Сергей Скрипаль, Геннадий Рытченко

Счастливчик

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ЦЫГАНКА

Теперь я знаю, почему молоденькая цыганка на осенней привокзальной площади Армавира как–то неловко отодвинула, почти отбросила мою ладонь от себя, несмотря на мятый рубль, обещанный ей за гадание. Вокруг гоготали, громко переговаривались, толпились такие же призывники, как и я, взъерошенные, хоть и стриженные накороть, возбуждённые и неестественно весёлые. Цыганка долгое время крутилась в толпе будущих солдат, переходила от одного к другому, профессионально выуживала деньги и весело предсказывала парням их близкую и далёкую судьбу. Когда я протянул ей руку, в её чёрных глазах мгновенно пробежала серая рябь. Девчонка отшатнулась и, перешагивая через рюкзаки и чемоданы, торопливо ушла в вокзал. Я так и стоял с зажатым в ладони рублём, не зная, как реагировать. Парни хлопали меня по плечам, шутили, а потом затащили в кафе.

………………………………………………………………………

Интересно, почему именно сейчас глаза той цыганки всплыли в памяти. Прошёл целый год после проводов в армию, долгой и нудной езды в воинском эшелоне, где пили все беспробудно и отчаянно, с песнями и бешеными танцами, напоминавшими лезгинку и гопак, на станциях. Начальник эшелона запретил выходить из вагонов, но проводники, щедро оплаченные за поставку водки, не сильно сопротивлялись уговорам парней и открывали двери. После более жёсткого распоряжения начальника у выходов стоял караул из таких же пьяных, как и мы, сержантов и офицеров. С ними было сложнее договориться. В соседнем от нас вагоне везли горячий народ из республик Северного Кавказа. Недолго думая, они высадили несколько стёкол и всё равно плясали странный танец на перронах, вводя в ужас вокзальных начальников и пассажиров.…

…Меня зовут Илья Глазунов. Нет, нет, никакого отношения к великому художнику я не имею. Так сложилось. Хотя, по– видимому, если бы Бог дал мне хоть малейший дар рисования, я бы писал величественные полотна с горами, пустынями, рассветами и закатами, озёрами и бурными реками, днями и ночами, лицами и глазами, подобными тем самым цыганским, что западали в душу с первого взгляда, и любоваться этим можно было бы часами, но не всегда удавалось….

Как я уже сказал, никакого родства с известным художником у меня нет, хотя, по утверждению некоторых философов, все люди – братья. Так вот, один из этих братьев и всадил в мою грудь с невероятно близкого расстояния с десяток горячих акэ-эмовских пуль. Я сразу понял, странно, почти без сожаления, что если бы я и не снял осточертевший бронежилет, то всё равно не спасся бы от ревущей очереди.

Я знаю, что будет дальше. Пока не закончится бой, буду лежать возле дувала. Мимо пробегут ребята из моего взвода. Остановиться у них не будет времени, поскольку духи всерьёз решили выбить нас из этого кишлака. Вряд ли им это удастся. Парни наши разъярены потерями и предательством старейшин, которые неделю назад с поклонами и заверениями в вечной дружбе взяли несколько бочек керосина и консервы в ящиках в обмен на условие, что их кишлак теперь «договорный» и стрелять из него не будут. Что-то не спеклось, видать….

Вчера мы вошли сюда, как только спустились с гор после поиска, потные, грязные, взвинченные бесполезностью недельного рейда и глупыми потерями двух ребят. Одного снял снайпер, как только он выглянул из-за гребня скалы, а другой сорвался в пропасть и долго кричал в полёте. Мы с наслаждением мылись холодной водой из колодца, пили студёную воду до ломоты в зубах, я даже успел простирнуть свою хэбэшку и, когда она высохла, с удовольствием влез в уже ветхую, но приятно пахнущую чистотой материю. Недолго пришлось радоваться.… Перед рассветом духи атаковали. Мы отбились. Они атаковали ещё раз, уже посерьёзней, но мы успели вызвать «вертушки»….

Потом настала тишина.

Я курил в тени дувала. Ветерок приятно обдувал. Вот и подумалось, что неплохо было бы обсушить гимнастёрку на ветру. Снял бронежилет, уселся на него и расстегнул куртку. Даже задрёмывать стал, так меня разморило. Шорох за поворотом дувала только чуть встревожил меня. Сквозь ленивую одурь я предположил, что кто-то из наших идёт, но всё же отогнал дрёму и встал.… Тут-то в меня и всадил очередь мой философский брат….

Теперь я лежу в пыли под стеной дувала. Когда меня подберут и кто, не знаю. Если духи, то непременно отрубят голову, гениталии, вспорют живот, а потом, может, быть подбросят в расположение наших частей, а может, просто выбросят на потеху шакалам и прочей нечисти.

Если наши, то долго будут ждать вертолёт, загрузят в него, отвезут в часть, а там закупорят в цинк и – домой.… Дай бог, чтоб хоть так!

Что будет дома, я тоже знаю. Плач и слёзы, проклятия и стенания, потом молчание и неизбывное горе на всю жизнь маме и папе.

Я вас люблю, дорогие мои!

И всё же странно, почему в последний миг я увидел те самые чёрные цыганские глаза?!

Глава 1. «НЕВДАЛЫЙ»

Задиристый, белобрысый, маленького роста Игорь был первым забиякой и драчуном во всей школе. Стонали учителя, завуч, директор, побитые и униженные ученики. Усталая мать Матрена Карповна, старая, седая, неграмотная уборщица в школе только и слышала от педагогических работников: «А ваш...», «А Игорь...», при этом она съеживалась, становилась еще меньше ростом и худенькой ладошкой прикладывалась к сердцу. Директор беспомощно разводил руками. В колонию – мал. Да и драки обычные, мальчишеские, не уголовного характера. Считались с тем, что мать растит Игоря одна, да и уборщицы в дефиците. Тем более что Матрена Карповна, чтобы хоть как-то реабилитировать себя и своего сына, со все большим старанием наводила порядок в школьных туалетах и коридорах, натирая до блеска старые стены и битый кафель с раннего утра до поздней ночи.

Дома Игорь получал нагоняй. Мать, пряча раздрызганные ботинки в шкаф, наказывала домашним арестом и горько вздыхала, хватаясь за больное сердце: «Невдалый, был бы отец, ужо всыпал бы ума через задницу. Сладу с тобой никакого! Вот вышибут из школы дурака, куда пойдешь?!» – и тихонько плакала при этом.

– А чо? В ПТУ, пойду, ясное дело, – зыркая исподлобья глазами, огрызался Игорь.

Дожидался того момента, когда мать уйдет на кухню или на рынок за жалкими продуктами, своим, давно уже подобранным ключом открывая шкаф, доставал ботинки и мчался на улицу к дружкам, с которыми и покурить, и подраться, и деньжат у киношки «Октябрь» у тех, кто потрусливей, натрясти.

В ПТУ.... Как светлого дня ждали, когда закончит он восьмой класс. Все сделали для того, чтобы не остался в девятом, к тому же и на второй год оставался дважды: в пятом и седьмом.

На одногодичном обучении в ПТУ Игорь развернулся во всей полноте своей натуры. Теперь уже стонали мастера, весь курс, район, в котором находилось ПТУ, и появилась непременная спутница – финка в рукаве засаленного пиджака. Игорь изменил внешность: оброс длинными волосами, стал носить широченные клеши, украшенные по вырезам разноцветными маленькими лампочками, включающимися вечером от батарейки в кармане. Стал выпивать – когда сколько. «Под настроение, – как он сам говорил. – А чо?».

Однажды случилась страшная драка с соседним ПТУ.

...До суда дело не дошло. Военный комиссар в разговоре со следователем пообещал через неделю забрать пацана по призыву и посодействовать тому, чтобы попал Игорь в самую горячую точку...

– Невдалый, – горько плакала Матрена Карповна. – Не посадили, так ведь убьют дурака-то, достукался, дубина!.. – и нежно гладила сухими пальцами затылок с непокорными коротко остриженными волосами.

– А чо! – вскидывался Игорь. – И в тюрьме люди сидят. А в Афгане дак вообще – орден заработаю, в люди выбьюсь, небось все и простят.

...Связанному Игорю не выкололи глаза. Он видел, как духи, радостно гогоча, подбадривали выкриками молодого, лет шестнадцати мальчишку, когда он отрезал Шурке Сычеву половой орган и ему же, еще живому, засовывал его в разжатый тем же кинжалом рот, полный крови и каши из битых зубов. Потом самый старший из банды, взявшей в тяжелом бою блокпост, притащил ржавую двуручную пилу, перепилившую многие кубы сушняка и досок в зимние холода, что согревали наших солдат, вырываясь ясными языками огня из тесной буржуйки.

– Сожгут, суки! – подумалось Игорю, – вот щас, дров напилят и сожгут к ... матери, – и прикрыл истерзанные увиденным глаза.

Но нет, не собирались духи ни пилить, ни тратить столь драгоценное для Афганистана топливо. Они, начиная с линии ягодиц, распилили на две части извивающегося под навалившимися на него горячими вражьими телами Гришу Скобина. Стонали мученической смертью погибавшие ребята, потихоньку с ума сходил все видевший, крепко связанный за локти, обгадившийся от ужаса Игорь.

Из обрывочных знаний афганского языка да по ломаному русскому догадывался Игорь сквозь горячечный красный гул, что обращается этот гадский голос к нему:

– Смотри, шурави, смотри внимательно, расскажешь, что видел. Аллах тебя выбрал, живой останешься, всем расскажешь, что видел. Скажи, чтобы убирались с нашей земли, другим – страшнее смерть сделаем. Не мы, так наши дети! – и духи при этом, горделиво цокая языками, тыкали пальцами в молодого парня, чудовищно окровавленного, с широкой улыбкой. На груди молодого духа висело два ожерелья. Одно цветного бисера, видимо, надетое на шею матерью «На удачу, бей неверных!» – другое... другое... На другом были нанизаны, как сушеные грибы, уши. Человеческие уши. И не было секрета чьи, потому что в ожерелье тут же были добавлены новые, сочащиеся кровавыми бисеринками.

Вдалеке уже раздавалось раздраженное тарахтенье «вертушек», запоздало пришедших на помощь вырезанному блокпосту в приграничном с Пакистаном кишлачке. Мощно рвались на окраинах погибающего селения первые снаряды – НУРСы, когда молодой душман наклонился над Игорем, разрывая на нем штаны для бесчестья мужского, для надругательства. Ярко взметнулся разрыв за близким дувалом, как раз тогда, когда Игорь нащупал за спиной у края бетона блокпоста невесть откуда попавшую туда гранату и сжал ее слабой обескровленной рукой. Дух, торопясь завершить дело, чтобы успеть за уходившими старшими товарищами, наклонился опять над Игорем, и цветной бисер и сушеные раковины ушей ткнулись солдату в лицо, и, резко развернувшись всем телом на месте, ударил Игорь слабой рукой с гранатой прямо в висок афганскому мальчишке, разом обмякшему и обнявшему шурави. Игорь еще успел дернуть кольцо и швырнуть в спины духов, но подвела неловкость стянутых локтей, да мешавшее тело то ли убитого, то ли без сознания лежавшего на нем. Упала спасительная граната рядом с ногами Игоря... Взрыв... Забытье...

Обе ноги и левую руку отняли в госпитале. Долго проходил курс реабилитации и привыкания к новому способу передвижения – на красивом, блестящем никелем кресле с маленьким электрическим моторчиком, включая пальцами рычажки на правом подлокотнике из мягкой кожи.

Чин чином доставили к матери, наградили обещанным орденом Красной Звезды за солдатский подвиг и... забыли. Да ладно только о нем, об Игоре, забыли. Наверное, в спешке забыли оставить ему то замечательное заграничное чудо с блестящими колесами. Теперь Игорь передвигался на тележке, что притащила соседка – тетка Марья, раньше отчаянно ругавшая соседского мальчишку за его проделки и проказы. Теперь же она, потихонечку причитавшая и плачущая, достала из глубин кладовки и притащила наследство, оставшееся от мужа, забулдыги и пьяницы, железнодорожника Степана, давно уже умершего, – деревянную тележку. Обучался Игорь ремнями пристегивать култышки ног и с помощью деревянного «утюжка» отталкиваться от ставшей вдруг близкой земли. Вся сложность была еще в том, что управляться нужно было одной рукой, перебрасывая руку то влево, то вправо, делая при этом одинаковой силы толчки, чтобы не юлить, не дергаться по асфальту, а ехать «прилично», ровно.

На два-три вечера приглашали в родную школу пионеры. Но Игорь, начиная рассказывать, за что получил орден, волновался, впадал в истерику и невменяемо кричал в торжественный зал, потрясая истертым «утюжком»:

– Вы... Вас... Долг, вашу мать...

И приглашения прекратились, тем более что в последний раз в школе Игорь запустил в портрет Горбачева «утюжком», прорвав его наискосок, чем вызвал неслыханный переполох в маленьком городке и скандал в райкоме своими словами, обращенными к очередному генсеку:

– Может быть, и ты меня туда не посылал?..

Металась почерневшая от горя мать, выручающая, забирающая сына из вытрезвителя:

– Невдалый, опять дел натворил...

– А чо! Я ветеран, заслужил!

Игорь опускался и спивался.

Тихо сидя на своей тележке, ждал в углу пивной, пока оставят на столах недопитые кружки, подкатывал ловко к столикам и сливал недопитки в одну. Бывало, какой жальчивый мужик наливал стакан портюхи, бывало, и водка перепадала. Насосавшись, вкривь и вкось, словом «неприлично», как он сам называл свою пьяную «походку», катился Игорь по тротуару и громким треснувшим голосом орал:

– На два отрезка разрезал жизнь мою холодной острой бритвой Гиндукуш..., – или еще чаще:

– Батальонная разведка, мы без дел скучаем редко,

Что ни день, то снова поиск, снова бо-о-о-о-й...

Его не трогали – калека. Лишь сочувственно смотрели вслед. Дома мать отстегивала его бесчувственное тело, легко поднимала укороченного своего ребенка и, плача, укачивала его на коленях, сидя на старой металлической кровати.

Вызывающий отвращение и брезгливость видом и запахом Игорь перекочевал на железнодорожный вокзал. Собирал бутылки, опять же допивал из них, сдавал приемщику со служебного входа, для скорости не по двенадцать, а по десять копеек, покупал дешевое вино и напивался, глуша, заливая страшную, не утихающую боль души, притупляя картину пыток, сотворенных над его товарищами и над ним, вечно стоящую перед глазами.

Если день был удачным, хмель притуплял, глушил воспоминания. Если охмелеть не удавалось, Игорь не покидал вокзал, пока не получалось «настрелять», выпросить мелочи на «бормотуху».

* * *

...Из подошедшей электрички вывалила «компаха» и, брякая награбленными в ночных вагонах медяками, цепочками и заклепками на кожаных штанах и куртках, направилась к зданию вокзала. Парни были не местные, и для них это было развлечением, полнотой жизни, удальством и ухарством. Молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать, с волосами-гребнями на прыщавых выбритых головах, они никого и ничего не боялись – уверенная в своей силе стая шакалов, которая иногда нападает на льва.

Для Игоря день был неудачным. До самой ночи не удалось захмелеть. Так, жалкие полстакана «Осеннего сада» обломились у Сереги-грузчика. И покатил Игорь навстречу приехавшим парням.

– Эй, молодые! – крикнул он, торопясь догнать уходивших в вокзал парней. – Да погодите, пацаны! – еще громче закричал Игорь.

Они обернулись удивленно и, радостно гогоча, кольцом обступили сидящего на тележке Игоря.

– Гля! – радостно заорал один из них. – Обрубок! – повел глазами на друзей, чувствуют ли весь юмор ситуации. – Он еще и говорить умеет!

Компания заржала. Затлели огоньки папирос, по обезлюдевшему перрону потянулся приторный запах анаши. Игорь жадно сглотнул слюну:

– Пацаны, дайте «косячок», так, «догнаться» разочек по старой памяти! – сквозь пропитое сознание рвалась гордость, но давило его ожидание возможного скорого кайфа.

– Пош-ш-шел ты! – надвинулся на него главарь компании. – Кто тут тебе молодой, а?! Где ты тут, обрубок вонючий, пацанов увидел?

Глубоко затянулся из «штакетины» главарь и, нагнувшись, выпустив струйку маслянистого дыма прямо в лицо Игоря, уже спокойным, но с глубоким глумлением в голосе спросил:

– Мослы-то свои где кинул?

– Там, где ты, ссыкун, был бы тише воды, ниже травы, – все же выплеснулась ярость инвалида.

– Ссыкун, говоришь? Может быть, ты и прав.

– Во, дает! – зашлась в кривляющемся хохоте компания. – А ну, Дюдя, опохмели его!

Главарь ухмыльнулся, не торопясь выпрямился, расстегнул молнию кожаных обтягивающих штанов, и Игорь почувствовал, не сразу поняв, что в лицо бьет вялая струя мерзкой мочи, норовя попасть ему в сжатые губы, в глаза.

– Га-га-га! – разнеслось радостно по ночному перрону.

– Вот ты и «догнался», обрубок! – глумилась кодла. – Не борзей, урод, вежливо разговаривать с людями надо. Чо, мама не учила, что ли?! А то ссыкун, ссыкун...

Главарь, застегнув ширинку, наклонился к Игорю и негромко сказал:

– А теперь вали отсюда, козлина, если вообще когда-нибудь «догоняться» хочешь.

На доли секунды яркой ослепляющей вспышкой, осветившей небольшую площадку в афганских горах, со зверски замученными офицерами и солдатами блокпоста, с твердым шероховатым бетоном под спиной, с ребристой гранатой, зажатой в слабой ладони, полыхнуло Игорю в глаза свесившееся с шеи главаря бисерное ожерелье, повешенное на его шею «для понта», черт его знает, чьей сучьей рукой... На доли секунды... Но этого хватило для того, чтобы Игорь увесистым новеньким «утюжком» сильно двинул подонка в висок.

На допросе у следователя парни, подрастерявшие гонор, дали показания, где, как, каким образом раздобыли бензин. Фотографии заживо сожженного Игоря, подвешенного проволокой через толстую ветку огромного тополя в привокзальной лесополосе за уцелевшую руку, произвели на них сильное впечатление. И все же основную часть вины они пытались переложить на мертвого главаря Дюдю, анашу, неприязнь к бродягам нищим и постоянно подчеркивали свое несовершеннолетие. Когда следователь пытался вызвать в них хоть какие-то человеческие чувства и сказал, что Игорь был искалечен на афганской войне, один из кодлы как-то буднично сказал то, что частенько слышал от других:

– А чо! Мы его туда не посылали!

...Пронзительно-хриплыми волнами плыл над городом голос Розенбаума:

– В Афганистане, в «Черном тюльпане»...

Под скорбное сопровождение тех слов несли короткое изуродованное Афганом и кодлой тело воина-интернационалиста Игоря Мухина в маленьком, несерьезном каком-то, закрытом гробу. Перед гробом несли несколько алых подушечек с наградами, а за гробом, еле передвигая ноги, вцепившись друг в друга птичьими с синими венами руками, шли две пожилые женщины – мать, Матрена Карповна, и соседка, тетка Марья...

Глава 2. ОЧЕРЕДЬ

Хорошо возвращаться домой с войны. Приятно покачивает на рельсах вагон, весело и сладко стучат на стыках колеса: домой, домой, домой! Или еще веселее на отдельных участках: жив-жив. Жив – жив! Хорошо остаться живым, курить сигарету в тамбуре, болтать с попутчиками. Досадно, что особенно рассказать им нечего. Разве что про постоянный страх и жуть, что могут убить, а так... война и война. Что в ней может быть интересного? Это, наверное, есть что рассказать летчикам, танкистам, саперам, а у пехоты почти два года одно и то же. Побежал, упал, перекатился, дал очередь, еще очередь, вскочил, пригнулся, побежал, упал, ну и так далее. Очередь, очередь, очередь – успевай только магазин сменять – и снова очередь, очередь, очередь. В моджахедов, в тебя, в моджахедов, в тебя. Мины, пустыня, скалы. Скалы, пустыня, мины. Писатель, может быть, сумел бы что-то описать. А солдат... Кощунственно звучит, но однообразна война в Афганистане. Побежал, упал, перекатился, очередь, очередь. Ну гранату кинул. Хочется рассказать о войне, а не получается. Попал ты – выполнил боевую задачу – остался жить, кто знает, может, и награду получишь. Попали в тебя – семья получит «груз-200». Нехитрая штука война для солдата. Ее всю можно в десятиминутный разговор пересказать, объяснить. Истрепанные, доведенные до предела нервы – это от желания выжить. Появившаяся в двадцать лет боль в сердце – от переживаний, гибели товарищей, неутоленного чувства мести и незнания, кому ты должен мстить: им ли, духам, или тем, что по другую сторону кремлевской стены. А как?! Вот и тянет струны нервов на холодные, стальные колки острых спиц, изредка, но все чаще вонзающихся в сердце. Раны – от душманской очереди. Настигла, достала очередь за четыре месяца до благословенного дембеля. Ранение серьезное, но не смертельное. Пропороли бок три пули, выпущенные духами из автомата Калашникова. Что ж, хорошее наше оружие. Это уж делать мы научились. Врачи сказали, чуть правее, чуть левее – и наповал уложили бы. Говорят – повезло! Хорошенькое везение. Ранение – это не маминых пирожков пожевать, хотя, с другой стороны, могли убить. Запросто. А как жить-то хочется в двадцать лет! Только вот насчет маминых пирожков придется потерпеть. Продырявленные, сшитые кишки только-только начали подживать, поэтому еще с годик пробавляться кашами, сидеть на диете – так это назвал хирург, оперировавший Бориса и присутствующий на врачебной комиссии, которая комиссовала рядового Суржикова из рядов Советской армии. Потом понемногу можно будет есть и обыкновенную пищу. Никогда не знал Борис, что пища есть мягкая: кефир, сметана, яйцо, масло, каша и грубая или твердая: пироги, борщи, мясо и все остальное столь же грубое, но чертовски вкусное. Так что, если все будет в порядке, года так через три можно будет и шашлычком с винцом побаловаться. Да разве в этом дело?!

Главное – живой!

Главное – домой.

Курить бы поменьше. Тем более врачи запретили. Да очень уж дым сигаретный помогает смягчить волнение. С каждой минутой ближе и ближе, ближе и ближе – в такт колесам – дом, мама, отец. Как там? Что изменилось за два года?

В письмах родители рассказывали, что все хорошо, но как же они могли написать солдату плохие вести?! Из писем другим ребятам из роты Бориса от родных, друзей и девчонок тоже мало что понятно. Горбачев проводит перестройку, все надеются на окончание войны. Да и офицеры толковали о скором выводе войск. Часто в разговорах обсуждали, что сильно изменилась жизнь в Союзе. Кто говорит – в хорошую сторону, кто – в плохую. Непонятно. Вот и попутчики жалуются на трудности. Ладно, разберемся. Солдата, едущего с войны домой, да еще и с медалью «За отвагу» и двумя нашивками на груди: желтой и красной, – разве могут испугать гражданские трудности?!

Крепитесь, родители, ваш помощник едет. Еще сутки – и дома!

Нет, не заснуть. Может, еще сигарету? Все равно не спится. Сердце, правда, разнылось. Ничего, курить можно бросить. Придется.

Еще одна иголочка покалывает, покалывает. Ведь дал же себе слово не вспоминать об этом. Что же такое, не вспоминал, или думал, что забыл обо всем. Эх, Лера, Лера, Валерия! Девчонка с таким именем для их городка – уже редкость. Неожиданно для Бориса сдружились еще в девятом классе, а на выпускном бале вспыхнула любовь. Бессонница, ночные прогулки, нежные слова, отшибающие память поцелуи и, как высшая точка наслаждения друг другом, ночь перед отправкой в армию. Прошло два года, а Борис полностью помнил, ощущал пальцами, губами, всем телом чуть вибрирующую под его ладонью кожу Леры, ее плоский живот, вытянутые бедра, маленькую острую грудь, теплые терпкие губы, безумные горячие слова и неожиданно прохладные упругие ягодицы. Что уж там лукавить, все время помнил, только год назад приказал себе вычеркнуть из памяти заветное. Валерия сама написала, что в институте на вечере познакомилась с молоденьким лейтенантом-моряком и теперь выходит за него замуж. Жить и служить они будут во Владивостоке. Вот так!

Покурим. Врачи в госпитале говорили, что на сытый желудок курение не так вредит, как натощак. Да после еды и кишки не так сильно болят. Неловко из термоса горячую манную кашу наливать и есть. Свиду – здоровенный парень – и манная каша. Смешно!

С попутчиками повезло. Понимают. Пока выходил, в термос масла добавили. Действительно, кашу маслом не испортишь! Вкусно. Добрые люди. Рассказывают, что с продуктами тяжело, а сами наперебой предлагают поесть то, что с собой в дорогу взяли. А узнали, что нельзя, – вот потихоньку масла добавили. А говорили, что со сливочным совсем плохо. Видно, подействовало, что из Афгана, что ранен. Неудобно, но не отбавлять же теперь. Борис смущается, да и люди своей душевности стесняются. На его «спасибо» лишь недоуменно кивнули. Все-таки хороших людей много! А то, что вот на кашах посидеть придется, не страшно. Может, даже и хорошо. На продуктах сэкономим. Вот так родителям и сказать. Отшутиться по поводу развороченного живота. Не хватило Борису духу написать, что же с ним действительно произошло, отписался легким ранением, а почему комиссовали? – так до дембеля ж меньше месяца осталось, что ж государственные денежки переводить на перевоз солдата в даль такую, а потом обратно.

Эх, ладно, сердце сердцем, а все-таки еще сигаретку.

Промелькнули за заплаканным осенним окном тамбура домики. Уютно светятся в окнах огоньки. Из поезда все кажется игрушечным: и деревья, и мосты. Даже города, когда проезжаешь, многоэтажки, стоящие неподалеку, как ненастоящие. Вот эта, что сейчас промелькнула, как две капли воды похожа на его родной дом.

