Вагнер Николай Николаевич

Преодоление

Н. Вагнер

ПРЕОДОЛЕНИЕ

Роман

Глава первая

КАСАТКА

Город начинался у красного крутояра. На самой вышине его росла старая, могучая береза. Она держалась за край берега узловатыми корнями, чуть накренившись к воде, и вот уже много лет стойко противилась тугим, шквальным ветрам, которые дули с луговой заречной стороны.

Шатер березы, щедро увитый листвой, был далеко виден с открытого плеса. По нему ориентировались когда-то старики лоцманы, направляя пароходы под гористый берег, где неизменно держался глубокий, но узкий ход. Караваны судов прижимались к самому берегу и очерчивали его, оставляя в стороне широкую гладь мелководья. Шли они медленно, осторожно. Мерно взбивали плицами розоватую реку, и каждый раз ударам колес вторило до удивления чуткое эхо.

Пассажиры могли вдоволь налюбоваться причудливым отвесным берегом и ровной цепочкой ласточкиных гнезд вверху, у травянистой кромки. И совсем рядом метались по ветру гибкие ветви березы, слева и справа от которой стояли небольшие аккуратные избы, глядевшие крохотными оконцами на реку. Позже, когда они уступили место городским постройкам, одна лишь береза напоминала старожилам о том, что еще не так давно стояла здесь деревня Касатка.

Она же, береза, стала свидетельницей рождения города Речного.

Здесь, у подножия крутояра, возле пологого замшелого распадка, причаливали баркасы, заполненные бухтами кабеля, компрессорами, лебедками, конструкциями кранов. Неказистые с виду катера-силачи, пузатые борта которых до краев зарывались в кипящие буруны волн, тянули на коротких стальных тросах тяжело груженные баркасы.

Вместе с оборудованием в будущий город Речной прибывали первые строители. В сумерках их встречали буйно горящие костры. Ветер раздувал искры, сухо потрескивали угли у самой воды, на хрупающей под ногами гальке. А из далекого далека до слуха новоселов долетала песня касаткинских девчат. Начинала ее обычно Катюха Кудрявцева — первая певунья в деревне.

«Мы на лодочке катались…» — выводила она звонким голосом, и ей стройно вторили подруги. Песня доносилась с лодки, которая кружила на лунной дорожке, силилась пересечь ее вдоль или поперек, словно куда-то бесконечно стремилась, но не покидала заколдованного круга…

…Ничего этого не видел начальник стройки Илья Петрович Груздев: ни баркасов со всевозможной строительной кладью, ни лунной дорожки. И песен касаткинских девчат не слышал тоже. Встречаться с подобными картинами ему, конечно, приходилось много раз, как всякому, кто сызмальства рос на большой реке или был связан с нею не одним годом работы. А на здешних берегах Груздев появился гораздо позже того, как начали приезжать сюда первые рабочие.

Но мало кто знал, что бывать в касаткинских местах Груздеву приходилось намного раньше, еще задолго до войны. Вместе с первыми партиями советских специалистов-гидротехников Илья Петрович забирался в самые глухие углы, намечал места будущих строек.

Эта работа отличалась именно тем взглядом в будущее, о котором так часто говорят в наши дни. Все, задуманное человеком, непременно приходит и с годами становится обыденным. Для того и вспыхивает яркая мечта, чтобы затем, через преодоление суровых трудностей и быстротечного времени, стать живым воплощением больших дел. Это Груздев знал по опыту всей своей жизни. И потому нередко повторял: коммунисты никогда не бросали слов на ветер.

В тот далекий вечер над бурной рекой, потемневшей от низких облаков, тоже ярко горел костер. Пламя его металось над поленьями, гудело, закручивалось в красные жгуты. В черное небо летели долго не гаснущие искры. Старый бакенщик Степан попривык к ветрам, и разложенный им костер горел наперекор непогоде.

Дед Степан не спеша подгребал корявой хворостинкой Угли и слушал, как казалось ему, бредовый рассказ еще молодого, крикливого Груздева.

— Здесь или чуть выше перегородит реку плотина. Электричество от станции пойдет в города, большие и малые деревеньки, и в первую очередь в твою, дедушка Степан, Касатку…

Старик недоверчиво крутил головой, жмурил мутные от старости глаза. Знал он, что верстах в двадцати, за крутым поворотом реки, валили лес под площадку бумажного комбината, рыли землянки, сшивали из непросохшего духовитого теса бараки. Теплоцентраль хотели закладывать, а там и город. «Город, оно, конечно, могут и построить, коли уж приступили к этому, — рассуждал про себя дед Степан, — но чтобы такую реку запрудить!..»

А Груздев и его спутники посмеивались, уверяя, что слов на ветер они не бросают. Так все и случилось, и если бы эта старая береза могла говорить, она поведала бы, с какой верой в ту давнюю пору доказывал свою правоту Груздев.

Поведал бы и дед Степан, если бы дожил до нынешнего дня; и увидел бы сам, как шагнули к обрыву, к самой реке, каменные дома и смотрели на нее желтыми глазницами окон. А там, вдали, вверх по течению, где светлела полоска плотины и где завершалась стройка, переливалось и дробилось созвездие электрических огней, отраженное рассеянным светом в дымке неба…

Стояла ранняя весна.

Груздев поднялся по скованному морозами песку, подошел размеренным шагом к березе, похлопал ладонью по ее шероховатому стволу, приблизился к откосу и встал там, раскачиваясь с носков на каблуки. Он вытянул назад сцепленные в кистях руки, окинул взглядом снежную равнину застывшей реки, вновь почувствовал былую молодость и силу. На сколько хватит их, Груздев не знал и не загадывал. Важно, что теперь, сегодня, он ощущал себя способным преодолеть еще не один рубеж, осуществить еще не одну мечту и, во всяком случае, завершить эту — самую большую в его практике гидростанцию.

Он никогда не надеялся только на себя; точнее, надеялся, если был уверен в тех, кто шел рядом с ним, с кем был связан одним общим делом. Сила была в людях, которых он знал, которым сумел передать главное из того, чему его научила жизнь, на которых он мог положиться. И результаты этой веры в силы людей, которые понимают главное, Груздев ощутил неоднократно, на всех периодах строительства, когда перегрузки в работе, выпадающие на долю каждого, превосходили, казалось, пределы возможного.

…Внизу, по узкой полоске берега, вдоль чернеющей среди ледового простора полыньи, прогуливались две девушки. Они разгребали ногами снег, выискивали гальки, подбрасывали и ловко ловили их.

Им было весело и беззаботно. «Но не опасно ли, — подумал Груздев, — бродить там, у самой воды?»

В одной из девушек, на голове которой торчал островерхий треух, отороченный белой цигейкой, Груздев узнал бригадира бетонщиц Лену Крисанову. Она торопила свою подругу, а та подбиралась все ближе к полынье, отслоившей прибрежный лед. Но подруга не отзывалась. Ей хотелось, видимо, чтобы обязательно «булькнуло», чтобы галька непременно угодила в воду. Наконец донесся глухой всплеск, девушка восторженно запела и закружилась на льду.

— Эй, Крисанова! — крикнул Груздев, приставив руку ко рту. — Подледным ловом занимаетесь?

— Какой лов? — донеслось снизу. — Катюху угомонить не могу. В полынью лезет…

Через минуту Лена была возле Груздева. Она тяжело дышала открытым ртом.

— Вот тебе и спортсменка! Запыхалась вся. Носом дыши, носом, — посоветовал Груздев. — Нахватаешься холоду.

— Я же не скалолаз, — все еще не переведя дух, ответила Лена. — Непривычно в гору взбираться… Гуляем вот тут, — не зная что еще сказать, закончила она.

— И я подышать вышел, перед сном. Катя — это Кудрявцева?

Лена кивнула:

— Помощница моя, правая рука!

— Знаю, знаю. Как вспомню о вас — так и про большой бетон сразу же. Прытки были молодицы! А теперь прыти ото всех нас потребуется еще — ой-ей-ей!..

Груздев отошел в сторону, потом повернулся, посмотрел пристально и проговорил раздумчиво, как бы про себя:

— Осталось немного, да и не слишком мало. Как говорят, начать да кончить… Я думаю, сладим. Не впервой.

— Конечно, сладим, Илья Петрович! Были бы блоки и бетон.

— Будут, Елена Андреевна, будут. Ну, счастливого отдыха! — Груздев протянул крепкую руку и добавил: — Гляди, чтобы твоя Катя в полынью не шлепнулась.

Он ушел, неторопливо, по-хозяйски ступая по рыхлой наледи, чуть склонив голову, не глядя вперед и, как решила Лена, — занятый своими многими думами.

А думал Груздев в эти минуты об одном: о вечной молодости жизни, не своей — она давным-давно ушла, и только воспоминания остались о ней, пусть ясные, как утро погожего дня, ничуть не затуманенные временем, — а именно о вечной молодости.

Как в прежние годы, так и сегодня все прибывает и прибывает в жизнь юная поросль. Только вчера гомонили под окнами мальчишки и девчонки, а глядишь, они уже — юноши, девушки; серьезно задумываются о самостоятельных путях-дорогах. А как по ним пойдут — твердо ступая и смело глядя вперед, преодолевая препятствия, которых хоть отбавляй, или — робко, неуверенно, пасуя перед трудностями, уступая им? Ведь только подумать, сколько надо набить шишек на лбу, прежде чем все станет ясно и все просто, а если и не станет, то потом, с годами, способнее будет преодолевать все неожиданности и невзгоды. И, конечно, тем способнее, чем яснее цель и крепче вера в свое призвание.

Никто другой, кроме тех, кто видел смену многих лет и зим и научился хоть бы сколько-нибудь понимать жизнь, не может наставить на верный путь таких, как Лена и Катя Кудрявцева.

Груздев вспомнил о скором приезде жены. Вот и она всю себя отдала юному поколению — детворе. Но детство детством, а школа трудовой, самостоятельной жизни — совсем другое дело.

Воскресное утро началось, как обычно, с назойливых звуков радиолы. Лена уже давно слышала надоевшие мелодии, а проснуться не могла. Наконец она открыла глаза, недобрым словом помянув молодую врачиху Нину, которая жила в соседней комнате. «Далась ей эта музыка. Хоть бы в воскресенье отоспаться». Потом вспомнился вчерашний вечер, встреча с Груздевым и все, что произошло после того, когда он ушел.

Катюха все-таки выкупалась в полынье, докружилась на льдине до того, что поскользнулась и угодила в воду. Лена едва вытянула ее на берег, а когда пришли в общежитие, у Кати не попадал зуб на зуб. Телогрейка задубела на холоде. Катя сбросила ее, отстегнула юбку, которая слетела вниз и колоколом встала на полу. Хорошо, что в душевой оказалась горячая вода. Докрасна распарилась Катя. Она шумно ворвалась в комнату и принялась тормошить задремавшую Лену.

— Не спишь ведь! Лен! Вижу, что не спишь. Вставай, лечиться будем… Ну, погоди, — пригрозила она, раздирая гребнем волосы, — сейчас я тебя оживлю!

Она навалилась на Лену разгоряченным телом, стала лохматить ее волосы. Лена увидела озорные Катины глаза, смеющийся рот, ее розовую шею, тяжелые, налитые груди.

— Растормошу, растормошу лежебоку. Ишь — не вовремя улеглась. Лечиться надо. Вот и чекушечка, что давеча купила, пригодится.

Пришлось встать. А Катя ходила по комнате шумливая, возбужденная: сняла с гвоздя теплый халат, надела его поверх ситцевого, подпоясалась косынкой и уселась за стол.

— Что есть станем? — спросила она, ставя на стол чекушку, никелированный кофейник, и сама же ответила: — Есть селедка и вчерашний сыр. Вот они, за окном.

Она переложила на стол свертки, ловко сдернула ножом пробку, налила водку в стаканы.

— Ну, давай! — Катя подняла стакан, держа его кончиками пальцев за самое донышко, медленно поднесла к губам и так же медленно, маленькими глотками, выпила до последней капли, потом опустила голову, тряхнула упавшими на лоб мокрыми кудряшками и выдохнула: — Ух!.. Жжет!

Катя отрезала кусок селедки, разодрала его надвое и стала аппетитно есть. Она долго и старательно жевала, склонив голову и глядя неподвижными глазами в одну точку. Не переводя взгляда, она протянула руку: оторвала клочок газеты, промокнула губы и странно усмехнулась.

— Лен, а Лен! До чего же чудная жизнь… Сижу вот с тобой. А могла и не сидеть, не говорить. Ой, и жутко там… бр-р-р… А ты выпей хоть глоток за спасенную душу.

— Знаешь ведь — не пью. Где жутко?

— В полынье. Только раз окунулась, а показалось, пробыла там всю жизнь. Не поверишь — все вспомнила, единым разом все: и Касатку нашу, какая раньше была, и мать с отцом, молодых еще, и утопленника, которого в этом самом месте со дна достали, когда я еще девчушкой по берегу бегала. Я и в то время утонуть могла. Был такой случай. Дед Степан за волосы вытащил. И сегодня, кабы не ты… Ничего-то человек не знает, что его ждет. Я об этом часто думаю, потому и живу так, чтобы побольше успеть… Точнее — хочу так жить.

Теперь Катя безмятежно спала, с еле приметной улыбкой, закинув руку за голову; мерно вздымалась ее грудь.

Еще немного полежав, Лена соскочила с кровати.

Она прошла на цыпочках к окну, отдернула штору. Яркий свет ударил в глаза. На дворе стоял солнечный день. С карниза крыши летела золотистая капель. По тротуарам и по дороге неторопливо шли люди, не в спецовках и ватниках, как в будни, а в пальто и шубах. Внизу, у входа в общежитие, тренькала гитара, слышались смех и говор парней. «Который же час?» — подумала Лена и, взглянув на будильник, ахнула. Они проспали чуть ли не до двенадцати.

— Эй, подъем! — крикнула Лена, но Катя и не подумала открыть глаза.

— Подъем, подъем! — повторила Лена, резко разводя руки в стороны и назад. — Вставай, в кино опоздаем.

Катя села, поднесла к глазам кулаки, уставилась на Лену.

— Физкульт-привет! — Она широко зевнула и проговорила нараспев: — Ну и красавица ты у меня, Ленка! А-фро-ди-та! А мостик сделаешь?

— По заказу?

— Хоть бы и по заказу.

— Ну разве что для тебя.

Легко оттолкнувшись ногой, Лена сделала стойку и, медленно опустив согнутые под прямым углом ноги, коснулась носками пола.

— Молодчина! — выдохнула Катя. — Фигурка у тебя — позавидуешь!

Лена снова оттолкнулась ногой и, описав круг в обратном направлении, встала.

— Давай, давай, поднимайся. Как самочувствие? Не заболела?

— С чего это?

— Забыла, как в полынью ныряла?

— Такое забудешь… Дуреха я. Вечно меня куда-нибудь занесет. Но ничего, я крепкая. В деревне, бывало, чуть не до снега босы бегали. — Все это Катя говорила, отыскивая в шкафу одежду поновее и понаряднее. Она надела пестрое платье с оборками на груди, оглядела себя в зеркале: — А что, я баба-то ничаго!

— Чем красоваться, прошла бы лучше по комнатам. Напомнила бы девчатам про культпоход.

Лена поставила на стол чашки, насыпала из кулька в стеклянную вазочку сахарный песок.

— Пойду, — ответила Катя. — Это нам просто. Не думай — от кино никто не откажется. Да и деньги плачены. А Нинка-то чего разгулялась? Крутит и крутит шик-модерн. Хоть бы одну русскую завела. Эй, Нинка! — Катя постучала кулаком в стену, подошла к батарее, подняла туфли, стоявшие возле нее, осмотрела внимательно, вытащила из них туго набитую бумагу. — Ну ладно, я пошла…

В дверях она столкнулась с высокой светловолосой Ниной.

— С добрым утром, рабочий класс! Кто соскучился? — спросила она певучим голосом.

— С тобой соскучишься! Весь дом переполошила. Воскресенье ведь…

— И правильно сделала. Режим надо соблюдать. Дрыхнете до полудня. — Отвернувшись от Кати, она обратилась к Лене: — У вашей бригады культпоход?

— Как всегда. А что?

— Нет ли лишнего билетика? Для меня выходной — самый тяжелый день. Не знаешь, куда себя деть.

Нина подошла к зеркалу, вгляделась в свое миловидное лицо, поправила пышно взбитую прическу. Весь вид ее говорил о незыблемом внутреннем покое, в движениях ее белых холеных рук ощущалась величественность. «Даже царственность», — подумала, глядя на нее, Лена.

— Коли не знаешь, куда деваться, идем со мной по комнатам. Может, кто и откажется от билета. Идем, идем, мимоза! — Катя подхватила Нину за талию, и они вышли в коридор.

В шестом часу вечера комендант общежития позвал Лену к телефону.

«Кто бы это?..»

В новеньком темно-сиреневом платьице Лена легко сбежала вниз, взяла трубку и услышала знакомый голос диспетчера:

— Подготовлен большой блок, на две тысячи кубов. Обещала выйти бригада Фокина, а пришло всего семь человек. Выручай, подними своих девчат! Самосвалы стоят, понимаешь? Бетон стынет. Ну, как? Товарищ Крисанова?!

Не отрывая трубку от уха, Лена молчала. Что ответить диспетчеру? Сказать, что бригада собирается в культпоход и что настроение у девчат совсем не рабочее? Отказаться? Нет, так нельзя. Язык не поворачивается. Но надо что-то говорить вот сейчас, не раздумывая…

— Слышу, слышу! — сказала Лена, все еще не находя решения, и лишь на повторный вопрос диспетчера ответила твердо: — Присылайте машину. Соберемся через полчаса.

Лена шла по комнатам, чтобы объявить о выходе на работу, и слышала в ответ вздохи подруг. Одна Катя не унывала:

— Интересное кино! Чем глядеть нам на экран, поглядим на котлован! Держи, Нинка, двадцать билетов. Занимай хоть целый ряд! А ну, девчата, разболокайся, напяливай штаны!

— Надоели нам твои штаны! Хотя бы в выходной себя бабами почувствовать, — ворчали бетонщицы, не без великой досады расставаясь с воскресными нарядами.

Через полчаса, одетые в спецовки, они собрались у подъезда. Подошла диспетчерская крытая брезентом трехтонка. С визгом и прибаутками девчата забирались в кузов, рассаживались на деревянных залощенных скамейках.

Шофер быстро погнал машину, усердно сигналя на перекрестках.

Мелькнули последние дома нового поселка. Дорога шла под уклон, мимо низкорослых с искривленными стволами сосен, и после крутого поворота вырвалась на земляную плотину. Лена приподняла брезент и увидела самосвалы, скопившиеся у въездов на мостики блока. Экскаватор «Уралец» бездействовал. По всему было видно — укладку бетона не начинали.

Сделав несколько виражей по извилистой дороге, машина въехала в камеру шлюза и затормозила. Девчата повалились друг на друга и, ругая шофера, начали выпрыгивать в густую, перемешанную со снегом грязь.

Погода портилась. По небу поползли низкие тучи. Трехкилометровый коридор шлюза пронизывали шквалы промозглого ветра. Девчата ежились, поднимали воротники курток, потуже завязывали платки.

Пока Лена бегала наверх, к силовому щитку, и устанавливала очередность заезда машин, Катя пыталась растормошить приунывших подруг. Она извлекала из своей памяти никем не слышанные частушки, а может быть, придумывала их прямо на ходу.

Говорят, что я не девка,

Буде врать-то, буде врать,

Я с парнями не гуляла

— Нече, нече баловать.

— Ии-и! — взвизгнула Катя и, разведя руки, зашлепала в резиновых сапожищах.

Девчата хохотали, прихлопывая в ладоши. Глядя на них, скалили зубы шоферы.

Но вот появилась Лена. Ее голос разом оборвал веселье.

— Кончай самодеятельность! За дело! Пошел! — крикнула она машинисту экскаватора и взялась за вибратор. Все прижались спинами к тесовой опалубке. И вот уже нависла над головами стрела крана с первой бадьей бетона.

— Принимай! — крикнула Лена, и ее помощница Катя Кудрявцева потянулась руками к бадье.

Застучали вибраторы. Началась привычная всем работа. Бадья за бадьей. Машина за машиной. Неумолкаемо гудели моторы. Уже никто не замечал холода и пронизывающего ветра. Он рвал полы расстегнутых брезентовых курток. Платки сбились. Бетонщицы одна за другой стягивали рукавицы, вытирая со лба пот.

Наверху, на металлических опорах, горели лампионы. Уже наступила ночь, и шатер неба, подпертый лучами прожекторов, казался высоко приподнятым над стенами шлюза. В глубине этого шатра не светилось ни одной звезды. Непогода разыгрывалась, ветер сбрасывал с высоты шлейфы снежной крупы, нес их с завыванием по гигантскому черному корыту.

После полуночи машины пошли реже. Бригада простаивала. Лена с беспокойством поглядывала на дорогу. Наконец, завидев фары самосвала, которые словно нащупывали путь в котлован, она побежала наверх. Леденящий ветер ударил в грудь, но Лена не застегнула телогрейку. Хотелось почувствовать себя бодрее, успокоиться и не поругаться с шофером. Машина доползла до мостков, развернулась и начала пятиться к дощатому въезду.

Лена не сдержалась:

— Ты что — ночевать ездил? Не понимаешь — морозится масса! Затвердеть может! Если брака не будет, то низкое качество — наверняка!

— Чего шумишь? — ответил шофер, высунув голову из кабины. — Мне тоже заработок нужен. Ты Тимкина спроси на бетонном. Он там командует.

— Заработок! Тимкин!.. Въезжай и разгружайся. Вместе поедем к твоему Тимкину!

Надсадно ревел мотор МАЗа. Все выше и выше выносил он на простор стройки Лену, которая стояла на подножке, держась рукой за дверь кабины. Вот уже засверкали цепи огней, перепоясавшие плотину, опустившиеся к водобойной плотине. Вровень с лицом Лены встали саженные квадраты лампионов, зримее прорывались через них вихри снежной крупы.

Ветер охладил Лену, смирил еще совсем недавно кипевшую злость. «Тимкин поймет! Не может не понять, что значит незаконченный блок или не переданный на ходу другой смене!»

Машина летела, разбрызгивала ошметки грязи, и теперь Лена почувствовала, что замерзла. «Скорее бы завод!» А вот — и твердая, сухая бетонка. «Еще один прямичок — и покажутся бастионы завода… Должна же, черт возьми, вращаться хоть одна бетономешалка!..»

Подъехать к самому заводу не удалось. Всю площадь заполнили самосвалы. Фары были притушены, моторы — замерли. Водители спали в кабинах, откинувшись на спинки сидений, или курили, собравшись небольшими группами.

К разгрузочным бункерам никто не подруливал. Из динамика, примостившегося на высоте, возле одинокого прожектора, доносился монотонный голос диспетчера. Он предупреждал, что бетон будет отгружаться только утренней смене.

«Где же этот Тимкин?» — подумала Лена, поднимаясь по железным ступенькам винтовой лестницы. Кругом — ни души. На переходных площадках тускло горели электрические лампочки.

Мерно гудя, вращались бетономешалки. Завод — полуавтомат, и поэтому не видно людей. Но он работает, значит, бетон есть. Почему же какой-то Тимкин распорядился столь несуразно, сорвал их работу?

— Вам кого? — услышала Лена глухой голос и вздрогнула от неожиданности. Она обернулась и увидела человека в синей телогрейке, с утомленным лицом.

— Мне бы кого-нибудь из начальства.

— Я — сменный мастер. В чем дело?

— Почему не даете бетон? — напустилась на него Лена. — У нас простой, а вам тут — хоть бы что!..

— Минуточку, — прервал мастер. — Что значит — хоть бы что? Мы бетон делаем, а не баклуши бьем.

— Почему не отпускаете?

— Это дело диспетчера. Поднимитесь на верхнюю площадку, спросите Тимкина.

Лена побежала наверх. Тяжело дыша, она добралась наконец до самой последней площадки, осмотрелась, увидела табличку с надписью «Диспетчер» и, не раздумывая, рванула дверь.

За столом, на котором поблескивал крохотный микрофон, сидел худощавый молодой человек. Он читал книгу и дымил папиросой. Лена вплотную подошла к столу, спросила:

— Вы — Тимкин?

Маленькие, наполовину прикрытые веками глаза оторвались от книги, уставились на Лену.

— Вы читали объявление на двери? Там написано: «Вход посторонним воспрещен!»

— Мне, между прочим, читать некогда.

— Ах, некогда! Потрудитесь закрыть дверь с той стороны.

Тимкин проговорил это запальчиво, срывающимся по-юношески голосом и воткнул папиросу в пепельницу.

— Слушайте, товарищ диспетчер, распорядитесь-ка лучше, чтобы отпускали бетон. Мы стоим уже больше часа. Блок не закончен. Вам это понятно?

— А я повторяю: закройте дверь с той стороны. Нам виднее, кому и когда отпускать бетон. И вообще, что это за мода являться сюда? Глядя на вас, все начнут на завод бегать. Потрудитесь вернуться на рабочее место. Все!

— Вернусь, когда получу бетон!

— Вы его не получите. Ясно! О тряпках небось думаете, как бы заработать побольше? Я же руководствуюсь общими интересами стройки. У меня график…

— У вас график, — еле сдерживая себя, сказала Лена, — а у меня незаконченный блок. И под срывом обязательство нашей комсомольской. Вам понятна эта ответственность? Вы и сам, верно, комсомолец.

— К вашему сведению — секретарь комсомольской организации, — с достоинством произнес Тимкин, — но сейчас я — дежурный диспетчер. — Он встал, засунув маленькие руки в карманы брюк. — Вы свободны!

— Знаете, мой дорогой, вы не секретарь и не диспетчер, а бюрократ! Правда, едва вылупившийся.

Не слушая, что кричал ей Тимкин, Лена схватила телефонную трубку, вызвала диспетчера стройки.

— Что это получается? — горячилась она. — Нас подняли в воскресный день, а теперь мы сидим сложа руки. Ах, не вы подняли? Но какая разница — вы или ваш сменщик? Откуда говорю? С бетонного. Передать Тимкину?.. Держите! — Лена сунула трубку Тимкину. Он начал было возмущаться, но смолк, а потом трижды повторил: «Понятно».

— Ну что? — с надеждой спросила Лена.

Тимкин помедлил минуту и только тогда подошел к письменному столу, включил микрофон, сухо и обрывисто проговорил:

— Десять машин под раструбы бункеров. Маршрут — шлюз. Блок — триста десять.

Лена повернулась к двери. Она не расслышала, как крикнул ей вдогонку Тимкин: «Мы еще с тобой поговорим!» Она мчалась вниз по железным ступенькам бесконечно длинной лестницы и на каждой переходной площадке, с которой открывался вид на залитую огнями стройку, слышала перекрывающий все остальные звуки голос репродуктора:

— Маршрут — шлюз. Блок — триста десять. Маршрут — шлюз…

Глава вторая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Весь понедельник Лена и Катя просидели дома. С утра они отсыпались, а когда встали, пришло время готовить обед. Катя принесла из буфета рыбные консервы, раздобыла у подруг несколько картофелин и луковицу.

— Сварим уху. Лучше, чем столовский суп хлебать. Один момент — и пожалте за стол.

Лена не отозвалась. Ей было совершенно безразлично, каким будет обед. Пусть бы даже его не было совсем. Есть не хотелось. Даже разговаривать, двигаться и то не хотелось, а чистить картошку было невмоготу: руки, все тело стали тяжелыми и плохо подчинялись ей, как будто бы и не проспала шесть часов подряд.

Она все же села к столу и взяла нож.

— Ты чего, все равно что спишь? — удивилась Катя. — Еще выспимся вдоволь — не на работу. Еще в кино сбегаем или в клуб.

Идти им никуда не пришлось. К вечеру Лену начало знобить. Она легла в постель, накрылась халатом и съежилась под ним, поджав ноги. Катя укутала ее своим одеялом, а немного погодя положила поверх зимнее пальто.

Теплее Лене не стало.

— Что за напасть такая? Не иначе — вчера на ветру продуло. Вон ведь как круто погода повернулась, — приговаривала Катя. — Хоть бы Нинка скорее из больницы явилась, посмотрела бы тебя. Когда не надо, всегда тут крутится. Ты полежи, пойду гляну, может, пришла.

В комнате слышался едва различимый звук. Должно быть, перегорела электрическая лампочка, а возможно, это дребезжание просто чудилось Лене. Она порою забывалась, и потому время тянулось медленно, а то и совсем останавливалось. Лена услышала, как вошла Катя и села напротив, на свою кровать, проскрипевшую пружинами. Следом за ней появилась Нина. Как всегда невозмутимо спокойная, она манерно прошла вдоль комнаты, задержалась у зеркала в дальнем правом углу и несколько раз провела мизинцем по бровям.

— Хватит смотреться-то, — раздраженно прошептала Катя. — Видишь, она вся дрожит. Жар поднялся… Лен, а Лен, водички выпьешь? С вареньем?..

— Холодно, — ответила Лена и вдруг открыла неподвижные глаза.

Катя поставила стакан, посмотрела на Нину.

— Может, «скорую» вызвать?

— Обойдемся без «скорой».

Нина нащупала пульс, уставилась на крохотный циферблат часов и стала считать удары. Тотчас лицо ее встревожилось.

— Ого!.. Не меньше сорока. Екатерина, принеси-ка термометр. Он у меня там, на трельяжном столике. Ну и устроили вы тут парилку. А воздух! Так и несет дешевыми консервами. Все это долой! — Нина отбросила к спинке кровати пальто и обратилась к Лене: — Ты можешь сесть?

Лена ухватилась руками за край кровати, приподнялась и еще больше задрожала, когда Нина прикоснулась холодными пальцами к ее спине. Першило в горле, дышать было трудно, а Нина все требовала:

— Глубже! Глубже!

У Лены все поплыло перед глазами, и, если бы не стена, она непременно свалилась бы с кровати в жуткую, вращающуюся по спирали пропасть. Страшный сон детства, всегда приходивший во время частых болезней, повторился через много лет, и Лена почувствовала себя беспомощной перед черным вращающимся провалом.

— Плохо мне, — прошептала она сухими губами.

— Куда хуже — двустороннее воспаление легких. Нужны инъекции и стационар. Сейчас я вызову машину. Екатерина, одевай ее. И никаких возражений!

«Никаких возражений… — повторила про себя Лена. — А бригада? Скоро паводок, а там — навигация. К этому времени должен быть готов шлюз. Но ведь никакого шлюза еще не построили. И не собирались строить… „Никаких возражений“. Это сказала Нина. Нина из соседней комнаты. Модница Нинка, как ее называет Катя. А где Катя?..»

Она тихо позвала подругу, но не услышала ее голоса: вращающаяся по спирали пропасть опять уносила ее в нескончаемую глубину.

Очнулась Лена в больнице от прикосновения термометра к подмышке. Было солнечное утро. Весеннее небо голубело за большим трехстворчатым окном. Медицинская сестра в затянутом наглухо халате, совсем молоденькая, моложе, верно, самой Лены, улыбнулась и ласковым голосом пропела:

— С добрым утром!

Она уверила, что Лене здесь понравится: не всегда попадешь в такую новую, современную больницу. Не в больницу даже, а в больничный городок среди старых сосен. Она щебетала без умолку, настраивая Лену на веселый лад, — хотела, чтобы та поверила в скорое выздоровление.

Но эта уверенность не пришла к Лене ни в первый, ни в следующие дни. Лекарства помогли одолеть болезнь. Лене стало лучше, но недомогание, неизменно сопровождавшееся температурой, она ощущала словно постоянную ношу, которая изнуряла и вызывала навязчивую мысль о безысходности положения.

От подруг, забегавших в больницу после работы, Лена знала о том, что уже давно начался паводок. С днища шлюза убирали строительный хлам, готовились к торжественному приему первого теплохода. Как много прошло дней, а она только начала вставать!

Прогулки по длинному, залитому солнцем коридору вносили разнообразие в одинаковую изо дня в день больничную жизнь и, главное, — освобождали от выслушивания бесконечных женских историй, с теми подробностями, которые одновременно вызывали растерянность, жалость и отвращение.

Особенно донимала Лену своими откровениями соседка по палате Клаша, черноглазая, сухощавая работница со старобетонного завода. Она говорила не только о себе, но и о многих женщинах, которых никогда не видела в глаза и о которых успела узнать все. Каждый новый рассказ она заканчивала восторженно:

— Ничего, Елена прекрасная, у тебя вся жизнь впереди! Еще найдешь себе хорошего мужика.

Отведя черные глаза в сторону и словно прикидывая что-то в уме, Клаша продолжала излагать придуманную ею науку женской жизни.

По ее мнению выходило, что нет на свете ни одного самостоятельного мужика. Все они кобели ненасытные, и бабская мудрость состоит в том, чтобы не упустить момент и вовремя учуять, чего мужику в доме не нравится. Иногда и поослабить вожжи надо. Мужик должен уверовать, что лучше, чем дома, ему нигде не будет. А когда уверует — все остальное не страшно. Пусть даже сгульнет — не убудет, и все равно домой явится.

— Последнее дело, когда сестра наша, — вкрадчивым голосом увещевала Клаша, — незаменимой себя вообразит, выше мужика себя начнет ставить. Замена-то быстро найдется. Вона девок сколько. Не поглядят, что седина в голову пошла, — был бы мужик, какой ни есть. Лежебокой тоже нельзя быть, думать, что все у тебя в порядочке и живешь ты лучше всех. Как та учительница Марья Михайловна, — помедлив немного, продолжала Клаша, — которую позавчера в гинекологию привезли. Аборт за абортом делает и довольнешенька. На мужа не нахвалится. Все-то достанет, все ему привезут. Мед — ведрами, курицы — ящиками, яйца — опять же. И деньги, говорит, не надо с такого мужа требовать: сам золото. А золото, так чего не велит ей родить хоть бы раз? Овца и есть овца. Освободится и снова поплывет пышечка к своему золотцу. А он небось по девкам в эту пору рыскает… Живут-то они — не видать отсюда, где-то за Разъездом. Знамо дело. Своего никогда хвалить не буду, однако ж и чернить не дам. К дочерям — две их у меня — внимательный. Деньги, сколько ни заработает, домой несет. Живем как люди, одеты, обуты, телевизор есть. Вот и ты обиходишься, когда мужика заведешь. Только тут разборчивость нужна. Перво-наперво смотри, чтобы работящим был, не летуном, вроде механика нашего Тарзана. Из-за него, говорят, девка-то хлорофосом отравилась. Тьфу!..

Клаша плюнула, выругалась. Пожилая женщина, которая лежала на крайней кровати у самого выхода, сказала жалобным, слабым голосом:

— Как так можно?..

— Ладно, ладно, учитываю и извиняюсь, — ответила Клаша, сдернула с костлявых плеч серый бумазейный халат и забралась под одеяло.

— Как тут не сругаешься? — переходя на шепот, оправдывалась Клаша. — Разве старые поймут? Им бы вылежать свое да процедур побольше отхватить — вся забота. А нам жить надо, робить. Никто за нас нашего не сделает. Успевай, Елена прекрасная, отдыхать, пока в больнице. По мне так лучший отдых — это лежать. Я и в отпуске только и знаю, что лежу. Девкам моим все по горам лазить да спускаться. И меня тянут: «Спустимся с горки, поглядим, что там!» А для чего спускаться-то, говорю им. Мне и отсюда все видно.

Долго еще слышится надоевший до тошноты шелест Клашиного голоса, а Лена, устав от прошедшего дня и от бесконечных разговоров, думает об одном — как бы скорее уснуть, отключиться от опостылевшей больничной жизни.

Спустя несколько дней она пришла на последний врачебный прием. Доктор, пожилая, худенькая и низкорослая женщина, закончив осмотр, заговорила не подходившим к ее облику басовитым, прокуренным голосом, а ее карие глаза, неестественно увеличенные толстыми линзами очков, смотрели ласково.

— Препараты на вас действуют удивительно, — сказала она и повторила: — Удивительно! Очень пришлись организму. А вы сомневались. Теперь вам осталось только улыбнуться по поводу собственного неверия и… немножечко помочь самой себе. Как бы вам получше объяснить? Отвлечься от всего обыденного. Понимаете? Например, влюбиться. Самым обыкновенным образом. Ваше настроение должно быть хорошим. Это сильнее всяких лекарств. Ну, как? — Она смотрела внимательно, с едва заметной задоринкой во взгляде и слегка наклонив голову. — Влюбимся?

Лена растерялась. Она не знала, что ответить. Тут же вспомнилась Клаша, ее наставления о том, как выбирать мужа и ладить с ним. Но сама Лена никогда не думала об этом, ни в кого еще не влюблялась и поэтому не могла справиться с неожиданно овладевшим ею смятением.

— Не знаю, — только и ответила она, не поднимая глаз.

— Ну и хорошо, — уже безразличным тоном проговорила доктор и вручила Лене больничную карту. — Это отдайте своему участковому врачу. А с физической работой вам придется повременить. Болезнь позади, но поберечься надо.

— Как повременить? — не поняла Лена. — Чем же я буду заниматься? Что делать?

— Повременить, повременить, — настойчиво повторила доктор, похлопывая Лену по плечу. — У нас безработных нет, стало быть, и вам подыщут что-нибудь подходящее. Вы ведь не безграмотная, не какая-нибудь темная. Хотите, поговорю с Ильей Петровичем Груздевым? Он к нам частенько заходит. Может быть, устроит вас в управлении…

На улицу Лена вышла радостная и удивленная, как будто бы и не болела. Она шла твердым шагом. Ноги были сильными, как прежде, как там, на тренировках в спортивном зале. Казалось, стоит пробежать чуть-чуть, оттолкнуться — и она пойдет колесом вдоль бортика газона, уже высушенного солнцем, мимо набравших зелень тополей.

Всем своим существом Лена чувствовала, что силы возвращались не только к ней, но и ко всему живому: апрельское солнце освобождало землю от наледи, хотя она и цеплялась серыми зализанными глыбами за кюветы и обочины. Вдоль всего проспекта рассыпались люди, они взмахивали ломами и лопатами, разбивали талый снег, раскидывали его в стороны. Из-под грязных ледышек текли ручьи, перекрещивали вдоль и поперек бетонные плиты дороги. «Как это повременить? — вновь подумала Лена. — Значит, остаться где-то на краю жизни?»

И вдруг — или это только показалось Лене — промелькнуло знакомое лицо. Это была Катя, ее раскосые плутоватые глаза, ее голос и смех. Она ловко вонзала в лед острие сверкающего на солнце лома. Осколки летели во все стороны, и один из них угодил в щеку долговязому сутуловатому парню. Он провел рукой по лицу, размазал грязь. Катя заметила свою оплошность, улыбнулась и запела, играя озорными зелеными глазами:

— Милый друг, прости, прости все мои пригрешности, и буду я тебя любить до самой бесконечности! Прости, Боренька! Все поцелуи за мной, а сейчас некогда. — Она бросила лом, который с веселым звоном покатился на середину дороги, и побежала к Лене.

— Ты? Ах ты, мой тубик! — чмокая Лену в щеки и губы, вскрикивала Катя. — Смотришься на все сто! К черту работу, идем — провожу.

Они медленно пошли по тротуару, щурясь от солнца, бившего в глаза.

— А я-то думала, тебя к вечеру выпишут, зайти хотела, — заговорила Катя. — Ну ничего, с тобой все в порядке. А у меня ни вот столечко порядка нет. Пока ты в больнице лежала, я тут столько начудила!.. Как теперь и расхлебывать, не знаю. Помнишь Гришку-механика? В оркестре на барабане играл? Смуглый такой, здоровенный. Шея — во! Волосы до плеч. Да знаешь ты его, знаешь! Все его Тарзаном зовут. Так вот, повадился этот Тарзан к нам в общежитие. Я еще с работы не успею прийти, а он сидит на лавочке. Увидит меня. «Здрасте, — говорит, — наше вам» и — за мной по лестнице. Я ему: «До свиданьица», а он, черт гривастый, прет прямо в комнату. «Кому, — говорит, — нельзя, — а нам можно». Садится на стул и ухмыляется бесстыже. Ты слушаешь? Все бы это — ерунда. Можно было бы с ним посидеть, но, ты понимаешь, надо же в это время новому баянисту приехать. Демобилизовался он, теперь на «воздушке» работает. И у нас в клубе. Играет — заслушаешься. Тихий… Да ты видела его, только что в лицо я ему невзначай залепила. Борисом зовут… До чего внимательный, обходительный. И голос ему мой нравится, и мелодию схватываю быстро. Говорит, будто я настоящий самородок… Ты думаешь, я к чему? Да к тому, что это — готовый муж. Подластись, и — твой. Чего молчишь? — Катя выжидающе посмотрела на Лену. — Посоветуй! Я же из всех девчат одну тебя слушаю.

— А как же Тарзан?

— Эх, Ленка! — сокрушенно протянула Катя. — Зеленый горошек ты еще. Ничего в наших бабских делах не понимаешь. Что я — к этому Тарзану цепями прикована? Или соглашение с ним долговременное подписала?

— По-моему, ты неразборчива. О новом баянисте тебе известно столько же, сколько о Тарзане. А Тарзан… ничего-то ты о нем не знаешь. Впрочем, не будем портить настроение в такой хороший день. Одно ясно, муж ведь — это не просто. Я понимаю так, что на всю жизнь.

— Завела скукотищу. Еще скажешь: хороша жена мужем. Не то время. Все теперь наоборот. Был бы муж, а уж мы сделаем из него человека. Какого нам надобно. А, ну их всех! — неожиданно закончила Катя. — Только Бореньку моего не трожь. — Она оглянулась в ту сторону, где работали люди, забеспокоилась: — Потеряли меня, наверное. Когда в бригаду придешь?

— Через неделю. Только вот… не в бригаду.

— Это как же?! На тебя не похоже!

— Врачи не разрешают.

— А куда же тогда?

— Бумажки перебирать. Эх, Катюха!

— Ничего, ничего, Ленка, — неуверенно успокаивала Катя. — Не век же. Окрепнуть надо. Сама знаешь, с нашей работенкой не всякий мужик справится. Побегу я, а ты иди, отдыхай. Хватит твоей койке пустовать.

Она оглянулась несколько раз, помахала рукой.

Эта встреча оставила в душе Лены смешанное чувство радости и огорчения. Она радовалась своему выздоровлению, теплому весеннему дню, но ее тревожила неизвестность будущей, совсем иной жизни. Справится ли она с работой в управлении, куда теперь направят ее, сможет ли обойтись без привычного дела, в котором до этого времени видела смысл своей жизни.

Глава третья

СНОВА В РЕЧНОМ

За иллюминатором самолета медленно развертывались виды большой стройки. Бурая река, петляя, уходила на юг. Ближе к плотине, по обоим берегам, теснились белые коробки зданий. Зеленые стрелки улиц поднимались на взгорье, к неоглядной тайге.

Каких-нибудь пять лет назад говорили о том, что здесь будет настоящий город, но тогда верилось в это с трудом. На глазах Василия выдвинулся в реку квадрат перемычки. В те времена тоже говорили о плотине, которая когда-то перегородит реку. А сейчас — вот она, перекинулась от берега к берегу серым бруском. Ползут по ней жучки-машины, гусеницы-поезда.

Пять лет назад он, учитель средней школы, привез сюда, в будущий город Речной, ребят на экскурсию. Они бродили по днищу шлюза, запрокидывали головы, глазели на работу снующих вверх и вниз молотов, которые, глухо охая, загоняли стальные шпунтины в грунт.

Ученики забирались на плиту водобоя, цепляясь за железные прутья арматуры, и дивились, как откуда-то с неба бесшумно падала бадья-шаланда, нависала над переплетениями металлических стержней, накренивалась и обрушивала в блок вязкий бетон. И тогда на него с ожесточением набрасывались люди в брезентовых куртках и резиновых сапогах, вонзали стрекочущие вибраторы. Это был упорный бой, жаркий, но короткий. Автоматы трещали без умолку, пробивая и уплотняя каждую пядь вязкой, упругой массы. И вновь, заслышав сирену портального крана, люди отступали к границам блока. Вновь нависала над ними бадья-шаланда.

— Майна! — кричала девушка в красном платке. — Давай! — Она махала квадратной рукавицей.

Железная челюсть бадьи откидывалась, бетон тяжело плюхался на решетку арматуры и сползал с нее, заполняя блок до самых краев опалубки. И опять люди устремились вперед, держа наперевес отливающие белесым сплавом вибраторы, волоча за собой черные, в пятнах цемента, змеи шлангов. Дробные очереди сливались в одно дружное стрекотание. Пики вибраторов погружались в бетон, выныривали из него, и, блеснув на секунду, снова нацеливались, и снова прошивали тугую массу. Руки бетонщиков дрожали вместе с механизмами, и, казалось, сам воздух вокруг тоже дрожал.

Потом все стихло, и школьники увидели на усталых лицах людей радость: блок закончен, забетонирован.

— Ну что, следопыты, интересно? — спросила девушка, сдернув с головы красный платок. Ее короткие густые волосы трепал ветер.

Ребята кивали: «Здорово!»

— И нам интересно! И мы мечтали вот так. А что? Растите быстрее — сами станете бетонщиками. Или арматурщиками. Можно и монтажниками. У нас тут профессий — не сосчитать. И каждая нужна!

Голос девушки был мягким и чем-то напоминал Василию голос его матери. На него словно пахнуло теплым ветерком детства: и голос этот он слышал, и серые с голубизной глаза видел когда-то. А ребята тормошили: не терпелось идти дальше. В их блокнотах появилось новое имя — Лена Крисанова, бригадир бетонщиков. Василию запомнилось это имя, запомнился пристальный взгляд широко расставленных глаз. Совсем еще юная девушка, по-видимому, была влюблена в свою нелегкую работу. Да и самого Василия захватил стремительный мир стройки. Все вокруг двигалось, рокотало. Каждый звук, каждое движение были как будто бы согласованы заранее и взаимосвязаны. На дне котлована, словно по огромной арене, кружили самосвалы. По откосам земляной кручи ползали, зарываясь стальными ножами в грунт, бульдозеры. Ближе к плотине, очертания которой приподняли горизонт, вспыхивали и гасли молнии электросварки.

На другой день Василий вместе с ребятами вернулся в районный центр. После каникул вновь начались занятия. Ученики стали забывать о походе на Гидрострой, их впечатления постепенно угасли, как это бывало и после многих других экскурсий, а Василию все так же ярко помнились картины стройки.

