспортеру и начала собирать свое барахлишко, сваленное небрежной кучкой. Сунула компьютер в сумку, обулась, накинула плащ (от всей этой суетни утренняя недосыпная дрожь усилилась, Алёна даже зубами постукивала порой) и двинулась прочь, смутно ощущая, что вроде бы чего-то у нее в руках не хватает…

– Мадам! Вы забыли! – вдруг услышала она голос Элизы, причем отчетливо ощутила в нем усталые интонации доктора, который общается с безнадежной пациенткой.

Обернулась – и узрела в руках людоедки черный пластиковый пакет.

– О боже, картина! – воскликнула Алёна, радостно хватая пакет. Но тут же разжала руку – и он мягко спланировал на пол. – Это не мое!

Наверное, не ее! Если бы она так уронила свой пакет с картиной, та громыхнулась бы весьма увесисто, а тут…

– Как не ваше? – удивилась Элиза, не поленившись согнуть свое могучее тело и поднять пакет. – У вас была картина, я отлично помню. Рядом с ней лежал нож. Картина и здесь!

И людоедка вынула на свет божий отпечатанную на довольно тонком листке картона репродукцию с известной картины Тулуз-Лотрека «Chat Noir», «Черный кот», которую продают в Париже натурально на каждом углу. Репродукцию продают, понятное дело, а не саму картину. Очень может быть, что каждый, кто хоть раз бывал в Париже, ее покупал. Покупала и Алёна, потом кому-то подарила… В принципе, репродукция ей не слишком нравилась, а без принципа, как говорится, и даром была не нужна. Даже в черном пластиковом пакете – совершенно таком, как тот, в котором лежала картина, купленная ею на авеню Трюдан… Между прочим, практически все продавцы сувениров и репродукций в Париже кладут свой товар именно в такие пакеты – наверное, у них какая-то массовая закупка упаковочного материала происходит.

– Мадам, – укоризненно произнесла Элиза, – заберите ваш пакет и, очень прошу, не задерживайте меня больше. Из-за вас уже очередь собралась!

Алёна оглянулась – и увидела, что у транспортера в самом деле собралась немалая группа более или менее разутых и раздетых людей, которые поглядывали на нее с плохо скрываемым раздражением. Да что ж за напасть такая, второй раз она за утро становится причиной затора в аэропорту Шарль де Голль!

Делать было нечего. Алёна огляделась, тщетно надеясь найти свой пакет, потом приняла из рук Элизы «Черного кота» и грустно побрела прочь, едва не плача. Через несколько шагов писательница снова обрела способность связно мыслить и поняла, что, собственно, произошло. Какой-то другой турист, который проходил таможенный досмотр одновременно с ней, по ошибке прихватил ее картину. Вообще-то надо быть очень рассеянным человеком, чтобы не почувствовать разницы в тяжести, но всякое бывает, возможно, он просто очень сильный человек, которому все едино, нести пакет весом в пять килограммов или пятьсот граммов. Стоп! Ведь тот мужчина в сером костюме, который пошутил насчет ножичка, очень подходит под это описание. Такой громоздкий дядька и в самом деле мог не заметить, что схватил не свой пакет, особенно если задумался… С Алёной-то сплошь и рядом подобное бывало – она ничего не замечала, когда придумывала какой-то сюжет или… или когда была влюблена в Игоря… давно, сто лет назад, в другой жизни…

Может, мужчина в сером костюме тоже обдумывал сюжет (писателей нынче развелось несчитано!) или, к примеру, был влюблен в Иго… Нет, не в Игоря, само собой, хотя кто знает, как зовут предмет его чувств. Нынче, как говорится, плюнешь в Дон Жуана, а попадешь в пи… в смысле в гея попадешь.

Ладно, хватит о глупостях, надо быстренько найти того дяденьку и произвести обмен.

Алёна заметалась по аэропорту. Заглянула чуть не во все бутики, облизнулась на пластиковые бутылочки с «Бейлисом», но сейчас было не до них… и, уже почти отчаявшись, вдруг увидела того, кого искала.

Точно он. В сером костюме. А в руке пластиковый черный пакет громоздких очертаний.

– Мсье! – вскрикнула было Алёна.

Потом вспомнила, что мужчина говорил с ней по-русски, открыла рот, чтобы позвать его на языке родных осин, да и захлопнула, запутавшись при выборе обращения.

Нет, черт, а в самом деле – как окликнуть человека? «Эй, мужчина»? Алёна терпеть не могла употреблять это слово в качестве обращения, да она вообще его не любила – не по сути, нет, суть-то обожала, а чисто фонетически: оно ведь имеет внешнюю форму женского рода. Ну, бывают у лингвистов-профессионалов такие заморочки. Случались они и у Алёны Дмитриевой, писательницы. Простим безумство, разве это сокрытый движитель его? В смысле ее…

Итак, продолжим тему обращений к существу мужского пола. Товарищ – ликвидирован как класс. Гражданин – ну, мы не во временах Великой Французской революции (к счастью) и не в органах правопорядка (к счастью в квадрате!). Сударь? Обычно Алёну поднимали на смех, стоило ей ляпнуть свое любимое словечко. Господин? Вот разве что…

И тут нашей героине вдруг вспомнилось из недавнего прошлого, из несусветных 90-х годов минувшего столетия…

Алёна и ее бывший муж Михаил Ярушкин тогда заигрались в издательские игры – а что, надо же было как-то выживать! – с двумя своими приятелями, Виктором и Людмилой. Потом тернистые пути бизнеса их очень сильно развели, ну а сначала, как в песне, все делили пополам, от непомерных расходов до мизерных прибылей. Чуть ли не первыми книжками молодого издательства «Братья-славяне» (во как, знай наших!) были всякие сказки-байки – простенькие, в мягких обложках, а оттого дешевые до изумления. Наличка в те времена являлась такой же редкостью, как теперь, скажем… право, и не с чем сравнить поганый дефицит наличности тех незабвенных деньков, не создано достойного сравнения человеческим воображением. Короче, налички не имелось, а потребность в ней была. И дабы ее добыть – какова аллитерация? Конечно, не чуждый чарам черный челн, но тоже миленько! – Алёна и Людмила чуть ли не ежедень отправлялись к Московскому вокзалу: торговать книжками с лотка, а попросту – со стола.

Отчего-то две долговязые красотки действовали на покупателей совершенно завораживающе. Людмила сверкала черными глазищами и неотразимо улыбалась, Алёна тоже сверкала, но серыми, и тоже улыбалась. А еще и надсаживалась:

– Господа! Книги! По цене двухсот граммов колбасы – сказки, которые ваши дети будут читать вашим внукам!

Ну и прочую рекламную белиберду несла, которую, собственно, никто не слушал. Но стоило ей прочувствованно воскликнуть: «Господа!», как обнищавший, замороченный, отчаявшийся бывший русский бывший советский бывший народ преисполнялся неведомых прежде чувств, ощущал связь с корнями и ветвями своего генеалогического древа – и начинал заботиться о детях и об их внуках. Книжки мели натурально метлой, отдавая торговкам последние рубли.

Таким образом Людмила и Алёна торговали недели две, приезжая домой усталыми, замерзшими и слегка пьяными – дело было в ноябре, так что приходилось периодически согреваться приснопамятным «Амаретто», омерзительным синильным, а вовсе даже не миндальным, которым тогда торговали на каждом шагу. Зато привозили просто-таки фантастическое количество вожделенной налички – к вящей радости своих супругов-содиректоров. Кончилась полоса везения совершенно неожиданно. Однажды, ближе к вечеру, когда девушки и замерзли больше обычного, и согревались адекватно, какая-то женщина с внешностью типа «учительница первая моя», услышав заплетающееся Алёнино: «Г-гыс-па-да-аа!», воскликнула укоризненно:

– Да вы на себя посмотрите! Ну какие вы госпожи!

Девушки захохотали так, что уронили стол с разложенными на нем остатками книжек прямо в лужу. Впрочем, неприхотливые покупатели разобрали и подмоченный ассортимент – правда, частично бесплатно, поскольку Люда с Алёной впали в истерику от смеха и были просто не в силах соблюсти сохранность вверенного им имущества. Ну ладно, что упало, то пропало, дело известное. Хуже другое. Отныне смехунчик неудержимый начинал их обуревать при одном только звуке «г» из слова «господа». Пришлось перейти на «граждан», но это слово не имело столь магического воздействия на открывание кошельков. Граждане, в отличие от господ, деньгами сорить нипочем не желали, о будущих внуках не думали и отчетливо предпочитали колбасу сказкам. Так вот и сошла на нет уличная торговля. А слово «господа» с той поры всегда вызывало у Алёны особое чувство.

Проще говоря, она начинала хихикать.

Хихикнула и сейчас. И поперхнулась, и закашлялась, а «господин» в сером костюме тем временем свернул в боковой коридорчик. Алёна со всех ног ринулась следом – и успела увидеть, как он входит в какую-то дверь.

Писательница разогналась со всех своих многометровых ног, добежала до той двери, схватилась за ручку – и столкнулась с каким-то высоким человеком, который рявкнул:

– Куда лезешь? Здесь мужской!

Наша героиня опешила от хамства, отпрянула, взглянула на дверь… Да боже ты мой! На ней была изображена сакраментальная мужская фигурка. Вот куда скрылся похититель картины – в мужской туалет.

– А может, ты голубой… то есть голубая? – хохотнул дядька, и до Алёны только сейчас дошло, что говорит он по-русски.

А, ну тогда ничего удивительного ни в словах, ни в тоне его нет. И в том, что он проверяет, застегнута ли ширинка, уже выйдя из туалета, тоже нет ничего странного. Так делают все русские.

– Бабам сюда! – Тип ткнул пальцем на противоположную стену, где находилась аналогичная дверь с женской фигуркой, и отправился восвояси, а Алёна осталась стоять посреди коридора, как Буриданов осел.

* * *

А на тех листочках было написано:

Что и говорить, в Париже трудно удержаться от соблазнов! Мы жили в большой квартире на улице Ля Бовси, неподалеку от галереи, где выставлялись картины N, а этажом ниже находилась его мастерская. Муж не любил, когда я туда заходила. Говорил, что я его отвлекаю. Но я знаю: он просто стеснялся меня. Потому что однажды я застала его мастурбирующим перед неоконченным полотном. Извергнувшись, N набросился на работу просто-таки с невероятным пылом и на моих глазах закончил картину. А увидев, что я наблюдаю за ним, осыпал меня самой изощренной бранью и выгнал вон. Правда, ночью приполз в мою постель и после бурных, с оттенком извращенной жестокости, ласк, сказал:

– Ты не понимаешь природы творчества! В XVI веке жил художник-керамист Бернар де Палиси, который для поддержания огня в печи во время обжига бросал туда всю свою мебель. А лично я бросил бы в нее и жену, и детей, только бы горел в ней огонь. Поэтому ты не должна на меня обижаться.

Я представила себе эту картину – и меня уже тогда словно бы обожгло. Я поняла, что N говорит истинную правду: он и в самом деле ничего не пожалеет для картин, которые чем дальше, тем больше переставали казаться мне гениальными. Конечно, любовь все на свете переворачивает с ног на голову, но в то мгновение меня посетило страшное прозрение о нашей будущей жизни, о том, что супруг способен меня предать ради своих полотен.

Я заплакала, а N обиделся и ушел.

Куда? Спустя некоторое время я спустилась в мастерскую, однако его там не оказалось. Где он? Бродит по парижским ночным улицам? С кем-нибудь пьет? «Пошел в Авиньон», как его приятели называли публичные дома, намекая на извечную дурную славу старинного города?

Я не могла сидеть в квартире, накинула пыльник и тоже вышла на улицу. Впервые в жизни я шла по ночному Парижу одна. Можно было позвать такси, однако мне не хотелось. Чудилось: вот-вот из-за поворота выйдет мой муж, я брошусь к нему и скажу… Что? Я не знала что.

Так, не помню, через сколько времени, я вышла на площадь Мадлен и остановилась, совершенно измученная. Я стояла не со стороны Конкорд, а с противоположной, около невысоких ступеней, и вдруг ветер разогнал облака, и я увидела, что на ступеньках сидят и лежат несколько пар. Некоторые просто обнимались и целовались, а некоторые любодейничали, не обращая внимания на окружающих!

Это было ужасно, это было распутно, но я не могла отвести от них взгляда, и странный покой снисходил мне на сердце. При лунном свете все – и мужчины, и женщины – казались мне невероятно, нечеловечески прекрасными. Я понимала, что проститутки самого низшего разряда, не имеющие никакого, даже самого убогого, жилья, отдаются здесь случайным клиентам, однако не думала о низостях и грязи. Мне казалось, я смотрю какой-то невероятно прекрасный фильм, один из тех, которые порой удавалось увидеть в синема «Etoile», хотя чаще всего там мельтешил в своих огромных башмаках нелепый Чаплин.

Я стояла, а в уме моем слагались строки:

О прекрасная площадь Мадлен!

Идеальный адрес греха.

Ночь тиха. Ночь тиха. Ночь тиха.

В это время взять душу в плен —

Делать нечего

Врагу рода человечьего.

С трудом я отвела глаза и подозвала такси. Водитель смотрел на меня настороженно, словно хотел спросить, есть ли у меня с собой деньги, но, когда я назвала адрес, немножко успокоился, ведь район у нас был хороший. Каким-то чудом в кармане пыльника нашлись деньги.

Мужа моего в квартире все еще не было, но странным образом меня это мало волновало в ту минуту. Я легла в постель. Уснула мгновенно, и мне приснились стихи… стихи о проститутке, которая размышляет о Париже и о своей судьбе.

* * *

Впрочем, нет, все же на Буриданова осла наша героиня была не слишком похожа, ведь тот разрывался между двумя охапками сена, а она всей душой рвалась только к одной двери из двух. Алёна прекрасно отдавала себе отчет, что женщина, торчащая под дверью мужского туалета и поглядывающая на нее с вожделением, представляет собой… скажем так… эпатирующее зрелище. Можно, наверное, скрыться в дамскую комнату и наблюдать за коридором оттуда. Хотя тоже картина будет еще та…

Вдруг зазвонил Алёнин телефон, и она радостно схватила трубку. Теперь у нее есть законный предлог торчать посреди коридора, ура-ура!

Марина принялась ругать подругу за то, что та ее не разбудила, Алёна многословно извинялась и объяснялась, нетерпеливо поглядывая на туалетную дверь. Почти сразу вслед за человеком в сером костюме в туалет вошел какой-то высокий худой мужчина в джинсах и просторной клетчатой рубахе навыпуск, а назад никто не появлялся.

– Ну и что там с картиной? – наконец спросила Марина. – К ней не придирались на таможне?

– Ни на секунду, – засмеялась Алёна. – Такое ощущение, что хоть весь Лувр вывози и Музей Д’Орсе в придачу!

Она не стала обременять подругу подробностями своих дурацких приключений. Зачем? Сейчас выйдет нечаянный похититель, этот человек рассеянный с улицы Бассейной, Алёна заберет у него свою драгоценность – и все уладится. Не нужно Марину лишний раз волновать: она сегодня вернется в Мулян, и там Лизочка и Танечка дадут ей для волнений тысячу и один повод, или Алёна ничего не понимает в детях. А пока пусть длится ее расслабуха.

Наконец Алёна с Мариной наговорились и простились, а человек в сером костюме все еще не появлялся. Может быть, у него расстроился желудок? Или, наоборот, не расстроился? Всякое, конечно, бывает, но как-то он уж очень долго там делает свои дела! Вон уже и посадку объявили, отчего Алёна немедленно пришла в паническое состояние. У нее всегда начиналась паника, если объявляли посадку, а ее в тот момент не было около нужной стойки.

«Да сколько можно, в конце концов!» – наконец подумала писательница возмущенно. Нет, ждать больше нельзя, надо войти. В кабинки, понятно, не соваться, а просто крикнуть что-нибудь вроде: «Господин в сером костюме, вы забрали мою картину! Пожалуйста, верните, а свою заберите! Мне пора на посадку!»

Может, это будет выглядеть глупо, но что делать? Ке фер?[8] Правда, фер-то ке, как отчаянно спрашивал один из персонажей «Городка» Тэффи.

Короче, Алёна решилась, приблизилась к двери, потянула на себя ручку…

И отпрянула, потому что нос к носу столкнулась с выходящим из туалета человеком в джинсах и клетчатой рубахе, тем самым, который вошел несколько минут назад.

– Madame, c’est pour hommes! – сказал он с какой-то странной интонацией. – Vous là-bas.

Он махнул на дверь женского туалета и удалился.

– Сама знаю, что здесь только для мужчин и что мне туда, – буркнула Алёна. – Ладно хоть в голубые не записал!

И вслед за тем она решительно распахнула дверцу, уже готовая зажмуриться, если вдруг увидит кого-нибудь со спущенными штанами. Однако вместо того, чтобы зажмуриться, глаза ее широко распахнулись, ибо Алёна увидела черный пластиковый пакет, стоящий под раковиной. И наша героиня не раздумывая кинулась к нему. Ее пакет! Ее картина!

Алёна растерянно оглянулась. В туалете было тихо. Совершенно тихо. Наверное, тот самый, в сером, уже сделал все свои туалетные дела. Вот сейчас он выйдет, застегивая, по русскому обычаю, ширинку на ходу, да как заорет…

Алёна схватила пакет и ринулась прочь. В дверях – ну а как же! – врезалась в какого-то очередного представителя сильного пола, который, на сей раз по-английски, раздраженно сообщил:

– It is a man’s toilet, to you there![9]

Алёна молча кинулась прочь по коридору. А спустя несколько шагов вдруг заметила: что-то ей мешает. Да господи же! Вместо того чтобы оставить в туалете пакет с «Черным котом», она и его тащит с собой!

Ну, теперь уже кража получается. Надо избавиться от дурацкой картинки. Алёна огляделась. Увидела невдалеке импозантную вместительную урну и помчалась к ней. Снова огляделась. Ни души в обозримом пространстве (уже было сказано, что Шарль де Голль – очень обширный аэропорт, есть где разгуляться на воле, как сказал бы Михаил Юрьевич Лермонтов).

Писательница свернула чужой пакет в трубочку (предварительно пару раз заглянув в него и убедившись, что ошибка всяко исключена) и сунула в урну, но так, чтобы пакет торчал над краем. Алёне совершенно ни к чему лавры похитительницы чужого имущества! Тот человек в сером спохватится, станет искать свое добро… Конечно, он удивится, обнаружив Тулуз-Лотрека в урне, но загадку перемещения картинки ему факт не разгадать. Что ж, будет о чем размышлять по пути домой. Судя по тому, что мужчина говорил по-русски, он тоже летит в Москву. Надо будет постараться не попадаться ему на глаза – просто так, на всякий случай…

Именно этим и была занята Алёна все время, пока не оказалась в самолете на своем месте 23 E. Но и тут она нервничала, пока более или менее не убедилась, что того пассажира в самолете нет. Все-таки, наверное, он летел не в Москву, а, например, в Киев, ведь там тоже еще чудом остались живы люди, которые говорят по-русски. А может, дядька отправился в Лондон или Кейптаун, где тоже имеют место быть подобные особи… А что? В наше время все бывает!

Самолет задерживался невесть почему, вылетел на сорок минут позже, и Алёна сначала немножко позлилась, потому что любое опоздание лишало ее шанса попасть на удобный поезд до Нижнего, а потом злиться перестала – просто сил не было. Невыспавшаяся, изнервничавшаяся, она уснула, как только пристегнула ремни, и не просыпалась бы до самой Москвы, кабы не попался очень любезный сосед, который сначала разбудил её, когда разносили напитки (она машинально выпила апельсиновый сок и уснула снова), а потом – когда предложили завтрак.

Впрочем, она никак не возражала – почему-то у детективщицы всегда в самолете пробуждался жуткий аппетит, подъедалось все подчистую, и хотя на земле Алёна практически не ела хлеб, тут ей стоило большого труда не попросить добавку, поскольку своя порция уничтожалась мгновенно. Поэтому она любила, чтобы рядом сидел человек с хорошим аппетитом, а то ужасно неловко даме предаваться чревоугодию на глазах у какого-нибудь скучающего поборника здорового питания, который будет задумчиво жевать салатный листок, поглядывая на тебя с плохо скрываемым презрением.

На сей раз Алёне просто чрезвычайно повезло! Ее сосед, очень красивый, хотя избыточно субтильный молодой человек с невероятными черными глазищами и великолепными каштановыми кудрями, завязанными в хвост, обладал завиднейшим аппетитом. Добавку булочек он брал дважды!

– Почему в полете всегда так естся, не пойму? – сыто промурлыкал он, наконец – с видимым сожалением – наводя порядок на своем подносе, чтобы отдать его стюардессе. У него был странный голос, какой-то противоречивый: не то хрипловатый, не то звонкий, не то низкий, не то высокий. – Вообще я ужасно привередлив: когда с девушкой моей идем в ресторан, официантов, бывает, измучаю вопросами, что за блюдо, как да из чего приготовлено, а тут мету все подряд. Может, со страху, как думаете?

– Вы что, боитесь самолетов? – спросила Алёна снисходительно.

Штука в том, что некоторая – и немаленькая – часть ее жизни прошла на Дальнем Востоке, а там полно мест, куда, как в песне, только самолетом (по крайности – вертолетом) можно долететь. Она привыкла к этому стремительному способу перемещения в пространстве и во времени (с учетом часовых поясов фантастика становится реальностью!) и терпеть не могла занудные, медлительные поезда.

– Да как вам сказать… – задумчиво протянул сосед. – Я довольно часто летаю, и непременно какая-нибудь пакость приключится. То рейс задержится, то кому-нибудь плохо станет в самолете, то…

– Дамы и господа! – раздался внезапно голос из громкоговорителя. – К вам обращается командир экипажа Сергей Пырьев (Алёна летела рейсом Аэрофлота). – В маршрут нашего следования внесены неожиданные коррективы. По метеоусловиям Москвы мы вынуждены изменить курс и совершить посадку в Нижнем Новгороде.

– Мать честная… – простонал сосед. – Я же говорил!

Что тут началось в самолете! Масса «как?», «почему?», «возмутительно!» и «по какому праву?!» обрушилась на беззащитных стюардесс. Одна Алёна сидела, с трудом сдерживая до неприличия расплывающийся рот.

Вот повезло! Ей просто необыкновенно повезло! В Москве она переживала бы, попадет ли на самый удобный поезд – в 16.55, который приходит в Нижний тем же вечером, ей пришлось бы тащиться с багажом из Шереметьева-2 на автолайне, а потом в метро, метаться по Курскому вокзалу, надеясь взять билет, а если бы не удалось, пришлось бы ждать другого поезда, ехать на другой вокзал… А тут! Да здравствуют все метеоусловия на свете, надвинувшиеся на столицу нашей родины столь своевременно!

Наша героиня втихомолку радовалась, пропуская мимо ушей многочисленные заверения в том, что Аэрофлот берет страдальцев-пассажиров под свое покровительство, обеспечит их питанием, а также, если в Шереметьеве их не примут до вечера, оплатит проезд поездом до Москвы. И вдруг Алёна заметила, что ее сосед под шумок (вот уж в прямом смысле слова!) достал запрещенный во время перелета к употреблению мобильник и читает сообщение. Он озабоченно покачал головой, убрал трубку и, перехватив взгляд соседки, тихо сказал:

– Все не так просто. Мне из Москвы сообщили, что с метеоусловиями там все отлично, но в Шереметьеве устроен жуткий шмон. Ищут бомбу. Кто-то позвонил в милицию и сообщил, дескать, на территории аэропорта заложено несколько взрывных устройств, причем часть попала с багажом пассажиров в самолеты, ожидающие отправления. Можете представить, что сейчас творится в Шереметьеве! Понятно, что все борты, идущие на посадку, распихивают по запасным аэродромам. Главное, никогда ведь не знаешь, правдиво предупреждение о бомбе или это телефонный терроризм.

– Меня подобные шутки до белого каления доводят, – кивнула Алёна. – Ну ничего, вроде бы юмористов-дебилов научились по телефонным номерам вычислять.

– Сегодняшнего дебила вычислить трудно, – вздохнул сосед. – Звонок-то был международный, из Франции, из какого-то уличного парижского телефона-автомата. В Париже ведь еще автоматы на улицах сохранились, представляете?

– Да что Париж, – махнула рукой Алёна, – они в каждой французской деревне есть. Вот, скажем, я отдыхала у друзей в Муляне… это такая богом забытая деревенька близ Тонера, которая оживает только летом, зимой там вообще пять семей живет, ну, самое большее – шесть… так вот, там на главной площади, напротив мэрии, стоит телефонная будка, да еще с толстенным справочником внутри. И справочник всегда – обновленный, самого последнего выпуска!

– Французы, – уважительно проговорил сосед, – цивилизованный народ. Цивилизованный! Не то что наше хулиганье!

– Ну, я думаю, хулиганья и там хватает, – обидевшись за родные палестины, заносчиво возразила Алёна. – Вы же сами говорите, что звонок насчет бомбы был из Парижа.

– Спорим, какой-нибудь наш хулиган и прикалывался! – воскликнул сосед, который, такое ощущение, не только не всосал святое чувство патриотизма с молоком матери, но и вовсе о нем не слышал. – Наш, отечественного розлива!

Алёна продолжала обижаться. У нее-то с наличием многократно охаянного чувства русского патриотизма было все в полном порядке. Так же, как с чувством национальной гордости и прочими девайсами гражданина (гражданки, вернее) великой страны России.

– Да бросьте вы! – ехидно сказала она. – Мне кажется, вы все заливаете, а я тут уши развесила. Откуда вы могли узнать, что звонок был международный? Откуда вы могли узнать, что он вообще был?!

– Я же говорю, – сосед похлопал себя по карману, куда убрал мобильник, – эсэмэска пришла. Меня в Шереметьеве девушка моя должна была встречать, ну и вот…

– Ага, ага, – с тем же ехидством перебила Алёна, – так в Шереметьеве и сообщили всем и каждому, что телефонный террорист звонил из Парижа!

– Всем не всем, – солидно произнес сосед, – а моей красотуле сообщили. Она ведь знаете кто? Жена командира подразделения «Антитеррор». Эти ребята ринулись по вызову в Шереметьево, ну а их командир позвонил жене, моей девушке. Вовремя позвонил, что характерно: барышня уже ехала как раз в аэропорт, чтобы меня встретить. Пришлось домой повернуть… А теперь меня в Нижний завезут, когда вообще встретимся?! Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону… – вдруг пропел молодой человек, мягко говоря, не в тему, да еще и ужасно немузыкально.

Алёна только головой покачала. Вот это сюжет! Вот это совпадения! Надо записать, чтобы не забыть. Когда-нибудь она напишет романчик о жене командира, о ее любовнике, о самолете, улетевшем в Нижний… Надо только вплести какую-нибудь криминалку интересненькую. А впрочем, что еще вплетать, телефонный террорист – самая что ни на есть криминалка. Из Парижа позвонил, надо же! Может, и правда бомба в Шереметьеве? Ну, тогда дай бог, чтобы ее обезвредили и обошлось без человеческих жертв.

С такой мыслью Алёна снова уснула – и проснулась только от сообщения о том, что самолет совершил посадку в аэропорту Нижнего Новгорода.

Началась обычная суета, которая всегда случается перед тем, как пассажиры покинут самолет.

– Ага, есть новости! – воскликнул сосед писательницы, читая очередную эсэмэску. – Все почти уверены, что тревога ложная, шмон в Шереметьеве заканчивается, часа через два-три нас отправят домой.

– А я уже дома! – радостно сообщила Алёна. – Мне нужно будет забрать свой багаж – и бегом на такси. Так что в Москву вернетесь без меня.

– Слушайте, – подозрительно покосился на нее молодой человек, – а, часом, не вы устроили нам вынужденную посадочку? Скажем, кто-то из ваших французских друзей решил…

– Какой сюжет! – восхищенно всплеснула руками Алёна. – Какой сюжет! Я его обязательно где-нибудь использую!

– Где-нибудь – это где? – насторожился парень.

– Не волнуйтесь, – засмеялась Алёна, – все будет чинно-блинно. В детективе каком-нибудь.

– А вы, что ли, детективы пишете?! Нет, серьезно, вы – писательница?

Сосед осмотрел нашу героиню придирчиво и даже, можно сказать, недоверчиво. И в его черных, очень черных глазах, так похожих на глаза Игоря (только те сверкали и сияли, а эти были, напротив, матовыми), выразилось глубочайшее сомнение.

Алёна вздохнула. Вот так всегда: стоило ей проговориться, что она писательница, как подобное придирчиво-недоверчивое выражение принимали лица сплошь и рядом всех окружающих. И что там такое было с ее внешним обликом, она никак не могла понять.

– Слушайте… – протянул сосед. – А вы, часом, не Алёна Дмитриева?

– Да, – изумленно призналась Алёна. – Как вы меня узнали?!

– С трудом, – ляпнул молодой человек. – Вы что-то на свои фотографии совершенно не похожи. Я их нагляделся в большом количестве, поскольку девушка моя вас обожает. Она уверяет, будто вы написали сто книг. Правда, что ли?

– Очень может быть, – усмехнулась Алёна. – Я, честно говоря, давно со счету сбилась. Может, сто, может, девяносто…

– Тоже ничего себе, – почтительно кивнул собеседник. – Но на фотки – нет, не похожи. Я бы вас никогда не узнал с этой прической, если бы не профессиональное умение отделять основные черты от антуража.

– Нечто в таком роде я у Шерлока Холмса читала, – задумчиво произнесла Алёна. – В смысле у Конан Дойла.

– Верно, – кивнул сосед. – Необходимейшее качество для сыщиков!

– Вы, что ли, сыщик? – Теперь настал черед Алёны таращить глаза и придавать лицу придирчиво-недоверчивое выражение.

Молодой человек обиделся.

– Вот-вот, – кисло сказал он, – почему-то все на меня именно так смотрят. Я что, дебилом выгляжу?

– Совсем нет! – горячо воскликнула Алёна. – Но и на сыщика, извините, не похожи. На фотографа, на актера, художника, на… ну, я не знаю…

– На голубого, – буркнул парень. – Думают почему-то, что если в мужчине при росте сто шестьдесят семь сантиметров весу пятьдесят пять килограммов, а волосы завязаны в хвост, то он и не мужик.

Алёна тоскливо вздохнула. Обладая ростом метр семьдесят два сантиметра и весом шестьдесят пять килограммов, она уже смирилась с сантиметрами, но продолжала сражаться с килограммами. И сейчас в очередной раз подумала, что судьба порой распределяет материальные блага очень несправедливо. Можно спорить, что сосед на раз поменялся бы с ней габаритами! Не факт, конечно, что согласилась бы она… Все-таки любимые мужчины обожают ее именно такой, какая она есть, а на прочих ей в принципе плевать.

– Между прочим, – сказал лукаво молодой человек, откидывая хвостище за плечи, – я не парюсь из-за своих параметров. Частенько моя субтильность очень сильно меня выручает в работе. Например, я в женскую одежду неоднократно переодевался и даже некоторым мужичкам удачно компостировал мозги, они потом долго по моей Майе (так меня зовут в женской ипостаси) сохли.

– Мозги? – лукаво спросила Алёна.

– Мужики! – засмеялся сосед.

– Интересный вы персонаж, – задумчиво протянула наша героиня. – Я бы про вас романчик написала. Но, наверное, вам внимание провинциальной писательницы не слишком-то лестно?

– Какая ж вы провинциальная, если вас «Глобус» в таких масштабах печатает? – удивился парень. – Вы столичная писательница, дело-то не в прописке. Мне ваше внимание весьма лестно, можете не сомневаться. Меня еще никто интересным персонажем не называл. Так что ежели понадоблюсь – в качестве персонажа или в какой-то затруднительной ситуации – звоните, прошу!

И он протянул Алёне визитку, на которой было написано крупными буквами: НЕТ ПРОБЛЕМ! А внизу помельче: Егор Рыжов. И телефон.

– Это вы – Егор Рыжов? – удивилась Алёна, отдавая ему, как и положено вежливой даме, свою визитку. – Вас зовут Егором?!

Сосед расхохотался. Он понял Алёну с полузвука. С его внешностью ему называться бы Амедео, условно говоря, Модильяни или, к примеру, Ромео, не менее условно говоря, Монтекки, а он – Егор!

– Не идет мне имя? Правильно. Ну и ладно, имена многим не идут. Вам тоже имя Алёна никак, на мой взгляд, не подходит.

– Вот еще! – обиделась она. – А какое имя мне подходит, интересно?

– Елена, – сказал молодой человек очень серьезно. – С одним общепринятым эпитетом… Понимаете, с каким?

И тут по громкой связи объявили, что пассажиры могут покинуть самолет. Все похватали свою ручную кладь и потекли к выходу, толчея разделила Алёну и Егора, так что немного смущающий, но, безусловно, приятный для нашей героини разговор воленс-ноленс прекратился.

Визитку Егора она сунула в карман плаща и отправилась получать багаж.

* * *

А на тех листочках было написано:

Париж – гарем,

И каждый в нем султан – мужчина каждый!

Мы же – одалиски,

Покорно ожидающие ночи.

Кого сегодня позовет на ложе

Властитель наших тел,

Недр наших усладитель?

Кому уронит на плечо

Платок свой, словно даст билет

В «Illusion»,

Где cinéma о счастье и любви

Нас будет тешить с вечера до утра,

Пока Заря, как contrôleur суровый,

Не разгонит

Игру самозабвенную теней,

Не включит злое солнце,

Заставив нас зажмуриться,

Взор внутрь себя направив.

…Днем мы – жалкий бисер,

Лишь ночью мы – брильянты,

И каждая на прочих непохожа!

* * *

Кто оказывался в такой ситуации, в какую попала Алёна, тот знает, насколько сложна задача найти среди гор багажа один чемодан на колесиках. Строго говоря, аэропортовским грузчикам пришлось искать два чемодана, потому что вместе с Алёной в Нижнем оставалась еще одна женщина. Ей предстояло добираться до Казани, она вполне успевала на вечерний поезд и, как писательница Дмитриева, была вполне довольна ситуацией: от Нижнего до Казани ночь езды.

Алёна и казанская жительница коротали время в багажном отсеке, а через пластиковую перегородку на них с любопытством поглядывали пассажиры, ожидавшие отправки рейсом Люфтганзы до Франкфурта. Совсем рядом с перегородкой стояла невысокая, малость коротконогая, плотненькая и очень соблазнительная именно этой своей тугой плотностью девушка с длинными черными волосами. Она была весьма тщательно одета: ну прямо костюмчик льняной, ну прямо бижутерия, ну прямо сумка ах и ох, ну прямо босоножки… Отчего-то при взгляде на ее безупречный туалет Алёна, которая всегда была чрезвычайно горазда на цитаты, вспомнила разговор Дебрэ и Шато-Рено из «Графа Монте-Кристо»: «Его костюм отлично сшит и совсем новый». – «Именно это мне и не нравится. У этого господина такой вид, будто он сегодня в первый раз оделся».

А впрочем, наша героиня придиралась, конечно, как всегда женщина придирается к другой женщине, если та одета эффектнее.

– Правду говорят, что в Шереметьеве бомба? – спросила брюнеточка Алёну, приблизив губы к щели в пластиковых щитах перегородки.

– Бомба? – в ужасе взвизгнула казанская жительница.

– Впервые слышу, – соврала Алёна, едва подавляя усмешку. И подумала: «Интересно, а как называть ее коротко? Казанка? Казанчанка? Казанчистка?» Подавлять усмешку стало значительно труднее.

– А вы откуда летели? – интересовалась общительная брюнетка.

– Из Парижа.

Девушка подняла брови, критически оглядела Алёну, потом – с нескрываемой жалостью – казанскую жительницу и отвернулась.

– Она что, думает, в Париже все у Кардена одеваются? – обиженно пробурчала жительница Казани, которой Алёна так и не смогла придумать краткого названия.

– Сразу видно, что девчонка никогда не была в Париже! – поддакнула Алёна, и обе дамы снисходительно и не без презрения посмотрели на брюнетку, которая была слишком хорошо одета, чтобы выглядеть стильной, небрежной и по-парижски элегантной. Не то что они!

Известное дело, сам себя не похвалишь…

Тут привезли багаж, и неприятная брюнетка была забыта.

Алёна взяла чемодан и покатила его к дверям. Она давно не бывала в аэропорту родного города, летала только из Москвы и сейчас изрядно удивилась и количеству свободных машин, и ценам, которые запрашивали водилы. Ну прямо московские цены, честное слово! То есть – грабительские. Семьсот рублей в верхнюю часть Нижнего! Да это что ж такое вообще?!

Алёна увидела, что казанская дама оказалась очень проворна, мигом сориентировалась и уже садится в автолайн, идущий прямиком до железнодорожного вокзала. Повезло. А вот в верхнюю часть города, куда надо писательнице Дмитриевой, общественный транспорт, кажется, не предусмотрен… А если и предусмотрен, в обозримом пространстве его нет. Что делать? Ждать? Брать такси? Но цены…

На самом деле деньги у Алёны были. Евро кончились, а русские остались – аж десять тысяч наличными. Она же думала, что ей придется полдня провести в Москве, а столица, знаете ли, обладает редкостной способностью потрошить карманы. Поэтому наша героиня всегда старалась оказаться там финансово защищенной. То есть сейчас она вполне могла себе позволить взять бомбилу…

«В конце концов, – пожала Алёна плечами, – деньги – это средство, а не цель. И созданы для того, чтобы оплачивать мои удобства и удовольствия. То есть служат мне, а не наоборот!»

И она решительно направилась к череде разнообразнейших автомобилей, откуда выглядывали радушно-алчные лица бомбил.

«Выберу самую шикарную тачку, – решила Алёна. – Чтоб уж было за что платить. Ух, прокачусь!»

– Алёна! – вдруг раздался голос за спиной. – Здравствуйте! Как я рад вас видеть!

Наша героиня обернулась – и увидела перед собой крепкого широкоплечего молодого человека с симпатичной (что называется, открытой) физиономией, со светлыми глазами и светлыми волосами. Был он живенько и недешево прикинут, белозубо улыбался, выглядел симпатичным весельчаком-здоровяком, ну а если успел нажить небольшой пивной животик, так и что, тот его практически не портил… ну разве что самую малость, потому что весь он излучал несокрушимое мужское обаяние и уверенность в себе.

– Шура! – воскликнула наша героиня. – И я вас рада видеть. Как поживаете, как ваш бизнес? Все ремонтируете? А свадьбу сыграли уже?

Приятнейшего парня звали Александр Корóтков – он при знакомстве с Алёной уточнил, на которое именно «о» следует ставить ударение в его фамилии. На самом деле знакомство их было довольно шапочное – и в то же время очень близкое. Да, вот такой парадокс. Каждый, кто хоть раз делал в квартире ремонт с привлечением наемной рабочей силы, прекрасно знает, сколь близкими, можно сказать, необходимыми и уж точно дорогими становятся нам мастера маляры-штукатуры и с каким облегчением мы эти производственно-дружески-финансовые связи обрываем, когда приходит время – долгожданное время! – окончания работ. Шура Корóтков был директором фирмы, которая проводила небольшой ремонт в квартире Алёны. Именно потому, что он был небольшой, обе стороны не успели возненавидеть друг друга и расстались в очень недурных отношениях.

– Ремонтируем, а куда деваться? – улыбнулся Коротков. – Профессия у нас такая. А свадьба у меня через неделю. В следующую субботу. Жду не дождусь! А вы здесь каким образом?

Алёна рассказала о бомбе.

– Не было счастья, да несчастье помогло, – кивнул Коротков. – Вы домой? Садитесь, подвезу. Мне примерно в ваш район нужно.

И, не дожидаясь ответа, потащил Алёнин чемодан к багажнику своей черной «Мазды».

– А вы в аэропорту как очутились? – спросила Алёна, усаживаясь в знакомую машину (не раз с Шурой Коротковым ездили на ней во время ремонта по хозяйственным магазинам). – Провожали кого-то?

– Да, приятеля, – рассеянно ответил Шура, выруливая со стоянки. – Он в Турцию намылился… Черт!

Его грубо подрезала другая «Мазда» – вызывающего и довольно дурацкого ярко-синего цвета.

– Урод! – крикнул Коротков, приоткрыв окно. – Лучше б ты ума себе прикупил на те деньги, которые на тачку потратил!

Алёна засмеялась.

– Пристегнитесь, – посоветовал Коротков, поднимая стекло. – Немного полетим с ветерком, пока пробки не начались.

Писательница послушалась.

– Значит, вы были во Франции? – заговорил Шура спустя некоторое время, когда выехали с территории аэропорта. – Страна моей мечты! Как съездили, расскажите.