А эти полустанки! Какая прелесть! Жизнь бьет ключом! Уютные такие, родные. Как велика земля, какие разные люди. После уже ставшего привычным Востока, пестрого и шумного, но такого враждебного, живущего своими традициями, непонятными обычаями, как приятно видеть Родину. Все понятно. Станционные смотрители, здания вокзалов, с их толкотней и суетой, подвыпившими носильщиками и строгой дорожной милицией. Если остановка пять-десять минут, а то и все пятнадцать-двадцать, сколько удовольствия можно получить на одних только привокзальных базарчиках! Пройти, прицениться, повдыхать вкусные запахи вареной картошки, обильно политой пережаренным салом с луком, соленых крепких огурчиков с прилипшими к ним листочкам смородины, маринованных грибков, заманчиво поблескивающих из банок, сильно просоленной рыбы, истекающей жирком в газетных листах. Кое-где мужики успевают разжиться самогоном или дешевым вином, и в вагоне начинается небольшое пиршество. Люди угощают друг друга, словно торопятся растратить за время дороги все доброе, что в них есть и что глубоко спрятано в большинстве из них в повседневной, серой жизни.

Борис с удовольствием бродил по рядам импровизированного базарчика, молча осматривал кулинарные прелести русской земли, едва слышно вздыхал и уходил в вагон. Даже если и мог бы употреблять все эти забытые разности, то купить-то все равно не на что было. В кармане тоненькой пачечкой сжались чеки, а с дембельского червонца, что положен по истечению срока службы, здорово не разгуляешься. Хорошо еще в Ташкенте обменял сколько-то чеков, чтобы доплатить за билет в плацкартном вагоне. Проезд солдату до места службы и домой положен бесплатный, но только в общем вагоне. Да и поехал бы в общем, только побоялся, что в толчее той можно повредить раненый живот. Так и ехал. В ресторане договорился с сердобольной старушкой-посудомойщицой, и та за его дембельский червонец варила ему раз в сутки жиденькую манную кашу.

На одной из станций в здании вокзала Борис накупил на оставшийся полтинник газет и теперь читал их взахлеб, пытаясь проникнуться, понять новую жизнь. Со всех страниц в лицо ему кричало какое-то, вроде бы и старое, но все же новое слово «перестройка», рядом – Горбачев. А что это такое, никак не мог понять из скользких газетных статей. Вроде бы даже смело написано, какой-то хозрасчет, безалкогольные свадьбы, кооперативные кафе, но что к чему совершенно не понятно. Вот и об Афгане. Не, об этом лучше не надо. Чувствуется одно, что кругом проблемы, проблемы, проблемы... Но сдвиг какой-то произошел. Лишь бы не по фазе. Борис улыбнулся, вспомнив любимую присказку командира роты. Итак, сдвиг произошел. Теперь-то уж точно страна заживет богато и счастливо. Ты смотри, фермеры появились, готовы страну накормить своим трудом. Ух ты, какие перемены! Пока в газетах, потом и в жизни.

Отношения с Америкой потеплели, смягчились. Видимо, и правда, скоро войска из Афгана выведут. Ох, скорее бы! Сколько ребят еще могут погибнуть или, наоборот, могут быть спасены! За последний год потери, потери и потери, конца и краю им не видать. Сколько горя в семьях! Какие ребята гибнут! Да и искалеченных молодых парней в Союз вернулось несчитано-немеряно. Как и кто они теперь?

Восемнадцать – двадцать лет. Могли бы трудиться, семьи создавать, детишек сколько появилось бы! И опять сердце стукнуло болезненно – эх, Лера, Лера, Валерия! Темнеет за окном. И теперь вроде и не окно это, а зеркало. Ой, на себя лучше не смотреть, за дорогу оброс сильно, да и бриться нечем.

Поезд устало подтянулся к перрону и, протяжно фыркнув, остановился. Борис подхватил свой вещмешок, перекинул через руку шинель, тепло попрощался с попутчиками, прикрыл локтем живот, чтобы не толкнули в кипении людей, вышел из вагона и пошел через здание вокзала к остановке автобуса.

Изменился город. Стал не такой зеленый, может быть, из-за осени, и грязный какой-то. Все равно – яркий и родной. Люди красивые А девчонок сколько! Во, цветник! Учащенно забилось сердце, заколотилось, натыкаясь на острые иголочки. Перехватило дыхание от прилива радости. Жив! Дома!

Здравствуй, мама! Здравствуй, папа! Наконец-то добрался! Поседели-то как! Морщин прибавилось. Ну, не плачьте, мам, все будет хорошо. Па, ну скажи ты ей!

Уже за первую неделю Борис стал приходить в себя. Отоспался, повидался с друзьями. Говорили, наговориться не могли. Обо всем. Все новости перебрали. Кто из одноклассников куда попал, чем занят. Какие события произошли. Конечно, говорили о войне. Но больше как о службе в армии, чем о том, что было на самом деле. Порассуждали.

– Помнишь, Боря, на классных часах учитель говорил, что не может быть хорошего без плохого, – горячился заводной «философ» Юрка Бабич – третейский судья всех школьных недоразумений. – Не может быть только один цвет. Будет ночь – будет день. Не может быть только одно зло! Обязательно должно быть добро.

Юрка успокаивался, замечая, что собеседники прислушиваются к нему, закуривал и продолжал развивать свою мысль:

– Ранили тебя, Борька, – плохо, конечно, но ведь ты уже дома. Не ранили бы – еще полгода в Афгане, могли бы и убить. Вот и выходит парадокс. Душманская очередь жизнь тебе спасла!

– Черт! А выходит, что так, – соглашался Борис.

На душе было светло и радостно. В приемной комиссии института приняли его документы на подготовительный факультет. Занятия там начинались в декабре. Сейчас только конец октября. Устроился на временную работу в бригаду отца, даже станок токарный его же дали, на котором до армии успел поработать.

Но и еще не поэтому сладко ныло сердце. Получил вчера письмо от Леры, Леры, Валерии. Не срослось, не сложилось у нее с моряком, вот и едет домой, а Борису кажется, что к нему. Но письмо-то прислала. Значит, и к нему тоже.

– Борюшка, сынок, что-то приболела я. Приготовить приготовила, хотела уже и стол накрывать, а масла нет. В магазин хотела пойти, да что-то ноги отказывают. В очереди мне не выстоять, – просительно смотрела мать на сына. Может, ты сходишь? Как себя чувствуешь, сынок?

Очередь была огромная, страшная, серая, хмурая и злобная, как пыльная извилистая дорога в Афганистане. Борис присвистнул. Часа три стоять. За чем очередь? За чем, за чем! За маслом! А вот рядом – люди ждут, когда колбасу привезут. Дальше там, видишь, народ за водку бьется. Борис прикинул, нет, уходить нельзя, место займут.

Через час ожидания заныли ноги, запекло в боку. Отойти покурить? Только недалеко и ненадолго. Вроде бы уже машину разгружают. Сколько? А черт его знает! Если в пачках, то через полчасика начнут продавать. Если на развес – то через час, а то и поболе. Скажи спасибо, что вообще привезли!

Опять курить? Да что тебе не стоится! Мы уже в возрасте, стоим, а тебя, молодого, ноги не держат. Молодежь такая дохлая пошла! Меньше бы курил. Да. Работать не хотят, шляются по городу. Стой, не дергайся. Мы тут с утра стоим – и ничего. А тут, смотрите, только подошел – и сразу хочет!

Словно искра попала в пороховой погреб. Перекошенные злобой лица, гневные несправедливые слова о молодых. Шел бы работать! На заводах рабочим дают по килограмму масла на месяц. Не нравится, не стой! Ишь, какие! Да все без очереди норовят. Наглые.

Объяснять? Рассказывать о ранении? О том, что от захлестнувшей волны негодования сердце начало пощипывать стальными кусачками? Нет.

Уйти? Глупо. Тем более вот уже и продавать начали. Ох! Очередь сломалась, смялась, скомкалась в единую потно-багровую кучу. Стадо разъяренных зверей без единой капли разума в глазах. С ревом, криками, матом. Ах! Притиснули к самому прилавку. Был последним, стал одним из первых. Но больно как печет в боку, больно как! Ладно, купить – и быстро домой. А, вот в чем дело! Привезли гораздо меньше, чем ожидалось. Хватит немногим, вот остальные и поперли. Обидно, если не достанется. Да и есть тогда что? У продавщицы только в лице и осталось что-то человеческое. Стыдно, но что делать?

– Девушка! Мне только пачку. У меня под расчет, – потной ладонью протянул Борис мятые деньги и талон на масло. – Мне нельзя не купить. Я ранен в Афгане, мне надо...

О-о-о! Как заревели! Боже! Что кричат-то! Да нет, вы то не посылали. …Где бы это я рожу наел? Лоб здоровенный? Хам? Да как же без очереди? Очереди-то нет! Ударили? Кто это в спину так больно двинул? Сколько злобы! Скорее, скорее отсюда. Спасибо, девушка! Пропустите. Да пропустите же! Нет, не любовница она мне. Просто человек... Пропустите-е-е...

Невдалеке от магазина, на лавочке сидел Борис. Мокрый от холодной испарины, с закрытыми глазами, посеревшим лицом. Надо быстрее домой. Обедать. Через два часа на смену. Как там мама? Где же масло? Лера, Лера, Валерия...

Из подъехавшей «Скорой помощи» вышел немолодой врач. Осмотрев Бориса, приказал:

– Носилки!

– Что, в третью городскую? – спросил водитель.

– В морг. Похоже – инфаркт.

– У такого молодого? – без всякого удивления буркнул шофер, разворачивая машину на проспект.

– Наши очереди кого хочешь в могилу загонят, – устало проговорил врач, выворачивая из мертвых пальцев Бориса добытую в его последнем бою пачку сливочного масла.

Глава 3. ДИК

«Ди-и-и-ик!» – отвратительно завизжали сдавленное мышечным спазмом Димкино горло и намертво зажатые тормоза «Москвича».

Выскочившая на середину дороги собака метнулась было в сторону от несущегося на нее верещащего металла, но замерла в растерянности прямо посередине дороги. За тысячные доли секунды Димка успел крутнуть руль вправо, и перелетевший через бордюр «Москвич» с размаху уткнулся в толстенный тополь, сдирая с него старую кору смятым вдрызг носом легковушки.

* * *

... – Ди-и-ик! – весело кричал на весь парк двенадцатилетний Димка неуклюжему толстому щенку, отбегая от него на два-три шага и млея от того, насколько забавно и старательно, переваливаясь с боку на бок, путаясь в коротких лапах, щенок бежит к нему, радостно тявкая.

– Ах, ты, звереныш мой! – говорил Димка, подхватывая на руки, целуя смешного толстячка в крошечный нос и бархатные ушки. С хохотом уворачивался от мокрого красного лоскутка язычка, когда песик пытался благодарно лизнуть его лицо.

С переполненным любовью сердцем отпускал собачку, опять отбегал и подзывал, будоража звонким голосом раззолоченный осенними листьями, горьковатый от дыма костров, пронизанный солнечными лучами городской парк. Щенок недоуменно вскидывал голову, разыскивая, куда же делся этот веселый, пахнущий молоком человечек, находил Димку и, торопливо виляя куцым хвостиком, бежал к нему, к его ласковым теплым рукам.

* * *

– Дик! – и умный, послушный пес, заслуживший уже не одну награду на выставках собак, старательно выполнял команды своего хозяина и проводника Димки.

На занятиях по собаководству в клубе кинологов хвалили Дика. Было за что. Собачью азбуку «сидеть», «лежать», «ползи» и прочее понятливый пёс выполнял даже не по слову и жесту, а по намёку на жест. Складывалось впечатление, что человек и собака читают мысли друг друга.

Инструктор служебного собаководства по окончании Диком «высшей собачьей школы» серьезно поговорил с Димкой, пообещал дать характеристику и рекомендации для службы в погранвойсках.

Димка, довольный безмерно, что не придется расставаться с собакой, с удовольствием слушал инструктора, который говорил:

– Димка, с таким псом служить легко. Но вот для службы в армии Дик староват, могут не взять. Буду у военкома – попрошу за тебя. Обещаю. Погранвойска – это тебе не стройбат. Это для мужчин. Да, Дик? – и ласково трепал уши собаки.

– Звереныш мой! – целовал в холодный нос своего пса Димка.

Не обманул, не подвел Димкины надежды инструктор. Замолвил слово. Рекомендации и характеристики были переданы в военкомат. На одиннадцатое ноября пришла повестка. Долгий путь в общем вагоне солдатского эшелона скрашивался для Димки общением с собакой. Когда прибыли в часть, выяснилось, что это не обыкновенная пограничная застава, как надеялся Димка, а особый учебный центр, в котором готовят солдат-саперов и собак-саперов. На занятиях в поле по разминированию, пожилой прапорщик-инструктор показывал, как, откуда, с какой стороны лучше подойти к мине, что с ней делать дальше и все время повторял:

– Учтите. Основную часть работы за вас делает собака. Она идет первая. Она находит мину. Смотрите на нее, слушайте ее, повинуйтесь ей. Вот этой штуковине, – прапорщик поднимал над головой, чтобы всем было видно, плоскую смертельную тарелку, – пофигу, кто или что включило ее механизм: нога солдата, лапа собаки или колесо БТРа. Она в любом случае выполнит свою задачу. Отсюда вытекает – собака спасла вашу жизнь. Вы – жизнь многих других людей.

Прошло полгода. Теперь уже Дик с Димкой служили в полку под Кабулом. Выходы на разминирования превратились в серую рутинную необходимость. Дик чутко шел впереди Димки на длинном поводке, то и дело аккуратно тыкаясь носом к земле, к бетонному покрытию дороги, к продавленной колесами многотонных грузовиков колее. Учуяв, пес садился рядом с обнаруженной миной и ждал, когда Димка подойдет и начнет свою работу.

Однажды работали у договорного кишлака. Духи перед уходом в горы оставили после себя на подходах к селению сотни мин. Работали третьи сутки. Димка с Диком уже подбирались к первым дувалам, когда обнаружилась очередная мина. Дик устало сел, обозначая место, а Димка аккуратно стал прощупывать контуры снаряда. Уже стал снимать первый слой почвы, когда Дик потянул его за штаны. Димка замер, понимая, что пес не напрасно волнуется. Оглянулся на собаку, ожидая увидеть, что Дик укажет новое место. Но пес упорно тянул хозяина от обнаруженной мины, а потом снова подошел к этому месту и сел. Димка удивился:

– Дик, ты что, устал? Ну, отойди, отойди. Сейчас эту вытянем и отдохнем вот там, в тенечке.

Дик также сидел, чуть тыкаясь носом в разрытый песок. Димка подтолкнул собаку и начал пальцами нащупывать взрыватель, как пес вдруг коротко рыкнул и довольно ощутимо куснул его за ногу.

– Дик! Сидеть! – рассердился Димка. – Ты что, офонарел что ли?

Дик обежал вокруг заминированного места, сел напротив хозяина, лизнул его в нос и опять ткнулся носом в образовавшуюся лунку. И вдруг Димка понял, в чем дело. Он даже похолодел от догадки. Очень осторожно просунув пальцы под мину, легким касанием нащупал под ней другую, но уже не противопехотную, а противотанковую. Расчет духов был коварен и прост. «Ну, ладно, нарвался на противопехотную мину солдатик. Ну, убило его, ну еще одного-двух рядом стоящих-идущих, а вот если сдетонирует противопехотная, а от нее – противотанковая, тут уж от всей души дров наломает, тем более что мины эти у самого входа в кишлак заложены. Пока шурави все предыдущие мины поснимают, ясное дело, устанут, внимание притупится, а тут, нате вам, подарочек с азиатской хитростью-изюминкой, ешьте, гости дорогие. Только не обляпайтесь!» – так рассуждал Димка, проворно обезвреживая мины. Закончил. Притянул к себе Дика, прижал его большую голову к своей груди, погладил, пошептал в ухо ласковые слова, попросил прощения за свою тупость. Дик вывернулся из рук хозяина, совсем по-щенячьи взвизгнул, лизнул его в нос и бросился в тесную улочку кишлака как раз в тот момент, когда из-за дувала раздался выстрел. Димка охнул, схватился за правую руку и сунулся носом в землю, пытаясь левой рукой стянуть с плеча автомат. Но тот только больно ткнулся мушкой в затылок. Второй выстрел грянул почти сразу, и винтовочная пуля впилась в бедро левой ноги. Димка увидел, как Дик лишь на секунду выскочил из улочки, затем круто развернулся, взвихрив смерчик пыли, и исчез снова. Через несколько секунд Димка услышал еще один выстрел, крик ужаса и боли, а затем хрип и стоны. В замершем в тишине кишлаке уже три дня как остались только старики, не способные держать оружие, дети, еще не способные направить его против шурави, женщины, благодаря которым могли выжить те самые старики и дети. После ухода моджахедов, с их согласия, старейшины сдали кишлак русским, сделав его договорным, чем купили себе покой на некоторое время, пока ушедший отряд не вернется назад, набравшись сил для борьбы с «неверными». Поэтому в кишлаке стояла тишина. Люди попрятались за глинобитными стенами домов – ждали, когда войдут советские войска.

Одиночные выстрелы не смогли привлечь пристального внимания работающих саперов, тем более что Димка в ответ не выстрелил.

Он уже терял сознание, когда увидел рядом с собой окровавленную морду Дика.

– Ты что, ранен? – обеспокоено зашептал Димка, погружаясь в липкий обморочный сон, но все же ощупывая слабой рукой тело пса, но это была не его кровь.

Уже ночью Дик помогал очнувшемуся Димке выбраться с разминированного поля, через которое они столько дней пробирались к кишлаку. Пес волочил хозяина за рукав, тащил за ворот гимнастерки, подставлял холку для опоры. Димка смутно помнил, как тянул за собой раненые ногу и руку, слабо передвигал вперед здоровое колено, опирался на него и валился вперед, тем самым чуть продвигаясь к маячившему далеко-далеко огню костерка. Дик, обессилев, жарко, тяжело дыша, ложился рядом, заглядывал в глаза хозяина, лизал его щеки, вскакивал, обнюхивал предстоящий путь и вновь тащил за собой.

Ближе к утру человек с псом добрались на расстояние слабого крика к расположению роты саперов. Дик, радостно залаяв, кинулся к часовому, обалдевшему от неожиданности, отбивающемуся от зубов собаки, которая тянула его куда-то в предутреннюю темень. Откуда-то выскочил командир роты и позвал:

– Дик! Дик, где хозяин? Веди!

Дик рванул назад, к Димке, с неохотой возвращаясь к кинувшимся за ним людям, словно досадуя на них за то, что ни черта не видят они в темноте, не говоря уже о том, что и нюхать-то не умеют.

Димка слышал, что к нему приближаются люди вслед за примчавшимся Диком. Когда его осторожно уложили на шинель и понесли к расположению роты, он тихо позвал:

– Дик! За мной!

Пес радостно взвился свечой вверх и принялся совершать круг радости, взметывая под собой песчаную пыль. Димка с любовью смотрел на пса сквозь заслезившиеся то ли от боли, то ли от нежности к Дику глаза.

Взрыв!

– Ди – и – и – ик! – закричал Димка, больно ударяясь оземь, брошенный солдатами, кинувшимися на землю. Увидел Димка, как в середине яркого внезапно выросшего уродливого в своей безжалостности куста кувыркнулось рвущееся на куски тело его любимца...

...После госпиталя Димка изменился. Он стал угрюмым и злобным. На предложение медицинской комиссии о возможном комиссовании пробурчал только, что хотел бы остаться служить, но по возможности в других частях. Желательно в не очень известных, особого назначения.

Димка ожесточился. Против кого? Конечно, против афганцев, умело подсказала пропаганда. Ведь мы несли на их землю только добро! Мы хотели им как хорошим друзьям помочь построить социализм! Выйти в космос! Вместе строили бы будущее человечества – коммунизм. Был бы мир и добрососедские отношения...

А они враги! Это они, все они виноваты в том, что погиб Дик, что идет война, что гибнут хорошие ребята. Они – звери. Они пытают, издеваются, мучают! Нет! Звери хорошие и добрые. Духи хуже самых жестоких, самых лютых зверей! Их надо уничтожать!

Просьбу о переводе в ОСНаз удовлетворили, и вскоре Димка оказался в роте капитана Багирова, гордо носящего кличку Смерть. Очень скоро рядом с той страшной кличкой зазвучала не менее весомо и гордо другая – Звереныш.

Угли ненависти Димкина душа просила залить кровью врагов. И он, ослепленный мстительностью, вместе с другими бойцами стрелял, колол, резал, взрывал.

– Радуйся, Звереныш, погуляем завтра! – потирал руки Багиров, раскладывая карту, – вот этот кишлак завтра берем. Прячут и поддерживают группировку Масуда, гады! Ох, и отомстим за ребят наших, за пса твоего отыграемся.

Назавтра, когда взятый кишлак уже горел, объятый пламенем со всех сторон, выгоняли на центральную площадь оставшихся в живых жителей, не оказавших во время боя никакого сопротивления, потому и выживших. Заставляли их же разложить трупы стариков и детей, женщин и моджахедов прямо на дороге, отгоняли к дувалам, и Смерть, командовавший из БТРа, трогал машину с места, направляя колеса прямо на головы уже мертвых людей. Головы лопались под тяжестью подпрыгивающей на препятствиях, но неуклонно двигающейся вперед боевой машины. Смерть, развернувшись в конце страшного ряда, направлял БТР на тела и уже кромсал руки, ноги, грудные клетки погибших.

– Не распускать нюни! – рычал проявлявшим слабость, – смотрите сюда! Всем смотреть! Пашку вспомните! А Гришаню-то помните? Это же они, твари, его живого пополам распилили. Что, забыли?! Мы к ним с добром, а они нашим уши обрезают! А – а – а – а... – уже хрипел Смерть, захлебываясь садистской злобой и, утюжа окровавленными колесами остатки трупов, рычал: – Кто мявкнет, своей рукой уложу предателя. Вместе с этими уложу, – кивал в сторону искромсанных тел, – уложу ведь, а?! И скажу, шо так и було! А меня грохнут – Звереныш уложит. Да, Димон?! – и жутко хохотал, обнажая белые крепкие зубы.

Димка согласно кивал головой.

Впрочем, «мявкать» никто не собирался. В команду подбирались конкретные люди для конкретной работы, были единодушны, исполнительны, управляемы. Знали, на что шли.

Смертники под командой Смерти сеяли смерть.

Перед дембелем Димка подал рапорт на сверхсрочную службу и собирался оставаться в Афганистане до полной победы социализма, но тяжелое ранение уложило его в госпиталь. Несмотря на его просьбы, его-таки комиссовали и отправили в санаторий для адаптации и реабилитации.

Димка ожил, появилось желание что-то делать. Остались, правда, вспышки бешеного гнева при разговорах о неправедности той войны. В таких случаях Димку выручала... скорость. На подаренном отцом «Москвичонке» он выезжал за город и на пустынных участках трассы «отыгрывался» на машине.

Вот и сегодня после работы, сцепившись с сотрудником, Димка распсиховался. Сотрудник со знающим видом стал доказывать, что советские солдаты тоже зверствовали в Афганистане, что так нельзя было. Поэтому душманов поддерживала вся страна. «Знаток, мать твою! – заводился Димка, – и в армии-то не служил!»

Взбеленился Димка, почувствовал: нужно остыть, иначе беда будет, хотя и понимал, что прав этот чертов пацан, а смириться с этим не мог.

Долго носился за городом Димка, вспоминал Дика, капитана Смерть, войну, мины, убитых друзей и афганцев.

В город въезжал, уже успокоившись. Приветливо горели фонари на проспекте, машин было мало. Вечер-то поздний. Димка расслабился.

Именно в это время на середину дороги выбежала собака, как две капли воды похожая на Дика. Димка помертвел, поэтому и не осталось времени для плавного торможения.

– Ди – и – и – ик! – разметалось, разнеслось среди жилых домов и рассыпалось осколками лобового стекла около толстого придорожного тополя.

Глава 4. НОЧНОЙ ПОЛЕТ

Очарование ночного полета Шурик почувствовал и понял, побывав в Белоруссии по турпутевке, когда из Минска возвращался домой на классном авиалайнере «Ил-86». Родители частенько баловали его перед армией поездками по турам. Мол, пусть ребенок хоть мир посмотрит, да себя – молодца – миру покажет. Рейс проходил глубокой ночью, пассажиры, погрузившись в удобные, мягкие кресла, спали. Свет в салоне был приглушен до минимума, и этот полумрак убаюкивал, вносил какой-то особый, дополнительный уют. После очередного плавного разворота самолета Шурик выглянул в квадратное оконце иллюминатора и обалдел от восторга. Машина летела... в космосе. Бездонная чернота неба слилась с бархатной чернотой земли. Ночь выдалась безлунная и звездная. Редкие огни на земле с небольшой, уже предпосадочной высоты так были похожи на звездочки, что создавалась полная иллюзия единого глубокого пространства. Звезды – вверху, внизу, по сторонам. Вот какой красотой любуются космонавты! У Шурика аж дух захватило от физического ощущения бездонности окружающего мира, а в моменты проваливания лайнера в воздушные ямы еще и от ощущения невесомости. Чуть-чуть, капельку воображения – ну чем не космический корабль!

Самолет стал заходить на посадку. Но очарование Вселенной не проходило. Огни посадочных дорожек только подчеркивали фантастичность картины. Шурик задумался. При таком уровне развития науки мечты фантастов о рядовых, рейсовых полетах людей в космос, на Луну вполне скоро могут стать реальностью. Если не будет войн, то, может, уже в начале двадцать первого века можно будет запросто куда-нибудь слетать. Шурик прикинул, что в две тысячи первом году ему будет только 41 год. Разве это возраст? Для мужчины – чепуха! Ура! Только бы сбылось! А что, вполне допустимо!

Голос стюардессы, сообщающий по селектору о скорой посадке, о температуре воздуха в аэропорту Минеральные Воды, о правилах поведения во время выхода из самолета спугнул сказку, но не развеял ее очарования. Тем более что для землянина встреча с землей всегда радость, пусть даже после короткой разлуки. Да еще и возвращение домой...

