Люциус Шепард

Прогулка по саду

Четверг, 14:35

Рай ожидал.

Он начинался у подножья горы, кусок которой был срезан бомбардировкой, чтобы обнаружить под собой поле желтых цветов- казалось, весь ее фундамент полый, безмерная пещера, употребленная именно с этой целью. Нереальная. Словно лужа желтой крови, пролитая с бока раненой горы, и разлившаяся на клочке мертвой земли. Уилсону, который был родом из Колорадо, где у гор снег на склонах, эта гора была просто большим уродливым холмом. Он вообще не уверен, что определил бы это поле цветов, как врата в Рай. Похоже, мнения насчет того, что это за поле, разделились. Бомба, что они применили, чтобы открыть пещеру, была чем-то новым. Никому не было ясно, что произошло. Если верить приятелю Уилсона, капралу Бакстеру Тисдейлу, который дружил с техническими спецами, мозгокруты говорили о сдвигах парадигмы, об изменении квантового уровня. Когда Уилсон спросил, что это на хрен такое, Бакстер сказал, чтобы он вколол себе чуток IQ, что он не хочет даже пытаться объяснять Уилсону с его неусиленным интеллектом то, что он едва ли воспримет. Уилсона подмывало сделать, как говорил Бакстер. Ему нравились IQ, нравился напор, когда вдруг становишься умным, когда весь мир вокруг складывается по-иному. Но, чтобы делать свою работу, он не хотел становиться слишком умным. Утром они перейдут поле цветов в тенистые места за ними. Были шансы, что он примет IQ незадолго до миссии, но прямо сейчас он не желает слишком глубоко задумываться об этой прогулке.

Уилсон сидел скрестив ноги на верхушке валуна на окраине горного селения в северном Ираке, глядя через голую долину на запад, занимая позицию прямо напротив поля цветов. Он был без рубашки, одетый в пустынный камуфляжные брюки и шлем, оптика лицевой пластины была с увеличением, поэтому казалось, что он смотрит на цветы с расстояния в пятнадцать футов, а не как на самом деле более чем с мили. Уилсон полюбил свой шлем навечно и навсегда. Шлем выглядел опасно роботоподобным, с блестящими тигровыми полосками, что он нарисовал на боках. Над визором был смонтирован TV, так что он может смотреть свои любимые передачи. Шлем кормил его, усыплял, поддерживал прохладу, играл любимые мелодии, говорил, когда стрелять и где прятаться. Часом раньше он напомнил, что надо записать сообщения для семьи и друзей. Он послал любовь своим родителям, грязно-сексуальное письмо подружке Лауре Визерспун, а своему лучшему другу назад в Грили он сказал: «Эй, Макки! Я маг! Мои ботинки запасают энергию — я могу подпрыгнуть на двадцать пять футов с места, приятель! Завтра мы надерем кое-какую зверскую задницу. Поговорю с тобой потом!» Сейчас он был в более раздумчивом настроении. Мысль о вторжении в Рай была свежей, но он не так уж уверен, понимаете. Intel выдвинул идею, что цветы, это гидропонный эксперимент террористов. Уилсону это казалось ерундой. Несомненно, оборванцы верят в то, что это Рай. Если б деревушку не обнесли кордоном, то все население побежало бы в темноту под гору, хотя ни один из тех, кто это сделал до прибытия американцев, не вернулся назад.

Там и сям среди цветов лежали куски скал, некоторые здоровые, как бронетранспортеры. Уилсон сказал шлему привязаться к одному из цветков рядом с большим камнем. Он длинный и желобчатый, вроде лилии, его внутренние лепестки согнуты, как у розы. Он никогда не видел похожего цветка. Не то, чтобы он был эксперт. Жуть в том, что нет насекомых. Он сканировал цветок за цветком. Ни муравья, ни тли, ни пчелы. Может, Intel не порет чепуху, может оборванцы вывели породу цветов, которым не нужны насекомые для оплодотворения. Может они похожи на новый крутой источник наркоты. Лучше, чем опиумный мак. Уилсон слегка пофантазировал. Он снова в Грили на вечеринке, в комнате с Макки и парой девушек, и они вот-вот накрутят одну, когда он достает мешочек, полный сухих желтых лепестков, и говорит: «Время магии», И через несколько минут он и Лаура Визерспун трахаются на потолке, стены превращаются в зеленовато-голубую музыку, ковер является поверхностью шершавой планеты далеко внизу. Он желает того, чего не имеет. Чтобы Лаура была с ним, что он никогда не… Более всего он желает, чтобы он никогда не записывался добровольцем в СпецОп. Подавленный, он инструктирует шлем скормить ему тройной уровень успокоителя с помощью окулярного тумана. Минута сочится с губы времени. Он чувствует, что голова полна сиропа, теплой тины мыслей. У него китайские глаза, он кивает, как желтый цветок на ветерке… Они так близко, что кажется, он может дотянуться и сорвать цветок, поднять его к губам и выпить тайный нектар из садов Аллаха.

20:18

Закаты с перспективы уступа стали красивыми из-за пыльных штормов, бушующих на юге. Необъятные воронки ярко-алого и золотого изрисовали небо, превратив его в развевающийся боевой флаг. Уилсон следил, как цветы покраснели, стали пурпурными в сумерках, и в конце концов пропали в темноте. Он снял шлем, подобрал оружие и пошел по деревне. Узкие каменистые улочки; беленые домики, освещенные керосиновыми лампами; крошечная мечеть с бело-голубым изразцовым куполом. На дальнем конце поселка на каменной полке, с которой тропа вилась вниз к американскому компаунду, три иракских подростка готовились сжечь карикатуру на Джорджа Буша, нарисованного почти в натуральную величину на листе картона и подвешенного на ветке безлиственного дерева. Буш был нарисован с телом танцующей обезьяны. Голова — улыбающаяся фотография из журнала. Ребята одеты в джинсы и майки. Они курили сигареты, и перешучивались, очевидно мотивированные не столько политическими страстями, сколько желанием сотворить пакость. Один подкладывал хворост в небольшой костерок под листом картона. Долговязый черный, держа под мышкой такой же, как у Уилсона, шлем стоял неподалеку и наблюдал.

«Эй, Баксман!» Уилсон обменялся с другом сложным рукопожатием. «Как дела?»

«Контролирую местных повстанцев.» Лицо Бакстера, подсвеченное пламенем, было полированной маской. В глазах мелькали отражения язычков пламени.

«Нам надо бы информировать этих ребят, что сейчас новый президент», сказал Уилсон, и Бакстер ответил: «Они знают. Но не забудут о старике Джордже, пока он не уйдет гораздо дальше, чем сейчас. Для этих долбое… мужик воплощает великого Сатану.»

Уилсон отметил использование слова «воплощает» и подумал, что, может Бакстер работает на IQ. Трудно сказать, потому что Бакстер весьма острый парень даже в естественной форме.

«Жгите эту обезьянью задницу!» Бакстер сделал жест двумя руками, имитируя прыгающее пламя. Ребята смотрели озадаченно и со страхом. «Давайте! Я вас не потревожу! Жгите его задницу!»

«Что у них против Буша?»

«А что тебе до него? Мужик был таким уродом!»

«Он наехал на Саддама, парень.»

Бакстер посмотрел с жалостью. «Где, ты думаешь, Саддам? Он не умер, парень. Некоторые поговаривают, что цветы отмечают фасад его тайного убежища. Я думаю, это бредятина. Мужик, наверное, сделал операцию, превратил себя в женщину и прямо сейчас трахается до упаду на пляже в Бразилии. Моя точка зрения, все, что сделал Буш, так дал Саддаму чертов золотой парашют.»

Уилсон понимал, что Бакстер просто старается отвлечь его; он отгоняет демонов завтрашнего утра как только может дальше. «Значит цветы это не его тайный дворец, или еще какая хреновина?»

Бакстер достал листок распечатки из заднего кармана. Заголовок на первой странице гласил: «Рай и Ад: В Свете Священного Корана». Это была часть библиотеки, посвященной исламской культуре и религии, что им насильно скормили на борту транспорта, который привез их в Ирак. Уилсон помнил материал довольно смутно. «По этому вопросу я на стороне оборванцев», сказал Бакстер.

«Ты считаешь, это Рай, да?» Уилсон просмотрел распечатку. «Здесь что-нибудь говориться о желтых цветах?»

«Не-а, но ты не слышал, что слышал я. То, как мозгокруты говорят о бомбе, как она, возможно, проломилась в какую-то другую плоскость. Они говорят, весь район нестабилен, но когда я спросил: „Нестабилен как?“, они промолчали.» Бакстер хлопнул листом по ладони. «Рай звучит так же разумно, как и все остальное. Вот почему я это читаю.»

Внимание Уилсона ослабло, и видя, что Бакстер ждет реакции, он почувствовал то, что чувствовал часто, когда его вызывали к доске в школе. Неготовый, однако вынуждаемый что-то сказать. «Мы не воюем с Саддамом», сказал он. «Мы воюем с террором.»

«Чего, чего?»

«Мы воюем с террором. Не Саддам является нашей целью, парень.»

Бакстер печально покачал головой. «Парень, ну у тебя и каша!»

Низ картонки занялся огнем. Пламя поползло вверх, пожирая Обезьяну Джорджа. Подростки продолжали испускать неуверенные вопли и яростно смотреть на американцев; потом они тоже впали в молчание и смотрели, как картон съеживается и превращается в пепел.

Когда они пошли вниз по тропе, пользуясь шлемами в режиме ночного видения, чтобы отыскивать дорогу, зеленоватые огни компаунда виднелись внизу, освещая палатки и ряды бронированных машин, Бакстер сказал: «У оборванцев жуткие идеи насчет ада.»

Голос Бакстера глухо звучал под шлемом. Уилсон попросил повторить, потом сказал: «Да? И какие?»

«Говорят, что большинство в аду это женщины. Ха, да назови это как хочешь. Ад. Небеса. Мне плевать. Если там леди, то меня можно кинуть туда в любое время!»

«Что еще они говорят?»

«Обычное дерьмо. Пьешь расплавленную медь, весь горишь. Урабатывают твою задницу до смерти, но ты никогда не умираешь. Но одна жутковатая подробность: оттуда выпускают.»

«Из ада?»

«Ага. Люди на небесах вступаются за людей в аду и тогда им позволяют выйти. В книгах сильно трактуется о том, как последний человек попадет на небеса. Ему придется выползти из ада, потом он увидит тенистое дерево, а после того, как он пройдет сквозь массу другой чепухи, его приветствует сам Аллах.» Бакстер перепрыгнул ненадежный кусочек тропинки, косо стоявший над обрывом в сотню футов. «Но окажись он на небесах, он узнает, что стал парнем самого нижнего статуса.»

«Вероятность все еще быть счастливым», сказал Уилсон. «Вероятность все-таки победить ад.»

«Рано или поздно он станет думать, как подняться по лестнице. Такова хренова природа человека.»

Они остановились перекурить, присев на валун всего в двадцати футах над военной палаткой. Небо беззвездно, воздух плотный от жары. До них доносились слабые крики и громыхание. Бакстер сплюнул вниз на палатку и сказал: «Это дерьмо там, мужик, это не то, на что я подписывался. Я наполовину думаю, не отправиться ли в дальнюю прогулку на восток еще до завтра.»

