Туровская Марина

Серый ангел

Каждый день мы изменяем Природу, и каждый миг она изменяет нас.

Глава 1

Поминая сквозь зубы любимую маму и нелюбимого папу, я из последних сил тащила за собой две сумки на колесиках. Жадность — одно из самых сильных чувств, и я нагрузилась килограммов на тридцать. Кирилл волок в полтора раза больше, и его тяжелое дыхание подталкивало меня в спину. Каждый звук отдавался гулким эхом в пластах прохладного утреннего тумана.

Длинная невысокая сопка отделяла нас от отдыха. Забравшись наверх, мы легли на землю и, всматриваясь сквозь завесу тумана в серые палатки и черный джип внизу, прислушались.

Белесые сумерки, которые в августе здесь заменяют ночь, заканчивались. Лесотундра просыпалась. Застрекотали кузнечики, звонкой многоголосой волной запели птицы. Справа от нашего лагеря лениво затявкал облезлый и по случаю лета сытый лис. Из лесочка справа вышел на опушку кабанчик с уже пропадающими полосами, с небольшими клычками, принюхался. Хрюканье рассердившейся непослушанию мамаши из пролеска заставило его вернуться. Значит, все спокойно.

Но я не спешила. Не потому, что чего-то боялась, нет. Сейчас, в этот момент, лежа животом на мягком серебристом мхе в невысоком кустарнике с темно-зеленой и золотисто-бордовой листвой, смазанной разбавленным туманом, я с удивлением поняла, что авантюрная затея, придуманная два месяца назад, наполовину осуществлена.

Я с удовольствием вдохнула необыкновенно чистый воздух отсутствия цивилизации. Пахло незнакомыми травами, влажной землей, терпкими ягодами и прелыми листьями. Я постаралась навсегда запомнить густой запах лесотундры и встала.

— Кирилл, спускаемся.

Сумки, скрипя колесиками от возбуждения, рвались из рук, стремясь первыми докатиться до прогоревшего костра.

Я материлась в полный голос, Кирилл ругался громче меня. Мы мчались вниз.

Из палатки вылез сонный Толик, мой невозмутимый квадратный братец. Равнодушно оценив наш сумасшедший пробег с сопки по бездорожью, он лениво потянулся, после чего сгреб приготовленные на земле ветки и развел костер, держась за больную поясницу. Я и мой брат отличаемся «земной» комплекцией. Нам слегка не повезло с ростом и внешними данными, зато мышечной массы на двоих столько, что хоть торгуй вразвес.

Вчера Толик себя переоценил. Увидев овраг, где размытая земля оголила многотонные залежи с вожделенной добычей, он потерял голову и загрузился «под завязку». И Кирилла подбивал взять еще хотя бы десять-пятнадцать килограммов, но «вольный художник» на провокацию не поддался. И правильно сделал. За ужином Толик слишком резко потянулся за самым толстым куском мяса и заорал голосом заполошной тетки, которой на ногу упала любимая хрустальная вазочка.

— Едрицкая сила! Ой, мамочка, ну надо же! Машка, помоги!

Мой двадцатипятилетний брат отличается потрясающим здоровьем и, увидев его в некультяпистой позе, боком лежащим на спортивном коврике и держащимся за поясницу, я… рассмеялась. Поначалу решила, что Толик пошутил. Но Толик продолжал орать.

Первым очухался Кирилл. Он бросился не к брату, а к машине и достал аптечку.

— У него прострел, Маша. У моей мамы такое часто бывает. Помоги.

По знаку Кирилла я подложила под Толика еще два туристских коврика, и брат полностью распластался на животе. Мы втерли ему в поясницу половину тюбика обезболивающего геля, навалили сверху теплых вещей, поили таблетками и разбавленной водкой.

В результате во второй поход пришлось отправляться мне, а Толя остался «при кухне», с шерстяным платком на пояснице.

Затащив неподъемные сумки в палатки, мы переоделись из маскировочных комбинезонов в яркие футболки и шорты и завалились на подстилки у костра. Я тайком провела ладонью по своему животу. За время нашей тайной командировки я скинула килограмма три, не меньше. Конечно, другим этого не видно, восемьдесят семь минус три — почти незаметно, но я-то знала, что процесс пошел.

У меня типичный комплекс девушки в тридцать лет — я полнею. При сидячем образе жизни, а работаю я бухгалтером, у меня страстная любовь к еде.

Иногда мне удается просидеть на диете дня два-три. Но потом я ловлю себя на том, что глубоким вечером, практически ночью, я, уложив спать своего сынулю, сижу перед телевизором и заедаю вечерние новости застоявшейся в холодильнике вермишелью по-флотски, бутербродом с колбаской или чипсами. И, что самое страшное, не могу остановиться, пока не наемся от пуза. Потом переживаю и ругаю себя… но на сытый желудок.

Не нервничаю — много ем, нервничаю — ем в два раза больше.

Невыразимое по красоте алое солнце вставало над волнистым горизонтом бесконечной тундры.

В особые минуты выбора, опасности, отчаяния или выигрыша во мне просыпаются три внутренних голоса. У большинства нормальных людей внутренний голос один, и называют его интуицией. Бывает, что голосов два, и, если они между собой не договариваются, случается раздвоение личности. Мне «повезло» уникально, внутренних голосов целых три штуки, но они настолько разные, что практически не мешают друг другу, тем более что голос номер один, солнечно-оранжевого цвета, всегда может надавить на остальные два своей рассудительностью и здравым отношением к жизни.

Сейчас оранжевый голос молча подсчитывал возможную выгоду, минусуя транспортные расходы и вычисленный процент на непредвиденные траты.

Второй мой голос — сентиментально голубоватый, эдакий эмоциональный мазохист и классический гуманист. Сейчас «голубенький» наслаждался красотой места и необычностью ситуации. Голос ненавязчиво рекомендовал перестать комплексовать, наконец-то схватить Кирилла за руку и увести за соседнюю сопку, прихватив одеяло, чтобы местная жесткая флора не впивалась нам по очереди в спины.

Третий голос, зевая, нудно настаивал — наесться до отвала, крепко выпить и залечь спать. Болотно-зеленый, требующий спокойствия и сытости, его можно было бы обозвать трусливой ленью, если б иногда он не вынуждал меня весьма агрессивно ругаться. Сейчас вот он гундел насчет Кирилла: губы не раскатывать, не подходящий, видите ли, момент.

Всепоглощающе вкусный запах шашлыка вызвал сильнейшее чувство голода и на время заткнул все мои внутренние голоса. Все-таки приготовление еды на свежем воздухе — особый вид кулинарии. Да и сам живой воздух — с запахами земли, осенних листьев, поздней сухой травы, и костер с тлеющими углями и добавленными для аромата еловыми ветками — ее ни с чем не сравнимые составляющие. Уже невысокий огонь дожаривает на шампурах нежнейшее слегка замаринованное мясо и щиплет решетку-барбекю, на которой горячо благоухают крупно нарезанные баклажаны, помидоры, лук, лимон и желтый болгарский перец.

Это ощущение одиночества в безграничном безлюдном пространстве Земли, ощущение конца лета и костра с вкусной пищей после тяжелой физической работы бесполезно с чем-нибудь сравнивать.

Толик разложил по мискам шашлык. Кирилл с хрустом вскрыл трехлитровый пакет вина и разлил в два стакана густую красную прохладную «Изабеллу».

Я надкусила сочный теплый кусок мяса.

— Какой же кайф, мальчики, я почти счастлива.

Кирилл не отрываясь выпил половину стакана.

— И чего тебе не хватает, Манюня?

— Денег, мой дорогой, денег.

Кирилл неспешно наполнил еще один стакан и протянул мне. Каждый его жест необычайно красив. Длинные худые пальцы, смуглая гладкая кожа рук под белой футболкой. Смотрела бы и смотрела…

— Мань, очнись, вино будешь?

Голос номер три завопил, зеленея от нетерпения: «Мне пол-литра! А лучше литр!»

Я представила, что со мной будет после выпитого вина… Не смогу себя сдержать и буду сопливо признаваться Кириллу в любви, а он, стыдясь своего равнодушия, станет гладить меня по спине и оправдываться, почему с его стороны никаких чувств ко мне у него нет и быть не может… Мое нежное самолюбие этого не вынесет… А я, обидевшись, запросто могу и в глаз дать.

— Нет, Кирилл, я буду очень крепкий чай. И пора ехать, еда и время на исходе.

Мой черный джип «Мерседес» модели «табуретка» спокойно наворачивал километры, пренебрегая неровностями треснувшего от старости асфальта. Глаза слипались, но я, пощипывая себя за ногу, крепилась. Оранжевый голос внушал, что расслабляться еще рано.

Толик, зевая во весь рот, демонстрировал идеальные зубы и часто заглядывал в бардачок, где перекатывалась дежурная бутылка пива. Я держала ее для страховки, чтобы в нужный момент отдать брату. Гаишников в этих местах, мягко говоря, мало, и на водителя, не пьющего за рулем, местное население смотрит с сочувствием, подозревая у мужика какие-то проблемы.

А на заднем сиденье дремал Кирилл. Иногда он прикладывался к банке энергетика и опять задремывал. Я смотрела на него в зеркало заднего вида и млела от счастья, как троечница-семиклассница при виде «на всю жизнь» любимого экранно-киношного-телевизионно-эстрадного кумира.

В поселке с домами из бетонных облезлых плит нам пришлось остановиться. У магазина, советского архитектурного наследства, один в один похожего на магазины в Подмосковье, под Мурманском или в Саратовской области, толпилось с десяток мужчин. Отдельная компания, плотно обнявшись, стояла посреди дороги. Мы тормознули впритык.

И что теперь делать? Ругаться и ехать напролом? Могут возникнуть реальные сложности. Здесь края нефтяников, и они не только чувствуют себя хозяевами, но и являются ими. Не понравимся — натравят на нас гаишников или, что гораздо хуже, собственную службу безопасности, и те, с наслаждением доказывая себе и нам свою силу и безнаказанность, отберут нашу родную «добычу».

Меньше всего подозрительны люди простые, без лишнего умствования. А что может быть проще немного выпившего человека? Только очень сильно выпивший. Наша компания «косила» под простаков, и дабы создать благоприятное впечатление, я протянула Толяну бутылку пива, и он выдул его в один неостанавливаемый момент. Благодарственное «спасибо» смазала «чувственная» отрыжка.

Открыв дверцу, Толян вышел из джипа. Он произвел на нефтяников сильное впечатление. При росте в метр семьдесят два он весит «всего-то» девяносто шесть килограммов. Я знаю это точно — Толик через день взвешивается в «качалке», где тратит на тренировках наши семейные деньги.

— Мужики, пиво в магазине есть?

Из пяти крепко обнявшихся мужчин двое очень трезво взглянули в нашу сторону. Мой болотный голос за номером три тут же заторопился: «Маня, не делай из себя дуру, нас рассматривают с больш-и-им подозрением!» И тут же прозвучал вопрос.

— А чего это вы туда-сюда по нашей дороге… катаетесь?

Вопрос задал мужчина, который стоял на ногах исключительно благодаря некрепкой поддержке собутыльников.

— А мы на пикник ездили. — Я решительно выпрыгнула на старый асфальт. — Такая погода чудная! Мои мужики ночью всю водку выхлестали и теперь с похмелья чумеют. Предлагаю им минеральной водой лечиться, а они…

— А они не конченые идиоты, пива хотят, — заржал тот же дядька и чуть не упал.

От плотно стоящих работяг отлепился один из «трезвых», особо подозрительный и в самой грязной спецовке.

— Какой пикник, голуба? Здесь же, кроме нефтяных вышек, ничего не наблюдается. При нашей гребаной экологии деревья десять лет назад загнулись. Мужики, надо их машину обшмонать, или пусть калым за проезд платят, лохов по жизни надо учить.

Слава богу, желающего «обшмонать» мою собственность не нашлось. Мужики обступили машину, рассматривали фары и колеса, заглядывали в салон. Начались обычные нетрезвые автомобильные комментарии.

— Глянь, салон из натуральной кожи… Запаски аж две штуки взяли… Недешевая машинка…

— На «Мерседесе» и с сисястой девкой, да с водкой я бы тоже съездил шашлыков пожрать, — заявил один из еле стоящих на ногах работяг.

Толик повернулся к компании мужчин, нахмурил брови и напрягся.

— Раскрой глаза, мужик. Это моя родная сестра, ты ее в грязи не мажь.

Ситуация получалась двойственная, и я решила сгладить напряжение, переключив мужское внимание на любимое времяпрепровождение в выходные дни, то есть на выпивку.

Я повысила голос.

— Ну, есть это чертово пиво в магазине? Кирилл, просыпайся!

Кирилл мужчин не впечатлил. Два метра роста при восьмидесяти килограммах выглядят не очень впечатляюще, но лично у меня такая комплекция вызывает восхищение.

Демонстративно взяв из рук Толика бутылку пива, я посмотрела на Кирилла, кивнув на сумку, где стояли пакеты с вином. Кирилл понял правильно.

— Подожди, Машуня, нас в машине, — зевнул Кирилл. — Мужики, сейчас помру, налейте соточку.

Мужчины сочувственно загудели. Кирилл вынул из кармана приготовленный стакан. Толян погрозил другу пальцем и пошел в магазин. Кирилл, давясь, пил халявную паленую водку.

Через двадцать минут мы с новой партией пива ехали в сторону города. Пиво здесь продавалось местное, недорогое, и это смиряло мою экономную натуру с произведенной тратой.

Я рассуждала вслух, предполагая, что, конечно же, нарочно нас у магазина не ждали, но у каждой нефтяной компании есть собственная служба безопасности, и мы, второй раз за неделю проезжая по местам, где даже рождение нового щенка является событием, вызвали нездоровый интерес.

И мы никакого преступления не сделали, везем товар, на фиг не нужный нефтяникам, но попробуй объясни им то, что им непонятно. Непонятное подозрительно.

Ребята слушали молча. Мой монолог прервал телефонный звонок. Мы все вздрогнули. Последние четверо суток наши сотовые молчали, не воспринимая сигналов, летающих в пространстве. Здесь не было сотовой невыгодной для всех фирм связи, только местная или спутниковая. Я включила трубку.

— Алло, ш-ш-ш, Манька, ш-ш-ш?

Сквозь сплошное «ш-ш-ш» определить голос вопрошающего было невозможно.

— Алло, кто это?

— Ш-ш-ш… твою мать…

— А-а! Здравствуйте, дядя Боря! — Родной голос, неожиданно прозвучавший среди бескрайнего пространства, был особенно приятен. — Спасибо за привет от мамы. У вас все нормально?

— Хорошо! Ш-ш-ш… спутниковый… ш-ш-ш… Толику.

— Спасибо! А как мой сыночек Данила?

— Хорошо! Ш-ш-ш… балуется. — И тут что-то переключилось в телефоне, и мне в ухо заорал голос отчима: — Как меня слышно?

— Отлично!

В эту же секунду связь оборвалась.

Толик скосил глаза в мою сторону:

— Что там?

— У них все хорошо, тебе от дяди Бори и мамы огромный привет. Мой отчим купил новую игрушку, спутниковый телефон. Твой племянник Данила балуется. У них все отлично.

Толик сказал: «Угу, спасибо». Я не стала перезванивать, зная, что за столько километров от родного дома слышимость все равно будет отвратительной, а с моего телефона снимут последние деньги. И хотя многие хорошие знакомые зовут меня «жмоти?на», с ударением на букву «и», я с ними не согласна. Я экономная, в маму. У нас другого выхода не было, как стать такими.

В детстве мама считала не то что каждый рубль, а каждую копейку. Папа пил, я донашивала одежду за детьми наших родственников и знакомых. Легче стало после того, как папа, обидевшись на нравоучения жены, решил навестить в деревне свою маму, о которой вспоминал раз в год, на свой день рождения, ожидая подарка.

В деревне он, как всегда, вошел в месячный запой вместе со своей «первой большой любовью на всю жизнь». После полнейшего, в ноль, пропоя он вернулся в нашу квартиру и подчистил шкатулку со сбережениями.

Мама решила в милицию заявление не писать, позвонила свекрови, и бабушка с прискорбием сообщила, что мой папочка ушел от мамочки, так сказать, «на свободу», то есть пить. Его новая-старая подружка глубоко забеременела, и папа подал на развод. Мама неделю погоревала над пропавшими деньгами и тремя золотыми колечками, но радость предстоящего развода перевесила исчезновение скромного бабушкиного наследства.

Мне было пять лет, но я до сих пор помню постоянный запах перегара в квартире, который выветривался два месяца.

Папина собутыльница родила моего сводного брата Толю, как ни странно, абсолютно здоровым, и бог смилостивился, больше она рожать не могла.

Наш с Толиком папашка почти двадцать лет тому назад умер по пьяни. Печень не выдержала очередного запоя паленой водкой. Толикина мама «поминала» мужа два года, и ее ангел-хранитель сжалился над нею, «прибрав» в лучший мир.

Бабушка смогла выдержать воспитание «р?дного внучк?» полтора года. Ни денег, ни сил у нее не оставалось, и она, сбагрив Толика на два дня соседке, приехала в Осташков. Увидев маму, она сложила руки и запричитала:

— Катя, я больше не могу! Катя, я родила в сорок лет и забаловала парня, а он тебе жизнь испортил. Но Толик-то не виноват! — Не находя на лице бывшей невестки немедленного понимания, бабушка резко сменила тон: — Я на Толика и Машку отпишу дом в равных долях. Ты помнишь, дом двухэтажный.

Маме бывший дом в деревне очень нравился. Единственный недостаток — он находился аж в Мордовии, под Саранском. Мама туда поехала после института по распределению экономического института руководить сельмагом. Тогда-то она и «сорвалась» на папе.

Бывшая свекровь стояла в коридоре, напротив нее, сцепив руки. Насколько помнила мама, свекровь не уйдет, не добившись своего.

— В чем дело? Подробнее.

— Возьми к себе Толика, в деревне он пропадет.

Маму шатнуло к дверному косяку, и теперь она прижала руки к груди.

— То есть как?

— Он же брат Машеньке. Пожалей, Катя. Ребенок остался без родителей.

— Не я мужу наливала, — попыталась воспротивиться напору мама, но бабушка ее не слушала.

— Вот тут у меня болит, — бабушка посерьезнела и протянула маме больничную выписку. — Болезнь у меня, Катя, страшная, осталось немного. Вот, читай, годочек-другой остался. А Толика придется сдавать в детский дом. Забери его, Катя.

Бабушка сдерживала слезы. За всю жизнь не привыкшей просить, ей пришлось три дня настраиваться для разговора.

И мама взяла Толика к нам. Не знаю, сколько раз она пожалела об этом. Ни я, ни Толик ни разу не слышали от нее жалоб. А Толик стал звать маму мамой ровно в ту минуту, когда бабушка ввела его в нашу квартиру. Бабушка, пока везла его из деревни к нам, в Осташков, так и говорила: «Мы едем к маме и сестре». Маленький Толик поверил.

Деревня, из которой его вывезла бабушка, вздохнула с облегчением, особенно утки, которых он купал в пруду без их на то воли, и соседские девочки, которым он на подоконник, а если рука не дрогнет, то и на кровать, подкидывал лягушек.

В школе я была «ботаном» и отличницей, а брат хулиганил. В редкие дни его появления в школе преподаватели затыкали носы от тяжелого духа чуть подпорченной рыбы, которую они с друзьями круглосуточно ловили на Селигере, а затем коптили в железных бочках.

Мама не ходила на родительские собрания в его класс, заранее зная все претензии к ее «чаду». На Толикины прогулы в школе мама смотрела сквозь пальцы, главное — Толик приносил домой рыбу. Жили мы тогда скудно, и мелкие браконьерские сделки брата сильно помогали семейному бюджету.

Наш участковый, Игорь Иванович, перестал проводить беседы с Толиком где-то классе в шестом, только отзванивался маме, сообщая об очередной «шалости».

Когда Толик учился по второму разу в седьмом классе, в смутные девяностые, в магазин к маме пришел новый бухгалтер, математик, бывший изобретатель, Борис Иванович. Мама приглядывалась к нему два месяца, а затем женила на себе. Отчим и стал нашим настоящим отцом.

Девять классов за Толика закончила я. Братец к этому времени увлекся бодибилдингом, проводил время в «качалке», но никогда не отказывался подработать.

Я торговой хваткой пошла в маму. Она всю жизнь заведовала бакалейным отделом, а сейчас директор крупного магазина. Отчим в магазине старательно исполнял обязанности бухгалтера, но без огонька. Когда положение в стране стабилизировалось, он вернулся в институт и продолжил изобретать что-то сельскохозяйственное. А четыре года назад начался фейерверк его успеха. Отчим получал одну за другой весьма приличные премии. Мама вложила деньги в покупку большой квартиры в Твери и в собственный магазин. Но привычка все по десять раз пересчитывать и экономить у мамы осталась. Я в нее.

Мама так разволновалась, когда узнала, что мы едем за Урал, как будто впервые отпускала меня одну в школу, до которой придется переходить две дороги и обе без светофора. Отчим, наоборот, благословил. Ему нравятся все мои начинания, он почему-то верит в мою разумность. Я отчима тоже люблю. Бескорыстно. Хотя, когда он одолжил мне денег на мою «табуретку», а через полгода отказался взять деньги, я полюбила его еще больше.

Единственное, что смирило маму с нашим походом, это временный переезд к ней Данилы. За время нашей «командировки» она затаскает беднягу по музеям и театрам и, не дай бог, осуществит свою мечту и запишет пацана в балетную школу. У меня такой красивый сын, что нечего ему делать среди балерунов, знаем мы их специфику.

Пейзаж за окном постепенно менялся. Все чаще появлялись пролески, деревья становились выше, солнце припекало сильнее. Ветер теплым феном поднимал мои короткие волосы.

Толя протянул назад руку, и «гуманист» Кирилл хотел было вложить в нее открытую бутылку… но тут на дорогу из низкорослого пролеска справа выскочили двое мужчин.

Толя резко затормозил, и Кирилл воткнулся головой в переднее сиденье. Пиво пенящейся струей «спроектировало» на затылок Толика.

Мужчины на дороге старательно улыбались, демонстрируя дружелюбие. На нефтяников они не походили ни лицами, ни одеждой. Интересно, где они в этой глуши покупают такие хорошие летние костюмы из хлопка? В окно автомобиля потянуло дорогим парфюмом.

— Ребята, выручайте, — вальяжно заговорил мужчина постарше. — Мы на пикник выехали, а машина, черт бы ее побрал, ведро с гвоздями, обратно ехать отказывается. Нам-то по фигу, мы в отпуске, а вот сестре моей срочно нужно в город. Подвезите, пожалуйста.

Мужчине было в районе сорока, и выглядел он как-то… слишком лощеным, особенно для данной местности. Помимо дорогого светлого костюма и парфюма, обращал на себя внимание ровный, нездешний загар, типичный для солярия, но не для лесотундры. Солнцезащитные очки, висящие на вороте шелковой футболки, тянули на двести евро. И просил этот мужчина как бы понарошку, чувствовалось, что ему последние лет двадцать не приходилось никого ни о чем просить.

Второй был моложе и проще лицом. Но и он не производил впечатления «наивного селянина». Взгляд строгий, костюм с иголочки, ботинки дорогущие.

Старший из них говорил быстро, предупреждая возможный отказ с нашей стороны. Толик флегматично ждал результатов переговоров, Кирилл оглядывал окрестности.

— Телефоны в этой местности не берут, машины почти не ездят. Да и страшно сестру с работягами отправлять. А вы вот с дамой, с такой милой девушкой. — Махнув в сторону лесочка, мужчина властно позвал: — Аня! Сестренка! Иди сюда!

Последние фразы он говорил, глядя прямо мне в глаза, правильно вычислив, кто будет принимать решение.

В редком пролеске маскировался военный «газик». Ну точно! Они же военные, только в штатском. Подтянутые, подкачанные, коротко стриженные.

Первым внутри меня очнулся интуитивный голубенький голос: «Ах, Маша, необходимо помочь людям. Смотри какие они интеллигентные, дружелюбные, симпатичные». Тут встрял невозмутимый оранжевый голос: «С какой такой радости мы должны проявлять гуманизм у черта на куличках к незнакомым людям, и, не дай бог, бесплатно? Ни фига подобного!» Третий голос лениво забормотал: «Правильно, правильно, валить отсюда надо».

Я приготовила фальшиво-милую отказную улыбку, но тут Кирилл, глядя в пролесок, сказал: «Боттичелли, «Афродита». У Толика просто отвисла челюсть.

Из-за деревьев вышла девушка, вернее молодая женщина… Средний рост, русые золотистые волосы в двух косах, правильное лицо и удивительно спокойный взгляд. Легкий ветер оживил белое крепдешиновое платье в красный горох и выбившиеся локоны-завитушки надо лбом.

Военный продолжал частить, уговаривая:

— К нефтяникам сажать ее боюсь. Тронуть не тронут, но гадостей наговорят обязательно. А она, то есть Аня, девушка нежная, впечатлительная.

Кроме меня, никто не заметил выражения лица Анны. А она была приятно и искренне удивлена характеристикой «брата». Хотя какой же он родной брат ей, блондинке с курносым носом и бело-сметанной кожей, если у него темные волосы, нос римский прямой, а кожа смуглая.

Болотно-брюзжащий голос номер три икнул, спеша предупредить: «Маняня, ну ее на фиг, благотворительность на дорогах. И вообще, разуй глаза, черт бы с тем, что эта девушка, возможно, с каким-нибудь прибабахом, но она же красивая! И глянь, как на нее смотрит Кирилл. Поехали быстрее в город, очень уж кушать хочется». Оранжево засигналил первый голос: «Вот именно — кушать. Бесплатно никто не накормит, опять деньги придется тратить. А может, за девушку заплатят прилично? Лишний рубль карман не тянет!»

Не знаю с чего бы, но мой обычно молчаливый брат решил принять участие в разговоре.

— Отлично вас понимаю, ребята, у меня, видите, своя сестра. Она не такая нежная и даже может постоять за себя… Но все равно я часто за нее волнуюсь.

Нет, уже ни в какие ворота не лезло. Чтобы братец делился своими эмоциями с незнакомыми людьми на пустой трассе, на краю света?.. Странно.

Я вышла из машины и подняла правую руку, останавливая ненужный треп. Военные смотрели на меня настороженно. «Сестренка», в отличие от них, совсем не волновалась и доверчиво улыбалась. Я задала конкретно-ясный вопрос:

— Сколько заплатите?

— А вы, собственно, куда едете? — в словах загорелого мужчины появился живой интерес.

— В Осташков.

Мужчины переглянулись.

— Это где же? До Урала или позже?

— Это на озере Селигер, Тверская область. Триста километров от Москвы, три тысячи отсюда. Подходит?

Второй парень, кашлянув, уточнил:

— Вы на машине до конца или на поезд пересядете?

— На машине, до конца. — Я улыбнулась. — Устраивает?

Молодой мужчина откровенно обрадовался.

— Ха! Вот это да! Вот это повезло! А за проезд сколько возьмете? Только не до Осташкова, а до Москвы. У сестрицы там родственники, а вам все равно по дороге.

Пришлось задуматься. В машине мирно лежал груз тысяч на сто евро, и лишний свидетель вроде бы ни к чему, но голубой голос ласково напомнил, что, как показывает жизненный опыт, чем больше в машине женщин, тем короче разговор с гаишниками. Моя команда продолжала смотреть на меня, ожидая решения.

Я знала: что бы я ни выбрала, мне через день это поставят в упрек. А плачу за все я. Ладно, назову сумму, поторгуемся.

— До Москвы тысяча евро, — сказала я навскидку.

Удивились все. И я тоже.

Мужчины и девушка обменялись взглядами. Показали бы эти взгляды в космическом боевике, зритель бы не сомневался, что идет телепатический сеанс. Старший в их компании отодвинул полу пиджака, и под ним стала видна светлая кобура с темнеющим пистолетом. Толя и Кирилл даже не шелохнулись, доверяя взрослому парню. А тот достал довольно плотную пачку денег из кармана светлых брюк и отсчитал от нее двадцать купюр по пятьдесят евро.

— Вот. Ровно штука.

В эту минуту я почти с любовью посмотрела на Анну. Оранжевый голос победно пульсировал: «Вот она, наша бесплатная цистерна с бензином! И четыре литра лучшего масла для двигателя!»

Понимая, как все напряжены, мужчина стоял на месте, ни к кому не подходя.

— Толик, возьми деньги. — Я повернулась к девушке. — Анна, идите сюда.

Девушка послушно подошла. Ну до чего же она чистенькая, молоденькая, красивенькая, интеллигентненькая… Я на ее фоне выглядела дояркой перед барыней. Не люблю таких!.. Завидую.

Обойдя машину, я открыла багажник и расстегнула «молнии» на сумках с вещами.

— Тебе, Аня, придется переодеться, не надо выделяться на нашем фоне. Кирилл, дашь ей свои шорты, в моих она утонет, а футболку возьмет мою. Но волосы… Волосы, Аня, лучше переплести в одну косу и вот так вот, — я показала на себе, — завернуть на затылке.

Военный быстро сбегал к машине и вернулся с дорожной сумкой, которую поставил перед Анной. Какой взгляд он кинул снизу вверх на нее! Ничего похабного, только искренняя обеспокоенность за судьбу и… еще что-то очень, очень хорошее.

Болотный голос вяло зевнул и подытожил: «А на тебя так никто никогда не смотрел, блин».

Толик не считая взял у военного деньги и вернулся к машине.

Анна послушно стянула с себя платье, отдала его загорелому мужчине и стояла в трусиках и бюстгальтере девственного фасончика восьмидесятых годов прошлого века. Кирилл подал ей одежду.

Через пять минут Анна стояла, переодетая в зеленые шорты и розовую майку, завязывала сзади переплетенную косу. Красота ее не исчезла, но поблекла. Обаяние осталось.

Двое мужчин со стороны Анны и двое с моей молча глядели друг на друга.

— Пора ехать, — оборвала я их взаимный гипноз. — В Москве мы должны быть через трое суток, делая по тысяче километров в день. Сутки оставляю на форс-мажорные обстоятельства.

Анна благодарно поцеловала мужчин.

— Пока, Геночка, пока, Сашка.

Старший, которого Анна назвала Геночкой, осторожно взял меня за локоть.

— Я… Мы тебе все будем по гроб жизни обязаны… за…

— Поняла, не объясняй.

Саша протянул руку.

— Спасибо.

Я пожала протянутую руку. Блин, я, кажется, сделала хорошее дело. Особенно радостно, что за деньги.

* * *

Черный «Мерседес» отъехал, и двое мужчин, стоя под солнцем на дороге, долго смотрели вслед автомобилю. Геннадий надел темные очки.

— С богом. Пойдем, Саня.

Мужчины вошли в пролесок. Спокойно шумевшие деревья неожиданно низко согнулись от резкого ветра и, разогнувшись, сбросили серпантин разноцветных листьев, на пружинящий под ногами мох.

Военный «газик» стоял на полянке, под колесами выступила черная вода. Саша сел на место водителя, Геннадий рядом.

— Интересная у этих ребят атаманша. Я почему-то ей поверил.

— Главное, что ей поверила Анна. — Саша облегченно вздохнул.

Чтобы обеспечить побег Анны, он позавчера отправлял в Город своего заместителя за продуктами и медикаментами. Проработав неделю без выходных, практически не видя жену, он от радости предстоящего сегодня свидания, а также побега Анны, забыл проконтролировать перенос продуктов из вездехода.

В военном поселке Топь отношения между старшим и младшим офицерским составом смело можно было называть демократичными, а часто и дружескими. Оторванность от крупных населенных пунктов и специфика рода войск создавали особую атмосферу в коллективе. Взять из «ничейной» коробки бутылку или батон колбасы преступлением не считалось, просто нужно было предупредить хозяина и при случае отдать «занятое».

— Что случилось? — Гена закурил. — Говори быстрее, не томи.

— Не хотел тебя расстраивать, но в заготовленных продуктах я не досчитался трех бутылок водки и двух батонов колбасы. Наше алиби может выглядеть не так убедительно, как мы рассчитывали.

Гена оставался спокойным, курил в открытое окно.

— А медикаменты?

— С медикаментами полный ажур. Вошел домой и сразу протянул пакет жене, поручил сохранить, и Аринай их положила… в наш холодильник. Понимаешь, она меня неделю не видела, ну и… накинулась. О продуктах я в тот момент напрочь забыл.

Геннадий понимающе улыбнулся.

— И где ты их оставил на ночь?

— В вездеходе.

— Тогда понятно, подумали, что продукты для столовой, и они расплатятся.

Александр смущенно кашлянул.

— Я понимаю, Гена, продукты нужно возобновить в прежнем составе. Давай не в Город, давай в поселок нефтяников заедем. Там водка всегда есть.

Геннадий достал из кармана портмоне из кожи анаконды, пальцем провел по ряду купюр.

— Там колбаса хреновая, а до Города далековато.

Александр завел машину и стал аккуратно выруливать между низкорослых деревьев.

— Сегодня удачный день, и колбаса даже там должна быть приличная. Мы же все утро, с восьми до двенадцати, на дороге простояли, ждали чуда. И, заметь, дождались. Везуха, по теории вероятностей, держится сутки, то есть в нашем случае продлится часов до одиннадцати вечера, а там — отбой.

Геннадий снял темные очки.

— Ладно, поехали в поселок. За час обернемся.

В Зоне Топь стоял кипиш. Сержанты бегали, офицеры «делали суету» и смотрели друг на друга ошалевшими глазами.

У въехавшей на территорию поселка машины Гены и Александра возник Эдик Сурков, нервничая, он докладывал.

— Вы представляете, она пошла мыться в общий душ. У нас же котельную реконструируют, и ей в доме воду выключили. Анна заперлась, мля, одна в помывочном блоке. Через два часа дежурный заглянул в душ, а там — ёперный театр! — никого. Когда генералу доложили, он чуть ли приказ о моем разжаловании не отдал. А Галина-то, Галина, орала больше всех.

Начальник хозяйственного отдела, Яков Котелевич, издалека наблюдал за друзьями. Александр, успокаивая, показал ему большой палец — «отличный результат проведенной операции».

Гена, стараясь не улыбаться слишком откровенно и счастливо, отправился на разборку к генерал-лейтенанту, которого в Зоне за глаза звали по имени — Аристархом.

Семидесятилетний Аристарх в полевом комбинезоне, надетом на солдатскую майку, сидел за рабочим столом. Настроение мрачное. Идеальный канцелярский порядок нарушало блюдо с нарезанными фруктами и три серебряные стопки около бутылки французского коньяка.

За рядом стоящим совещательным столом разбирал бумаги излишне идеальный, как компьютерный герой, Лёнчик.

Войдя в кабинет, Геннадий подошел к столу. На Лёнчика старался не смотреть, чтобы не портить себе настроение. Ведь именно он, полковник медицины, Геннадий Лебедев, стал тем самым профессором Преображенским, который сделал из дворового приличного пса Шарика потенциального «смершевца» Шарикова.

Лёнчик, помимо тяжелого характера, мании величия и равнодушной жестокости, обладал еще двумя качествами, усиливающими его темные стороны, — прекрасными внешними данными и уникальным здоровьем. Его кровь со временем стала лечебной, и генерал Аристарх нуждался в ней.

Генерал разлил коньяк, приглашающим жестом показал на стопки. Первым подскочил Лёнчик, опрокинул в себя коньяк, поблагодарил.

Гена, смакуя, сделал первый глоток ароматного напитка тридцатилетней выдержки.

Аристарх выпил коньяк как вкусный сок, выдохнул.

— Ну что, просрали Аньку?

— Никуда не денется, найдем, или сама прибежит, — со злостью выпалил Лёнчик.

— Мое мнение вы знаете, мы не имели права ее здесь задерживать. — Гена допил коньяк. — С ЧП меня ознакомили. Лично я сделать ничего не смогу, я медик, а не охранник. Пойду купленные утром медикаменты разбирать.

Аристарх стукнул пустой стопкой по столу.

— Слушай, доктор, а не ты ли, случаем, помог Анне сбежать из поселка?

Гена, уже у дверей кабинета, обернулся на генерала. Они оба питали друг к другу сильные искренние чувства профессионального уважения и человеческой ненависти. Но оба были настолько привязаны личностными, денежными, медицинскими и многими другими факторами к пространству земли, официально называемому «Зона Топь», что оставалось только мириться с присутствием друг друга.

Геннадий улыбнулся генералу.

— Ане? Смог бы — помог бы. Не сомневайтесь.

Как только за Геннадием закрылась дверь, Лёнчик разложил перед генералом листы.

— Я тут для своей командировки наметил план передвижения по населенным пунктам, которые вы мне перечислили. Подсчеты произвел, тактику поисков и доставки изложил.

Генерал без интереса посмотрел на схемы.

— Да подожди ты со своей Белоруссией, никуда она пока не денется, надеюсь. А вот если побег Анны из Топи организовал Гена, мы ее долго не увидим.

— Господин генерал. — Лёнчик начал злиться. Он всегда злился при упоминании имени Анны. Чем она лучше его? Но Анну все любили, а его — нет. — Сбежала так сбежала, и пес с ней. Вы же, Аристарх Кириллович, придумали гениальный план для добывания нового лекарства. Через две недели я привезу вам новый биоматериал, и забудем про Аньку, с ней больше проблем, чем пользы.

Даже умудренный и бездушный Аристарх воспринимал похвалы с удовольствием, тем более заслуженные.

— Хорошо, — генерал отщипнул виноградину. — Действуй, Лёнчик, и помни, о чем мы договорились. Детдома — это хорошо, но если почувствуешь нужные нам качества в ребенке даже при родителях, все равно вези сюда, не размазывай сопли. Только местным бабам не говори, бунт поднимут.

Лицо Лёнчика изменилось, стало самоуверенно-неприятным.

— Я вот одного не понимаю. Зачем родителям урод или умственно неполноценный человек? Мы всем делаем хорошо, а нас осуждают. Моя мать меня, когда я еще был идиотом, терпеть не могла. Стыдилась, унижала.

Аристарх отпил коньяк, и его взгляд задержался на артритных пальцах с распухшими суставами.

— По-разному бывает.

— В девяноста случаях, — Лёнчик вспомнил несчастливое детство, психдиспансеры, детей с таким же, как у него, диагнозом, — родителям такой ребенок не нужен, поэтому ими и переполнены детские дома.

Генерал рассматривал слоящийся ноготь на пальце, банальные рассуждения Лёнчика его мало интересовали.

— Не тебе судить. Я старею.

Положив бумаги в папку, Лёнчик сел напротив генерала, взял придвинутую рюмку.

— Все стареют, это естественный процесс.

— Не зли меня, я слишком быстро старею. Вылетаешь завтра.

— Аристарх, — Лёнчик сложил руки поверх папки, и генерал с завистью посмотрел на его идеальные руки и блестящие ногти. — Вы учтите, что ваш организм изношен возрастом и природными особенностями нашей Зоны. Тело может не выдержать. Сейчас вы получали материал от Ани и меня, и разница составляла сорок лет. С детьми разница подойдет к шестидесяти, и неизвестно, будет ли совместимость.

Генерал побледнел, руки его дрожали.

— Ты… ты, неуч подзаборная, ты кого учишь? Меня? У меня звание академика, я хозяин спецзоны, а ты…

— А я, — Лёнчик встал, аккуратно придвинул стул на место. — Я ваше средство выживания. И если бы не моя и не Анькина кровь, вы бы загнулись еще три года назад.

Лёнчик вышел из кабинета, тихо закрыв за собой дверь.

Взгляд Аристарха опять задержался на ногте указательного пальца. Он дотронулся до него, и ноготь отпал, оголив язву.

— Я жить хочу, Лёнчик. А на всех остальных мне… — Аристарх плюнул на язву.

Он резко встал. Достал из кармана военной куртки плоскую металлическую фляжку, из ящика стола воронку, входящую в комплект фляжки, и перелил из бутылки немного коньяка.

Пройдя по длинным коридорам, генерал дошел до отсека с надписью на дверях «Медицинский блок». Дежурный охранник открыл перед ним дверь. Аристарх пересек приемный покой, заглянул в кабинет главврача.

Кабинету Геннадия и лаборатории в Зоне, отделяемым от коридора пуленепробиваемым стеклом, мог позавидовать любой исследовательский центр. И в России, и в других странах таких пока больше не было.

Установка на исследование крови по тридцати параметрам. Сканеры всего тела и мозга. Компьютеры последнего поколения, операционные столы в окружении фантастического оборудования — от скальпеля до лазера и с мониторами видеокамер. Видеокамеры были и общего наблюдения, и специальные, дающие не только изображение, но и показывающие температуру органа размером до двух миллиметров; особые капельницы, автоклавы различного назначения и еще много-много медицинского оборудования и инструментария.

У Аристарха лежал длинный список необходимого нового оборудования. Как всегда, миллионов на двадцать.

Геннадий, переодетый в белый халат, смотрел на монитор компьютера, на колонку данных анализа крови сотрудников Зоны. Аристарх запросто зашел в кабинет, на него были настроены все коды дверей Зоны.

— Давно хотел тебя спросить, Гена, как ты относишься к идее перевода сюда нескольких детей?

Геннадий ввел в компьютер новые данные, и на мониторе появилась новая колонка анализов крови.

— Если они ничейные, то нормально. Как я понимаю, их доставка дело решенное. Дети с нужными нам медицинскими данными будут, скорее всего, с тяжелым диагнозом, и переезд сюда — их единственный шанс на нормальную жизнь. У меня по графику обработка данных анализов новых заключенных, есть интересные экземпляры. Вы меня отвлекаете.

— Работай.

У прозрачной двери Аристарх сделал глоток из фляжки.

Академик никогда не напивался, но и абсолютно трезвым после двух часов дня тоже не был. Игнорируя заключения врачей по поводу алкоголя, он провел свои собственные исследования. Алкоголь алкоголю рознь. Лично ему триста граммов в день отличного коньяка вреда не приносили, только поднимали тонус.

Аристарх вышел из кабинета, прошел дальше по коридору и открыл двери с табличкой «Лаборатория». Помещение, особенно после кабинета Геннадия, больше походило на кладовку. У противоположной стены «кладовой» блистал железными дверцами лифт. Генерал спустился на нем на два этажа ниже.

От лифта вглубь вел длинный коридор. Справа глухая стена, слева, за небьющимся стеклом — палаты-камеры.

Появление генерала вызвало вой и матерную ругань. Аристарх шел мимо стеклянной стены, присматриваясь к пациентам, улыбался.

Некоторые совсем не реагировали, лежали на специальных кроватях неподвижными тушами.

В пяти последних, индивидуальных камерах содержались мужчины разного возраста, которых объединяло нечто общее — на их лицах читалось если не безумие, то явная патология. Вели они себя по-звериному, ожесточенно плевались. Один, дождавшись появления генерала, выдал желтую струю мочи на оргстекло. Аристарх задержался на минуту, досмотрел зрелище и осуждающе погрозил пальцем.

— Деградируешь, нехорошо. — Он пошел дальше. — Эх вы, кролики вы мои уродливые, совсем плохими стали. Но скоро у вас будет пополнение. Новая, молодая кровь.

* * *

В городок нефтяников мы заехали на два часа — заправиться бензином, запастись продуктами и обменять крупные деньги на пятидесятирублевки для взяток гаишникам.

Еще год назад я пыталась ничего не платить, с пеной у рта доказывая свою правоту. И чаще всего, после ругани минут на сорок, мне удавалось спасти любимый кошелек от болезненного для меня открывания. Но Толик как-то вечером потратил два часа на расчеты и доказал мне, что экономически выгоднее откупиться и не задерживать движение, чем жаться на стольник. Я, несмотря на вечный счетчик в мозгах, реальные доводы понимаю, и согласилась включить в статью расходов графу — заплати и езжай дальше.

Анна сидела у левого окна на заднем сиденье, молча улыбалась, наблюдая за нами. Кирилл вжался в правое окно, чувствуя себя стесненно. Я попросила Толю остановить машину и предложила Анне поменяться местами, и она послушно согласилась. Даже за то, что у меня появился повод легально сидеть рядом с Кириллом, можно было взять с собою Анну бесплатно. Кирилл сел свободнее.

— Маш, с твоей стороны журналы лежат, дай один.

Я достала из бокового отделения дверцы журнал и передала Кириллу, нечаянно дотронувшись до его пальцев. Это было первое прикосновение к Кириллу… Через пальцы в меня ударила молния. Это было мое личное ощущение, Кирилл не должен был ничего испытывать, но он отдернул руку.

— Черт, электричеством ударило. А ты энергетическая девушка, Маняша.

Я отвернулась к окну и сцепила руки, которые тянулись к Кириллу, а болотный голос нашептывал: «Поцелуй его, дура толстая. А то он еще испугается и выкинется из машины, или он крепче, чем кажется, и не упадет в обморок от шокирующего сексуального домогательства». В дверце бликовали обложки ярких журналов. Я достала один и сделала вид, что читаю.