А вот и здание аэропорта, приветливо принимающего в свою внутреннюю чистоту и ухоженность полусонных путешественников. Все-таки воздушная служба – это что-то особенное. Разве можно сравнить аэропорт со зданием железнодорожного вокзала? Вот уж точно, земля и небо. Какая-то особенная цивилизованность, дисциплинированность, комфорт, шаг в будущее и в изящных очертаниях лайнеров, и в приятно звучащих голосах диспетчеров по специально приглушенным динамикам, и в белоснежных рубашках летного состава, и в коротеньких темно-синих юбочках стюардесс, и в улыбках и вежливости, и в устройстве аэропорта и аэродрома. Необъяснимая прелесть! Даже запах внутри здания какой-то особенный, воздушный. Шурик давно ощутил в себе дрожь серебряной струны во время присутствия в аэропорту и теперь вновь наслаждался этим чувством необыкновенности. Он уже шагал к выходу, когда навстречу ему появилась группа стюардесс. Все как одна, длинноногие, в белых блузках, в кокетливо надетых пилотках, молодые и красивые девчонки с чувством собственной значимости прошли мимо Шурика и скрылись в двери служебного входа. Он вздохнул, вот и люди здесь работают необыкновенные. Ну кто-нибудь хоть раз видел некрасивую, неряшливую, неухоженную стюардессу? А вот проводницу в вагоне... Да простят они. Эх, да что там! Нет. Не сравнить. Особый мир! И земля, привычная земля подчеркивает эту небесную особенность своей земной суетой, приземленностью. Очень быстро за ногу стаскивают с небесных высот выкрики таксистов:

– В город, в город...

Толкотня людей, торопящихся домой, обнимающихся перед расставанием и целующихся при встрече. Особенно быстро приводит в себя получение багажа и полностью отрезвляет цена, которую круто заламывают таксисты за проезд до города ночью.

– Не хочешь – до утра жди автобуса, давись в нем, – лукавят водители, зондируя, знает ли прилетевший, что автобусы ходят всю ночь, и продолжают: – А так – три минуты. Хоть на этаж заеду. Сма-а-атри!

– Поехали, черт с тобой! – уж очень не терпится Шурику попасть домой, увидеть родителей, вручить им подарки.

Вот и конец сказке. Хотя... Отчего ночной город так красив? Оттого, что родной? Оттого, что ночью скрадываются, не видны недостатки? Оттого, что ночная подсветка уютно пробивается сквозь густую зелень, высвечивая особую цветовую гамму?

И земля красива, и небо очаровательно, и жизнь прекрасна!

* * *

Память об этих картинах гражданской жизни, ощущение скорого полета, возвращения в родной город, домой, пусть даже в отпуск, всего на десять суток, не считая дороги, вновь натянули в душе Шурика ту заветную серебряную, тонко дрожащую струну. И она совсем уже было запела нежную свою песенку, как командир роты, капитан Вольский, хлопнув солдата по плечу, оборвал ее:

– Давай, Реутов, дуй в отпуск. Полетишь этим транспортом. Часа через три будешь в Ташкенте. Там отметишься, а дальше уже сам ищи возможности. Но чтоб через две недели – как штык!

С отметкой в отпускных документах, с вещмешком за плечами Шурик подошел к командиру «Ана», с которым только что разговаривал капитан, уже убежавший по своим делам. Майор, с дергающейся от нервного тика щекой, махнул рукой в сторону раскрытого брюха самолета:

– Вали туда. Там есть солдаты. Покажут, как и что.

Самолет стоял на взлетно-посадочной полосе, уже просевший под тяжестью груза. Вокруг него суетились люди, заканчивая предполетную подготовку. Шурик встал в тени, чтобы и его не припрягли в работу. А что, отпускник он или нет?

Как только в распахнутую рампу самолета стали входить солдаты, Шурик кинулся за ними, оскользнулся почти гладкой подошвой ботинка на ребристой поверхности откинутой рампы, чертыхнулся, поднял глаза и обомлел. Вся полость самолета от низа до потолка была заполнена продолговатыми дощатыми ящиками с цинковыми гробами внутри, «грузом-200».

– Так это ж «Черный тюльпан»! – тихонько ахнув, Шурик вылетел на бетонку и побежал к командиру борта.

– Товарищ майор! Как же... Что же... С погибшими, что ли?!

– А какого тебе... Может, еще стюардессу пригласить? – схватился за дернувшуюся небритую щеку майор. – Цаца какая, мать твою!

Марш в самолет! А не нравится... в гарнизон, не хрена по отпускам шляться!

Шурик, понурившись, козырнул и поднялся в самолет, стараясь не глядеть по сторонам, спотыкаясь о какие-то крюки и кронштейны, приваренные к полу, сквозь которые были протянуты канаты, задевая плечами гробы, прошел вглубь.

Почти у самой кабины летчиков в транспортных самолетах есть небольшой тамбур, в котором и разместились солдаты из похоронной команды. При тусклом свете лампы Шурик вгляделся в хмурые, неприветливые лица спутников, сидящих на замасленных одеялах и старых шинелях, брошенных прямо на пол. Сердце сжалось от тоски. Живые и мертвые! Какая радость в такой компании даже и домой в отпуск лететь! Солдаты молча отодвинулись от борта самолета, уступая место новичку у небольшого иллюминатора, хотя, что там можно увидеть в ночном небе Афганистана? Есть только небо в звездах. Струна давно уже тенькнула, порвавшись и царапая душу. Какой уж тут комфорт, какой там космос! Тем более вот он, перед глазами вариант очень даже возможного будущего Шурика. Этим мальчишкам в цинках уже никогда не вступить в двадцать первый век. Им, его ровесникам, не исполнится сорок один год. Они навсегда остались в своем восемнадцати-двадцатилетнем возрасте.

– Чо скис? – хрипло спросил сержант в грязном зеленом бушлате с замызганными скрученными лычками на матерчатых погонах. – Домой, что ли, в отпуск? Счастливчик! – вздохнул и неожиданно по-добрососедски подмигнул Шурику. – Не боись, скоро девок пощупаешь, а?! – и расхохотался. – Если долетим.

Шурик вежливо улыбнулся, но ничего не ответил. Звук закрывающейся рампы, рев прогреваемых запущенных двигателей, свободно проникающий внутрь самолета, все равно заглушали все. Прикрыл глаза и...

– Пристегните ремни безопасности, – услужливо подсказало сознание милым голосом стюардессы, настолько явно, что Шурик даже рукой пошарил в поисках замка того самого ремня. Тут же усмехнулся грустно, наткнувшись на бляху солдатского:

– Ага, ремни безопасности! Может, еще спинку кресла откинуть? – и крепко ухватился за натянутый вдоль борта металлический трос.

Сделав небольшую пробежку, самолет, гордо задрав нос в темноту ночного неба, оторвался от пыльной афганской земли и начал набирать высоту. Шурик не удержался от рывка и прилип спиной к чьей-то голове. Необидно его ткнули в бок, и он, обретя равновесие, смущенно кивнул пострадавшему.

Сквозь небольшое оконце в стене тамбура виднелись в неверном свете плафонов штабеля цинковых гробов, перетянутых намертво толстыми тросами. Шурик зябко поежился и мрачно уткнулся в иллюминатор. Это увидели сидящие рядом солдаты. Сержант толкнул Шурика в плечо и, когда тот обернулся, протянул половину граненого стакана разведенного спирта. Грохот заглушал слова, поэтому, проливая жидкость на грудь, Шурик выпил и, принимая кусок хлеба, торопясь закусить, только благодарно промычал невнятно и кивнул сержанту. Спирт обжег пересохшую глотку, деранул желудок, но вскоре теплой волной плеснул в сердце и голову.

«Хорошие пацаны, – подумал Шурик, – бедные! Вот уж страшная служба, не позавидуешь! Видно, только водкой и держатся. А может, насмотрелись уже, привыкли! Конечно, привыкли, вон уже и карты достали», – и на приглашающий жест отрицательно мотнул головой, вновь уткнувшись в иллюминатор, попытался уловить хотя бы тень того сказочного гражданского ощущения полета. Какое там! Иллюзии вдребезги разбились о безмолвные неподвижные гробы. Чудеса на войне бывают. А сказки – нет.

Шурка покосился на гробы. А для них и чуда не хватило. Разве его на всех хватит?

За стеклом иллюминатора непроглядная темень. Самолет, казалось, не летел, а крался, пробираясь над чужой землей с потушенными бортовыми огнями, отстреливая тепловые ракеты, уходил к границам Союза. Вспышки ракет не освещали, а лишь сгущали темень.

Шурик знал, что тепловые ракеты отстреливаются для того, чтобы снаряд, посланный с земли, «стингер», например, влетел не в самолет, а в более высокотемпературный объект, в ракету. Вот и летим, обнаруживая себя только яркими праздничными какими-то, но в то же время и тревожными огненными шарами.

Очередная тепловая ракета, отделившись от самолета, отвлекла на себя первый «стингер», взлетевший с горной вершины, но самолет крепко встряхнуло близким взрывом. Солдаты вцепились в канат и молча смотрели на Шурика, ожидая, что он скажет, так как он был единственным, кто из них мог видеть, что творится снаружи. Вот еще и еще один взрыв. Самолет круто накренился, пытаясь уйти из зоны обстрела. Вот еще взрыв, еще. Вот – совсем рядом. Вместе с очередным разрывом что-то сильно грохнуло внутри грузового отсека. Переглянувшись, все кинулись к оконцу.

Один из тросов лопнул, не выдержав нагрузки. Взвившийся конец его с силой хлестнул по полу, оставив рваную вмятину в дюралюминии, саданул по разлетевшемуся стеклу тамбура. Самолет практически завалился на правое крыло, уходя и унося с собой людей, начал резко снижать высоту и пытался выпрямиться. И в это время самый верхний ящик гроба выскользнул из-под троса, ослабевшего от рывков и перегрузки, переставшего прижимать другой его край. В обрушившемся на уши свисте и визге, рванувшимся сквозь выбитое стекло, гроб, как в страшном сне, беззвучно ударил в противоположный борт. Следом скользнул еще один, за ним другой. Шурик с ужасом увидел, как под тяжелыми ударами обшивка самолета стала расходиться. В отсек ринулся ледяной ветер неба, взметая опилки, куски бумаги и другой мусор. Теперь уже рев стоял неимоверный. Заложило адской болью уши. Прикрыв ресницами глаза от ударов мусора и пыли, сквозь прищуренные веки, Шурик следил, как в черной глотке неба безмолвно исчезали гробы. Один, другой, третий... Со стоном ахнули и, закрутившись, лопнули еще два троса. Гробы поползли к разверзнувшемуся отверстию, напоминавшему формой широко раскрытый, кричащий от бессильного отчаяния рот. Медленно, плавно останки погибших воинов уходили в ночь, переваливаясь через дыру, скользили, съезжали, как потусторонний, ненавоевавшийся десант, освобождая от страшной тяжести свой самолет, как будто желая завершить на земле какое-то дело.

Как самолет сел, Шурик не помнил, потому что от удара по голове чем-то упавшим сверху, от ужаса происходящего, потерял сознание. Очнулся в полной тишине. Дотронувшись до шишки на голове, ощутил под пальцами корку подсохшей крови.

Летчики чудом сумели дотянуть до Шинданда на разваливающейся машине и неслыханно малой высоте. Пока Шурик валялся без сознания, диспетчеры вычислили маршрут «Тюльпана» и ахнули. По всем расчетам, катастрофа произошла над договорным мирным кишлаком. Затрещали доклады в динамиках раций, погоны на плечах ответственных, и с рассветом в этот кишлак выехали грузовые машины в сопровождении звена вертолетов. Задание – отыскать выпавшие восемь гробов.

Кишлак встретил шурави горестными, злыми криками, подтвердившими правильность расчетов и опасений.

В темноте ночи, набрав в своем жутком полете безумную силу и скорость, цинковые гробы ужасными снарядами, пробивая хлипкие глиняные крыши домов, сыпались на безмятежно спавших женщин, детей, стариков. Падая с небес, забирали на небеса!

Исправить случившееся невозможно, но можно хотя бы объяснить. Самый дипломатичный офицер через переводчика сумел изложить ситуацию, очень тонко намекнув на то, что «стингер» мог взлететь и из этого кишлака. Но командование, учитывая потери в кишлаке, следствие проводить не будет. После такого разговора гробы помогали искать и выносить даже семьи погибших.

– Пять, шесть, семь, восемь, девять... – считал гробы офицер. – Стоп! Как девять?!

– Еще раз, – досадливо сплюнул старлей. – Раз, два, три... семь, восемь, девять. Девять! Что за черт?! – махнул рукой. – Ладно, поехали. Дома разберемся. Может, там неправильно посчитали? Не мудрено! От такого не только ошибиться, можно с ума сойти! Погибших еще раз угрохать! – сам себе толковал офицер, трясясь на боковой скамье в кузове «Урала», глядя на изуродованные, помятые, лопнувшие гробы. – Кто же виноват, что духи пытались «Тюльпан» сбить? А только положено, чтобы был виноватый. Так что звезда с погона у кого-то все равно слетит.

И уже на аэродроме старший лейтенант, прежде чем идти докладывать о прибытии, сам поднялся в разодранный самолет, чтобы сверить цифры. Но и тут ему подтвердили, что всего гробов было сорок. Вот тридцать два. Значит, он должен привезти восемь. Пересчитали еще раз:

– Тридцать девять, сорок, сорок один!..

Могли не найти один, мало ли куда мог упасть, но чтобы еще один лишний появился? А, ну их к черту! Разберутся. На войне путаница и не такая бывает. Доложил старший лейтенант командиру полка и ушел, все же удивленно покачивая головой.

Командир приказал битые гробы поменять на новые. Шурик узнал об этом, сидя в ангаре, от солдата, который был в поисковой группе и теперь помогал переносить сюда найденные цинки. Здесь уже кипела работа. Поврежденные гробы распаивали, содержимое перекладывали в новые и тут же запаивали, прикрепляя таблички с номерами и краткими данными о погибшем.

Шурик чувствовал себя отвратительно. Всегда впечатлительный, мечтательный, романтичный, он очень тяжело пережил события ночного полета. Ему казалось, что никогда в жизни ни за что на свете он не сможет даже приблизиться к аэродрому. Что любой самолет, даже самый комфортабельный, будет напоминать ему одну и ту же ужасную мистическую картину шевелящихся, уходящих в ночное безмолвие в потустороннем спокойствии гробов. Вот этих самых, раскрываемых, источающих жутко-сладкий запах.

Сильно болела голова, тошнило от запаха и от удара по голове. Не хотелось двигаться, не хотелось никуда лететь, не верилось ни в какое будущее. Хотелось сидеть вот здесь, в углу ангара, курить, и чтобы все-все оставили в покое.

Но теперь уже знакомые солдаты крикнули:

– Эй, отпускник! Иди помогай! Чем быстрее сделаем, тем быстрее улетишь.

Отпускник! Все-таки домой хочется. Сердце дрогнуло. Домой! Хочу!

И Шурик нехотя, но поднялся и поплелся к позвавшим. Было не по себе. Видел, конечно, и убитых, и растерзанных взрывом, и изрезанных ножами. Но то все там, в бою. Видел, и как в родном полку гробы готовят к отправке «черными тюльпанами». Укладывали и расстрелянные тела, и просто оторванные взрывом руки-ноги, а то и вовсе одну ногу в ботинке, а для веса мешок с песком добавляли. Если есть голова, то родные перед погребением могут через окошко гроба в лицо кровинушки своей взглянуть в последний раз. А если нет... Если тело взрывом на части разнесло? Тогда закрашивали окошко изнутри... Шурик даже горестно рукой махнул в ответ своим мыслям.

Кончится эта пытка когда-нибудь? Что там еще будет под крышкой этого гроба? Что еще ударит по взвинченным Шуркиным нервам? Вздувшиеся внутренности, вытекшие глаза, изуродованное тело очередного пацана? Разлагающееся тело, которое даже мертвым остается дороже всего для родных, или мешок с землей – ничего собрать не смогли?

Солдаты отдирали еще горячую крышку с очередного гроба, но она шла нехотя, не желая расставаться с домовиной. Сержант из самолета с горелкой в руках глухо матерился:

– Вот, блин, падлы рваные, зачем-то двойным швом запаяли, чтоб их...

Провел острым пламенем по ободку вокруг всего цинка еще пару раз, затем подсунул сплющенный конец монтировки в образовавшуюся щель, налег на другой конец всем телом. Крышка громко кракнула, отделяясь от гроба, и наполовину отошла от него. Солдаты, натянув брезентовые рукавицы, подскочили к крышке, ухватили ее и единым усилием поволокли было прочь, но, увидев содержимое ящика, выронили ее, едва успев отскочить в сторону.

Аккуратно, покойно во всем пространстве цинка нашли пристанище... тщательно уложенные, старательно распределенные пачки долларов, афошек, чеков, сто– и пятидесятирублевых купюр, еще какой-то валюты, а в «ногах» лежали полиэтиленовые пакеты с белой порошковой начинкой наркотика и два автомата АКСУ с рожками к ним.

Подошел заглянувший в ангар и увидевший немую сцену командир местного полка, на ходу ругая солдат, быстро глянул в гроб и заорал:

– Все вон! Быстро!

После секундной заминки, растерявшиеся солдаты кинулись из ангара.

– Видал? Деньжищ! Это что же такое? И автоматы! Ни фига покойничек!

Закурили, недоуменно переглядываясь. В это время в ангар заскочили несколько офицеров.

Совсем скоро подполковник вызвал в ангар невольных свидетелей:

– Неосторожное слово – и под трибунал. Секретная операция командования. Наркотики для медицинских целей. Валюта – в фонд государства. Всем молчать!

Под усиленной охраной тщательно уложенный груз был переправлен в самолет. И уже в ташкентском аэропорту, не гражданском, а военном, Шурик увидел-таки, что тот самый цинк забирала специальная команда. Настороженная, безмолвная, молниеносно действующая.

Несколько часов спустя, проезжая в автобусе по улицам родного города, Шурик успокоенно думал о том, что есть в нашей армии настоящие профессионалы, действующие умело и слажено, на пользу родному Союзу Советских Социалистических Республик.

Прошло двадцать лет.

Валерка Лыков, отработав свой очередной день, поцеловал детей на ночь, забираясь под одеяло, под теплый бок жены, рассказывал о том, как прошел сегодняшний день на его хлопотливой таможенной службе.

– Читаю паспорт... Батюшки, Шурка! Ну я тебе рассказывал – Реутов Шурка, – служили вместе. А я его и не узнал! Кожаный плащ, стильная черная одежда, золотой перстень... Богатючий, видимо!..

Валерка даже зажмурился и почмокал губами, чтобы подчеркнуть шикарность внешнего вида бывшего однополчанина.

– Сопровождает цинковые гробы. Какой-то похоронной фирмой заведует. Платят, видно, добре. Смерть чужая. Привык. Шутит.

Я спрашиваю:

– На кого работаешь?

– На мафию. А в гробу – золото и бриллианты, – и смеется.

Я «Бриллиантовую руку» вспомнил, говорю:

– Да пошел ты, не подкалывай!

А он мне:

– Проверяй! Вскрывай!

– Открыли? – испуганно спросила жена.

– Ты что! Это же какой сволочью надо быть, чтобы чужим горем прикрываться и в гробах что-то перевозить. Послал я его в шутку подальше и пригласил заехать к нам в гости. Когда опять служба занесет, обещал быть. Куда-то он проездом в Азию, в бывшую республику свой груз повез. Вот так себя «новые русские» в этой жизни находят.

В это же время Шурка... Нет, все-таки Александр Георгиевич, сходя по трапу самолета в приграничном с Афганистаном государстве, бывшим когда то советской республикой, краем глаза, сквозь дымчатые очки, внимательно проследил, как забирала цинк специальная команда, настороженная, безмолвная, молниеносно действующая.

Убедился, что все сделано правильно, усмехнулся каким-то своим мыслям и неторопливо направился к зданию аэропорта, приветливо принимающего пассажиров в свою внутреннюю чистоту и ухоженность.

Глава 5. СЕСТРА

Елена Федоровна потеряла зрение лет восемь тому назад в результате аварии на химическом заводе. Долгое лечение не только не дало пользы, но и подорвало и без того слабое сердце. Малейшее переживание могло свести ее в могилу моментально, а вот приятные маленькие волнения врачи даже рекомендовали. Положительные эмоции в жизни нужны и полезны любому человеку.

Поэтому перед входной дверью в квартиру Ирина вытерла слезы, постаралась успокоиться и, загремев ключами, вошла в прихожую. Почти не фальшивя, с радостными интонациями крикнула в комнату:

– Мама, это я!

– А, доченька! Поздновато что-то ты сегодня. Все в порядке?

– Да. От Севушки письмо пришло. Держи. Сейчас прочитаю.

Глядя в пустоту незрячими глазами, Елена Федоровна приняла в протянутые, дрожащие руки конверт. У слепых людей взамен утерянного зрения обостряются все остальные чувства, и, пока Ира умывалась, приводила себя в порядок, мама ощупывала, гладила чуткими ладонями плотный прямоугольник, вдыхала исходящий от конверта еле уловимый запах гуталина, табака (внутренне сожалея: «Вот ведь, сынок, а обещал, что курить не будет!»), солдатской кирзы, грубого шинельного сукна и еще чего-то, от чего в сознании возникало слово «армия».

Севушка – Всеволод – младший сын Елены Федоровны, призванный год назад осенью в армию. Ира, читая письма, говорила, что приходят они из Германии, из местечка, название которого трудно запоминалось. То ли Нейстрелиц, то ли Нейштрелиц. В письмах подчеркивалось и настаивалось на этом месте службы, и Елена Федоровна верила, что все так и есть. Письма приходили, как и обещал, всегда пунктуальный и точный Сева, один раз в месяц. Это тоже было связано с опасением за жизнь матери. Нельзя было ее волновать. Она чуть не умерла, едва спасли в кардиоцентре, когда полгода назад письма не было почти два месяца.

Ира вошла в комнату, взяла у матери конверт, распечатала и начала читать. Текст был рядовой, обычный. Что в основном интересует и может порадовать мать? Жив ли, здоров? Как кормят? Не обижают ли? И письма пытались радовать, рассказывать о том, что была хорошая солдатская банька, шло подробное описание солдатского харча, с длинным перечислением продуктов, которые в ту пору встречались не во всех магазинах – Германия все же! – о том, что ребята хорошие, дружные, командиры внимательные и заботливые...

Смеркалось, в комнате стало темней, и Ирина включила яркий верхний свет.

Чтение писем стало традицией, почти обрядом в этой маленькой семье. Елена Федоровна слушала внимательно, старалась запомнить текст письма, радовалась за сына. Некоторые места прочитывались дважды. Привычно, в присущем одному только Севе стиле, шло описание солдатской жизни.

Продолжили чтение, и Ирина радостно вскрикнула:

– Ма! Севе присвоили звание сержанта!

В другом месте письма расхваливалась посылка, которую месяц назад мать отправила Севе. Но «присылать больше не надо, ничего не надо, потому что у нас здесь все есть...»

– Ну вот, видишь, – радовалась Елена Федоровна, – а Кузнецова говорила, что ее сыну в Германию посылки не доходят! Вот заглянет, я ее порадую. Ты не знаешь, Ирочка, она не заболела? То часто заходила, а то вот уже почти полгода нет.

– Я уж говорила, мам, – отвела глаза Ирина, – она к дочери на Север уехала пожить, пока Генка в армии.

Письмо оканчивалось обычными поцелуями, пожеланиями здоровья, приветами друзьям и знакомым.

Пока читали, за окном совсем стемнело. Осенний ветер постукивал сучьями старых тополей за окном. Поужинали. Ирина прибрала, помогла матери умыться, уложила ее в постель:

– Мам, ты спи, я ненадолго.

Что ж, дочь взрослая, нужно устраивать личную жизнь.

Ира вышла из дому, дошла до неподалеку от них расположенной воинской части и стала ждать. Через проходную проскочил рядовой, подбежал к девушке:

– Привет!

– Привет! Принес?

– Да, бери, только быстро, а то сюда дежурный по части идет. Все, удачи, я побежал, – у КПП обернулся и крикнул: – Ир, ты, если что, приходи еще, поможем. Да, и еще. Сержант может быть заместителем командира взвода. А вилок солдатам не дают, все ложками лопаем. Ну, пока, – махнул рукой и скрылся в ярком прямоугольнике проходной.

Ира вернулась домой, заглянула к проснувшейся матери:

– Мам, я дома, спи.

– Ирочка, ты письмо Севушке напиши.

– Да, мама, прямо сейчас и сяду.

Пока Ира приготовила место на кухонном столе, переоделась в домашнее, Елена Федоровна заснула. Ирина заглянула в комнату матери, чтобы выключить свет, и посмотрела в лицо спящей. Подумала о том, что врачи не дают больше года при таком сердце, даже если уход будет идеальный и лекарства самые современные. Сильно сдала мама. Если бы знала, почему Кузнецова перестала заходить!

Поправляя одеяло, увидела конверт с письмом, зажатый в руке матери. Елена Федоровна улыбнулась во сне, и губы, едва шевельнувшись, позвали тихонько-тихонько:

– Севушка!..

Ира прошла на кухню, села за стол. Развернула тетрадку с вложенным в нее солдатским конвертом без марки, принесенную ею из военной части. Выдернула аккуратно двойной листочек и, вздохнув, начала писать:

«Дорогая мамочка и сестренка моя, с солдатским приветом к вам ваш сын и брат Всеволод Авдеев!»

И дальше текст письма сообщал в присущем одному только Севе стиле, что служба идет хорошо, что он теперь уже «годок», что недавно его назначили заместителем командира взвода, а в прошлые выходные замполит возил их на автобусе в Дрезден на экскурсию. Ирина старательно описывала Цвингер – дрезденскую галерею, о которой специально читала в читальном зале краевой библиотеки.

Письмо ладилось, и только дойдя до места: «Вот хохма-то, давно хотел вам написать, что в столовой и первое, и второе едим ложкой, а в Дрездене зашли в гаштет, – это кафе у немцев так называется – а там вилки и ножи, так я...». Ира остановилась, дала передохнуть уставшим пальцам и глазам. Вспомнилось ей, как сама-то, старше брата на два года, водила его, пятилетнего мальчишечку, за руку в парк гулять, кататься на аттракционах. Какой белоголовый, хороший, послушный мальчишка был Сева. Как хорошо они дружили и любили друг друга, прямо как в сказке про братца Иванушку и сестрицу Аленушку. Вспомнился совсем пацан, стриженный наголо, с оттопыренными ушами и тонкой шеей, какой-то беззащитный в своей детскости, призывник Сева, растерянно, смешно приникнувший к окну вагона сплющенным о стекло носом, и его голос на перроне, на прощание сказавший: «Не грусти, сестренка».