С каждым днем его сильнее тянуло в этот шумный, многолюдный мир, где все думали об одном и том же большом деле и не только думали, а творили его.

Ни с кем не посоветовавшись и не написав об этом Любе, которая тогда училась в Москве, Василий уволился из школы и уехал в Речной. Два с лишним года работал он на арматурном дворе, пока не вернулась из Москвы Люба.

И вот теперь Василий снова возвращался из старого районного города, но уже не арматурщиком, а преподавателем вечернего института, который открылся в Речном, Василий женился. Люба, его жена, должна была приехать следом, после того как он получит квартиру. Только это и позволило уговорить Любу. Ни за что не хотела забираться в глушь. «А разве это глушь?» — спрашивал себя Василий, вышагивая по бетонной ленте тротуара, разглядывая свеженькие дома, читая вывески на школах, магазинах и даже — ателье мод!

Но все это не было для него главным. Смысл города составляла стройка. На юго-западе сооружался текстильный комбинат, крупнейший в Европе. Туда катили тяжелые самосвалы, до краев наполненные жидким бетоном, туда, богатырски пофыркивая, тянули грузовики платформы с громоздкими конструкциями. Город учился жить большой жизнью.

Наступил вечер. Когда Василий подошел к гостинице, фасады домов уже заслонили солнце и его оранжевые отсветы поблекли. Идти в помещение не хотелось, но надо было позаботиться о предстоящем ночлеге, и Василий открыл дверь.

В гостинице все было как прежде — по-домашнему. На низкой деревянной подставке стояла кадушка с фикусом. Его стебли широко раскинулись, протянув тяжелые листья к потолку, опустив их к проходу, где лежала красная дорожка. На столе дежурной горела лампа под пестрым матерчатым абажуром. Ксения Александровна, тетя Ксеня, как называли ее постояльцы, встретила Василия словно дорогого гостя.

— Милости просим, Василий Иванович, с утра ждем. Проходите на второй этаж, в седьмую комнату. Там еще жилец. Петр Иванович Норин. Да вы знаете его, наверное. Снабженец с Разъезда. Его все тут знают. Человек культурный. Уживетесь. Одному-то скучней.

Петра Норина Василий застал за бритьем. Тот стоял у письменного стола и старательно массировал электрической бритвой плотные розовые щеки; не выключая бритвы, кивнул:

— Проходите, проходите. Чемодан можно в шифоньер. И пальто. Для мелочей есть тумбочка. Вон та.

Взгляд Норина был тяжелым, неподвижным. Можно было подумать, что Норин, с добродушной улыбкой, открытым лицом, светлыми, зачесанными назад волосами, существует сам по себе, а его глаза, на редкость для блондина — карие, живут своей, особой жизнью. Они не согласовывались с выражением лица, с тем, что говорил и как поступал Норин.

Василий разделся, прошел на середину комнаты. Она была удобной — квадратной, с двумя окнами на одну сторону. Обстановка располагала к уюту: письменный стол, два кресла, две деревянные кровати, зеркало. Он выдвинул ящик тумбочки, раскрыл дверцу и захлопнул ее.

— Жить можно! — сказал из своего угла Норин. — Вы надолго?

— Думаю, что навсегда.

— Любопытно! — Норин кончил бриться, смочил лицо одеколоном. — Ну, давайте знакомиться. Норин Петр Иванович.

Василий назвал себя.

— Опять любопытно. Два Ивановича в одном номере.

— Любопытного тут мало. Пять лет назад на стройке было пятьдесят Ивановых и столько же Иванов Ивановичей.

— И снова любопытно! — рассмеялся Норин. — Откуда эта статистика? Вы же первый день в городе.

— Первый после перерыва…

— Курите? — перебил Норин, протягивая нарядную коробку сигарет «Фемина». — После перерыва, говорите?

— Да, я здесь работал. Арматурщиком.

— Рядовым арматурщиком?

— Не совсем — бригадиром.

— Любопытно. Ну и что же, решили возвратиться на свой пост?

— Нет. Буду работать в институте. Преподавателем математики.

— Что-то я вас не пойму. Работали арматурщиком, теперь преподаватель… За это время вы закончили институт?

— Это случилось гораздо раньше. Я еще до стройки работал в школе. А вот потянуло… — Василий помедлил. — Молод был. Романтика!

— Был молод! Вы и сейчас — настоящий жених.

— Куда там!

— Значит, уже обкрутили!

— Сам обкрутился. Третий год…

— Да, поторопились. А впрочем… — Норин притушил сигарету, встал и расправил широкую грудь. Он был высок, грузен, но выглядел молодо. Ему нельзя было дать и тридцати. — Жена, наверное, красивая? — спросил он между прочим, скорее утвердительным тоном, и протянул руку к спинке кровати, на которой висел галстук. — Молодая? — Взгляд Норина задержался на Василии, и в глазах на какую-то секунду сверкнули веселые огоньки.

— И молодая, и, говорят, красивая. Но разве в этом дело?

— Э-э, Василий Иванович! К чему скромничать? С красивой женой приятно… пройтись. Но за красивой женой всегда найдутся и охотники. — Норин расхохотался. — Не беспокойтесь, вас это не касается. Брюнеты, да еще голубоглазые, нравятся женщинам, — заключил Норин, укладывая бритву в футляр. — Не хотите ли поужинать? В ресторан пускают до десяти.

— Можно в ресторан, — охотно согласился Василий. Никаких запасов в дорогу Люба ему не дала. Да и уезжал он, когда она была на работе.

Норин и Василий вышли на улицу, освещенную желтыми шарами фонарей. Повсюду ярко светились окна. «Как в настоящем городе, — подумал Василий, — но воздух — не городской».

Где-то совсем близко, за домами, была река, чуть дальше разлившаяся в море. Даже бульвар, по которому они шли, назывался Приморским. И это на Урале, а не где-нибудь на черноморском побережье Кавказа! Все здесь дышало молодостью и новизной. Василию приятно было идти по этому городу и сознавать, что здесь он будет жить.

Словно отвечая его настроению, Норин сказал мечтательно:

— Неплохо бы обосноваться в Речном. Вы знаете, Василий Иванович, мне этот городок, как говорят, пришелся. Не Москва, конечно, зато и не наш поселок. Там пойти некуда. Ни ресторана, ни клуба. Народ — какой-то серый. Правда, платят неплохо и сам себе хозяин.

Ресторан помещался в отдельном одноэтажном здании. Стены его почти полностью состояли из стекла. Поверх плоской крыши, на фоне черного неба, горела голубая неоновая надпись: «Волна».

Норин окинул взглядом зал.

— Сядем к Машеньке, — сказал он Василию и направился, тяжело и величаво, к свободному столику. — Здесь, конечно, нет никаких цыплят табака или барашка чанахи, — насмешливо продолжал он, усаживаясь в кресло. — Самая простая пища. Зато всегда есть «три звездочки».

Он протянул Василию меню, а сам повернулся к ярко разрисованной ширме, которая скрывала вход на кухню. Завидев официантку Машеньку, он поманил ее пальцем.

Засияв улыбчивым круглым лицом, она подошла к столику.

— Опять к нам пожаловали? Что принести?

— По бифштексу с луком. Не возражаете? — спросил он Василия. — Пару бутылок минеральной, сыр. И побыстрей, милочка. Договорились? — вкрадчиво сказал Норин, чуть коснувшись ладонью Машиной спины.

Она рассмеялась, посмотрела лукаво.

— И норму тоже?

— А как же? Двойную.

Через час Норин и Василий, благодушно настроенные, вышли на улицу. Небо пестрело бледно горящими звездами. Воздух был влажен и легок — чувствовалась близость разлившегося на многие километры моря.

— Может быть, дойдем до пристани? — спросил Василий. — Не заваливаться же спать в эту пору.

— Давайте лучше сюда, вниз по проспекту. Здесь ближе. Правда, выйдем не к морю, а к реке, но зато… — Норин пытливо посмотрел в глаза Василию и неожиданно спросил: — Как вы насчет женской компании?

— В каком смысле?

— В прямом, конечно. Здесь живут настоящие нимфы. Это днем они неотесанные, а… Не усложняйте, Василий Иванович. Ни один нормальный мужчина не откажется поболтать с хорошенькой девушкой.

Они прошли еще немного вперед. Василий смотрел на их собственные тени, которые двигались впереди, приближались к фонарным столбам, становились уродливыми, короткими, вновь вытягивались на светлом бетонированном тротуаре, и думал о Любе, о том, как устроится их жизнь в Речном.

— Вот и общежитие. — Норин кивнул на четырехэтажное выбеленное здание. — Может быть, все-таки заглянем на полчасика? Побалагурим. В картишки перекинемся. Здесь есть некая Катюша. Общительная. Причем их как раз двое. Вторая, должно быть, посерьезнее. Ей-богу, наша нравственность не пострадает.

Норин остановился и запрокинул голову. В ярком свете окна вырисовывался силуэт девушки. Норин сдернул шляпу и стал размахивать ею. Девушка исчезла.

— Сейчас прискачет, — весело заключил Норин.

— Я все-таки пойду к реке, — сказал Василий, — а вы встречайте свою нимфу.

— Нет, нет! — запротестовал Норин, обхватив Василия большой сильной рукой. — Так не годится. Вместе так вместе. Да вот и она, — сказал он, все еще придерживая Василия.

Из двери общежития вышла девушка и следом за ней высокий нескладный парень.

— Вот и она, — помедлив, повторил Норин. — Добрый день, Катюша! Сколько лет, сколько зим!

— Вот уж действительно без одного дня неделя, как заходили… Катя, — сказала она, протягивая руку вначале Василию, затем Норину. — Познакомьтесь. — Она приподняла длинную, казалось, безжизненную, руку юноши. — Бригадир «воздушников» и музыкант, каких на сто верст кругом не видывали.

— Что уж вы так, Екатерина Леонидовна? Просто — любитель. — Парень замялся, откашлялся и, простившись коротким рукопожатием со всеми, пошел вниз по улице.

— Завтра в клуб заскочу, ровно в семь, — крикнула ему вдогонку Катя и зябко поежилась. — Однако холодище какой!

— Что ты, Катюша! Теплынь, — возразил Норин.

— Разжарило!

— Вот именно! Жених? — кивнул Норин вслед ушедшему парню.

— Жених! — с вызовом ответила Катя.

— Коля, Вайя, Боря? — язвительно уточнил Норин.

— Боря, — улыбчиво сказала Катя. — А что?

— Да ничего! Может быть, все-таки повеселимся? Это мы организуем! В момент! — Норин стиснул Катю обеими руками, она взвизгнула, закружилась на месте и вывернулась.

— Медведь шалопутный! Все кости отдавил.

— У тебя — кости? Доберешься до них! Катюша! Так решено? Беги предупреди свою Лену. Мы сейчас!

— Пошутила я. Куда на ночь глядя? Завтра — в первую.

— Жаль, — протянул Норин.

— Не последний раз. А лучше, если зайдете к вашей Ниночке.

— Ну, это ты брось, — добродушно ответил Норин. — С Ниночкой у меня чисто служебные отношения. Тут, как говорится, дружба дружбой… Что ж, бывай. Завтра заскочу. Привет Леночке!

— От кого привет-то? — усмехнулась Катя. — Леночка для вас, между прочим, Елена Андреевна…

Катя съежилась от холода, втянула голову в плечи и побежала к подъезду, хлопая тапками на босых ногах.

— Как говорится, — сказал Норин, обращаясь к Василию, — от ворот поворот. Ну, ничего, ими в Речном пруд пруди. Дойдем до реки и спать? Между прочим, с этой Леночкой надо познакомиться поближе. Я ее только раз видел, да и то на сцене.

— Она поет?

— Нет — гимнастка. Чуть ли не чемпион. Лицом похуже Кати, но фигура!.. Знакомство с этими девчатами полезно со всех точек зрения.

— Полезно не полезно, — задумчиво проговорил Василий. — Чем ее измеришь, эту полезность? Вы, например, ощущаете себя полезным?

Норин молча сделал несколько шагов.

— Полезен ли я?.. Если говорить вообще — это демагогия. Оглянитесь вокруг — кто ждет от нас пользы? Конкретно? Никто. Никто вообще, но каждый — для себя.

— Странная философия.

— Странная? Ничего странного — для всех никогда не будешь хорош. Василий Иванович, не обижайтесь, но вы, по-моему, витаете в облаках. Это пройдет. Когда-нибудь поймете. Вы мне симпатичны, и я к вам — со всей искренностью.

— Я тоже, но у вас не тот прицел. Заблуждаетесь. Вот у вас-то действительно пройдет. Давайте-ка спустимся лучше к реке.

— Давайте. Жизнь, между прочим, такая штука, что если ее не возьмешь за горло, она тебя возьмет. — Норин спустился к самой воде, широко расставил ноги, потянулся. Так же не торопясь, он поднял камень и запустил его в темноту. Глухо хлюпнула вода. — Вон там мой Разъезд. Километров двадцать отсюда. Между прочим, по вашей теории я до конца лет своих просидел бы на этом Разъезде.

— Вас переводят?

— Надо, чтобы перевели. Есть все шансы. И, вообще, почему кто-то должен жить в хорошем городе или даже в столице, а мы на какой-то периферии? — Норин неестественно рассмеялся. — Дорогой Василий Иванович, человек должен ставить перед собой цель и добиваться ее. Прозябать не люблю.

Норин снова нагнулся, подобрал камень побольше и лихо швырнул его в реку.

— Идемте! Завтра надо проворачивать дела.

Глава четвертая

ВСТРЕЧА

К трудовым будням управления Лена привыкла с первых дней. Все, что делалось тут, в конечном счете было связано со стройкой, с ее нуждами, а они вчерашней работнице были понятны и близки. Бесконечный поток сводок, просьб, требований, сообщений об исполнении приказов и распоряжений, телеграмм и писем на фирменных бланках предприятий-поставщиков стекался к Лене, а от нее шел к начальнику управления Груздеву.

Илья Петрович, как только Лена узнала его поближе, понравился ей добродушным ворчанием, хлопотливостью, смешинкой, которая светилась в глазах и слышалась в голосе. О чем бы ни говорил Илья Петрович, как строго ни спрашивал за непорядок, Лена всегда улавливала подбадривающее: «Не робей». И она не робела: дозванивалась до самых далеких участков стройки, перечитывала после машинки срочные бумаги, сновала по длинным коридорам управления и вызывала людей, которые нужны были Илье Петровичу.

«Прирожденный референт», — шутил он, и Лена знала, что это тоже было проявлением заботы, а не похвалой. Илья Петрович понимал, что настоящее место Лены совсем не здесь, за этим полированным письменным столом, а там, где шел бетон, ставились многотонные опоры, гудели газосварочные аппараты. Она была благодарна начальнику стройки за то, что он взял ее в управление, иначе пришлось бы ехать в деревню, как рекомендовали врачи, и жить там до самой зимы. Теперь — другое дело. Пусть она была не в бригаде, но зато каждый день могла и видеть, и чувствовать стройку, жить теми же заботами, которыми жили все, помогать людям.

Вскоре Лене стала ясной и простой, казалось бы, обыкновенная истина: всякая работа на стройке не только хороша, но и необходима, в том числе и управленческая. Без управленцев, без специалистов как бы взаимодействовали тысячи людей на неоглядной территории стройки, как бы они соблюдали точности проекта, согласовывали сопряжения и сроки? Вон как раскинулась она, стройка. Через открытое окно доносился скрежет кранов и экскаваторов, слышались сигналы машин, глухие удары парового молота. Основные бетонные сооружения спускались широкими амфитеатрами к голубевшей полоске реки. С горы ползли самосвалы с замесами бетона, а навстречу им пробирались машины, уже разгрузившиеся на лесах стройки.

Лена отошла от окна, сняла с валика машинки отпечатанное письмо, вложила его в папку. Рабочий день закончился. Она могла уйти домой еще час назад, но не вернулся Груздев. Вдруг она понадобится? Ведь бывало же, что Илья Петрович врывался под вечер в приемную и, тяжело дыша, просил «отбарабанить» срочную телеграмму или вызвать Москву или звонил в управление с какого-нибудь участка, передавал распоряжения для диспетчера и главного инженера.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Нет, это не Илья Петрович. И не исполняющий обязанности главного инженера Коростелев — тот лишнего не пересидит.

Вскоре Лена увидела коренастого белокурого мужчину. Он взглянул пристально круглыми карими глазами, и на лице его тотчас появилась улыбка. Она была располагающей, но и беззастенчивой; со стороны можно было подумать, будто бы этот человек давно знал Лену.

— Познакомимся! — сказал он и шагнул к столу. Рука Лены затерялась в огромной ладони. Лена попыталась высвободить руку, но вошедший не отпускал ее, стоял склонив голову и говорил: — Давно не бывал в управлении. А тут такие приятные перемены. Рад представиться: Петр Иванович Норин. Это имя вам мало о чем говорит, но все, что вы носите, все, что питает стройку, поступает непосредственно через мои базы. Это для вас! — Норин выпустил наконец руку Лены и положил на стол плитку шоколада.

— Как же это может быть для меня, если вы и не подозревали о моем существовании?

— Подозревал! — горячо заверил Норин. — Еще как подозревал! Даже имя ваше знаю. — И, переходя на дружеский тон, сказал: — Вы не обижайтесь. Просто не знал, когда придется поужинать. Вот и прихватил шоколадку — червячка заморить. Давайте по-братски! — Не развертывая плитки, он переломил ее пополам и протянул Лене: — Выбирайте любую.

— Спасибо, не хочется.

— Ну, этого не может быть!

Норин отломил кусочек, бросил его в рот и, улыбаясь, стал разглядывать Лену. На его розовых щеках появлялись ямочки и исчезали, глаза смотрели безотрывно, и Лене трудно было отвести от них свой взгляд.

— Это верно, что Груздев вернулся из Москвы?

— Да, он прилетел рано утром.

— А сегодня будет?

— Теперь уж вряд ли.

— Жаль. А как он завтра? С утра попаду?

— У вас — срочное дело?

— Чрезвычайно.

— А почему бы вам не пойти к заместителю? Вашими вопросами ведает он.

— У него был, дважды. Теперь нужно непосредственно к Илье Петровичу. Все зависит от него.

— С утра — оперативка, — заглянув в настольный календарь, сказала Лена. — Потом встреча с проектировщиками, обед, после обеда — партком.

— О парткоме слышал. Говорят, Соколкова избрали?

— У вас точные сведения.

— Не рано ли его? Впрочем — это не наше дело. Хуже прежнего не будет. А нельзя ли проскочить перед обедом?

— Ну, что у вас за вопрос? Скажите, я запишу. Доложу Илье Петровичу. Если сочтет нужным, сам вас разыщет.

— Эх, Лена, Лена! Зачем я буду забивать вашу светлую голову моими заботами? У вас и без меня хватает хлопот. Помогите лучше устроить встречу с Ильей Петровичем.

— Как я могу помочь, если вы не говорите, зачем он вам нужен? Что я ему скажу? Забирайте-ка свою шоколадку, мне пора.

— Я провожу.

Норин поднялся, подтянул и без того туго завязанный галстук, задумчиво взглянул в окно. Лена тем временем собрала бумаги и папки, заперла их в шкаф.

— Вы понимаете, — Норин задержал ее в дверях, — вопрос у меня действительно важный, но до некоторой степени личный.

— Так бы и сказали. По личным вопросам Илья Петрович принимает каждый день с восьми до десяти. Кроме пятницы. А завтра, к вашему сведению, пятница. Так что приходите в любой другой день.

— Все ясно! — театрально воскликнул Норин. — Идемте! Я по дороге все вам объясню!

Лена быстро шла по коридору. Норин следовал чуть поодаль, внимательно разглядывая ее. У выхода она внезапно остановилась. Заглядевшийся Норин налетел на Лену, едва не сбив с ног, и в последний момент придержал ее обеими руками.

— Что с вами? — строго спросила Лена.

— Прошу прощения, замечтался, — ответил Норин, отведя руки.

— Бывает. До свидания.

— Но нам — по пути.

— Вам даже известно, где я живу?

— Не совсем точно. Где же?

— На Приморском.

— Вот видите! Оттуда до гостиницы — рукой подать.

Помолчав немного и приноровившись к шагу Лены, Норин заговорил вновь:

— У меня создалось впечатление, что вы влюблены в свою работу.

— Почему бы и нет? Любая работа хороша.

— Я бы этого не сказал.

— Значит, своей работой вы не довольны?

— Вы прямо-таки провидец! Место у меня, правда, отличное, но нельзя без конца заниматься одним и тем же. Притом скоро у меня будет инженерный диплом, а управлять базой можно и без образования. Работы хочется настоящей, чтобы с размахом! Силы девать мне некуда. Понимаете?

— Почему бы и не понять? Значит, решили сменить курс на сто восемьдесят градусов?

— Можно подумать, Леночка, что и вы всю жизнь собираетесь работать при начальнике управления!

— Не знаю, но стройку никогда не брошу.

— Я тоже! Но разве стройке нужны только одни снабженцы? И вообще, скучный у нас разговор. Взгляните-ка лучше на этого красавца! Не иначе — астраханский.

По темно-синей ряби скользил белый трехпалубный лайнер. Он приближался к дебаркадеру, который был временно поставлен у строящейся причальной стенки. Густой звук сирены поплыл над городом. Теплоход, не сбавляя скорость и не разворачиваясь, нацелился прямо на дебаркадер. Норин и Лена, увлеченные этим зрелищем, не сговариваясь, все быстрее шли в сторону порта. Они смешались с толпой, встречавшей теплоход, когда до берега донеслись четкие слова команды, усиленные судовыми репродукторами: «Стоп! Полный назад! Стоп!»

Белая громадина, сверкавшая стеклами и надраенной медью, неотвратимо надвигалась на дебаркадер и, все замедляя ход, мягко коснулась его. «На месте!» — лихо бросил капитан, глянув вниз, и сошел с мостика.

— Леночка! Вы никогда не шлюзовались?

Сиявшая от восхищения, Лена отрицательно покачала головой и снова уставилась на теплоход. Потом она еще раз взглянула на Норина, мимолетно, но в то же время изучающе, как будто хотела разгадать: какой он?

— Давайте прошлюзуемся?

— Как?

— Очень просто! На нижней голове шлюза выскочим. Сейчас я все улажу. Ждите меня здесь!

Норин протиснулся сквозь толпу, поднялся по сходням, и вот он уже здоровался с капитаном за руку, протягивая ему сигареты в красной коробочке, похлопывал его по плечу. Через несколько минут он вернулся, бережно взял Лену за руку и потянул за собой. Она очутилась на палубе. Рев сирены заставил ее содрогнуться, но прикосновение сильной руки Норина, его голос: «Не бойтесь, Леночка, вы со мной!» успокоили.

— Поднимемся выше! — предложила Лена и, держась за поручни, быстро побежала по ступеням. — Какая красота! Вы только посмотрите — там совсем не видно берегов. Вот оно, наше море!

Вновь взревела сирена. Далеко в море полетели три коротких гудка: Лена прижала руки к ушам. Норин снова прикоснулся к ее плечу. Она опустила руки, услышала: «…не бойтесь, вы со мной!»

— Что с вами? — строго посмотрев, спросила она.

— Извините, Леночка, — покорно проговорил Норин. — Мне показалось, вам страшно.

— Мне? С чего бы это? Просто он ревет нечеловеческим голосом.

Норин затрясся от беззвучного смеха, приставив кулак к губам.

— Насмешили вы меня, Лена. Нечеловеческим голосом!

— А каким же? — тоже смеясь, возразила Лена. — Человеческим, что ли?.. А мы поехали! Поехали! — закричала она. — Сейчас войдем в ворота. Вы представляете, это мое первое шлюзование в жизни! Притом в моем шлюзе! Разве вам понять это?

— Мне непонятно, почему именно в вашем шлюзе?

— Потому, что я его строила.

— Сидя за столом?

— Я же бетонщица, Петр Иванович! Бетонщица! Идемте на нос! — И теперь уже она схватила его за руку и потянула за собой. — Входим! Входим в ворота! Вы понимаете? — Она забарабанила кулаками по перилам, но тут же смутилась и с серьезным выражением лица прошла вперед и стала смотреть, как сдвигаются железные ворота шлюза.

Ворота сомкнулись наглухо, и тотчас заработали невидимые насосы. Теплоход медленно оседал в камере. От мокрых стен тянуло прохладой и запахом водорослей. Лене наскучило смотреть на черные, мазутные стены, а поднять взгляд на Норина и вновь встретиться с его глазами она не могла. Что-то необыкновенное, тревожащее было в его глазах: они одновременно пугали ее и притягивали своей неразгаданностью. Но вот ворота шлюза поползли в стороны, светлая гладь реки заблестела впереди, и теплоход двинулся ей навстречу, оглашая воздух разнообразием хлопающих и свиристящих звуков.

Глава пятая

РАЗНОГЛАСИЯ

После совещания с представителями Гидропроекта Груздев почувствовал себя плохо. Он вновь забыл о предупреждении врача — ни в коем случае не волноваться, — расспорился сначала с автором проекта Весениным, потом с Коростелевым. Ни в коем случае не волноваться! Это в его-то должности?..

Груздев нагнулся к плетеной корзине, выплюнул недотаявший кружок валидола, взглянул из-под бровей на сидевшего через стол Коростелева. Ему, конечно, хоть бы что. Нарушил главный закон стройки и сидит себе в ус не дует. Ноготками любуется…

— Ты вот что, Евгений Евгеньевич, — произнес Груздев, стараясь говорить как можно спокойнее. — Сегодня же к вечеру напиши объяснительную записку. Недосыпать пятьдесят тысяч кубов в раздельную стенку!

— В проекте явная перестраховка.

— На то он и проект. Все должно быть надежно. Все рассчитано до последней балки, до последнего кубика земли.

— Дорогой Илья Петрович, если бы мы во всем следовали по пятам этих буквоедов, нам вряд ли пришлось здесь сидеть и мирно разговаривать.

— Где же, по-твоему, нам пришлось бы сидеть?

— Скорее всего на бюро обкома.

— Это по какой такой причине?

— По какой? По той, что навигация наверняка бы сорвалась.

— Для чего в таком случае существует генеральный график работ? И разговор у нас далеко не мирный. Ошибаешься!

— Ну-с, как угодно.

— Слушай, Евгений Евгеньевич, вроде бы за свою жизнь я научился разбираться в людях. Но вот ты, что ты за человек? Недосыпал пятьдесят тысяч кубов земли и сидишь спокойно, нога на ногу.

— Зато шлюзуются суда. Управление получило поздравительную телеграмму министра. Всем работникам начислена премия.

— А если твоя стенка рухнет?

— Не беспокойтесь.

— Не беспокоиться? Ну уж извини! — вскочив, закричал Груздев. — Там же люди! Люди, черт возьми! Они погибнуть могут! В любую минуту! — Илья Петрович чиркнул спичкой, прикурил папиросу и размашисто зашагал по кабинету, выпуская клубы дыма, потом неожиданно остановился и понизил голос почти до шепота: — Сегодня же напиши объяснительную для министерства, а сейчас немедленно организуй засыпку грунта. Иначе я освобожу тебя от исполнения обязанностей главного. — Он нажал кнопку звонка. Вошла Лена. Встала у двери.

— Проходи ближе. Садись. Бери бумагу и пиши.

Груздев нагнулся к столу, взял неловкими толстыми пальцами листы с записями и начал диктовать приказ. Он отмечал грубые нарушения заданных норм по ряду основных объектов, безответственность Коростелева, допустившего отклонения от проекта. Заканчивался приказ строгим выговором исполняющему обязанности главного инженера стройки с занесением в личное дело.

— Все! — сухо сказал Груздев. — Отпечатай побыстрей и вызови машину.

Лена не уходила. Она смотрела на Коростелева, на его побледневшее, напряженное лицо. Он сидел, наклонив голову, покусывая тонкие губы.

— Ну, чего ты? Можешь идти.

— Я хотела спросить, не примете ли вы… Там товарищ с Разъезда. Второй день не может попасть.

— Кто такой?

— Норин, из снабжения.

— Норин?.. Почему обязательно ко мне?

— Петр Иванович Норин, — объяснил Коростелев, — очень инициативный работник. По пустяку он не придет.

— Разберись с ним сам. Я не успеваю. Леночка, проси. — Груздев поспешно собрал в папку бумаги и направился к двери. Отступив на шаг, он пропустил Норина, внимательно взглянул на него. — Проходите, товарищ Норин. Прошу извинить. Изложите суть вашего вопроса Евгению Евгеньевичу.

— Спасибо, Илья Петрович! — Норин чуть улыбнулся. — Большое спасибо! С удовольствием!

Коростелев продолжал сидеть перед столом. Жестом руки он показал на кресло, стоявшее напротив. Норин сел.

— Евгений Евгеньевич, чем-то расстроены?

— Тут расстроишься, — ответил Коростелев и взял сигарету из коробки, протянутой Нориным. — Опять ваша «Фемина». Где вам удается их доставать?

— Это не сложно. Я и вам привез блок, вечером занесу.

— Фемина, Фемина, — меланхолично проговорил Коростелев, постукивая сигаретой по коробке.

— Что все-таки произошло? Не секрет?

— Какой секрет! Раздельную стенку доверху не заполнили. Ну и что? Стенка стоит. Суда идут.

— Еще как! Сам вчера шлюзовался. Признаться, не ожидал, что пустят в срок.

— В том-то и вопрос. Правда, официально шлюз еще не сдан. Важно было вовремя открыть движение. Я это обещал и выполнил. Конечно, может быть, я и не прав, — пожав плечами, сказал Коростелев. — Скорее всего… Взял на себя ответственность, пока не было Груздева. А зачем? Десятью днями раньше, десятью позже — какая вроде бы разница? Правда, не было бы премии, притом значительной. А благодарственных звонков из области сколько получил!..

— Премия тоже вещь. Дураков работать за спасибо теперь нет.

— Нет, говорите? Есть, дорогой Петр Иванович, сколько угодно. И дураков, и просто посредственных личностей. Но мне, знаете ли, это все надоело. И дураки, и бездари, и хамы. Я вот подумываю, не согласиться ли на директорство в институте. Пока не поздно. Ставка плюс лекции. И потом, не забывайте о моем кандидатском звании. Получится не меньше, чем здесь, а ответственности… Боже мой, какая там ответственность? Институт вечерний. Научной работы — раз, два и обчелся. Поверьте, Петр Иванович, ничего нет более благодарного и, если хотите, благородного, чем вузовская работа.

— Это конечно, а у меня другое дело.

— Ну да, я понимаю! Вам подавай размах, должность покрупнее и работы невпроворот. Вам хочется парить где-нибудь повыше, а не сидеть на своем Разъезде! Так с чем же вы пришли к Груздеву?

— Вот с тем и пришел, чтобы парить не парить, а подрасправить крылья. Ведь и в самом деле засиделся я на Разъезде. Ну сколько можно крутиться в снабжении?

— Придется покрутиться еще немного.

— Евгений Евгеньевич!

— Да, братец, ну хотя бы с месяц-два.

— Месяц — не год, а что потом?

— Потом мы проводим на пенсию заместителя по административно-хозяйственным вопросам и пригласим на эту должность вас. Вы, кажется, это имели в виду?

— Честно говоря, не возражал бы. Думаю — справлюсь. Но как посмотрит Груздев?

— Постараемся, чтобы посмотрел благосклонно. Вам, между прочим, не мешало бы почаще показываться ему на глаза. Тем более, отношений с ним вы не портили. Кстати, на той неделе будет хозяйственный актив. Почему бы вам не выступить? Причем проблемно? Материально-техническое снабжение — вопрос далеко не узкий.

Коростелев загасил сигарету, встал, стряхнул пепел с лацкана пиджака, прошелся по ковру, лежащему на середине кабинета. Выглядел Коростелев молодо. При высоком росте и сухопарости он не казался худым. Скорее он был стройным. И всегда опрятным. Белоснежный воротничок, тщательно отутюженные брюки, до блеска начищенные полуботинки. Норина всегда удивляла безукоризненная аккуратность Евгения Евгеньевича. Такой же была его квартира, в которой Норину приходилось сиживать за преферансом.

— Неплохо бы отобедать! — прервал мысли Норина Коростелев. — У меня сегодня, кажется, должны быть голубцы из первой свежей капусты. Приглашаю!

Они вышли в приемную. Лены там не было. Пока Коростелев заходил в свой кабинет за плащом, Норин черкнул на листке настольного календаря: «Спасибо! Петр».

Он был доволен тем, как складывался день. Лена все-таки помогла попасть к Груздеву. Начальник стройки обратил на него внимание и, пусть беседа не состоялась, вполне вежливо перепоручил его Коростелеву.

Настроение Норина, не знающее спадов, стало после приглашения Коростелева еще более приподнятым. Сидя в машине, он весело рассказывал о новостях на той стороне реки, ловко вплетал в разговор анекдоты, которых знал множество. Мрачное расположение духа Коростелева мало-помалу развеялось, и когда они вылезли из машины и пошли по узкой тропке к дому, Евгений Евгеньевич даже засвистел бодрую мелодию.

— Наконец-то никакой официальности, — сказал он, пропуская Норина вперед. — Проходите, располагайтесь. Сейчас мы посмотрим, где наш обед.

Он принес судок, положил в свою тарелку истомившиеся на пару голубцы и покачал от удовольствия головой:

— Божественное блюдо! Что же вы, Петр Иванович, бездействуете? Берите, пока не остыли. Нет, что ни говорите, много значит, когда можешь съесть то, что захочешь. Скажем, в данном случае именно — голубцы. Не подумайте, я не чревоугодник и говорю совсем о другом — о праве человека съесть, что захочется, и поступить, как ему заблагорассудится. О любом выполнимом желании. В рамках разумного, конечно. В ином случае мне кажется неоправданной вся жизнь.

— Для этого нужен, во-первых, соответствующий оклад, — сказал Норин. — На сотню-другую не размахнешься. Или жить где-нибудь на юге, срывать с угоров цветы и продавать их здесь, на Урале, таким дуракам, как мы.

— Я не об окладе, — перебил Коростелев.

— Вы — понятно…

Евгений Евгеньевич добродушно рассмеялся.

— Петр Иванович… Скоро и вы будете получать прилично. Но вам еще хочется активно действовать, управлять. А я хочу покоя. Понимаете? Чтобы не висел над моей головой днем и ночью дамоклов меч в виде огромной ответственности.

— И все же я бы на вашем месте подумал, прежде чем уходить из управления. Ведь вы второе лицо на стройке.

— Второе, третье, — меланхолично повторил Коростелев. — Второе — это не первое, да и первое — тоже не сахар.

Он вышел из-за стола, удобно устроился в кресле.

— Ну-с, как ваши романы?

— Вы знаете, — тоже закуривая, ответил Норин, — с этой работой запустил все на свете.

— Да-а, прежде вы были бойчее. — Коростелев встал, надел пиджак. — Ладно, пора и за дела. Бог его знает, может быть, действительно есть доля риска с этой раздельной стенкой. Скорее всего, что есть… — Он подошел к телефону, вызвал шлюз.

Норин долго пережидал, пока закончится разговор, а Коростелев словно нарочно не торопился, придирчиво расспрашивал о том, как шла укладка грунта, без конца уточнял цифры, а если советовал, то всякий раз с оговорками, высказывая при этом свои сомнения. Приметив, что гость поглядывает на часы, он кивнул и, прикрыв рукой трубку, сказал доброжелательно:

— Заходите. Всегда рад!

В добром расположении Коростелева Норин нисколько не сомневался. Он знал, что на помощь и поддержку исполняющего обязанности главного инженера он может рассчитывать твердо. Только надолго ли это? Не потому, что Коростелев вдруг может измениться. Нет, он не из таких людей, которые меняют свои привязанности, да и никаких других друзей-приятелей у него не было. Беда заключалась в другом — в том, что Коростелев именно не изменится, останется таким, как теперь, и всегда будет плыть по течению, а не против него.

Каждый раз, думая о Коростелеве, Норин не мог объяснить себе, откуда у такого, казалось бы, видного инженера, занимающего большую руководящую должность, столько неверия в жизнь, слабости перед нею? Неужели ему не ясно, что стремительность и сложность времени требуют прежде всего смелости, решительности и непрерывного действия?

Глава шестая

ПЕРЕМЫЧКА

Хлещет, хлещет, набегает неистово и опрокидывается волна, закипает, яростно шурша белой пузырящейся гривой. Ей не надо собирать силы: они рядом — в неоглядном, ухающем и плещущем море.

Остановленная людьми река разлилась на сотни верст и уперлась в плотину двадцатидвухметровой толщью. Она ищет выход, нащупывает уязвимое место. Допусти человек просчет, ошибись хотя бы немного, — вода не пощадит, прорвется губительным валом, сокрушит на своем пути все.

Запахнув плащ и заслонив воротником лицо, Коростелев шел по пирсу подходного канала. Где-то далеко впереди горели красные огни шлюза. Тревога, охватившая Коростелева в последние дни, не проходила ни на минуту, и сейчас только эти повисшие в ночи красные огни немного успокаивали. Навигацию в шлюзе временно прекратили. Груздев убедил руководство области в этом, и стенке, разделявшей две нитки шлюза, теперь не угрожал напор воды.

Много бессонных часов пережил Коростелев после разговора с Груздевым. Каждый раз, ложась в постель, он подолгу не смыкал глаз, старался отогнать пугающие его мысли, уснуть, а перед ним снова вставали картины возможного бедствия. Чудился теплоход, медленно входящий в ворота шлюза со стороны водохранилища. Вода распирала камеру, зловеще облизывала стены, пробуя на ощупь их прочность. Судно пробиралось все дальше, в гулкой тишине хлопало эхо, скрипучий борт наваливался на раздельную стенку, она начинала прогибаться, и с разрывающим воздух треском обнаруживался пролом. Вода бросалась туда с ревом и грохотом, отшвыривала теплоход…

Вновь подумав сейчас об этом и о возможных последствиях катастрофы, которые неизбежно обернулись бы против него, Коростелев ускорил шаги. У самого входа в прорабскую он встретился с Груздевым. Он не сразу узнал его — в брезентовом плаще с надвинутым на лоб капюшоном.

— Вы? — удивился Коростелев. — Я же обещал проконтролировать сам. И говорил вам о моих расчетах. Зачем же беспокоиться?

— Проект, брат, тоже строится на расчетах.

— Конечно, я с вами согласен. Мог в конце концов произойти какой-нибудь дикий случай.

— Вот это мне непонятно. Нам непозволительно допускать никаких диких и даже сверхдиких случаев. Ты знаешь, чем это грозит?

Коростелев зябко передернулся, оглянулся по сторонам.

— Понимаю. Это грозит большими неприятностями. Для всех нас.

— Неприятностями! Черт с ними — с нашими неприятностями. Они приходят и уходят. А вот кто вернет человеку жизнь, если у него какой-нибудь головотяп ее отнимет? И не на один день мы строим, может быть, не на один век. Тут абы как не пройдет!

— Да, да, вы правы, Илья Петрович. Зайдемте в конторку, — предложил Коростелев, глубже натягивая шляпу, которую все время норовил сорвать ветер.

— Ты иди, а я потолкую с шоферами. Надо спешить: навигация, брат, штука такая — каждый день дорог. Видал, сколько леса на приколе стоит?

Илья Петрович махнул рукой в сторону водохранилища, где ничего нельзя было различить, кроме далеких мерцающих огней и катеров, белеющих надстройками у причальной стенки подходного канала.

Он пошел тяжелой походкой уставшего пожилого человека, твердо ступая подошвами кирзовых сапог по утрамбованному катком щебню. Тень его раскачивалась, двоилась, троилась в перекрестном свете прожекторов. Думы были тягостными. Так оскандалиться перед всей областью в самый критический момент! Нет, подобных случаев у него, пожалуй, не было. И все — Коростелев. Не раз он подводил его своей нерасторопностью, но чтобы так шлепнуться в лужу, как теперь?.. Вместо того, чтобы организовать железный график вывозки и намыва грунта, он, видите ли, занялся расчетами. Считай на здоровье, грамоты у тебя хватает, но согласуй с Гидропроектом, докажи! А доказали они. Потому что поторопился, братец, за премией погнался и рисканул, понадеявшись на авось…

Забравшись на раздельную стенку, Груздев приободрился. Задрав кузова, съезжали самосвалы, на их место становились другие, доверху груженные землей, внизу бесперебойно гудел земснаряд.

Увидев начальника стройки, люди, которые работали ближе, какое-то время глазели на него с любопытством и уважением и снова принялись за работу. Подоспевший ко времени прораб доложил о количестве уложенных кубов, попросил добавить машин. Илья Петрович вместе с прорабом пошел вдоль шпунтового бортика стенки. Он и сам видел — сделано немало, уровень уложенного грунта приближался к заданной отметке.

— Молодцы! Одно скажу: молодцы! Еще дня три — и будем открывать ворота. На сей раз без музыки, но зато наверняка. «Черт с ним, с Коростелевым, — подумал про себя Груздев. — Пусть себе идет в институт. И пусть без выговора. Благо, приказ еще не подписан. Да такого, как Евгений Евгеньевич, не исправишь приказом. А стройке он не нужен, как и она не нужна ему. Без него начинали, без него и завершим».

Отогревшись в конторке и переговорив по телефону с дежурным диспетчером, Коростелев пошел искать Груздева. Портить с ним отношения ему не хотелось, тем более теперь, когда он твердо решил уйти со стройки, от всех этих бесконечных хлопот и от постоянной неизвестности о том, что принесет завтрашний день. Надо уйти и сделать так, чтобы не было приказа с выговором. За всю жизнь в его трудовой книжке не значилось ни одного взыскания. Не должно быть и этого. Тем более — за период работы на такой должности. Сейчас Илья Петрович как будто подобрел, и, если не спорить с ним, приказ наверняка будет отменен. Одно дело — поддержка в министерстве, которой можно заручиться, переговорив с бывшими вузовскими однокашниками, и совсем другое — если на тебя не поступает жалоб.

Конечно, и у Груздева репутация оказалась подмоченной. История со шлюзом имеет два конца. Отклоняться от проекта нельзя, во всяком случае, бездоказательно, но нельзя и назначать сроки с потолка. «Давай поднажмем!» — не тот стиль. В министерстве его не одобряют. В прежних спорах с Ильей Петровичем он, Коростелев, не раз оказывался прав. Его докладные в министерстве встречали доброжелательно. Поддержат его и с объяснительной запиской, которую он отправит сразу после окончательного пуска шлюза. Но, боже мой, как надоели все эти записки, постоянное противодействие силе и настойчивости Груздева, необходимость преодолевать одну сложность за другой, добиваться выполнения графиков в заданные сроки!..

Рассуждая таким образом, Евгений Евгеньевич постепенно добрался до раздельной стенки. Одним взглядом оценив обстановку, он спросил у первого попавшегося на глаза рабочего, не видел ли тот, куда прошел Груздев. Низкорослый скуластый человек бойко разбрасывал лопатой землю; он выпрямился и ответил скороговоркой:

— Наша дело земля таскать. Начальства дело смотреть, как таскам. Туда ушла, — он махнул рукавицей в сторону нижней головы шлюза.

«Вот и рабочий мог погибнуть, — мелькнуло в голове Коростелева, — рухни раздельная стенка. Любой, кто бы тут ни находился. А отвечал бы исполняющий обязанности главного инженера, а не Груздев…»

Коростелев увидел Илью Петровича, сидевшего на железобетонной плите в несвойственной ему позе: плечи сгорблены, руки уперлись в колени, голова опущена, как будто он что-то рассматривал на земле.

— Устали? — с участием спросил Коростелев.

— Сердце, — тихо ответил Груздев. — Валидол есть?

— К сожалению, нет. А вы попробуйте поглубже вдохнуть. Несколько раз. Со мной такое случается. Это быстро проходит. А еще лучше взбодриться коньячком. Могу предложить настоящий армянский. Идемте, тут до машины совсем недалеко.

Груздев молчал. Он осторожно поднялся, осторожно распрямил грудь. Острая боль в сердце перешла в ноющую, глухую. Хотелось сбросить ее, шагнуть вперед твердо и быстро, еще раз дойти до конторки, потормошить прораба, проверить, прислал ли диспетчер недостающие машины.

Он направился неторопливо к дороге, идущей через плотину, то и дело останавливаясь и оглядываясь туда, где беспрерывно разворачивались самосвалы, утюжили землю бульдозеры и приглушенно гудел земснаряд.

— Если так пойдет, можно закончить завтра, — выговорил Груздев.

— А что может помешать? Я только что говорил с диспетчером. Он понимает, что главное сейчас — шлюз.

— Не мешало бы уяснить это немного раньше. Где твоя машина?

Груздев остановился, вдохнул всей грудью свежий от влаги воздух.

— Вот она. Дежурный «газик». Садитесь, Илья Петрович. Я все-таки рекомендую вам мой рецепт.

— Ты все о коньячке? Да я же сдохну от него.

— Увидите — все пройдет. Тут важно не злоупотреблять. Рюмочки две, для тонуса. У вас, несомненно, спад сердечной деятельности. Следовательно, нужен толчок. Я же от чистого сердца. Впрочем, как знаете. Не настаиваю.

— Ну, полно, не гневайся. Быть по-твоему. Либо пан, либо пропал. Поехали!

«Газик» быстро пробежал по валу земляной плотины, вывернул на широкую прямую бетонку и минут через десять остановился у скрытого в ельнике коттеджа.

— Проходите, Илья Петрович, — сказал Коростелев. Он открыл ключом дверь, включил свет в передней и в комнате. — Сейчас вашу хворобу как рукой снимет. Сбрасывайте свой плащ. Садитесь, пожалуйста.

Груздев, никогда не бывавший в квартире Коростелева, с присущим ему любопытством оглядел поблескивающую полировкой мебель, стены, оклеенные однотонными обоями в зеленую полоску, эстампы.

— Живешь, как бог! И как тебе, бобылю, удается сохранять такой порядок?

— Заботами Ксении Александровны, Илья Петрович, — отвечал Коростелев. Он уже доставал из холодильника шпроты, сыр, апельсины. — Она — день в гостинице и два дома. Успевает обиходить и меня, и своего старика. А вот — обещанный коньяк.

— Что же, всю жизнь думаешь в бобылях проходить?

— А куда торопиться? Считаю, так спокойнее. И жить, и работать.

— Н-да. Покой — дело хорошее. Но не всегда и не во всем. Да ты не хлопочи. Как-никак — первый час.