Алёна пустилась в никогда не надоедающую ей болтовню о Муляне, о Париже, о семействе Марины, о ее девчонках, о милонгах, которые ей удалось посетить в Париже (милонга, сеньоры, если кто еще не знает, это такая вечеринка, где танцуют только аргентинское танго… наша героиня его обожала, бредила им, была истинной тангоманкой и не стеснялась ввернуть модное словцо «аддикция», когда рассуждала о том влиянии, которое на нее оказывало аргентинское танго), а также о чудесной картине, которую купила на маленьком пюсе на авеню Трюдан… Воодушевившись, она решила непременно показать картину Шуре, повернулась к заднему сиденью, куда заботливо поставила знаменитый черный пакет, и вдруг заметила в окне нечто, ее весьма озадачившее.

– Хм, – пробормотала она, – а ведь та синяя «Мазда» едет за нами.

– Знаю, – досадливо кивнул Коротков. – Практически сразу к нам пристроилась, как только мы на трассу выехали.

– Ну, может, просто так едет, своим путем, – предположила Алёна. – Тут же другой дороги нет.

– Может быть, и просто так, – пробормотал Коротков. – А может, и не просто. Сейчас проверим.

И он вдруг резко свернул в глубину недавно построенных желто-серых непривлекательных домов-«свечек».

Алёну мотнуло в одну сторону, в другую, она извернулась под ремнем и кое-как успела придержать свое драгоценное приобретение. Показалось или полотно как-то закачалось в рамке? Неужели картина ударилась обо что-то? Но обо что она могла удариться в комфортабельном, мягком салоне «Мазды»?

Невзначай писательница бросила взгляд в окно – синяя машина так и висела на хвосте.

– Слушайте, – а ведь точно за нами тащится! – изумленно воскликнула она, немедленно забыв о картине. – Что это значит, не пойму!

В ее голосе, видимо, прозвучала паника, потому что Коротков немедленно сбросил скорость и вывернул из закоулков микрорайончика на трассу.

Можно не уточнять, что синяя «Мазда» выехала следом и снова пристроилась сзади.

– Не волнуйтесь, – сказал Шура, – я понял, там Лева Парамонов. Бывший парень моей Киски. То есть он за ней чисто конкретно ухажорил, а я, можно сказать, ему дорогу перешел. И он простить не может. Особенно сейчас на уши встал, когда до свадьбы всего ничего. Конечно, он богатый, гад. Отец его инструктором обкома в советское время был и, понятное дело, когда там делили фабрики-заводы-газеты-пароходы, оторвал и себе жирный кусок, и сыночку тоже немало отрезал. Но Киске Лева ни задаром, ни за деньги не нужен, ей нужен только я.

– Это замечательно! – откликнулась Алёна с чувством. – Честное слово, просто классно!

– Конечно, классно, – кивнул Коротков. – Главное, она все про меня знает, а не побоялась за меня пойти. Любит меня!

– А почему должна была побояться за вас пойти? – удивилась Алёна. – Вы что, маньяк какой-нибудь, что ли?

И она хихикнула. Однако Шура Коротков не хихикнул в ответ.

– Ну, маньяк не маньяк, а есть в моем прошлом, так сказать, зацепочки… темные, как говорится, пятна имеются. Я ведь сидел. Да-да! – Он покосился на Алёну и невесело улыбнулся. – Ремонтом-то я не сразу стал заниматься, сначала лес покупал в Вятской губернии и отгружал в Москву. Хорошие деньги делал. И вот один раз получил хороший заказ, что характерно, с предоплатой. Я к своим поставщикам, и те говорят: леса мало, все уйдет другому покупателю, потому что его заявка раньше пришла, а тебе отгрузим через месяц. Только у моего заказчика что-то там горело, ему срочно нужен был лес, просто вынь да положь. Он меня пинает, я, соответственно, пинаю поставщиков. Они говорят: давай предоплату, тогда отгрузим тебе. Ну, а у меня-то деньги заказчика есть! Я быстро перевожу их дровосекам, те обещают отгрузить вагоны буквально завтра и…

– И не отгрузили? – взволнованно прервала его Алёна.

– Нетрудно догадаться, верно? – вздохнул Шура. – Не отгрузили. Более того, прошел слух о том, что фирма ликвиднулась. Они были всего-навсего посредниками, а позиционировали себя, будто работают от самого леспромхоза. Все деньги директор заграбастал и скрылся с ними. И мои деньги плакали. В смысле не мои, а тех людей, которые мне их перегнали. Ну, я начал того директора искать…

– Сами? – всплеснула руками Алёна. – А милиция и все такое?

– Да вы что! – прыснул Шура. – Все же на честных словах держалось. В договоре одно, на деле другое. Я тогда был совершенный пацан, а уже полез во взрослый бизнес – вот и получил по мордасам. Короче, того мужика я нашел, он в Екатеринбурге у бывшей жены скрывался. Подловил я его на лестничной клетке, стал деньги назад просить, требовать, потом… потом начал его щупать кулачищами. Хорошо пощупал, так что он на больничную койку попал, а я – на зону.

– То есть денег так и не вернули?

– Нет, конечно, – пожал плечами Шура. – Зачем возвращать? Нет, ну что такое в наше время данное слово, расписки какие-то, возврат долгов, понятие порядочности, честное имя, в конце концов? Да пустое же место! Однако потом, когда я уже сидел, на мужика наехал парень, который мне платил, то есть деньги которого я перевел дровосекам. И тот, мелкий пакостник, напел ему, будто весь долг мне отдал. Ну, типа я их у него, избитого, отнял. И этот поверил, представляете? Так когда я вышел – меня досрочно освободили, я ж мигом ударником заделался, тогда и решил, что в будущем стану заниматься ремонтом квартир, у меня это отлично получалось, да еще амнистия была, – тот бывший заказчик послал ко мне вышибал. Я пытался доказать, что не виноват, что меня оклеветали, – не поверили. Ну, я обиделся, и…

Коротков тяжело вздохнул.

– И вы обидели обидевших вас, – понимающе кивнула Алёна, с уважением поглядывая на Шурину корпуленцию.

Тот засмеялся:

– Я же говорю, вы знаете жизнь! Именно так я и поступил. И загремел снова… правда, на сей раз всего лишь за превышение необходимой обороны. Вышел когда (мне опять срок скостили), решил забыть все прошлое. Кто мне должен, кому должен я… Мой кредитор ко мне больше не лез, а я больше не лез к тому козлу, который меня кинул. Фирму основал, сами знаете какую, потом с Киской познакомился… Все было бы хорошо, но ее прежний парень проходу нам не дает. Два раза мне «Мазду» бил. Вроде и теперь нарывается, – добавил Коротков, покосившись в зеркало заднего вида.

Алёна оглянулась. В самом деле, синяя машина приклеилась крепко! Ухмыляющаяся физиономия водителя была довольно отчетливо видна. На заднем сиденье маячил еще кто-то, очевидно, водительский дружок. И, судя по тому, как оживленно махал руками, подстрекал приятеля не церемониться.

А что, если они в самом деле решат свести с Коротковым счеты? Какая роль в этой ситуации достанется Алёне Дмитриевой? Свидетельницы? Или безвольной и покорной жертвы? Если «синий» начнет таранить «Мазду» Шуры, видимо, именно жертвой и станет Алёна…

Конечно, ей было, если ботать по фене (она ведь сидит рядом с бывшим зэком, значит, феня тут вполне уместна), западло показать свой страх. Поэтому она произнесла самым безразличным на свете голосом:

– У меня такое ощущение, что нам хотят устроить ДТП.

– У меня тоже есть такое ощущение, – спокойно кивнул Шура. – Но не на того напали. Я им сейчас сам устрою тако-о-ое ДТП…

В проворном воображении Алёны Дмитриевой (профессиональной детективщицы, напомним, если кто вдруг забыл) мигом нарисовалась жуткая картина: Шура разворачивает свою «Мазду» и идет на таран…

– Не волнуйтесь, – сказал Шура, словно почувствовав, о чем она думает, – все будет отличненько. Я не пачкаю своих рук, если можно обойтись чужими. Таков принцип моего бизнеса – я же нанимаю рабочих, а не сам с мастерком и кистью бегаю, – и того же принципа придерживаюсь в отношениях с теми, кто меня достает. Сейчас этот гуанюк сам себя накажет…

Не успела Алёна по достоинству оценить деликатность Шуры при употреблении инвективной лексики, как он снова повернул в какой-то двор, совершил там почти немыслимый вольт, едва не задев детскую горку, воздвигнутую на двух внушительных бетонных опорах, и, круто развернувшись, замер под прикрытием мусорных контейнеров.

Развитие событий не заставило себя долго ждать. Синяя «Мазда» влетела во двор, но совершить аналогичный вольт не успела – и с разгону вмазалась в одну из опор.

Грохот, треск…

Больше эта «Мазда» ни за кем не будет гоняться. Может быть, даже никогда. Во всяком случае, очень долго.

– В десятку, – удовлетворенно констатировал Шура, спокойно разворачиваясь и выезжая из двора.

Писательница Дмитриева оглянулась и успела увидеть, как с заднего сиденья выбирается какой-то человек в длинном белом пиджаке. Водительская дверца тоже слабо колыхалась. Ну, слава богу, кажется, обошлось без жертв.

Однако крут же гражданин Коротков на расправу!

Алёна сидела молча.

– Кто с мечом к нам придет и все такое, – усмехнулся Шура. – Ничего, не волнуйтесь. У него был шанс повернуть там, где повернул я. Но он был так озадачен тем, чтобы меня подловить, что ни хрена не видел. Ну и получил.

– А откуда вы знали, что там такое место? – удивилась Алёна.

– Да я в этих дворах вырос! – хмыкнул Шура. – Каждую песочницу тут знаю. Мои родные места, можно сказать. Теперь-то я в верхнюю часть перебрался, по происхождению – типичная автозаводская шпана. За того придурка не переживайте. Машина у него застрахована, да и вообще он не бедный мальчонка, в отличие от меня. «Мазда» у него отнюдь не единственная. Вот если бы он мою «масю» побил, мне бы плохо пришлось. Представляете, перед свадьбой, когда каждый рубль на счету, ввязаться в ремонт машины? Жуть!

– А мне казалось, ваша фирма процветает… – Алёна с удовольствием сменила тему. Картинка – синяя «Мазда», поцеловавшаяся взасос с бетонной опорой, – все еще стояла перед глазами. Хорошо, что люди живы остались!

– Процветает, когда нам деньги платят, – криво улыбнулся Коротков. – А сейчас такое положение… Есть заказ хороший: большая квартира, четыре комнаты. Все от и до. Аванс мы уже истратили, а основная выплата через неделю. У меня свадьба в субботу, а в понедельник мы должны произвести окончательный расчет. Вот и дергаюсь, ловлю каждый рубль, где удается, даже «бомбить» приходится… Я ведь вам соврал, – покаянно покосился Шура на Алёну, – на самом деле я не приятеля в аэропорт отвозил, а деньги зарабатывал.

«Ага, – подумала Алёна, – намек понят, значит, я должна буду ему заплатить. А почему я вообще решила, что Коротков меня бесплатно везет? Да вот решила, наивная… И сколько нужно ему дать? Пятьсот или все же семьсот? Или он рассчитывает на большее? Ой, лучше бы я с кем-то чужим поехала. Хотя нет, тогда бы не увидела экстремальных гонок и того, как Шура своего соперника уделал. Классная сцена, вестерн-триллер в одном флаконе! Вставлю в какой-нибудь романчик».

– Слушайте, Алёна, а ведь мне вас сам бог послал, не иначе! – вдруг приглушенно проговорил Шура, и в голосе его прозвучало явственное изумление. – Наш заказчик нипочем не хочет дать деньги пораньше, а мне до понедельника ждать невозможно. Деньги сейчас нужны. В ресторан заплатить, за платье Киски, да за путевку аванс внести – ну, за свадебное путешествие, мы в Чехию собираемся… Главное, деньги как бы есть, а в то же время их нет. Понимаете?

Алёна подумала, что с ней тоже такое бывало, и не единожды. Порой в любимом издательстве гонорары как бы подвисали в некоем гиперпространстве, и нижнегорьковская знаменитость оказывалась на мели, в самом глупейшем в мире состоянии: деньги есть, но в то же время их нет. Так что Шуру Алёна понимала очень хорошо. А еще понимала, что, вот с места не сойти, у нее сейчас начнут просить в долг…

– Алёна, Алёнушка, – убитым голосом продолжал Шура Коротков, – мне просто не к кому обратиться, кроме вас, честное слово. Ни к своим родителям, ни к Кискиным не могу, сами понимаете. Мне бы самую незначительную, самую ничтожную сумму… тысяч двадцать хотя бы…

– Рублей, надеюсь? – уточнила Алёна с сардоническим смешком. – Здорово, если для вас это – ничтожная сумма. Для меня – так очень даже чтожная! Я, Шурочка, из-за границы вернулась. Таких денег у меня просто нет.

– Алёна, ну я вас умоляю! – бубнил Шура жалобно. – Если Киска узнает, что у меня перед свадьбой пустой кошелек, она… Я ужасно боюсь ее потерять, я о такой девушке всю жизнь мечтал. Еще там, на мордовских лесоповалах, думал: вернусь, найду такую… необыкновенную… женюсь на ней…

У Алёны дрогнуло сердце. Ну в самом деле, она сегодня уже формулировала постулат: деньги, мол, всего лишь средство получать удовольствие самой – и доставлять его другим людям. К тому же это всего на десять дней. Шура деньги вернет, Алёна не сомневалась ни единой минуты. А пока она ведь не умрет с голоду, на карточке еще кое-что есть…

– Я расписку напишу, – уныло бубнил Шура, поворачивая с площади Лядова на Белинку. Алёна и не заметила, как они взлетели в верхнюю часть Нижнего Горького. – И с процентами верну. Процент за день хотите? Процент с двадцати тысяч – двести рублей…

– Да черт с ними, с процентами! – отмахнулась Алёна. – Деньги я вам дам, Шура. Только не двадцать тысяч, двадцати у меня нет, а десять.

– А мне двадцать надо, – простонал жалобно Шура.

– Но у меня десять, – решительно ответила Алёна. – Больше нету.

– Ну хорошо, давайте хоть десять! – воскликнул Шура радостно. – Сейчас мы к вам заедем. Я напишу расписку…

– Давайте я вам прямо в машине отдам, деньги у меня с собой, а то дома не убрано. Я же месяц дома не была, – пояснила Алёна (ну что тут скажешь, Дева!). – Остановитесь, я достану бумагу и ручку.

Она вынула из своей необъятной сумки толстую тетрадку на скрепках. Писательница такие тетрадки обожала и обычно прописывала в них сюжеты своих романчиков. Писала сочинения, как она это называла.

В тетрадку было вложено несколько листков чистой бумаги. И на одном, притормозив у обочины и умостив тетрадку на руль, Шура Коротков аккуратным почерком отличника-медалиста (он же окончил школу с золотой медалью, насколько помнила Алёна по его рассказам) написал следующее:

«Расписка

Дана Ярушкиной Елене Дмитриевной (ТАК!!!), проживающей по такому-то адресу, от Короткова Александра Алексеевича, паспорт серия 22 00 № 599009, выдан 14.12.2001 г. Варваринским ОВД Нижнегорьковской области, зарегистрирован по адресу: р.п. Варварино, ул. Прибрежная, 1, кв. 12, прож. по адресу: г. Н. Горький, ул. Фруктовая, д.1, к. 7, кв. 63, в том, я, Коротков Александр Алексеевич, взял деньги в сумме десять тысяч рублей (10 000), в долг до такого-то августа сего года. Обязуюсь вернуть в срок в полном объеме».

Далее стояли число и подпись.

Алёна прочитала расписку, мимоходом отметила ошибку при склонении своего отчества, но сочла ее не критичной, удивилась, что Шура, оказывается, родом не из Нижнего, а из Варварина, и вынула деньги.

– Вы не сомневайтесь, Алёна, – сказал Шура, целуя ей руку, – мне жутко неудобно перед вами, но сейчас просто деваться некуда. А в тот понедельник я у вас как штык с деньгами буду!

И поехал дальше – к Алёниному дому.

Там он ее высадил, помог занести чемодан на четвертый этаж, еще раз поцеловал ручку, назвал благодетельницей и спасительницей – и уехал.

И уехал-уехал-уехал…

* * *

А на тех листочках было написано:

На другое утро N вернулся домой. Он не говорил о том, где был ночью, а я не спрашивала. Мне казалось, что, если я спрошу, мне непременно придется рассказать и о своих ночных похождениях. Но никто не должен был знать о них. Я не стыдилась, ведь не сделала ничего дурного, однако это была моя тайна. Наконец-то у меня появилось что-то отдельное от мужа, в котором я так растворялась, что-то свое, собственное! Это меня невероятно возбуждало и радовало.

Спустя некоторое время жизнь наша потекла как прежде. Но кое-что изменилось. Во-первых, в голове моей постоянно роились стихотворные строки. Некоторые я записывала, некоторые так и пролетали сквозь мою память, словно птицы сквозь широко распахнутые окна веранды, пронизанной ветром и наполненной солнцем. Так или иначе, стихи касались того, что я видела на пляс Мадлен.

Однако только слов было мало. Мне захотелось запечатлеть то, что я видела ночью, нарисовать! Я взяла карандаши… Но рисунок, четкость или плавность линий были мне неподвластны. Неподчинение карандаша раздражало меня. Я взяла пастель – нет, опять не то, слишком бледно. Мне нужна кисть, нужна другая манера письма. Краски, но не текучая акварель, а сочное, плотное масло – вот что мне требуется.

Я спустилась вниз, в мастерскую N. Я хотела попросить у мужа краски и холст, кисти, палитру, подрамник… может быть, он позволит мне поработать в одном из закутков его мастерской…

То, что открылось моим глазам, едва я открыла дверь, пригвоздило меня к месту.

На помосте лежала натурщица. Они менялись довольно часто, эти девушки. Так часто, что мне не запоминались их лица. Я давно подозревала, что N мимоходом спит с ними, а теперь еще и увидела.

Оказывается, он писал натюрморт. Букет – много ярких гладиолусов – стоял на рояле. У любого нормального художника получилась бы великолепная картина, однако на полотне N, как всегда, изображены были какие-то кривые и косые уроды, причем совершенно не тех восторженных, победительных оттенков, которыми цветы обладали в действительности. Там, где нужна была оранжевая краска, он смешивал синюю с зеленой, а где требовалась зеленая, брал коричневую. Какой-то ужас! Чем дальше, тем больше я убеждалась в том, что вышла замуж не за великого художника, а за мазилу-неумеху. Он деградировал! Когда-то он написал мой портрет в испанском костюме, с мантильей на голове. Чудесный был портрет. Однако со временем N его возненавидел. Говорил, что это далекое прошлое, старье. Ну что ж, очевидно, сейчас на моих глазах создавалось новьё, творилось будущее. О боже мой, подумала я, ну почему он не может писать, как писал, например, Энгр? Все женщины на его картинах одеты, но словно бы видишь, что у них под одеждой, видишь, что под ней скрыто тело – живое, с кожей, мышцами… А здесь нет никакой жизни, все плоское, мертвое. Он даже цветы не может нарисовать!

Интересно, подумала я в ту минуту, зачем ему натурщица, если он пишет букет?

Через мгновение мой муж показал мне зачем.

Девушка лежала, раскинув ноги. Вот N оторвался от мольберта, задрал свою просторную блузу – я увидела, что его штаны расстегнуты, огромный член торчит из ширинки. Он подошел к натурщице и, не сводя глаз с мазни на полотне, овладел ею. Несколько телодвижений – и он извергся. Девушка, конечно, даже на шаг не прошла по пути удовольствия, однако нашего гения это заботило очень мало. Поднявшись, он одернул блузу и подошел к мольберту. Видимо, секс оказал на N благое воздействие. Он ретиво начал мазать кистью по холсту. Но вдруг что-то застопорилось. Казалось, художник не знает, как лучше нарисовать красный цветок: черным или серым? И для вдохновения он снова навис над натурщицей. Опять несколько телодвижений – и вновь прилив его убогого вдохновения!

Так происходило несколько раз. В конце концов N вошел в такой раж, что по ошибке сунул ей между ног кисть. Девица протестующе завопила, и мой муж, бранясь, прогнал ее из мастерской. Плача от боли, она пошла к двери, и я вынуждена была скрыться.

* * *

«Черт, я опять про рамку забыла!» – подумала Алёна и вздохнула.

Она проходила мимо бывшего проектного института, от которого в наше время, естественно, остались рожки да ножки, зато в его многочисленных кабинетах и кабинетиках расплодилось бесчисленное количество каких-то фирм и фирмочек, которые заполонили даже подвалы, и в числе их был хитрый магазинчик, торгующий не смертельно дорогим, но очень хорошим багетом. Алёна уже не раз бывала там, должным образом обрамляя свои живописные сокровища, и с тех пор, как вернулась из Парижа, ее не оставляла мысль сменить рамку на своем чудном приобретении.

Потребность в том имелась – не зря Алёне показалось, что полотно качается. Видимо, рама была неважно сбита, и гвоздики со временем разболтались. Когда Алёна доставала «Продавщицу цветов» из пакета, уже отыскав для нее местечко на стене, рядом с письменным столом, чуточку передвинув другие картины («Лошади и ветер» повесила чуть ниже, а «Лиловый закат» и «Васильки цветут» чуть правей), она обнаружила, что холст практически вывалился. По-хорошему, нужно было сразу снять сломанное старье да выкинуть без жалости, а картину измерить и заказать новую раму, но Алёне вот именно что стало жалко неказистый потертый багет, в который была облачена ее «La vendeuse de fleurs». В нем было что-то… адекватное. Он шел картине так, будто М-О Х писала ее специально для него.

Алёне уже приходилось наблюдать подобное… как бы поточнее сказать… родство, возникавшее между живописным полотном и рамой в течение многих лет. Скажем, в родительском доме была старая-престарая картина, вроде копия с Шишкина, а может, и нет, Алёна так и не нашла оригинала, да и не слишком старалась искать, если честно. Ей нравилось думать, что тот начинающий художник, приехавший в 43-м году на побывку с фронта, внезапно влюбившийся в ее бабушку (тогда, понятное дело, молодую и невероятно красивую) и не нашедший иного способа выразить ей свою любовь (он был женат, она замужем), как написать для нее на загрунтованном куске старой клеенки картину, сам ее создал, а не скопировал. Рама, в которую он свое полотно вставил, была самодельной и с течением лет стала неуклюжим, жалким в своей помпезности сооружением с оббитыми во время переездов и перестановок-перевесок краями, треснувшим и в любую минуту грозившим развалиться на части. И вот Алёна, которая обожала сие полотно, решила раму поменять. Решительно (наша героиня вообще была человеком решительным!) сняла старье, выкинула на помойку и заказала новый багет, выбрав его в той самой мастерской, о которой шла речь выше.

И что же? Рама оказалась великолепной, но картина в ней исчезла. Нет, физически она, конечно, существовала, но ее совершенно не было видно. Все очарование семейной легенды, которая некогда освещала незамысловатое произведение, исчезло. Теперь это была просто плохая и не слишком умелая копия. Алёна, повторимся, дама решительная. И в своей решительности она совершила следующий шаг: новую раму сунула на гардероб, чтоб не мозолила глаза, а сама принялась регулярно ходить на Средной рынок, около которого по выходным открывалось некое подобие парижского пюса. Именно некое подобие, слово «барахолка» для описания того места больше подходит. Ну что ж, такова российская действительность… И в конце концов на той барахолке Алёна нашла должным образом облупившуюся и рассохшуюся раму для своей ненаглядной реликвии. Наверное, с ней тоже была связана какая-нибудь красивая легенда, потому что они с картиной подошли друг другу, как два сапога из одной пары. И гармония была восстановлена. Так Алёна усвоила замысловатую истину: соответствие внешнее не самое главное, куда дороже – внутренняя гармония вещей. У них все как у людей. Они могут ненавидеть друг друга, могут дружить и даже любить…

Да, отчасти опасение, что новая рамка и картина не найдут взаимопонимания, и останавливало Алёну на пути в багетную мастерскую, делало ее столь забывчивой. И все же – именно отчасти. Второй причиной была та, что эту статью расходов она сейчас просто не могла себе позволить. Как-то столько всего сразу навалилось с наступлением осени! Надо было оплатить абонемент шейпинг-клуба, отложить деньги на тренировки в танго-студиях (а она ходила в три разные, в одной посещала групповые уроки, в двух других занималась с отличными тренерами-тангерос, каждый из которых был в своем роде супер, и Алёна не представляла, кого наградить пальмой первенства, со всеми ей было чудесно танговать), потом всякая коммуналка, пить-есть тоже надо, на кефирной диете долго не просидишь, да и на не кефирной тоже. Ну и вообще – жизнь беспрестанно берет какую-нибудь дань. А с деньгами было не бог весть как. Гонорар пока не появился на ее карте, а Шура Коротков так и не вернул долг, хотя уже больше полутора месяцев прошло. Да-да…

Впрочем, надо отдать ему должное – именно в понедельник, то есть тот самый, который был назначен для возврата долга, Шура позвонил Алёне и умоляющим голосом попросил дать ему отсрочку до четверга. Клиент обещает выплату именно в четверг, и Шура немедленно… тотчас же… в клювике… Алёна, понятно, доверчиво согласилась, и с тех пор она не только не видела Шуру, но и не слышала его голоса.

Она не могла поверить, что Коротков ее обманывает. Долго не верила. Наконец решилась ему позвонить. На звонки никто не отвечал, хотя электронный голос не говорил, что абонент недоступен, вне зоны связи и позвоните попозже. Алёна недоумевая дозвонилась до Димы, Шуриного компаньона, тоже милейшего парня, хотя вроде бы без романтического криминального прошлого. Дима сообщил, что Сашка уехал в свадебное путешествие на месяц. Алёна рассказала про долг – Дима страшно удивился, пояснил, что он совершенно не в курсе, но посоветовал Алёне не беспокоиться, мол, Сашка вернется и деньги вернет.

Алёна стала ждать. Не то чтобы она посиживала у окошка, подпершись ладошкой, совсем нет! Жизнь у нее была до крайности насыщенной. Все-таки работа писательская – это вам не кот начихал, даже если вы ваяете не «Войну и мир» или «Преступление и наказание», а всего-навсего дамские романы или детективы. Впрочем, «Преступление и наказание» тоже детектив, и пусть кто-нибудь докажет обратное! К тому же танго, восхитительное аргентинское танго, продолжало держать Алёну в плену… Нельзя не упомянуть и о двух ее милых мужчинах, каждый из коих, само собой, даже помыслить не мог о том, что не он один владеет телом (а может, даже и сердцем, всякие чудеса бывают на свете!) обворожительной в своем легкомыслии красотки.

И вот однажды, пребывая среди всей этой суеты и пробегая за каким-то делом по улице Грузинской, между Ошарой и Алексеевской, Алёна вдруг увидела не кого иного, как Шуру Короткова. Они столкнулись, можно сказать, нос к носу, и Шура немедленно принялся жаловаться на жизнь и клясться-божиться, что гад-заказчик до сих пор ничего не заплатил, но обещал – в субботу, и в субботу же Шура будет у Алёны как уже упомянутый в прошлый раз штык. С деньгами, разумеется! С процентами!

– Да не нужны мне проценты, – сказала Алёна так же, как отвечала и в прошлый раз.

– Нет, я должен, значит, все, – твердо заявил Шура, и на сем они расстались.

Но в субботу (какое наречие тут употребить – «разумеется» или «почему-то»?) он не позвонил и не появился. В воскресенье тоже.

И снова Алёна не хотела верить, что Коротков оказался вульгарным кидалой, а усиленно придумывала для него разные смягчающие обстоятельства. Ну мало ли что бывает! Вдруг и в самом деле злодей-заказчик никак не желает заплатить, Шура со своей Киской перебивается с гроша на грош, с хлеба на квас… А потом вдруг подумала, что ситуация очень сильно напоминает рассказ Тэффи «Григорий Петрович» из любимого сборника «Городок». Некий Григорий Петрович, русский эмигрант, живущий в Париже и перебивающийся случайными заработками, простодушный на редкость, к жизни не приспособленный, имел в заначке две тысячи рублей. И однажды познакомился с двумя неграми с острова Мартиника. Узнав, что у Григория Петровича есть деньги, негры предложили ему проценты с дела – издавать журнал для жителей Мартиники. Проценты зависели от суммы вложения, понятное дело! Григорий Петрович вложил все, что было, негры уверяли, что внесли еще больше. Журнал вышел – то есть Григорию Петровичу пробный номер показали, – а потом негры уехали в Марсель, отгружать журнал на Мартинику. Алёна помнила наизусть последние строчки рассказа: «Григорий Петрович никогда больше не встречался с ними. Мучился долго – не прогорели ли негры на этом деле, и чувствовал себя мошенником!»

Вспомнился нашей героине также рассказ «L’ame slave». Супруги Угаровы – тоже русские эмигранты в Париже – пригласили к себе «хорошего и деликатного» человека по имени Вязников. Узнав, что у Угаровых водятся деньги, он поселился в их доме, причем простодушные люди сами предложили ему столоваться и ночевать. Однажды Вязников исчез, а вместе с ним – деньги. И бедолаги так и не позволили себе поверить, что пройдоха просто-напросто их обокрал, уверяли друг друга, что он поступил так из крайней нужды, а может, даже и не он виноват… И твердили друг другу: «А все-таки подло с нашей стороны, что мы его подозреваем!»

И Алёна печально подумала, что она ведь – ну натурально Григорий Петрович и Угаровы в одном флаконе, а Шура Коротков очень сильно напоминает Вязникова и двух негров с Мартиники…

Минула еще неделя. И вот, спеша на шейпинг, Алёна вдруг увидела своего должника там же, на Грузинской! Он выбрался из черной «Мазды», пискнул пультом и резко поспешил через дорогу, туда, где агрессивными черными буквами было написано «Sun rays» – в косметический салон. И Алёна вспомнила, что Шурина Киска вроде бы работает массажисткой. Очень может быть, именно в этом салоне. Писательница окликнула Шуру, но Коротков не услышал. Окликнула громче… тот же результат. Алёна быстро достала телефон и набрала номер. И увидела следующую картину: должник вынул из кармана затрезвонивший мобильник, взглянул на дисплей, усмехнулся и снова сунул его в карман. Звони, мол, звонила!

Алёна настолько оторопела, что даже не знала, как быть и что делать. Первым побуждением было войти вслед за Шурой в салон, но ведь тогда неминуемо последовала бы публичная сцена в присутствии Киски, которая, Алёна не сомневалась, ничего не знала о нечестности мужа. Нет, срывать все и всяческие маски сейчас наша героиня не была готова, да и не собиралась. Поэтому она направилась своим путем, но спустя час, возвращаясь с тренировки, снова прошла по Грузинской, отчего-то совершенно уверенная, что опять встретится с Шурой.

С ней бывало иногда такое. Порой ей словно бы подсказывал кто-то, ну например: «Пойдешь в кино «Рекорд» на вечер аргентинского фильма – встретишь там Дракончега с женой…» И встречала, вообразите! И ловила на себе его короткие жадные взгляды, и украдкой отвечала. А потом среди ночи он вдруг приносился как сумасшедший, и Алёна не спрашивала, что Дракончег наврал дома, чтобы вырваться на это безумное свидание…

Предчувствия не обманули и на сей раз. Едва она поравнялась с салоном «Sun rays», как оттуда вышел Шура Коротков – в сопровождении невысокой плотненькой брюнеточки, которая показалась Алёне чем-то знакомой. Коротков расцеловался с ней и пошел к своей «Мазде». Брюнеточка (вероятно, это и была Киска) вернулась в салон. Шура посмотрел ей вслед, улыбнулся… и вдруг заметил Алёну.

И…

И бросился наутек. Подскочил к машине, выхватил пульт, но «Мазда» – видимо, понимая, что хозяин поступает недостойно, – не пожелала открыть дверцу и принять его в свои спасительные объятия. Так что у Алёны хватило времени спокойно подойти к Короткову и спросить:

– Шура, как поживают мои десять тысяч? Вам заплатили? Вы можете вернуть мне деньги?

Расхожие сравнения, так называемые штампы, бывают порой весьма жизненны. Про Короткова сейчас можно было сказать одно: покраснел, как помидор. Белокожие блондины всегда краснеют так безудержно.

В первую минуту Алёне показалось, что Шуре невыносимо стыдно. Она терпеть не могла ставить людей в неловкое положение и уже готова была ретироваться, честное слово, но тут глаза у Шуры блеснули таким синим пламенем, что Алёна поняла: он покраснел от ярости. «В самом деле, ну что такое? Взял у этой дуры деньги, оказал, понимаешь, ей честь, а она, дура, требует долг ей вернуть! Ну не наглая ли бабища?!» – вот что читалось в его лице.

Мгновение Алёне чудилось, что Коротков сейчас обложит ее несусветным матом, однако он каким-то чудом сдержался и ответил человеческим языком, правда, со злым вызовом:

– Представьте себе, до сих пор не заплатили! И я не знаю, когда заплатят. Так что…

Он многозначительно умолк.

– Понятно, – сказала Алёна. – А скажите, Шура, вы с самого начала знали, что никогда мне деньги не отдадите? Помните, вы говорили, мол, ну что такое в наше время данное слово, расписки какие-то, возврат долгов, понятие порядочности, честное имя, в конце концов? Да пустое же место! Я думала, вы с иронией это говорите, а вы, оказывается, свое кредо проповедовали. Вы заранее решили меня обокрасть?

– Да кто вас обокрал? – возмущенно рявкнул Коротков.

– Вы, – кротко ответила Алёна. И ткнула в него пальцем: – Вы, милейший.

– Да верну я вам ваш долг! – передернул плечами Коротков. – Но не могу же я отдать последнее!

– А я, глупая, отдала вам именно последнее, – вздохнула Алёна. – Думала, неделю как-нибудь перебьюсь, а перебиваюсь уже второй месяц.

– Да? – нагло хмыкнул, словно всхрапнул, Коротков. – А я вот на вас смотрю, и по вас не скажешь, что вы прямо так перебиваетесь. Вид у вас вполне преуспевающий.

– Да и у вас тоже, – кивнула Алёна. – По вас тоже не скажешь, что ваше свадебное путешествие длилось всего неделю. Я бы сказала, оно месяц длилось. И по вас не скажешь, что вы ездили в тот злосчастный для меня день в аэропорт, чтобы подкалымить. На самом деле вы провожали свою невесту в Чехию. Я только сейчас вспомнила, что, ожидая багаж, заметила в толпе улетающих в Прагу ту самую хорошенькую брюнеточку, с которой вы только что расстались. В нешуточное путешествие она отправилась накануне бракосочетания! Что ей срочно понадобилось в Праге? Платье хотела свадебное там купить? Туфли? Или бижутерию?

– Да она по делам своего салона срочно поехала! – возмущенно воскликнул Шура. – У них договор с тамошней косметической фирмой, его надо было срочно подписать, иначе такие деньги уплыли бы!

И Коротков осекся.

– Надеюсь, они все же не уплыли? – невинно спросила Алёна.

Шура снова сделался цвета томатной пасты, потому что проговорился, ну совершенно как самый последний простак.

– Я же говорю, вы нарочно пожаловались на свою честную бедность, чтобы меня растрогать, – усмехнулась Алёна. Впрочем, очень невесело усмехнулась, тоскливо, можно сказать. – И вам это удалось. Полагаю, вы потом хорошо повеселились?

Коротков набычился:

– Если вы хотите меня оскорбить…

– Хочу, – кивнула Алёна. – Хочу и буду. Надеюсь также вас не только оскорбить, но и обидеть.

– Да что вы сможете мне сделать? – пренебрежительно пожал плечами Коротков. – В милицию пойдете, что ли?

– А почему бы нет? – удивилась Алёна. – Каждый человек, которого обчистил мелкий щипач, вправе обратиться в милицию. И у меня есть все шансы на успех, учитывая ваше бурное прошлое.

– Разоритесь на процессе, – отмахнулся Коротков. Кажется, он приободрился от того, что его назвали не грабителем, а мелким щипачом. Квалификация ниже, как говорится, значит, и срок меньше. – Кто угодно посоветует вам решить дело миром, иначе больше потеряете, чем вернете.

– Да я бы с удовольствием решила дело миром, – вздохнула Алёна. – А что, есть надежда?

– Надежда умирает последней, – с оптимизмом сообщил Шура. – Может быть, в понедельник нам заплатят, и я…

– И вы сразу же? В клювике? Как штык? – опять вздохнула Алёна. – Как говорил Константин Сергеевич Станиславский, не верю. Понимаете? Не верю я вам. И я начинаю против вас военные действия. Извините, но мало вам не покажется!

– Какие еще действия? – спросил Шура настороженно.

– Ну например… – Алёна на секунду запнулась, как будто задумалась над тем, что предпочесть: пушечный обстрел или уж сразу бомбардировку. На самом деле эти «военные действия» только что, вот прямо сейчас пришли ей в голову, и она еще не придумала, что будет делать. А впрочем, долго ли ей, детективщице-криминальщице, их придумать? Да пожалуйста! – Ну например, я начну с того, что отправлю ксерокопию вашей расписки в Варварино, вашей матушке. Помните, вы просили у меня несколько книжек для нее с автографом, детективов моих? И я подарила, подписала… Наверное, ей будет любопытно узнать, что по вас снова тюрьма плачет.

– Что?!

Коротков посунулся к ней с самым грозным выражением, но Алёна брезгливо выставила ладонь:

– Погодите! Это еще не все. Имейте в виду, что одновременно я отнесу вот в салон «Sun rays» такую же копию и публично вручу ее вашей Киске. Возможно, конечно, глупый ход, ибо, по пословице, муж и жена – одна сатана, но там еще есть другие сотрудники, которые, может быть, считают вас белым и пушистым, а теперь узнают, что вы просто воришка. Я подожду деньги до субботы, но предупреждаю – потом пеняйте на себя!

– А почему до субботы? – с ненавистью спросил Коротков.

– А, я понимаю, вам больше нравится понедельник… – сардонически ухмыльнулась Алёна. – В общем, так. Жду денег до субботы, но, если в субботу вы их не привезете, в понедельник делаю две копии и одну отправляю в Варварино, а другую отношу в «Sun rays». Договорились?

Последний вопрос относился, конечно, к разряду риторических, то есть таких, на которые не ждут ответа. Алёна и не стала ждать, повернулась – да и пошла по Грузинской к Ошаре, а оттуда, через площадь Свободы, к себе домой, на Ижорскую.

* * *

А на тех листочках было написано:

А потом в его жизни появилась Мари. Он увидел ее на улице – и влюбился с первого взгляда. Впрочем, он всегда влюблялся только так. И меня в свое время постигла та же участь…

Конечно, она была юна и невероятно красива. Красота вообще причина очень многих подлостей…

N остановил ее, схватил за руку и сказал: «Я – N. Вместе мы – вы и я – совершим великие дела!»

Она была совсем дурочка лет семнадцати и не имела представления о том, кто такой N, однако пошла за ним. И с тех пор мы с моим мужем стали чужими людьми.

Не стану перечислять те жестокости и оскорбления, которые мне пришлось перенести. Скажу лишь, что они усугубили мое желание жить своей жизнью. И все же расставаться с N мне не хотелось. Если бы он поделился со мной состоянием, которое умудрился сделать на своих картинах… Не знаю, каким идиотом надо быть, чтобы покупать такую мазню, однако ее покупали, причем платили бешеные деньги, и я считала себя в полном праве иметь половину этих денег, ведь вдохновение N было оплачено моей любовью, моими страданиями, моими слезами. Муж называл меня злобной вымогательницей, жадной стервой, потому что я не хотела дать ему развод даром, говорил, что я измеряю его любовь деньгами. Но если его любовь к Мари была столь велика, значит, ничего не должно было быть жалко для нее. А он жалел деньги!

Вот так мы и жили. Ему было совершенно наплевать на меня, и он совершенно не интересовался, где я провожу свободное время. А между тем у меня появилась тайна – я стала заниматься живописью.

То, что я видела тогда ночью на площади Мадлен, по-прежнему не давало мне покоя. Однако уходить из дому ночами я не рисковала. Я боялась, что N приставил ко мне соглядатаев, желая поймать на фривольном поведении. Может быть, это была паранойя, но я решила быть осторожной. Днем я была свободна и спокойна, поэтому могла улучить два-три часа, чтобы, прихватив этюдник и одевшись попроще, уйти на мою любимую площадь и немного поработать.