Протянув руку, Ира достала из-за картины, висящей на стене, маленький серый казенный бланк. В который уже раз прочитала сообщение о том, что на шестом месяце службы рядовой-десантник Авдеев Всеволод Георгиевич пропал без вести во время выполнения интернационального долга на территории Демократической республики Афганистан.

Только Генка Кузнецов, друг Севы, рассказал все Ирине, жутко плача пьяными слезами, глухо и страшно пристукивая протезами ног об пол этой самой кухоньки, когда Елена Федоровна лежала в кардиоцентре.

Не пропал Сева, а погиб от взрыва мины, и разнесло его бедного в клочья, почему и сообщили, что пропал, чтобы гроб с землей не посылать.

– Ведь вот он, Севка, передо мной бежал. Брали мы тогда кишлачок один под Баграмом. Суки духи плотно били по нам из минометов из-за дувалов. Видел я, откуда бьют. Кричал Севке, чтобы брал левее, там дыра в дувале была, можно было оттуда падлюк достать. Да куда там! Они стреляют, мы стреляем. Грохот... Тут-то и взрыв, прямо под ногами Севки... – умолк Генка, налил неверной рукой стопку водки, проглотил:

– Как рвануло! Я смотрю, ищу, а Севки нет нигде. Потом второй взрыв, ноги мне до колен – в кашу. Генка тяжело вздохнул и протянул Ирине медаль «За отвагу», – это его, Севкина...

Ирина вздохнула, отодвинула письмо, зажала в кулак медаль, уткнулась лицом в руки, лежащие на тетрадях, тонко пахнущих гуталином, кирзой, табаком и еще чем-то неуловимым и горько, беззвучно заплакала.

Глава 6. ТВАРЬ

Крепко спит Андрей, сквозь сон смутно чувствуя, что что-то тревожит его, не дает полностью погрузиться в сладкие ночные грезы. Вздрагивает, понимая, что чей-то взгляд сверлит его ненавистью и злобой. Осторожно Андрей переворачивается на спину, открывает глаза и цепенеет от ужаса. Низкий брезентовый потолок нависает над ним, но не это пугает Андрея. С провисшего палаточного полога, уцепившись суставчатыми лапами-когтями, свисает прямо над лицом огромный скорпион. Неуловимо быстро насекомое протягивает клешни к голове Андрея, впивается ими в лицо и приближает к шее мерзкое жало с каплей яда и смотрит немигающим взглядом равнодушной злобной твари в остановившиеся от страха глаза человека...

Какое нехитрое развлечение – бродить по залам краеведческого музея, глазеть на всяческие диковинки, предметы стародавнего быта, такие смешные, трогательные. Любоваться красотой природы, пусть даже такой – заспиртованной и засушенной.

По воскресеньям, когда родители заняты накопившимися за неделю и отложенными до выходных делами: стирка, генеральная уборка, готовка пищи на следующую неделю – они сами выпроваживают детей на улицу:

– Иди-иди, погуляй. Сходи с друзьями куда-нибудь. Ну что дома-то сидеть!

Занятие найти не трудно, даже в маленьком городе. Библиотека, кино, парк с аттракционами, да мало ли куда можно пойти. Но все это хорошо, когда тепло, а вот зимой очень-то по городу не погуляешь, на лавочке не посидишь. Зато в музее и тепло, и интересно.

Андрей жил в этом городе недавно, и ему очень нравилось знакомиться с необычными особенностями нового для него края. С недавних пор Андрей ходил по залам музея не один. Теперь он проходил вдоль витрин, сжимая осторожно хрупкую ладошку любимой девушки. Посидев в кино, побродив по заснеженному городу, Андрей и Ленка заходили в музей. Прелесть! Начиная от встречающего их на втором этаже лобастого чучела зубра, заканчивая немецким шестиствольным минометом. Андрей ахает, удивляется, слушая Ленкины рассказы, лукаво посматривает на лицо девушки, воровато оглядываясь по сторонам, и если в зале они оказываются одни, Андрей целует Лену. Она дурачится, балуется и ведет Андрея к единственной экспозиции, которая восторга у него не вызывает.

– А теперь... Мы пойдем... – загадочно начинает Ленка, – и посмотрим...

– Ну, Аленушка, ну, перестань. Не могу я...

– На бабочек, на бабочек, – заканчивает хитрая Ленка.

– Да, прошлый раз ты тоже говорила «бабочки, бабочки», – не верит наученный опытом Андрей, – а там – скорпионы!

Ленка тихонько хихикает, вспоминая, как шарахнулся от выставки с насекомыми Андрей.

Андрея, еще маленького, ударил своим жалом крупный скорпион. Это было в Средней Азии, где семья Андрея жила по месту службы отца – офицера. Серьезных последствий не было. Быстро помогли медики из гарнизонного госпиталя. Но Андрей никак не мог забыть, как потянулся ладошкой к интересному забавному насекомому, чтобы погладить его колючую спинку, пожалеть за то, что все его не любят, давят сапогами и не разрешают играть с ним. Скорпион затих на потрескавшемся асфальте, расставил пошире членистые лапы, загнул к спинке хвост с жалом-крючком на хвосте, заметив приближающуюся к нему, сначала в виде тени, а затем – ненавистной человеческой руки, опасность. Как только рука человека приблизилась, почти касаясь панциря, скорпион метнул свой хвост, моментально пронзил жалом нежную кожу ребенка, впрыскивая под нее яд, и как только рука отдернулась, тварь тут же исчезла в одной из многочисленных трещин. С тех пор Андрей видел в кошмарных снах скорпионов, а уж чтобы самому подойти к витрине музея и любоваться этой мерзостью – это было выше его сил.

– Пошли, пошли, – тихонько смеялась Ленка и волочила за руку упирающегося Андрея к галерее.

– Надо, Андрюшенька, волю воспитывать. Такой здоровенный, а букашек боишься! И это – мой мужчина!

В эти минуты Андрей почти ненавидел Ленку. Ему хотелось оттолкнуть ее от себя, наговорить гадостей, только чтобы не идти к этой чертовой галерее, в которой были выставлены насекомые.

– Ладно, Андрюшенька, если подойдешь к витрине, я тебя поцелую, – смеялась Ленка.

Собрав всю волю в кулак, Андрей делал шаг к стеклу, за которым в коробочках, в ярком свете, лежали засушенные твари, открывал глаза, и его плечи передергивались от отвращения. Он отступал назад и угрюмо уходил в другой зал. В такие минуты обещанная девушкой награда не радовала Андрея. Лена подходила к нему, нежно обнимала и целовала в перекошенные губы. Андрей вздрагивал, невольно защищаясь от прикосновения твари, стоящей перед глазами, и только мгновение спустя успокаивался. И такой он становился растерянный, жалкий, беспомощный, что Ленка с каким-то еще неведомым ей материнским чувством прижимала его склоненную голову к своей груди и целовала в макушку. Затем она брала Андрея под руку, и они уходили в другие залы. Пропуская девушку вперед, в дверях Андрей косился на галерейку и, бормоча с отвращением: «Тварь! Вот же тварь, а...», торопился поскорее уйти.

Через некоторое время Ленка начинала ехидничать:

– Как же ты служить-то будешь? А если в пустыню зашлют?

– Не, я с тобой в институт поступлю. А если провалюсь – в морфлот проситься буду.

– С ума сошел! Там же на год больше служить! А если не дождусь?! – прищуривалась Ленка.

– Ты... – совсем подавленно замолкал Андрей.

– Дождусь, дождусь! – смеялась Ленка, успокаивая помрачневшего Андрея. – Ты что? Я же люблю тебя!

Надо же было такому случиться, что и экзамены Андрей с треском провалил, и служить по призыву его именно в пустыню отправили.

Кого интересовали его страхи? Призывную комиссию? Чихать они хотели на его страхи! Для них важно одно из двух «годен – негоден».

– Годен!

Стальная, непробиваемая государственная воля, которую называют «почетная обязанность», подкрепленная понятием «интернациональный долг», как песчинку, подхватила Андрея. Не обращая внимания на его желания и страхи, ураганом проволокла через воинский эшелон, курс молодого бойца, спецподготовку и шмякнула в море таких же песчинок на юге неведомого Афганистана настолько быстро, что, казалось, еще вчера звучала песня сидящих с мешками на перроне короткостриженых парней:

Нас провожали, как обычно, на перроне

И на прощанье обещали: «Будем ждать!»

О назначеньи мы узнали лишь в вагоне,

Еще не зная, что придется испытать...

– Буду ждать, буду, буду! – заверяла ревущая Ленка, уткнувшись шмыгающим носом куда-то в шею Андрея.

Плакала мама, а отец просил не посрамить чести военного и часто отворачивался, смахивая с глаз невидимые никому слезы.

Ленка...

Накануне, из-за пьяного дыма проводов, неотвязных родственников им толком и поговорить-то не удалось. Никак было не избавиться от перебравшего дяди Коли, который насильно усаживал за плечи рвущегося к Ленке Андрея и в который уже раз пьяно кричал:

– Племяш! Главное – не ходи туда, куда тебя старшина посылает!

Не спеши выполнять приказ: вдруг его отменят! – и сам же гоготал над своими шутками.

Андрей верил, что Ленка дождется, еще и потому, что он у нее был первым мужчиной.

Из-за сальностей по этому поводу он даже поругался на проводах со своим дружком Генкой.

Только мысли о Ленке, воспоминания о ней и надежда на будущее примиряли с тяжестью службы, отгоняли страхи, позволяли забыться.

Душу отводил Андрей в разговорах с «земелей». Земляки, да еще и из одного города! Это вам не два лаптя по карте! Да еще и в такой далекой враждебной стране. Так что такой «земеля» – это уже почти родственник. Что от родственника скрывать?

Серега рассказывал и о себе, не стесняясь открыть душу Андрею. А Андрей поделился своим. Вспоминал, как горячими ночами Ленка говорила слова любви, что только для него одного купила настольную лампу с зеленым абажуром и только для него включала ее, выставив на подоконник своей кухни. Зеленый свет из окна первого этажа далеко виден, но не это главное. Означало это, что мать Ленки вновь уехала в Москву в командировку и что Андрея с нетерпением ждет его мечта, его любовь, его божество.

– И хитрая же девчонка! – хмыкал Сергей. – Поди, догадайся, к чему свет-то зеленый! Надо запомнить!

– Эх, Серега! Умная, красивая, нет другой такой девушки для меня. Отвернется если – жить не захочу! – горячо вздыхал Андрей.

– Боюсь я, Серега. Дружок мой, Генка, знаешь, сколько девчонок переменил? Жуть. Он мне вот что говорил...

Серега вскидывал брови, и Андрей делился своей тревогой:

– Где-то вычитал Генка, что... как там, – Андрей морщился, вспоминая Генкины слова, – а, вот... что девушка, дающая до свадьбы задаток, потом раздает всем свой товар даром, – Андрей в отчаянии махал рукой, – а он, зараза, знает. Опытный. Говорит: «Распечатал девочку, так и знай – уже не остановится!». И подкалывает: «Сам ты сладенькое узнал? Что? Плохо? Больше не будешь? То-то! А ее на два года бросаешь одну. Она же живая, значит, очень скоро захочет». Мы с ним чуть не подрались. А теперь сам думаю и боюсь, а вдруг и правда?!

– Да ладно, чего ты начинаешь! – неуверенно успокаивал Серега.

– Разные девчонки бывают. Дождется! – и, подпалив, сделав две-три затяжки, передавал папиросу с анашой: – На, дерни. Успокаивает.

Тревога Андрея была вызвана еще и тем, что после первого полугода службы письма от Ленки стали приходить реже и реже. Родители писали об общих вопросах, о гражданской жизни. О Ленке – ни слова. Как-то раз мама в ответ на одно из сумасшедших писем Андрея сухо и скупо написала, что Лена очень занята учебой.

Чувствовалась неохотность этой приписки, и Андрей запсиховал. Огорчался, злился, ревновал и подозревал самое для себя худшее. В рейдах пер на рожон, старался быть впереди, ничего не боялся, кидался в самую гущу событий в надежде получить отпуск, попасть домой, узнать, что же происходит с Ленкой. И только через год узнал.

Случилось. Но не только то худшее, чего боялся Андрей и о чем каркал Генка, а еще страшнее.

Андрей получил письмо от Генки. Верный друг сообщил, что не писал оттого, что боялся : Андрей не поверит. Тем более что год назад из-за Ленки же и поругались. Но молчать больше не может.

Один из старшекурсников мединститута не только соблазнил Ленку, но и приобщил ее к наркотикам – посадил на иглу. Привыкание оказалось настолько быстрым, а зависимость настолько сильной, что через полгода Ленка дошла до состояния, при котором за очередную дозу ложилась под любого. А верный знак ее и Андреевой любви – лампа под зеленым абажуром – светит теперь любому, посвященному в Ленкину зависимость.

С болью в сердце, отказываясь верить, Андрей прочитал письмо, но сообщение о лампе убедило его бесповоротно в происшедшем.

Ни стреляться, ни вешаться Андрей не стал, хотя мысли об этом и приходили в его измученную голову, но Андрей недавно был свидетелем подобного случая.

Месяц назад из отпуска пришел красавец сержант Вовка Кривцов. Вернулся какой-то квелый, малоулыбчивый, в отличие от себя прошлого, неунывающего, пышущего здоровьем и уверенностью. Провожали его в отпуск всем батальоном. Раздобыли и привели в порядок форму, натащили солдатских значков отличия: «Отличник Советской армии», первый разряд классности, 1-я ступень ВСК, новенький гвардейский знак, «Парашютист-инструктор», Вовка надраил до солнечного блеска и без того новенькую медаль «За отвагу». В общем, новенькой копеечкой уезжал Вовка из части, а вернулся ржавой железякой. Сбрил густые усы, за которыми даже в рейде ухаживал, часто расчесывая их специальной щеточкой, подстригся налысо и ходил по части как-то серо и незаметно. Однажды ночью, после длительного рейда, в палатке все спали, что называется, без задних ног. Внезапно, совсем рядом с Андреем раздался выстрел. Никто даже не пошевелился. Во-первых, стрельба в непосредственной близости – дело не новое, только что в горах настрелялись по горло, во-вторых, те, кто сейчас в охране городка стоит, тоже могут пальнуть по невидимому врагу, а может, и просто так, от тоски, по звездам шмалит, в-третьих, если бы действительно нападение на городок было, сейчас такая суета началась бы!.. Так подумал и во сне Андрей и другие ребята и, вздохнув в тяжелом забытьи, еще крепче погрузились в освежающий сон.

Утром их разбудил бешеный рев старшины, зашедшего в ротную палатку проведать своих пацанов. Андрей подскочил с кровати и увидел на соседней койке скрючившегося под одеялами Вовку. Сначала Андрей даже не понял, что же произошло. И только когда кто-то из ребят забросил боковое полотнище наверх и откинул три одеяла, заглушившие выстрел и укрывшие пороховую вонь и гарь, все стало ясно.

Вовка лежал на правом боку. Колени подтянуты к груди, между ними зажат автомат, ствол которого засунут в рот. На подушке лежала пачка дешевых сигарет «Донские», поломанный спичечный коробок и помятый конверт. Андрей не мог оторвать глаз от головы сержанта, у которой напрочь отсутствовал затылок.

Потом Андрея долго таскали в особый отдел, выпытывали, почему он не среагировал на выстрел ночью, как будто Андрей был в палатке один и только он мог слышать этот выстрел. Отцепились от Андрея не очень охотно, видно, все же убедила их записка, оставленная Вовкой. Ту записку успели еще до прибытия особистов прочитать. Старшина вынул ее из конверта, пробежал взглядом, бросил на пол, процедив при этом непонятно кому обращенные слова: «Вот же сука...», и ушел в штаб. Кто-то из ребят поднял листок и прочитал вслух сакраментальные слова: «В моей смерти прошу винить Людмилу». Все стало ясным и понятным.

Теперь Андрей не мог себя представить на месте Вовки. Ночами долго не мог уснуть, даже после тяжелого рейда. Ворочался, распаляя себя воспоминаниями, мучался от предательства Ленки. Не мог себе представить, что она вот так просто может обнажить свое прекрасное тело на простыне перед любым мужиком, что кто-то, кроме него, может прикасаться губами к ее светлым горошинкам сосков, к нежной шее, гладить ее мягкое податливое тело и, наконец, входить в нее, вызывая прерывистые стоны, какие, казалось, мог только он, Андрей, вызвать у любимой. Оказывается, не только он. Андрей стискивал зубы, сжимал кулаки в бессильной ярости, но не к Ленке, нет, к тем, кто втянул во все это любимую. Он все простил ей, все, и продолжал служить, веря в то, что вернется, разгонит притон и – ах, как слепа любовь! – все-таки останется с Ленкой.

Плохо только, что к издерганной Афганистаном и анашой нервной системе вернулись с прежней силой старые страхи к скорпионам, которые он давил в себе.

Снилось Андрею, что бежит к нему навстречу по пустыне легкая, веселая, счастливая Ленка. Добежав, бросается на шею и крепко обнимает. Андрей, задыхаясь от счастья, целует ее в губы, а из губ девушки бьет его в лицо жало скорпионье. Андрей вскрикивает, но не просыпается...

Среди убитых душманов бродит Андрей, заглядывает в мертвые пыльные лица и вдруг видит: в засаленном халате и чалме лежит среди них... Генка. Бросается к нему Андрей, переворачивает на спину – вдруг жив еще? Чалма падает с головы Генки, и видно, что она доверху наполнена скорпионами, да два-три на бритой Генкиной макушке шевелятся. Один из них быстро начинает к руке Андрея подбираться. Он отдергивает руку, Генкина изжаленная голова падает, раскалывается, и из нее высыпается целый комок копошащихся скорпионов. И бежит Андрей прочь в пустыню, задыхаясь от жгучего раскаленного воздуха и ужаса...

Крича от страха, просыпался он в холодном поту и вскакивал с кровати. Быстро и нервно перетряхивал матрац и одеяло, немного успокоившись, падал вновь в постель и валялся до утра.

Мальчишки в этой войне навидались всякого. После очередного рейда, понесенных потерь, крови, грязи спокойным ровным сном не спал никто. То и дело кто-нибудь срывался с лязгающей раздолбанными пружинами койки, смотрел безумно в темень палатки, пил огромными глотками из металлической кружки воду, по-волчьи лязгал зубами о край посудины и валился обратно на свое место, погружаясь в беспокойный, муторный сон. Поспать необходимо. Отдохнуть после последнего рейда, да и перед новым, который не за горами, набраться сил надо.

Сережка, которому Андрей доверял свою боль и страхи, слушал, потирал огорченно плохо выбритые щеки, сочувственно кивал, как мог, утешал друга. Повертев в руках, со вздохом возвращал единственную фотографию Ленки, с которой она, выпускница школы, смотрела открыто, по-доброму улыбалась детской, счастливой улыбкой. Переводил взгляд на Андрея и видел в его глазах лихорадочный блеск, нездоровый румянец на осунувшемся лице. Понимал, что сейчас плохой боец его «земеля», и старался быть повнимательнее к нему, особо опекал его на операциях.

Вот и в этом рейде...

Увидев, что неудобно залегшему Андрею самому не перебраться в более защищенное место под пулеметным огнем духов, Сергей выметнулся из своего укрытия, швырнул в короткой перебежке гранату и в прыжке толкнул Андрея в бок. Покатившись, оба залегли в ложбинке под невысоким карагачом. Оба торопливо поменяли магазины автоматов и открыли ответный огонь.

Немного позже, в госпитале, Сергей до конца понял, что же тогда произошло.

Пуля ударила в руку стреляющего душмана. У раненого дернулась подстреленная рука. Ствол автомата описал дугу и, прошивая воздух, очередью отсек от дерева, под которым лежали Андрей и Серега, кусочек корявой ветки. То ли азарт боя взвинтил до предела воспаленные нервы, то ли ночные кошмары сделали свое дело, то ли анаша, обострившая восприятие, но, когда колючий кусочек ветки попал прямо на открытую шею Андрея, он, как отпущенная пружина, взвился в полный рост из укрытия, завертелся на месте, обеими руками стряхивая веточку из-за ворота гимнастерки, визжа нечеловеческим голосом:

– Тварь! Тварь!

На секунду опешили обе воюющие стороны, но только на секунду.

– Ан... – только и успел вскрикнуть привскочивший Сергей, как очередь из душманского пулемета остановила и наискосок разрезала, развалила вертящееся тело Андрея.

Сергей из этого рейда попал в ташкентский госпиталь с тяжелым ранением ноги, подлечился, комиссовался и прибыл домой.

Только через пару месяцев он решился навестить родителей своего боевого друга.

Приняли его, еще заранее познакомившись по письмам. Накрыли скромный поминальный стол. Спрашивали, слушали, плакали. О службе, об Афгане, о сыне, о его гибели.

За столом да за разговорами, даже такими горькими, время летит быстро. Увидев, что за окном смеркается, Сергей заторопился.

Разгоряченный водкой, воспоминаниями, он вышел из подъезда. Уж было направился домой, но увидел уютную лавочку и решил присесть, покурить. Пристроив костыль, чтобы не упал, неловко вытянув ногу, еще болевшую после ранения, закурил, пустил дым к небу и залюбовался звездами. Красиво! Теплый ветерок, забираясь через распахнутый ворот, приятно холодил грудь. Хорошо! Поглядел на дом, в котором засветились окна. Уютно!

Вот окно квартиры Андрея – оранжевая штора. А на кухне темно, только огонек сигареты вспыхивает. Ясно. Мама Андрея в большой комнате плачет. Отец – военный человек, мужчина, курит на кухне и тоже плачет. Не хочет, чтобы жена видела, и свет выключил.

Как будто не желая подглядывать за чужим горем, Сергей отвел глаза. Вот красивый, золотистый свет из чьей-то квартиры, а вот...

Стоп! Глухо и больно стукнуло сердце.

Чья-то рука выставила на подоконник кухни и включила лампу под зеленым абажуром.

Не отрывая глаз от окна, Сергей зашарил руками, отыскивая костыль. Нашел его, вцепился мертвой хваткой, будто за спасительную соломинку.

Из подъезда вышла старушка, с неудовольствием покосилась на Сергея и стала звать:

– Кис-кис-кис... Барсик! Барсик! Куда ты, проклятый, сбежал? Кис-кис...

Сергей хриплым голосом спросил у старушки:

– Бабушка, скажите. А чье это окно? Кто там живет?

Старушка хотела видно не ответить, но медали на груди паренька произвели впечатление:

– Вишь лампу? Значит, соберутся седни наркоманы да проститутки. А собирает их одна тут... Тварь! – старушка заторопилась в дом. – Да тебе-то что, сынок. Шел бы ты отсюдова.

Сергей поднялся тяжело со скамейки, размахнулся широко и с силой швырнул костыль в окно с лампой.

С грохотом разлетелось стекло, лопнула упавшая на пол лампа...

Сергей шел, не оборачиваясь, сильно хромая на больную ногу, и шептал трясущимися губами:

– Тварь! Тварь! Тварь! Тварь!

Глава 7. ЗДРАВСТВУЙ, СЕРЁЖА!

– Ну, здравствуй, Сережа, – тихо сказала женщина, присела за столик и положила на него букет цветов.

– Как долго я ждала нашей встречи. Мне твоя мама подсказала, как тебя найти. Ведь я после нашей последней встречи уехала и живу в другом городе. Учеба, работа, карьера… Жизнь так закрутила, что раньше приехать не было возможности.

Женщина открыла сумочку, достала пачку сигарет, зажигалку. Прикурила, жадно сделала несколько затяжек.

– Тихо здесь… – оглянулась вокруг женщина. – Ты всегда любил тишину, и я очень пожалела тебя, когда ты ушел в армию. Ты настолько гражданский человек! А в армии, наверное, шум, грохот, не побудешь один. Постоянно выполняешь не то, что тебе хочется, а то, что другие приказывают… Ну да, служба…

Это тебе цветы. Твои любимые герберы. Ты как-то рассказал мне, что это любимые цветы Сталина, потом помолчал и добавил, что и твои любимые тоже. Я запомнила. Ты вообще так много читал, всегда так много знал! Я у тебя очень многому научилась.

Женщина достала из сумочки крошечную бутылочку коньяка. Свернула пробку, сделала маленький глоток. Продышалась, сделала затяжку, выпустила дым и сказала с упреком к самой себе:

– Вот. И курю и выпиваю понемножку. Я знаю, что ты всегда осуждал это в женщинах, считал, что это признаки распущенности. Но я не распущенная, – тут же торопливо начала оправдываться женщина, – у меня и был всего– то один мужчина. Ты. Замуж я так и не вышла, не встретила никого лучше. Я тебя любила всегда, и всегда буду любить.

Проходивший мимо столика мужчина с цветами обернулся на голос женщины, оценивающе – одобрительно посмотрел на нее. Она отвела глаза, поправила воротничок жакета. Подождала, пока мужчина отойдет, поглядела на себя в зеркальце. Вздохнула.

– Я в свои тридцать восемь такая старая! Господи! На кого я похожа!

Хотя на самом деле выглядела она прекрасно, и вовсе не на тот возраст, о котором говорила.

Женщина сделала еще глоточек, закурила новую сигарету и заплакала.

– Я очень скучаю по тебе, Сереженька! Если бы ты знал, как мне тяжело пришлось без тебя, как я тоскую по тебе…

Наступила тишина. Женщина, тихонечко всхлипывая, успокаивалась. Приложила к глазам платок. Снова, глядя в зеркальце, приводила себя в порядок, делала «глоточки», курила. Огляделась по сторонам, поднялась, оправила одежду, взяла в руки букет, поставила его в вазон.

Достала из сумочки сотовый телефон, попросила водителя подъехать, что-то усталым от выплеснутых эмоций голосом объясняла. Кому-то перезванивала, давала какие-то поручения.

И уже совсем собравшись уходить, обернулась.

– Ну, что же, прощай, Сереженька. Я приду еще, а ты жди меня. Дождись, и мы опять будем вместе, как и раньше.