— Собственно, у нас все на столе. Предлагаю — за шлюз.

— Эх-хе-хе, — тяжело вздохнув, отозвался Илья Петрович. — Была не была, авось полегчает.

Он отпил глоток, крякнул и потянулся рукой к апельсину. Разрезав его на четыре части, Груздев впился в сочную мякоть полными, по-детски оттопыренными губами. Он аккуратно положил корочку в пепельницу, вытер пальцы платком.

— Теперь можно и за шлюз. Пусть влетело нам обоим, но зато беды не случилось. Шут с тобой — отменю приказ.

— Разве он подписан?

— Хоть и не подписан, но решение было принято. А я, как тебе известно, менять своих решений не люблю. Да и кое-кто знаком с его содержанием.

— Соколков?

— Нет, с парткомом не обговаривал: тут и так все ясно. К чему? Да Соколков еще и не оперился, самому помогать надо.

— Так кто же?

— Лена, например.

— Ну! — Коростелев пренебрежительно махнул рукой. — Это не фигура.

— А почему бы и не фигура? Ты знаешь, Евгений Евгеньевич, для меня, например, каждый человек — фигура. Что мне не нравится у тебя, так это деление людей на фигуры и не фигуры. Откуда повелось такое? Мне помнятся еще первые наши стройки. Все мы были фигурами, в один рост. Все, кто работал. Я вот тачку катал, а начальник Волховстроя ко мне за советом шел. И я к нему заходил, коли нужда была. Запросто. На равных, так сказать, по жизни топали. А теперь к такому начальнику, как ты или я, походишь неделю кряду и не попадешь.

— Так от кого же это зависит, Илья Петрович? — с улыбочкой вставил Коростелев, вновь наполняя рюмки. — Вы начальник, в вашей возможности соблюдать это самое равенство.

Груздев словно не слышал реплики Коростелева и продолжал рассуждать:

— Ты посмотри, до чего дело дошло. Иной раз сам себе подсказываю: «Держись проще, приветливо, что ли. Перед тобой человек, такой же, как ты…» — Он похлопал себя по карманам пиджака и брюк, вытащил замусоленный спичечный коробок. — Ты при сигаретах?

— Пожалуйста, сколько угодно!

Перед Груздевым легла коробка «Фемины». Он достал сигарету, размял ее и закурил.

— А куда делась непосредственность в общении с людьми? Что, нас подменили? Допустим, ты лично — не бюрократ, не чинуша. Но сам-то посетитель каков! Заходит тише воды. Получается, что ты всемогущ, а его благополучие зависит от тебя. Такая субординация переходит в привычку. Проблема целая получается.

— Никакой проблемы, Илья Петрович. Самая обыкновенная жизнь. Каждому хочется устроиться получше, но разве сравнишь наш с вами опыт, наши знания с уровнем какого-нибудь землекопа, который и говорить-то правильно не научился? У нас, слава богу, не отменен принцип: от каждого по способности, каждому по его труду.

— Не отменен, но за всем не уследишь и не взвесишь все сразу. Еще неизвестно, кто, когда и где полезнее. Всяко бывает. Да… Ты-то небось денежки на книжечку откладываешь. Стало быть, тебе столько и не нужно. А тебе дают. И ты берешь, барахлом совсем не нужным обзаводишься или на черный день копишь.

— Вот именно, на черный…

— Но почему он должен обязательно быть, этот черный день? С чего это мы его ждем? Война? Так никакие деньги от нее не спасут. Болезнь, старость? Пособие получишь. Больному много не надо. Пенсионеру — тоже…

— А если вдруг с работой не повезет?

— Снимут?

— Предположим. Чего не бывает в нашей бренной жизни!

— Вот! — Илья Петрович встал и зашагал по комнате. — Этого ответа я и ждал! Вот что всех нас портит. Вот почему кое-кто не хочет, чтобы его снимали, держится за место… — Груздев внезапно умолк, снова сел к столу, взял вторую сигарету, повертел ее в руках, внимательно рассматривая. — А землекоп не держится. Он-то знает: сколько перелопатит земли, столько и получит. И на этом, и на другом месте. И везде след добрый оставляет. — Груздев прикурил, с наслаждением затянулся, взял коробку, осмотрел ее с обеих сторон, прочел цену. — Хорошие сигареты, только неэкономичны. Притом таких никогда не хватит на всех.

— Лучше переплатить, но получить удовольствие. Кстати, Илья Петрович, я принял вашего посетителя.

— Какого посетителя?

— Петра Ивановича Норина. С Разъезда.

— А-а. Ну и что? С чем приходил?

— Вы знаете, по-моему, парень засиделся. Энергии у него предостаточно, знаний тоже. Живой и цепкий ум. Я бы на вашем месте передвинул его на более солидную должность. Может быть, в управление. Это только на пользу.

— Ему?

— Прежде всего — стройке. Он — пробойный. Такого подгонять не надо.

— Это хорошо.

— Да и по техснабжению можно судить. Разве Разъезд нас в чем-нибудь подводил?

— Разъезд — это не один Норин. Потом, много ли мы получаем с той стороны? В основном нас кормит левобережная дорога. На Разъезде сейчас работа не бей лежачего.

— Значит, тем более: для энергичного человека мало поле деятельности. Собственно, я опять же не настаиваю. Решайте сами.

— Вот и плохо, что не настаиваешь. Если убежден, что надо этого Норина двигать, докажи. Может, и действительно пользу принесет: сам знаешь, что боевые, толковые организаторы на дороге не валяются. Впрочем, двигать-то некуда. Стройка идет на убыль. В управлении все забито.

— Не обязательно сразу. Просто я бы на вашем месте имел его в виду. Один — уедет, другой уйдет на пенсию…

— Другое дело. Однако пора закругляться. Да и Вера Николаевна моя завтра прибывает, — сказал Груздев, поднимаясь из-за стола. — Налей-ка посошок. Как говорят: первая рюмка на праву ногу, вторая на леву, третья на посох, абы не захромать.

Коростелев беззвучно, едва приоткрыв тонкие губы, рассмеялся и поднял рюмку:

— Это замечательно! Чего только не придумают! Ну-с, за окончательное выздоровление!

После ухода Груздева в квартире стало тихо и пусто. Коростелев сразу ощутил приятное состояние покоя. Теперь он мог по-настоящему почувствовать себя самим собой, ни от кого не зависимым, и единственное, что его огорчало, — это мысль о завтрашнем дне, таком же хлопотливом и напряженном, как минувший.

Коростелев пытался подбодрить себя — дела у него идут не так уж плохо, и тому же Груздеву приходится куда труднее. Однако это не утешало: мало ли на свете Груздевых или даже Нориных, которым все нипочем, для которых самые невероятные сложности кажутся обыденными, естественными? А он, Коростелев, устал от этой нескончаемой гонки, от постоянных препятствий. И ради чего он должен преодолевать их всю жизнь? «Устал, — повторил про себя Коростелев. — Даже вот от таких встреч, как сегодня с Груздевым, устал, и не хочется, чтобы они повторялись…»

Глава седьмая

ПРИЕМ

Груздев лично знакомился с каждым специалистом, поступающим на стройку. В отведенный для этого час он беседовал с молодыми инженерами, расспрашивал их об институте, о том, где они проходили практику, и всегда радовался, если в разговоре упоминались имена строителей, с которыми ему приходилось когда-то работать. Такие встречи давали Груздеву возможность присмотреться к новичку, рассказать ему о стройке, ее примечательностях и главных заботах. Обычно Груздев безошибочно определял, на какой участок направить специалиста, составлял для себя мнение — надолго ли задержится в коллективе новый инженер, приживется ли. Но в этот раз, когда он принимал Любовь Георгиевну Кострову, все время ощущал двойственное чувство. Женщина перед ним сидела вроде бы не глупая, держалась с достоинством, на вопросы отвечала толково; к тому же приходилась женой Василию Кострову, имя которого знали здесь все. С другой стороны, Груздеву удалось заметить в Костровой какую-то незаинтересованность в будущей работе, плохо скрываемое безразличие к тому, что рассказывал он о строящемся гидроузле и его людях.

Так ничего и не уяснив и досадуя поэтому на себя, Груздев сказал:

— Ну что же, Любовь Георгиевна, поздравляю вас с вступлением в наш коллектив. Мой вам совет: взять курс поближе к прямому производству. Народ у нас хороший. А инженеры нужны, особенно экономисты. Теперь им принадлежит чуть ли не главная роль.

Люба улыбнулась, не раскрывая полных губ, вскинула ресницы и посмотрела выпуклыми черными глазами на Груздева.

— По крайней мере, так нам внушали в институте.

— А на практике не ощущали?

— Да не очень, — снова улыбнулась Люба. — На практике к нам относятся совсем по-иному. Смотрят, как на инженеров второго сорта. Или как на бухгалтеров.

— Было, чего греха таить. Теперь дело меняется. Экономисты и бухгалтеры выходят на главные позиции. Теперь успех дела зависит от них. Во многом. И благополучие работников — тоже. Словом, к нам вы явились в самую благоприятную для вас пору. Так с какого числа оформим приказ?

— Чем скорее, тем лучше. Сидя дома, здесь можно умереть от скуки.

— Дома — конечно. А вообще-то наш Речной самый веселый город, по-моему. Новенький, молодежный. Насчет скуки не согласен с вами в принципе. Что такое скука? Безделие это. Тому, кто любит работать, да еще с огоньком, с такой особой, как скука, встречаться не приходится. И вам от нее советую держаться подальше. Конечно, когда нет цели, дела, которым живешь с утра до ночи, — другой разговор. Высокопарно?

— Немножко.

— Зато правильно. Напишу я на вашем заявлений — с завтрашнего дня.

Груздев взял неловкими пальцами ручку, написал резолюцию и протянул листок Любе. На лице его не было воодушевления, ему было вполне ясно, что случай с Костровой как раз тот, когда специалист, вновь поступающий на стройку, долго не проработает, в коллективе не приживется, что зря он скрепил своей подписью эти слова: «В приказ…» Они значили что-то в судьбе многих других инженеров и ровно ничего не определяли для Костровой.

— Вот возьмите. Окончательно вопрос о должности и месте работы решите с Евгением Евгеньевичем Коростелевым. Он у нас — за главного остался. А сам главный… — Груздев устало прикрыл веки. — Сам главный наш инженер в да-а-лекой Африке. Огромнейшую стройку контролирует. Вот куда мы шагнули, Любовь Георгиевна. К египетским пирамидам. А вы говорите, скучно. Да…

Он отвел взгляд в сторону и, постукивая пальцами по столу, выключился из разговора. В его воображении живо предстал главный инженер Сергей Петухов. Вот он стоит на краю скалы, сам словно высеченный из камня такого же светлого, как скала, — крепкий в плечах и во всем теле, в белой рубахе с рукавами, засученными до локтей. Стоит под безоблачным кавказским небом, размахивая руками, как сигнальщик, кричит что-то беззвучно… А вот спорит на техсовете, доказывает свою правоту так убедительно, что никто не пытается ему возразить… Петухов… Петухов… Петухов-Мамаладзе. Еще в Закавказье грузинские рабочие переиначили его фамилию на свой лад, за глаза и в глаза называли Мамаладзе, что на их родном языке тоже означало Петухов.

Перекочевавшие сюда, на Урал, немногочисленные южане-строители привезли с собой эту кличку, и она закрепилась за Петуховым как непременная приставка к фамилии. Так и звали его — Петухов-Мамаладзе, только теперь уже не в лицо: не кем-нибудь он стал — главным инженером, да и не Грузия здесь, и стройка не чета той. Огромная стройка, и река могучая, полноводная, и каждый, кто причастен к их судьбам, — величайшее дело творит… До Костровой все это никак не доходит. Надо бы вернуть ее, еще раз потолковать обо всем с начала, но звонки, звонки… Они кружили над телефонным столиком, требовали ответа на многие вопросы, решение которых нельзя отложить.

Люба была уже в приемной. С независимым видом пересекла ее, не обращая внимания на секретаршу и на людей, ожидавших здесь; приоткрыла высокую дверь, обитую черным дерматином, таким же, как дверь кабинета начальника стройки.

— Разрешите? — спросила она склонившегося над письменным столом Коростелева и, не дождавшись ответа, закрыла за собой дверь.

На Коростелеве были светлый костюм, свежая до голубизны рубашка и едва заметная полоска галстука на ней. Лицо — сосредоточенное. Оно показалось Любе строгим, даже желчным, но это до того, как он поднял взгляд. Глаза его сразу потеплели. Коростелев легким касанием тонких пальцев передвинул очки на лоб, улыбнулся, вышел из-за стола.

— Коростелев, Евгений Евгеньевич. Присаживайтесь. Чем могу служить?

Люба назвала себя и подала заявление с резолюцией Груздева.

Коростелев сдвинул брони, прочел и, внимательно посмотрев на Любу, спросил:

— Вы по распределению?

— Вы мне льстите. У меня — солидный стаж. Около трех лет.

— Трудно себе представить. Что же в таком случае привело вас к нам? Не романтика, надеюсь?

— Ну, если семейные обстоятельства можно считать романтикой… Впрочем, мой муж — определенно романтик.

Коростелев вернулся к столу, сел в кресло и постучал сигаретой по коробке.

— Стало быть, вы прибыли вместе с мужем? А где намерен работать он?

— Мой муж математик. Будет преподавать в институте.

— Вот как! Это мне особенно приятно. Ведь и я, возможно, со временем перейду туда. Приглашают на должность директора. — Он еще хотел что-то сказать, но замолчал, задумался; сосредоточил взгляд на зажигалке, которая поблескивала на залитом солнцем столе. Он взял ее, ловко подбросил на ладони. — Простите, вы курите? — И подвинул коробку на край стола.

— Спасибо. Иногда. В компании, например…

— Понятно. Итак, предстоит решить вопрос: как вам поступить сейчас? Очень хочется, чтобы вы приняли наиболее разумное решение. — Коростелев погрузился спиной в пружинистую спинку кресла, выпустил вверх струю дыма, так, чтобы он не попал в лицо Любы, посмотрел на нее, коснулся сигаретой пепельницы. — Надо выбирать: либо один из участков, либо — отдел труда и зарплаты здесь, в управлении. Непосредственно стройка, по-моему, — не для вас. Вы — женщина интеллигентная. Топтать сапогами грязь, кочевать с объекта на объект… Остановимся-ка лучше на должности инженера в отделе труда и зарплаты. Согласны? — Не дожидаясь, что она ответит, Коростелев придвинул к себе чистые листы бумаги и принялся писать. — Сформулируем приказ, — сказал он сам себе и вновь обратился к Любе: — Посидите немножечко. Полистайте журналы. Вон там, на столике. Журналы, правда, технические и на английском. Но, думаю, вам будет любопытно…

Коростелев стал писать, а Люба перешла к низкому столику в углу кабинета, села в кресло — нога на ногу, — взяла журнал. Перелистывая страницы, она посматривала время от времени на Коростелева. Лицо его было чисто выбритым, свежим, вполне молодым. Седая прядь в волосах, тонко очерченный рот и прямой нос с горбинкой ничуть не старили лица. «Сколько же ему может быть лет? — подумала она. — Наверное, сорок. На двенадцать больше, чем мне…»

— Вы не скучаете? — прервал ее мысли Коростелев.

Она встретилась с его проницательным взглядом и, свободно выдержав его, улыбнулась.

— Ничуть. Здесь много великолепных новинок. Наконец-то иностранные журналы вошли в наш обиход.

— Без этого нельзя, Любовь Георгиевна. Мы живем в такой век… А вот и приказ.

Он положил ручку, вышел из-за стола, присел на кресло против Любы и попросил послушать, что удалось ему сочинить.

— …Ну вот, а теперь отдайте приказ секретарю и заходите завтра прямо ко мне. Я познакомлю вас с начальником отдела.

Он проводил Любу до двери, простился и вернулся к столу.

«Теперь самое время позвонить в министерство. Уж если принимать институт, то сейчас, до начала занятий. Да и на стройке день ото дня все неспокойнее. Дальше будет еще хуже. Не пройдет и года, как наступят сроки сдачи гидроузла государственной комиссии. Недоделок — уйма, отклонений от проекта — того больше. Нет, нет! Именно сейчас!»

Коростелев нажал кнопку звонка. Вошла Лена.

— Вот вам два телефона. Закажите тот и другой.

— Министерство?

— Два министерства. Наше и высшего образования. Понятно?

— А почему бы и нет?

— Я не спрашиваю, почему бы и нет или почему бы и да. До сих пор не научились работать.

Лена вышла, а Коростелев нервно заходил по кабинету. Его раздражала помощница Груздева, как и сам Груздев. «У самого никакой воспитанности и в аппарат подбирает таких же. Уходить, немедля уходить с этой стройки и не трепать себе нервы!»

Он подошел к окну и увидел Любу. Она шла вдоль Приморского бульвара, размахивая в такт шагам белой сумочкой на длинном ремне. «Не перевелись еще красавицы. Кому-то повезло. Интересно посмотреть на этого Кострова. Какой он? А, впрочем, зачем? Зачем все эти лишние сложности, без которых вполне можно обойтись?»

Глава восьмая

НА ЕЛИНСКОЙ

Новая асфальтированная дорога, припудренная оранжевым песком, очерчивала границу города. Сразу за каменным бортиком буйно зеленела трава. В ней пестрели венчики ромашек, вспыхивали красные стайки полевой гвоздики и распушенные фиолетовые головки репейника. Чуть подальше, на бугре, трепетали листья ольховника и боярышника и властно распростерли ветви остроконечные ели. Унизанные свежей зеленью вновь народившихся шишек, они смыкались все гуще, вытесняя низкорослый кустарник, превращаясь в сплошную стену тайги. Лес уходил далеко на северо-запад, поднимаясь по взгорьям к едва различимой синей дымке горизонта.

— И все-таки — это медвежий угол, — безразлично сказала Люба, подавая Василию картину, на которой был изображен именно тот, открывающийся из окна их новой квартиры, вид.

— Ты всегда чем-нибудь недовольна, — ответил Василий, повесив картину. — Чего, казалось бы, человеку надо? Дали квартиру. Отдельную. В обещанный срок…

— Да, но однокомнатную.

— Еще дадут и двухкомнатную, — уверенно сказал Василий. Он спрыгнул со стула, отошел на несколько шагов и, склонив голову, посмотрел, как висит картина.

— Хорошо. Только напрасно ты нарисовал этот пейзаж.

— Что ты! Ты подойди сюда. — Василий обнял жену, вывел ее на балкон. — Посмотри, какая красота! Сама первозданная природа. А воздух?

— Действительно, хорошо, — глубоко вздохнув, ответила Люба. — Настоящая дача.

— И дача, и город. Сюда посмотришь — тайга. Там — дома, самые современные.

— Не дома, а коробки. Сплошные серые коробки. Города здесь не ощущаешь. Его не получилось. Как подумаешь, что где-то за этими лесами — Москва… люди, машины, театры… магазины! И всем этим кто-то пользуется, каждый день…

Василий недослушал, повернулся и вошел в комнату.

Следом за ним переступила порог балкона Люба. Она засунула руки в кармашки легкого халатика, спросила раздраженно:

— Тебе не интересно, о чем я говорю?

— Просто в этом вопросе мы с тобой расходимся.

— Если бы только в этом!

Люба нагнулась и молча стала собирать бумагу, оставшуюся от упаковки купленной накануне тахты. Ома взяла щетку и, громко постукивая ею, принялась подметать валявшиеся на полу стружки. Пол терял тусклость, начал светиться свежей, еще не потерявшей блеска краской, и вся комната от этого становилась нарядной.

— Чем не квартирка! — Василий взял молоток, оглядел стены. — Куда ты хотела повесить эти полки?

Жена не ответила.

Он начал вгонять гвозди и не сразу расслышал короткие звонки у входной двери. Люба открыла. В прихожей загудел голос Петра Норина.

Он вошел в комнату веселый, улыбающийся, в белой рубашке с аккуратно закатанными рукавами.

— С новосельем! — поздравил он. — Полагалось бы принести табуретку или какой-нибудь там сервиз. Но совсем забыл, что сегодня воскресенье. Магазины на замке. Не осудите? — обратился он к Любе и положил на стол коробку конфет.

— Ну что вы! Проходите, будем чаевничать!

Норин лихо повернулся к Василию.

— Поздравляю! Надеюсь, я самый первый гость?

— Пожалуй! Знакомьтесь, Петр Иванович: моя жена.

— А мы уже успели. Любушка, если не ошибаюсь? Любовь Георгиевна…

— Прошло целых пять минут, а вы помните.

— Такое имя! — раскинув руки, воскликнул Норин. — Любовь!.. Грех забыть. Недаром Василий Иванович с утра до вечера бредил вами.

— А вы комплиментщик!

— Согласен. Но все мои комплименты — только по существу.

— Так и должно быть. Садитесь. У нас, правда, пока всего два стула. Но стол можно подвинуть к тахте.

Люба ушла на кухню, загремела там посудой, а мужчины перенесли стол и присели возле него; не сговариваясь, закурили.

— Верны своему «Беломору»?

— Привычка, — ответил Василий, — десять лет — один сорт. И можно купить в любом ларьке.

— Ну, если ориентироваться на это, ничего хорошего не купишь. Я лично признаю только сигареты. Пробуйте!

— Расскажите лучше о новостях.

— Новостей целый короб. Распростился наконец со своим Разъездом.

— Уже?

— Я ведь говорил, что в самом скором времени буду в Речном. Как видите, планы сбываются. Во-вторых, мой друг Евгений Евгеньевич Коростелев сдает дела. Вы знаете, кем он будет?

— Слыхал. Директором нашего института.

— Совершенно точно. В-третьих, я, кажется, все-таки женюсь.

— Вы?.. На ком?

— На той самой Лене, из управления. Помните, я не раз говорил вам о ней?

— И это называется — убежденный холостяк?

— Пора, Василий Иванович. Когда-то надо пойти на такой шаг. Она — скромница. Как говорится, не избалована. Без образования, правда, но учится. У вас же в институте. Перешла на третий курс. Место занимает заметное. Словом — все за. Да и квартирка скорее будет. А квартира, сами знаете, — половина счастья. Холостяку получить квартиру сейчас не просто. Должность-то у меня пока — не ахти. Все квартиры идут работникам комбината да эксплуатационникам.

— И все-таки удивлен. Только вчера воспевали свободную холостяцкую жизнь…

— Ваше благотворное влияние. — Норин расплылся в улыбке. — Сила примера. Разве плохо иметь жену и жить, как у Христа за пазухой? Впрочем, окончательно я еще не решил. Все это чепуха. Надо всесторонне изучить предмет любви, и, вообще, пусть это будет между нами. Договорились?

Люба вошла в комнату в цветастом платье, неторопливо расставила разные по размеру и форме чашки.

— Не правда ли, превосходный сервиз?

— При чем здесь сервиз?.. Да вы не хлопочите. Посидите с нами.

— Минутку терпения. — Она снова ушла на кухню, принесла печенье и тарелку с тонко нарезанными ломтиками лимона. — Вы, может быть, хотите есть? Дело в том, что мы уже завтракали.

— Ни о какой еде не может быть и речи. Все замечательно! — сказал Норин, подвигая к себе чашку. — Хорошо тут у вас! Все же в Речном жить можно. Заработки неплохие. Быт налажен. И вы знаете, когда сидишь вот в такой современной квартире — полное впечатление, что находишься чуть ли не в столице.

Заметив ироническую улыбку Любы, Норин спросил:

— Вам не кажется?

— Не будете же вы безвылазно сидеть в квартире. Стоит выйти на улицу, как вы очутитесь в обыкновенном рабочем поселке.

— Согласен. Но я не собираюсь безвылазно сидеть в квартире. Да и в самом Речном. Это, так сказать, этапы большого пути. На вашем бы месте я давно работал где-нибудь в министерстве и разгуливал сейчас по Москве.

— Почему именно на нашем месте? — спросила Люба. — Разве есть какая-нибудь разница?

— Существенная. У вас обоих дипломы. Но… — помолчав немного, продолжал Норин, — институт, надеюсь, при благосклонном отношении Василия Ивановича и Евгения Евгеньевича, закончу к весне. И еще событие — на днях подал заявление в партию.

— Что поздно надумали? У Василия Ивановича уже десятилетний стаж. А вы примерно одного возраста.

— Видите ли, Любушка, как-то упустил время. А потом — я ведь однажды подавал. Ровно год назад.

— Ну и в чем же дело?

— Воздержались. Ввиду неопределенности семейного положения. Как сейчас помню, один чудак на заседании парткома сказанул: «Вы что, всю жизнь будете на чужих огородах пастись?»

— Но теперь-то у вас в этом смысле ничего не изменилось, — заметил Василий.

— Э-э, нет! — поводив в воздухе указательным пальцем, возразил Норин. — Теперь обстановка другая. У меня — невеста, почти жена. Это раз. Обновился состав парткома — два. Потом не забывайте — я же растущий. На выдвижение пошел.

— И тем не менее, в партию вступают не так.

Норин вопросительно посмотрел на Василия.

— Не так, Петр Иванович. Должно быть убеждение, чувство необходимости.

— Почему вы решили, что у меня нет убеждения и чувства необходимости? Разве я вам говорил что-либо обратное? Главное — в деятельности, а я могу горы своротить и не надсажусь!

— Ух вы какой! — рассмеялся Василий. И уже серьезно, прямо глядя в глаза Норину, спросил: — А о таких требованиях к члену партии, как непримиримость к карьеризму, вы забыли?

— Как понимать карьеризм? По-моему, тот, кто отказывается подняться на ступеньку выше, — просто лодырь и трус.

— Не слишком ли на серьезную тему мы говорим? — вмешалась Люба. — Меня как женщину, естественно, больше интересует ваша невеста. Показали бы ее…

— Увидите, Любушка, увидите, — машинально пообещал Норин, все еще взволнованный вопросом Василия. — А может быть, уже и видели. Ведь вы были у Груздева?

— Была.

— Значит, видели. Она же в приемной сидит.

— Ах, эта?

— Не понравилась?

— Да нет… миловидная. Только, пожалуй, простовата. Вам не кажется?

— Жена и должна быть проще. — Норин по-доброму улыбнулся. — Потом, я еще не решил окончательно. Вот я и Василию Ивановичу сказал: поживем — увидим.

— А она согласна?

Норин вопросительно уставился на Любу немигающими круглыми глазами.

— На что согласна?

— Выйти за вас, конечно.

— Признаться, об этом я не думал. Мне кажется, все девушки только того и ждут, чтобы выйти замуж. Или я похож на Квазимодо?

— Я бы не сказала. Но учтите, — Люба погрозила пальцем. — Девушка девушке — рознь. Возьмет и откажет. У них — свой расчет и свое чутье.

— Вот так, Петр Иванович. Прислушайтесь. Это вам говорит женщина! А что, если и в самом деле откажет? Силой милому не быть. Не так ли?

— Уж не заключить ли нам пари? — тяжело откинувшись на спинку стула, заулыбался Норин. — Как это у Лермонтова: «Шесть штук шампанского!.. Пожалуй!»

— Нет уж, давайте без юнкерских замашек, — твердо возразил Василий. — Это вам не скачки. И вообще, разбирайтесь в своих делах сами.

В комнате на некоторое время стало тихо. Норин раскачивался на стуле, раздумывая, и вдруг неожиданно сказал:

— Убедили! На все сто! Отложим этот разговор.

— Вот это правильно, — сказала Люба. — Давайте-ка лучше угощу я вас черным кофе!

— В таком случае кофе сварю я, — заявил Василий, поднимаясь из-за стола. — Это по моей части.

— Вы курите? — предложил Норин. — Прекрасные сигареты!..

— С удовольствием, — ответила Люба и взяла сигарету. — Где-то совсем недавно я видела такие же. Спасибо! — сказала она, когда Норин поднес зажженную спичку. — Теперь вспомнила — у Евгения Евгеньевича Коростелева.

— Завидная наблюдательность. Он курит имение такие.

— Вы с ним часто видитесь?

— Как вам сказать? Когда соскучимся, тогда и видимся.

— Значит, вы близко знакомы?

— Точнее — приятели… Обаятельнейший человек…

— Да, пожалуй. Интересно, сколько ему лет?

— Сорок два, но разве ему дашь? Мужчина в расцвете сил.

— Я с вами согласна. И вы знаете, мне почему-то казалось, что главный инженер должен выглядеть каким-то не от мира сего, бирюком. А тут — пожалуйста, интеллигентный, внимательный человек. Никак не предполагала встретить такого на отдаленной стройке. Любопытно, чем занимается его жена? Ее что, устраивает эта периферийная жизнь?

На этот вопрос Норин ответить не успел: вошел Василий с двумя чашками дымящегося кофе.

— Вот вам — не какой-нибудь турецкий, а костровский. Пейте и смакуйте. Так на чем мы остановились? Вернее — на чем вы остановились? Я, кажется, помешал разговору?

— Нашему разговору? — спросил Норин. — Действительно, на чем мы остановились? А-а! На семейном положении Коростелева. Могу доложить, что он вдовец с незапамятных времен. Кроме старушки матери, которая стережет московскую квартиру, у него давным-давно никого нет.

— Иметь квартиру в Москве и жить здесь?! — сказала Люба.

Василий пожал плечами и, облокотившись на стол, пристально посмотрел на жену.

— Меня лично жизнь в Речном устраивает. И стройка, и этот лес, — сказал он, вставая и подходя к балконной двери. — Давайте-ка пройдемся по нашей Елинской улице! Как, Петр Иванович?

— Почему бы и не пройтись? — с живостью ответил Норин. Он отодвинул пустую чашку, поблагодарил Любу и вместе с Василием Ивановичем помог ей убрать со стола.

Они спускались вниз по Елинской, к синевшему вдалеке разливу реки, вдоль новых пятиэтажных домов. Притихший на жаре и безветрии лес на другой стороне улицы наполнял воздух густым запахом хвои. Вскоре лес начал редеть, и между стволами деревьев зажелтел, побежал зигзагами штакетник забора. Показались коттеджи. Василий посмотрел на них и сказал с завистью:

— В таких домиках не жизнь, а рай! Это вам не какая-нибудь пробензиненная Неглинка.

— Коростелев толк знает, — заключил Норин. — Кстати, не заглянуть ли нам к Евгению Евгеньевичу?

— Я лично с ним не знаком.

— Вот и хорошо! Будет случай познакомиться! Любушка!

— Не знаю. По-моему, не совсем удобно. — Она одернула платье, провела руками по волосам. — Как-нибудь в следующий раз.

— Зачем откладывать? Вполне удобно! Я вам говорю!

Василий в нерешительности стоял у кромки тротуара, покусывая травинку.

— Вася, может быть, зайдем? Положимся на Петра Ивановича.

— Мне все равно, — помедлив, ответил Василий.

— Вот и лады! — воскликнул Петр. — Полный вперед!

Глава девятая

СВАДЬБА

День свадьбы Кати и Бориса пришелся на последнюю субботу августа. Подруги Кати, помня о том, как рано наступают сумерки, договорились закончить все хлопоты пораньше, чтобы в полдень начать праздничное застолье.

Свадьбу решили сыграть на берегу реки, чуть выше того крутояра, с которого накренилась к воде старая касаткинская береза. Так пожелала Катя. Уже ранним утром потянулись гуськом по надбережной тропке парни и девчата. Они тащили пустые ящики, чтобы соорудить из них стол, корзины с пивом и минеральной водой; потом набрали сушняка для костров.

К двенадцати часам, когда «Волга» с женихом и невестой, дав изрядный крюк по лесной дороге, вывернула на обрывистый берег, стол светился скатертями, был уставлен бутылками и всевозможной снедью.

Гости обступили машину, и как только открылась дверца, пятеро баянистов рванули мехи. Над лесом торжественно зазвучал марш. К ногам Кати и Бориса полетели цветы. Невеста широко улыбнулась, обвела всех счастливым взглядом и низко, по-русски, поклонилась.

Вслед за молодыми из машины вышли Лена и Норин. Лена выглядела просто, в сравнении со своей подругой, одетой в длинное белое платье, с двумя красными розами в пышно взбитых волосах. Но улыбка Лены, чуть сдержанная, и весело смотревшие большие серые глаза светились той торжественностью, которая охватила всех.

Норин держался с достоинством и в то же время старался быстрее сойтись с теми, кого мало знал или с кем не был знаком вовсе. Он охотно пожимал руки, называл имя и отчество, нередко высказывая предположения: «Да мы, в общем-то, кажется, знакомы. Наверное, виделись в управлении». При этом он поправлял розовый бант из атласной ленты, приколотый к лацкану пиджака, и не без гордости напоминал: «Вот видите, тоже попал в шаферы».

Смолкли баяны, и в наступившей тишине зазвучал голос первого дружки:

— Дорогой жених Борис свет Сергеевич и дорогая невеста Екатерина свет Леонидовна! Весь мир славит ваше супружество, желает многих лет счастья и согласия! — Он подошел к Борису и Кате, чинно взял их под руки и повел к тому концу стола, где стояли рядом два стула. — Дорогие гости! Милости прошу занять места за свадебным столом, налить чарки и приготовиться к тосту.

Борис, которого вся эта церемония приводила в смущение, отодвинул стул, усадил Катю и присел сам, неловко, в пол-оборота к ней.

— Что жених не весел, — наговаривал звонким петушиным голосом дружка, — что невеста плачет? Пьем за жизнь, за счастье молодых, за их приятности и за удачу! Наливайте чарки до краев, полней, чтоб на свадьбе стало веселей!..

Лена, сидевшая рядом с Катей, покосилась с опаской на граненую стопку, взглянула на подругу, ища у нее сочувствия, потом обратила такой же взгляд на Норина, взгромоздившегося на высоком ящике слева от нее. «За молодых! По полной!» — голосили кругом. Все встали, выпили, и только одна Лена не решалась прикоснуться к своему стаканчику.

— Лен! — Как будто издалека донесся голос Кати. — Только посмей не выпить!

— Леночка, вообще-то, неудобно, — пробасил над самым ухом Норин. — Давайте вместе! — Он поднял стопку Лены, звучно стукнул по ней краем своего стакана, снова повторил: — Давайте. Неудобно.

Лена взглянула на сияющую Катю, приняла из рук Норина стопку и, задержав ее на секунду перед плотно сжатым ртом, отпила. Глаза ее расширились. Она затрясла головой, дико посмотрела по сторонам.

— Пивом, Леночка, пивом. Как рукой снимет.

Схватив стакан с пивом, Лена сделала несколько глотков и, переведя наконец дух, села.

— Ну, думала — все, задохнусь.

— Ничего страшного! — успокоил Норин. — На свежем воздухе все моментально выветрится.

Голос Норина заглушили неистовые крики: «Горько! Горько!» Лена посмотрела на Катю и на Бориса, в нерешительности стоявших друг против друга, и тоже закричала:

— Горько! Ну горько же!

Борис сделал едва заметное движение в сторону Кати, приподнял руку, чтобы обнять ее. И тогда она сама запрокинула голову, обхватила ладонями затылок Бориса, поцеловала его в губы.

— Катькин будет верх! Точно! — услышала Лена и тут же подумала: «Чей же, если не Катин? В обиду себя не даст».

Веселье нарастало. Дружки и шаферы вновь обходили стол, подбадривали гостей, призывали их сладко пить и сытно есть во здравие жениха и невесты. Затем первый Дружка объявил о переходе к деловой части и, неожиданно для Лены, предоставил слово Петру Норину — от управления стройки.

Норин встал, повел плечами и тихо, но внушительно произнес:

— Ну что же, друзья. Сегодня получился настоящий праздник не только для Екатерины Леонидовны и Бориса Сергеевича, но и для всех нас. Дело в том, что в крепкой и счастливой семье заинтересованы не одни вступающие в брак, но и все наше общество. Вот почему мне хочется от души поздравить новобрачных. Предлагаю этот тост за их крепкую любовь, дружбу, взаимное уважение и, кроме того, за будущих детей Бориса Сергеевича и Екатерины Леонидовны!

Последние слова Норина захлестнул гул голосов. Лена была счастлива. Она вместе со всеми хлопала в ладоши. «Как хорошо он сказал! За детей. За Катиных детей! Нет, напрасно недооценивала его в первые дни знакомства. Он — простой, душевный и, в то же время, такой представительный. Настоящий мужчина. Всегда сумеет постоять и за себя, и за меня… За меня?! — спохватилась Лена. — Кто мне он? Просто знакомый. Случайный знакомый. Но — симпатичный. А может быть, только кажется таким?» Лена ухмыльнулась, снова посмотрела на Норина. «Чепуха и бред! Ну, какое мне дело до Норина и вообще до всех мужчин? А докторица! Как сказала докторица: влюбись в кого-нибудь. Влюбиться? Все это смешно! Надо отвлечься. Поговорить с Катей…»

— Катюша, ты чего грустишь? — спросила Лена. — Да ты, кажется, плачешь? А ну-ка, невеста, встряхнись!

Лена обняла Катю, примостилась на ее стуле. Норин для нее больше ничего не значил, так уверяла себя она и старалась забыть о нем.

— Я плачу? Да ты что? Садись сюда! Борис к таксисту ушел. И правильно. На кой ляд зря машину держать? Эй, Венечка, — крикнула Катя баянисту, — заиграй что-нибудь подходящее!

— В момент! — откликнулся Веня и схватил баян. — Свадьба! — крикнул он пронзительно. — Тише! Невеста петь будет!

Катя подперла подбородок маленькими кулачками, приподняла брови и запела:

Ой, подружки, плачу, плачу:

Мамка замуж выдает…

Ой, пожелайте мне удачи,

Жизнь-неволя настает.

Она озорно блеснула глазами, встала, вытянулась и пошла, пританцовывая, вдоль стола. Уже не один, а пятеро баянистов переливисто наигрывали плясовую, и вслед за Катей, плавно разводя руки или ухарски выкидывая коленца, шли все новые танцоры, скандируя время от времени в такт мелодии:

А мы, ка-сат-кин-ски ре-бя-та,

Эх, да-ле-ко глядим впе-ред…

Хо-ро-ши у нас девчата,

А никто за-муж не бе-рет.

Вся поляна, до самого обрыва, ходила ходуном. Пронзительно взвизгивали девчата, проплывая с высоко поднятыми над головами платками, с присвистом проносились в присядке парни, и вновь возникала песня, поглощая разноголосье и смех.

Но вот баяны, словно сморенные, умолкли. Взобравшийся на ящик первый дружка торжественно объявил:

— Вальс молодоженов!

Повеселевший от выпитого, Борис смело подошел к Кате, поклонился и пригласил к вальсу. Они медленно закружили по поляне: Борис — сосредоточенный, прямой, Катя — слегка откинув голову, улыбаясь и придерживая рукой платье. Постепенно к молодоженам присоединились другие пары, и скоро не осталось почти никого, кто бы наблюдал за танцем со стороны.

Лена смотрела на танцующих, раскачивая головой, еле удерживая себя от соблазна свободно раскинуть руки и закружиться одной. Неожиданно перед ее глазами появился Норин.

— Может быть, станцуем? — спросил он, крепко сжав ее руку.

Она не ответила, а скорее машинально, чем из желания танцевать именно с Нориным, потянулась рукой к его плечу и сразу ощутила себя в крепком кольце, из которого невозможно было вырваться.

— Как свадьба? — почти касаясь губами уха, спросил Норин.

— Нравится, — отстраняя голову, ответила Лена.

— А вам не кажется, что вы находитесь на собственной свадьбе?

— Пожалуй, да. Временами кажется. Хорошо, весело…

— Мне тоже кажется. Давайте считать, что это и наша свадьба.

Лена удивленно посмотрела на Норина, рассмеялась.

— С чего это вдруг?

— Просто я делаю вам предложение.

Она вновь вскинула голову, встретилась с неподвижными, почти черными глазами и отвернулась. Все кругом поплыло в вальсе: люди, кусты можжевельника, заречные леса. Плыла и она, Лена, не чувствуя под ногами земли, как по воздуху, и знала, что не упадет, не споткнется, — будто тугие крылья, держали и несли ее сильные руки.

Вальс кончился, и ей захотелось поступить именно так, как заблагорассудится сейчас, в эту минуту, выкинуть что-нибудь необыкновенное, все равно что, — лишь бы самой, ни от кого независимо. И главное — независимо от Норина, от его тревожного, тяжелого взгляда. Она побежала к обрыву, остановилась на миг, повернулась к столу и крикнула:

— Купаться! За мной!

Еще никто не успел понять, что кричала Лена, — как она исчезла. Катя, а за ней все остальные бросились к берегу. Норин увидел Лену, срывающую с себя блузку и юбку. Вот она уже стояла у самой воды в черных трусах — загоревшая, стройная, взмахивая руками и хлопая себя по бедрам.

— Ленка! — испуганно закричала Катя. — С ума сошла!.. Чего вздумала? Нет, чего вздумала! — дрожащим голосом закричала она, обводя всех растерянным взглядом. — Вода-то холоднющая! Сентябрь на носу. Ребята, остановите ее! Слышите! Быстрей!

Парни и девчата посыпались вниз, а Лена высоко взмахнула рукой и бросилась в воду.

Норин не спускал глаз с Лены, плывшей к фарватеру, где, казалось, стремился куда-то и в то же время стоял на месте белый бакен.

Неторопливо спускаясь по откосу, глубоко увязая ногами в песке, Норин снимал на ходу пиджак, развязывал галстук, расстегивал ремень. Ступив на прибрежную гальку, он аккуратно сложил брюки и пиджак, бросил на них белую рубашку и, разведя руки в стороны, вошел в воду.

Он сразу опередил плывущих парней и начал быстро приближаться к бакену, возле которого чернела голова Лены. Вскоре он увидел ее лицо, посиневшее и осунувшееся. Глаза, казалось, вылезли из орбит, а рот смеялся по-детски озорно.

— Ай да вы! — крикнула она, когда Норин, с шумом выплевывая воду и буруня ее мускулистыми руками, подплыл к крестовине бакена. — Настоящий человек-амфибия!

— Допустим — амфибия, — обхватив бакен и накренив его, сказал он. — А вам бы полагалась хорошая взбучка.

— Взбучка! — усмехнулась Лена и, скользнув руками по качнувшемуся бакену, ушла под воду. Ее голова тотчас вновь показалась на поверхности. Волосы залепили глаза. Она хотела было смахнуть их, но в это время Норин подхватил Лену одним движением руки, прижал к груди и поцеловал в раскрытый рот. Собрав силы, Лена рванулась назад и поплыла к берегу.

Медленно, как бы нехотя выбрасывая из воды руки, плыл за ней Норин. Он видел, как Лена поравнялась скупавшимися недалеко от берега парнями, покружила вокруг них и, смерив глубину, пошла по твердому дну.

На речном откосе вспыхнул костер. Пламя кидалось в стороны, как будто хотело и не могло определить направление ветра, потом рванулось вверх трепетными, вьющимися языками.

Парни выскакивали из реки, суматошно хватали одежду и опрометью неслись к костру. Там, приплясывая у огня, они натягивали брюки, застегивали рубахи, подталкивали друг друга плечами, чтобы согреться.

Норин оделся на берегу. Аккуратно повязал галстук, зачесал назад потемневшие от воды волосы. Тяжело ступая по песку, он поднялся к костру. Лены здесь не было. Норин увидел ее около стола. Она сидела возле Кати, укрывшись пиджаком Бориса, и жадно ела пирог.

Норин сел напротив Лены.

— Ну как, Елена Андреевна, согрелись? — спросил он.

Лена, едва взглянув на Норина, ответила с усмешкой:

— Это, по-моему, вы согрелись.

— Дрожит она, как осиновый лист, — вмешалась в разговор Катя. — Если бы не вы, Петр Иванович, утопла бы Ленка, и все. Долго ли судороге схватить? И еще простудишься! — сказала она Лене. — На-ко выпей еще. А ну, до дна! Ух, и люблю я тебя, Ленка! Больше жизни! Больше Бориса! Боренька, — подмигнула она, — не ревнуй. — Она обхватила Лену, приподняла ее и обратилась к Борису и Норину: — Идемте к огню. Борь, возьми баян, сейчас самое время песни петь. Люблю на закате солнышка сидеть на берегу. И веселое и грустное приходит на душу. А сегодня день как по заказу, и ни вот столечко печали нет. Хорошо сегодня, Ленок, скажи?

Лена не ответила, а только закрыла глаза в знак согласия. Стало радостно и тепло. Вот только ноги как будто не свои и рукой не хочется шевельнуть. Наверное, от воды. Туда и обратно — метров триста. Но Петр-то, Петр! Что случилось с ним, с чего это он вдруг набросился там, у бакена? И как теперь к нему относиться? А может быть, он и в самом деле любит, не зря повторяет это при каждой встрече? Но до чего самоуверен! Ему обязательно надо как-то отомстить. Пусть не воображает себя рыцарем-победителем!

Костер с гудением пожирал рыжие разлапистые сучковины. Дрова разуглились и дышали сухим припекающим жаром.

Лена заслонила ладонью лицо, пригнулась к костру и нацелилась хворостиной в тлеющий уголь. Она насадила его, как печеную картошку. Размахивая хворостиной, отошла в сторону, подобрала несколько шишек, начернила их углем. «Теперь держись, Петр Иванович! Сейчас мы повеселимся над вами и собьем спесь!»

Она быстро отыскала глазами Норина, который стоял с заветренной стороны, у самого костра, и запустила в него шишкой. Удар получился метким. Пока Норин оглядывался по сторонам, вторая шишка попала в лицо, и он размазал рукой сажу на щеке. Звонко прыснули девчата, и Норин, приметивший хлопавшую в ладоши Лену, погрозил ей.

Он вытерся платком и, делая вид, что слушает, как самозабвенно поют девчата, начал незаметно обходить костер и расположившихся вокруг него людей. Лена поняла хитрость Норина и так же медленно, как он, стала передвигаться в противоположную сторону. Норин шел все быстрее, и Лена едва успевала уходить от него. Ноги не слушались, она перестала их ощущать, и эта гонка по кругу туманила голову. Лена бежала по звенящей земле навстречу искрам и клубам дыма; он разъедал и слепил глаза. «Надо вырваться из этого круга во что бы то ни стало! Стоит только сделать один шаг в сторону, и темнота спасет! Быстрее, быстрее!..»

Сумеречная прохлада освежила лицо, сразу стало легче дышать. Лена бросилась к кусту можжевельника, перебежала к другому, к третьему, спряталась за ствол ели, прислушалась.