Толик, несмотря на то что уже знал трассу, не стал доводить меня до приступа бешенства сумасшедшей скоростью и держался где-то около ста сорока километров в час. Бесконечная лента дороги, плавно извивающаяся по холмам с низкими пролесками, навела дремоту, и я, отложив журнал, заснула.

Проснулась от мягкого торможения. Справа по ходу дороги красовалась заправочная станция. Рядом сверкали широкими окнами кафе и мотель. На минуту мне показалось, что я уже в Подмосковье, настолько современными были постройки. Но, выйдя из машины, поняла, насколько ошибалась.

В ста метрах от новомодной заправки, в ярких красках и переливающихся огнями вывесках, начиналась деревенька, отличающаяся особо неприглядным видом. Полтора десятка бревенчатых домов из почерневшего от времени и морозов дерева. Большинство крыш крыты серой дранкой, только на двух сверкает еще светлая жесть.

Но чуть дальше красовались два новых желтых сруба, скелетные каркасы стропил радовали глаз своей основательностью. Понятное дело — у теплого местечка, мимо которого проедет редкий водитель, обязательно должны появляться новые дома. Владельцы автозаправки устроили коммерческий оазис среди сотен километров лесотундры, где немногочисленные местные жители начали забывать, как выглядят наличные деньги, и на первое место взаиморасчетов вышел натуральный обмен.

Философские размышления о судьбе России никого, кроме меня, не волновали. Толя и Кирилл махали руками и приседали, разминаясь после многочасового сидения. Анна стояла в сторонке, с интересом разглядывая новенькую автозаправку. У меня сложилось впечатление, что это типовое чудо дизайна она видела впервые. На заставленной дальнобойными фурами стоянке некоторые машины ее явно удивили.

Толик потянулся и зевнул.

— Восемьсот пятьдесят за шесть часов. Неплохо для местного бездорожья.

Я согласно угукнула.

— Очень хочется кушать, — сообщил Кирилл и пошел в сторону кафе.

Я оглянулась на джип. На провинциальных городских улицах моя автомобильная «табуретка» — «Мерседес» пятилетнего возраста — казалась небольшим автобусом внеземного происхождения, а сейчас, встав между двумя грузовиками с двойными прицепами, он больше походил на уснувшего на солнце жучка среди кирпичей.

В придорожном кафе был аншлаг. Я лично не заметила ни одного свободного места. Дальнобойщики, народ широкий, обедали шумно и основательно.

Длинный Кирилл встал на цыпочки, перейдя двухметровый рубеж своего роста, присмотрелся к дальнему углу и скомандовал: «За мной».

У пустого, с грязной посудой от предыдущих посетителей, стола обнаружилось только два стула. Еще один, пустующий, был занят одиноким пакетом, но забирать его у нетрезвых шоферов, объединившихся для проведения совместного вечернего досуга, было стремно. Во всяком случае, пока никто не решился побеспокоить водителей и пакет.

Двое вновь вошедших посетителей предпочли съесть свой борщ за барной стойкой, сидя на неудобных коктейльных сиденьях, но не трогать изрядно поддавших дальнобойщиков.

Толик, похоже, оценивал вариант возможного конфликта с компанией из пятерых здоровенных мужиков, которым явно было «тепло», но скучно. Я в его размышления не влезала, а махнула пожилой уборщице в грязном фартуке, ходящей между столами. На лице женщины стойко отпечатались выражения неприязненности к посетителям и скука. Я щелкнула пальцами, привлекая к себе внимание.

— Любезная! Подойдите, пожалуйста, сюда!

Тетка замерла, переваривая непривычные слова, и, переглянувшись с удивленной официанткой, не спеша направилась к нам. Я постучала пальцем по грязному столу, уборщица смотрела на меня с сочувствием, ничего не предпринимая.

— Не успеваю убирать. К вечеру жруть не переставая. — Она встала передо мной, держа в красной от работы ладони серую тряпку, пахнущую тем специфическим запахом, которого умеют добиваться в общественных столовых.

Только я хотела сделать замечание, как сама уборщица, смущенно улыбнувшись, извинилась: «Пойду тряпочку сменяю, а то запахлась».

Интересно, с чего бы у тетки проклюнулась сознательность? Неужели она почувствовала, что мое терпение заканчивается и я сейчас закачу скандал, который они долго не забудут? Но тетка смотрела не на меня. Я оглянулась. Оказывается, уборщица отреагировала на легкое подрагивание крыльев носа скромно вставшей у стеночки Анны.

Перед нами, не дожидаясь, пока мы рассядемся, встала официантка и протянула ближе к ней стоящему Кириллу три засаленные страницы «меню». «Девушке» было лет под сорок, но она знала, что до ближайших автозаправок — по сто километров в обе стороны и что она здесь местный неоспоримый секс-символ. Хотя и сильно располневший.

— Чо будем того?.. — не утруждая себя лишним бесперспективным для нее разговором, спросила она.

Уборщица загребла грязную посуду и попятилась в кухню. Мы с Анной сели.

Толик сглотнул голодную слюну.

— Мы, наверное, в машине поедим…

Его тут же перебила официантка:

— Да кто же тебе посуду навынос даст? Значит так, молодые люди, или заказываем, или своим девушкам глазки строим. У меня тут очередь из желающих… — Официантка опять не закончила двусмысленную фразу.

Ребята листали над нашими головами «меню», настраиваясь пообедать стоя, наклонившись над краешком стола. Но тут опять удивила Анна. Она встала, обошла официантку, с ходу улыбнулась бармену:

— Есть свободный стул?

— Только один, мой личный, — доброжелательно ответил официант. — Он ваш.

Анна, как бы не ожидая иного ответа, повернулась и подошла к шумной компании шоферов, обсуждающих проблемы российского спорта за очередной бутылкой водки. На собственном стуле отдыхал полупустой пакет.

— Я у вас стул хочу забрать. — Она взяла пакет в руки. — Куда его положить?

Мужчины разглядывали Анну секунд тридцать. Мои парни напряглись, представляя, как будут делать вид, что не заметят матерных высказываний в адрес девушки, которая приехала с ними. Но я была уверена… И точно! Широкое лицо подвыпившего шофера изменила доброжелательная улыбка.

— Да кинь ты его под стол, голуба. Чего ты этот пакет в руках держишь? Иди кушай, подкрепляйся.

Пятеро мужчин смотрели на Анну с умилением детсадовцев перед любимой воспитательницей.

— Спасибо. — Анна передала пакет самому небритому водителю, взяла стул и, не переставая улыбаться улыбкой Моны Лизы, подошла к нам.

Официантка скривилась от удивления. Анна поставила стул, села и начала диктовать.

— Я буду салат из свеклы, грибы с картошкой, апельсиновый сок и пятьдесят граммов коньяка.

Говорила Анна негромко и вежливо. Рука официантки резво делала пометки в блокноте.

— А мне два шашлыка, двойной борщ, пять кусков хлеба, пакет сока, две ватрушки с творогом и двести водки, — торопливо проговорил голодный Толик.

— Не ори, не на базаре, — привычно отреагировала официантка. — С ума сойти!

Бармен со стулом в руке, приближающийся к нашему столу, ввел «девушку» в ступор.

— Возьмите, пожалуйста. — Бармен смотрел только на Анну.

— Спасибо вам.

— Чо дальше? — поинтересовалась официантка.

Кирилл придвинул принесенный стул, сел рядом со мной.

— Мне, девушка, то же самое, что вам заказал этот прожорливый тип, но без водки.

— А те чо? — «Звезда» шоферов без радости смотрела на меня.

— Шашлык, салат и апельсиновый сок.

За обедом Толя и Кирилл обсуждали вопрос ночевки, склоняясь к тому, что пора зайти в мотель, поинтересоваться ценами.

Я, третьи сутки мечтавшая о полноценной кровати с чистым бельем, о цивилизованном унитазе и теплом душе на ночь, зачеркнула крахмальную мечту. Ни один мужчина, зашедший выпить или обедавший в кафе, не пропустил взглядом Анну. С таким повышенным интересом к ее особе мы рискуем нарваться на шофера, уверенного, что его общество — большой подарок судьбы для скромной девушки. Это сколько же нам придется приложить усилий, чтобы его переубедить? Лучше отъехать подальше от людных мест.

— Рано еще ночевать. Добьем до тысячи, и тогда спать. И не в мотеле, а в самой глухой деревне, километрах в десяти от трассы.

— Мы за один день можем проехать тысячу километров? Мы так быстро едем?

Я посмотрела на удивленную Анну.

— Странно. Автозаправки ты такие никогда не видела, почти все машины для тебя в новинку. Ты рассматриваешь одежду на людях и полупластиковая посуда тебе непривычна. Ты где была последние годы?

— Я была в зоне. — Анна ответила тихо. — Но не заключенной. Можно я пока не буду об этом рассказывать?

Я и сама пожалела, что начала разговор.

— Извини, Анна, была не права. По коням, мальчики. Кирилл, твоя очередь вести машину.

Я подняла руку, приглашая официантку для расчета. Та неожиданно мило улыбнулась, взяла со стойки маленький подносик и подошла к нашему столу. На подносе стояла одинокая рюмка коньяка.

— Это наш хозяин вашей Анне преподносит в знак уважения.

Анна взяла рюмку, улыбнувшись, сделала первый глоток.

— А чего лимончика недодали? — проявил знание этикета Толик.

— Такой коньяк лимоном не портят, — весело ответила Анна и сделала второй глоток.

Интересно, пластиковая посуда в цветочек ей в новинку, а о дорогих коньяках она имеет понятие. Проверив счет, я расплатилась с официанткой, точно высчитав пять процентов чаевых.

— Заезжайте к нам еще раз. Так приятно с интеллигентными людьми пообщаться, — радостно прощалась с нами «девушка».

Это Толик интеллигентный? Моего брата у нас дома зовут Толян-грубиян и льстят. На самом деле он не только грубит, он орет, выясняя отношения, и часто лезет в драку.

Я посмотрела на официантку, но она видела только Анну, допивающую коньяк.

— Спасибо, — сказала Анна бармену и официантке. — Коньяк мягкий, букет изумительный.

Она встала, положила бумажную салфетку около тарелки.

— Я готова ехать.

Когда мы выходили из кафе, нам вслед смотрели все без исключения. И на лицах были улыбки папаш, провожающих дочурку в первый класс. «Дочуркой» была не я.

Наверное, штука — это мало за доставку подобного чуда природы. Может, плюнуть на деньги и попросить любого шофера, едущего в сторону Урала, довезти попутчицу? Ведь никто не откажет…

Поздно… Кирилл смотрел на Анну с видом старшего брата. Но это ладно. Толик держал перед Анной входную дверь! Толик, мой сводный брат, который придерживал дверь только перед моей мамой, надеясь на очередные деньги в долг!

Ой, не к добру этот Версаль. Отказываться надо было утром…

Искомую для ночевки деревню мы смогли обнаружить только в половине двенадцатого ночи.

В сумерках уходящего незакатного лета деревня, всего в семи километрах от основной трассы, отличалась открытостью и размахом. Дома здесь отстояли друг от друга непривычно дальше, чем положено. Сам дом, как мини-крепость — широкий, высокий, часто в два этажа. И длинный, у каждого за дальней стеной пристроен скотный двор, чтобы в зимнюю стужу дом обогревал животных, а они дом. Отдельно стояли баньки и амбары. И никаких ворот и заборов, только огороды огорожены слегами или высокой оградкой от глупых овец или жадных свиней. А чего? Земли вдоволь, какой-нибудь резной столб, а то и дерево служили межой. А попробуйте в снежные зимы откапывать ворота каждый день или по весне разгребать сугробы у заборов, чтобы земля быстрей прогрелась! Здесь этого не надо.

Добудиться до жителей удалось минут через десять. Стучали сразу в два дома, для улучшения результата. В одном испуганный мужичок все время спрашивал через дверь: «Чо, чо, чо случилось?»

В другой избе отворилось окно, женщина в халате и кофте вывалилась наполовину наружу и обложила нас таким матом, что Толик, с ходу могущий перематерить личный состав районного вытрезвителя, куда он регулярно попадает два раза в год на собственный день рождения и на Пасху, восхищенно посмотрел на тетку и попросил повторить. Тетка смягчилась от похвалы и выслушала нас.

Что в одной, что во второй избе нас синхронно послали… на хутор.

В конце деревни, на границе с лесом, раскинулся хутор — огромное хозяйство. Да и здесь забор был редкий.

Хозяйка, крепкая пожилая женщина, как будто ждала нас. Мы подъехали к ограде, когда она вышла из дома и оттащила в сторону створку длинных невысоких ворот. По территории бегали и бесновались две здоровенные овчарки, всласть облаивая нашу машину. Сдерживала их цепь, прикрепленная к толстой проволоке.

— Много вас, — недовольно сказала хозяйка. — Придется по двое в кроватях умещать.

Собаки заливались лаем, соревнуясь между собой в преданности хозяйке.

Толя высунулся из окна.

— Куда машину ставить?

— За дом заезжай, там площадка забетонированная.

Она обернулась к псам.

— Цыть, собачье отродье! Уши от вас позакладывало. Цыть!

Площадка за домом оказалась не просто бетонной, но и с навесом. Здесь приткнулись синие «Жигули», что для глухой деревни равно хорошей иномарке, и мини-трактор. Для моей «табуретки» тоже места отказалось достаточно.

Я выпрыгнула на землю. Яркий фонарь освещал пространство перед домом, все остальное растворялось во мраке. Лес стоял черной стеной. Очень красиво… и жутко.

Сбоку от площадки сушилось белье на веревках. Немного, и в основном женское. Хозяйка, поглядывая на нас, начала снимать белье. Мне стало любопытно, и я, чтобы не кричать в гулкой тишине, подошла к ней ближе.

— Одна живете?

Я рассматривала женщину, она — меня.

— Когда как. Круглый год работники нанимаются. Иногда оставляю кого-нибудь из них, кто понравится, тело потешить.

Женщина говорила не смущаясь. Вот бы мне так.

Хозяйка застегнула на своей теплой кофте пуговицы.

— Холодает к вечеру. Чего не спрашиваешь, сколько за постой возьму?

— Сколько?

— По пятьдесят рублей. Дорого, конечно, но я чистое белье постелю. Ужинать будете?

— Будем.

Оранжевый голос обрадовался: «Пустячок, а приятно. В любом мотеле расценки начинаются с двухсот рублей». «А не нравится — жмись в машине», — добавил зеленый голос номер три.

Я доставала из сумок пиво и продукты, Кирилл перекладывал в сумку оружие. Толя оглядывался и мялся. Хозяйка перехватила его ищущий взгляд.

— Гостевой нужник у меня вон там. — Хозяйка махнула в сторону леса. — Если по-маленькому, то лучше за ограду.

— Далековато.

— А в свой пускать брезгую. Да и нечего по двору ходить, собак моих беспокоить, злые они очень. Вдруг сорвутся и откусят чего-нибудь жизненно важное?

Последней из машины вышла Анна. Хозяйка ойкнула, глядя на нее.

— Вот это да… И откуда взялась такая краля?

Анна тихонько улыбнулась.

— А у вас сеновал есть?

— Есть, конечно.

— Тогда покажите после ужина ребятам, где матрас лежит, пусть на сеновал отнесут, я там спать буду. Можно?

— Можно, если мышей и ужей не боишься.

— Не боюсь.

Ребята на их разговор внимания не обращали. Как-то само собой подразумевалось, что Анна глупостей не скажет и не сделает.

Ужин прошел в дружеской, сонной обстановке. Пили чай с бутербродами и по очереди зевали во весь рот. Из последних сил расстелили кровати и отнесли матрац на сеновал.

Две кровати распределили на троих просто. Меня положили отдельно, а Кирилла с Толей мы решили засунуть в одну койку и даже не пошутили по этому поводу, настолько сильно хотелось спать.

Анна пожелала всем «спокойной ночи» и пошла на сеновал. Серый кот, весь ужин просидевший у нее на коленях, поплелся вслед за ней. Хозяйка хотела оставить кота, но тот упорно рвался из избы. Я забралась в кровать и заснула через полминуты.

Первое, что я услышала утром — мужской двухголосый храп. Мальчики «работали» каждый в своей тональности. Спать под такой аккомпанемент можно, а вот заново уснуть — нет.

Теплое солнце светило в глаза, за окном слышалось: «Цыпа, цыпа, цыпа. Иди сюда, тупая дура».

Лежать под шерстяным одеялом было жарко. Я встала с железной койки, заглянула в соседнюю комнату.

Кирюха и Толик спали друг к другу спинами, свесив головы по обе стороны старой кровати. Я только на миг представила, что на месте Толи могла быть я… Голова так закружилась, что пришлось прислониться к косяку. Никогда, никогда стройный красавец и умница Кирилл не посмотрит на меня иначе, чем на вечно командующую сестру своего друга и, что самое страшное, старшую сестру.

Солнце августа длинными полосами лежало на полу, на столе, на простынях расстеленных кроватей. На высоких окнах висели занавески из старого тюля, подштопанные, но чистые. Чистыми были и пол, и печь. Мебель пахла необычным полиролем. Подойдя ближе к буфету, в котором за стеклами хранились хрустальные бокалы и праздничный чайный сервиз, я принюхалась. Буфет пах воском.

Гомон птиц, звон отъевшихся за лето мух, блеяние овец… Звуки детства из пионерского лагеря и деревни, где жила наша с Толиком бабушка. Захотелось на улицу.

Ставни окна открылись без скрипа. Давно я не видела таких старинных оконных запоров, да и ставен тоже. Около хозяйки копошилось кур двадцать, не меньше.

— Доброе утро, — сказала я негромко, но женщина услышала. — Хотела вам деньги отдать и заказать яйца. Нам нужно штук тридцать. Десять для яичницы на завтрак, остальные в дорогу. Найдется у вас столько?

Обрадовавшаяся хозяйка высыпала остатки корма на голову ближайшей курицы.

— Да за хорошую цену, милая, у меня много чего найдется. Уже иду.

Достав из дорожной сумки пакет с принадлежностями для умывания и кошелек, я вышла в коридор и столкнулась с хозяйкой. Я тут же стала отсчитывать деньги за ночлег, ужин и завтрак, но хозяйка, взяв деньги, приложила палец к губам.

— Тихо, иди за мной. Я такого давно не видела.

Мы пришли на сеновал. На копне, укрывшись одеялом до подбородка, спала Анна. Волосы выбились из косы и прядями извивались на подушке. Выглядела Анна земным ангелом и была необыкновенно хороша. Но хозяйка позвала меня не умиляться, а удивляться.

Над подушкой, в волосах Анны спал серый хозяйский кот, у левого плеча две мыши. В ногах тихо похрапывали оба злобных пса. Чуть выше, на деревянной лестнице, ведущей на второй ярус сеновала, кемарили пять голубей и неизвестная мне яркая птица, а под лестницей, свернувшись клубком, недвижно лежали две змеи.

Хозяйка протянула мне пятьдесят рублей.

— С блаженных денег не беру.

— Не поняла…

Женщина нагнулась и зашептала мне в ухо:

— Полудикие и дикие звери, а у нас других не водится, могут мирно спать только с блаженными.

Мне стало не по себе, и от этого я выдала дурацкую шутку:

— А я думала, они съели что-нибудь.

Хозяйка оглядела меня с жалостью.

— Больше думай о духовном.

— Спасибо, но не раньше первого января две тысячи десятого года. До этого времени я зарабатываю деньги, без перерыва на благотворительность.

Женщина усмехнулась.

— Ой, какие слова громкие. Но учти. Человек предполагает, а судьба располагает. Яичницу с колбасой сварганить или омлет зажарить?

Очень, очень люблю покушать. Ценю вкус еды, разбираюсь в совместимости продуктов и диетах. Хорошей колбасой в доме не пахло, это я поняла еще вчера.

— Колбаса домашняя? Только честно.

— Магазинная. Своя будет через месяц, рано еще животину забивать, а с прошлого года все поели, — извинилась хозяйка.

— Тогда омлет.

После завтрака Кирилл сел на заднем дворе, где у хозяйки был огорожен небольшой выгон, и зарисовывал лениво пасущуюся живность. Овцы с барашками, четыре козы и трое поросят, привязанных за ногу. Мне кажется, это не рисовать, это на видеокамеру снимать надо. Зря на ней сэкономила, не подумала, что много интересного в пути встретится.

Толик мылся на заднем дворе, Анна разговаривала с хозяйкой о травах. Дикий серый кот лежал рядом с Анной на лавке, урчал от удовольствия, делая вид, что все понимает.

На дворе благоухало бабье лето. Сильно пахло близким лесом и скошенной травой. В саду за домом ветки смородины гнулись от тяжести ягод. Оранжевыми кистями хвалилась облепиха. У каждой яблони был свой оттенок яблок, от ярко-зеленых до темно-красных. Десяток клумб по всему двору радовали глаз охапками цветов. В общем, полная благодать. От такое-то богатьстьво да ближе к столице! Но… мечты, мечты.

Открыв багажник, я выставила на траву наши сумки и запасное колесо… Следующей была сумка Анны, я взяла ее, и моя рука тут же упала вниз от тяжести. Ничего себе у девушки силушка, несла свою сумку она очень легко.

Сняв чехол багажника и мягкую ткань темной простыни, я залюбовалась товаром. Темно-коричневые изогнутые «полена» лежали неровным слоем в три ряда. Я провела ладонью по шероховатой поверхности нашей добычи. Денежки мои, тепленькие.

Ощущение в ладони было завораживающим. Не я одна уверена, что от нашей добычи идет особая энергетика, тепло, сила…

— Что у вас там такое? — Анино любопытство были искренно женским. — Что можно было найти ценного среди сопок? Неужели вы черные археологи?

— Нет, не археологи. — Я повернулась к Анне. — И ничего опасного. Пойдем Кирилла уговаривать, нам минут через двадцать нужно выехать, а он весь в творчестве.

Анна повернула голову, всмотрелась в лист большого блокнота. На рисунке хутор выглядел иллюстрацией к русским народным сказкам.

— Интересно. Красиво.

Что именно рисовал Кирилл, меня мало интересовало. Я видела его светлые волосы, ставшие длиннее, открытую загоревшую шею, широкие плечи, сильную спину под трикотажем майки, сосредоточенный профиль тонкого лица и четкие движения сильных рук.

— Очень красиво.

* * *

Показывая всем видом пренебрежение к факту побега Анны, Лёнчик ни на минуту не собирался прекращать поиски. А тем более что так удачно сложились обстоятельства — он свободен во времени и в средствах.

С генералом ему обсуждать возвращение или наказание Анны не хотелось.

За сутки, прошедшие после побега Анны, Лёнчик выяснил, что по ближайшей к воинской части дороге проехало всего пятнадцать автомобилей. Из них десять принадлежат нефтяникам, четыре — гостям из города и только один — невиданной здесь до сих пор конфигурации джип-«табуретка» марки «Мерседес» был с номерами «69», которые обозначают город или область Тверь.

Но эта машина меньше всего под подозрением, слишком она броская — и марка, и номера.

Куда же Анна могла деться? Пешком — смешно. Рейсовые автобусы здесь не ходят, вертолеты вчера в округе не летали.

Без подготовки такое мероприятие не организуешь, и разумеется, что в Зоне есть соучастники ее побега. Но хрен они расколются, откровенничать никто с Лёнчиком не станет. В части Зоны с ним считаются, но в жилом секторе, в поселке, никто не хочет общаться. Неужели они чувствуют, что он при желании может задавить их в одну минуту?

Из десяти автомобилей, скучающих в просторном, сверкающем чистотой гараже, Лёнчик выбрал представительскую «Ауди», принадлежащую генералу. До города добрался за час.

Он остановил машину в центре. Здание администрации отделял от недавно построенного православного храма небольшой сквер. Лёнчик вышел из автомобиля и сел на свободную лавочку. Мимо прошли две хорошенькие девушки и обе с интересом на него посмотрели. Лёнчику они показались пресными. От них ничего не исходило. И от подавляющего большинства горожан тоже, они не только «не фонили», но не было даже намека на сотую долю хоть каких-то особых качеств.

Ладно, о своей исключительности он поразмышляет потом, а теперь необходимо спокойно посидеть и постараться услышать не людей, а сам город. Куда могла пойти Анна? Город молчал. Он не почувствовал здесь ее пребывания…

Зато Лёнчик понял, куда может привести след. Он слышал, что ребята из спецотдела и Гена, как главный врач, периодически обращались в местный паспортный стол по случаю списания документов или приобретения новых. Людские потери при производстве, развернутом в Зоне Топь, катастрофически велики, поэтому в архиве Аристарха пылились сотни паспортов и другие документы зэков, которые никогда не освобождались из Зоны по причине естественного убытия. Там же были и настоящие документы Анны и Лёнчика.

Лёнчик оглянулся на здание администрации. Интересно, где у них паспортный стол? Население всего города вряд ли было больше двадцати тысяч, следовательно, паспортный стол здесь один.

Лёнчик встал, особым движением, ладонью справа налево, сильно пригладил волосы, сделал несколько гримас, добиваясь улыбки на лице, и подошел к зданию. Поднимаясь по лестнице, он спросил супружескую пожилую пару, где расположен паспортный стол. Мужчина охотно ответил, женщина смотрела на Лёнчика с открытым ртом.

— Юра, ты видел? — услышал Лёнчик в спину. — Они бывают живые, эти киношно-журнальные красавцы.

Лёнчик решил, что впредь надо больше общаться с женщинами, они отзывчивее.

Начальницей паспортного стола оказалась толстенная дама ближе к пятидесяти. Как только Лёнчик вошел в кабинет, дама одной рукой схватилась за сердце, другой прикрыла рот, сдерживая возглас восхищения. Если бы у Лёнчика были в запасе сутки, он бы выяснил нужное и без денег, но гробить вечер и ночь на охмурение толстой тетки с небритыми ногами было жаль.

За пять минут общения Лёнчик объяснил начальнице, что она «слегка» злоупотребляет служебным положением, выписывая липовые документы. Его лично интересуют только женские паспорта.

Четыре минуты у начальницы ушло на его запугивание, пять минут на отрицание своей причастности и семь минут на слезы, со всхлипами, вытиранием глаз платочком и с жалобами на жизнь.

На последнем этапе «спектакля» Лёнчик встал, подошел ближе к женщине, уверенно выдвинул средний ящик стола и положил в него двести долларов.

— Ей по паспорту должно быть от двадцати пяти до тридцати лет. Место рождения и прописки значения не имеют. Оформление происходило, скорее всего, в этом году. О нашем разговоре никому знать не надо.

— Не надо? — Начальница вынула из косметички специальную ультрафиолетовую лампу, осмотрела «взятку» и твердо посмотрела на Лёнчика. — Записывайте. Женщина в списке была только одна. Анна Аркадьевна Арцибашева.

Глава 2

Я вела машину, рядом сидела Анна. Ребята на заднем сиденье играли в карты. Выигрывал, как всегда, Толик.

Впервые в жизни я оказалась так далеко от родного дома и бросила на произвол судьбы любимый магазин и еще более любимого сына Данилу. Но отпустить ребят одних — это было выше моих сил, особенно Кирилла, я ревновала его все больше с каждым днем. По какому праву?!

Дальняя дорога завораживает. Теплый ветер в опущенное окно, запах свободного пространства. Внутри меня, ровно посередине туловища, где-то между душой и животом дрожало предощущение скорого возвращения.

Если все случится, как я рассчитала, то наконец-то мы с Толиком сможем выкупить часть хозяйственного магазина, в котором работаем четвертый год.

Я по ночам просыпаюсь от счастья, когда мне снится моя мечта — я вхожу в собственный магазин. Снятся даже запахи свежеспиленных досок, темного машинного масла, клея, хорошего линолеума и металлического блеска нержавейки. А оставшиеся деньги я вложу в соседний туристский кемпинг, мы с Толиком высчитали, что деньги вернутся через год.

Сегодняшние владелицы хозяйственного магазина отдел стройматериалов не любят, им больше нравятся идиотские сувениры и слишком красивенькая посуда. Они ничего не понимают в торговле. На Селигере, где идет постоянное строительство и ремонт дачных домов и гостиниц, стройматериалы — самый востребованный товар, а все остальное «сопроводительные аксессуары».

Даме в возрасте и ее дочери вполне сознательных лет магазин достался неожиданно, по наследству. Основал дело прекрасный человек, который вкладывал в этот магазин душу. Но весной моего бывшего хозяина парализовало, и две курицы, мать и дочь, всю жизнь просидевшие за спиной делового человека, решили, что достаточно понимают в торговле. Дуры набитые. Хорошо, я человек честный и даже прибыль им какую-то приношу.

Но если совсем уж откровенно, за весну и лето мы с Толиком сделали столько денег, что впору открывать собственное дело. Только мы посчитали и решили, что искать новое место, вкладываться в строительство павильона и в рекламу стоит больших денег. А еще автомобильная стоянка, фонари на дороге, сама дорога.

Дешевле выкупить магазин с наработанной клиентурой.

В июле я послала Толяна к «курицам» для переговоров. Сама не решилась, боялась, что сорвусь, расскажу, какие они, мягко говоря, растяпы и столько упускают прибыли. Бабы-дуры заломили за магазин цену бензозаправки. Ладно, думаю, время пройдет, аппетиты снизятся. «Нельзя заниматься торговлей, не любя и не понимая ее, она обязательно отомстит» — это мне прежний хозяин с самого начала сказал, и я с ним согласна.

Я, Толик и Кирилл написали коллективное заявление об отпуске на август и отдали ключи от магазина этим «хозяйкам».

Через две недели дочка как бы нечаянно два раза прошлась мимо нашего дома. А у нас сборы в экспедицию, шашлыки на шампурах, вино сухое бордовой рекой, музыка из окон.

На второй день она и мамаша напрямую к нам зашли. Продавцы, которых они наняли на время нашего отпуска, больше курили, чем работали. На покупателей внимания мало обращали, к тому же у них бензопилу сперли. В этот раз «куры» просили за магазин на десять тысяч меньше.

Я бы тут же вернулась в магазин, бросив шашлыки, но ребята меня охолонили.

— Не торопись, Манюня, — философски рассуждал Толик, записывая в статью расходов покупку трех туристских комбинезонов защитной расцветки, — к концу месяца они еще десятку скинут. А ты забыла, сколько мы для поездки закупили, Данилу экипировали для поездки к бабушке? Неужели зря тратились?

Кирилл упаковал в свою сумку карандаши и листы бумаги.

— Слушай, а я думал новые места увидеть, эскизы набросать.

Он смотрел на меня, держа в руках набор пастели в двадцать четыре цвета. Только от меня зависело, положит ли сейчас Кирилл его в сумку, или, сдерживая раздражение, сунет его в пакет и унесет к себе домой.

Мой никогда не дремлющий голос предупредительно замигал оранжевой вспышкой. «Пусть Кирилл уходит, черт с ней, с этой поездкой. Делай, Манюня, деньги, а остальное придет само собой. В крайнем случае, купишь. Даже эту любовь».

«Ой, как неэтично и непоэтично. Настоящую любовь, как показывает мировая история, за деньги не купишь. А сколько появится новых впечатлений!»

«Кстати, я опять насчет «купишь», — оранжевый голос легко «забил» голубенький, — на поездку действительно потрачены немалые деньги, и их необходимо отработать. Я в сомнении…»

«Короче, мы едем, а то я потом всех сожру своим занудством за возможную потерю в деньгах и в… этих, как их… в эмоциях», — подытожил третий голос.

И я сказала: «Завтра едем».

Дорога была раздолбана, но проехать вполне можно. Время приближалось к двенадцати дня. Анна, прислонившись головой к стеклу дверцы, думала о чем-то своем. И тут резко обозначился мой второй голос: «Ну, спроси ее, спроси, интересно же…»

Анна обернулась ко мне, и я решилась.

— Анна, а как ты там, в тех местах оказалась?

Она улыбнулась, как будто давно знала, что ее спросят об этом, начала рассказывать. И тут начался странный эффект. Ребята нас не слышали, а я была здесь, сидела за рулем, и одновременно в другом времени, в другой жизни.

— Несколько лет назад, в Москве…

Я хотела перебить Анну, уточнить, сколько лет назад и, вообще, откуда она родом. Но не смогла. Пространство вокруг меня сместилось, и по волне голоса я оказалась в прошлом Анны.

— Наташа, она такая надежная… Она имела идеальный размер тела для любимой жены в России…

* * *

Наталья имела идеальный размер тела для любимой жены в России — пятьдесят четвертый. Сегодняшним субботним утром она позволила себе поваляться в кровати до одиннадцати часов и теперь крутилась в маленькой кухне, готовя обед, а заодно и ужин.

Десятилетний Вовчик, навалив в бордовый борщ полпачки майонеза, развозил в тарелке широкие круги большой ложкой. Отец Вовчика, имеющий честь быть мужем Натальи, тоже сидел за столом и делал вид, что его не тошнит от запаха еды, а холодную бутылку пива у лба он держит случайно.

Наталья, поправив длинноватый рукав халата, высыпала в утятницу приправы из трехлитровой банки, замерла на секунду и оглянулась на бледного мужа.

— Паша, чего это брат мой даже к обеду не поднялся, вы опять вчера сильно надрались?

Павел, повернув нос к открытой форточке, вдохнул зимний, с запахом снега, воздух, сощурился на яркое солнце и, сглотнув перегар, «бодро» ответил:

— Че, Наташ, все нормально. Припозднились немного, а так… не перебрали.

Наталья, сморщившись, недоверчиво наблюдала за попыткой мужа объясниться.

— Вы во сколько, Паша, приехали-то? В три?

Вовчик, равномерно размазав майонез по тарелке, попробовал борщ и отодвинул тарелку от себя.

— Они, мам, с дядей Гришей утром приехали.

Папочка поперхнулся, мать заинтересовалась и перестала резать хлеб.

— А еще они, мам, утром тетю какую-то с собой принесли, маленькую такую.

Мамочкино лицо менялось на глазах, Вовчик даже заволновался и решил ее успокоить:

— Они, мам, ее в дяди-Гришину комнату положили.

Папа смотрел ровно перед собой, на розовое пятнышко на кухонном столе.

Наталья тихо сказала: «Ага», метнула хлеб в раковину, нож в хлебницу и чеканным шагом двинула свое не хлипкое тело в длинный коридор, к дальней комнате.

Не теряя времени, Павел достал из холодильника еще одну бутылку пива. Потом Натаха, конечно, станет ругаться и клеймить его, но будет поздно. Пиво будет плескаться в животе, поднимая настроение.

Сначала она постучала не очень громко, согнутым пальцем. Молчание. На стук кулака тоже не ответили… Тогда она рассердилась.

— Гришка! Открывай, твою мать!

Наталья грохнула по двери ногой, в замке хрустнуло, и дверь раскрылась. Гриша, любимый брат, спал сиротой казанской, по-детски притянув ноги к животу, на матрасе, кинутом на пол, под тоненьким пледом.

На кровати сидела тощая прыщавая девица и со спокойным интересом смотрела на Наталью.

Девица была страшненькая, но, во-первых, вопреки ожиданиям Натальи, одета, а во-вторых, ноги у девушки были перебинтованы. Сквозь бинты проступала кровь.

Сзади Натальи тихо вздохнул Павел, подтолкнул жену в комнату и закрыл за собой дверь. Сделав глоток пива из бутылки, он протянул руку и хотел что-то сказать, но сказала девушка.

— Меня зовут Анна.

Голос у нее был удивительный. От этого заморенного существа ожидался писклявый дискант, а прозвучал низкий, глубокий голос.

Григорий открыл глаза и посмотрел на Павла:

— Мне это не приснилось?

Павел печально констатировал:

— Не-а, тут она.

Наталья села в кресло, поправила халат на мощной груди, показала мужу пальцем, где ему сесть, то есть на хлипкий стул, и, посмотрев в окно, разрешила:

— Давайте, мальчики, докладывайте.

Павел осмотрел свои домашние тренировочные штаны, потолок, рельефный силуэт жены.

— Мы, Наташ, из казино ехали. — Павел тоскливо заглянул в горлышко пустой бутылки. — Устали немного, соображали слабо.

— Во сколько?

— Соображали?

— Ехали!

— А… утречком. В полдевятого… Заворачивали к булочной, ты ж вчера вечером велела хлеба купить, когда мы погулять отпросились, мы ж помнили. Ну, заворачиваем мы к булочной, а там дорога не чищенная, по тротуару сугробы, а Гришка за рулем.

— Короче.

— Ну, чего? А эта идет. Скользит по тротуару. Где тротуар, где дорога, не понятно, а эта… девушка, скользит. И под машину. Мы ее немного протащили, там снег вчера подтаял, а сегодня с утра острый. У тебя есть новые колготки?

— Паша, куда ей мои колготки? На голове завязывать?

Двери в квартире были массивными, маленькому Вовчику было плохо через них слышно, и он тихо нажал на дверную ручку. Мама на поворот ручки отреагировала сразу.

— Вовчик, быстро на кухню! Доедай борщ!

Голос мамы свободно пробивал толстые двери, и Вовчик был уверен, что ее слышат соседи как сверху, так и снизу.

— Я понял, мам. — И он пошел играть на компьютере.

Наталья опять вздохнула всей грудью, но халат выдержал.

— Значит, пьяные-то, пьяные, а то, что за наезд в таком виде можете сесть года на три, все-таки сообразили.

Григорий одевался, сидя на матрасе, и оправдывался:

— Нет, Наташ, не в этом дело, жалко ее стало. Лежит около машины как цыпленок, не плачет, и вот так вот, — Григорий изобразил хватку мелкой птицы, — портфель свой лапками держит.

— У нее перелом?

— Слава богу, нет, но ноги мы ей ободрали здорово.

Девушка на кровати по-школьному тянула вверх правую руку, придерживая локоть левой.

— А можно? Можно мне руки помыть? А то они меня в машину засунули, сюда привезли и все говорили, говорили, а что я просила, не расслышали.

Наташа подошла к ней ближе.

— Ты, наверное, испугалась?

— Нет.

— В школу шла?

— Нет, на работу. Мне уже почти двадцать шесть лет. Честное слово. Я старшим кассиром в кинотеатре «Родина» работаю, на Семеновской площади. А можно мне руки помыть и маме позвонить?

— Естественно, можно. Ребята, помогите ей до туалета добраться. А может, лучше в больницу, а не домой? Вон как кровь проступает.

Аня улыбнулась.

— Все нормально. У меня свертываемость крови плохая.

От Белорусского вокзала Григорий и Анна ехали в потоке машин все медленнее и на Тверской, напротив бывшего Музея Революции, встали окончательно.

Солнце жарило в автомобильные окна с синего неба, чувствовалось, что скоро весна.

Две яркие девушки на тротуаре разговаривали, быстро-косо оглядывая проезжающих и проходящих. Мимо них прошла компания веселых ребят, модных, уверенных. Аня подумала, что никогда не впишется в такую компанию, как бы ни старалась. А сейчас Григорий отвезет ее домой и забудет как страшный сон.

Григорий жмурился от солнца, крутил головой, высматривая, двинулись ли передние машины.

— Два года в Москве не был, в лесотундре своей сидел. Надо же, сколько красивых девушек повылезало…

Анна посмотрела на свои обгрызенные ногти.

— Лесотундра это, где деревья карликовые растут?

— Да. Еще там леса, болота и сопки.

Стараясь не выглядеть слишком несчастной, Анна заглянула в глаза Григория.

— Знаешь, Гриша, а я мечтаю уехать из Москвы.

Григорий видел, что девушка старается ему понравиться. Девушка, конечно, страшненькая и совсем не женственная, но так приятно, когда на тебя смотрят с искренней влюбленностью.

— У нас в поселке почти четыреста мужиков и только двадцать женщин. Каждая чувствует себя королевой.

— В каком поселке?..

Григорий достал сигарету, включил зажигалку на панели автомобиля. Анна испугалась.

— Нет! Мне плохо будет, пожалуйста.

— Ладно, потерплю. Зона и поселок Топь — это огороженный участок суши, на территории которого находятся служащие Министерства внутренних дел и служащие Российской армии. Отдельно содержится контингент осужденных, которые под присмотром вышеперечисленных отрабатывают свой долг перед государством, добывая ценную руду в шахтах. В Зоне я работаю начальником охраны, то есть фактически начальником Зоны. А ты?

— В кинотеатре бухгалтером работаю. — Аня достала чистый ажурный платочек, приложила к носу. — Как же они все дымят, эти машины.

— Да, воздух у нас почище.

Анна увидела свое отражение в зеркале правого крыла. Лицо в частых прыщиках покрылось красными пятнами. Настроение упало, и она резко спросила:

— У вас на работу принимают?

— В смысле?

— Я могу приехать и устроиться на работу?

— Кем, Аня? У нас особая зона, у нас по своей воле не приезжают.

— А я хочу. Мне, Григорий, все равно мало осталось, и в Москве я никому не нужна. — Аня смотрела прямо перед собой, пытаясь не разреветься. У нее всегда были глаза на мокром месте, и это был еще один комплекс. — Стыдно сказать, рискую умереть девственницей. И это в двадцать шесть лет!

— Да ладно тебе переживать. Ты симпатичная… — Гриша почти не соврал. — Подлечишься и — вперед. А прыщики твои и комплексы — это возрастное…

От корявого, но все-таки комплимента Ане расхотелось плакать, но тянуло разъяснить ситуацию до конца.

— Это у меня окончательное. Это у меня мама в беременность облучилась. Они с папой в Курчатовском институте работали. На маме ничего не отразилось, все в плод пошло.

Как-то по-особенному посмотрев на Анну, ей даже показалось, что Григорий что-то вспомнил и сравнил, он пробормотал:

— Ты страшные вещи о себе говоришь.

— Зато честно. — Аня улыбнулась. — А вы в веселом месте, наверное, работаете и живете?

Григорий, отвлекшись от автомобильного руля, по-дружески хлопнул ее по коленке.

— У нас сложная работа, но служба есть служба. А ребята подобрались очень хорошие. Но у них есть жены, и вечерами они растаскивают их по домам. Приходится иногда скучать.

Машина набрала скорость, они выехали на набережную, к Каменному мосту.

На третий этаж Григорий внес Анну на руках. Прислонившись к косяку двери, их ждала мама Анны, Валерия Николаевна. Григорий чуть не выронил Анну от удивления. Валерия Николаевна была гораздо выше дочери и пугающе красива.

Мама посмотрела на забинтованные ноги дочери, побледнела и распахнула дверь.

— Проходите, пожалуйста.

Войдя, Григорий остановился, ориентируясь, куда нести Анну. Уже по коридору было понятно, что квартира принадлежит людям не только обеспеченным, но и с большим вкусом.

Валентина Николаевна распахнула дверь дальней комнаты.

— Сюда проходите. И, пожалуйста, побыстрее, надо успеть перебинтовать ее до прихода отца. Он может упасть в обморок.

Григорий положил Анну на диван и откланялся. От чая отказался.

Он вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь и легко сбежал вниз. Сел в машину.

В квартире этажом ниже стоящий у окна худощавый старик проводил машину взглядом. Поправив тюль артритными пальцами, он обернулся к жене, смотрящей телевизор.

— Катенька, нашу соседку-заморыша уже на руках носят.

Старушка, в два раза меньше ростиком, чем муж, сделала громкость телевизора тише.

— Я просила тебя так девочку не называть.

Старик поморщился.

— Вот именно, что девочку. За восемь лет, что они здесь живут, она практически не выросла. А мне неприятно каждый день видеть инвалидку.

— Не повышай голоса, Стасик. — Семидесятилетняя Катенька откинулась к спинке кресла и улыбнулась. — А мне в ее присутствии всегда легче становится. Вот, например, сейчас я почувствовала, что она рядом, у меня суставы перестали ныть.

Стасик сел в соседнее кресло.

— Сначала ты потащила нас креститься в церковь на старости лет, а теперь еще и в мистику ударилась. Мы сейчас какой сериал смотрим?

— Не знаю, Стасик. Везде стреляют, предают, выручают любимых. Но ведь играют одни и те же. Я запуталась.

Лежа в своей комнате, Аня смотрела телевизор и тихонько плакала. Она впервые в жизни встретила настоящего мужчину, который с нею разговаривал как с женщиной и даже носил на руках.

В школе преподаватели обращались с нею как с маленькой. Друзей практически не было. Она дружила с Мариной, с которой вынуждена была сидеть за одной партой. О дружбе с мальчиками не могло быть и речи. Как девушку ее не воспринимали, на физкультуру она не ходила, было освобождение на всю жизнь. Она не могла пить алкоголь, зато очень хорошо училась. Как можно было с такой дружить?

Скорее всего, какой-нибудь отчаявшийся парень смог бы простить ей отличную учебу и заумные разговоры, но у нее грудь начала расти в одиннадцатом классе, а у Маринки к окончанию школы она разбухла до второго размера.

Дома Ане приходилось общаться с папиными друзьями, говорившими о физике и политике. Скука смертная, ей было не интересно ни то, ни другое, ей хотелось в клубы и на дни рождения. Она была два раза в клубе и пару раз на днях рождения и банкетах. Там ей становилось плохо, и она запиралась в туалете, испытывая головные боли и стыд за постоянную тошноту.