Она пошла к выходу, к своей машине, а вслед ей задорно улыбался парнишка в форме, которую носили те, кто служил в Афганистане. Улыбка была белозубая, открытая. Такая, которой, обычно хочется улыбнуться навстречу. Награды на груди парнишки были, как бы начищены, только медаль «За боевые заслуги» немного портила трещинка, проходящая наискосок.

Пониже золотом было написано: «Сержант Савченко Сергей Анатольевич, 1964 – 1983».

Глава 8. СНАЙПЕР

– Ну, мужики, можно, идите! Найдете Олега – ящик водки ставлю! – подзадоривал своих друзей на охоте Иван Сергеевич.

– Обижаешь, Сергеич! Пацана-то найти не задача. Тебя нашли бы ну за час-два, а Олежку… Жди. Минут через пятнадцать-двадцать приведем. Деньги готовь, – обижались бывалые охотники и пытались подковырнуть, – Ты лучше скажи, будешь с нами пить, или обидишься и уйдешь?

Иван Сергеевич хмыкал с хитрецой, покачивал головой, и, «заведенные» охотники уходили в лес, "на спор" искать его десятилетнего сынишку Олега.

Но проходили пятнадцать и двадцать минут, и час, и другой, и один за другим возвращались охотники ни с чем.

Иван Сергеевич хохотал, видя их раздражение, притворно сочувствовал, предлагал сдаваться и признать проигрыш.

А что оставалось делать этим опытным, видавшим виды мужикам? Мальчишка будто сквозь землю провалился!

– Пойдем, покажу, – плохо скрывая торжество, приглашал Иван Сергеевич, – Охотники! Следопыты! Как же вы дичь преследуете? Были бы вы медведи, он уже всех бы вас пострелял.

И действительно, в пятнадцати минутах неторопливой прогулки от лагеря, по свистку отца, казалось бы, прямо из под земли, с хохотом выскакивал его сынишка. Мужики качали головами, ахали, сплевывали от непритворной досады.

– Ну, надо же! Я ведь прямо по этому месту два раза проходил!

Но выдержка у мальчишки! Нервы стальные!

Когда возвращались домой с трофеями, во дворе частного дома у отца Олега накрывали большой стол под громадным ореховым деревом, и все многочисленные друзья семьи Кондратьевых сидели, выпивали, рассказывали охотничьи байки, небылицы, хвалили отца Олега, как хорошего наставника и воспитателя. Захмелевший отец хохотал от удовольствия, громко кричал:

– Он молодец у меня, мужики, настоящий охотник. У него со зверем разговор короткий! Бац – бац! А маскируется, – равных нет!

Приносил показать битую дичь, сам цокал языком:

– Ай да выстрел!

Мужики соглашались, пили за здоровье и охотничью удачу Олежки.

Олежкина мама, Екатерина Петровна, урезонивала мужа, скорее из опасения «сглаза», чем из скромности.

Олега не зря хвалили. Несмотря на возраст, он действительно был отличным охотником и стрелком. Отец брал его с собой на охоту с тех пор, как это начали позволять силы мальчика. Обучал искусству маскировки, умению терпения и выдержки.

Мама ахала и переживала, отец смеялся и говорил, что так и растят настоящих мужчин.

Охота сделала мышцы Олега стальными. Поджидая зверя в засаде, «на засидках», он научился неподвижности, умению не спугнув зверя, не выдавая себя, дождаться нужной для выстрела минуты. Отлично читал следы, как раскрытую книгу, и умел маскироваться так, что опытные охотники на спор с отцом Олега «на ящик водки», проходили мимо, едва не наступая Олегу на руки.

Кроме того, толстая пачка дипломов и грамот подтверждала высокие стрелковые качества Олега, занимавшего призовые места на городских, районных и краевых соревнованиях. А ещё на почётном месте, на стене, красовалась подаренная школой мелкокалиберная винтовка.

За эти качества, записанные в личном деле призывника Олега Кондратьева, специальная отметка определяла его заранее на особую службу – снайпером.

Олег рос, взрослел, и укрепились у него две страсти. Охота и Наташка.

Наташка Суржикова, тихонькая скромница, жила по соседству. Дружили их отцы, дружили они с Олегом с тех пор, как помнили себя.

Олегу Наташка лишнего не позволяла, но говорила, что любит, что выйдет замуж за него, пусть только сначала Олег отслужит в армии, а она уж его честно будет ждать.

Что ж, вскоре, то самое время – отслужить в армии, и подошло.

На ту пору вовсю полыхал Афган, и на снайперов был спрос особый.

Снайперское искусство не такое, как искусство охоты, хотя, казалось бы задачи одни и те же – не выдавая себя, опередить действия цели выстрелом.

Поэтому, конечно, пришлось и переучиваться, и учиться многому новому. К своей «снайперке» Олег относился лучше, чем к себе самому. Привыкший ухаживать за оружием, не устраивался отдыхать, пока не был убежден, что надежно «пристроена» винтовка. Навыки, полученные Олегом на «гражданке», пригодились, и вскоре он начал ставить на прикладе первые отметки.

Цокали языком старшие офицеры:

– Ай да выстрел!

Удачные выстрелы Олег отмечал не зарубками, нет. Отдохнув после очередного задания, он долго и старательно проделывал в прикладе разрезы, выбирал, выпрошенным в госпитале скальпелем, древесину, размещал в вырезанном гнезде очередную звездочку, точно такую, какие были у офицеров на погонах, заливал бесцветным лаком и полировал.

На вопросы любопытных смеялся и отвечал, что повышает оружие в звании за отличную службу.

В конце концов, кому какое дело? На войне у каждого появляются какие-то свои чудачества.

Срок службы Олега благополучно подошел к концу. На прикладе винтовки звездочки выстроились в большое созвездие. Олега уговаривали оставаться на сверхсрочную службу, с серьезным повышением в звании.

Но он в ответ показал созвездие на прикладе винтовки, указательный палец правой руки и спросил:

– Вы хотя бы представляете, сколько жизней оборвано этим пальцем? Я теперь и на охоту до конца жизни ходить не смогу. Хватит крови. Не хочу больше убивать.

Так что он наотрез отказался, и заспешил домой, в родной город, родной район.

* * *

Кондратьевы жили в районе… Впрочем, в любом городе мира есть район, куда постороннему человеку посоветуют в ночное время не ходить. Люди в таких районах живут крепкими соседскими связями, друг за друга стоят горой, не приветствуют чужаков, и не скоро начинают доверять новым соседям.

Это и был «такой» район, весь состоящий из «частного сектора», со своим особым характером и особым миром отношений. Почти все мужчины, живущие здесь, увлекались охотой, имели независимый нрав, держали оружие в домах, и с величайшей неприязнью относились как к любой государственной власти, так и к ее представителям. Многие побывали в местах «не столь отдаленных».

В случаях, когда кому-то в районе грозили неприятности от властей, в силу вступала круговая порука, и можно было хоть биться, хоть разбиться, но все стояли стеной: «Ничего не знаю. Никого не видел». Виновника не выдавал никто. Но и случаи самосуда были нередки, причем внешне каждый раз носили видимость несчастного случая.

С районом лучше было поддерживать приятельски-уважительные отношения, чтобы не накликать беды.

В отличие от других городских районов, он не расширялся, ограниченный проложенным рядом с домами полотном железной дороги, и стареньким дряблым мостом для автомобилей над ним, который называли «Дорога жизни». Добраться « в город», было невозможно без того, чтобы не проехать на автобусе по этому мосту.

К шуму от проезжающих составов здесь настолько привыкли, что без привычного перестукивания по рельсам не могли заснуть. А мост закалял выдержку и нервы жителей района, выезжающих на местные рынки и магазины.

Перед местной властью много лет ставился вопрос усиления дряхлой ограды моста, депутатам горсовета говорили об опасности того, что автобус, подвозящий людей к городской цивилизации, может запросто слететь на опасном повороте на рельсы с пятиметровой высоты. Местная власть соглашалась и понимающе кивала. Вопрос поднимали время от времени от выборов до выборов. Выборы в горсовет проходили под всеобщий «одобрямс», и мост продолжал потихоньку ветшать.

* * *

Семья встретила Олега, как и положено встречать человека, вернувшегося с войны. Наташка «висела» на нем, не отпускала ни на минуту. Родители накрывали столы, все под тем же громадным ореховым деревом, созывали соседей.

С изумлением Олег увидел, что отец выставляет к богатой закуске бутылки с лимонадом.

– Батя! Это что… Я все таки с войны пришел!

– А ты не удивляйся, сынок. У нас «сухой закон».

– Да мне рассказывали, но в своем то доме чарочку выпить можно?

– Чарочку можно, а если полон стол спиртного наставишь, сразу расспросы начнутся, – где взял? В магазине не накупишь, проблема. Общества трезвости повсюду создают. Сейчас даже свадьбы безалкогольные проводят, угождают Горбачеву, – Иван Сергеевич беззвучно выматерился в сторону генерального секретаря.

– У порядочных людей свадьба один раз в жизни! У нас, у русских, какое же застолье без бутылочки? А, не дай Бог, похороны, поминки? Так что можно то можно, только эту чарочку не купишь. Спиртное по талонам, да и то не всегда в магазин завозят.

Опасливо оглянувшись, Иван Сергеевич добавил, что спиртного можно купить сколько угодно "из-под полы" у местного участкового.

– Ладно, хватит тебе, отец, бурчать, – подключилась к разговору мама Олега, – ты лучше расскажи, сколько людей из-за этого потравилось!

И Иван Сергеевич перечислял соседей, знакомых, друзей – охотников, кто выпивая поддельное спиртное отправился в больницу или на кладбище.

– Ну не покупали бы, – недоумевал Олег.

– Да ты, сынок, наверное и сам понимаешь, наших мужичков разве удержишь? Если ничего найти не могут, то пиво с дихлофосом пьют. Два пшика на кружку…Тем более у него пойло в основном то ничего. А если кто-то травится, то пойди-узнай где бурду покупал!

Олег слушал внимательно, молчал.

– Ну, тебе-то, сынок, мы свадьбу справим по высшему разряду, – хитро усмехнулся отец.

Олег вопросительно вскинул брови.

Иван Сергеевич откупорил лимонадную бутылку, налил в стакан, подал сыну. Налил себе, взял огурчик.

– Ну, с прибытием в родной дом, сынок. Слава Богу, дождались!

И одним махом выпил до дна.

Олег не стал отставать от отца и тоже выпил.

Самогон! Чистейший домашний самогон, который маскировали от чужих глаз в лимонадные бутылки.

– Батя! Да ты же не гнал никогда!

– Нужда придёт, всему научит, сынок!

Захрустел огурчиком, повеселел Олег. Усмехнулся народной находчивости.

Ну а раз зашли разговоры о свадьбе, так чего же откладывать. Тут же, за столом и договорились о сроках, срядились, кто из родителей за что отвечает, долго обсуждали будущую жизнь молодой пары.

Когда уже крепко подпили, завели застольные песни, Олег незаметно выбрался из-за стола, потянул за руку Наташку.

Пошли по району. Гуляли, заходили к друзьям, знакомым, говорили о службе Олега, о близкой свадьбе, выбирали «дружка» и «подружку».

Когда вернулись домой, увидели опустевший двор, криво сдвинутые столы, беспорядок.

Мать кинулась к Олегу, всхлипывая рассказала, что заходил участковый, оформил протокол о самогоноварении и арестовал Ивана Сергеевича.

– Отец-то крутого нрава, сам знаешь, – плакала бедная женщина, – начал участкового выталкивать со двора, а тот вернулся с нарядом и арестовал его за сопротивление. В участке сейчас мой Иван Сергеевич.

Отца надо выручать. Пришлось идти в опорный пункт охраны правопорядка.

Участковый, капитан милиции, Ивана Сергеевича отпустил. Но задержал Олега и долго с ним говорил. За то, чтобы уничтожить протокол вымогал чеки, называл статьи уголовного кодекса за самогоноварение, презрительно говорил, что не он посылал Олега служить в Афган, и, поэтому он, участковый, Олегу ничего не должен. Наговорил какой то чепухи о наградах Олега и что то оскорбительное о боевых действиях в Афганистане.

Уходя домой с отцом, Олег все никак не мог избавиться от слов о том, что «наверху» капитана прикрывает «царь и бог» района – брат участкового, работающий в горисполкоме и ему, участковому, в отличие от остальных смертных, закон не писан. А еще о том, что за небольшую сумму участковый закроет глаза на нетрезвую свадьбу...

***

Пробив ветхую ограду, автобус, битком набитый людьми, упал с моста на железнодорожные пути, сминая в кровавую кашу всех, кто находился внутри.

День был выходной, и многие решили «съездить в город» по своим делам.

Случилось то, о чем много лет говорили, предупреждали, просили на приеме у местных властей. Отказало рулевое управление большого городского «Икаруса», который перевозил в этот день около ста двадцати человек. При усиленной ограде на мосту, автобус ткнулся бы в нее и остановился, но деньги отпущеные на усиление ограды были потрачены не по прямому назначению.

В живых осталось человек десять. В числе погибших были мать Наташки и мама Олега, которые поехали покупать подарки молодым к будущей свадьбе.

После жутких по масштабу похорон начались не менее жуткие поминки.

Во дворе Кондратьевых, за поминальным столом сидело немного человек. Выпивали, вспоминали, плакали. Много говорили о причинах гибели людей, очень зло говорили о местной власти и о том, что на месте падения автобуса милиционеры сначала совали в карманы рассыпавшиеся деньги, и только потом выполняли положенную работу.

В недобрый час поднесло участкового.

– Я горе ваше понимаю, но и распивать самогон, так открыто, не позволю. Я вас предупреждал об ответственности? Вы меня понимать не захотели. Теперь я ничего понимать не хочу.

Он повернулся к отцу Олега.

– Вам, Кондратьев, придется теперь отвечать по всей строгости закона.

Иван Сергеевич не отреагировал никак, как будто и не слышал. Никак не отреагировал и Олег. Но с кулаками кинулась на участкового Наталья.

– Изверг, сукин ты сын, тебя не мать родила, – волчица. Чтобы ты ослеп, остолоп! Тебе мало того горя, что у нас случилось?

– А за оскорбление при исполнении и Вы ответите, – нахмурился участковый, но боком, боком ушел от греха.

* * *

Заканчивая писать протокол, следователь судебно – медицинской экспертизы еще раз оглядел железнодорожное полотно, подняв голову, поглядел на мост, с которого, по-видимому, на рельсы упало тело.

Тоскливо подумал о том, что конечно, это не несчастный случай, только прицепиться не к чему. Поморщился от фотовспышки, ударившей по глазам, покосился на пакет, в котором лежало то, что осталось от головы, отрезанной колесами и проволоченной по шпалам до остановки поезда.

Перед тем, как поставить дату и подпись, мысленно оценил, свой труд, поразмышлял, стоит ли добавить такую мелкую деталь, как отсутствие одной звездочки на погоне теперь уже покойного участкового этого района, решил, что эта мелочь значения не имеет, поставил число и широко, размашисто расписался.

Глава 9. МУХА

Муха билась в давно немытое стекло окна. Отлетала к противоположной стене, разгонялась, и, с размаху ударяясь, снова и снова пыталась пролететь сквозь стекло наружу, к пышной зелени деревьев, свежему воздуху, чистому голубому небу. По воле случая заключенная в стенах маленькой комнатки общежития, она пыталась вырваться из этого места, где ей было плохо и неуютно.

Она билась о равнодушную мутную полупрозрачную преграду, и угрожающе низко гудела.

Марат подбил подушку у себя в изголовье, смотрел на окно, на борьбу мухи, и гадал, попадет она в открытую настежь форточку, или так и будет биться в стекло, «не догадавшись» подняться немного выше.

Сквозь слой оконной пыли в комнату заглянул луч заходящего солнца, осветив наплетенную в углу оконной рамы паутину. Сам паук уже давно сбежал куда то от невеселой голодной жизни этой комнатки. Полы до сегодняшнего дня Марат подметал и мыл регулярно, а вот до паутины руки так и не дошли.

Марат вздохнул, отвернулся от окна и начал разглядывать рисунок на потолке, который образовали потеки дождевой воды.

* * *

До тех пор, пока не закатали каким-то современным способом, прохудившаяся крыша подтекала каждую осень. И мама каждый раз шла на поклон к коменданту общежития, возвращалась заплаканная, расстроенная, долго тихонько причитала. Но находился кусок рубероида, что то стукало у Марата над головой, громко орали, матерились мужики строители, и потоп прекращался до следующих дождей.

Конечно, маме было тяжело.

Правда, еще раньше они жили в куда худших условиях, в барачном поселке. Воду надо было набирать из старинной водяной колонки, стоящей посередине улицы, печку топить дровами, а в случае редкой удачи углем. Стирать приходилось, вынося корыто с жестяной волнистой стиральной доской на середину двора и потом развешивая белье на просушку на длинную общую веревку, чтобы не волочилось по земле, подпирать раздвоенной длинной рогатиной.

В очереди на новое благоустроенное жилье стояла вся улица. Но соседей сменяли соседи, Марат с мамой получали приглашения на новоселья, а сами жили по-прежнему, без перемен.

Походы по исполкомовским кабинетам ничего не дали, кроме истрепанных нервов, и не сократили очередь ни на сколько.

Когда маму Марата многочисленные комиссии признали инвалидом и присвоили группу, районный отдел социальной защиты смог сделать для нее хоть что-то, и выхлопотал комнатку в общежитии.

У общежития была своя давняя непростая история. С самого начала в ней жили «химики».

Так называли заключенных, отбывших длительный срок заключения, которым оставалось полгода до полного освобождения. Им не было смысла никуда бежать, и они жили на вольном поселении, соблюдая определенный режим, работая в основном на вредных производствах, за что их «химиками» и прозвали.

Для общежития это был наилучший период. Его содержали в полном порядке, расписывали красивыми картинами стены, украшали затейливой резьбой по дереву панели и дверные полотна.

После пятнадцати лет образцовой службы и примерного содержания, управление исполнения наказаний передало это здание профтехучилищу.

Прежнюю вывеску сменила другая, оповещающая, что здание принадлежит городскому профтехучилищу номер тридцать два.

Через десять лет у начинающего спиваться директора ГПТУ появились две любимые неизменные шутки. В первой он расшифровывал ГПТУ, как Господи! Помоги Тупому Устроиться!

А вторая шутка была в форме загадки. Он сам спрашивал, сколько нужно времени и денег, чтобы общежитие сделать публичным домом, и сам же отвечал, что денег надо две копейки, а времени две минуты. Заинтригованным слушателям на вопросы « а как это?», он отвечал :

– Две копейки – позвонить вахтеру из телефона-автомата, а две минуты, – чтобы вахтер сменил вывеску.

Директор знал, что говорил.

За эти десять лет общежитие повидало многое, не видело только ремонта. Надо же было директору на какие-то деньги пить!

Шло время, и общежитие постепенно из училищного стало рабочим.

Выпускников профтехучилища на заводе ставили на очередь на жилье, давая возможность дождаться квартиры, проживая в «общаге».

На этажах около каждой двери появились матерчатые коврики, наборы тапочек, тумбочки с принадлежностями для обуви, детские трехколесные велосипеды.

Вот в этот период десятилетний Марат с мамой и переехал из барака в маленькую комнатку общежития, по ордеру от отдела социальной защиты района.

Всех устраивало то, что на крошечные деньги наняли вахтера, живущего здесь же, в общежитии, а маму Марата устраивало то, что она работает, а не сидит на пособии по инвалидности, что жилье стало получше, чем темный перекошенный барак, и что в праздничные дни ее просят поменяться дежурством и за согласие доплачивают.

* * *

Муха на окне зажужжала и с новой силой начала пытаться вылететь на свободу.

Марат, перевернулся на бок, лежал и вспоминал узкие темные этажные общежитские коридоры с дверями, по левую и правую стороны, тесную кухоньку одну на весь этаж, постоянно мокрые отсыревшие душевые с расписанием мужских, женских и семейных дней, прикнопленные на вздутые, разбухшие от сырости двери.

Он припомнил, как с дружком детства, вечно голодные тринадцатилетние подростки, они воровали еду на общей кухне своего этажа.

Там были такие эпизоды!

Классическим вариантом считалось воровство практически готовой курицы из кастрюли кипящей на плите. Надо было только выждать, пока незадачливая повариха отлучится за какой-нибудь приправой.

Он даже тихо захихикал, вспоминая, как они неслись по коридору, перебрасывая друг другу горячую, как кипяток, завернутую в полотенце куриную тушку.

А еще можно было утянуть шкворчащую на сковороде жареную картошку вместе со сковородой. Ах, вкуснятина!

Они сидели в полумраке этой маленькой комнатки, обжигаясь глотали почти не жуя эту картошку, чтобы потом подкинуть понезаметней сковороду на место.

Когда мама с изумлением видела припасенную для нее курочку, картошку, другую еду, она обязательно спрашивала откуда. Каждый раз в запасе отыскивалась история о друге, который приглашал на день рождения, или рассказ о чьем то семейном празднике. Мама верила, просила благодарить, расспрашивала подробности.

Знала бы она эти подробности!

Как-то раз, когда мама приболела и не было ни копейки денег, а есть хотелось до судорог, Марат пробрался на кухню. Никаких курочек, только в кастрюльке на плите, в бурлящем кипятке, варились оставленные без присмотра белые крупные картофелины.

Действовать нужно было быстро. Марат быстрым движением сунул обе руки в кипяток, зажал по картофелине в каждый кулак и стремительно выхватил руки из кипятка.

На беду Марата, хозяйка была очень близко. Она зашла на кухню проведать свою картошку. Что было делать? Марат сунул покрасневшие ошпаренные кулаки с зажатыми в них картофелинами в карманы брюк.

На беду, ничего не заметившая хозяйка кастрюли с картошкой смертельно скучала и, не давая уйти, расспрашивала и расспрашивала о маме, об общих делах, не замечая того, как белеет теряющий сознание от боли Марат.

Кончилось все относительно благополучно. Соседка ничего не заметила, мама поела картошки, но Марат долго еще не мог держать в руках никакие горячие предметы.

* * *

Муха загудела, отлетела от окна на середину комнаты и начала кружить у Марата над головой. Сделав три круга, она вошла в крутое «пике» и с размаху стукнулась об окно. Удар был сильным. Он опрокинул муху на спину, и некоторое время она лежала неподвижно, не подавая признаков жизни.

* * *

Так точно лежал на спине на полу курилки Марат, получивший от старшекурсника сильный удар в лоб кулаком.

Вновь поступивших в ГПТУ, старшие, уже отучившиеся по году-два, «посвящали» в братство ПТУшников. Тут уж каждый из «стариков» и «дедов» изгалялся, кто как мог, выдумывая издевательства одно другого мудренее.

Отучившиеся по одному месяцу робкие запуганные «мигули», не могли противостоять хорошо организованной силе старших, и униженно исполняли всяческие их скотские прихоти, не желая получить побои.

Что привлекательного было в ПТУ?

В профтехучилище поступали те, кто не справлялся с стандартной шко школьной программой, «заваливая» один-два, а то и несколько подряд школьных предметов. И учеба в училище была единственной возможностью получить полное среднее образование, да специальность впридачу вместе с готовым рабочим местом.

У Марата, например, были жуткие проблемы с математикой. Проучившись до четвертого класса на отлично по всем предметам у любимой учительницы Анны Семеновны, он растерялся, когда в пятом классе столкнулся с кабинетной системой. Кабинет сменялся кабинетом, учитель учителем, и никому дела не было до проблем Марата.

В общем-то, решать его проблемы должна была «классная», Маргарита Николаевна Каргина, но характер у нее был в соответствии с фамилией, и очень скоро стало понятно, почему все сочувствовали пятому «Б», и красивую немолодую женщину презрительно за глаза называли «Маргоша».

Из-за намерения Маргариты Николаевны сделать класс образцовым и по поведению и по успеваемости, к концу восьмого года обучения выходило, что если мама Марата добровольно заберет документы и сына из школы, то по математике оценку «три» (удовлетворительно), в дипломе поставить можно, а если нет, то двойка за учебный год, и проблемы в девятом и десятом классах. Могли оставить на второй год, но это было невыносимо стыдно, и Марат вынужден был уйти из школы и поступить в профтехучилище.

Важным аргументом для небогатых семей было то, что ПТУшники с первого дня ставились на полное государственное обеспечение.

Завтрак, обед, ужин. Полное обмундирование вплоть до белых рубашек с галстуком, ботинок, нижнего белья. Да вдобавок, платили стипендию, а при выходе на производственную практику, процент от заработанной суммы.

Кроме того, по окончании училища и устройстве на работу, завод немедленно ставил в очередь на квартиру.

Чего еще желать?

Многие поступали в ПТУ по этим причинам. Детей из благополучных семей, там было немного. Мамы «благородных кровей», презрительно морщили носики.

– Фи, эти будущие рабочие…

И хлопотали о поступлении своих чад в более престижные учебные заведения.

Остальные…

Остальные, через месяц после поступления проходили унизительную процедуру «посвящения в братство».

Набор приемов «посвящения» был примитивным.

Полууголовные выходки были направлены на определение места истязуемого в социальной иерархии училища на все время учебы.

Если «мигуль» сопротивлялся и протестовал, могли побить, но зауважать. Если покорно принимал унижение, то печать подчинения оставалась на нем до конца курса обучения, и вход во все «элитарные объединения» закрывался для бедняги навсегда.

Марата завели в курилку старшие и начали бить за то, что он отказался быть жертвой их потехи. Били кулаком в лоб, стараясь попадать в одно и то же место.

От ударов увесистых кулаков у Марата сыпались искры из глаз, плыло перед глазами.

Каждый удар сбивал его с ног, но Марат упрямо поднимался на четвереньки, вставал на ноги, и, дотянувшись до ближайшего обидчика, давал ему пощечину.

Потеха со стойким «мигулем» закончилась тем, что из носу у Марата закапали тягучие капли крови, его затошнило, и встать он уже не мог. Старшие подивились его упорству, и, перед тем, как разойтись, отозвали в сторону двоих «мигулей», и строго поручили Марата их заботам.

Белая рубашка, заляпанная кровью, так и не отстиралась, пришлось пустить ее на тряпки.

Плакала и ругалась мама, но зато в ПТУ Марат сразу приобрел покровительство и поддержку со стороны старшекурсников.