Было тихо. Только гулко стучало сердце в тишине, которую, казалось, источал темный засыпающий лес.

Лена обхватила ствол, боясь разжать руки, потому что и земля и ель начали крениться. Они круто падали вниз, возвращались в прежнее положение и с такой же скоростью валились в другую сторону. «Что же это такое? — растерялась Лена. — Как сделать, чтобы не было так плохо?» Слабый стон Лены усилился тишиной и показался чуть ли не криком. Тотчас послышался хруст веток. Кто-то шел. «Это Петр!» — мелькнула мысль, и, ощутив необъяснимый страх, Лена побежала в чащу, в темноту, продираясь через кустарник.

Силы оставляли ее, а за спиной неотступно трещали кусты и слышались тяжелые шаги. Деревья расступились, и Лена что было духу побежала через поляну по мягкому влажному мху. Она уже достигла было спасительной черной стены леса, но споткнулась, рухнула на землю и увидела над собой Норина — огромного, всклокоченного. Он упал на колени и, шумно дыша, сказал:

— От меня не так просто уйти.

— Нет, нет! — вскрикнула Лена и уперлась рукой в грудь Норина. — Уходите сейчас же!

— Что с вами, Лена? Я же ничем не хочу вас обидеть. Но я убежден — мы должны быть вместе. Должны!..

Стало тихо. Мягко шуршали вершины елей, перечеркивая своими остриями далекие звезды. С реки приглушенно доносилась протяжная песня.

Лена лежала с открытыми глазами, смахивая ладонями крупные слезы. Горечь обиды душила ее. Увидев огонек сигареты, а потом и самого Норина, стоящего посередине поляны, она задрожала, неслышно всхлипывая, а потом заплакала навзрыд.

Он подошел, постоял около, коснулся рукой ее волос.

— Не надо, Леночка. Вставай. Нас могут потерять. Идем. Ну чего ты ревешь? Ведь ровным счетом ничего не случилось. Прости за грубость и давай будем вместе, всегда. Слышишь?

Обняв Лену за плечи, Норин раздвигал перед ней ветки деревьев. Они шли на свет костра.

— Ну, успокоилась? Молодчина! — Норин поцеловал ее в щеку. — Теперь бы незаметно выйти из леса. Ты стой здесь, а я обойду за теми кустиками.

Норин нагнулся и исчез в темноте. Лена подождала немного и, прибрав руками волосы, медленно пошла к костру.

Она остановилась около Кати, за ее спиной.

— Где ты была? — прервав песню, спросила Катя. — Чего молчишь?

— Так, гуляла.

— Ну, ну. Больно-то не гуляй. Норин с тебя глаз не сводит. А он парень — хват, пальца в рот не клади, оттяпает. Поняла?

Лена кивнула.

— Пой со мной вместе и не колобродь больше. Давай!

Катя обняла Лену и, тоскливо глядя на огонь, подхватила песню.

Глава десятая

ЭКЗАМЕН

Работа Василия Кострова в институте началась с приема экзаменов у задолжников. Каждый вечер приходили по три-четыре человека. Они долго готовились, а отвечали плохо. Василию жаль было тратить время попусту. Благоразумнее, по его мнению, было вместо этих повторных экзаменов читать лекции и не гнать потом учебную программу. Все складывалось так, что чувство неудовлетворенности от институтской работы появилось у Василия с первых же дней.

«Директор требует бороться за каждого студента и во что бы то ни стало сохранить контингент!» — эти слова заместителя по учебной части казались Василию абсурдом. «Что значит сохранить контингент? Переводить каждого с курса на курс независимо от знаний? Вот эти двое пришли второй раз, а что они всего за одну неделю могли сделать?»

Василий смотрел на студентов, — которые в разных концах аудитории готовились к ответу. Один из них, диспетчер бетонного завода Тимкин, в прошлый раз сидел за этим же столом и беззастенчиво списывал с учебника. Пришлось попросить его выйти. А эта девушка, склонившаяся над листом бумаги и решавшая или делавшая вид, что решает задачу, ушла сама. Вид у нее тогда был болезненный и растерянный. Она даже не попыталась отвечать. «Я лучше приду в другой раз». Сказала и удалилась, тихо прикрыв за собой дверь. «Посмотрим, чем они порадуют сегодня», — подумал Василий и в третий раз спросил:

— Кто-нибудь готов? Давайте, товарищ Тимкин, начнем с вас. Вы готовились полтора часа, вполне достаточно. Покажите свои записи.

На стол легли аккуратно исписанные страницы.

— Рассказывайте.

Заглядывая через плечо Василия в свои записи, Тимкин без запинки, почти скороговоркой изложил понятие двойного интеграла и вдруг умолк.

— Продолжайте, продолжайте, — сказал Василий, перевернув страницы обратной стороной. — Понятие двойного интеграла вы дали. А как произвести изменение порядка интегрирования? Это второй вопрос вашего билета. Подойдите к доске, сделайте чертеж.

Тимкин взял мел, начертил площадь. Неуверенно, то и дело поглядывая на Кострова, разграфил ее на квадраты.

— Так, так. Пожалуйста. Каковы же пределы интегрирования? Если мне не изменяет память, в прошлый раз вы споткнулись на этом самом месте. — Василий отвернулся от доски, взглянул на часы, придвинул к себе журнал. — Плохо, товарищ Тимкин. Опять не знаете материала. Между прочим, без знания основ высшей математики из вас никакого инженера не получится. Ну, что же, придете еще раз. Только теперь уже в зимнюю сессию.

Тимкин положил мел, вытер платком руки.

— Я просил бы вас, Василий Иванович, принять у меня на этой неделе. Во-первых, я не хочу быть отчисленным из института, а во-вторых, у меня большая занятость по общественной линии. Это тоже полагалось бы учитывать.

— Я учитываю только знания.

Василий сделал пометку в журнале и попросил пройти к столу студентку Крисанову.

— Пожалуйста. Отвечайте на ваш билет.

Громко стукнула и задрожала дверь. Василий повернул голову и сказал, скорее себе, чем студентке:

— Ну-ну, проявляем характер…

Он слушал, как отвечала Лена, не вникая в смысл ее слов, но в то же время понимая, что рассуждает она логично и свободно разбирается в теме. Мысли Василия вновь и вновь возвращались к Тимкину, а от него, по прямой ассоциации, переходили к Коростелеву — новому, а для Василия — первому директору института. Именно он, Коростелев, просил обратить внимание на Тимкина, не только потому, что экзамен по математике решал его перевод на четвертый курс, но и по другим, особым, как он выразился, причинам. Какие причины имел в виду Коростелев, Василий не знал и не поинтересовался ими. Он не привык выделять кого-либо ни по служебному положению, ни по родственным связям или знакомству. «Вот об этой самой Крисановой директор небось не позаботился. А она отвечает на удивление здорово. И почему только в прошлый раз она так поспешно ушла?»

— Достаточно, — оборвал Василий, — теперь решим за дачу.

Лена начала писать на доске, объясняя ход решения, Василий утвердительно кивал головой и, глядя на нее, пытался вспомнить, где он мог ее видеть раньше, до этих двух встреч в институте? «Серые, широко раскрытые глаза, коротко стриженные волосы?.. Уж не в котловане ли, пять лет назад, когда он привозил на экскурсию свой школьный класс? Ту девушку, бригадира бетонщиков, звали именно так — Лена Крисанова…»

Василий вновь оборвал Лену:

— Достаточно, знаете. Давайте вашу зачетку. — Заполняя графу и расписываясь, он спросил: — Чем объяснить ваш странный уход в тот раз? Не за неделю же вы успели все подготовить.

— Болела голова. Мне просто не надо было являться.

— А каким образом вы очутились в числе «хвостистов»?

— Это целая история. Простудилась, лежала в больнице. Словом, вылетела вся весна.

— Понятно. Вот возьмите. — Он протянул зачетную книжку. — Полагалось бы поставить пять, но… надо сдавать с первого раза. Учтите это и постарайтесь не болеть. Кстати, твердая четверка лучше иной пятерки.

— Спасибо! До свидания.

— До свидания. Да! Вы работаете бетонщицей?

— Нет.

— Странно…

— Чему вы удивились?

— Да нет, ничему. Просто я знал одну бетонщицу и тоже, кстати, Крисанову, которая как две капли воды была похожа на вас.

— Можете считать, что это одна и та же капля. Я и в самом деле работала бетонщицей. До болезни.

— Значит, по этой самой причине ушли из бригады?

— Да. А что делать?

Василию хотелось задать еще один вопрос — знакома ли Лена с Петром Нориным? — но посчитал это неуместным да и нескромным. И не все ли равно ему в конце концов, кто невеста Норина? Пусть — эта девушка, Лена Крисанова! Пусть! Только вряд ли они — пара. Нории беззастенчив, а Крисанова, по всей вероятности, девушка действительно скромная. Весь вид ее говорит о серьезности и цельности. И голова — светлая. «Светлая… Светлая…» — повторил про себя Василий, складывая в папку экзаменационные билеты и учебники. «Мыслит здраво, целеустремленно. Побольше бы таких студентов, товарищ Коростелев! Побольше бы!..»

Снова посмотрев на часы, Василий сунул папку под мышку и вышел в коридор. Он бодро зашагал мимо пустых аудиторий, глубоко вдыхая свежий воздух, идущий через открытые окна. Сейчас за ним должна была зайти Люба с билетами на последний киносеанс.

В преподавательской комнате уже никого не было. Василий положил журнал в шкаф, быстро натянул плащ и стал спускаться по лестнице. Здесь он увидел Коростелева, в пальто, с туго набитым портфелем в руке. Он стоял у доски объявлений, бегло оглядывая свои собственные приказы по институту. Завидев Василия, Коростелев приподнял шляпу:

— Добрый вечер. Что поздно?

— Возился с задолжниками.

— И много пришло?

— Сегодня, можно сказать, много, — с иронией ответил Василий. — Целых пять человек.

— Пятерых можно было отпустить и быстрее.

— Если бы они что-нибудь знали.

— Неужели так-таки ничего?

— Почти. Во всяком случае, счет два — три.

— Не понял.

— Сдали двое. Троих отправил.

— Ну, знаете ли, эта игра в футбол мне не очень нравится.

— Мне тоже.

— Так в чем же дело? От кого, интересно, зависит ваш счет?

— Уж не от меня, конечно.

— От вас, Василий Иванович, в том числе и от вас. Поймите наконец, что нам сейчас дорог каждый студент. Чем их будет больше, тем благоприятнее сложатся условия и для института, и для каждого работающего в нем. Неужели вам неизвестно, что преподавательская нагрузка определяется не только часами, но и количеством студентов? От их количества в конце концов зависят наши ставки.

— Стало быть, ставки превыше всего? А знания?

— Добивайтесь их.

— Вот я и добиваюсь.

— Формально. Один вы, кажется, не прониклись целью вывести институт на первое место. Весь коллектив это понял, а вы нет.

Коростелев чиркнул спичкой, прикурил.

— Вы идете?

— Иду.

Они вышли на улицу, молча пересекли сквер и остановились у калитки.

— Кстати, Василий Иванович, надеюсь, в числе сдавших был Тимкин?

— Наоборот.

— Я же вас просил, — замедлив шаг, сказал Коростелев, — отнестись к нему благосклоннее. Неужели не ясно? Нам же с ним работать! Вы думаете, откуда мы набираем студентов? Из числа молодежи. А он будет возглавлять комитет стройки.

— В данном случае речь идет о будущем инженере. А что за инженер без математики?

— Слушайте, Костров! К чему этот излишний педантизм? Неужели вам не ясно, что вечернее и заочное обучение — профанация высшего образования.

— Откровенно! — зло отозвался Василий. — К чему же сводится наша роль? И не согласен я с вами. Наши студенты — прекрасные практики и, если, им дать знания…

Он не договорил: в свете уличных фонарей быстро приближалась Люба.

Узнав ее, Коростелев приподнял шляпу.

— Кого мы видим! Здравствуйте, Любовь Георгиевна. — Он поцеловал ей руку и, отступив, спросил: — Куда изволите спешить в столь поздний час?

— Куда может спешить замужняя женщина? К мужу, конечно. Он совсем у вас тут заработался.

— Да, кто-кто, а Василий Иванович не спешит. Ну-с, нам, кажется, по пути?

— К сожалению, нет. Я взяла билеты в кино. Можете составить компанию.

— Спасибо. Соблазнительно, но… дела. — Он приподнял портфель.

— Пишете докторскую?

— Что вы! Разве тут до докторской? Закрутился совсем. И вот надо готовиться к поездке.

— Опять в Москву?

— Не говорите! Сплошные разъезды. Идемте, я вас провожу.

Переходя через площадь, по которой торопливо проносились автобусы, Коростелев предупредительно придерживал Любу за локоть, повторяя:

— Осторожно. Здесь все-таки город… — И, как бы спохватившись, продолжил прерванный разговор: — Докторская диссертация — своего рода излишество. Для жизни насущной меня вполне устраивает то, что я имею сейчас. Понятно, я рассуждаю в данном случае несколько утилитарно. Конечно же — наука! Но в то же время — это подвижничество. Со временем может быть и докторская. Материала, во всяком случае, у меня предостаточно.

Коростелев остановился.

— Ну-с, вы почти у цели. Разрешите пожелать вам приятного времяпрепровождения. До свидания, Василий Иванович. Всего доброго, Любовь Георгиевна.

Он пошел к остановке автобуса, высокий, чуть сутуловатый, мерно покачивая портфелем. Люба посмотрела ему вслед и заторопилась:

— Идем быстрее. Сеанс уже начинается.

Фильм промелькнул радугами неоновых огней, автомобильными гонками, незапомнившейся Василию болтовней действующих лиц. Он вышел на улицу, облегченно вздохнул и откровенно сказал:

— Зря потратили время. Обыкновенная пустышка.

Люба долго шла молча.

— И все-таки это жизнь! — сказала наконец она.

— Ты о чем?

— Неужели непонятно? Я говорю о фильме. Иметь хотя бы десятую долю того, что имеют они. Смешно сказать — мы впервые выбрались в кино. И то на последний сеанс.

— Можно ходить и чаще, — спокойно возразил Василий. — Только не на такую ерунду. А жизнь у нас, если разобраться, намного интереснее.

— Ну, конечно! Ты начнешь говорить о городе, который вырос в тайге, об асфальте, о фонарях…

— Да, и о фонарях в том числе.

— Которые горят через один.

— Зато у нас имеется отдельная благоустроенная квартира, — примиряюще сказал Василий, которому совсем не хотелось ссориться с женой. Он достал ключ на металлической цепочке, покрутил им в воздухе и прижал к себе локоть Любы. — Прошу, мадам! Не проходите мимо собственного дома.

Опираясь на руку мужа, Люба устало поднималась по лестнице. Ей все же нравились панели, окрашенные в бледно-зеленый цвет, площадки, выложенные розовыми и желтыми плитками.

— Интересно, чья это квартира, кто в этом тереме живет? — нехотя налаживаясь на игривый тон, спросила Люба и устало прислонилась к косяку двери.

— Здесь живет Любовь Георгиевна Кострова, — ответил Василий и повернул ключ. — Можете располагаться как дома.

— Все-таки квартирка у нас ничего. Вот только бы обставить ее!..

Люба зажгла газ, поставила чайник и, быстро переодевшись, прилегла на тахту, облокотилась на валик, обвела глазами комнату.

— Вот здесь бы поставить сервант, такой, как у Евгения Евгеньевича. В углу — два кресла и журнальный столик. В другом углу телевизор. Этот круглый стол выбросить и вместо него купить современный, прямоугольный. И — тоже под орех… Почему только ты не кандидат наук! Евгений Евгеньевич один получает в два раза больше, чем мы вдвоем. А ведь ты мог бы уже быть кандидатом, давно. Если бы не кинулся тогда, ка-к мальчишка, на эту стройку.

Василий приоткрыл балконную дверь, закурил.

— Об этом я не жалею.

— Не жалеть может Владик Каргопольцев. Помнишь его? Ему, как и тебе, представлялась возможность остаться при институте. Он остался, и теперь он — кандидат наук. Надо именно захотеть. Нужна обыкновенная усидчивость.

— Надо делать то, что тебе по душе. Совсем неважно, как жить, важно — кем.

— Неважно — как? — вспылила Люба. — Это значит опуститься.

Зазвенела крышка чайника, Василий прошел в кухню.

— Что будем есть?

— Не знаю, — зевнув, ответила Люба. — Открой какие-нибудь консервы.

Василий принес чайник, подвинул стол ближе к тахте. Он открыл консервы, нарезал хлеб и сел рядом.

— Кушать подано-с.

— Спасибо, — подбирая ноги под себя и усаживаясь поудобней, ответила Люба. — Я опять не успела ничего приготовить. Хорошо, что забежала в магазин, купила кое-что к чаю.

— Ужин — что надо! — сказал Василий. — Подожди, пройдет мое рацпредложение, еще не так заживем!

Глава одиннадцатая

НОВОСЕЛЬЕ

Комната, в которой жили Лена и Катя, всегда чисто убранная и светлая, в этот день потеряла обычный вид. Исчез белоснежный тюль с окна. На кроватях скучно пестрели матрацы в синюю и красную полосу. Все, что украшало комнату и создавало в ней уют — шторы, покрывала, скатерть, — было брошено в угол. Молодые хозяйки покидали прежнее жилье, укладывали чемоданы и, как будто сговорившись, вместе начинали новую, семейную, жизнь.

— Лен, давай посидим маленечко. Когда еще приедет Борис. У нас почти все сложено.

Катя села на свою кровать, посмотрела вокруг, вздохнула.

— Бросаем нашу комнату, а как дальше жизнь пойдет — одному богу известно. Смешно: никогда замужем не была и сейчас не чувствую. Может, зря за Бориса пошла, а может, тут и есть мое счастье. Как думаешь, Лен?

— Я уже тебе говорила, — ставя чемодан к двери, ответила Лена, — лучше быть замужем, чем без конца влюбляться. Так может вообще не остаться никаких настоящих чувств. Борис мне нравится. По-моему, он тебе подходит. Во всяком случае внимательный и добрый.

— Ничё мужик, — покачав головой и задумчиво улыбнувшись, согласилась Катя. — Такого приручить можно. Аж бы не наскучил. — Ее улыбка стала озорной. — Ты не думай, что он тюлень какой-нибудь. Жарконько приходится! Это уже тебе по секрету: считай, что к марту рожу.

Все это Катя высказала затаенно, чтобы никто посторонний не мог услышать, и потому вздрогнула, когда неожиданно скрипнула дверь. Катя оглянулась и увидела соседку Нину, которая имела привычку входить без стука и предупреждения.

— Ну, пташки перелетные, вы еще тут? — оглядывая комнату, спросила Нина.

— Куда торопиться? — недовольно ответила Катя и вытянулась на матраце, подперев руками затылок.

— Конечно, теперь вам торопиться некуда. Однако быстро же вы обкрутили своих мужчин.

— Могли бы еще быстрей, перед людьми совестно.

— Это тебе-то совестно? Когда уезжаете? — уже по-деловому спросила Нина.

— А что, комнату облюбовываешь?

— Да, она, пожалуй, побольше моей. По крайней мере — квадратная. У себя я ничего не могу толком расставить.

— Давай, расставляй. И комната побольше, и везучая. Сразу замуж выскочишь.

— Очень нужно! — скривив губы, ответила Нина. — Во всяком случае, гармониста всегда найду.

— Не гармониста, а баяниста, тюха.

— Какая разница! То и другое — не мой план.

Не обращая внимания на Катю, она прошлась по комнате, как бы примеряясь к площади, остановилась в дверях и сказала Лене:

— Когда будете уезжать, занесите мне ключ. С комендантом я договорилась.

Нина ушла не простившись.

— Цапля длинноногая! — выругалась Катя. — Вот не нравится она мне и все тут. Теперь-то хоть не будет мозолить глаза. Все ей не так, все мало. Прибарахлилась выше головы и снова рот разевает. Повсюду мосты навела, что хошь достанет…

— Не завидуй.

— А я и не завистливая. Зла на них, ловкачей, нет. Мне вот всю дорогу самой биться приходится, а она, как лебедь, по жизни плывет, шеей покручивает и свысока поглядывает. «Я, мол, вам не ровня. Где вам до меня?»

Послышался осторожный стук в дверь.

— Давай! — крикнула Катя, вставая с кровати. — Заходи, залетушка!

В дверную щель просунулись сначала голова, а потом угловатые плечи Бориса.

— Ну как, собрались?

— Собрались, Боренька! Бери чемоданы и — айда…

Он взял чемоданы и пошел к выходу.

— Борь, приди еще разок. Тут еще три короба наберется.

Катя стала вытаскивать из стенного шкафа зимние и демисезонные пальто, обувь, плащ, затем из самого дальнего угла вынула малиновое стеганое одеяло — приданое, самой себе приготовленное. Развернув его и погладив рукой шелк, она сказала:

— Ну вот, а ты говорила, зачем покупаю. Не век казенным укрываться.

Взяв в охапку одеяло и одежду, Катя пошла к выходу, а Лена все еще перекладывала с места на место уже сложенные вещи, стопки книг и не торопилась уходить. Ей не жаль было расставаться с комнатой, но переезжать в общежитие для молодоженов тоже не хотелось. Она сама не могла объяснить себе — почему? Возможно, будь сейчас здесь Петр, она не испытывала бы такой неопределенности. При нем все как-то делалось само собой и времени для раздумий не оставалось. Но Петр был в Москве, второй раз после Катиной свадьбы, которая неожиданно для Лены изменила и ее жизнь.

По мнению Лены, в этот раз ехать Петру в командировку было совсем необязательно. Просто не оказалось на месте никого другого, он упросил Лену поговорить с Груздевым о том, чтобы послали его. Поворчав немного, Илья Петрович согласился. «Не ему, конечно, полагалось бы ехать, а моему заместителю, да что поделаешь, коль старик на пенсию просится. Пусть едет твой Норин. Только чтоб подарки тебе привез! Слышишь?»

Все было бы ничего. «Неделя пройдет быстро, — думала Лена. — Не успеешь оглянуться». Но зачем ему нужна была эта командировка? Неужели разговор, который ей пришлось случайно услышать, был правдой?

Присев на стул, Лена пыталась восстановить в памяти этот разговор дословно. Говорили двое, в коридоре, рядом с открытой дверью приемной.

— Тебе непонятно, что такое Норин? Подхалим и карьерист!

— Напрасно! Просто энергичный работник. Человек дела. Мы завидуем тому, что у нас нет таких качеств.

— Завидовать карьеристу? Уволь! Да такой не моргнув глазом перешагнет через тебя, через любого, чтобы подняться хотя бы на одну ступень.

— По-моему, это — домыслы…

— Ты думаешь, он зря рвался в Москву? Нет, Норин не таков. Он использует каждую возможность, чтобы лишний раз подаваться на глаза начальству. Это — линия. Он проводит ее и здесь, и там. И увидишь — добьется своего. Ты знаешь, говорят, что он специально пошел на то…

Голос говорившего перешел на шепот, и Лена не услышала окончания фразы. «На что пошел Петр?» — этот вопрос каждодневно всплывал перед Леной и мучил ее своей неразгаданностью. Чтобы успокоить себя, она старалась припомнить все казавшееся в Петре положительным — его улыбку, его щедрость, смелость — и уверяла себя в том, что он не смог бы пойти на какой-либо плохой шаг.

Из этих раздумий Лену вывел голос Бориса, который вернулся за оставшимися вещами:

— Лена, а мы вас ждем.

— Да, да. Иду!

— Разрешите мне, — отбирая у нее перевязанные стопки книг, сказал Борис. — Я обещал Петру Ивановичу доставить вас с полным комфортом.

«Газик», заполненный чемоданами, узлами и свертками, остановился сначала около клуба, где Борису отвели одну из подсобных комнат.

Быстро выгрузив часть вещей, Борис, Лена и Катя поехали в общежитие молодоженов.

Этот недавно построенный дом выделялся среди других зданий светлой силикальцитной облицовкой. Его большие вытянутые окна выходили на новую площадь Юности. Лене нравилось это место: многоэтажные дома вокруг, вдоль них — двойные ряды молодых берез и фонтан, обсаженный цветами, в центре. Все это было хорошо видно из комнаты, которую получил Петр Норин.

Осторожно ступая по квадратам пластика, Катя медленно обошла комнату, заглянула в нишу, где стояла деревянная двуспальная кровать, приблизилась к приоткрытому окну.

— Красотища-то какая! Не то, что у нас с тобой, Боренька, — закуток подлестничный. Здесь жить да радоваться.

— Нам же квартиру дадут, отдельную.

— Еще жди, когда дадут, а тут — рай небесный и мебель готовенькая. Ну, скажи, не везет ли тебе, Ленка?

Катя села на край диванчика, подбоченилась и снова стала разглядывать комнату.

— Ты иди, Боря, знаю, что торопишься. И машину отпустить надо. А я здесь поживу с полчасика, полюбуюсь и Лене помогу.

Как только ушел Борис, Катя принялась рассматривать комбинированный шкаф, совмещающий в себе сервант, книжный стеллаж и шифоньер. Она открывала дверцы, выдвигала ящики, дивясь их устройству и чистоте работы.

— Не мебель — убийство! — приговаривала она. — Все продумано, ну, решительно все. Тебе и покупать ничего не надо. Живи и пользуйся. Вот только не свое.

— Какая разница?

— Не скажи. Свое всегда при тебе останется, а казенное — до поры. Вздумаешь переехать — опять гол как сокол. А Петр-то у тебя развернулся! Честно скажу, не ожидала.

— Почему?

— Думала, не способный он к семейной жизни. А он вон как быстро все обустроил. Еще и в загсе-то вы не были, а комнату получил.

— В загсе были.

— Зарегистрировались?

— Просили прийти через месяц.

— Ты это дело не тяни! В законном-то браке надежнее. И свадебку бы сыграть не мешало.

— Неужели ты думаешь, что я стала бы кого-то держать на привязи? У жизни свои законы, тем более у личной. Между прочим, в отличие от тебя, я действительно не знаю, согласуется ли с ними моя жизнь с Петром. Правильно ли я теперь поступаю…

— Развела теорию! Уж если так раздумывать, то не сейчас. Раньше-то где была?

— Раньше, как тебе известно, я ни о ком не думала. Ни о Петре, ни о ком. А теперь вот думаю. Хочу узнать, какой он?

— Хватилась! Что, ты его в первый раз видишь?

— Вот, вот. Мне все время кажется, что я с ним только что встретилась. Бывает, двумя славами с человеком не обмолвишься, а только посмотришь в глаза, увидишь улыбку и поймешь. И кажется тебе, что ты знаешь его давным-давно. А вот с Петром — совсем по-другому. То он кажется мне хорошим, чуть ли не каким-то необыкновенным, а то примитивным, самым заурядным. Начну раздумывать, какой же он на самом деле, и не могу прийти ни к какому выводу. Ничего не пойму. Наверное, потому, что два разных человека передо мной и никогда они не соединяются воедино. Так и живу. Не знаю, с кем. Понимаешь, что происходит?..

— А ты меньше думай. Заботится о тебе, любит, а остальное выяснится. Говорят же: стерпится — слюбится. Мужик он видный, не каждая такого найдет. А со свадьбой как знаешь. Не хочешь — не празднуй.

Катя встала с дивана, потянулась, завязала под подбородком косынку.

— Пойду. Ты и без меня управишься. Будет скучно, приходи.

— Сегодня не обещаю: институт. Завтра — тоже. А там и суббота.

— Эх, Ленка! — вздохнула Катя. — В одночасье у нас жизнь врозь пошла. Сколько лет каждый день вместе были, а теперь свиданья назначаем. Ну, ладно, прощай. Завтра все равно забегу.

Глава двенадцатая

ГОСТЬЯ ИЗ РАЗЪЕЗДА

На другой день Катя не пришла. Не собрались они с Борисом прийти и в субботу. Лена напрасно прождала до позднего вечера; не стала убирать со стола угощение, быстро приготовила постель и легла.

Рано утром ее разбудил звонок. Лена открыла глаза и, не сразу поняв, где она находится, посмотрела на часы. Было ровно восемь. «Петр!» — решила она, набросила на плечи халат, повернула ключ и чуть приоткрыла дверь. В коридоре стояла полная миловидная женщина средних лет в вышедшей из моды шляпке и синем коверкотовом пальто. Ее красивые карие глаза смотрели изучающе, розовое лицо было спокойно.

— Разрешите?

— Вы к кому? — с зародившимся беспокойством спросила Лена.

— К вам. Вас зовут Лена?

— Да. Входите.

Женщина вошла, огляделась, стоя у двери, и снова спросила:

— Вы одна?

— Одна. Садитесь, пожалуйста.

Лена отодвинула от стола стул.

— Неудобно в пальто. Можно, я сниму?

— Конечно. Повесьте вот сюда.

Женщина сняла пальто, повесила его на деревянную вешалку, сняла туфли и прошла к столу. На ней была красная вязаная кофта, надетая на голубое шелковое платье, глубокий вырез которого обрамлял вышитый воротник. По комнате распространился запах морозного утра, перемешанный с ароматом «Красной Москвы».

Еще раз оглядев комнату, женщина сказала мягким, ройным голосом:

— Пусть вас не удивляет мой визит. Сейчас вы все поймете. Надеюсь, поймете и меня, и мое состояние… — Она вынула из рукава носовой платок и, теребя его, продолжила: — Прежде всего познакомимся. Меня зовут Мария Михайловна. Работаю преподавателем в средней школе на Разъезде. Шесть лет назад к нам в поселок приехал Петр Норин. Симпатичный, очень общительный молодой человек. Быстро перезнакомился со всеми, и все его звали к себе, — Женщина помолчала, глубоко вздохнула, и снова зазвучал ее ровный негромкий голос. — Он умел нравиться, умел быть внимательным. У нас с Разъезда мало кто выбирался в город, и тем более в Москву, а Норин постоянно был в командировках. Кому лекарство привезет, кому электробритву. Помню, и мне как-то достал редкую книгу по химии. Сам он жил неустроенно, в переполненной командированными комнате приезжих. Ну вот… То ли надоела ему такая жизнь, то ли у него действительно появилось настоящее чувство, но однажды он пришел ко мне, как бывало, под вечер, и сделал предложение. Я, конечно, растерялась. Вы знаете, я даже и не думала о замужестве. Раз не вышла в молодые годы, так уж решила: проживу одна. Свыклась как-то со своим положением. Да и моложе меня Норин на целых семь лет. Словом, отказала я ему тогда, но он стал приходить чуть ли не каждый день и все с одним и тем же: «Вы одинокая, и я один. Вдвоем по жизни идти веселее». И подруги мои как сговорились: «Не век одной жить. Счастье само в руки идет, а ты раздумываешь!»

Мария Михайловна внимательно посмотрела на Лену и, увидев, как побледнело и напряглось ее лицо, сказала:

— Я понимаю, что этот разговор вам неприятен. Но ни вы, ни я друг перед другом не виноваты. Наберитесь мужества выслушать меня до конца. Мне теперь все равно, а вам это может пригодиться. Переехал Петр ко мне, и зажили мы как супруги. Одно, что не зарегистрировались. Доказал мне муж, что это пустая формальность. Вот сегодня как раз исполняется равно пять лет нашей совместной жизни, и ни разу за это время Петр не повысил на меня голоса. Любил, правда, выпить, но я смотрела на это как-то спокойно. У меня всегда стояла для него в буфете бутылочка. Я ничего для него не жалела. Два костюма купила ему, пальто. Он всегда ходил у меня в свежих сорочках. А кто, вы думаете, заставил его поступить в институт? Он и не думал о высшем образовании, но я его убедила. — Убрав платком слезу, Мария Михайловна вновь тяжело вздохнула. — Может быть, не надо было мне к вам приходить, но я не могла удержаться. Я все еще не могу найти себе места. Ведь он даже словом не обмолвился, что собирается уходить от меня. Вообще ничего не сказал. Собрал вещи и уехал. А потом прислал записочку. Вот. — Она протянула вырванный из блокнота листок.

Лена прочла две короткие фразы, написанные знакомым размашистым почерком: «Спасибо за все! Решил начать новую жизнь. Петр».

— Как все просто! Как просто! И это после того, как пять лет я его кормила, одевала, учила. Поверьте, он ведь ни разу не приносил мне зарплаты. А получал прилично. Как-никак начальником снабжения работал. Я и не требовала, понимала, что командировки всегда связаны с дополнительными расходами. Думала, закончит институт, и тогда нам будет полегче. Но не дождалась. Да и любила я его… А он, как говорится, попользовался всем готовеньким и помакал ручкой.

В комнате наступила тишина. Мария Михайловна прикрыла глаза платком. Лена сидела все в той же позе, как и в начале разговора, — ссутулившись и глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Посмотрев на нее, Мария Михайловна протянула пухлую руку и дотронулась до локтя Лены.

— Я не хочу вас успокаивать. Я просто должна была предупредить, чтобы не получилось так же… Что с вами? — испуганно спросила Мария Михайловна, увидев, как перекосилось лицо Лены и задрожали ее губы. — Не надо! Вы… Вы не должны страдать из-за этого человека.

Лена со стоном упала головой на стол, залилась глухим, сдавленным плачем. Мария Михайловна взяла с подоконника графин с водой, налила дрожащей рукой стакан, поднесла его ко рту Лены.

— Выпейте, выпейте глоточек. Успокойтесь, Нельзя же так!

Отодвинув стакан, Лена выпрямилась, посмотрела на Марию Михайловну расширенными, напряженными до боли глазами и тихо, почти шепотом сказала:

— Уходите! Слышите? Я не хочу вас видеть. Не хочу! Понимаете: не хо-чу!..

— Хорошо, хорошо. Я уйду. Но вы, вы должны успокоиться. Вы должны взять себя в руки.

Суетливо надевая шляпку и пальто, поспешно всовывая ноги в разношенные, потерявшие блеск туфли, Мария Михайловна умоляюще и в то же время с тревогой смотрела на Лену.

— Я ухожу. До свидания. Но прошу вас — не надо так убиваться. Не надо. Все это пройдет…

Она не выдержала решительного взгляда Лены, быстро вышла и прихлопнула за собой дверь.

Не видя ничего перед глазами, Лена прошла вокруг стола, со звоном рванула занавеску, висевшую перед нишей, и упала на кровать; долго всхлипывала, вздрагивай плечами, потом утихла и уснула тяжелым, нездоровым сном.

Солнце обошло полнеба и снизилось к крышам домов. Его косые, не дающие тепла лучи назойливо били в глаза. Лена повернулась к стене, поджала колени и снова забылась. Когда она вновь открыла глаза, солнечные лучи перекрестились в углу комнаты и потускнели. Мертвая тишина, казалось, так сдавила виски, что зазвенело в ушах. Лена сжала ладонями голову, села на край тахты, глубоко вздохнула.

Медленно просыпавшаяся память до мельчайших подробностей восстановила начало дня. Лена услышала звонок у двери, увидела спокойное пышное лицо Марии Михайловны, ощутила прикосновение ее пухлой руки. До Лены донесся запах «Красной Москвы». Ей показалось, что он застоялся в комнате и именно поэтому сейчас было так трудно дышать.

Лена поднялась, подошла к окну, повернула шпингалеты. Осенний студеный воздух рванулся в комнату.

Лена старалась отогнать назойливо возникавшие воспоминания о встрече с бывшей женой Норина, но, подобно тяжелому сновидению, они возвращались помимо ее желания. И Лена вынуждена была вновь и вновь с ужасом осознавать, что это не сон, а правда.

Не закрыв окна, Лена подошла к вешалке, надела пальто, вынула ключ, хлопнула дверью и побрела по длинному пустому коридору; постояв в нерешительности в подъезде, посмотрела по сторонам и быстро пошла к центру площади. Здесь все изменилось. Листья молодых берез побили заморозки. Фонтан не работал. В прямоугольном бассейне плавали желтые листья.

Обойдя клумбу, Лена присела на скамью. Солнечные лучи еще золотили края облаков и заливали розовым светом все вокруг. Привалившись к спинке скамьи и запрокинув голову, Лена следила за плывущими облаками, которые бесконечно меняли свои очертания, превращаясь в седобородых глазастых стариков, а затем в сказочных драконов, скачущих всадников или идущих по пустыне верблюдов. Потом облака стали обыкновенными: у Лены не хватало больше воображения. Она вспомнила, как лучше всех угадывала фигурой, возникавшие из облаков, ее мать. Это было очень давно, в долгом, как целая жизнь, детстве. Тогда каждое лето они жили в деревне, на этой же самой реке, только километров на двести ниже по течению.

Минуло почти десять лет с тех пор, как у Лены не стало матери. Отца она не помнила совсем. Теперь из всей родни осталась у нее лишь тетка, престарелая учительница, которая жила в той самой деревне, где прошло детство.

Зябко передернувшись, Лена подняла воротник пальто, огляделась и, к своему неудовольствию, увидела человека по ту сторону клумбы. Он повернулся к ней спиной и, судя по тому, как часто устремлялись вверх клубы дыма, жадно курил. Лена хотела было подняться и уйти, но передумала. Не весь же вечер он будет торчать здесь. И куда ей идти, зачем? Он между тем бросил окурок в урну и направился к скамье. Лена сразу узнала институтского преподавателя Василия Ивановича Кострова. Он попросил разрешения сесть, внимательно посмотрел в лицо Лены.

— Елена Андреевна?!

— Да, это я.

— А что вы тут поделываете?

— Как видите, ничего…

— Плохое настроение?

Лена промолчала, глубоко всунула руки в карманы пальто и приподняла плечи.

— Холодно? — спросил Василий.

— Скоро зима…

— Зима… Никуда от нее не денешься. Но что все-таки с вами?

— Ничего. Просто сижу и дышу воздухом.

— Перезанимались, наверное… Я тоже перезанимался, переработал… Вы знаете, оказывается, не только одна работа определяет нашу жизнь. Мысль, конечно, не новая, но каждому она приходит в свое время. Когда у тебя все хорошо, ты не задумываешься над этой стороной жизни, — словно самому себе говорил Василий. — Встаешь, отправляешься на работу, приходишь домой, читаешь, занимаешься, ложишься спать. Назавтра — все в том же порядке. Но если в механизме личной жизни, именно личной, случится перебой, становится не мил весь белый свет. И кажется тебе, что ты самый одинокий, самый несчастный человек. И никому до тебя нет дела, и никто не поможет…

— Почему вы говорите об этом мне?

— Я говорю безотносительно. Просто подумалось, что вы переживаете какую-то большую неприятность. Иначе бы вы не сидели тут. Одна…

— То же самое я могу подумать о вас.

— Обо мне? С чего это?

— Не покурить лее вы пришли сюда.

— Нет, Елена Андреевна, вы ошиблись. Здесь я совсем не случайно. Всего-навсего жду жену. Видите? Вот билеты в кино. — Он взглянул на часы, и на лице его появилось выражение растерянности. — Да… В кино мы, кажется, опоздали. Уже девять пятнадцать, а сеанс начинается ровно в девять. Ну, ничего…

Лена поднялась.

— Вы уходите?

— Да, замерзла.

— Что же, идемте. Вы живете где-то поблизости?

— В общежитии молодоженов.

— Вот оно что! Между прочим, Петр Иванович Норин — ваш муж?

— Откуда вам это известно?

— Ну, как же! Он неоднократно рассказывал о вас. О Лене Крисановой из управления… Но где же Петр Иванович? Я полагал, что молодожены ни на минуту не разлучаются друг с другом.

— В командировке. До свидания, Василий Иванович. Это мой подъезд.

Не подав ему руки, Лена кивнула и быстро пошла к дому. Василий постоял немного, посмотрел ей вслед. Ему показалось, что в последний момент на глазах у Лены блеснули слезы. «Что же могло с ней стрястись, кто ее обидел? Если Норин в командировке, значит не он». Василию стало жаль Лену, и сколько он ни доказывал себе, что до нее ему нет никакого дела, потребность проявить участие к ней не проходила.

Глава тринадцатая

КАЖДЫЙ ЧАС

В ранний час, расхаживая по дому и неторопливо собираясь на работу, Груздев непременно выбирал минуту, чтобы сесть за свой старомодный письменный стол. Каждый раз, когда он удобно располагался в твердом, тоже старом кресле и закуривал папиросу, од придвигал к себе настольный календарь и разбирал на его листке записи, выведенные его же рукой накануне. Он и без пометок знал, что надо сделать за день, который только начинался, но все-таки по привычке изучал написанное в календаре, вспоминал и представлял во всех подробностях первоочередные дела, продумывал, как способнее справиться с ними. Только в редких случаях перечеркивал Груздев ту или иную запись. Обычно все намеченное он выполнял методично и в той последовательности, какую диктовала обстановка, тратя на это, если была необходимость, весь запас воли и физических сил.

Без пятнадцати восемь Груздев вышел из дому и равно в восемь был в своем служебном кабинете. Окинув взглядом стол с телефонными аппаратами, он извлек неловкими пальцами из верхнего кармана пиджака листок, вырванный из календаря, и включил прямую связь.

Потребность лично переговорить с начальниками управлений он испытывал всегда. Однако устной информации ему тоже всегда недоставало.

Выслушав последнее, короткое, как рапорт, сообщение, Груздев вызывал машину и, как он любил говорить, отправлялся в «круговое путешествие» по объектам стройки. Уже надев пальто, он услышал неожиданный телефонный звонок. Вера Николаевна, жена, бывшая учительница, радостно сказала, что к вечеру у нее «образуется окно» — свободное время. Хочется посмотреть фильм, новый, необыкновенно хороший… Нет, нет, он не может: в восемнадцать ноль-ноль собрание у монтажников.

И снова звонок. На этот раз из райисполкома: знает ли он о заседании постоянно действующей комиссии? Конечно, нет! Почему не предупредили хотя бы за день? Он, Груздев, всей душой за благие дела, но ведь день есть день, — единственный, который прожить надо с предельной пользой и притом, по возможности, лично участвуя во всем, что предстоит сделать.

Можно, конечно, передоверить дела замам, но загодя, тщательно продумав и организовав то, что должен был сделать сам. А как быть теперь? Нет, он не поедет в исполком. Там обойдутся и без него. А здесь?.. Здесь еще не ясно, как кончится история с экономией бетона, полгода назад обоюдно начатая проектировщиками и строителями. Не ясно, почему простаивают монтажники, несмотря на все меры, принятые для работы по твердому графику. И вновь сегодня надо звонить в Москву, выбивать дополнительный металл. Ведь всем должно быть понятно, что арматуры пошло во много раз больше, что без этого невозможно было бы сэкономить столько бетона.

Груздев покачивался всем корпусом при каждом нырке машины, смотрел через ветровое стекло и все перебирал, перебирал в памяти множество неотложных дел, которые приготовил ему наступивший день.

Коростелев, как и следовало ожидать, во время последней поездки в Москву не добился увеличения фондов, зря отбывал там командировочные дни. Пожалуй, полезнее было вместо него послать Норина. Как бы там ни было, он действительно человек дела. С пустыми руками не возвращался никогда.

Но послать Норина в тот раз было нельзя. И тут мысли Груздева перекинулись к случаю с Карачаном, начальником транспортного управления. Пожалуй, не дотянул бы он из-за своей болезни до сего дня, не предложи вовремя Норин свою кровь, группа которой у него единственного из всех доноров-добровольцев подошла Карачану.

Нет, не все в Норине отталкивало. И все-таки Груздев не мот объяснить, почему он ни за что бы не посоветовал Лене Крисановой выходить за Норина замуж. Но советовать теперь уже поздно. А может быть, и получится у них нормальная жизнь. Может быть, Норин преодолеет свои слабости, поймет единственно правильную науку — жить для людей. Но Коростелев…

Последняя встреча с ним оставила неприятный осадок, и это ощущение неприязни к Коростелеву не проходило до сих пор. Ничего не сказать о результатах командировки, даже не позвонить после возвращения из Москвы, а устроить себе, видите ли, банный день!

Наполняющего обязанности главного инженера Груздев застал в длиннополом халате. Он только что вышел из ванной и, промокая махровым полотенцем розовое лицо, пригласил пройти в комнату. Груздев отказался. Он переступил у порога с ноги на ногу, расстегнул пальто и спросил о самом важном, ради чего сделал изрядный крюк на машине и заехал к Коростелеву домой.

— Как фонды на металл? Не привез! — повышая голос, заключил Груздев, увидев разведенные в стороны руки Коростелева, его холеное лицо, вдруг ставшее серьезным и надменным. — Так и знал! Тебя только за смертью посылать и то не скоро дождешься!

— Попрошу изменить тон, — ответил Коростелев. Его побледневшие губы вздрагивали, видно было, что он с трудом подбирает слова. — Я вам не толкач… и не какой-нибудь снабженец. И вообще… — Коростелев повернулся спиной, прошел в комнату, бросил на спинку стула полотенце. Прогромыхав сапогами по коридору и став в дверях комнаты, Груздев уже тут дослушал окончание фразы, которую Коростелев закончил почти истерично, на выкрике: — И вообще, надоела мне ваша стройка, ваши план-задания, фонды, лимиты, ваши близнецы-дома, наконец, с примитивным вьюном на балконах! Все надоело! Хватит!

— Вот это уж точно. Хватит! Довольно ваших услуг, почтеннейший Евгений Евгеньевич. Собственно, ждать вам осталось не долго.

— Знаю! — вызывающе сказал Коростелев, сев в кресло и покачивая ногой. — Все знаю и сожалею, что мне ничего не было известно об этом раньше, до поездки в Москву. Оказывается, вы меня просто-напросто выпихивали с должности. Ну, что же, бог вам судья.

Груздев покрепче натянул кепку на крутой морщинистый лоб, застегнул пальто. Ни говорить с Коростелевым, ни смотреть на него не хотелось. На столе лежал пухлый портфель, рядом с ним возвышалась стопка книг и совсем с краю поблескивала лакировкой коробка конфет, перевязанная золотистой тесьмой. «Вконец раскиселился», — подумал он о Коростелеве и, не попрощавшись, вышел на крыльцо.

Сухая осенняя прохлада пахнула ему в лицо. Все вокруг было залито ярким солнцем. От калитки, по узкой дорожке, заросшей увядшими мальвами, прямо на Груздева шли две молодые женщины. Он приостановился, узнав жену Кострова Любовь Георгиевну и врача из поликлиники Нину; подумал — не обознался ли, но обе они почтительно, уступая дорогу, поздоровались.