«Я не слышал эту чепуху!», сказал Уилсон, а когда Бакстер начал снова говорить о том же, он прервал его: «Э-гей, мужик. Я не хочу подниматься даже на такой уровень дискуссии. Ты понял?»

Бакстер затянулся сигаретой, яркий уголек бросил на его лицо оранжевый свет и тени, заставив выглядеть опасным и одновременно потерпевшим поражение.

«Завтра мы надерем террористам задницу», сказал Уилсон.

«Ну-ну.»

«У папочки палка динамита, а у мамы дракон на тряпке.»

Бакстер щелчком швырнул сигарету через палатку и проследил за ее искрящийся аркой. «В эти игры я с тобой не играю. На такое я не пойду.»

«Как ты произносишь слово демократия?»

«Ты слышал, что я сказал. Это я с тобой делать не буду.»

«Но я хочу знать. Как ты его произносишь?»

«Да пошел ты…»

«Я истинно невежественный сукин сын! У меня глубоко сидящая в душе необходимость знать, как произносится слово демократия.» Уилсон протянул руку Бакстеру ладонью вверх. «И я хочу знать это от тебя, Бакстер. Утром мы пойдем охотиться вместе. Мне надо быть мотивированным.»

Бакстер сказал: «Дерьмо», и засмеялся, вроде как, ладно, окей, я стану играть в твою идиотскую игру, но когда он шлепнул по руке Уилсона, то сделал это с пушечной силой. Их ладони сцепились в мощном гладиаторском захвате.

«Как ты произносишь демократия?», спросил Уилсон, и Бакстер, сейчас совершенно серьезный, по-бойцовски и глядя прямо в глаза, ответил: «Пулями, мужик. Пулями.»

Пятница, 05:25

Посаженный в бронетранспортер с Бакстером и шестью другими солдатами, одетыми в камуфляжные скафандры, Уилсон слушал музыку, пока шлем не попросил его пересмотреть свой наградной файл. Используя компьютер, встроенный в левую руку скафандра, он вызвал его на лобовой экран. Файл состоял из биографических данных, из того, что ему нравится и не нравится, из личных высказываний, цитат, в общем, из той информации, которой они обеспечат прессу, ежели он исполнит блестящий акт храбрости и инициативы, особенно ежели помрет при его исполнении, и в этом случае в цветистых выражениях шлюшка в новостях объявит его имя по телевизору, печально вздохнет, потом наугад выберет кусочек из этого файла, чтобы придать немного цвета его жизни, информируя публику, что спец четвертого ранга Чарльз Ньюфилд Уилсон научил свою маленькую сестру крутить хула-хуп и что он любил апельсиновый лимонад. Последняя страница в файле была озаглавлена: «10 Вещей, Которые Специалист Четвертого Класса Чарльз Н. Уилсон Желает, Чтобы Вы Знали.» Уилсон не смог вспомнить, когда в последний раз он исправлял этот список, но кое-что в нем казалось несоответствующим. Ясно, что он был с другой головой в то время, оседлав мощную химическую волну, или — и на это больше похоже список есть продукт нескольких вариантных химических состояний. Он посидел с пальцем, зависшим на клавише удаления, но подумал, что, возможно, знал больше, когда изменял этот список, чем знает теперь, и закрыл файл без исправлений.

Все то, что он узнал от Бакстера и других о бомбе и поле цветов, о том, что случилось и почему, проплыло в его голове. Вероятно, ничего из этого не является правдой. Они распускали слухи вместо настоящего объяснения, позволяя людям и прессе тасовать их и комбинировать в некую всеобще принимаемую ложь. Но так далеко на севере в Ираке нет прессы, сказал он себе. Та что, может быть, все это правда, может, все обрывки несвязных разговоров, это кусочки правды, которую он, как не весьма смышленый, не может сшить вместе. Он подумал, что скажут жители поселка, если их спросить: как они думают, является ли поле цветов входом в Рай? Он задумался, почему ответы, которые они давали следователям, были засекречены? Наверное, жители знают что-то такое, что командование не хочет, чтобы услышали все остальные. Лучше не задумываться над такими вещами, лучше уколоть немного боевого раствора и стать слюнявым и красноглазым. Тем не менее, он об этом думает. О том, что знает, о том, что слышал. Сложить все вместе — это Вызов Сегодняшней Новой Армии. Он выключил музыку и включил внутренний канал, услышав, как Бакстер говорит: «…живут в выдолбленных жемчужных раковинах. Каждый мужчина получит два сада из золота и два сада из серебра.»

«Я не слышала, что женщинам предполагается туда входить», сказала Джанет Пердью. «Хотя думаю, что смогу послать их на фиг.» Она засмеялась, и другая женщина патруля, Гей Робан, ГРоб, присоединилась к ней.

Транспортер остановился и огни стали красными. Уилсон понял, что они на краю поля. Время раствор вколоть, пряжку подтянуть, вставить ружье в компьютер, все обезопасить. Бакстер продолжал жужжать, толкуя теперь о многообразии демонов и ангелов, и как люди приходят из ада все обгорелые, кроме лиц, и ложатся на берега реки, чтобы поправиться. Как в судный день ад вытащат из-под земли на семидесяти тысячах веревок. Уилсон настучал на компьютере смесь наркотиков, готовя себе сухой мартини для Божьего удела, чуть пошептавшись с IQ. Игла шприца уколола предплечье. За несколько секунд его охватило патологически ровной ощущение компетентности и уверенности, подчеркнутое потоком возмущения и преданности долгу. Клаустрофобное окружение транспортера казалось стручком, который вскоре лопнет и выбросит их, развернув так, словно идет посев демократии на новом грунте. Хоть и заглушенная скафандрами и шлемами, свирепость его товарищей по оружию излучалась вокруг. Выражения лиц, частью скрытые красными отражениями, были одинаково мрачными. Кроме ДеНово, который включил свой скрывающий экран. Вместо глаз, носа и рта его лицевая пластина демонстрировала видеокадр из домашнего кино, какие-то ребята — один из них, вероятно, сам ДеНово — играли на чьем-то заднем дворе, плескаясь в пластиковом бассейне. Свой скрывающий экран Уилсон запрограммировал показывать фотографии Скалистых гор, но подумывает, не поменять ли его.

Голос полковника Риза зазвучал по внутреннему каналу. Уилсон никогда не встречался с полковником, ни разу не обменивался с ним взглядом. Он подозревал, что Риз не существует, что он просто компьютерная программа, но он слушал слова и позволял их созданию контролировать себя. Он рисовал Риза башнеподобной воинственной фигурой, а не рыхлым капелланом. Стоящим в хрустящей парадной форме, глядящим на них строго, однако дружески и любовно.

«Идея, за которую вы сражаетесь, слишком велика, чтобы держать ее в памяти», говорил полковник. «Если б она была видимой, то была бы слишком велика для обозрения. Как ширина неба или форма вселенной. Здесь, в этом месте страха и беззакония, вы являетесь единственным выражением этой идеи. Вы представляете ее огненный край, вы несете ее пламя, вы носители ее очищающего огня. Вы самые опасные мужчины и женщины мира. Вы убиваете, чтобы не надо было убивать другим, и лучше вас в этом деле нет никого. И если вы погибнете, вы будете в какой-то форме продолжать это делать, потому что то, что живет в вас и через вас, никогда не умирает. Даже ваша смерть будет освещать путь.»

Полковник говорил о доме, о Боге, о стране, в чьих национальных интересах была создана эта красиво скроенная, корпоративно спонсируемая проповедь военной религии, произносимая, чтобы воодушевить в них пылкость, сравнимую с пылкостью Врага. Он упомянул каждого солдата по имени и ссылался на элементы их частной жизни, на особые моменты, на знакомых им людей и знакомые места. Слова Уилсону казались проповедью, и он заткнул уши.

06:37

Было три патруля, в команде каждого по восемь, еще две подобные патрульные группы должны были последовать за ними по расписанию. Всего семьдесят два солдата. Время от времени Уилсон проверял экран шлема, где показывалась цифровая анимация их продвижения, маленькие коричневые фигурки по колена в желтых цветах. Он мог управлять экраном, чтобы тот давал ему картинку под любым желаемым углом, даже крупные планы шлемов, которые открывали выражения лиц каждого солдата в каждый момент времени, нанесенные на очертания, хотя и индивидуализированные, но прорисованные, как у супергероев комиксов. Иногда он приказывал экрану дать ему вид снизу вверх, то на одного солдата, то на другого, крутая точка зрения, заставляющая их казаться гигантами, двигающимися под пустым серо-голубым небом. Он смотрел так на Бакстера, когда игрушечный вертолет появился на цифровом небе над образом Бакстера. Мигающие красные слова материализовались на экране, приказывая продвигаться быстрее, патрули в тылу готовы к высадке.

Жерло пещеры, вырытой бомбой, шириной в четыреста шестьдесят семь футов, но его глубина на инструментах Уилсона читалась как бесконечность. Даже еще более огорчительно, казалось, что пещера занимает весь фундамент горы — невероятный тоннаж по существу парит в воздухе, поддерживаемый на высоте от сорока одного до семидесяти семи футов только тонкими каменными стенками. Думая, что шлем, наверное, грохнулся, Уилсон проверил показания у других. Везде показывалось то же самое. Красные слова продолжали мигать, приказывая продвигаться. Бакстер, возглавлявший патруль, попросил подтверждения от командира и получил его. Мысль, что он близок к гибели, на нервы Уилсону не действовала. Смерть будет быстрой, его растворы хороши, а слова полковника Риза были ножом, который порезал его страхи так тонко, что они растворились в нем, как горячее масло в бисквите. Он двинулся вперед, передвинув винтовку, чтобы лучше покрывать свой сектор. Проходя под зубом нависающей скалы у входа в пещеру, он переключился на частный канал и вызвал Бакстера.

«Эй, пес!», сказал Уилсон. «Есть еще добрые советы, как вести себя в послежизни?»

Бакстер пару секунд не отзывался, потом сказал: «Ага. Будь готов.»

«Хреново командование это и так знает, мужик. Они знают, что все грохнется.»

«Думаешь?», спросил Бакстер слегка заторможенным голосом. «Вколи малость IQ, мужик. А то идиотизм проклевывается.»

«Здесь нет времени клеваться», сказал Уилсон. «Время смотреть прямо вперед. Время мыслить только по карте.»

«IQ хорош в любое время. Ты выбрал смесь, от которой слишком думаешь, мужик. Эту хреновину дома потом жги.»

Несколько секунд они шли молча.

«Олл райт. Я отключаюсь», сказал Бакстер.

«Эй, Бакстер!»

«Чего?»

Уилсону хотелось сказать что-то, чтобы подкрепить их союз, признать его, потому что в центре его львиного пыла, его сверхъестественного чувства направления, была незащищенная часть, которая нуждалась в человеческом приятии; но он не мог найти слов. Наконец, он произнес: «Мы крутые, а, мужик?»

«Только так, мужик. Ты это знаешь. Только так.»

«Окей… крутые.»

Они тащились вперед, круша под ногами желтые цветы, а потом Бакстер сказал: «Знаешь, что говорит эта книга о Рае? Говорит, ты войдешь в Рай в самой красивой и совершенной из форм… в форме Адама.»

«Адам, который Адам и Ева?»

«Ага, ты войдешь в Рай, и станешь в точности, как он. Будешь высокий, как пальма. Ростом в шестьдесят кубитов.»