Меня интересовала только сама Мадлен. Я писала ее в любую погоду и в разных ракурсах. Я была влюблена в нее, как в живое существо. Странно ли то, что я решила взять псевдоним «Мадлен» и с тех пор подписывала свои картины этим инициалом, соединяя его с инициалами своего настоящего имени? Того имени, каким оно было раньше, пока я еще не стала madame N.

Конечно, больше всего на свете мне хотелось написать те сцены, которые я наблюдала той судьбоносной ночью. Но я боялась… боялась, что буду обвинена в развращенности, и это даст в руки N козырь против меня. К тому же на площади постоянно сновали люди, с любопытством заглядывали мне через плечо, а я вдруг стала бы рисовать сцены греха… Нет, опасно, меня могли забрать в комиссариат. И я таилась как могла. Те мгновения продолжали жить в моем воображении, а на полотне снова и снова возникала снисходительная к людским слабостям Мадлен… но из прошлых времен. Когда мне приходила фантазия украсить полотно человеческой фигурой, я рисовала что-нибудь совсем уж безобидное, например, одну из многочисленных цветочниц, которые приходили на рынок со своими ведрами, тазами и тележками. О, их цветы я рисовала с восторгом. Они были совершенно живыми, ослепительными. Как в жизни. Каждым цветком, нарисованным мной, я мстила N за те унижения, которым подвергалась по его милости. Каждый мой букет был реалистичней и прекрасней его мазни! Но цветочниц я рисовала не в нелепых коротких платьях, а в таких нарядах, которые они носили в прошлом веке. Я никогда не изображала автомобилей. Моя пляс Мадлен смотрела из XIX века, который французские литераторы называли золотым веком шлюх и борделей. Это был век обожествления проституции…

Я знала, что каждая из нарисованных мною цветочниц приходит на площадь и днем, и ночью. Днем – чтобы торговать цветами. Ночью – чтобы торговать собой. Воплощение дня – их скромные наряды. Воплощение ночи – бесстыдные букеты на их тележках.

Мои персонажи были ночными цветами. Ночные цветы закрываются днем, а ночью…

Ночной цветок сильнее пахнет.

Сильнее неизвестность манит.

* * *

Алёна ждала звонка в субботу до самого вечера. Как назло, ее назойливый мобильник молчал ну просто-таки убито! С другой стороны, это было совсем неплохо, потому что писательнице нужно было работу работать. И под любимую танго-музыку, под оркестр Эдгардо Донато, наша героиня уперто сидела за компьютером, выдумывая приключения своей героини. А совсем уже в позднюю поздноту, когда и глаза начали слипаться, и пальцы не столь резво сновали по клаве, и вообще Алёна стала думать не только и не столько о сюжете, сколько о том, чтобы отправиться на боковую, телефончик вдруг запел.

Алёна скинула плед (из приоткрытого, как всегда, окна – она не выносила духоты – отчетливо тянуло по ногам) и перегнулась через весь стол к дивану, на котором с утра отдыхал от трудов праведных мобильник. Взглянула на дисплей – номер совершенно незнакомый. Не Шуры Короткова номер.

В голове одномоментно выстроился сюжет: сейчас какой-нибудь наймит Короткова будет гнусным голосом нести всякую угрожающую чушь. А может, и сам должник станет ее нести своим собственным голосом, но в целях предосторожности измененным до гнусности. Однако в ответ на настороженное «Алло?» Алёны раздался женский голос, причем он звучал вовсе не гнусно, это раз, а во-вторых, показался ей знакомым.

– Привет, как жизнь? – спросила обладательница голоса весьма жизнерадостно, и Алёне почудилось, что она видит широчайшую, невыносимо оптимистичную улыбку. Такую улыбку в просторечии называют «сушить зубы».

– Да ничего вроде бы. А вы… как поживаете? – нерешительно проговорила Алёна. И про себя подумала: «Кто же это, никак не пойму?!»

– Алёна, да у вас что, мой номер не определился? – раздраженно вопросила женщина.

В то же мгновение Алёна ее узнала. Жанна! Ну да, Жанна, ее бывшая подруга, хореограф и шоу, с позволения сказать, вумен… Жанна, из-за которой Алёна рассталась с Игорем, вернее, Игорь расстался с Алёной… Жанна, из-за которой кончилась ее безумная, воистину безумная любовь, связанная с таким количеством прекрасных и опасных приключений, что наша практичная Дева все их использовала для своих романчиков, затем что нестерпимо больно душе любовное молчанье, как говорят люди понимающие, а именно – поэты. Сколько уж времени прошло, наверное, два или три года, как они с Жанной не перезванивались, не встречались, разве только мельком, мимоходом здоровались, увидевшись на улице, и пробегали друг мимо друга, ни словцом не обмолвившись. А Игоря Алёна с тех пор вообще ни разу не видела, ничего не знала о нем. Интересно, они все еще вместе? Нет, ей это неинтересно, совершенно неинтересно!

А Жанна в своем репертуаре, такая же безумно самоуверенная. Номер, видите ли, ее почему-то не определился! Было бы странно, если бы он определился, вот что. Жанне даже в голову не пришло, что Алёна могла просто-напросто стереть его в своем мобильнике. А она именно стерла – и ее номер, и Игоря. Померла так померла!

И вот, нате вам, объявилась. Здрасьте, я ваша тетя, я буду у вас жить…

– Добрый день, Жанна, – сдержанно отозвалась Алёна. – Как дела, как здоровье?

– Как здоровье? – засмеялась собеседница. – Не дождетесь!

Жанна всегда так отвечала на вопрос о здоровье. А если, например, слышала, будто ей что-то из одежды идет, заявляла: «Подлецу все к лицу!» Ну и всякую такую прочую штампованную чушь порола почем зря.

– Алёна, вы как-то через губу говорите, – хохотнула Жанна. – Неужели до сих пор на меня за Гогу сердитесь?

Ну да, она Игоря так называла – Гогой. Или еще Гошкой. И то хорошо, и это неплохо… Ладно хоть не Жорой, а то с Жанны вполне сталось бы!

– Да бросьте! – пылко воскликнула Жанна. – Обе мы с вами теперь брошенки. Он давным-давно променял меня, старушку, на девочку какую-то, а ее еще на какую-то… ну и так далее. И вообще, мы с ним сто лет не виделись.

– Вы разве больше не работаете вместе? – сухо спросила Алёна, отогнав как нечто несущественное и призрак прежней боли, и ревность, и обиду…

Все в прошлом! Не вспоминать!

Игорь… Наверное, он все так же красив. И его глаза, эти черные солнца, как их когда-то называла Алёна, светят по-прежнему, и черный пламень изливается из них, обжигая и сжигая всех, кто в них заглянет.

Госссспидя (опять же, как говорит Жанна)… Сколько всякой чепухи выдумала писательница Дмитриева, пока была до безумия влюблена в этого мальчишку! Подумаешь, глаза. Ну, красивые глаза. Ну, необыкновенно красивые глаза. Но чтоб черные солнца…

Алёна вздохнула. Именно такими они и были, глаза Игоря. А сейчас какие?

– Работаем, но больше грыземся, – пояснила между тем Жанна. – Когда надо, конечно, я на него студию оставляю, но вообще-то Гошка ненадежный человек. Непременно что-нибудь забудет, перепутает… Я вот из Москвы только что вернулась, так даже не хочу ему звонить, непременно меня какой-нибудь сюрприз неприятный ждет. Да ну его в сад! Я, собственно, чего звоню… Завтра есть какая-нибудь милонга или нет?

– Ну да, – озадаченно пробормотала Алё– на. – Ну да, завтра милонга студии «Аргентина» в ресторане «Онегин». А что? Вы решили пойти на милонгу? Вы разве занялись аргентинским танго?

– Ну, немного занялись. Сейчас им все интересуются, нельзя же отставать, – решительно сказала Жанна. – Но с Гошкой танцевать трудно, он меня все время поправляет – то я не введусь, то я веду… Короче: Дафна, вы опять ведете! Вообще жениться ему пора. Парню тридцатник стукнул, а он все дитятку малого из себя строит.

Алёна промолчала, никак не отреагировав на то, что Игорь так и не женился. Ну и что? Ей от этого ни жарко ни холодно.

– Значит, вы хотите пойти завтра на милонгу? – уточнила Алёна.

– Хочу. И Гошку сманю. Причем мы не просто так придем, а приведем нового партнера. Я с ним в поезде познакомилась. Он москвич, какой-то бизнес тут имеет. Я толком не поняла, что там с чем коммерсуется, но главное – он занимается в Москве аргентинским танго и страшно желает узнать, как тут поживают наши нижнегорьковские тангерасты.

Услышав последнее слово, Алёна только вздохнула. Люди, которые танцуют танго, называются по-испански тангерос. Один – тангеро, одна – тангера, много – тангерос. Форма множественного числа не изменяется по падежам, однако тангерос сплошь и рядом называют тангеросами, тангерáсами и, само собой, тангерастами. Это уже высший пик остроумия. Как раз в стиле Жанны.

– Поживаем мы не так бурно, как в Москве, но тоже очень неплохо, – ответила она с прежней сдержанностью.

– Посмотрим, посмотрим! – жизнерадостно, как всегда, воскликнула Жанна. – Мы на вас, а вы на нас. Кстати, вы там замуж не вышли, Алёнушка, а? А то имейте в виду, мэн из Москвы, кажется, свободен от постоя…

– Замуж я не вышла, – усмехнулась Алё– на. – Неужели вы забыли, Жанна, что я принципиальная противница брака?

– По-о-омню, по-о-омню, – лукаво протянула Жанна. – Ладненько, Алёна, я тогда с вами прощаюсь, мне еще дозвониться Виталий Витальичу нужно. Виталий Витальич Шеметов и есть мой новый знакомый из Москвы, любитель аргентинского танго.

И Жанна положила трубку. А Алёна пошла спать. И сны ее были из серии тех, что снились в разгар ее любви к Игорю. Сны, которые она считала изгнанными из подсознания, оказывается, там все это время таились и только и ждали, чтобы выступить сплоченным фронтом и целую ночь сводить с ума нашу писательницу.

Проснулась она невыспавшаяся и в состоянии… странном. Но, к счастью, вовсе не столь ностальгически-тоскливом, как можно было ожидать.

Потому что – воскресенье. Потому что – милонга!

Теперь Алёна думала не о романе, не о своих несчастных и, видимо, бесследно пропавших десяти тысячах, а о милонге. И даже не только и не столько потому, что туда должен прийти Игорь с каким-то неведомым Виталий Витальичем. Как его там? Фамилия его, кажется, на «ш». Шереметов. Или Шеметов. Да и черт бы с ним, Жанне в этом смысле верить не стоит – нет, не в смысле фамилии, а в смысле прихода их с Игорем на милонгу, – она вполне могла позвонить просто так. Ну вот стукнуло в голову – и решила подергать марионетку Алёну Дмитриеву за некие ниточки, которые называются нервами, что в былые времена умела делать виртуозно. Да, насчет явления Жанны можно не париться. Но сама милонга – явление такого разряда, что заслуживает отдельного, особого, трепетного отношения.

И весь день прошел под знаком милонги. Все-таки Алёна была невероятно зациклена на аргентинском танго. Это была самая большая радость ее жизни – равная творческому процессу и качественному сексу, а по некоторым параметрам и превосходящая их. Параметры звались танго-платьями и танго-туфлями. Все-таки, согласитесь, не имеет особого значения, во что ты одета и обута, когда сидишь за компьютером и валяешь нетленку. В постели с милым другом одежда вообще – третий лишний. А вот на милонге… Хоть и принято считать, что в аргентинском танго главное сосредоточено внутри пары, внешняя сторона имеет огромное значение. Платье должно быть не просто красивым и удобным, но еще вдохновляющим: тебя – на обворожительность и свободу движений, партнера – на желание снова и снова с тобой танговать. О туфлях вообще целые поэмы можно слагать. Само собой, в дорогих, красивых, удобных, устойчивых и в то же время невесомых туфлях знаменитых фирм «Comme il faut» или «Neo tango» и шаг красивее, и баланс лучше. А уж какие в них получаются прелестные украшения ногами! Алёна недавно купила совершенно невообразимые туфли из последней коллекции «Comme il faut» под названием «Puchi», и это итальянистое слово весьма подходило к новому итальянскому платью Алёны – багряному, как вино, нежно-сдержанному по крою, а вот туфли были совершенно несдержанные, вызывающе пестрые сзади и в то же время изысканно-черные спереди, яркие, да еще украшенные золотистыми висюльками… Не туфли, а мечта тангеры! Заодно и мечта сороки.

Короче, можно сказать, что Алёна так или иначе собиралась на милонгу весь день, но когда подошло время, выяснилось, что она еще раздета, не накрашена, серьги не подобраны… В общем, надо поспешать, чтобы не опоздать. Конечно, в принципе безразлично, когда именно приходишь на милонгу, но Алёна предпочитала появляться пораньше. В начале милонги всегда почему-то много свободных партнеров. Есть из кого выбирать, кому именно послать, согласно кодигос, кодексу поведения на милонге, зазывный взгляд. Потом набегает множество тангерочек, а среди них встречаются и помоложе нашей героини, и более раскованно и рискованно одетых, и, чего греха таить… нет, не красивее ее (это просто невозможно, немыслимо), а танцующих чуточку – самую чуточку! – лучше. Поэтому выпадали танды[10] (нечасто, но случалось такое), которые Алёна пропускала. Она прекрасно понимала, что нельзя все время танцевать, но… Но так хотелось!

И вот сегодня она опаздывала. А посему вылетела из дому натурально сломя голову. То есть до такой степени сломя, что, нажав на кнопку домофона и сильно толкнув дверь, едва не сшибла ею с крыльца мужчину, который стоял там и, видимо, собирался нажать код какой-то квартиры. Крыльцо у подъезда, в котором жила Алёна, было невысокое и узкое, перила на нем давно сломались, и вместо них торчала какая-то кривая железяка, которая к тому же болталась, так что если бы вы захотели найти в тех перилах опору, вышло бы с точностью до наоборот.

Именно это и произошло с мужчиной, которого задела дверью Алёна. Он отпрянул, схватился за перила – и они подло подались в сторону, да ладно бы еще в сторону ступенек, а то ведь в сторону провала в стороне от крылечка. Провал был высотой метра в полтора, да еще под ним была ниша, в которую выходило окно фирмы, размещавшейся в подвале дома. В общем, там поболе двух метров получалось. Очень может быть, незнакомец удержался бы на ступеньках, но Алёна в ту минуту вспомнила, как однажды на крыльце ее чемодан не удержался и свалился в провал. От него отвалилось одно колесико, Алёне пришлось возвращаться домой, перепихивать вещи в другой чемодан, менее вместительный и удобный, отчего она чуть на поезд не опоздала… Так вот, мгновенно вспомнив сейчас про разбитый чемодан, наша героиня решила не допустить, чтобы нечто подобное произошло с человеком, которого она толкнула дверью. Поэтому обеими руками (сумка висела на плече и не мешала) вцепилась в него и даже немножко притянула к себе, чтобы уж наверняка удержать. И мужчина тоже за Алёну обеими руками схватился и немножко ее придержал. Таким образом, можно сказать, обнявшись, они несколько мгновений стояли и смотрели друг на друга в последних отсветах, как любят писать поэты, угасающего дня.

Известно, что видел перед собой незнакомец: немыслимую красавицу постбальзаковского возраста с веселыми светлыми глазами, вздернутым носом и темно-русыми кудряшками, распушившимися надо лбом. От глаз ее он не отрывался, а руками осязал безупречные рельефы ее фигуры. Алёна же видела перед собой лицо с несколько острыми чертами, довольно приятное, хотя его привлекательности явно мешали слишком жесткие складки у рта. Мужчине было хорошо за сорок, но это можно угадать, только если присматриваться. С жесткостью в его лице сочеталось некое… легкомыслие. Или бесшабашность, скажем так. Еще можно сказать, что роста он был высокого, довольно худой, а одет во что-то темное – деталей не разглядишь в сумерках.

– Спасибо, вы меня спасли, – наконец произнес незнакомец, все так же глазея на Алёну.

Наша героиня, по свойственному ей обостренному чувству справедливости, хотела напомнить, что сначала чуть не сшибла его с крыльца, но потом решила не быть такой уж самоедкой.

– На здоровье, – обронила она и сделала попытку высвободиться.

Но человек не отпускал.

– А скажите, пожалуйста… – начал было он, но в то мгновение мимо них к двери протиснулась массивная фигура и сказала:

– Леночка, здравствуйте! Как дела?

В голосе звучала милая такая усмешечка, которую при желании можно было принять и за ехидную. Вот так уж получалось, что с обладательницей этой фигуры (с соседкой Ниной Ивановной) Алёна всегда сталкивалась в самых двусмысленных ситуациях, связанных с мужчинами. Ну, например, Нина Ивановна проходила мимо именно в ту минуту, когда Алёна на пороге своей квартиры обменивалась прощальным пылким поцелуем с Андреем или Дракончегом. Или возникала, когда Алёна целовалась с наипершим, наилепшим другом и почти что братом Лешим, с которым они недавно попали в совершенно безумную историю с разными темными знахарями и старинными сокровищами[11]. Она появлялась, когда от Алёны выходил слесарь, электрик, журналист, пришедший брать у нее интервью, – словом, любое существо мужского пола, рядом с которым оказывалась Алёна, немедленно провоцировало материализацию Нины Ивановны. Судя по обычному в таких случаях выражению соседкиного лица, она явно была уверена, что Алёна со всеми этими мужчинами спит. И вот вам, пожалуйста, – еще один!

Впрочем, Нина Ивановна была тетка добродушнейшая и если и сплетничала о нашей героине, то весьма весело и безобидно. А вот женщина, которая сейчас вслед за ней протиснулась мимо Алёны и незнакомца, была очень даже не безобидная. Не далее как в прошлом году между ними произошла схватка масштаба нешуточного – Раиса делала все, чтобы нашу героиню предать в железные руки охранников правопорядка[12], а когда не удалось, внешне угомонилась, но лютую злость против Алёны все же затаила. Злость подпитывалась воспоминанием о том, как писательница, которая жила этажом выше Раисы, ее однажды (а может, дважды) слегка залила, не уследив за стиральной машинкой. Ну, в общем, обыкновенные жилищные нюансы, которые каждый переживал, ибо квартирный вопрос всех нас одинаково испортил.

– Шла б к себе домой, да и обнималась там сколько хочется, – проворчала Раиса как бы в пространство.

Но Алёна услышала, решительно высвободилась из рук незнакомца и торопливо сбежала по ступенькам. И мигом забыла о встреченном мужчине. Да ну, ерунда, подумаешь! Ей сегодня предстоит обниматься часа три с самыми разными мужчинами, и не просто так обниматься, а быть заключенной в изысканное объятие аргентинского танго, которое называется тоже невероятно изысканно – el abrazo!

* * *

А на тех листочках было написано:

Чтобы вполне сохранить свою тайну, дома я не могла заикнуться о занятиях живописью. Я даже помыслить боялась, что N узнает о моем страстном увлечении. Можно вообразить, как бы он все опошлил своим языком, который не знал пощады, унижая… так же, как и его кисть.

И я решила снять близ площади Мадлен каморку, где могла бы хранить мольберты и готовые работы.

А между прочим, готовых работ у меня оставалось не так уж много – они нравились людям, их покупали. Чаще всего, конечно, туристы, но бывало, что и парижане, которым нравилась моя Мадлен, смотревшая на них из былых времен. Ведь многие еще помнили те времена и с удовольствием вызывали их в памяти. Такой площадь была до войны, до крушения мира… Случалось даже, что какой-нибудь человек терпеливо ждал, пока я закончу картину, и потом сразу уносил ее, хотя на ней еще не высохли краски.

Я никогда не запрашивала дорого. И никогда не жалела о том, что продавала. Я отпускала свои творения на волю, как птиц.

Иногда ко мне подходили цветочницы и подолгу стояли за моей спиной, пропуская клиентов. Постепенно с некоторыми мы познакомились (конечно, я представлялась им как Мадлен!) и подружились, и я узнала их истории, невероятно меня заинтересовавшие.

Ну что ж, мои догадки оказались верны: кое-кто из девушек продавал цветы не только днем, но и ночью, но под покровом темноты они торговали теми цветами, которые, так сказать, росли у них между ног.

А впрочем, только ли ночью? Я заметила, что иной раз то одна, то другая девушка, оставив свой товар на соседку, куда-то отлучается в сопровождении мужчины, а потом возвращается одна с тем непередаваемым, таинственно-забавным выражением, которое всегда бывает у женщин, когда они совершили какую-то покупку против воли супруга и по секрету от него, а также если украдкой совокупились с мужчиной.

Ну да, все считают, что проститутки – это когда

Бабенки полуголые сидят,

И позы их одна другой скабрезней.

Соски от возбуждения торчат,

А ноги врозь раскинуты небрежно.

Ничуть не бывало. Посмотрите вокруг, мужчины! И вы удивитесь, сколь много рядом с вами тайных шлюх.

Оказывается, некоторые девушки вскладчину снимали в окрестностях комнатку в подвале или мансарду – и таким образом зарабатывали себе на жизнь.

Впрочем, некоторые занимались этим не столько для заработка, сколько для удовольствия. Многие даже влюблялись в тех, с кем спали, и жаждали ответной любви.

У самой грубой шлюхи

Есть нежные местечки:

Чулочки и колечки,

Сердечные словечки,

Что врут им на крылечке,

Читая вслух стихи

И поднося духи.

Хи-хи, хи-хи, хи-хи!

Литераторов минувшего века, которые писали о проституции, способность шлюх чувствовать, получать удовольствие невероятно оскорбляла. Это было для них неприятным открытием! Они полагали, что каждая женщина непременно должна страдать от своего грехопадения и мучиться угрызениями совести. Искреннее желание смущало их. Мужчины предпочитают покупать притворство, а не получать даром подлинную пылкость. Может быть, их приучили к этому их жены и любовницы, которые ласкали, только получив щедрый подарок?

Я поражаюсь, почему мужчины считают себя вправе оскорблять ту, которой платят за удовольствие. Ведь удовольствие – произведенный женщиной товар. Булочник продает испеченный им хлеб, но булочника почему-то никто не оскорбляет. Или это происходит из тайной потребности всех мужчин непременно унизить любую женщину?

В данном смысле N, мой муж, с его невероятной склонностью к греху, был самым типичным мужчиной. Все женщины для него делились на «богинь» и «половые коврики». И он был одержим тем, чтобы как можно больше первых превратить во вторых, что доставляло ему особую радость, потому что унижало женщину.

А впрочем, он любил унижать и мужчин.

Вообще в нем невероятно был развит инстинкт разрушения. N не выносил счастливых семей и частенько соблазнял жен своих друзей – просто для того, чтобы разрушить такое устарелое понятие, как семейная верность.

Ох уж эта семейная верность!

Я читала, не припомню, у кого, что женщины какого-то арабского племени по традиции отправлялись заниматься проституцией в богатых кварталах, чтобы заработать себе на приданое, которое позволит им купить себе мужа. Они снимали там жилье и сидели на порогах своих комнаток, роскошно одетые, с высокими прическами, надев на себя невероятное количество золотых украшений. А вечерами иногда танцевали при свете костров, звеня ножными и ручными браслетами. Мужчины, которых они мечтали бы видеть своими мужьями, приходили к ним на тайные свидания, но только смотрели на них, не осмеливаясь ни тронуть, ни поцеловать – все это могло принадлежать им только после свадьбы. И девушки становились самыми уважаемыми женами.

Я подружилась с женщиной, которая прикасалась головой к такому количеству подушек, что и сосчитать нельзя, не счесть и постелей, на которых она раздвигала ноги. А мужчин у нее было еще больше, потому что частенько моя приятельница совокуплялась с ними стоя, без всякой подушки и без постели. И все равно каждый раз она испытывала если не плотский восторг, то чистую – да, чистую! – радость от того, что делает мужчину счастливым хотя бы на мгновение. Та женщина была бесконечно добра, я от нее многому научилась.

Еще там были две сестрицы-близняшки, Жаклин и Жанин (они говорили, что их путала даже родная мать). У них было такое множество клиентов, что они быстрей всех распродавали все свои букеты, поскольку не уходили с тем мужчиной, который не купил бы хоть цветок. Иногда, если у одной из сестер были женские дни, она оставалась около товара, а с мужчинами целый день трудилась другая. Вечером, еле живая от усталости, она возвращалась и помогала сестре собирать пустые бидоны и ведра. И все время смеялась… смеялась от восторга жизни!

Почему они не боялись греха? Почему испытывали от него удовольствие?

Такова была их природа. А впрочем, чтобы испытать от греха удовольствие, нужно перестать считать его грехом, иначе угрызения совести отравят все. Это дается только при огромной внутренней свободе, которую многие называют распущенностью. Ну да, проститутка, притом, что она невольница всех мужчин, кои ею обладают, все-таки свободнее всех на свете. В сердце каждого человека скрывается восторг перед жизнью – и страх ее. А все эти девушки ничего не боялись – они просто-напросто страстно любили жизнь.

Вообще меня всегда донимали два слова – «страсть» и «любовь». Как они могут стоять рядом?! Любовь – когда душа владеет телом. Страсть – когда тело держит душу в плену. И тут уж берегись!

Судьба краплеными играет,

Когда нас страстью ослепляет.

Коль шулерский ее секрет

Не разгадал – спасенья нет,

Погибнешь плотских средь тенет,

Попавши к шлюхам на обед.

Они, как самки богомола,

Тебя сожрут ну о-очень скоро,

Оставив напоследок то,

О чем не говорит никто,

Зато все знают кое-что.

* * *

– Николаша, ну я тебя обожаю! – сказала Алёна. – Ты мой самый лучший, самый да-ра-гой!

Николаша, высокий, тонкий, синеглазый, изящный, как танцор (потому что и был танцором!), чуточку высокомерный, как и все Драконы (да-да, еще один Дракончик Алёны Дмитриевой!), посмотрел снисходительно:

– Потому что даю тебе украшаться, когда ты хочешь? Да что с тобой поделаешь! Тебя же все равно не остановишь, так уж лучше украшайся. Ну что, еще один вальс?

Ах, какая музыка… Божественный вальс Эдгардо Донато! Полетели!

Танго-вальс – не то чтобы совсем вальс. Он и то, и другое: фигуры танго, которые исполняются в ритме вальса, но не венского, не медленного вальса европейской бальной программы, а особого – аргентинского.

Алёна вальсы обожала, Николай – тоже. Оба высокие, легкие в движениях, словно бы непрестанно норовившие взлететь, они великолепно понимали друг друга в танце и прекрасно смотрелись рядом. А если кто задавался трудом обратить внимание на явную разницу в их возрасте, Николай и Алёна только пожимали плечами. Интерес друг к другу у них был очень пылким, но – сугубо танцевальным. Высокодуховным. Может, именно поэтому их танец был всегда веселым, дружеским и – несколько легкомысленным. Алёна просто обожала своего молодого партнера. Если у нее все же и проскальзывали в головушке крамольные мысли (ну вот такая уж у нее была крамольная головушка!), она гнала их подальше. От добра добра не ищут! Мужчин полным-полно, а Николаша – один такой.

И тотчас в ее голове завертелись веселые строчки, которые она не замедлила срифмовать и начать напевать в ритме вальса:

– Ты самый-самый лучший,

Вааще адын такой!

Ты самый ненаглядный

И самый дарагой.

Ты самый терпеливый,

Тру-тру-трудолюбивый,

Ты самый снисходительный,

Ты самый обходительный,

Ты верный покровитель

Всех-всех моих забав,

И тайн моих хранитель —

Тебя я сильно лав!

Николаша тихонько хихикал, изо всех сил стараясь сохранять серьезный вид. Как вдруг притормозил на медиа-хиро и сказал, глядя поверх Алёниной головы:

– Ого! Какие люди! Говорили же мне, что он занялся аргентинским танго. А я не верил.

Алёна, которая в это время вовсю пользовалась предоставленной ей паузой и активно украшалась, мельком оглянулась на какого-то не слишком высокого, коренастого брюнета, который, чуть набычась, продвигался мимо танцующих, стараясь никого не задеть. Его черные волосы были довольно коротко острижены и топорщились от геля, крошечная бородка обливала несколько вялый подбородок. Черная рубаха плотно облегала торс, слегка приподнимаясь на животике.

– А кто это? – лениво спросила Алёна, продолжая играть ногами и представляя себе, как чудненько сейчас переблескиваются золотистые висюльки на ее туфлях.

– Игорь Туманов. Разве ты его не знаешь? Был классный танцор-бальник, потом ушел из конкурсного танцевания в шоу, теперь вроде бы только танго преподает. Но на милонгах не появляется, ведет индивидуальные занятия с состоятельными дамами… Эй, ну ты танцуй, что стала? – возмутился Николаша, и Алёна с трудом сдвинула себя с места.

Игорь? Этот красивенький бычок – Игорь?!

И больше никаких мыслей в голове.

– Передохнем? – спросил Николаша, опуская руки.

Алёна только сейчас заметила, что вальс кончился, кончилась и танда, играет кортина – короткая музыкальная вставка, означающая паузу в танцах, возможность сменить партнера, а может, просто отдохнуть. Она плюхнулась на ближайший стул, стараясь не таращиться на Игоря, который обернулся и ленивым взглядом прирожденного победителя обводил зал, выцеливая среди множества прелестных бабочек ту, что будет достойна с ним потанцевать.

Наша героиня отвернулась, чтобы не встретиться с ним взглядом, и наткнулась на взгляд Жанны, которая, судя по всему, чрезвычайно веселилась, наблюдая за ней.

– Привет! – бросила она, подходя к Алё не. – Я же говорила, что мы придем на милонгу. А вот и обещанный москвич…

– Виталий, – просто назвался человек, стоявший рядом с ней, и, следуя привычке тангерос, очень модной в Москве (эту привычку Алёна просто терпеть не могла!), потянулся обменяться поцелуями, но увидел, как иронически взлетели Алёнины брови, и остановился, очень ловко превратив неудавшийся поцелуй в полупоклон.

Она оценила его маневренность и взглянула более благосклонно. Симпатичный, но без особых, как принято выражаться, примет. Темные волосы, темные глаза, вот и все приметы. Ему было вроде бы лет под сорок, а может, меньше. Голос приятный – ироничный, умный голос. Да-да, Алёна давно знала, что голоса, как и люди, бывают разные, причем если дураку притвориться умным сложновато, то голосу дурака сделать это – раз плюнуть. Конечно, и раскусить его легко, но в первую минуту можешь обмануться. Голос Виталия соответствовал его внешности.

– Гошка, иди сюда! – крикнула в ту минуту Жанна, перекрывая оркестр Ди Сарли, а его ведь не так просто перекрыть. Но Жанна все могла – голос профессиональной преподавательницы бальных танцев мог перекрыть какой угодно оркестр аргентинского танго, и Ди Сарли, и даже Пульесе. – Смотри, кто здесь. Сколько лет, сколько зим и все такое! Узнаешь?

В общем-то, ничего особенно в ее фразе не было, но Алёна так и ощетинилась, уловив глубокий подтекст: узнаешь, мол, свою бывшую любовницу? Правда же, изменилась не к лучшему, годы ей красоты не прибавили? «У меня паранойя», – тут же сурово оборвала она себя и улыбнулась Игорю:

– Привет, и в самом деле, сто лет не виделись.

– Привет, Алёна, – сказал тот спокойно и поцеловал ее в щеку, совершенно не обратив внимания на попытку отстраниться.

Все тот же «Фаренгейт», запах которого Алёна терпеть не могла, хотя потом полюбила, а затем снова разлюбила. И теперь он ей не нравится. Слишком сладкий.

– Потанцуйте, потанцуйте с ним, Алёна, – засуетилась Жанна. – Я видела, вы так классно танцуете! Заодно побудете экспертом, скажете мне потом, каков Гошка в танго. А то его все хвалят, но я сомневаюсь.

Жанна в своем репертуаре… Алёна вспомнила, как Жанна однажды – в былые времена – спросила ее, каков Гошка в постели. А теперь, значит, ей нужно знать, каков он в танго…

Игорь со спокойным, чуточку даже, может быть, равнодушным выражением подал руку, притянул Алёну к себе. Она прильнула к его груди, чуть повела своим плечом, пытаясь заставить Игоря опустить его вздернувшееся правое плечо, мол, мне неудобно, мешает, меня даже перекашивает (давно-давно, когда еще только учил ее танцевать, он тоже всегда вздергивал плечо, значит, привычка осталась). Однако Игорь оставил ее попытку без внимания, плечо поднял еще выше и резко шагнул назад, без всякого противохода. Алёна едва на него не свалилась, потому что стояла не на той ноге, но все же успела выправиться – и была немедленно выведена в решительный, директивный «крест».

Игорь двигался очень хорошо, но так, как двигаются все бальники, у которых еще не очень велик срок погружения в аргентинское танго. Они воспринимают танго всего лишь как дополнение к обязательным десяти танцам, которые когда-то оттанцовывали на конкурсах. Тангерос, живущих только этим танцем, сразу отличишь от бальников – по отсутствию аффектированной манеры двигаться, не столь эффектной постуре, менее жесткому объятию, умению ловить музыкальные паузы, создавать их и наслаждаться ими, а главное, по сосредоточенности всех действий внутри пары. Бальники танцуют с таким выражением: «Посмотрите, как я классно тангую! Это все для вас, дорогие зрители!» Тангерос – иначе: «Посмотри, как я классно тангую с тобой. Ведь это все для тебя одной!»

А впрочем, не о том Алёна думала сейчас, совсем не о том!

Думала вот о чем. Что происходит с человеком, которого больше не любишь? Что произошло с Игорем? Он изменился? Я изменилась? И глаза у него другие, вовсе не черные солнца, а просто карие, даже плоские какие-то, и лицо другое, просто лицо да и лицо, и голос – просто голос да и голос, и объятие не такое, в этом объятии холодно… И тупой он какой-то стал, словно давно не точенный ножик – не режет больше сердце… И запах, от которого я когда-то шалела, как от самых феромонистых духов, стал просто запахом «Фаренгейта»… И весь он… не такой. А сколько было счастья и слез из-за него! Сколько вдохновения! И даже потом, когда мы расстались, потому что – не сбывалось, все равно он продолжал сверкать, сиять и тревожить. Иногда мне даже страшно становилось: да неужели эта любовь будет со мной всегда, всю жизнь? Никто не мог его заменить. Другие мужчины были только другими мужчинами. А он – оставался единственным. И я просто притворялась, что все кончилось. А сейчас… Как будто шторкой его задернули. Серенькой такой. И он стал самый обыкновенный. Пройди – не оглянись. Зачем мы снова встретились? Зачем я его увидела? Видимо, настало время – разлюбить…

Музыка закончилась.

– Спасибо, – сказал Игорь, хотя, согласно кодигос, сказать спасибо – все равно что дать понять партнеру или партнерше: я больше не хочу с тобой танцевать.

– Спасибо, – сказала и Алёна именно потому, что, согласно кодигос… в общем, см. выше.

– Ну, не знаю, как вам, а мне было хорошо! Просто восторг! – подлетела к ним Жанна, волоча за руку Виталия Витальевича. – Что значит столичный стиль!

– Настоящий столичный стиль кавалера из метрополии? – съязвила Алёна.

Московский гость добродушно улыбнулся:

– Цитаты цитируем? Тогда я вас приглашаю. Не вижу, почему бы благородному дону не пригласить прекрасную даму на танду… Кого это играют, Канаро? Да, не вижу, почему бы благородному дону не пригласить прекрасную даму на танду Канаро!

– Люблю Канаро, – кивнула Алёна, вплывая в его безупречное, необыкновенно уютное объятие.

В первое мгновение возникло, правда, замешательство – неужели и у него «Фаренгейт»?! – но тотчас Алёна поняла, что это запах Игоря, еще задержавшийся в ее ноздрях, а от Виталия, слава те господи, никаким парфюмом не несет, пахнет просто чистотой. Она выдохнула из себя запах Игоря – и забыла о нем. Может, навсегда. А может, и нет. Жизнь покажет!

– Ну очень люблю Канаро, – повторила Алёна. – Особенно вот это… «Yo también soñé», «Я тоже мечтал».

– Я тоже мечтал, – чуть усмехнулся Виталий и сделал несколько простых шагов для того, чтобы почувствовать партнершу. – Вот именно, мечтал… Все мы о чем-нибудь мечтали, верно? Ибо мечтать не вредно… но и не полезно, как мне кажется. А вы хорошо танцуете.

– Да? – неловко пробормотала Алёна, несколько озадаченная его туманным и как бы ностальгическим рассуждением о мечтах.

– Да! – твердо заявил Виталий. – Я смотрел на вас с удовольствием, пока сидел, да и по объятию сразу чувствую, что хорошо. Вы, наверное, нарасхват среди партнеров?

– Совсем нет, – печально призналась Алё-на. – Здесь еще туда-сюда, а вот в Москве… В Москве мне не везет.

– В Москве никому не везет, – согласился Виталий. – Тамошние девушки тоже страдают на милонгах. Гендерный дисбаланс и мужской шовинизм, отягощенный налетом столичности. А как в Париже?

И он сделал ей обратный крест-волькаду.

– В Париже классно, – мечтательно вздохнула Алёна, выходя с изящным украшением. – Вот там я действительно нарасхват. Один раз была милонга, на которой я за три с половиной часа ни разу даже не присела. Представляете?

– Легко, – снова согласился Виталий.

И тут Алёна спохватилась:

– А вы откуда про Париж знаете? – Она даже чуть не пропустила удвоение, на которое ее вел Виталий, но вовремя сориентировалась.

– Жанна сказала, что вы частенько в Париж ездите. Давно были в последний раз?

– В конце августа.

– Я тоже примерно тогда там был, – усмехнулся Виталий. – Только по милонгам времени ходить не имелось.

– Да у меня тоже не имелось, я практически все время в деревне провела, в Муляне, где у моих друзей дом. Это в Бургундии. Чудное место, обожаю Мулян, – сообщила Алёна, демонстрируя свою превосходную диссоциацию в глубоком, ну очень глубоком очо.

– И как долетели? Я слышал, с одним парижским рейсом что-то вроде аварии было, самолет посадили в Нижнем. Опасно стало летать Аэрофлотом, однако!

– Ой, да никакой аварии не было! Просто какой-то придурок позвонил в Шереметьево и сообщил, будто в аэропорту бомба. Само собой, никакой бомбы там и в помине не было. Милая шутка, да? Нас могли посадить где угодно, но по случайности посадили именно в Нижнем. Мне повезло.

– Повезло, – согласился Виталий. – А не знаете, нашли того придурка, который звонил?

– Да вряд ли, – пробормотала Алёна, сосредоточившись на глубокой волькаде, вернее, на том, чтобы не запасть в нее, не навалиться на Виталия и легко выйти. Вышли легко. – Он ведь из Парижа звонил.

– Из Парижа? – Виталий так удивился, что пропустил явную паузу, и Алёна сбилась с ноги. В четком Канаро это было особенно досадно. Вообще вредно болтать во время танго. Она решила промолчать, но Виталий не дал ей такой возможности. – Откуда вы знаете?

– Случайно просочилась информация – из самых достоверных, как говорится, источников, – усмехнулась Алёна, вспомнив Егора, больше похожего на Амедео или Ромео. Кстати, не позвонить ли ему, если Шура Коротков так и не вернет деньги? Вроде бы Амед… то есть Егор говорил, что решает любые проблемы.

Виталий теперь не пропускал паузы, танцевал только в сильную долю, и Алёна успевала украшаться, как хотела. Музыка кончилась, началось другое танго, тоже любимое – «La ultima copa», «Последний бокал».

– Вы танцами давно занимаетесь? – спросил Виталий.

– Да не слишком. Лет пять.

– То есть в детстве не ходили в бальную студию?

– Нет, к сожалению, хотя и мечтала научиться хорошо танцевать. Мне не везло – партнера не было, я же была довольно длинная, а мальчишки ведь всегда в росте отстают. И вот однажды решила – или сейчас, или никогда. Обожала румбу, медленный фокстрот… А когда потанцевала как-то в Париже аргентинское танго, поняла: бальные танцы мне больше не нужны, вот это мое, вот это – мое.

– В Париже? – улыбнулся Виталий. – Как романтично.

– Очень, – улыбнулась в ответ Алёна, умолчав, что с той историей была связана другая, совсем не романтичная, а очень даже кровавая и опасная[13].

– Я тоже всегда хотел научиться танцевать, но был для этого слишком толстым и неуклюжим, – признался Виталий, изящно и мягко переводя ее через параду. – Как хорошо, что существуют социальные танцы, как хорошо, что есть аргентинское танго и я его танцую! А то раньше только как зритель на конкурсы ходил. Конечно, по телевизору смотрел выступления и облизывался. И еще меня прямо с ума сводили гладко причесанные, с блестящими волосами женские головы. Интересно, почему в танго такие прически не приняты?