— Какими судьбами? — поинтересовался Груздев. — Надеюсь, не к больному?

— Нет, что вы! — рассмеялась Нина. — Просто Евгений Евгеньевич очень интересный, интеллигентный человек. Притом мы просили его выполнить в Москве один маленький заказ.

— Понятно, понятно, — машинально проговорил Груздев и пошел к стоявшей возле забора машине.

О встрече с женщинами, которой вначале Груздев очень удивился, он забыл сразу, а вот ощущение неприятного осадка, вызванного разговором с Коростелевым, все еще держалось где-то в глубине души. И времени с того дня прошло немало, и Коростелев уже давно не работал в управлении, а любое воспоминание о нем по-прежнему раздражало.

… «Газик» противоборствует ветру, торопится, трясется, подпрыгивает, но это не мешает Груздеву думать. Вот вспомнил Веру Николаевну, самого близкого друга. С нею пройдено по жизни тридцать с лишним лет. Не всегда под одной крышей прожиты эти тридцать с лишним лет, но все равно вместе. А разлучали их чаще всего новые стройки. Каждый раз, когда Груздев уезжал, Вера Николаевна на полгода, а то и на год задерживалась на прежнем, обжитом, месте. В молодые годы ее связывала учебная программа — не могла же она уехать, не доведя свои классы до летних каникул. А потом начиналась оздоровительная кампания. В пионерские лагеря Вера Николаевна не ездила, она занималась детскими городскими площадками. Это у нее получалось, не в пример другим воспитателям, хорошо. О детских площадках писали в газетах, опытом Веры Николаевны интересовались представители других городов.

После выхода на пенсию свободного времени у нее не стало вовсе. С утра до поздних сумерек пропадала она на заседаниях в гороно, горкоме комсомола, в горисполкоме, выговаривала там для ребячьих площадок строительные материалы, спортивный инвентарь, всевозможные игры, книги. Весело, шумно жил детский улей Веры Николаевны, и всякий раз ей было жаль оставлять его.

Груздеву стало не по себе: сегодня он как будто бы обидел Веру Николаевну — не согласился пойти в кино. А ведь если не теперь, то когда в другой раз выберутся они? Но мысль эта тотчас ушла.

«Газик» остановился возле железнодорожной колеи, от которой высоко вверх поднимались стальные ноги портального крана. Вдоль колеи громоздились щетинистые кипы арматуры. Около одной из них стояли рабочие с угрюмыми, озабоченными лицами.

Груздев разглядел заместителя начальника цеха Петрова. По его жестам можно было понять, что он недоволен работой. А когда Петров увидел Груздева, заговорил с жаром, ища поддержки:

— Вот посмотрите, Илья Петрович! Они утверждают, что арматура соответствует новой технологии. А я же на глаз вижу — не то! И мерять незачем.

— Да, братцы, слабоваты прутики, да и редковаты, — согласился Груздев, обойдя кран. Он протянул пальцы к арматуре, ощупал ее. — Не такую вроде мы технологию утверждали. Что же это? А? — Он обвел вопросительным взглядом лица рабочих.

Ответил за всех один, самый неказистый, в рыжем от ржавчины ватнике:

— Нам-то что? Мы любое изобразить можем. Как инженеры намозговали, так и мы изготовили. Тютелька в тютельку! Вот. — Он подал замызганный лист картона, с чертежом. — Вот, полюбопытствуйте…

Петров перехватал протянутый Груздеву чертеж, вспылил:

— Сколько можно объяснять — не ту технологию взяли?! Поправки где? Где картонка с поправками?

— Поправки общественного бюро? — уточнил Груздев.

— Вот именно, именно! — восторжествовал Петров. — Сколько тут лучшие головы мараковали!

— Кострова не обошли?

— И Кострова Василия Ивановича приглашали! А как же! Прямо скажу, Илья Петрович, трудно нам все это дается, да и металл на исходе.

— Трудное не есть невозможное, — по-доброму улыбнулся Груздев. — Трудное и труд, дорогой товарищ Петров, от одного корня, между прочим. Согласны? — обратился он к рабочим и, увидев их одобрение, сказал: — По-настоящему работать — это значит так, чтобы трудно было. Поднажать нам всем надо. Немного нам тут осталось всех дел. А где Степаныч? — обратился Груздев к Петрову.

— Пошел к себе. Оперативка сейчас будет.

— Пойду, приму участие в вашей оперативке. Бывайте!

Совсем по-молодому, отстукивая каблуками сапог по гладко выложенной брусчатке, пошел Груздев в кабинет Степаныча — начальника цеха. И твердая уверенность была у него: надо преодолеть и можно преодолеть все. Достаточно перешагнуть еще один год, до весны. А там, после этой, еще не близкой, весны, можно будет двинуть на восток!

Если только оглянуться назад, если только вспомнить, сколько лет прошло с тех пор, как возникла мечта об электрификации всей России! А теперь дороги гидростроителей идут на восток, чтобы объединить все энергетические мощности в единую систему. А маневр этими мощностями между Европой и Азией, где разница во времени суток устраняет совпадение пиковых нагрузок, сулит торжество великого дела. Приблизить это торжество — долг каждого гидростроителя. Об этом он, Груздев, лишний раз напомнит сейчас на оперативке у начальника цеха, а потам, вечером, — на собрании монтажников. Он будет говорить об этом всегда, потому что убежден в великой полезности своего призвания и хочет, чтобы так же, как он, это призвание и долг понимали все. Главное состоит в том, снова подумал Груздев, чтобы с толком, с полной отдачей своих сил прожить этот наступивший день, этот год. Именно в преодолении всего трудного, всего сложного формируется человек таким, каким он должен в конце концов стать, для чего он пожаловал на белый свет. И чем раньше, чем быстрее произойдет становление человека, тем лучше. Ничего не преодолевший в жизни жил ли вообще?..

Кто отдавал труд и всего себя своему времени, тот делал это для всех времен. Так оно и есть, и так было всегда, рассуждал Груздев. Он объездил за день все строительные участки, беседовал со многими десятками людей, выслушивал их просьбы, принимал решения.

Уже затемно возвращаясь от монтажников к себе домой, он почувствовал, как устал. Силы враз оставили его, и тут вспомнилась постоянная просьба Веры Николаевны: береги себя! Груздев представил себе обостренное лицо жены с неизвестно когда появившимися поперечными складками на щеках, худенькие плечи, представил весь ее облик поблекшей, заметно стареющей женщины. Он по-прежнему любил ее, вдруг сдавшую, с пергаментной кожей рук, покоробленных временем; может быть, даже больше, чем молодую, стройную — в дни знакомства и сближения, статную, полнеющую — в годы, определившие их совместную жизнь.

И вновь стало не по себе Груздеву, когда он подумал, что вот сейчас она дама, а он так поздно возвращается к ней. Ведь далеко не всегда была она дома все эти годы. Каждый новый город, который приходилось обживать, задерживал ее. Но они все равно не разлучались. Никогда. Даже в самые трудные, в самые напряженные времена. Возможно, отчасти она стала причиной тому, что постепенно отдалились друзья. Но она не могла вытеснить их собою и не стремилась к этому. Друзья тоже стали общими. Их друзьями. Но очень жаль, признался себе Груздев, что для них и для Веры Николаевны ему редко удается выкроить время.

Глава четырнадцатая

В ПАРТКОМЕ

Новый секретарь парткома Валентин Александрович Соколков приступал к своим обязанностям не торопясь и осмотрительно. Ему никогда не приходилось занимать такого ответственного поста, и поэтому он предпочитал поначалу присмотреться к жизни партийных организаций, разобраться в сложном хозяйстве стройки. С особым вниманием он приглядывался к Илье Петровичу Груздеву, с которым раньше встречался не так уж часто.

Соколкову многое нравилось в Груздеве, прежде всего его манера разговаривать с людьми, простота и прямолинейность. Соколков и сам был таким же — камня за пазухой не носил, говорил, что думал. Он с уважением относился к высказываниям Груздева, одобрял его решения. На него не давил авторитет начальника. Скорее это уважение объяснялось родством душ.

«Да, каждому надо работать на совесть, отдавать весь запас сил общему делу! Забиваться в конуру личной жизни, ставить личное благо превыше всего — не свойственно человеку нашего общества. Есть такое поветрие, но оно, как и всякое поветрие, развеется рано или поздно…» Эти мысли Груздева, только что им высказанные в мирно протекавшей беседе, Соколков разделял полностью, но он был моложе на целых пятнадцать лет и поэтому, может быть, полнее воспринимал то, чего иной раз не мог различить Груздев. Люди стали другими, им больше дано, чем поколению Груздева, и они хотели еще большего для себя — сейчас, сегодня. И Соколков возразил, по форме, а не по существу:

— Со всем согласен, Илья Петрович, только не забывайте — жив человек не одной работой. Ему и книжку почитать хочется, и в кино сходить, и с детишками повозиться надо. А если он к тому же учится?

— Я не против, — наморщив лоб, ответил Груздев. — Но все-таки нынешним молодым людям надо бы почаще оглядываться на то, как жили мы. Не учились, думаешь? Детей не воспитывали? И сил-то вроде неоткуда было брать, а какая была силища! Энтузиазм ее поднимал — вот что! Сознание долга. Ежели упустить это, ничего не построим в срок и вообще не выполним задачу, возложенную на нас временем. Условия теперь другие. Правильно. Не двадцатые, не тридцатые и даже не сороковые годы идут. Жизнь все лучше, возможностей больше. Знай — работай себе в удовольствие. Мы сверхурочные платим, премии даем. Огромные деньги. А что касается сознательности… Действуй, тут твоя сфера. Наша, — поправился он и сказал внятно, отделяя одно слово от другого: — Ясно одно: весной должны крутиться все машины, а мы не готовы к зиме. Я не за то, чтобы загнать людей, но не выдержать сроки не имею права.

Соколков сидел, наклонив голову. Его золотистые, вперемешку с ранней сединой, волосы упали на широкий веснушчатый лоб. «Груздев прав. Стройка вступила в трудный, завершающий период. Ответственность коллектива велика. Не зря Илья Петрович сам пришел в партком. Ему нужна помощь. Люди должны работать напряженнее, чем когда-либо. Надо поднять их на штурм, который будет длиться всю зиму и всю весну». И Соколков сказал:

— Момент, конечно, серьезный. Народ у нас крепкий, к трудностям привычный, однако поработать с ним придется. Может быть, поставить вопрос на парткоме? В ближайшие дни? Как вы считаете, Илья Петрович?

— Считаю — надо. И на парткоме, и на собраниях во всех управлениях. Ты чего на часы косишься? — неожиданно спросил Груздев, приметив, что Соколков уже не в первый раз поднял глаза на вмонтированный в стену квадрат часов.

— В шесть должен зайти Коростелев.

— Что у него стряслось? — спросил Груздев, устало зевнув. Он поднялся с кресла, распрямил плечи, вытащил из кармана пиджака пачку папирос. — Небось жалобится на то, что занятия ему срываем?

— Жалуется. Заявление написал. Вот познакомьтесь.

Соколков вынул из папки несколько скрепленных страниц, протянул Груздеву. В это время открылась дверь. В кабинет вошел Коростелев. Он задержался у двери, спросил: «Могу?» — и легкой походкой приблизился к столу, бросил на кресло портфель, сухо поздоровался. Груздев посмотрел улыбающимися глазами на Коростелева и сам па-чал разговор:

— Стало быть, обижают тебя, Евгений Евгеньевич? Записочки в партком пишешь? Ну-ну. А мы тут твои огрехи перепахиваем и не жалуемся.

— Я тоже не жалуюсь, — ответил Коростелев. — Если хотите — требую. У меня так же, как и у вас, программа, а по вине стройки отменяются занятия. Вы читайте до конца, — сказал он, увидев в руке Груздева свое заявление. — Тут указаны все срывы.

— Читаю, читаю. Только ты мог и мне написать эту бумагу. Клин, что ли, хочешь вбить между мной и парткомом?

— С вами мы беседовали.

— Беседовали и договорились, что ты скомплектуешь наконец штат преподавателей. Не будешь отрывать специалистов от их прямых обязанностей. Это совместительство меня во как режет. — Илья Петрович провел пальцем по горлу. — Одного хватишься — нет, другого — нет. Преподают, видите ли, в рабочее время. Это знаешь, что такое? — спросил он и сам ответил: — Расточительство. Дело шло абы как. Сроки и качество — наплевать! Капали бы денежки. Так не пойдет! — решительно заключил Груздев.

— Ну, а студенты?

— Что «студенты»?

— Они тоже пропускают занятия из-за ваших авралов.

— Ты это словечко брось! — чиркнув спичкой, отрезал Груздев. — У нас — сплошной аврал! Сплошной штурм! С ноября семнадцатого года. Тоже мне — «шел я верхом, шел я низом, строил мост в социализм, не достроил и устал, и уселся у моста». Рано на печку лезть — бока отлеживать.

Груздев бросил заявление на стол. Коростелев взглянул на Соколкова, который, скрестив руки, обхватил грузные плечи, хмурил кустистые рыжие брови и смотрел прямо перед собой. Так и не встретившись со взглядом Соколкова, Коростелев кашлянул в кулак, еще немного помолчал и повторил вопрос:

— Ну а студенты, Валентин Александрович? Неужели и вы считаете подготовку кадров второстепенным делом?

Ответил Груздев:

— Кто сказал — второстепенным? Ты лучше разберись, почему твои студенты пропускают занятия. И мы разберемся. Учеба людей — тоже наша забота. И не последняя. Тут у нас должны быть не беспредметные разглагольствования, а — контакт.

Заметив, что Коростелев не согласен, Груздев приподнял руку с растопыренными пальцами и продолжал:

— Ты не путай и не передергивай. Одно дело учеба — инженеров нам не хватает — и другое — специалисты, которые должны отдавать себя всецело стройке. А ты их дергаешь с производства, то одного, то другого. Штат надо иметь постоянный в институте! — Груздев круто повернулся к Соколкову. — Ты понимаешь — не представляю себе инженера, который сразу два разных дела делает. — Он поднял руку, покрутил ею, подыскивая слова точнее. — Который не мозгует, как построить лучше, выгоднее, как силы людей попусту не тратить, заставить их самих думать. Инженер за все в ответе должен быть, а не гастролером: пришел в котлован, поглазел и — айда в контору на часы поглядывать, когда рабочий день кончится. Не по-нашему это! — закончил Груздев и тяжело положил ладонь на край стола.

Соколков думал точно так же, но медлил вступить в разговор. Его одолевала мысль: откуда все это у Коростелева, в чем причина его равнодушия к работе, упрощенного, облегченного отношения к жизни? Ведь они почти одногодки, стало быть, не могли не коснуться Коростелева все испытания, которые выпали на долю их поколения. Особенно — война. Воевать он, допустим, не мог, но знал ли в шестнадцать лет путь к заводской проходной?

Соколкову часто снилась эта дорога, длиною в три или даже четыре года, дорога беспрерывного труда. Всюду рядом с ветеранами, вернувшимися с заслуженного отдыха на завод, проходили первую трудовую закалку они — подростки, выдюжившие недосыпание и полуголод только благодаря своей молодости. Прошел ли такую школу Коростелев или отсиживался за спиной родителей? Как сложилась его судьба дальше?..

— Возражать не приходится, Евгений Евгеньевич, — сказал Соколков, — действительно, не по-нашему. — Он вложил заявление Коростелева в папку. — Не знаю, стоит ли разбирать этот вопрос на парткоме, как вы просите, но улучшать работу института надо. Тут вы ограничиваетесь частностями, не предлагаете коренных мер. Институт в Речном должен встать на ноги. Капитально. — Соколков поднял на Коростелева глаза. — А вы живете одним днем. Тришкин кафтан латаете. Сегодня один читает курс, завтра — другой. Экзамены принимает третий. Посмотрят на такие дела в министерстве и прикроют ваш институт. А он — единственный и первый в городе. Наша гордость, можно сказать.

— Слова правильные, но… — Коростелев пожал плечами. — Но я не вижу поддержки. Наша работа зависит от многих причин.

— Всего от двух, — вмешался в разговор Груздев. — От состава преподавателей и от состава студентов. Какими будут они, такими и инженеры получатся. А они нам, повторяю, нужны позарез! Кстати, — Груздев поверх очков посмотрел на Соколкова, — почему от вопроса учебы молодежи уходит комсомольский комитет? Мне твой Тимкин, знаешь ли, верхоглядом представляется.

— При чем тут Тимкин? — поднимаясь со стула, ответил Коростелев. — С Ильей Петровичем, видимо, договориться невозможно. А насчет министерства, Валентин Александрович, не беспокойтесь. Министерство я проинформировал своевременно. Стройка обязана помогать институту. По крайней мере — на первых порах.

— Вот, вот! Все записочки! — оборвал Груздев. — А нам не до них. У нас зима на носу.

Коростелев попрощался и ушел, а Груздев не успокаивался, возмущался белоручками, формалистами, лодырями, которых, по его мнению, столько развелось — хоть отбавляй.

Он возбужденно ходил вокруг стола и вдруг вспомнил о лекарстве, достал круглую стекляшку, вытряхнул из нее на ладонь крохотную таблетку и проглотил.

— А горячиться-то вам нельзя, — мягко, даже ласково сказал Соколков.

— Нельзя, — в тон ему ответил Груздев и тяжело опустился в кресло. — Много есть всяких «нельзя», а надо. Именно за эту зиму надо обойти многие «нельзя», чтобы потом можно было сказать людям: «Мы сделали все, что могли». — Илья Петрович еще глубже погрузился в кресло, сомкнул набухшие веки. — Нельзя воровать… Нельзя предать наше святое дело… Нельзя деньги получать не за работу, а за ее видимость. Об этом мы всегда должны ном-нить. Утверждать это…

— Притом активно! — продолжил Соколков. — А ведь Коростелев еще правым себя чувствует! Что, если удовлетворить его просьбу? Взять и обсудить на парткоме это заявление? Глядишь, и другим урок будет.

Груздев открыл глаза, посмотрел недоуменно потухшим взглядом на Соколкова, словно очнулся от глубокого сна.

— Не время, — ответил он вялым голосом, освобождаясь от усталости, сковавшей его внезапно, и, уже придя в себя, твердо повторил: — Не время! Давай ставить вопрос о подготовке к зиме.

— Это само собой, в первую очередь, — согласился Соколков. — Я имею в виду следующее заседание парткома. Не нравится мне возня, которую затевает Коростелев. В какой-то мере вы ставите себя под удар…

Он еще хотел сказать о чем-то, уточнить свою мысль, но ему помешал Груздев, вдруг оживившийся:

— Если обращать внимание на всякую возню, у нас с тобой не останется времени на дело. Надо заставить Коростелева гореть на работе. Вот и все! К следующему парткому жизнь поставит перед нами новые проблемы. Поважнее. Да и не будет тебя на следующем парткоме. Ты забыл о своих курсах, на которые собираешься? Или — как он там? — семинар… Поэтому давай, пока мы в одной упряжке, думать о главном и не мельчить.

После ухода Груздева Соколков долго и мучительно думал о сложном и трудном времени, в которое, казалось бы, в силу объективных причин, вступала стройка. За зиму и в самом деле предстояло свершить столь много, что эту огромную работу иначе и не назовешь, как сплошным штурмом. А он потребует постоянного напряженного ритма. Груздев со свойственной ему дальновидностью определил возможности строительных управлений, и если эти возможности подкрепить волей людей, их мужеством — пуск станции к весне будет обеспечен. Да, надо по-настоящему мобилизовать всех коммунистов, провести партийные собрания, хорошо подготовить предстоящее заседание парткома. Но как мало остается для этого Бремени и до чего же некстати созывается зональный семинар! Больше месяца Груздеву придется крутиться одному, а здоровье его сдает на глазах.

Вспомнив о предстоящем семинаре, Соколков решительно придвинул к себе телефон и позвонил в обком, надеясь заручиться поддержкой и отменить нежелательную поездку.

Заведующий отделом обкома внимательно выслушал доводы Соколкова, согласился с ними — обстановка на стройке действительно трудная, — но просьбу не одобрил: никогда нельзя отказываться от возможности подучиться — потом будет легче работать. И тем более важно это для молодого секретаря. Да и бывало разве когда-нибудь на стройке спокойно? Трудно всегда…

Соколков терпеливо выслушивал эти убеждающие слова и одновременно прикидывал про себя, что если уж его не поддерживает обком, то обращаться с такой же просьбой в Москву бесполезно. А голос в телефонной трубке говорил уже совсем о другом:

— Кстати, Валентин Александрович, разберитесь с Коростелевым. Бумага тут из министерства поступила. Серьезные претензии к Груздеву. Нет, нет! Я ничего не предопределяю, — успокоил закипевшего Соколкова заведующий отделом. — Груздев нам прекрасно известен и как руководитель и как коммунист. Но сигнал есть сигнал.

— Дела… — вслух сказал Соколков, положив трубку на рычаг. «Что же все-таки представляет собой Коростелев? О чем он думает и к чему стремится?»

Подобные же вопросы, но по отношению к Соколкову, задавал себе в этот вечер Коростелев. Он никак не мог найти душевного равновесия после встречи в парткоме. «Ну ладно — Груздев. С ним действительно невозможно говорить. А Соколков? Положение дел в институте — это же его забота. Если бы можно было предугадать, как поведет себя Соколков! Ведь в докладной записке, оставленной в министерстве, о позиции парткома не сказано ни слова. А, впрочем, зачем я все это писал, зачем обивал пороги там, в Москве, надоедал институтскому товарищу Кронину? Опуститься до жалоб, нарушить мой жизненный принцип — никогда не затевать склок и не мелочиться! В конце концов все это ударит по мне же, лишит покоя. Да что там говорить — я уже лишился его, не знаю, как выпутаться из этих неприятностей… Но почему должно страдать мое самолюбие? Я вынужден поступать так!.. И все-таки первое благо жизни — покой».

Коростелев нервно ходил по комнате, перекладывал с места на место вещицы, лежавшие на письменном столе, сам не зная для чего, взял зеркальце, стал вращать пальцами его пластмассовую ручку и вдруг, сжав ее, взглянул в свое отражение.

Он увидел утомленное лицо, небритые щеки с пробивающейся щетинкой серебристых волос. «Ничего себе видик! Этак не долго стать стариком. Тогда уж действительно останешься бобылем. До конца жизни». Словечко «бобыль», кажется, однажды ввернул в разговоре Груздев — неисправимый мужлан. Опять Груздев! Опять эта изнуряющая суета изо дня в день!.. И пришла мысль, ясная и определенная: «Дотянуть до конца учебного года и навсегда распрощаться с неустроенной, беспокойной и, чего говорить, — серой жизнью!»

Он вспомнил Любовь Георгиевну Кострову. Сколько раз она говорила вот здесь, в этой комнате, о скучной, однообразной жизни в Речном! Сколько раз удивлялась тому, что он, Коростелев, имеющий квартиру в Москве, не воспользуется этой возможностью и не уедет отсюда. «Конечно же, Люба права. Можно всегда рассчитывать на место в московском вузе и обрести наконец покой — первое благо жизни».

Воспоминание о Любе на некоторое время отвлекло Коростелева от невеселых мыслей. Он живо представил себе ее лицо, большие красивые глаза. Всего лишь накануне она была у него вместе со своей подругой Ниной. «Чувствуйте себя как дома!» — сказал Коростелев, пододвигая ей кресло, и Люба ответила: «Именно этого ощущения я больше всего боюсь!» — «А почему? — подумал сейчас Коростелев. — Скорее всего потому, что Любе здесь нравится и ей не хочется уходить домой. А что, если бы она не уходила никогда, а потом вместе со мной уехала в Москву? Нет! Сложно и слишком ответственно. Вот Нине, одинокой симпатичной женщине, действительно пора устроить свою судьбу. Как это я тогда ей сказал? По-моему, очень прямо и конкретно:

— Выходите за Петра Ивановича Норина.

— Что я слышу?! — удивилась Люба, широко открыв глаза. — Он ведь, кажется, женился. Притом только что.

— Вы говорите — кажется. Нина говорит — как будто бы. А не кажется ли вам это симптомом чего-то непрочного?

— Не знаю уж там, прочного или непрочного, — ответила Нина, — только Норин не устроил бы меня по всем соображениям. В Речном я задерживаться не собираюсь. Отработаю положенное и уеду. И потом — выходить за снабженца?!

— Вот видите, как вы плохо знаете, кто вам нужен. Именно Петр Иванович. Он уже теперь исполняет обязанности заместителя начальника стройки. И, если бы не удивительное упрямство Груздева, был бы полноправным замом. Но еще будет, не волнуйтесь.

— По адмхозчасти?

— Не важно. Другой бы всю жизнь карабкался до такой должности. А ему всего лишь тридцать.

— Тридцать два, — поправила Нина.

— Возможно. Между вами идеальная разница. Он и воспитан и внимателен. Помните, как говорил Сервантес: „Ничто не обходится нам так дешево и не ценится так высоко, как вежливость“.

— Ох, Евгений Евгеньевич, коварный вы мужчина. Сами приворожили замужнюю женщину и меня сбиваете с праведного пути.

Да, именно так и сказала Нина: „Приворожили“. Но разве я хотел этого, при всей моей симпатии к Любе? Она внимательна: каждое утро звонит, спрашивает о самочувствии, о настроении. Кто знает, как еще выдержал бы я всю эту нервотрепку, не будь Любы?»

Глава пятнадцатая

РАЗГОВОР В «ВОЛНЕ»

Вдоль кювета белели островки снега. Он выпал ночью и за день не растаял. Приглядываясь к снегу, Василий осторожно ступал по узкому тротуару. Ему совсем необязательно было идти именно по этой темной улице. Он и сам не знал, куда идет и зачем, — важно было как-то скоротать время и развеять недоброе настроение.

День у Василия выдался необычным и, поначалу, даже приятным: вручили наконец премию за арматурные конструкции, оценили помощь инженерам проектного бюро. Много вечеров просидел он за расчетами, спорил, доказывал, предлагал свои наиболее надежные варианты. Недаром он когда-то целых два года вязал стальные прутья на арматурном дворе.

Радовали его скорее не деньги, хотя они были нужны, а то, что он вновь практически помог стройке. С деньгам же он не знал, как поступить.

По дороге домой обошел все промтоварные магазины, купил жене туфли и красивое белье. Но порадовать Любу не удалось: она задержалась где-то, как и накануне, предположив, наверное, что Василий — на занятиях в институте. А занятий не было. Они уже дважды отменялись в связи с неотложными работами на стройке.

Пустынная улица шла под уклон. Там, далеко впереди, отражая огни гидроэлектростанции, светилось небо. Василию подумалось, что его работа в институте — тоже всего лишь отраженный свет большого, настоящего дела. «Кадры кадрами. Лопатой реку не остановишь. Но все-таки готовить кадры — это не то, что действовать самому, своими руками строить». Так казалось ему.

Улица кончилась. За тускневшей полосой снега стоял черный лес. Василий повернул было обратно, но раздумал. Возвращаться по старому пути не хотелось. Он вышел на кольцевую дорогу, ведущую к плотине, и побрел по ее твердому покрытию туда, где светилось небо. Этой дорогой он не однажды хаживал в котлован, когда работал на арматурном. Если идти прямо, не сворачивая к основным сооружениям, можно снова попасть на главный проспект, пересекающий город из конца в конец.

Изредка из-под горы поднимался дрожащий свет автомобильных фар. Он выхватывал из тьмы куски придорожного леса, затем вспыхивал ярко, прицельно бил в глаза. Василий щурился, сворачивал поближе к кювету и продолжал идти. Тяжелые машины проносились мимо, сотрясая землю, и снова наступали непроглядная мгла и безмолвие, Василий пожалел, что забрел слишком далеко.

До выхода кольцевой дороги на проспект оставалось не менее пяти километров. Идти напрямик через лес было бессмысленно: в такую темень не найдешь и тропы. Возвращение назад вряд ли сократило бы путь. Пришла мысль — остановить идущий в город самосвал, но, как нарочно, машин больше не было. Только у поворота дороги на плотину Василий увидел карабкающиеся в гору фары, но уже через минуту он определил, что машина была легковой. Он круто повернул и пошел вперед. Машина приближалась, послышались назойливые гудки. Мимо со свистом пронесся «газик», оставив за собой гарь бензина и обрывки пьяной песий. Василий снова пошел по середине дороги. А «газик» остановился, и из него вышли двое здоровых парней, которые явно ждали, когда приблизится Василий. Не останавливаясь, он невольно засунул руку в боковой карман пиджака, сжал кулак.

— Давай, давай! — крикнул один из парней. — Соскучились!

Другой, покрупнее первого, отделился от машины и пошел навстречу. «Это — враг», — подумал Василий и вспомнил совет институтского товарища: «Встретится один — смело иди вперед, двое — врежь сильному, трое — уходи, будешь бит…» В следующее мгновение настороженность исчезла: Василий узнал Петра Норина, но не сразу разжал кулаки, не сразу вынул руки из карманов.

— Что, Василий Иванович, не узнали?

— Признаться, нет. Никак не ожидал.

— Я тем более. Думаю, что за фигура на большой дороге. Потом смотрю — вы! Куда, откуда?

— Собственно, никуда. Прогуливаюсь.

— Нашли место. Садитесь, подвезем. Ну, ну, не раздумывайте! Мигом будем в центре! Или вам домой?

— Да нет…

— Я тоже не тороплюсь. Может быть, посидим в «Волне»? Там есть теперь отдельный зальчик, чтобы не быть на виду.

— Нет, — сказал Василий, — не испытываю желания.

— Не иначе, опять туго с деньжатами? Так я беру на себя! Прямо скажу, очень о вас соскучился, и разговор есть.

— Куда? — спросил шофер.

— Гони в «Волну». Устал небось? Там я тебя отпущу.

— Устал не устал, а второй день дома не был.

— Работа, брат, требует жертв. Вообще-то намотались мы с ним, — сказал Норин, обращаясь к Василию. — До самого райцентра двинули, ночевали в Разъезде.

— Командировка?

— Не говорите, вся моя жизнь — сплошная командировка. Но я люблю. Всюду друзья-приятели. И дело идет, и прием соответствующий.

— Так зачем же я вам понадобился?

— Это потом… Вот сядем за стол, закажем ужин… Кстати, мы еще с вами не обмывали мою новую должность!

— Опять новую?

— А как же! Между прочим, предлагают работу в областном центре. Правда, тут есть одно «но», имеющее прямое отношение к вам… Так! Притормози, — сказал он шоферу. — Машину в гараж, и — свободен!

Захлопнув дверцу, Норин обхватил Василия своей крепкой рукой и, продолжая разговор, повел его к дверям ресторана.

— В большой город я пока не спешу. Это примерно к весне. Сначала надо утвердиться здесь и кое-что завершить… Проходите прямо через зал. Дверь направо.

Они вошли в небольшую комнату с двумя составленными столами посередине. Здесь же, у входа, была прибита вешалка.

— Раздевайтесь, Василий Иванович. Сейчас мы все быстро организуем.

Вскоре появилась официантка Маша, улыбаясь, поздоровалась, спросила:

— Говорят, женились вы, Петр Иванович?

— Женились, женились! И еще будем.

— Орел! — хихикнула Маша и, приняв заказ, засеменила из комнаты.

— Я еще ни разу не встречал вас вместе с женой, — сказал Василий. — И сейчас вы домой не торопитесь.

— Но я же еще считаюсь в командировке.

— И не тянет домой?

— Откровенно? Не тянет. Не потому, что до некоторой степени вольный казак. Не люблю, когда меня в чем-нибудь ограничивают. Но это куда ни шло. Одно другому не мешает. Какая-то обстановка у нас создалась не та. Придешь домой и чувствуешь — не тот климат. Особенно после командировки в Москву. Видно, не разобрался я в ней — ни тебе привета, ни улыбки. Сядет и думает о чем-то. Спросишь: о чем? Молчит. Или в конспекты уткнется. — Норин закурил, подошел к двери. — Куда она запропастилась? — Он заглянул в соседний зал. — Слушайте, Василий Иванович, не пригласить ли нам сюда Ниночку? Женщина, как известно, украшает стол. А? Вы знаете врачиху Ниночку? Это же — люкс, а ужинает одна.

Ответить на этот вопрос помешала официантка. Она принесла бутылки и закуски, хихикнула и вновь исчезла.

Норин взял бутылку и налил не в рюмки, а в фужеры.

— Давайте хлопнем!

— За должность?

— И за должность, и за перспективу. А можно и просто так.

Василий отодвинул фужер.

— Зачем пить, если нет никакого желания.

— Аппетит приходит во время еды.

Василий провел рукой по рассыпающимся черным волосам, но они упрямо выбивались из-под ладони и вновь падали на лоб. Вертикальная складка между бровями напряглась. Он потянулся к папиросам и вдруг вскинул глаза на Норина.

— У вас ко мне был какой-то разговор?

— В общем-то это пустяк, я думаю, вы мне поможете. Одним словом, к весне у меня должен быть диплом. Понимаете?

— Что вам мешает его получить?

— Есть у меня, так сказать, одна, задолженность. И как раз по математике. Надеюсь, вы не откажете в этом пустяке?

— Принять?

— Ну принять не принять. Короче говоря, расписаться в зачетке. Больше тройки мне не надобно.

Глаза Василия сузились, брови сдвинулись до вертикальной складки на лбу. А через мгновение на лице снова появилось прежнее выражение, спокойное и безучастное к разговору.

— Так как, Василий Иванович? Вы не ответили на вопрос? Имейте в виду: я вам могу оказаться очень полезен.

— А я и не слышал никакого вопроса.

— Что с вами, Василий Иванович? Я говорю о математике.

— А я повторяю: вашего вопроса не слышал!

Вновь появилась официантка.

— Получайте своих цыплят, — сказала она. — И не спеша поторапливайтесь. Пора закрывать.

Громыхнув подносом о дверь, она так же молниеносно ушла, как и появилась. Василий погрыз поджаристое крылышко, вытер салфеткой рот и посмотрел на Норина.

— Что же вы не едите?

— За этим дело не встанет.

Норин подвинул тарелку и, взяв цыпленка в руки, сказал:

— Никогда не думал, что вы такой педант.

— Если бы! В этом случае я бы далеко пошел. Дальше вашего.

— Нет, дальше вам не уйти. Я-то как-нибудь и без вас обойдусь, а вот вы… Всякое может случиться, когда я буду там, — сказал Норин, подняв замасленный палец.

— По-прежнему туда метите, а кто будет работать здесь? Кто здесь работать будет? — повторил Василий, пристально глядя на Норина.

— Здесь я свое отработал. Да и стройка идет к концу. Когда пущена половина машин, к станции уже не то внимание. Считают, что стройка завершится сама собой.

— А комбинат?

— Вот вы и стройте ваш комбинат. Меня ждут дела поинтереснее.

Норин неожиданно встал, вытер платком руки и начал надевать пальто.

— Как же вы без диплома будете вершить свои интересные дела? Недолго и рога обломать.

Ничего не ответив, Норин застегнул пальто, надел шляпу и уже в дверях бросил:

— Я как-нибудь и без рогов проживу. Пусть они украшают некоторых дипломированных педантов.

В ответ на эти слова Василий лишь ухмыльнулся благодушно, потом вдруг сдвинул брови и вскочил. Он дошел до двери, распахнул ее и тут же с шумом захлопнул. Вернувшись к столу, он выпил коньяк и вынул из пиджака пачку денег. Отсчитав несколько пятирублевок, он бросил их на стол.

На стук прибежала официантка.

— Что-нибудь случилось? — тревожно спросила она, оглядывая комнату. — А где Петр Иванович?

— Вы имеете в виду этого типа? Так он самым обыкновенным образом сбежал.

— Что вы, зачем так грубо? Петр Иванович всегда аккуратно рассчитывается.

— Он и в этот раз рассчитался. Я просто вас напугал.

Официантка посмотрела на стол, увидела деньги.

— Так это же много. Если хотите дать на чай, дайте меньше.

— Об этом вы договаривайтесь с Петром Ивановичем. Я тут ни при чем. Спокойной ночи.

— Спасибо. Заходите.

Василий быстро пошел через опустевший зал; на улице он почувствовал, как в нем снова закипела злость. Больше всего на свете ему хотелось сейчас увидеть Норина, потребовать у него извинения! За все его бесконечное хамство!

Он прошел чуть ли не до конца проспекта, вернулся обратно и стал опускаться по Приморскому бульвару. На всем пути ему не встретилось ни одного человека. И тогда Василий решил добираться домой. Он увидел почти пустой, по всей вероятности, последний автобус, заторопился к остановке и уже на ходу вскочил на подножку.

Автобус, дребезжа стеклами и вздрагивая на неровностях, несся по спящему городу. За окном мелькали серебристые фонарные столбы, дома, и вдруг Василий увидел Норина. Он шел, заложив руки за спину, рядом с Ниной. Когда автобус проезжал мимо, оба они повернули смеющиеся лица, и Василию подумалось почему-то, что Норин и Нина смеялись над ним. Эта мысль привела Василия в ярость. Только у самого дома он успокоился, снял кепку, поправил волосы, на все пуговицы застегнул пальто.

Люба, по-видимому, только что вернулась: она сидела на тахте перед аккуратно разложенными покупками Василия, рассматривала их.

— Что это значит? — улыбаясь, спросила она. — Получил премию?

— Как видишь.

— Не может быть! Сколько?

— Сколько? Представь себе, я уже забыл. Это было так давно. И тебя я не видел тоже целую вечность.

— Ты, кажется, в веселом настроении?

Она взяла гарнитур и, напевая, прошла мимо Василия в ванную комнату. Послышался плеск воды. Голос Любы зазвучал громче. Василий постоял немного в растерянности, лотом снял пальто и стал искать, чего бы перекусить. В кухне все было обычно: гора грязной посуды в раковине, пустые кастрюли. В холодильном шкафу под окном он нашел черствый хлеб и сыр. «Лучше всего вскипятить воды и заварить крепкий чай». Василий отодвинул грязную посуду, наполнил чайник, поставил его на плиту. В это время из ванной вышла Люба.

— Ну как? — спросила, повернувшись на каблуках.

«Красавица!» — чуть было не вырвалось у Василия, но против своего желания он ответил безразлично:

— Что как?

— Нравится?

— Мне гораздо больше нравится, когда есть обед.

— Взял бы и сварил.

Улыбка тотчас исчезла с лица Любы. Не сказав больше ни слова, она вновь ушла в ванную и вернулась оттуда в наглухо затянутом халате. Василий сидел на табурете. Он молча наблюдал за тем, как Люба доставала простыни и застилала постель.

— Хотелось бы все-таки знать, где ты пропадала?

— Где я могу пропадать? У Нины, конечно.

— У Нины?

— У тебя испортился слух?

— Да нет, не жалуюсь. Ты что, у Нины сидела одна?

— Слушай, мне надоела твоя подозрительность. Почему одна?

— Потому что ты была у Нины, а Нина сидела в ресторане.

— Знаешь, мой дорогой, надо меньше пить…

Не снимая халата, Люба залезла под одеяло, укрылась с головой и буркнула оттуда:

— Гаси свет! Я хочу спать!

Новый прилив злости захлестнул Василия. Ему захотелось сдернуть с жены одеяло, стукнуть ладонью по столу и потребовать объяснения. Но тут же он усмехнулся. Теплая тяжесть опьянения обволокла голову, грудь, руки. Не все ли равно, где была Люба, и не все ли равно, как она ответила ему? Она же — чужая! Пора это понять. Совсем не нужный для него человек, лишний, не имеющий с ним ничего общего, кроме разве лишь вот этой, квартиры.

Глава шестнадцатая

УХОД

Снег выбелил город, надолго скрыл зелень газонов, пестроту цветочных клумб, запорошил ветви деревьев. Скучно и морозно стало в Речном. Зима взяла круто, без привычной смены заморозков и оттепелей, одним разом сковала землю, затянула наледью окна домов. Сорокаградусные морозы, ударившие необычно рано, в середине ноября, не предвещали ничего доброго. Они замедлили строительные работы, осложнили монтаж. Груздев нервничал, целыми днями не показывался в управлении, а лишь сообщал Лене по телефону, на каком объекте находится, и попутно отдавал неотложные распоряжения. Чаще всего Груздева можно было застать у спецмонтажников, потому что среди земляных, бетонных, отделочных и других работ, которые требовалось завершить до наступления весны, главным оставался своевременный пуск всех агрегатов.

Только ранним утром и в самом конце дня можно было найти Груздева на месте, и тогда его кабинет превращался в штаб — звонили телефоны, входили и выходили люди, возникали короткие, летучие совещания. Лена давно не помнила таких напряженных дней, несмотря на то что стройка на всех своих этапах не знала спокойного течения. И Лене верилось, так же, как верилось самому Илье Петровичу, что эти трудные месяцы не сломят упорства людей и не сорвут сдачу гидростанции в намеченный срок. Единственное, что усугубляло и без того сложную обстановку, — это приезд министерской комиссии. Она нагрянула неожиданно, была многочисленной и включала в себя специалистов различных профилей. Разделившись на группы, члены комиссии каждое утро разъезжались то строительным управлениям, вызывали людей, тщательно записывали их ответы на заранее подготовленные вопросы. Среди них неизменно повторялся вопрос о стиле руководства стройкой, в частности, об отношении к ее нуждам и к инженерно-техническому персоналу начальника управления Груздева. Об этом не раз слышала Лена от людей, ожидавших приема. Иные возмущались стремлением комиссии «подкопаться» под Груздева, другие злорадствовали: «Пусть поубавит пыл, не то время». Однако о предварительных выводах комиссии никто не знал: ее руководитель — моложавый, с каменным выражением лица человек, по фамилии Кронин, к Груздеву за все эти дни не заходил, да и другим работникам управления никаких мнений не высказывал. Но вот он появился в приемной с кожаной папкой в руке, едва кивнул Лене и прошел к Груздеву. «Наверное, работа комиссии подошла к концу, — подумала Лена. — Хорошо, если бы так!» Ей жаль было Илью Петровича, который и без того с наступлением зимних холодов совсем забыл о плохом здоровье и немолодых годах.

Лена открыла ящик стола и начала собирать бумаги. «Если не уйти сейчас, — подумала она, — можно снова опоздать на лекцию в институт». Лена была уже в пальто и собиралась заглянуть в кабинет Ильи Петровича, чтобы предупредить о своем уходе, как он сам вышел в приемную вместе с руководителем министерской комиссии.

— Ты что — уже собралась? — спросил Груздев. — Придется тебе остаться. Вот товарищу Кронину надо отпечатать срочные материалы. Для коллегии министерства. Добро?

Лена ничего не ответила. Сняла пальто. Подошла к столу и поставила на него машинку.

— Будете диктовать? — спросила она Кронина.

— Я думаю, вы разберетесь, — ответил он сухо и раскрыл папку. — Тут-все разборчиво… Спасибо, — сказал он Груздеву, присев рядом с Леной.

Когда они остались вдвоем, Кронин предупредил:

— Имейте в виду — материалы секретные. О том, что вы будете печатать, не должен знать ни один человек. Вам понятно? — Он посмотрел на Лену, увидел утвердительный кивок, выложил из папки докладные записки членов комиссии, поправленные и сокращенные, видимо, его рукой. — Здесь получится страниц тридцать. Ваш труд будет оплачен.

Кронин ушел, не добавив ничего к сказанному и не попрощавшись. Вскоре в пальто и меховой шапке появился Груздев.

— Задали, говоришь, работы? Ну ничего, терпи. Зато наконец распрощаемся с комиссией. Так, Елена Андреевна?

Илья Петрович улыбнулся, но Лена поняла, что за этой улыбкой не было радости. Уставшее лицо с проступившей на нем желтизной выражало досаду и растерянность. Он прошелся по комнате, постоял возле стола, закурил папиросу.

— Да… — сказал он как будто бы сам себе, потом посмотрел на Лену. — Ну, бывай! Я к монтажникам, оттуда — домой.

Груздев торопливо зашагал к двери и с необычайной для него тщательностью плотно закрыл ее за собой.

Скорее не по привычке — вначале прочитать материал, а потом печатать, — а из желания узнать, что написано в докладных, Лена принялась перелистывать их. Она сразу почувствовала недоброжелательность. Положение на стройке именовалось критическим. Ни слова не было сказано о мерах, принятых в связи с неблагоприятными погодными условиями, и о людях, продолжавших создавать огромный гидроузел, несмотря на трудности. На каждой странице упоминалось имя Груздева. Он не опирался на инженерные расчеты, игнорировал их. Все свое руководство стройкой сводил к штурмам и авралу. Не берег специалистов. И дальше Лена увидела фамилию Петра. Она еще раз пробежала глазами по странице, убедилась — Норин, Петр Иванович Норин, ее муж, свидетельствовал о том, как Груздев «разбрасывался кадрами». Он, ее муж Петр Норин, исполняющий обязанности заместителя начальника управления, подтверждал «расправу» с высокообразованным специалистом и незаменимым практиком — заместителем главного инженера Евгением Евгеньевичем Коростелевым.

Получалось так, что его уход со стройки явился невосполнимой потерей и пагубно сказался теперь, когда в предпусковой период «держал экзамен на зрелость» весь коллектив. Выводы комиссии не были определенными — решать вопрос о положении дел на стройке предлагалось коллегии министерства, но весь подбор фактов сводился к тому, что начальник управления Груздев не соответствовал должности, которую занимал.

Лена не могла печатать. Она приложила ладони к разгоряченным щекам, вновь и вновь перечитывая страницы, написанные разными, но до удивления аккуратными, разборчивыми почерками. И все-таки она ввернула на валик белые листы бумаги, прослоенные копиркой, и начала стучать по клавишам. Глаза ее следили за строками, пальцы выстукивали буквы, но душа протестовала, не мирилась со всей этой несправедливостью, все медленнее двигались руки, а глаза вдруг потеряли зоркость. Лена смотрела поверх машинки, заставляла себя собраться с силами и продолжала печатать.

Так прошло два, три часа. Все новые страницы, заполненные жирным шрифтом, ложились на стол, справа от машинки. Но когда она дошла до имени Норина, руки сами по себе остановились, пальцы легли на клавиши, сжали их судорожно, провалились вместе с холодными пластинками металла. Лена посмотрела тупым взглядом на изломанные ряды клавиатуры, встала.

Не помня себя, она схватила стопку отпечатанных страниц, с силой рванула их поперек и еще вдоль, швырнула в корзину, стоявшую у стены. Не закрыв машинку чехлом и не убрав докладные записки, она потянулась к пальто, накинула его на плечи и выбежала в коридор.