«Хренов Рай, должно быть, серьезное хреновое местечко», сказал Уилсон, а Бакстер отозвался: «Не может быть намного больше, чем эта пещера, правда? Это последнее, что я прочитал.»

Они оставались вместе в молчании.

«Олл райт, мужик», сказал Бакстер. «Отключаюсь.»

07:42

Цветы, очевидно, не кончались, чем глубже они заходили в пещеру, и свет оставался все таким же без видимых его источников, словно они двигались внутри пузыря бледного рассветного сияния, неся его вперед с собой. Уилсон думал, что если пещера и вправду Рай, тогда весь Рай это, должно быть, только этот свет и эти цветы. Они больше не могли видеть стены пещеры, только ее каменистый потолок. Под конец его цифровой экран зарегистрировал на краю дисплея что-то круглое и белое. Массивный белый шар, размером более двухсот футов в диаметре. Однако, когда они подходили ближе к сюрреально выглядящему объекту, он понял, что хотя шар достаточно велик, чтобы забраться внутрь и обойти кругом — для такой цели была открыта дверь — он и близко не такой большой, как говорят приборы. Поверхность его глянцевая и блестящая, как у жемчужины. Вместо того, чтобы стоять на уровне грунта, дверь располагалась на высоте, наверное, восемнадцати-двадцати футов над головой. От нее отходили следы раздавленных желтых цветов, заставляя думать, что эта штука брошена беззаботной рукой и что она катилась до полного останова. Дверную раму полосками окрашивали пятна яркой крови.

По внутреннему каналу забубнили голоса. Бакстер приказал всем, кроме Уилсона, заткнуться, и быть настороже. Уилсон настучал укол IQ. Время быть мудрым. Он благоговейно рассматривал жемчужину, пока Бакстер контактировал с командованием, и, когда укол возымел эффект, он подумал, что жемчужина вполне могла быть две сотни футов в диаметре. Если они в самом деле вошли в Рай, то их тела, в соответствии с Кораном, ростом в двадцать кубитов, и это ставит жемчужину в совершенно иную перспективу. Конечно, это бредятина, но сама их миссия — бредятина. Бредятина может оказаться критически важной для выживания.

«Не могу достучаться», по частному каналу Бакстер сказал Уилсону. «Командный канал сдох.»

Уилсон ждал приказа.

«Давай-ка загляни туда», указал Бакстер на дверь. «Оставайся на частном, когда рапортуешь.»

Уилсон проверил энергохранилище на своих волшебных ботинках. Он согнулся, высоко подпрыгнул, схватился за край двери и затащил себя на порог, там закрепился, и посмотрел вниз в жемчужину. То, что он увидел, называется роскошью. Занавеси из персикового и бирюзового шелка, гобелены на стенах; посуда из серебра и золота; оббитые шелком диваны и подушки; витиеватые ковры, инкрустированные столы и кресла. Но все порванное, разбросанное, сломанное, как после жестокого вторжения грабителей. Арочный проем вел в другую роскошную примыкающую комнату. Странная штука, пол соответственно расположению двери — был сильно скошен, мебель должна была вся соскользнуть в сторону; но, хотя опрокинутая и побитая, мебель не подчинялась закону тяготения, и если бы Уилсон упал вниз, на таком склоне он не смог бы стоять. Это дезориентировало.

Он отрапортовал Бакстеру и тот сказал: «Я поднимаюсь.»

Бакстер прыгнул, схватился за дверь. Уилсон протянул руку в боевой перчатке, помог перевалить порог. Они скорчились вместе в дверном проеме, неуклюже балансируя, цепляясь друг за друга.

«Выглядит чисто», сказал Бакстер, обозрев все. «Может, это и есть путь.»

«Путь? Путь куда, мать-перемать?», спросил Уилсон. «Это не по протоколу, мужик. Нам поручено разведать пещеру и сообщить, что мы нашли. Не предполагается, что мы полезем внутрь того говна, которое найдем.»

«Я не так понял приказ.»

Равнодушие Бакстера, его отрывистый солдафонский тон, вывели Уилсона из себя. «Я на хрен почтительно не согласен. Я думаю, что чертов капрал держит голову выше жопы.»

«Проверь свой дисплей, мужик. Видишь размеры пещеры?»

Размеры показывались бесконечными во всех направлениях, кроме потолка.

«Командный канал сдох», сказал Бакстер. «Направления нет никуда. Мы можем бродить по трахнутым цветам пока не завоняем в своих скафандрах, а можем исследовать апартаменты этого чертова обиталища. И я скажу, каким путем мы пойдем.»

«Я понимаю логику капрала. Я признаю в ней некую степень смысла. Тем не менее…»

«Закрой пасть, мужик!»

«… я намекаю, что, возможно, не самый мудрый способ действия, когда мы прыгаем в первую же трахнутую кроличью нору, на которую наткнулись.»

ДеНово посигналил по внутреннему каналу и Бакстер попросил рапортовать.

«Вам стоит посмотреть!», возбужденно сказал ДеНово. «Здесь здоровый провал. Внизу, похоже, лесочек. Деревья… золотые. Стволы и листья, все из золота!»

Уилсон заметил ДеНово на расстоянии, крошечная коричневая фигурка.

«Какого черта ты там делаешь? Немедленно убирай свою задницу оттуда!», потребовал Бакстер.

«Это поразительно, Бакстер!», сказал ДеНово. «Озверительно красиво!»

Уилсон вывел цифровой образ ДеНово на экран шлема и взял крупный план. Выражение лица было преувеличенно радостным, выражение неистового героя комиксов — итальянца. Уилсон сместился на вид сверху, увидел провал, ряды компьютерно реализованных желтых деревьев и кустов. Он снова переключился на крупный план ДеНово. Бакстер вопил, приказывая ДеНово вернуться, когда что-то темное мелькнуло поперек экрана и он исчез. Уилсон взглянул на точку, где последний раз видел ДеНово. Только желтые цветы. Тревожные голоса застрекотали по внутреннему каналу. Бакстер прокричал им замолчать, приказав всем отступить к жемчужине.

«Ты видел, что это было?», спросил он Уилсона.

«Я следил за своим экраном, мужик. Там было просто пятно.»

Бакстер кивнул в сторону комнаты внизу. «Прыгаем туда.»

«Бакстер, я не думаю…»

«Нам больше некуда идти. Я подержу дверь. Давай.»

Уилсон прыгнул, совершил мягкую посадку на своих волшебных башмаках, и упал на четвереньки. Он поднялся, держа винтовку наготове, пытаясь на экране обнаружить следы живого. «Все чисто», сказал он Бакстеру.

«Оставайся там!» Бакстер продолжал торопить остаток патруля, а потом заорал: «А, черт!», и завопил на них. Уилсон услышал очереди стрелкового оружия и разрывы гранат. Он проверил экран. Волки, подумал он, когда увидел фигуры, что приближались к жемчужине. Но это не были настоящие волки, у них человеческие ноги и руки… если не считать, что на пальцах когти. Они бегают, касаясь невероятно длинными руками земли, они покрыты красновато-коричневой шкурой, того же цвета, что и гора. И они с длинной челюстью. С красными глазами. Их члены тонкие, нити слюны тянутся с подбородков, когда они мчатся по цветам, настигая гораздо меньшие фигуры, спешащие к жемчужине. Даже сгорбившись, их головы скребут по потолку, так что они должны быть в сорок-пятьдесят футов росту — если верить приборам. Но как он может им верить, как может он принять этих цифровых монстров за правду? Он обратился к Бакстеру, спрашивая, что тот видит, но Бакстер слишком занят приказами, чтобы ответить. Уилсон сосредоточился на экране шлема. И следил, как неуклюжая поступь одного из вервольфов привела его близко к бегущему солдату. Джанет Пердью. Он схватил ее когтистой рукой и перекусил пополам, словно она была леденцовой палочкой с дергающимися ногами. Кровь расплылась, как в японском мультфильме. Потрясенный, не в состоянии поверить, Уилсон нажал повтор и проследил, как это случилось, еще раз.

Солдат появился в раме дверного проема наверху и спрыгнул вниз. Гей Робан, выглядела устрашенной за лицевой панелью. Она отстегнула шлем и сняла его, сорвав шапочку, что закрывала ее коротко подстриженные светлые волосы. Она оцепенело посмотрела на Уилсон, потом перевела глаза на беспорядок в комнате.

«Это волки там, ГРоб?», спросил Уилсон, беря ее за руку. «Или вроде вервольфов?»

Она оттолкнула его и сказала смутно: «Хреновы монстры.»

Бакстер спрыгнул вниз, закрыв за собой дверь перед этим, и ГРоб завопила на него: «Трусливый подонок! Ты не можешь их просто бросить!»

«Проверь экран», ответил он, и когда она не захотела успокоиться, заорал: «Они погибли, черт побери! Проверь!»

Действуя ошеломленно, ГРоб снова надела шлем. Уилсон вывел на экран широкий угол обзора. Вервольфы шатались кругом, наклонялись, чтобы понюхать цветы, потом хромой, горбящийся походкой торопились в другое место и нюхали снова. Никаких солдат не было видно, но то, что вервольфы охотились за выжившими, заставило Уилсона думать, что некоторые могут быть живы, их скафандры выключены, может быть погребены под грязью. Три патрульные группы. Семьдесят два солдата. Они же не могут быть единственными, кому удалось выжить. Все произошло так быстро.

ГРоб подняла свой шлем. «Боже!»

«Сучий пророк ошибался», прямо сказал Бакстер.

«Может, какие-то наши люди еще есть там», сказал Уилсон. «Они могли отключиться, они…»

«Да?», хохотнул Бакстер. «Мы не пойдем назад ради „может“. Выкинь это из головы.»

«Мы не может оставаться здесь», постучала ГРоб по стене. «Кто-то поднял эту чертову штуку и швырнул ее. Ты видел следы, что она оставила. На что похоже? Они ею швыряются! Ты хочешь быть здесь, когда какой-то сукин сын вернется?»

«Мы здесь не привязаны», сказал Бакстер.

«Мы не выйдем наружу, мы здесь не привязаны…», сказала ГРоб ему в лицо. «Ты как-то сделаешь, чтобы мы исчезли, Баксман?…»

Бакстер увильнул от конфронтации и нацелил на нее палец. «Тебе бы лучше остыть, женщина!»

Ее щеки покраснели, ГРоб сверлила его яростным взглядом, и, даже посреди страха и идиотизма, Уилсон чувствовал тягу старого влечения, того устойчивого чувства, что ощущал когда-то к ней. Он удивлялся, как он может думать о сексе, хотя бы мимолетно, хотя бы с ГРоб, которая накаченная, но выглядит как женщина, а не как стероидная королева, вроде Пердью. Вырвемся, подумал он. Его гормоны обещают ему выход. Он все еще не мог смириться с тем, что Пердью мертва. Она была бешено трахающимся солдатом.

«Настучи-ка себе успокоителей», сказал Бакстер, обращаясь к ГРоб. «Легкий уровень.»

Гроб и не шевельнулась.

«Это приказ!» Он взглянул на Уилсона. «И ты тоже.»

«Это глупо, мужик! Мы не принимаем успокоитель в таком дерьме!»

«Слышал, что я сказал? Это приказ!»

«Я уже сделал амфи, когда показались волки», сказал Уилсон, не желая тупить свою остроту восприятия. «Я-то сделаю, но не поможет.»