Мама советовала Ане поступить в авиационный или любой другой технический вуз, где большинство студентов юноши. И Аня даже доехала до МАУ. Но, увидев множество парней, закомплексовала до тошноты. Она реально оценила свое медицинское и психологическое состояние на каждой лекции и подала документы… на заочный факультет юридического института, где восемьдесят процентов студенток. Во время сессий происходило то же самое, что и в школе, девушки дружить с «занудой» не хотели, парни ею не интересовались.

В кинотеатре, куда ее устроила мама, она, в отличие от кассирш, никого не видела. А те каждую неделю меняли кавалеров, желающих знакомиться.

И вдруг такой необыкновенный случай.

Аня вытерла слезы и переключилась на музыкальный канал.

* * *

— Маша, тебя гаишник просит остановиться.

Голос Анны силой перетянул меня из Москвы в Зауралье. Я четко припарковалась на площадку поста ГАИ. Но все равно еще целую минуту я была там, с той болезненной девушкой, которая хотела быть счастливой.

Парень на дороге в сине-серой форме козырнул:

— Старший лейтенант Борисов. Ваши документы, пожалуйста.

Я машинально протянула водительские права с вложенным полтинником. Просмотр моих документов занял одну минуту.

— Все в порядке. Можете ехать.

— Спасибо.

Положив права обратно за зеркало над рулем, я не решалась завести мотор. Хотелось слушать и быть там, в той жизни. Но Анна молчала.

— А что было дальше, Аня?

— Потом расскажу, а то у тебя голова разболится.

— Уже… странное состояние. Как травки обкурившаяся.

— Сейчас пройдет.

Взгляд мой задержался на часах на зеркале заднего вида. Ничего себе! Три часа дня, а я не заметила. Вот и начинаешь верить в черные дыры. Щелк, и четырех часов жизни как не бывало.

— Маня. — Рука Кирилла легла мне на плечо. — Ты с утра ведешь, давай я сяду за руль.

«Правильно, — заурчал голубой голос номер два, — пусть проявляет заботу, привыкает». Оранжевый голос заставил мое плечо окаменеть: «Если этот сексуальный раздражитель оставит свою аристократическую лапу на твоем плече, мы сойдем с трассы через пять минут».

Руку Кирилла с моего плеча снял брат и захохотал мне в ухо.

— Машка, я с Кирюхой поспорил, что ты выдержишь до трех часов без обеда, а он был уверен, что только до часу. Я выиграл, так что его очередь вести. Тормозни вон у той харчевни, купим чего-нибудь пожевать.

Вот так, единственный братец испортил распрекрасное настроение. Кирилл просчитался в оценке моего аппетита, а совсем не горел желанием проявить внимание.

Мне почему-то стало так обидно, что я, предупредительно взглянув на Анну, тут же тормознула, отчего Толик и Кирилл влипли в передние кресла.

На трассе за Уралом мне нравятся не многолюдные кафе, а простые деревенские дома, на окне которых белеет бумажка с надписью «обеды». Останавливаешься напротив такого дома, сигналишь, из окошка выглядывает тетушка шестидесятого размера и машет рукой.

Заходишь в горницу, и в просторной кухне садишься за стол, покрытый белой скатертью, роль которой исполняет праздничная простыня. В окошко видна привязанная корова; с русской печки, размером в бронетранспортер, на гостей смотрят маленькие внуки и обязательная кошка.

Какие же здесь пельмени! Сказка! Бывают размером в два сантиметра, и глотаешь их один десяток за другим. А бывают не с мясом, а с жареной жирной рыбкой. Рыбка особая, не осетрина, но чем-то на нее похожая. И пельмени размером с пирожок. Съел три штуки, и дышать невозможно.

Под такие-то пельмени с рыбкой я и надралась сорокаградусной настоечки по самые брови. От обиды на брата. Отговорилась жарой, мигнула хозяйке, и пошла обедать в летнюю кухню. Аня, выказывая моральную поддержку, села вместе со мной во дворе.

Вылакала пол-литра самогонки. Аня опрокинула только одну стопку.

Я хотела еще пол-литра мутной жидкости протащить с собой, но бдительный Толик в последний момент прервал сделку, происходящую на кухне деревенского дома, и всучил пышной тетке мой жидкий трофей обратно.

Не меньше часа я мучилась от обжорства и перепития на переднем сиденье «Мерседеса», а брат вел машину и читал мне нотацию. И я почувствовала, что вполне созрела для убийства, и даже начала искать глазами в машине предмет потяжелее. В ту минуту, когда я начала тянуться к огнетушителю, Анна, сидящая рядом с Кириллом, заявила, что она хочет попробовать вести машину. Оказалось, что и водительские права у нее есть.

Толик вызвался помочь с инструктажем. Аня села за руль, а я оказалась рядом с Кириллом. При нем стонать было неудобно. Я молча смотрела в окно, пока не заснула…

Проснулась от ощущения близкого счастья. Оказывается, я спала, устроив голову на коленях у Кирилла, а он тихо перебирал мои волосы и смотрел в окно. Я полчаса притворялась спящей, чтобы продлить фантастическую ситуацию. Да я целый день готова была лежать у него на коленях, но мой организм требовал восстановления водного баланса. То есть одновременно похмелиться и пописать. Физиология штука упрямая, с нею спорить вредно.

При «просыпании» я с наслаждением облапала парня по полной программе, после чего покаянно попросила у брата пивка. Толик парень гуманный, к тому же пью я редко, так что после посещения придорожного овражка я усладилась выделенной мне бутылкой пива.

Вечером мы остановились в мотеле, в котором ночевали по пути к своей цели. Здесь было мало народа, недорогой ресторан и никаких дальнобойщиков.

Если бы Аня проявила к Толику хоть каплю сексуального внимания, я бы насильно засунула ее к нему в номер, а сама тихо бы страдала на соседней кровати второго номера. Но — нет! Что у Толика, что у Ани было настоящее друг к другу расположение, но исключительно дружеское.

Пришлось мне «страдать» в отдельной кровати, зная, что через стенку безмятежно спит Кирилл, и если снятся ему эротические сны, то главная героиня в них совсем не я. Надолго моих страданий не хватило, минут через десять я заснула.

На следующий день мы перевалили за Урал. Сбоку от петляющей трассы стоял бетонный указатель с двумя стрелками — на одной было написано «Азия», на другой «Европа». Я этот пьедестал советских времен уже видела, а Анна смотрела с интересом.

Кирилл попросил притормозить, достал из своего блокнота набросок «бетонной красотищи» и дорисовал в нем с азиатской стороны монгола, сильно смахивающего на якута, а с европейской — того же мужика, но в смокинге. Анна рисунок похвалила. Мой болотный голос мрачно прокомментировал, что первой обязана была похвалить я.

И тут мне в голову пришел вопрос, до которого я не додумалась в предыдущие два дня.

— Аня, почему ты не обижаешься, что мы сначала едем в Осташков и только потом в Москву?

— Мне с вами интересно. Я несколько лет провела в маленьком поселке и сейчас привыкаю к новой жизни.

— Аня… — Я заглянула ей в глаза, а она прятала взгляд. — Ты сейчас не договариваешь.

— Я боюсь сглазить. — Глаза Ани повлажнели. — Просто боюсь сглазить. Доеду до Москвы, приду в себя и тогда позвоню маме. Я ее не видела два года.

— Понятно, извини.

Весь день я читала «Мастера и Маргариту», которую читала целый год, пообещав маме ознакомиться с классикой, а Анна с интересом просматривала глянцевые журналы. Два раза задремав над хорошей книжкой, я поменялась ею с Аней на журнал. И зря. Мало какое платье, тем более купальник, смог бы порадовать мою фигуру. Прочитав две статьи «о лифтинге и фитнесе», которые мало сочетались с моей жизнью, я поменялась обратно на книгу. Там даже мифологические герои были более настоящими и реальными, чем весь «гламурненький» журнал.

Ребята по очереди вели машину.

К ночи мы въехали в Тверскую область.

* * *

На подготовку к отъезду из Зоны у Лёнчика ушло всего два дня. Геннадий, выполняя особый приказ Аристарха, вызывал его в медблок пять раз, забирал в два раза больше крови, давал мочегонные и слабительные, короче, выжимал из его бесценного организма все, что можно.

В разговорах с Аристархом Лёнчик настаивал на том, что Анна сбежала не просто так, а чтобы хорошо подготовиться и затем отомстить лично ему за то, что он в последние годы сильно портил ей жизнь. Генерал смеялся.

— Много чести, Лёнчик. Ей просто надоело быть дойной коровой и каждый день сдавать кровь, писать исключительно в биотуалет, откладывать менструальную кровь и так далее. Свободы ей захотелось. Ну, ничего, через год ей все равно придется вернуться… если она чего-нибудь не придумает. Чего стоишь? — Аристарх кивнул на стул. — Садись. Видел отсеки в бункере, в которых дети будут жить? Там сделали ремонт.

В поселке Топь скрыть интересную информацию не военного содержания было практически невозможно. Зона Топь давала работу поселку. Поселок Топь обслуживал тех, кто работал в Зоне.

О возможном появлении в Топи детей знали все.

— Да наплевать мне на них. Все бабы в поселке с ума посходили, некоторые чуть ли не портреты рисуют, заказывая ребенка. Я что, служба «Скорой помощи»? — Лёнчик взял с генеральского стола свой паспорт, открыл. — Ну и рожа у меня на фотографии.

Генерал разговаривал, не отрываясь от работы на компьютере. Аристарх всегда отличался поразительной способностью делать три дела одновременно. Юлий Цезарь тоже мог писать письма и вести стратегические разговоры, но ему при этом и не нужно было просматривать информацию в Интернете и отвечать на вопросы подчиненных, лица которых постоянно возникали на мониторах.

— Лёнчик, второй год тебя учим, а все равно проскакивает пролетарское происхождение. Рожу старайся называть лицом, а баб привыкай звать женщинами. Я тебе открыл счет в банке и перевел двадцать тысяч евро. Имя твое оставил, фамилию изменил в соответствии с прозвищем. Ты теперь Леонид Тавренный, от слова «тавро». — Генерал послал на печать созданный документ. — Привези не меньше трех экземпляров детей. Если сейчас получится, то каждый год ездить будешь, развлекаться.

Представив на территории Топи детский сад, маленьких детей, а затем школьный класс, Лён— чик сморщился от отвращения.

— Вам, Аристарх Кириллович, лучше знать, но куда мы их через пять лет девать будем? Просто их растить, как неучей, экономически не интересно, а нанимать учителей — потерять секретность.

— Ишь ты, — Аристарх скачал нужную информацию, набрал поиск следующей. — Задумался о будущем? Это хорошо. А дети всегда ценный материал, найдем куда деть.

В промежутках между посещениями медблока Лёнчик съездил в поселок Топь, напрашивался в гости. Звонил и быстро говорил, боясь, что трубку бросят:

— Уезжаю на днях, буду в Москве и в Белоруссии. Могу чего-нибудь передать родственникам.

Срабатывало удивление. Чтобы Лёнчик предложил помощь? На это стоило посмотреть.

Лёнчик за рюмкой чая ненароком брал в руки фотоальбом. В Топи каждый мог позволить себе купить самую навороченную видеотехнику, скачивать из Интернета любую информацию и игрушки.

Любители красиво одеться, как Геннадий и Александр, заказывали себе одежду по каталогам, выслав собственные мерки. Григорий в свое время не стеснялся заставлять бар коньяками сорокалетней выдержки, «Текилой» ручной обработки или виски из дубовых бочек.

Жена Александра, Аринай, заведующая поселковой библиотекой, заказывала книги, не оглядываясь на стоимость, а любители охоты из офицерского состава покупали коллекционные ружья с инкрустацией.

Но основным развлечением было создание домашних архивов. Снимали фильмы, фотографировались. Просмотр фильмов и фотографий считался почти священнодействием… А Лёнчик во время чаепития тихо выносил альбомчик в туалет и вытаскивал фотографии с Анной и, гораздо реже, собственные. Он знал, что фотографии ему обязательно пригодятся.

За сутки относительной свободы он, неожиданно для себя, понял, что чрезвычайно привлекателен для женщин. Видимо, не только ежедневно забираемые дозы крови и тренажеры смиряли его сексуальные запросы. Геннадий вполне мог контролировать уровень вырабатываемого тестостерона. Теперь контроль был снят, и организм потребовал своего, мужского, с утроенной силой излучая сигналы-ловушки.

За несколько последних лет никто из женщин, которые были в поселке Топь и в Зоне, никогда не обращали на Лёнчика внимания. Теперь с ним кокетничали при разговорах на работе и в столовой, просто на улице и даже в присутствии мужей.

Аринай так вообще предложила заняться сексом прямо в библиотеке, куда Лёнчик зашел за очередной порцией справочников. Там же она передала ему бумажку, на которой было написано: «От четырех до шести лет, волосы темные, мальчик». Лёнчик от секса между книжных стеллажей отказался, записку о желаемом мальчике взял.

Следующий визит был к бывшей официантке офицерской столовой, Таньке Толстопопику. Еще три года назад она считалась самой комичной девушкой в поселке — маленькая и толстенькая, она очень хотела нравиться мужчинам. Не понравиться сержантскому составу, работая официанткой в офицерской столовой, практически невозможно. И у нее стали случаться романы. После недели или двух встреч она ревела на кухне, жалуясь поварихам на то, что ее опять бросили.

А затем случилось чудо. В нее влюбился начальник хозяйственного отдела Яков Котелевич. И ее жизнь кардинально изменилась. Из официанток она моментально стала заведующей кафе. Таня ответственно относилась к работе и почти не изменяла мужу.

Накрыв в гостиной стол с закусками, толстопопая Таня пила вино бокал за бокалом и нервно посматривала на дверь, ожидая прихода мужа. Она захотела Лёнчика до головокружения, едва он переступил порог ее дома. Таня изо всех сил сдерживалась, чтобы не кинуться на него. Неожиданно вовремя с работы перезвонил Яков и пьяным голосом доложил о трудностях на службе и о задержке на два часа. Танька положила телефонную трубку и тут же накрыла собой Лёнчика. Он не сопротивлялся.

Через час она попросила привезти ей девочку. Лёнчик, одеваясь, внимательно посмотрел на Таньку.

— Ты, надеюсь, понимаешь, что, скорее всего, привезенные дети будут уродами?

— Понимаю. — Танька закурила. — Только не уродами, а больными. Ничего, будем лечить тех, кого бог пошлет.

— Не понимаю. — Лёнчик надел кроссовки. — Не понимаю, зачем вам дети. По мне, так запросто можно прожить и без них. Перестань курить! Мне это вредно!

Таня затушила сигарету.

— Спокойнее, Лёнчик. Тебе бог не дал возможность любить хоть кого-то. А я задыхаюсь от одиночества. Яша вечно на работе и пьет с каждым месяцем все больше. И любить мне некого. Привези мне девочку.

* * *

В самолете Лёнчик смотрел на игрушечную землю внизу, на линии дорог и прямоугольники распаханных полей. Какой стала Москва за те семь лет, что он ее не видел?

Что было до тюрьмы, Лёнчик помнил плохо. Он вообще все, что было до Зоны, помнил смутно, голова не очень хорошо работала. Он вырос очень высоким и фактурным. Фигура с шестнадцати лет стала такой, что женщины на улице оборачивались. Только с лицом была беда. Слегка деформированный череп делал его взгляд глупым, а улыбку дурацкой. На лице не просматривался диагноз дауна или идиота, но дети во дворе, отбежав на безопасное расстояние, обзывались «тупым» и «тормозом».

Девять классов Лёнчик закончил потому, что никому до него не было дела. Если другим ученикам ставили тройки, имея в виду двойки, то под его тройками стоял или «кол», или «ноль», в зависимости от предмета. Лёнчика спасало то, что он прилежно отсиживал все уроки, особенно когда погода на улице была плохая.

После школы с учебой у Лёнчика не заладилось, все училища отказывались его брать. Мать начала обзванивать и обхаживать знакомых, просила пристроить сына хоть на какую-нибудь работу. Прокормить «здоровенного кретина» ей с каждым годом становилось сложнее.

Работа нашлась неожиданно — в соседнем магазине запил мясник. Лёнчик за один день научился орудовать ножом. Туши он разделывал мастерски, быстро и красиво. Вечерами гордо приносил домой ворованное мясо, а в получку — деньги.

Лёнчик ни с кем не дружил. У него не хватало терпения досмотреть футбольные матчи до конца, в политике он ничего не понимал, а фильмы казались слишком умными. И пить он не мог, сразу же становилось плохо с головой. То есть никакого повода для «мужской дружбы» у него не было.

Года через два Лёнчик решил, что его положение в семье изменилось к лучшему. И он попросил мать о самом сокровенном своем желании, разрешить ему завести кошку. Но мать, как всегда, его «не услышала».

Зато в магазине жили две кошки. Рыжего кота звали, естественно, Чубайс, а серую кошечку Пушок. Считалось, что кошки ловят мышей. На самом деле мышей в магазине не было, их давно прогнали крысы. Крыс кошки боялись, а те не боялись никого и жили своей особенной жизнью, ни на кого не обращая внимания.

Для кошек Лёнчик оставлял лучшие куски из мясной обрези. Понимая, что мясо моментально стащат крысы, он кормил кошек с руки.

Однажды сторож, вредный старик шестидесяти с небольшим лет, перепил и, делая выволочку маленькой серой кошке за то, что та не ловит крыс, озлобился на свою неудавшуюся жизнь и убил Пушка. Лёнчик утром увидел храпящего сторожа и трупик кошки. Сторож проснулся, глотнул пива и в приказном порядке велел Лёнчику засунуть Пушка в пакет и выкинуть на помойку. Пушка Лёнчик похоронил во дворе, под деревом, после чего взял разделочный нож и перерезал сторожу горло.

Ему дали девять лет.

Он отсидел в тюрьме год, дожидаясь суда. И там он ни с кем особо не дружил, но и его не задирали. Известно было, что Лёнчик в драках терял над собой контроль и, обладая недюжинной дурной силушкой, мог и покалечить.

Через два года отсидки у одного из зэков полосатая и вечно беременная кошка стащила из рук кусок колбасы. Зэк убил ее. Лёнчик кошку похоронил, затем подобрал камень и проломил зэку голову. За убитого идиота вступился второй зэк, в принципе нормально относившийся к Лёнчику. Но у того уже не работали тормоза, он сильно избил заступника, сломав ему шею. Если бы не охранники, Лёнчика забили бы. Но не судьба.

Добавили еще двадцать лет. К этому моменту Лёнчиком уже никто не интересовался, даже мать.

Через пять лет его продали. Во всех зонах появились листы негласных инструкций по отбору «особого контингента». В Топь отправляли физически здоровых заключенных с большими сроками и тех, кого никто не стал бы искать. Лёнчик попадал под все требования. За него дали двести долларов.

Самолет приземлился в Домодедове.

Не спеша выходить, Лёнчик встал, достал из верхнего отсека сумку, которая являлась его единственным багажом. В костюме, который он заказал себе в том же магазине, что и Геннадий, вкусу которого он доверял, с длинными, забранными в хвост темно-рыжими волосами, чуть бледный, Лёнчик настолько поразил нескольких проходящих по узкому коридору самолета женщин, что они остановились, вспоминая, где они могли видеть этого мужчину. В журнале или на экране?

Окатив создавшуюся «пробку» холодным взглядом, Лёнчик сел на свое место, положил сумку на колени и отвернулся к окну, дожидаясь выхода пассажиров.

В московском аэропорту, как и во всех прочих аэропортах мира, он никогда не был. Оглядевшись, пошел в кафе. В кафе он тоже никогда не был. Заказал себе яичницу, бокал шампанского и салат «оливье». Поразился дороговизне. Но все равно расплачиваться было приятно, особенно осознавая, что денег у него много.

В киоске он купил газету, брелок для ключей, маникюрный набор и две шариковые ручки. Дело было не в нужности вещей, а в самом процессе покупки.

Он сам себе покупал. В аэропорту. В Москве. Свободный. Красивый. Умный. Особенный.

* * *

Я человек Земли. Мне нравится море, пальмы, снег, тундра, горы. Но все-таки больше всего я люблю лес. Ничего красивее леса по берегам Селигера я не видела. Здесь мой рай. Ни в каком другом месте жить не хочу.

Наступила ночь. Мы ехали по берегу, и я вдыхала запах сосен и воды, ночных цветов и свежей рыбы от развешенных сетей. На берегу, в бликующей от луны воде, покачивались лодки.

Скоро мы въехали на территорию дачного поселка.

Мне приятно приглашать гостей в дом, где есть чем похвастаться. Двухэтажный, со стеклянной верандой, высотой в два этажа, с камином и печкой, с резными деревянными барельефами и коллекцией статуэток, с ванной «джакузи». Деревянный теплый дом. Архитектурный стиль — конец пятидесятых. С мебелью пока «небогато», как говорит моя мама, но мы с Толиком стараемся. Толик живет на первом этаже, мы с Данилой на втором.

Распаковались за два часа.

Я показала Анне комнату Данилы.

— Придется тебе здесь ночевать. У нас пока с мебелью худо и кроватей больше нет.

Анна подошла к стене, посмотрела на фотографию Данилы.

— Это твой сын?

— Да. Четыре годика.

— Очень милый.

— Любимый. — Я погладила фотографию и поцеловала глаза и лоб Даника. — Его сейчас моя мама и отчим в Твери по художественным галереям водят, а он их изводит просьбой купить собаку. Собака в доме, конечно, нужна, но до покупки никак руки не доходят.

Мы спускались на первый этаж, и Анна провела рукой по резным перилам деревянной лестницы.

— Сколько стоит такой дом?

— Мы с Толиком отдали за него все, что у нас было на момент покупки.

До весны, в течение двух лет, мы с братом мотались каждую неделю в город. В этом году весна была необычно холодной. Видимо, запас терпения организма закончился, и в мартовскую пятницу, когда термометр безжалостно показывал минус пятнадцать, Толя отказался уезжать из магазина.

— Я, Машка, задолбался ездить на выходные по морозу в город. Тебе хорошо, ты на машине, а я сначала трясусь в холодной электричке, потом автобус полчаса жду. И вообще, зачем мы туда ездим, что в городе интересного? У меня и у Данилы здесь появились друзья, а ты все равно вокруг себя ничего не замечаешь.

Разговор происходил в кухонном закутке магазина. Я поставила чашку с кофе на стол. Голубенький голос заворковал: «И правильно, зачем ежедневно ездить в город? Это невыразимо утомительно. Ты же все равно постоянно звонишь в магазин, контролируешь. А бедный Данила? Сидит в бетонной коробке, за компьютером, сутулость зарабатывает. А здесь ребенок на свежем воздухе, на глазах». Тут же встрял оранжевый голос: «Правильно. В Швейцарии за такой пейзаж за окном люди платят бешеные деньги. А сколько средств уходит на бензин? Надо городскую квартиру или сдать, или продать. Лучше иметь полноценный дом, чем двухкомнатную квартиру с проходной комнатой».

«А я предлагаю…» — затянул болотный голос, но тут мой внутренний диалог прервал брат:

— Бабушкин дом продать можно.

Я решила сжечь мосты — и быстро добавила:

— И мою квартиру. Тогда мы сможем купить хороший двухэтажный дом.

— На чье имя? — уточнил Толик.

— На мое! — Оранжевый голос завопил первым. — Не забывай, Толя, квартира моя, половина бабушкиного дома тоже, и моя мама с отчимом помогут.

— Да, насчет моих бывших родственничков ты права. Они смогли бы помочь только обмыть покупочку.

Дело с домом мы провернули за месяц. Толик проявил чудеса тактичности и вежливо расспрашивал знакомых о продаваемых домах. Помог приятель брата, художник Кирилл. Нам досталась зимняя дача малоизвестного, но плодовитого скульптора. Я торговалась до посинения.

При обмывании дома набилось человек двадцать народа. В доме не хватало мебели, ее вывезли прежние владельцы, оставив только огромный стол на кухне, который они поленились разобрать. Но стульев было только четыре, поэтому большая часть гостей расположилась на лестнице, ведущей на второй этаж. Напитки и закуски передавались из рук в руки. Помимо наших родителей были две мои приятельницы по институту, две одноклассницы, пара поставщиков из магазина и друзья Толика.

На обмывание «домишки» я не поскупилась, тем более надеясь на подарки. Так что через три часа все были, мягко говоря, не трезвы. Наследник скульптора на радостях избавления от ненужной ему недвижимости даже ущипнул меня за задницу. Я заехала ему в скулу. В общем, повеселились.

Как выглядит Кирилл, я тогда так и не узнала. Он не смог приехать, появилась халтурка в Москве, он писал портрет чьей-то кошки или собачки, не помню. Во, работка! Сиди, пей чай, рисуй кошечку за большие деньги.

Следующую неделю Толик таскал мебель, я красиво расставляла по всему дому оставшиеся от художника скульптуры. Данила мешался под ногами, носясь с чердака до подвала и копошась во всех подсобках, старых коробках и в чемоданах.

Вот тогда на чердаке, в облезлом сундуке, он и нашел то, что я сначала приняла за испорченную старую пластмассу. Не выкинула я круглые брусочки по одной причине — не верила, что скульптор мог держать у себя в старинном сундуке какую-то полную дешевку.

Толик, повертев в руках бруски, сказал, что смутно они ему что-то напоминают. Скорее всего, это кости, но кости необычные.

— От динозавра? — деловито спросил Данила.

— Почти, — серьезно ответил Толя. — От мамонта.

И тут же кому-то позвонил.

Через два часа в наш магазин вошел высокий парень. Стройный, худощавый, смугловатый, русые волосы стрижены почти «под ноль». Обыкновенные джинсы и свитер смотрелись на нем моделями «Хьюго Босс».

Мне в магазине ежедневно приходится видеть множество мужчин и среди них попадаются молодые блондины со смуглой кожей, наверное, у них тоже бывают голубые глаза, но все мужчины, вне зависимости от возраста, воспринимаются мною в оранжевом цвете, и я больше обращаю внимание на товар в их руках и считаю цифру прибыли.

Но то ли яркое солнце в тот момент вышло из-за тучи и засияло в окне, то ли особенно переливчато зачирикали птицы, но, глядя на этого дылду, я поняла, что опять попалась. Влюбилась с первого взгляда.

У меня уже был подобный опыт в жизни. Его звали Андрей Салоникас.

Он был курсантом третьего курса Военного института иностранных языков, который располагался в Москве, в Лефортове. А в Осташкове он жил. И как-то его очередное особо отмечаемое увольнение, совпавшее с ноябрьскими праздниками, пришлось на день рождения моей подружки Любы.

Денег особо много не было ни у кого, поэтому ограничились салатами, недорогими закусками и двумя бутылками шампанского. Включив женскую смекалку, заранее прикупили бутылку хорошей водки и конспиративно распивали ее, наливая в бокалы под столом. Это всем нравилось, и было весело.

Любаша похвалилась новым парнем, который сейчас уехал в Москву по делам, но через неделю вернется. Парень перспективный. Родители в автосервисном бизнесе, сам он тоже. Ездит на «Инфинити». На наши расспросы о внешности Любочка сморщила лоб.

— Да фиг его знает. Обыкновенный. Зато, смотрите, — она протянула руку, и из рукава джемпера по кисти руки заскользил красивый золотой браслет.

Мы с Ленкой секунд десять смотрели, не отрываясь, на подарок, каждая по-своему завидуя. Леночка оценила дизайн, ширину, а главное, стоимость браслета. В то время мой отчим начал получать первые деньги, и мы с мамой, как две купчихи на ярмарке, дорвались до магазинов.

Я купила два кольца и браслет, мама серьги и такую кучу золотых побрякушек, что даже спокойнейший Бор Иванович крякнул после месяца ее ежедневных походов в ювелирные магазины. Так что я завидовала не столько стоимости подарка, сколько вниманию со стороны влюбленного парня.

Мы тихонько «гуляли» второй час, когда в кафе завалилась компания подвыпивших ребят. Пять здоровенных парней, решивших потратить все имеющиеся деньги и познакомиться с девушками для приятного времяпрепровождения.

Они намеренно сели рядом с нашим столиком и, услышав очередной тост «за Любочку» — «Не будь лапшой, расти большой», присоединились к поздравлениям именинницы. Через пятнадцать минут наши столы объединились. Все «вьюноши» были как на подбор, каждого можно было фотографировать на глянец модного журнала.

Естественно, мне понравился самый красивый, Сергей Зайцев. Но я понравилась самому высокому, смуглому черноволосому парню, Андрею. У него был чуть кривоватый нос, большой рот с крупными белыми зубами, жесткий взгляд и чарующая улыбка.

У моих однокурсниц получилось по мимолетному романчику, зато у нас с Андреем отношения продолжались довольно долго для двадцатилетних, почти два года. Сначала мы встречались только в его редкие приезды в Осташков, затем он снял комнату в центре Москвы, и каждый месяц, а то и два раза в месяц, я стала ездить туда.

Мое чувство росло с каждым днем. Я стала прогуливать занятия в институте и работу в продовольственном магазине. Я врала начальству и маме. Ездила в Москву за свой счет и, что самое необычное для меня, тратила деньги, не думая об экономии. Я могла думать только об Андрее.

Я потеряла девственность в самом для меня с тех пор романтическом месте. В Москве, в переулке между Петровкой и Никольской. Там стояли особняки девятнадцатого и восемнадцатого веков. Отдельным включением смотрелся филиал МХАТа — красного кирпича, похожий не то на терем, не то на церковь.

Дом, в котором Андрей снял комнатенку, стоял в самом задрипанном углу за многоэтажными домами постройки девятнадцатого века. На одном из них прикреплена мемориальная доска о том, что здесь жил Сергей Есенин.

Пройдя мимо четырех домов, с подъездами в стиле модерн, где в квартирах потолки свыше трех метров, мимо светящихся окон подвалов, в которых веселилась богема и дворники, мы подошли к дому с явными признаками разрушения.

Жуткая дверь, крест-накрест перетянутая железной бейкой, сохраняла остатки коленкоровой обтяжки с вылезающей серой ватой. В подъезде одинокая лампочка на шнуре в паутине, по-моему, со времен Михаила Зощенко, тускло делала вид, что светит.

В полумраке справа был виден вход к квартирам на первый этаж, с открытой настежь дверью, откуда тянуло запахом вареного вымени и жареным луком. А слева поднималась на второй этаж лестница, опасная прямотой и старыми истертыми до прогибов толстыми досками. Даже смотреть на нее было страшно, сверзнуться с этих ступенек было запросто. Только многолетний опыт позволял не скатиться с них.

Взяв меня за руку, Андрей помог мне подняться на второй этаж. Первое, что меня поразило — две газовых плиты пятидесятых годов, на которых одновременно стояла кастрюля, в которой варилось что-то съестное, а рядом большая алюминиевая выварка с кипятящимся бельем. В доме не было горячей воды. По-моему, на тот момент таких зданий в центре Москвы осталось штуки три, не больше.

Комната имела пять квадратных метров, на них помещался диван, желтый двухстворчатый шкаф с закругленными боками и с зеркалом. Из окна была видна стоящая практически впритык кирпичная замшелая стена. Солнце бывало в комнате минут двадцать за весь день. И только летом.

Тот дом не сохранился. Многоэтажные строения отреставрированы, перепланированы, и теперь там живет элита эстрады, а на входе в микрорайончик стоят охранники, проверяя входящих на фейс-контроль.

А я была там почти счастлива. Проблема была в том, что Андрей хотел секса, а я томительной любви, ласк и душевных разговоров.

Я была не против его прикосновений. Но когда его ласки заходили слишком далеко, я лежала бревно бревном, истекала желанием, но не знала, что делать. Он просто физически не мог войти в меня, мне было больно. Андрей то смеялся, то злился, но попыток своих не оставлял.

До знакомства с Андреем я прочла парочку любовных романов в мягких обложках и посмотрела тройку-другую порнофильмов, но там ничего не говорилось о той боли, которую испытываешь в первую ночь, если мужчина в полтора раза выше тебя, и его «параметры» имели размеры, близкие к рекордным.

Я тогда не поняла, что такое секс, мне было важно находиться рядом с Андреем, видеть его, слышать, наблюдать за ним. А секс — это расплата за влюбленность. Ну, дура была, чего уж тут. Но ведь с мамой обсуждать интимные проблемы было стыдно, а подружки сами находились в таком же положении.

Мне просто нравилось дотрагиваться до шелковой смуглой кожи Андрея, нравилось его тело, доведенное ежедневными тренировками военных единоборств до совершенства. Ни грамма лишнего жира, фактурность мышц, идеальность пропорций…

После Андрея мне ни разу не понравился другой тип мужчины. Меня зациклило на высоком росте, широких плечах и стройности чуть подкачанного тела. Он отравил меня своей идеальностью.

Долгая дорога и частые расставания сближают только давно знакомых или искренно любящих людей. А наши редкие встречи, моя щенячья влюбленность и преданность, мое слишком правильное поведение стало надоедать Андрею. И он меня оставил.

Пропал. Не звонил, не сообщал о своем приезде, не писал ни писем, ни эсэмэсок. Я сходила с ума. Ездила к нему домой, и его мама смотрела на меня понимающими глазами.

— Я не знаю, где он сейчас, — лгала она мне, одновременно жалея меня и защищая свободу сына. — Он, Машенька, теперь редко здесь бывает, все больше в Москве. У него же выпускной курс, много учится, на гауптвахте часто сидит.

— Да, да, я… он писал мне, раньше… — лепетала я.

— Ему на гауптвахту дают только учебники по английскому и китайскому языку, и он теперь их знает лучше всех на курсе.

Мама Андрея, учительница английского языка, завуч платного колледжа, относилась ко мне с легкой пренебрежительностью, как и сам Андрей. Я была неровней, девушкой со средними внешними данными из небогатой семьи, с непрестижной работой. Неперспективная, короче, в качестве жены.

И я поехала к нему в Москву, в институт. Как и все девушки, приходящие на свидание, назвалась двоюродной сестрой. Когда он вошел в комнату, где множество курсантов сидели и разговаривали с родителями или своими любимыми, я думала, упаду в обморок от счастья. Мне показалось, что он самый красивый и сексуальный мужчина на Земле.

— Почему ты мне не звонишь? — спросила я дурацким дрожащим голосом и побитой собачкой заглянула ему в глаза.

Андрей не отвел взгляда и очень спокойно ответил:

— Не хочу.

И замолчал.

Он стоял и молчал столько, сколько ему было отведено для свидания или сколько выдержу я. И я стояла как дура, как идиотка, как человек, потерявший себя и молча молящий — ну, полюби ты меня, ну пообещай…

Он не обещал, он молчал. И правильно сделал. Ножом по сердцу — больно. Зато действенно.

Я не выдержала первой, дала ему пощечину и выскочила из института.

Помню, как ехала на трамвае на вокзал. Как смотрела на обыденно поглядывающих в окошки людей. А мне не хотелось жить, я задыхалась от слез. Я ненавидела Андрея, Москву за окном трамвая и себя. Я умирала от неразделенной любви. Особенно было плохо первую неделю, у меня буквально опустились руки. Но меня постоянно тормошили то мама, то Толик.

Я тогда не знала, что беременна. Как-то не задумывалась последние два месяца, что у меня нет менструации. А когда поняла, что будет ребенок, все рассказала самому близкому человеку — маме.

— Если он тебя не любит, а он тебя не любит, я это поняла еще полгода назад, счастья ты с ним не наживешь. Рожай для себя, для меня. И будь что будет.

«Так тому и быть», — решила я.

Родился темноглазый мальчишка с черными волосами. Назвали мы парня Данилой и дали ему отчество в честь отчима, Борисович. Борис Иванович целовал Даньку по десять раз на день и был счастлив. У него появился полноценный наследник, хотя и не с его фамилией.

Мама решила передохнуть в торговом бизнесе и засела воспитывать внука.

А я дала себе слово, что больше меня никто не бросит. Либо разбегаемся по обоюдному согласию, либо ухожу я.

И я стала зарабатывать деньги. Я точно знаю, что быть некрасивой и богатой гораздо лучше, чем некрасивой и бедной.

А на вошедшего в магазин парня не надо обращать внимания. Сжать волю в кулак и не обращать…

Парень сделал несколько шагов к прилавку. Толик, который выносил из подсобки деревянные оконные рамы, остановился и радостно заулыбался.

— Кирюха! Здорово! Молодец, что сразу пришел. Машуня, знакомься, это Кирилл, который художник, но сейчас он временно рисует вывески на оптовом рынке. Пусть он те кости, что мы нашли, посмотрит.

— В углу… — выдавила я из себя.

Кирилл и Толя наклонились над ящиком, куда я сгрузила Данькину находку. Кирилл достал брусок, взвесил в руке, провел пальцами по полированной поверхности спила. Чуть повернулся и посмотрел мне в глаза. У меня защекотало в животе и перехватило дыхание.

— Это бивень мамонта. Хороший. — Кирилл зачем-то понюхал бивень. — Такой кусочек на пятьдесят евро тянет, а их тут семь штук. Так что считайте.

Я смотрела на парня, не в силах даже перемножить пятьдесят евро на семь брусков. Это я, получающая от сведения квартального баланса несравненное удовольствие. Я, которая единственная из всей нашей группы заочного экономического университета сама писала рефераты.

Мой расчетливый оранжевый настрой затопило сине-зеленым светом эмоций, и самым большим желанием стало немедленно закрыть магазин и отправиться с этим голубоглазым блондином на озеро, жарить на костре шашлыки и пить красное вино. И, заметьте, даже за мой счет.

Слава богу, никто на мое состояние внимания не обратил. Кирилл и Толя начали что-то обсуждать, а я, оставив наш отсек магазина на Толика, пошла на улицу пересчитывать пакеты витонита с приехавшей машины. Я всегда тщательно пересчитываю поставляемый товар, и, наверное, я единственный товаровед в Тверской области, кому стройматериалы довозят в полной комплектации и не завышают цен, приводя смешные оговорки, типа пробок на дорогах или дождя-снега-града-морозов-жары на улице, за которые следует доплатить.

После машины витонита пришлось принимать сантехнику. Я увлеклась проверкой сохранности фаянса и эмали, но сегодня, впервые за много лет, азарт работы был не самым сильным чувством.

В разгар проверки под навес со стройматериалами зашел Толик и уселся на розовый унитаз.

— Маня! Тут такие дела могут быть!.. Только сначала нужно проверить. Пусть Кирюха в город мотанет, разведку проведет, может, придется в Москву отъехать. Выделишь деньги?

Водитель и наш грузчик остановились со сливными бачками в руках, ожидая продолжения разговора. Я резко ткнула на то место, где должны стоять бачки, подписала накладную и только взглянула на мужичков — их как ветром сдуло. Один трусцой умчался в машину, другой в магазин, в подсобку. Толик с уважением на меня посмотрел:

— Умеешь ты, Маня, разговаривать с людьми.

Я люблю «похвальбушки», и настроение улучшилось.

— Толик, ты можешь понятнее объяснить, до чего вы там додумались?

— Короче… — Толик нагнулся к моему уху. — Дело с бивнями может быть гораздо, гораздо выгоднее. Боюсь загадывать, но могут упасть в руки крупные деньги, реальные. Магазин будет наш, хозяйственный рынок сможем организовать, соседний кемпинг купим.

Я выставила вперед ладонь, останавливая словесный поток.

— Толя, перестань перечислять все мои мечты. Выдай парню из кассы три тысячи… И пригласи к нам на ужин.

Братец, не ожидая от меня слишком быстрого согласия на выдачу денег, подозрительно посмотрел на меня.

— Ну, ну.

За ужином мне впервые за многие месяцы кусок не лез в горло. Чтобы не было заметно дрожание рук и мое истеричное состояние, я полностью переключилась на сына, и Данила блаженствовал, получив разрешение смотреть по телевизору то, что ему хочется, доесть торт одновременно с сырокопченой колбасой и посидеть с нами до десяти вечера, а не до девяти, как обычно.

Кирилл и Толя строили планы, я слушала их, но не спорила. Я вспомнила, что о Кирилле слышала раз сто. Толик говорил, что парень он красивый… но чтобы настолько! Еще он говорил, что Кирилл немного странный, но это ладно, не страшно, художник все-таки.

Кирилл остался ночевать у нас в гостевой комнате, отчего я не могла заснуть и до рассвета смотрела телевизор, а утром уехал на разведку.

Проходив сонной целый день, я решила, что несколько преувеличила свою влюбленность. Вполне могу обходиться и без Кирилла… хотя постоянно прислушивалась к телефонным разговорам Толика, четко вычисляя звонки из Москвы.

«Не ко времени сейчас ни твои чувства, ни предполагаемая авантюра, — зудел оранжевый голос. — Зарабатывай денежку, копи на выкуп магазина и не смотри по сторонам. Когда появится нужный мужчина, он сам тебя найдет». Я соглашалась с внутренним голосом, успокаивалась и работала, как обычно, по десять часов. Но иногда волной пронесшийся жаркий ветер заставлял шуметь деревья и сжимал мне сердце. Я врала сама себе, я ждала Кирилла.

Через два дня, вечером, мы с Толиком пили пиво и подсчитывали выручку на веранде нашего дома. Данила, пыхтя, рыл яму у крыльца. Эта четвертая яма, он в них танки и автомобили закапывает, затем поливает водой и, как Буратино, ждет, когда они вырастут.

Проследив, какую именно модель Данька важно опустил в яму, я перевела взгляд на калитку. За ней стоял Кирилл. В футболке без рукавов, в шортах до колен, с большим рюкзаком. Нереально красивый. Он длинными пальцами поднял щеколду, вошел и запер за собой калитку. Так обыденно, привычно, а у меня захолонуло сердце.

— Кирюха приехал, — сообщил мне братец, вставая из-за стола. — Сразу видно, с новостями. Пойду за пивом.

Отдышавшись, я стала собирать бумаги, сметая очистки сушеной и вяленой рыбы.

По пути от калитки к дому Кирилл потрепал волосы на голове Даника, который радостно ему улыбался. Войдя на веранду, Кирилл преувеличенно медленно широкими шагами подошел к столу.

— Привет, Машка. У меня хорошие новости.

Улыбнувшись приличествующей улыбкой, я аккуратно складывала ведомости и чеки.

— Не сомневалась в твоем успехе. Присаживайся.

Взгляд Кирилла потускнел, но, думаю, что от вида пустых бутылок пива, а не от моего холодного приема.

— Привет, Синдбад Мореходник! — Толик грохнул пятилитровую бутыль пива на стол и выложил двух подкопченных лещей по килограмму. — Опять прикупил новые тряпки? Что, мамаша открыла финансирование?

— Толян, — Кирилл сел за стол, поставил рядом с собой рюкзак, из которого вытащил пакет с горбушей горячего копчения, черный круглый хлеб и широкий блокнот, в котором он делал наброски. — Не надо говорить о моей маме, ни в положительном, ни отрицательном смысле. А одежду купил на сэкономленные от поездки деньги. Слушать будете?

— А то! — Братец разлил пиво. — Отчитывайся.

Дело, которое предлагал провернуть Кирилл, изначально выглядело фантастически. Бивни мамонта пользуются спросом у скульпторов, у ювелиров и у, так сказать, магов. Из них режут фигурки, которые не только красивы, но и несут положительную энергетику. Но, приехав в Москву, на Измайловский вернисаж, Кирилл узнал, что самую высокую цену дают… медики. Именно за бивни мамонта, не слонов.

Продавцам в Измайлове Кирилл выкатил четыре бутылки, и его познакомили с покупателями. Деньги эти медики со странной специализацией — геронтологи — предлагали такие, что хоть самим мамонтов выращивать.

Кирилл, отхлебнув пива, посмотрел на меня взглядом победителя.

— В детстве отец возил меня за Урал, на пейзажи. Он у меня учителем рисования работает в художественной школе. И там я видел овраги, в которых этих бивней видимо-невидимо, нужно только покопаться в земле и распилить на месте длинные бивни, иначе неудобно тащить. В одном месте можно набрать килограммов сто или двести, как повезет. Я тут вот набросал цифры…

У Кирилла во время рассказа блестели глаза, Толик придвинул блокнот ближе к себе.

Пока ребята подсчитывали возможную прибыль, я, найдя в своей пачке бумаг чистый лист, наметила список расходов в семнадцать пунктов, чтобы они не слишком радовались.

Данила под шумок выпил из кружки Толика пиво и стащил хвост копченой горбуши.

К десяти часам вечера было решено — ехать. На сборы — неделю.

Утром мы с братом пили кофе на кухне, стараясь не шуметь. Даник, если не высыпался, то до обеда портил всем настроение. Проснувшись, он нажимал на кнопку телефона, и у меня в кабинете включалась прямая связь. В зависимости от настроения сына я отправляла его в детский сад или оставляла дома, то есть в магазине.

Я думала, что сейчас сбегу на работу и Кирилла до нашего отъезда не увижу, отдохну от влюбленного мазохизма. Оставив чашку с кофе, Толик огорошил меня просьбой:

— Маня, возьми Кирилла к нам на работу.

— Кем? Красивые манекены в хозяйственном магазине не нужны, а продавцов достаточно.