Покровители быстренько приобщили Марата к своему кругу, своим нравам и развлечениям. Скоро уже он на спор выпивал «без отрыва» из горлышка бутылку дешевого портвейна, попыхивал папироской анаши, втягивая дым особым манером «сквозь зубы со свистом», и дрался с кем только мог по любому поводу, укрепляя свой авторитет кулаками.

Три года обучения пролетели быстро. Марат получил диплом, в котором говорилось об окончании полного курса средней школы и получении специальности газоэлектросварщика третьего разряда.

Завод с радостью принял партию молодых рабочих. Желающих поставили в очередь на квартиру.

По этой специальности Марат и отработал на заводе в сварочном цехе короткое время до призыва в армию.

* * *

Очнувшаяся от удара о стекло муха пронзительно завизжала крыльями об облупившийся давно не крашеный подоконник, пытаясь перевернуться и встать на лапки. С первого раза не получилось, и она, второй, третий раз, пускала в ход крылья, придавленные собственной тяжестью, пока вибрация не сбросила ее с подоконника.

* * *

Полетел, как муха, Марат, сброшенный с верхней койки на пол старослужащими.

Курс молодого бойца заключался не только в обучении навыкам рукопашного боя, исполнению уставных требований и строевой подготовки. В курс входили бесплатным приложением «воспитание» и «преемственность».

Над «молодыми», вновь призванными солдатами, издевались "дембеля", скоро уходящие домой, «черпаки», у которых за плечами был год службы, «старики», которым оставались полгода службы. Грабили, избивали, надсмехались.

Марату, который в дневное время посмел ослушаться «старика», в ночное время устроили «учебный полет» головой вниз.

Он упал, сильно расшиб голову, получил сколько-то ударов по почкам и устное назидание о том, что старших нужно слушаться и повиноваться их требованиям.

У Марата хватило ума утром на все расспросы старших по званию отвечать, что сам виноват, споткнулся и расшибся. И вторая попытка «запрячь молодого», закончилась более миролюбиво. Оценив упорство Марата в защите своей независимости, его больше не трогали.

Через два месяца новобранцы заканчивали полный курс подготовки, выпускали из автомата по деревянным мишеням три пули, принимали присягу, и отправлялись воевать в Афганистан.

Отвоевал «по полной» Марат. Хлебнул до слез горячего горького и соленого. Привез из Афгана домой три медали, орден, тяжелое ранение и отвращение к любой войне, к любым боевым действиям.

Вернулся работать на завод, и жить в свою комнатку общежития в которой и лежал сейчас, наблюдая за тем, как вынырнувшая из под подоконника муха начала заново сквозь стекло пробиваться на волю.

* * *

Пробивался в гражданской своей жизни Марат с большим трудом.

Баламут Горбачев завел перестройку, интенсификацию, и ускорение, и оставил народ богатой могучей страны в нищенском голодном состоянии, с пустыми прилавками магазинов и жуткими очередями на жилье.

Завод, на котором работал Марат, тихо скончался, и, вместе с ним скончалась надежда получить новую квартиру.

Жениться и жить в крошечной комнатке с женой и мамой, стыдливый Марат и помыслить не мог.

Когда через тонкие, как бумага, стенки, доносились вопли удовольствия бесстыжей Зинки, два месяца назад выскочившей замуж и использующей на всю катушку преимущества семейной жизни, Марат в темноте краснел так, что, кажется, воздух вокруг него раскалялся и полыхал жаром.

Сколько Марат не намекал Зинке о том, что можно было бы кричать потише, хотя бы из уважения к маме, Зинка только кокетливо хохотала.

Надо было срочно решать вопрос о переезде на новую квартиру, и Марат решил пройти по инстанциям исполнительной власти.

Заявления, бланки, ожидания, обещания, снова заявления…

Скромные сбережения уходили на взятки чиновникам, которых власть меняла, как перчатки, не давая иногда и года поработать на одном месте.

Вскоре после выборов первого президента СССР умерла мама, а потом развалился и сам СССР, и вместе с ним последняя надежда на бесплатное жилье.

Перебиваясь по «шабашкам», случайным заработкам, вдобавок ко всем бедам Марат сильно простудил голову.

Бригаду, в которой работал Марат, нанял на строительство частного коттеджа подрядчик грек. Строительство шло по плану и должно было закончиться следующим летом, да на беду дочка хозяина, который нанял грека, нагуляла ребенка.

От кого нагуляла непонятно, а папин гнев был бы убийственным. Поэтому дочка быстренько подыскала блаженного пацана, втолковала, какое счастье на него обрушилось и начала готовиться к свадьбе.

Чтобы обеспечить дочку, и о ее безмозглого мужа собственным гнездышком, хозяин решил быстренько до свадьбы достроить коттедж и спихнуть туда молодых вместе с советом да любовью.

Он пообещал греку тройную оплату за сверхурочную работу, и гонка началась. Сварочные работы велись осенью и зимой и в помещении, которое продувалось насквозь, и на территории, которую нужно было огородить ажурным металлическим забором.

Вот на этой то стройке Марат и застудил голову так, что жуткие головные боли порой не давали прямо стоять, смотреть на яркий свет, читать и говорить. Врач прописал ему какие то хитрые красненькие таблетки, и предупредил, что помочь Марату могут только они, но если Марат не торопится в мир иной, надо очень строго соблюдать дозу – за один прием – одну таблетку.

Таблетки и правда, помогали отлично, так, что головная боль могла исчезнуть порой на целую неделю.

Денег грек заплатил половину того, что обещал и смылся тут же, как хозяин отдал ему премию за хорошую работу всей бригаде с наказом от себя лично накрыть стол для ребят строителей. Об этом Марат узнал, когда не найдя грека, бригада направилась напрямую к изумленному хозяину.

* * *

Муха, в который раз отлетев на середину комнаты, набрала скорость, входя в крутое пике, с размаху ударилась об стекло, и, откинутая силой удара, завязла в паутине, которую в углу подоконника когда то давно навязал паук.

Прилипшие крылья спутались, связались клейкой нитью, муха билась, вырывалась, жалобно дребезжала, как бы прося помощи, затихала…

* * *

Совсем запутался и завяз в коридорах местной администрации Марат. Сначала чиновники принимали его приветливо, в предвкушении взятки показывали готовность порешать квартирный вопрос хоть даже в течении года. Но, повертев в руках удостоверение, сникали мямлили что то о союзе воинов –интернационалистов, об особой льготной очереди и любой ценой пытались отфутболить Марата подальше от своего кабинета, а если получится, то и в другое ведомство.

Марат набирал скорость, злость, отчаяние, и, в крутом пике, с размаху вломился к мэру города.

Мэр выслушал все истории Марата, сочувственно кивал головой, негодовал на конторских клерков, и обещал разобраться. Узнав о том, что Марат служил в Афганистане, предложил тут же переписать заявление с просьбой о предоставлении квартиры и приложить все документы.

Поверх заявления мэр на глазах у изумленного Марата достал трехцветную ручку и наискосок заявления написал указание своему подчиненному решить вопрос максимально быстро и положительно.

Марат, захлебнувшийся благодарностью, жал руку мэру, а тот проводил Марата до двери, и, прощаясь, сказал, что продублирует свой приказ по телефону, и, шутливо понадеялся, что ребята-«афганцы» знают, за кого голосовать на ближайших городских выборах.

Окрыленный Марат полетел не считая ступенек вниз, строевым шагом прогрохотал по коридору третьего этажа вправо, пятнадцать шагов вперед, и, вот она, знакомая дверь отдела, занимающегося жилищными вопросами.

Новая незнакомая юная секретарша томилась в крошечной приемной, в крошечной юбчонке и в тесной блузке. Появление радостного, с бумагами в руках, Марата, не встряхнуло ее, не выдернуло из томно-сонного состояния избалованной любимицы шефа.

Заявление, подписанное мэром, которое вот только к груди не прижимал Марат, она небрежно взяла двумя пальчиками, чтобы не смазать свеженанесенный маникюр, и поплыла, на невероятных шпильках, покачивая крутыми бедрами в кабинет, отгороженный от посторонних толстой, оббитой черным утеплителем дверью.

Марат, с неистово колотящимся сердцем присел, не отрываясь глядя на толстую дверь. Что за свою жизнь он видел хорошего от своего государства? Что получил взамен отданного, отнятого здоровья ? Он весь вытянулся сидя на краешке стула, ожидая результата. Какого? А черт его знает… Может быть того, что увидев мэровскую резолюцию из-за дверей выскочит начальник отдела, пригласит в кабинет, будет юлить и просить подождать, пока он «позвонит куда надо», может быть вообще, сейчас вынесут какую-нибудь справку, с которой можно поезжать за ордером, а может…

Да мало ли какие варианты могли быть в воображении человека, которому сам мэр написал резолюцию «решить немедленно вопрос с положительным результатом».

Надпись так и стояла у Марата перед глазами, четкая, написанная черной жирной пастой из трехцветной ручки.

Да ведь это не распоряжение, а практически приказ!

Вот…вот сейчас…Вот открывается дверь…

Из двери выскользнула зарумянившаяся секретарша, одной рукой одергивающая юбчушку, другой нащупывая пуговку блузки на груди.

Закрыла за собой двери и посмотрела на поднявшегося ей навстречу Марата.

– А что Вы тут делаете?, – недоуменно вскинула она узко выщипанные бровки.

Марат аж поперхнулся от неожиданности, и что то невразумительно промычал, жестами давая понять, что… вот же… он…же…это…вот…

– А, Вы заявление принесли…Так я его зарегистрировала, можете идти домой.

Марат опять давясь замычал, запоказывал на себя, на двери кабинета.

– А…Вам теперь надо ожидать вызова на прием. Юрий Владимирович поставил Вас на очередь на рассмотрение.

Багровый Марат заперхал что то, пытаясь задать вопрос, секретарша его опять опередила: – Адрес Ваш знаем, пришлем почтовое извещение или по телефону.

Давая понять, что времени для Марата у нее больше нет, закопошилась на столе, прихватила какую то бумажку, вышла из приемной, цокая шпильками по коридору.

Марат растерянно посмотрел на толстую дверь, на опустевшую приемную, на свои пустые руки, в которых еще недавно были бумаги, собранные с таким трудом.

Где то в длинном коридоре сквозняком захлопнуло двери, и от резкого перепада давления приоткрылась толстая дверь в кабинет начальника отдела.

–…Да, да... – донесся оттуда веселый мужской голос, —…На рыбалочку, конечно, на рыбалочку…Аллё, что? А-ха-ха-ха ! Возьму, конечно, она хоть и дура редкостная, но сиськи!!!…Да как же не дура, пять тысяч раз повторял, если мэр подписал черным цветом не носить…А? А-а-а-а-а, это ты, Семен Петрович не знаешь, а вот я тебе расскажу, да научу, может и тебе пригодится.

Все чувства Марата были так обострены, что он сразу понял, что речь идет о его заявлении. Подслушивать нехорошо, но он весь превратился в слух, а голос из кабинета продолжал весело говорить по телефону:

– Так ты слушаешь? Наш мэр любит поиграть в демократию, в доступного простого человека. Этакого рубаху парня и Всем Отца Родного. На самом деле у него девиз, ну, ты знаешь, – «Народ, я – твой рот…»… Ха-ха-ха-ха…Ну вот, чтобы всем угодить, он всё всем разрешает.

Из кабинета донесся шелест бумаги, которую, видимо, брали в руки. Марат придерживая рукой сердце, готовое выскочить из груди, затаив дыхание, слушал, боясь упустить хоть слово. А веселый голос продолжал:

– Вот пишет мне: «решить вопрос максимально быстро и положительно»…А?…Да это очередному «афганцу» квартирку захотелось. Щас!…А?…А потому что у мэра трехцветная ручка. Те же слова написал бы красным, – и «клиент» уже завтра получил бы ордер, синим – это мне команда, – «подожди, еще о вознаграждении не договорились», а черным…А-ха-ха-ха…Ну ты понял, да? А?…Да на фиг они ему нужны? Они в Афгане чеки зарабатывали, да медальки на грудь, всякие льготы, а вдобавок вынь да положь квартирку… Щас!!!

Марат, полыхая гневом, уже схватился за ручку толстой двери, но жуткий приступ головной боли скрутил его и поставил на колени.

Помертвевший Марат кое – как приполз домой со страшной головной болью, с потухшими глазами. Налил воды в стакан, проглотил таблетки. Прилег на кровать и, когда головная боль начала проходить, вспоминал свою жизнь и следил за мухой, которая сейчас больше и больше запутывалась в липкой паутине наплетенной в углу оконной рамы, до тех пор, пока не замерла не в силах более двигаться.

За стеной заскрипела раздолбанная кровать и заорала от удовольствия бесстыжая Зинка.

Марат начал потихоньку отключаться. Ему из мутящегося сознания приветливо-призывно замахала рукой мама.

Луч заходящего Солнца прошелся по смятой кровати, по грязному полу с рассыпанными по нему пустыми пачками из-под красненьких хитрых таблеток, взорвался разноцветными искрами в паутине, осветив навсегда застывшую муху и погас.

Глава 10. БАЧА

Обращение «бача» значит намного больше, чем «брат», «друг», «родной». Это обращение – особый знак единства. По нему отличают своего от остальных. Понимают, поддерживают, помогают, многое прощают. Невидимыми прочными нитями пережитого это обращение связывает накрепко тех, кто имеет на это право, навсегда.

«Бача» в переводе на русский язык – «парень», «пацан», «браток». Совсем другой смысл вкладывают в него, обращаясь друг к другу, ветераны афганской войны. Ветераны... Этим людям, многие из которых еще не перешагнули сорокалетний рубеж, такое определение совсем не подходит. И когда в школьном актовом зале, где проходил вечер встречи с бывшими солдатами, молоденькие учительницы нажимали на слово «ветеран», многие чувствовали себя неловко. Хотя, когда зазвучали песни, начали читать стихи и была показана инсценировка одного из эпизодов книги местного автора о той войне, очень неплохо исполненная школьниками, почувствовалось, – да, пережито, да, пройдено. Возбужденная, растревоженная память возрождала яркие образы, подсказывала, казалось бы, начисто, напрочь забытые детали. Но в ответ на предложения рассказать о былом – или покашливание, или смущенное молчание. Как детям рассказать про ЭТО?! Некоторые рассказывали о каких-то второстепенных деталях скупо и неохотно, теряясь и замолкая, комкая невнятный рассказ. Другие советовали:

– Слушайте наши песни. В них очень много сказано. Лучше и не надо...

Когда наступило время неофициальной части и школьники разошлись, вручив вконец измученным афганцам положенные в подобных случаях гвоздики, взрослых пригласили в столовую.

Серебряный звон медалей, пламенеющие пятиугольники орденов на гражданских пиджаках. Любопытные взгляды смущали ветеранов. Сели за скромно, но красиво накрытые столы, подняли тост.

После второй разговорились. По разные стороны зала слышалось:

– Бача, а не тебя ли я в Кабульском госпитале в восемьдесят втором в августе из машины на носилках тащил?!

– Эй, Колек, бача, помнишь, когда в Шинданде Мишку духи зарезали...

Наполнив в третий раз стаканы, внезапно встали, разом умолкнув, дав понять хозяевам сегодняшнего вечера, что и их приглашают присоединиться, выпили, помолчали, помянули в тишине погибших.

Теплее стало в зале, разговорились ребята, зазвучали рассказы – воспоминания. Солдату близко и понятно солдатское.

Со всеми вместе сидел за столом Славка. Он с женой недавно переехал в этот город, только-только устроился на работу. Когда вставал на учет в военкомате, его пригласили в городской совет ветеранов войны в Афганистане, познакомились и предложили пойти в школу на вечер. Славка, подумав, согласился.

Его доброжелательно приняли в общий круг, ободряли, предлагали:

– Выпей, бача, – заботливо передавали закуски.

Cлавка смущенно отговаривался старым ранением, из-за которого врачи выпивать не рекомендовали. А вот закуски стал поклевывать и понемногу почувствовал себя легче, свободней. Хорошо познакомиться, запомнить имена он не успел, старался поменьше говорить и побольше слушать.

По левую руку от него румяный здоровяк с пустым левым рукавом и орденом Красной Звезды на пиджаке под дружный хохот рассказывал:

– Заскочил я за сопочку, так нужда прихватила, что глаза на лоб... Рота-то дальше движется, а дело у меня, сами понимаете, срочное. Штаны скинул, автомат на колени, от блаженства глаза закрыл, со стоном матерю джелалабадские мандарины. Полегчало. Глаза открываю... Е-мое!.. Вот они – два душка-красавчика из-за другой сопки вышли, смотрят на меня, смеются, винтовками показывают, мол, вставай сержант Игнатов, штанишки натягивай и пошел с нами. Я сам и подумать не успел, что сейчас сделаю, а им-то откуда в голову могло прийти такое. Прям как Рэмбо какой! Засадил по ним длинной очередью. Но меня опрокинула отдача автомата. Задницей упал в то самое. Наши примчались – ничего понять не могут. Два трупа лежат, и я на спине по сопочке катаюсь. Думали, что ранили меня. А я об песок вытирался. Воды-то там – только что во флягах и была. Так меня потом на марше перегоняли из конца в конец роты. Как только ветер изменится – так и бегу в ту сторону, куда ветер дует...

За противоположным от Славки концом стола сидел кудрявый, бородатый парень, зажав коленями гриф стоящей на полу гитары. Это он во время торжественной части пел красиво, умело перебирая струны, и знакомые, и новые для Славки песни.

Теперь он сидел молча, что-то чиркая авторучкой на салфетках, изредка морщась от громкого смеха товарищей. «Андрей Черных!» – вспомнил Славка.

Шум разговора разрастался, истории следовали одна за другой, время летело. Славка было забеспокоился, что пора уходить, уже поздно, что хозяевам неудобно сказать первым об окончании застолья, как вдруг Черных поднялся со своего места, чуть качнувшись, все же выпили немало:

– Мужики, я тут накропал малость. Хочу сказать спасибо тем, кто нас пригласил. Пора нам и честь знать. А перед посошком прочитаю. Можно? – смутился, кашлянул, вопросительно посмотрел на сидящих.

– Давай, бача!

– Андрюха, читай! – прокричали и замолкли.

Славка не любил стихи, но, уважая товарищей, стал внимательно слушать.

Андрей вздохнул и, крепчая голосом, звонко и жестко начал читать:

– Взрыв, звон-н-н!!!

...Строчка трассера промчалась,

А душа во мне живет!

Вся содрогнулась и сжалась,

С диким криком (вместе с телом) побежала

К пулеметному оскалу,

К вспышкам в ночь.

Вдруг, гоня удачу прочь,

Пуля-дура в жизнь вмешалась,

В черном поле обозналась —

(Не меня ж она искала?)

И ворвалась мне в живот.

Пронеслась юлой с косою,

Протаранила, как бык,

И ужалила осою,

К позвонку придя впритык.

Мириадой ярких солнц

Осветила врата ада

И поставила пред садом

Райских кущ...

Вскрик, стон-н-н!

– Мама, мама, я вернусь...*

Славка слушал и чувствовал, как начинает обрываться дыхание. Вот так да! Ведь это обо мне... Ведь это же я... Это меня в живот ранили там, под Кандагаром! Божечка! У меня ведь врачи пулю два часа в кишках искали. Да вот же и сама она, как брелок к ключам на память подвешена. На выписке из госпиталя врач подарил. Сказал, что у самого позвоночника была. Как Андрей... Откуда... Ведь меня здесь никто не знает! Может, и Андрюха?

Даже руки у Славки задрожали. Нет. Вот теперь непременно нужно выпить! Это я у ворот рая стоял! Я в беспамятстве маме кричал «вернусь!».

За секунду заново пережил он свое смертельное ранение, операцию, невозможное, нереальное возвращение к жизни. Под понимающие взгляды ребят он налил полстакана водки и махом отправил внутрь, даже не почувствовав вкуса.

Сидящий рядом бача сочувственно поддел вилкой кольцо соленого огурца и протянул Славке:

– Что, прошибло, браток? Хлебнул там-то?

Славка утвердительно кивнул головой и захрустел огурцом. Прожевав, проглотив, выдавил из себя с трудом:

– Это я свое возвращение из райских кущ обмыл.

– Сашка я, – напомнил свое имя поддержавший сосед, – сейчас на посошок все выпьют, закусят, расходиться начнут. Особо не спеши, посиди. Отпустит и пойдешь.

Славка смущенно-утвердительно хмыкнул, чувствуя, что начинает хмелеть. Посидел, припоминая, как выписался из госпиталя, как ехал поездом домой, как познакомился в вагоне с девушкой и на всю жизнь связал с ней судьбу. Вспомнил скромную свадьбу и заторопился. Что же это он! Домой пора. Почти все разошлись. Да и жена дома одна. Скорее, скорее к ней. Домой.

Славка вышел со двора школы одним из последних и подошел к автобусной остановке, когда основная часть ветеранов уже разъехалась, только трое курили на скамейке и, продолжая начатый разговор, кивком пригласили его присесть рядом.

– Нет, Санек, она не была «чекисткой». Что ты! Ее с собой из Союза комполка привез. Она военнослужащей была, прапорщиком в секретной части. Ты помнишь командира? Он лет на двадцать старше ее был, но сумел увлечь, закружить голову. По нему многие женщины страдали. Дульцев звание полковника и полк получил перед самым вводом в Афган и ее с собой прихватил. Так что там они вместе были. Как в Душманстане женщины ценились, ты помнишь. Жена – в Союзе, а эта, Маринка – с ним...

Помолчали. Закурили по новой сигарете. Славка внимательно слушал, пропустив свой автобус, по-ночному громко стукнувший дверями, с гудением отходящий от остановки.

– Берег он ее!.. Видимо, тоже к сердцу припала. Говорили, что из ревности чуть одного штабиста не пристрелил. Да ты вспомни, Сань, капитана Шаркова. Ну, помнишь, он еще все время по складам шнырял? Во! – удовлетворенно перевел дыхание рассказчик. – Его и хотел грохнуть, когда с рейда с полком вернулся. Тот хлюст возле секретки с букетом тюльпанов прохаживался. Потом... А, ты не знаешь! Тебя тогда ранили. Через месяц нападение на наш гарнизон было. Да мощное такое! Мы еле отбились. Первый и второй батальоны на Панджшер ушли, а мы только из рейда вернулись и отдыхали. Духи около часа ночи напали с той стороны, где склады ГСМ, помнишь? Кувыркались мы с ними до рассвета. Наломали они тогда дров! В шумихе, уходя, утянули они с собой Дульцева, пятерых офицеров и эту девчонку. Две недели мы их искали. Когда нашли в одном из кишлаков, в живых только командир и Маринка остались, – вздохнул говоривший. – Терзали их, конечно, словами не передать. Дульцев потерял все, что могли отрезать. Девчонка тоже была еле живая, исполосована до синевы металлическим прутом, сигареты об ее тело гасили... А сколько духов ее насиловали!.. Да, еще на левой руке пальцы отрубили...

Полковника довезли живым в полк. Он на следующий день застрелился. Болтали, что по его просьбе друг пронес в госпиталь его боевое оружие. Девчонку в госпиталь в Союз отправили. Больше ничего не знаю. Но мы после этого озверели и духам так... Эй, бача! Что с тобой?

Славка с помертвевшим белым лицом неловко, боком сползал на узкую скамейку. Его подхватили, поймали такси и отвезли домой. Мало ли. Перепил, может, человек...

Дома Славка отказался от чая, сказал, что устал, сильно хочет спать. Жена присела рядом, с тревогой глядя в лицо мужа.

Чувствуя, что сердце отпускает, засыпая, Славка пробормотал:

– Ты тоже ложись. Все в порядке, бача.

– Да, да, я сейчас...

Марина прошла на кухню, беспалой рукой неловко придерживая коробок спичек, подкурила сигарету и глубоко задумалась.

Глава 11. ДЕНЬ ВДВ

Ничего из того, что рассказывал Лёва, я не помнил.

Он смущённо крутил в руках рюмку на тонкой ножке, не замечая, что остатки водки стекают на его серый пиджак, расплываясь маслянистыми пятнами.

– Ты, что, правда, не помнишь? – сомневается он в моей искренности.

Эх, братишка, братишка! Я же контуженный. Дважды причём. Так что ничего удивительного. Как там говорится: «Тихо шифером шурша крыша едет не спеша!» Кстати, любимая поговорка бывшей супружницы по отношению ко мне. Выходит, права она…

– Лёв, ну чего ты огорчился? Я ж тебе верю! Было, значит было! Ты же сам всё видел.

– Ладно, Игорёха, давай ещё по полтишку и побежал я, – вздохнул Лёва. – Дела. Сам понимаешь!

Да уж. Дела. У всех дела. А сегодня, между прочим, день ВДВ. Хм, пойти, что ли, к памятнику, встретиться с братвой в голубых беретах. Нет, пожалуй! Шумно очень. Провожу-ка Лёву да посижу ещё. Выпью. Может, вспомню.

…Дувалы кишлачка, слившиеся пыльным цветом с землёй, казались очень близкими. Думалось, что за несколько часов возьмём селеньице, прочешем и уйдём дальше в горы на выполнение основной задачи. Кто ж знал, что всё так обернётся?! Хадовцы клялись и божились, что кишлачок мирный и проблем с его пересечением у нас не будет. Ошиблись. Или не ошиблись. Подставили, скорее всего. А может, и нет. Теперь не важно.

Кишлачок этот стоял на замечательном месте: контролировал перевал, через который караваны тянулись в Иран, Ирак, Китай, куда угодно. И, разумеется, обратно. Волокли всё, на чём можно было нажиться: продукты, электронику, одежду, обувь, а главное – наркотики и оружие.

Ну и как? Мог этот кишлак оказаться «проходным»? Нет, конечно! Богато тут жил народ, собирал мзду за проезд через перевал. Жировал-пировал кишлак, оказывая услуги по кормёжке странствующего люда, устройству на ночлег, выручал проводниками и так далее. А тут пришли мы. Кто ж добровольно откажется от даровых доходов? Это как у нас в прошлые времена. Припёрлись в деревню комбеды и начали трясти-расстреливать зажиточных мужиков, называя их кулаками, отбирая последние крохи «на нужды пролетариата», того самого пролетариата, который разграбил и обрёк на нищету Россию. Чего уж там, история далеко не всегда развивается по спирали. На некоторых точках глобуса она повторяет очередной круг.