– Вы намекаете на то, что мои кудряшки щекочут вам нос? – хихикнула Алёна.

– Даже если и самую малость щекочут, то весьма приятно, – галантно сказал Виталий. – А все же, мне кажется, вам бы очень пошла гладкая прическа. Вы не пробовали волосы под заколку собирать?

– Что, совсем гладкая? – ужаснулась Алё-на. – Нет, это жуть, честно. Я просто на себя не похожа. Знаете, со мной такая хохма была, как раз когда я из Парижа возвращалась… Я всегда мою голову утром, а тут помыла вечером, перед отлетом, и легла спать с мокрыми волосами. Они так смялись, что утром были вообще как пакля. Пришлось их заколоть, да еще и невидимками воспользоваться, чтобы не торчали. И получилась я такая плешивенькая, страшненькая – бррр!

Она сделала паузу, ожидая коммента вроде: «Вы – страшненькая? Ни в жизнь не поверю!» Однако Виталий промолчал – слушал с большим интересом, а может, занят был своей обратной сакадой. Кстати, сделал ее классно. Алёна ответила красивым рондом и баридой, от которой Виталий немножко растерялся было, но ничего, вовремя ответил такой же баридой и снова взял ведение на себя.

– Ну так вот, – продолжала Алёна, – когда я проходила паспортный контроль, французский пограничник меня даже не идентифицировал с фоткой. Представляете? Пришлось мне заколки-приколки снимать и волосы разлохмачивать. Только тогда пропустили.

– Да, жуткая история… – пробормотал Виталий, отправляя Алёну в круговую кольгаду.

– Нет, правда! – засмеялась она, и мужчина засмеялся тоже.

В общем, это была веселая милонга. Приятная. Алёна много танцевала, причем в основном с Виталием. Больше никого он не приглашал, а когда к Алёне подходили другие партнеры, сидел и смотрел на нее странным, словно бы недоверчивым взглядом.

– А ведь Виталик на вас запал, или я ничего не понимаю в мужчинах, – сказала Жанна, подойдя к Алёне в дамской комнате. – Передышки вам не дает.

– Вы тоже тангуете без передышки, – откликнулась Алёна, оглядывая себя в зеркале.

Жанна танцевала только с Игорем. Ни ее никто не приглашал, ни он не подходил к кому-то другому. На Алёну тоже не смотрел.

Ну и не надо. Померла так померла, как говорится.

– Это совсем другое, – лукаво улыбнулась Жанна. – Он еще не предлагал вас до дому проводить?

– Да нет. А что, должен?

– Должен не должен, а предложит. Вот увидите!

Что характерно, Жанна оказалась права. То есть в одном она все же ошиблась: Виталий не предложил Алёне проводить ее, а просто поставил ее перед фактом, сказав:

– Я провожу вас.

И наша героиня не стала спорить.

* * *

А на тех листочках было написано:

Вот такие мысли посещали меня, когда я рисовала Мадлен и смотрела вокруг.

Как-то раз ко мне подошла Жоржетта (так звали одну из моих новых приятельниц-цветочниц) и, хихикая, попросила меня обернуться.

– Здесь один господин, который пришел нарочно для того, чтобы тебя увидеть, – пояснила девушка.

Меня так и опалило ужасом в первую минуту. Почему-то я решила, что это N выследил меня. Обернулась, от страха не видя в первую минуту ничего, но потом зрение ко мне вернулось и я обнаружила, что мужа нет, а Жоржетта показывает на какого-то молодого человека, совсем юношу, довольно симпатичного, но очень худого (слишком просторное пальто висело на нем, как на вешалке), который смотрел на меня с выражением, в котором смешивались вожделение и молитвенный восторг.

– Знаешь, кто он? – спросила Жоржетта. – Рукоблуд Пьер. Мы все его знаем вот уже два или три года. Он начал приходить сюда еще совсем мальчишкой. Выберет себе хорошенькую девушку и смотрит на нее, а сам в это время рукой под пальто туда-сюда, туда-сюда! Кто-то рассказывал, что он нарочно носит такое широкое пальто, чтобы не видно было, что он там делает. Наверняка подкладка карманов отрезана, и кажется, будто он просто держит руки в карманах, а сам вовсю лысого гоняет. Он на нас на всех дрочил – в разное время. Теперь предмет его стонов и вздохов – ты.

И Дьявол в маске Вечной Женственности

В ладонь приемлет твою плоть.

И вновь тебя одолевает

Не просто похоть – злая хоть.

Меня бросило в краску, и я скорей отвернулась.

– Это не поможет, – хохоча, сообщила Жор-жетта. – У тебя красивая задница. Теперь он будет представлять, что имеет тебя сзади.

– А почему не пойдет в публичный дом или не пригласит девушку на часок? – спросила я. – Ведь довольно красивый мальчик, думаю, ему не отказали бы наши Жаклин и Жанин, да и другие тоже. Или у него нет денег на девушку?

– Деньги у него есть, он из довольно состоятельной семьи, однако у них случилась большая беда. Отец был большим любителем девок и от одной подцепил… сама понимаешь что. Да-да, сифилис. Ну и в одну из ночей, проведенных дома, передал его добродетельной супруге. Узнав, что она больна, несчастная покончила с собой. А супруг до сих пор жив, гниет заживо. Мальчишка не может удержаться от своих желаний, но до смерти боится заболеть. Поэтому и стал заядлым рукоблудом.

Я стояла, чувствуя всем телом, всей кожей страстный взгляд несчастного мальчишки, и мне было его бесконечно жаль.

Что манит в женщине?

Загадка!

Загадка в глубине ее туманных глаз,

Загадка в сердце, пылко-равнодушном.

Но всего загадочнее то,

Что между ног красавица скрывает…

А впрочем, и уродка обладает

Загадкой той же.

(Даже не понять,

Какую больше хочется…

Обнять!)

Не различить промежностей во тьме!

Так будьте осторожны, господа,

Когда копье наперевес берете.

Пусть не ослепит страсть до одуренья,

Не то для вас мое стихотворенье

Презрения лишь строки подберет,

Когда ваш скрюченный, мозолистый урод

Вам станет причинять бесчисленно хлопот

И требовать жесткого леченья!

– Впрочем, даже если парень и отважится к кому-то подойти, ни одна с ним не пойдет, – сказала Жоржетт, лениво позевывая. – Слишком дурная слава у семейки. Я знаю одну девушку, к которой ходил его отец – ну, прежде чем заболел. Ему нравилось мучить девушек! Но это не нравилось им. И она была не знаю как счастлива, что он от нее отвязался, хотя бы заболев. Повезло, что хоть сама не заразилась!

Наконец

Он «поймал на конец»

И отстал от меня наконец.

Я ему не давала —

Посчастливилось все же

Мне остаться все той же,

Шанкра не подцепить,

Носик свой сохранить.

Ну, спасибо, мой добренький боже!

Потом я частенько видела Пьера на площади. Постепенно привыкла к нему и перестала замечать. Но именно из-за него я впервые задумалась о том, что безликие мужчины, которые подходят к девушкам и ненадолго уводят их, тоже люди.

Ну и открытие я совершила! Господа беллетристы минувшего века сочли бы себя оскорбленными. Они-то пытались открыть человека в шлюхе, а тут шлюха открыла человека в мужчине…

Кстати, к тому времени, как я совершила данное открытие, меня уже вполне можно было назвать шлюхой.

* * *

– Я слышал, вы книжки пишете? – спросил Виталий, и Алёна даже вздрогнула от неожиданности.

Было от чего вздрогнуть. Всю дорогу от Большой Покровской они шли молча. Вообще путь от этого ресторана до дома Алёны занимал минут тридцать. Его можно было сократить до двадцати или растянуть до сорока, а то и больше, было бы желание. Сначала у Алёны такое желание возникло – таки давно она не прогуливалась с приятным мужчиной под звездами! – но гробовое молчание Виталия ее в конце концов удручило до того, что наша героиня начала ускорять шаги, и около площади Свободы они оба мчались чуть ли не вприпрыжку.

– Вас дома кто-то ждет? – спросил несколько запыхавшийся Виталий.

– Да нет, – дернула плечом Алёна, не заботясь о том, что голос ее прозвучит неприветливо, – никто не ждет. А что?

– Ну, вы так торопитесь…

Алёна усмехнулась, ничего не ответив.

– Понимаю, – проговорил Виталий, отчетливо замедляя шаг и придерживая спутницу за локоток. – Вы, наверное, удивлены: предложил проводить, а сам молчит, как пень. Но знаете, я так давно не провожал красивых женщин… и отвык, оказывается. Иду, как дурак, и думаю: что бы сказать такого не пошлого, не скучного, не наглого? Что бы такое сказать, чтобы не оттолкнуть, не обидеть, дать понять все, что хочется, и в то же время, чтобы вы не сочли меня дешевым ловеласом?

Алёна, хоть некоторым образом и подзапуталась в его придаточных предложениях, все же была растрогана.

– Ну, для разнообразия, может, просто расскажете что-нибудь про себя? – предложила она. – Я ведь о вас ничего не знаю.

– Да и я о вас, – кивнул Виталий. – Жанна обмолвилась, вы писательница. Это правда?

– Правда истинная. Меня зовут Алёна Дмитриева. Однако настоящие мужчины меня не читают. То, что я пишу, – сугубо дамская литература.

– Не читал, – с раскаянием проговорил Виталий. – Но не потому, что настоящий мужчина, а просто читаю только то, что нужно по работе.

– А какая у вас работа?

– Да я издатель, – сказал он с некоторой застенчивостью. – Вот так: вы писатель, я издатель… Но у нас специфика узкая – мы печатаем только мемуаристику и собрания эпистолярного жанра.

«Интересно, зачем он сразу про специфику оговорился? – подумала Алёна. – Что, боится, не начну ли я ему свои романчики впаривать? Нет, я не покину родимый «Глобус» до тех пор, пока меня оттуда не выгонят!»

– Мемуаристика – это хорошо, – сказала она искренне, потому что очень любила читать воспоминания. – Ваша фирма как называется?

– Издательский дом «Виталий Шеметов», так и называется. А мемуарная серия – «Былое». Такое вот не слишком оригинальное название.

– Ну ведь без дум, – уточнила Алёна. – Так что все же не без оригинальности. Я точно читала какие-то ваши сборники… Не вы воспоминания Анны Павловой отыскали и выпустили?

– Мы.

– Фантастика! Настоящая же сенсация!

– Фантастика и сенсация, – с явным удовольствием согласился Виталий. – Никто не знал, что балерина оставила воспоминания. Нашлись они в каком-то семейном архиве в Шотландии. Там был целый детектив – как их нашли, как идентифицировали, как покупали… Книг у нас мало выходит, но все в своем роде уникальны.

– Детектив? – оживилась Алёна, как бретер, услышавший про дуэль. – И часто у вас такие детективы происходят?

– Сегодня вечером на Патриарших будет интересный детектив! – сострил Виталий, показав замечательное знание классики. А потом голос его посерьезнел: – Не обижайтесь, но наши детективы относятся к разряду коммерческой тайны.

– Конечно, конечно, я понимаю, – самым серьезным тоном сказала Алёна, подумав про себя: «Ужасно жаль! Про невероятные рукописи я еще не писала. А почему, кстати? Про картины и связанные с ними всякие чудеса было, а про рукописи – нет. Надо будет исправить упущение. Вот сдам роман – и придумаю что-нибудь этакое…»

– Эпистолярный жанр тоже интересен? – заметила писательница.

– Ну да, – подтвердил Виталий. – У нас сейчас новая серия запускается – названия для нее еще не придумали. Там будут только ранее не публиковавшиеся письма и дневники самых разных женщин. И знаменитостей, и жен знаменитостей.

– Может, дневники жен знаменитостей даже еще интересней, – предположила Алёна. – Всякие там семейные тайны… Хотя, честно говоря, иногда такие вещи читать довольно противно. Я над записками Софьи Андреевны прямо измучилась. И скучно, и неприятно – столько обиды она за жизнь накопила!

– Да ведь смотря как писать, – покачал головой Виталий. – Потом опять же – только между нами, причем строго! – Толстой ведь и сам был скучноват. То есть мне так кажется. Зануден и нравоучителен, притом что себе позволял очень многое. А представьте письма жены Баркова… Или какого-нибудь столь же фривольного человека… Вообще именно интимные письма и интересны читателям.

– Вы что, нашли письма жены Баркова? – восхитилась Алёна.

– Пока нет, – огорченно признался Виталий. – Зато мы нашли… Ладно, это пока из разряда проектов, к тому же начавшихся более чем неудачно. Кстати, Алёна, а вы подобным материалом не обладаете?

– В смысле? – спросила наша героиня осторожно, вдруг вспомнив эсэмэски, которыми обменивалась с Дракончегом накануне свиданий. Иногда их эсэмэски так обоих разогревали, что, когда он приезжал, до постели не успевали добежать от жадности друг к другу.

– Ну, например, какие-то письма ваших родственников… случайно найденные… Платим мы по-царски, можете поверить, никакие библиофилы столько не дадут, сколько мы.

«Мы, Николай Вторый… в смысле мы, Виталий Шеметов? – ехидно подумала Алёна. – Или он от себя и своих компаньонов говорит?»

– Так ведь вы, как я поняла, только письма знаменитостей печатаете. А в моей семье только я – знаменитость. От скромности я не умру, конечно… Впрочем, нет, мой прадед, Георгий Смольников, начальник сыскной полиции, был человеком знаменитым и выдающимся, но его жена писем не оставила. Она была изрядно не в себе, к сожалению. Зато есть уникальный дневник его возлюбленной, Елизаветы Рыжовской, случайно попавший мне в руки, но там нет ну совершенно ничего в том плане, который вас интересует, во-первых, а во-вторых, я с этим дневником не расстанусь ни за какие деньги. У меня с ним тоже ого какой детектив был связан![14]

– Да, я понимаю, семейная реликвия, – рассеянно пробормотал Виталий. – Скажите, Алёна, а эротические романы вы не пишете? Знаю, что и детективы, и исторические романы, и дамские есть… А эротика?

– Ну, был прецедент, – усмехнулась Алё-на. – «Глобус» мне однажды заказал эротический роман. Уж не знаю, какая шампанская бутылка им на голову упала, но заказали. Я, конечно, мигом его изваяла, благо в жизни немало материала на данную тему поднакопилось. И что вы думаете? Сказали что все слишком прямо и откровенно, что роман получился не эротическим, а порнографическим, и что издательство на судебном процессе за аморальщину больше потеряет, чем получит прибыли от романа.

– Серьезно? – Виталий аж приостановился.

– Святой истинный крест, как говорил один из моих любимых персонажей, Гаврик Черноиваненко, – засмеялась Алёна.

– Слушайте, а давайте мы его напечатаем, тот роман? – пылко предложил Виталий. – Я же говорю, платим мы архищедро. Мне давно хотелось расширить нашу жанровую специфику, а то мы несколько погрязли в академизме. Дайте почитать, а?

– Не выйдет, – сожалением качнула головой Алёна. – Я его переделала в детектив – хоть и с налетом непристойности, но вполне печатаемый и совершенно неподсудный. И книгу благополучно издали, чему я очень рада. Я же Дева, понимаете ли, у меня добро зря не пропадает.

– Вы – Дева? Ого! А я Телец, – сообщил Виталий. – Знаки Земли всегда найдут общий язык. Вы согласны? А другой роман, для нас, можете написать?

– Да легко! – лихо ответила Алёна и только сейчас заметила, что они уже дошагали до ее дома и сейчас стоят перед воротами. – Кстати, я уже пришла. Спасибо, что проводили.

– Уже? – с явным огорчением протянул Виталий.

И взял Алёну за руку, и зачем-то снял перчатку, и принялся осторожно поглаживать ладонь… Очень умело, очень чувственно, надо сказать!

– Вы в этом доме живете?

– В этом.

Хороший вопрос, да? Ну чего ради она стала бы останавливаться около чужого дома?

– Симпатичный домик.

– Да.

Он намекает на то, что не прочь был бы зайти в этот симпатичный домик, или Алёне кажется? Перекреститься, что ли?

– А на каком этаже вы живете?

– На четвертом. Номер квартиры говорить?

– Быстро мы как-то дошли. – Теперь Виталий, пропустивший мимо ушей откровенное ехидство, прозвучавшее в голосе Алёны, перебирал ее пальцы. – А разговор только что начался… Жалко расставаться. Может, ненадолго зайдем к вам и продолжим начатую тему?

– Какую тему?

– Об эротике… в смысле об эротических романах.

«О-о!» – мысленно сказала Алёна, как некогда говаривали Бивис и Батхед. А вслух со свойственной ей прямотой и откровенностью, которые однажды не понравились издательству «Глобус», произнесла:

– А не намекаете ли вы, часом, на постель?

Виталий крепче сжал ее руку:

– Вообще-то я думал о чашке чаю… для начала…

– На ночь я чай не пью, – усмехнулась Алёна. – Иначе утром глазки пальчиками придется открывать. Может, в другой раз?

Виталий вгляделся в ее глаза, видимо, пожалел их, такие красивые, вздохнул уныло и выпустил руку писательницы:

– Ну, в другой так в другой. А когда?

– Созвонимся? – предложила Алёна.

– Я не хочу с вами расставаться, – сказал вдруг Виталий. – И хочу с вами снова встретиться. Понимаете?

Алёна пожала плечами. Вообще она никак не ограничивала себя в отношениях с мужчинами. Наличие в ее жизни Дракончега и Андрея не налагало на нее пояса верности – как не налагало и на них, ибо оба ее любовника были людьми женатыми. Случались у Алёны и романы века – ну натурально бурные потоки, хоть отношения с тем же Игорем взять! – случались и спорадические перепихоны, которые эту самую жизнь оживляли – но не более того. Словом, сейчас, строго говоря, ничто не мешало ей пригласить Виталия к себе. Он был привлекателен. Она – чертовски привлекательна. Мужа-волшебника не имелось… Так в чем же дело?

Да ни в чем! Если бы новый знакомый не перешел так резко от темы сугубо меркантильной – предложения напечатать роман – к теме совершенно иного порядка, все могло быть иначе. А так… будто бы плату предложил. Гонорар, как в издательстве.

– Запишите мой телефон, – предложила она.

Виталий снова вздохнул и вынул мобильник:

– Ладно, и на том спасибо. Диктуйте.

Алёна назвала номер, Виталий его записал и немедленно перезвонил, так что у Алёны определился его номер.

Она взглянула на дисплей – первыми цифрами после восьмерки были 910, как у всех нижнегорьковских эмтээсовских номеров. В Нижнем 910, в Питере 911, в Москве другие цифры, Алёна забыла какие, но точно знала, что другие.

– Вы что, здесь купили симку? – удивилась она. Хотя чему удивляться-то, многие так делают, приезжая в другой город, чтобы не переплачивать за роуминг.

– Черт, вы и правда детективщица, – смешался Виталий, – сразу просекли. Ну да, для связи здесь так гораздо удобней, чем криво звонить через Москву.

Конечно, так гораздо удобней, однако Алёна сразу решила, что перезванивать по этому номеру не станет и с Виталием больше не встретится. Может быть, она была избыточно чуткой… может быть, слишком многого хотела… Но ее покоробило, что Виталий дает ей временный номер, которым явно будет пользоваться только до тех пор, пока находится в Нижнем, а когда двинет в стольный град, Алёна, ежели взбредет ей в голову позвонить, получит ответ: «Абонент недоступен» или вообще – «Этот номер отключен». Короче, она Виталию нужна для связи здесь, как тот очень точно выразился. Ну так вот, ей такая откровенно здешняя связь не нужна. И никакая связь с Виталием не нужна вообще.

– Отлично, спасибо, созвонимся, спокойной ночи, – выпалила она.

Затем наша героиня, ловко уклонившись от прощального поцелуя – нет-нет, не такого, какой принят между тангерос, Виталий метил в губы! – обворожительно и искрометно (как было написано в каком-то романе, бог весть в каком, а может, еще ни в каком не было, а написалось только сейчас) улыбнулась, входя во двор. Тяжкий вздох Виталия долетел до нее, а потом Алёна повернула за угол дома и чуть не подвернула ногу – было ужасно темно, свет не горел ни над одним из крылечек, – тут же забыв о Виталии и думая только о том, что опять не приготовила заранее ключ, а значит, теперь будет сто лет ковыряться в сумке, стоя около подъезда.

Надо сказать, двор ее дома был чудесный, весь заросший деревьями, не двор, а сад, вернее, маленький парк, и днем находиться в нем – одно суперудовольствие, но ночью немножко жутковато от темноты и тишины. Звуки улицы точно обрубались, мгновенно глохли…

И в этом отрезанном от внешнего мира беззвучии Алёна отчетливо расслышала тяжелые шаги бегущего к ней человека.

* * *

А на тех листочках было написано:

Как все началось?

Ну, по сути-то дела, началось все в ту ночь, когда я впервые пришла к Мадлен и увидела, что происходит на ее ступенях. Сказано же: всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Так и я прелюбодействовала в сердце своем, наблюдая за другими. Я была внутренне готова к тому, что случится, и оно случилось.

Однажды ко мне подошла одна из близняшек (я, как всегда, не поняла, Жаклин это или Жаннин) и сказала:

– Помнишь, ты искала каморку, чтобы хранить свои вещи? Вон там, в магазине, где продаются галстуки, сдается кладовка. Кто-то сказал хозяину, что ты ищешь подобное место, и он просил тебя зайти.

Я оглянулась и посмотрела на вывеску «Cravates & foulards»[15]. Она выглядела весьма респектабельно, но не роскошно. Магазинчик для буржуа среднего достатка. Такие люди о себе говорят: «Мы богаты для бедных и бедны для богатых».

Я подумала, что, приходя на площадь Мадлен, выгляжу так же: дамой среднего достатка. По мне не скажешь, какие приемы мы посещаем с N (он по-прежнему соблюдал внешний декорум нашей жизни). Я лгу дома и лгу здесь. Там и там ношу маски.

В болоте слов, бесстыжих слов

Я увязаю днем и ночью…

О маска, шелковая ложь!

Кто скрыт тобой? Не знаю точно.

– Не волнуйся, – сказала Жаклин или Жаннин. – Мсье Дени – очень приличный человек. Он, – сильно выделила голосом близняшка, на что я тогда не обратила внимания, – к тебе приставать не станет. Он педик, любит только мальчиков. Но страшно скрывает это, и даже когда к нему в лавку заходит симпатичный парень, хозяин держится пристойно, не дает воли ни рукам, ни взглядам. Со своими он встречается отнюдь не в лавке! У них есть тайные клубы, где они вроде бы о политике говорят, а на самом деле… Да черт с ними, пусть живут. Лишь бы не отбивали у нас, у девушек, клиентов! Но мсье Дени – человек понимающий. Он всегда покупает у нас много цветов для своего магазинчика. Ну и вообще… Кстати, он хочет купить твои картины, так что, думаю, у вас найдется о чем поговорить.

Лишь войдя в лавку и увидев мсье Дени, я его сразу вспомнила – полноватый, очень респектабельный человек часто появлялся около цветочниц. И не раз я заставала его, оглянувшись, за своей спиной: он рассматривал мои этюды, а раза два даже покупал их. Да вот и они, уже в хорошеньких рамках, висят по стенам. И вокруг цветы, цветы, цветы – те же, что изображены на моих полотнах.

Не скрою, я была польщена, увидев свои работы, охотно приняла от мсье Дени кофе с рюмочкой сливочного ликера (тут наши вкусы вполне совпадали) и начала его слушать вполне благосклонно. Он сразу предложил мне помещение для моих вещей, однако деньги брать отказался, а сообщил, что еще и мне станет платить, если я… буду писать свои картины вот здесь, в помещении его лавочки.

– Не каждый день, chéri Мадлен, – уговаривал мсье Дени, – а хотя бы раз или два в неделю, в самую ненастную погоду. Это будет спасением для вашего здоровья, ведь площадь пронизана ужасными сквозняками, недолго и простудиться, а вы всегда так легко и изящно одеты! Здесь же так тепло… А когда вам захочется отдохнуть, вы всегда сможете удалиться вон туда, в ту комнатку, где стоит удобная кушетка, на которую можно прилечь на несколько минут, а потом опять выйти в торговый зал. К вашим услугам всегда будут бутерброды, чай или кофе, пирожные… Думаю, с вами у меня не будет отбоя от клиентов! А вы сможете продавать свои картины и здесь, и на площади. Я устрою для них особую витрину, чтобы их мог видеть с улицы каждый прохожий!

Я слушала хозяина магазина с простодушным восторгом. Его предложение было для меня просто манной небесной! Я уже не могла отказаться от той двойной жизни, которую вела, не могла отказаться от Мадлен, от моих картин, а подступали холода, обещая студеную осень и еще более студеную зиму. Я с ужасом подумывала: неужели мне придется одеваться, как девушки, продавщицы цветов, в теплые рейтузы, толстое пальто, повязывать голову платком, да еще и нахлобучивать сверху шляпку, а на пальцы натягивать ужасные вязаные митенки? Нет, нет, невозможно! А тут – тепло, крыша над головой, постоянные покупатели…

– Но знаете, я ведь никогда не знаю заранее, что приду, – пояснила я виновато. – Я замужем, и мой супруг не должен знать, куда я ухожу и что делаю, поэтому мне приходится пользоваться его отсутствием…

– Я все прекрасно понимаю, – с тончайшей улыбкой сказал мсье Дени. – Вы будете вольны в распорядке своего дня. У вас, конечно, дома есть телефон? Так вот, когда вы сможете появиться, просто телефонируйте мне, чтобы я знал о времени вашего прихода наверняка. Договорились?

Помнится, я тогда удивилась: зачем ему знать время точно? Но не придала этому значения. Мы уговорились, и я, оставив свои вещи в теплой чистенькой кладовке, отправилась домой впервые налегке и вошла через парадный, а не через черный ход спокойно, не опасаясь попасться на глаза мужу или соседям, которые могли бы увидеть мой этюдник и спросить, что это вообще такое. До сих пор мне везло, я умудрялась проскользнуть незамеченной, но так не могло длиться вечно. Короче говоря, я была очень довольна и даже не подозревала, что меня ждет.

* * *

В первое мгновение Алёне почудилось, что это Виталий так темпераментно возвращается, но тотчас же она поняла, что шаги раздаются с другой стороны. А вот и тот, кто топал, – налетел на Алёну, облапил ее, дыша перегаром, и пропыхтел:

– Будешь, сучка, меня шантажировать, да? Так я с тобой знаешь что сделаю! Даже не пикнешь у меня! Вон Левка Парамонов со мной связался, так с того дня в коме лежал и только позавчера вышел. А тебя я в такую кому щас введу, что никогда из нее не выйдешь!

Коротков! Алёна мигом его узнала – и по голосу, и вообще, как говорится, сердце подсказало. Она рванулась – Коротков нетвердо держался на ногах, на что и был ее расчет, и качнулся, ослабил хватку. Тогда Алёна высоко вздернула коленку, которая пришлась точно в… ну, короче, промеж ног… А у нее вдруг вспыхнуло совершенно неуместное в данную минуту воспоминание о том, как она однажды при линейном болео чуть не врезала туда же Николаше, и ему спасения ради пришлось подпрыгнуть как можно выше с расставленными ногами. Получилось так смешно и здорово, что они потом вставили такую мизансцену в свое выступление, которое готовили для какой-то милонги… О господи, о чем она думает? Надо бежать, скорей бежать, ведь Коротков сейчас очухается и погонится за ней!

И тут кто-то вырос на ее пути… Мозг опалил мгновенный ужас – то ли Коротков раздвоился-клонировался, то ли умудрился обойти ее, но тут Алёна обнаружила, что это Виталий, который не ушел, а почему-то вернулся. Наверное, решил убедиться, что она нормально прошла по своему темному – слишком темному! – двору.

Оттолкнув Алёну в сторону, Виталий шагнул навстречу Короткову. Они были примерно одинакового роста и одной комплекции и сшиблись так крепко, что оба едва устояли на ногах. Какое-то время мужчины пыхтели и тузили друг друга, потом один бросил другого наземь и кинулся наутек. Алёна в темноте окончательно потеряла ориентацию и не понимала, кто из них есть кто. Однако у нее достало догадливости понять, что Виталию убегать вроде не с чего, значит, бегущий – Коротков, а сшибленный – Виталий. Догонять бегущего она не стала – какой смысл махать кулаками после драки, и вообще скорей сама на кулак нарвешься, а не хотелось бы, – и бросилась к лежащему.

Впрочем, Виталий уже не лежал. Уже поднялся с несколько сконфуженным и одновременно разъяренным видом.

– Удрал этот скот? – спросил хрипло. – Его счастье, а то я бы ему еще вломил!

Разумеется, Алёна промолчала о том, что пока вломленным оказался Виталий, и принялась восхищенно охать, ахать, называть его спасителем и осыпать разными такими словесными лавровыми листочками.

– У вас тут криминальная обстановочка, как я погляжу, – промурлыкал польщенно Виталий. – Но теперь я вас до подъезда сопровожу, а то, может, под крыльцом еще какой-нибудь охотник до вашей чести сидит.

Алёна умолчала как о том, что Короткову ее честь была без надобности, так и о том, что под крылечком очередной тать нощной таиться никак не может, потому что оно с двух сторон зацементировано. Но она обратила внимание, что Виталий как-то странно держит руку и морщится. При свете мобильника осмотрела ее и увидела довольно большую ссадину. Ну, теперь ничего не оставалось делать, как все же приглашать нового знакомого к себе – на сан, не побоимся этого слова, обработку.

Если Алёна и надеялась, что Виталий скажет: «Пустяк, царапина!» – а она, такая-сякая неблагодарная, втихомолку именно на это и надеялась-таки, – то ее надежды не оправдались. И она, с первой попытки отыскав ключ в недрах своей необъятной сумки (честно, сумка была такая необъятная, что однажды Алёна, в тщетных попытках разыскать в ней свой сотовый, позвонила к себе в сумку с домашнего телефона и только по звуку и свету отыскала в сумочных безднах заблудшую мобилу), провела Виталия на четвертый этаж, в свою любимую квартиру.

Впрочем, попали они туда не сразу. На крыльце Виталий вдруг начал обшаривать карманы и бормотать:

– Да где же он… Да как же…

– Что-то потеряли? – спросила Алёна.

– Да, одну вещь… Я должен ее найти! Погодите, где мы дрались? Вон там? Или там?

И он достал из кармана телефон, который оказался с довольно сильным фонарем. Алёна включила свой мобильный и пошла за Виталием. Вдвоем они довольно долго шарахались по двору и светили, и искали, причем наша героиня была в совершенно дурацком положении, ибо не знала, что именно искать. Виталий в ответ на ее вопросы отмалчивался, единственное, что сказал, что это не кредитная карта и не ключи от дома, где деньги лежат. Поэтому Алёна просто-напросто тупо подсвечивала ему. Наконец Виталий печально признался, что потерял талисман.

– Знаете, когда я был еще никем и только пытался начать издавать книги, я купил эту штуку на последние деньги. Она была жутко дороженная, но я купил, и с тех пор с деньгами у меня проблем не было. Нынешним летом я его отдал… отдал человеку, которому он, самое обидное, совершенно не был нужен. И удача от меня немедленно отвернулась. Я купил другой – такой же. И он тотчас начал на меня работать. Но вот я его потерял!

Наконец Виталий махнул рукой и сказал, что надо будет поискать поутру, при дневном свете, а уж если не отыщется, придется покупать другой. Постановка вопроса некоторым образом Алёну озадачила: он что, поутру из гостиницы сюда придет на поиски или выйдет непосредственно из квартиры Алёны Дмитриевой, писательницы-детективщицы, с которой намерен провести ночку?

Пребывая в задумчивости, она провела Виталия к себе, поставила чайник, накидала на блюдо какие-то цукаты-шоколадки-конфетки-печенюшки, которые всегда водились у нее в изобилии. (Ну как, как, скажите на милость, можно похудеть с такой страстью к сладкому? Да никак!) Поставив блюдо перед Виталием, достала флакон с дезинфицирующей жидкостью и тюбик уникального крема «Спасатель», чудодейные свойства которого открыл для Алё– ны один ее бывший, давно-о бывший кавалер, горнолыжник, между прочим, – и пошла в комнату с перевязочным материалом.

И вот ссадина была обеззаражена, рука забинтована, Виталий пил чай, Алёна подгрызала цукаты, попутно отвечая на вопросы Виталия о картинах, которыми была увешана ее комната, как уже говорилось, от пола до потолка (она никогда не принимала гостей на кухне, считая это ниже своего и их достоинства). Алёна рассказывала, что вот этот ночной пейзаж, вид на Карадаг, они когда-то купили с мужем (бывшим, понятное дело!) на набережной в Коктебеле, куда наезжали в минувшие времена довольно часто, и они его обожали, а потом расстались, развелись – и ездить в Коктебель больше не стали, только картина на память осталась, что Деву-Осень нарисовал сердешный друг Леший на сюжет, подсказанный ему Алёной; что вот – фамильное сокровище, картина, подаренная бабуле ее поклонником-фронтовиком и нарисованная на загрунтованной столовой клеенке; а поразительно красивый пейзаж – не то крымский, не то греческий – Алёна в незапамятные времена выиграла в лотерею на Арбате… чудеса, да?

– А что там за фотография диковинная? – спросил Виталий, показывая в сторону письменного стола.

Фотография и в самом деле смотрелась диковинно. Изображены на ней были Алёна и Николаша во время танго, причем в очень рискованной и раскованной позе: Алёна обнимала партнера высоко поднятой ногой. Фотку наша героиня обожала, заделала ее в рамку и, хоть из-за нее трудно было отыскать место для парижского приобретения, все же не рассталась с ней, а просто перевесила ближе к книжному шкафу.

– Ну, это мы с Николашей во время какой-то показушки, – пояснила Алёна, присаживаясь на диван рядом с Виталием, чтобы лучше видеть снимок. – Здорово поймали позу, правда? А вон ту картину, «Цветочницу с площади Мадлен», я из Парижа привезла. С ней тоже целый детектив связан. Сначала ее у меня украли, потом я украла…

– Да что вы говорите? Как интересно… – пробурчал Виталий, отодвигаясь от Алёны, как-то странно сжимаясь и опуская голову.

«Боже ты мой, он так болезненно отреагировал на то, что я села рядом? – изумилась Алё– на. – Ничего себе! А какие были авансы… И все они теперь поют прощальные романсы! Елы-палы, а может, он в полумраке милонги и в темноте двора решил, что мне восемнадцать, а при электрическом свете обнаружил, что несколько больше? Ну и пожалуйста, ну и не надо. Не очень-то и хотелось!»

Тут очень своевременно зазвонил телефон, и Алёна вскочила с дивана. Виталий немедленно сел посвободней, словно дух перевел с облегчением.

«Ну и дела…» – еще раз удивилась наша героиня, взяла телефон и вышла из комнаты.

Звонила Жанна.

– Алёна, ну что вы так мгновенно исчезли с милонги, даже не попрощались? – спросила она озабоченно. – Мы с Гогой хотели вас подвезти, но и предложить не успели, как вы убежали. А ведь уже поздно!

– Ничего, я дошла нормально, меня Виталий проводил.

– Да-а? – хихикнула Жанна. – Я же вам говорила…

Тут раздался звон и грохот, да такой, что даже Жанна его услышала и испуганно вскрикнула:

– Что там такое?!

Алёна вбежала в комнату и обнаружила ужасно сконфуженного Виталия, который собирал с полу осколки танговской фотографии. В смысле осколки ее остекления.

– Сам не знаю, как получилось, – бормотал мужчина. – Подошел посмотреть поближе, а она вдруг…

– Ничего страшного, Жанна, – сказала Алё-на в трубку, – просто упала фотография, Виталий ее нечаянно задел.

– Ах, он еще у вас? – оживилась бывшая подруга. – Ну что ж, тогда не буду вам мешать! – И, возбужденно хихикнув, отключилась, но Алёна успела услышать ее возбужденный голос в сторону:

– Гошка, ты представляешь…

«Было бы что представлять», – усмехнулась Алёна, выключая телефон и поворачиваясь к Виталию, который не переставая лепетал о том, что он нечаянно, просто хотел посмотреть, что возместит ущерб и купит такую же рамку, нет, даже лучше…

– Да бросьте, – отмахнулась Алёна, – совершенная ерунда!

– Нет, не ерунда, – твердо заявил Виталий и не успокоился до тех пор, пока не взял с Алёны слово завтра же пойти с ним в магазин, где она выберет самую красивую рамку, и он ее купит, а потом они где-нибудь пообедают. Или поужинают – выбор зависит от Алёны.

– Завтра у меня шейпинг, следовательно, я худею, ни обедать, ни ужинать не буду, – сказала Алёна. – Но так и быть, в двенадцать я могу с вами встретиться и пойти за рамкой, если вы так настаиваете.

– Да, я настаиваю! – подтвердил Виталий. – А теперь мне пора домой, уже совсем поздно.

– И правда, – кивнула Алёна, и голос ее был довольно прохладным, – поздно уже.

Нет, ну странный все же народ эти женщины вообще и наша писательница в частности! Виталий и даром ей не был нужен, однако она на него обиделась за вежливое равнодушие, за то, что прячет глаза и даже как бы отворачивается.

Алёна и простилась бы холодно, но, когда уже закрывала дверь, ее телефон коротко пропел интимным, взволнованным голосом из нуэвского танго «Zitarossa»: «He is here…» Пришла эсэмэска, и она сразу поняла от кого. Дракончег! Только для него установлен этот сигнал. Лицо ее немедленно расплылось в улыбке, а дурачина Виталий, наверное, приняв ее на свой счет, кинулся вниз по лестнице со всех ног.

Да и ладно, упустил он свое счастье, весело подумала Алёна, поскорей запирая дверь и хватая телефон.

Ну конечно, Дракончег! И, конечно, опять нашей писательнице предстоит бессонная и совсем не творческая ночь, судя по директивной тональности стартового послания: «Буду через пятнадцать минут. Надень что-нибудь неприличное».

«Через двадцать», – ответила Алёна и заметалась по комнате, убирая посуду и чертовы осколки, протирая на всякий случай пол, ставя на стол любимый «Бейлис», ныряя под душ, а потом в свой шкаф, где, благодаря увлеченности танго, водилось немало интересненьких таких вещей. То есть вообще-то они имели приличный вид, но легко приобретали неприличный. Например, гипюровое платье, надетое без чехла, а под ним черный гипюровый же лифчик, а вместо трусиков – кружевные черные лосины. В дополнение невообразимые танго-туфли – те самые, сногсшибательные, с висюльками.

Алёна только успела облачиться, как запел свою нервную, нетерпеливую песню домофон. Ах, боже мой, вот он… какой загорелый… недавно вернулся из Египта, исплавал там все Красные и не очень Красные моря (Дракончег страстно увлекался дайвингом), похудел, стал весь такой обтекаемый… его так приятно обнимать… Увидев Алёнины прозрачно-кружевные штучки, водоплавающий Дракончег ошалел и принялся хватать прекрасную даму везде, где мог ухватить.

До «Бейлиса» не дошло, гипюр и кружева также недолго пребывали на теле. Дракончег очень хотел оставить Алёну в безумных туфельках, но они держались на ремешках, и лосины никак нельзя было снять, не сняв туфельки…

– Потом наденешь снова, – сказал Дракончег, швыряя туфли и лосины куда-то. Он уже не понимал куда, не понимал, что говорит, что делает…

Они оба были очень высокие, статные, русоволосые, светлоглазые и подходили друг к другу, как будто и впрямь были половинками одного целого, – беда лишь в том, что одна половинка, женская, была сотворена Создателем изрядно раньше второй, мужской. Но в постели это ничуть не мешало их рискованной раскованности, ничто не могло сдержать их откровенного наслаждения друг другом, их стонов, их криков, их матов… Черт знает почему, но Дракончега заводили непристойности. Он сам ими сыпал щедро, и Алёна, которая в жизни обыденной скорее откусила бы себе язык, чем осквернилась инвективной лексикой, при горизонтальном фитнесе очень даже не стеснялась в выражениях.

– Иногда так тебя хочу дома, утром или вечером, – бормотал Дракончег, наклоняясь над ее запрокинутым лицом, – что иду в душ и дрочу там на тебя, о тебе думаю. Выливается столько, ужас! А ты дрочишь на меня?

– Бывает, – слабо улыбнулась она.

– А как ты это делаешь?

– Хочешь посмотреть?