— Художником-оформителем. У нас будет самый классный магазин. У Кирюхи куча знакомых, занимающихся малыми архитектурными формами. Представляешь? Кованые скамьи и фонари, эксклюзивные мангалы и цветники, уникальные беседки, лодочные домики, мостики через ручьи… Ты разве забыла? У нас два скульптора, один из которых владелец кузницы, были на новоселье. Нам дадут на реализацию!

Внутри меня произошел оранжевый взрыв, так мне захотелось увидеть новый отдел.

— У нас будет самый красивый отдел ландшафтного дизайна! Толя, я об этом мечтаю три года. Но только…

«Если ты сейчас дашь слабину, этот тип будет ежедневно рвать тебе сердце, — заявил болотный голос. — Береги здоровье, Маня».

В дверях кухни возник Кирилл, сонно посмотрел на нас.

— Доброе утро, мне тоже кофе хочется. — Он сел. Зевнул в кулак и посмотрел на меня. — Маш, я бы сам себе сделал кофе, но я не знаю, что где стоит.

Наблюдая за мужчиной моей мечты, я поняла, что не откажусь от возможности видеть его в своем доме. Хотя бы раз в неделю.

— Хорошо, Толик. Он принят.

* * *

Аня щипала черствую булку с изюмом, найденную в холодильнике, а я жестикулировала как итальянка, рассказывая ей эту историю, и вынимала из морозилки завалявшийся там кусок мяса килограмма на полтора, масло и шмат сала.

— Вот так вот он сидел, пил кофе, — я показала на стул через стол, напротив себя. — И что-то мне подсказывало, что я подписала себе приговор влюбленности.

Аня засмеялась и захлопала в ладоши.

— Очень за тебя рада. Положительные эмоции необходимы для здоровья человека.

— И, как ни странно, Кирилл принес, вернее, принесет мне большую выгоду, если, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, мы нормально сдадим в Москве бивни. — Сев за стол, я попыталась снять полиэтилен с мяса. — Что будем готовить?

И тут ниоткуда зазвонил телефон. Анна похлопала себя по карманам шортов и достала телефон размером с блокнот. Я такой видела в салоне связи, стоит тысячу евро за штуку. Анна поднесла свой мобильничек к уху.

— Да. Привет, Гена. Отлично… Атаманша? Сидит напротив меня. Мы подружились. Что? Лён-чик вчера приехал в Москву?.. А потом? Поняла… Даже не сомневайся, буду готова в любой момент… Обязательно… Гена, ты позвони — помнишь мою просьбу о маме? Мы договаривались, что, как только я пересеку Урал, ты ей позвонишь… нет, Гена, я не смогу, буду реветь белугой. У тебя как у доктора лучше получится. Когда именно я отправлюсь в Москву? Завтра!.. Я тоже всех целую.

Анна отключилась, но держала телефон в руке.

— Тебе привет от Геннадия. Это тот мужчина, что посадил меня в твою машину.

— Ты, конечно, не его сестра? — Я наконец-то подцепила тонкий полиэтилен пакета и сдирала его с мяса слой за слоем.

— Не родня по крови, но по духу. — Аня встала, взяла вторую разделочную доску и села обратно. — Он уникальный человек. Гений в медицине. Красивый, богатый… и циничный. До сих пор не женат… Очень хочется сала. Ты будешь?

— Буду, только режь потоньше. Геннадий — хороший человек, не женат, а я за три тысячи километров и влюблена в парня на пять лет меня моложе. — Я говорила очень серьезно, Аня даже рассмеялась. — Где справедливость?

Вытерев полотенцем руки, Анна нажала на кнопку в телефоне, и мне стал слышен набор одиннадцати цифр. Ответил женский голос. Анна, не отвечая, отключилась и тут же убрала телефон в карман.

— Это я мамин голос слушаю. Не могу с ней пока разговаривать, сорвусь на истерику и ее напугаю. Лучше завтра… — Она улыбнулась и дотронулась до замороженного мяса: — Так что же будем готовить?

— Ночью, конечно, есть нельзя, но очень хочется. А пиццу у нас привозят только днем. Будем готовить мой любимый бефстроганов, если ты не против. Все составляющие есть.

Переведя дух после звонка маме, Анна села удобнее, взяла нож.

— Для четырех человек в бефстроганов нужно не меньше килограмма репчатого лука. Я режу лук и сало, перекусим бутербродами, мясо будет только через час-полтора.

Я бросила мясо в микроволновку, размораживаться, Аня строгала замороженное сало.

Пока мы готовили, Толик с Кириллом пили пиво в гостиной. Каждые десять минут они прорывались на кухню, умоляя дать попробовать хоть лучка, хоть полусырого мяса. Мы выдали им по бутерброду и послали… ждать.

После ужина и ванной, застелив Ане кровать чистым бельем, я, не утерпев, села на детский стул Данилы.

— Хоть режь меня, хоть ешь меня. Но что было дальше? Во мне любопытство горит, как по утрам «горят трубы» у алкоголиков.

Сняв халат, Аня, абсолютно голая, влезла под одеяло.

— Пока спать не хочется, спрашивай.

— Судя по тому, куда тебя судьба занесла, ты все-таки вышла за Григория замуж?

— Я влюбилась. Я ничего не могла делать. Не ела, не спала. Просто сидела на своем диване и ждала…

* * *

Анна ничего не могла делать. Не ела, не спала. Просто сидела на своем диване и ждала.

Мама заходила в комнату, ставила еду, уходила не спрашивая. Состояние дочери ее волновало, но, если Анна решила пока не говорить, бесполезно ее трогать. Упрямство она получила в наследство от обоих родителей в квадратном эквиваленте.

Вечером третьего дня Анна заплакала. Мама села рядом.

— Тебе больно?

Аня всхлипнула и покачала головой.

— Я здесь никому не нужна. Мужчины на меня смотрят только с сочувствием, а около Григория очень хорошо, становится легче. Я попытаюсь с ним уехать… Но еще не знаю как.

Мама поцеловала дочь в макушку.

— Делай как хочешь, ты у меня умница. Умнее многих.

Аня вытерла глаза.

— Пока что мне это не помогало.

В голове Григория, при плавном звоне, летали оранжевые, зеленые и фиолетовые шары на сером фоне, а в желудке переворачивались съеденные креветки, салаты и мороженое, залитые шампанским и водкой. Душа болела. Не спалось.

Дыхание спящей рядом женщины, а главное — слишком сладкий и сильный запах духов, тоже мешали.

Григорий перевернулся двадцатый раз за ночь, посмотрел в ночное окно. Резкий телефонный звонок штопором вонзился в череп.

— Алло, — прошептал он с хрипотцой, сдерживая поднимающуюся отрыжку.

В трубке всхлипнул голос, хлюпнуло носом.

— Гри-го-рий, это я, Анна… я… — Всхлип громче, тихое, для себя: «О господи». — Григорий, я так поздно позволила себе позвонить, поскольку знаю, что вы в отпуске.

Мембрана телефонной трубки разносила голос девушки по всей комнате, как бывает только ночью.

— Григорий, вы слушаете меня?

— С трудом. — Он заметил открытые любопытные глаза женщины и повернулся к ней спиной, почему-то решив, что этот взгляд грязнит голос Ани.

— Я утром перезвоню, извините меня, пожалуйста, — зазвенел плачущий голос…

— Аня, бляха муха, лучше сразу. Говори.

— Вы меня навестить обещали и не едете. Уже третий день. Я понимаю, удовольствие видеть меня — ниже среднего, но я… я целыми днями вас жду.

Она вздохнула совсем уж судорожно. Григорий цыкнул языком.

— Да забыл я, Ань. Как высплюсь, так и приеду.

— Спасибо. Извини…те.

Григорий положил трубку и решил, что ни за что не поедет к этой рыдающей болезненной дурочке.

— Кто это тебя так любит? — приподнялась в кровати шлюха, снятая им вчера в кафе недалеко от дома.

— Тебе не понять.

— Это почему же? — начала качать права не протрезвевшая женщина. — И я была девушкой юной…

— Сама не припомню когда… — закончил за нее Гриша.

Утром настроение Григория изменилось.

— Чего тебе надобно, старче? Возраст — под сорок. Найти женщину, желающую поехать в экологически нездоровую местность, шансов маловато. И с каждым годом все меньше и меньше. Бери, что дает судьба.

Днем Григорий смотрел телевизор в комнате Анны. Она чистила то апельсин, то банан и скармливала ему. Раз в полчаса подносила рюмку коньяка в двадцать пять граммов. Григорий чувствовал себя рядом с ней спокойно, по-домашнему.

Аня вдыхала запах, который витал в комнате, где находился Григорий. Ей нравилась его крепкая шея и завитки волос на ней. Широкие плечи, лицо, руки. От Григория шло тепло и еще немного той самой энергии, которой ей самой так не хватало.

Как только он приехал к ней с гвоздиками и жутким тортиком в кремовых розочках с листиками ядовитого зеленого цвета, растерянный и торжественный, она поняла, что сможет уговорить его взять ее с собой.

Аня вскочила с дивана, усадила Гришу в кресло, включила негромкую музыку и достала из кармана джинсов бумагу, над которой она проплакала всю ночь, составляя список причин, по которым Гриша на ней мог бы жениться.

Гриша рассматривал Аню, ее худенькие плечики, узкие бедра и грудь — вернее, ее отсутствие, решая, как быстро он сможет с нею переспать. Девушка она хорошая, умненькая. Но девственница. И, что не очень хорошо, он ее совсем не хотел. Хотя… ночь была бурная, а похмелье тяжелое. Что она там читает?

— …Буду готовить обеды, принимать гостей, носки стирать, — дошла до семнадцатого пункта Анна.

— У нас не стирают носки. Сжигают. Одежда, после того как ты побывал на территории Зоны, используется один раз. Да сядь ты наконец, не мельтеши перед глазами.

— Не хочешь, не бери. — Аня по-своему поняла настроение Гриши. — Но тут я умру быстрее.

Три легких стука, и в комнату заглянула Валерия Николаевна.

— Я на стол накрыла. Пойдемте. Отца Ани зовут Аркадием Сергеевичем.

Григорий еще раз всмотрелся в красивое лицо будущей тещи, выискивая в ней дочь.

Гостиная была обставлена в семидесятые годы, дорого и со вкусом. Бархатные шторы на высоких окнах, резная мебель. В буфете классический фарфор с тонкой росписью и позолотой, на буфете бронзовые канделябры, подсвечники и статуэтки. С потолка, украшенного по периметру и по центру изысканной лепниной, горкой свисала трехъярусная, на шесть ламп, чешская хрустальная люстра.

За блестяще сервированным столом, фарфором, хрусталем и серебром, на почетном месте восседал отец Ани. Вид он имел академический. То есть наличествовал дорогой, но старомодный костюм, бородка типичного классика ядерной физики и взгляд анализирующего скептика.

Григорию папа понравился, и было понятно, что и он сам вызвал положительную реакцию.

Валерия Николаевна, одетая в строгое платье, была похожа на Макарову в роли Хозяйки Медной горы. Туфли на высоком каблуке негромко постукивали по дубовому паркету. Аня ходила в домашних тапках и казалась подростком.

После взаимного представления расселись за столом, благополучно прошли минутную неловкость, разлив водочку и вино.

После первой рюмки Григорий откашлялся и сказал в пространство:

— Анна хочет уехать со мной, а там, где я работаю, — повышенная радиация.

— Знаете ли, Григорий, — Валерия Николаевна вытерла салфеткой ладони. — Радиация, она ведь разная. Нашу Анечку изучают, иногда облучают, и хуже ей от облучения пока не было. Хотя лучше — тоже…

Григорий тут же опрокинул в себя следующую стопку, налитую Аркадием Сергеевичем, и продолжил:

— Я работаю в Зоне. В секретной Зоне. Начальником охраны… Не буду уточнять детали. Не знаю, имею ли я право… ответственность за ее жизнь, за судьбу…

Аркадий Сергеевич тоже выпил и сморщился.

— Я так понимаю, — он откашлялся, — это формальное предложение руки и сердца?

У Григория пробежали мурашки по телу. Он остро почувствовал, что делает все как-то не так. Он приехал сделать одолжение бедной девушке, увезти ее с собой в качестве жены, и он знал, что это ее самая большая мечта на сегодня. Это ясно. Ему самому женщина в Зоне тоже не помешает, с женой будет веселее, да и ребята позавидуют. Это тоже ясно. Но вот родители Ани, как видно, не понимают его великого одолжения, для них она свет в окошке… и даже другое… они ее болезненно любят.

Аркадий Сергеевич смотрел на дочь. Аня нервничала.

— Ты очень хочешь с ним уехать?

— Да. Я, пап, влюбилась.

— Н-да. Не повезло. Может, пройдет скоро? — Аня отрицательно замотала головой. — Н-да. Зона твоя, Григорий, за двенадцатым отделом в спецсписке числится?

Григорий удивился, но не очень. С момента, когда он узнал, что родители Анны физики, он внутренне был готов к неожиданному повороту.

— За двенадцатым, Аркадий Сергеевич.

— Н-да. Ну, Григорий, пойдем ко мне в кабинет, побеседуем. Девушки наши пусть без нас от радости поплачут, список гостей обсудят. — Отец погладил левую сторону пиджака. Там, где сердце. — А что, много у вас там женщин на четыреста мужиков?

— Тридцать.

— Я так и думал.

Вечером следующего дня Валерия Николаевна обзванивала знакомых, выдавая приблизительно один и тот же текст:

— Алло, Лена? Слушай, моя Анечка в понедельник замуж выходит. Вы с Сашей к трем часам приезжайте в ресторан, сейчас продиктую адрес… Какие шутки?.. А быстро так, потому что в командировку ему срочно выезжать, он военный. Очень, кстати, достойный молодой человек…

Наталья не разрешила Вовчику идти на свадьбу Григория. С момента, когда девушка-заморыш появилась у них дома, прошла всего неделя. Длительным такой брак быть не может, потому, что не может. Поэтому она настроилась, что называется, «салатика поесть».

Больше всего ей не хотелось тратиться на ненадежное мероприятие. Григорий уверил сестру, что у него самого денег хватает, и поехал покупать костюм. Зато Павел отнесся к инициативе Григория серьезно, достал из шкафа праздничный костюм, а с антресолей аккордеон.

Ресторан выбрали приличный. Среднедорогой. Народу слетелось много, наверное, поудивляться.

Во главе стола сидели растерянные родители Ани и не менее растерянные жених с невестой. Но закуска была на уровне, спиртного — море, и гости после третьего тоста расшевелились.

Григорий тихо напивался, но пьянел медленно. Аня, затянутая в платье «принцессы», с узким кружевным корсажем и пышными юбками на обручах, сидела слишком прямо, смотрела вдаль бесконечного стола. Иногда тихо поднимала высокий бокал, стоящий на ее пустой тарелке и отпивала глотками красное вино.

Заявку в загс они с Гришей подали на следующий день. Заплатили за срочность, и их поставили на следующий вторник.

И платье, и фата были взяты в срочном порядке напрокат в ближайшем от дома салоне. Кутузовский проспект скромностью не отличается. Валерия Николаевна и Аня об этом помнили, и потому просили Аркадия Сергеевича съездить подальше. Например, на Семеновской, рядом с кинотеатром «Родина», был салон среднего уровня, с типичными ценами.

Анна, как все одинокие девушки, иногда заходила в него. Платьев не примеряла, только туфли, но глядя в зеркала с отражениями вешалок с воздушными и атласными платьями, мечтала о кружении в танце с неведомым пока женихом, а затем с папой в окружении хлопающих им гостей.

Несколько лет она мечтала показаться здесь в качестве невесты и купить самое дороге платье, самую пышную фату… Но папе было лень далеко ехать. Пришлось подчиниться.

Полюбовавшись на манекены в витринах, Аркадий Сергеевич гордо зашел в салон. Скептически настроенная мама и мало что понимающая от неожиданно свалившегося счастья Аня, помня опыт покупок в бутиках, смотрели не на фасоны, а на ценники.

Отец, пройдя мимо вешалок, приглядел два платья, одно из которых красовалось на манекене. И тут произошла первая заминочка. В данном салоне платьев напрокат не давали, не было спроса на подобную услугу. И на прокат, и на платье, побывавшее на ком-то еще. И только тогда Аркадий Сергеевич обратил внимание на цены. Они его приятно удивили: самое дорогое — семь тысяч. Поиграв бровями, Аркадий обернулся на жену, но радости на лице Валерии не заметил. Ее лицо очень даже было озабоченным.

— Аркаша, я очень рада, что Анечка выходит замуж, тем более за любимого человека, военного… Но мы не потянем такую сумму. Еще фата, туфли, да и нам пора сменить гардероб.

— Но это же всего пять тысяч, Лера, — возмущенно показал на понравившееся платье папа.

— Евро, Аркаша, евро! — Валерия Николаевна, не дотрагиваясь до самого платья, трясла перед мужем ценником, указывая на значок за суммой. — Умножь на тридцать пять.

— Папа, — Анечка улыбалась улыбкой очнувшейся спящей красавицы. — Поехали на Семеновскую? Здесь всего восемь остановочек, полчаса езды. Там цены в десять раз ниже, а выбор почти такой же.

Не цена подбивала Аню уехать отсюда, а острое желание показаться перед продавщицами на Семеновской, уже узнающих ее после трех лет пустых визитов, в качестве невесты.

Невыносимо стыдно было Аркадию Сергеевичу уходить из салона без покупок, но жена и дочь решительно взяли его за руки и вывели из салона. На улице Аркадию стало легче.

— Неудобно-то как получилось, девочки.

— Папа, о чем ты? В этом салоне одеваются дочери людей, большая часть которых нечисты на руку, аферистов. Поехали отсюда подальше.

— Совершенно согласна с Анечкой. — Валерия поцеловала мужа. — Через полчаса ты увидишь разницу между желанием заработать в своем бизнесе и стремлением нажиться.

В салоне на Семеновской Аркадий Сергеевич почувствовал себя полноценным человеком. Поразили его не только разница в ценах, но и модели платьев, некоторые один к одному были из салона на Кутузовском.

За сумму в два раза меньшую, чем стоило выбранное им ранее платье, они купили длинное пышное платье для Ани; фату ручной вышивки; белые туфли со ста стразами от Сваровски на ремешке щиколотки и тонкосеточные перчатки до локтя. А еще костюм и туфли самому Аркадию, платье Валерии, а также всяких сумочек, косметичек, парфюмерию, набор полотенец и даже светлый зонт в ярких маках.

Четыре сокурсницы Ани и бывшая школьная подружка Марина, желая выглядеть эффектнее, чем невеста, которую они не видели несколько лет, надели обтягивающие платья с глубокими декольте. Они даже по цвету практически совпали — от бордового до красного, поэтому выглядели одинаково. И сидели за столом одним ярким рядком, лениво потягивая шампанское и растягивая гласные в слегка завистливом разговоре.

— Представляешь, он ее из-под своей машины вытащил, ногу сломал. Такой классный. Я согласна вот так же под машину.

— Но лучше не ногу… руку.

Две более гуманные соратницы по кинотеатру оделись скромнее, в светлые воздушные платья, и пользовались большим успехом у мужчин.

Несколько школьных друзей со стороны Григория, в основном успешные люди, с удовольствием разглядывали молоденьких билетных кассирш.

Случайно в Москве оказался кто-то из сокурсников Григория по военной академии, все женатые. Прибыв на свадьбу, они натужно веселились, произнося заученные тосты.

Тетя Соня, двоюродная сестра Валерии Николаевны, жевала перламутровую семгу и гудела Валерии в ухо:

— Он ничего, и семья приятное впечатление производит, но ведь сейчас военным ничего не платят? Омар такой здоровый, прямо боюсь его трогать.

Мама волновалась.

— У них другая система, у них… вроде как военное акционерное общество…

Около Аркадия Сергеевича сидели два его сослуживца, сосредоточенно пили водочку и планомерно пробовали все закуски. Говорить на серьезные темы не хотелось.

Ребята из Гришиной школы, порозовев, оглядывали однокурсниц невесты, разливали себе спиртное и орали: «Горько!» Один из них показал вилкой в сторону невесты:

— Обещали тощую ящерицу, а она ничего… можно.

Аня медленно и пьяно повернулась к Грише, ощущая стягивающую маску старательного грима.

— Надо сделать так, чтобы никто меня утром не видел, я боюсь за твою репутацию.

Постепенно водка и обязанность веселиться сказались на настроении гостей. Разговоры стали громче, из-за стола выходили пары. Одноклассники оживились и наперебой ринулись приглашать девушек в светлых платьях.

Чокнувшись с женой, Паша вытер слезу.

— Это ж я их познакомил. Лично на нее наехал, хорошая девушка.

Наталья фыркнула, но не возражала. Ей очень понравились родители Ани и вообще все родственники. Зря она не взяла на свадьбу Володьку.

Павел долго махал руками перед играющими оркестрантами, пока те не догадались замолчать и сесть перекусить. Павел тут же достал из-под стола аккордеон, растянул басы и запел:

— Я свою Наталию узнаю по талии, если вижу талию, значит — не Наталия.

И он тут же полез целоваться к Григорию. Тот отстранил его:

— Представляешь, Пашка, я женился. Умереть со смеху.

Теперь уже все гости дружно вышли из-за стола и пустились в пляс. Всех возрастов и званий, от академиков до кассирш.

Гуляли допоздна. Свадьба всем пришлась по душе. И из-за внезапности, и из-за хорошей кухни, а главное, из-за новых приятных знакомств.

Аня два раза была в полуобморочном состоянии, но держалась…

Аэропорт Быково среди аэропортов это все равно что Казанский вокзал среди других вокзалов Москвы. Азиатчина.

Аня встала посреди переполненного зала ожидания, поднесла к глазам руку в оранжевой вязаной перчатке. Сзади к ней подошла помолодевшая мама.

— Ань, пока самолет не взлетел — ты можешь остаться.

Аня резко обернулась, на ее глазах были слезы.

— Нет, что ты, мама, я счастлива.

— Тогда пойдем, нас мужчины ждут.

Григорий, Аркадий Сергеевич и Пашка сидели на горе чемоданов и сумок, смакуя, пили пиво, молчали. Серьезное мероприятие — свадьба на два дня, закончилось только вчера, и сегодня было тяжеловато.

Аня села рядом с Григорием, шепнула на ухо.:

— Ну что, дать тебе последний шанс на свободу?

Григорий хмыкнул. Аня встала, взяла самую легкую сумку.

— Не надейся, я поеду с тобой.

В самолете Анна сидела бледная, зажмурившись, вжавшись в сиденье. Григорий пил пиво и читал «Спид-Инфо».

Следующий аэропорт в областном городе за Уралом, был поменьше, и здесь весна почти не чувствовалась, было много снега. Высокие окна аэропорта кристальной чистотой не радовали, в ресторане ассортимент предлагаемых блюд был попроще, официантки потолще, зато цены ниже. Но Ане было не до еды.

В самолете местной линии Аня тихо раскачивалась на сиденье и старалась глубже дышать. Гриша пил пиво и читал следующий номер «Спид-Инфо».

В маленьком городишке Григорий пронес Аню на руках через летное поле в раскисшем снеге к военному вертолету. За ним строем шли четыре сержанта, неся чемоданы и сумки.

В вертолете читать было невозможно. Гриша смотрел в окно. Аня, свернувшись в кресле в утробную позу, тихо ныла, сдерживая рвоту. Рядом травили анекдоты веселящиеся сержанты.

На нужную точку прибыли через час.

Двое суток мела метель, и сесть вертолет не смог, пришлось зависнуть в полутора метрах над землей. Высадка проходила так, что запомнилась Анне на всю жизнь. Первым в мягкий сугроб прыгнул старший лейтенант, за ним два сержанта.

Они встали под вертолетом и, завязав тесемки зимних шапок, вытянули руки вверх. Аня не понимала для чего, но тут Григорий потащил ее к люку. Аня рефлекторно цеплялась за стенки, но Григорий безжалостно скинул ее вниз, на руки бойцам.

Снег Анне был ровно по пояс. Пурга, поднятая вертолетным пропеллером, облепила лицо, и это помогло прийти в себя.

Аэропорта как такового не было. Белая тундра ночью. Изогнутые, неожиданные контуры теней от качающихся прожекторов и фонарей. На площадке казарменные постройки и два вездехода.

В один из вездеходов перенесли Аню, побросали сверху чемоданы и сумки. Клацнул люк, закрылись двери, и гусеницы вездехода, безжалостно приминая снег, повезли Аню к новому дому.

Еще двадцать минут, и Аню сбросили на кровать в полутемной комнате, сняли обувь, накрыли одеялом. Где, кто и какого пола были говорящие и ухаживающие, Аня не понимала, да и не старалась этого делать.

На следующее утро она разглядела в сером рассвете небольшого окна комнату, диван со спящим новоявленным мужем, старый шкаф, огромный новый телевизор и плакат над своей кроватью. На плакате улыбчивая мулатка в купальных трусиках призывала летать на самолетах Малайзии. В одной руке у девушки был коктейль с зонтиком, а в другой она держала здоровенный «Боинг».

Аня содрала плакат, а повернувшемуся на шелест бумаги Григорию объяснила, что как минимум месяц не сможет видеть без тошноты самолеты и вертолеты даже в размере спичечной этикетки.

Позавтракать не смогла. Григорий поил ее чаем и разговаривал с беспрерывно приходящими людьми. По случаю выходного приходящих было особенно много. Гости, сняв валенки и тулупы, сидели за столом, пили водку, вино, некоторые даже чай и с любопытством косились на кровать.

На следующий день Григорий поцеловал Аню в щеку и уехал на работу в Зону, которая была в трех километрах от жилого поселка. Название Зоны и поселка оптимизмом не отличались — Топь.

Через день Анна стала чувствовать себя намного лучше, через неделю совсем хорошо, а через месяц поняла, что делать в поселке ей абсолютно нечего. Целый день муж был на работе в Зоне. Приезжал сытый и пьяный.

В редкие, не чаще одного дня в две недели, выходные они ходили в гости. Если оставались дома, то заказывали завтрак, обед и ужин из офицерской столовой. Еда была на редкость вкусной.

Заведующей столовой работала Танечка, которую заслуженно звали Толстопопиком. Это была выдающаяся во всех отношениях часть ее тела и имиджа.

Таня Толстопопик делала все, чтобы угодить посетителям. Тома мировой кулинарии изучались всем коллективом столовой и реализовывались на кухне. Достаток людей, работающих в Зоне и проживающих в поселке, был раз в двадцать выше, чем в среднем по стране, и на цену блюда мало кто обращал внимание.

Стирать Анне тоже не приходилось. В доме, который им был выделен в соответствии с должностью мужа, в ванной стояла безотказная «Занусси», которая стирала все, от тюля до половиков. Обмундирование мужа списывалось раз в месяц, нижнее белье и носки утилизировались после каждого посещения Зоны, то есть ежедневно.

Стыдно было признаться, но Анна еще ни разу не спала с Григорием. Муж ночевал на отдельном диване в гостиной. Сама напрашиваться Анна не умела, а его к ней как к женщине пока не тянуло. Анна подозревала о загулах Григория в Москве. «Разгрузок» могло хватить еще месяца на три. Отношения были больше родственными, чем амурными.

И Анна заскучала. Однажды, возвращаясь из столовой с порцией обеда, она заметила, что перед домами проклюнулась трава, а с кустов роз сняли черный рубероид. В Анне проснулась привычка городской девочки — весна звала завести свои шесть соток и сажать картошку с укропом. Как это делать, она представляла смутно, на подмосковной даче огородным процессом руководила мама.

Не зная, с кем посоветоваться, Аня зашла в офицерскую столовую, жаркий кабинет Тани Толстопопика располагался через стенку от кухни. Таня внимательно выслушала Анну, посочувствовала.

— Да, с работой у нас напряженка… Знаешь, Анечка, если тебе приспичило начинать сельхозработы, то возьми на складе у моего Яши семена и сходи в библиотеку, к Аринай. Аринай моя подруга с детства и жена Саши Сытина, заместителя твоего Гриши.

— А, да. — Аня вспомнила Аринай. Та была похожа на тундрового божка с загадочными глазами. — Сейчас и пойду.

В библиотеке, похожей на все библиотеки разом, сидя за столом абонемента перед включенным телевизором, дремала Аринай. Ее муж, майор Александр Сытин, будучи еще лейтенантом, нашел жену в якутском поселке, куда заехал к армейскому другу на пару дней. Задержался на неделю — и вернулся в Зону с женой.

Анна встала напротив библиотекарши.

— Здравствуйте, мне нужна книжка по садоводству или по цветоводству. Что-то в этом духе. У вас есть?

Аринай три раза моргнула перед ответом.

— Есть.

И не двинулась с места.

Анна огляделась. Стеллажи, забитые книгами, стояли впритык друг к другу.

— У вас книжный фондовый каталог есть?

Аринай три раза мигнула и ответила:

— Есть.

— Можно посмотреть?

Аринай сделала рукой балетный жест в сторону, на желтый картотечный шкаф.

Аня выдвинула ближайший ящик, сначала бегло просмотрела карточки, затем увлеклась, стала смотреть внимательнее.

— У вас это все в наличии? Тогда мне дневник Сальвадора Дали, стихи Леонида Филатова и пару детективов. — Оглядев полки с книгами в новеньких обложках, Анна засомневалась, какие именно брать. — Есть интересные?

Выложив на библиотечную стойку Дали и Филатова, Аринай медленно подошла к стеллажу и взяла две книги.

— Есть. Я здесь все читала — и детективы, и классику, и Джека Керуака. Другие люди редко ходят. Телевизор смотрят, огород копают.

— Во! Я и забыла. Мне тоже нужна книжка для огорода и сада. А сколько можно брать книг?

— Бери, Аня, сколько унесешь, на всю весну. Я летом к маме рожать поеду, все книги по должникам соберу.

— Вот спасибо. — Аня подхватила стопку книг. — Сегодня в гости будете?

— Не-ет, — пропела Аринай. — Сегодня мы у Тани с Яшей.

Вечером Анна чертила план огорода, раскладывала на бумаге пакетики с семенами.

— Гриша, у нас будет своя зелень и цветы. Ваша Аринай такая плавная, медлительная. Она беременна, представляешь? Да, Гриша, я заметила, что в поселке нет детей. Их в интернате обучают?

Анна подняла голову от начерченного плана. Муж серьезно смотрел на нее.

— Аринай не беременна, она стерильна, как почти все женщины в поселке. У нас повышенная радиация, Аня. У нас нельзя рожать.

Минут пять Аня сидела, не зная, как реагировать на слова Гриши…

Не будет детей? Но она в ближайшие лет пять и не думала их заводить. И будут ли у нее нормальные дети? Не факт. И вообще, куда ей деваться? Обратно в Москву? Нет, от Гриши она не уедет.

* * *

Еще в Топи Лёнчик не знал, ехать ему к матери или не стоит. Он много раз пытался вспомнить детство, но воспоминаний осталось мало, да и те не очень светлые. Мать, если бы знала о его умственной отсталости, сразу бы от него отказалась, а когда он пошел в школу, уже было поздно. И мать перестала обращать на него внимание. У Лёнчика всегда была чистая постель, минимальный набор одежды, вкусная еда, но мало общения.

Они с матерью очень редко ходили в гости, никогда в кино или в музей. Лёнчик видел, что с другими детьми, с тем или иным отклонением, родители, наоборот, больше занимались, больше за них переживали. С матерью Лёнчика этого не произошло, она даже разговаривала с ним редко.

Писать она ему перестала через полгода его отсидки. Ее можно было понять, Лёнчик на письма ответил один раз, да и то тремя бездушными строчками — просил прислать посылку с едой. За первые два года он получил три посылки, затем прекратились и они.

…В гулком высоком здании аэропорта сосредоточенные люди ждали своей регистрации на самолет, молодая мамаша металась по зданию, таская за собой милиционера и истерично кричала: «Никита! Никита! Куда ты делся?» Ребенок стоял с открытым ртом у игровых автоматов и очень удивился, когда перед ним появилась заплаканная мать. Провожающие либо тоскливо ждали объявления рейса, либо нервно договаривали нерешенные проблемы. Все занимались своими делами.

Багажа у Лёнчика был один портфель в руках да плащ на плечах. Он снял плащ, повесив его на руку, провел рукой по рельефной вязке непривычно дорогого джемпера, поправил хвост длинных темно-рыжих волос и налегке вышел из здания аэропорта.

Таксист, увидев доставшегося ему пассажира, поздравил себя с удачным днем. Такому лощеному мужику, воспитанному небось в Англии, скажи любую сумму, и он без звука заплатит.

Лёнчик сидел во дворе своего дома, смотрел на окна, на деревья, на старые лавочки и суету на детской площадке. Прошло семь лет. В его квартире жили другие люди. Никаких приятных воспоминаний, ничто не дрогнуло в душе и в сердце. Он понял, что приехал зря.

На соседнюю лавочку сели двое молодых мужчин. Лёнчик узнал их сразу. Младший из них, коротконогий кругляш Жорик, хронический балагур по поводу и без, даже написал ему когда-то в зону письмо. Сейчас он, жизнерадостно хихикая, открывал бутылку дешевого пива, достав открывалку из джинсов, не стиранных года два.

Старший в компании, Артем, не толстый, но оплывший, никогда не отличался оптимизмом и сейчас сидел, мрачно глядя в землю перед собой. Одет он был лучше Жоры, но даже лысина его опущенной головы показывала, что его дела идут плохо.

Лёнчик достал из внутреннего кармана стопку фотографий, сделанных в Топи и подработанных лично им в фотошопе, стал их рассматривать, делая вид, что очень увлечен. Жора с Артемом пару раз взглянули на него, затем еще раз, приглядываясь. Лёнчик встал и подошел к их лавочке.

— Мужики, не поможете? Друг меня попросил проведать его мать, а в квартире чужие люди живут, — он кивнул на окна. — В пятнадцатой.

— Ты от Лёнчика, что ли?

— Да. Неделю назад откинулся. А вы что, знали его?

— А то! Дружили. Ты на него похож сильно. Только это… — Жора щелкнул пальцами, подбирая точное слово. — Ты повыше будешь, и морда у него глупее была.

— Нас в зоне братанами звали, у нас даже имена одинаковые. — Лёнчик протянул фотографии мужчинам. — Это мы как раз перед его гибелью фотографировались.

— Батюшки р?дные, — Жорик примял волосы рукой. — Похожи-то как, тудыт твою через колено.

Артем отнесся к фотографиям более сдержанно, его более интересовала суть.

— Так он что…

— Да, умер в прошлом году, от туберкулеза. Я его матери денег привез, вот теперь не знаю, что с ними делать.

Артем безнадежно махнул рукой.

— А уехала его мать в другой город. Замуж вышла, девочку на старости лет родила, да и уехала, чтобы ее Лёнчиком не попрекали.

— А деньги, — Жора аж поднялся от нетерпения, — надо пропить за упокой Лёнчика. Хороший православный обычай.

— Понимаю. — Лёнчик сделал серьезное лицо. — А где? Я даже в гостиницу не устроился, сразу сюда.

— Деньги-то есть? — весело уточнил Жорик.

— Деньги есть.

— Тогда поселяйся у меня! — Жора встал и попытался дружественно хлопнуть Лёнчика, но до плеча не дотянулся, хлопок пришелся по груди, отозвавшейся гулким звуком мощного тела. — Н-да, не голодал ты на зоне. А то я ведь третий месяц без работы, обедать бегаю по знакомым, родственников-то у меня не осталось. Я Жора, он Артем, а тебя как звать?

Лёнчик протянул руку и впервые представился полным именем:

— Леонид Тавренный.

Квартира Жорика оказалась типично холостяцкой. Однокомнатная, с заставленным старыми вещами и подобранными на улице стройматериалами балконом. С мебелью, оставшейся от родителей, с кухней, где самым ценным были замызганная плита и древний холодильник. С некомплектом посуды и немытой сковородкой. Кастрюль было две, ножей пять, ложек шесть, вилок четыре.

До позднего вечера Лёнчик спаивал парней, добиваясь нужного состояния. Для идеальной кондиции потребовалось три с половиной бутылки водки. То есть соображали уже плохо, но форму держали, спать не падали, на вопросы отвечали.

За время общения выяснилось, что Жорик тоже успел поиметь статью за мелкий грабеж продуктовой палатки, но получил «условно». Артем под следствие не попадал ни разу, но опыт отъема денег у частного предпринимателя имелся. Он в буйные девяностые подрабатывал рэкетиром, а в новом веке трудился продавцом в магазине у родственника. Как подавляющее большинство наемных продавцов, подворовывал помаленьку, но не наглел.

Дождавшись «полного консенсуса» с новыми друзьями, Лёнчик рассказал им приготовленную сказку о главной задаче на ближайшую неделю — нужно найти и вывезти детей его друзей. Друзья промышляли в Москве, а родом были из Белоруссии, там же остались дети. Дети еще маленькие, дошкольники и не совсем здоровые.

Так получилось, что две мамаши отказались от детишек, а мужики после отсидки остались на поселении поднадзорными и выехать за детьми не могут. Друганы дали Лёнчику денег для вывоза детей. Одному ему ехать в Белоруссию бесполезно, нужны помощники.

Здесь Лёнчик выдержал паузу и выложил на стол две пачки по пятьсот долларов, придвинув каждую из них к рукам сидящих рядом приятелей.

Жора и Артем деньги взяли и сделали вид, что поверили.

Утром Лёнчик зашел в банк, где ему открыл счет Академик, снял половину суммы. Вернувшись в квартиру Жоры, разбудил парней.

— Эй, подъем, пора покупать игрушки для похода.

В ближайшем автосалоне Лёнчик купил подержанную, но очень ходкую «Тойоту». Помня о единственном письме «с родимого двора», обещал отдать ее Жоре после того, как они провернут дело с детьми.

Жорик, похмеляясь пивом, передал бутылку Артему, шмякнулся животом на капот выбранной машины, раскинул короткие руки и чуть ли не зарыдал от восторга.

— Да я тебе за такую машину могу весь детский дом вывезти и перепродать. Вместе с няньками и педагогами!

В этот момент на сотовый Лёнчика позвонил Аристарх.

— Живой? Здоровый?

Лёнчик усмехнулся, глядя на полупьяных дружков, охлопывающих бордовую «Тойоту».

— Живой, здоровый, похмельный. Гвардию формирую свою.

— Молодец, запоминаешь умные слова. Я, знаешь, о чем подумал? Если Анна выскочила из Зоны на автомобиле, то завтра-послезавтра будет в Москве. Неужели она не зайдет к матери, как ты думаешь?

— К матери? — Лёнчик отвернулся от купленной машины, посмотрел в широкое окно витрины. Он не видел газон с яркими цветами, не замечал идущих мимо хорошо одетых людей, в его памяти возникло лицо Анны. Анна отворачивалась с брезгливым выражением, когда он, Лёнчик, существо выдающихся возможностей, предлагал ей свою любовь. — Диктуйте адрес, я пошлю человека проверить.

— Справишься? — голос генерала сознательно насмешничал.

Лёнчик повернулся к дружкам, садящимся в машину.

— Справлюсь.

Подойдя к машине, он поманил друзей пальцем, и те послушно вылезли из автомобиля.

— Ребята, концепция поменялась, нужно кому-то остаться в Москве.

— А давай все останемся, погудим еще пару дней, чего нам чужими детьми обременяться? — забалагурил Жора.

Лёнчик медленно повернулся и пошел между рядами машин, зная, что оба парня семенят за ним.

— Время поджимает, пора ехать в Белоруссию. Значит так… — Лёнчик повернулся к Артему. — Нужно вот эту девушку найти и спрятать. В самые ближайшие дни, начиная с сегодня. Держи фотографии.

Лёнчик передал Артему три снимка, и тот разглядывал их с изменившимся лицом.

— Ничего себе, она такая красивая.

— На самом деле она еще красивее. Только, Артем, отнесись к моим словам внимательно. Ее необходимо вырубить в первую же минуту знакомства, с ней нельзя разговаривать, она просчитает ситуацию. То есть бей сразу, иначе сбежит.

— Ну, это ты зря, от меня… — начал было бахвалиться Артем, встав в «гордую» позу и подтянув живот, но Лёнчик его небрежно перебил:

— Убежит. Она особенная. Если видит, что ей угрожает опасность, может сломать шею или ослепить, так что придется нейтрализовать.

Подтянув отставленную в сторону ногу, Артем заволновался.

— Как это, ослепить?

— Точно не понимаю как, — наклонившись к боковому зеркалу автомобиля, Лёнчик поправил волосы. — Но знаю, что больно.

— Подожди, Леонид, а как же я ее транспортировать буду? Я могу наркотики вкатить и на дачу отвезти, но как же без собственной машины?

— Вот именно. — Леонид остановился у синей «Мазды», хлопнул по капоту так, что немедленно рядом возник продавец. — Эта тебя устраивает?

Продавец, Жора и Артем одновременно согласно кивнули.

Вторую машину оформили быстрее первой.

В ГАИ с регистрацией проблем не возникло, благо оба владельца жили в соседних домах, и оформлял их один чиновник.

На площадке перед домом Жора и Артем фотографировались на фоне собственных автомобилей.

— Ну, Леонид, ты силен. — Артем протянул руку для пожатия и даже постарался улыбнуться. Улыбка вышла тухлой, завистливой. — Я тебе эту девку в лучшем виде доставлю. Прятать ее буду у себя на даче, в подвале. А бить ее можно?

— Зачем? — Жора и Лёнчик недоуменно смотрели на возбужденного Артема.

Облизнувшись, Артем сделал большой мечтательный глоток пива.

— Ну, так, в воспитательных целях.

Лёнчик отобрал у Артема пиво.

— Ты чем слушаешь, чудило? Ударить ее получится только один раз, больше она этого никогда не позволит. И все, заканчиваем пить.

Лёнчик поставил бутылку пива в мусорный бак. Не хотелось говорить, что сам он к Анне не сможет даже близко подойти, она его метров за сто почувствует.

Глава 3

Проснувшись утром, я первым делом скосила глаза сначала вправо, затем влево. Ну, точно, я опять сплю одна. А такой снился сон! Мой пессимистический третий зеленый голос покраснел от стыда и зависти.

В душе, включив воду, я смотрела на падающую сверху теплую капель… Что-то не то… не в д?ше, а в душ?. Что-то не так. Странно, почему мне неспокойно? Почему, спрашивается, я нервничаю… Неужели с Данилой что-то случилось?

Вместо того чтобы залезть в ванную, я развернулась и нагишом побежала в комнату, набирать телефон мамы.

— Алло, мам? Вы как? Как Данила? Как дядя Боря?

— Что случилось, Манечка? — Я, не отвечая, нервно вздохнула, и мама, испугавшись, перешла на истеричный тон: — С тобой или с Толиком? Скажи мне честно! У тебя такой голос, что мне страшно.

— У меня голос? — Я сглотнула подступившие слезы паники. — У нас все отлично, даже прекрасно. Я думала, у вас…

— Фу-ты, взбалмошная, напугала. — Голос мамы постепенно успокаивался. — Данила еще спит, Боря, как всегда, на работу поехал, я вешаю выстиранное белье. Все путем.

Если мама говорит: «Все путем», значит, так оно и сеть. Я велела разделить мои сто тысяч поцелуев на троих и отключила трубку.

Так, тылы чувствуют себя хорошо, что же меня тревожит?

Приняв душ, я спустилась в столовую. На обеденном столе лежала записка, извещавшая, что Толик пошел наводить порядок в магазине. Это хорошо. А мне предстоит выгружать наши трофеи.

Решила, что начну сразу, не завтракая, и Кирилла будить не стану. Лучший способ похудеть — поменьше кушать и быть влюбленной.

Я сделала четыре «ходки» от машины в столовую, загружая по двадцать килограммов в сумку на колесиках. В гостиной я сортировала «добычу» по цвету, сохранности и весу и раскладывала по разным углам; самые удачные образцы оставляла на столе.

Со второго этажа спустилась Анна. Красные шорты Кирилла были ей до колена, но смотрелись прекрасно. Когда я похудею?

— Работа кипит. — Анна показала на стол и углы. — Тебе помочь с разгрузкой?

— Спасибо, осталось немного. — Я с удовольствием провела ладонями по своим предплечьям, ощущая приятную натруженность мышц.

Анна села за стол, положила руки на бивни.

— Какие они приятные, успокаивают. — Ее пальцы пробежались по загнутым «брускам». — Машуня, тебе не обязательно везти меня в Москву, я доберусь сама.

Я села за стол напротив Анны.

— С дуба рухнула? — обиделась я. — Знаешь, что я подумала? Толя вполне справится с магазином в ближайшие два дня, желающих там работать больше чем достаточно. Сегодня я поеду с Кириллом в Москву, и тебя довезем. Денечек даю тебе для акклиматизации в семье, мы пока сдадим бивни. А на следующий день нагрянем к тебе в гости. На обратном пути из Москвы заберем Данилу. Правда, хороший план?

Взгляд Анны стал серьезным.

— Хороший, правда.

Наше лирическое настроение перебил приход Кирилла. Он держал в охапке, как дрова, тяжеленные бивни. С одного взгляда оценив обстановку, подошел к столу и сложил их у моих ног.