Нам бы пожалеть «бедолаг разжиревших», но нельзя! Враги они сейчас для десантуры. И для меня лично.

Так что – только вперёд! А вперёд не получается. Залегла рота. Слишком уж плотный огонь ведут духи. Эх, сейчас бы пару «вертушек», или хоть самую слабенькую артподготовку провести. Тогда бы – лафа! Воюй – не хочу.

…Сегодня день ВДВ. Второе августа, значит. Командир роты ещё в предутреннем липком тумане поздравил нас, пообещал, что после рейда всё отдаст на разграбление. Нет, не кишлак! Личные запасы сигарет «Родопи». А что там пара блоков? Ничего. Зато, вроде бы, на самом деле обещан праздник.

Подниматься-то как не хочется! Пули визжат, взрываются фонтанчиками в податливой мягкой земле, чиркают или глухо врезаются в камни, обдавая брызгами кремниевой крошки. Чёрт, всё лицо искровянили осколочки. Острые, заразы! И всё же надо подниматься и переться на эти долбаные дувалы.

– Ну, братва, вперёд! – как-то удивительно громко в трескотне пулемёта звучит голос командира.

Все невольно оборачиваются в его сторону. Майор срывает с себя разгрузку, выдирается из побелевшей от пота, солнца и пыли «хэбэшки». По глазам ярко бьют голубые полоски тельняшки. Командир напяливает разгрузку на плечи, хватает автомат и выскакивает из-за огромного валуна навстречу пулемётам.

Ну, и кто после этого усидит в укрытии? Кто из нас тогда не стянул с себя куртки, выставляя напоказ всему миру свой тельник?

Ломанулись мы тогда лихо! Духи, видимо, совсем обалдев от такого зрелища, замялись, что дало нам шанс прорваться почти к самому кишлаку. Только когда мы были почти у дувалов, вновь лупанули из всех стволов. Да куда там. Смяли мы их. Напрочь.

Не без потерь. Напоролись наши братишки на пулемёты. Завалили подступы к ним своими телами, как тот Александр Матросов. Да кто ж во время боя считает потери? Есть цель. Есть враг. Надо уничтожить!

Вдруг вижу, споткнулся впереди меня Пестик. Здоровенный хохол. Между прочим, фамилия-имя его Павло Тычина. Во как! Только почему-то прилепилось к нему Пестик. Рост под два метра, ручищи как чайники, размер обуви под пятидесятый. Короче, ещё тот Пестик!

Упал Пестик ничком, разбросал руки в стороны, автомат выронил, а ногами сучит, вроде как дальше бежать собирается. Значит, жив! Подскочил я к нему, тяну на себя, а он тяжеленный, в «лифчике» магазинов автоматных немеряно, да и гранат порядочно. Вылущил я Пестика из разгрузки, тяну к себе на плечи. Никак! Хоть бы помог кто. Только все уже вперёд проскочили. Давят духов в кишлаке. Еле взвалил Пестика на плечи.

Тут вторая проблема – два автомата на земле и разгрузка раненого. Встал на колени. Боюсь Пестика на землю уронить, потом ведь не удастся поднять снова. Подобрал добро наше, поднялся в полный рост, аж в глазах померкло, и бодренько зашагал в сторону боя. Благо, стрельба уже сместилась к перевалу, туда, где окраина кишлака.

Неудобно, тяжело, чёрт возьми, такого мужика переть, всё время соскальзывает с плеч. Вот уже и носками ботинок волочится по земле. А ботинки у Пестика исторические. Почему исторические? Так ведь история была замечательная.

Когда молодых привезли самолётом из Ашхабада, построили, посчитали, ржали всем полком. Сами посудите, было ведь над чем. Во-первых, хэбэшка у всех была одного размера. Пятьдесят четвёртого. Это и тем досталось, у кого от природы метр с кепкой. Видок тот ещё! Штаны по щиколотку, рукава по локоть, на животе куртка не сходится, треугольник тельняшки под брючным ремнём заканчивается.

Но и это еще полбеды. Все в ботинках, один Пестик – в кедах. А ноги у него как ласты. Команда была: «Равняйсь! Смирно!» Все, конечно, носочки подравняли, на грудь четвёртого, вроде бы вылупились, а сами через плечи за спины поглядывают и краснеют от сдерживаемого хохота. Потом не выдержали, заржали. Так и было с чего! Наш командир роты, майор Петрович, даже не цыкнул ни на кого: сам хохотал. Не думайте ничего такого – никакого панибратства. Фамилия у него такая. Была. Погиб потому что Петрович…

Так вот. Ржали-то почему. Из-за строя каблуков далеко выдавались пятки истоптанных кед Пестика.

– Ну, ты – пингвин! – восхитился Петрович.

В общем, пока молодых натаскивали к местным условиям, через месяц прислали ботинки для Тычины. Заказные. Сшитые в военном ателье.

Чувствую я, что Пестик своими замечательными ботинками чиркает по земле. Ну, думаю, сейчас к стеночке прислонимся, сползём как-нибудь и передохнём. Там уж пусть санитары им занимаются, а я дальше погребу. Бой-то ещё не закончился.

Дотащились до полуразвалившегося сарая. Сил на то, чтобы дать очередь в тёмный зев уцелевшей двери или бросить гранату, уже нет. Ладно, будем надеяться, что десантура хорошо здесь прошлась. Только собрался повернуться к стеночке, как страшный удар в спину опрокинул в пыль.

Потом что-то смутное помнится. Кто-то меня тащит, выдирает из руки автоматы и разгрузку, льют воду на голову, в нос тыкают нашатырём и сквозь ватную заглушку шепчут:

– Да живой он, живой. Видишь, кровь не его. А Пестика уносите туда, к убитым. «Вертушки скоро будут…».

А Лёвка видел всё тогда. Они шли за нами следом с другой стороны кишлака.

– Вижу я, Игорёха, как ты взвалил хохла на плечи. Прёшь как бульдозер. Вокруг вас туча пылищи поднялась. Он сполз у тебя с плеч, ногами по земле волочится. Стрельба. Молотим по духам, несёмся за твоей ротой. Потом вижу, ты к дувалам подобрался. Тут-то вам в спину и стрельнул душара из «бура». Силища-то у ее пули ого какая! Думал, всё, не увижу больше тебя.

Потом уже, когда в «вертушку» убитых грузили, хохла узнал, а тебя – нет. Пошёл искать. Смотрю, ты у колодца умываешься, льют тебе на спину из кожаного ведра воду, а на спине синячище с тарелку и кровоподтеки…

Теперь, после рассказа Лёвы, дружка моего боевого, стал я понимать, отчего спину ломит на сырую погоду, да и тяжести поднимать могу покряхтывая. Вот уж подарочек, так подарочек получил ко дню ВДВ!

Ладно, хорош отдыхать. Последнюю рюмашку – и побежал. А куда деваться? Дела!

Глава 12. ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Наблюдали вы когда – нибудь, как мальчишки рисуют войну, или играют «в солдатики»? О! Это достойное зрелище! А озвучивание событий?!

Та –да –да – дах, та –да –да-дах, – идет в атаку пехота! Джух, джух. Джух, джух, – палят из башенных орудий танки! М-м-м-м-м-жю-ю-ю-ю-тра-та-та-та, – спикировал, стреляя по наземным целям боевой самолет.

Впрочем, тут у каждого свои варианты.

Родители обычно исподтишка наблюдают за игрой мальчишек, подталкивая друг-друга локтями и беззвучно давясь от смеха, приглашая деда с бабушкой порадоваться тому, как увлечены и как смешно играют дети. А дети не замечают ничего вокруг, с головой уходя в смоделированный ими мир.

* * *

Подполковнику Шуткову, работнику районного военкомата, выпало дежурить очень неудачно – на девятое мая. Понятно, кому же охота работать, когда все уже сели за столы, уже подняли не одну стопочку. А в военкоматской тишине приходится скучно отвечать на звонки, пить чай и разгадывать сканворды.

Поэтому, когда позвонила жена, сказала, что вечером будут гости, попросила зайти в магазин и купить всякого к праздничному столу, Шутков повеселел. До передачи дежурства другому офицеру оставалось всего то минут сорок пять, а значит, уже через два часа и он, Шутков поднимет рюмочку за Победу, за здоровье друзей как и он отслуживших в Афгане которые сейчас идут к нему, за память тех, кто никогда за праздничный стол уже не присядет.

Сдача-заступление на дежурство прошли по всей форме, по-военному четко и быстро. Сменяющий офицер отлично понимал настроение и состояние Шуткова, и комично-завистливо вздыхая занялся своими обязанностями. Уже совсем было собрался уходить Шутков, как затрещал телефон у дежурного.

– Товарищ подполковник. Вас.

Звонил стариннейший приятель, которому тоже не повезло с дежурством. Он приглашал Шуткова буквально на минутку заскочить к нему на работу, пропустить по рюмахе в честь праздничка.

Приятель работал главным врачом неподалеку расположенной психиатрической больницы, никогда в армии не служил, и поэтому очень почтительно относился к военнослужащим. Кроме того, вы понимаете?… Работник военкомата такого ранга, как Шутков, и главврач такого непростого заведения… Они просто должны поддерживать приятельские отношения. Ну, знаете, ты – мне, я – тебе…

Отказаться было неловко, и Шутков выйдя из здания военкомата направился в недавно построенный гастроном, который стоял на полпути к больнице скорбных главою. Порадовался про себя тому, что в новой России продукты, слава Богу, не проблема. Достаточно безлюдно было в магазине. Люди готовились к празднику заранее и все приготовления закончили давно. Шутков, одетый ради праздника в парадную форму, со всеми своими наградами на груди, пятидесятилетний, крепкий, с седыми висками красавец производил на женщин сильное впечатление.

Улыбаясь продавщицам, принимая и раздавая праздничные поздравления, походил по отделам туда, сюда. Накупил на два объемных пакета разной вкуснятины, пару блоков сигарет.

Зная отлично о скудности бюджетного обеспечения прикупил и салями и соленых огурчиков, и сыру и даже хлеба, чтобы не есть невкусный, почему-то всегда отсыревший больничный.

Дома у главврача была полная чаша, и когда он принимал гостей, было, пожалуй и побогаче, чем у Шуткова. Но на работе… Лучше без афиши. С его, главврача стороны, – водочка, коньячок, конфеты, – пожалуй. Но больше – ни-ни. Придется все остальное нести.

Шутков купил даже спички. Это домой, а то жена просила, а он постоянно забывал.

Ввалившись к «главному», Шутков не торопясь избавился от пакетов, троекратно расцеловался с «самим», поздравил с праздником.

Вместе накрыли на скорую руку стол, выпили пару тостов.

Постучала в двери и, после приглашения войти, стрельнув глазками в Шуткова, дежурная по отделению полушепотом попросила:

– Сан Саныч, извините, приятного аппетита. Я бы не посмела перебивать, но нужен Ваш совет. Там в тридцать первой палате Зверькова Антонина это… – она опять стрельнула глазками в Шуткова, как бы спрашивая, можно ли при госте профессиональные вопросы раскрывать.

– Иду, – с полуслова понял ее главный врач, – Николай Андреич! – повернулся он к Шуткову, – Посидишь, подождешь меня? Я быстренько. А хочешь, погляди на одного больного. Он у меня тишайший.

И в ответ на недоуменно вскинутый взгляд Шуткова пояснил:

– Он тебе, как военному будет интересен. Вот Ирина Сергеевна тебя проводит, – показал глазами на дежурного врача, и, уже ей добавил:

– Проводите в двадцать шестую, а я сам со Зверьковой разберусь.

– А, к этому! – смешливо прыснула Ирина Сергеевна, – Вам понравится, – заинтриговала она Шуткова.

Вышли втроем, пошли по больничному коридору. Шутков разглядывал сводчатый потолок здания старой архитектуры. Облупленный, он очень давно просил ремонта, но получал только очередную порцию белой краски. Мимо, навстречу им провезли тележку с больничной едой, вид и запах которой заставил подполковника отвернуться.

– Как то вы хотя бы в День Победы… Хоть поприличнее что – нибудь подали бы…

– Да, знаете ли, бюджетное финансирование… Эта нищета… Ведь многие больные курят, а мы им даже сигареты выдаем по две пачки на месяц. Что уж там про еду говорить…

– Ну да, ну да…

У двери с цифрой двадцать шесть Шутков и дежурная врач остановились, а Александр Александрович не останавливаясь, на ходу кинул:

– Не бойся, а я быстро.

Шутков кивнул, и вошел в палату – крошечную комнатку, в которой только и помещались, что казенная больничная кровать, тумбочка, стул и сам больной, стоящий перед кроватью на полу на коленях, и что то по кровати гладящий руками. Сначала Шуткову показалось, что на кровати еще кто то лежит под одеялом, но когда Ирина Сергеевна подвела его поближе и, со словами:

– Он Вас сейчас не заметит, даже если Вы ему в ухо крикните. Посмотрите, а я пойду. Сан Саныч подойдет буквально через минуту, – вышла из палаты.

Шутков подошел и посмотрел сбоку на изможденное лицо больного, с какой то смешной шапчонкой на голове, потом на кровать.

Подполковник был опытным военным, танкистом, и не один раз приходилось ему иметь дело с картой и с макетами местности, на которых перед сражениями разбирались танковые маневры, и где офицеры высшего ранга передвигали модельки танков, определяя будущее направление удара и продвижения уже всамделишной, боевой техники.

То, что сначала Шутков принял за лежащего под одеялом человека, оказалось макетом какой-то местности, искусно сделанной из зеленого больничного одеяла, под которое в разных местах было что то подложено.

Где на «высотках», где –в «низинах» были опытной рукой расставлены, укрыты, замаскированы фигурки солдат.

Причем было понятно, что двух противостоящих сторон. Так как одни фигурки были как бы одеты в зеленую форму, а другие пополам в светло-коричневую.

Подошедший сзади Сан Саныч, похлопал подполковника по плечу, и сказал:

– Интересный случай. Твой коллега.

– В каком смысле коллега? А что с ним? – осторожно поинтересовался Шутков.

– Ну специальной терминологией утомлять тебя не стану, да она тебе ничего и не скажет. Причина болезни этого человека – война. Он тоже был в Афганистане. Ты знать его не можешь. В то время, когда он прибыл к месту службы, ты уже ехал в Союз с новым назначением.

Под Гератом, по моему, врать не буду, не знаю, надо уточнить в истории болезни, он участвовал в боевых действиях с участием танков. Ты знаешь, я в этих ваших подразделениях не разбираюсь. Он был что-то в небольших чинах.

Так вот завязался бой с участием танков. С нашей стороны девяносто процентов потерь и живой силой и техникой. Он из этого ада чудом был спасен, очень переживал. Все вспоминал, как погибали его товарищи, очень жалел их, и, видимо на этой почве заболел.

Главврач сделал такую паузу на слове «заболел», что Шуткову стало ясно, что он имел в виду душевное заболевание.

– Ну, – выдохнул подполковник, поощряя товарища к окончанию истории.

– А что «ну»? Вот с тех самых пор он и находится у нас на излечении.

Изготовил фигурки солдат из жеваного хлеба, раскрасил их зеленкой, сделал танки из спичечных коробков, и каждый день разыгрывает одну и ту же тогда проигранную битву, пытается спасти своих солдат. И проигрывает, и начинает все заново.

– Подожди, подожди. А почему он у вас? Он должен быть в спецбольнице Министерства Обороны, насколько я понимаю…

– Правильно понимаешь. Действительно, должен бы быть, но…

– Ну да, ну да, – догадался о несказанном вслух Шутков.

В это время больной раскрыл ладони, выставил на одеяло сделанные из спичечных коробков танковые макеты со спичками вместо стволов, и повел их вперед, по извилинам проложенной в одеяле «дороги», передвигая солдат одной и другой стороны, разворачивая как бы подбитые, горящие танки.

Ошеломленный Шутков смотрел, как завороженный на разворачивающуюся перед ним картину боя, и внутренним взором видел не фигурки из хлеба, не спичечные коробки, а самую настоящую бойню.

Он видел, что душманы устроили засаду с «Блоупайпами» в руках на самом узком участке, где достаточно подбить первый танк, а остальные можно сжечь не торопясь. Видел, как группки советских солдат направились не в ту сторону, создав моджахедам невольно дополнительное преимущество, и увлекшись, опомнился тогда, когда Александр Александрович тревожно тронул его за локоть. Хмыкнул смущенно и проговорил:

– Так он, конечно проиграет. Ему бы танков еще.

– Танков еще, танков еще, танков еще, – забормотал больной, – Танков еще. Товарищ подполковник, танков еще…

Так это прозвучало неожиданно: «Товарищ подполковник», что оба вздрогнули.

– Это он тебе, что ли?, – спросил главврач.

– Нет, он даже не смотрел в мою сторону. Это он похоже переживает тот бой. Видимо вызывал тогда еще танки, подмогу. Постой – ка, я сейчас.

Шутков, чувствуя, как его колотит нервная дрожь, выскочил из палаты, в два прыжка проскочил в кабинет главврача, начал вытаскивать из пакета спички, чертыхнулся на то, что они застряли, схватил весь пакет, и стремительно помчался в двадцать шестую.

Ворвался, разорвал пакет, не обращая внимания на изумленного главврача, торопливо, дрожащими руками, изготовил из четырех коробков спичек «танки», и, подсунул их под руки «воюющему больному».

Тот на секунду замер, что то сообразил, схватил «подмогу», и повел, повел в обход, заходя врагу в тыл, громя, круша и ломая все подряд, выручая погибающих ребят, «наматывая на гусеницы», «утюжа» тела врагов.

– Ура! – слабеньким голосом закричал больной воображаемому начальнику, – Ура, победа! Спасибо Вам, товарищ подполковник, большое спасибо.

– Ну, что же, герой, молодец! Поздравляю с победой! – вполголоса одобрительно сказал Шутков скорее сам себе, чем больному.

И тут случилась совершенно неожиданная вещь.

Больной встал по стойке «смирно», одернул больничную пижаму, пытаясь согнать складки назад, как на военной форме, поправил воображаемый ремень, и, приложив руку к своей смешной шапчонке, по всем правилам отдавая военную честь, тихо, но четко проговорил:

– Служу Советскому Союзу!

Главный врач с изумлением смотрел, как подполковник трясущимися руками совал больному то выскальзывающий из рук блок сигарет, то батон колбасы, и, дрожащим голосом повторял:

– Вольно, вольно, ты молодец, ты хорошо воевал, сынок! С Победой тебя!

Глава 13. ПОДОШВА

Почему я тогда не сразу выскочил из окопчика?

Уже много лет задаю себе этот вопрос. Не мучаюсь этим вопросом, нет. Сказать, что мне страшно было тогда, в тот момент?

Нет! Правда, нет. Чувство страха, застарелое, въевшееся в душу, едва шевелящееся под грузом усталости, не могло в ту минуту ударить по притупившимся нервам, прижать к стенке укрытия. Тогда что-то другое?

Не знаю, не знаю…

– Макс! Вперед! – огибая моё заклинившее тело, реагируя на хриплый выкрик сержанта Киреева, бросающего нас в атаку, мой напарник Мишка надсадно телеграфно выхаркивал: – Прикрой. Я пошел!

Включился я все же только тогда, когда подошва Мишкиного ботинка обрушила у меня над головой комочки спрессованной, сожженной в шлак земли, застучавшей по макушке каски.

Что-то слегка сдвинулось в мире, изменилось. Сколько исчезло цивилизаций, оставив после себя то, что тогда я видел перед собой? Горы, пыль под ногами, раскаленное добела солнце.

До невероятности четко я помню подошву ботинка. Истоптанная, плоская, как кизяк, совершенно деформированная, почти зеркально гладкая, словно колесо шасси самолета, с едва заметными истертыми рубцами, с застрявшим в глубокой трещине каким-то невероятием камешком.

Мишка уперся стопой в земляную выемку, оттолкнулся изрезанной скальными породами и лопнувшей посередине подошвой, едва держащейся на грубых суровых стежках ранта, оттолкнулся и выскочил из траншеи.

Траншеи были неглубокими, обсыпавшимися, очень старыми. Это было похоже на строительство фундамента какого-то сооружения «древних». Кто и зачем их копал? Сейчас это было неважно. Главное, что они нам дали возможность отдышаться, укрыться от хоть и всегда ожидаемого и в то же время внезапного огня из «зеленки».

Я подтянул ладнее автомат, положил ладонь на срез окопа, пружиня ногами, уже взметывался в воздух, охватывая зрением предстоящий путь до ближайшего укрытия. В грохоте боя, в визге осколков и шипе горячего воздуха, разрываемого пулями, я не увидел, скорее, почувствовал своим устало одеревеневшим телом, как пуля ударила Мишку.

Я отдернулся назад, в глубь окопчика. Мишка валился на меня спиной, широко раскинув руки, роняя автомат. Вот опять мелькнула перед моим лицом уже совершенно развалившаяся пополам подошва, теперь уже не упруго устремленная в атаку, а какая-то безвольная, с распушившейся на изломе нитью.

Мишка рухнул в окоп, ударившись головой о другой край траншейки. Каска сползла на лицо, испачканное на подбородке пылью, и подернутые серым налетом щеки и переносицу. Из порванного пулей горла бурлящим кипением выбулькивала неправдоподобно черная кровь.

Я сунулся к упавшему телу, торопясь и ломая ногти, начал сдирать лифчик, бронежилет, пытаясь освободить Мишкину грудь, дать ослабевшим легким возможность поднять ребра, освободить диафрагму, всосать через пусть и поврежденное горло необходимый воздух. В то же время я понимал, что все, нет больше Мишки!

Его некрупное тело дернулось несколько раз, нелепо подкинулось, притискивая одной ногой мой автомат, вдавливая его в спрессованную серо-рыжую стенку окопа, а другой ногой, в порванном ботинке, ударяя меня в грудь. Скрюченными пальцами, посиневшими ногтями Мишка еще успел рвануть наискось, у самого горла, выгоревший до однотонности полосок тельник и умер, так и не сумев вдохнуть разорванной трахеей пусть и горячего, но такого нужного воздуха.

Ничего сделать уже было нельзя. Я выбрался из окопа, стараясь не наступить, не задеть мертвое тело, и бросился догонять роту, устремленную к ощетинившейся огнем «зеленке», каким-то образом понимая, что это атака, и вникая в смысл всего действа. Впрочем, сильный пинок под зад сержанта Киреева и его рык: «Опаздываешь, салабон!» только подтвердил правильность моего понимания ситуации.

Я бежал и стрелял, почти не пригибаясь и не падая в возможные укрытия. Помню, только тупо удивлялся, как это духи умудрились спрятаться в такой прозрачной, с тонкими ажурными веточками рощице из молодых тополей. Я первым шагнул в призрачную тень, успокаивая засбоившее дыхание и колотящееся сердце. Сырая прохлада прилипла к горячему телу как-то разом, вызывая очередной приступ удивления: «Откуда вода?!», а затем и еще один вопрос: «Почему тихо?».

Я закрутил головой. Никого. Шагнул дальше, в глубь листвы, не обращая внимания на крик Киреева: «Куда? Назад!» и на рваные, неровные очереди автоматных выстрелов, срезающих ветки и тонкую кору с деревцев.

– Да никого же тут нет! – шептал я себе под нос, – никого! – А сам все поводил автоматным стволом и вглядывался в неширокую глубь «зеленки». – Ни-ко-го…

Справа от себя я услышал хрупкий треск. Такой треск бывает, если в лесу наступишь на сухую-пресухую веточку. Как слабый взрыв, с выплескиваемой пылью трухи и прели. Подумалось тогда, что здесь просто по определению не может быть такого звука, слишком уж молодая рощица, совсем недавно поднявшаяся из кустарника.

Это все я думал, пока оборачивался на звук. И опять изумился. Словно из земли торчала фигура духа. Именно торчала! Я четко видел поверхность почвы, усыпанную листьями, видел грудь душмана, видел три черные точки: два глаза и отверстие ствола винтовки. Сообразил еще, почему два широко открытых глаза вижу. Просто духу и целиться особо не надо было, прищуривать левый глаз без необходимости. Чего уж там с десятка-то метров пыжиться. И еще я понял, что сухой треск – это всего-навсего пустой хлопок курка. Нет! Нет патронов у духа!

Не задумываясь больше, не выцеливая особенно, я выстрелил, почему-то одиночным, в сторону врага.

Он откинулся назад, точно так же, как совсем недавно Мишка, широко разбросав руки, откидывая в сторону карабин, и завалился на спину. Откуда-то из-под земли выскользнули его ноги, уперлись в землю, подкинули, ломая, агонизирующее тело. Хрип. Булькание. Тишина.

Я подошел к трупу. Все стало ясно, отчего никого нет. Ну в самом деле, не мог же он один сдерживать на подходе к «зеленке» роту ДШБ!

Этот дух был последним, прикрывающим отход группы, которая ушла в кяриз. Именно из этого отверстия струилась влажная прохлада, и даже был слышен звон ручья из глубины.

Я слышал, как в рощицу ворвались наши ребята. Видел, как подскочил Киреев, отшвырнул меня от входа в кяриз и одну за другой швырнул две гранаты в темень подземелья. Из влажного зева лениво взлетели комья грязи, и тонкая водная пыль упала на мое лицо, остужая струйки пота на лбу и висках.

Меня интересовал только один вопрос: какая обувь у духа? Я толкнул носком ботинка ноги убитого, вытолкнул их из-под укрывшей толстым слоем после взрыва грязи и листвы. Трудно поверить, но дух был обут в совершенно новые солдатские ботинки, с абсолютно крепкими, неизношенными подметками.

Это было так странно и непонятно, что я задал вопрос Кирееву:

– Товарищ сержант, почему мы воюем в таком дерьме, а у них, – ткнул автоматом в духа, – НАША, НОВАЯ ОБУВЬ?!

Киреев отшатнулся от меня, непонимающе вскинул взгляд и тут же опустил глаза, процедив сквозь зубы:

– Ты бы, мля, еще спросил, откуда у них АКМы…

Я долго сидел на земле, опустив ноги в проем подземелья, пил из фляги, что-то жевал, курил и размышлял, думал, мучался над вопросом, заданным самому себе и сержанту, и сравнивал вид поразивших меня сегодня подошв ботинок Мишки и духа.