Муж был дома, сидел за письменным столом, возле лампы-грибка, перебирал бумаги. Лена не удивилась и ничего не сказала ему. Не раздеваясь, она прошла к нише, включила свет, присела на край кровати. Он повернулся в пол-оборота, посмотрел пристально и, как показалось Лене, со злорадной ухмылочкой спросил:

— Явились наконец, Елена Андреевна? А я было начал подумывать, зачем мне потребовалось жениться. Ни тебе ужина, ни заправленной постели. Что вы на это скажете?

— Что я скажу? Я скажу: довольно паясничать. Я скажу, что ты лживый, лицемерный человек. Что ты совершил подлость.

— Спокойно, спокойно! — предупреждающе пробасил Петр, вбирая голову в плечи и буравя Лену тяжелым, неподвижным взглядом. — С чего это вы расходились? Нельзя ли поубавить жар?

— Нечего смотреть на меня, как удав на кролика! На меня это не действует! Теперь я знаю твою истинную цену!

— Хватит болтать! — крикнул Петр, стукнув по столу. — В чем дело?

— В чем дело? На каком основании ты занялся клеветой на Груздева? Зачем тебе это понадобилось?

— Еще раз говорю — успокойся. Это понадобилось не мне.

— А кому?

— Кронину. И будет тебе известно — он не последний человек в министерстве.

— Какое нам дело до министерства? До Кронина?

— Ну уж, остается только удивляться твоей недальновидности. Не кажется ли тебе, что твоему мужу Петру Ивановичу Норину довольно ходить в исполняющих обязанности? Почему бы не подумать о самостоятельной работе? Не здесь, так в другом месте. Пороху у меня для этого хватит. О перспективе надо думать, а не сидеть, как простофиля, и не ждать, когда тебя кто-нибудь когда-нибудь куда-нибудь выдвинет.

Лена закрыла глаза, согнулась, словно переломилась. Она не слышала больше, что говорил Петр. Одна предельно ясная мысль не выходила из головы: «Какой он низкий, какой омерзительный! Да, один из тех двоих, что говорили тогда о Петре в коридоре, был прав. Подхалим и карьерист. Не моргнув глазом перешагнет через тебя, через любого!.. Через Марию Михайловну, которую оставил в Разъезде. Через Груздева, которого оклеветал. Через любого!.. Через меня… Говорят, что он даже специально пошел на то… На что он пошел? Конечно же — на сближение со мной. Чтобы оказаться на виду, чтобы легче пролезть на должность, которую теперь он занимает, чтобы ездить в командировки, угодничать перед начальством, чтобы я ему помогала во всем этом… А я уйду в бригаду! Завтра же… в бетонщицы. К черту эти бумаги, этих типов, Петра!..»

— К черту! Слышишь, к черту! Ненавижу твою сытую физиономию!

— Кончай истерику! Надоело! — Петр встал со сжатыми кулаками.

Лена медленно поднялась, глядя на него с презрением, и прошептала еле слышно:

— Не могу дышать с вами одним воздухом. Не хочу вас видеть! — Она повернулась, схватила платок и выбежала из комнаты. Только на улице, на хрустком снегу, Лена замедлила шаги. Студеный воздух щипал щеки. Лена смахнула рукой слезы, туго завязала платок и остановилась; досмотрела на дремавшие в лунном свете дома, на застывшие звезды, прислушалась к тишине. Снова далеко разнесся скрип от ее шагов. Лена шла все быстрее: мороз жег колени, подбирался к лопаткам, облепил куржавиной повлажневшие от дыхания края платка. «Вот и общежитие! Но как я туда явлюсь? Что скажу?»

Эти мелькнувшие на секунду сомнения не остановили ее. Чувствуя, что вся замерзает, она пробежала последние метры пути, рванула дверь.

Дверь оказалась запертой. Лена стянула зубами варежку, застучала по стеклу костяшками пальцев. В нетронутом изморозью овале стекла показалось заспанное лицо дежурной. «Наверное, новенькая», — подумала Лена и жестом руки попросила открыть дверь. Дежурная отодвинула щеколду, и Лена проскользнула в вестибюль, бросила на стол варежки, начала растирать руки, лицо, потом подошла к батарее, прижалась к ней онемевшими коленями.

— Из какой комнаты будешь?

— Видите ли… сейчас не из какой. Я раньше здесь жила, четыре года. Но вы не беспокойтесь — где-нибудь устроюсь.

— Это как же — не беспокойтесь. Направление-то у тебя есть?

— Нет… но будет.

— Без направления не имею права.

— Это чистая формальность, — уже отогревшись, спокойно сказала Лена. — Меня здесь знают. Завтра возьму направление. Так я пойду…

Дежурная заслонила дорогу.

— Ни в коем разе! Ты что, хочешь меня места лишить? Сказано, не пущу, и все!

— Послушайте, — вспылила Лена, — вы человек? Или хотите, чтобы я замерзла на улице?

— Это меня не касается. Откуда прибежала-то? Вот туда и вертайся. Дом-от, поди, есть. Не бездомная какая. Я здеся неделю и то площадь имею. За нее и сижу тут. Так что нече меня подводить. Небось грамотная и сознание имеешь.

Она отступила с дороги и умолкла только тогда, когда Лена вернулась к столу и стала натягивать варежки.

— Так что не обидься… А хошь, свою койку уступлю, мне все равно сидеть до утра.

— Какую койку?

— Так я в этом же доме живу. Только с той стороны. Подвал, ясное дело, но тепло. Желаешь — отведу.

Лена согласилась. Ей все равно надо было где-то пробыть до утра.

Закрыв наружную дверь на ключ, дежурная повела Лену вокруг дома, к черневшей в крохотном пристрое двери. Лена никогда не была во дворе общежития и не подозревала, что кто-то мог жить здесь, ниже первого этажа.

— Должна тебя предупредить. Там девка у меня с парнем гостюют, но они тебе не помеха. И спят уже, ясное дело. Да моих двое девок, соплюхи еще. Тебе, как сказано, свою койку уступлю. Выспишься и никого не увидишь.

Они спустились по запорошенным ступеням в подвал, прошли коридор, обшитый узкими нестругаными досками, через щели которых пробивался яркий электрический свет. Потом дежурная открыла низкую квадратную дверцу, и Лена, к своему удивлению, оказалась в теплой, чисто выбеленной комнатушке. Она была проходной. Лена догадалась об этом, увидев двери, завешенные одеялом.

Она оглядела комнату, увидела стол, покрытый старой клеенкой, и пустые бутылки из-под водки и вина, железную кровать и спавшую на ней в черном платье и чулках раскрасневшуюся девицу. На полу, сплошь застланном клетчатыми половиками, стояли две некрашеные табуретки.

— Раздевайся, сопреешь. Койку сейчас ослобоним. Не велела ведь Гришке касаться моей постели, он свое. Григорий!

— Я туточки! — отозвался хриплый голос из другой комнаты.

Одеяло на двери трепыхнулось, и в комнату протиснулся плечистый парень с гривой кудрявых волос.

— Я туточки, маманя! О! Кого мы видим! И где ты скадрила такую красотку. Прошу!

Гришка-монтажник, Тарзан, как называла его Катя, облапил Лену, пытаясь расстегнуть пальто.

— Прошу раздеваться! Как ваше имячко? Вера, Маша, Лидочка? Э-э, да я узнал вас! Вы же в управлении делами заворачиваете. Вся моя разлюбезность к вашим услугам.

— Отцепись ты от нее. Не видишь — промерзла? Сидишь, как медведь в берлоге, и лиха не знаешь.

— Не медведь, а монтажник, и к тому же — музыкант!

— Бывший, сказывают, монтажник-от.

— Маманя! Понял!

Гришка исчез в дальней комнате и снова появился с недопитой бутылкой водки.

— Пожалте, маманя. — Он налил ей в стакан и засуетился возле Лены. — Раздевайтесь. Глотнете чуток — норд зюйдом покажется. Согреемся, познакомимся, а завтра в романтику вместе вдаримся, стройку двигать будем! Я ведь простой, всем тут известный. Работяга!

Он оскалился пьяной улыбкой и замер, увидев пристальный взгляд больших серых глаз.

— У нас работяг нет. У нас есть рабочие. А они, кстати, сейчас спят или в третью смену работают, а не разводят балаган.

— Понял! Значит, за третий сорт иду. Не подхожу к вашей милости. Выпить, значит, и деньгу зашибить уважаю. С девочками валандаюсь… — Гришка смолк, скривив рот, и посмотрел злым прищуренным взглядом. — А твой Норин, думаешь, лучше? Да он вот куда мне не годится! — крикнул Гришка, хлопнув ручищей по подошве сапога, и дико захохотал.

Лена повернулась и, сдерживая душившие ее слезы, побежала прочь из комнаты, по коридору, по скользким, заснеженным ступеням, по двору.

Остановилась она у телефона-автомата, подернутого пленкой инея, словно примерзшего к стене магазина. Думая, как ей теперь быть, она скорее машинально, чем сознательно, набрала квартирный номер телефона Груздева. Не дождавшись ответного гудка, повесила трубку и побрела усталой походкой, не замечая мороза, который становился все крепче и заволакивал туманом ночные улицы. Лена шла, едва разбирая дорогу, ведущую в далекий старый поселок, к Кате, и среди глухой тишины ей все еще слышался отвратительный хохот Гришки-Тарзана.

Глава семнадцатая

ВСЯ ЖИЗНЬ

В те минуты, когда боль отступала и дышать становилось легче, Илья Петрович Груздев невольно обращался к прожитой жизни. Она сама собой возникала перед ним нескончаемой вереницей значительных, незабываемых видений. Сухие губы вздрагивали в тихой улыбке или плотно сжимались.

Все помнилось ясно, как будто бы не в далеком двадцать пятом или тридцатом году и даже не в далеком теперь пятидесятом, а только вчера происходили эти события и встречи с друзьями-товарищами, которые жили где-то и по сей день в разных концах Союза или — навсегда ушли из жизни. Эти картины и эти встречи отчетливо стояли перед глазами. Он и сейчас, в эту минуту, был участником трудных работ на Волхове, Днепре, в Закавказье, цепко обхватывал пальцами отполированные тысячами прикосновений рукояти тачки, дробил кувалдой промерзший грунт, месил подошвами разбитых сапог бетон, жадно курил махорку из кисета Пашки Зеленина, замертво валился на топчан вместе с Колькой Кыласовым и тут же засыпал до утра, а чуть забрезжит свет, бежал из барака к звонкому рукомойнику, подставлял ершистый затылок под ледяную струю воды и снова топал по дороге в котлован.

Какие золотые люди были кругом! Не жалели друг для друга ни рубахи, ни последнего куска хлеба, ни закрутки табаку. Скольких из них пораскидала жизнь невесть куда, но они и теперь были с Груздевым — родные люди, с которыми он прошел по трудным дорогам пятьдесят с лишним лет и не расставался поныне ни на один день и час. Они по-прежнему были рядом и в то же время отодвигались все дальше — в былое, уходили прочь, насовсем.

Илья Петрович нет-нет, а ловил себя на мысли, что и видения этой, уральской, стройки, ее люди, их голоса, улыбки, глаза стремительно уносятся вспять и что сам он — непременная частица бурной, сотворяющей чудеса жизни — вдруг отделяется от нее, а она, ускоряя ритм, уходит вперед, и поспеть за ней уже нельзя.

Он смежил веки, попытался отбросить назойливую мысль и в который раз попробовал осторожно вдохнуть полной грудью, так, чтобы боль не ударила в левое плечо. Это не удавалось: боль притаилась около сердца, сторожила каждое неловкое движение, грозила обернуться всей своей страшной силой, еще неведомой ему. Она на многое способна, эта возможная боль, только дай ей волю. Но и без того каждую секунду она готова была проявить себя.

«Что же будет со стройкой? Приехал ли Петухов, кипучий, неутомимый Петухов-Мамаладзе?»

Груздев абсолютно не знал ничего о том, что делалось в управлении и на объектах. Ему с первого дня, как только он попал в больницу, не принесли ни одной деловой бумаги, ни одной свежей газеты. Спасибо Лене, которая передала подшивку строительной многотиражки. Это разрешили. Он взял со стола пачку пожелтевших газет и стал перелистывать страницы, вспоминая, как в разные годы приходилось готовить доклады к торжественным датам. В таких случаях он всегда чувствовал необходимость оглянуться на уже свершенное не только коллективом стройки, но и всей страной. В тиши парткабинета он вот так же пробегал глазами номера «Правды». За много лет. И тогда оживала история страны, история поколений, с которыми он шел из десятилетия в десятилетие, вспоминались все радости и беды. Это была история, возникшая из фактов его жизни, из документов его партии, оставляющих зримый след сделанного за пройденные отрезки пути.

Она всегда была не легка, дорога, не проторенная ранее никем, и потому помнились каждый переход, каждая победа и каждая утрата. Неведомое становилось познанным, необычное — обычным, опробованным на ощупь, а товарищи, павшие в пуни, жили в сердцах тех, кто продолжал идти вперед, и вместе с ними вершили начатое дело. Они не умирали. Ни рядовые, ни великие. Великих знали все, рядовых — рядовые.

Никто из идущих теперь рядом с Груздевым не мог бы припомнить Пашку Зеленина, но они помнили других — таких же, как Пашка. Смельчак высотник, парень без нервов, как окрестили его друзья за бесстрашие. Из таких вот вырос, наверное, позже первый человек, прорвавшийся в простор Вселенной.

Тело Пашки сняли со стометровой высоты. Его придавило балкой к опоре на вольном, озорном ветру под самыми облаками.

Никто из друзей не смог взглянуть в Пашкино лицо в день прощания. Оно было прикрыто белым рушником, усыпанным ромашками и васильками. Только ступни Пашки, обтянутые новенькими носками цвета маренго, которые чудом сумели где-то достать через профком, были видны всем. Они вздрагивали на тарахтевшей полуторке, и было до слез трогательно думать, что Пашка, никогда не носивший таких новых и красивых носков, уходил в последний путь обихоженный, не в своих старых, раскиселившихся ботинках.

Это было совсем вчера, но… это было еще до войны, на которой сложил голову мудрый, рассудительный Колька Кыласов, сразивший шестнадцать фрицев в рукопашном бою. Как только смог свершить такое робкий ролька Кыласов?.. И это тоже было совсем вчера. А сегодня? Сегодня тридцативосьмилетний инженер Сергей Петухов учит гидростроительству вчерашних безграмотных туземцев в далекой Африке. И он, конечно, не посрамит русской земли, как не посрамил ее здесь, на Урале, а еще раньше — на Кавказе.

И снова — видения.

В Речной они с Петуховым приехали почти в одно и то же время. Это было в конце августа, когда ивняк и крушинник пламенно желтели на луговом берегу и река привычно несла свои воды еще в первозданном русле. Никто не обеспокоил еще ее сонного течения, и, если бы река могла думать, ей бы казалось, наверное, что так и будет вечно, так и будет она омывать тихие берега, как омывала их до этого многие сотни и тысячи лет. Правда, уже не гляделись в ее воды домишки Касатки с красного крутояра, утыканного воронками ласточкиных гнезд, очерченного скорлупками просмоленных рыбацких лодок внизу, по кромке отмели. Крутояр пестрел коттеджами и бараками, обшитыми тесом лунной желтизны, а чуть поодаль от них, на въезде с реки, беспорядочно громоздилось оборудование, доставленное, как всегда, до времени и потому успевшее уже изрядно поржаветь, скособочиться, врасти в землю.

Такую картину не раз заставал Груздев, принимая стройки в тот момент, когда уходил начальник-«временщик», в обязанности которого входило лишь обжить место и который по своему опыту и умению не мог охватить весь огромный узел противоречий, требующих решения в разгаре работ.

Спокойное время подготовительных мер было не в характере Груздева и не в характере Петухова, к которому Илья Петрович пригляделся еще на Кавказе. Смекалистый и смелый, он никому не оставлял своей работы, всюду хотел успеть и успевал и умел уважать проект, а с его автором Виктором Викторовичем Весениным даже дружил. Впрочем, главный инженер проекта нравился и самому Груздеву. Придирчивость и излишняя педантичность Виктора Викторовича не претили. В конце концов он заботился не о своем престиже. И не за свою шкуру дрожал этот смолоду узнавший всю суровость жизни, покалеченный на войне инженер-строитель. Он думал о надежности и экономичности своего детища. Только и всего. О том, как и сколько оно послужит людям. Спорили с ним — верно. Даже ругались. Ну и что? С кем не поспоришь ради пользы дела? Но разве эти расхождения могли помешать чувству уважения к человеку?..

Снежная крупа залепила окно палаты. Лишь в самом верху, через полоску стекла, виднелось заволоченное тучами небо. Оно давило и, казалось, изничтожало воздух, который так хотелось вдохнуть до конца, полной грудью. Если бы не предписали лежать на спине, пожалуй, можно было бы сделать этот вдох и обхитрить боль, притаившуюся где-то возле левой лопатки. Он нужен, этот вдох. Всего лишь один вдох. Тогда боль отступит и уже не сможет одолеть его.

Нужно думать о чем-нибудь другом! Все равно милый старик — завотделением — не появится до следующего утра и никто больше не изменит назначенный больничный режим. Разве возьмет на себя такую ответственность дежурный врач? Нет, этой симпатичной девице, на голове которой под высоким белым колпаком спрятано целое сооружение из золотистых волос, совсем ни к чему рисковать. У нее небось все заботы — об устройстве вот этой самой невероятной прически, да о других своих личных делах. И не видно ее, не пришло, должно быть, время вечернего обхода… Надо думать о чем-нибудь другом!

Не всегда небо бывает таким мутным и не всегда швыряет снежной крупой… В тот день, когда они с Петуховым бродили по улочкам Касатки, уже изрытым экскаваторами и бульдозерами, небо отливало молочной голубизной. Чисто голубым или чисто синим оно здесь не бывало никогда. В этом мнении они неоднократно сходились с Петуховым, когда забирались в рассветные часы воскресного дня куда-нибудь вверх по реке. Порыбачить последний раз пришлось года полтора назад. В то утро они повстречали Виктора Викторовича Весенина. Он сам набрел на них. Откуда-то сверху, с обрыва забасил с напускной ворчливостью:

— Разве так рыбачат? Тоже мне — горе-рыбаки!

Весенин спускался по заросшей лопухами тропке, раздвигая ивняк черной лакированной палкой с резиновым набалдашником. Отбросит листву, упрется палкой в песок и вынесет вперед негнущуюся в колене ногу.

— У вас не только вся рыба, удочки уплывут. А ну-ка, дайте мне!

Обозвав Груздева и Петухова варягами, не знающими здешних мест и повадок рыбы, Весенин поднял уткнувшееся в воду удилище и со свистом взмахнул им. Поплавок, словно шальной овод, упал на водную гладь далеко от берега и поплыл в расходящемся круге. Через мгновение он заколыхался, и Виктор Викторович ловко выхватил лесу из воды. В прозрачном воздухе блеснули капли, сорвавшиеся с лески, и оголенный крючок.

— Насаживать не умеете! — проворчал он и воткнул тупой конец удилища в песок. — Вообще, разве тут есть теперь хотя бы щеклея?! Лучше бы подумали о бетоне! Опять не те фракции пошли!

— Какие не те, какие не те? — акцентируя по-грузински, загорячился Петухов. — Самые что ни на есть те! Карги — хорошие фракции! Вот такие! — Петухов свел большой и указательный пальцы, почти не оставляя между ними просвета. — С золотого дна реки гравий, через автомат-завод прошел, через ОТК, в конце концов, черт побери! Те! Самые те, какие нужно! Карги фракции, тебе говорю!..

Груздев смотрел с умиленной улыбкой на спорящих Петухова и Весенина, как отец на великовозрастных детей. Он не примирял их: знал, что опор оборвется сам по себе, как бывало уже много раз, потому что оба одинаково заинтересованы в прочности сооружения.

Он думал о другом: довелось дожить до той поры, когда кругом свои, вот такие грамотные люди, инженеры самой высокой квалификации. Ведь оба в сыновья ему годятся, а знаний и умения — не занимать ни тому, ни другому. Хоть что тебе построят, и не развалится, будет соответствовать самым жестким нормам техники сегодняшнего, а значит, и завтрашнего дня. И не кичливые оба, совсем как те ребята — в двадцать пятом, тридцатом годах. Только в рот заграничным спецам не заглядывают, как было. Все сами могут. И еще пустят не по одной станции. Впрочем, Весенин спроектирует одну-две не больше — жизнь коротка, сроки ввода длинны. А ему, Груздеву, едва ли суметь построить хотя бы еще одну-единственную — не за горами пенсионный возраст.

Постепенно уйдут все: один сегодня, другой четверть века спустя. Но памятники их труда будут стоять. Смелость фантазия и точность расчетов Весенина и Петухова, сегодняшние усилия тысяч других безымянных строителей создадут добрые памятники, которые послужат людям еще многие годы…

Груздев спал и не опал. Ему все время недоставало воздуха. Он обводил глазами надоевшие стены, потолок, окно. На стекле не осталось и той светлой полоски, что совсем недавно была вверху. Снег залепил стекло, в палате стало мрачно. Груздев осторожно отвел руку в сторону, нажал кнопку ночника.

Свет чуть обрадовал. Снова можно было листать подшивку, снова в памяти возникали живые картины стройки. Слишком сухие или слишком восторженные газетные строки оставались такими для непосвященных, а он за буквами видел все, вплоть до мускульной работы арматурщиков, опалубщиков, бетонщиков, экскаваторщиков и шоферов; видел знакомые лица многих героев стройки. И первый кубометр бетона, и первый монолит уложили в основание плотины и сбросили в проран реальные люди, которых он знал гораздо больше, чем просто в лицо. А вот портрет Лены Крисановой. Чуть ли не на четверть страницы. Она — не в блузке в горошек, как теперь, а в грубой брезентовой куртке, с платком на голове. И смеется, как только можно смеяться в двадцать лет. Ниже портрета — сообщение о новом рекорде крисановской бригады.

Много фотографий, много лиц. Там они в спецовках, тут — в костюмах с иголочки, поют со сцены или сидят за книгой в читальном зале. Груздев перекладывает подшивку на стул, закрывает глаза. «Да… есть руки, множество хороших, надежных рук, в которые можно передать это еще не достроенное за всю жизнь огромное здание. Можно, потому что люди вобрали твердость и убежденность. Они сумеют преодолеть самые крутые, самые ножиданные перевалы, а что может быть радостнее этой мысли?! Коростелев вот такой радости не испытывает. Заблудился на полдороге, потерял главное в жизни — сокровенный ее смысл. И та половина дороги, которую Коростелев уже прошел, и та, которую еще предстоит пройти, ему безрадостны.

Не уверовал он в наше дело. Не знает — а скорее, не хочет согласиться с тем, что мало обрести личное благополучие, надо, чтобы его обрели все. Он просто жалок, бывший заместитель главного инженера Коростелев, особенно в этой истории с комиссией. Ладно, хоть не аноним. Его личной жалобой вызван приезд комиссии. Могла она с успехом направиться и на любую другую стройку, поскольку запланирована в оргработе главка тема о творческой инициативе ИТР. Но почему бы не откликнуться на сигнал снизу? Вот и прикатили. Вот и повидался Кронин с дружком-однокашником. И все же Коростелев был понятнее, нежели Кронин, узнал хоть, почем фунт лиха, на периферии поработал. Кронин же не расставался со службой в министерском аппарате с первых дней».

В коридоре послышались четкие шаги. Так стучать каблуками могла только дежурившая в этот вечер врач Нина: все сестры и санитарки носили мягкую обувь. Груздев не ошибся, вскоре вошла Нина в сопровождении сестры.

— Наш больной спит? — тихо спросила она и, подойдя ближе, прикоснулась к запястью Груздева.

Он открыл глаза, внимательно посмотрел на Нину и ответил вопросом, дружелюбно, чтобы не обидеть ее:

— Как вы думаете, разве человек может спать круглые сутки?

— Это только на пользу, Илья Петрович. Как наше самочувствие?

— Скверное. Скверное наше самочувствие. Не привык отлеживаться.

— Тут уж ничего не поделаешь. Так нужно, — ответила Нина, вооружаясь фонендоскопом. — Главное теперь для вас — покой. На что жалуетесь?

Помедлив, Груздев произнес раздельно:

— Воздуху бы поболе!

— Ну вот, — всполошилась Нина. — Я же с самого начала предлагала вам соседнюю палату. Она в два раза больше и, вообще… лучше, светлее. А теперь она занята больными.

— И хорошо, — сдавленным голосом отозвался Груздев. Волнение Нины и то, как споткнулась она на слове «вообще», напомнили ему разговор в санпропускнике с санитаркой.

— Ни в жисть не ложитесь в бокс, — шептала она. — На той койке начальник из автоколонны лежал и помер, слышно, в области.

Груздев знал о печальном исходе болезни начальника транспортного управления Карачана, отправленного из Речного на самолете в областной центр. Словам санитарки он не придал значения и категорически отказался от большей палаты.

— И хорошо, что занята. Уж коли определили меня в отдельную, пусть она будет поменьше. Иначе куда бы вы положили людей?

— Неужели, Илья Петрович, вы должны беспокоиться еще об этом? Нашлось бы место. И не так они тяжело больны.

— Как я? — попытался улыбнуться Груздев.

— У вас все нормально, — исправляя оплошность, оживленно ответила Нина. — Пульс приличный. Шумы в сердце — совсем не те, что вчера. А для того чтобы лучше дышалось, мы дадим вам кислородную подушку. Это и Пал Палыч рекомендовал, — ссылаясь на авторитет заведующего отделением, закончила она.

Груздев вопросительно вскинул брови, запротестовал:

— Увольте, мой юный доктор, увольте. Насколько я понимаю, этой неприглядной штуковиной награждают совсем никудышных. Я солдат еще живой! Скажите-ка лучше, почему ко мне не пустили Соколкова? Я же знаю, что он приходил. И вообще, кто тут у вас лежит: начальник стройки или — так себе, посторонний наблюдатель?

— Сейчас вы — больной, — мягко возразила Нина. — Вам противопоказаны малейшие волнения.

— С чего это я должен волноваться при встрече с парторгом? Неведение меня волнует. Вот что! Я должен знать обо всем, что там творится. Это для меня, если хотите, — лучший кислород, милая барышня.

— Ну, какая я барышня, Илья Петрович? Врач, притом дежурный. Не надо толкать меня на нарушения.

— Ладно, не будем ссориться. Что рассказывает Соколков?

— Ничего особенного.

— А все-таки?

— Ну… он говорил, — поколебавшись, ответила Нина, — что комиссия благополучно заканчивает работу. Так и сказал — благополучно. Стало быть, нет никаких причин для беспокойства. Отдыхайте, Илья Петрович. Спокойной ночи. Много разговаривать вам запрещено.

Нина встала, намереваясь уйти, но Груздев задержал ее.

— Что вы мне о комиссии? Таких комиссий на своем веку я видел не меньше сотни! Мне теперь черт не страшен, а вы — комиссия! Как стройка, скажите? Когда будет Петухов? Вот что меня интересует, а никакая там не комиссия! И чтобы Соколкова завтра пустить! Слышите?

Он выкрикивал это, приподнявшись на локте и порывисто дыша ртом. Нина побледнела. Не зная, как успокоить Груздева, она укладывала его обратно на подушку. С ее губ слетали ласковые, ничего не значащие слова. Пришедшая вместе с ней сестра торопливо накапала в ложку лекарство из склянки.

— Вот, выпейте, Илья Петрович, выпейте и успокойтесь, — умоляюще просила Нина, поднося ложку и одновременно подправляя сбившийся на голове колпак. — На стройке все хорошо. Петухов приехал сегодня. Не надо волноваться. Слышите?

Выпив лекарство и переведя дыхание, Груздев попытался улыбнуться и тепло посмотрел на Нину.

— С этого и надо было начинать. Значит, приехал… Вот и хорошо. Радостно слышать. А от радости еще никто не умирал. Теперь и поболеть не грех. Спасибо…

Его широкая обветренная ладонь легла на узкую кисть Нининой руки, которая заканчивалась острыми перламутровыми ноготками.

— Спасибо и, ради бога, не тратьте на меня больше времени. Считайте, что кислород вы мне уже дали.

Груздев сомкнул веки. Нина посмотрела на его спокойное лицо, кивнула сестре, и обе они тихо вышли из палаты.

Петухов приехал. Надежный и неутомимый соратник. Милый Петухов, милый Серго Мамаладзе, правая рука. Теперь стройка не без хозяина. Он все учтет, все взвесит и всех заставит крутиться. Хорошо! Кáрги — как говорит Петухов. Поскорее бы выбраться отсюда. Вместе с Петуховым, вместе со всеми торопить дело. И весной, обязательно весной — на полгода раньше срока — поставить под нагрузку все агрегаты. Это возможно! Так было на всех реках. Приходили на тихую воду, оставляли водопады гидростанций. Необычное всегда начинается с обычного и кончается тоже обычным. Стеклянная струя падает в дымящийся от брызг круговорот, а там, двумя километрами ниже, река не сморщена ни одной рябинкой, снова зеркальна, снова отражает луговой и горный берега, каждое облачко, как бы высоко ни забралось оно в небо.

Но река уже поработала на людей, отдала свою силу, и еще много ее там, за насыпной плотиной… Насыпной. Зря упорствовали некоторые негибкие умы. Насыпные все-таки самые дешевые и самые прочные в настоящее время.

В настоящее время… Летит же оно, время, удивляет. И не представишь себе, что станет на земле через десяток лет. А уж о близком дне двухтысячного года, в который не заглянуть, — и говорить нечего. Но интереснее — сегодняшний: он соединил совсем недавнее время лучины и свечи с блеском электросвета и бог знает с какими чудесами техники; интереснее потому, что труднее, обычнее, потому, что в этот, сегодняшний, день укладываются камни фундамента необычной, неведомой жизни и накапливается энергия для нее. Поскорее бы выбраться отсюда и строить, строить этот фундамент.

…Надо во что бы то ни стало вобрать как можно больше воздуха, вдохнуть во всю полноту легких и вытеснить боль, которая сжала сердце. Надо сделать этот вдох, иначе мелкое дыхание угасит жизнь.

Воздух! Какой воздух был там, в верховьях реки! Многих рек. Узких и широких, вода которых как будто бы стоит на месте и — мечется, огибая валуны, кружит в воронках, сыплет холодными брызгами в лицо. И шумит, рокочет, словно реактивный двигатель. Гул нарастает до предела и переходит в свист, потом становится глухим, как гудение непогоды за окном.

Груздев провел рукой по лбу, вытер капли пота. Он забыл о том, что лежит в больнице, и даже о том, что находится в Речном. Как будто бы и не приезжал сюда, и небо лад ним не было уральским, как не было оно украинским и кавказским. Просто — небо, чистое и высокое, полное воздуха, просвеченное солнцем, — от прозрачных краев редких облаков до золотистых бликов на воде.

Глава восемнадцатая

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

В городе второй день не утихала вьюга. К вечеру ветер стал еще сильнее. Он свистел так яростно, что казалось, напрягал последние силы, стремясь снести все на своем пути.

Ветер гулко ударял в стену. Оконная рама скрипела, дребезжали стекла, каждый раз настораживая Катю. Она поднимала глаза от вязанья, смотрела на запорошенное, промерзшее доверху окно, потом — на Лену.

— Что делается! Вот-вот дом опрокинет!

Лена не отвечала, сидела на узкой железной кровати, обхватив руками колено, и словно не слышала, что творилось на улице, что говорила подруга.

— Погляди, Лен, чем не ползунок? Получается? — Катя засунула руки в короткие вязаные брючки и прокомандовала пискливо: — Ать-два… Представляешь, это я-то, Катька, рожать буду! Смехота! Как думаешь — страшно?

Вновь ничего не ответив, Лена взяла из рук Кати ползунок, разложила его у себя на коленях.

— Я вот все о том же, — продолжала Катя, — может, зря ты ушла от этого типа. Если бы он гулял или о доме не думал, а то ведь вроде бы заботился. Шут его знает. Петя, конечно, себе на уме. Но разве сразу разберешься?

— Не надо об этом. Я все правильно сделала. И думаю сейчас совсем о другом.

— О работе небось?

— И о работе, и об общежитии. Получилась какая-то сплошная ерунда. Будто глухие все или ничего понять не хотят. И ведь прошу-то самую малость — перевести в бетонщицы. Дать место в общежитии. Подумаешь — проблема. Эх, если бы не заболел Илья Петрович!..

— А ты сходи в больницу, поговори.

— Ходила. Не пустили. Ему даже свежие газеты не передали, вернули назад. Жена, говорят, дежурит по ночам.

— До чего человека довели, — вздохнула Катя. — По мне все разно, какое начальство, но скажу… но скажу прямо: такого, как Груздев, не скоро встретишь. Сколько раз к нам на блоки приезжал. С каждым здоровался. А помнишь, когда мне стукнуло двадцать пять?! Личное поздравление прислал. И как узнал только? Удивляюсь!.. Ой, что это? — боязливо спросила Катя, вновь покосившись на окно. — Кажется, все сметет — и клубишко наш, и пристрой. Как-то там Борис? На открытом воздухе работает.

Ветер выл над крышей, бил в стекла, нес тучи снежной крупы, швырял ее в окно.

— Хорошо, что Боря специальность имеет. В армии высоковольтные тянул.

— Хорошо, — отозвалась Лена. — Очень хорошо, когда руки пользу приносят. Илья Петрович часто повторял эти слова. Это самое главное, самое основное.

Наверху оборвало железо. Зашабаршило, загромыхало по стене. Тенькнуло по чему-то упругому. В комнате погас свет.

— Что-то случилось! — с тревогой прошептала Лена и вцепилась в локоть Кати.

— Не чуди! Провод оборвало.

— Нет! Дело не в проводе, дело не в проводе…

Она бросилась к двери, сорвала с гвоздя пальто и, не надевая его, толкнула бедром дверь.

— Куда? Ленка? — крикнула Катя и услышала рванувшийся в дверь вместе со снежной пылью звенящий свист ветра.

Катя выбежала во двор и увидела, как, удаляясь по переметенной целине, черная фигурка пригибалась, падала и вновь уходила вперед. Катя постояла посередине двора, пока колкий ветер не просквозил ее, и, захватив руками живот, пошла к дому; захлопнула за собой тяжелую дверь, притянула ее и опустила кованый крючок.

Она нашарила в ящике стола свечу и спички. Радужный, мерклый свет упал на стены, кровать, пол, подрожал робко и успокоился.

Катя села на кровать, подобрала ноги, укрыла их стеганым одеялом. Ее полные страха глаза блестели. Она долго сидела так, боясь шевельнуться, прислушиваясь к шумевшей уже где-то вдалеке вьюге.

Часа через полтора пришел Борис. Она знала его стук и сразу спрыгнула с кровати, откинула крючок.

Борис развязал шапку, потер рукой багровые щеки, поглядел на Катю и отвернулся. Но она цепко ухватилась за его плечи, заставила посмотреть на себя.

«Что?» — спросили ее напряженно округлившиеся глаза.

— Умер Груздев.

Эта весть наутро облетела всю стройку. Еще не много смертей знал молодой город. Чаще отмечали появление на свет новорожденных. Даже кладбище близ города, пришедшее на смену старому, касаткинскому, навсегда скрытому теперь под водой, было пока заброшенной, отгороженной забором пустошью. И вот теперь это снежное поле, уже связанное в сознании людей со скорбью и печатью забвения, должно было принять первого человека — начальника стройки Илью Петровича Груздева.

Похоронную комиссию возглавлял Петр Норин. Целый день он кружил по Речному на управленческом «газике». Из деревообделочного цеха, где сколачивали гроб, он мчался на кладбище — смотрел, как рыли в глубоком снегу траншею к месту будущей могилы; затем ехал в клуб, указывая, где разместить постамент для гроба и куда поставить свежесрубленные елки.

Лена, не вышедшая в этот день на работу, бродила по пустому зрительному залу, из которого вынесли все кресла, дивясь тому, как много здесь ходит знакомых и незнакомых людей, озабоченных, делающих, как казалось ей в эти минуты, что-то непонятное и неизвестно для чего.

Смерть Груздева и все, что теперь происходило вокруг, никак не укладывалось в ее понимании, не согласовывалось с ее чувствами. Состояние безразличия и усталости, овладевшее ею с минувшей ночи, когда она, сама не зная почему, добежала до больницы и услышала в санпропускнике странно прозвучавшие, словно тяжело повисшие в воздухе слова о кончине Груздева, как будто выключило из жизни ее саму.

Она отлично помнила, что побывала утром в отделе кадров, оставила там заявление о переводе в бригаду, а в приемную, на свое рабочее место, зайти не смогла. Никого не замечая, ни с кем не здороваясь, Лена вышла из управления, исколесила все дальние, тихие улочки Речного и вот оказалась здесь, в клубе, среди беспрестанно снующих молчаливых людей.

Заметив крупную, выделявшуюся среди всех фигуру Норина, Лена пошла вдоль стены, к боковой двери, которая вела на сцену, чтобы выйти незаметно для Норина. Дверь оказалась запертой, и Лена вернулась назад, намереваясь быстро пройти в вестибюль, но дорогу ей неожиданно преградил Норин. Лицо его было бледным, только нездоровый румянец у самых подглазниц едва проступал красными паутинками прожилок, а сами глаза, неподвижные, почти черные, смотрели откуда-то издалека, пристально. Но вот губы его дрогнули, обнажив подобие улыбки.

— Разрешите! — опередив его, почти приказала Лена.

— Подожди, надо объясниться.

— Незачем. Все ясно.

— Почему не вышла на работу? Там с ног сбились, тебя ищут. Меня о тебе спрашивают. Кто-то сказал, что ты собираешься вернуться в бригаду.

— Ну и что?

— Только этого недоставало. Жена Норина — бетонщица! И вообще, довольно валять дурочку — возвращайся домой.

— У вас нет жены. Запомните! — тихо, но твердо сказала Лена.

Она протиснулась между Нориным и стеной, вышла в вестибюль.

Народу здесь прибавилось. Лену обступили работницы из ее бывшей бригады. Они были в спецовках, зимних платках, шапках-ушанках. Сюда бетонщицы зашли перед сменой проститься с Груздевым, но гроб с телом еще не привезли, и они стояли словно потерянные, с настороженными лицами. Увидев Лену, девчата осмелели и сдержанно, еле слышным шепотом, стали расспрашивать и рассуждать о смерти Ильи Петровича.

— Сказывают, сердце у него болело. От инфаркта помер или какая другая причина?

— Что ты, дуреха? Сердце нынче вылечивают. Комиссия его довела. Снимать ведь его хотели.

— Не мели. За что снимать-то? Он рабочего человека больше, чем кто, понимал. А кто рабочего человека понимает, того ни в жизнь не снимут. Верно, Лена?

Вместо ответа Лена предложила выйти на свежий воздух.

На улице было тихо. Рассеянный свет пробивался через пухлые, затянувшие небо облака. Они были неподвижны. Сугробы снега ослепительно белели вокруг. Площадь около клуба расчистили, она искрилась и была гладкой. Только в центре колеса машин разрисовали ее спиралями. Машины стояли тут же: поблескивающий эмалью «газик» и крытый брезентом грузовик.

— Снимать его, конечно, было не за что, — сказала Лена. — Не каждый мог работать, как он. Ведь и жил-то он ради работы… Ну, а у вас как там? Последний бетон кладете?

— Последний не последний, а к концу дело идет. Крутимся пуще прежнего. Наверху-то неспособно кубики класть.

— Извертелись вконец. А вон и заводила наша главная плывет.

В наглухо завязанном платке, в телогрейке, перетянутой солдатским ремнем, в ватных брюках медленно шла Катя.

— Ой, горе-то какое, девоньки, — сказала она, обведя подруг напряженным взглядом с затаенной в нем мучительной болью. — Что только не случается на свете… А вы чего _ обо мне соскучились? — спросила она, подойдя поближе.

— Беда как соскучились, слезами изошли.

— А я-то думала, как они меня в декрет отпустят? Теперь спокойнехонько уйду, не скоро встретимся.

— Не чуди! Не растрясет вибратор-от.

— Самая работа сейчас.

— Заместо меня вон Лена придет, а я стану бумажки перекладывать. Как начну вам приказы слать, еще не так завертитесь.

— Если бы Лена? Разве она пойдет?

— Ее начальство домашнее не пустит. Вон он вышел. И на нас не глядит, прямо к машине шастает.

Норин действительно прошел ни на кого не глядя, а может быть, поднятый воротник пальто не давал ему возможности смотреть по сторонам. Он поместился рядом с шофером, глухо хлопнул дверцей. Машина фыркнула облачком отработанного бензина и мягко покатила по снегу.

— Пора и нам, — сказала Катя. — Может, на этой нас довезут?

— Нет, эта пойдет за Груздевым. Неужели не понимаешь?

— Понимаю, все понимаю, — вздохнула Катя, положив руку на плечо Лены. — Держись! Ну, что тут сделаешь? Не воротишь. А нам жить надо. Может, ты и в самом деле бригаду примешь? На живой-то работе легче.

Почти весь следующий день Лена хлопотала о месте в общежитии и о том, чтобы ее перевели в бригаду. Именно теперь, после смерти Груздева, она почувствовала потребность работать своими руками, изо всех сил. Потребность, которую нельзя унять. Хотелось всю себя посвятить стройке, до конца которой не дожил он. А потом, когда пустят станцию, уехать куда-нибудь на Зею, на восток, и тоже работать, строить, как мечтал и надеялся Груздев.

Но ей не везло. Простой, совсем, казалось, чепуховый вопрос она ни с кем не могла решить, всюду получала отказ. «Неудачное, видимо, время выбрала для устройства своих дел», — подумала она. Во всех управлениях и отделах только и говорили о предстоящих похоронах; никто толком в этот день не работал. Поняв наконец, что она ничего не добьется, Лена села в автобус и поехала в клуб. Автобус был переполнен. Где-то впереди мелькнули алые и черные ленты, а потом — ядовито-зеленого цвета металлические листья венков. Лена увидела преподавателей института и рядом с ними Коростелева. Чуть в стороне, у самой двери, нагнув голову под низким потолком, стоял Василий Иванович Костров.

На промежуточных остановках никто не выходил, и лишь у клуба пассажиры повалили в обе двери, оставив автобус пустым, смешались с огромной толпой, которая стояла прямо на дороге. Люди заполнили всю площадь, входили в клуб и выходили из него. Лена долго не решалась пойти и посмотреть на Груздева. Ей хотелось запомнить его таким, каким привыкла видеть много дней и лет. И все же, поддавшись велению какой-то непонятной силы, которая вдруг словно подтолкнула и повлекла ее сквозь толпу к клубу, она вошла в зал, увидела красный гроб, множество венков возле него и корзины с цветами. Проходя возле гроба, Лена не поверила своим глазам: лицо Ильи Петровича показалось ей живым; он как будто прикрыл глаза и спал; только по-странному расплывшаяся и явно окаменевшая нижняя губа с подернутыми синей пленкой ранками свидетельствовала и о предсмертной муке, и о том, что человек мертв. Лена содрогнулась, отвела взгляд и увидела Василия Ивановича Кострова. Он стоял в почетном карауле против директора института Коростелева и, как показалось Лене, заметил ее — тяжело сомкнул ресницы.

Лена постояла немного в зале, но когда началась гражданская панихида и слово предоставили главному инженеру Петухову, почувствовала, как ей не хватает воздуха, заторопилась к выходу. Перед клубом образовался коридор из людей, стоявших на площади, забравшихся на притоптанные сугробы. Недалеко от двери ютились музыканты. В их руках поблескивали трубы. Здесь же с медными тарелками под мышкой топтался Гришка-Тарзан, который держал большим и указательным пальцами папироску и длинно сплевывал в снег.

И вот все затихли. Из черной распахнутой двери клуба, замирая на месте и вновь подвигаясь вперед, поплыли венки.

Воздух потяжелел от дребезжащих, нарастающих в медном рыдании аккордов. Лена, не глядя на людей, загородивших дорогу, устремила взгляд к сумеречному небу и пошла прочь от этих звуков, бьющих в самое сердце.

Глава девятнадцатая

ПЕСНЯ

Шли дни, а Лена все еще не работала. Она жила у Кати и совсем потеряла надежду устроиться в общежитии. Все словно сговорились: «Общежитие переполнено, работы на стройке свертываются». И тогда Катя посоветовала:

— Комсомолка же ты, сходи в комитет! Что толку? Обязаны помочь тебе! Так и скажи: обязаны! Небось, когда бригадирила, лозунги про тебя писали, в каждый доклад пихали нашу комсомольско-молодежную.

Лене очень не хотелось видеться с Тимкиным, тем более что-либо у него просить, но это была последняя надежда, и пришлось идти к нему на поклон.

Тимкин встретил ее торжествующим взглядом, смотрел из-под полузакрытых век долго и пристально, потом разжал маленький аккуратный рот, произнес многозначительно:

— Ну, ну, садись. С твоим делом я знаком. Во всех подробностях. Осталось только решить, когда поставить вопрос на обсуждение.

— На какое обсуждение? — удивилась Лена. — Что, собственно, обсуждать? Я пришла насчет общежития и работы.

— Вот-вот. С этого все и началось. Ушла от мужа. Самовольно бросила работу. Наконец, потеряла бдительность.

— Это что-то новое…

— Ей доверили печатать строго секретные документы, — пояснил Тимкин, — а она, видите ли, бросила их в корзину, то есть на всеобщее обозрение, можно сказать. И это называется комсомолка. Если все суммировать, потянет больше, чем на строгача.

— Знаете, что я вам скажу?

— Догадываюсь. Но — слушаю: обязан.

— Я сюда пришла не суммировать, не арифметикой заниматься, а с обыкновенной просьбой. Мне не нужно ничего особенного. Просто хочу вернуться к прежней работе и вообще, к прежнему положению. Вот и все.

— Просто! Очень жаль, что ты так просто смотришь на семью. И на трудовую дисциплину. И на комсомольскую. Разве после всего этого мы можем рекомендовать тебя на должность бригадира? Бригадир прежде всего — воспитатель. А разве кто-нибудь доверит тебе сейчас воспитание людей? Прежнее положение не так легко вернуть.

— Я и не прошусь в бригадиры.