Бакстер посмотрел на него с подозрением, потом сказал устало: «Это не волки, а шайтаны. Я говорил о них в транспортере.»

«Я слушал не все время.»

«В мусульманском аде некоторые дьяволы напоминают волков. Их мы и видели.»

«Я думал, что здесь предполагается Рай», сказал Уилсон, и Бакстер ответил: «Кто на хрен знает? Может, оборванцы в деревне не хотели говорить прямо. Может, кусали нас в задницу. Не в первый раз.»

ГРоб, набирая код наркосмеси, пренебрежительно фыркнула. «Мы просто будем сидеть и кайфовать, пока дерьмо не рассосется? Таков план?»

Бакстер проверил смесь на ее компьютере, сказал добавить амфи, потом обратился к Уилсону: «Просмотри жемчужину для нее.»

Внутренность жемчужины состояла из камер и камер, которые казались бесконечной прогрессией комнат разных пропорций. Уилсон отрапортовал и Бакстер сказал: «Поняла, ГРоб? Бесконечность. Эта комната, потом другая, и еще, и еще… Ухватила картинку?»

Неторопливый тон ГРоб отражал ее новое химическое состояние. «Не-а, мужик. Я не усекаю. Как такое возможно?»

«Именно! И я хочу все это объяснить.»

Она, похоже, даже не заметила сарказма в голосе Бакстера и ждала, что он даст объяснение. В конце концов, до нее, кажется, дошло. Голова ее склонилась набок, как если бы под тяжестью осознания, что никакого объяснения не последует. Улыбка тронула уголки рта, напряжение на лице спало. Ей можно было дать семнадцать, сонная девушка, пробуждающаяся после ночи с любовником, и вспоминающая эту ночь. «Наверное, это наш путь», сказала она.

Туманное заявление, но Уилсон понимая безнадежность их ситуации, запертых в ловушке гигантской жемчужины, у которой нет конца, где всюду бродят дьяволы-вервольфы, без направляющих указаний командования, возможно, с шестьюдесятью девятью погибшими, он точно понимал, что она имеет в виду.

12:00

Они шли сквозь комнату за комнатой, больше сотни по подсчетам Уилсона, по существу одинаковых. Роскошно обставленных и в беспорядке, единственным знаком предыдущего обитания были пятна крови на двери, сквозь которую они вошли в жемчужину. Незадолго до полудня они открыли дверь и нашли, что она ведет не на поле цветов, а выходит посреди медного леса. Наверное, того леса, который ДеНово ошибочно принял за золотой, хотя Уилсону не ясно, как жемчужина может кончаться в его середине. Чахлые деревья и подлесок, каждая вена листа, каждая развилка ветви, изгиб корня сделаны с искусной тщательностью, поднимаясь к потолку пещеры. Температура в лесу почти обжигала. Пар поднимался от медной листвы. Растительность слишком густая и переплетенная, чтобы позволить легкий проход. Бакстер приказал снова забраться в жемчужину и устроил привал. Сказал, что отключится на часок. Приказал Уилсону закрыть дверь, ведущую в лес, и посторожить, пока они будут спать. Уилсон не верил, что сейчас хорошее время отдыхать, но он устал и не стал возражать. В центре комнаты, где они были, находился фонтан, его дно покрывала мозаика из белого и бирюзового кафеля. Уилсону нравился звук текущей струйками воды, поэтому он сел на краю, положив винтовку на колени. ГРоб сняла шлем и улеглась на какие-то подушки. Бакстер привалился к стене, вытянув ноги.

Уилсон был благодарен за время одиночества. Ему требовалось подумать и чтобы усилить мыслительные способности он заказал еще один укол IQ. Он подумал, не добавить ли капельку «божьей страны», но решил, что интересы Соединенных Штатов Америки могут войти в конфликт с интересами его собственного выживания, что — на самом деле — он всегда поступал именно так, до самого нынешнего момента, ставя их на первое место. Он выполняет свой долг, и зашел весьма дальше допустимого для IQ предела — его сердцу не нужен еще больший стресс. Наркотик поставит шоры вокруг его мозга, предотвратит просачивание мыслей о доме и удобстве, и он сконцентрируется на животрепещущей теме. Где они? Что это такое? Вот главные вопросы. Если он сможет понять, что случилось, может быть, ему удастся решить, где они. Он обратился к научной энциклопедии на экране шлема, прочитал статьи о квантовой физике, не врубаясь в них полностью, но достаточно, чтобы понять, что означает «изменения на квантовом уровне». Если бомба вызвала такие изменения… что ж, бомба, является совершенно не изысканным оружием, и изменения, ею произведенные, не должны бы быть дискретными. Результатом скорее всего был бы хаотический эффект. Он поискал слово «хаос» и нашел следующее определение:

«Состояние материи, в котором превалирует случайность; в частности: беспорядочное неорганизованное состояние первобытной материи до создания определенных форм.»

* * *

Место, в котором они находились, пещера, Рай, как ни назови, нельзя, думал Уилсон, описать, как неорганизованное, хотя преобладание случайности может быть существенным фактором. Каковы шансы, что они не повстречаются в пещере с чем-нибудь другим, кроме созданий, о которых он слышал либо от жителей, либо от Бакстера? Определенная форма была определенно наложена на хаотические обстоятельства. Здесь должен быть вовлечен какой-то антропоморфный элемент. Получаешь то, что видишь, или, лучше сказать, что ожидаешь увидеть. Так как первыми зрителями были жители поселка, и так как всю свою жизнь они жаждали увидеть Рай, то, когда случилось нечто непостижимое, они навязали первобытной материи форму Садов Аллаха, метафорические формы Корана, а потом распространили эту новость, так что все, кто явился впоследствии, имели в уме подобную возможность и поэтому могли ожидать подобного же. Дьяволы? Наверное, половина деревни ожидала не Рая, но ада — поэтому они оба склеились в нечестивый синтез. Или, возможно, как предположил Бакстер, жители утаили какие-то важные подробности. Это объяснение удовлетворило Уилсона. Он чувствовал, что мог бы увидеть в нем несколько дырок, если б принял больше IQ, однако он убежден, что истина близка к тому, что он нарисовал в воображении. Мысль, что может существовать согласная со всем истина, не оставляла его. Вполне мыслимо, что судный день, когда ад вырвется из-под земли, был уже близок, и бомба только инициировала это событие. Но ничего из этих соображений не помогло ему так, как он надеялся. Знание, где он находится, проясняет проблему, но не является ее решением.

ГРоб пошевелилась, встала и подошла к нему на краю фонтана. Она отстегнула латные рукавицы, сунула голые ладони в воду и сполоснула лицо.

«Давай, искупайся, если хочешь», сказал Уилсон, ухмыляясь. «Я присмотрю.»

Она робко взглянула на него. «У-гу.»

«Эй, я видел твою задницу и раньше.»

«Это было на тренаже. А увидишь сейчас, и примешь за разрешение.»

Четкие модуляции голоса и слово «разрешение», насторожили его. «Ты не на успокоителях», сказал он.

«Я накачалась IQ, когда отошла. Я хочу понять весь кавардак.»

«Ага, я тоже.»

«На что-нибудь наткнулся?»

Уилсон кратко пересказал ей теорию, потом спросил, что она думает.

«Близко к истине», сказала она, шлепая по лицу влажными руками. «Но я не думаю, что это место имеет какое-то отношение к Раю. Я думаю, это сплошной ад.»

«Откуда знаешь?»

«Те вещи, которые мы пока что видели, это цветы, волки и жемчужина с какой-то кровью на двери, где никого нет внутри. Возможно, что жемчужина сама из Рая, но тот, кто ее бросил, бросил в ад. Мы нашли дверь, которая ведет наружу, но она ведет к медным деревьям, с почти кипящим воздухом.» Сложным движением она вытерла левую ладонь о бедро. «Это ад.»

«Могут быть и другие двери.»

«Даже тысячи, но мне не кажется, что они выведут нас куда-нибудь в доброе место.» ГРоб сложила правую ладонь ковшиком, зачерпнула воды и полила себе на шею и грудь. «Может, отсюда и достигнешь Рая, но мне кажется, мы должны будем пройти на пути что-то особенно гнусное, чтобы добраться туда. И даже если мы найдем его, что на хрен мы там станем делать? Мы же неверные, мужик. Мы неверующие.»

«Ты, наверное, воспринимаешь все слишком буквально.»

«Если все принимать метафорически, то свихнешься.» Казалось, она хочет сказать больше, но она затихла, и Уилсон сказал: «Ну, и?»

«Нет, ничего.»

«Теперь уж не отвиливай. У тебя что-то есть, выкладывай.»

«Окей.» ГРоб вытерла правую руку. «Может быть, это BS, но в Тель-Авиве я ходила с технарем лейтенантом. Парень вечно пытался поразить меня тем, каким он громадным делом занят. Мистер У-Меня-Есть-Секрет. Он говорил, что они готовят что-то специальное для Аль-Каеды. Какую-то бомбу. Не знаю, какого сорта, Но он работал над пусковым устройством. Его частью была такая зверски здоровенная электробатарея, выдававшая семьдесят тысяч вольт. Поэтому, когда я увидела его в компаунде…»

«Черт!», сказал Уилсон.

«Слышишь, что говорю? Я увидела его здесь и вспомнила все это дерьмо об аде и семидесяти тысячах веревок. Я говорю: окей, возможно, это совпадение. Но потом Баксман начал болтать в транспортере и сказал то же самое, я подумала: ух, ты! Это слишком странно, понимаешь?»

Уилсон разглядывал тыльную сторону своей левой перчатки, зерна пластиковой брони, его мысли прыгали между полюсами отрицания и отчаянья.

«Семьдесят тысяч — такое странное число», сказала ГРоб. «Я подумала, оно имеет какое-то особое значение для оборванцев, поэтому занялась поисками. Единственный раз, где оно упомянуто, это в связи с адом. Семьдесят тысяч веревок. Семьдесят тысяч вольт. Какой-то старый мистик-оборванец в тот день неправильно понял слово… или же получил сообщение правильно, но не знал, что такое вольты, поэтому сказал „веревки“.»

«Черт», снова сказал Уилсон — похоже, больше нечего было сказать.

«Конечно», сказала ГРоб, поднимая винтовку. «Мы продуем несколько дырок в этих медных деревьях. Расчистим дорожку. Посмотрим, что на другой стороне.»

«Может оказаться чертовски большим лесом», с сомнением ответил Уилсон.

«Разве ты не читал? Он не так велик. И у нас чертова уйма огневой мощи. Другая сторона его по приборам в бесконечности, но…» Она пожала плечами. «Какая альтернатива? Застрять здесь, вкалывая боевые растворы и жуя рационы С? Скучно.»

«Бакстер может вернуться с кое-чем.»

ГРоб фыркнула. «Забудь о нем! Парень сидит где-то там и пускает слюни. Никогда не слышала, чтобы давали такой приказ, как он. Принять успокоители и центре дерьма? О чем это он?»

«Ты действительно сорвалась с катушек.»

«Я видела волка в пятьдесят футов, который, словно мусоровоз, сожрал моего лучшего друга! Если б я была не в форме, Бакстер должен был меня нашлепать. Но уж точно не принимать наркоту.»

«Он оклемается.»

«О, да. Ему просто надо подремать. Какая хренота! У него есть право командовать, нам надо остановиться на пять-десять минут, а потом гореть дальше. Он конченый! Ты и я, нам надо искать теперь что-то другое.»