— Подвинь тапки, толстая.

Опять испортил настроение, поганец. Меня током пробило от его слов, до слез. Я сверху вниз посмотрела на Кирилла. Он удивился, заметив слезы.

— Ты чего, Маня? Я пошутил. У тебя очень даже приличные ноги.

Я встала и вышла на крыльцо, чтобы не разреветься. Анна пошла за мной. Так хотелось сдержаться, но слезы потекли сами собой. Аня обняла меня.

— Перестань, успокойся, ты ему нравишься…

— Вот только этого не надо! — Я отстранила от себя Анну. — Знаешь, Анна, я даже в зеркало стараюсь лишний раз не смотреть, чтобы не расстраиваться. Хорошо тебе с такой внешностью. А во мне восемьдесят килограммов, нет, сейчас семьдесят шесть.

Анна смотрела на меня с удивлением.

— Да ты что, Маня? Откуда эти дурацкие комплексы? Ты очень… обаятельная.

— Ой, не надо, не утешай.

И я сбежала в магазин.

Толя принимал дела у продавцов, умудрившихся за неделю нашего отсутствия «проглядеть» два мангала и комплект дверных ручек.

Официально мы с братом еще не стали владельцами магазина, поэтому пока меня это только забавляло. При мне номера с недостачей просто так не проходят. Продавцов ждет не только возмещение убытков, но и штраф. А если станут сильно возмущаться, то перед увольнением могут получить в глаз. Из старого персонала бухгалтеров и продавцов я не оставила ни одного.

Земля слухами полнится, и к моему приходу в магазине стояли десять мужчин, желающих у нас работать.

Мы отобрали четверых человек: бухгалтера, товароведа и продавцов. Бухгалтера взяли по знакомству, товароведа по рекомендации, а продавцов после личного собеседования. Что там у них в трудовых книжках написано, меня мало волновало, главное, увидеть в продавце желание стать директором магазина и при этом не провороваться.

Вернулись мы с Толей только к обеду, но, видя нервную напряженность Анны, я предложила отправиться в Москву немедленно. Я села за руль, Анна рядом, Кирилл на заднем сиденье. Машина была уже загружена. Кирилл «на всякий бякий случай» оставил в доме пятьдесят килограммов бивней.

Мне очень хотелось есть, но я сделала над собой героическое усилие и вывела автомобиль с территории нашего поселка. На федеральной трассе Анна положила свою идеальную руку на руль:

— Маша, давай я поведу, а ты перекуси. Пока ты с Толиком руководила магазином, я тебе бутербродов с мясом наделала.

Насчет покушать меня уговаривать долго не надо, я всегда готова. Моментально обежав машину, я села с другой стороны от Анны, и, надкусив кусок теплого хлеба с идеально прожаренным антрекотом, я благодарно посмотрела на Анну.

— Вкусно очень. Спасибо… Слушай, нам ехать триста с лишним километров, расскажи, что же это за место, куда ты попала?

Анна уверенно вела машину, скосив на меня глаза, улыбнулась и без предисловий начала…

— Зона Топь занимает площадь в двадцать квадратных километров. Отдельно — Зона с рудодобывающими разработками, отдельно — жилой поселок Топь…

* * *

Зона Топь занимает площадь в двадцать квадратных километров. Отдельно — Зона с рудодобывающими разработками, отдельно — жилой поселок Топь…

В Зоне добывают ту самую руду, которую затем частично здесь же перерабатывают, а полученный продукт может использоваться и в космосе, и в медицине, и в бомбах. Как фишка ляжет, как совесть подскажет, за что больше заплатят.

Рабочая сила — двести человек, зэки, осужденные на пожизненное заключение. Охрана — четыреста военных, призванных служить в конвойные войска и оставшихся на сверхсрочную службу. Начальники — кадровые военные, обученные специфике охраны спецобъекта. Еще семь человек числились за научными геологическими лабораториями, а пятнадцать — за медицинским отделом. На бытовом обслуживании зэков, охранников и самих себя трудилось пятьдесят человек.

Точное количество людей, находящихся на территории Зоны, знали только три человека. Первый — начальник всех подразделений Зоны и ее фактический владелец, генерал-лейтенант военно-медицинской службы Аристарх Кириллович Лоретов. Второй — начальник медицинской службы, он же главврач полковник Геннадий Лебедев и третий человек — начальник охраны, подполковник Григорий Арцибашев.

В поселке жили жены охранников и врачей, вольнонаемные для работы на фабрике-кухне и в прачечной и те, кто остался здесь после окончания службы.

Причины для того, чтобы остаться здесь жить, у каждого были свои, но доминировали две — медицинские показатели и очень высокий уровень заработков. Такую бытовую устроенность и великолепные дома в азиатской части России мало кто мог себе позволить.

Поселок и Зону Топь Аристарх Кириллович в течение двадцати лет методично подминал под себя. Он давно понял, какой потенциал содержит в себе местность с редчайшими данными, особенно в медицинском смысле.

О разработках месторождения, которое за семь последних лет сильно истощилось, начальство в Москве постепенно стало забывать. Генерал сознательно занижал показатели, а прилетающие контролирующие комиссии он скупал на корню, предлагая такие деньги, что «не взять» мог только отчаянно правильный военный. Один раз, правда, полоумный полковник взятку не взял, и вертолет, на котором он летел до ближайшего крупного аэропорта, случайно взорвался в воздухе.

Зону генерал и Геннадий постепенно перепрофилировали в Медицинский центр по изучению влияния радиации на человеческий организм. Проверяли действие различных медикаментов, составляли новые. Результаты исследований впечатляли. Биоматериалы продавались в основном в Японию, фантастическая цена покупателей не смущала.

Геннадию не давал покоя тот факт, что на основе вытяжек, сделанных в его лаборатории, один из японских медицинских центров делал лекарство, которое сначала стабилизировало работу больного органа — например печени, легкого или сердца, — а затем начинало «вычищать» больные или злокачественные клетки. В конечном итоге, дальнейший прием лекарства приводил к омоложению всего организма. Но как?

Аристарх закупил партию лекарства, и в его Центре провели десятки анализов. Но что-то не состыковывалось. Оставалось непонятным, откуда бралась одна из составляющих.

Анна узнавала все это постепенно, не особенно вникая в поселковые новости. Центром ее внимания стал муж Григорий, которого она любила, как могут любить закомплексованные женщины с физическим недостатком своего соседа-красавца, бабника и выпивоху.

Но чем больше Аня старалась быть идеальной женой, тем больше… спала. Сонливость стала наваждением. Ночью сон Анны занимал, как и положено в медицинских учебниках, восемь часов, но дневной сон увеличивался каждый день на четрые-пять минут. Скоро Анна засыпала на ходу в прямом смысле слова.

В Зоне сложно было удивить отклонениями, но случай Анны был нетипичен. Геннадий, обследовав Анну три раза, забрал ее в медблок для наблюдений.

Аня переезд в Зону восприняла спокойно. Закрыла глаза в своей кровати, заметив пятно на обоях в неяркую полоску, а открыла в незнакомом помещении с зелеными крашеными стенами, без единого пятнышка.

Одна из стен блока, куда ее поместили, была натянутой толстой пленкой, и за нею виднелась пустая кровать, застеленная по всем больничным правилам. Сквозь соседний отсек был смутно виден следующий.

Над Аней склонилось лицо Гены во врачебной шапочке.

— Теперь будешь спать под моим чутким руководством.

— Угу, — согласилась Аня и закрыла глаза. На неделю.

Из окна кабинета Григория просматривалась капитальная каменная вышка с лазерной и пулеметной установками, часть дальнего бетонного забора и бок полукруглого ангара.

В самом кабинете на ободранных желтых столах стояла современная офисная аппаратура, на стене висел телевизор. В углу красовался высокий оружейный сейф, на нем синяя вазочка с синтетическим букетиком.

Григорий, подперев кулаком подбородок, смотрел телевизор. Ему не хотелось ехать в пустой дом. За полгода, прошедшие после приезда Анны, он так привык к жене, ставшей близким другом, что теперь просто жил в Зоне, и каждые три часа заходил в медицинский блок, где спала Анна.

Григорий видел, что с первого дня пребывания в Топи Анна менялась. Сначала это было видно только ему, а через полгода и всем в поселке. Кожа Анны стала бархатной, увеличилась грудь. Анна прибавила в весе и выросла на четыре сантиметра. Гена, укладывая ее в медблок, обещал еще большие изменения.

Григорий переключил телеканал и, не видя, смотрел очередной криминальный сериал. На столе зазвонил телефон.

— Алло.

— Григорий Анатольевич, у нас драка в шахте. Серьезная.

— Выхожу.

Проходя по длинному сферическому коридору, Григорий застегивал серебристый скафандр и слушал шаги охранников за собой. Влево отходил рукав коридора в научный отсек геологов, оттуда донесся тонкий женский крик, но Григорий его не услышал, при входе в лифт скафандр автоматически заблокировался и на несколько секунд отключился от связи.

В научной лаборатории геологов горел беззвучный ровный свет. За десятиметровой прозрачной стеной пустого бункера в огромный конвейер сыпались измельченные куски руды из подведенных шахтосборников.

Ольга смотрела на серо-бордовый песок, бесконечными горками плывущий перед ее глазами в желобе конвейера. Не хотелось видеть мониторы компьютера, не хотелось общаться с ассистентами. Хотелось заснуть и забыться, провалиться в беспроблемную муть. Ровный гул работающих компьютеров раздражал позвоночник. Ольга терпела, сцепив руки. Защитное стекло скафандра искрилось бликами, датчики мигали в норме. Ольга почувствовала сводящее с ума щекотание по позвоночнику.

Охранник вздрогнул от женского крика, быстро отложил учебник английского, подскочил к Ольге, та кричала на одной ноте, зажав шлем руками. Охранник несильно, скользящим движением, ударил ее в солнечное сплетение. Ольга обмякла.

Охранник нажал на кнопку рации.

— Медблок? У старшего инженера приступ, пришлите санитаров… Нет, ничего не разгромила, не успела, я ее вырубил.

Охранник сел около Ольги и на всякий случай держал за руки. Ассистенты Ольги остались на своих местах за компьютерами, не отвлекаясь от работы.

Григорий спускался в лифте. Трое охранников в серебристых скафандрах напряженно сопели за его спиной. Лифт остановился, и охранники рассредоточились.

Шахта, метров пять в диаметре, уходила вдаль на многие сотни метров. Светящиеся ожерелья фонарей сверкали на потолке, разветвляясь и пересекаясь. Снизу серебристые рельсы сходились в темноте в точку перспективы.

Вагонетки в шахте были остановлены, около крайнего вагончика лежал рабочий в сером скафандре. Два охранника прижали пятерых рабочих-зэков к стене выработки.

Григорий оценил обстановку как спокойную.

— Двадцать второй, доложите о происшествии.

— …А это… Вон этот вон того куском породы по шее съездил. Кусок был килограммов на тридцать.

— Разгерметизация была?

— Вроде нет, но шлем треснул.

Григорий хотел плюнуть, но вспомнил, что в скафандре.

— Тогда какого… панику подняли. Согласно инструкции, надо было и раненого, и напавшего поднять наверх, чего нас-то вызвали?

Второй охранник вздохнул и флегматично объяснил:

— Григорий Анатольевич, двадцать второй у нас новенький. Значит, тот, что лежит, это Лёнчик Бессмертный, а долбанул его вон тот, который у стены, не помню, как зовут. Бессмертный всех рабочих постоянно шпыняет, издевается. Ну, я вам докладывал… Короче, у одного нервы сдали, и он Лёнчика огрел от души.

Григорий подошел ближе к лежащему. Шлем не просто треснул, он раскололся.

— Бригаде работать, раненого в медблок. Мордобойщика… да хрен с ним, пусть тоже вкалывает.

В медблок в бокс осмотра вышел Геннадий, за руку поздоровался только с Гришей, остальным просто кивнул. Он подошел к каталке и снял с раненого шлем.

— О, Лёнчик. Упал он, что ли?

Григорий положил свой шлем на врачебный стол и устроился рядом на стуле.

— Нет. Его рабочий куском породы приложил. — Он махнул охранникам у двери. — Ребята, можете идти.

Геннадий прошелся пальцами по ране на голове пострадавшего, осмотрел синеющую шею.

— Шея сломана, сотрясение мозга, но, скорее всего, не помрет. Представляешь, Гриша, этот парень уже целый год в Зоне, и ни одного симптома лучевой болезни. Охранники прозвали его Бессмертным.

Григорий слушал Геннадия, разглядывая свою руку. На бледной коже вились темные волоски, среди которых появились седые.

— У тебя, Гена, тоже нет симптомов. Нам всего по тридцать восемь. Только ты выглядишь на тридцать с небольшим, а я на все сорок пять.

Сказал он это спокойно и обреченно.

Геннадий сел за свой стол к компьютеру, открыл файл «карточка больного», на друга не смотрел.

— Гриша, я не единственный такой. А ты пока здоров. Водку меньше жри! — неожиданно закричал он и тут же успокоился. — В отпуск съезди на море, а лучше на океан, попей соков вместо коньяка.

— Ладно, хватит меня лечить, — зло оборвал Григорий. — Что там, с этим, с уникумом?

Достав из кармана халата пачку сигарет, Гена вдохнул запах табака и убрал пачку обратно. В подземных лабораториях не курил даже он.

— У Лёнчика здоровье как у космонавта, и еще, как мне кажется, у него мозги начали лучше работать. — Гена говорил и печатал результаты обследования Лёнчика. Тот лежал без сознания, прерывисто дышал. — Феномен. Забыл сказать, Гриша, у Ольги опять приступ.

Григорий, задумавшийся о предложении Гены относительно отпуска, резко повернулся.

— Очередной или уже серьезно?

— Ну-у, сейчас ее просканируют… Ваня! — Медбрат, дремлющий над каталкой, вздрогнул. — Увози его в хирургию, сейчас будем накладывать гипс… А твоя спящая красавица, Гриша, начала чаще просыпаться, в последние два дня зафиксировано по десять минут бодрствования плюса в сутки. Надо же было такое сокровище из Москвы привезти. Из гусеницы в бабочку. Тоже ведь, феномен. На Анне человек десять могут докторскую защитить. Годик не буду ее из Зоны Топи выпускать, нельзя ей пока. Ты чего?

Григорий встал, взял со стола шлем.

— Мне в отпуск пора, а без нее никуда не поеду. Мне без нее плохо.

Анна проснулась и сразу зашла в соседний бокс, за пластиковую перегородку. За двое суток пребывания Ольги в медблоке женщины рассказали о себе все, что вспомнили. К ним часто заглядывал здоровяк Лёнчик. Он вел себя вполне приемлемо, только два раза в день, утром и вечером, предлагал Ольге трахнуться. Ольга, читая очередной журнал по минералогии, неспешно посылала его на фиг.

Ольга действовала на Лёнчика просто гипнотически. Дело было даже не в ее внешних данных, хотя по современным стандартам она считалась красавицей, дело было в том, что она очень резко на него реагировала. То кричала, чтобы он отстал, и била по рукам, а то могла прижать его голову к своей груди и жалеть: «Ах ты мой придурок. Никому-то мы не нужны, никто нас, моральных уродов, не любит».

Ее истеричность его не раздражала. Она была первым и пока единственным человеком, который был к нему, действительно никому не нужному, не равнодушен. Он готов был пойти и сделать все, что она скажет: убить охранника или спасти человечество.

Со вчерашнего дня он даже начал читать статью в научном журнале. Было скучно, но он терпел. Еще год назад он не смог бы прочитать больше десяти страниц любой книги за один раз, а сейчас почти все понимал.

Лёнчик прислушался. За толстым пластиком перегородки начался один из тех разговоров «за жизнь», которые вызывали у него особый интерес. Из тех рассказов, что он наслушался в тюрьме, в простой зоне и особенно здесь, можно было написать многотомный бестселлер. Лёнчик отложил раскрытый журнал и заглянул в женский бокс.

Аня, сидя в постели, накладывала крем на лицо, Ольга просматривала распечатки данных из своего отдела.

— Я, Анечка милая, была патологически ревнивой. На меня иногда страшный псих находит. Муж говорил, что мне лечиться надо, а я стеснялась… Короче, прирезала я его, кобеля со стажем.

Из рук Анны на одеяло выпала баночка с кремом.

— И тебе за это пожизненное дали?

— Нет, не за это. Сидя под следствием, я постоянно попадала в тюремный изолятор, за плохое поведение… И меня изнасиловал охранник. Он постоянно приставал… Понимаешь, если б я выждала и сделала заявление… но опять псих нашел, и я убила его. Заранее скрутила из рубашки жгут, припрятала под шконку, дождалась его прихода, и после того как он в очередной раз меня изнасиловал и расслабился, я его придушила. — Заметив, как Аню передернуло от отвращения, Оля усмехнулась. — Не переживай, Аня, он был толстый, потный, так противно вонял!

— Перестань! — Аня впервые заметила в красивом лице Ольги что-то неприятное, жестокое. Но настроение Ольги переменилось, и жестокость исчезла.

— Не бери в голову, Аня. Короче, меня отправили в психушку и поставили диагноз, при котором меня никогда бы не выпустили. Короче, пожизненное.

Аня переставила на тумбочку баночку с кремом и зеркало, села удобнее.

— Оля, а как сюда попадают?

— По-разному. После объявления пожизненного ты для общества исчезаешь. Больше ни писем, ни свиданий… Очень тоскливо. И тут, как рояль из кустов, появился Аристарх, заявил, что берет меня на работу. Три года назад это было, в мае.

— Мне Гриша говорил об Аристархе, он ученый…

— Аристарх, Анечка, это Хозяин Зоны. Он научный руководитель разработки месторождения и медицинских исследований радиоактивного облучения организмов.

Вглядевшись в перспективу прозрачных перегородок с отсеками пока пустых кроватей, Аня понимающе кивнула.

— Да, организмов здесь много.

— Вот именно. Рабочих лечат редко, самое популярное средство — крематорий. А радиоактивный пепел продают в совхозы, на удобрение. — Ольга посерьезнела. — Мне терять нечего, мозги окончательно отъезжают. А ты уходи отсюда прямо сейчас. Самое страшное здесь — внимание Аристарха. Ты мне веришь?

— Конечно, верю. — Аня протяжно зевнула. — Только я сейчас уехать не смогу. Я опять засыпаю.

Она устроила голову на подушке, закрыла глаза и моментально заснула.

Ольга посмотрела на нее с тихой завистью и взяла в руки журнал. Над ее кроватью наклонился Лёнчик.

— Знаю классное средство для поднятия настроения.

Ольга оглядела Лёнчика. Дурак, конечно, но уж очень хорош.

— Пойдем на твою кровать.

Утром Аня проснулась с ощущением надвигающейся опасности. С самого утра она ходила за Геннадием по коридорам лаборатории и нудела: «Отпусти меня домой, мне там спать удобнее. Ну, отпусти меня, Гена, я ж стала просыпаться и теперь тебе покоя не дам». Геннадий сломался к двум часам дня.

— Достала. — Он притянул Анну к себе и поцеловал в макушку. — Езжай домой, но я к тебе ежедневно буду наведываться.

Анна запрыгала от радости, выхватила из кармана Гены телефон и позвонила Григорию. Вернувшись в медблок, она обцеловала Ольгу и, в медицинском халате и казенных тапочках, побежала к проходной.

Из административного здания из окна своего кабинета за ее пробегом следил Аристарх.

К Анне, подпрыгивающей от холода первых морозцев, подъехал сверкающий чистотой вездеход. Из салона выскочил радостный Григорий, обнял жену, не стесняясь, поцеловал у всех на глазах и помог забраться в машину.

Аристарх взял телефонную трубку.

— Гена, ты обработал Ольгино сканирование? — Слушая ответ, он выпил полную стопку коньяка. — Ага, отлично. Вижу, из медблока Гришина жена выписалась, а я и не знал, что она у тебя наблюдалась. Помню ее. Весной приехала заморыш заморышем, а теперь просто Клаудиа Шиффер. Подготовь-ка мне ее анализы.

Положив трубку, Аристарх взял хрустальную бутылку и, как всегда, наполнил три серебряные стопки. Он знал реакцию Геннадия на свое приказание. Но разительные перемены во внешности Анны, в параметрах тела, не могли произойти «просто так». И феномен «бабочки» подлежит исследованию.

Григорий довез Анну до поселка и сразу уехал обратно в Зону.

Анна новым взглядом оглядела свой дом. Просторно, чисто и неуютно. В кладовой стояли нераспечатанными три ящика, которые мама недавно переслала из Москвы.

Анна задействовала все — расшитые, плетеные и вязаные салфетки; три картины с итальянскими пейзажами «под Брюллова»; подсвечники, каминные часы, высокие вазы.

Захотелось праздника. Анна сбегала в армейский магазин, купила вино.

В гостиной на стол была выставлена парадная посуда, в вазы поставлены ветки кустарников с желтыми и красными листьями, в подсвечники — витые свечи.

Зазвонил телефон, и Анна радостно сообщила маме, что у нее все хорошо. Отец забрал у Валерии Николаевны трубку и долго выспрашивал о здоровье, об отношениях с Григорием, об обстановке в поселке. Он, конечно же, больше слушал голос дочери, чем ее слова «отлично, замечательно, прекрасно». Анна в момент разговора была блаженно радостной, и даже через три тысячи километров ее настроение передалось отцу.

Анна не стала рассказывать родителям о том, что почти месяц спала и теперь меняется на глазах — ввысь и вширь. Нужно сфотографироваться, и только потом радовать.

Самую большую картину Анна повесила над столом, вторую — над диваном, а когда вешала третью, между шкафами, — приехал Григорий.

Он вошел в комнату и остолбенел. Сервированный для ужина стол, бутылка дорогого вина, зажженные среди ясного дня свечи… А в углу, между шкафами, незнакомая стройная девушка в шелковой ночной рубашке стояла на цыпочках на стуле и вешала картину. Ночнушка задралась «по самое не могу», из декольте рвалась на свободу высокая грудь.

Девушка повесила картину, поправила густые волосы и улыбнулась Григорию.

— Гриша, давай сегодня в гости не пойдем, давай кого-нибудь к себе пригласим.

Расстегнув пуговицы форменной куртки, Григорий вытер пот со лба.

Он подошел, обнял свою жену и почувствовал под шершавыми от мозолей ладонями шелковую ткань рубашки и теплоту женского тела.

— Никуда не пойдем и никого приглашать не будем.

Анна обняла его за шею голыми руками. Григорий отнес жену на кровать и начал целовать.

Никакой боли не было, только животное, сладкое наслаждение, при котором понятие стыда уходило в небытие. Наконец-то была свобода в действиях рук и в поцелуях. Свобода выражения своих эмоций.

Как же великолепно было видеть затуманенные страстью глаза любимого мужчины. Тело Григория оказалось гораздо мощнее, чем думала Аня. Он действовал со всей нежностью, боясь причинить боль, но вскоре перестал осторожничать и любил Анну так, как ни одну женщину. Анна плакала от счастья.

Когда через два часа Григорий заснул, Анна сходила в ванную, вымылась и вернулась в кровать с решительным намерением. Он провела руками по груди мужа, по животу, опасливо погладила между ног, изучая родное тело.

Григорий проснулся, увидел над собой Анну.

— Так не бывает…

— Бывает. Когда ждешь этого полгода каждый вечер и каждое утро, бывает. Просыпайся, мой любимый.

* * *

Список, выданный Аристархом, включал четыре адреса детских домов, в которых были официальные отделения для детей, рожденных от родителей с последствиями лучевых болезней.

В Минск Лёнчик решил не соваться, в столице все-таки мог царить хоть какой-то порядок, другое дело на периферии; он сразу направился в Гомель.

Там он, не теряя времени, лихо объехал два детских дома, решительно вламывался внутрь и спрашивал дежурную сестру или охранника, интересуясь, как записаться на прием к заведующей по поводу усыновления ребенка. Тетка или охранник, вначале смотревшие волком на богатого и самоуверенного красавца, при виде нескольких «зелененьких» тут же меняли тон и даже разрешали посмотреть на детишек через ограду.

Одного посещения хватало, чтобы понять: если у некоторых воспитанников и есть некоторые способности, то это не совсем то, что искал Лёнчик. Не «пробивало» его рядом с детьми, и все. Пару раз он чувствовал, что от ребенка «тянет» или он «фонит», но не настолько, чтобы рисковать и тащить его в Топь через Белоруссию и всю Россию.

В гомельской гостинице со спартанской обстановкой Жора, приодевшийся в новый джинсовый костюм, купленный на авансовые деньги, разложил на журнальном столике карту Белоруссии, рядом водрузил пакет с пирожками, купленными за смешные деньги.

— Лёнчик, послушай тертого бродягу. Если тебе нужен ребенок с отклонениями, то чего маяться, давай сразу поедем вот сюда, ближе к границе зоны отчуждения. — Жора разломил пирожок с капустой, с удовольствием понюхал начинку. — Свеженький… Так вот, в списке указано вот это село. Наверняка срань господня, куда засунули всех особенно недоделанных детей.

Лёнчик покосился на карту и тоже взял пирожок.

— Поехали. За сколько мы сможем туда допилить?

Жора положил ладонь на карту.

— Два пальца и мизинец… Сто двадцать пять километров. — Он в минуту сжевал первый пирожок и взял второй. — Не зная точного адреса, да по здешним дорогам, которые местами отсутствуют, за три часа доберемся.

Лёнчик сложил карту, убрал в сумку.

— Иди, рассчитывайся и поехали.

— А ужин? — Жора возмущенно потряс надкушенным пирожком. — Ты меня в пути кормить обещался.

— «Макдоналдсом» перебьешься.

В нужном географическом пункте оказались ровно через три часа. Особо не переживая, как им здесь удастся устроиться, Лёнчик зашел в сельский магазин. Продавщица, разведенная молодуха, восторженно замерла, глядя на него.

Двухметровый незнакомец с длинными медными кудрями, спадавшими на широкие плечи, с узкой талией и накачанной мускулатурой, одетый не как все, в джинсы и футболку, а в легкие брюки и рубашку, не застегнутую на загорелой груди с золотой порослью мягких волос, этот образчик журнального идола спросил обыденным голосом:

— Где у вас тут детский дом?

Лёнчик спросил с печальным видом и, дождавшись неопределенного взмаха пухлой руки вправо, вышел из магазина. У прилавка остался Жора, момент появления которого продавщица не заметила. Жора, подражая Лёнчику, носил куртку прямо на голое тело, застегнув только нижнюю пуговицу, но при наличии животика и короткой шеи, бедняга выглядел карикатурно.

— Девушка, нам бы пива, колбаски свежей, хлеба и узнать, где здесь можно остановиться на пару дней.

— Вы из России?

— Да. — Жора положил на прилавок пятьсот рублей. — Подскажете, у кого можно переночевать? Желательно две комнаты, на крайний случай одна, но с двумя кроватями.

— А чего он… — продавщица кивнула в сторону «Тойоты», — про детский дом спрашивал?

Жора облокотился о низкий прилавок, отставив толстый зад и делая скорбный вид.

— Ищет. Ребенка своих друзей ищет. Но об этом я рассказывать не могу, он не разрешает. И знаете, дайте-ка мне три бутылки водки. Вечером с хозяевами посидим, если вы нам с ночлегом поможете.

Молодуха, кивая в такт словам Жоры, вытерла руки и сняла халат.

— К подруге моей пойдем. У нее не дом, а дворец. Я поговорю, и она сдаст. — Продавщица огладила свое ситцевое цветастое платье, бюстом шестого размера вытиснула Жору на улицу и навесила огромный амбарный замок на засов. — Отлучуся с вами на полчасика.

Жора открыл перед перезревшей девицей дверцу автомобиля.

— Леонид, девушка согласилась нам помочь.

— Ага, — подтвердила продавщица и больше ничего не смогла сказать. От восхищения.

Подруга продавщицы за время обсуждения проживания в ее доме смогла выдавить из себя только два слова: «Запросто живите» и смотрела вбок, боясь обмереть от влюбленности.

Устроившись на постой, Лёнчик сразу же пошел к детскому дому. Жора остался «на хозяйстве».

Сентиментальность у Лёнчика наличествовала как раз в том процентном соотношении, в каком она присутствует у тиранов. То есть распространялась на котят и кошек, на щенят, на два-три десятка вида цветов и иногда на детей трехлетнего возраста, научившихся самостоятельно ходить на горшок. Остальной части флоры и фауны планеты Земля доставалось раздражение, гнев, редко умиление, но чаще всего — равнодушие.

С абсолютным равнодушием он наблюдал за жизнью детского специального дома в пятидесяти километрах от Славутича.

Дети особо страшными отклонениями не пугали, процент странностей во внешнем виде и в поведении ненамного превышал обычный уровень среднего детского дома.

Два длинных барака с подгнившими крылечками разделяло метров пять. На окнах висели тюлевые занавески в оборках. Забора вокруг бараков не было, и детишки не только копошились на детской площадке, но и спокойно уходили в лес, притаскивая оттуда ягоды, грибы и красивые коряги.

Уже метров за десять от бараков «потянуло». Лёнчик остановился, оглядел детей на площадке. «Тянуло» оттуда, но еще больше из самого здания.

На крыльцо вышла женщина в синем сатиновом халате с пуговицами в два ряда. Лёнчик не раз видел таких. Крепкая, лет пятидесяти, с выражением лица неподкупного инспектора благотворительных столовых. На нее обаяние Лёнчика могло не подействовать. Рядом с женщиной появилась воспитательница помоложе, точно в таком же отглаженном синем халате. У той выражение лица было не лучше — фанатичка, собравшаяся положить собственную судьбу на алтарь педагогического подвига.

Ловить здесь сегодня было нечего. Лёнчик медленно повернулся и пошел обратно.

Вечером Жора развлекал продавщицу и ее подругу, подливал водочку, нахваливал рассыпчатую картошку и домашнюю колбасу.

Когда Лёнчик отправился спать, Жора рассказал такую душещипательную историю, что молодые женщины утирали льющиеся потоки слез с раскрасневшихся лиц и клялись помочь.

Легенда звучала так: у Леонида был друг в армии. Потом судьба их развела. Леонид остался в России, а друг вернулся в Белоруссию. Год или два назад друг погиб в автокатастрофе, у него остался ребенок. Ребенок больной, от него в свое время отказалась мать. Лёнчик, парень не бедный, посчитал своим долгом найти ребенка и помочь чем сможет.

На вопросы — сколько лет ребенку, какой диагноз, и вообще, девочка он или мальчик, Жора ответить не мог. Оказывается, Лёнчик скрывал данные, боялся, что ему навяжут другого ребенка, подтасовав факты. Он сам опознает дите, как только увидит.

Жора вещал с наслаждением. Как большинству мужчин, не имеющих детей, ему было наплевать на чужих больных детей, ему хотелось тугую продавщицу на ночь. И он ее получил.

К одиннадцати часам утра все знали о поисках приехавшего из Москвы парня и сочувствовали ему. Скептически относились только заведующая и ее заместительница. Они верили, что только здесь, в детском доме, под их личным присмотром, детям будет хорошо.

Жора съездил на соседнюю железнодорожную станцию, прикупил на рынке новенькую яркую корзину, сапоги по колено и брезентовые штаны местного производства. Лёнчик тут же переоделся и отправился в лес. На охоту.

Лёнчик сделал вид, что он как бы грибник. То есть он знает, что все знают, кого именно он ищет, но соблюдает осторожность.

Собрав валежника, Лёнчик развел костер на ближайшей к детскому дому полянке, сел на пенек и стал ждать. Светило, припекая, солнце, шумели деревья. Лёнчик заметил сбоку два подосиновика. Один взрослый, с полностью раскрытой шляпкой, яркого темно-оранжевого цвета, второй поменьше, с еще прижатой к ножке бордовой шляпкой. Но вставать и срывать грибы было лень, и Лёнчик сидел на пеньке, подкидывал в костерок сухие ветки, пил минеральную воду.

В два часа дня к нему вышла четырехлетняя девочка в застиранном платьице. Косящий взгляд, нескоординированность движений, подергивание головы. Его «пробило». «Пробило» так, что он чуть не упал с пенька. Он протянул к девочке руку.

— Как тебя зовут?

— Таня.

У девочки были плохие зубы, изо рта потянулась слюна.

Он встал, залил оставшейся водой костер и взял девочку за руку.

— Пойдем.

Общественное мнение было полностью на стороне Лёнчика. Оформление прошло за два часа и две тысячи евро. Свои энергетические затраты Лёнчик в расчет не принимал, хотя пришлось напрячься, гипнотизировать, давить. Заведующая и помощница согласились оформить документы, когда увидели, как Танечка держится за Лёнчика.

Чувствуя каждой клеткой тела спасительную волну оздоровления от «дяди», она пыталась быть с ним в постоянном близком контакте, цеплялась за руку, держалась за штанину, забиралась на колени. Лёнчику было неприятно, но он терпел.

Две тысячи евро тоже сыграли свою роль. Именно эту сумму запросили строители за ремонт двух бараков с заменой всей сантехники.

Еще сто евро было потрачено на стол, устроенный в магазине. Продавщица, ее подруга и еще человек пять из тех, кто видел двух парней, «спасших» детишек. Все они считали, что помогли детям, создав нужное общественное мнение. А ведь так приятно чувствовать себя помощником в благородном деле.

Лёнчик, Жора и Таня ехали в это время в сторону другого специализированного детского дома, в ста километрах отсюда.

На новом месте Лёнчику и Жоре потребовался целый день и три тысячи евро. Отсюда он забрал пятилетнего Сережу.

Мальчик был так себе, не очень сильный, но, как говорят хозяйственные граждане, — надо брать.

В детском доме, размещенном в старой усадьбе, не ремонтировавшейся с двадцать четвертого года прошлого столетия, был стабильно ровный «дебильный» фон. Все без исключения дети слегка «фонили». Лёнчик взял Сережу, рассчитывая «прикормить» директрису и воспитателей. За предложенные деньги отсюда можно будет вывозить детей пачками.

Но, поглядывая на слюнявую Танечку и глупо таращившегося Сережу, Лёнчик не испытывал того чувства «глубокого удовлетворения», на которое рассчитывал. «Хорошо, но мало», — решил для себя Лёнчик.

Они возвращались в Москву через Минск, когда Лёнчик резко положил свою руку на руль автомобиля.

— Жора, стой!

Жора затормозил, несмотря на то что ехал во втором ряду. Дети, пристегнутые на заднем сиденье, дремали и даже не проснулись. Лёнчик смотрел назад. По тротуару шла пожилая женщина в джинсах старого фасона, но в кокетливой блузке, и вела за руки двух близнецов в морских костюмчиках. По лицам было видно, что с детьми не все в порядке.

Лёнчик не отрывал взгляда от мальчиков.

— Вот эти дети мне нужны. Они самые перспективные.

Паркуя машину к обочине, Жорик глянул на близнецов.

— Но они не детдомовские.

Лёнчик в упор посмотрел на Жору.

— В данном случае это неважно.

Руки Жоры упали с руля на колени.

— Да ты чего, Лёнчик? Это же похищение, киднепинг.

— Чего ты завелся? — Лёнчик не отрывал взгляда от детей. — Дли них мое похищение единственный шанс выздороветь.

— Вряд ли тебя поймут их родители… — Жора посерьезнел. — Нет, Лёнчик, я в такие игры не играю. И тебе не советую.

— Как хочешь.

Лёнчик вышел из машины. Идти напрямую к близнецам не имело смысла. Он купил шоколадное мороженое, надкусил — и вспомнился вкус детства. Мороженого Лёнчик не ел лет десять. Он не спеша поплелся за нужной ему троицей.

Женщина, тащившая за руки близнецов, разговаривала с ними, не переставая.

— …А после полезного завтрака опять будете заниматься. Кто хочет пить? — Женщина достала из сумки термос. — Бабушка сделала любимым мальчикам вкусный чай с полезными травками.

Мальчики посмотрели не на бабушку, а друг на друга. Один из них, не оглядываясь, выставил в сторону руку.

— Мо-ро-жно-о.

Лёнчик чуть не поперхнулся, поняв, что мальчики его почувствовали. Оба близнеца синхронно обернулись на него.

Бабушка, наливая в кружку чай из термоса, на прохожих внимания не обращала.

— Мороженое? Боже мой, какое счастье, вы наконец-то захотели чего-то конкретного. Я обязательно куплю вам, но перед завтраком в детском саду мы пьем чаек.

Близнецы, послушно выпив целебный настой, взяли бабушку за руки и пошли дальше, к подъезду серого дома.

Лёнчик посмотрел на вывеску: «Детский реабилитационный центр «Солнышко».

Он встал у витрины ближайшего магазина и наблюдал, дрожа от нетерпения. У подъезда затормозила одна машина, другая… Не выдержав, он подошел ближе к ограде.

Все дети Реабилитационного центра внешне страдали различными формами психического расстройства и все они «зашкаливали» потенциальными возможностями.

Лёнчик проглотил свой последний холодный кусочек лакомства. Он сюда придет завтра, а пока нужно подготовиться, ну, например, отправить в Зону Жору с детьми, чтобы руки были развязаны.

Бабушка завела близнецов в группу. Молодая директриса Центра, Валентина Сергеевна и пожилая нянечка, Тамара Алексеевна смотрели в окно.

Директриса, поправив шелковый шарфик на шее, застегнула верхнюю пуговицу светлого халата.

— Я, Тамара Алексеевна, что-то чувствую.

— Неприятности, Валентина Сергеевна?

— Пока не могу понять. Скорее опасность.

Валентина интуитивно чувствовала грядущие неприятности или победы. Она всю жизнь занималась детьми. Сначала с братьями, после школы — с детсадовцами. Поступила в педагогический, на отделение дошкольного воспитания.

Детский садик, в котором она работала несколько лет, собрались закрывать. Государственного финансирования на всех не хватало, а денег у родителей на полную оплату просто не было. И тогда Валентина придумала такое, отчего в тех госорганизациях, куда она обратилась, только затылки чесали.

— Мы согласны, но вот такая-то инстанция…

Через эту фразу Валентина прошла десять раз. Но документы собрала.

Странно и удивительно, но легче всего для осуществления идеи было найти деньги. Валентина решила перепрофилировать обычный детский садик в детское учреждение для детей с патологией, возникшей как последствие взрыва на Чернобыльской АЭС.

Швейцария, Международный детский фонд, Россия и два частных фонда дали деньги. Валентина лично разговаривала со всеми, убеждая необычностью раннего лечения детей с отклонениями.

В семье Вали было четверо детей. Она старшая, после нее — три брата. Двое — с отклонениями. Их родители на момент аварии на Чернобыльской АЭС жили в Славутиче. Как и все прочие жители города, не предупрежденные о катастрофе, эвакуировались слишком поздно.

С детства, возясь с братишками, Валентина заметила особый контакт между нездоровыми мальчиками на уровне подсознания. Им вместе было удобнее, они помогали друг другу.

Валентина убеждала всех в исключительном лечебном эффекте содержания детей с патологией в одном коллективе. Важна и особая диета, и специальные развивающие занятия, игры.

Эффект в ее садике регистрировали ежегодно. Медики удивлялись.

А теперь Валентина боялась неприятностей. Она только не знала, с какой стороны они придут.

* * *

Мы опять ехали. Я за рулем, рядом Кирилл, на заднем сиденье Анна.

Из проезжающего по соседней полосе междугороднего автобуса в открытые окна свесились пассажирки — от пятнадцати до пятидесяти лет и от нечего делать пялились на мою машину и на моего Кирилла. А он им, зар-раза такая, приветственно помахал в ответ. Злость, тихо дремавшая во мне, начала разрастаться и наливаться силой, но тут Анна постучала ладошкой по плечу Кирилла.

— Так что ты там говорил о бивнях?

Кирилл вынужден был отвлечься от пассажирок в автобусе и повернуться к Анне. То есть он стал на полметра ближе ко мне и даже, когда особенно увлекался рассказом, наклонялся к моему плечу.

— Так вот, слушай. Бивни мамонтов с каждым годом становятся дороже. В зоне вечной мерзлоты, в тундре, они пролежали десятки тысяч лет. И лежали бы еще. Но в последние пятьдесят лет многие захоронения ископаемых красавцев затоплены нефтью-сырцом. Это из-за варварских методов нефтедобычи. Специалисты утверждают, что бивни катастрофически гибнут. Помимо химического воздействия нефти на денту, повышается температура самой почвы и разрушается эффект вечной мерзлоты. Начинают жить обычные микроорганизмы, которые очень медленно, но все же разлагают бивни.

— Интересно.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. Анне действительно было интересно.

— И что из них делают? Фигурки-игрушки? Я как— то в ювелирном магазине ожерелье видела, очень симпатичное.

Кирилл поморщился.

— И это тоже. Но есть у них еще одно свойство, медицинское… Не могу точно сказать, не до конца понял и к тому же обещал не трепаться.

Анна посмотрела на автобус, в котором женщины не переставали всматриваться в наши окна, выглядывая Кирилла, и решила продолжить отвлекающий маневр.

— А почему была такая секретность с перевозкой?

Оранжевым светофором зажегся мой голос номер один: «Включайся! Тяни одеяло на себя, а то Кирилл рассмотрит какую-нибудь тетку из автобуса!», и я влезла со своими комментариями.

— Потому что замучились бы оформлять разрешение на вывоз. По сути бивни никому не нужны. Но как срабатывает инстинкт бюрократа? Если люди чем-то сильно заинтересовались, значит, надо содрать с них деньги. Сколько — никто не знает, как оформлять вывоз, тоже не ясно. Короче, связываться с местной администрацией — долго и дорого.

— Знакомая ситуация. — Аня достала из кармана шорт носовой платок и вытерла пот, выступивший над верхней губой. — И вы знаете, куда их продавать?

Я тут же почувствовала, что вспотела, и тоже достала носовой платок.

— Мы ехали под заказ. Правда, Кирилл?

Я промокнула свой лоб. Лицо Кирилла было так близко к моему. Не была бы я сейчас за рулем, полезла бы целоваться.

— Правда, — спокойно ответил он.

От его голоса меня окатило жаркой волной, и я опять взмокла, теперь точно не от жары.

Автобус с кокетливыми дамами наконец-то остался позади, и с правой стороны по ходу автомобиля потянулись торговые павильоны рынка.

— Машуня, давай тормознем, мне нужны средства гигиены, гели-дезодоранты и всякие майки-футболки.

Я поймала взгляд Анны в зеркале заднего вида и сделала преувеличенно удивленное лицо.

— С ума сойти! А я-то думала, что ты совершенно святая и из средств гигиены тебе нужна только колодезная вода.

Смех Анны разлился веселой волной.

— Не только. Еще я люблю вкусно есть, сладко спать, смотреть хорошие фильмы и читать полезные книги. А еще хорошее вино, дорогой коньяк и, наверное, мужчин. Во всяком случае, своего я очень любила, своего бывшего мужа… — Поймав в зеркале мой виноватый взгляд, отмахнулась. — Я уже отревелась по поводу Гриши, мне теперь почти не больно. А прокладки все равно нужны. Тормози, Маша.

— Ну, слава богу. А то я боялась, что ты ближе к ангелам, чем к нам, грешным.

Тихо улыбнувшись, Анна наклонилась ко мне.

— Если к ангелам, то не к белым и не к черным, а к серым ангелам.

Я разудало въехала на стоянку Торгового центра.

В магазине мы пробыли ровно пятнадцать минут. Я скупила все виды футболок и маек, которые могли на меня налезть, долго торговалась, высчитывая скидку.

Шорты и кроссовки я купила по тому же принципу — «чтобы влезло». Анна подошла к процессу более тщательно, выбрав всего две майки, шорты, коротюсенькую юбочку и туфли на низком каблуке.

Мы тут же переоделись в обновки. Аня в розовых шортах и в белом топике, я в шортах защитного цвета и в самой дорогой из купленных футболок. Футболка была не просто с глубоким декольте, но еще и с дырами в трех местах спереди и в четырех сзади. Каждая дыра сопровождалась прикольным рисунком и надписью типа: «Не плюй в колодец — сгодится водицы напиться», «Не стой под «стрелой» — убьет!» и так далее. А прорезанные дыры — видимо, для лучшего усвоения окружающими правил житейской мудрости.

— Тебе очень идет, — оглядела меня Аня. — Даже помолодела.

— Кстати, — я тоже оглядела Анну, — а сколько тебе лет?

— Тридцать один будет в этом году, — просто ответила Анна.

— Что?

В шортах, в обтягивающей майке, с двумя косичками, Анна «тянула» от силы года на двадцать три.

В голове вспыхнул оранжевый свет: «Она на год старше тебя». Голубой свет радостно завопил: «У-р-ра!» «Не «уракай», — охолонил болотный голос. — Выглядит-то она гораздо лучше и моложе».

Мы вернулись в машину. Я с четырьмя пакетами, Анна с двумя. За руль сел Кирилл.

Анна набрала телефонный номер из четырнадцати цифр с кодом Москвы и, дождавшись женского голоса, отключилась.