— Это не имеет значения. Вопросы перевода на другую работу решаются организованно. Они обговариваются с непосредственным начальником. Затем подается заявление. И только после того, как оно подписано…

— Слушайте, не тратьте время на болтовню. Снимите лучше трубку и позвоните в отдел кадров и в ЖКО.

— Болтовню? Хо-ро-шо… Мы тебя не можем рекомендовать ни в какой производственный коллектив и на рядовую работу — тоже.

— Как? — Лена удивленно раскрыла глаза. Она ждала ответа, который объяснил бы ей наконец причину такого нелепого положения, но не успела собраться с мыслями, как Тимкин продолжил:

— Обыкновенно. Стройка наша — ударная, период — предпусковой. Право трудиться в таком коллективе — большая честь. К весне людям премии, грамоты, ордена давать будут. Понятно?

Лена смотрела на Тимкина, все еще недоумевая: шутит ли он зло или говорит серьезно?.. «Разве было когда-нибудь проблемой — поступить на стройку рядовой работницей? Скорее всего — это влияние Норина, он же говорил когда-то, что с Тимкиным они на короткой ноге…»

— К тому же, будет тебе известно, на стройке наводится сейчас порядок, — говорил Тимкин, прохаживаясь по кабинету. — Всякое нарушение дисциплины несовместимо с пребыванием в нашем коллективе.

— Значит… — уже понимая, что говорить с ним бесполезно, спросила Лена, — я не могу работать на стройке? Вообще на стройке?

— И вообще, и в частности.

— Но я же комсомолка, — вспомнив совет Кати, возразила Лена, — и вы должны, должны мне помочь…

— Как я уже сказал, мы разберемся в твоем деле. Заодно решим вопрос и о твоей причастности к комсомолу.

— Мне все понятно… Все понятно, — сказала Лена сама себе. Она поднялась со стула, сделала несколько нетвердых шагов к двери и тихо спросила: — И как только вас выбрали секретарем?

— К твоему сведению, единогласно!

Выйдя на улицу, Лена постояла у крыльца, глотая свежий воздух. Было тепло и пасмурно, как в непогожий весенний день. Она забылась; понимала, что куда-то идет, но куда и зачем, не знала. Давно остались позади управление, ресторан «Волна», общежитие. Нужно было пройти еще один, последний квартал, который выходил пятиэтажными домами к обрывистому берегу реки. Там кончался Речной. Там, на крутояре, стояла старая касаткинская береза. Да, она шла к ней! Она действительно шла к ней, к теплой, ласковой, как руки матери, и такой же, как они, шероховатой, к березе, с которой, казалось Лене, началось все — вся новая, большая жизнь.

На открывшемся перед ее глазами просторе в лицо ударил порывистый ветер. Лена посмотрела вперед и остановилась, недоумевая: березы не было! Но, может быть, она стояла не здесь, не на этом откосе? Не тут накренилась над рекой? Нет, именно вот здесь, на этом месте! Оно стало голым, завьюженным и пустым. Лена пошла по снегу, глубоко проваливаясь, пока не добралась до обрыва, заглянула вниз и увидела поверженный ствол. Он наполовину зарылся в сыпучий снег, а ветки окунулись в полынью, как будто пили из нее студеную воду. Корни березы, могучие, с вмерзшими в них комьями черной земли, почти достигали кромки крутого берега, вместе с которым они еще совсем недавно были одним целым и прожили долгие годы. Лена дотянулась рукой до сплющенного, потрескавшегося корневища, отколупнула пальцами комочек земли, прошитый тонкими кудельками, растерла его и безудержно разрыдалась.

Вечером, возвратившись с работы, Борис и Катя застали Лену за столом перед аккуратно разложенными на нем документами. Подойдя ближе, Катя увидела паспорт, профсоюзный и комсомольский билеты, трудовую книжку, удостоверения о членстве в ВОИР, ДОСААФ, обществе Красного Креста, спортивном обществе «Труд», институтскую зачетную книжку. Лена не подняла глаз, словно не заметила вошедших; сидела, подперев рукой щеку, и пристально смотрела перед собой.

— Ты что, никак пасьянсы раскладываешь? Лен, что с тобой? А ну-ка, очнись!

Холодная, пахнущая ветром рука Кати приятно коснулась щеки. Лена сжала эту верную, хорошую руку, посмотрела, закусив губу, на Катю и Бориса, быстро сложила документы в сумку.

— Со мной ничего, — ответила она дрогнувшим голосом, затаив тяжелый вздох. — Просто подумала…

— О чем подумала?

— О том, что вроде бы вот еще вчера была человеком. Полноправным, что ли. А теперь вот — документы есть всякие, а я — никто.

— Да ты чего, Ленка! Как же ты — никто? Ты самый что ни на есть передовой человек на стройке. Вот ты кто, понятно?

— Только этому человеку не доверяют строить.

— Да брось ты выдумывать! Пошли ты их всех к едреной фене! Не дают общежитие — наплевать. Скоро Боря квартиру получит, с нами жить станешь. А работы — навалом. Чтоб тебе и работы не нашлось? Смех!

— Я говорю: не доверяют. Понимаешь? Не доверяют. Не заслужила я этой чести — работать в коллективе Гидростроя.

— Кто не доверяет? — запальчиво спросила Катя, уперев руки в бока. — Кто, интересно знать?

— Тимкин, например.

— Да я твоему Тимкину башку сверну! Что он, с ума спятил?

— Спятил не спятил, а ставит вопрос о моей причастности к комсомолу.

— А про Норина ты ему рассказала? И про эту комиссию? Рассказала или нет?

— Конечно, нет.

— Все скромничаешь, принципиальничаешь! Они тебя грязью обливают, а ты язык проглотила. Нет уж, хватит! Поглядела я на тебя, теперь сама возьмусь! Всех на чистую воду выведу! Вот помяни мое слово, завтра же пойду в партком! К самому Соколкову! Он им даст разгон! От твоего Петьки только пух полетит. Бабник он толстопузый! До чего людей доводит, морда бесстыжая!

Катя металась по комнате, размахивая руками, не обращая внимания на Бориса, который просил ее успокоиться, поберечь себя. Наконец он не выдержал и крикнул:

— Екатерина! Кому говорю: уймись! Ребенка ведь ждем!

Катя ойкнула беспомощно и, присев на краешек стула, схватилась рукой за живот.

— Никак шевельнулось…

В ее посветлевших глазах появились тихая радость и удивление.

— Разве можно так? — почти испуганно спросил Борис, наливая в стакан воду.

— Да не надо, не надо, — успокоила его Катя. — Ты чего испугался-то? Думаешь, сейчас вот рожать начну? Мы еще попляшем вволюшку и попоем. Давай-ка лучше ужинать, не то на хор опоздаем.

Почерпнув ковшом воду из стоявшего на сундуке ведра, Катя налила ее в умывальник, старательно вымыла руки и стала резать хлеб.

— А ты не думай, что я психанула и успокоилась, — сказала она, посмотрев на Лену. — Завтра обязательно пойду к Соколкову. Это чтоб в наше-то время так измывались над людьми!

— Не выдумывай! — возразила Лена. — В своих делах я как-нибудь разберусь сама.

— Вижу я, как ты разобралась. Подставила шею, а они и лупят по ней.

— Ничего, у меня шея крепкая. Я вот решила на комбинат пойти. Тут все кончается, а там — только разворачивается. Начну хотя бы с разнорабочей.

— Еще чего выдумала! У тебя же специальность.

— На комбинате в основном сборный железобетон. Мы с тобой к нему не приучены.

— Все равно можешь прорабом пойти, учетчиком. Да мало ли кем. Скоро институт закончишь — и разнорабочей! Нече людей смешить!

— Об этом я меньше всего думаю. Сама заварила кашу, самой и расхлебывать.

Лена подошла к шкафу, достала тарелки, поставила на середину стола приготовленный ею борщ. Все трое сели за стол. Ели быстро и молча. Отодвинув пустую тарелку, Катя сказала, растягивая слова:

— Чайку бы похлебать? Борь, ты поставил?

— А как же! Сейчас вскипит.

Вытерев руки полотенцем, он взял баян и прошелся по клавишам.

— Не слушаются, будто задеревенели. — Он размял пальцы и снова прикоснулся к клавишам. Зазвучала прозрачная, грустная мелодия, которая, казалось, доносилась откуда-то издалека.

— Среди долины ровныя… на гладкой высоте, — запела Катя, припав к Лене плечом. — Цветет, растет высокий дуб… в могучей красоте.

«Давай!» — мигнула она, и они запели вместе, тоскливо и самозабвенно.

Чайник фыркал из своего синего побитого носа кипятком и паром, а песня зазвучала еще тише, еще жалобнее:

— Ударит ли погодушка, кто будет… защищать?..

Не допев, Катя тронула рукой мужа:

— Сыграй веселую. Слышишь? И чайник выключи.

Борис поднял лицо, посмотрел недоуменно на Катю, продолжая выводить мелодию, потом увидел глаза Лены, полные слез.

Стало тихо.

— Ну чего, чаю, что ли, попьем? — спросил он, не зная, как поступить.

— Нет нашей березы, — прошептала Лена.

— Какой березы?

— Ну — нашей, на крутояре. Не помнишь?

— Это где я тонула? Да ты что! Как так нету? Кому она помешала?

— Не знаю. Нет ее, сама видела. С корнем вывернуло. Наверное, в ту бурю… ночью.

— Жалко… — сокрушенно сказала Катя. — Как только ласточки место найдут, когда тепло станет? Издалека летят… Они не вороны, которые прямо летают да за морем не бывают. Наши касатки крюками виляют да за морем бывают. Эх, Ленка… — Катя надолго задумалась; сидела, сложа руки между колен, покусывая губу. Она думала о березе, которая издавна стояла на крутояре, потом о Лене. Что это с ней? Словно подменили ее, словно надломилась она. А разве можно допустить, чтобы такое с человеком делалось? И она сказала:

— Ничего, Елена, ничего! Все перемелется — мукой будет. Давай ложиться, утро вечера мудренее.

Глава двадцатая

ПЕРЕМЕНЫ

В дни экзаменационной сессии Василий домой возвращался поздно. На этот раз из института он вышел в двенадцатом часу ночи. Спешить ему было некуда: жена уехала в Москву. Она часто жаловалась в последнее время на боли то в желудке, то в пояснице. Попасть на прием к известным профессорам стало ее навязчивым желанием. Василий не возражал: здоровье в конце концов — прежде всего. Но в то же время ему думалось иногда, что ее боязнь — скорее всего лишь повод, чтобы уехать из Речного. Он всякий раз уверялся в этой мысли, когда Люба, раздраженная каким-либо пустяком, старалась не смотреть ему в глаза. Когда же взгляды их встречались, в ее глазах, по-прежнему красивых и блестящих, появлялись надменность и холодность. Василий не переносил этого взгляда. Она смотрела так, словно никогда не видела его раньше, не знала близко. Он, муж, для нее ничего не значил в такие минуты. Иногда Василий растерянно думал: если она могла хотя бы на время отдаляться от него, превращаться в совершенно постороннего человека, то не стал ли он ей безразличен вообще? Но зла Василий никогда не таил. Долго сердиться и подозревать он не умел тоже. После ссор с женой он отходил быстро, прощал ее неправоту и забывал все связанные с ней огорчения и обиды.

Только, пожалуй, одна-единственная обида осталась, память о которой он не мог вытравить. Как это она сказала ему?.. «Ты ничего не сумел достичь! Ты даже не можешь взять пример с более достойных. С кого? С Евгения Евгеньевича, например. Вы же — два полюса!..»

И тогда он схватил ее за руку, повернул к себе. Она даже испугалась, раскрыла в улыбке напомаженные губы и посмотрела взглядом обволакивающим, нежным, теплым.

— Не надо принимать шутки всерьез. Я же пошутила. Ну?..

Нет, он ей не поверил. Отбросил руку. Отвернулся.

— Тебя никто не задерживает. Можешь идти к другому полюсу. Хоть сейчас. Приняли бы.

Люба переменила тон, сказала сухо:

— Не беспокойся, меня примут там, куда я захочу. Слава богу, я никогда не страдала от недостатка внимания к себе.

Да, это была последняя ссора и — последний разговор. На другой день она уехала. Прошло больше двух недель, и за это время Василий не получил ни телеграммы, ни письма. Да и стоило ли их ждать? Рано или поздно разрыв должен был произойти. Обидно?.. На этот вопрос Василий не мог ответить определенно. Конечно, они разные, совсем разные. И никогда у них не было такой семьи, когда муж и жена становятся родными людьми. И все-таки… Он не мог временами до конца поверить, что она ушла навсегда…

Об отношениях Любы и Коростелева он догадывался, не зная, правда, насколько далеко они зашли. И все же Василий допускал мысль о том, что Люба в Москве ждет Коростелева. О переводе его в столицу или в областной центр поговаривали в институте все чаще. «Живет она у своей сестры, — думал Василий, — а возможно, в московской квартире самого Коростелева и — ждет. Все может быть…»

…Автобусы шли переполненными. Ночная улица ожила, зазвучала гулкими шагами, отчетливо звонким на морозе смешком, голосами девчат и парней. «Закончилась вечерняя смена», — догадался Василий и, не замечая того, пошел бодрее. Где-то впереди легко отшагивала девушка в стеганке и брюках, заправленных в сапоги. Не Лена ли Крисанова? Василию захотелось догнать ее, продолжить разговор, так внезапно оборвавшийся накануне. Он обогнал всех, кто шел перед ним, приблизился к девушке и — сбавил шаг. Это была не Лена. Проходившие мимо люди с любопытством оглядывались: что случилось с человеком — спешил как на пожар и вдруг пошел медленно, еле переставляя ноги?

Василий не замечал этих взглядов. Ему было все равно, что о нем думают. Он знал одно: это не Лена, не удастся поговорить с ней хотя бы немного, повторить оставшийся без ответа вопрос. Да и не могла она идти по улице в этот час. Скорее всего Лена теперь спала. Ведь сказала же она, что работает в первую смену. Всегда в первую. И не бетонщицей, и не в Гидрострое, а разнорабочей на комбинате. А почему? Вот на этот вопрос она не ответила. Заторопилась, побежала к автобусу; даже не попрощалась. Но и за это время, пока они вместе шли из института, Василий узнал много неожиданного. Как только Крисанова смогла подготовиться к экзамену? Не многие отвечали так же уверенно, как она. И все-таки надо, обязательно надо узнать, почему у Лены все так неудачно сложилось. Уход со стройки, разрыв с Нориным, предстоящее обсуждение ее на комсомольском собрании — все это, рассказанное Леной скупо, с недомолвками, была связано одной цепью причин. Но каких? Ему и раньше Лена казалась какой-то необыкновенной, не похожей на других. Он не знал, какая она именно, но всегда чувствовал ее необыкновенность. «Бывает же так, — неожиданно подумал Василий, — живет где-то необыкновенная и в то же время самая обыкновенная женщина, о которой мечтаешь, не зная ее, а она — рядом с кем-то другим, он и не догадывается о ее достоинствах, и нужна ему совсем иная… Может быть, такой же представляется кому-то другому Люба…» Другому, но не ему. Это он знал теперь твердо и уже не сожалел, что расстался с ней. Пусть ее ничто не связывает с Коростелевым, пусть даже она вернется, все равно это будет лишь временным совместным существованием, а окончательный разрыв неизбежно произойдет.

Но ведь живут же иногда и разные люди? Живут, но, по крайней мере, одинаково понимают жизнь и одинаково к ней относятся в главном — работают на общее благо и не терзают себя вопросами, чего каждый из них сумел достичь лично… «„Ничего не сумел достичь!“ Ну и черт с ним! Не сумел я, сумели мы. Реку остановили, да мало ли чего сумели и сумеем еще! А что сумеете вы? Шикарнее пожить! Живите на здоровье, но что после себя оставите?..»

— Никак Василий Иванович? — окликнула его женщина в пуховом платке и телогрейке. Она тоже шла не торопясь, тяжело ступая в больших мужских валенках, но все-таки обогнала Василия и теперь остановилась, ожидая его.

— Катя?! — обрадовался Василий, крепко сжал ее руку, спросил первое пришедшее в голову: — Отработались?

— Не говорите. Можно сказать, надолго.

— Это как же?

— В декрет ухожу. Кадры-то строителей пополнять надо. Оглянуться не успеем, как состаримся.

— В ваши ли годы так говорить? Я и то собираюсь махнуть на новую стройку.

— Вот и Лена тоже махнула… на комбинат.

— Слыхал. А почему, Катя? Что ей помешало работать здесь?

— Сама себе помешала. Принципиальная. Зла на нее не хватает, Василий Иванович. Из института тоже хотела уйти, когда ее ваш Коростелев по сопромату срезал.

— Разве она не сдала?

— Сдала, со второго раза. Спрашивал то, чего и в учебнике нет.

Василий помолчал и спросил:

— Почему все-таки так получилось у Лены? Студентка она хорошая. Даже очень. А производственницей какой была! Не могло же одним разом все перемениться. Не могло…

— А оно и не переменилось, — ответила Катя. — Ленка была Ленкой, Ленкой и останется. Ее, между прочим, на стройку-то звали. После того, как я в партком ходила. К Соколкову не попала, но все равно шуму наделала. И в газету мы написали, всей бригадой. Только об этом никто не должен знать. — Катя подняла на Василия глаза. — Ленка узнает — убьет. Да… А она все равно разнорабочей… Неудобно, говорит, с места на место бегать.

Они прошли еще несколько шагов и остановились у клуба.

— Но комсомольское собрание? Обсуждать ее все же будут?

— Обязательно. Для Тимкина — это удовольствие. Самовольно работу бросила — факт. Документы секретные не убрала — тоже факт. И от мужа сама ушла. Куда денешься?

— Куда денешься? А по-моему, никуда не надо деваться. Все это так и не так. Я, лично, думаю, эти обвинения слишком преувеличены. Вряд ли Лена в чем-нибудь виновата.

— Вина на вину не приходится. Была не была вина, да не прощена.

— Нет, Катя! Не согласен! — И он прихватил руками отвороты пальто. — Она лучше многих и, во всяком случае, тех, кто пытается ее обвинить. Тут какая-то несправедливость. Понимаете?

— Я-то понимаю. И потому не дам Ленку в обиду. Права Ленка. Ну — вот кругом права!

— Я думаю так же, надо ей помочь. Я попробую. Завтра же.

— Эх, Василий Иванович! Смотря куда толкнетесь. К ному, главное. Хороший вы человек, да и попасть к хорошему надо. Ну-с, до свиданьице, ждут меня. Спасибо и за беседу, и за внимание!

Катя пошла узенькой тропкой, соскальзывая с нее то и дело высокими неразношенными валенками, и скрылась за пристроем клуба.

Быстро проходили последние зимние дни. Казалось, где-то совсем близко была весна. Может быть, она уже началась — незаметно, исподволь: выше стало небо, словно растаяла его морозная дымка, разошлась буранная наволочь облаков. И воздух стал прозрачным, легким. В такой солнечный день, предвещавший непонятные и, вероятно, необоснованные радости, идти на собрание, на котором, по сути дела, посторонние люди станут касаться самого сокровенного, — не хотелось.

Лена постояла у здания треста, в одной из комнат которого должно было состояться собрание, посмотрела на ясный небосвод, глубоко вдохнула свежий, холодный воздух и переступила порог.

«Комната номер пятнадцать», — вспомнила она и пошла коридором по-деловому быстро, ни на кого не глядя, как будто бы она, а не кто-то другой, была заинтересована в этом собрании и в этом обсуждении, торопясь прийти вовремя.

Люди сидели за учебными столами в пальто. По всей вероятности, это была аудитория для каких-то занятий, возможно, по техминимуму, — на стенах висели плакаты с изображением строительных конструкций самых различных форм. Высоко подвешенные лампы светили тускло, и от этого лица парней и девушек выглядели серыми и немолодыми. Лена не знала никого из сидевших тут. Коллектив строящегося комбината был для нее новым, незнакомым. Только одно лицо приметила она сразу, узнала и отвернулась. За столом, рядом с комсоргом, сидел секретарь объединенного комитета Тимкин.

«Ну и пусть, — подумала Лена, — пусть присутствует, заостряет вопрос, как ему вздумается. Для меня он не существует. Пусть хоть умрет от злости — я не скажу ни слова. Нисколько не трогает меня это разбирательство, ну ни вот столечко! Надо отключиться и не думать ни о Тимкине, ни о собрании. А, например, о Кате…»

Катя, неугомонная Катя, она ушла наконец в декретный отпуск, но ей все равно не сиделось дома. И надо же — ранним утром, до смены, прибежала в такую даль, шла до самого комбината, взахлеб рассказывая о Василии Ивановиче, проводившем ее накануне к самым дверям клуба. «Что за Василий Иванович, что за расчудесный человек!..» И, скорее всего, она права. Василий Иванович действительно хороший человек. Ну какое ему дело до ее невезений? Мало ли других студентов и студенток, у которых тоже не всегда гладко в жизни? Конечно, это хорошо, когда кто-то думает о тебе и берется защитить. Сам, не по твоей просьбе, а чувствуя необходимость сделать это.

Ага! Тимкин уже «вносит ясность» в поставленный вопрос. Да, да, конечно, — «аморальный поступок», «притупление комсомольской бдительности», «потеря чувства долга»… «И все-таки интересно, почему Василий Иванович проникся ко мне таким вниманием? Чем я его заслужила? Своими ответами на экзаменах? Вряд ли. Ну, посидела, подготовилась и ответила. Невелика доблесть. И уж, конечно, не как женщина. Да и женат он! Господи, о чем я думаю?.. Женат, но, возможно, несчастлив? По-всякому может быть. Разве я сама была хоть на минуту счастлива с Петром?..»

«Ушла от мужа, разрушила семью», — убеждал Тимкин. «А почему ушла? Взял бы и сказал, почему. Не скажешь ведь, конечно, не скажешь. Объяснить это попросят ее, комсомолку Крисанову. Потом, когда она будет молчать, ее упрекнут в неуважении к собранию. А ведь это действительно получится так. Может быть, ей встать и раскрыть душу, рассказать все как было? Может быть, поймут. Нет, не поймут. Ее никто здесь не знает, а Тимкин убедителен, как прокурор».

Собрание закончилось быстро. Большинство проголосовало за предложение Тимкина — объявить Крисановой строгий выговор. «Вот и освободилась», — подумала Лена. Она вышла в коридор, натянула на голову спортивную шапочку и пошла той же быстрой походкой, прямо глядя перед собой. «Вот и еще выдержала одно испытание. Теперь можно ни о чем не думать и работать. Просто работать, убирать строительный хлам. Так, как это делал когда-то Илья Петрович Груздев на Волховстрое или еще где-нибудь. Когда был молод и понимал, что всякая работа, пусть самая черная, — благородна, нужна. Без нее просто не обойтись. Кто-то должен был делать эту работу, и вот теперь делает ее она».

Лена посмотрела рассеянным взглядом вокруг, на сиреневые венчики возле фонарей, ступила на твердый, лоснящийся ледяными глыбами тротуар и увидела Кострова.

— Здравствуйте, Лена, — сказал он, шагнув ей навстречу.

— Добрый вечер, Василий Иванович. Каким образом вы здесь оказались?

— Если честно, пришел узнать, как прошло собрание.

— Собрание? Тоже скажу честно — не знаю.

— То есть как не знаете? Вы же были на собрании?

— Была и не была. Словом, это собрание меня нисколько не интересовало.

— Но ведь обсуждался ваш вопрос. Чем кончилось?

— Строгим выговором. Так и должно было быть.

— Я с вами не согласен. Тут кроется какое-то недоразумение. Вы выступили, объяснили им?

— Нет, — беззаботно ответила Лена. — А зачем?

— Затем, чтобы восстановить справедливость. Вы не заслуживаете никаких порицаний.

— А вообще-то верно, Василий Иванович.

Она улыбнулась простосердечно, почувствовав себя необыкновенно легко, и начала подробно рассказывать ему все, о чем так упорно молчала в разговоре с другими людьми. Василию стали наконец известны подробности работы министерской комиссии, роль, которую сыграл в ее выводах Норин, и причины ухода Лены от него. Только о своем столь быстром и неожиданном сближении с Петром и визите Марии Михайловны она не сказала ни слова. Василий чувствовал, что Лена чего-то не договаривает, но не стремился расспрашивать. Он знал основное — причины, заставившие Лену поступить так, как и должен был поступить честный человек. Ему захотелось сказать Лене много хороших слов, но он лишь бережно сжал ее опущенную руку.

— Лена, позвольте мне рассказать обо всем этом Соколкову?

— Нет! Нет! Все это теперь ни к чему.

— То есть как ни к чему? Вас устраивает ваше теперешнее положение?

— А почему бы и нет?

— Потому что из-за каких-то проходимцев вы не должны оставлять любимое дело, вашу стройку! Для меня, например, вы… Короче говоря, понятие «лучшие люди стройки» для меня не существует без вас.

— Ну уж, Василий Иванович! Слишком громко.

— Громко? А вы знаете, что в свое время именно вы утвердили меня в решении бросить школу и приехать сюда? Я и сейчас помню ваш счастливый взгляд… «Майна! Давай!» Вы что — забыли?

Глаза Лены заблестели. Она опустила голову.

— Спасибо, Василий Иванович, — тихо проговорила Лена. — А вы знаете, Илья Петрович как-то сказал: «Строительство — дело временное. Рано или поздно наступает конец. И тогда начинается самое главное. Энергия начинает питать фабрики, заводы — все вокруг…» Вот, видите, теперь я оказалась на главном направлении. Все нормально.

— Вы просто храбритесь. У вас не хватает мужества признаться в том, что вам жаль станцию. Жаль, что стройка завершается без вашего участия… Чего там говорить! Так ведь это?

— Так. Если сказать честно, мне бы хотелось построить еще много станций. Столько, насколько хватит жизни. Не одна ведь Касатка на белом свете. И хочется их всех быстрее разбудить. Дать им такую же большую жизнь и увидеть это.

— Ну вот, значит, надо все поставить на свои места.

— Не надо. Спасибо вам за все. — Лена посмотрела ему в глаза, которые показались ей смелыми и решительными. — Не надо, — повторила Лена. — Еще раз спасибо. Я пойду.

— Куда вы?

— Куда? Скорее всего, к Кате.

— Идемте, я вас провожу.

— Что вы! Это слишком далеко.

— Ну хотя бы немного.

Они пошли по ярко освещенной улице, мимо центрального гастронома, мимо кинотеатра «Энергия». Василий взглянул на рекламу. Мелькнула мысль: не пригласить ли Лену в кино? И вдруг он почувствовал растерянность. От толпы, стоявшей около кинотеатра, отделились две женские фигуры. Василий узнал Любу и Нину. Неподалеку стоял Норин, он отвернулся и старательно прикуривал сигарету.

— Интересно получается, — с деланной улыбкой сказала Нина, — жена не может попасть в дом, а Василий Иванович прогуливается с девушками. — И тут Нина смутилась. Теперь уже она ощутила неловкость и растерянность, узнав Лену. Но ей все же пришлось поздороваться с Леной и обменяться несколькими фразами. Обе они отошли в сторону. Нина спросила:

— Что-то тебя совсем не видно? Я думала, ты куда-нибудь уехала.

— А я слышала, собираешься уезжать ты. Разве это не так?

— Да, это действительно так. На днях мы уезжаем. — Нина ненадолго умолкла и, решившись, заговорила доверительным голосом: — Ты не должна обижаться. В том, что тебе не повезло с Петром, я абсолютно не виновата. К тому же ты сама ушла от него. Так что никаких претензий быть не может. И вообще, ты знаешь, что я человек серьезный. Петр сделал предложение, и мы зарегистрировались, как положено. Кстати, ты уж извини, но я ему буду полезней… И он не любит замыкаться в узком кругу, и я. Здесь нам тесно. Понимаешь? Петру предложили работу в областном центре. А это — уже не Речной. Из областного города можно уехать куда угодно!..

Нина не договорила: Лена повернулась к ней спиной и, не сказав ни слова, пошла вдоль улицы.

Люба и Василий медленно шли к дому. Не обмолвившись ни словом, повернули за угол, пересекли дорогу, обогнули по узкой знакомой тропке строящееся здание универмага.

— Мне кажется, нам не нужны лишние объяснения, — заговорила наконец Люба спокойно и не глядя на Василия. — И тебе и мне ясно, что семьи у нас не получилось. Считаю, что мы должны поступить, как культурные люди.

— Вполне с тобой согласен, — ответил Василий. — Когда ты едешь?

— Сегодня.

— Но ведь надо как-то развестись.

— Подадим заявление, лучше всего совместное. Если потребуется, я приеду.

Больше они не говорили до самого дома. Василий открыл дверь, прошел в комнату и сел, не раздеваясь, на табуретке. Пока Люба укладывала чемоданы, он курил папиросу за папиросой и смотрел через стекло балконной двери на заснеженный лес. Наконец она закончила сборы, подошла к Василию.

— Ну, кажется, все. А до поезда еще целых два часа.

Василий сидел не поворачиваясь и молчал.

Люба нервно кашлянула и заговорила сдавленным голосом:

— Неужели ты не понимаешь, как мне трудно? Я сама не знаю, что происходит со мной, но пойми — так жить, как жили мы, больше не могу. Ты должен меня понять. И должен проститься по-хорошему. Ведь мы не чужие люди! — Она прикоснулась рукой к плечу, пытаясь повернуть Василия к себе, но он твердо сказал:

— Счастливого пути!

В комнате стало тихо, и эта секундная тишина показалась Василию нестерпимо долгой. Затем он услышал за своей спиной быстрые шаги Любы. Глухо хлопнула дверь.

Не первое утро Василий просыпался один, но так одиноко и так тревожно он не чувствовал себя никогда. Словно один остался в целом мире. Ушла Люба. Совсем. Но ведь, по существу, она ушла не вчера, а гораздо раньше. Нет, он утратил что-то еще! Утратил что-то большое, необходимое ему…

Стараясь унять непонятное беспокойство, Василий убеждал себя, что ничего не случилось! И жизнь не началась заново. Она продолжалась. Продолжалась очередными делами, которые приготовил наступивший день. Прежде всего — комитет комсомола, партком, затем — институт. В комитете и парткоме надо обязательно поговорить о Лене, доказать ее правоту. Она просто-напросто заблуждается. Ей надо помочь, независимо от того, хочет она этого или нет. И чем скорее, тем лучше.

Василий поднялся, прошел в ванную, подставил спину под струистый холодный душ, растер грудь, руки, насухо вытерся жестким полотенцем, не садясь за стол, выпил стакан холодного чаю, закурил и вышел из дому.

Как-то он поговорит с Тимкиным, с тем самым, которого знал как плохого студента и который теперь возглавлял объединенный комитет? А! Как бы там ни было — поговорит прямо. Ведь вопрос-то ясен и прост.

Тимкин разговаривал по телефону и сделал вид, что не сразу заметил Василия. Только положив трубку, он воскликнул:

— Ах, Василий Иванович! Вот кого не ожидал. Проходите! Надеюсь, не по поводу экзаменационной сессии? Данные, которые к нам поступили…

— Сессия прошла нормально, — усаживаясь перед столом, ответил Василий. — Я пришел не за тем.

— Слушаю вас.

— Вопрос несколько необычный, правда. Насчет вчерашнего собрания на комбинате. Вы на нем были?

— Был. И что?

— Что же вы так поступили с человеком? Хлоп — и выговор. Нельзя так — с кондачка.

— С кондачка, Василий Иванович, мы вопросов не решаем. Вы, собственно, о ком?

— О Лене Крисановой.

— Да, да, разговор шел именно о ней… Ну и что? Голосование было единодушным.

— Скажите лучше — бездушным. Такого человека, такую работницу, студентку, наконец, и так очернить.

— Прошу меня извинить, Василий Иванович, — разведя руками, возразил Тимкин, — чернить людей не в наших правилах. Другое дело, когда они чернят себя сами. Тут мы должны сказать свое принципиальное слово. Мы…

— Бросьте! Надо вначале разобраться, — перебил Василий. — А вы взяли и проголосовали. Откуда у вас так повелось?

— Василий Иванович, — с расстановкой произнес Тимкин. — При всем уважении к вам…

— При чем тут уважение ко мне? Уважать надо всех, каждого!

— Даже аморальных и аполитичных людей? Что-то непонятно. При таком подходе мы никогда не решим задачу воспитания молодежи.

— Вы даже не попытались вникнуть в то, что произошло с Крисановой, и, по существу, поддержали аморальные действия Норина. А в результате получилось так, что вы перевернули вниз головой само понятие о комсомольской чести.

— Мне кажется, Василий Иванович, вы слишком неосторожны в выражениях. Норин, между прочим, до последнего времени находился на посту заместителя начальника управления, а теперь рекомендован на работу…

— А каким путем он туда пролез, вам известно?

— Думаю, что на руководящую работу недостойных не выдвигают. Ваша позиция, Василий Иванович, мягко выражаясь, не убедительна. Я уже не говорю о том, что выглядит она несколько странной…

Он сел в пол-оборота к Василию и начал вращать карандаш, постукивая им по столу.

Василий поднялся, обошел стол и взял из руки Тимкина карандаш.

— Вам кажется странным, когда коммунист отстаивает справедливость?

— Я тоже коммунист, к вашему сведению, да еще занимаю выборную должность.

— Вот поэтому я и пойду в партком. Вас, видно, здорово занесло. О ленинских нормах жизни небось только в докладах упоминаете. А пример вам брать, между прочим, было и есть с кого. О Груздеве, конечно, вы начисто позабыли?

— При чем тут он? — вновь взяв карандаш, спросил Тимкин.

— При том, что для Груздева человек всегда был превыше всего. Подумайте об этом на досуге…

Постояв возле двери, Василий натянул кепку, посмотрел на Тимкина пристально и вышел из кабинета. «Ничего он не поймет. С такими говорить бесполезно. Вся надежда теперь на Соколкова». Его он знал еще по работе на арматурном. Оба входили в бюро парторганизации подсобных предприятий. Соколков был деловым и принципиальным секретарем.

В парткоме он узнал, что Соколков еще с утра уехал к монтажникам и обещал вернуться лишь к концу дня. Откладывать разговор Василий не хотел и поэтому, не теряя времени, поехал на основные сооружения.

Строительный ритм был заметен уже на подступах к плотине. Грузовики спешили сюда с последними замесами бетона. Навстречу им шли машины с мусором, скопившимся за многие годы. Вдоль всего фасада станции сноровисто работали девушки-штукатуры в перемазанных комбинезонах. Но главными героями стройки теперь стали спецмонтажники. От них зависел своевременный пуск агрегатов. Вот почему Соколков, как в свое время Груздев, каждый день начинал и заканчивал здесь.

Василию не понадобилось подниматься на монтажную площадку. Соколков сам шел ему навстречу, возбужденно разговаривая с Петуховым, исполнявшим теперь обязанности начальника стройки. Неуклюжий, в надетой поверх пальто брезентовой куртке, Соколков говорил о чем-то горячо, широко размахивая руками. Увидев Василия, он кивнул ему и еще раз обратился к Петухову, все так же жестикулируя, потом рассмеялся и, тяжело ступая, спустился вниз.

— Чего здесь?

— Ищу вас, — ответил Василий. — Надо поговорить.

— Идем. Проводи до шлюза, дорогой и поговорим.

Они пошли вдоль станции, к валу земляной плотины, однако поговорить на этом пути не пришлось. Соколков часто останавливался возле рабочих, заводил с ними разговор так просто, как будто бы минуту назад прервал его и теперь вот возобновил с полуслова; о чем-то расспрашивал, что-то советовал, сам отвечал на вопросы.

— Дружный у нас народ! — сказал он Василию, когда они поднялись на плотину. — Гидростроители — это, брат ты мой, золотой фонд.

— И относиться к ним надо с вниманием, какого они заслуживают.

Соколков повернулся к Василию, посмотрел удивленно.

— Ты о чем? По-твоему, у нас нет внимания к строителям? К кому же тогда есть? О ком еще нам заботиться, кроме них? Ты погляди на город. Их город! С клубом, театром, детскими садами, магазинами. Все квартиры имеют. Даже спецмонтажники в отдельных живут, с семьями. А люди вроде бы временные.

— Бывают вещи более тонкие.

— Слушай, Костров, довольно крутить. Говори, с чем пришел?

— Пришел высказать свое удивление: почему одна из лучших в недалеком прошлом работниц Елена Крисанова уволена со стройки? Начинала чуть ли не с первого бетона, а теперь ее лишили права участвовать в предпусковых работах. Взяли и плюнули в душу.

— Хорошим была бригадиром, припоминаю, — согласился Соколков. — Как-то неожиданно она исчезла. При Груздеве была в управлении. Это после болезни. А потом?.. Потом с ней что-то стряслось. Слышал мельком и забыл. Напомни.

— Потом она уволилась из управления и ушла от своего мужа. От Норина.

— Верно. Слыхал. А почему?

— Вот-вот. Говорим о внимании, а что случилось с человеком, не знаем.

— За всем не уследишь. Ты вот что, — твердо сказал Соколков, — хватит играть в жмурки. Я вижу, у тебя накипело. Крой без обиняков, напрямую.

Василий рассказал о Лене, все до мельчайших подробностей, которые ему стали известны, и закончил:

— А Норин чуть ли не в герои выполз…

Соколков надсадно кашлянул, потер побагровевшее от ветра веснушчатое лицо.

— Верю тебе, Василий Иванович. Вопрос ясен, и мы поправим это дело. Крисанову восстановим во всех правах. Будет она завершать стройку. Завтра приглашу к себе, растолкую ей, что к чему. Норин, конечно, сукин сын, но взятки с него гладки: уехал и снялся с учета. Такие пролезать умеют… И живут долго… А вот Груздев, — он помолчал немного, — сгорел на работе…

Эти слова Соколков сказал тихо. Они едва были различимы на свистящем ветру, который клубил снежную крупу на плотине и рассеивал ее над застывшей рекой.

— Сгорел, — согласился Василий, — но должна торжествовать справедливость или нет?

— Она торжествует! — Соколков выбросил руку с разжатыми пальцами — назад, к станции, затем вниз, показав на поблескивающую настом плотину, и еще раз — вперед, в сторону шлюза. — Там, здесь, всюду! Груздев сделал свое дело, позаботился о живущих и о тех, кто будет жить. И веру свою передал всем нам! — Соколков остановился на развилке дорог. — Я думаю, мы договорились. Или пойдем дальше, на шлюз?

— Нет, мне в институт.

— Тогда бывай!

— Спасибо! — сказал Василий.

— Тебе спасибо! Все уладим с Крисановой, завтра же. А ты забегай, не теряй контакта.

Засунув руки в карманы куртки, Соколков зашагал к шлюзу, но, словно почувствовав взгляд Василия, обернулся:

— Совсем забыл об одной мыслишке.

Он подошел вплотную к Кострову, взялся осторожно двумя пальцами за пуговицу на его пальто и, глядя в глаза, спросил:

— Как ты смотришь насчет директорства в институте?

— Положительно смотрю.

— Нет, ты серьезно?

— Смотрю положительно на перевод Коростелева.

— Не дури. Я спрашиваю, согласен ли принять институт?

— Я?! Институт! Ну нет. Шутишь ты или серьезно?.. Благодарю за доверие, но эта работа мне не по душе. Хочу проситься на стройку.

— Вон как! — удивился Соколков. — А ты все-таки подумай. Кроме тебя, кандидатуры не вижу.

Василий спешил. В аудиторию он вошел вовремя. Студенты собрались и ждали его. Это была последняя консультация перед экзаменом, и поэтому она началась бурно. Вопросы, как нарочно, сыпались без конца. «Вот уж воистину вознамерились нагреть шилом море. Ничего не поделаешь — надо растолковывать, доказывать, объяснять». Прошло более трех часов, когда студенты наконец-то устали, сникли и заметно потеряли интерес к решению задач. Василий пожелал им лучше подготовиться и отпустил домой. Теперь он мог идти к Лене. Только бы застать ее дома! Рассказать ей о встрече с Соколковым. Обрадовать…

Дверь открыл Борис. Лицо его было озабоченным.

— Проходите, — сказал он. — Катя в больнице, один вот хозяйничаю. У вас что-нибудь случилось?

— Да нет. Хотелось бы увидеть Елену Андреевну.

— Сам не знаю, где она. Утром Катю вместе проводили и больше не видел. Раздевайтесь, возможно, скоро придет. Перекусим, как говорят, чем бог послал. Вы ведь с работы? Они тут много о вас говорили. Я сразу узнал вас.

Василий снял пальто, прошел к столу. Он молча наблюдал, как Борис резал пузатые соленые огурцы с крупными семечками, доставал кастрюльку с мясом и картошкой, издававшей дух лаврового листа, ставил на стол початую бутылку водки.

— Извините, заскучал я тут без Кати. Да и боюсь я за нее — на месяц раньше рожать собралась.

— Да, — сочувственно проговорил Василий. — Я вас понимаю. — Он жадно ел картошку. Потом отодвинулся вместе со стулом, поблагодарил и достал папиросы. — Закуривайте!

— С удовольствием бы. Бросил. Давайте я лучше изображу вам чего-нибудь.

Борис взял баян, приник к нему щекою. Он долго играл протяжную заунывную песню. Тоскливо стало на сердце Василия, и он почувствовал себя до жути одиноким.

— Хороша песня? — спросил Борис, бережно ставя баян на сундук. — Они обе любят ее. По нескольку раз в вечер запевали одну и ту же.

— Хороша…

Василий обвел глазами стены, печку, уткнувшуюся в угол комнаты, сжал рукою лоб. Все не ладилось последние полгода — дома, на работе. Плохо и беспокойно было на душе. «Кто я? — подумал Василий. — И в самом деле, чего достиг, к какому берегу пристал? Все потерял, даже то, что имел до этого».

Василий встал, прошелся по комнате. Мысли были четкими, как будто позади не было хлопотного дня без завтрака и обеда. Вспомнилось предложение Соколкова — принять институт. «Стало быть, Коростелев все-таки уезжает. Бежит от жизни в Речном. А Люба? На что надеется Люба? Ведь это так непросто — начать все сначала, все по-новому и все — вдруг!..»

Стало тоскливо и беспокойно. Хотелось убежать куда-то от одиночества, от пустоты, от самого себя. Василий решил было уйти, но тут же подумал, что сейчас для него Борис — самый близкий человек. Да и самому Борису тоже трудно. Нельзя вот так — взять и уйти. Но как утешить этого милого человека, когда самого словно обокрали?.. Василий сел возле стола, протянул руку к баяну, погладил его прохладную глянцевую поверхность. Подумал о Лене. «А чего достигла она? — И сразу пришел ответ: — Многого. И Катя, и Борис. Все, кто строил гидроузел. Монолит бетона всегда будет напоминать о деле их рук. И — рук Груздева Ильи Петровича тоже».

Наблюдавший за Василием Борис рассеянно улыбнулся.

— Сейчас бы нам с вами чай — в самую пору, — сказал он. — Плитка у нас мощная. Мигом закипит. Ну чего вы заскучали, Василий Иванович?

— Да нет… А вообще-то, не весело. Не знаю, как вам объяснить. Словом, очень хотелось увидеть Лену. Именно сегодня. Был у меня для нее сюрприз.

— Она хорошая, — вкладывая в эти слова все свое уважение к Катиной подруге, проговорил Борис. — Особенная. Моей Катюхе до нее и за жизнь не дотянуться. И как это у нее пошло все наперекосяк? Уж мы-то ее знаем. С какой стороны ни возьми, кругом положительная. Жаль, я ни в какие постройкомы не вхожу и вообще человек тут новый. Иначе вправил бы кое-кому мозги. Оно и сейчас не поздно, только закрутились мы…

— Все у Лены уладилось, — сказал Василий. — Восстановят, как говорится, во всех правах. А вот сказать ей об этом не могу…

— Еще скажете! — Борис достал чашки, сахарницу, тарелку с мелкими бубликами и снова сел к столу, озабоченно потер ладонью худую скуластую щеку и невпопад сказал: — Есть у нас негодные люди. Норина-то вы знали? Поначалу он мне нравился. Веселый, расторопный. Делами, как черт, ворочал. А оказался пустоцвет. Верхушки сшибал. Как говорят: сверху гладко, да в середке гадко. Не мешало бы ему знать, что не всюду поверху пройдешь, где-нибудь и завязнешь.

Задребезжала крышка чайника. Борис выключил плитку и поспешил изменить неладно сложившийся разговор.

— Ну вот и готов чай… Дали нам, между прочим, квартиру с газом. — Борис налил в стаканы кипяток. — Катерину с наследником уже в новые хоромы повезу. Это сейчас у нас ничего нет — ставить некуда. В новой квартире все будет — и мебель, и телевизор. И холодильник — тоже. Подсаживайтесь, Василий Иванович. — Он налил густозаваренный чай. — Жизнь пошла вполне хорошая. Я, Василий Иванович, не могу назвать себя кадровым рабочим, тем более потомственным. До армии на первом курсе музыкального учился. А вот теперь все равно что прилип к месту. Нравится. Как говорят, нашел, что искал. Понимаете? Это здорово, когда так себя чувствуешь.

— Чувствовать себя на своем месте необходимо, — согласился Василий. — А вот училище бросил зря. Обидно на полдороге останавливаться.

— Каких тут полдороги? — возразил повеселевший Борис. — Стройка и есть моя дорога! Одно жалею, что до армии в Касатку не подался. Слыхал ведь о ней, неподалеку жил. А учиться и в техникуме можно. Все у меня будет, как надо, Василий Иванович! Все в русле будет. Давай-ка выпьем еще чайку, — предложил он, берясь за чайник.

«Борис прав, — подумал Василий. — Пора и мне сворачивать в свое русло. Это не поздно никогда — повернуть на свою дорогу».

Василий поднял чашку и взглянул на часы.

— Ого! Засиделись мы с вами, Борис Сергеевич. Спасибо! — Он допил чай и вышел из-за стола. — Лена, наверное, не придет.

— Да, теперь уж навряд ли, — согласился Борис. — Что думает, где ночевать будет? А может, общежитие дали, обещали дать.

Глава двадцать первая

ПОСЛЕДНИЙ СУББОТНИК

Во сне Василий увидел Любу. Она ставила на стол белоснежные, поблескивающие тарелки из сервиза, о котором всегда мечтала, раскладывала возле них ложки, ножи, вилки. И улыбалась, как всегда, подкупающе — полными губами, чуть проступающими ямочками на смуглых щеках и обволакивающим взглядом больших глаз.