Лицо Бакстера в шлеме, полускрытое за отражением, казалось мирным. Спит он, или кемарит, но нет смысла находиться посреди войны. Уилсону хотелось игнорировать мысль, что Бакстер показывает слабину, но он не стал спорить с последним заявлением ГРоб. «На что похожа Аризона?», спросил он.

«Ты же жил рядом. И не знаешь?»

«Я был на развалинах Бетатакина, и все.»

«Дешевые забегаловки. Дешевая травка. Пустыня, где можно путешествовать. Не знаю. Это круто.» Она уставилась себе внутрь. «Пробежаться по приграничным городкам — это было самое лучшее. Мы начинали в Ногалесе и не пропускали ни одной кантины всю дорогу до Нью-Мехико. Пили и танцевали.» Она легко мотнула головой, и Уилсон подумал, что жест, должно быть, восходит ко временам, когда у нее были длинные волосы и она так отбрасывала их с лица. Он представил ее в летнем платье, тесно облегающем тело, смеющуюся, бешено живущую под звездами, как они знакомятся и ночуют под запятнанным потолком двадцатидолларового номера мотеля, а на следующее утро разъезжаются в противоположных направлениях и забывают друг друга, только тела их помнят…

«Где твоя башка, мужик?», спросила ГРоб. «Я и тебя тоже теряю?»

«Просто маленький отпуск. Я уже вернулся.»

Она спокойно взглянула на него и протянула руку для пожатия.

Они стояли грудь в грудь, глаза в глаза, и на сказала: «Мы выберемся из этого, мужик… Ты и я. На самом деле.»

«Ты меня мотивируешь?»

«Мать-перемать, да! Работает?»

«Я подумаю.»

«Подумай хорошо. Подумай о неделе в Риме. Мы поглядим, как ее устроить после всего.»

«Не-а, как насчет поближе к воде? Танжер.»

«Ты усек! Как только пройдем дебрифинг.»

Уилсон поискал место за ее глазами, куда уходит каждая женщина, когда их душевное спокойствие разбивается вдребезги, и почуял правду. «Мы не выберемся из этого», сказал он.

Она держалась ровно. «Это все еще обещание.»

Они оставались стоять тесно друг к другу, потом она сказала: «На хрен монстров! Настоящие монстры здесь — это мы.»

«Сукины дети с клыками!», сказал Уилсон. «Мы правим проклятым миром!»

«Мы — отрава в пластиковой пилюле. Они сожрут нас и станут плеваться кровью и вопить, призывая мамочку.»

«Они нас не съедят, это мы их съедим. Мы зароемся в их трупы и будем жить там. Взрастим наших детишек их мертвой плотью.

„Мы слишком крутые, чтобы умереть! Слишком сексуальные!“

„Мы кинозвезды с бешеным хреновым оружием!“

„Мы царапаем железо…“

„Мы — дикие псы!“

„… мы рождены для такого дерьма!“

13:23

После пробуждения Бакстер демонстрировал пассивность. Он, похоже, не заботился о том, что им делать. Он, очевидно, был под воздействием высоких уровней успокоителей. ГРоб оттащила Уилсона в сторону и намекнула, что им надо бросить его, он, похоже, становится только обузой. Уилсон ответил, что пока он на это пойти не может. Он пробовал поговорить с Бакстером, рассказав, что они думают о попытках проломиться сквозь лес, но Бакстер только и ответил: „Да как хотите.“

Все трое встали перед жемчужиной, настроили винтовки на стрельбы мини-гранатами, и зашагали вместе вперед, расчищая тропу из дымящихся медных обломков. Они шли, останавливались, стреляли, снова шли. Уилсон включил музыку, чтобы заглушать разрывы. Шарики расплавленной меди собирались на грунте. Деревья по обе стороны почернели, их листья изорваны шрапнелью. Раздробленные светящиеся от жара обломки ветвей цеплялись за скафандры. Кислый дым смешивался с подымающимся паром. Большие коричневые крыса семенили под ногами, некоторые горели. Их было, наверное, тысячи. Их пронзительный писк становился назойливым ковром звуков, который фоном звучал в ушах Уилсона. Через десять минут Бакстер приказал остановиться, а ГРоб сказала: „Пошел ты, Джим!“, а потом Уилсону: „Продолжай стрелять!“ Бакстер поразмышлял, слегка отстал, но через несколько секунд снова стал вровень. Он, однако, стрелял только с перерывами и не реагировал, когда просили больших усилий. Заняло почти час, чтобы проломить дорожку в четыре фута шириной в пределах нескольких десятков футов на границе леса. Сквозь дыры в сверкающей листве они увидели то, что походило на поле желтых цветов. Поле казалось бесконечным во всех направлениях, кроме одного. На экране шлема Уилсон начал получать неустойчивую цифровую картинку входа в пещеру, секции картинки эродировали в месиво пикселов. Он поначалу с надеждой возрадовался, но когда получил более подробную картинку, то дисплей показал вервольфов, шатающихся в полях перед пещерой. Он попросил Бакстера выйти на контакт с командованием, но Бакстер не функционировал на солдатском уровне, поэтому Уилсон попробовал сам установить контакт. Командный канал оставался мертвым.

„Эти хреновы волки там повсюду“, сказала ГРоб. „Они мертвы по-настоящему, это не просто их передатчики сдохли. Я скажу, что нам надо продолжать двигаться.“

„Глубже в пещеру или наружу в долину?“, спросил Уилсон Бакстера, но ответила на вопрос ГРоб. „Глубже“, сказала она. „Может там и хуже, но с волками мне уже достаточно.“

„Все равно, какая дорога“, сказал Бакстер, невнятно произнося слова.

Гнев и раздражение росли в Уилсоне, он чувствовал, что покинут Бакстером, что тот предал его, все это кололо, но он не реагировал, он не начнет переоценивать своего лучшего друга, и начиная с этой точки он понял, что, как и ГРоб, он поставил крест на Бакстере. Их медленная прогулка по медному лесу подтвердила ее суждение. „Эй, псина!“, сказал он Бакстеру. „Ты там, нет? Тебе бы надо что-то сделать, мужик. Боевой растворчик, IQ, что угодно. Потому что ты просто куда-то уплываешь.“

„Глаза Бакстера нашли его сквозь лицевую пластину, и он хотел что-то ответить, когда над ним пронеслась беззвучная, массивная тень. Уилсон понял еще до того, как успел взглянуть вверх, что это смерть в какой-то форме, ее озноб пронзил его, но она мелькнула так быстро, что форма, отпечатавшаяся в мозгу, казалась не той, что он фактически видел, кошачья морда с черными крыльями, кожистыми крыльями и подпорками хрящей, возможно это летучая мышь, гигантская летучая мышь. Невероятно быстрая. Похожая на то пятно, что унесло ДеНово. Он оглянулся на дорожку. Крысы все собирались и собирались в изгибах закрученной меди, что пережили их проход, тысячи вспыхивающих красных глазок, нацеленных из темных мест. Он услышал за спиной щелчок. ГРоб вставила новый магазин винтовки. „Продолжаем идти“, сказала она. „Это те, кто мы есть, мужик. Мы продолжаем идти.“

16:55

Они удалились на мили от медного леса, стены пещеры снова стали слишком далекими, чтобы видеть их или прочесть показания дальномеров, потерявшись в полях желтых цветов, когда они натолкнулись на то, что казалось выжившим от другого патруля, фигуру в скафандре, сидящую среди цветов, торс и голова в шлеме виднелись над цветами. На расстоянии он походил на часть сада в стиле дзен. Некая минималистская, смутно напоминающая человека скульптура из бледно-коричневого камня. Его скрывающий экран был включен и на дисплее лицевой пластины показывался клип из мультика про кота Сильвестра и птичку Твити. ГРоб наклонилась над ним, настучала коды на солдатском компьютере, прочитал показания на дисплее руки. „Передозировка“, сказала она.

„Кто это?“, спросил Уилсон.

„Гэри Баскнайт.“

Уилсон помнил его по тренировкам. Василиск, называл он себя. Продолжая выращивать клочок души против навязанных правил. Здоровенный, мускулистый парень из Тампы. На шее татуировка смеющегося черепа. Уилсон, сам без татуировок, задумался, не сделать ли такую же. Он посмотрел кусочек мультика. Сильвестр преследовал птичку Твити, завернул за угол дома и со скрипом тормозов остановился, когда увидел, что Твити парит перед ним. Он двумя лапами попытался схватить птичку, но Твити порхнул вверх, и Сильвестр промахнулся. Он сделал еще попытку, и еще. И еще. Каждый раз птичка Твити порхала выше, теряя в процессе одно-другое желтое перышко, однако не подвергаясь более серьезным повреждениям, продолжая парить почти в пределах досягаемости. Сильвестр не замечал, что когда он хватает и промахивается, то поднимается все выше и выше над полом. Наконец, он заметил — о-хо-хо! — и понял, что летать-то не умеет. На морде у него появилось озадаченное выражение. Потом он упал, оставив в полу дыру в форме распластанного кота. Клип начался снова. Уилсон никак не мог отделаться от банального уродства этого зрелища, этой ярко раскрашенной анимации нескольких секунд криков Уф! и Бац! и Трах! вставленных в камуфляжный боевой скафандр, от зрелища человека, редуцированного к посмертному высказыванию потокового видео. Он также не мог связать эту глупую, но тем не менее в чем-то зловещую мультяшку с тем угрюмым козлом, каким прикидывался Баскнайт, да, фактически, и был. Выбор Баскнайтом своего защитного экрана можно было рассматривать, как и его самого, как сделанный впопыхах, но, возможно, это был Баскнайтов способ с треском уйти из мира, возможно он сознавал, каким тривиальным покажется всем его найденное тело. С другой стороны, возможно, что клип воплощал абсурдистский взгляд на жизнь, который он скрывал от своих коллег, большинство из который воспринимали его, как обладающего зверским аппетитом и угрюмым сознанием зверя, загнанного на охоте.

ГРоб толкнула его локтем и Уилсон взглянул вверх и увидел, что она показывает на Бакстера, который уселся среди цветов примерно в двадцати ярдах. „Баксман?“, позвал он.

„Не подходите ко мне“, сказал Бакстер. „Не подходите, я вас испачкаю.“

ГРоб положила ладонь на руку Уилсона и сказала: „Оставь его“, но он стряхнул ее руку и сказал: „Бакстер, это полная бредятина!“

„Уходите“, сказал Бакстер.

„Это все, что от меня хочешь? Уйти? После всего, что мы прошли вместе?“

Молчание.

„Поговори со мной, Бакстер!“

„Дьяволы прорвались в мир, мужик. Куда нам идти? Дьяволы теперь повсюду.“

Разозленный, Уилсон не смог найти слов для выражения того, что чувствовал.

„Война закончена, мужик“, сказал Бакстер. „Я отваливаю.“

„Бакстер, черт тебя побери!“

„Я с тобой, мужик, я слышу, что ты говоришь. Но тепе надо уходить. И прямо сейчас.“

Он говорил страшно неразборчиво, почти непонятно, и Уилсон из этого понял, что слишком поздно спорить, что его собственные слова, если он сможет их найти, будут всего лишь раздражающим фоном к тому милому потоку мыслей, который выбрал Бакстер, чтобы умчаться прочь. Слезы закипали у него в глазах и он злился на Бакстера. Были ли их добрые времена и вместе разделяемые страхи всего лишь прелюдией к этому спазматическому уходу? Неужели люди просто придумывают друг друга, просто воображают, что они тесно связаны?..