Он осторожно отодвинулся и стал смотреть, как она лежит перед ним, трогая себя пальцами, раскрытая вся, как белый цветок на зеленоватых листьях постели, как волнуется все сильней и трепещет все больше, и вдруг не выдержал, припал к ней губами, довершил то, что начала она, а потом и сам вылил ей в жадно раскрытые, алчно сосущие губы все свое желание. И упал рядом, содрогаясь, когда ее пальцы невольно касались его кожи. И она вздрагивала так же. У них после объятий всегда было такое ощущение, будто кожа содрана, нервы обнажены.

– Мы так терлись друг о друга, что все чешуйки отвалились, – промурлыкала Алёна. И Дракончег изумился:

– Какие чешуйки?

– Ну мы же с тобой драконы, значит, на нас бывают чешуйки – разноцветные, сверкающие, – напомнила она очень серьезно. – Ты разве не знал?

– Знал, – прошептал он. – Только я думал, больше никто не знает… А ты знаешь… Ты все про меня знаешь, да?

– Не все, но многое.

– А знаешь, о чем я сейчас думаю?

– Нет, – сказала она самым невинным голосом, делая вид, что не замечает того, что вдруг настойчиво начало упираться ей в бок.

– Я думаю: как жалко, что ты не пишешь стихов.

Вот те на! Ну и Дракончег! Непредсказуемое создание, воистину, как и пишут о Драконах гороскопы.

– Какие еще стихи тебе понадобились? О любви?

– О нашем трахе, – ответил он с таинственной улыбкой в голосе. – О нашем несравненном, сногсшибательном, убийственном супертрахе.

– О трахе уже написана «БаТРАХОмиомахия», – засмеялась Алёна.

Дракончег так легко не повелся:

– Ладно, ладно, не поймаешь, я же помню, ты когда-то говорила, что это какой-то древний грек написал.

– Гесиод.

– Вот-вот. Ишь, в рифму получилось: Гесиод – вот-вот. А ты умеешь рифмы подбирать?

– Буриме? Давай!

– Что такое буриме?

– Такая игра в стихосложение. Ты даешь мне четыре слова… ну, условно говоря, кто – то, кому – уму… а я сочиняю четверостишие с ними в качестве рифм.

– Ну, сочини!

– Пожалуйста, – не замедлилась Алёна, – держи:

Не знаю, для меня ты – кто,

Но не отдам я никому

Тебя, ведь между нами – то,

Что непостижно моему уму.

– Не слишком ловко, конечно, с ритмом в последней строчке, но ведь это экспромт, – тут же добавила она виновато. – А я никакая не поэтесса. То есть вообще никакая!

– Супер! – восхитился великодушный Дракончег. – А на другие рифмы можешь? – Он на минутку задумался и выпалил: – Придумал: моих – стих, живой – боевой.

– Лихо ты рифмуешь, даже не ожидала, – удивилась Алёна. – Ладно, попробую.

– А тему можно задать? – лукаво спросил он.

– Ну, задавай.

– Про нас сочини. Про тебя и про меня. Про нас сейчас. Сможешь?

Алёна прикрыла глаза. Дракончег вдохновения для принес ей стакан с «Бейлисом». Алёна глотнула и продекламировала:

Меж длинных ног моих

Дракончег – чуть живой,

И так устало стих

Его конь боевой.

И чуть не захлебнулась «Бейлисом», хохоча. На миг Дракончег опешил, потом грозно сказал:

– Что?! Кто тут чуть живой?! Чей конь устало стих?

Алёна едва успела поставить бокал на пол, потому что им стремглав, неожиданно, внезапно, вдруг стало не до буриме.

* * *

А на тех листочках было написано:

Этот человек появился в первый же день. Он пришел, когда я стояла за мольбертом, и не столько галстуки выбирал, сколько смотрел, как я пишу. Потом подошел и спросил, сколько я хочу за картину. Я назвала какую-то сумму, уже не припомню. Он засмеялся и предложил втрое больше.

– И еще я куплю три галстука, – добавил он.

Мсье Дени благосклонно улыбнулся.

Я посмотрела на мужчину. У него была внешность бретера. Наверно, так выглядел Сирано де Бержерак… ведь он частенько зарабатывал на жизнь тем, что по заказу вызывал кого-нибудь на дуэль[16].

Правда, в отличие от Сирано у покупателя был вполне нормальный нос – горбатый, как у гасконца, но красивый. Вообще он был красив. И эти шальные глаза… Потом я узнала, что не зря вспомнила о Сирано: господин служил в Иностранном легионе и в Париже бывал лишь изредка. По сути дела, ни галстуки ему были не нужны (у него не было костюмов, кроме одного, который он взял в тот день напрокат), ни картина моя, ибо у него не имелось дома, чтобы ее там повесить.

– Ну хорошо, – сказала я, – как вам угодно.

– Мне угодно по-разному, – откликнулся мужчина. – Ты меня невероятно возбудила. Хочешь убедиться? Дай руку.

Я хлопнула глазами. Господин засмеялся, увидев мое изумленное лицо, а потом повернулся к мсье Дени:

– У меня такое впечатление, что она ничего не понимает. Ты что, ее не предупредил?

Хозяин имел смущенный вид:

– Ну вообще-то я надеялся, что девчонки ее просветили… Ах, мадам Мадлен, неужели вы в самом деле думали, что я пригласил вас только для того, чтобы вы здесь рисовали?

Я не верила своим ушам. Мне все стало ясно в одно мгновение!

Я слышала о таких лавках, которые в одно и то же время были тайными борделями – приказчицы в свободную минутку обслуживали клиентов на свой лад…

Ах, близняшки! Наверняка они знали, что имел в виду мсье Дени, когда приглашал меня под свое крылышко! Почему не предупредили? Я бы тогда ни за что не… Я бы тогда ни за что не согласилась!

– Ну что, – спросил мой бретер с усмешкой, – испугалась? Послушай, отбрось всю эту ерунду. Если хочешь меня – пойдем со мной. А если нет… если не хочешь…

Меня поразило, что он повторил мысль моего мужа, который не раз говорил своим друзьям: «Если тебе хочется заниматься любовью – занимайся!» Разумеется, N употреблял другое слово, но уж ладно, я сделаю уступку приличиям.

Я вспомнила мужа – и ощутила невероятный восторг. Вот оно, то средство, с помощью которого я вполне отомщу ему, с помощью которого восторжествую над ним! Я изменю ему… я изменю ему с человеком, даже имени которого не знаю. И не хочу знать! Я изменю ему сегодня… и, если я правильно понимаю, теперь каждый раз, когда приду к мсье Дени, для меня будет готов новый клиент, новый безымянный любовник. Новая возможность расквитаться с N!

Ах, ну почему пасть легче, чем устоять? Équilibre у наших нравственных устоев явно нарушен! Как выражаются французы, équilibre instable!

– А если нет? – повторила я хрипло. – Если не хочу?

– Ну, если нет… – пожал плечами бретер. – Не потащу же я тебя силой!

И тут меня подкосило желание – такое, какого я не знала никогда прежде.

– Я хочу именно этого, – прохрипела я, потому что у меня пересохло горло от возбуждения. Зато в другом месте стало так влажно, что я невольно стиснула ноги. – Хочу, чтобы ты потащил меня силой!

Мсье Дени засмеялся.

– Я знал, что вы поладите, – сказал он философски.

И мы в самом деле поладили. Да еще как!

* * *

Дракончег уехал в четвертом часу утра… Поскольку обычной отговоркой его для дома, для семьи была, как знала Алёна, очередь на мойке, видимо, на сей раз очередь растянулась от Нижнего Горького до какого-нибудь, условно говоря, Верхнего Волочка.

Шутка.

После такой ночи, конечно, спать бы да спать, и Алёна в кои-то веки собиралась это сделать, дав себе волю и проспав до девяти, и, может быть – о святотатство! – даже шейпинг пропустила бы по такому случаю. Однако в восемь ее поднял на ноги телефонный звонок. И, к своему великому изумлению, она увидела на дисплее надпись «Ремонт Шура». Так в ее телефонной книжке был зашифрован Коротков!

Разговаривать с ним охоты не было никакой, потому что Алёна ожидала, что, скорее всего, нарвется на новые гнусные угрозы разбойника с большой дороги, называемой русским бизнесом, но палец уже машинально нажал на кнопку «Ответить», рука столь же машинально прижала телефон к уху, а изо рта еще более машинально вырвалось:

– Алло?

Ну да, привычка свыше нам дана, обычай – деспот меж людей, и всякое такое.

– Алёна, простите меня, пожалуйста, – услышала она убитый голос Короткова и едва не выронила телефон.

Однако!!!

От изумления наша героиня на некоторое время лишилась дара речи, и Коротков забеспокоился:

– Алло! Алёна! Где вы?

– «Алё, алё, алё, Алёна, кричу я в трубку телефона, но лишь три слова слышу снова: «Алёны дома нет!» – зевая, пропела она из какой-то старой песни и приготовилась было отключиться, но Коротков возопил совершенно по-заячьи (привет Ивану Сергеевичу Тургеневу!):

– Алёна! Погодите! Простите! Я хочу вернуть вам долг!

О-о, как говаривали некогда Бивис с Батхедом (а может, Батхед с Бивисом).

Алёна мигом проснулась. Все же она была Дева, а все Девы немало меркантильны, к тому же десять тысяч – это вам не кот начихал. Да еще не чужие десять тысяч, а свои, кровные, можно сказать!

– Да?! – изумилась она. – И что на вас вдруг нашло?

Коротков вздохнул, но промолчал. И Алёна подумала, что ее вопрос не профессионален. Она же детективщица! Неужели трудно методом дедукции установить, что Коротков просто испугался: после вчерашней сцены, да еще в присутствии свидетеля, Алёна имеет полное право пойти в милицию. И, учитывая вышеупомянутое бурное прошлое гражданина Короткова, ему тогда не отделаться статейкой за мелкое хулиганство…

– Ну что ж, – согласилась наша великодушная героиня, – давайте возвращайте. Где и когда?

– Я к вам заеду, когда вам удобно, – смиренно произнес Коротков. – Во второй половине дня, хорошо?

«Когда вам удобно» – и тут же: «во второй половине дня». Видимо, именно ему удобно во второй половине дня. Ладно, не будем задираться.

– Договорились. Во сколько именно?

Коротков не успел ответить, как мобильник Алёны зазуммерил, что означало – кто-то еще звонит. Посмотрела – высветился номер Виталия.

– Шура, погодите, не отключайтесь, я отвечу на другой звонок, – невиннейшим голосом попросила Алёна. – Это как раз тот человек, с которым вы вчера дрались в моем дворе. Одну минуточку!

Ей не очень хотелось говорить с Виталием, но очень хотелось чуток помотать нервы Короткову. И тот аж всхлипнул нервически, что означало – процесс пошел!

Алёна переключилась на другую линию и довольно холодно произнесла сакраментальное «Алло?», с трудом удержавшись, чтобы и Виталию не спеть «Алёны дома нет».

– Доброе утро, – послышался его голос.

Алёна невольно улыбнулась: ну до чего приятный, умный, интеллигентный голос. И хорошо тангует человек, и кинулся сломя голову на Алёнину защиту. Ну а что скукожился в конце концов… Так ведь нынче ночью даже неутомимый Дракончик притомился. А Виталий всего лишь человек, случайный знакомый, какой с него спрос? И вообще, может быть, он так ежился вчера не по каким-то неприятным для Алёны причинам, а элементарно потому, что у него рука разболелась?

– Доброе, – прибавила она радушия в голос. – Как ваша рука?

– Спасибо, все нормально, теперь я тоже заведу себе крем «Спасатель» и буду носить его с собой. Между прочим, я сейчас в вашем дворе.

Да? Вот так номер!

Алёна не поленилась встать с кровати и подойти к балконной двери.

Ха! И правда кто-то маячит вдали, знакомый силуэт в длинном мягком и безмерно элегантном пальто. Кстати, к достоинствам Виталия можно отнести его безусловную элегантность, вчера в обычных черных рубашке и брюках он смотрелся бесподобно. И в пальто тоже. Редкий дар – уметь так вещи носить, не всякому присущ.

А зачем он явился, интересно знать? Напроситься на утренний кофе, если не удался вечерний чай? Ну уж нет…

А, она знает, зачем он пришел. Ищет свой амулет или талисман!

– Вы нашли то, что потеряли?

– Нет, к сожалению, не нашел. То ли еще раньше обронил, то ли уже прибрал кто-то мой талисманчик, – вздохнул Виталий.

– Жалко, – сказала Алёна и выжидательно примолкла.

– Я понимаю, – вновь заговорил Виталий, – было бы более уместно, если бы я пришел под окно прекрасной дамы с серенадой, а не озабоченным поисками пропавшей вещички, но, может быть, вы пригласите меня на чаек? Попытка номер два, так сказать…

Алёна даже испугалась. Она еще в постели, неумыта, неприбрана – и вообще, если вчера ее желание делить постель с Виталием было равно нулю, то сегодня оно равнялось минус единице. Единица – это Дракончег. После встреч с ним наша героиня с превеликим трудом наводила порядок и в теле, и в постели, и в мыслях. Да и с Коротковым разговор нужно закончить.

– Извините, Виталий, я еще не встала, к тому же у меня разговор по другой линии. Может, встретимся все же днем, если вы не передумали?

– Конечно, конечно, – быстро сказал он не то с досадой, не то с облегчением, Алёна хорошенько не поняла. – Где встретимся? Я видел на Большой Покровке магазин подарков «Красный куб», там красивые рамки.

– Отлично, – согласилась Алёна. – Я рядом на шейпинге буду. В самом деле, давайте около «Красного куба» в двенадцать. А сейчас я с вами прощаюсь, извините, у меня разговор…

– Конечно, конечно, – снова сказал Виталий и отключился.

Алёна была почти уверена, что Коротков уже снова канул в неизвестность, раскаявшись в минутной слабости, но он никуда не делся: сопел себе в трубку, изредка терпеливо вздыхая. И наша чрезмерно воспитанная писательница извинилась:

– Шура, прошу прощения, разговор слегка затянулся. Итак, вы привезете деньги во второй половине дня. Во сколько именно?

– В два часа буду у вас как штык, – повторил Коротков свою мантру.

Алёна немножко подождала, не скажет ли он про клювик, в котором принесет деньги, но Коротков, видимо, вторую свою присказку позабыл. В трубке раздались гудки, словно перепевки той самой птички, о клювике которой идет речь.

Алёна сунула ноги в тапки (зачем она все это время стояла босиком на холодном полу, интересно знать?), на плечи набросила халат (и зачем тряслась неодетая?) и повела себя на кухню, а потом в ванную. Пия кофе, она раздумывала о том, что неисповедимы пути господни. Если бы Виталия не привели его неведомые дела в Нижний Горький, он не попал бы на милонгу, не пошел бы провожать Алёну, не кинулся бы защищать ее от Короткова… неизвестно, что бы с ней сделал щипач с большой дороги Шура, такой приятный и обаятельный человек, недавно женившийся на некой Киске!

Пути господни неисповедимы, это точно. Алёне предстояло в том убедиться еще раз. Причем сегодня же. Когда в половине двенадцатого в шейпинг-зале погас свет.

Бог его весть, почему он погас. Оказалось, какая-то авария произошла на линии, что выяснилось, когда тренер Ира, маленькая, точеная и хорошенькая, позвонила по волшебному номеру 005, где отвечают дамы, всё знающие про все коммунальные аварии и неполадки в городе.

– А когда дадут свет? – спросила Ира с тревогой.

– Часа через три, – был ответ.

– Девчонки, вам придется уходить, – огорчилась Ира. – И следующей группе не повезет. Только после обеда все наладится. Вы уж извините!

«Девчонки»-шейпингистки тоже огорчились, потому что были фанатками своего любимого вида спорта и из-за незаконченной тренировки явно недобрали гормона счастья. Но делать нечего. Они быстро собрались, простились с Ирой и разбежались.

Алёна вышла на Покровку и посмотрела на большие уличные часы. Без четверти двенадцать. До магазина «Красный куб» идти примерно десять с половиной секунд. Виталия там еще нет, конечно, и Алёна, явившись раньше времени, будет выглядеть чрезвычайно глупо: как будто ей ну просто не терпится получить новую рамку, аж дождаться двенадцати не могла, прибежала раньше! И что делать? Надо прогуляться, зайти, например, в «Promod», давно Алёна там не была, а магазинчик приятненький – по городу Парижу этих самых «Promod’ов» натыкано несчитано.

Наша героиня с удовольствием вспомнила о городе Париже и двинулась через дорогу. Путь ее лежал мимо витрины магазина «Clasp-Knife», и она невольно глянула в ту сторону. И увидела Виталия, который стоял, наклонившись над прилавком. Продавец подал ему что-то небольшое, красненькое, Виталий посмотрел, пошел к кассе…

Алёна отступила в сторону и еще раз глянула на вывеску. «Clasp-Knife». Складные ножи, говоря по-русски. Снова приблизилась к витрине. Виталий заплатил и вернулся от кассы к прилавку. Продавец подал ему небольшой пакет, любезно улыбнулся, что-то сказал. Виталий расплылся ответной улыбкой, взял свою покупку, направился к выходу…

Алёна отскочила от витрины и шмыгнула в находившуюся рядом дверь магазина «Mango». Она этот магазин терпеть не могла, во-первых, из-за дурацких цен, во-вторых, поскольку ей с ее сорок шестым размером здесь приходилось покупать вещи размера сорок восьмого, что ее сильно унижало как женщину и человека, а вдобавок рукава во всех «манговских» вещах были ей ужасно узки. Притом, что руки у нее были совершенно не толстые, вот уж нет! Но сейчас ей было не до размеров и не до рук. Сейчас нужно было не попасться на глаза Виталию.

Она постояла у дверей, осторожно выглядывая, дождалась, пока Виталий войдет в «Красный куб», а сама выскочила из «Mango» и метнулась в «Clasp-Knife».

Подошла к прилавку – к тому самому, около которого видела Виталия, – и у нее потемнело в глазах. Вернее, покраснело – потому что на прилавке были в бессчетном количестве разложены большие и маленькие перочинные ножи. Некоторые лежали сложенными, являя собой изящные прямоугольнички, другие – раскрытыми, щетинясь веерами разнообразнейших лезвий. Ножницы, пилочки, открывалки, штопоры, наборы отверток и собственно лезвия – что только не торчало из красных рукояток с белым крестиком в белой же рамочке!

Алёна тупо смотрела на прилавок, в глазах у нее рябило, а в голове… в голове вообще невесть что творилось, какая-то сумятица. Что бы все это значило, а?

Господа! Что бы все это значило?!

Да что-что… вот то и значило…

Алёна буквально ощущала, как начал подбирать крылья, готовясь к взлету, Дракон ее души. Огнеметный Дракон. Беда одна – он пока толком не знал, куда лететь и что, собственно говоря, палить своим огнем-пламенем.

– Чем могу помочь? – Голос продавца заставил ее встрепенуться. Продавец был худенький, затейливо подстриженный, с круглыми шоколадными очень наивными глазами. Лет ему было восемнадцать, ну никак не больше.

Алёна посмотрела в его очаровательные глазки – и решила хладнокровно воспользоваться его неопытностью и наивностью. Совершенно так, как в романах английских беллетристов XVIII века господа пользуются неопытностью и наивностью бедных горничных.

– Извините, – пролепетала она, моментально принимая вид не Дракона, а бабочки, случайно залетевшей на огонек, – мой муж потерял ножик, складной. Он его очень любил, считал своим талисманом. И я хотела сделать ему подарок – купить такой же. И вот пять минут назад увидела, как мой муж вышел из вашего магазина! Неужели он уже купил нож?

– Ваш муж такой высокий, коротко стриженный, в длинном, очень элегантном пальто? – точно описал Виталия продавец.

– Да, да! – обрадовалась Алёна. – Это он!

– К сожалению, вам придется придумать ему другой подарок, – с искренним огорчением сказал простодушный мальчик, еще одна жертва безнравственной писательницы. – Он рассказал, что потерял свой талисман, а без него не верит в удачу. К счастью, мы нашли именно такую модель, которую он потерял. Швейцарский нож марки «Wenger Classic» – отличная штука!

Тут он ткнул пальцем в стекло прилавка. Алёна посмотрела. Нож… море лезвий, пилочка, открывашка для бутылок… И даже, кажется, крестовая отвертка!

– Да, – пролепетала она, – какая жалость… То есть я хочу сказать, хорошо, что ему удалось найти такой же… какой потерял!

И выскочила из магазина, чтобы не сказать: «Как хорошо, что ему удалось найти такой же, какой он бросил в мою сумку перед досмотром в аэропорту Шарль де Голль!»

* * *

А на тех листочках было написано:

Вот так все и началось. Бретер был у меня первым, самым первым, может быть, потому я не забыла его. Он был необыкновенным… и N рядом с ним просто-напросто хвастливый павиан.

Его родной страной был Грех, Постельный Грех.

И родине своей он верность без помех

Хранил, покуда жил на этом свете.

Что было с ним на свете на ином,

Никто не ведает… Но очень может статься,

Что даже там он продолжал сношаться

Со всем, что только обладает междуножьем.

И ангелиц у Вечного Подножья,

Средь звездного святого бездорожья,

Имел он со всей пылкостью безбожья.

Я раньше даже не подозревала, что Сravates и foulards, галстуки и платки, занимают такое огромное место в жизни мужчин. N носил их очень редко, предпочитая рубашки апаш с залихватски расстегнутым воротом. Конечно, некоторые мужчины и впрямь приходили за галстуками, но некоторые – только ради меня. Кого-то влекла моя внешняя неприступность. Кого-то – моя продажность в сочетании с этой неприступностью. Мы все прекрасно знали, что если бы кто-то из них пристал ко мне на улице, я позвала бы полицию. Но здесь, в томительной духоте моего «рабочего кабинета»…

Сначала я ограничила количество посетителей одним человеком в день, но потом вошла во вкус. С головой рухнула в излишества! К тому же слишком много было желающих. Мсье Дени клялся и божился, что они все – люди, умеющие хранить тайну, которые не с улицы приходят (а откуда же, позвольте спросить?!), люди доверенные, которых ни в каких смыслах можно не опасаться.

Ну, сначала так и было. И я даже запомнила кое-кого из тех, кого пропустила через себя в числе первых.

Я помню необыкновенно чистоплотного и брезгливого молодого человека, который чувствовал ко мне одновременно отвращение и желание. Он беспрестанно цитировал Бодлера, в частности, «Красота» была его любимым стихотворением:

Вся, как каменная греза, я бессмертна, я прекрасна,

Чтоб о каменные груди ты расшибся, человек;

Страсть, что я внушу поэту, как материя, безгласна

И ничем не истребима, как материя, вовек.

Я, как сфинкс, царю в лазури, выше всякого познанья,

С лебединой белизною сочетаю холод льда;

Я недвижна, я отвергла беглых линий трепетанье,

Никогда не знаю смеха и не плачу никогда!

Эти позы, эти жесты у надменных изваяний

Мною созданы, чтоб душу вы, поэты, до конца

Расточили, изнемогши от упорных созерцаний;

Я колдую, я чарую мне покорные сердца

Этим взором глаз широких, светом вечным и зеркальным,

Где предметы отразились очертаньем идеальным.

Это все было обо мне…

Он также сообщил мне, что Бодлер – его кумир во всех смыслах, именно поэтому он надевает перчатки, собираясь заняться любовью. Потому что так поступал Бодлер!

Я хохотала как сумасшедшая, но не возражала против перчаток. У бодлериста всегда были очень холодные руки, и, когда он ко мне прикасался, меня бросало в дрожь – но отнюдь не от возбуждения.

* * *

Виталий позвонил семь раз, прежде чем угомонился. Алёна не отвечала на звонки. Она просто отключила сигнал, чтобы не будоражить окрестности электронными трелями. И самой чтобы не нервничать. Ей надо было подумать… Но думалось как-то непродуктивно. Сплошные вопросы без ответов и ответы без вопросов. Зачем, зачем?! Неужели… Да нет, не может быть, ведь потом он ее просто бросил, можно сказать…

Или не просто? Или все куда сложнее, чем кажется Алёне? Неужели?!

Чтобы решить, по делу ли вспыхнуло в голове это «неужели», нужно было поскорей вернуться домой. И проверить!

Коротков появится только в два. У нее масса времени, чтобы все узнать. А может, ей только кажется, что она сможет что-то разузнать сама, без посторонней помощи?

Ха, а где взять помощь?!

Нервничая как не знаю кто, Алёна влетела в свой двор – и ахнула, увидев знакомую и столь приснопамятную «Мазду».

Коротков! Чего вдруг его принесло на час и даже более раньше назначенного времени? Неужели так струсил? Да, вид у него бледный. Жалкий, можно сказать. И весьма печальный. Вот бы повеселел, если б узнал, что Алёна только что быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, бежала от того самого человека, которого он так боится, что она сама его теперь боится, потому что ничего не может понять!

Коротков выбрался из машины. Он был не один – на заднем сиденье маячил мужской силуэт.

– Почему вы так рано? – спросила Алёна с ноткой неудовольствия в голосе, как если бы не она сама почти два месяца трясла Короткова на предмет получения денег, а именно он явился требовать с нее долг, который она не желает отдавать.

– Да вот… дела… надо решить нашу проблему одним махом – и все, – пробормотал Коротков, отводя глаза.

И Алёна ни с того ни с сего вспомнила старославянскую фразочку: «Одним махом семерых побивахом». Хм, странные у нее аллюзии возникают при встрече с Коротковым! А не намерился ли он – одним махом – и избавиться от кредиторши, и долг не возвращать?

А в машине у него – сообщник?

Да нет, вряд ли, все же Виталий – достаточно внушительная страховка на случай неожиданностей.

Виртуальная, весьма виртуальная страховка, конечно. Но другой у нее нет!

И тем не менее Алёне стало не по себе.

– Шура, если вы деньги привезли, то давайте, – сказала она. – Зачем время терять, в квартиру подниматься?

– А расписка у вас с собой? – спросил Коротков.

Ах да. По-хорошему, не возвращать бы расписку, но ладно, не будем уподобляться щипачу с большой дороги российского бизнеса.

Вдвоем пошли к подъезду. На крыльце Алёна оглянулась. Из «Мазды» никто не появился, никто не делал попытки пойти с ними. Очень может быть, в салоне просто приятель Короткова, никакой не сообщник. Она несколько успокоилась. Коротков держался позади, шел, опустив глаза, вид имел смиренный (Алёна несколько раз поглядела на него искоса на поворотах лестницы).

– Подождите, – сказала она в прихожей, не имея желания затягивать сцену прощания с Коротковым, – сейчас принесу расписку.

– Что ж, мы деньги в прихожей считать станем? – встревожился Коротков. – Деньги уважать надо, а то не будут водиться.

Вот уж чего Алёне ни за что не хотелось бы испытать!

– Ладно, пошли в комнату, – махнула она рукой. – Не разувайтесь, куртку вон туда повесьте.

– Да ничего, я в куртке, – неловко протиснулся мимо нее Коротков. – Быстрей уладим все – и разбежимся, как в море корабли.

Алёне немедленно захотелось спросить, где это видано, чтобы корабли в море бегали. Но потом решила не строить из себя слишком уж великую пуристку русского языка: может, у Короткова до такой степени образное мышление.

Шура достал конверт, подал Алёне со словами:

– Посчитайте, посчитайте!

Она посчитала – ровно десять тысяч. Хотела было невинно поинтересоваться насчет обещанных процентов, да решила не обострять международной напряженности, как говаривали по радио во времена «железного занавеса» и Берлинской стены.

Достала расписку. Коротков ее внимательно перечитал, как будто опасался, что Алёна там что-нибудь лишнего приписала.

– Все нормальненько, – проговорил, складывая расписку и пряча в карман. – Ну что ж, Алёна, простите меня, дурня. Не иначе, бес попутал, – провыл он вдруг и даже всхлипнул.

Алёна растерялась и промямлила что-то вроде: с кем, мол, не бывает, а бес на то и создан, чтобы добрых людей смущать и сбивать с пути истинного.

И в эту минуту кто-то позвонил в домофон.

«Виталий! – испуганно подумала Алёна. – И дернуло же меня сказать ему номер квартиры… Делать нечего, придется открывать».

Побрела в прихожую, втайне надеясь, может, все-таки не он. Спросила:

– Кто там?

– Почта, – откликнулся раздосадованный мужской голос. – Что такое, звоню по квартирам, никого нигде нет, подъезд открыть некому, а мне надо квитанции на квартплату по ящикам разложить. Откройте хоть вы, что ли…

Алёна радостно – не Виталий пришел! – нажала на кнопку и обернулась, услышав стремительные шаги Короткова. Он почти бежал из комнаты, а под мышкой… держал картину. Ту самую! Парижскую! С цветочницей на площади Мадлен! «La vendeuse de fleurs à la place de la Madeleine». Вот именно!

– Шура, вы что, с ума сошли? – растерялась Алёна. – Вы куда ее тащите? Зачем?

Коротков ломил вперед с самым решительным выражением лица, не делая попыток замедлить шаги. И вдруг…

Тут следует сделать небольшое архитектурное отступление. Те, кто бывал в гостях у Алёны Дмитриевой, легко поймут, что случилось дальше, а для тех, кому еще не посчастливилось испытать это удовольствие, следует кое-что пояснить. Просторная прихожая ее квартиры находилась на двух уровнях, один был выше другого сантиметров на двадцать. Там имелась ступенька, и гости порой об нее, забывшись или не заметив, спотыкались. Или как бы проваливались. Один или два человека, было дело, даже шлепнулись. В общем-то, немудрено шлепнуться – идешь себе, и вдруг нога уходит вниз!

Именно это и произошло сейчас с Коротковым. И он рухнул на пол. Картина выпала из его рук, а живописное полотно вывалилось из распавшейся рамки!

Алёна вскрикнула. Коротков подскочил, как мячик, схватил картину, отшвырнул с пути Алёну – она очень удачно свалилась на низенький диванчик, стоящий у стены, не то увесисто влипла бы в саму стену, – и прорвался к двери. Еще по временам ремонта он помнил, как ее открывать, да и не велика хитрость: щеколду двинуть, ручку на второй двери повернуть – и вот она, свобода!

Коротков ринулся вниз по лестнице. Но наша героиня, очухавшаяся очень быстро, была довольно легконога (танцуйте аргентинское танго – и тоже будете легконоги!) и понеслась за ним. А Коротков уже добежал до площадки третьего этажа.

Какой-то человек стоял в сторонке, вроде звонил в одну из квартир.

– Держите вора! – закричала Алёна.

Человек повернулся и бросился… но не на Короткова, которого он пропустил, а на Алёну! С силой толкнул ее в дверь напротив, а сам помчался со всех ног вниз, за Коротковым.

Алёна ударилась весьма нехило: еще хорошо, что плечом, а не лицом летела в дверь!

Створка немедленно распахнулась, на площадку выскочила вредная Раиса – ну да, это была ее квартира! – и вцепилась в Алёну, не давая ей бежать вниз. К тому же заголосила почем зря:

– Да что ж ты делаешь?! Думаешь, если писательница, так все тебе можно? То заливала меня, то в прошлом году работы чуть не лишила из-за своих пакостей, шпиона немецкого внедрить к нам пыталась, фашиста какого-то[17], а теперь двери выламываешь? Да ты посмотри, посмотри, что наделала! Вон, видишь, какая вмятина от твоего туловища осталась?

Алёна попыталась вырваться, но Раиса была невероятно цепкой. Она просто вынудила нашу героиню обернуться и посмотреть на дверь.

Что за чепуха? Вмятина на Раисиной железной облезлой двери существовала еще до того, как Алёна Дмитриева переехала в дом: ну точно – лет десять существовала! Может, кто-то ее и прошиб своим туловищем, но это точно было не туловище Алёны Дмитриевой!

Данную мысль и постаралась донести Алёна до Раисы, но той было что об стенку (или о дверь) горох. А тем временем снизу донесся рокот заводимого мотора. Конечно, Коротков укатил на своей «Мазде» и увез сообщника. Потому что можно не сомневаться: человек, так вовремя позвонивший по домофону в квартиру Алёны и представившийся почтальоном, имел одну цель – выманить ее из комнаты. И он же потом кинулся на нее на лестнице, дав Короткову возможность драпануть с ее картиной. А теперь оба смылись!

Или, может быть, не их машина отъехала? Может, удастся еще увидеть и запомнить физиономию Шуриного сообщника?

Алёна извернулась, вырвалась-таки из Раисиных рук и добежала донизу. Здесь всегда было темновато: отчего-то жильцы первого этажа вечно тягались, кому черед лампочку вкручивать, а в результате не вкручивал никто. И в этой темнотище Алёна чуть не упала, запнувшись о какой-то небольшой прямоугольный предмет. Отпихнула его – тот отлетел, глухо стукнувшись о ступеньки.

Что-то заставило нашу героиню оглянуться.

На ступеньке лежала «Продавщица цветов»! Та самая, которая с площади Мадлен!

Алёна подошла, глазам своим не веря.

Она. Картина. Украденная Коротковым.

Мыслей не было – один большой знак вопроса поселился в голове, заменив собой все извилины.

– Спасибо, господа воры, – пробормотала Алёна в полной прострации. Потом подняла картину, которая в одном месте была оторвана от подрамника (наверное, когда рамка свалилась, выпал старый, ненадежный гвоздик), и побрела домой.

Вот интересно, за каким чертом нужно было похищать картину, то есть идти на явно подсудное дело – это ведь кража, с какой стороны ни посмотри, – чтобы через минуту бросить? Или Коротков типичный клептоман, который только постфактум оценивает разрушительные последствия своего психоза?

Голову сломаешь… Еще один вариант Родиона Раскольникова (привет Федору Михайловичу Достоевскому!). Нижнегорьковский вариант. Спасибо еще, Шура хоть без топора к Алёне пришел…

Образ Короткова с топором почему-то не вызвал привычной иронической улыбочки на устах писательницы Дмитриевой, а вызвал дрожь конечностей.

Раиса стояла в дверях. Посмотрела на свою одиозную соседку, приоткрыла рот, явно собираясь продолжать скандал, но почему-то промолчала. Видимо, выражение писательницына лица не располагало к дальнейшему выяснению отношений.

Когда Алёна подходила к своей незапертой двери (надо думать, больше никакие предприимчивые воры у нее не побывали?), зазуммерил домофон.

Что, Коротков вздумал вернуться за недокраденной картиной? Может, он ее не бросил, а нечаянно уронил и машинально сбежал, а потом спохватился?

Ну уж нет! Больше мы с Шурой Коротковым не играем ни в какие игры!

Домофон погудел и умолк.

Алёна вошла в квартиру, заперлась покрепче, подумала, что не помешало бы сейчас глотнуть «Бейлиса», чтобы успокоиться, и…

И увидела лежащий на полу бумажник.

Незнакомый, коричневый, чужой, довольно туго набитый.

Положив многострадальную «Продавщицу цветов» на диванчик, Алёна подняла бумажник, недоверчиво открыла. Аж пять пластиковых карт, еще какие-то дисконтные карты – они и распирают кожаные, уже изрядно залоснившиеся бока. А что такое краснеет в особом отделении?

Краснели – вряд ли от стыда! – пятитысячные купюры. Их было немного, всего двадцать – Алёна не удержалась и переворошила их пальцами. А кто удержался бы на ее месте, проведите, проведите меня к нему, покажите мне этого человека (привет Сергею Александровичу Есенину!)? Если двадцать умножить на пять, получится уже немало – сто. То есть сто тысяч. Ого, так Шура очень даже не бедствовал. Потому что трудно, нет, даже невозможно предположить, что какая-то добрая фея, воспользовавшись коротким отсутствием писательницы, прокралась к ней в квартиру и подбросила мелочишки на молочишко, ясно, что бумажник выпал из кармана Короткова, когда тот… Коротков, конечно, а не карман, а впрочем, и карман вместе с ним… грохнулся на пресловутой ступеньке в Алёниной прихожей. Все врал Шурик о невозможности вернуть долг. Впрочем, кто бы сомневался.

Так вот почему он вернулся! Наверняка же именно Коротков и звонил в домофон…

Ой, умора! Он решил, что Алёна так вот и вынесет (в клювике) ему эти денежки?

Интересно, бумажник можно счесть компенсацией за моральный и материальный ущерб (покуроченную картину и ушибленное тело – «туловище» в терминологии Раисы), нанесенный рецидивистом Коротковым писательнице Дмитриевой? Или это все же будет как-то… не комильфо для столь совершенного во всех отношениях существа, каким являлась вышеназванная?

Размышляя над очень непростой дилеммой и ощущая себя кем-то вроде витязя на распутье, Алёна пошла в комнату – все-таки бумажник с такой суммой денег заслуживал лучшей участи, чем валяться на полу, его следовало хотя бы на письменный стол положить, – и обнаружила очень интересную вещь. То есть не обнаружила… А не обнаружила она десяти тысяч рублей, которые привез ей Коротков. В первую минуту Алёна даже глазам не поверила и принялась искать их в сумке и ящиках стола. Но нельзя найти того, что не было положено, и ей стало ясно: Коротков, украв картину, решил заодно пуститься во все тяжкие и вновь взять у Алёны в долг те же несчастные десять тысяч. На сей раз, как он, конечно, был уверен, окончательно, без отдачи. Однако судьба-индейка распорядилась иначе, и долг Коротковым был немедленно возвращен. Причем с процентами. Да с какими!

Тут Алёна, оценив смешливость Фортуны, села на диван (ноги не держали) и тоже принялась хохотать.

Потом, вдоволь насмеявшись, пошла оценивать ущерб, нанесенный ее драгоценной картине.

В коридоре подняла останки рамки. Да, все, капут, придется менять… багет оббился, вон на полу крошки валяются. Выбросить сразу, что ли, чтобы зря не расстраиваться? Или все же ее можно склеить, а багет как-нибудь реставрировать? Жалко с ней расставаться, ну ей-богу!

Алёна начала повнимательней рассматривать куски рамки, потом взглянула на оголенную картину и… и вдруг поняла хотя б отчасти (привет Борису Леонидовичу Пастернаку!) причину всего того, что с ней приключалось в последнее время.

* * *

А на тех листочках было написано:

Звезда, что светит промеж женских ног,

Прекрасная, как грех,

Опасная, как зубы крокодила,

Не одного беднягу уводила

Дорогой святотатственных потех.

Кого я еще помню?

Один был русский. Конечно, из князей, конечно, из Оболенских. А может, из Голицыных, не припомню точно. Меня всегда поражало, что мои бывшие соотечественники так однообразны и убоги на выдумку. Естественно, мы говорили с тем мужчиной по-французски, однако я сразу распознала акцент. Да и в постели у нас получилась не то разудалая «барыня», не то развеселый «трепак». А в общем-то, мне понравилось!

Были два презабавных буржуа родом из той же деревни, которая некогда породила и самого мсье Дени. Разумеется, мне никто об этом не говорил, я сама догадалась, а потом хозяин магазина подтвердил мою догадку. Все они были шестипалые. Оказывается, в той деревне сплошь женились на близких родственницах и выходили замуж за близких родственников. Как известно, должно быть не менее трех колен между мужчиной и женщиной, чтобы рождалось нормальное потомство. Впрочем, может быть, благодаря именно этому родству крестьяне имели великолепную оснастку и умели доставить женщине удовольствие.

Приходил некий господин, который целовался будто от нечего делать, а в постели сразу ложился на спину и предоставлял мне делать с ним все что заблагорассудится. Потом, уходя, он рыдал от счастья и целовал мне руки благодарно. Может, я единственная шлюха в мире, которой клиент целовал руки…

Был еще клиент, который вручал мне деньги перед «сеансом» и требовал, чтобы я его… покупала! Как бы он был проституткой, а я – клиентом. Он жеманился и пищал, а я его насиловала. К тому же мужчина стонал так громко, что мсье Дени испугался: услышат на улице и вызовут полицию! Именно поэтому настрого отказал чудаку «от дома»… вернее, от магазина. Мне было немножко жаль с ним расставаться, потому что уж очень он был забавен. Да и приятно мне было торжествовать над мужчиной, чего скрывать!

А вот с кем я рассталась с превеликим удовольствием, так это с человеком, который первым делом похвастался своим залеченным, в шрамах, членом. Конечно, я знала, что иду на риск с каждым, под кого ложусь, но все же уповала на свою удачу, а ощущать внутри себя то, что уж точно было больным, носило следы болезни и неизвестно, вылечилось ли… О нет, мне было и страшно, и отвратительно.

Я отказывалась, мужчина настаивал:

– Я так хочу!