— Это я опять маме звоню, — как бы извиняясь, сказала Анна.

Отвечать мне было нечего, я ничего не понимала, и Анна принялась объяснять в своей неспешной манере.

— Понимаешь, я действительно очень изменилась, мое новое тело сформировалось окончательно. Я боялась испугать отца и высылала старые, первого года фотографии. Мне так хотелось приехать к маме с папой, обрадовать их… Но Геннадий запретил мне выезжать, это могло сказаться на моем здоровье. А родителей в Зону не пускали.

* * *

Новое тело Анны сформировалось окончательно. К тому времени исполнилось три года ее пребывания в той очень странной географической точке Земли.

Ее, припорошив гипсом, можно было выставлять в любом музее мира в качестве классической статуи и, наоборот, нацепив пару ажурных лоскутов, фотографировать для эротического журнала.

От нечего делать Анна увлеклась естественными науками. К ее услугам был бесплатный круглосуточный Интернет, бесплатные учителя иностранных языков, бесплатные консультанты в любой отрасли науки, а также неограниченное количество свободного времени и любящий муж, разрешающий делать все, что ей вздумается.

Своим родителям и сестре Григория, Наташе, Анна за последний год не прислала ни одной семейной фотографии. Маме и папе потому, что хотела приехать в Москву и «живьем» порадовать своим здоровьем, а Наташе с Павлом потому, что Григорий старел на глазах.

У него появились две крайне вредные привычки — он стал пить и ревновать. Анна старалась не читать нотаций мужу по поводу запоев, в Топи большая часть мужчин страдала этим российским недугом, а ревность поначалу ей льстила. Ее никогда и никто не ревновал. Некому было и не к кому. Она знала о своей невиновности, и страстные обвинения Григория ее просто развлекали. Особенно ей нравились сцены раскаяния и примирения, секс после них отличался остротой и, как шутил Гриша, разнузданностью.

В своем образовании Аня выработала стройную систему. Понедельник отдавался биологии, вторник — физике, среда — химии, четверг — иностранным языкам, пятница была спортивной, а суббота — семейным днем. Анна готовила королевские обеды, и в их дом заваливалось человек по десять. В воскресенье Аня лежала в кровати и «ленилась».

К ней в подруги набивались все тридцать женщин поселка, но Анна близко дружила только с двумя — с Аринай и Татьяной, но видела их редко, поскольку большую часть времени проводила в Зоне. А там самым близким человеком стала Ольга.

Ольга, загруженная работой, просиживала в геологической лаборатории по десять часов. Вечером, если не было занятий с Анной, она ложилась в своей комнате и тупо смотрела телевизор, наливаясь разбавленным спиртом, который ей разрешал брать из лаборатории Гена. Во время выпивки Ольга становилась веселее. Главное было — вовремя отследить момент, после которого она становилась агрессивной, лезла в драку или доставала Лёнчика придирками.

Лёнчик, давно переехавший в ее подземный «жилой номер гостиничного типа», ужинал, отбирал спирт и ложился рядом, просматривая очередную брошюру по проблемам крови. Он злился, когда Ольга через пять минут после секса засыпала, прислонившись к нему. Она слабела. При метре восемьдесят роста она стала весить пятьдесят килограммов и походила на мумию с живыми глазами. А Лёнчик здоровел, несмотря на то что каждый день у него брали по двадцать кубиков крови.

Весной Ольга стала сдавать на глазах. Началось облысение, общая слабость. Пальцы рук почти постоянно мелко тряслись, и появились симптомы склероза. Не давало умереть только ежедневное внутривенное введение крови Лёнчика. Нужно было увеличивать дозы, а лучше сделать полное переливание, но вмешался Аристарх. Порция крови Лёнчика делилась на две части, первая половина распределялась между ним и Ольгой, вторая уходила в хранилище для экстренных случаев. Аристарх вычеркнул Ольгу из списков получателей целебной доли, увеличив собственную дозу. Лёнчик молчаливо согласился.

Ольгу не поместили в виварий подземного бункера, ее организм ценности для Аристарха не представлял.

В том году генерал переложил на Григория все полномочия по добыче и частичной переработке руды, а сам полностью переключился на своих подопечных в бункере. Его коллекция разрослась до семи особей. Все, что выделялось из организмов подопытных, Аристарх отправлял в Японию.

Аристарх и Гена знали об опытах с омоложением во всем мире. Некоторые лаборатории существовали официально, большинство работало нелегально. Появившееся в той же Японии лекарство, стоившее баснословных денег, они закупили в большом количестве и исследовали по всем параметрам. Японская вытяжка была сделана на основе той, что производили в Топи, но была лучше. Сама по себе вытяжка не могла долго храниться даже в замороженном виде, она была нестабильна.

Расшифровать до конца состав и технологию производства ему не удавалось. А такое лекарство не только деньги. Это власть! Гена уже и название придумал — «Эйдос», философский термин, обозначающий способ организации объекта. Такое лекарство действительно «организовывало» организм на самоомоложение.

Следующим этапом было изучение регенерации. У одного пациента был отрезан палец на руке, у второго мочка уха, у третьего удалены две трети части печени.

Мочка уха отросла, печень регенерировалась в рекордно короткие сроки, палец не вырос.

Пациента, у которого после годичного пребывания в бункере интеллект атрофировался полностью, решено было разъять на органы.

Геннадий сделал запрос на пересадку органов. Предложений на каждый орган было от двенадцати штук до двадцати тысяч.

Через три дня тело бывшего заключенного, переродившееся за год в абсолютно здоровую, но безмозглую «тушку», расфасовали в десять контейнеров и отправили вертолетом в Японию. Там и денег больше предлагали, и лететь было ближе.

Через две недели стало понятно, что ни один орган не был отторгнут, а общее состояние больных улучшилось.

Аристарху предложили за следующего пациента миллион. Генерал запросил два, и ему заплатили.

Из Зоны Топь продали еще двух пациентов, и на этом расфасовку органов на время прекратили.

В мае Ольга уже не работала в лаборатории. Лён— чик выгнал ее из «номера», и она жила на медицинской койке, в медблоке.

Иногда Ольга ходила по коридорам и пела «Вот кто-то с горочки спустился…» и приставала к санитарам, то выпрашивая спирт, а то с сексуальными домогательствами. Спирт ей давали, от постельных утех с «мумией» отказывались. Иногда она пыталась ловить мышей, но Гена ей запретил. В медблоке не то что мышь, муравей не мог выжить.

Однажды утром Анна не нашла Ольгу. Настроив себя на позитив, она по привычке не детской, а генетической, возрожденной телевидением и модой на религию, перекрестилась и пришла к Лёнчику в кабинет, который ему выделили по личному распоряжению Аристарха.

В кабинете, обставленном новой мебелью, особо ценными был компьютер последнего поколения и высокие витрины-холодильники с пробирками крови всех ныне живущих в Зоне Топь.

Наклонившись к электронному микроскопу, Лён— чик капнул из пробирки на предметное стекло кровь заключенного из новой партии. Тут же в правом углу начали появляться цифры анализа.

Аня встала в дверях.

— Где Ольга?

Лёнчик, не отрываясь от микроскопа, отмахнулся от вопроса.

— Не мешай, работы много.

Анна подошла ближе к столу. В прозрачном боксе рядами стояли пробирки и прямоугольники предметных стекол с анализами крови, обязательными для сегодняшнего исследования.

— Лёнчик, я понимаю, что с Ольгой сейчас трудно общаться, но пока Аристарх раздумывает — спасать ее или оставить, как есть, я буду за ней ухаживать… Где она?

Разогнувшись от микроскопа, Лёнчик равнодушно посмотрел на Анну.

— Не ищи. Ночью ей стало плохо, ко мне приплелась жаловаться. Я решил, что хватит ей мучиться, и позвонил Аристарху, разрешение спросил. Он разрешил.

Анна, моментально отупевшая от непонятного разговора, следила за сильными, атлетическими руками Лёнчика. Он ввел фамилию исследуемого пациента и стукнул по клавише «энтер», данные из микроскопа автоматически перенеслись в компьютер.

— Что он разрешил? — не желая понимать, переспросила Аня.

— Разобраться с Ольгой. Я сам сделал укол. — Лёнчик привычно вскрыл очередную пробирку, капнул кровь на предметное стекло и поместил под микроскоп. — Она мне была благодарна, даже улыбалась.

Анна уже все поняла, но продолжала спрашивать.

— И где она?

Лёнчик посмотрел на Анну с удивлением.

— Дура, что ли? Где и все после крематория. В брикете с удобрениями.

Лёнчик склонился над микроскопом.

Постояв в тишине секунд десять, Анна медленно взяла со стола тяжелую папку с металлическими уголками и, развернувшись всем телом, размахнулась и ударила Лёнчика в лицо. Брызнула кровь из рассеченной брови и вспоротой щеки.

Лёнчик вскочил и одним ударом откинул Анну к двери, разбрызгивая кровь по стенам. Не желая продолжать драку, Анна выскочила из кабинета и побежала по коридорам в кабинет Григория.

Анна проплакала рядом с мужем весь день.

К обеду раны на лице Лёнчика затянулись, через два дня шрамы исчезли.

Отношения с алкоголем у Григория становились все теснее и теснее. Геннадий, тоже любящий вечерком пропустить рюмку граммов на сто пятьдесят, а в праздники упиться «в зюзю», на ежедневные пьянки до состояния «морда в салат» смотрел неодобрительно. Составить компанию соглашался не чаще одного раза в десять дней, но очень точно чувствовал, когда Григория «припирало» и была необходима медицинская помощь.

В аккурат перед этим моментом Григорий становился неуправляем и неприятен в общении. Зная за собой это свойство, он в дни особо жестоких запоев не показывался Анне на глаза, домой не приезжал совсем, прятался в Зоне.

Анна от теоретической части обучения перешла к практической и выпросила свободное помещение под лабораторию. Она проводила опыты с растениями, помещая их в различные отсеки с разными уровнями радиации и климатическими условиями. Ей за очень приличные деньги переслали семенной материал из Тимирязевки. Аристарх решил, что исследования, до которых у них с Геннадием не доходили руки, в связи с огромным объемом работы с «живым материалом», будут только на пользу. Поэтому ни с финансированием, ни со спецоборудованием у Анны проблем не возникало.

В один из страшно похмельных, напряженных для Григория дней к Анне в лабораторию пришел Геннадий. Встав за спиной Ани, он погладил ее по голове.

— Анна, его пора под капельницу, мы вчера договорились, а он не явился.

Анна рассаживала по минеральным кубикам-кашпо очередную сотню рассады бобовых, но тут же отложила брикет с почвой.

— Да как же, Гена, я его найду? Он от меня и вчера, и сегодня прячется. Я же в Зону разработок пропуска не имею. А свои, охранники, его не выдадут, он на работе-то держится, руководит.

— Ситуация хреновая. — Геннадий потрогал полуметровый ус растения, на котором не должно быть острого щупа, но он был. — Ничего себе, ты монстров растишь. Так вот, охранники не знают, где их шеф. А ты как-то мне говорила, что на Григория у тебя компас, чувствуешь, где он находится в любой момент.

Анна задумалась, сосредоточилась.

— Он в секторе бараков.

— Найди. — Геннадий щелкнул по щупу зеленого горошка, щуп возмущенно скрутился. — Твой пропуск оформлен на проходной. Грише необходима медицинская помощь.

Пройдя через проходную, Анна, чувствуя заинтересованные взгляды охранников в спину, уверенно пошла к баракам. Она принципиально не носила брюки и военную форму, как почти все женщины в поселке. Сейчас на ней было светло-зеленое трикотажное свободное платье с небольшим декольте и юбкой ниже колен. Но даже такое платье выглядело вызовом несвободе Зоны.

— Эй, Аня, туда одной нельзя!

Анна оглянулась. Эдик, которого Григорий звал по номеру, «двадцать второй», бежал за ней.

— Им же терять нечего, они все смертники!

Выставив вперед руку, Анна, остановила охранника.

— Эдик, не торопись. Если он и от вас решил спрятаться, то дело совсем плохо. Увидит тебя и в какую-нибудь дыру забьется, а ему помощь нужна. У меня рация, которую на КПП выдали, и я знаю, где находится «тревожная кнопка».

Эдик остановился и отдал ей честь. Анна улыбнулась и пошла дальше, к баракам.

Трое заключенных, бродивших в серых линялых робах по территории, испуганно посмотрели на Анну и шарахнулись в ближайший барак.

Примерно зная расписание выхода рабочих в шахту, Анна просчитала, что один из бараков пуст, в другом рабочие спят, а в третьем и четвертом они отдыхают, готовясь то ли ко сну, то ли к спуску в шахту.

Гриша, по ее ощущению, должен быть за крайним бараком, ближе к сектору отдыха, где стояли лавочки и красовались клумбы. На них высаживали забракованные в ее лаборатории цветы.

Анна шла вдоль стены барака и вытягивала шею, пытаясь узнать того, кто спал в нескошенной траве за клумбой. Она даже прибавила шаг, прокручивая в голове ругательный текст невнимательным охранникам, когда ей наперерез метнулся невысокий мужчина в темно-серой зэковской робе.

Что в этот момент происходило, Анна помнила отдельными кадрами. Первый кадр — человек кинулся ей наперерез. Второй кадр — мужские руки со вздувшимися венами обхватили ее ноги. Третий кадр — она летит к приближающейся земле, не успевая защитить лицо. Четвертый кадр — она лежит на боку, на заасфальтированной кривой дорожке и на нее сверху падает мужчина… вернее, безумно мерзкое существо.

Только здесь включились тактильные органы. Правое плечо ломило от падения, правую щеку саднило от «проезда» по шершавому асфальту, правое бедро онемело от удара о жесткую поверхность.

Кадр пятый — неровный треск разрываемой трикотажной ткани. Руки «особи» рвут платье на груди. Особь — мужчина, пожилой, плохо выбрит, отвратительно пахнет изо рта, разит больным потом. Мужичок небольшого роста, плотный, глаза под густыми, белесыми от седины бровями, нечеловечески алчны.

— Ах ты, сучка сладкая, попалась! Убьют меня теперь, зато глумиться буду, пока не остановят.

Кадр шестой — она хлыстом выбрасывает левую, свободную от падения руку, слева направо, по ненавистному лицу. Пальцы фиксируются на глазах напавшего и делают нажим за те доли секунды, пока мужчина не сбрасывает ее ослабевшую руку жестким встречным ударом в лицо.

Кадр седьмой — напавший падает и верещит недорезанным хряком. Он орет, держась за глаза. Приближается Эдик, за которым бегут еще четверо охранников. Анна видит, как над ней склоняется Эдик, один из охранников ударом ботинка откидывает мужскую особь в сторону, а трое других охранников пролетают дальше, вытаскивая из травы Григория.

Напавший зэк безостановочно голосит.

Анна не выколола садисту глаза, но сильно повредила. Аристарх не разрешил его уничтожение и поместил в свой подземный исследовательский виварий.

Нелюдь мужского пола, напавший на Анну, был осужден за серийные убийства. Он не был маньяком и совершил первое преступление из-за денег. Затем, как он утверждал, вынужден был убирать свидетелей, одного за другим. Четырех человек.

Судьи решили психушкой его не обнадеживать и дали пожизненное.

Анну он видел несколько раз через зазор в проеме ворот между научной и рабочей частями Зоны. Когда увидел жену начальника, идущую к баракам, его «переклинило», и он решил, зная, что жизни ему осталось не больше полугода, в последний раз попользоваться женским телом, а если повезет, то и помучить.

Геннадий зверел, отчитывая за невнимательность охранников, а больше себя за невольную провокацию проявлений особых свойств Анны.

Гриша, очнувшись под капельницей, узнав о происшедшем, не пил полгода.

Гена спрятал первичные и последние анализы Анны, стер в компьютере данные. Не помогло, Аристарх решил заняться Анной вплотную. Он велел привезти Аню лично ему, но вместо Ани к нему пришли Григорий и Геннадий. Гриша сел напротив академика, не дожидаясь приглашения.

— Аристарх Кириллович, вы мой начальник, вы хозяин Зоны. Но вы не мой и не Анин хозяин. Не надо проводить над ней никаких опытов. Она живой человек и не заключенная. Оставьте ее в покое.

— Я согласен с Гришей, — вступил в разговор Гена. — Не нужно трогать Анну, она ни в чем не виновата, ей просто повезло оказаться в нужном месте.

Начальник охраны и главный врач вышли, оставив Аристарха в недоумении. Ему впервые за двадцать лет не просто не подчинились, но и противодействовали.

Он решил пока не напрягать обстановку, он решил выждать.

* * *

Артема гнал вперед азарт. Он поверил предупреждению Лёнчика об опасности, исходящей от его скорой добычи… но — не до конца. Сам Артем, между прочим, не пальцем деланный, понимает, что к чему. Не хочет Лёнчик, чтобы он этой Анечкой попользовался. Надо же — совсем не трогать! А между прочим, договора о сексуальных вариантах не было совсем, а все что не запрещено — разрешено.

В адресе, написанном Лёнчиком, значилось — площадь Победы, дом один, дальше квартира и этаж. Артем не успел спросить, кто из родственников Анны там живет, но в любом случае проживать в сталинском доме по такому адресу — круто.

Новую машину Артем поставил на платную стоянку недалеко от Поклонной горы, нужный адрес нашел сразу. Прохаживаясь у соседнего подъезда, расположенного под прямым углом к Аниному подъезду и поэтому удобного для наблюдения, он настроился на долгое ожидание. Когда через пятнадцать минут во двор въехал джип «Мерседес» и из него вышла девушка в розовых шортах на бедрах и в легкомысленной футболке с голыми плечами, он глазам своим не поверил. Анна оказалась моложе и красивее, чем на фотографии. «Мерседес» тут же уехал.

Анна, подойдя к железной двери подъезда, остановилась. Артем понял: она не знает кода. А если не знает, значит, родственники дальние, и она там пробудет недолго. Идти за машиной не стоит, решил Артем, и сел на лавочку у соседнего подъезда.

Через два часа стало ясно, что родственники оказались гостеприимными. Сидеть на лавочке было жестко и боязно. Еще два часа Артем гулял по дворам, не выпуская из виду железную дверь подъезда.

Очень хотелось есть, но компаний, к которым можно было бы присоединиться, скинувшись на «беленькую», здесь не было. С собачками гуляли, детишек воспитывали, а вот нормальных мужиков, как у них во дворе в Перово, не наблюдалось… до половины десятого вечера. В полдесятого к Артему подошел низенький полупьяный дворник.

С ним Артем сговорился за пять минут и до часу ночи они и еще двое, материализовавшихся неизвестно откуда, собутыльников тихо пили водочку на лавочке под закусь из магазинных салатиков. Когда и в половине второго Анна не появилась, Артем попрощался с никудышными собутыльниками, поймал такси и отправился домой спать.

В семь утра он уже сидел в своей машине, страдал похмельным синдромом и боролся с дремотой. Страдать пришлось до двух часов дня.

Анна вышла из подъезда в короткой юбке, в легкомысленном топе, с сумкой в руке и воздушной походкой, как бы танцуя, пошла в сторону продовольственного магазина, расположенного в самом доме, рядом с проходной аркой. Помещение магазин занимал не больше двадцати метров, но из-за удобства расположения и высоких цен выручку ежедневно имел миллионную.

Артему было так плохо, что он не стал выдумывать хитроумных ходов, а просто поехал за Анной. В нескольких метрах от магазина стояло здание котельной. Артем выждал момент, когда Анна оказалась между стеной котельной и его автомобилем, выскочил, рубанул девушку по шее и быстро запихнул на заднее сиденье. Аккуратно выехав из двора, он остановился на соседней улице, быстро вколол Анне лекарство и, затащив в машину, усадил на заднее сиденье в позе спящей. Сумку запрятал под переднее сиденье.

Кутузовский проспект, как ни странно, был свободен, и до МКАДа Артем доехал за двадцать минут. Стрелка датчика горючего утыкалась в красную «заправку», пришлось заехать за бензином. Вставляя «пистолет» в бензобак, он посмотрел на заднее сиденье и встретился глазами с Анной. Она со спокойным удивлением смотрела на него, но не шевелилась. Артем был настолько горд собой, что ему срочно хотелось поделиться удачей. Он быстро выехал с автозаправки и затормозил через сто метров. Развернувшись к Анне, он радостно задышал тяжелым перегаром.

— Здорово я тебя, правда?

Анна молчала.

— Два дня высиживал, здоровьем рисковал! Ну что, будем развлекаться?

Анна неловко повернулась и чуть не упала на сиденье. Руки не слушались, тело не ощущалось, только сильно болела шея.

— Что вы мне вкололи?

— А фиг его знает. Попросил в аптеке снотворное посильнее, которое психам колют. Тебе тройную дозу вкатил. Дорого заплатил, но для тебя не жалко.

— Спасибо. Куда едем?

— На дачу ко мне. Подожди, я сейчас.

Он вышел из машины, пересел на заднее сиденье.

— Чего он на тебя взъелся?

— Кто? — удивилась Анна.

— Не дала, что ли?

— Чего не дала? — сонно переспросила Анна.

— А того, — Артем стал просовывать потную руку между ног Анны.

Она так испугалась, что он испачкает ее новую юбку, да еще волной пошел противный запах многодневного перегара, что правая рука ее ожила, и она быстро наложила ладонь на лицо похитителя. Артем отпрянул сразу, но все равно ощутил на лице многопальцевый раскаленный утюг.

— Ах ты, сука! Блядь!

Он ударил ее кулаком в лицо.

«Чего же эти гады меня называют сукой?» — подумала Анна и провалилась в ничто.

Артем подул на костяшки кулака. Плечи и оголенные руки Анны, сидевшей без сознания, были совершенной формы, бархатная кожа мерцала легким загаром. Артем провел по плечам ладонью, Анна не реагировала, видимо, он сильно ее приложил. Ладно, приручением этого красивого тела он займется потом, на даче. Сейчас пора ехать, а не отсвечивать на самой оживленной трассе страны.

Пересев на переднее сиденье, он посмотрел на себя в зеркало. На лице краснели четыре пятна, пятое горело под скулой. Болело сильно, но терпимо.

— Значит, Лёнчик предупреждал именно об этих ее гребаных вышибонах. Интересно, как она сможет обжечь, когда не сонная? Ладно, перетерплю и отыграюсь.

В дачном поселке по случаю четверга народу на участках копошилось не очень много, к тому же начал накрапывать дождь. Но Артем решил перестраховаться и загнал машину на участок, за дом. С трудом затормозив по мокрой траве, он достал из бардачка бутылку водки, вскрыл пробку, сделал глоток, затем еще, а потом отхлебнул столько, что закашлялся. Обратно отправить водку в бардачок не поднялась рука, и он засунул ее в карман.

Вывалившись из машины, Артем отпер дверь дачного дома, сделанного по типу деревенского, с печкой и сенями, пробежал в комнату и открыл подпол. Оглядевшись, он сдернул со стены пыльный ковер псевдоперсидской расцветки и кинул вниз. Затем бросил туда же подушку и одеяло, которые стащил с не застеленной после предыдущего посещения кровати.

Пройдясь по комнате, он заглянул на кухню. Достав бутылку из кармана, отпил и задумался.

— А как я ее буду кормить? Ошпарит ведь. Значит, воспитывать ее надо, не прикасаясь к телу. Ничего, я умнее любой дуры-бабы, и с этой извращенкой-утюгом я справлюсь.

Хлебнув водки до тошноты, Артем быстрым шагом перешел из дома в сарай, взял ведро и собачью цепь. Вернувшись в дом и периодически прикладываясь к бутылке на два глотка, он спустился в подпол, расстелил на бетонном полу ковер, пристроил подушки и прибил цепь к несущей балке.

Из машины Анну тащить было тяжело, рыхлый Артем взмок и разозлился.

Спускаясь по лестнице в подпол, он не удержал девушку, и она скатилась на бетонный пол, сильно ударившись головой.

Он даже кровь не стал стирать с ее головы.

Купив в поселковом магазине две самые дешевые бутылки водки, Артем пешком дошел до собачьего питомника, который находился через поле, в полутора километрах от дачного поселка. Идти пришлось под проливным дождем. Артем путался ногами в высокой мокрой траве, допивал свою бутылку и разговаривал сам с собой.

— Я самый умный, я вам всем покажу…

В собачьем питомнике пахло, как в забойном цехе обанкроченного мясокомбината. Но Артем, все прошлое лето подрабатывающий в питомнике, запаха не замечал. Он пожал грязную руку пьяного парня, должность которого называлась «специалист-кинолог». Особо ничего не объясняя, Артем, рассчитавшись булькающей валютой, взял напрокат силок, длинную, полутораметровую металлическую палку с петлей на конце. Натяжение петли регулировалось на рукоятке. Не только собака, но и человек среднего роста в такой петле был совершенно беззащитен, при любом сопротивлении петля стягивалась на горле, и желание рыпаться у пойманного объекта пропадало.

На обратной дороге через поле, под дождем, он с особым наслаждением щелкал себя по мокрым брюкам силком.

— Я из тебя, стервы, беззубую сучку сделаю.

Перед тем как спуститься в подвал, Артем долго копался в ящиках старого шкафа. В нем он обнаружил баллончик с перцем и пластмассовые очки для токарных работ. Надев очки, он намочил полотенце и приложил к лицу.

Как только Артем открыл крышку подпола, Анна подняла глаза и громко спросила: «Что тебе от меня надо? Объясни спокойно, и мы сможем найти выход из создавшегося положения». Она сидела у стены на ковре, держалась за голову, слабо шевеля пальцами по волосам в запекшейся крови.

Что-то было в голосе Анны «неправильным». Не могла она разговаривать в слишком уверенном тоне, как бы на публику. Артем не стал отвечать на глупый бабский вопрос, спустился в подвал, подошел ближе и, хотя Анна попыталась закрыть рукой лицо, направил в упор струю едкого перца. Анна начала задыхаться. Артем отодрал ее руки, натянул на шею петлю и, схватив силок за длинный конец, привязал его к стойке лестницы.

С удовольствием оценив сделанное, он выбрался в комнату и оттуда крикнул: «Спокойнее надо быть, сука! Руки не распускать! Захочешь жрать — заори. А по нужде большой и малой — в ведро».

Анна не слушала его, задыхалась и размазывала слезы по лицу. Но не плакала.

— По какому направлению у вас дача? Куда вы меня привезли? Хотите денег?

— Денег? Направление? — И сидит Анна как-то неправильно, отставив в сторону руку, как будто на ней где-то микрофон… — Ах ты, хитрая тварь! Ты же на публику работаешь.

Плотнее приложив к лицу мокрое полотенце, Артем спустился в подпол и обшарил пространство рядом с Анной, топик и юбку. В юбке, с изнаночной стороны, был приторочен потайной карман, в нем и нашелся телефон. Необычный — большой плоский квадрат. Скорее это был мини-компьютер. И, что было совсем нехорошо, телефон был включен.

— Алло, как вас зовут? Мужик, давай поговорим по-человечески. Расскажи, в чем проблема…

Артем выключил компьютер-телефон и положил в свой карман.

— Ишь ты, разговорчивый.

Поднявшись из подвала в комнату, он, перед тем как закрыть крышку, нагнулся:

— И реши сама, что тебе выгоднее — сопротивляться или сразу стать умнее, то есть покладистой.

Глава 4

В Москву мы въехали со стороны Можайского шоссе. Когда проехали Поклонную гору, Аня, волнуясь, показала на высокий сталинский дом: «Перестраивайся на меленькую дорожку и сразу заворачивай в арку». Я посмотрела направо — ничего себе домишко! Свернув во двор, я затормозила у ближайшего подъезда. Аня взялась за ручку дверцы.

— Вы сразу уезжайте, ладно? Мне лучше одной…

Я обернулась, Анна сидела бледная.

— Позвони завтра.

— Обязательно. Все. Пошла.

Анна вылезла из машины, вытащила за собой спортивную сумку и пакеты с обновками. Она подошла к железной двери, подергала ручку.

Я опустила стекло, чтобы сказать, что сейчас во всех подъездах домофоны, но дверь открыла выходящая женщина, и Анна вошла в подъезд.

Чтобы ее не отвлекать своим присутствием, я вырулила на Кутузовский проспект и погнала машину в сторону Киевского вокзала.

Кирилл достал свою огромную записную книжку, набрал номер наших покупателей, и они назначили встречу на восемь часов вечера в измайловской гостинице. Времени было два часа дня, значит, шесть часов нужно было убить с наибольшей пользой для дела.

— Кирилл, мы едем на Измайловский вернисаж.

— Не понял.

Кирилл поднял голову от блокнота, в котором начал набрасывать перспективу Кутузовского проспекта, и опять его лицо оказалось рядом с моими губами. У меня закружилась голова, и пришлось откинуться на водительское сиденье.

— Мы едем смотреть цены на бивни мамонта. Хочу сравнить с той ценой, что предложили тебе заказчики.

— Мне такое в голову не приходило.

Я поправила майку на груди, делая глубже трикотажное декольте. Вот чего у меня с избытком, так это роскошной груди. Хоть ее-то должен замечать Кирилл, или он окончательно безнадежен? Я разозлилась и заговорила «оранжевым» голосом.

— Поэтому тебя везу на своей машине я и кормлю в пути тоже я, а не наоборот.

Кирилл, убирая блокнот в бардачок, от моих слов дернулся и прищемил палец. Зашипел, стал дуть на побелевший ноготь.

— Ты поразительно тактична.

— Тактична? А шо то за диво? — сделала я лицо продавщицы колхозного рынка.

Кирилл не ответил.

Я поставила машину на платную стоянку гостиничного комплекса «Измайлово» и быстро забронировала один номер на двоих. Кириллу объяснила, что из экономии. В последний момент я достала из машины спилок бивня и положила к себе в сумку.

Вернисаж в Измайлове оказался прянично-резными торговыми рядами. Только выставлялись не одежда или занавески для ванн, а не очень нужные нормальному человеку картины, брелки и матрешки, матрешки, матрешки…

Я еще понимаю, когда покупают вазочки или там всякие резные полки в прихожую; расписные тарелки тоже сгодятся в хозяйстве. Но на кой леший нужны облезлые старые елочные игрушки, бесчисленные глиняные статуэтки, которые моментально разобьются, или деревянная лаковая посуда, из которой толком не поешь? Я смотрела на окружающих и удивлялась.

— Знаешь, Кирюха, что этот вернисаж, что игра в домино — абсолютно непрактичные занятия.

— Манюня… — Кирилл посмотрел на меня с таким сожалением, что мне тут же захотелось глянуть на себя в зеркало, не обсыпало ли меня неизлечимой сыпью. — Как только человек заработал на кусок хлеба, он думает о хлебе с маслом. Затем он решает переехать из землянки в домик. Домик должен быть хороший, как у всех, но чуть-чуть побольше. А вот после того как человек обустроил дом, он хочет выглядеть перед соседями и семьей умным и интересным. И он начинает покупать нестандартные вещи, чтобы выделиться, доказать, что понимает в красоте. Именно стремление к совершенству повышает статус человека в обществе.

— Слушай, парень, — пожилая, но ярко накрашенная продавщица, в стиле «мечта рокера восьмидесятых», пахнущая забытыми духами «Клема», в отсеке с расписными самоварами, потянулась к Кириллу, — если тебе место продавца нужно, я могу поговорить с хозяином, очень убедительно товар втюхиваешь.

— Парень уже куплен, — отрезала я и взяла Кирилла за локоть. — Не отвлекайся, мы пришли прицениться, почем здесь кости. Слушай, откуда курицей жареной тянет? А-а, вон кафе. Сядем?

Мы сели под яркий зонт за деревянный резной стол, не обезображенный клеенкой. Я только щелкнула пальцами, и перед нами моментально поставили блюдо с целой курицей-гриль и бокалы с холодным красным вином. Я с вожделением вдохнула запах гриля и примерилась оторвать ножку в поджаристой корочке, но тут Кирилл похлопал меня по руке.

— Видишь двух мужчин? Вон, в отсеке, где торгует толстяк с бородой. — Я обернулась. В торговом металлическом отсеке, выкрашенном в синий цвет, бородатый продавец скептически рассматривал двух мужчин лет под сорок. — Это наши заказчики.

Аппетит моментально переродился в азарт торговли.

— Сиди, Кирюха, курочку ешь, а я на разведку.

Кирилл оторвал оранжевое крылышко и махнул рукой.

— Бог в помощь.

Заказчики походили на парочку сельских учителей, покупающих на Черкизовском рынке «настоящие» английские туфли. Один был чисто выбрит и выглядел как преподаватель литературы, второй украсил лицо «пиратской» бородкой и был вылитый физик. Они останавливались около каждого продавца изделий из кости, которых на весь рынок насчитывалось не больше десятка.

Мужчина с бородкой доставал странный инструмент, сделанный, как мне показалось, из счетчика Гейгера, ржавого безмена и ручной швейной машинки, и делал замер. Согласно показаниям приборчика, мужчины или покупали статуэтку, или молча брали другое изделие.

Я пристроилась за спинами покупателей, стараясь не лезть на глаза. Физик провел прибором по статуэтке весом граммов в триста. На экранчике два на два сантиметра выскочили длинные цифры, и в глазах покупателей появился интерес.

— Сколько?

Продавец с бородой веником потыкал сильным пальцем в статуэтку, напоминающую беременную ощипанную сову.

— Художественная вещь, богиня плодородия. Из бивня мамонта.

— Сколько? — настаивал на ответе «физик».

— Пятьдесят долларов.

Скептически хмыкнув, «физик» взял в руки «плодородную богиню».

— Слушай, мужик, а без художественной обработки у тебя есть кусок бивня?

— Откуда? — Продавец, опустив руку под прилавок, чем-то побулькал, быстро достал пластиковый стаканчик с лимонного цвета жидкостью, выпил и честным взглядом посмотрел на покупателей. — Спрос растет с каждым днем, не успеваем товар завозить.

Продавец, на мой опытный взгляд, был талантлив. Глядя на корявую пузатую птичку, которую он рекламировал как языческую богиню, я как наяву видела его вечерние старания. Бивню придавался элементарный вид искусственной обработки для того, чтобы смело увеличить цену закупочного материала в три, а лучше в пять раз.

— Тридцать. — Сказал «физик» с приборчиком. — И после объявления цены с него слетел вид сельского учителя. Было видно, что он не уступит.

Пока продавец делал обиженное лицо и выпивал второй стакан с жидкостью ядовитого цвета, я достала из сумки круглый спил бивня и протянула его на ладони под нос одному из мужчин.

— Подойдет?

«Литератор» провел прибором над бивнем, внимательно посмотрел на высветившиеся цифры, показал их своему напарнику и плотоядно уставился на меня.

— Сколько будет в килограммах?

— Много. — Я поманила к себе покупателя и сказала на ухо: — Двести килограммов.

«Физик» в одно движение отодвинул меня от прилавка.

— Вот возьми. — Он протянул мне визитку. — Позвони вечерком. У тебя товар далеко?

— Не очень.

— Привози весь.

И он назвал цифру. Я сощурилась, изображая недоверчивую «лохушку».

— А не обманете?

Мужчина крепко взял меня за плечо.

— Ни за что. Жду звонка. Заплачу сразу за оба твоих центнера…

Разговаривать больше было не о чем. К тому же ветерок из кафе призывал меня запахом «гриля».

Сев на стул рядом с Кириллом, я взяла свой кусок курицы.

— Дают на десять процентов больше, чем предлагали тебе.

Кирилл вытер руки и выпил сухого вина.

— Кто бы сомневался. Одна пойдешь?

— С тобой. — Я налила себе легкого вина. — Очень хочу посмотреть на их лица, когда они увидят тебя.

Увидев нас в своем номере, медики-физики совсем не удивились. «Литератор» протянул руку «физику».

— Гони штуку.

«Физик» почесал бородку и достал из внутреннего кармана легкого пиджака пачку стольников.

— Держи. Мы, Машенька, поспорили. Мой коллега утверждал, что вы от Кирилла, а я сомневался. Прошу, присаживайтесь.

«Физик» показал на кресла перед журнальным столиком, на котором стояла ваза с фруктами, бутылка водки и четыре рюмки.

— Отметим сделку. Далеко у вас товар?

— В машине. — Ответила я, садясь в глубокое кресло. — Машина на стоянке гостиницы. В кино такие сделки, как наша, заканчиваются перестрелкой.

Кирилл сел рядом со мной, на подлокотник кресла. «Литератор» молча разлил водку, «Физик» усмехнулся.

— Не люблю Тарантино. И как зритель, и как медик. У нас есть еще одно предложение, — «Физик» взял рюмку в руки. — Мы предлагаем вам пятьдесят тысяч долларов за указанное место, естественно, после покупки всей партии полностью. И давайте обмоем удачную сделку.

— Отдать свою золотую жилу? — удивился Кирилл, не торопясь выпить.

— Мы согласны, — встряла я в разговор. — Кирюша, мне кажется, мы больше никогда не поедем в те места, пусть теперь сами копают. Только место я вам назову, когда домой приеду.

— Договорились.

Мы чинно чокнулись, выпили по стопке, и вышли из номера. Перегрузка бивней из одной машины в другую заняла полчаса. Я получила деньги и записала медикам свой телефон.

По пути в наш номер Кирилл заскочил в бар и купил литр самой дорогой водки. Я хотела пойти в ресторан, но Кирилл заказал ужин в номер.

Матушка Кирилла вышла замуж с перепуга, решив, что беременна. Опасения не оправдались, и поняла это Лариса через месяц после подачи заявления в загс. Но родители с обеих сторон уже наприглашали гостей и потратились на предстоящий банкет в ресторане. Лариса с тоской смотрела на мужа-коротышку, на полголовы ниже ее.

Ей хотелось, как в мелодраматических фильмах, красиво сбежать во время свадьбы, но жить после подобного закидона ей было бы негде. Мама шуток с деньгами не понимала, а любовные страдания и «игру чувств-с» воспринимала только в книгах и на экране, но никак не в нормальной повседневной жизни. Папа мог посочувствовать. Но идти против жены? Нет, он не самоубийца.

В семье Ларисы всегда царил матриархат, а после того как три года назад папу сбил автомобиль и он стал инвалидом, роль папы сводилась к вытиранию пыли и проверке, вернее — присутствии при делании уроков двух близнецов, четырнадцатилетних Шурки и Сашки, из которых Шурка была девочкой, а Сашка, соответственно, пацаном.

Вину при расследовании причин произошедшей автомобильной аварии возложили на отца Ларисы. Он переходил дорогу в неположенном месте и, как показали свидетели, шел по синусоиде, потому как был «шибко выпимши». Отец был вынужден выйти на пенсию, размер которой разозлил жену и насмешил детей.

Понимая настроение дочери перед свадьбой, устав от слез, мать как-то усадила ее напротив себя и популярно объяснила, что будет, если Лариса не выйдет замуж за Славика.

Первое: в их тесной трехкомнатной квартире Лариса будет вынуждена жить вместе с Шуркой, у той началась менструация, и жить в одной комнате с братом просто негигиенично. Второе: денег в семье нет. Мать тащит на себе всю семью, работая на фабрике в полторы смены. Лариса сейчас — лишний рот. Лариса знает, сколько стоит тушь «Люмине» и тональный крем «Эйвон», но понятия не имеет, почему в семье самое частое мясо — говяжьи легкие и где продаются самые недорогие хлеб и молоко.

Лариса хотела перебить мать, сказав, что теперь она нормально получает, работая официанткой в ресторане. Но мать выставила вверх указательный палец и повысила голос:

— И третье, доча! Тебя вчера уволили из ресторана. Ты переспала и с директором, и с владельцем. А твои подружки-официантки, которых ты так любишь, заложили тебя их женам. Ты, Лариска, конечно, очень красивая, — мать тяжко вздохнула, — но дура. Мне на работу позвонила жена директора и предупредила, что теперь тебя не возьмут не только в ресторан или в кафе, но даже в шашлычную при вокзале. У тебя репутация проститутки. Поняла?

Лариса поняла. Перестала плакать и активно включилась в подготовку к свадьбе.

Славик был счастлив. Он был влюблен в Ларису с пятого класса, и когда полгода назад она, после многолюдной вечеринки по поводу Восьмого марта, разрешила Славке увезти ее к себе домой, он в постели на минуту потерял сознание от полученного удовольствия.

Родители Славика были преподавателями в той самой школе, где учились Лариса и Слава. Мама преподавала физкультуру, папа рисование. Сам Славка тоже закончил художественную школу и собирался поступать в Суриковское, хотя мама настаивала на институте физкультуры.

После свадьбы Славик решил никуда не поступать, а стать учителем рисования и подрабатывать оформителем в кинотеатре, чтобы содержать семью, то есть Ларису. Но Ларисе сидеть дома не понравилось. Вечные разговоры новых родственников о школе, которую она терпеть не могла, хотя закончила с блестящими оценками, а вечерами размышления отца и сына о живописи и знакомых художниках, — все это ее сильно раздражало. Будучи характером в мать, Лариса высчитала наиболее благоприятный для себя вариант. Она пошла работать швеей-мотористкой на фабрику, где начальником цеха как раз и была ее мама. А чтобы как можно реже видеть Славку, поступила в текстильный институт на вечернее отделение, хотя секс с мужем доставлял Ларисе удовольствие.

Через два года она родила Кирилла… и отдала на воспитание свекра и свекрови. Лариса закончила институт в три года, экстерном. На работе она и мама, оставаясь как бы на тех же самых рабочих местах, организовали отдельный цех, где выполняли левые заказы на пошив штор для учреждений, чехлов для мебели и прочей драпировки. И пока папа и дедушка «ставили руку» Кириллу, заставляя копировать графику Леонардо да Винчи и архитектурные фантазии Якова Черняховского, Лариса зарабатывала деньги.

Она купила отдельную квартиру и обставила ее дорогой мебелью. К ней приходили в гости завидовать. Дизайн интерьера делал Славик, в вопросах оформления Лариса доверяла мужу.

Когда Кириллу исполнилось десять лет и его приняли в художественную школу, мама Ларисы стала директором фабрики, а Лариса начальником цеха.

Кирилл любил маму издалека. Он практически все время жил у бабушки с дедушкой.

А мама завела себе любовника. Потом Лариса развелась с мужем, и Кирилл вынужден был переехать к матери. И через год он перестал ее любить. Деньги, власть, деньги, связи, деньги, крутые развлечения и деньги, деньги, деньги — больше мама ни о чем не говорила.

По достижении шестнадцати лет Кирилл переехал к отцу, в старую квартиру.

Постепенно неуважение к матери перенеслось на нелюбовь к типу женщин, похожих на нее. Ему не нравились высокие худые девушки с резкими движениями и характером. Привлекали миниатюрные симпатяшки с круглой, как у Дженнифер Лопес, попкой и большой грудью. Против матери настраивала и финансовая зависимость от нее.

Отец и его родители научили мальчика любить и понимать живопись, настоящую музыку и искусство в любом его проявлении, но они не научили Кирилла зарабатывать деньги. Когда он поехал в Москву поступать в Суриковское училище, мать не дала ему денег даже на поезд. Не хотела, чтобы он «маялся дурью», а потом нищенствовал всю жизнь.

Кирилл взял деньги у отца. Его приняли в Суриковское, но только на платное отделение.

Вернувшись в Осташков, Кирилл умолял мать дать ему денег хотя бы в долг. Мать поставила условие: «Заработай, Кирюша, на первый год обучения, и я поверю в тебя, оплачу всю учебу».

С тех пор прошло три года. Кирилл, как и отец, подрабатывал в кинотеатре, на рынке, в кузнечной мастерской. Но нужной суммы заработать не мог. Деньги как-то сами собой уплывали на покупку красок, бумаги, холстов и пива.

С Толиком он познакомился случайно, пару лет назад, в хозяйственном магазине, где покупал замки для дверей на дачу. Толик стоял перед входом, в теньке, пил пиво.

Купив замки, Кирилл достал из сумки свое пиво и пристроился рядом с Толиком. После пяти минут разговора парни обнаружили несколько общих знакомых и общие интересы — пиво, женщины и американские боевики.

На том же самом месте Кирилл впервые увидел Машу. Он и Толик, как всегда по понедельникам, пили пиво, и мимо них в магазин прошла серьезная девушка аппетитных форм, держа за руку маленького мальчика.

— Во, Кирюха, сестрица моя, Манька. Характер, как у твоей мамаши. Смысл жизни — деньги и прибыль. Закончила вечерний институт, не прекращая работать.

— И ребенка матери отдала? — понимающе икнул пивом Кирилл.

— Не-е, — Толян ткнул бутылкой в сторону магазина. — Даньку она отдает с трудом, любит.

Значит, девушка с формами, так нравящимися Кириллу, имеет характер его матери, то есть для общения не подходит совсем… Но Маша произвела сильное впечатление.

Когда он познакомился с ней официально и заночевал в их с Толяном доме, не спал всю ночь. Придумывал способ зайти к Маше в спальню… но не решился.