„Чарли.“ ГРоб тронула его руку и Уилсон резко и гневно отдернулся, говоря: „Не называй меня так! Я ненавижу это хреново имя!“

„Я знаю“, сказала она. „Ненависть, это хорошо.“

Когда они энергично пошли через поле, Уилсон оглянулся и увидел находчивую желтую канарейку и засаленного черно-белого кота, прыгающих на лицевой пластине Баскнайта, что становились все меньше и все неразличимей. Он не знал, что показывается на лицевом экране Бакстера, и не хотел знать. Бакстер вечно все менял. От старой игры в пинг-понг, до фото русского метеорного кратера и африканской маски. Все глупо объявляли какой-нибудь слоган о том, что скоро под масками проступит череп. Уилсон решил, что для своего экрана оставит снимки Скалистых гор. Они не вводят в заблуждение, а это лучше, чем говорить ерунду, да и выглядит не так монструозно ребячески, как баскнайтов Сильвестр и птичка Твити. Фигуры Бакстера и Баскнайта уменьшились в неразличимое пятно и Уилсон вызвал из на экран шлема, взяв угол зрения близко к земле и глядя вверх, удерживая обоих вместе, чтобы они напоминали античные статуи, реликты исчезнувшей цивилизации, изъеденные временем солдатские монументы, в честь чего-то, что он забыл.

18:30

Уилсон больше не чувствовал себя обломком железа, диким псом, кинозвездой с бешено стреляющим оружием. Он чувствовал себя Чарльзом Ньюфилдом Уилсоном. Чарли. Шагающим по долине теней в ожидании челюстей, что укусят, когтей, что схватят, и всего того, что у ада в загашнике. Испуганным до усрачки, хотя у него под боком красивая, смертельно опасная блондинка. Он понимал, что надо тяпнуть немного боевого растворчика, но вместо этого ввел еще IQ. До опасного уровня. Колеса его разума вращались, захватывая фрагментированные образы детства, фосфоресцентные вспышки, вроде взрывных выстрелов нейронов, набор памяти чувств, накопленных за последние несколько часов, калейдоскопическая последовательность, похожая на журнальные фотографии, в основном связанные с выставкой египетских произведений искусства, все эти разновидности предметов вспоминались стиснутые вместе, словно переполненные папки, выплескивающие свое содержимое, и вызывающие короткие замыкания. Веки его дергались, он не мог глотать, сердце стучало глухо, а зрение стало слегка оранжевым. Но вскоре возбуждение и дискомфорт прошли, словно он прошел точную настройку, словно отполированный как пуля цилиндр вставили на место в его дергающееся нутро, образуя некое стабилизирующее присутствие, и он начал в первый раз за все время схватывать ситуацию, а не просто реагировать на ее безнадежность, принимать ее, и принимая ее, хладнокровно объявляя об этот самому себе, устанавливая ее параметры, он начал верить, что не все потеряно. Они находятся в аду, возможно с затесавшимися туда одним-двумя клочками неба, и не могут установить контакт с командованием. И как на любом поле боя, ситуация текуча, и, как и на любом другом полу боя, они не могут доверять своим инструментам. Он был в таких обстоятельствах и раньше. Не в таких страшных обстоятельствах, наверное, но на поле, которое — каким кажется и это — было текучим до такой степени, что фактически меняло форму. Но по существу они в той же самой позиции, в какой были во время их других секретных акций, в тех конфликтах, о которых никогда не сообщают в новостях дома. Понимание этого придало ему надежду. Если ситуация текуча, тебе надо стать текучим. Тебе надо понять уникальные законы этого места и мгновения и позволить им диктовать курс твоего выживания. Он выключил свои измерительные инструменты. Он больше не хочет видеть предметы в виде мультяшек или смущаться показаниями, которым не может доверять. Они на правильном пути, подумал он. Надо идти вперед. ГРоб это усекла. Идущие вперед — вот кто они.

Когда они шли среди цветов, ГРоб расспрашивала его о Колорадо, о том, где он учился в школе, была ли у него подружка и все такое. По этим расспросам он и понял, насколько она испугана. Она никогда не была особенно разговорчивой, просто бешеный солдат, вроде Пердью… и, наверное, подумал он, это и лежит в сердце ее страха. ГРоб и Пердью были ближе, чем он и Бакстер. Они ходили вместе в увольнительные, и нет сомнения, что они были любовниками, хотя Уилсон знал, что одним глазом ГРоб посматривает на мужиков. Сотни раз он ловил на себе ее взгляды. Но ГРоб и Пердью были боевой единицей, они нейтрализовывали страхи друг друга, а теперь Пердью ушла и ГРоб не уверена в самой себе. В данном контексте он подумал, почему он не стал неувереннее теперь, когда ушел Бакстер. Он не верит, что это просто IQ изолировал его от страха, и он продолжает принимать то, что он и Бакстер и близко не имели таких сильных уз, как ГРоб и Пердью. Чем были они друг для друга неясно. Но когда он об этом сейчас думает, он подозревает, что понимает суть их отношений, что по-настоящему они не были тесно связаны, они довольно хлипко равнялись друг на друга, играя в отношения брат-братишка, чтобы провести время.

„Я так понимаю про цветы“, сказала ГРоб, и обвела их винтовкой, шагая по желтому полю. „Мой дядя управлял похоронной фирмой в Туксоне. Я часто ходила туда после школы, потому что мама работала и дядя присматривал за мной. Там тоже всюду были цветы. Парни давали мне цветы, и я их ненавидела, потому что они заставляли меня думать о смерти.“

„Это просто цветы“, сказал Уилсон. „Это не метафора, верно?“

Она зло хохотнула. „Ага, я забыла.“ Они прошли несколько шагов, потом она сказала: „Хотя в это трудно поверить“, и это вызвало в Уилсоне какой-то отклик, искру понимания, что-то казавшееся полным надежды, полным помощи, но он не последовал за мыслью, слишком занятый разговором.

„Я не продолжу контракт после этого“, сказал он. „Мне достаточно.“

После паузы она сказала: „Ты говорил это после Анголы.“

„Капитан Уилтс поставил мне выпивку и прочитал проповедь. Что я мог сказать? Я был сопляком.“

„Я линяю. У меня осталось шесть недель. Я могу все бросить и улететь куда-нибудь.“

„Танжер, как насчет него?“

„Знаешь, я думала о нем. Может, не Танжер. Куда-нибудь подальше от арабов, мужик. Куда-нибудь поближе к дому. Может, Мехико.“

„Мехико — это круто.“

„Родители возили меня туда ребенком. Там город в Заливе, Теколутла. Настоящая дыра. Пальмы, пляж, осыпающиеся отели. Никаких туристов. Мне понравилось бы там.“

„Там может уже быть совсем не так.“

„Теколутла никогда не изменится. Чуть больше народу… конечно. Но там ничего нет. Даже пляж не так уж хорош. Просто полные штаны пустоты… и москиты. Я пока что побыла бы там.“

„Тебе наскучит.“

„Что ж, это была бы твоя работа, не так ли? Следить, чтобы мне не было скучно.“

„Думаю, нам лучше попрактиковаться, чтобы я мог приготовиться не быть скучным. Чтобы знать все твои входы и выходы.“

Она сразу не отозвалась, и Уилсону показалось, не думает ли она на самом деле упасть на спину и трахаться в цветах, но потом она сказала: „Я вижу тепло. Движущееся. Словно впереди огонь.“

Уилсон включил матрицу шлема. Стена огня более двух миль в глубину, примерно в часе пути, простиралась в бесконечность. „Скафандры справятся, мы пройдем быстро.“

„Могут справиться“, сказала ГРоб, „а могут и нет.“

Сквозь лицевой щиток он читал на ее лице скорбную неуверенность, ту эмоцию, которую от отказывался чувствовать сам. Он знал всей своей душой, что существует надежда, тропа, трюк для всего этого, тайный проход, магическая дверца. „Я не отступлю“, сказал он. „И нет смысла возвращаться. Как сказал Баксман, дьявол выпущен в мир.“

„Ты в это поверил?“

„А ты нет?“

„Я вижу, но… я не знаю.“

„Во что еще ты веришь?“, спросил он. „Что мы вернемся, доложимся, пойдем в забегаловку? Что мы гуляем? Что выберемся из этого дерьма? Есть и такие возможности.“

Лицо ее застыло и она отвернулась от моего взгляда.

„Хочешь помедлить?“, спросил он. „Хочешь отдохнуть, посидеть немного? Может, приляжешь? Чуток прохладишься? Я на это пойду. Я останусь с тобой, вот что я хочу. Но я никогда не остановлюсь.“

Время медленно шло, пять секунд, десять, двадцать, становясь неподвижностью мемориала, высеченной в камне интерлюдией, предваряющей ее решение. Она подняла глаза. „Я не остановлюсь.“

Уилсон по выражению ее лица увидел, что они теперь боевая единица, что они стали функцией веры друг в друга, как с Бакстером никогда не были. Они скреплены прочнее, словно головоломка из пластика, металла и крови из двух больших частей. Они достигли согласия глубже, чем если бы пробыли неделю вместе после войны, такого, которого он не смог бы выразить словами, да и не хотел.

„Борись с огнем огнем“, сказал он.

„Летом в Аризоне я гуляла с собакой в большую жару, чем эта.“

„Сожжем это пламя, ГРоб.“

„Сломаем эту сволочь… наглухо!“

„Мы тренировались в местах пожарче! Мы дышали огнем и пеплом!“

„Мы ночевали в горящей печке!“

„И ты рад этому?“

„Чертовски рад! У меня есть несколько мелодий, что я хочу сыграть для любой суки, что проживает здесь!“

„И какого калибра мелодия?“

„Хит золотого евангелия, парень!“

„Ты сможешь пройти сквозь огонь?“

„Может ли маленькая девочка заставить заставить заплакать взрослого мужика?“

„Сможем мы пройти сквозь огонь?“

„Да, мужик! Мы так мотивированы! Мы пройдем по нему вальсом!“

19:26

Они услышали рев огня до того, как увидели его зарево, а когда подошли достаточно близко, чтобы увидеть саму стену, бесконечную, достигающую потолка пещеры, бушующую, красновато-оранжевую изгородь между ними и неизвестностью, изгородь, что отделяет от них весь мир или то, что от него осталось… как только они приблизились, рев зазвучал, как тысяча двигателей, слегка разболтанных, а когда они подошли по-настоящему близко, меньше чем на пятьдесят футов, рев стал звуком одного могучего двигателя, и включились охладители в их скафандрах. Лицевая пластина ГРоб отражала мерцающий свет, за ним виднелся призрак ее лица. И пока они стояли перед стеной огня, раздумывая над вопросом, что она поставила перед ними, Уилсон вывел на свой экран широкий обзор с низкого угла зрения и слегка сбоку, глядя вверх на их фигуры. Казалось, они находятся в частичном затмении, перед их скафандров пылал, спина была темной, их тени соединялись и протягивались далеко по желтым цветам, два крошечных человечка пигмеями перед ужасающей магией. Он сменил фокус, оставаясь низко и глядя на них с перспективы того, кто стоит ближе к огню. Их фигуры стали казаться большими и приобрели героическую яркость. Так на так, подумал он, какая из точек зрения правильней. ГРоб сказала: „не могу поверить в такое дерьмо“, и он хотел ответить чем-то нейтральным, мягким ободрением, когда его вдруг поразило та штука, что здесь отсутствовала, тайная дверца, трюк всего этого. Все было настолько ошеломительно просто, что он на мгновение засомневался. Ответ просто бренчал, как камешек в жестяной кружке. Однако этот ответ был таким совершенным, что он не смог удержать сомнение. „Нет“, сказал он, „ты в это веришь.“

Она в замешательстве смотрела на него.