– А не хотите ли получить канделябрами по физиономии? – пустила я в ход фразочку, которую однажды слышала от Жоржетты. Конечно, никаких канделябров в комнате не было, сплошное электричество, однако на столе стояла шампанская бутылка, и я схватилась за нее с твердым намерением не пускать в себя покрытого шрамами урода.

На мое счастье, клиент испугался и ушел, а потом я пожаловалась на него мсье Дени. Мой добрый хозяин искренне ужаснулся и поклялся, что больше я того человека не увижу. Так и случилось.

А вообще их лица и повадки в большинстве своем очень быстро стирались из моей памяти.

Все ваши имена я позабыла, к счастью.

Быть может, вспомню, если Страшный суд

Не выдумка досужих богословов.

Когда меня к ответу призовут,

Когда дадут мне право свое слово

Сказать еще один, последний раз, —

Я, очень может статься,

Вспомню вас.

* * *

Отчасти – самое подходящее слово. Потому что Алёна пока слишком мало знала для того, чтобы понять вообще все. Ей нужна была помощь, но к кому за нею обратиться? Лев Иванович Муравьев, начальник городской сыскной, по-старинному выражаясь, полиции, не раз и не два оказывавший писательнице помощь (взаимно, потому что она тоже немало помогала нашим внутренним органам!) и, случалось, спасавший ее репутацию и даже жизнь, отбыл в Кисловодск, подлечить собственные внутренние органы. Но даже Лев Иваныч вряд ли выручил бы в данном случае, потому что его епархией был Нижний Горький, а география Алёниных вопросов простиралась куда шире. Тут нужен был человек ну о-очень сведущий, а вернее – пронырливый, умеющий собрать информацию в совершенно неожиданных местах.

При слове «пронырливый» в голове Алёны нарисовался образ кого-то худого, просто очень субтильного, способного проскользнуть в любую щель и остаться незамеченным. Причем она никак не могла понять, мужчина это или женщина, его можно было принять и за того, и за другую…

И вдруг Алёну осенило, чей образ пришел ей на память.

Егор! Ну да, Егор, которого лучше бы звать Амедео. Мимолетный знакомец из самолета, красавчик, который спит с женой командира отряда быстрого реагирования. Частный детектив, агентство которого называется весьма многообещающе: «Нет проблем».

Не бывает в жизни случайностей! Ну вот надо же было как бы случайно оказаться ей в самолете рядом с этим хвостатым-черноглазым парнем, похожим на девушку… Очень может быть, Егор сумеет вывести Алёну на путеводную тропку в дремучем лесу ее загадочных проблем.

Хотя, может быть, и не сумеет.

Но чтобы выяснить это, сначала нужно найти визитку с его телефоном. Ну вот куда она могла ее засунуть? Да все туда же! В то самое место, про которое должны молчать господа гусары!

А вдруг выбросила? С нее станется, с нашей очаровательной растяпы.

Алёна сосредоточенно задумалась. Так, надо вспомнить, во что она была одета тогда, в самолете, в какой карман могла…

Зазвонил мобильник. Хм, неужели снова Коротков? Ну и наглец!

Впрочем, на связи оказался не Коротков, а наглец номер два из жизни Алёны Дмитриевой – Виталий Шеметов. Алёна нажала на сброс, но московский гость тут же перезвонил снова. Ну что ж, она снова нажала на сброс. А после третьего звонка вообще выключила телефон. Да уж, самонадеянность некоторых мужчин превосходит все пределы! Если бы он знал, чтó Алёна знает о нем, то небось поубавил бы спеси и убрался в свою Москву. Ишь ты, остряк-самоучка: «Сегодня вечером на Партриарших будет интересный детектив»! То-то небось напланировал себе, что, попав в квартиру Алёны, он…

Ну, попал. А почему не воспользовался ситуацией?

Зага-адочно. Нет, правда – загадочно!

Хотя что ж тут загадочного? Не мог же он вот прямо, при Алёне, взять и…

Не мог. Это уж вообще! А почему Коротков смог? Потому что ворюга-рецидивист, которому море по колено? Или еще по какой-то причине?

Секундочку! Самый главный вопрос: откуда Коротков знал о картине? С какой радости он вдруг решил ее спереть?

Неужели он – сообщник Виталия? Или Виталий – его сообщник? Ведь кто-то же сидел в «Мазде», кто-то набросился на Алёну в подъезде! Почему не быть там Виталию?

Но он вроде бы остался на Покровке… А может, и не остался. Может, Коротков его где-нибудь ждал, а когда Виталий понял, что Алёна в «Красный куб» не придет (еще неизвестно, что было задумано в том «Кубе», вероятно, вытащить у нее ключи и во время отсутствия хозяйки обделать все шито-крыто!), они быстро примчались в Алёнин двор, составив новый план, и Коротков разыграл сцену с возвратом долга.

Стоп. Коротков позвонил и сказал, что хочет вернуть долг, еще утром. Это первое. Второе – каким образом стакнулись два человека, которые еще накануне тузили друг друга смертным боем? Или у них как в «Трех мушкетерах»: д’Артаньян начал было драться с Атосом на дуэли, а потом они сделались закадычными друзьями?

Или все еще проще – вчерашнее нападение Короткова на Алёну было подстроено для того, чтобы Виталий мог сыграть роль благородного спасителя?

Допустим…

Допустим? Да вообще все можно допустить! Особенно если ответить на вопросы, как все же сошлись Коротков и Виталий – раз, а два – почему сумка с картиной стояла в Париже бесхозная в туалете. Отчего тогда никто не…

Алёна не успела додумать – раздался звонок в дверь.

Та-ак, очередная серия триллера. Первая была вчера, вторая только что завершилась с бегством Короткова, теперь начинается третья. Они Алёну в покое не оставят. Наверное, уже смекнули, что…

– Лен, открой, пожалуйста! – раздался из-за двери женский голос. – Это я, Раиса.

Матушка Пресвятая Богородица! Раиса? Что ей нужно, интересно?

Лен, главное дело! Алёна Дмитриева терпеть не может имени «Лена», и каждый, кто ее так называет, автоматически становится ее врагом.

Ну, Раиса ей факт не подруга. Уж не явилась ли она предъявлять счет за дверь, которую якобы Алёна промяла своим туловищем?

А что, Алена благодаря бумажнику Шуры Короткова теперь весьма платежеспособна. У нее не на одну дверь средств хватит.

Наша героиня подавилась смехом от последней мысли – и ей сразу стало легче. Пошла в прихожую и отомкнула замки. И быстренько отступила на шаг, чтобы Раиса, которая, конечно, ринется скандалить с порога, не ударилась об Алёну своим туловищем.

Однако Раиса переминалась на площадке с ноги на ногу и смотрела на Алёну с состраданием:

– Лен, ты меня извини… У нас с тобой, конечно, всякое бывало, но мы ж соседки все-таки. Давай уж лучше в мире жить. А то ты в книжке своей про того фашиста вон как меня прописала, будто злодейку какую-то… Я ж к тебе с добром… Я ж пришла сказать тебе… Ты только не расстраивайся, мужики все такие. Все сволочи! Никому из них верить нельзя. Возьми хоть моего Ваську: когда мы женились, он знаешь какой распрекрасный был, а сейчас, сама видела, через день-ежедень в подъезде пьянющий валяется.

– Рая, я вам очень сочувствую, – пробормотала Алёна, ничего не понимая, – только Васька тут при чем?

– Да я не про Ваську! – отмахнулась Раиса. – Я про другого, про того, кто на тебя в подъезде набросился и на мою дверь толкнул. Я как раз около «глазка» стояла и все видела…

– Ну, и кто он? – быстро спросила Алёна.

– Лен, ты только правда не расстраивайся… – У Раисы от жалости аж глаза были на мокром месте. – Я ж говорю, они все… возьми хоть Ваську моего… То мужик с тобой обнимается, а то…

«Кто со мной обнимается? – заметались мысли в голове Алёны Дмитриевой. – Со мной Дракончег ночью обнимался… Она что, хочет сказать, что на меня напал Дракончег? Что Дракончег – сообщник Короткова?»

Мысль была безумная, но, надо признать, на какое-то мгновение она овладела буйным воображением нашей писательницы. И это неудивительно, если вспомнить совершенно криминальную историю их с Дракончегом знакомства![18]

Но тут же Алёна выкинула такую ерунду из головы. Дракончег не мог подобного сделать. Не мог! И пусть даже Раиса на Библии присягнет, как в американском суде, – Алёна ей не поверит.

– Кто это был? – спросила она совершенно спокойно.

– Ну, твой… ну тот, с которым ты вчера на крыльце обнималась… Помнишь, мы с Ниной Ивановной мимо шли, а вы с ним как раз обнимались. Ты не расстраивайся, Лен, ну что поделать, все мужики сволочи, известное же дело. Но ты знай, я тебе соседка, значит, друг, и в другой своей книжке меня уже по-другому пропиши, по-доброму, сделай такое одолжение! Пропишешь по-доброму? А, Лен?

Алёна только и смогла, что кивнуть. Слов у нее не было. Одни буквы – да и те вразброс…

И опять она словно бы увидела черный пакет с картиной, стоящий в туалете, вспомнила разболтавшуюся рамку, а потом будто услышала голос, говорящий ей по-французски: «Madame, c’est pour hommes! Vous là-bas».

Как бы не так!

* * *

А на тех листочках было написано:

Если бы кто задался целью понаблюдать за магазинчиком «Cravates & foulards», он бы заметил странную картину: около него всегда толпился народ. Хотя нет, не то чтобы толпился… Как правило, там было несколько мужчин, которые фланировали неподалеку от дверей, выжидательно на них поглядывая. Порой они смотрели на часы с признаками некоторого нетерпения. Один заходил, потом выходил, и в магазинчик немедленно прошмыгивал другой.

Это была моя тайная клиентура. Мсье Дени строго блюл регламент, но все же иногда происходили накладки. Ведь после каждого посетителя я должна была привести себя в порядок. Да и клиент порой не мог уложиться в отведенное для него время, и даже звон колокольчика мсье Дени, сигнал, что пора закругляться, не мог заставить мужчину достичь оргазма раньше того времени, которое требовалось его организму и главному органу этого организма.

Чтобы никого не задерживать, я перестала так тщательно наряжаться.

Все дамы тратят массу времени на то,

Чтобы одеться помоднее.

Однако цель в конце концов проста —

Раздеться поскорее!

Надо сказать, это пошло на пользу делу. Мсье Дени был мною доволен.

Беда лишь в том, что у меня оставалось все меньше времени для работы над моими картинами. И я настойчиво потребовала ограничить поток посетителей. Ну разве дело – принимать от трех до пяти человек в день?! Я же не работница завода «Рено», которая стоит у конвейера! Двое в день, и не более того. У меня, в конце концов, кроме плотских потребностей есть и духовные – мое искусство! Или не более двоих, или я снова пойду рисовать на площади…

Мсье Дени дал слово подумать над моим ультиматумом, а пока очень заискивающим тоном попросил меня оказать особое расположение трем его приятелям, добропорядочным господам из провинции, причем… всем троим одновременно.

Я едва не лишилась чувств в первую минуту. «Да за кого вы меня принимаете, мсье Дени?!» Но, возмущаясь, я уже знала, что соглашусь.

Честно говоря, мне приелось однообразие моего почти добродетельного греха: не кричать, не шуметь, не резвиться, не выходить за рамки регламента, заботиться только об удовольствии господ клиентов, а не о своем, шампанское тоже только для клиентов, мне же предписывалось всегда быть трезвой. А иной раз так хотелось отвлечься!

Я для виду пожеманилась и через некоторое время согласилась. Правда, оговорила свое право пить шампанское.

Когда я собиралась в тот день, в доме в кои-то веки появился N.

Я сказала, что еду в театр. Муж скривился:

– Неужели тебе настолько не интересны живые люди, что хочется смотреть на уродов, порожденных чьей-то извращенной фантазией? – изумился он. – Нельзя жить только в мире, созданном воображением!

А я подумала, что именно N своей извращенной фантазией создает уродов, населяющих его картины. Гойя сказал, что сон разума рождает чудовищ… Это он сказал о моем муже!

Разумеется, я ничего не стала отвечать N, только усмехнулась. А потом вспомнила, что, когда меня не вдохновляло общество того или иного покупателя «Cravates & foulards», я закрывала глаза и представляла на месте какого-нибудь толстячка-бодрячка того бретера, который был моим первым клиентом, с его беспокойным взглядом, поджарым телом и неугомонным членом. Действовало безотказно! Так что можно сказать, что я тоже жила в воображаемом мире.

К слову, бретер как-то раз прислал мсье Дени письмо, в котором просил передать мне привет и выразил желание снова повидаться. Однако он так и не появился в моей жизни… Как правило, наемники Иностранного легиона не принадлежат к числу долгожителей, так что у меня на память о нем осталось только нежное послание:

В гостях промежду ваших ног

Я пару раз чуть не издох.

Меня вы сильно обкормили,

Меня вы сильно опоили.

Уж слишком вы гостеприимны!

А чувства наши так взаимны,

Что и я сам вас истрепал,

И так, и этак обнимал,

Все тискал, гнул подковою

Красотку чернобровую!

* * *

Визитка с надписью «НЕТ ПРОБЛЕМ» нашлась там же, куда Алёна ее и положила, а именно – в кармане плаща. Алёна набрала номер, и у нее было такое ощущение, что трубку взяли даже раньше, чем начались гудки.

– Алло? – спросил голос, который она сразу узнала. Не то хрипловатый, не то звонкий, не то низкий, не то высокий – совершенно такой же противоречивый, как внешность Егора Рыжова.

– Егор, здравствуйте, – начала наша героиня, приготовившись долго напоминать об их встрече, однако в ответ услышала:

– Здравствуйте, Алёна Дмитриева!

– Ой! – обрадовалась она. – Вы меня по голосу узнали, да?

– Нет, не по голосу, – усмехнулся он.

– А как?

– Догадайтесь, вы же детективщица.

– Я детективщица, но у меня склероз. Я совершенно забыла, что дала вам свою визитку! К тому же вы мой номер занесли в свою телефонную книжку. И он сейчас определился.

– Садитесь, двоечница, на сей раз ставлю вам пять, – произнес Егор важным учительским тоном, и оба захохотали.

Почему-то от одного звука его голоса у Алёны и от сердца отлегло, и настроение лучше стало. Все-таки разделенная тяжесть становится в два раза легче…

– Ну, говорите, что у вас случилось. Я ждал вашего звонка.

– Это еще почему?! Разве вам звонят все, кому вы свои визитки даете?

– Неправильная постановка вопроса. Я даю свои визитки только тем, в ком вижу людей, которые потенциально готовы мне вскоре позвонить.

Алёна несколько опешила и даже на некоторое время онемела.

– А что, – осторожно спросила она, спустя некоторое время обретя дар речи, – я была потенциально готова?

– Вы очень нервничали, – последовал ответ. – Что-то у вас было не так, значит… Дальнейшее понятно.

Алёна подивилась проницательности Егора и уже не стала уточнять, по какому именно признаку он определил ее нервозность. Вдруг скажет – по повышенному аппетиту? Тогда стыда не оберешься. Тем паче, если судить по аппетиту, он и сам ужасно нервничал…

Да ладно, оставим прошлое в покое. Настоящее более насущно. А впрочем, именно прошлого будут касаться ее вопросы.

Прошлого… будут…

О великий и могучий русский язык, сплошные в тебе оксюмороны!

– Алёна, – перебил ее экстатическое восхищение голос Егора, – что у вас случилось? Чем я могу помочь?

– Ах да, – спохватилась наша писательница, восторженная лингвистка и пуристка. – Сама толком не пойму, что произошло, но, дабы хоть что-то понять, мне нужно знать некоторые вещи.

И она задала Егору вопрос – может быть, не слишком четко сформулированный, однако все же доступный для восприятия.

– Хм… – озадаченно протянул Егор.

– Разумеется, это не бесплатно! – внесла необходимое уточнение Алёна, решив, что частный детектив считает задачу слишком хлопотной.

– Да нет, в данном случае как раз бесплатно, – засмеялся Егор. – Я растерялся только из-за того, что поразился совпадению. В настоящий момент на меня с неба упала некая информация о вашем персонаже номер один. Ну а о персонаже номер два я просто знаю довольно много, поскольку в конце лета с ним работал, то есть разрабатывал его как объект. Так вот, один из ваших фигурантов связан с неким Пэнтром, французским гражданином русского происхождения, живущим в Париже. А названный Виктóр Пэнтр подозревается, и небезосновательно, в организации того самого приснопамятного звонка в Шереметьево-2, после которого нас посадили в Нижнем. Помните?

– Помню, конечно.

– У вас-то есть все основания благодарить Пэнтра, ведь вы прилетели прямо домой, а сколько народу…

– Нет, – перебила Алёна, подумав, что лучше бы она вернулась домой на поезде «Нижегородец», чем в «Мазде» Шуры Короткова, тогда хоть от его персоны она была бы избавлена, – тут все сложнее, чем вы думаете. Но к моим вопросам это, пожалуй, не имеет отношения. Хотя…

Ее вдруг осенила идея. И она задала еще один вопрос.

– Ого! – изумился Егор. – Между прочим, да, вы угадали. Сие, в принципе, общеизвестно, он этого не скрывает, может быть, даже гордится. Оттуда, кстати, растут и многие его связи… Но где именно – я должен выяснить.

– А откуда вы узнали, что тот Пойнтер организовал звонок?

– Пойнтер – порода охотничьих собак, – засмеялся Егор, – а нашего мсье зовут Пэнтр, что по-французски означает «художник». Теперь по существу. Узнал не я, вы меня сильно переоцениваете. До его связи со звонком докопались более компетентные органы. А мне просто нашептали на ушко инфу. Вы ведь помните, с кем я сплю? Ну вот она и…

Алёна не слышала. Она смотрела на стену, где недавно висела в своей замечательной старинной рамке «La vendeuse de fleurs à la place de la Madeleine». Смотрела на стену, но видела не золотистые обои, а маленький пюс на авеню Трюдан, и стойку с аляповатой мазней, и криво повисшую табличку: «V. Peintre». Потом, вынырнув из воспоминаний, как будто снова увидела черный пакет посреди туалета и полную тишину, царившую там.

Подумала немножко, кое-что сопоставила…

– Скажите, а кто именно из двух моих персонажей связан с Пэнтром, первый или второй?

– Первый, – ответил Егор, и Алёна удовлетворенно кивнула. Она так и думала.

Значит, первый остался в Париже, в то время как…

– Егор, слушайте, а что, тот второй… он летел в одном самолете с нами?

– Ха! – откликнулся Егор. – Вы опять угадали. Правда, я его с трудом узнал. Паспортный контроль он проходил в джинсах и какой-то дурацкой рубахе, а в самолет садился в пуловере и «стетсоне». И не снимал его всю дорогу, хотя в нем ни головы приклонить, ни сесть толком. Я обсмеялся – думал, он меня углядел и маскируется. Но это же глупо, я своих фигурантов в любом гриме узнаю.

«А я нет», – печально подумала Алёна.

– Более того, я должен вам сказать, что в Нижнем… – продолжал Егор.

– Я знаю то, что вы хотите мне сказать, – перебила наша героиня.

– Вы знаете, что он почему-то сразу уехал из аэропорта и вернулся в Москву поездом?

– Да, – сказала Алёна. – И даже знаю, почему он так сделал.

– А мне скажете? – осторожно поинтересовался Егор.

– Скажу, но только когда все в голове уляжется, – пообещала она. – А прежде мне еще кое-что нужно выяснить. Рассказывайте, что известно вам.

– Хорошо, – согласился Егор. – Сейчас скажу все, что мне известно, а спустя некоторое время добавлю еще. Договорились?

– Договорились. – Алёна достала блокнот. Без бумаги и пера никуда!

Наконец рассказ частного детектива закончился.

– Неслабо… – пробормотала Алёна. – Почти исчерпывающий ответ на все мои вопросы. Да, кстати! А как вышло, что вы знаете, когда номер второй приехал в Москву? Вы что, за ним следили? Почему вы вообще им интересуетесь? Он-то к Пэнтру вроде не причастен.

Егор хмыкнул и помолчал, словно раздумывая: соврать или правду сказать? Потом решился:

– Штука в том, что мне поручил следить за ним персонаж номер один. Я, собственно, и в Париж летал именно по этому поручению. Персонаж номер один очень его опасался, так что я у второго все время на хвосте висел. Только на некоторое время потерял из виду в аэропорту. Я в терминале Е-2 впервые оказался, ну и заблудился малость. К счастью, потом в самолете его обнаружил. Правда, номер первый почему-то на рейс не явился. И в Москву прилетел только через два дня…

Алёна охнула, вспомнив тишину в туалете. Боже мой, ну и в компанию она попала! В такой компании и до смерти зашибить могут!

А впрочем, в данный исторический момент все живы. И номер первый, и она сама. Что любопытно, вообще говоря. Больше всех пострадал пока… как его… Гена Комаров? Нет, не Гена, а Лева, и не Комаров, а Пономарев. Ну, бывший ухажер Киски, которого автомобильный каскадер Шура Коротков вверг в аварию и который вот только что из комы вышел.

Интересно, как люди из комы выходят? Они помнят все, что было с ними до того, как они в ту самую кому вошли? Или начисто забывают? Собственно, у Алёны был всего один «знакомый», довольно долго пребывавший в коме, а потом восставший. В свое время он был знакомым, почти что родственником большинству народонаселения бывшего Советского Союза, и звали его Си-Си. И этот Си-Си (привычка американосов называть друг дружку по первым буквам имени и фамилии казалась неиспорченным русским ужасно неприличной!) из комы не вышел, а, можно сказать, выскочил, причем бодренький, как огурчик. Может, и Гене так же повезло, как герою того фильма? Вышел, вспомнил все, и…

И?

– Эх-аяй, – сказала Алёна Дмитриева так, как не говорят нигде в мире, кроме как в Нижнегорьковщине. Она местного дурацкого выражения никогда не употребляла, но сейчас просто не могла его не употребить. Потому что очередная догадка прилетела из ниоткуда и довольно чувствительно стукнула ее по голове. – У меня еще вопрос возник. Можно его добавить?

– Валяйте, – весело отозвался Егор. – Люблю, когда мне задают вопросы. Главное, чтобы у меня имелись на них ответы! Так что добавляйте.

Алёна добавила.

– Сделаем, – пообещал Егор. – Как выясню, позвоню. Что-нибудь еще?

– Да. Каким образом информация, которая, конечно, является коммерческой тайной номера первого, попала к номеру второму? И каким образом ею обладаете вы? Не думаю, что первый ставил вас в известность о своих встречах с Пэнтром и прочем.

– На самом деле все просто, – проговорил Егор с оттенком смущения. – У первого номера есть секретарша по имени Света. Бывшая мисс Столица, между прочим, знай наших! Номер первый хороший человек, но есть у него одна слабость: он не спит с секретаршами. Считает моветоном. А секретаршам, представьте себе, нужно, ну просто архинеобходимо, чтобы начальник с ними спал. Такая у них жанровая потребность. И если начальник жанру не соответствует, секретарше кажется, что он ее не ценит, и она с горя и неудовлетворенного профессионализма начинает искать другого любовника. Вот и Светка нашла другого, который оценил ее адекватно. А другим оказался… Угадайте с трех раз – кто!

– Да что тут гадать – номер второй.

– Правильно! – обрадовался Егор. – Но не только он. У Светки есть еще один любовник. Угадайте с двух раз – кто?

– Если я не ошибаюсь, тот, у кого еще одна любовница есть – жена командира отряда быстрого реагирования, – давясь смехом, ответила Алёна.

– Вы теперь отличница, браво! – сообщил Егор. – Ну что, я начинаю разрабатывать ваши предыдущие вопросы? Или еще что-то хотите сказать?

– Слушайте, – нерешительно проговорила Алёна, – я еще вот о чем подумала… Если вы так легко выдаете мне секреты клиента, значит, вы и меня можете кому-то заложить? То есть мой интерес к обоим фигурантам.

– Да запросто заложу! – весело согласился Егор, и глазом не моргнув. То есть Алёна, понятное дело, не видела, моргал ли он глазом, а также поводил ли бровью, но почему-то ей казалось, что он этого не делал. – Непременно заложу, если мне поступит заказ и я возьму вас в разработку. Пока такого заказа нет, так что можете спать спокойно. Хотя, как я понимаю, покой нам только снится?

– Вот именно, – согласилась Алёна. – Ну что, до связи?

– До связи, – сказал Егор, и в трубке раздались гудки.

Алёна немножко посидела и подумала. Еще раз сходила и посмотрела на изувеченную картину и разбитую рамку. Поцарапала ногтем по инициалам M-O Х, покачала головой недоверчиво… Потом включила мобильник, который немедленно выдал ей информацию о том, что абонент с тем же номером, который был у Виталия, звонил ей еще четыре раза.

Да хоть пятнадцать!

Она набрала телефон Короткова и слушала безответные гудки довольно долго. Да, Шуре сейчас не позавидуешь! Деньги потерял, то, что ему было поручено, не сделал. Наверное, его с той стороны крепко допекают, а сейчас еще Алёна подключится…

По-хорошему, плюнуть бы на него и вообще оставить ситуацию в покое, но писательница знала, что ситуация всяко не оставит в покое ее. А она не принадлежала к числу тех людей, которые ждут, когда Магомет придет к горе. Наша героиня сама была такой горой! И разных там магометов, которые осмелились играть с ней в свои коммерческие игрушки, желала поставить на место. А вернее – добиться, чтобы ее раз и навсегда оставили в покое. Хотя нет, все же желание обвести вокруг пальца тех, кто пытался обвести вокруг своих пальцев ее, влекло Алёну сильней!

Она немножко запуталась в этих пальцах и попыталась в них разобраться, потом плюнула на все сокрытые движители на свете и написала Шуре Короткову эсэмэску, назначив встречу. Отправила ее – и в который уже раз в своей жизни вспомнила обычай приамурских охотников ловить тигра в ловушку, помещая туда собаку. Тигр больше всех мяс любит собачатину, к жертве придет, сунется в ловушку, а тут за ним захлопнется дверка, ну и охотники подоспеют… Так вот Алёна Дмитриева не единожды уже размышляла, какая злая сила вынуждает ее играть роль той собачонки, причем саму себя заталкивая в ловушку.

Ответа она, как всегда, не дождалась ни от себя, ни от кого-то другого.

И начала потихоньку собираться на очередное в своей жизни сражение.

На бой кровавый, святой и правый, марш, марш вперед, рабочий народ!

Бой, конечно, был святой и правый, факт, но две тезы истине не соответствовали. Во-первых, Алёна не была рабочим народом – так себе, гнилая интеллигенция, как некогда выразился государь император Александр III, а во-вторых, все же не очень хотелось, чтобы вышеназванный бой выдался кровавым…

Но это уж как бог даст, с его волей не больно-то поспоришь!

Алёна и не пыталась.

И все же на душе у нее было тяжко. Такая вот, с тяжестью на душе, понурая и унылая, вышла она во двор – и первое, что услышала, был радостный детский голос:

– Привет! А я работаю дворником!

– Привет, Артем, – сказала Алёна и улыбнулась, потому что при виде шестилетнего соседа с третьего этажа у нее рот сам собой всегда расплывался в улыбку.

Это было необычайно жизнерадостное, добродушное, обаятельное и трудолюбивое существо. Воспитывала его в основном бабушка, потому что мама (папа канул в какие-то неведомые дали, оставив беременную жену) день и ночь работала в кардиоцентре, врачуя чужие сердца и немилосердно надсаживая свое. Бабушка, несколько унылая и угрюмая прежде, расцвела и помолодела с тех пор, как Артем осчастливил мир своим появлением на свет, похудела, зарумянилась и частенько хохотала, носясь по двору так, что можно было подумать, будто ей не шестьдесят шесть годков, а всего шесть, как и Артему. Что бабушка, что внук были чрезвычайно деятельны и обожали приносить человечеству всяческую пользу. Зимой они прокапывали в сугробах дорожки и чистили ступеньки, которые то и знай покрывались наледью, весной собирали в кучи прошлогодние листья и мели двор, летом пропалывали обширные клумбы, пока не уезжали на дачу, ну а осенью опять же мели неисчислимое ржавое золото, которое щедро рассыпали населяющие двор березы. Работа дворника была для Артема заветной мечтой. Неведомо, конечно, останется ли она таковой в более сознательном возрасте, однако пока весь местный народ благословлял юного трудоголика.

Вот и сейчас – аккуратные кучки палой листвы украшали двор, а на бортике крылечка были разложены разноцветные стеклышки, ржавый ключ, сломанный фонарик и еще много всякого барахла, на которое почему-то невероятно западает детвора. Впрочем, кое-что явно не относилось к разряду выброшенного мусора, и бабушка Артема произнесла озабоченно:

– Наверное, надо объявление написать. Люди потеряли, наверное, люди беспокоятся… Вдруг хозяева найдутся?

У Артема сделалось несчастное лицо, и Алёна сказала:

– Зачем объявления? Что с возу упало, то пропало. Я думаю, все это, – она покрутила пальцем над фонариком, ключом, осколками и прочим, – можно рассматривать как трофеи, пусть не боевые, но археологические, скажем так, которые Артем просто должен оставить себе.

– Трофеи! Что с возу упало, то пропало! – заорал обаятельный дворник и принялся носиться по двору, а наша героиня пошла своим путем, и на душе у нее заметно полегчало.

* * *

А на тех листочках было написано:

Ну что я могу сказать о той встрече, которая разрушила весь мой мир и погубила мсье Дени?.. Я сразу почувствовала неладное, лишь только увидела тех троих. Двое были зрелые мужчины под пятьдесят, а один – совсем юнец. Черные узкие и какие-то очень длинные глаза, затравленный взгляд исподлобья, волосы блестящими перьями спадают на низкий белый лоб… Он вообще был очень бледен. Я подумала, что юноша похож на индейца, какими их рисуют на картинках.

– Что это значит? – воскликнул мсье Дени. – А где господин…

И хозяин магазина назвал фамилию, которая мне ничего не говорила, поэтому я ее не запомнила. Впрочем, имя отсутствующего не имело никакого значения.

– Он заболел, – ответил один из мужчин, с такими же блестящими волосами и такими же длинными глазами, как у юноши. Да и вообще черты их были схожи, вся разница в том, что старший порядочно обрюзг, глаза его заплыли, а волосы подернулись сединой. – Поэтому я прихватил моего Этьена.

«Это его сын! – растерялась я. – Он что, спятил? Он хочет заниматься невесть чем на глазах у сына? Но мальчишка ведь может рассказать обо всем матери!»

У моего хозяина тоже сделались испуганные глаза.

– Да как же… да разве… – забормотал он. – Неужели вы не опасаетесь, что…

Мсье Дени начал заикаться, но я поняла, что он имеет в виду то же, что и я. Этьен вполне может проболтаться об этом посещении, и…

Отец Этьена – фамилия его была Брюн – оказался сметлив.

– Если вы волнуетесь, что меня станет ревновать супруга, то не тревожьтесь: господь забрал ее к себе еще три года назад. Но скоро в нашем доме появится новая хозяйка: вот его, мсье Бугье, моего старинного приятеля, дочь Франсин через неделю обвенчается с Этьеном. А пока мы с Бугье решили приобщить парня к некоторым радостям, чтобы он смог открыть их своей молодой жене.

И приятели заговорщически засмеялись.

– Мой сын еще мальчик, – доверительно сообщил отец Этьена, повернувшись ко мне. – Препоручаю его вам. Вы будете у него первой, вы понимаете? Я хочу, чтобы он понял: женщин не нужно бояться, ибо они могут быть источником величайшего наслаждения.

А поскольку мсье Дени по-прежнему смотрел с опаской, мужчина вынул пухлый бумажник:

– Послушайте, мсье Дени, во сколько вы оцениваете свое спокойствие? Называйте сумму! Вы знаете, деньги для меня не имеют значения. Главное, не мешайте нам до тех пор, пока мы вас не позовем, пусть даже утром. Любая сумма, ну!

Дени что-то там сказал, Брюн отсчитал франки не торгуясь.

Я смотрела на Этьена. Мне было не по себе, и ему тоже было не по себе. Юноша старался даже ресниц не поднять в мою сторону, но как же они трепетали…

По его бледному, красивому лицу я читала, словно по раскрытой книге.

Ах, эта бездна между женских ног!

Ах, эта тьма, благоуханье это,

Вместилище нездешнего секрета…

Кто эту власть осилил, превозмог,

Кто хоть однажды в бездну ту не канул —

И к плотской жизни бодро не воспрянул

С мечом, готовым снова, снова, снова

Пронзать ему раскрывшееся лоно?

Ну да, силы его были неистощимы. Его отец и будущий тесть, которые казались крепкими как дубы, далеко отставали перед юношеской неутомимостью Этьена. Мы пили много шампанского. Я опьянела, но на мальчишку оно никак не действовало.

Оба представителя «старой гвардии» вздремнули, а Этьен все не унимался. Я была совершенно пьяна и плохо соображала, что со мной, учительницей, делает не в меру ретивый ученик.

Я так пьяна! Я не соображаю,

Куда и как меня имеет этот homme.

Я то ору, то песни распеваю,

А в голове ужасный бом-бом-бом.

Мой взор исколот сотнями искр-игл,

В моем сознании profundis – бездна – дно…

«Ну кто бы вас, красавица, не выпил,

Как за обедом легкое вино?»[19]

Потом проснулись старшие – проснулись с новыми силами. Им было совершенно наплевать на меня, на мою усталость, мое изнеможение. Я была почти без памяти и мечтала только об одном: чтобы это поскорей кончилось. Вообще два деревенских мужлана были мне отвратительны буквально всем, начиная от запаха их пота и кончая тем, что они, опившись шампанского, никак не могли достичь оргазма, снова и снова терзали меня.

Mon Dieu, Bon Dieu,

Все это людьё

Такое мудьё

В обращеньи со мной,

Что охота «Adieu!»

Им навеки сказать —

И отправиться спать… Одной.

Но вот что удивительно! Как ни замучили меня Брюн и Бугье, стоило ко мне прикоснуться Этьену, я оживала. А в конце концов, опьянев, я вовсе потеряла голову и начала просить, чтобы те двое ушли и оставили меня только для Этьена… Потом вдруг уснула как убитая и ничего далее не помню.

* * *

Салон «Sun rays» оказался вполне схож со своей черно-геометрической вывеской, однако оформлен был в песочно-оранжевых тонах. Располагался он в подвальном помещении, и Алё– не невыносимо захотелось поскорей броситься отсюда прочь. Вообще-то клаустрофобия ей не была свойственна, однако в этой гнетущей цветовой гамме – такое ощущение, что вокруг бушевал самум! – немудрено было впасть и в клаустрофобию, и в депрессию, и даже в мизантропию.

В салоне играла какая-то релаксирующая мелодийка (черт его знает почему, но подобные нашу героиню никогда не успокаивали, а, напротив, всегда поднимали ее, героини, боевой дух). Для кого музычка играла, неведомо, потому что в салоне царила полная тишина. Впрочем, возможно, все клиентки и клиенты залегли по кабинетам и релаксировали на полную катушку. За стойкой ресепшен было пусто. Алёна начала оглядываться, как вдруг из двери с табличкой «Солярий» вышла девушка, при виде которой она на миг неприязненно прищурилась. Надо же, видела брюнеточку только дважды, и то мельком, но, несмотря на свою отвратительную зрительную память, запомнила ее, как сфотографировала. Сейчас, в форменном халатике лимонного цвета (Алёне немедленно пришло в голову сравнение с принцем Лимоном и бароном Апельсином), девица выглядела совсем не столь эффектно, как в аэропорту, где она была вся такая с иголочки (писательнице снова вспомнился диалог из романа «Граф Монте-Кристо»)… И в выражении ее лица было что-то другое… Нервное ожидание, вот что!

«Интересно, Коротков рассказал ей про наши с ним дела? Или жена, как обычно, все узнает последней? А может, здесь как раз тот случай, когда муж и жена – одна сатана?»

– Добрый день, – произнесла Киска, видимым усилием нагоняя на лицо профессиональную улыбку, которая в народе называется американской, рекламной, «улыбкой Карнеги» или попросту «сушить зубы». – Вы к кому-то на прием? Или вы у нас впервые? Я готова рассказать вам обо всех услугах, предоставляемых нашим салоном.

– Извините, вы случайно не Катя Короткова?

Лицо у девушки мигом изменилось – стало испуганно-ожесточенным:

– Вы… та самая писательница, да?

«Та самая» – это было хорошо сказано… Прозвучало очень выразительно! Да, похоже, муж и жена – все же одна сатана.

– Шура уже едет сюда, а вы… вам придется чуточку подождать. Проходите.

– Куда?

– Вот сюда.

Киска открыла дверь в тесный кабинетик с табличкой «Диагностика». Здесь стояли крошечный столик с большим компьютером, крутящийся стул и раскладное кресло. Много места занимал стеллаж с какими-то папками, наполовину загородивший дверь в соседнюю, смежную комнату. На стене висели различные сертификаты, подтверждающие квалификацию работников «Sun-rays».

Еще на полу стояли электронные весы. При взгляде на них Алёна вспомнила, что сегодня она, от всех треволнений, в принципе забыла поесть, а завтрак ее состоял только из чашки кофе с молоком и банана. Для фигуры замечательно, но для самочувствия не слишком.

Кабинетик Алёна мигом окинула взглядом. Но прежде всего заметила, что тут нет окна – вместо него в стену вмонтирован кондиционер. Вообще крохотная комнатушка была похожа на ловушку. Алёна вспомнила игру с Дракончегом в рифмы и инстинктивно попятилась: комнатушка-ловушка – недурно в смысле буриме, но мало устраивает в обыденной жизни. А вдруг ее здесь запрут? Конечно, у нее есть мобильный, с которого можно вызвать на помощь милицию, но сама мысль о том, что придется ее вызывать, вселяла тоску. И Алёна повернулась к Киске:

– Извините, а можно мне сначала в туалет?

– Вон туда, по коридору.

Не то чтобы Алёне в туалет было радикально нужно – просто хотелось, как выражаются военные, примениться к местности. А именно – отыскать пути к отступлению. Что-то как-то неважно было у нее на душе… Фразочка Виталия, брошенная вчера, насчет того, что нынче на Патриарших будет интересный детектив, продолжала оставаться актуальной и сегодня.

Наверное, зря она все это затеяла. Может, лучше забрать из бумажника Короткова свои десять тысяч, а остальное вернуть, потом отдать второму фигуранту то, что тот столь бешено ищет, – и, снова повесив свой экстравагантный парижский сувенир на стену, жить дальше так, как жилось прежде… В общем-то, и теперь еще не поздно отработать обратный ход. Киска ведь не сумеет удержать Алёну, если она вдруг бросится наутек. Да и не станет удерживать, если швырнуть в качестве отступного бумажник ее благоверного…

Или все же станет?

Впрочем, проверять, как будет действовать девица, наша героиня не намеревалась. Она не повернула назад, а пошла вперед.

Минуя приотворенную дверь с табличкой «Солярий», из-за которой слышалось гудение вентилятора, Алёна бросила туда взгляд и увидела очень бледного молодого человека в черном. Очевидно, тот ждал своей очереди загорать. Вид у него был ужасно болезненный, и поднабрать ультрафиолета ему бы очень даже не помешает.

Дохляк, конечно, редкостный. В случае чего на его помощь рассчитывать нечего.

Нет, никакого «случая чего» не должно произойти, не надо нагонять негатив!

А вот и туалет. К своему огорчению, Алёна убедилась, что в нем тоже атмосферу создает исключительно кондиционер и окон, через которые можно было бы удрать, нету.

На нужное время наша героиня задержалась в туалете, а потом вышла, вернулась в холл к Киске, и та снова провела ее в кабинетик диагностики. Алёна села в единственное кресло, которое, как ей было известно по посещениям других косметических и массажных салонов, легким движением руки превращается в элегантную кушетку.

Телефон в сумке зазвонил. Егор!

– Ну что, девица-красавица, – весело произнес частный детектив, – посмейте только упрекнуть меня в неоперативности! Я все разузнал. Есть время выслушать?

– Разумеется, – быстро сказала Алёна, хотя Коротков мог явиться в любой момент.

Егор начал рассказывать. Она слушала, иной раз удивленно восклицая, иной раз смеясь или неодобрительно качая головой. А в общем-то, в который раз убеждалась, что с помощью элементарной догадливости, умения логически мыслить и простейшего жизненного опыта можно выяснить очень многое, даже не прибегая к услугам информаторов. Кажется, к таким выводам приходила и небезызвестная мисс Марпл… С одной стороны, это невольно возникшее сравнение польстило Алёне, с другой – огорчило ее, ведь мисс Марпл была хоть и милая, но очень старенькая леди, а назвать нашу героиню старухой могла лишь какая-нибудь совершенно безмозглая злопыхательница лет семнадцати-восемнадцати от роду. С третьей стороны – если бы молодость знала…

Наконец Егор отключился. Едва Алёна успела убрать телефон, как за дверью послышались шаги и голос Короткова:

– Где она?