— Наконец-то никого нет и мы можем побыть совсем одни. Ты, наверно, устал?

Люба протянула руку, чтобы усадить Василия за стол, растормошить, согнать с его лица равнодушие. Но он отступил на шаг и потом — еще, сжал ручку двери. Ему надо было куда-то бежать — не от Любы, а по какому-то неотложному, очень важному делу. Эта необходимость и заставила Василия проснуться. Он сразу вспомнил о предстоящем субботнике, быстро оделся и вышел на улицу.

Миновав два квартала, Василий повернул за угол, к автобусной остановке. Здесь толпилось много людей. Василий сразу приметил среди них высокорослого сутуловатого человека с седой прядью. Это был Евгений Евгеньевич Коростелев. Он тоже увидел Василия, кивнул, улыбнулся чуть виновато.

— Вы, конечно, на субботник? — спросил Коростелев. — Наши институтские уже там. Я не успел сесть в автобус. Небывалое столпотворение. Все хотят участвовать в этом последнем субботнике. Очень хорошо, что мы встретились. Поедем вместе.

Им достались места на последнем скрипучем и прыгающем сиденье. Василий держался за поручень, чтобы трясло не так сильно, и слушал, что говорил Коростелев.

— Вот так, Василий Иванович. Скоро прибудет государственная комиссия. Загремят оркестры на торжественных вечерах, поздравительные речи. Станция почти готова, но сделано еще не все. Это обычное явление, и чем скорее будут устранены разные мелочи, тем раньше кончаются работы, идущие в убыток. Очень хорошо, что придумали субботник. Прямо-таки молодец Соколков. Развернулся и поднял буквально всех.

Выйдя из автобуса, Василий вместе с людьми, одетыми в ватные телогрейки и брезентовые упругие спецовки, пошел вниз по извилистой бетонной дороге. Вскоре он понял, что все идут к шлюзу, к нижней его голове. «Наверное, будем убирать землю с откосов подходного канала», — подумал Василий и снова увидел Коростелева. Он стоял на берегу и держал две лопаты. Точно такая же, немного виноватая, улыбка была на его лице.

— Вот ваша лопата, — сказал Коростелев и протянул ее так, как воспитанные люди подают за столом вилку или нож, — черенком Василию. «Начнем?» — спросили его глаза, и Василий, ничего не ответив, взял лопату, стал бросать землю.

Они не долго были одни. К ним примыкали все новые люди. Где-то впереди мелькнуло лицо Бориса. Он выпрямился, поприветствовал рукой и начал быстро, как автомат, взмахивать киркой. «Пришли лэповцы, — отметил Василий. — Теперь дело пойдет веселей. Непривычно им, воздушникам, ходить по земле, но какие крепкие ребята».

Рубашка Василия взмокла, пот ел глаза, а он срезал и срезал пласты липкой от дождей земли и, не глядя, откидывал ее за спину. Только изредка косил он глаза на Коростелева и каждый раз отмечал, что Евгений Евгеньевич работает быстрее, не затрачивая при этом больших усилий, с легкостью. И все время улыбается.

Они прошли метров двадцать скоса, оставляя за собой островерхие черные холмики. Василий все-таки не выдержал, распрямился и увидел Катю. Она сидела на одном из таких холмиков. На ее голове был яркий красный платок, а все остальное — телогрейка, брюки, резиновые сапоги — черное.

— Одна забота — работай до пота! — крикнула Катя, сдернув косынку и размахивая ею.

«Как быстро бежит время! — подумал Василий. — Давно ли сидели с Борисом, беспокоились о Кате и вот — она уже здесь; не усидела дома, примчалась, чтобы в этот день быть вместе с людьми».

— Вам знакома эта певунья? — спросил Коростелев, не глядя на Василия. — Могла ведь украсить любые эстрадные подмостки, а сидит здесь на куче земли довольнешенька.

Но Катя уже не сидела. Она крикнула Коростелеву обидные слова: «И жив человек, да помер», — и стала командовать своими подругами, которые волокли перемазанные цементом щиты опалубки, обломки досок и еще какой-то строительный хлам.

— Кучнее, кучнее! Нече разбрасывать! Способней в машину грузить будет.

Голос Кати исчез в грохоте репродуктора. Катя еще открывала рот, показывала руками, как надо класть щиты, но слышно ее теперь не было. Надо всей огромной территорией гидроузла, от нижнего подходного канала до плотины, звучал трескучий металлический голос Тимкина. Он призывал строителей дружно поработать, желал им бодрого настроения.

К Василию и Коростелеву подошел Соколков. Он тяжело дышал. Веснушки на лице растворились в красной испарине. В крепком кулаке, покрытом ершиком золотистых волос, был зажат черенок лопаты, перекинутой через плечо.

— Привет интеллигенции! — поздоровался он и, не пускаясь в разговор, коротко предложил: — Поднажмем!

Он всадил лопату до самого основания в грунт, поплевал на ладони и с азартом принялся за работу. Василий старался не отставать. Он уже не чувствовал усталости. Руки сами, помимо его воли, кидали землю до тех пор, пока кровь не застучала в висках.

Но он очень быстро сообразил, что это звенит оркестр. Клубные музыканты действительно приближались к нескончаемой стреле пирса. Впереди их шел Тимкин. Он останавливался иногда около работающих людей, выкрикивал подбадривающие слова.

Соколков, Коростелев и Василий, опершись на лопаты, весело смотрели на оркестрантов. Марш, который они играли, поднимал настроение. Хотелось снова взяться за работу, сделать еще больше — сколько позволят силы.

Трижды грохнул барабан в рассыпном звоне тарелок. Стало тихо. Музыканты присели на бетонный бортик. Над их головами заструились голубые дымки. Закурил и Василий. Он протянул пачку «Беломора» Коростелеву, но тот отрицательно покачал головой. В его руках появилась красная коробочка сигарет «Фемина», таких, какие обычно курил Норин. Соколков отказался и от папирос, и от сигарет.

— Не надо отравлять воздух, — сказал он. Посмотрел, прищурившись, в сторону музыкантов, подозвал к себе Тимкина. Они оба отошли в сторону, причем Василию показалось, что Соколков отчитывал Тимкина за какую-то промашку.

— Не иначе, — предположил Коростелев, — разъясняет простую истину: меньше слов, а больше дела, и опровергает известное изречение о том, что свита делает короля.

Неожиданно он спросил:

— Вы приняли предложение Соколкова об институте?

— Нет, не принял, — ответил Василий, выдержав сомневающийся взгляд Коростелева.

— Почему?

— Думаю уехать отсюда.

— Куда?

— Может быть, на Нижнюю Каму. А скорее всего, на Зею. Пока не могу сказать точно.

— Вот как! Вообще-то понятно. Мне тоже жаль стройку. Сколько с ней связано!.. И сколько субботников повидал я на своем веку. С мальчишек. Этот для меня последний. «На свете счастья нет, но есть покой и воля», помните?.. Я хочу быть независимым.

— Мне жаль вас.

— Меня? Почему же?

— Ухóдите от настоящей жизни.

— Как смотреть на жизнь. В понимании того, о чем говорите вы, я свое отработал. Как изъяснялись древние: кто может, пусть сделает лучше. Меня теперь уже не ослепляют никакие громкие идеалы.

Василий не сразу сообразил, что ответить, и сказал давно запавшие в голову слова:

— Первый признак посредственности — это неумение удивляться.

Оркестр снова заиграл марш, который слился с гулом самосвалов и электропогрузчиков. По всей длине канала люди бросились к машинам. В кузовы полетели балки, доски, металлолом, разная залежавшаяся рухлядь. Еще звонче стал голос Кати:

— Давай, давай, работухи! Много поту, да мало проку.

— Жми-давай! — с наглой ехидностью крикнул гривастый музыкант, размахивая тарелками. Его отталкивающая внешность запомнилась Василию со дня похорон Груздева. Он был таким же нечесаным, так же дерзко оглядывал девчат и сплевывал сквозь зубы. Когда оркестр умолк, оскорбительная фраза отчетливо долетела до бетонщиц:

— Жми, дави, трудись на ветер! Нече командовать, сама ручки приложи!

Катя повернулась круто:

— Шатун бездельный, не на работу глядишь, а на солнышко. Пошел! — крикнула она уже шоферу.

Василий подгребал землю под лопасти погрузчика, двигаясь вместе с ним вдоль бесконечного гребня рыхлого грунта. Теперь он вплотную приблизился к бетонщицам, и Катя увидела его, заулыбалась, закивала приветливо. Но из репродуктора послышался тревожный голос, и глаза Кати, прозрачные и веселые, словно остекленели, напряглись и уже не смотрели на Василия. Диктор требовал внимания, а потом предоставил слово диспетчеру стройки для важного сообщения.

Василий никак не мог понять, о чем говорил диспетчер. Было ясно одно: создалось аварийное положение на строящемся неподалеку водозаборе. Срочно требовались бетонщики, которые могли бы заполнить блок на верхней отметке. Диспетчер повторял один и тот же текст и настоятельно просил опытного, смелого бетонщика срочно прибыть на площадку водозабора.

— А ну, девчушечки, не мешкайте! — крикнул гривастый парень. — Жим-жим небось. Храбёр трус за печью?

Катя сверкнула глазами, сдвинула брови и быстро пошла к обрыву. Окружающие Василия люди побросали лопаты и торопливо последовали за Катей. Нога в ногу. Василий едва поспевал за всеми. Ноги затекли и едва слушались. Впереди блеснула гладь реки, но тут же потускнела: лохматая, клубящаяся туча кинулась на солнце и скрыла его.

Василий протиснулся между людьми на самую кромку крутизны и увидел серый бастион водозабора. Он поднимался прямо из воды, недалеко от пристанского дебаркадера на старой реке. Стрела плавучего крана, вздернутая высоко вверх, держала наполненную бетоном бадью, но принимать ее было некому. Двое рабочих не могли дотянуться до троса и не решались сделать хотя бы один шаг по гнущимся лесам. Катя была уже у основания башни. Она кинула под ноги рукавицы, но в это время ее отстранила энергичным жестом руки девушка в синем комбинезоне. Ветер, дувший с реки, трепал ее короткие пышные волосы. Девушка наклонилась, подняла рукавицы и ловко полезла по железным скобам, заменявшим лестницу. «Так ведь это же Лена!» — понял вдруг Василий и почувствовал, как сжалась грудь.

Рабочие подхватили Лену под руки, и вот она уже встала, широко поставив ноги, на доски, опоясывающие водозабор. Жестикулируя руками, объяснилась она с бетонщиками, махнула в их сторону и стала осторожно подбираться к бадье.

Все, кто стоял внизу, замерли, а Лена все шла, приставляя одну ногу к другой, не глядя вниз, а только вверх — на бадью. Доски прогибались все больше, и дальние концы их приблизились к железным штырям, вбитым в бетонную стену.

— Пóдмости! Пóдмости! — закричали люди, но Лена коснулась рукой бадьи и направила ее зев в блок. Все облегченно вздохнули, а Василий отыскал глазами гривастого парня, подошел к нему, надвинул кепку на самые его глаза. Но Василию почудилось, что не гривастому парню, не Тарзану надвинул он на глаза кепку, а Коростелеву, Евгению Евгеньевичу Коростелеву, которого нигде не было видно теперь среди людей, взволнованных одним чувством.

Глава двадцать вторая

НАД РЕКОЙ

Соколков еще раз взглянул на жирные буквы заголовка и раздраженно отодвинул газету. «За что обидели Лену?» — так была названа статья, занимавшая треть страницы областной молодежной газеты. «За что? Ясно — незаслуженно, по недоразумению и по нашему недогляду. Говорил же я об этом корреспонденту „Трудовой смены“ и о том, что с Крисановой все улажено, и о выговоре Тимкину, который на заседании парткома объявили, упомянул. А вот — на тебе, взяли и напечатали! По всей области разошлась газета, и все читают теперь эту статью. Но если бы она касалась только нашего самолюбия, наших неприятностей!.. Дело тут совсем в другом — как перенесет сама Крисанова такой откровенный пересказ пережитого ею? Ведь всю ее личную жизнь раскрыли. Да, заступились, называется, за комсомолку. Героиней субботника вывели, а на самом деле — унизили, оскорбили. — Соколков потер пальцами лоб. — Не слишком ли много выпало на долю Крисановой? Надо непременно ее разыскать, сегодня же, поддержать, насколько это возможно…»

Он долго вращал диски телефонов, пробовал соединиться с Леной через коммутатор строящегося комбината, но так ничего и не добился. Никто не знал, где работала Лена, на каком участке. «Надо ехать самому! — решил Соколков. — Сейчас! Но как быть с государственной комиссией? Встреча на вокзале в десять тридцать. Предложено быть лично, вместе с Петуховым…»

Соколков взглянул на часы. Они показывали начало одиннадцатого. Он вызвал машину, вышел на улицу, еще раз посмотрел на часы и сказал шоферу:

— На комбинат!

Как только машина взбежала на пригорок, глазам Соколкова открылась обширная строительная площадь, уходящая по недавней вырубке в глубь мрачного согренного леса. Светлые железобетонные опоры очерчивали границы главного корпуса, а дальше за ним дыбились горы земли, вдоль которых чернели провалы котлованов для фундаментов будущих цехов. Там двигались экскаваторы и самосвалы, а у главного корпуса — вспыхивали лучи электросварки, взмахивали кирками и лопатами люди, принимали плиты конструкций. «Скорее всего, она должна быть здесь», — подумал Соколков и попросил шофера не заезжать в контору, а «крутить» туда, где было больше людей.

Машина скатилась на равнину, и он увидел девушку в ладно подогнанном по фигуре синем комбинезоне. Она тянула трос, за которым послушно, словно ручной, двигался трактор, давая самый медленный задний ход. Девушка подняла руку, и трактор замер на месте. «Так это же Крисанова!» — обрадовался Соколков. А она накинула петлю на валявшуюся возле ног трубу, и трактор поволок эту махину по грудам земли и щебня. Соколков вылез из машины, подошел к Лене. Лицо ее было бледным, сосредоточенным; оно, казалось, стало старше.

— Здравствуйте, Елена Андреевна! Очень удачно вас нашел.

— Здравствуйте, — сухо и, как показалось Соколкову, не совсем приветливо ответила Лена.

— Трудитесь?

— В общем — да, как видите.

— Вы, конечно, читали?

— Читала.

— Да… это надо пережить…

— Переживаю, что делать?

— Но переживать мало, — Соколков попытался перейти на бодрый тон. — Надо каким-то образом реагировать на критику в печати! — И сказал уже серьезно: — Может быть, вам все-таки вернуться на стройку? На днях станцию сдавать будем.

Лена промолчала. «Как же вернуться, если никому в глаза не могу посмотреть?»

— Понимаю, — продолжал Соколков, — это сейчас не легко. Вот что, Елена Андреевна, в жизни бывает всякое, но и преодолеть можно все. Человек обязан преодолеть все. Кому же, как не нам, встречать и радости, и горести разные? Надо быть сильной, иначе куда мы годимся? — Он прошелся по выщербленной земле, круто повернулся к Лене. — Есть разумное предложение. Возглавьте-ка первую партию строителей, уезжающих на восток! Человек тут должен быть серьезный, ответственный…

— Спасибо, Валентин Александрович, — ответила Лена. — Никого и ничего я не хочу возглавлять.

— Но вы же — прирожденный строитель!

Лена вздохнула, опустила ресницы, прочертила носком ботинка круг на земле и посмотрела уставшим взглядом.

— Если можно, помогите получить направление на новую стройку.

— Это полвопроса. А как все-таки насчет того, чтобы возглавить отъезжающих? Проводим со всеми почестями…

— Нет! — сказала Лена. — Спасибо. Я как-нибудь сама.

— Ну, хорошо, — согласился Соколков. Он напряг лоб, перебирая в памяти, что ему предстояло сделать в этот и в следующий дни. — Завтра начнет работу государственная комиссия… дел по горло… Заходите послезавтра.

— Валентин Александрович! Поймите — не могу я оставаться здесь ни на один день. Это не малодушие. Просто не переношу сожаления. А оно будет при каждой встрече с теми, кто меня знает. Единственное, о чем я прошу, — направление на стройку.

— Тогда заходите сегодня. После работы.

— Спасибо! Обязательно приду.

Последние слова Лены заглушил рокот трактора, который деловито приближался к трубам, сминая гусеницами комья земли. Он развернулся и встал. Лена подняла трос и повела за собой вздрагивающую, пышущую жаром машину.

Мысленно Лена была уже там, на берегах далекой реки, где начиналась новая стройка, и в то же время ей казалось, что никогда и никуда отсюда не уедет, будет и завтра, и послезавтра ходить вот по этим знакомым улицам Речного. «Нужно бы на прощание все лучше запомнить — плотину, шлюз, каждый дом, каждую примету города, который вырос на глазах и стал родным. И нужно проститься с Катей. А еще — побывать на могиле у Груздева. И — на крутояре, где росла береза. Вот и все. Больше прощаться не с чем и не с кем… Будет очень хорошо, если удастся ни с кем не повстречаться. Ни с кем из знакомых».

Надеясь на это, Лена нарочно выбирала такой путь, чтобы избежать встреч. Хорошо, что дом Кати стоит на отшибе, на не застроенном пока пустыре. Стоит пересечь пустырь, и она увидит Катю и, наверное, Бориса. Может быть, уговорит их вместе пойти к Груздеву, а там — и к реке…

Дверь квартиры была полуоткрыта. Лена вошла в коридор и увидела Бориса в легкой рабочей куртке и с отверткой в руках.

— Елена Андреевна! Наконец-то пожаловали! — заулыбался Борис. — Каждый день вспоминаем, а ваш и след простыл. Проходите! Всё вот квартиру обихаживаем: то звонок, то замок.

На голос Бориса прибежала Катя. Она кинулась к Лене, обхватила ее за шею, закрыла глаза.

— Ленка! Я думала, ты никогда не придешь. Не простишь меня…

— Что с тобой, Катя? За что прощать?

— Как за что? Как за что?.. Ведь это мы в газету писали. Из-за нас корреспондент приезжал. Я думала — ход делу дадут, и точка. А они все секреты — наружу. Всё повызнали и напечатали. Подвели, выходит, тебя, вот что!

Катя отвернула лицо, скомкала в руке только что выглаженную пеленку и поднесла ее к глазам.

— Брось ты, Катюша! Как будто бы ты — причиной всему. Я ведь прощаться пришла, уезжаю, а все это… перемелется, как ты говорила. Покажи лучше Люсеньку, — входя в комнату, попросила Лена.

— Да вот она, проснулась. Смотри, глаза таращит. — Катя подошла к кроватке-качалке, что стояла посередине комнаты, наклонилась над дочерью. — Ну что зенкаешь? Иди сюда, моя родненькая! — Катя взяла дочь на руки, повернула ее лицом к Лене. — Кто пришел? Кто? Леночка пришла. Тетя Лена. А ты садись, — обратилась она к Лене. — Чаю попьем.

Лена прошла к балкону, посмотрела через открытую дверь.

— Спасибо! Чай пила и… тороплюсь. Я ведь уезжаю сегодня. Понимаешь?

— Как это? Куда? — Катя словно впервые услышала об отъезде подруги. — Не пойму что-то…

— На новую стройку.

— Насовсем?

— Конечно.

— А Касатка? Хочешь бросить нашу Касатку?

— Разве ее бросишь? Она останется со мной. Навсегда. Думаю и тебя с Борисом уговорить. Ведь мечтали когда-то строить и строить, ездить и ездить по новым местам.

— Что ты, Лена? Куда нам теперь? — Она повернулась к Борису, который переоделся и вошел теперь в комнату в свежей голубой рубашке.

— Да, теперь уж — куда? — поддержал он жену. — Ты пеленай ее, пеленай, Катюша. Простудишь.

Оба они принялись укутывать дочь, а Лена смотрела на них умиленно и думала: «Как хорошо все устроилось у Кати! И разве упрекнешь ее в измене их юношеской мечте?»

— В таком случае, — сказала она, — идемте со мной! Хочу вместе с вами прощаться с Касаткой.

— Вот это — другое дело! — охотно согласилась Катя. — И Боря свободен. Можем весь город из конца в конец обойти.

— Город я уже обошла. Дойдем лучше до Груздева и к реке…

— Можно и к реке! Можно и к Груздеву! — приговаривала Катя, завертывая дочь в теплое одеяльце. — Мы — сейчас! Боря, подай-ка мне пальто.

Они вышли из дому, и Катя по привычке повернула за угол, к остановке автобуса, но Лена остановила ее.

— Идемте через пустырь, тут ближе.

— И верно, — согласилась Катя. — Перейдем ложок — и напрямик через кладбище. Цветов там на угоре высыпало! Тьма-тьмущая! Вчера проходила. Насобираем и — на могилку.

Миновав лог, они поднялись на пригорок и пошли по луговой целине, примыкавшей к территории кладбища. Лена поотстала от Кати и Бориса, то и дело сходя с тропки и срывая цветы, белые головки которых пестрели среди зеленой поросли и манили своей свежестью.

До могилы дошли незаметно. Ее широкий прямоугольник просел, чернея на зеленом ковре травы. Лена разбросала на могиле цветы, задумалась. «Чувствует ли Илья Петрович, что стоим мы тут, видит ли подступившую со всех сторон красоту теплого, солнечного дня? Конечно, не видит. И не увидит реку, которую увидим сейчас мы, и ту далекую, необжитую…»

Затянувшееся молчание прервала Катя. Она глубоко вздохнула и сказала тихо:

— Идемте к реке.

— Идем! — с готовностью откликнулся Борис.

И они пошли. Спустились по каменному замшелому оврагу. И стали, зачарованные. В голубом небе чертила замысловатые линии ласточка. Она была радостна и беспокойна: то забиралась в бездонную высь, превращаясь в точку, то спиралями снижалась к воде, едва не касаясь ее. Каждый раз оттуда, с реки, словно на таран, устремлялась она к обрывистому розоватому берегу, с которого, как перегнившие черные веревки, свисали корни стоявшей здесь некогда березы. От самой ее остались теперь лишь влажные опилки, которые желтели бесформенным пятном на прибрежной гальке.

Лена, Катя и Борис медленно пошли вдоль берега, любуясь ясным закатом солнца, дыша воздухом теплым и влажным.

— Весна, считайте, позади, — заговорил Борис. — Скоро лето.

— Первой касатке не верь, — поправила Катя. — Еще ой-ой какие холода могут стукнуть.

— Теперь не стукнут. За этой касатушкой стаи прилетят. Жди тепла и солнца. Верно, Люсенька? — Борис заглянул в лицо дочери, которая спала на руках Кати, отодвинул оползший на лоб кружевной чепчик. — Спит Людмила Борисовна и никакой красоты не видит.

— Разбудишь, — шепнула Катя и отвернулась от Бориса, чтобы не докучал.

— А как считаете вы? — обратился он к Лене. — Разве теперь может отступить весна?

— Не хотелось бы. Довольно этих холодов и буранов. Я — за тепло! И — за все живое. Видите, как зазеленело заречье — и деревья, и луга? Сейчас бы на тот берег!..

— А на тот переедешь — этот краше покажется. — Катя высвободила руку. — Тут ласточки гнезда вьют, на угоре лес вековой, а там город, плотина, шлюз. Жаль, Касатку не могу вам показать. По самой крутизне улочка тянулась…

Катя смолкла. Защемило сердце. Как будто в первый раз посмотрела она на горный берег и в первый раз не увидела на нем цепочки сереньких аккуратных изб, каждая в два, от силы в три, окна. С тесовыми и железными крышами — красными, зелеными, синими. С палисадниками, ветлами да черемухами в них. Вспомнилась мать, похороненная на старом кладбище, которого теперь нет. И отец — в свободной холщовой толстовке, всегда чисто выстиранной, перепоясанной ремешком из такого же материала. Ходил он деловито и степенно, твердо ступая по песчаной пыли, которая глубоким слоем покрывала набережную. И по испеченному на солнце суглинку — так же. Ходил слегка скособочась, левым плечом немного забирая вперед. Голова была чуть приспущена: подбородок к бронзовой, в грубых складках, шее, голубые глаза — прямо и смело. Любил он землю, хозяйство, по-доброму относился к людям. На луга с ним ехать кинешься в телегу — сена подгребет под тебя, армячок подсунет.

Бурка косил назад глазом и бежал ровно, осторожно, без уроса. Никогда из телеги не вывертывал. Бурка, Бурка… Трехгодовалый ребенок. На вечерней зорьке тыкал бархатной мордой в оконце, сам створку открывал, пофыркивал ласково и принимал с руки ломоть хлеба. Давно нет Бурки. И кости его истлели. Родитель же, Леонид. Степанович, не вернулся в дом с войны. Жив человек — не помер, а помер — погнил. И что тут поделаешь: мертвым — покой, а живым — живое. Она вот жива, касаткинская Катюха. В люди вышла, с людьми жизнь здешнюю заново переделала. И кто знает, не начни тут строить гидростанцию, может, и не стала бы она рабочим человеком, крестьянствовала, а все равно не осталась бы последней в деревне. Это уж точно: не было в их роду лежачих камней, под которые вода не течет.

Кате все же жаль было старую Касатку, как до конца жизни бывает жаль человеку невозвратные годы детства. Но зато будут они у других, еще не родившихся людей. Начинается детство у дочурки Люси. На старых, но совсем, других берегах, украшенных руками старших.

— Все хорошо! — продолжала Катя. — Одной березы, нашей недостает. А ведь могла быть — поспеши люди со стройкой. Теперь станция воду регулирует. Выше гальки вода не поднимается, не точит крутояр. Могла стоять.

— Хватит вам о ней слезы лить, — как только мог равнодушно сказал Борис. — Мало разве на свете берез?

— Мало, много ли, а эта наша была, касаткинская. С ней все связано — и старое, и новое. Вся жизнь. И не только наша. От дедов до внуков. Лена вот это понимает, хоть и тоже, как ты, нездешняя. Должно что-то оставаться от старого для людей и в людях — тоже. Доброе, извечное.

— Оно и остается. На этом вся жизнь строится. Ты посмотри лучше, как ласточка дом облюбовывает. И сюда ткнется, и туда. Вольготно, пока одна, да одиноко. Не иначе, ориентир потеряла и посоветоваться не с кем.

Они дошли до башни водозабора. Лена оглядела ее, увидела леса, выщербленную, словно отбитую снарядом, кромку и повернулась к реке.

На розоватом зеркале ее появилась бесшумная, стремительная «ракета». Отражение белоснежного борта переливалось в пологой и гладкой волне.

— Вот она, как лебедь по поднебесью, летит, счастье в дом несет… — затаенно сказала Катя, но, заметив напряженный взгляд Лены, смолкла.

«Ракета» замедлила ход, припала днищем к воде, продвинулась еще несколько метров и коснулась причальной стенки.

— Жаль с Касаткой-то расставаться? Может, все-таки останешься? — спросила Катя. Лена не ответила, и тогда Катя заключила сокрушенно: — Значит, твердо решила. Новую Касатку облюбуешь, новый город строить начнешь, не хуже, поди, Речного.

«Новый город…» — Лена представила себе тихие, нетронутые берега таежной реки. Перед ее взором, сменяя друг друга, являлась знакомые картины единоборства людей со своенравной рекой. Огороженный ржавым шпунтом выступ перемычки вдавался в бурливую стремнину. Горы намывного песка подбирались к нему с другой стороны. Летели в проран глыбы гранита и бетонные призмы.

— А что? — спросила она. — Строить новый город, наверное, желал бы каждый. И у нас с вами еще есть для этого время. — Лена посмотрела на Катю, перевела взгляд на Бориса. В ее глазах отразился прежний задор. — Начнем все сначала. Махнем на новую стройку вместе! Тебе, Катюша, сразу бригадирскую должность дадут!

— На что мне должность? — растерялась Катя. — Работы и тут полно. Вон и Василий Иванович хочет на комбинат податься. Может, лучше ты останешься тут? Еще неизвестно, как там будет, а здесь все знакомо, привычно. И людей, имей в виду, больше хороших, чем плохих. Будь я на твоем месте — ради одного Василия Ивановича осталась бы. Вон как он к тебе! Только и спрашивает каждый раз про твое разлюбезное! А ты!..

Лена мучительно напрягла лоб. «Василий Иванович действительно очень милый, очень хороший… Но как он тогда ушел, увидев свою жену?! Даже не попрощался, не остановил меня, ни одного слова не сказал. Ну и пусть живет себе!»

— Что молчишь?

— А что говорить? Я лично еду. Идем!

Катя стала подниматься по узкой тропке, вытоптанной людьми и размытой ливнями на дне оврага. Она не удержалась, забралась на откос. Яркая шелковистая трава покрывала его, а река казалась отсюда неподвижной, словно завороженной ослепительно-огненными лучами солнца, которые били с того берега через вершины елей. Катя вздохнула всей грудью, оглядела окрашенную голубым и оранжевым речную ширь от самой плотины до терявшейся в низовье, в густом лесу, излучины.

— Красотища-то какая! — крикнула она. — Идите сюда, полюбуйтесь на касаткинский простор!

Лена и Борис свернули с тропки, поднялись на мягкую, гладкую поляну. Катя подбежала к ним, взяла девочку, прижала к груди и снова отдала Борису. Сладко зевнув, Люся открыла круглые, такие же светлые, как у Кати, глаза. Она удивленно смотрела на мир и, видимо, была довольна им.

— Люсенька! — протянув к ней губы, позвала Катя. — Нравится тут? Ну, скажи — нравится? Видишь: солнышко, речка, травка. Сорвать тебе травку? Сейчас.

Она отбежала на несколько шагов, пригнулась к земле. И тут послышался ее взволнованный, полный радости и удивления крик:

— Ой, батюшки! Так ведь это ж березка к небу тянется. Ленка, погляди! Самая настоящая березка. Из того же корня выпрыснула. А может, и раньше росла, да мы не замечали.

Лена подбежала к Кате и увидела тоненький коричневый прутик. Он покачивался на легком вечернем ветру, пружинил и весело трепетал угловатыми клейкими листьями.

— Вот, Люсенька, — беря дочь из рук Бориса, сказала Катя, — наша березка, наша с Ленкой! И твоя, и твоя. Если бы ты знала, как это здорово! Будут еще ласточки лепить гнезда. И Касатка наша до-о-олго будет жить!

Глава двадцать третья

ПУСК

Через оконные стекла, через кирпичные стены беспрепятственно просачивались глухие звуки. Где-то глухо бил барабан, играл духовой оркестр. Прорывающаяся временами звенящая медь была совсем такой, как в голубом пионерском детстве, как в веселый праздник Первомая, — весна и музыка, с самого раннего утра. Василий сразу вспомнил о необычности дня. В город, в каждый дом пришел праздник — люди передавали государству построенный ими гидроузел.

Все устремились к реке, к перегородившей ее плотине, туда, где сверкал на солнце водный простор и от берега до берега трепетали флаги. Пробраться к трибуне, алевшей у подножия козлового крана, Василий не смог. Пришлось довольствоваться бетонированным уступом, который разделял шоссейную и железную дороги, идущие через плотину. Отсюда было видно все: трибуна, на которой толпились руководители стройки и гости, люди, облепившие оба склона земляной насыпи и все подходы к станции. Очертания огромного сооружения стерлись, их серая однотонность, пронизанная сталью и скованная бетоном, расцветилась праздничной одеждой строителей. «Не только для себя строим, — говаривал бывший начальник управления Груздев, — но и для тех, кто будет после нас». Вот и теперь здесь были те, кто жил после него. И наступит время, придут сюда новые люди, еще не родившиеся, которым уже теперь приготовлено в наследство чудо, дающее тепло и свет. Об этом говорил сейчас с трибуны парторг Соколков, и громовые репродукторы далеко окрест разносили его голос. Василий внимательно слушал и одновременно разглядывал тех, кто стоял рядом и поодаль, отыскивая все новые лица строителей, с которыми когда-то вместе работал. Никто не разговаривал, никто не переходил с места на место. Речь Соколкова звучала в полной тишине, и это внимание, и эта настороженность, которую испытывали люди, выражали одно высокое, одно общее чувство гордости за свершенное. Это видел Василий, понимал и ощущал сам. Здесь каждый осознавал себя причастным к большой победе, к празднику. Об этой победе и говорил парторг. Строители уменьшили стоимость работ на миллион рублей. Они сократили сроки пуска.

Радиодинамики четко доносили имена лучших строителей, и Василию очень хотелось, чтобы среди других была названа Лена Крисанова. Она заслужила это, она действительно была в числе тех, кто преодолел все и вынес основную тяжесть строительства, и он услыхал ее имя и так разволновался, как будто повстречался с ней самой. Имя Лены прозвучало над вольным простором реки, над свинцовой гладью моря и отозвалось эхом где-то у левобережной скалы. Василию подумалось: а вдруг Лена где-то здесь, среди этой разноликой толпы? Стоит и слушает простые и в то же время хорошие слова о рабочем человеке.

Митинг закончился. Где-то глубоко в теле станции, скрытые от глаз, вращались турбины. По нависшим над рекою проводам, от опоры к опоре шел незримый ток. Возле трибуны гремел оркестр, а вокруг все ликовало. Люди обнимались, целовались, стискивали руки. Неожиданно мелькнуло смеющееся лицо Кати. Она обхватила за плечи двух подруг, кружила их, выкрикивала что-то веселое и вдруг остановилась, завидев Василия, бросилась к нему.

— Василий Иванович! Радость-то какая! — Она поцеловала его в щеку, затем широко размахнулась по-мужски, с разлету ударила ладонью о его ладонь. — Поздравляю! С пуском! Отработались, а шабашить некогда. Выйду с декретного — на комбинат двину. Уезжать от Касатки-то не хочется.

— Не хочется, — подтвердил Василий. — А вас, как я вижу, тоже поздравить можно.

— Спасибо! — опустив глаза, сказала Катя. — С этим мы справились.

— Девочка или мальчик?

— Люсенька. Заходите, крестным отцом станете. Может, сейчас заглянете? Борька там, в новой квартире, сегодня вместо няньки.

— С удовольствием бы, но надо в институт. А потом, как вы сказали, — тоже двину. На стройку. Я же говорил вам.

— А по-моему, вам это ни к чему. В институте вы нужнее. Вон как вас Лена нахваливала.

При упоминании о Лене Василий одновременно ощутил и радость, и тоску.

— Может быть, вы и правы, — согласился он. — Посмотрим. Одно скажу: стройка для меня — магнит. Идемте. До центра нам по пути.

Когда они вышли на дорогу, ведущую в город, Василий спросил:

— Что слышно о Лене?

— Ни одной весточки. Как в воду канула.

— Мне почему-то все думалось, — сказал Василий, — что она была сегодня здесь, на митинге. Такой день — и без нее…

— Ох, Василий Иванович! Понимаю я вас, ну вот как понимаю! — Катя остановилась и прижала руки к груди. — И мне без Ленки тоскливо. Звала она нас с собой, но как теперь двинешься? — Она посмотрела внимательно на Василия из-под тонких вразлет бровей, улыбнулась загадочно, покачала головой. — Все я понимаю… Ясное дело: ей ведь тоже трудно без вас. Вместе бы вам быть надо, сердцем чувствую!

Весь конец дня Василий думал о словах, сказанных Катей: «Ей ведь тоже трудно без вас…» Почему же тогда она уехала и ничего не сказала ему об этом?

На другой день за Василием зашел Борис. Они обменялись обычными при встрече вопросами — о самочувствии и о том, как идет жизнь, — и Василий уже согласился пойти в магазин культтоваров, посмотреть приглянувшуюся Борису радиолу, а мысль о неожиданном отъезде Лены вновь и вновь приходила к нему.

— Какой-то не такой вы сегодня, — сказал Борис. — Все равно, что отсутствуете…

— Так, ничего, — ответил Василий. — Сон видел, как всегда сумбурный: сначала Любу, потом Лену… И, представьте, — Коростелева. Снится в последнее время всякая чепуха.

Борис хмыкнул, посмотрел по сторонам и тихо присвистнул.

— А сон-то в руку, Василий Иванович. Поглядите. Ведь это же Коростелев стоит. Во-он, на обрыве. Как памятник. Станцией, знать, любуется. Сматываться вознамерился, а станцию бросать жаль.

В стороне от дороги, на ее крутом изгибе, действительно стоял Коростелев. Он был в светлом прямом плаще, в руке держал шляпу и был столь недвижим, что и в самом деле напоминал памятник.

— Подойдемте, поинтересуемся, о чем он тут раздумывает, — предложил Борис.

— Думы его известны, не будем мешать.

Они повернули за угол и оказались на небольшой площади старого поселка. Дальше плотно стояли новые большие дома, начинался центр города, а здесь, чуть отступая от тротуара и замыкая площадь, вытянулось одноэтажное здание, обшитое досками и оштукатуренное. В нем, с первых и до последних дней стройки, помещались партком и его библиотека.

Два средних окна были распахнуты. Василий увидел плотную фигуру Соколкова, хотел было окликнуть и поздороваться с ним, но передумал: надо сначала выполнить просьбу Бориса и успеть к открытию магазина.

Задержаться им все же пришлось. Позади, взвизгнув тормозами, остановился «газик». Из него вышел Петухов и сразу направился к Василию.

— Вот кого давно не видел! Гамарджоба — здравствуйте, Василий Иванович! Если б сейчас не встретил, все равно бы нашел. Позарез нужны!

Он сунул руку и Борису, назвал ему себя. Борис растерялся и выговорил не сразу:

— Борис… Сергеевич.

— Очень хорошо! Кáрги, как говорят братья-грузины. Куда направились, на субботу глядя?

Василий объяснил: идут покупать радиолу.

— Зачем покупать? — удивился Петухов. — Кому покупать? Сейчас не покупать — продавать надо! Стройка на финише, о другой пора думать. А ну, идемте! Заходите, Василий Иванович, и вы, Борис Сергеевич. Потолкуем вместе с Соколковым, авось дотолкуемся до чего-нибудь полезного. Прошу!

Петухов пропустил в дверь Василия и Бориса и затопал вслед за ними по деревянному полу коридора.

Соколков ходил в кабинете между беспорядочно стоявшими стульями, на которых лежали стопки книг и папок для бумаг. Увидев вошедших, он бросил потухшую папиросу в урну и заулыбался, как всегда широко и радушно.

— Вот это компания! Сбрасывайте свои доспехи, рассаживайтесь. Если не ошибаюсь, лэповец? — обратился он к Борису. — Как же, как же, встречались. Не в такую, само собой, весеннюю благодать. Вьюжило, помню, примораживало. Зато запомнилось крепче. Лэповцы нас не подводили никогда.

— Не подводили, а вот теперь подводят, — хитро прищурясь, вставил Петухов. — Еще как! Мы собираем костяк лучших рабочих на новую стройку, а вот эти белоручки радиолами обзаводятся, оседло жить хотят. Как ты смотришь, Валентин Александрович, порядок это?

— Так ведь вольному — воля, — развел руками Соколков. — Да и не приглашали их, видно, по-настоящему.

— Особое приглашение требуется?! А кто вот эту девушку приглашал? Она уже там бригаду сколотила, скоро первый бетон класть будет.

Петухов достал из бокового кармана сложенную вчетверо бумагу, расправил ее. Василий насторожился, возникшее вдруг предчувствие подсказало ему, что девушка, о которой шла речь, была — Леной. И в своем предположении он не ошибся.

— Сама приехала, — горячо продолжал Петухов. — Без приглашения, инкогнито, можно сказать. Вы знаете, сколько я бился, чтобы получить эту бумагу?.. А кто ее, думаете, подписал? Лучшая наша бетонщица Лена Крисанова. Какой заводилой тут была, а там — как будто подменили. Не буду, говорит, писать никакого обращения. Не хочу и все! Спрашиваю, почему? Молчит, как воды в рот набрала. Еле убедил. И вот — пожалуйста: обращение ко всем девушкам Речного, ко всему рабочему люду. Всех своих подруг неоседлых призывает строить новую ГЭС. Это же, черт побери, здорово! Возьми, Валентин Александрович, — он протянул бумагу Соколкову, — опубликуй в многотиражке. Только не тяни: бетонщицы нужны уже сейчас. Или тобою овладели местнические интересы? — Петухов повернулся к Василию. — Вы слыхали, Василий Иванович, Валентина-то Александровича в секретари горкома прочат.

Соколков разгладил несколько раз бумагу, пробежал по ней глазами.

— Кадров у нас хватит. Не зря столько лет их воспитывали. Вот и Костров, надеюсь, институт примет, — улыбаясь иронически и глядя на Василия, сказал он.

— Костров? — удивился Петухов. — Костров — институт? Да он же по всему своему призванию — строитель! Ты забыл, как он нас выручил в год большого бетона? И — потом, и — совсем недавно. Без него мы бы до сих пор блоки забивали. Его стерженьки кубы экономили, деньги, время!.. Нет, Кострова я забираю с собой. Зря он тогда с арматурного сбежал. Хватит наскоком жить — то тут, то там. Будет арматурное хозяйство разворачивать у нас, на востоке. Как?..

Он посмотрел черными жгучими глазами на Василия и увидел, что тот не собирается возражать, наоборот, даже обрадован предложением, — и заговорил спокойно, уже без кавказского акцента:

— Я только что прилетел оттуда, Василий Иванович. Край ну прямо сказочный! Горы кругом — зеленые, синие… Леса… А внизу петляет река. Не чета, конечно, нашей, поуже, но и посерьезнее нравом той, закавказской, где мы с Ильей Петровичем шесть лет оттрубили. Там она хотя и рычала тысячью барсов, но все же мелководнее была. Словом, интересная будет стройка. Проект — оригинальнейший и опять — нашего друга Весенина. Да… — помолчал он секунду. — Мечтал с Весениным еще раз поработать Груздев. Именно на востоке хотел последнюю свою станцию поставить. Мечтал…

Петухов внезапно сник, крепкие плечи его опустились. Он тяжело вздохнул и задумался.

— Так вот и живем, — сказал сам себе и потянулся к черной кожаной папке. Он бережно достал из нее небольшой лист ватмана, положил его на стол перед Соколковым. — Вот, Валентин Александрович, мой проект. Как и думали с тобой, обелиск сделаем из бетона. Из самого стойкого — как плиты водобоя. Стерженьки поставим костровские. Сварим каркас. И будет стоять наш памятник вечно.

Он повернул чертеж так, чтобы его было видно Василию и Борису, и показал пальцем на основание эскиза.

— Здесь, в квадрате, высечем слова: «Илье Груздеву — основателю города Речного».

Некоторое время все молчали. Соколков взял ватман, придвинул к себе, нащупал пальцами лежавший на столе карандаш.

— Если не возражаете, — сказал он, — добавим одно слово, в самом начале: «Коммунисту Илье Груздеву…»

— Возражений нет, — согласился Петухов, — именно коммунисту… Вот так… — Петухов поднялся и, заложив руки за спину, под полами пиджака, стал прохаживаться от стены к стене.

— Стало быть, бросаешь этот барак, переезжаешь на новые квартиры? Что ж, пора… Пора и горкому в городе быть, и исполкому. А нам — новую Касатку поднимать, новый город. Надеюсь, и Борис Сергеевич не отстанет в этом деле? — спросил он, остановившись возле Бориса и весело взглянув на него.

— Я бы с удовольствием…

— Что же мешает?

— Так ведь и здесь кому-то работать надо. Комбинат строить. А как построим, работать на нем. У меня Екатерина Леонидовна все наперед расписала. Касаткинская она и ни на шаг отсюда отрываться не хочет. Опять же — квартиру обживаем. Первая она у нас, хочется, чтобы все подомовитее было.

— Верно, верно, — проговорил Петухов, — кому-то и здесь работать надо. Такое время — только успевай везде и всюду. Ну, а с вами, Василий Иванович, считаю, договорились. Прощайтесь с нашим Речным и — в дорогу.

…Поздним вечером, после того как Василий распрощался с Борисом и Катей, вместе с ними оценив все достоинства купленной радиолы, он пришел к водохранилищу, поднялся на стрелу пирса и долго смотрел на переливы огней в неспокойной, хлюпающей воде и на те огни, которые опоясывали плотину, а дальше — соединялись с четко обрисованными квадратами городских кварталов и где-то на юго-западе, над строящимися корпусами комбината, сливались в сплошное море электрического света.

Василий не мог оторвать взгляда от этого великолепия. Казалось, так было всегда, испокон веков, но — он знал — все это пришло совсем недавно через тяжелый труд, через преодоление бесконечно возникающих сложностей, усталости, невзгод и радостей, которые тоже надо было уметь преодолеть, чтобы наверняка прийти к цели. Он прикрыл глаза и представил себе другие реки. Светом им служили пока лишь звезды и одиноко горящие костры. Брезент палаток был кровом для тех, кто отважился на такой же подвиг, какой был совершен здесь. И где-то среди этих отважных, настойчивых, все могущих и все умеющих людей строит сейчас новую жизнь, новый город Лена. Так же блестят задором ее большие серые глаза. Так же кричит она, взмахивая рукавицей: «Майна! Вира!» И так же тяжело стекает в свежесколоченный тесовый блок на стальные пики арматуры вязкий бетон. Так же, как на этих берегах, когда Василий впервые увидел стройку.

Content

Вагнер Николай Николаевич Преодоление

Н. Вагнер ПРЕОДОЛЕНИЕ Роман

Глава первая КАСАТКА

Глава вторая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава третья СНОВА В РЕЧНОМ

Глава четвертая ВСТРЕЧА

Глава пятая РАЗНОГЛАСИЯ

Глава шестая ПЕРЕМЫЧКА

Глава седьмая ПРИЕМ

Глава восьмая НА ЕЛИНСКОЙ

Глава девятая СВАДЬБА

Глава десятая ЭКЗАМЕН

Глава одиннадцатая НОВОСЕЛЬЕ

Глава двенадцатая ГОСТЬЯ ИЗ РАЗЪЕЗДА

Глава тринадцатая КАЖДЫЙ ЧАС

Глава четырнадцатая В ПАРТКОМЕ

Глава пятнадцатая РАЗГОВОР В «ВОЛНЕ»

Глава шестнадцатая УХОД

Глава семнадцатая ВСЯ ЖИЗНЬ

Глава восемнадцатая ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

Глава девятнадцатая ПЕСНЯ

Глава двадцатая ПЕРЕМЕНЫ

Глава двадцать первая ПОСЛЕДНИЙ СУББОТНИК

Глава двадцать вторая НАД РЕКОЙ

Глава двадцать третья ПУСК