„Где мы?“, спросил он.

„Какого хрена ты имеешь в виду?“

„В аду. Мы в аду.“

„Думаю… да.“

„В исламском аду.“

Он пересказал все это для нее. Индукция хаоса посредством военного устройства, приписывание определенной формы фундаментальной материи, антропоморфный эффект, крестьяне, верящие, что цветы это вход в Рай, и вот он возник там в метафорической форме. Однако в данном случае имелась истина, согласованная с антропоморфным эффектом: космического размера пробой, вызванный материализацией Рая на земной поверхности, принес судный день, позволил аду вытащить себя из места где он покоился на семидесяти тысячах вольт или веревок. А, может, крестьяне лгали, может, они хотели, чтобы американцы думали, что это Рай, а сами всегда знали, что это ад. Может, поэтому все, что они говорили следователям, было засекречено.

„И что? Мы же прошли сквозь это“, сказала ГРоб.

„Но в аду ли мы?“

„Ага… я хочу сказать, я не знаю!“

„Нет, знаешь!“

„Окей! Знаю! Черт побери!“

То, как она на него смотрела, напомнило ему, как смотрел на него Бакстер, когда думал, что он сказал что-то очень глупое. Но это была не глупость, это был их единственный шанс, и он продолжал выкладывать все это для нее.

„Мы в аду“, сказал он. „В исламском аду. Что означает, что выходом является ислам.“

„Выходом?“

„Истинной религией. Мы в центре стиха из Корана. В этом безукоризненно трахнутая ирония. Американская бомба вызвала к жизни исламский судный день. И теперь дорога в Рай лежит впереди. Как избежать ада? Люди вступятся за тебя. Они создадут то, чего ты заслуживаешь.“

„Ты несешь чушь!“

„Как же ты можешь не верить? Мы же здесь!“

Он думал, что она была снова на пороге насмешек, но пока он говорил все это, ее упрямое выражение смягчилось.

„Понимаешь? Мы не неверные больше. Мы правоверные. Нам надо верить, потому что это с нами случилось.“ Он указал на стену огня. „Ты сказала это сама. Нам надо пройти через что-то плохое, чтобы попасть куда-то к хорошему. Ты чувствуешь это. Что ж, вот мы и здесь, черт возьми! Нам надо пройти через ад, чтобы достичь Рая. Имеет смысл, что последними людьми, которым позволен Рай, должны быть неверные… обращенные. То есть, последние из последних. В этом есть гнусный смысл.“

„Мы не обращенные“, возразила она. „Нам надо ходить на занятия и всяко разно, правда? Чтобы обратиться.“

„Мы прыгнули в ислам, нам не нужны занятия.“ Он положил ладони ей на плечи. „Каково имя бога?“

Она хотела бы купиться на это, он видел, но колебалась. Он снова спросил, и она ответила вопросительно: „Аллах?“ Потом она отвернулась. „Это так глупо!“

„Нет! Мы действуем, словно это не произошло. Игнорируем реальность ситуации. Но он все время был с нами… этот ответ. Единственное, что нам надо сделать, это согласиться с тем, где мы находимся.“

„Но…“ ГРоб повернулась спиной. „Даже если ты прав, парень, зачем кому-то вступаться за нас?“

„Я скажу тебе! Это оборванцы! Им нужен кто-то, кто вознесется в небеса. Что лучше, если не пара экс-неверных, которых они завербуют. Слушай! Даже не стоит сомневаться. Мы выжили! Из семидесяти двух — может, из всего мира — ты и я, но мы выжили. Для этого должна быть причина.“

Он не отставал от нее, объясняя очевидную, простую истину, что он отрыл в обломках небес и в пламени ада. Он слышал, как проповедует ей, как капитан Уилтс проповедовал ему перед боем, пытаясь убедить ее в том, что прогулка в огне это именно то, что им нужно, путь к спасению, и осознав это сходство, увидел, что обманывает ее, даже если это для нее к лучшему, даже если обман является искренним, нацеленным к насаждению веры, потому что именно она, вера, фундамент всех религий, позволит им справиться… осознав это, он стал подозревать, что, возможно, обманывает сам себя, а поняв это, так же, как капитан Уилтс, не стал рисовать ей всей картины. Может быть, только последний человек, которому позволят войти, может быть неверным… по крайней мере, такой смысл был в том, что говорил им Бакстер. Если таков данный случай, он хотел, чтобы этим человеком оказалась ГРоб. Он смиренен относительно этого, он по-солдатски желал спасти ее. Она — сестра ему в этом дерьме, его кровный друг и союзник, и, наверное, даже больше, поэтому он продолжал молотить словами ее голову, вызывая настоящий шторм, пока не увидел, что вера захватывает ее, как искра понимания разгорается в пламя и испепеляет сомнение. Он увидел, как ее лицо светится отраженным огнем и внутренним пожаром, на котором испаряются его собственные сомнения. В этом причина, что они двое забрались так далеко. Они оба сделают это.

„Ты слышишь, что я говорю?“, спросил он, и ГРоб ответила: „Четко и ясно, парень.“

„Куда мы идем?“

„В Рай!“

„Что мы там будем делать?“

„Гулять в садах из серебра и золота!“

„Как мы туда попадем?“

„С помощью превосходящей огневой мощи!“

Это был не тот ответ, которого он ждал, посему он повторил вопрос.

Она запнулась, а потом сказала: „Милостью божей!“, но таким тоном, что это почти напоминало вопрос.

„По воле Аллаха!“, сказал он.

„По воле Аллаха!“

„Аллах велик!“

Он вбивал в нее послание, мотивируя ее так, как никогда прежде, но это не было его обычной бредятиной. Он чувствовал это; слова вылетали из него, словно серебряные клинки из ножен, пока наконец она не запела вместе с ним, самозабвенно и со сверкающими глазами, потом она подняла одной рукой свою винтовку над головой и прокричала: „Нет Бога, кроме Аллаха!“

20:09

Перед тем, как войти в огонь, они коснулись друг друга. Не кожа к коже, просто сдвинули шлемы, подтверждая принятое соглашение, контракт души, что длится несколько минут, вечность, либо неделю в Теколутле. Потом пошли вперед в пламя. Уилсон следил за ними на дисплее шлема — два силуэта человекоподобных роботов, гладко скользнувших в сверкающую красновато-оранжевую стену, а потом уже не было времени следить, он двигался быстро, холодильное устройство скафандра уже натужно заработало.

Дно ада было выложено желтоватым металлом, по крайней мере Уилсон думал, что он желтоватый, и что это металл. Трудно распознать цвет в огненном, прыгучем свете пламени, да и дно могло быть не выложено, оно могло быть веной из какой-то совершенной субстанции, Богом в форме минерала. Это было ни золото, ни медь, ибо эти металлы расплавились бы от жара, а этот метал не повреждался. Он был исписан змеящимися завитушками и изгибами арабских букв, каждая размером больше человека, и они были записаны всюду, куда падал взгляд. Наверное, тексты Корана, либо какой-то другой священной книги, еще не доставленной на землю. В глубинах блеска вокруг себя он видел движения, что не были текучими движениями пламени, и формы, что не были формами огня, намеки на тяжелые, неторопливые образы, и он задвигал своей винтовкой быстрыми прикрывающими арками. Эта винтовка — красивая штука. Даже если ему суждено упасть в огонь, даже если его победит жара, она продолжит функционировать, лежа там, где случиться быть любому обезоруженному солдату, безотносительно к тому, что никакой солдат никогда не пройдет этой дорогой снова. Он держал ГРоб слева от себя, сосредоточившись скорее на ее устройстве выбора цели, нежели на своем. Рев звуков ада теперь стал другим, рекой звука, текучим, волнообразным напором, его мерцающий ритм стал сложным и почти успокаивающим.

Через полмили он понял, что они в беде. Жара. Его скафандр, защищающий его своей машинерией и пластиком, плотно прилегал к коже, сочась некими мазями и впрыскивая в него мягкие успокаивающие. Он слышал по их частному каналу связи, как ГРоб тяжело дышит. Его шлем, уже темный, потемнел еще больше. Если верить показаниям его инструментальной панели, их окружают мириады невидимых жизней, а все остальные показания бесконечны. Он не стал выключать панель, но понимал, что верить ей нельзя. Аллах, сказал он себе, и позволил звучности и мощи этого имени расцвести в своей голове словно фейерверку, громадной надписью прохладного блеска, бурей покоя, что позволит ему игнорировать боль обожженной кожи. Они продолжали движение. Ибо они таковы. Не отступать — таково правило у этой испорченной блондинки и у ее парня шестьдесят-пуль-в-секунду, у этой бешеной детонаторши и ее киллера из Колорадо… Глупая лирика этих мыслей делала его радостным, беззаботным, соблазненным золотой легендой рок-энд-ролла, которой он подмешивал в свою походку, и для того, чтобы слегка замедлить себя, он впаял еще IQ. На мега-опасном уровне. Он после долго будет отходить, но это не имеет значения. Он будет жить или умрет по воле Бога и единственно по ней.

Они преодолели три четверти пути по оценке Уилсона и теперь были в серьезной беде. Они шли медленно под наркотическими инъекциями, волдыри превратились в ожоги, они спотыкались и шатались из стороны в сторону. Слишком много энергии уходило на ходьбу, поэтому он врубил музыку, передал ее ГРоб и почувствовал, что их контакт усилился. Ее зеленая отметка на его экране помаргивала. Сигнал. Она тоже чувствует его. Он подошелбы поближе, но боялся, что может шатнуться и свалить ее. В башке медлеено копошились мысли. Имена и рожденные ими образы. Словно бусины на ожерелье его жизни. ГРоб. Бакстер. Дом. Рай. Аллах. Он понял, что природа Бога это огонь и лед, яд и бальзам, это и анти-это, все соединенное в изумительный рисунок, по которому он бредет, и если их акт веры будет успешным и они достигнут Рая, в глазах Бога они едва передвинуться на дюйм, потому что вот какое расстояние лежит между верой и безверием. Вся его жизнь была потрачена, чтобы пропутешествовать этот дюйм, и ныне, будучи в состоянии восприять величие замысла Бога, мастерство Его бесконечного текста, Уилсон был переполнен радостью, его опаленное знание мгновенно осветилось, превратившись в кристаллическую линзу, сквозь которую он глаза в глаза личезрел Аллаха, громадную золотисто-белую фигуру, что заполняла пустоту… а потом он узрел нечто реальное. Не просто намек на форму, но нечто солидное, имеющее субстанцию и объем. Он вырубил свою музыку и впился глазами. Длинная гибкая конечность, балв его первая мысль. Черная, с мозаичным рисунком какого-то бледного цвета. Хлыстнувшим в их сторону из пламени. Хвост, понял он. Громадный хренов хвост. Он начал поднимать винтовку, но рефлексы притупились, пальцы не слушались, он не успел захватить цель, когда кончик хвоста обвился вокруг туловища ГРоб и высоко вскинул ее. Она выкрикнула „Чарли!“, пока болталась высоко над головой. Потом хвост убрался. И когда он уходил от Уилсона, хлеща ГРоб направо и налево, сила его ударом отбросила пламя, сотворив проход, и на стенах пламенного прохода обнаружилась иконография мучений. Распятия, четвертования, бичевания, потрошения, повешения, люди, обремененные массивными ярмами. Демоны резвились среди них. Отвратительные и нечеловеческие, со свернувшейся обожженной кожей, с выставленнми наружу бугристыми мускулами и жилами. Но Уилсон едва замечал их, глядя в конец прохода, где пребывала ящерица размером с динозавра. Саламандра с мозаичной черно-серой кожей. Задняя часть с хвостом вздымалась, плоская голова на гибкой шее и одна мощная передняя нога тоже были подняты, остаток тела окутывало пламя. Стеклянный желтый глаз злобно воззрелся на него. Саламандра дернула хвостом к своей зияющей черной пасти и, с деликатностью аристократической дамы отщипывающей кусочек креветки насаженной на палочку, она откусила голову ГРоб.