Ответа Киски писательница не слышала: наверное, та лишь махнула рукой на кабинет диагностики. Дверь резко распахнулась, и в тесноту комнатушки ворвался Корóтков, рявкнув с порога:

– Гони мои деньги, сука!

– От суки слышу, – хладнокровно ответила Алёна и покрепче взялась за бока компьютера.

Ах да, мы забыли сообщить, что, едва заслышав шаги Командора… то есть, извините, шаги Короткова за дверью, наша героиня, со свойственными ей проницательностью и дедуктивными способностями, о которых мы уже упоминали, примерно прикинула, что сейчас может произойти. Поэтому, вскочив с дивана, шмыгнула за письменный столик, под защиту компьютера, да еще взялась за него двумя руками, рассудив, что в случае сражения это будет очень даже не хилое оружие. При встрече с головой Короткова электронному мозгу, конечно, будет нанесен огромный ущерб, однако и Шуриным мозгам тоже не поздоровится!

Тут, правда, мысль об уголовной статье за превышение необходимой обороны пришла Алёне на ум, и она решила слишком сильно Короткова все же не бить. Не до смерти, словом.

Итак…

– Гони мои деньги, сука!

– От суки слышу.

– Что? – задохнулся Коротков, не ожидавший такого словесного хулиганства от интеллигентной женщины.

Воспользовавшись возникшей паузой, Алёна спокойно объяснила, что, к сожалению, бумажника у нее с собой нет.

– Как нет? – Глаза Короткова чуть, как любят писать господа беллетристы, не выскочили из орбит. – Ты же обещала, что принесешь!

– Вы мне тоже много чего обещали, – возразила Алёна. – И вообще, будьте любезны обращаться ко мне на «вы».

– Я обещал деньги отдать и отдал! – рявкнул Коротков, как эгоист и эгоцентрист игнорируя все местоимения, кроме первого лица единственного числа.

– Ага, только сразу и забрал, – кивнула Алёна. – Да еще и картину украл.

Коротков оставил это без комментариев, но голос чуть понизил:

– Ты же говорила, что…

– На «вы», плиз, – спокойно сказала Алёна, уже чувствуя, что электронный мозг компьютера останется цел и невредим.

– Вы, – проскрежетал Коротков, – говорили, что принесете деньги.

«Выходила к ним горилла, им горилла говорила, говорила им горилла, приговаривала», – вдруг вспомнила Алёна бессмертного «Бармалея». И как-то почему-то перестала бояться.

– Да, я говорила, вернее, писала в эсэмэске, что принесу деньги, но не просто так, а в обмен на информацию, – добавила Алёна. – Я готова заплатить ими, разумеется, за вычетом десяти тысяч вашего долга, – уточнила она и посмотрела на Короткова, который, надо отдать ему должное, стойко перенес «укол зонтиком», только перекосился малость (ну а кто не перекосился бы на его месте?!), – за сведения о том, кто вас ко мне подослал, или, выражаясь более доступным вам языком, кто вас на меня навел.

– Не лезла бы ты… не лезли бы вы не в свое дело! – хрипло заявил Коротков. – Не знаете, с кем связываетесь. Лучше бы подобру-поздорову отдали ему то, что ему надо, а мне деньги вернули, и все было бы нормально.

– Я не возражаю раздать всем сестрам по серьгам, – кивнула Алёна. – Мне и самой хочется, чтобы все было нормально. Но сначала я хочу повидаться с тем человеком и кое-что ему сказать. Можно с глазу на глаз, можно при свидетелях – мне, собственно, вшистко едно.

Черт знает, почему, наверное, из куража и чистой вредности она вдруг заговорила по-польски. Впрочем, «заговорила» – слишком громко сказано, по-польски Алёна знала только эти два слова, да еще совсем уж сакраментальные «дзенкуе бардзо», «пся крев», «польский гонор» и «ще Польска не сгинела». Однако на Короткова «вшистко едно» почему-то произвело впечатление.

– Ну ладно, – буркнул Шура. – Он сейчас придет. Тоже хочет с то… с вами, значит, встретиться.

В ту же минуту из приемной донесся встревоженный голос Киски:

– Погодите, вы к кому?

Коротков усмехнулся:

– А вот и он. Явился – не запылился!

Дверь открылась – и Алёна ахнула. На пороге стоял Виталий.

Вот уж кого она меньше всего ожидала увидеть… Значит, она все напутала со своей хваленой дедукцией? Выходит, так. И получилась у нее сущая индукция, а вернее всего, ерунда полная.

Виталий и Коротков! Ну и дела…

– Значит, все это подстроили вы? – не то с презрением, не то с изумлением проговорила Алёна.

Шеметов покраснел – но тоже, как недавно и Коротков, явно не от стыда, а от злости:

– Если тут кто-то что-то подстроил, так только вы! Мало того что вас черт принес куда не надо и когда не надо, так вы немилосердно вырубили меня в аэропорту! Вот уж не предполагал в женщине подобной жестокости! Ударили по голове, украли картину…

– Я вас ни по чему не ударяла, – спокойно, с полным сознанием своей невиновности (и мы все пойдем в свидетели того, что ни по чему она никого не била!) сказала писательница Алёна Дмитриева. – А что касается картины, то я ее купила, вы же ее у меня украли. Вы первый начали, покусившись на чужое имущество. А я всего лишь возвращала свое.

– Свое! – зло повторил Виталий. – Что б вы понимали, что тут свое, а что чужое!

– А мне и понимать нечего. Вы стащили пакет с картиной с транспортера, а значит, украли, все очень просто. Стащили – и деру. А эти ваши фокусы с ножичком!

– С каким? – неприветливо глянул Виталий.

– Да с вашим талисманом. Правильно вы говорили, что нельзя с ним расставаться, удача от вас сразу отвернулась!

– Ничего не понимаю, – насупился Виталий.

Его дешевое упрямство разозлило Алёну:

– Чего вы не понимаете? Того, что подбросили в мою сумку свой нож, чтобы меня тормознули на досмотре? Я вас, конечно, не запомнила тогда, зато вспомнила теперь и прямо вижу, ну ви-и-ижу, как вы с вымученной такой усмешечкой говорите: дескать, ножик мне понадобится, чтобы маникюр делать и бутылки открывать.

– И что тут криминального? – удивился Виталий. – Теперь я припоминаю, что действительно говорил нечто подобное в аэропорту Шарль де Голль… Но разве там были вы? Я помню какое-то прилизанное существо…

– Ага, ага, то-то вы на милонге вели разговоры о гладеньких головках девочек, которые «латину» танцуют! Вы хотели уточнить, ношу ли я гладкие прически. Вы еще не были уверены, я это или не я! А ножик был ваш, не спорьте, вы знали, какие в нем лезвия, знали, что и все для маникюра есть, и открывашка, и штопор. А выражение лица тогда у вас было самое несчастное, я помню. Конечно, вам жаль было ножа. Талисмана к тому же. Ваш это был нож, ваш, не спорьте! Иначе зачем бы вы сегодня на Покровке покупали точно такой же? Я видела вас через витрину, потом специально в магазин зашла, чтобы уточнить. Вы без талисмана дня прожить не можете, вчера потеряли, а сегодня бросились новый покупать. Нельзя быть таким суеверным! Вы от черной кошки не шарахаетесь в обход случайно?

– Почему вы решили, что я вчера нож потерял? – угрюмо буркнул Виталий, высокомерно пропустив пассаж про кошек мимо ушей. – Все какие-то фантазии!

– Никакие не фантазии, я его видела собственными глазами, – злорадно сообщила Алёна, вспомнив жизнерадостного Артема и его «археологические трофеи»: фонарик, ключ, стеклышки – и новенький, хоть и перепачканный в земле, складной красный ножик с белой эмблемой знаменитой швейцарской фирмы «Wenger Classic». Ничего, пусть теперь талисман Артемке послужит, у Виталия уже есть другой.

– Видели? – возмутился Виталий. – А почему не подобрали, если знали, что он мой?

– Да ведь что с возу упало, то пропало, – загадочно ответила Алёна.

– Ну, предположим, там, в аэропорту, нож был мой, – пошел на попятный Виталий, поняв, что невозможно отрицать очевидное. – Но я ведь мог его просто уронить нечаянно в вашу сумку…

– Ага, ага, – ехидно сказала Алёна, – охотно верю, что свой талисман, которому с тех пор дважды искали замену, вы нечаянно уронили, а потом, увидев его, ни слова не сказали и даже не спохватились! Вы были заняты только тем, чтобы украсть мою картину!

– Да не нужна мне ваша картина! – огрызнулся Виталий. – Я ее нечаянно взял. Перепутал пакеты. И, если обнаружил бы подмену, вернул бы ее вам.

– Ну да, вы нечаянно мою сумку взяли – и даже не заметили разницу в весе, конечно, – невинно кивнула Алёна. – Для вас что пять килограммов, что пятьсот граммов – вшистко едно, верно?

Черт, опять вылез полонизм! Впрочем, Виталий на него не отреагировал.

– Ну, такое замечают только слабые женщины, а мужчины особой разницы не видят, – гордо сказал он. – Хотя назвать вас слабой язык не поворачивается. Как вы меня по голове навернули, просто уму непостижимо! Немилосердная! Жестокосердная! Безжалостная! А я-то, как дурак, бросился вас вчера спасать, когда этот разбойник…

– Да у вас с ним было все расписано как по нотам, вся партия виртуозно разыграна! – воскликнула возмущенно Алёна. – Вам надо было выступить в роли моего спасителя, проникнуть в мою квартиру и попытаться снова украсть картину. Вы же смекнули, что я вас на милонге не узнала! Но когда, уже дома, я упомянула, что «Продавщицу цветов» у меня чуть не стащили в аэропорту Шарль де Голль, вы испугались, что я вас узнаю, съежились, скукожились и быстренько сбежали. А на другой день подговорили своего сообщника, – презрительно мотнула она головой в сторону Короткова, – обманом влезть ко мне…

И осеклась, потому что увидела лицо Шуры. У того был вид человека, который чем-то подавился и не в силах это ни проглотить, ни прожевать. В первое мгновение Алёне даже захотелось постучать его по спине. И только потом она поняла, что Коротков подавился изумлением.

И выражение его лица мигом поставило все на место.

Нет, ну в самом деле, что бы ей было посмотреть на Короткова чуть раньше? И как она могла забыть то, что сказала Раиса…

– Я подговорил?! – вскричал Виталий. – У нас партия была разыграна?! У вас что, глюки?!

– Сейчас у тебя будут глюки, Виталик, – произнес какой-то незнакомец, внезапно появляясь в дверях.

Впрочем, почему такой уж незнакомец? Особо догадливые читатели, конечно, смекнули, что это был тот самый человек, с кем наша героиня «обнималась» на своем крылечке на глазах у Раисы и Нины Ивановны. А также именно он был…

* * *

А на тех листочках было написано:

Как меня добудился мсье Дени, даже не представляю. Всем своим видом он являл картину такого сурового осуждения, что я чуть не зарыдала от стыда. А потом подумала: да какого черта! А кто меня втравил в эту историю, кто заставил предаваться свальному греху, как не он?

– Подайте-ка мне шампанского, мой добрый хозяин, – сказала я. – И перестаньте на меня смотреть так, будто вы – пастырь, который норовит постричь в монахини заблудшую овцу. Если бы не ваша алчность, вчерашней вечеринки бы не было.

– О да, я виню только себя! – немедленно заверещал мсье Дени, который, на мое счастье, был непомерно склонен к самобичеванию. – Простите меня, Мадлен, что я втравил вас в такую историю. Эти господа – самые настоящие хряки. Вы, наверное, больше никогда не захотите переступить порог моего магазина?

Он был ужасно обеспокоен, и я не стала говорить, что, пожалуй, с меня и в самом деле довольно.

– Мне нужно немножко отдохнуть, – уклончиво сказала я. – Несколько дней. Потом я протелефонирую вам! При первом же удобном случае.

Мсье Дени поймал мне такси. Могу себе представить, что подумал о нас водитель! Но мне было наплевать на всех, я жаждала добраться домой – и больше ничего не хотела. Мне казалось, теперь я в жизни не взгляну ни на одного мужчину. Даже воспоминания об Этьене меня не воскрешали.

Я сказалась больной. Да я и была больна. У меня болели каждый нерв, каждая клеточка тела!

«Кажется, с меня достаточно, – думала я не без опаски. – Я заигралась в эти игры. Пора, пора кончать! Если мою тайну каким-то образом узнает N, то мигом вышвырнет меня из дому, и я не получу не только половину доходов с его картин, на что имею право согласно брачному контракту, но и вообще останусь нищенкой. Тогда мне останется одна дорога – на панель. А мой сын, что будет с ним? На N в этом смысле плохая надежда, он начисто лишен отцовских чувств, как всякий петух, который занят только тем, чтобы оплодотворить курочку, а там уж та сама пусть несет яйца и высиживает их. Ну что ж, превращусь и я в наседку, которая сидит в своем курятнике и носа не кажет за порог».

Целую неделю я вела жизнь смиренницы-затворницы, наказав горничным ни при каких обстоятельствах не звать меня к телефонному аппарату, кто бы меня ни спрашивал, мужчина или женщина. А впрочем, я просто дула на воду, ведь мсье Дени не знал ни моего подлинного имени, ни адреса, ни номера телефона. Раньше всегда звонила ему я, а таксист выдать меня не мог – я отпустила его за два квартала от дома и дотащилась пешком.

Наконец я стала приходить в себя и порой решалась прогуляться вокруг дома, а также в маленький садик по соседству, где зимой и летом цвели восхитительные желто-лиловые анютины глазки, которые французы называют pensée. Вот и в тот день я присела под вечнозеленой туей, как вдруг услышала чей-то шепот:

– Мадлен! Мадлен!

Я повернула голову и увидела незнакомую мне девушку, которая смотрела на меня испуганно.

Она была прелестной – быстрые карие глазки и румяное личико, пикантное, как у истинной француженки. И очень мило одета. Хотя ей, конечно, как и всем очень молоденьким девушкам, не хватало шика.

– Мадемуазель? – привстала я с улыбкой. И вдруг меня словно кипятком ошпарило: да как же я сразу не поняла, что она называет меня Мадлен! И немедленно замкнулась: – Вы ошиблись, мадемуазель. Меня зовут не Мадлен.

– Нет, я не ошиблась. Ведь он показал мне вас, именно вас!

– Ну так он ошибся, кто бы он ни был, – проговорила я холодно. – Прощайте, мне пора!

– Нет, Этьен не ошибся, – возразила девушка негромко, но ее слова пригвоздили меня к месту.

– Я не знаю никакой Мадлен! – все еще пыталась сопротивляться, но она усмехнулась:

– Не бойтесь меня. Если вы хотите сохранить тайну, я вас не выдам. Ни ваш муж, господин N, ни ваш сын, ни ваши горничные и друзья не узнают, что мадам N иногда принимает другое имя… когда ходит в лавку «Cravates & foulards».

Я посмотрела ей прямо в глаза. Более чистой, откровенной, пылкой ненависти я в жизни не видела. А самое ужасное, что эта ненависть была направлена на меня.

И я догадалась, кто передо мной.

– А, понимаю, – сказала я. – Вы мадемуазель Бугье, не так ли? Вас зовут… Франсуаза?

– Франсин, – поправила девушка, не тратя времени на то, чтобы отпираться. Надо сказать, у нее были крепкие нервы, и она спокойно снесла то, что счет стал теперь один—один.

– Ну и зачем вы пришли, мадемуазель Бугье? – Я решила взять инициативу в свои руки, но девчонка не дала мне этого сделать:

– Зовите меня Франсин, прошу вас. Официальность тут неуместна. Вы же не хотите, чтобы я звала вас мадам N, верно?

Я не хотела. Я совершенно не хотела, чтобы тут звучало мое подлинное имя!

– А вы будете называть меня Мадлен? – криво усмехнулась я. – Как угодно. Итак, Франсин, зачем вы пришли? Чего вы от меня хотите? Я так понимаю, вы все знаете о нашей встрече с Этьеном? Могу вас заверить, что она, во-первых, произошла против моей воли, а во-вторых, я не намерена больше встречаться с ним. Могу поклясться хоть на распятии.

– Вы не католичка, – проговорила девица презрительно, – принадлежите к другой церкви, и было бы очень глупо с моей стороны верить вашей клятве на распятии.

– Откуда вы знаете? – насторожилась я. – Ваш жених не имел ни малейшего представления о моем вероисповедании!

– Конечно, – кивнула она. – Но я несколько дней хожу вокруг вашего дома, ожидая удобного случая, чтобы подойти поближе. Я пыталась проникнуть к вам, выдавая себя за распространительницу религиозных книг, но ваша горничная сказала, что мадам не верит в истинного господа, а принадлежит к ортодоксальной церкви[20].

– А кстати, – спохватилась я, – каким образом вы узнали, где я живу? Об этом не знал никто…

– Кроме одного человека, – перебила Франсин. – Кроме одного несчастного, которого вы свели с ума, который потерял из-за вас тот остаток рассудка, который был милосердно оставлен ему господом. Вы, наверное, не помните Пьера, несчастного Пьера, который иногда приходил на площадь Мадлен единственно ради того, чтобы смотреть на вас?

В самом деле, я и думать забыла о том рукоблуде. Любовь… Да пропади он пропадом вместе со своей любовью! Значит, паршивец выследил меня… Но с какой радости он вздумал рассказывать об этом Франсин?!

– Пьер – мой кузен, – ответила девица на мой невысказанный вопрос, – его покойная мать была сестрой моей матери. Мы и прежде были с Пьером очень дружны, а с некоторых пор, оставшись без матери и начав сходить с ума, он поверял мне все свои тайны. Рассказывал о вас, о том, как любит вас, как ревнует ко всем тем мужчинам, которые ходят в лавку мсье Дени… Пьер знал, зачем они туда ходят, потому что следил, подглядывал. Слушая его, я, конечно, невзлюбила вас. И пыталась уговорить Пьера вас позабыть, но это было бессмысленно. И вот однажды наши разговоры подслушал мой отец. В нем вспыхнуло вожделение, он подбил своего друга мсье Брюна и еще одного приятеля явиться к мсье Дени и предложить ему за вас столько денег, чтобы тот не смог отказаться. Брюн такой же безумец, как и мой отец, загнал в гроб жену своим непомерным постельным аппетитом. А моя мать спасается только тем, что превратилась в отвратительную неряху. Теперь отец оставил ее в покое и ищет утех на стороне, у чистых женщин. Он, видите ли, помешан на чистоте и аккуратности! – Франсин горько усмехнулась. – Мсье Дени известен своей скупостью, поэтому не устоял. Но Пьер, которого мой отец не стеснялся как полоумного, при котором вел все телефонные переговоры с сообщниками и с мсье Дени, пришел в ужас от того, что его красавица Мадлен вынуждена будет принимать на своем ложе этих похотливых буржуа. И рассказал обо всем Этьену, умоляя остановить, пристыдить родителя и его друзей. Он не знал, какую похоть разбудил в моем женихе! Теперь тот не мог думать ни о чем, как только о вас. И пошел к приятелю наших отцов, предложил ему отступное – Этьен недавно получил наследство после бабки и теперь весьма состоятельный, не зависящий от настроения отца человек. Мужчина согласился, сказался больным. Он, видите ли, трусоват и скуповат, поэтому был рад случаю вернуть деньги, не замешавшись в опасную историю. А Этьен, который обладает невероятной настойчивостью, уговорил наших отцов взять его с собой. И два прожженных циника сочли такую страсть к обучению весьма трогательной. Остальное вы знаете…

– Остальное я знаю, – кивнула я. – Но зачем вы пришли? Не ради же того, чтобы рассказать мне подоплеку всей этой истории!

– Нет, я пришла, чтобы рассказать вам о ее последствиях, – надломленным голосом произнесла Франсин. – А последствия состоят в том, что Этьен отказался жениться на мне.

* * *

– Наконец-то! – радостно заорал Коротков. – Куда ты подевался? Они меня тут уж совсем было к ногтю…

– Да, – проговорил вновьприбывший, потирая висок и мучительно морщась, – несмотря на происки некоторых неблагодарных тварей, в частности, вот этого подлеца, – он ткнул пальцем в Виталия, – я все же появился! Однако каков ты тип оказался, Виталик! Надеюсь, что угрызения совести доведут тебя до инфаркта и загонят в гроб…

– Да как ты смеешь! – взвился было Виталий, однако вдруг схватился за сердце, стих, опустился в кресло.

– А кто ты еще? – укоризненно глянул на него пришедший. – Как тебя еще назвать? Я нашел тебя без памяти в аэропортовском сортире, вызвал тебе медицинскую помощь, чуть не опоздал из-за возни с тобой на рейс, который, черт его дери, посадили в Нижнем, из-за чего я вляпался в крупные неприятности… Сплошные издержки и убытки из-за тебя! И ты вдруг набрасываешься на меня всей своей медвежьей тяжестью, выламываешь мне руки, запихиваешь в какой-то вонючий подъезд, да еще подпираешь дверь дрыном, так, что ее невозможно открыть изнутри… Понадобилось немало времени, чтобы я очухался и поднял крик, после чего меня освободили добросердечные нижнегорьковцы.

– Мало, – с сожалением прохрипел Виталий.

– Чего мало? – приостановил свои обличения вновьприбывший.

– Мало понадобилось времени.

– Ну, время вообще понятие относительное, – пожал плечами «благодетель» Шеметова. – Главное, что я оказался в нужном месте.

– А по-моему, – с самой невинной из своего обширного запаса невинных и даже невиннейших интонаций перебила Алёна, – насчет места вы ошибаетесь. C’est pour hommes…

Человек несколько опешил.

– Только для мужчин? – спросил он растерянно. – С чего вы вдруг по-французски заговорили? И что, вы себя к мужчинам причисляете?

– Отнюдь, – усмехнулась Алёна. – Помните, там, около туалета в аэропорту Шарль де Голль, вы сказали: «Madame, c’est pour hommes!» Я заметила что-то странное в вашей фразе, но тогда мне не до того было. Потом дошло: ни один француз так не сказал бы. Она грамматически неверна. Это так, в порядке вашего образования я говорю, Павел Васильевич, господин Махалов.

Поименованный остолбенел:

– Откуда вы меня знаете?!

– Оттуда, – несколько туманно объяснила Алёна.

– А, понятно, вам Виталя сказал.

– Я тебе никакой не Виталя, идиот! – возмутился Шеметов и снова схватился за сердце, слабо добавив: – Никому я ничего не говорил…

– Не говорил, не говорил, – подтвердила Алёна. – Я сама догадалась. Так же, как о том, что именно вы навернули Виталия по голове в туалете в аэропорту Шарль де Голль, заперли его в кабинке, а потом вынули из рамы картины то, что там было… и бросились бежать.

– Что?! – разом вскрикнули Виталий и Павел (ну да, мужчину звали именно так, но, как уже можно было понять, имя его Алёна не просто так вычислила, каким-то чудом, а узнала от Егора в одном из тех приватных разговоров, которыми они обменивались сегодня). – Но ведь вы…

– Нет, не я, – ответила наша героиня обоим. – Вам это прекрасно известно, – добавила она, обращаясь к Павлу. А потом повернулась к Виталию: – Вы сегодня воздали злом за зло, так что пусть совесть перестанет угрызать ваше сердце!

– Да? – чуть более живым голосом проговорил Шеметов. – Вот чувствовал я что-то неестественное. Но он так со мной носился в аэропорту – вызвал врачей, чуть не опоздал на рейс…

– Но не опоздал, – успокаивающе покивала Алёна. – В общем, наш пострел везде поспел. Когда вы уговорили своего дальнего родственника Пэнтра позвонить в Шереметьево и сообщить о том, что там заложены бомбы…

– Ни фига себе! – воскликнул Коротков.

– С ума сошла! – воскликнул Павел.

А Виталий ничего не воскликнул. Просто промолчал. Только снова схватился за сердце.

– Да вы на него посмотрите, – усмехнулась Алёна, ткнув в сторону издателя. – Как говорил некто Вышинский: признание обвиняемого – царица доказательств.

– Виталий, – недоверчиво глянул на Шеметова Павел, – нет, ну не может же быть… За каким чертом?!

– Он поверил, что картину вместе с тем, что там было, забрала я, – пояснила Алёна. – Поверил вашей лжи, поэтому…

– Какого черта лжи! – возмутился Павел. – Откуда ты знаешь, что там что-то было, если не видела этого? И, скажешь, картину не ты забрала?!

– Ну, первый вопрос я могу переадресовать вам, – хладнокровно возразила Алёна. – Откуда вы знаете, что там что-то было, если не видели этого? А впрочем, я совсем забыла про Светку. Информация от нее пошла. Вопрос снят.

Немая сцена, как в «Ревизоре».

А вдоль дороги мертвые с косами стоят. И тишина…

Алёна подмигнула Короткову, который переводил взгляд с онемевшего фигуранта номер один на онемевшего фигуранта номер два, и подумала, что, когда она впервые смотрела выступление Дэвида Копперфильда, у нее, наверное, было такое же изумленно-окаменелое выражение лица. Как это он проходит сквозь стену?! Как это он летает? Как заставляет исчезнуть Восточный экспресс?! Ну, потом много читала о секретах его фокусов и даже видела в «Ютюбе» ролик с «разоблачением черной магии». Копперфильд летал на двадцати четырех невидимых тросах, прикрепленных к талии, ну а ее «тросами» – сразу всеми двадцатью четырьмя в одном флаконе! – был Егор Рыжов. Однако она не собиралась выкладывать свою информацию на «Ютюб», а тем более – бросать карты на стол перед двумя своими фигурантами. Кроме того, ей весьма импонировало выражение священного ужаса, которое светилось в глазах Шуры Короткова. Она ведь, как всякая Дева, была предусмотрительна, а потому предвидела со стороны Короткова неминучую «мстю» за то, что заставила его крепко подергаться, а главное, что вычла-таки из его ста тысяч свои десять. Вот чего Коротков ей никогда не простит. Так что пусть набирается страстей-ужастей перед ясновидящей писательницей, пусть остерегается протягивать к ней свои криминальные, рецидивистские ручонки! Кроме того, Алёна совершенно точно знала, что в следующем своем детективе опишет Шурину пакостную историю, в точности укажет его имя и фамилию, а также поименует Киску, ну и, само собой, от слова до слова перепишет Шурину расписку, чтобы все тысячи, десятки и сотни тысяч, а может, даже и миллионы читателей Алёны Дмитриевой знали имя и паспортные данные злодея, который пожелал нагло обчистить ее очень даже неглубокий и не слишком-то туго набитый карман, воспользовавшись человеколюбием писательницы. И только Судьба, которая (господь ее разберет почему) порой подыгрывала нашей героине, рассудила конфликт по справедливости.

– А про Светку-то откуда… – пробормотал Павел. И осекся, поняв, что выдал себя.

Виталий так и взвился!

– Да что ты всех подряд на йух свой нанизываешь?! – заорал он. – Даже мою секретаршу умудрился завербовать! Вот, значит, откуда у тебя парижская информция!

На самом деле вместо «завербовать» было употреблено другое слово, чуточку менее длинное, но гораздо более выразительное и энергоемкое.

Алёна слегка повела бровью, но сдержалась.

Павел с неподражаемой ужимкой передернул плечами.

А Коротков, которому, очевидно, было скучновато играть, так сказать, роль второго плана, довольно заржал:

– Ну, вы еще не знаете, какой Пашка на самом деле… Когда мы все там йухами мерились, у него самый длинный был, уникум, аж шестнадцать сантиметров, а в ширину…

– Молчи, козел! – прошипел Павел, и Коротков, прихлопнув рот, нервно сглотнул, как будто подавился теми сантиметрами, о которых шла речь.

«Да подумаешь, уникум! Я с таким уникумом прошлую ночь провела… – подумала Алёна. – У Дракончега тоже шестнадцать сантиметров, а в ширину… Не знаю, честно. Ну вот насколько я могу рот открыть, сантиметров на пять, на шесть?» Она покосилась было в зеркало, чтобы удостовериться, как выглядит ее приоткрытый рот, ну, в смысле на сколько сантиметров растягивается, как тогда, когда она фривольно лобзает Дракончега везде, где можно и нельзя, – но все же вовремя удержалась. Во-первых, с открытым ртом у нее сделается дурацкий вид, а во-вторых, при воспоминаниях о рекордных сантиметрах Дракончега она всегда начинала избыточно волноваться, сейчас же необходима была предельная сосредоточенность.

Между прочим, в отличие от других ситуаций сейчас происходила вовсе не битва не на жизнь, а на смерть – всего лишь сшибка умов. Но выиграть у мужчин нашей фуриозной эмансипатке (спасибо Владимиру Розанову за этот дивный термин, который он, правда, применил к Аполлинарии Сусловой, а не к нашей писательнице) хотелось во что бы то ни стало.

Ради чего? Да чтобы поняли: Алёна Дмитриева им не пешка, она сама кому хочешь поставит шах и мат, совершенно не умея играть в шахматы и даже не ведая, чем отличаются ферзь от королевы, тура от ладьи, а слон от офицера. Вроде бы ничем… Или все же отличаются?

– Интересно, а где это вы йухами мерились? – зло спросил Виталий.

– Все тебе скажи, – ухмыльнулся Павел, бросая на Короткова предостерегающий взгляд.

– Подумаешь, бином Ньютона, – зевнула Алёна Дмитриева. – Поскольку Павел и Шура одновременно принудительно отдыхали на лесозаготовках в Мордовии, очень может быть, что там суровые мужчины и развлекались порой таким неожиданным образом.

Между прочим, вот тут Егор-информатор был почти ни при чем. Алёна сама догадалась, что Коротков мог пойти на ограбление только под влиянием человека, имевшего на него совершенно особое влияние. И скорей всего – из страха. Почему-то мысль о его криминальном прошлом первой пришла в голову. Она спросила Егора, не бывал ли случайно конкурент Виталия – а то, что в дело замешан его конкурент, подразумевалось само собой, – в местах не столь отдаленных, и сразу получила ответ: да. Географию Егор уточнил, и вот сейчас Алёна смогла блеснуть. Да как – Коротков аж зажмурился.

– Вот ведьма! – пробормотал Шура сдавленно.

Виталий смотрел исподлобья, хмуро, неприветливо, с опаской. И только Павел улыбался.

– А вы все это наугад брякаете или все же информацией владеете? – спросил он довольно приветливо, и Алёна вспомнила, что такая бретерская улыбочка плескалась в его светлых глазах и когда он поворачивал ее от туалета, и когда обнимал на крыльце. А вот интересно, улыбался ли он, когда обнаружил в каком-то нижнегорьковском дворике, что его погоня за ней сорвалась?

Что ему ответить? Человек он опасный. Пожалуй, даже опасней, чем Коротков. Срок-то Павел Васильевич Махалов отбывал за убийство – пусть и не предумышленное, а все же… Кто раз убил, убьет и снова, как поется в чудной рок-опере «Вестсайдская история». Может, особо не куражиться?

Да разве удержишь Дракона, который междý облаков играет с лучами заката?

Интересно, такая стихотворная строчка существовала раньше или родилась вот только что, прямо сейчас?

– Да, – призналась Алёна. – Некоторой информацией я владею.

– Вы в сыскном агентстве служите? Сыщица, с позволения сказать?

При этом слове Алёна вспомнила Елизавету Ковалевскую, возлюбленную Георгия Смольникова, и у нее вовсе легко на душе стало. Прадед явно приглядывал за внучкой с небес!

– Да нет, я книжки пишу. Детективные романы.

– Мать честная… – протянул Павел. – А ведь Виталик у нас издатель. Вы знаете?

– Да знаю, – усмехнулась Алёна, вспомнив вчерашний разговор около ее ворот.

– Он, конечно, уже пытался вас уговорить печататься у него? Не верьте. Он сманил такими обещаниями не один десяток красоток. У самого-то ничего особенно нет ни в голове, ни в штанах, вот и сыплет посулами направо или налево. Нет уж, если решите поторговать тем, что случайно заполучили, держитесь только нас. «БТР» – серьезная фирма, с серьезными гонорарами и серьезными тиражами!

– Большое спасибо, – несколько церемонно проговорила Алёна, – я, с вашего позволения, останусь верна «Глобусу». И напишу для них новый роман о том, как одна писательница случайно купила на парижском пюсе картину, даже не подозревая, что за ее рамкой скрыто истинное сокровище для двух конкурирующих издательских фирм.

Павел и Виталий быстро переглянулись и хором спросили:

– И где дневник сейчас?

– Ну, чтобы ответить на этот вопрос, придется напрячь мою писательскую фантазию и наметить сюжет будущего романа дальше, – кокетливо произнесла Алёна.

Конечно, она не собиралась признаваться в том, что обладает некоторой информацией благодаря Егору, а то, что касается психологии и всякого такого, является ее домыслом. Она анализировала события, повинуясь своему опыту и знанию жизни. Как мисс Марпл, словом. Цепочка плелась очень даже связная, а вот насколько правдивая, Алёне и предстояло сейчас узнать.

– Дальше, дальше… – пробормотала она, делая вид, будто придумывает сюжет. – Вернее, раньше. Предыстория, так сказать, вопроса! Я напишу, что все началось с того, что у главы некоего издательского дома… Назовем его Виталик, вы не возражаете? – повернулась писательница к Шеметову. А впрочем, ей было безразлично, возражает тот или нет. – Так вот, у того Виталика был в Париже дальний родственник, которого звали Виктор Пэнтр.

– О своих родственниках я все и сам знаю, – привскочил было Виталий.

Однако Алёна только плечами пожала: ясно же, он все выслушает, буквально все, что ей взбредет в голову наговорить, ведь ему нужно, необходимо, архиважно заполучить то, что два соперника-издателя оставили у нее. Ради этого оба на все готовы, даже слушать досужую болтовню графоманки, каковой мужчины, без сомнения, считали нашу писательницу. Между прочим, совершенно напрасно! Ах, вот если бы все читатели внимали каждому ее слову с таким же патологическим, не побоимся данного слова, вниманием, как Виталий, Павел и примкнувший к ним Коротков!

– Итак, Виктор Пэнтр торговал разным антиквариатом и был одним из тех, кто ездит по провинциальным французским городкам и деревням, скупая старые вещи, – продолжала Алёна с интонациями сказочника Оле-Лукойе. – Наверное, Франция – самый большой в мире сундук, наполненный различными сокровищами. И Виктор Пэнтр вовсю копался в этом сундуке. Порою ему везло, а чаще – нет, но вот как-то раз он наткнулся на забавную картину. Поворот тем более судьбоносный, что слово «peintre» в переводе с французского означает художник.

– Прикольно! – восхитился Коротков, который слушал с большим вниманием.

Алёна поморщилась – она ненавидела это слово. Поморщились и Виталий с Павлом, не сводившие с нее глаз. Может быть, они тоже ненавидели это слово, а может, просто старались ей угодить, кто их знает… Она продолжала:

– Сама по себе картина не являлась чем-то выдающимся, но Пэнтр каким-то образом обнаружил, что в слишком громоздкой рамке устроен небольшой тайник. А в нем лежали листочки тонкой бумаги, исписанные убористым почерком… по-русски, вот что поразительно. Пэнтр, который немного знал язык своих предков, начал читать – и не поверил собственным глазам. Он и раньше слышал, что жена одного великого, знаменитейшего художника, русская по происхождению, бывшая балерина, очень много накуролесила в жизни, тая обиду на гуляку-мужа. Она то пыталась сама заниматься живописью, приняв псевдоним Мадлен, то сочиняла под тем же псевдонимом непристойные стишки, чтобы как-то вернуть себе вкус к жизни. Про нее ходили самые разные разговоры, которые биографы великого мастера замалчивали только из уважения к его памяти, к его искусству, к его славе… И Пэнтр подумал: а что, если у него в руках оказался именно ее дневник? Его публикация сулила деньги, и деньги немалые! Пэнтр хотел купить картину у хозяина, но тот не продал, хотя и не знал о тайнике. Он любил старинную вещицу и не хотел с ней расставаться. Тогда Пэнтр ее просто-напросто украл и уехал в Париж. Теперь он не мог появиться – с краденым-то! – у антикваров и весьма кстати вспомнил своего русского кузена Виталика, издателя и вообще человека светского, общительного, вхожего в материальный мир российской столицы. Виктор связался с родственником, тот поверил кузену и решил приехать в Париж, чтобы забрать дневник. Я уж не знаю, – повернулась рассказчица к мрачному Виталию, – каким образом все это стало известно секретарше Виталика… дадим ей красивое и легкомысленное имя Света. То ли девушка разговор подслушала, то ли в электронную переписку босса залезла, а может, тот ей слишком доверился…

– Он доверился ей телом и душой, – пробормотал Павел как бы в сторону.

Виталик передернулся, и Алёна поняла, что Света была этакой вариацией Маты Хари, в том смысле, что спала со всеми подряд и всем подряд выдавала все, что знала об их соперниках. Надо надеяться, что Егор в разговорах с ней не слишком распускает язык… в смысле не болтает чего не надо, хотя вообще мужчине при общении с женщиной распускать и язык, и руки – самое милое дело!

– Словом, Света злоупотребила доверием шефа и выдала его тайну одному из своих многочисленных любовников. Назовем его… скажем, Пашка-сорванец.

Теперь Павел нервически дернулся, Коротков столь же нервно хихикнул, а Виталий провозгласил, как бы ни к кому не обращаясь:

– Все события, изображенные в романе, выдуманы, совпадение имен и фамилий носит случайный характер!

В голосе его отчетливо звучали мстительные нотки.

Ну да, Алёна угодила не в бровь, а в глаз! Именно эту кличку, вернее сказать, погоняло носил Павел во время интенсивного отдыха на мордовских ленных курортах, и потом оное прозванье прилипло к нему в московских издательских кругах. Разумеется, Алёна не сама по себе была такая догадливая – прозвище Махалова сообщил ей Егор.

– Пашка-сорванец был человек соображучий и сразу понял, что судьба предоставляет шанс самому заработать и выдвинуться. Очень может быть, он пекся об интересах издательства, в котором успешно трудился, но скорей всего заботился о себе, любимом. Не исключено, что решил, если бы авторство жены великого художника подтвердилось, пустить дневник в свободную продажу на мировом издательском рынке. Впрочем, не суть важна его стратегия – интересней поговорить о тактике. Виталик собрался в Париж – Пашка-сорванец последовал за ним. Виталик заметил слежку и принял некоторые меры безопасности. Например, он договорился со своим родственником, что встретится с ним как бы невзначай, на захудалом пюсе, на маленьком подобии Блошиного рынка, каких в Париже множество, и купит картину как бы случайно. Насколько я понимаю, Павел не знал, что картина тоже представляет ценность, он думал, речь идет только о дневнике. А что такое дневник? Как правило, тетрадка. Виталий имел основания надеяться, что картина покажется Павлу обычным парижским сувениром, на который конкурент и внимания не обратит, тем паче что было известно: Виталий коллекционирует современную живопись не первого эшелона, из всех своих поездок везет такие незамысловатые полотна в надежде, что их авторы когда-нибудь станут мировыми знаменитостями.

Собственно, это была Алёнина догадка чистой воды. Ну и что, она рассказывает не реальную историю, а сюжет будущего романа! Однако Виталий не возразил, и наша писательница поняла, что догадка оказалась верной. Она ведь и сама была такой же собирательницей гипотетических шедевров! А рыбак рыбака, как говаривали в старые времена, далеко в плесе видит. Поэтому не удивительно, что ее смелая версия совпала с реальностью.

– Итак, Виктор принес картину на пюс, поставил ее среди других и принялся ждать. А если кто-то захочет ее купить, он не продаст. Скажет, что просто так, для рекламы стоит. Или заломит несусветную цену. Да мало ли существует способов отвадить покупателя! Наверное, столько же, сколько привлечь. Все было продумано… не учли только одного – роковой случайности.

– Как я понимаю, – галантно осведомился Пашка-сорванец, – под этим именем в вашем романе будет фигурировать некая русская писательница с кудрявыми волосами?

– Почему бы нет? Псевдоним не хуже иных прочих, – не стала спорить Алёна. Для краткости будем называть ее на аглицкий, вернее, американский манер по первым буквам слов «роковая случайность» – Эрэс.