Всю поездку ему хотелось затащить Машу в ближайшие кусты и заниматься сексом, ни о чем не думая. Но мешал Толя и то, что он сам, видимо, Машу абсолютно не интересовал. У нее иногда был странный взгляд, но, скорее всего, она высчитывала, во сколько ей обходится присутствие Кирилла. И вообще, чего перед собой-то врать, он ее боялся…

Я выплатила Кириллу его долю — сорок процентов, и он стал невероятно радостным и болтливым. Не дожидаясь ужина, опрокидывал в себя одну рюмку водяры за другой и говорил, говорил…

— …Принесу домой деньги и выложу перед ней на стол, скажу: «Вот, держи, я сам заработал». Я могу, когда захочу, а то она всю жизнь ворчит, что я занимаюсь не мужским делом и мои картины не будут продаваться.

Я смотрела по телевизору «Новости» и упаковывала пачки денег на дно сумки, но все-таки уловила, что речь идет о женщине.

— Да кто она-то?

— Как это, кто? — Кирилл уставился на меня пьяным взглядом. — Мама моя. Она такая же, как ты, всю жизнь деньги зарабатывает, главный заместитель директора швейной фабрики в Осташкове. От отца десять лет назад ушла, надоел он ей. А я выложу деньги на стол — вот, заработал! И на первый курс института, и на второй, и на пятый. Пусть удивляется…

— Ты их не заработал, — прервала я затянувшийся монолог. — Ты их не заработал, эти деньги, ты их выиграл. Заработать — это значит заниматься этим изо дня в день, тратить силы моральные и физические. А ты срубил бабки по-быстрому в небольшой афере. Понял? — Упаковав деньги, я положила сверху них одежду и застегнула молнию. — Я спать хочу. Ты как?

Кирилл опустил голову и задумался. Сейчас выругается, решила я, но он нетрезво улыбнулся и махнул рукой.

— С тобой? Запросто, — сказал он и зло на меня посмотрел, как кулаком в грудь ударил.

— Юморист.

Голубенький голос возмущенно заверещал внутри меня: «Ты обидела мужчину, ты не пощадила его самолюбие. Как же он теперь переступит через обиду и настроится на секс?» «Секса она захотела! Разбежалась! — скептически заржал зеленый голос. — Сначала дала морально коленом мужику по… центру композиции, а затем ждет любви. Фиг тебе, без масла!»

Я ушла в ванную, затем в спальню, а Кирилл все пил и разговаривал с телевизором.

Заснула я не сразу, ждала, а вдруг Кирилл действительно заглянет. Не дождалась.

В час ночи Кириллу стало плохо. Он не вылезал из ванной комнаты, нависая над раковиной, а я бегала сначала за боржоми, затем за анальгином, а потом за ста граммами, которые помогли больше, чем остальные средства. Угомонился он только к пяти утра.

Проснулись мы в три часа дня. Я на кровати, а Кирилл на диване, с которого свешивались его длинные ноги. Мы немного поругались из-за пустяка и послали друг друга куда подальше. Кирилл начал собираться домой, я настроилась навестить Аню.

И тут зазвонил мой телефон. Голос звонившего вызывал у меня смутное воспоминание. Определитель номера в телефоне замигал меняющимися цифрами и пожаловался надписью — номер не определен. Голос настаивал.

— Маша, это Геннадий. Мы с вами на дороге познакомились. Вспоминаете? Мы просили Анну довезти.

— Да, вспомнила. — Я отобрала у Кирилла гостиничное полотенце, которое он по рассеянности упаковал к себе в сумку. — Вы не переживайте, она отлично доехала. Вчера мы ее доставили прямо к подъезду маминого дома.

— Маша, подождите, не торопитесь. — Даже вздох Геннадия в трубке получился начальственным. — Анна в беде. Два часа назад она вышла из маминой квартиры и незнакомый мужчина ударил ее по шее, затащил в машину и вывез в дачный поселок. Она смогла позвонить только десять минут назад и то ее прервали. Я не могу вылететь с места работы раньше, чем через двое суток, а время дорого.

Наверное, у меня изменилось лицо. Кирилл перестал бросать вещи в сумку и встал напротив меня.

— Что случилось?

Я прикрыла трубку рукой.

— Анну выкрали.

И только тут до меня дошло, что произошло…

Анна, которая казалась мне абсолютно защищенной своим ангельским видом и поведением, теперь, раненая, находится в опасности.

«Ты-то при чем? — трезво спросил оранжевый голос. — Теперь что, забыть о магазине и броситься спасать малознакомую девушку? Бесплатно?» «А ты сможешь уехать из Москвы и забыть об Анне? И не будешь мучиться тем, что называется совестью?» — голубой голос не беспомощно подвывал, как обычно, а звенел от возмущения.

И я подумала, что, если бы со мной что-нибудь случилось, Анна не стала бы слушать ни одного своего и тем более чужого голосов. Она сразу бы бросилась меня спасать.

«Короче, считай, что у тебя экстремальный вид отдыха, причем за твои деньги», — высказался последним болотный хитрый голосок.

Кирилл смотрел на меня выжидательно, я убрала ладонь с телефонной трубки.

— Алло, Гена, я готова помочь, только не знаю, с чего начинать.

Геннадий начал диктовать примерный план действий, но я его остановила.

— Гена, мне нужно все обязательно записать по пунктам.

— Маша, ты случайно не бухгалтером работаешь?

— Случайно, да, главным. Диктуйте, я записываю.

Я исписала лист замечаний и после того, как Геннадий отключился, повернулась к Кириллу. Его тонкие пальцы громко застегнули металлическую молнию на сумке.

— Еду с тобой. Без меня наломаешь дров.

Я прикрыла глаза, чтобы он не видел моего ликования.

По знакомому адресу нас ждали Валерия Николаевна и Вовчик, парень лет четырнадцати.

Я вспомнила рассказ Анны о семье Григория, ее погибшего мужа. Оказывается, родители Вовчика, Наташа и Паша, два года назад родили себе еще одного парня. Не сказать, что все внимание перекинулось на малыша, но семье стало легче, когда Валерия Николаевна взяла над Вовкой плотное шефство, а затем выделила в своей квартире отдельную комнату с компьютером и тренажером.

Квартира приятно удивляла планировкой. Высокие потолки, широкий коридор загибался налево, проходя дубовым паркетом мимо высоких двустворчатых дверей в три комнаты, и упирался в распахнутые стеклянные двери кухни. Кухня была метров двадцать. Современное оборудование сочеталось с мебелью пятидесятых годов, еще от бабушки.

Мама Анны усадила нас на кухне, растерянно оглядела коробку конфет ассорти, которую я привезла в подарок, набрала воды в электрочайник и стала рассказывать о вчерашнем дне.

Вчера, когда позвонил Геннадий и огорошил приятной новостью о скором приезде Ани, Валерия Николаевна первым делом побежала в магазин. Вернувшись, она увидела растерянного Вовчика, ждущего ее в коридоре. Он дрожащим голосом попросил ее не волноваться и сообщил, что в комнате Анны сидит какая-то красивая женщина. Дверь она открыла своими ключами и представилась Аней.

Валерия Николаевна быстро прошла в дальнюю комнату и, увидев дочь, постаралась не упасть в обморок от радости.

Они до ночи рассказывали друг другу, что с ними произошло за последние полтора года. Валерия Николаевна моментально полюбила Геннадия, который ей вчера сообщил невероятную новость, но ни слова не сказал о своей помощи при побеге.

Аристарха, который целый год кормил ее байками о том, что Анна в коме, она пригрозилась отравить. Пробраться в Зону и отравить.

Голос Валерии Николаевны стал прерываться от близких слез, и Кирилл, для разрядки обстановки, повысил голос:

— А можно, пока чай вскипает, водички попить?

Валерия Николаевна очнулась от воспоминаний.

— Да, конечно. А сегодня днем Анна вышла в магазин и не вернулась.

Вовчик подскочил к холодильнику, вытащил бутылку минеральной воды и протянул мне.

Валерия Николаевна вертела в руках заварочный чайник.

— Сейчас я заварю замечательный чай, с бергамотом. — Валерия Николаевна открыла жестяную банку «Ахмада» и поставила ее на стол. Из глаз покатились слезы.

— Теть Лера, ты подожди паниковать, — Вовчик цапнул конфету из коробки. — Сейчас что-нибудь сообща сообразим.

— Будем звонить в милицию? — спросила она.

Я открыла бутылку минералки, и мы с Кириллом по очереди выпили ее в два глотка.

— А смысл? Еще суток не прошло, а мы панику поднимем. Для них неубедительно. — Я пропустила отрыжку минералки через нос. — Сначала попробуем сами. Вы что-нибудь подозрительное вчера заметили?

— Нет. Я весь день только на Аню и смотрела.

— Зато я заметил. — Вовчик взял из коробки вторую конфету. — На наши окна два дня подряд мужик какой-то пялился. Делал вид, что с дворником пьет, а сам на другой день на дорогой машине приехал.

— Номера записал?

— Нет. — Вовчик развел руки. — Кто ж знал. Но есть идея! Под нами живут старик со старухой. Этот старожил раньше работал в КГБ, все про всех знает и все факты в тетрадочку записывает. Он мне сам показывал. Надо к нему в гости напроситься. Зовут его Стас, а жену Катенька.

— Он пьет? — подал голос Кирилл.

— Пьет, когда нальют. — Валерия Николаевна встала, открыла шкаф. — У меня из спиртного ничего не осталось, мы с Аней последнее вино допили.

— Так я быстро в магазин. — Кирилл встал. — К мужчине в гости с вином не ходят, я коньяк куплю, а вы пока звоните кагэбисту, предупредите о нашем визите.

В гости мы напросились полным составом.

Квартира стариков по планировке была точно такой же, как и у Валерии Николаевны, но… Здесь и паркет тусклее, и обои серее, и двери старые, без стекол и зеркал, выкрашенные масляной краской в бежевый общественный цвет. Оттого потолок казался ниже, и коридор уже. И еще запах. Запах середины двадцатого века, как его понимаю — стариковская чистота с дешевым стиральным порошком, сигаретами «Ява», ветхой одеждой и цветущей на подоконниках геранью.

На кухне главенствовали непременный круглый стол и холодильник «ЗИЛ». Остальная мебель была той, что теперь осела на дачах: набор шкафчиков в голубенько-розовых цветочках. Чистенько и бедненько.

Старики выставили на стол хлеб с маслом, бросовую колбасу и мятные пряники. Мы выгрузили коньяк, буженину, вареную колбасу высшего сорта и фруктовый торт, размером с мопедное колесо.

Я резала бутерброды, Кирилл сервировал стол и разливал коньяк.

Соседи, особенно высокий старик, с большим вниманием выслушали рассказ Вовчика.

В конце рассказа старик встал, достал с полки над холодильником толстую тетрадь в коленкоровом переплете и торжественно положил около тарелки с бужениной.

— Вот. Всегда знал, что пригодится. Машина была синяя, марки «Мазда», номера я записал. После разговора с дворником я уточнил имя интересующего нас мужчины — Артем. И вот еще.

Как последний козырь, старик выложил на центр стола довольно четкую фотографию.

Катенька, до этого рассматривавшая пестрый фруктовый торт, повернулась к Валерии Николаевне.

— Стасик всегда на посту. Умница. А я ведь встретила Анечку, когда с почты возвращалась, а она, красавица наша, перед вашей дверью стояла, с духом собиралась. Я ее сразу признала, поздоровалась. Мне в прошлом году семьдесят шесть исполнилось, и после прогулки я еле ноги от усталости передвигала. А тут, после того, как Анечка меня поцеловала… Она меня вот сюда поцеловала. — Старушка показала на лоб. — Так я весь день как на крыльях летала. Вы уж найдите ее.

Старик важно сел на свое место.

— Я могу, по старой дружбе, позвонить знакомым, узнать, кому принадлежит машина. Но на это потребуется время.

Я со стороны наблюдала за происходящим. Кирилл в чужой квартире чувствовал себя своим. Вовчик, так тот, по-моему, вообще никогда не стеснялся. Валерия нервничала, старики наслаждались ситуацией, а я ждала новой информации, чтобы начать действовать. Пока все шло по плану, предложенному Геннадием.

Вовчик, доев второй кусок торта, отмахнулся.

— Не парьтесь, дядя Стас, номера я смогу по компьютеру пробить. — Проследив за рукой соседа, несущего ко рту хрустальную рюмку, он сделал «жалистливое» лицо. — А можно мне коньяк попробовать, теть Лер?

— Пробуй, — махнула рукой Валерия Николаевна. — И пошли быстрее домой, за компьютер.

На прощание ушло еще десять минут. Катенька пыталась отдать обратно остатки буженины и торта, но я сделала обиженное лицо, и старики с удовольствием убрали все в холодильник.

Через час распечатанный адрес лежал в моей руке. Можно ехать и разбираться.

По пути, на всякий случай, я купила бутылку коньяка.

В девять вечера я названивала в квартиру Артема. Звонила минут пять, безрезультатно. Перестав мучить звонок, огляделась. Дверь напротив подмигивала то темнеющим, то светлеющим глазком. Значит, за мной наблюдали. Я решительно повернулась и позвонила в соседнюю квартиру. Дверь открылась сразу же. На пороге стояла невзрачная девушка комплекции «мышь серая, худая, плоская». Зато ее некрупные глазки умненько смотрели на меня, оценивая как потенциального противника. Моя фигура ее впечатлила.

Это всегда так, я хочу быть худой, а худышки хотят нормальную задницу и грудь хотя бы третьего размера.

— Девушка, не подскажете, где Артема найти?

— Зачем?

Вопрос был задан с откровенной бабской злобностью, и сразу стало понятно, в каком ключе имеет смысл разговаривать.

— Влипла я по полной. — Я облокотилась о косяк. — По дурости согласилась вчера поехать к Артему на дачу. Да ты не бойся, я к нему не приставала… В общем, надрались мы там водки, и он, естественно, начал приставать… слушай, а это ничего, что весь подъезд наш разговор слышит? Мне-то по фигу, а тебе еще с ними жить.

Решительно взяв меня за запястье, девушка сделала шаг назад, потянув меня за собой.

— Заходи.

Захлопнув за мною дверь, она, скрывая живейшее любопытство, угрюмо спросила:

— Здесь разговаривать будем или на кухню пройдешь?

— Конечно, на кухню.

Третья кухня за сегодня разительно отличалась от двух предыдущих — метра четыре. Она вмещала в себя плиту, холодильник и раковину, все усеченного размера. Шкафчики, кое-как размещенные под низким потолком, давили на голову.

Не выходя из роли разбитной девицы, я втиснулась в узкий дверной проем кухни, уменьшенной боком холодильника, и решительно села на квадрат хлипкого табурета.

— Короче, сбежала я с той дачи от греха подальше. И только в Москве поняла, что забыла на даче телефон. А мне его приятель подарил. Дорогой, с видеокамерой. Звоню на него, но абонент недоступен. Боюсь, Артем зажилил мой телефончик.

Во время рассказа девица не сводила с меня глаз и кивала в такт словам.

— Ага, этот полудурок может. От меня что надо?

Я достала из кармана бутылку коньяка.

— Будешь? Коньяк настоящий, армянский. Меня Маша зовут.

— Меня Дина. — Она вскочила и достала из сушилки две разномастные рюмки.

— Понимаешь, не помню, где его дача. — Я разлила коньяка по внушительным рюмкам. — Туда он вез на своей машине, обратно я поймала такси, да и голова не очень работала. Сегодня вот коньяка для храбрости купила, и бутылка пригодится, в случае чего — шарахну по голове.

— По голове? Бутылкой? — Девушка оценивающе оглядела меня. — Очень хорошо.

Сходив в комнату, Дина принесла листок бумаги и ручку.

— Я тебе схему нарисую. — Она начала чертить путь проезда. — Сколько мне Артем крови попортил, недели рассказывать не хватит. Я, идиотка, за него замуж в прошлом году собиралась. Обещаешь бутылкой?

В голосе Дины было столько надежды…

— Стопудово.

— Нет, давай я с тобой поеду. Мало ли что.

— Ты за кого боишься? — Пригубив коньяк, я наблюдала за большими глотками Дины. Девушка выпила всю рюмку, размером со стакан. — За него или за себя?

— За себя! Ты вон какая сексуальная.

— Ой, брось. — Я налила Дине целый бокал. — Извини, больше не налью, мне еще в дорогу.

— Понимаю, — пьяненько оценила девушка. — Отзвонись мне о результате, а не то я ночью примчусь. Шарахнуть его не забудь.

Оставив свой бокал нетронутым, я попрощалась с Диной.

В машину я села очень усталая, сложный сегодня день. Засунув в карман легкой куртки бутылку с остатками коньяка, я успокоила Кирилла:

— У нас есть адрес!

Через час я подняла крючок в калитке и прошла к нужному дому. Встав на цыпочки, заглянула в освещенные окна.

Мужик лет тридцати пяти, с большим пузом и неприятным лицом, занимался любимым делом российских лодырей — сидел за столом перед телевизором, ел пельмени и пил водку.

Немного боязно заходить в незнакомый дом к пьяному мужику, но в тылу у меня решительно настроенный Кирилл, а впереди раненая Аня.

Я постучала в окно.

— Артем, открой.

Мужчина туполобо посмотрел в темные стекла, нахмурился, но встал.

Я поднялась на крыльцо и, как только открылась дверь, широко шагнула на веранду.

Мужчина сделал два шага назад.

— Какого хрена?

Наивно похлопав глазами, я прошла через веранду в комнату.

Дача как минимум полгода не видела влажной уборки. По углам комнаты шелестели фантики, по немытым доскам пола катались комки серого пуха, правый угол заставлен двумя сотнями пустых бутылок. Под потолком висели гирлянды паутины, на которых жили упитанные пауки.

— Подружку приехала навестить, Анечку. Ты куда ее засунул?

Артем дернулся и быстро глянул в сторону. Рядом с кроватью на одной из досок пола блеснуло тусклым бликом металлическое кольцо. При внимательном взгляде на длинные половые доски проявился квадрат люка.

— Какая подружка, кретинка? Вали отсюда, тля болотная!

— Она в подполе? — весело уточнила я. — Ну-ка, не мешайся в проходе.

Артем смотрел на меня нехорошим, трусливым взглядом. У меня резко поднялось настроение. Так быстро и удачно все устроилось! Сейчас найду Аню, и мы поедем в Москву, а потом я вернусь к себе в любимый магазин.

«Берегись, дура!» — завопили сразу три голоса. И мне на голову обрушился удар бутылкой. Была бы я трезвая, без сотрясения мозга не обошлось бы, но сейчас мозги были отключены, и у меня только на мгновение потемнело в глазах. Даже осколки разбившейся бутылки не причинили мне вреда. Но разозлилась я серьезно.

— Ах ты гад!

Я выхватила из кармана свою недопитую бутылку коньяка и от души хрястнула ею Артема по голове. Он упал плашмя на пол, скорчился и заскулил. Мерзкое зрелище.

В комнату зашел Кирилл, оценил обстановку. На меня посмотрел осуждающе.

— Воюешь? Ну-ну. И где ж тут вход в подвал?

Он наклонился, отодвинул в сторонку стул и потянул вверх медное кольцо. Квадрат люка с пыльными лохмотьями паутины поднялся. Из подвала тянуло плесенью, сыростью и бытовыми проблемами.

Пока Кирилл думал, как закрепить люк, я рванула вперед, вернее, вниз. Нащупав сбоку от лестницы выключатель, я зажгла свет и спустилась по четырем ступенькам.

Анна лежала в углу на пыльном ковре. За спиной блестела влагой сырая кирпичная стена. Анна, глядя на меня философским взглядом опухших глаз, попыталась сесть.

— Ожидала помощи только завтра днем. Ты одна или с Кириллом?

От шеи, на которую была накинута петля, к лестнице тянулся стальной штырь. При виде конструкции ловцов собак я так разозлилась, что даже перестала нервничать.

Сняв с Анны собачий силок, я чмокнула ее в нос.

— С Кириллом. Что с глазами?

— Перцовый баллончик. Этот ненормальный обращался со мной как с бешеной собакой.

Я покивала головой, сочувствуя, и заорала: «Кирилл, давай тащи сюда эту сволочь, пусть сам поживет на своем облезлом ковре!»

Кирилл, не суетясь, взял за шкирку Артема, подтащил к лестнице подпола и легким толчком под зад помог спуститься вниз.

Когда Артем оказался рядом со мной, я думала, что убью эту скотину — въехала ему в глаз и пнула в бок. Хотела продолжить это увлекательное занятие, но Кирилл не дал.

Пока он помогал Анне вылезти наверх, я накинула на жирную шею Артема петлю силка и посадила на цепь.

Мужичок противно скулил, но не громко, дабы никого не раздражать.

Возник вопрос — блаженно залечь спать сразу и здесь, или, мучаясь и пугая народ усталым внешним видом, тащиться сто километров по темноте?

— Я сплю! — твердо сообщила Аня, нацелившись на кровать Артема, и уснула еще за два шага до нее. Мне пришлось снимать с нее обувь и накрывать одеялом.

Вопрос о поездке отпал.

Через час скулеж под полом перешел в громкий храп. Как-никак Артем в одно рыло вылакал две бутылки водки.

Кирилл доедал пельмени, которые мы нашли в морозилке, я, сидя на диване, пялилась в телевизор, Анна, ровно дыша, спала на кровати.

Мое тело ныло от усталости, глаза слипались, из сонной руки выпал телефон. Час назад я позвонила Валерии Николаевне, обрадовала, что дочь жива-здорова. На счет «здорова» я приврала, но, зная Анин потенциал, не сомневалась, что к утру она придет в себя. Второй звонок был брату Толику. Он разозлился, что я среди ночи бужу его и прошу доложить о выручке за день, и послал меня… дальше, чем обычно посылает.

На этом силы мои закончились. Я забрела в соседнюю комнату, в которой обнаружила бельевой шкаф. В шкафу смятым комком валялось чистое, но не глаженное белье, и я его с радостью постелила на диван.

Сил на бодрствование не осталось, глаза слипались.

— Кирюха, не знаю, где ты собрался спать, но я ложусь.

Я обессиленно плюхнулась на диван. Кирилл отодвинул пельмени и вытер рот и руки салфеткой. Я сквозь ресницы наблюдала его осторожные шаги. Он заинтересованно наклонился надо мной.

— Ты чего в одежде легла? Устала?

— Угу. — Глаза мои невольно раскрылись, но я тут же их захлопнула, боясь выдать взглядом откровенное бабское желание.

— Может, тебе помочь? — Кирилл сел на диван. — Помочь?

Что ответить парню, которого полгода хочешь до головокружения? Особенно когда он сидит у тебя в ногах, на диване, и ты через ткань джинсов чувствуешь тепло его тела? Очень трудно догадаться.

— Помоги, — хрипло разрешила я.

Я подняла руки, и Кирилл стал стягивать мой свитер. Это было мучительно. Голова кружилась от его запаха. Мои руки самостоятельно, не слушая разума и не понимая стеснительности, сняли с Кирилла джемпер. Под оставшейся футболкой чувствовалось тепло сильного тела. Пальцы мои задрожали, когда я вытащила из джинсов низ футболки и стала снимать ее. Медленно. Каждую секунду я ждала, что он остановит мои руки или скажет: «Не надо». Но Кирилл молчал. Мерцающий отсвет качающегося фонаря за окном освещал его тело.

Кирилл погладил мои плечи, спину, я обняла его за пояс и прижалась щекой к животу.

Заснули мы только к утру. Я была счастлива. Мне снился Селигер, рыбалка. Вкусный дымок от мангала Кирилл развеивал газеткой, мама с отчимом по-студенчески обнимались и чокались красным вином, толстый Данила ловил холодную рыбу в пластиковом ведре. Толик, вставая в позы бодибилдера, демонстрировал своему отражению в воде не то трицепс, не то бицепс.

Утром я проснулась счастливой. Кирилл сладко дремал, я тихо натянула шорты, сбегала к машине и достала новую майку.

В соседней комнате кровать Ани стояла пустой.

Нашла я Аню на кухне, она осторожно мыла голову средством для мытья посуды, поскольку шампуня в доме не обнаружилось. Грязная от крови пена стекала в раковину, но лицо Ани выглядело свежим и молодым.

Аня выпрямилась, замотала волосы полотенцем.

— Куда этот недоумок подевал мой телефон? Надо всех обзвонить, успокоить и узнать, где сейчас находится Лёнчик.

Свой квадратный телефон Анна нашла в сумке Артема, включила, и он сразу зазвонил.

— Алло. Здравствуй, Гена. Теперь все хорошо. Где? Поняла. Конечно, поеду. Да, связь каждые полчаса…

Из спальни вышел заспанный Кирилл, обнял меня и поцеловал в шею. Аня правильно поняла положение дел.

— Наконец-то.

Я шмыгнула носом.

— Хорошо-то как! Сейчас перекусим и домой.

Аня провела пальцами по своему лбу, помассировала виски.

— А мне в сторону Белоруссии.

— Чего ты там забыла?

Уложив телефон в кармашек на юбке, Аня ткнула в него пальцем.

— Гена сообщил, что Лёнчик провел удачную охоту на детей.

Я посмотрела на Кирилла. Сразу стало понятно, что возвращаться он не спешит. Оно и понятно, это моя душа радуется при виде колонок цифр и скрученных кассовых лент в конце дня, а Кириллу сидеть в хозяйственном магазине и рисовать ценники совсем не хотелось.

— Да куда ж ты без нас, Аня! — бодро заявила я. — Тачка у подъезда. Позавтракать успеем?

— Только если очень быстро.

Анна сняла с головы полотенце и показала им на металлическое кольцо в полу.

— А что с этим, как его… с Артемом будем делать? Вдруг помрет? Не особенно его жалко, но все же грех.

— У меня есть гениальная идея. — Я достала записную книжку из кармана джинсов. — Главное, найти заинтересованного человека. Алло, Дина? Это Маша, которая вчера приезжала. Нашла… Видела… Общалась… Дина, не перебивай! Он, оказывается, тут одну девушку в подвале держал заложницей. Мы не хотим милицию вызывать, но наказать следует. Что? Да ты просто умница. Мы так и сделали. Сидит Артем в подвале, тебя дожидается. Приедешь? Отлично. Телефон? Какой телефон? А, да, нашла… Бутылкой? А как же! И бутылкой огреть успела.

Я отключила телефон.

— Считайте, что на ближайшую неделю адскую жизнь мы Артему обеспечили.

Молчащий до сих пор Кирилл повернулся к Анне.

— Дорогая Аня, я редко лезу в чужие дела, но объясни мне, пожалуйста, почему именно ты должна остановить некоего Лёнчика, а не пара-тройка сильных и мужественных военных?

Анна, не стесняясь, стянула с себя грязную футболку и надела мою, безразмерную.

— Во-первых, мне с ним проще справиться, чем другим. А во-вторых, я ненавижу Лёнчика…

В начале третьего года пребывания в Зоне Топь Аня попросилась у Аристарха домой, в Москву, повидать родителей.

* * *

В начале третьего года пребывания в Зоне Топь Аня попросилась у Аристарха домой, в Москву, повидать родителей. Генерал посоветовал проконсультироваться с Геннадием.

Геннадий усадил Анну перед собой на больничную банкетку, достал из кармана медицинскую карту и дал ее в руки Анне.

— Это твои анализы и наблюдения. Еще год, Аня, как минимум год, тебе нужно прожить в Топи. Необходимо закрепить изменения в организме, иначе может пойти регрессия. Ты часто с родителями разговариваешь?

— Каждую пятницу. — Анна достала из кармана пиджака письмо.

— Передавай привет, и пусть запасутся терпением.

— Это ты, Гена, послушай меня, пожалуйста. — Она вынула из конверта фотографию. На фотографии, сидя за праздничным столом, улыбались красивая женщина «без возраста» и старик с умными глазами. — Смотри, это мама с папой. Обрати внимание, они одногодки. Видишь, папа очень плох. Просто катастрофически быстро уходит здоровье. Отпусти меня в Москву.

— Сочувствую, но отпустить не могу. — Геннадий отдал фотографию. — Есть вариант, пригласи отца сюда. Я сам проведу исследования, опыт в Зоне накоплен большой.

Анна загорелась этой идеей, уговорила Аристарха, маму…но не отца. Тот был убежден, что не вынесет дороги.

Через месяц позвонила мама и неживым голосом, не плача, без эмоций, сказала:

— Анечка, он сегодня не проснулся. Приезжай, мне без тебя плохо.

Анна не стала задавать некорректный вопрос «кто?».

— Мама, я перезвоню, сообщу время прилета в Москву.

Для Анны вопрос неприезда на похороны отца не существовал. Она была готова идти пешком до Города, дальше на попутках до Ханты-Мансийска или любого другого крупного аэродрома и, если надо, добиралась бы неделю.

Ни Григорий, ни Гена спорить с Аней не решились. Поняли, что бесполезно. Аринай и Таня не знали, чем помочь Ане, и, суетясь, собирали в дорогу вяленую оленину, настойку из пантов, баночки варенья из морошки, голубики и клюквы. Аня наблюдала за сборами равнодушно.

Особо остро Ане сочувствовал Григорий. У него мама умерла рано, когда ему было двенадцать лет, и воспитывал их с Натальей отец. Отец ушел из жизни десять лет назад. Грише было двадцать шесть. Наталье на восемь лет больше. Боль потери родного человека не проходила до сих пор. И вроде бы времени прошло достаточно, и сам он уже отвечал за жизни и смерти многих людей, а увидев застывшее лицо жены, Григорий опять вспомнил собственное отчаяние от смерти родителей.

С Аристархом Гриша разговаривал минут сорок. В обед приехал в поселок и обнял заплаканную Аню, сидевшую в кресле перед электрокамином в валенках, халате и в песцовом полушубке. Рядом стоял чемодан и раздутая от непонятных сувениров дорожная сумка.

Аня пыталась отдышаться от удушающих вторые сутки слез.

— Анечка, мы сегодня летим вместе. Собирай вещи, а мне нужно отдать распоряжения Александру.

Аня как очнулась. Она вскочила с кресла, побежала в спальню и, доставая нижнее белье мужа, увидела себя в зеркале шкафа. Когда она сидела один на один со своим горем, ей было все равно, как она выглядит. Но рядом с Гришей она обязана выглядеть достойно. И маме ее отчаяние здоровья не прибавит и не поддержит.

Тут же позвонив подругам, Анна стала выкладывать на широкую кровать необходимые вещи.

Перемена в настроении сказалась на обстоятельности сборов.

Проводив сонного, не ожидавшего незапланированного рабочего дня Александра в Зону, вернувшийся домой Григорий застал трех женщин, сверяющих по списку каждая свой чемодан и сумку.

Оценив объем поклажи, Гриша позвонил Якову и попросил прислать из гаража не «газик», а вездеход. В «газике» по всему салону будут мотаться и вещи, и он сам с Аней, и два сержанта сопровождения.

Сборы немного отвлекли Аню от скорбных мыслей, и она перестала ежеминутно плакать.

В московском аэропорту Аню и Гришу встречала Валерия Николаевна, Наталья с Пашей и двое друзей отца. При виде Анны Наталья нахмурилась, не понимая ситуации. Пашка чесал затылок и растерянно переглядывался с женой. Ладно бы Гришка просто так приехал с чужой красавицей-бабой, но на похороны свекра?..

Ослабевшая от горя и необходимых хлопот, Валерия Николаевна устало сидела в зале прилета и ждала, когда к ней подойдет Анна, издалека улыбаясь ей. Друзья отца нервно поглядывали по сторонам.

— Да где же они? Нам на Митинское к четырем часам. Если их не будет этим рейсом, поедем без них.

— Да чего вы переживаете? Вон же она идет.

Двое мужчин смотрели на высокую девушку модельной внешности в полушубке из цельных песцов, плавно плывущую к ним. За ней размеренным шагом шел полковник внутренних войск с портфелем в руках.

Валерия Николаевна встала и обняла дочь. Аня, уткнувшись в щеку матери, заплакала. Кроме них и Григория, никто не понимал ситуации.

Наташа придвинулась к брату, дернула за шинель.

— Гриша, кто это?

— Это Аня. Мы вам фотографии не высылали, хотели удивить…

— Удивили.

Сцену прощания Анна запомнила плохо. Самым ярким воспоминанием была бумажная ленточка на лбу отца, со славянской вязью молитвы… И отъезд закрытого гроба туда, в огонь.

На поминках, проводимых в кафе недалеко от дома, к Ане начали подходить дальние родственники, сослуживцы мамы и отца. Знакомились, удивлялись перемене внешности. Анне было неприятно. Она, поцеловав маму, взяла за рукав сильно выпившего Гришу и уехала домой.

В Москве они провели неделю.

После похорон, как часто бывает, стало немного легче. Еще легче стало после девяти дней. И хотя скорбь никуда не делась, все понятнее становилась утешающая пословица — жизнь продолжается.

Перед отъездом Аня зашла в несколько магазинов, купила в подарок Аринай модные весенние сапоги, Саше металлическую флягу для коньяка, обтянутую крокодиловой кожей, Тане Толстопопику орхидеи в цветочных горшках, а ее мужу Якову охотничий нож с серебряной рукояткой — в коллекцию.

Григорий сопровождал жену по магазинам не от нечего делать, а сознательно. Он видел реакцию на нее женщин, не самую приятную, и мужчин. Мужчины смотрели на Анну с восхищением, восторгом и вожделением. За все десять дней пребывания в Москве он только один раз съездил в гости к Наталье с Пашкой, посидел вечерок, передал подарки и денег для Вовчика, проводящего зимние каникулы в спортивном лагере. Все остальное время он находился рядом с женой, безостановочно ревнуя.

Утром, в день отъезда, Аня увидела на шее и груди несколько прыщиков. Она вспомнила предупреждения Геннадия о слишком раннем отъезде из Топи. Мама на прыщики внимания не обратила, просила остаться Аню еще на два-три месяца, но Анна чувствовала подступающую слабость. Она, не отдавая себе отчета, старалась воздействовать на маму, «убирая» то аритмию после многих часов слез, то нервную бессонницу. И теперь сказались затраты энергетики.

— Мне необходимо ехать, мама. И самой здоровье восстановить, и Гришу держать. Без меня он сопьется.

Мама, как все мамы, поняла и отпустила Аню.

Следующий год прошел без особых событий. Только жить с Григорием становилось все труднее. Его запои растягивались на недели, а ревность стала болезненной. Он ревновал Анну к своему заместителю Саше, к Геннадию, к молодым лейтенантам, к Аристарху и особенно к Лёнчику.

За последний год Григорий сорвал себе печень, стал седеть и лысеть. Он рыдал в медблоке у Геннадия, подозревая, что у него началась лучевая болезнь и скоро он заработает лейкемию. Стала падать потенция, и он мучил Анну, выдумывая новые позы и способы достижения оргазма.

Геннадий злился, устав убеждать Григория, что дело не в радиации, а в алкоголизме. Анна терпела все выходки мужа, хотя стала ежедневно задерживаться на работе.

Григорий пил не один. В собутыльниках ходили его заместитель Александр, начальник хозяйственной части Яков Котелевич, а также все желающие.

Доходило до того, что Таня Толстопопик пешком приходила на КПП и требовала вызвать ей мужа.

Впервые за пять лет замужества Таня испугалась, что потеряет мужа. Она выходила замуж не за Яшу Котелевича, а за начальника хозяйственного отдела в звании подполковника. Ей нравилась любовь такого человека.

У Тани, девушки крайне влюбчивой, романов случалось много. Она сама первой давала знать понравившемуся мужчине, что готова любить его всю оставшуюся жизнь. Чаще всего парень, поначалу обрадованный повышенным к себе вниманием и страстью ненасытной Тани, месяца через три уставал «любить навсегда» и тихо линял, прячась от Тани по знакомым, задерживался на работе, придумывал сверхурочные.

Но Таня не успокаивалась. Свободных военнослужащих в Топи было много, желающих получить в койку Таню Толстопопик не убывало, а она, как обычно, выбирала высоких, перенакачанных здоровяков, любящих блатные песни и истерические выяснения отношений с мордобоем.

После каждого разрыва Таня решала, что жизнь кончена. Три раза она пыталась пить таблетки, один раз резала вены, два раза прыгала из окна. Железное здоровье и низкая этажность поселка не давала ей шанса уйти из жизни. Аринай каждый раз ругала Таньку, била по щекам и вправляла мозги, заставляя пить лечебные настои.

Таня и Аринай воспитывались в одном интернате. Родители Аринай кочевали с оленями и забирали дочь на два летних месяца. С каждым годом девочке все сложнее было привыкать к отсутствию цивилизации в стойбище, и она знала, что не будет жить жизнью родителей-коряков.

Танина мама наезжала иногда по два раза в месяц, иногда пропадала по полгода. Она работала поварихой при бригадах на лесозаготовках. От кого забеременела, она и сама не знала. Каждый год у нее случался новый роман, и она забывала о дочери до очередного разрыва, после чего заваливала Таню подарками и сладостями. Затем новый сезон лесозаготовок, и новая влюбленность.

Семьи всех детей, живших в интернате, искренно думали, что воспитывать ребенка два месяца в год — это нормально. Дети находились на попечении государства, их самих так воспитывали, только чаще мучили уроками по истории партии.

Суетливая Танька не знала, кем ей стать: ее бросало от рисования картинок к желанию ухаживать за больными старушками. Еще она любила возиться на кухне и шустро бегала от кастрюль в кладовку, подтрясывая круглым задком.

Танька была похожа на персидскую кошку, толстую и плосколицую. Аринай больше походила на худющую и длинноглазую, с вкрадчивыми движениями кошку-«сфинкс». Но при всем внешнем несходстве они внутренне существовали на одной волне, полностью друг друга понимая.

Танька постоянно горела новыми идеями, предлагая подруге то уехать в Москву и там устроиться в богатый дом няней, а потом стать женой олигарха, то наняться на золотые прииски, найти кучу золота и разбогатеть. А уж при деньгах-то они всегда найдут красивого мужа. Еще Таня подумывала о карьере стриптизерши, менеджера крупного банка или врача-стоматолога. Но, как неожиданно выяснилось, для получения всех этих профессий нужно иметь специальное образование и учиться после интерната еще лет пять-семь. Даже на стриптизершу. Кто же это вытерпит?

Для своей будущей карьеры Аринай не делала ничего. Она тихо работала в интернатовской библиотеке и писала рефераты в заочный институт. Она ждала принца и не сомневалась в его появлении.

Сердобольная повариха Юлия Юрьевна оформила Таньку работницей по кухне и посоветовала учиться в кулинарном техникуме. И всегда сыта, и у женщины, умеющей хорошо готовить, всегда будет мужчина.

Танька тетю Юлю послушалась и поступила в техникум.

Когда уставшая от стеллажей с книгами Аринай через два года после окончания интерната навестила родную семью, к ее брату приехал на побывку армейский друг Александр. Брат Аринай, воспитанный в стойбище, другой жизни себе не представлял. А Александр продолжил учебу в военном училище, а затем в академии.

При виде Аринай в летней дохе и расшитом малахае, с косами ниже пояса, с молодым лицом древней богини у Саши съехала крыша от любви.

Их поженили через два месяца, и Аринай стала ездить с мужем по городам и весям, пока через несколько лет не оказалась в Топи. Александр, ставший заместителем начальника охраны, собрался обосноваться в поселке надолго. Аринай тут же выписала Таню.

Таньку с удовольствием взяли на кухню специалистом холодного цеха и одновременно официанткой.

Три года Таня влюблялась и рыдала по окончании коротких романов. И при этом знала, что в нее серьезно влюблен Яша Котелевич. Он был невысок, полноват и старше ее на десять лет. Таня в промежутках между страстными романами даже как-то удостоила Яшу своими визитами. Но появившийся на ее горизонте очередной статный орел перевел внимание Тани на себя.

Вспомнив, что он все-таки начальник и от него многое зависит, Яков вызвал в кабинет Таню и выложил ей свои условия. Он, начальник хозяйственного отдела поселка и Зоны Топь, не собирается больше переживать из-за Тани. С глаз долой — из сердца вон. Он собирается Таню уволить, ему тяжело наблюдать за ее бесконечными романами. Как альтернативу он может предложить ей замужество.

Таня после разговора отправилась в библиотеку. Аринай посоветовала больше дурью не маяться, а выходить замуж.

И Таня согласилась.

Первый год было тяжеловато спать с нелюбимым мужем. Зато она стала заведующей столовой и уважаемым человеком. А потом она привыкла. И даже парочка измен, прошедших незаметно для мужа, не смогли нарушить ее семейную жизнь. А тут на тебе, напасть, откуда не ждали. Яша стал спиваться вместе с Григорием.

Это значит, прощай налаженная жизнь, прощай должность мужа и ее тоже. И где она еще найдет человека так беззаветно ее любящего?

И Таня ежедневно стала приходить на КПП и требовать мужа. Иначе грозилась урезать рацион в столовой до положенных норм и оставлять без десерта. Угроза действовала, Якова выдавали Тане на руки.

Аринай сделала проще, она уехала к родственникам на Камчатку. Саше пригрозила спокойным голосом:

— Через три дня позвоню. Услышу пьяный голос — не приеду. Звонить буду каждый день. Пока не протрезвеешь, меня не увидишь.

Александр сломался через неделю. Без Аринай ему было скучно так, что и водка не помогала.

По пьянке Григорий и погиб.

Оставшись без компании, Григорий в одиночку надирался в кабинете, а чтобы не показываться Анне на глаза пьяным, стал ходить с работы до поселка пешком. Три километра помогали немного протрезветь, особенно в мороз.

После очередной посиделки «тихо сам с собою» Григорий отправился в поселок, попал в метель и сбился с пути. Он позвонил Анне, что выходит домой. Через час после того как он не пришел вовремя, Аня подняла тревогу. Телефон Григория не отвечал, на КПП подтвердили его уход. Начались поиски. В темноте редкий свет фонарей, расставленных через каждые пятьдесят метров, плохо освещал дорогу. Искрящийся снег сугробов в свете фар вездеходов и всех машин, что выехали искать Григория, сливался с миллионами острых снежинок метели.

Аня стояла в метели и ждала хоть какого-то сигнала — зова от мужа. Но она ничего не чувствовала. Тогда, в морозной ночи, она уже поняла — Гриши нет. Развернувшись, она пошла к поселку. По дороге ее нагнала машина Александра. Он выскочил на заледеневшую дорогу.

— Ты куда одна? Хочешь пропасть, как Гришка?

— Он не пропал. — Анна подала руку, и шофер помог ей сесть в высокий джип.

Александр сел рядом с Аней, выдержал не больше полминуты.

— Не понял, как это «не пропал»?

— Его уже нет, Саша. Часа два как нет. Я его не чувствую.

Водитель, сержант, проработавший с Григорием два года и искренно его уважавший, затормозил. Саша тяжело выбрался на снежную дорогу, за ним сержант. Оба сели на высокий сугроб по краю дороги и закурили. Около них тормозили автомобили. Свет от фар становился все интенсивнее.

— Аня его не чувствует. Замерз часа два назад.

И никому в голову не приходило засомневаться в словах Ани. Если она не «слышала» любимого мужа, значит, так оно и сеть.

Мужчины курили, ругались матом, договаривались о завтрашних поисках.

Григория нашли утром, в километре от поселка. На улице было минус двадцать пять.

Хоронили Григория по-военному торжественно, с салютом и длительным застольем. Анна холодно принимала соболезнования. Поминками почти не занималась, понадеявшись на Татьяну, Якова и Александра. И они не подвели. Все было «на уровне» и слишком официально.

На следующий день после официальных поминок, Анна пришла в гости к Аринай, принесла с собой большую коробку в полметра высотой, из которой достала трехлитровую бутылку виски и выставила в центр стола. Аринай схватила бутылку и забегала по комнате, ища укромное место.

— Ее надо спрятать, Саша с собой не справится.

— Это не ему. — Анна отобрала бутылку, вернула в центр стола и тяжело села. Ее лицо, обычно красивое и молодое, стало взрослым и отяжелевшим. — Это нам. Объясни мне, дорогая Аринай, как мог Григорий сбиться с прямой двухполосной дороги с фонарными столбами через каждые пятьдесят метров? Какой бы пьяный он ни был, он вряд ли бы ушел от света в темноту.

Оглянувшись на стены с оленьими шкурами вместо ковров, на фотографии Саши на тумбочке, Аринай сделала длинный плавный жест.

— Наливай.

Вискарь наливался в бокалы не «крантиком», как в других трехлитровых бутылках, а наклоном металлических «качелей», в которые устанавливалась бутылка.

Через пять рюмок на бутылку виски был вызван Геннадий. Анна три раза набирала телефон, от волнения путая кнопки. Геннадий, не могший нормально работать третьи сутки, сразу же сорвался со службы.

К половине бутылки виски Анна узнала о пятнадцатиминутной аварии в Зоне, о которой никому не говорили. Свет вырубился внезапно именно в тот момент, когда Григорий трезвел по дороге домой.

Аня, обычно не пьющая, нетрезво осела в кресле.

— Понятно. И как рояль в кустах — Аристарх и Лёнчик.

— Аня! Мы ничего не могли сделать! — Геннадий пьяно всхлипнул. — Мы здесь все подчиненные. Хозяин — Аристарх. И как бы мы сами себя ни ценили, что бы мы ни думали о законности и демократии, в Зоне Топь эти понятия не работают!