Уилсону наконец удалось прицелиться в саламандру и открыть огонь, но пламя снова нахлынуло и затопило проход. Мучимые и мучители исчезли, поглощенные языками огня, снова став мириадами невидимых жизней, словно создание прохода сделало их резче и они стали видимыми на несколько секунд. Уилсон не понял, попал он своими пулями или нет. Все стало как прежде. Огонь, золотые надписи под ногами, намеки на движения. Все показания приборов снова стали бесконечными. Он был сликом потрясен, слишком ослаблен, чтобы закричать, но рассудок его был чист и этот рассудок вопил. Он продолжал видеть, как кровь ГРоб прыскала с рыла саламандры из порванных шейных артерий, образ вызывал тошноту и обрел в памяти лоск извращенной сексуальности. Он хотел потратить то, что осталось от его времени, в поисках этой саламандры, выследить ее в Мире Аллаха и уничтожить. Он пылал гневом, но воля его находилась в ошеломлении, не соответствуя этой обязанности, и, постояв немного, достоточно, чтобы почувствовать неудобство, он спотыкаясь снова двинулся вперед, с сжатым сердцем, пытаясь стереть видение ее смерти, справиться с утратой, невозможный труд, ибо он не был уверен насколько сильно он потерян. Мера его горя казалась чересчур щедрой, и он подумал, что должен горевать и за себя тоже, о том, что он вскоре потеряет, хотя это самый простой из возможных путей — не глядеть пристально на вещи. Его вера была потрясена и восстановление ее должно стать его приоритетом. Наверное, думал он, надо венить веру ГРоб. Наверное, ее убили из-за сомнений, а не случайно. Наверное, не только его защита оказалась для нее недостаточной, но он и плохо молился за нее. Кругом вина Уилсона, как ни крути, но оправдания хорошо послужили ему, он перевооружил свою веру мнением, что ГРоб просто не смогла отбросить свои старые предрассудки, не смогла повернуть голову по новому.

Он не мог припомнить, глядит ли он в правильную сторону, не закрутился ли он совершенно, когда вел огонь, и не идеть ли обратно к цветам. Он слегка запаниковал, однако головокружение, что он чувствовал, боль и замешательство, они превзошли панику, истончили ее, пока она не стала всего лишь не слишком важным оттенком в его голове. Вера, говорил он себе. Храни веру. Он прошел еще четверть мили. Самую медленную чеверть мили. Воздух стал проблемой. Слишком горяч. Припекает легкие, сушит поверхность глаз. Либо сам огонь потемнел, либо нечто обширное и темное становится видимым за пламенем. Уилсон понимал, что если не это, то он мертвец. Наркота держала боль чертовски низко, но он чувствовал, как она ждет, чтобы прорваться и нахлынуть на него. Охлаждающее устройсво в шлеме делало свою работу. Лицо не сильно обожжено. Но другие устройства перегружены, и ему не хотелось представлять, как он выглядит под скафандром. Он шатался, спотыкался, почти падал, опираясь на винтовку, двигаясь, словно забулдыга ко времени закрытия бара. Словно он выходит из пустыни, умирая от жажды и ковыляя в сторону оазиса. Тень дерева, думал он. Вот что говорил Бакстер. Сначала берег реки, а потом тень дерева. Потом Рай. Ему надо найти тень дерева. Во тьме. Он не мог вернуться к своим мыслям. Аллах. Это единственная мысль, что держит его, и это едва ли мысль, больше заявление, как если бы он какой то будильник с боем и нерегулярно отбивает свое: „Аллах“, звук, все время переходящий в эмоции и идеи, которые не вполене заявляют себя. Чарли. Это имя тоже всплыло разок. Называя его Чарли, означало, что она думала о нем так… и это делает имя более преемлемым. Но он не может позволить себе думать о сладости, что оно подразумевает.

Появились другие саламандры, сначала дюжинами, потом сотнями, несомненно притянутые добычей. Ползучая орда одинакового ужаса. Они ползли вдоль его тропы, наступая друг другу на хвосты, щелкаяь челюстями и вытягивая головы к нему, дергаясь вперед, а потом всматриваясь, словно говоря: Давай, мужик! Ты сможешь. Может быть, мы позволим тебе сделать это… а, может, и нет. Он боялся, но страз не пустил в нем корни, его ментальная почва чересчур иссохла, чтобы поддерживать его. Не под властью страха его храбрость возродилась. Он начал находить некий ритм своего шага. Бой часов стал более регулярным, оживляемый биением собственного сердца, пока наконец удару не стали перекрывать друг друга, завершение одного слова „Аллах“ наступало на начало следеющего, и этот звук — он просто окружал его! — голоса слишком громадные, чтобы их слышать, произносимые людьми слишком большими, чтобы их видеть. Он ощущал их как переменное давление, форму их слов, словно языки пламени, пляшущие вокруг него. Заступники, подумал он. Они выделили его, обсудили его слова, они судят о его вере. Хотя он не станет тревожиться их суждением. Он получил свою работу, он стремиться к самому высшему. Проболжай отбивать, продолжай твердить имя Бога. Он теперь полностью само-мотивирован.

23:22

Рай ожидал.

Где-то далеко, словно изорванная дыра в черной тряпке, открытая в пылающее белое небо — свет, прохладный и обещающий. Это увидел Уилсон при пробуждении. Остальное было тьмой. В ушал шумело, это мог быть слабый рев стены огня, но он верил, что это река где-то поблизости и он на ее берегу. Он больше не страдал от жары. Усталый, но спокойный. Боль где-то далеко. Наркота хороша. Экран шлема еще светится, хотя экранчик цифрового дисплея отключен, или, наверное, не показывает ничего, кроме черноты. Он чувствовал себя далеким, выброшенным на чужой берег, и почувствовал позыв аосмотреть на свои картинки, вспомнить их. Мама. Папа. Старина Макки. Лаура. Они давно не привлекали его интереса. Это все в прошлом. Он проверил свой список наград. Он все еще казался рыхлым — IQ истрепался — но никто же не захочет его читать. Потом он решил поменять номер 10 на своем списке „10 Вещей, Которые Специалист Чарльз Н. Уилсон Хочет, Чтобы Вы Знали“. Хотя, иди они к черту. Може в Раю тоже дают медали. Они же дают хорошую одежду, драгоценности и всакое дерьмо… как говорил Бакстер. Пожему же не медали?

Он подумал, где же сейчас находится. Граница ада, это уж точно. Тенистое дерево, предположил он, расположено между светом и той точкой, где он отдыхает. Мысль работала тяжело. Он продолжал соображать, слыша трещащие звуки, вопли, голоса духов. Не сделать ли еще IQ? Нет, сказал он себе. Пусть знают, что они получают. Неверный, тупой, как валенок, с умом вахтера. Этого они и ждали. Свет разгорелся перед его глазами, хотя и не свет небес. Он ровный, и в нем сияющие вспышки. Фосфорное пламя и звуки ракет. Некоторый меркнут медленнее на фоне черноты. Словно внутри него поле битвы, ночная схватка. Он пригвожден их взрывами-цветами. Вреня настало, понял он. Время идти дальше. Искушение — полежать здесь. Он немного забылся и мысль о ГРоб вернула его назад. По крайней мере эта мысль началась с ГРоб. С ее лица. А потом ее лицо сменилось лицом Бакстера, други лицом, снова другим и другим, они менялись все быстрее и быстрее, все на том же торсе, пока лица не слились вместе, представляя лица всех, кто жив, всю историю мира, до самого судного дня, превращенную в блестящий видео-ролик…

Он попробовал подняться.

Это приказ, Уилсон! Шевели задницей!

Есть, сэр! Шел бы ты в жопу, сэр!

Чарли! Ты хочешь опоздать на автобус!

Черт тебя, Черли! Я должен это делать каждое утро?

Ну хорошо! Я встаю! Боже ты мой!

Не поминай бога напрасно, Чарли! Каждый раз, когда ты так говоришь, Он делает пометку, Он пишет из на полу ада золотыми буквами, что ты не можешь прочесть…

Ты, мелкий, тупой идиот! Клянусь господом, мужик! Вставай, я не собираюсь валить тебя снова!

Чарли!

Последний голос, женский крик, сделал дело. С усилием, но он все же поднялся. На четвереньки. Он не может стоять, колени не держат. Руки дрожат, но с силой порядок, только мутит слегка. Он почти ничего не чувствовал, даже землю под собой. Похоже, он лежит на чем-то таком же твердом и иллюзорном, как идея, и потому что эта идея не обладает формой или объемом, то невозможно ничего почувствовать. Но он знает, что делать. Найти дерево. Верить в то, что его найдешь. Сделать движение в мире, пока он не разобрался с тобой. На том стоим. Левая рука вперед. Подтащить правое колено. Правая рука вперед. Подтащить левое колено. Сделать вдох. Ты повторишь это десять тысяч раз, Уилсон, ты просто должен быть солдатом. Меняй методику. Скользни обоими руками вперед, а потом подтащи задницу. Медленней, но стабильней. Трудный выбор, но он справится, он разработает схему изменений, систему, по которой буду отдыхать разные мускулы в разное время, и тем максимизировать выносливость. Он знает, как делать такое дерьмо. На самом-то деле, он только это и знает. Как идти вперед против сокрушающей силы и логики. Двигаться с умом, когда требуется двигаться с умом. Ползти сквозь тьму, в поисках тени.

„10 Вещей, Которые Специалист Чарльз Н. Уилсон Желает, Чтобы Вы Знали“

1: Все, что я знаю, не более чем стойкая убежденность.

2: Ничто не мотивирует так, как секс, смерть и звуковые эффекты.

3: Враг — это политики.

4: Иисус и Мухаммад скорее всего живет вместе.

5: ГРоб — горячая штучка, может и не такая крутая, как Лаура Визерспун, но женщина, которая может крутить попкой весьма заводяще.

6: Любовь всегда здесь, но ей негде развернуться.

7: Война — геометрия хаоса.

8: Только в тисках страха я могу принять непорочность своей жизненной личины.

9: Выживание, как профессия: я — рабочая пчела. Выживание, как религия: я — … священник.

10: Мой оранжево-черный скейтборд с рисунком демона — это настоящая бомба!

Конец.

Content

Люциус Шепард
Прогулка по саду