А про себя наша героиня подумала, что данный псевдоним надо когда-нибудь и в самом деле к делу применить. А может, и не надо – жизнь покажет.

– Эрэс оказалась на пюсе в тот самый момент, когда Виктор Пэнтр куда-то отлучился, оставив вместо себя соседа, болтливого торговца, очень похожего на молодого Генриха IV, которого мы станем называть для краткости Анрио. Тот, конечно, знать не знал об истинной ценности картины. И продал ее за пятьдесят евро восхищенной Эрэс, которая оказалась достаточно общительной, чтобы сообщить, что завтра первым утренним рейсом улетает из Парижа в Россию. Покупательница расплатилась и ушла. А через некоторое время вернулся, как я понимаю, Пэнтр. Могу себе представить, в каком он был шоке. Предполагаю, что первым делом Виктор ринулся догонять ту русскую. Анрио мог указать ему направление – вниз по рю де Мортир. Однако Эрэс по пути зашла в кондитерскую, и Пэнтр ее не нашел. Судя по тому, что назавтра Анрио щеголял с синяками под глазами, Пэнтр красноречиво высказал ему свое мнение об утрате шедевра. Приехал Виталик и узнал, что его мечта не исполнится. Может быть, он тоже добавил красок на лицо Анрио, а может быть, и нет.

– Не сомневаюсь, что добавил! – хихикнул Павел.

Виталик же не хихикнул, вообще не издал ни звука, а только пожал плечами. Алёна вспомнила расхожую аксиому – молчание, дескать, знак согласия – и похвалила себя за догадливость.

– Кузены посовещались и решили попытаться вернуть утраченное сокровище. Единственным, что мог толком сказать сильно ушибленный ими Анрио, было то, что покупательница высокая и кудрявая, картина упакована в черный пластиковый пакет, в каком обычно продают сувенирные картинки, а еще – что дама должна лететь в Россию первым утренним рейсом. Первый рейс отбывает в семь пятнадцать. У Виталика имелся билет на тот же самый рейс, а если имелся на другой, то он его мгновенно поменял. То же самое сделал и неотступно следивший за ним Пашка-сорванец, который по суматохе, содеявшейся на пюсе, понял: случился какой-то форс-мажор и надо держать ушки на макушке.

– Да у них сразу билеты были на этот рейс взяты, – подал голос Павел, которому, очень может быть, захотелось стяжать лавры соавтора устного шедевра.

– Отлично, – кивнула Алёна. – Так или иначе, Виталик, Пэнтр и побитый Анрио примчались ни свет ни заря в аэропорт Шарль де Голль, а за ними и Пашка-сорванец. Анрио, замаскировавший свои синяки черными очками, принялся высматривать Эрэс среди пассажиров московского рейса. Виталик пока что нервно курил в сторонке, Пашка-сорванец вообще держался в тени, ну а Пэнтр нервничал и бросался ко всем пассажирам, у которых видел черные пластиковые пакеты. Один раз даже к какому-то негру пристал, да вовремя спохватился, что тот летит в Кейптаун, а Эрэс должна следовать в Москву, к тому же негр черный, а она белая, негр мужчина, а она женщина, негр кудрявый, а Эрэс…

– Тоже кудрявая! – воскликнул увлекшийся сюжетом Коротков.

Однако Алёна покачала головой. И, что характерно, в унисон ей оба фигуранта тоже печально качнули головами.

– Штука в том, что Эрэс накануне вымыла голову и наутро выглядела так ужасно, что спрятала волосы под заколку и еще невидимочки пустила в ход. В результате кудрявость была сведена до минимума. Покупательница стала практически неузнаваемой, поэтому Анрио, как ни вглядывался в пассажирок, не узнал ее. Тем паче что черный пакет с картиной она упрятала в еще один – белый. Однако белая сумка порвалась, а на паспортном контроле Эрэс заставили снять приколки, потому что оригинал утратил сходство с фотографией на своем загранпаспорте. Вот тут-то Анрио даму и узнал. И подал знак Виталику, который или стоял в очереди очень близко с Эрэс, или мигом к ней приблизился, так что оказался на досмотре рядом с ней и смог подбросить в ее сумку свой складной нож. Разумеется, Эрэс недоумевала, спорила с таможенниками, а тем временем Виталик схватил пакет с картиной и кинулся наутек. Надо отдать должное его умению предвидеть ситуацию – он заранее приготовил такой же пакет с копеечной… пардон, евросантимной репродукцией знаменитого «Черного кота», чтобы создать видимость случайности. Конечно, он понимал, что Эрэс мигом поднимет тревогу, а потому спешил выпотрошить картину, достать из рамы то, что там было спрятано. Он искал укромное место и счел, что мужской туалет – самое из всех подходящее, ведь Эрэс туда войти никак не сможет. Но впопыхах Виталик начисто забыл про Пашку-сорванца, который глаз не сводил с действующих лиц.

– Ага, ага, – усмехнулся Павел. – Он даже умудрился пройти паспортный контроль в соседнем секторе заранее и теперь наблюдал за Виталиком. Увидев то, что происходило около таможенников, смекнул: Виталик обманом завладел картиной. Ну и решил…

Махалов осекся, минуточку помялся, а потом закончил уже не столь бойко:

– Ну и решил, что добыча от него ускользнула, не стоит и пытаться ею завладеть.

– Вы так думаете? – с сомнением в голосе произнесла Алёна. – А согласно развитию сюжета моего будущего романа Пашка-сорванец как раз решил, что настала пора действовать, а точнее – экспроприировать экспроприаторов. Он буквально по пятам явился за Виталиком в туалет, воспользовался полным безлюдьем, оглушил его…

– Подлец… – простонал Виталий, схватился было за голову, но тут же опустил голову, выражая своим видом полную покорность судьбе. А Алёна продолжала:

– Пашка-сорванец мигом снял раму и вынул листочки. Потом, понимая, что Виталик скоро очнется и поднимет шум, снова кое-как нахлобучил раму на картину, сунул обратно в пакет – и выскочил вон, оставив пакет под умывальником. Надо отдать должное ловкости его рук! Ну что ж, профессионализм, как говорят, не пропьешь, и хоть осýжден, как выражаются блюстители порядка, наш герой был в свое время за превышение пределов необходимой обороны, все же мордовские курорты были для него подлинной школой жизни и мастерства.

Коротков так и покатился со смеху, но Пашка-сорва… то есть, извините, Павел косо глянул на него, и Шура смолк, точно подавился. И только тогда сам Махалов от души захохотал, но Коротков уже не смел и пикнуть.

«Какие иерархические тонкости, скажите, пожалуйста!» – ехидно подумала Алёна. Но заговорила со всей серьезностью:

– Выходя, он столкнулся лицом к лицу с Эрэс и сообщил ей, что это мужской туалет, а вам, девушка, туда, в дамский. Однако энергичная и настойчивая дама все же улучила момент, вбежала в запретный клозетто, увидела сумку с картиной – и дала деру, думая только о том, что наконец-то вернула себе свою замечательную собственность. Тем временем Пашка-сорванец, видя, что Виталик все не появляется из туалета, забеспокоился, не навернул ли он его слишком сильно. Отбыв однажды срок за непредумышленное убийство, Пашка-сорванец то ли преисполнился уважения к чужой жизни, то ли боялся снова попасть в мордовские дровосеки… Так или иначе, он вернулся и обнаружил Виталика в полном бесчувствии. Воздадим должное человеколюбию! Пашка-сорванец поднял тревогу и вызвал к Виталику медицинскую команду аэропорта. Виталик, едва очнувшись, обвинил его в нападении и краже картины, однако Пашка заверил его, что видел ее в руках той самой не то кудрявой, не то прилизанной русской дамы. У нее, мол, и картина, и все содержимое рамки. Виталик был в полубреду, поэтому поверил. К тому же подумал, что если человек так о нем заботится, то просто не может быть вором. Однако во всяком из нас уживаются ангел и бес, и Пашка-сорванец отнюдь не являлся исключением. Он заботился о Виталике, однако, стоило тому обронить, что сама картина тоже является огромной ценностью, бросил соотечественника на попечение врачей и вспомнил, что пора бы поторопиться на рейс. Думаю, намеревался в Москве сесть на хвост Эрэс и, выбрав удобную минуту, завладеть картиной. А чтобы Эрэс его не узнала (все же они столкнулись нос к носу!), он переменил рубашку и надел «стетсон», который, очевидно, купил в одном из бутиков «дьюти фри».

– Ну и ну… – пробормотал Павел. – Ну и ну! Уж не про вас ли было сказано: иглу в яйце видит?

Алёна скромно пожала плечами: ну да, мол, я такая!

– Между тем Виталик вышел из шока и понял: сокровище для него практически потеряно, качнуть весы Фортуны может только чудо. Тогда он срочно связался с Пэнтром и заставил его позвонить в Шереметьево и сообщить, что там заложена бомба.

– Ну ладно, я все понимаю, но откуда вы узнали, что был такой звонок? – подал наконец голос Виталий.

Еще в бытность свою журналисткой Алёна усвоила непреложный этический закон: информаторов не выдавать! Разумеется, она ни словом не обмолвится ни о Егоре, ни о командире отряда быстрого реагирования, ни о командирской жене.

– Да когда нас посадили, весь аэропорт гудел об этом! – пожала плечами наша героиня. – Вы что, думаете, люди все дураки?

– Точно, слухи витали, так сказать, в воздухе, – кивнул Павел. – В самом деле, народ у нас догадливый.

– Думаю, что Виталик надеялся просто задержать прибытие рейса в Москву, – продолжала Алёна, – а за это время подтянуть в аэропорт каких-то своих людей, которые перехватили бы Эрэс там.

Она умолчала еще об одной своей догадке: наверное, Виталий собирался дать задание Егору следить за ней, но не успел – Алёна уже ускользнула. И хорошо, что не успел, иначе вряд ли ей удалось бы добиться такой доверительности в разговорах с Амедео-Ромео Рыжовым!

– Однако никто не мог ожидать, что самолет посадят в Нижнем – то есть что Эрэс попадет прямиком домой. Дама отправилась получать багаж, что заметил Пашка-сорванец – и тотчас принял решение преследовать ее (сам-то путешествовал налегке, поэтому был свободен от багажных хлопот). И как только Эрэс села в машину, он немедленно сел в другую и велел водителю преследовать черную «Мазду», которая увозила Эрэс. Однако конкурент Виталика не знал и не мог знать, что по пути начнется автородео – выяснение отношений между двумя соперниками. Шуре Короткову было мало того, что он увел девушку у Левы Парамонова – ему надо было еще сильней уязвить того. Шура подстроил аварию в одном из автозаводских двориков, которые знал отлично, и повез Эрэс дальше, вполне довольный собой. А по пути разжалобил ее историей о предстоящей свадьбе и выпросил на бедность десять тысяч, которые однозначно не собирался отдавать.

– Собирался! – зло выкрикнул Коротков. – И вообще, почему вы всех называете вымышленными именами, а меня – Шура Корóтков, как и есть на самом деле?!

– Ну хотите, я буду вас называть Cаша Короткóв, – пренебрежительно спросила Алёна.

– Нет уж, спасибо, – надулся тот.

– Как угодно, – согласилась рассказчица. – Итак, продолжаем наш сюжет! Авария оказалась посерьезней, чем планировал Шура, – Лева Пономарев в бессознательном состоянии был доставлен в больницу. Пашка-сорванец, как я понимаю, не обратил внимания на номер машины Короткова… Непростительное упущение, по-моему!

– Совершенно верно, – покаянно кивнул Павел. – Но он привык не гнаться, а уходить от погони, вот поэтому так и вышло. До чего горько же он потом каялся и отчаянно ругал себя за невнимательность…

– Как мне удалось выяснить, Пашка-сорванец, конечно, уехал в Москву, но каждый день звонил в больницу, спрашивал о здоровье Левы Пономарева. Держал, так сказать, руку на пульсе. И как только стало известно, что Лева пришел в сознание, ринулся в Нижний. Он проник в палату и вытряс из больного информацию о человеке, который вставил такую палку в колеса синей «Мазды». И был, конечно, приятно изумлен, когда узнал, что им является его бывший сокамерник Шура Коротков.

– Откуда вы таких слов неприятных набрались? Сокамерник, понимаете ли… – брезгливо пробормотал Павел. – Разве нельзя сказать как-нибудь поделикатней – товарищ по несчастью, к примеру?

– Редактура принимается, – кивнула Алёна, – нехай будет товарищ по несчастью. Пашка-сорванец немедленно этого несчастного товарища отыскал и пригрозил выдать милиции, если тот откажется ему помогать и не даст координаты Эрэс.

– Ошибка в кроссворде, – хохотнул Павел. – Психологическая ошибочка!

Коротков тоже хохотнул и победно посмотрел на Алёну. Однако наша писательница была весьма догадлива и немедленно внесла в свой рассказ коррективы:

– Ага, шантажировать не пришлось, насколько я понимаю. Шура был только рад представившемуся случаю насолить своей кредиторше, тем паче она его уже порядком достала напоминаниями о возврате долга, и даже пытался ее побить. Да наткнулся на кулаки Виталика, который очень натурально разыграл благородного рыцаря, хотя влеком был только одним желанием: попасть в квартиру Эрэс и убедиться, что картина на месте.

Виталий глянул исподлобья, неприязненно:

– Имейте в виду, я пришел бы на помощь любой женщине, на которую напал хулиган. Так что ваши инвективы, знаете ли…

– Прошу прощения, – пожала плечами Алёна. – Думаю, тут удачно сошлось приятное с полезным. И рыцарственность свою проявили, и тайные помыслы удовлетворили. Ну, что было потом, всем известно. Виталик испугался, что Эрэс его узнает, и сбежал, но не терял надежды с ней встретиться назавтра и как-нибудь охмурить ее, из разговоров уже сделал вывод, что дама не подозревает о начинке картины. Значит, у него оставался шанс. Ах да, мы как-то Пашку-сорванца оставили в стороне. Не слишком, как я понимаю, доверяя своему бывшему сока… то есть, извините, товарищу по несчастью, тот отправился убедиться, точно ли по указанному адресу живет та особа, с которой он как бы по-французски объяснялся по поводу гендерных тонкостей возле туалета в аэропорту Шарль де Голль.

– Ой, да ладно вам заедаться, – обиженно пробубнил Павел. – Как бы по-французски… У вас самой, между прочим, акцентик – не дай боже. Смесь французского с нижегородским, как сказал классик!

– Хорошо, не буду заедаться, – согласилась Алёна. – Однако явление Пашки-сорванца было очень неосторожно. Эрэс ведь могла его узнать!

– А не узнала? – насторожился Павел.

– Сначала нет, – призналась Алёна. – Но потом вспомнила.

Она умолчала о ведущей и направляющей роли соседки Раисы. Нельзя ведь уж прямо все свои секреты выдавать.

– Да, поступок неосторожный, – покивал Павел. – Зато я… в смысле Пашка-сорванец, посмотрев на Эрэс, понял, что не может причинить ей зла, и потому приказал своему сока… то есть товарищу по несчастью, даже не вздумать руку на нее поднять. Никаких драк и всего такого!

– Ну что ж, спасибо и на том, – усмехнулась Алёна, отводя взгляд от его глаз, которые так и липли к ее глазам.

Ей приходилось читать всякую такую чухню, мол, женщины порой проникаются страстью к ворам, насильникам и даже стоматологам. Ну так вот, Алёна Дмитриева подобными психологическими вывихами отнюдь не была обременена. Вор должен сидеть в тюрьме, а не крутить романы с красавицами-писательницами! И, несмотря на отважную внешность Павла (бретеры вообще нравились нашей героине), у него не было никаких шансов. К тому же он не танцует аргентинское танго!

Да и даже если бы танцевал. Вон Виталий танцевал, а толку-то? Нет уж, танго тангом (или тангой, кому как больше нравится), а все прочее – врозь.

– Но пора нам и на коду, – сказала Алё-на, – закругляюсь. Коротков, желая выслужиться перед приятелем дней своих суровых, выдумал предлог, под которым можно проникнуть к Эрэс. Пообещаю, дескать, ей долг отдать – она и растает. Так и вышло. Коротков явился к Эрэс и принялся заговаривать ей зубы. Тут Пашка-сорванец, как и было уговорено у подельников, позвонил в домофон под лживым предлогом. Эрэс вышла из комнаты, Коротков сорвал картину со стены и бросился бежать. Однако упал на некоей коварной ступеньке и уронил сокровище, которое вывалилось из слабо державшейся рамы. Эрэс кинулась Короткова догонять. Но Пашка-сорванец был наготове, толкнул ее, и подельники смылись. И тут что-то произошло, не пойму… Они почему-то бросили картину…

– А вот сами догадайтесь, раз такая догадливая, – угрюмо сказал Коротков.

– Рискну, – не слишком уверенно проговорила Алёна. – Думаю, у кого-то не выдержали нервы. Все-таки картина Пашке-сорванцу нужна была лишь постольку-поскольку. Прежде всего – дневник Мадлен! Вернее, то, что от него осталось. Он ведь уже посмотрел свои трофеи и убедился: одного листка не хватает. Того самого, последнего в записях Мадлен, на котором она обещала перестать писать левой рукой и открыть свое подлинное имя. Того самого, без которого все прочее было лишь дешевым эпатажем, а не сенсационным признанием распутницы, несчастной жены великого художника.

– Вы нашли его! – заорал Павел.

Виталий вскочил, схватился в отчаянии за голову – и снова сел.

Алёна только улыбнулась.

– Пашка-сорванец, как мне кажется, был убежден, что листок остался не замеченным им в том же тайнике, который был сделан в раме. Добежав уже до выхода на улицу и увидев, что рамы нет, он взбесился. Крикнул, что Коротков все испортил, что картина без рамы ему не нужна. Ну и у того не выдержали нервы. Шура отшвырнул картину… и тут дверь захлопнулась.

Павел тяжело вздохнул и пробормотал, как бы про себя:

– И они, как идиоты, стояли на крыльце и слушали, как Эрэс подбирает картину, говорит растерянно: «Спасибо, господа воры!» – и уходит…

– Да, затруднительная ситуация, – усмехнулась Алёна. – Однако кто-то из двоих воров оказался хорошим психологом. Думаю, Пашка-сорванец. Коротков считал, что его деньги, бывшие в оброненном бумажнике, потеряны, и, между нами говоря, у Эрэс были все основания их присвоить. Но Пашка-сорванец был убежден, что Эрэс придет вернуть бумажник. И был готов к такому повороту событий.

– И он угадал! – обаятельно усмехнулся Павел. – Вы пришли. В смысле Эрэс пришла вернуть бумажник.

– Пришли-то мы с ней пришли, конечно, – протянула Алёна, – но отнюдь не только затем, чтобы его вернуть. Прежде всего я хотела бы…

– Чтобы вас оставили в покое? – перебил Павел. – Честно, если вы отдадите тот листок, никто из нас больше никогда…

– Нет, – сказала Алёна, словно не слыша его. – Покой нам только снится! Я бы хотела прочесть записки Мадлен.

* * *

А на тех листочках было написано:

Глупо, невыносимо глупо… Но если бы кто-то мог вообразить, какая радость захлестнула меня в то мгновение!

Я вспомнила черные глаза Этьена, его руки, прикосновения, от которых меня бросало то в жар, то в холод… Этот чудный юноша, самый, быть может, красивый человек, которого я только видела в жизни, влюбился в меня! Он отказывается от своей порядочной, приличной, достойной во всех отношениях, хорошенькой, юной невесты, потому что хочет быть со мной!

У меня застучала кровь в висках от счастья, и я не расслышала, что говорит Франсин. До меня донеслось только окончание фразы:

– Теперь вы понимаете, почему я разыскивала вас?

«Она хочет, чтобы я уговорила Этьена, – мелькнула мысль, – чтобы я сказала ему, что он мне не нужен!»

– Милая девочка, – начала я, и в тот миг острой жалости Франсин и впрямь казалась мне милой и несчастной, – но чем же я могу вам помочь?!

– Да вы разве не слышали меня? – воскликнула она, чуть не плача. – Для вас это ничто, привычное дело, вы этим каждый день занимаетесь, а у меня от этого зависит счастье всей жизни!

Я нахмурилась. Ничего не понимаю…

– Погодите, вы говорите, Этьен отказался жениться на вас из-за меня?

– Ну да! – выкрикнула Франсин в отчаянии. – Он сказал, что не ляжет в постель с неумелой дурой, с неотесанным бревном. Мой жених хочет, чтобы я под вашим руководством прошла курс любовной науки, чтобы я стала такой же, как вы!

Мне показалось, что проезжавший мимо автомобиль sapeurs-pompiers, пожарных, остановился и вылил на меня всю ледяную воду, которая была в его цистерне.

Не очень скоро я пришла в себя.

Главное, не показать своего разочарования, почти горя. Да что я о себе возомнила? С ума сошла… Я истинно сошла с ума!

Любовь вспыхнула в моем сердце, жила единый миг и погасла.

– Интересно, – хихикнула я со всем возможным ехидством, маскируя насмешкой разбитое сердце, – вы всякие требования своего жениха готовы выполнить? А если он велит вам обучения ради выйти на панель, вы что, пойдете?

– Я сделаю все, что он захочет, – заявила Франсин. – Я готова на все, только бы не потерять его. Украду, убью ради него. Пойду на панель. Поступлю к вам в обучение.

– И как же я должна обучать вас любовному искусству? – зло спросила я. – Я не лесбиянка, игры между женщинами мне омерзительны.

– Мне тоже, – ответила девчонка, сопроводив ответ таким взглядом, что стало ясно, какие чувства она ко мне испытывает. – Этьен сказал, что мы будем обучаться вместе.

– Как это? – спросила я растерянно. Наверное, выглядела я в тот миг довольно глупо.

– Ну, вы будете смотреть, как он это делает со мной, поправлять его, чему-то обучать, каким-то приемам, которые он потом будет применять опять со мной… Вы будете учить меня вздыхать, двигаться, шептать, говорить какие-то особенные слова. Вы будете учить меня играть на флейте…

– Дитя мое, – оборвала я ее, потрясенная до глубины души, – вы соображаете, что говорите? По-моему, вы ничего не понимаете!

Франсин бросила на меня снисходительный взгляд.

– Ах, боже мой, что же тут понимать? Я ведь не в консерваторию собираюсь поступать. Для меня довольно знать, что древние греки называли эту флейту палицей Геракла, а то, что с ней проделывает женщина, называется красивым словом феллация.

– Bon Dieu! – воскликнула я. – Позвольте спросить, где вы набрались подобных сведений?

– Ну, – ответила она с непередаваемым лукавством, – я ведь училась в монастырской школе.

– В монастырской? – не поверила я своим ушам. – И в каком же монастыре?

– Святой Мадлен.

* * *

– Ха, – сказал Павел. – Это коммерческая тайна.

– Да бросьте! – пожала плечами Алёна. – Никакая не тайна, а несколько скандальные записки вздорной дамы. Вот если будет установлено абсолютно точно подлинное имя автора, тогда да, рукопись станет коммерческой тайной до момента выхода в свет книги.

– Скажите хотя бы одно, – с жадностью подался к писательнице Павел, – она призналась? Назвала свое настоящее имя?

– Сначала рукопись, – улыбнулась Алёна самой загадочной из всех на свете улыбок… Может, только Джоконда шла сейчас голова в голову с нашей героиней, а все остальные улыбающиеся дамы мировой истории отпали еще на старте. – Сначала рукопись, и не тратьте время на уговоры.

– А может, вы врете? – поднял голову Виталий. – Может, у вас никакого листка и нет?

– Может, и нет, – снова улыбнулась писательница Дмитриева, и Джоконда нервически вздрогнула на своем портрете в Лувре, а множеству посетителей почудилось, что им почудилось. – Но только, сами рассудите, откуда я тогда знаю, о чем шла речь в дневнике и в чем Мадлен собиралась признаться? Листок у меня. Я готова его отдать, но цена ему – знакомство с рукописью.

Павел вздохнул:

– Да я понял… Но как же быть? Рукопись у меня в Москве.

– Ага! – внезапно закричал Виталий. – Значит, все же ты ее украл!

– Кто бы сомневался, – сочувственно поглядела на него Алёна. – Я же вам все по полочкам разложила, хотя и в художественной форме. А, понимаю, для вас, как и для товарища Вышинского, признание обвиняемого – царица доказательств.

Виталий тяжело наклонил голову:

– Подлец… сам мне нож в спину всадил, сам же и рану перевязывал…

– Ах, какие увесистые гиперболы, какие убийственные метафоры! – обиделся Павел. – Хомо хомини люпус эст, что означает в вольном переводе с древнего: если владеешь сокровищем, нужно получше его охранять!

– Да я ведь нанял хваленого Рыжова, чтобы он за тобой следил! – окончательно вышел из себя Виталий. – Знал же, что с тобой ухо востро надо держать! А он тебя в аэропорту потерял или сам заблудился. Ни на что он не годен, ни на что! И за писательницей не смог проследить в Нижнем, якобы я поздно отдал приказ, она уже исчезла. Я его послал к черту и сам ездил в этот дурацкий город, искал ее, наконец случайно на милонгу их убогую забрел!

– Разумеется, москвичам каждый другой город дурацкий. Страшно далеки они от народа! – обиженно воскликнула Алёна. – А наша милонга по сравнению с некоторыми московскими – вообще верх совершенства, понятно? У нас хоть все со всеми тангуют, а у вас только с девушками из своих студий. Местничество такое, что приезжему человеку деваться некуда!

– А почему мы должны неизвестно кого приглашать? – оскорбленно выкрикнул Виталий. – Может, вы и танговать не умеете, а я на вас должен время тратить?

– Это я-то не умею танговать?! – так и взвилась Алёна.

– Э-э… – послышался вкрадчивый голос Павла, – прошу прощения, конечно, но, может, мы вернемся к основному вопросу повестки дня?

– Вернемся, – кивнула Алёна, с ностальгической грустью вспоминая, как ей прекрасно танговалось с Виталием. Ну вот взял и все испортил! Отсюда вывод – не всякий, кто танцует аргентинское танго, порядочный человек априори. И среди тангерос встречаются, увы, мелкие и крупные пакости. – Вернемся, конечно. Значит, я готова показать вам листок только после того, как прочту рукопись.

– Слушайте, а может, сговоримся? – не унимался Павел. – Мое издательство очень даже не бедное, мы готовы любые деньги…

– Нет, это же надо! – взвизгнул Виталий. – Они торгуют моей собственностью!

– Вашей? – вскинула брови Алёна. – Вы что-то упорно путаете. Рукопись – моя собственность.

– Что? Как? – воскликнули в один голос Виталий и Павел. А Коротков покачал головой:

– Ну, дает писательница!

– Вы, кажется, забыли, – надменно заговорила Алёна, – что картину купила я – вместе с рамой и всем ее содержимым. И это было единственное законное действие, которое совершалось по отношению к данной вещи. Виктор Пэнтр украл ее. Виталий тоже украл – у меня, Павел украл у Виталия… Все вы воры, а я – единственный законный владелец. Вернее, владелица.

Снова настала немая сцена, которую внезапно прервал Коротков:

– Да у меня уже уши вянут слушать, что она тут блекочет! Устроила тут аудиотеатр… Хватайте ее! Держите! Обыщем, заберем мои деньги, отнимем листочек – и пусть она потом тявкает сколько заблагорассудится, кто, мол, тут законный, а кто – незаконный!

Злая идея довольно часто быстрей и действенней овладевает массами, чем идея добрая, что, к сожалению, не раз и не два было отмечено психологами. И вот теперь настал черед Алёны Дмитриевой убедиться – причем на собственном опыте… Павел, Виталий, Коротков сомкнутыми рядами шагнули к ней с одинаковым выражением на лицах. В том выражении смешались угроза, страх, стыд, алчность, безрассудство, нежелание внять голосу рассудка… И руки их уже потянулись к ней…

Алёна брезгливо передернулась и швырнула на стол сумку:

– Нате, подавитесь.

Три пары рук вцепились в сумку и какое-то время тянули в разные стороны так ретиво, что Алёна всерьез забеспокоилась: выдержит ли итальянская кожа русский натиск? На счастье, кто-то нащупал «молнию», рванул – и на свет божий явилось все несусветное многообразие дамских сумочных радостей, а в числе их – потерто-коричневый бумажник и конверт с вложенным туда тоненьким листком.

– Ага! – радостно вскричал Коротков, хватая бумажник.

– Ага! – радостно вскричал Виталий, хватая конверт.

А Павел ничего не вскричал, потому что ничего не успел схватить.

Алёна, молча признав глупейшее поражение, собрала свои вещи и снова повесила сумку через плечо.

«Ну что ж, – философски сказала она себе. – Зато какой сюжет нарисовался! Конечно, с записками Мадлен он был бы круче, но… но ничего не попишешь, судьба такой!»

– Виталя, слушай… – быстро проговорил Павел, аж пальцами пошевеливая, так ему хотелось вцепиться в конверт, оказавшийся в руках соперника. А тот уже извлек листок тончайшей бумаги, хранивший следы множества сгибов. – Одна страничка без рукописи все равно ничего не значит, и я тебе предлагаю десять процентов…

– Рукопись без этого листка тоже ничего не значит, и я прошу пятьдесят, – столь же быстро ответил Виталий. – И вообще еще неизвестно, что там, в той рукописи, может, хня какая-нибудь. Да и есть ли она у тебя? Был ли мальчик-то?!

– Да вот он, мальчик! – вскричал азартно Павел, выхватывая из внутреннего кармана куртки файловую папку, заполненную такими же тонюсенькими листочками, на которых еще не разгладились следы сгибов. – Вот он! Хорошо, я согласен на пятьдесят процентов – давай скорей листок!

– Клади рукопись на стол, – хрипло приказал Виталий, – вместе и посмотрим. В руки я тебе ничего не дам.

– Шурка, хватай у него листок! – вдруг заорал Павел.

Коротков, надо сказать, показал завидную скорость реакции. Полмига, нет, четверть мига – и листок оказался у него в руках.

Виталий взвизгнул, ринулся вперед, но получил тычок в грудь и отлетел к стеллажу, чуть не уронив его и даже несколько сдвинув с места своей тяжестью.

– Чтоб ты сдох, урод! – простонал он. И Коротков ответил, как Шварценеггер в «Терминаторе-3»:

– Невыполнимая команда!

И заржал, чрезвычайно довольный собой и своим остроумием.

– Ты супер, Шурка, – с чувством произнес Павел. – Родина тебя не забудет. Давай листок сюда.

– Ага, сейчас, – презрительно сказал, как сплюнул, Коротков. – Только за пятьдесят процентов.

– Что?!

– Что слышал. Сначала договор у нотариуса заключим, а потом…

– Договор у нотариуса? – расхохотался Павел. – Да откуда ты таких цивилизованных слов набрался, чудило варваринское? Ой, не могу! Пятьдесят процентов ему!

Он даже глаза прикрыл от смеха… А вот не следовало ему этого делать, потому что Коротков снова проявил чудеса проворства – и выдернул файловую папку из рук Павла.

И отпрыгнул к двери, прижимая к груди трофеи: папку, бумажник и конверт. Свободную руку он выставил вперед, и из рукава скользнуло к ладони лезвие ножа. Потом высунулся он весь – отнюдь не безобидно-перочинный, а смертоубийственная финка.

Павел и Виталий попятились.

Алёна ойкнула и прижала руки к груди.

И в то мгновение… В то мгновение дверь в соседний кабинет, доселе загороженная стеллажом, открылась от сильного толчка. Хлипкий стеллаж свалился. Папки свалились на пол и разлетелись по нему. Коротков отпрянул было, но поскользнулся на пластике, покачнулся, начал падать… на миг его руки зависли рядом с лицом Алёны… И тут она поняла, что судьба снова дает ей шанс. Потянулась – и аккуратно вынула из рук Короткова папку и конверт. Бумажник же брезгливо отбросила. Свои десять тысяч она уже вернула, а остальное – да ну, заберите! Нам чужого не надобно!

С той же непостижимой и раньше даже вроде бы незнакомой ловкостью рук Алёна сунула папку и конверт в свою сумку, перебросила ее за спину и, выскользнув из-за стола, ринулась было к двери. Но Коротков уже восстановил равновесие, вцепился в ее руку, дернул к себе, взмахнул ножом.

Алёна взвизгнула, зажмурилась…

– Шурка, брось финкарь, – послышался хриплый голос. – Брось, а то стреляю.

Алёна открыла глаза – и застала очередную немую сцену, наблюдать которые, пожалуй, уже несколько подустал этот скромный и мирный кабинетик.

Та дверь, которую раньше загораживал стеллаж, сейчас была распахнута. На пороге стоял смертельно бледный парень – тот самый, которого Алёна видела в солярии, – и целился в Короткова из пистолета.

– Левка… – прошептал Шура, и сделался столь же бледным.

– А врачи говорили, тебя еще как минимум две недели в больнице продержат, – изумленно пробормотал Павел, и Алёна поняла, кого зрит воочию.

Да ведь это Лева Пономарев! Соперник Шуры Короткова! Бывший кавалер Киски! Владелец синей «Мазды»!

Правда, сейчас он был никакой не Лева, а самый настоящий Лев – грозный, рыкающий, беспощадный.

Ну и ну…

Ну и ну!

– Как же, буду я еще две недели париться на койке, если вся жизнь наперекосяк пошла! – гневно заявил Лева, не опуская ствола. – Он мою девушку увел! Если бы не та авария, я смог бы Киску уговорить вернуться. Помнишь, Шурка? У нас же дуэль была назначена! А ты меня под столкновение подвел, знал, что победителем на дуэли выйду, я же так стреляю, как тебе и не снилось! Засунул меня в больницу и Киску соблазнил! А я люблю ее! Я ее и сейчас люблю, несмотря ни на что! А ты ее отбил. А она ведь беременная была!

– Ну да, – кивнул Коротков. – От меня беременная.

– Нет, от меня! – воскликнул Лева Пономарев. – У нас с ней раньше все началось, чем у вас с ней.

– И что? – хмыкнул Шура. – Тут, понимаешь, главное не срок давности, а то, чей сперматозоид шустрее окажется. Вот мне и повезло. А тебе – нет.

– Киска! – громко позвал Лева, и в дверях появилась девушка – бледная, несчастная, растерявшая всю свою победительную, чуточку хамоватую уверенность.

«Да, – подумала фуриозная эмансипатка Алё-на Дмитриева, – слабость украшает женщину…»

– Киска, от кого ты беременная, от меня или от него? – вопросил Лева.

– Да я и сама не знаю… – еще больше побледнела Киска. И разрыдалась.

– Ах, так? Шлюха! Пошла вон, ты мне больше не нужна!

– Значит, это мой ребенок!

Два голоса прозвучали одновременно. Затем их обладатели некоторое время молчали, словно сами не могли сообразить, кто из них что именно вскрикнул. А потом Киска бросилась на грудь Леве, а Коротков, пиная рассыпавшиеся папки и оскальзываясь, вылетел вон. Из кабинета, из жизни Киски с Левой – и из жизни Алёны Дмитриевой.

Мавр, так сказать, сделал свое дело… ну и пошел вон, дурак!

Лева, обнимая Киску одной рукой (в другой у него был пистолет), улыбнулся Алёне огромными ввалившимися глазами:

– Моя помощь еще нужна?

И повел стволом пистолета в сторону замерших, как статуи, Виталика и Павла.

– Нет, – сказали в один голос статуи, – все будет решено самым что ни на есть законным образом.

– А то смотрите мне! – пригрозил Лева, и статуи согласно кивнули.

Лева вышел, уводя Киску.

– Ну что, госпожа Дмитриева, тогда от имени издательского дома «Виталий Шеметов» я предлагаю вам договор на издание дневника Мадлен, – солидно проговорил владелец вышеназванного дома. – В том случае, конечно, если на последней странице мы отыщем ее подлинное имя, – немедленно оговорился он, словно сделал сноску в тексте.

– А я от имени издательского дома «БТР» предлагаю вам аналогичный договор плюс еще договор на издание вашего нового детектива, – поспешно вмешался Павел. – И гонорар в два раза выше любой суммы, которую предложит Виталик.

– Спасибо, господа, – сказала Алёна и проворно скользнула к двери, – но я другому отдана и буду век ему верна. Пожалуй, свой роман я отнесу в издательство «Глобус». Надеюсь, с гонораром там меня не обидят, ну а если и обидят, господь им судья.

– А дневник?! – вновь в один голос закричали Виталий и Павел.

– А дневник… дневник оставлю для домашнего пользования, – сказала Алёна и вышла из кабинета.

«И мы прочитаем его вместе с Дракончегом. Думаю, ему понравится…» – подумала она и мечтательно улыбнулась.

* * *

А на последнем листочке было написано:

Когда я начинала свои записки, я обещала на последнем листке открыть тайну своего имени и написать своим подлинным почерком, кто я такая, кто такой N, кто такие Этьен, Франсин и прочие персонажи, встреченные мною на пляс Мадлен. Но история моя непомерно затянулась. По сути дела, надо начинать рассказывать другую! Я уже была готова сделать это, как вдруг заметила, что тайник, который я устроила в раме одной из своих картин, моей самой первой и любимой, «La vendeuse de fleurs à la place de la Madeleine», заполнен. Туда больше не войдет ни одного листка, даже этот последний мне придется положить между холстом и подрамником. Нужна новая картина, нужен новый тайник для того, чтобы я поведала о нашей любви с Этьеном… и о его любви с Франсин. Может быть, я напишу об этом. Может быть, нет. Может быть, я нарисую еще одну «Цветочницу». Может быть, нет. А пока я завершаю свои записки последним стихотворением. Я все перечитала, все вспомнила… и ни о чем не жалею! Ни о замужестве своем, которое сделало меня сначала счастливой, а потом несчастной, ни об изменах N, ни о наших ссорах, дележе имущества и неминуемом разводе. И, конечно, меньше всего я жалею о том, что однажды ночью, движимая отчаянием, убежала на пляс Мадлен и увидела, как она прекрасна. По-настоящему прекрасна. И жива!

С тех пор…

Вся кровь моя бурлит, как сто стихий,

И между ног моих рождаются стихи.

Они наполнены желаньем обоюдным…

Потом, когда пойду по улицам безлюдным,

Чтоб от греха вернуться к comme il faut,

Я повторю их раз, наверно, сто.

Беззвучно я прочту Парижу эти строки,

И канет голос мой во тьме глубокой.

Лишь непристойная, как membre, Тур Эффель[21] —

О эта палица Геракла средь парижских улиц! —

Меня одобрит сонмищем огней,

Играя, перемигиваясь, жмурясь.

Примечания

1

Так в шутку называют свой город жители Нижнего Новгорода, в недавнем прошлом носившего наименование гор. Горький. Здесь и далее примечания автора.

2

«Продавщица цветов на площади Мадлен» (франц.).

3

Алёна подразумевает, что во французском языке звук «o» иногда выражается на письме буквосочетанием, как, например, в слове août, то есть август, от которого произошло имя Огюстина (Августа), а в слове honneur, честь, от которого произошло имя Онорина, не произносится буква h.

4

Об этом можно прочитать в романах Елены Арсеньевой «Поцелуй с дальним прицелом» и «Ведьма из яблоневого сада», издательство «Эксмо».

5

Читайте роман Елены Арсеньевой «Лесная нимфа», издательство «Эксмо».

6

Подробнее читайте в романе Елены Арсеньевой «Повелитель разбитых сердец», издательство «Эксмо».

7

«Утраченные иллюзии» (франц.).

8

От франц. que faire – что делать?

9

Это мужской туалет, вам туда! (англ.)

10

Здесь и далее танцевальные термины, названия фигур аргентинского танго.

11

Читайте роман Елены Арсеньевой «Любимая девушка знахаря», издательство «Эксмо».

12

Подробно об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «В пылу любовного угара», издательство «Эксмо».

13

История описывается в романе Елены Арсеньевой «На все четыре стороны», издательство «Эксмо».

14

Читайте роман Елены Арсеньевой «Сыщица начала века»; кроме того, о Георгии Смольникове и Елизавете Рыжовской рассказывается в романах «Последнее лето» и «Осень на краю» из цикла «Русская семейная «сага», издательство «Эксмо».

15

Галстуки и шейные платки (франц.).

16

Bretteur (франц.) – наемный дуэлянт.

17

Подробнее читайте в романе Елены Арсеньевой «В пылу любовного угара», издательство «Эксмо».

18

Читайте роман Елены Арсеньевой «Академия обольщения».

19

Мадлен цитирует стихотворение Проспера Мериме.

20

Так на Западе называют православную церковь.

21

Эйфелева башня, которую называют фаллическим символом Парижа.

Content

Елена Арсеньева
Мужчины Мадлен

Примечания