Киреев попытался заставить меня вместе со всеми стаскивать к опушке рощицы незамеченные мной трупы убитых духов и добытое исковерканное оружие. Я послушно поднялся и побрел к телам, приседая возле каждого, внимательно рассматривая подошвы, очищая штык-ножом налипшую грязь, чтобы лучше видеть всю поверхность. С неменьшим вниманием я пытался изучать и ботинки наших ребят, придерживая проходящих мимо, просил показать подошвы. Рассматривал и сравнивал, сравнивал и рассматривал.

Ребята не возражали, просто отводили взгляды и нетерпеливо отходили после осмотра, настороженно оглядываясь на меня, испуганно покручивая пальцами у висков. Сержант мягко снял с моего плеча автомат, стянул лифчик с оставшимися патронами и гранатами:

– Ты, Макс, молодец! Спасибо! А теперь отдохни. Скоро вертушка подойдет…

Меня вместе с ранеными отправили в госпиталь.

Я не был ранен, мне не было больно. Но я не возражал. А зачем? Я просто молчал и думал, думал, думал и делал свое дело. Молча. Ежедневно.

Теперь я тщательно изучал каждую пару обуви, которая попадалась мне на глаза. Великолепно, когда обувь была без хозяина, поскольку, когда она была на ногах людей, было очень трудно разглядеть, какова у обуви подошва. Плохо, конечно, что в госпитале все ходили в тапочках, сшитых из голенищ старых кирзачей, то есть совсем без подошвы.

Иногда удавалось изучить туфли медперсонала, когда кто-нибудь из дежурных ординаторов спал на кушетке и его пара стояла на полу, призывая меня к себе. Почти всегда это были хорошие туфли, с чуть изношенными об асфальт подошвами.

После того боя прошло двадцать лет.

Говорят, что я хороший сапожник. Да, честно говоря, я и сам об этом знаю. Вон сколько заказов! Моя дощатая будочка, прилепившаяся в тихом уголке рынка, неподалеку от туалета, забита требующей ремонта обувью.

Особенно мне удается и очень нравится восстанавливать старую обувь. Я не жалею ничего для такой пары. Отделяю лопнувшую подошву, закрепляю новую, подкрашиваю потертую кожу, прошиваю крепкой нитью ранты, вставляю новые «молнии» и шнурки. Деньги я беру по прейскуранту, то есть гораздо меньше, чем затратил на ремонт. Господь с ними, с деньгами-то. Клиенты довольны, и у меня всегда много заказов, на этом и зарабатываю. На жизнь хватает, еще ведь и пенсия есть. Не в этом дело.

В моей коллекции есть только одна подошва, которая так напоминает Мишкин ботинок. Я ее нашел в лесу. Там ребята из какого-то клуба раскопали останки советских солдат, в сорок третьем году освобождавших наш город от фашистов.

Мальчишки меня не прогнали, уважительно поглядывая на мою выцветшую тельняшку и камуфляжную застиранную куртку, на которой блекло проглядывались наградные планки, серея узнаваемым еще с Великой Отечественно войны прямоугольничком медали «За отвагу».

Ребята аккуратно вынимали из земли останки бойцов, складывали их на плащ-палатку. Отдельно на мешковину укладывали прогнившую амуницию и проржавевшее насквозь оружие.

Когда я попросил мальчишек, они, не возражая, позволили мне взять с собой лопнувшую пополам подошву армейского ботинка, с разлохмаченной ржавой нитью на рантах и с застрявшим в иссохшей трещине камешком.

Глава 14. БЕССОННИЦА

Не сплю. Опять не сплю. Бессонница – это кошмар, преследующий меня уже много лет.

Холодные струи дождя за воротник. Автомат студит пальцы, но его суровая, уверенная сила греет, убеждая, что всё будет хорошо.

Три часа ночи. Сон исчез. Совсем исчез, будто не было дневной усталости, беготни и лиц, лиц, лиц. Не тех лиц, что мелькали под прицелом «калашникова». Многие из них нигде, никогда не мелькают. Давно. Странно, что моя физиономия реальна. Лучше, а вернее, правильнее было бы, если её мелькание остановилось там, тогда. И справедливее. Перед богом и людьми. Взял – отдай!

День – облегчение после бессонницы, искупление безжалостно прожитой ночи.

Люди. Обыкновенные люди. Им что-то надо от меня, мне – от них. Изнуряю себя работой.

Скоро вечер. Суета закончится. Исчезнут лица.

Не хочу ночи.

Почему мне так хочется оказаться там, двадцать лет назад. В горах. В песках. В Афгане. Чтобы дождь холодными струями лился за воротник бушлата, а руки грел студёный автомат.

Глава 15. НУ И НАРОД!

На открытие памятника воинам, погибшим в локальных конфликтах, собрались самые разные люди. Представители администрации города, спонсоры-предприниматели, воины интернационалисты и простые горожане, которые вышли в теплый майский день погулять по скверу.

Все шло по заранее утвержденному сценарию. Во избежание хулиганских выходок, вокруг места митинга патрулировала милиция. У самого памятника, пока еще накрытого белой материей, выстроились военные с автоматами в руках. Даже были предусмотрены временно изготовленные пандусы для того, чтобы те воины-ветераны, кто будет в инвалидных колясках, смогли подняться самостоятельно, и возложить цветы.

Митинг открыли чиновники, долго говорящие, обращавшиеся к ветеранам разных войн и вооруженных конфликтов. Теплое слово от лица участников Великой Отечественной войны сказал известный всему городу председатель совета ветеранов.

Люди отходили, подходили, стояли, слушали. Хлопотали торговки, разворачивая лотки с различной снедью, погромыхивали ящиками с водкой, газированной водой, полушепотом покрикивали на подручных, накрывающих отдельно отставленные столы.

Руководил ими молодой человек в хорошем, тонкой кожи пиджаке, около которого вертелся маленький мальчишка, видимо сын. Мальчишка, постоянно глядя снизу вверх, отвлекал отца, дергая его за пиджак. В конце концов, отцу это так осточертело, что он дал мальчишке гигантский чупа-чупс, лишь бы тот постоял спокойно.

Горожане митинг слушали вполуха, умильно поглядывали на лотки с соблазнительными лакомствами. Отвлекали быстро уставшие от неподвижного стояния маленькие дети, доносившиеся из зеленого театра звуки духового оркестра.

Плохо скрываясь, в сторону позевывали чиновники малого ранга, пригнанные под расписку в праздничный день «для массовости мероприятия городского уровня».

Вертели головами, рассматривая окружающих, отыскивая знакомых, нарядные женщины. А молоденькие девчонки-школьницы, которым все это надоело еще на репетициях, с громадными белыми бантами на головах и цветами в руках, откровенно строили глазки парням и сдержанно хихикали в ответ на смешные знаки и рожи, которые парни старательно им строили.

Патрульный милиционер неподалеку от митингующих остановился и начал заигрывать с миловидной девушкой, рассеянно теребившей в руках подвядшие от жары и горячих рук тюльпаны.

И только военные, не шелохнувшись, стояли на Посту Памяти по стойке смирно, сжимая новенькие автоматы руками в парадных белых перчатках.

Скорбной группой стояли ветераны Афганской войны. Они слушали, вспоминали своих товарищей. Нелегко им дался этот памятник. Сначала их просьбы как-то увековечить память павших никто и слушать не хотел. Приходилось высиживать долгие очереди на приемах у чиновников разного уровня и степени равнодушия, подключать местную печать, радио. Как сговорившись, все отстранялись, отшатывались, или намекали на безумные взятки.

Потом политика государства изменилась, и чиновники стали поприветливее, лица сделали попроще, но в ответ на предложения и вопросы «афганцев» разводили руками.

– Деньги! Нет денег. Место под памятник мы вам найдем, а строить, уж извините, не за счет государства. Ищите спонсоров, просите… Найдете, тогда и приходите.

Отняв у детей, играющих на площадке поблизости яркий импортный невесомый мяч, порыв ветра забросил его прямо на площадку перед трибуной. Что-то весело закричал мальчишка, тыча в сторону мяча облизанным чупа-чупсом, зажатым в одной руке, и другой рукой дернул за полу пиджака отца, разговаривающего по сотовому телефону, одновременно лузгающего семечки, сплевывая на сторону шелуху. На мяч обратили внимание охранники главы города и, приседая, ноги врастопырку, как курицу погнали его прочь от траурной трибуны.

Это привлекло внимание всех присутствующих, и они, кто смущенно улыбнувшись, кто, хмыкнув, кто, засмеявшись, стали следить за судьбой яркого мяча с маркой известной иностранной фирмы на глянцевом боку. Милиционер с неохотой оторвался от разговора с миловидной девушкой, но, увидев, что общественному порядку ничто не угрожает, вернулся к приятной беседе.

Иностранный мяч внес в мемориальное мероприятие столько несерьезности, что пошел насмарку весь тщательно разработанный и отрепетированный сценарий.

Равнодушно отвернувшись от трибуны, где горячась выкрикивал свои стихи местный поэт, чиновники откровенно обсуждали достоинства ножек новой секретарши шефа.

Сам шеф, глава города, почитавший себя непревзойденным остряком, тихонько рассказывал анекдот прыскавшему главе района.

Фривольное настроение пооборвал глава края, с большим опозданием въехавший на шикарной «Тойоте» едва ли не в сам памятник. Он выждал, пока ему дадут слово без очереди, быстренько отчитал по бумажке официальный текст, и махнул рукой, как скомандовал: «Да чего уж там, начинайте!» Наемный церемониймейстер, тихонько за памятником принимавший сто граммов поперхнулся, вылетел на трибуну побагровевший, проквакал благодарность о разрешении открыть памятник.

Поползло покрывало, открывая произведение московского скульптора, зазвучал Гимн Российской Федерации, и Флаг затрепетал под порывами теплого ветра.

Мероприятие настолько наскучило всем, что люди разговаривали между собой, возились, смеялись, едва не заглушая звуки Гимна.

И только военные и бывшие солдаты, не шелохнувшись, не отрывая глаз от Государственного Флага, отдавали честь своей Родине.

Отзвучали Гимн и выстрелы автоматов, салютующие павшим. С прыгающими на голове бантами, подбежали школьницы и возложили к памятнику цветы. Не торопясь, положили цветы горожане. Открытие памятника завершилось, и люди разошлись по своим делам…

Ветеранов пригласили присесть за отдельно накрытые столы и помянуть стопочкой тех, в чью честь открывали памятник.

Любуясь собой, глава края в телекамеру произнес траурный тост, пригласил всех выпить. Приглашающе кивал головой, красуясь, преувеличенно внимательно реагировал на обращения к нему с просьбой назначить прием по квартирным вопросам.

Когда молча начали вставать на третий тост, он, видимо, неправильно понял, подумал, что люди собрались расходиться, засуетился, засобирался, начал благодарить за то, что пришли, прощаться, чем окончательно смутил ветеранов. Сам догадался, что что-то не так, побагровел, в сопровождении главы города быстренько подскочил к «Тойоте», сделал окружающим ручкой и укатил.

Глава города вернулся за стол, приглашая посидеть еще. Но острые темы квартирных вопросов и ветеранских льгот уже были затронуты, и вылетали, как осы из гнезда. Глава отдувался, как мог, пыхтел, сопел, вертелся на пластмассовом турецком кресле. Не выдержав, повернулся, подозвал знаком молодого человека в кожаном пиджаке и что-то сказал. Тот кивнул головой, дал знак своим подчиненным, и те начали убирать с накрытых столов, мягко, но неотвратимо вытесняя приглашенных, сворачивая выездную торговлю.

Глава отошел в сторону, и бочком-бочком стал пробираться в сторону своей машины, уже с раздражением отвечая на вопросы молодого паренька, только-только вернувшегося из Чечни, который спрашивал что-то о лекарствах. Паренек, видимо, явился последней каплей сегодняшнего дня, и глава, плохо сдерживаясь, рявкнул пареньку, уже усаживаясь в машину:

– Ну и народ! Вам и праздник сделали, и памятник открыли! Какого вам еще черта от нас надо?

Хлопнул дверцей и уехал.

Ветераны посмотрели вслед машине, сплюнули, ругнулись.

– Ну что, братва?…

И ушли из сквера посидеть в ближайшем кафе. Ветерок закрутил, погнал промасленную бумагу, пластиковые стаканчики, оставшиеся после выездной торговли.

Разошлись по своим обычным маршрутам милицейские патрули, продолжили свою прогулку горожане.

Школьницы стянули с головы банты и за ближайшим общественным туалетом, опасливо озираясь, тянули сигаретный дым, перечесывали прически во что-то дикое и, хихикая, подтягивая сползающие белые гольфы, высматривали, куда направились одноклассники, стараясь не потерять их из виду.

Вскоре около памятника остались только две пожилые женщины.

Одна, во всем черном, что-то тихо приговаривая, без остановки целовала и гладила одну из строчек имени фамилии отчества, выбитых золотом на черной гранитной плите.

Другая стояла поодаль с красным пластмассовым ведром наполовину наполненным водой.

Когда женщина в черном встала и, прижимая к глазам носовой платок, пошла к выходу из сквера, другая взяла ведро, и подошла к памятнику.

Деловито, неторопливо, собрала все цветы, положенные на мраморные плиты, установила их в ведре, подхватила его и заковыляла к ближайшим ларькам, чтобы стоя около них, продавать цветы влюбленным парочкам, которых много было на улице в этот теплый майский день.

г. Ставрополь, 1995 – 2004 г.г.

СЧАСТЛИВЧИК

Мишка Арсеньев был лидером всегда, везде и во всем. Порода чувствовалась в лице, теле, образе жизни, мыслях и поступках. Высокий, красивый, физически такой сильный, что получил прозвище «Медведь». Умный, остроумный, образованный, в общем, «сухота бабья». Один у него был недостаток как у жениха. Он вырос в нищете страшнейшей, ни кола, ни двора, ни лишней рубахи. Но, пока шла пора ухаживаний, девчонки закрывали на это глаза. Пацаны стонали от зависти:

– Счастливчик!

Девчонки «умирали» за ним в детском саду, в школе, в инст…

А вот в институте он влюбился сам. Влюбился сильно, горячо.

Ну надо же было такой беде случиться, что среди сонма, тьмы и легиона сохнущих по нему девиц, он влюбился в недотрогу, неказистенькую первокурсницу, на которую особо никто и внимания не обращал. Вот ведь незадача! Казалось бы, для Михаила в плане девчонок проблем не было. Хочешь рыженькую толстушку? На! Хочешь стройненькую блондиночку? Возьми! Хочешь брюнеточку с пышными формами? Скажи куда, она сама прибежит! Не хочешь? А какого рожна тогда тебе надо?

Вот вынь и положь ту, ну эту, самую… А как вынь да положь, если она и смотреть и разговаривать не хочет? Говорит, что сама из жуткой нищеты вышла и опять в нее не вернется ни под каким Мишкой.

На ту пору настиг его юношеский максимализм. Накрыла его волна безумия. Ну, в самом деле, КАК?…Его, признанного лидера, почти короля студенческого мира, мордой, извините, в это самое…

Уж он и пел и плясал и в КВНах участвовал. И стихов понаписал столько, что хватило бы на три сборника.

Отвергнутые билеты в театр, цирк, оперу, заработанные разгрузкой вагонов с углем, по студенческому общежитию разлетались веером. От шоколада девчонки в общежитии уже чесаться начали. Некоторые сочувствовали Мишке, некоторые злорадно хихикали и втихаря желали упорства этой вот, ну как ее?

Мишке было не до смеха. Упорство девушки доводило его до исступления. Он совсем потерял голову, забросил учебу к чертям собачьим, и откалывал такие штуки, подключая к ним едва ли не весь институт, что наконец лопнуло терпение у ректора, проректора и декана факультета, вместе взятых.

Мишку вышибли к чертовой матери с третьего курса без права восстановления.

Другой опомнился бы, остановился, а он вообще осатанел.

Снял квартиру и пробивался немыслимыми путями к сердцу своей обожаемой девушки.

Ну и допрорывался. Наряд милиции, прибывший по вызову вахтера, скрутил Мишку, ночью пробравшегося в общежитие. Все бы ничего, с кем из «гусаров» не бывало? Ну, подержали бы до утра, ну заподкалывали бы. Ну протокол, штраф, да и отпустили бы…

Но на беду Мишка был крепко выпивши. Он оказал такое сопротивление, что пришлось вызывать подмогу и скорую помощь для милицейского наряда, который прибыл первым.

Шел тысяча девятьсот восемьдесят шестой год, и Мишку, для того, чтобы не портить статистику «благополучного состояния уровня преступности», не посадили, а по-быстренькому,( «по– бырику», как выражался сам Мишка), отправили в Афганистан.

Чертенок! У него и служба пошла, как по маслу! Не трус, не прятался за спины, сам просился в рейды. У части боевые действия, потери, урон. У Мишки – ни царапины и боевые награды. Его в самое пекло, а он – целехонек.

– Счастливчик! – хлопали по плечам сослуживцы Михаила, при вручении очередной награды и предоставлении отпуска на Родину. Впрочем, ни один отпуск он использовать не захотел. Ему тут нравилось!!! Его так увлекла новая жизнь, что он без сожаления выкинул из головы ту самую, из-за которой «загремел» в Афган. Он так освоился, что кроме дел боевых, между рейдами, наладил дела обменные, торговые, и откровенно наживался, как мог. Приобретал такие вещи, которые многим гражданам Советского Союза были не по карману. А если даже позволяли деньги, просто их было не достать. Мишка «наголодался», настрадался от домашней нищеты, и с каждым приобретением, с каждой новой закупкой расцветал. Правда, за вклад в основу будущей благополучной жизни пришлось расплатиться. Появилась у него болезненная подозрительность. Все казалось, что кто-то злоумышляет, на его запасы. Как бы ни нравилась служба Михаилу, а психику Афган и домашняя нищета подорвали – таки. Дошло до того, что он осторожно, чтобы не попасться на глаза дежурному, крался к каптерке, где хранил свое богатство, чтобы «подловить» злодеев, и расстрелять их позже где-нибудь в афганских горах. Не дай Господь, кто-то покусился бы на Мишкино имущество. Он действительно был бы убит из пистолета «Беретта» с глушителем, который как-то в рейде Мишка вывернул из руки убитого душмана, опередив его выстрелом на доли секунды.

Заболел человек. «Синдром частной собственности». Дневальные, караульная служба, часовые, были предупреждены. До «дембеля» Мишке оставалось немного, а в остальном он был абсолютно нормальный. Решили закрыть глаза на его «странности». Связываться с комиссией– перекомиссией себе дороже, а большой беды авось да не наделает, рассудило начальство. Ну, что ж. По своему мудро. У всех хватило ума Мишку не дразнить, и все обошлось.

На «дембель» Мишка ехал не то что «упакованный», а «упечатанный». Таможня, прохождение границы, для него – героя, проблемой не стало. Тут сунул сувенир кому надо, здесь посмеялся, выпятив грудь, так увешанную наградами, что материя гимнастерки не выдерживая, свисала этаким пластом, когда Михаил наклонялся передвинуть чудовищные сумки с раздутыми боками. Туда-сюда по сувенирчику, по импортной ручке, по «жвачке», и тузельские пограничники даже помогли «сумочки по-бырику подкинуть» к такси.

Безумный разгуляй, который устроил в первый месяц Мишка своим друзьям, весь город оповестил о том, что «Медведь» на дембельнулся. Но!

Как только отпили, отгуляли, оторали первый месяц, сразу наступило: «Ша! Хватит!».

Неловко, все-таки герой, воин, знаете ли. Да и опыт Мишке подсказал – сколько-то его выходки власть потерпит, а потом начнется… Да и бережливость завопила: «Хорош! С ума сошел?» И начал Михаил обустраиваться в повседневной гражданской жизни.

Горбачевская перестройка распахнула широкие ворота для организации «собственного дела». Открылись многочисленные кооперативы, частные предприятия, акционерные и прочие общества.

Не растерявшись, «по-бырику», Михаил организовал собственную швейную фирму под названием «Медведь». Благодаря «афганским» заслугам, приобретенным на войне навыкам, где нажимом, где подкупом, размахнулся, развернулся и зажил в свое удовольствие. Если надо было действовать официально, не стеснялся козырнуть заслугами, где неофициально, действовал через криминальные структуры.

Постепенно отстроил дом по собственному проекту, обустроил его по высшему разряду, и заподумывал жениться.

Все так же не было отбоя от девушек. И невезучие друзья, не сумевшие «определиться» в новой жизни, завистливо вздыхали:

– Счастливчик!

Началась маета другого рода. Выбор уже не девушки для встреч, а подруги на всю жизнь – законной жены. Последствия службы в Афгане, постоянная настороженность, недоверие, желание все проверять, перепроверять и контролировать выматывало, не давало нормально жить, мешало все больше и больше.

Михаил твердо решил. Хватит, и правда, жить медведем. Найду верную девушку, женюсь, и отдам ей все, что есть. Решил так и сам повеселел, даже "мурчать"начал известную на ту пору песенку: «Все, что в жизни есть у меня, все, в чем радость каждого дня…»

Мысли мыслями, но решение принято, значит – вперед, за дело. Начал присматриваться, оценивать, взвешивать. Должна быть такая, такая и такая. Хочу, чтобы так и так и так у нее было. Год прошел в поисках. Нет, все не то.

Вмешался в дело господин Случай. Пригласили Мишку на день рождения. Почему бы нет? Пошел он купить подарок имениннику в валютном магазине. Походил, «поискался». Часы, цепочки надоели. Приличные кожаные вещи… Хорошо, но не то. Зашел в ювелирный отдел и… ослеп. Нет, не от сияния драгоценных побрякушек, от красоты девушки, что стояла за прилавком. Очнулся он оттого, что она звонко засмеялась. Над ним засмеялась. Настолько нелепо он, вылупив глаза, открыв рот, уставился на нее, что не рассмеяться было трудно.

Мишка быстро пришел в себя и начал любовную охоту по всем правилам.

Девушку звали необычно и красиво – Санта. Впрочем, во всем остальном она оказалась обычной девчонкой. В чем-то умной, в чем-то глупой, но на что мужику ум девушки? Познакомившись поближе, Мишка стал считать Санту совершенством, влюбился до безумия и предложил руку, сердце, предприятие, недвижимость, и все-все-все, что она пожелает. Санта подумала и отказываться не стала.

Зажили неплохо, слава Богу, достаток в семье был изрядный. Мишка с удовольствием открывал перед Сантой все свои хранилища, запасники, хитроумно устроенные в квартире, замаскированные сейфы. Распахнул перед ней все. Не скрыл, где хранит оружие, где драгоценности, где валюту.

Рассказал о «болезни», которой заболел в Афгане, охраняя свои сокровища.

И, не пожалел. Кроме того, что Санта обладала редкой красотой, она оказалась запасливой рачительной хозяйкой такой же, как сам Михаил. А он, с удовольствием переложив свои заботы на плечи жены, почувствовал себя сразу легко и вскоре совсем перестал подскакивать по ночам и «дозором обходить» свои квартирные владения. Афган начал понемногу отпускать его, и Мишка думал о ребенке, и мечтал вслух, о том, как родится у них девочка, как он будет с ней нянчиться, и как обустроит всю ее жизнь. Отоспавшийся, отъевшийся на домашних харчах Мишка оживился и поклялся сам себе к рождению ребенка удвоить капитал. Начал мотаться по городам, налаживать и укреплять деловые связи с торговыми партнерами и поставщиками. Вот и в этот раз умотал он в соседний город. Обещал вернуться «по-бырику», но отчего-то задержался.

Дома его ждала беременная Санта. Ей было одиноко без веселого Мишки, страшно, и очень неуютно. Вдобавок на кухне перегорела лампочка, и сменить ее было некому.

* * *

Проснулась Санта на рассвете от мягкого постукивания и шуршания на первом этаже дома, доносившегося оттуда, где двери из кухни выходили в маленький садик. Внутри у нее похолодело. Воры! Узнали, что Миши нет дома, и через садик, через кухню, пробрались в дом. Она вспомнила, как перед отъездом Михаил предупреждал ее о том, что поругался с новым криминальным авторитетом города и просил ее, Санту, быть осторожной, без нужды не выходить на улицу, и, если что, вызывать милицию.

Санта настолько перепугалась, что на ночь под подушку положила заряженный «Мишин любимый» пистолет. Тот самый, провезенный уловками из Афгана. «Беретта» с глушителем, из которого Михаил уже давно, «на всякий случай», обучил Санту стрелять.

Перепуганная тихим шорохом женщина подняла телефонную трубку, вызвала наряд милиции по подозрению проникновения в дом посторонних. Придерживая большой живот одной рукой, выставляя перед собой взведенный пистолет, зажатый в другой, она начала осторожно спускаться по лестнице на первый этаж дома.Дошла до кухни, увидела силуэт крупного мужчины, кинувшегося ей навстречу, завизжала, и несколько раз нажала на курок.

* * *

Прибывший на место происшествия наряд милиции увидел на полу просторной кухни в доме Арсеньевых лежащую на полу в луже крови женщину в ночной рубашке, с разорванным от выстрела виском. Выпавший из правой руки пистолет «Беретта» лежал рядом. Чуть поодаль, за кухонным столом, виднелось тело мужчины, пробитое тремя выстрелами в области сердца.

На кухонном столе лежала приготовленная на смену перегоревшей лампочка, надкушенная булочка и опрокинутый стакан молока. Молоко разлилось по столу и потихоньку впитывалось в сюрприз – напоказ, «по-бырику» разложенные рубашечки, вязаные крошечные башмачки и чепчики для новорожденных.

Content

Сергей Скрипаль, Геннадий Рытченко
Счастливчик

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ ЦЫГАНКА

Глава 1. «НЕВДАЛЫЙ»

Глава 2. ОЧЕРЕДЬ

Глава 3. ДИК

Глава 4. НОЧНОЙ ПОЛЕТ

Глава 5. СЕСТРА

Глава 6. ТВАРЬ

Глава 7. ЗДРАВСТВУЙ, СЕРЁЖА!

Глава 8. СНАЙПЕР

Глава 9. МУХА

Глава 10. БАЧА

Глава 11. ДЕНЬ ВДВ

Глава 12. ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Глава 13. ПОДОШВА

Глава 14. БЕССОННИЦА

Глава 15. НУ И НАРОД!

СЧАСТЛИВЧИК