— Понятно. Значит, мне пора сбегать отсюда.

Но она не успела.

Через неделю после похорон Аристарх зашел к Анне в лабораторию и пригласил посмотреть подземный бункер. Аня не насторожилась, а удивилась.

— Да зачем мне ваши подопечные, генерал? Мне вот, — Анна показала на полки, заставленные цветочными образцами, — своей ботаники хватает.

— Грамотные образцы, приличные.

Он взял с полки кубик с горохом, усы которого теперь заканчивались ороговевшим щупальцем, поднес к глазам.

— Еще полгода, и твоя лаборатория начнет окупаться. Я тебе хотел показать, какие интересные изменения происходят в человеческом организме. — От взгляда академика растения отворачивались, стеснительно скрючиваясь. Аристарх отвернулся от них и, пытаясь выглядеть естественно и искренно, почти по-человечески сказал: — Не бойся, те тела не страшные, можно сказать — забавные. Ты же будущий медик, тебе должно быть интересно.

С генералом в Зоне не спорили. Анна сняла перчатки, выключила ламинатор, в котором расфасовывала агар-агар, и встала.

— Идемте. — Повернувшись к стеллажам с растениями, она попыталась сделать равнодушное лицо. — Всю неделю хочу вас спросить… Это вы дали указание, чтобы выключили свет, когда Гриша возвращался в поселок?

Повернувшись к Анне, Аристарх сделал шаг назад.

— А разве выключался свет?

Войдя в коридор между двумя прозрачными стенами из оргстекла, Анна остановилась. В некоторых камерах было по два и по три человека… если эти существа можно было назвать людьми.

Аристарх медленно шел, не обращая внимания на завывания и стук кулаков в оргстекло.

— Я их по диагнозам рассортировал. Абсолютно физически здоровые в последних камерах. Сейчас в наличии двенадцать пациентов. — Он остановился, притопнул ногой, довольный увиденным. — Хотелось бы расширить ассортимент. Мы с Геной подсчитали — изменения в лучшую сторону происходят только у одного из тысячи исследуемых. Умственный потенциал меня не интересует, я рассматриваю только случаи физического совершенства. Великолепные самцы. До Лёнчика им, конечно, далеко. Но ведь он уникум. Один на миллион. Как и ты, Аня.

И взгляд Аристарха, остановленный на Анне, был настолько нехорош, что ей немедленно захотелось в поселок. Но, подвластная привычке подчиняться академику, она пошла за ним белым кроликом за серым волком.

Они дошли до противоположной стены, в которой отсвечивала бликами от ламп бронированная дверь. Аристарх набрал код, и дверь медленно открылась.

— Прошу.

За дверью продолжался коридор, но здесь он был узкий, а камеры по обеим сторонам гораздо просторнее и оборудованы почти как в гостиницах.

— Зайдем.

Отъехала дверь первой камеры. Академик вошел внутрь, сел в кресло и показал Анне на второе кресло.

Анна, понимая, что попала в ловушку, медленно подошла к креслу и села.

Тут же ей в спину из кресла вошли шприцы, и сознание стало уплывать.

Аристарх подошел ближе, наклонился.

— Хотел с тобой по-хорошему договориться, но пока не получается. Гена и ты не оставили мне другого выбора, и я вынужден произвести ряд анализов, как ты уже догадалась, стационарно.

Равнодушие и безразличие волной накатили на Анну. Она провалилась в сон.

Генерал вышел из камеры, бодро напевая: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…»

Вечером Анна проснулась и осмотрела камеру. Кровать, два кресла, стол, компьютер без выхода в Интернет, телевизор со ста каналами. В ванной стерильной чистотой сверкали биотуалет и стоячий душ с дозированным поступлением воды. Из одежды ей предоставили два белых халата, три футболки и три комплекта нижнего белья.

Связь с Аристархом производилась через компьютер. Еда поступала по мини-лифту в стене, а туалет менялся во время ее сна.

Через два дня ее сумеречного состояния, в субботу, в камере появился тренажерный комплекс — велосипедная дорожка, мини-штанга и упор для качания пресса.

Анна, едва очнувшись от нездорового сна, опять упала в кровать. Она испугалась. Тренажеры не ставят для недельного обследования.

В воскресенье Анна взвыла и, нажав на кнопку «энтер» выхода связи, задала Аристарху главный вопрос: «Чего именно он от нее хочет?»

Пришлось ждать минут двадцать.

Для окончательного объяснения Аристарх отменил дела и сел перед монитором в своем кабинете.

Два часа он рассказывал, каких результатов можно достигнуть, применяя лекарство, сделанное на основе биологического материала, получаемого здесь, в Зоне Топь. Человечество станет стареть в два раза медленнее, многие болезни излечатся, деньги исчисляются миллионами.

Анна, будя саму себя и привлекая внимание человека, заточившего ее в клетку-бокс, пощелкала пальцами.

— Генерал, не отвлекайтесь. Что нужно именно от меня?

— А я не сказал? — Аристарх отпил коньяка из серебряной стопки. — Хочу провести самый гуманный и человечный эксперимент. Будем скрещивать тебя с Лёнчиком. Получится либо урод, либо суперчеловек.

— Знаете что, Аристарх? — Анна протянула руку к монитору, выставив безымянный палец. — Рожайте сами! Я буду сопротивляться до последнего.

— Посмотрим, поглядим, — спокойно заявил генерал и отключился.

И впервые Анна осознала, что такое несвобода, что такое тюрьма. Это же уму непостижимо — зависеть от чужой воли. Ты никто и звать никак. Кто-то, не лучше и не умнее тебя, кроит твою жизнь на свой, извращенный вкус. А ведь заключенные, эти рабы в шахтах, они обречены остаться здесь навсегда. И большинство людей, живущих в Топи, тоже здесь останутся навсегда. Но в поселке люди сами выбирают свою судьбу, а ее, свободную, ни в чем не виновную, насильно изолировали от свободы.

Отчаяние! На Анну напало отчаяние.

В поселке первой подняла тревогу Аринай. Не найдя Аню вечером дома, она отзвонилась Геннадию. Тот, не боясь «барского» гнева, связался с Аристархом, и генерал его успокоил.

— У Ани нервный срыв после гибели мужа, я ее к себе определил. Пускай недельку полежит, придет в себя.

Неделю в поселке пережили спокойно, но невесело. Гибель Григория и отсутствие Анны сказались на настроении всех жителей.

Еще три года назад такого быть не могло. Уход двух человек, одного по трагической случайности, другого по непонятной причине, но связанной с решением руководства, подлежало расследованию. Но его не произошло. Раньше никто бы не возмутился. Нельзя. Опасно.

Но ситуация в стране изменилась, и в поселке набрались храбрости. Десять человек обратились к Аристарху за разъяснениями — куда делась Анна?

Аристарх вызвал к себе Геннадия и объяснил простым русским матерным языком, что он намерен провести ряд экспериментов и ни одна сволочь ему не помешает. Генерал напомнил Геннадию, кто именно руководил разделкой заключенных на органы и получил за каждого по сто тысяч.

— Именно ты успокоишь людей в поселке. Покаешься, что мы с тобой, такие-сякие, провели неправильно спинно-мозговую пункцию и Аня впала в кому. Матери ее сообщишь то же самое. Иди, Гена, работай. Последняя партия заключенных не до конца обследована.

Затушив в хрустальной пепельнице сигарету, Геннадий достал из кармана пачку и закурил новую.

— Аристарх, я хочу ее видеть.

— Пока рано. Пока ею занимается Лёнчик.

Геннадия передернуло от отвращения при упоминании ненавистного имени. Он, не закурив, вышел из кабинета, ощущая свою зависимость от решения Хозяина.

Вечером ему пришлось говорить с Александром, Яковом и Аринай, врать, пряча глаза.

В течение двух месяцев Аристарх развлекался тем, что колол Анне во сне весь ассортимент зоновской аптеки. Диапазон был обширен: психотропные препараты, виагра, никотиновая кислота, слабительное, викасол и многое, многое другое.

На восьмой неделе Анна сломалась. Ей стало все равно.

Первый «визит» Лёнчика прошел так, как она и ожидала. Он сначала пытался поговорить о совместной работе, о знакомых, но Анна молчала. Тогда Лёнчик начал ее осторожно целовать в губы и в шею, Анна вяло сопротивлялась. Когда он содрал с нее халат и стащил через голову футболку, добираясь до нижнего белья, Анна попробовала сопротивляться активнее, но Лёнчик сжал ее горло.

— Обжечь меня не получится, сил у тебя после опытов не осталось.

Анна смотрела на Лёнчика, и впервые заметила, что у него цвет глаз абсолютно неопределим — пыльный.

Процесс «занятия любовью» прошел «на высоком физическом уровне». Анна лежала колодой, Лёнчик старался вовсю, но только для себя.

После телесного контакта Анна села в душе и долго смотрела на белый стерильный кафель стен. Нормированная вода быстро закончилась.

Анна включила экстренную связь, потребовала тройную порцию воды и терла себя мочалкой под душем до крови, с омерзением девственницы после изнасилования. Ее даже вырвало.

Через два месяца привыкла.

Геннадий смог ее навестить только в конце годичного ареста.

Оба знали о наблюдении, и разговор получился вялым. Геннадий передал приветы ото всех, рассказал о наступающем лете. За легким ужином он постоянно говорил о жутком внешнем виде Анны и подавленном психическом состоянии. Анна понимающе смотрела ему в глаза.

— Наверное, на твоем внешнем виде сказалась передозировка лекарств. — Гена говорил, внимательно всматриваясь в Анну, пытаясь ей внушить нужную информацию через взгляд. — Наши тебе передают привет, волнуются. Вот, смотри, я тебе фотографии принес. И послушай меня, в тебе слишком много шлаков от вводимых лекарств. Ты меня слышишь?

Аня очнулась от гипноза взгляда Гены.

— Слышу.

Геннадий ушел, и Анна осталась одна с высокой стопкой фотографий. Она стала перебирать их. Улыбающиеся Аринай, Таня, Яков и Александр сидели в гостях друг у друга или делали серьезные лица на своих рабочих местах. Гриша, сеявший укроп, и Гриша, сидящий в своем кабинете за рабочим столом, задумался над официальными бумагами.

Но каждая третья фотография в стопке была старой. Замысел Геннадия стал понятен — воспоминания должны «разбудить» Анну. Красивый и здоровый Григорий в расстегнутом скафандре, Анна в летнем платье на своем огородике, улыбающиеся мама с папой, с надеждой смотрящие в объектив.

Анна легла в кровать, положила фотографии на грудь и закрыла глаза. Гена принес ей привет — друзья тебя помнят и ждут; напоминание — Гришу убили; и тоску — маме без тебя плохо.

Анна сосредоточилась, и внутренний взгляд прошелся от мозга через все артерии, через сердце и печень, в вены и капилляры. Тяжелая жаркая волна очистительного адреналина вытеснила из крови вредные медикаменты. Руки вспотели. Анна открыла глаза и осмотрела ладонь — в порах проступила сукровица. В кровавом поту было все тело.

Одновременно наплыла боль и легкость очищения. Несколько минут Анна лежала, глядя в потолок. Боль уходила, накатывала облегчающая слабость и прояснение в голове.

Вот теперь можно нормально оценить все то, что с ней происходит, и то, что будет с ней дальше.

Неприятно резко в боксе прозвучал голос Аристарха:

— Аня, что с тобой?

Анна подняла рукав медицинского халата и показала компьютерному монитору руку в струйках сукровицы. Она счастливо улыбалась, объясняя свое состояние:

— Я вывела из организма все последствия ваших экспериментов, Аристарх Кириллович. Объясняю — я перешла на другой уровень самоконтроля. И я не забеременею от Лёнчика даже при искусственном оплодотворении. Если вы меня не выпустите в ближайшее время, у меня съедет крыша. — Кровавый пот высыхал на теле, и Анне показалось, что она готова взлететь от приходящей легкости… Только сильно зудела кожа, необходимо было встать под душ. Аня приподнялась, села в кровати и посмотрела в экран. — Чтобы у меня не произошло сдвига в психике, я вгоню себя в кому, и вы будете получать в несколько раз меньше моих анализов.

В своем кабинете Аристарх передвинул курсор «мыши» на руки Анны и сделал максимальное увеличение. Он четко увидел подсыхающие разводы сукровицы на коже. И оценил ситуацию.

— Я понял твои требования.

Узнав о «выздоровлении» Анны, в поселке устроили празднество. Таня Толстопопик закатила банкет в офицерской столовой. Пришло человек пятьдесят. Все искренно радовались, тянулись бокалами для чокания, говорили Анне комплименты.

Аня выглядела заторможенной. Она блаженно улыбалась и почти все время молчала, слушая гомон радующихся друзей.

Главное, чего она боялась — слишком рано выплеснуть накопленную за год ненависть. Ни Лёнчик, ни Аристарх так до конца и не поняли, чего ей стоило прожить столько времени в несвободе. Генерал практически всю жизнь существовал в военной системе, Лёнчик обрел мозги в тюремной ситуации. Они изнутри были не свободны и не могли оценить свободолюбия другой личности.

В подземном бункере начались строительные работы. Геннадий зашел в кабинет генерала и поинтересовался — для каких таких пациентов готовят новые клетки. Аристарх, попивая коньяк, рассказал о новом проекте. Лёнчик проедется по детским домам, приглядится к больным детям; тех, кого можно будет купить или украсть, привезет сюда.

Гена слушал спокойный голос Аристарха, ощущая мурашки жути на коже.

— И они будут жить в клетках? Как растения?

— Не все. Но об этом пока рано говорить. Иди, работай.

Через пять минут Геннадий рассказал Анне о детях, и тут же они начали разрабатывать варианты побега.

* * *

Всего-то четвертый день пошел, как Лёнчик вылетел из Топи, а он уже привык к постоянному неприязненному вниманию со стороны мужчин и поголовному восхищению женщин. Но с такими внешними данными хорошо рекламировать бритвы и снимать на ночь девушек, а вот чтобы детишек красть, внешность нужна поскромнее.

Первым делом заехали на вещевой рынок. Жора остался в машине с детьми, а Лёнчик с брезгливым снисхождением купил самые дешевые джинсы, кроссовки из кожзаменителя и футболки, выглядевшие прилично только до первой стирки.

В обед Жора кормил детей в гостиничном номере, а Лёнчик переодевался в рыночные тряпки. Он взял Жорину ветровку с капюшоном, а при выходе из гостиницы измазал кроссовки в луже.

Купив шоколадное мороженое, Лёнчик подошел к ограде «Солнышка». Дети организованно копались в песочнице и качались на качелях. Как только Лёнчик подошел ближе, все они, как по команде, повернули к нему головы, и на Лёнчика накатила волна энергии.

Двое близнецов слезли с качелей, изображающих крокодила, и направились к ограде. Толстенная воспитательница проводила их удивленным взглядом и даже привстала с лавочки.

Мальчики протянули руки между прутьев ограды.

— Мо-ро-же-но.

В эту минуту Лёнчик понял, что делать. Он приветственно помахал воспитательнице:

— Не волнуйтесь, я их дядя.

Воспитательница плюхнулась мощной попой обратно на скамейку.

Лёнчик отдал мороженое мальчику справа, погладил по голове мальчика слева и отправился в магазин через дорогу.

В универмаге, стараясь не смотреть продавщице в глаза, купил две спортивные сумки. В другом отделе купил дешевую, «сельского» вида, рубашку, ножницы и кусачки. Следующей покупкой стало еще одно шоколадное мороженое. Все, кроме мороженого, сложил в одну сумку.

Ограда «Солнышка» была стандартной, как у всех детских садов. Напротив площадки для гуляния имелась калитка, через которую вечером родители забирали детей. Лёнчик встал у калитки, мальчики тут же подошли к нему, и он отдал второе мороженое левому мальчику, а правого погладил по голове. Воспитательница равнодушно посмотрела в их сторону.

Дождавшись, когда воспитательница отвлечется на ребенка, старающегося свалить грибок в песочнице, Лёнчик легко взломал хлипкий замок калитки. Близнецы, аккуратно поправили свои костюмчики и вышли с территории «Солнышка». Лёнчик взял их за руки и спокойно пошел по улице.

Дойдя до первого подъезда ближайшего дома, он завел детей на второй этаж и поставил сумки на пол. Расстегнув молнии, он взял первого мальчика и уложил в сумку. Тот сразу же лег на бок и, пару раз моргнув, заснул. Братик близнеца сам влез в другую сумку и тоже спокойно заснул.

Застегнув молнии, Лёнчик взял сумки в руки, прикинул вес и легко сбежал на первый этаж. По улицам он шел быстро, но не суетясь. По пути ему попалась «Оптика». В ней Лёнчик в отделе «уценка» приобрел очки с диоптриями в минус один, в страшнейшей оправе.

Через полчаса пешком он добрался до железнодорожного вокзала и купил билеты до Москвы.

Поезд на Москву отправлялся только через четыре часа. Лёнчик зашел в аптеку, купил нужные инъекции и отправился в туалет. Кабинки были маленькие, с трудом развернешься, но он ухитрился вколоть послушным сонным близняшкам двойную дозу снотворного.

Достав из сумки ножницы, зеркало и бритву, он как можно короче отрезал свои длинные волосы и спустил их в унитаз. Добившись минимального результата, он пристроил на сумке зеркало, снял с унитаза крышку бачка, и, окуная в воду бритву, обрился наголо. От неопытности и неудобства он нанес себе несколько порезов.

Смыв свою бесценную кровь и обождав пятнадцать минут, он проверил в зеркале результат. Порезы исчезли. Осталось переодеться и надеть «лохушные» очки.

После туалета он спокойно пообедал в привокзальном ресторане, поставив сумки у ног.

Его удивило равнодушное отношение к нему официанток. Ах да, он же теперь выглядел как безденежный «ботан».

Он специально взял билет в обычное купе, а не в «СВ».

Соседями оказались выпивающие мужики, что особенно порадовало Лёнчика. Все весом больше центнера, красномордые, на него они среагировали благожелательно.

— О! Интеллигент пожаловал! Пить будешь?

— Всенепременно.

Поставив сумки на третью полку, Лёнчик сел за стол.

— Только у меня выпить нет.

— Не парься, интеллигент, нальем, — благодушно разрешил толстяк, килограммов на сто тридцать, с красным, шириной в сковородку, лицом.

В стакан забулькала водка. Сосед напротив шепнул другу:

— Не жалко. Сколько он выпьет, стручок интеллигентский?

Похлопав себя по карманам, Лёнчик достал портмоне.

— Вы не поняли, мужики. Водяры нет, есть деньги. Сейчас зайду к проводнице.

Настроение «трех поросят» резко взлетело вверх.

Часа два ехали спокойно. На полустанке в поезд сели четыре милиционера, и началась проверка. Искали детей.

До купе, в котором ехал Лёнчик, добрались через полчаса.

Все четверо пассажиров были пьяными в хлам. Они рвались помогать при обыске, суетливо переставляли сумки, хором отвечали на вопросы: «Не видели, не заметили, всю дорогу заняты важным делом — водку пьем». За десять минут они три раза предложили выпить «на посошок» и задолбали милиционеров старыми анекдотами. Лён— чик при похабных анекдотах конфузливо смеялся в кулачок.

Милиционеры подняли нижние полки, попросили открыть чемоданы. Самый рьяный осмотрел третью полку.

— Здесь нету, и сумки малые.

Милиционеры вышли из купе, Лёнчик свободно выдохнул. Внушить, что «сумки малые» было нетрудно, но пока непривычно.

Поезд признали «чистым», и на ближайшей станции милиционеры вышли.

Лёнчик достал сумки с третьей, багажной, полки и вышел в туалет.

Дети спали. Лёнчик был уверен, что не только от уколов. Его организм оказывал влияние на них, а лечение лучше проходит во сне. Лёнчик сделал очередную инъекцию, ввел глюкозу и вернулся в купе.

Попутчики задумчиво смотрели на пустые бутылки. Лёнчик поставил сумки наверх и оглядел компанию.

— Кого пошлем за водкой?

— Тебя, Леня. Ты почему-то самый трезвый.

* * *

Воспитательница заметила отсутствие близнецов минут через пятнадцать. Еще десять минут она ждала, что дети вернутся. Потом подняла панику и рвалась обежать все окрестные улицы, но ее остановила нянечка:

— Не спеши, тапки потеряешь. Милицию вызывать надоть.

Выбежавшая из здания директриса первой заметила сломанный замок. Прижав руки к груди, она обернулась на нянечку.

— Как чувствовала. Но почему близнецы?

Валентина Сергеевна позвонила бабушке мальчиков. Любовь Константиновна долго не хотела понимать, что именно случилось. Но голос директрисы «Солнышка» продолжал настаивать, объясняя непонятное и страшное происшествие.

Дрожащими пальцами Любовь Константиновна набрала номер сына и сообщила о пропаже детей. Когда отец, мать и дедушка приехали в «Солнышко», там уже работала милиция.

Очевидцев происшествия набралось три человека. Женщина из палатки с сигаретами, парень из павильона «Кодак» и девушка, до сих пор ждущая на свидание своего бойфренда.

Описывали похитителя одними словами, но с разными интонациями, в зависимости от пола и возраста. Толковее всех говорила продавщица табачного павильона.

— Высокий, красивый, спокойный. Волосы ниже плеч, забранные в хвост. Подошел к калитке детского сада, дети к нему пошли сами, без принуждения. Он отдал им мороженое, взял за руки и повел куда-то.

— Дети сопротивлялись?

— Нет, они сами хватали его за руки…

— Кстати, что у него было в руках?

В разговор влезла девушка, так и не дождавшаяся парня.

— В руках у него был пакет и больше ничего.

— Особые приметы?

Продавщица и девушка переглянулись и ответили почти синхронно:

— Очень эффектная внешность.

Всех сбивало с толку спокойствие, с которым было совершено преступление. Молодой мужчина назвался дядей, близнецы подошли к нему по собственной воле.

Бабушка, Любовь Константиновна, оказалась не единственной родственницей, любящей своих внуков. Самым свихнутым на здоровье детей был их отец.

Он считал, что именно от него, попавшего в эпицентр взрыва в Чернобыле, пошла патология. Его самого радиационные осложнения, казалось бы, обошли стороной. Вылезло на детях. Теперь чувство вины помножилось на родительский инстинкт.

К вечеру мама и бабушка, с безнадежностью глядя на стены опустевшей без детей квартиры, накачались корвалолом до состояния сильнейшего опьянения. Отец не мешал им, курил крепкие сигареты и глушил самогонку.

Цепочка опросов о высоком красивом парне с волосами в хвосте, который нес две большие дорожные сумки, привела на вокзал. Понятно было, что время упущено, что искать, скорее всего, бесполезно, но все равно в Москву были отправлены ориентировки.

Немедленный ответ поразил как родственников, так и милицию…

* * *

Мой «Мерседес» подъезжал к МКАДу. Я радостно жмурилась на солнечное утро, на ковер искрящейся росы и зелено-золотистой мокрой листвы после ночного дождя. Кирилл понимающе улыбался мне в ответ. А Анна молча беспрерывно слушала свой телефон.

Я отвлеклась от собственного благостного состояния и обернулась к подруге.

— Аня, да что с тобой?

— Слушаю переговоры Лёнчика с Аристархом. Он выходит на связь каждый час, и Геннадий поставил мне запись разговоров.

— Так куда ехать? — Кирилл повысил голос. — Аня! Куда едем?

Вздрогнув, Аня на секунду убрала телефон от уха.

— Едем прямо, в сторону границы с Белоруссией вдоль железной дороги.

— Намек понял.

Поезд, в котором ехал Лёнчик, мы нагнали в Тульской области. Анна вычислила по компьютеру все узловые станции и выбрала ближайшую для высадки нашего с ней десанта. Кирилл остался в машине, чтобы следовать параллельно поезду.

Поднимаясь по лестнице на платформу, Аня внезапно остановилась передо мной.

— Маша, я в пятый раз просчитываю ситуацию, и у меня не получается. Если бы я точно знала, в каком он купе, то смогла бы сосредоточиться. А иначе он почувствует меня раньше и заблокируется. Вся надежда на тебя.

Я оглянулась на перспективу рельсов, уходящих к далекому лесу, на свой автомобиль, в котором меня ждал любимый человек, на Анну, мерзнущую в короткой юбке и легкой куртке.

— Само собой, помогу.

В поезд мы попали без проблем. Как только состав подошел к платформе, Анна направилась к ближайшему вагону и спокойно поднялась по приставленным ступенькам.

Глядя в глаза проводнице, которой не пришло в голову спросить у нас билеты, она задала вопрос:

— Девушка, начальник поезда в каком вагоне?

Проводница махнула в глубь состава.

— А в нашем. Проходите, она у себя.

— Спасибо.

Я заметила, что у первого вагона стояли четверо милиционеров, равнодушно дожидающихся отхода поезда и переговаривающихся по рации.

Начальником поезда оказалась молодая женщина, больше похожая на директора привокзального ресторана.

— Здравствуйте, — как всегда спокойно и доброжелательно улыбнулась Анна, и начальница поезда сразу же оставила чашку с чаем. — У нас проблемы.

— У вас?

— У нас. Есть в поезде врач и усиленный наряд милиции?

Женщина взяла рацию, не понимая, какую кнопку сейчас следует нажимать.

— Врач есть, а усиленный наряд ментов недавно отозвали.

Аня положила руку на плечо сидящей женщины.

— Берите тех, кто на платформе.

— Так отходим уже, — проговорила «барменша», вставая со своего места и поправляя форму. — Но это мы сейчас…

Она взяла рацию, проговорила несколько слов и посмотрела на нас.

— Полномочия есть?

— Есть, — уверила Анна, и начальница ей поверила.

Анна повернулась ко мне.

— Через пять минут начинаем. У тебя, Маша, при близком с ним контакте, будет только полминуты, затем он тебя вырубит. Не бойся, не до смерти.

Суету, начавшуюся в вагоне начальницы поезда, я только слышала правым ухом. Все остальные мои чувства, включая три разноцветных голоса, переключила на себя Анна.

— Экспромт, Маня. Немедленно надевай на себя халат. — Анна сделала два шага к начальственному купе. — Халат дайте, девочки, и сумку на колесиках, желательно замызганную… Манюня, ты его сразу узнаешь, помимо того, что он неестественно красив, у него нет определенного цвета глаз, поймешь, когда увидишь.

Тут же проводница, глядя не на меня, а на Анну, подала в мою сторону халат и проехалась по ногам тяжелой сумкой. Я напялила «спецформу» и перехватила баул на колесах.

Анна взяла меня за руку и протащила через весь вагон, к следующему.

В грохочущем тамбуре она твердила мне инструкции, а я видела через стекло промежуточных дверей быстро пришедшего доктора в халате, почище, чем у меня, напряженные лица проводников и двух молоденьких милиционеров, боящихся, но жадно ожидающих развязки событий.

В следующий вагон я втиснулась одна. Дурацкая сумка опять оказалась на моих кроссовках, и я «въехала» ее впереди себя.

Только я собралась заорать: «Конфетки-бараночки, чипсы, пиво, пирожки», как меня толкнула в сторону жопастая тетка и оглушила сольным выступлением:

— Пирожки, драники картофельные, пиво холодное!

Метнув на меня ненавидящий взгляд, она рванула вперед, не сомневаясь, что опередила конкурентку.

Я растерялась. Выдавать себя за очередную продавщицу «вразнос» не имело смысла, и я, моментально обменяв сумку на замызганный веник из угла, заорала на весь вагон: «Граждане-товарищи! Кто кран в туалете свинтил?» В руке с веником был зажат телефон.

На мой вопрос пассажиры реагировали по-разному. Некоторые замирали, пытаясь понять, чего я от них хочу. Пару раз мне ответили, что «дурных нету».

Продавщица, оглянувшись на мой призыв: «Верните крантик взад! Он казенный!», снизила темп пробега по вагону и к третьему купе мы с нею сравнялись.

В четвертом купе ехала компания пьяных мужчин, губящих печень второй день подряд. У самого окна сидел парень, старающийся не попадать в поле зрения тех, кто находился в коридоре. Я специально застопорилась, с подозрением оглядывая собутыльников.

— Кто крантик из сортира попер?

Высказывания разнообразием не отличались. Мне было предложено идти дальше своей дорогой, а кран, если я его найду, засунуть в…

Я с серьезным видом выслушала рекомендации, пытаясь поймать взгляд мужчины у окна. И он не выдержал, нагнулся вперед и посмотрел на меня.

Лёнчик был действительно красив, как бывают красивы бездушные манекены. Глаза неопределенного цвета, дымчатые, затуманились еще больше. Выронив веник, я нажала кнопку «ОК» на телефоне и повалилась в обморок.

В глубоком обмороке я была секунды две, затем почувствовала, что лежу на полу. Ракурс для наблюдения был неудобным, к тому же видела я все не цветным, а в черно-белом цвете и в замедленном действии.

В сторону купе с двух сторон длинными прыжками подлетели милиционеры. Из ближнего ко мне тамбура вылетела Анна, за нею показалось испуганное лицо начальника поезда, и мелькнул белый врачебный халат.

Как описать то странное белое сияние, которое выплеснулось из купе и заставило упасть двух милиционеров, любопытствующих пассажиров в открытых дверях соседних купе, начальника поезда и даже врача в тамбуре? Сияние не слепило, а стирало действительность перед глазами.

Со стороны летящей над упавшими телами Анны шло ответное сияние.

Анна «вплыла» в купе, протянув руки вперед. Лёнчик, вставший напротив окна, выглядел мультяшным злодеем, но по-настоящему потным. Анна «приземлилась» на него, накрыв его голову руками и сильно сжав его виски ладонями. Сияние усилилось, и я провалилась во второй, настоящий обморок.

Окончательно я очнулась на полу, в коридоре, прислоненная к стеночке. Через мои ноги прыгали в разные стороны милиционеры и пассажиры. Затем поволокли Лёнчика с наручниками за спиной.

В пустом купе открыли нижние полки. Достали две большие черные сумки.

Милиционер в чине капитана открыл молнию, выкинул из сумки пакет с парфюмом и одеждой, футболку… и замер.

— Йе! Вот они.

Анна, настойчиво отодвинув представителей правопорядка, вошла в купе, нагнулась над сумками и осторожно вынула мальчика лет пяти. Казалось, он был без сознания.

— Живой? — шепотом спросил капитан.

— Спит, — негромко ответила Анна. — Врач здесь?

— В тамбуре ждет.

— Зовите.

Анна положила мальчика на поездную полку и достала второго, точно такого же.

Я хотела привстать и посмотреть на спасенных братьев, но сержант милиции легко толкнул меня на пол.

— Сиди, тетка, не мешай.

Я не обиделась на «не мешай». Я обиделась на «тетку».

Нас всех сгрузили на Тульском вокзале и под усиленным конвоем привели в комнату милиции. Уже после нахождения детей транспортная милиция связалась с ФСБ, сообщив о блестяще проведенной операции, и поинтересовалась, как лучше оформить бумаги о совместных действиях.

В ФСБ долго переспрашивали, где и когда они проявили оперативность и какие именно сотрудники отличились в проведении захвата опасного международного преступника.

Когда со стороны милиции произошла заминка с озвучиванием моей и Аниной фамилий, фээсбэшники от происшедшего открестились и предложили ментам разбираться с самозванками самим.

Мы с Анной сидели в самом углу грязно-желтого кабинета, ничего не видя за плотными телами милиционеров в серо-синих формах. Я видела только руку, которая положила телефонную трубку на место. После чего милиционеры повернулись к нам.

Анна медленно подняла руку и щелкнула пальцами. Все, как один, завороженно уставились на нее.

— Вы просто молодцы, — доверчиво сообщила мужчинам Анна. — Я нечаянно оказалась в эпицентре событий и все видела. Очень впечатлила слаженная работа милиции, врачей и сотрудников поезда. Обезврежен опасный преступник. Спасены дети из Белоруссии. Дети, они ведь любой национальности дети, китайцы или славяне. Правда?

Милиционеры синхронно кивнули, соглашаясь.

Не обращал внимания на Анну только один человек — Лёнчик. Он смотрел в глаза клочкастой рыжей кошке, усевшейся возле него. В открытую дверь кабинета вошел толстый черный кот с белыми лапами и уселся рядом с рыжей кошкой.

— А то, что мы случайно вот с этой девушкой, — небрежный жест в мою сторону, — оказались на месте событий, совершенно не помешало вашей операции. Нам с девушкой пора идти. Пора?

Милиционеры повторили согласительный кивок. Я и Анна медленно встали.

В приоткрытую дверь втиснулась толстенная серая кошка и прямиком направилась к ногам Лёнчика, о которые стала тереться и урчать от счастья.

Мы с Анной плавно делали шаги к выходу, когда Лёнчик посмотрел на нас своим дымчатым взглядом. Меня как пыльным мешком ударило по голове, и я впала в ступор. Анна медленно потянула меня за рукав в сторону выхода. Я не могла идти. Милиционеры продолжали смотреть на то место, где три секунды назад сидела Анна.

Серая кошка перестала тереться о ноги Лёнчика, и я заметила, что его кроссовки уперлись в пол. Через долю мгновения Лёнчик прыгнул вперед со скованными сзади руками. Он налетел на Анну, целясь зубами в ее шею. Анна, как и я, замерла в столбняке…

И тут мяукнула кошка. С меня слетел ступор, и в последний момент я оттолкнула Анну. Лёнчик попытался пнуть меня ногой, но я с размаху въехала кулаком ему в глаз. Лёнчик упал на пол.

Милиционеры смотрели на произошедшую сцену с большим интересом.

Анна нагнулась к Лёнчику, залепила ему кулаком в челюсть, взяла меня за руку и вытянула из комнаты милиции. Я напоследок оглянулась.

Лёнчик лежал на полу без сознания, на нем распластались три кошки, а старший из милиционеров, не обращая на нас внимания, деловито сел за стол.

— Будем писать протокол. Садитесь, ребята.

В зале ожидания в первом ряду кресел сидел Кирилл и смотрел, как мы с Анной идем ему навстречу. Он встал, сделал несколько резких шагов и обнял меня. Моя макушка оказалась на уровне его ключиц. Болотный голос проурчал: «Дождалась своего длинного счастья».

— Машка! Манюня. Машенька.

Я подняла глаза и увидела, что у Кирилла влажные от сдерживаемых слез глаза и покрасневший кончик носа.

— Ты не представляешь… так волновался за тебя… поедем отсюда быстрее.

Он обнял меня, и я разревелась, уткнувшись ему в грудь. Оказывается, полчаса назад мне было очень страшно, а я только сейчас поняла это… А Кирилл такой хороший, родной…

Я сладко всхлипывала в рыданиях, Кирилл прижимал меня все сильнее…

«Обалдеть! — очнулся оранжевый голосочек. — Милиция в двух шагах, сматываться надо, а они в любовь играть начинают».

Я оторвалась от Кирилла и погрозила сама себе пальцем.

— Срочно нужно делать ноги, пока менты не очухались. Бегом! Но шагом.

— Правильно. — Анна поправила футболку на груди. — Быстрее.

На привокзальной площади сияло солнце теплого позднего лета.

— Куда едем? — поинтересовался Кирилл, подходя к машине.

— В Москву, — ответила я. — Обещала Валерии Николаевне привезти Анну и сдать лично в ее руки. Погостим сутки в атмосфере благодарности и любви, а потом мотанем в Осташков.

— Я согласна. — Анна села за руль. — Сама поведу, а вы воркуйте на заднем сиденье.

Эпилог

Дети весь путь вели себя более-менее сносно. Бортпроводницы преувеличенно ласково сюсюкали с ними, а Жора, согласно инструкции, скармливал им то желтенькие, то розовые таблетки.

Когда его с детьми на одном из небольших аэродромов северной нефтяной области посадили на лучшие места местного самолета, он почувствовал некоторое беспокойство. Когда на конечном пункте четверо сержантов с почетом препроводили их до военного вертолета, штатскими пассажирами которого оказался только он с Таней и Сережей, Жора всерьез заволновался. А уж когда из окна вертолета он разглядел Зону с трехметровым бетонным забором, с типовыми охранными вышками и вертухаями внутри, ему очень, очень, очень, до стыдных соплей, захотелось домой.

На счастье, вертолет сел не на территорию внутри страшного забора, а в соседнем поселке, который тоже не очень походил на скромную деревеньку. Посадочный квадрат располагался между типовыми коттеджами и казармами.

Выйдя из вертолета, увидев военный «газик» и взвод военных, Жорик понял, насколько влип.

Их привезли в дом, над крыльцом которого красовалась табличка «Медпункт», рассадили по банкеткам, обитым коричневой клеенкой. Таня и Сережа сели близко друг к другу, доверчиво оглядываясь. Двое сержантов остались на крыльце, двое встали у дверей.

В приемную вышел подтянутый молодящийся мужчина в форме полковника, протянул Жоре руку.

— Полковник Лебедев. Лучше называть меня Геннадием. Рад, что доставили нам посылку от… Леонида Тавренного. Вам, Жора… кстати, как ваше полное имя?

— Георгий Владимирович.

— Так вот, Жора, детей я оставляю у себя, а ты можешь идти. В столовой о тебе знают, заказывай, не стесняйся. Затем можешь занимать целый дом, мы тебе ближе к фабрике-кухне подобрали. С работой потом разберемся.

— Понял. — Жора встал, одернул свитер. — А домой меня того… когда отправят?

— Какой «домой», Жора? — Геннадий аккуратно надевал медицинские перчатки, а Жора растерянно улыбался, слушая неожиданное сообщение, касающееся лично его. — Подучим тебя, пристроим в лабораторию, нам здоровые кадры нужны.

Двое сержантов у дверей подтянулись, сосредоточились на Жоре.

— Это что, не шутка? А мне Леонид…

— Забудь. Все, что он тебе наобещал и наплел, — забудь. Из Зоны Топь по своей воле не возвращаются, только по приказу. Иди, обедай.

Бойцы пропустили Жору, и он вышел на крыльцо, к которому подошли несколько человек. Все мужчины были в военной форме. Две женщины и два офицера тут же поднялись на крыльцо, осторожно обойдя Жору. Один из них задержался.

— Слышь, мужик, советую напиться. Мы тебе в столовке бутылку оставили. А вечером зайдем, познакомимся и пообщаемся. Сержант Тищенко, проводи товарища до столовой.

Сержант подхватил зашатавшегося Жору.

— Пойдем, курьер, котлетку сшамаем, водочкой запьем.

— Сначала водочку.

Аринай с Александром, Таня и Яков набились в приемную и уставились на детей.

Гена сидел за столом, заполнял медицинские формуляры новых пациентов. Толкотня друзей его не смущала.

— Чего встали? Академик будет только послезавтра, выкупает в Москве Лёнчика из больницы. Тогда и решим, что с детьми делать.

— Что решим? — прошептала Танька. — Вот же она сидит, солнышко мое. — Таня сделала два шага к банкетке с девочкой. — Тебя как зовут?

Девочка ладошкой вытерла слюну с губки.

— Танечка.

— Танечка. — Танька оглянулась на мужа, на Гену и, сдерживая слезы, тихо заголосила: — Рыбка моя ненаглядная, девочка моя сладкая. Ты знаешь, кто я?

Геннадий наблюдал за детьми, опасаясь истерики. Девочка встала и протянула вперед руку.

— Мама?..

Танька рванула вперед, легко смяв слабое сопротивление двух сержантов.

— Она знала, знала! — Обхватив девочку, Танька прижала ее к мощной груди. — Не отдам, сами ее выходим. Правда, Яша?

Яков скептически смотрел на новоявленную дочь.

— Да ты ее задушишь, поставь девочку на пол.

— Не-а, я ее до дома на руках донесу. Ты, Гена, к нам вечером заходи, а с Аристархом я сама разберусь. Хрен я ему дочку отдам. Рыбка моя, ты ведь согласна со мной в свой дом?

Танечка тихо плакала, уткнувшись в Танину грудь, и повторяла:

— Мама, мама, мама…

Яков отнесся к появлению дочери более спокойно, чем жена, но по-хозяйски погладил девочку по голове.

— Ее вымыть надо.

Сережа, молча сидевший на банкетке, смотрел на всех со страхом, губы его дрожали, и было видно, что он ничего не понимает, но собирается плакать.

Аринай отодвинула Таньку, села на корточки перед банкеткой и стала гладить худые ножки ребенка.

— Сережа, иди ко мне.

Она протянула руки. Мальчик осторожно дотронулся ладошкой сначала до одной женской ладони, затем до другой. Аринай засмеялась и обняла малыша.

— Я, Гена, тоже ребенка не отдам. Не отдадим, Саша?

Александр подошел ближе, скептически оглядел мальчика.

— Пацан, конечно, не красавец, но хоть такой, чем никакого.

— Он лучше всех. — Аринай поцеловала растерянного Сережу. — Он мой.

Делегация из шести человек вышла из медпункта и прошествовала к своим домам. Из администрации, из столовой, из соседних домов и даже из казармы высыпали люди и наблюдали за процессией. Детей в поселке Топь до этого не было никогда.

* * *

Дома у Анны, в Москве, Валерия Николаевна превратилась из интеллигентной дамы в простую сумасшедшую мамашу. Она носилась по квартире, целуя Аню, меня, Вовчика и, до кучи, Кирилла. Одновременно она варила борщ, пекла блины и открывала банки с компотом, предназначенные для запивки водки, которую она закупила в угрожающем для здоровья количестве.

Я блаженствовала в ванной. Ко мне на минутку заглянул Кирилл, но я его тут же выгнала, боялась, что не совладаю с собой и все соседи услышат, как я его хочу…

Сразу после меня в ванную улеглась Анна, а я перебралась на кухню. Валерия Николаевна, приложившись от радости к рюмке в пятый раз, щедро налила мне борща, навалила жареной картошки и поставила стопку блинов, высотой в полметра. Я не знала, с чего начать обед, но тут зазвонил Анин телефон, поставленный на подзарядку.

Вовчик и Кирилл наворачивали борщ, используя вместо хлеба блины, и руки их были в масле. Валерия Николаевна смотрела на телефон с испугом.

— Вдруг еще что-нибудь случилось.

— Аня! — заорала я в сторону ванной. — Брать телефон?

— Возьми! — донесся глухой ответ. — И неси сюда.

Я отключила прямоугольную машинку от аккумулятора и нажала «ОК».

— Алло.

— Маша? Привет. Надеюсь, у вас там все нормально?

— Все отлично, Геннадий. А как там детишки? Аня беспокоится за их доставку.

— Они долетели без проблем, встретили их очень тепло. Кстати, Маша, неделю мучаюсь вопросом — а за каким таким делом вы приезжали в наши места?

Рука Валерии Николаевны поставила передо мной рюмку с холодной водкой.

— За здоровье.

Я чокнулась с протянутыми рюмками, выпила и ответила в телефон:

— Честно? За бивнями мамонтов. Не поверите, не для скульпторов, а для каких-то медиков со смешным названием геронтологи…

— Бля! — неожиданно эмоционально отреагировал Геннадий. — Срочно соедини меня с Аней.

— Секундик!

Я вылезла из-за стола и прошла в ванную.

Аня лежала в белой пене.

— Геннадий. Тебя. Что-то очень хочет сказать.

— Садись. — Анна кивнула на корзину для белья в виде сундука.

— Привет, Гена. Какие новости?

— Я все понял! Только что! — Голос Геннадия, переключенный на громкую связь, бился в кафельные стены ванной. — Эти питерские гребаные геронтологи продают бивни японцам! Японцы сделали то, до чего мы пока не доперли. Они наши же компоненты, то есть живой материал, взятый из наших же, обрати внимание, пациентов, дорабатывали и обогащали. Я идиот! Как все просто, а я-то на космические технологии списывал. Мы же спутник для экспериментов хотели прикупить, миллионы вкладывать… Аня, меня Маша слышит?

— Слышит, Гена, слышит.

— Маша, скажи мне честно, где это месторождение. Я сам поеду, сниму пробы…

— Я хотела уже продать это место и даже…

— Продавай, кто ж тебе мешает. Быстро диктуй координаты. Когда эти, промежуточники медицинские, приедут, там будет большой пустой кратер.

* * *

Я вела машину. На заднем сиденье, среди десятка ярких коробок, спали Кирилл и Даник.

Машина съехала с дороги поселка к нашему дому. Справа от крыльца в большом кирпичном мангале-печи разводил огонь Толик, у его ноги сидел толстый щенок ризеншнауцера. Оба повернулись в нашу сторону и подошли помочь с выгрузкой.

Толик пожал Кириллу руку и задал странный вопрос:

— Теперь ее не боишься?

Кирилл засмеялся, передавая Толику сумки и коробки.

Данила вывалился из автомобиля на радостно тявкающего щенка и прижал к себе собачью морду.

— Подарочек мой.

Я не спешила выходить. Сидела за рулем и, как в кино, наблюдала через стекло за фильмом моего счастья. Не знаю, будет этот фильм полнометражным или одночастевкой. Но сейчас я счастлива.

Content

Туровская Марина
Серый ангел

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог