Скрипаль Сергей Владимирович, Рытченко Геннадий Юрьевич

Жизнь и приключения Федюни и Борисыча (повесть)

Глава 1

...И в этих неземных просторах волшебной красоты я отложил в сторону свой раскалённый автомат, а женщина посмотрела мне прямо в душу глазами цвета фиалок и лёгким поцелуем, который ....

– Ах ты ж ё-фары-дадон!

Меня сдёрнул с небесной высоты и брякнул о мою кровать звонок в дверь. С трудом сбрасывая остатки сна, я рванулся в прихожую, по дороге ободрал ногу о тумбочку, и, шипя все матюки, накопившиеся за сорок пять лет моей жизни, торопливо запахивая халат забренчал ключами в дверном замке.

На лестничной клетке, суровый и неприступный парнишка лет пятнадцати протянул мне сложенную телеграмму и учётную книгу.

Кое-как накарябав то, что называется подписью, я кивнул почтальону, и, вернув книгу, поскорее захлопнул дверь, из которой ледяной ветерок поднимал дыбом кожу на моих ногах.

Часы показывали половину шестого утра. Парнишку – почтальона от неотвратимого возмездия за оборванный прекрасный сон могла спасти только важность телеграммной информации, и вот какой был текст:

"Связи выборами Борисыча главой чертей ждём рыбалку".

Подписи не было, но кроме старинных друзей такую телеграмму про Борисыча, дать не мог никто. Черти – это я и мой друг Сергей, нас звали на рыбалку наши друзья, живущие в селе. А избрали, Борисыча, конечно, не главой чертей, а главой районного центра, по поводу чего и объявлялась рыбалочка с выпивкой.

Парнишка был спасён. Благожелательность сменила сонно-гневное настроение, и я поплёлся на кухню варить утренний кофе.

Затарахтела зёрнами старенькая кофемолка. Ароматный кофейный запах привёл меня в празднично – приподнятое настроение и я закурил свою первую утреннюю самую вкусную сигарету. Кофе в турке приподнялся коричневой аккуратной пенкой и я погасил огонь плиты.

Прихлёбывая из любимой чашки, потягивая сигаретку, я размышлял, позвонить Серёге прямо сейчас или пожалеть его.

Только пришла мысль, что кто-кто, а Серёга меня жалеть не стал бы, раздался резкий телефонный звонок.

Сонный Сергей, радостно сообщил, что получил телеграмму из села, дал мне один час на сборы, и назначил встречу на городской автостанции.

Я был рад повидаться с нашими друзьями. Глянув на расписание, я прикинул в уме, что автобус едет от города до нужного нам села часа полтора, что ходу от сельской автостанции до дома Борисыча ещё с полчаса, и высчитал, что мы с Серёгой успеем до отъезда купить ещё каких – нибудь подарочков в честь такого события, как выборы нашего друга руководителем крупного районного центра.

Я и Сергей городские жители, но – "все мы родом из деревни", и в детстве на все лето наши родители благополучно сплавляли нас в село к бабкам, речке, и закадычным друзьям. Но последнее время судьба и жизнь не давали часто видеться с ними, и мы соскучились друг за другом.

Собираясь-намываясь-укладывая вещи, я радовался за Борисыча, размышлял о том, что это очень справедливо – выбрать главным человека, который всю свою жизнь прожил на одном месте этой земли, и лучше других понимает, что надо для неё сделать.

Так что, селяне выбрали человека грамотного, опытного и неглупого.

Невольно начали припоминаться весёлые и грустные, романтические и трагические истории из жизни наших друзей. Такие, которые обычно накапливаются у любого человека, дожившего до сорокапятилетнего возраста.

Когда чистил зубы, я вспомнил первую сделку маленького Борисыча, засмеялся и чуть не поперхнулся своей зубной щёткой.

Передислокация

Санька от родителей получил сельскую основательность, неторопливость, сообразительность и находчивость.

Ещё мальчишкой он прекрасно обустроился на родной земле и чувствовал себя на ней полным хозяином.

Ему было шесть лет, когда однажды утром, досыта наевшись рассыпчатой гречневой каши с молоком, он увидел, что мать отвернулась, и сунул два крупных ломтя душистого ржаного хлеба в громадные карманы штанов. Эти специальные штаны сшила ему бабушка, учитывая, что наказывать Саньку за разорванные карманы и просить перестать набивать их бесполезно. Всё равно туда будут утрамбованы в тесном соседстве красивые разноцветные камешки, катушка ниток, коробка спичек, пара английских булавок, верёвочка, крошечный перочинный ножик, сложенный листок бумаги, стеклянный шарик и... Перечислить "богатство" Санькиных карманов было невозможно потому, что содержимое применялось, обновлялось, пополнялось и обменивалось. Бывали моменты, когда в вечной возне по домашнему хозяйству мать или отец обращались к сыну в поисках необходимой мелочи:

– Санька! А есть у тебя...?

– Сынок! А погляди-ка в кармашках...?

И Санька обычно, важно посопев, доставал из карманов то, что просили. За эту крестьянскую основательность и толковую запасливость маленького серьёзного мальчишку сначала в шутку, а потом чаще и чаще старики села называли по имени-отчеству, как принято обращаться в селе к людям уважаемым. Но, бывало, окликнуть Саньку нужно было быстро, а произносить "А-лек-сандр Бо-ри-со-вич" было так долго, что друзья мальчишки быстро приспособились и весело кричали с улицы:

– Бори-и-и-сыыыч! Выходи, на речку пойдём!

Мать с отцом перемигивались, смеялись, но скоро сами так привыкли, что звали маленького сына только по отчеству.

Со временем не все и вспомнить-то могли, что настоящее имя Борисыча – Санька.

Уложив хлеб в знаменитые карманы и, убедившись, что мать этого не видела, Санька выбрался из-за стола.

– Мам, я погулять.

– Погуляй, погуляй, сынок, – уже хлопотала у печи мать.

Торопливо взобравшись на пригорок, Санька оглядывал окрестности родного села. Черноволосый, кареглазый, в просторной рубахе навыпуск и штанах, с непомерными карманами, босоногий сельский мужичок выбирал, в какую сторону и зачем он сегодня пойдёт.

Можно было пойти на юг, к сельским коровникам. Там тётя Лида всегда наливала свежего молока и разрешала погладить Звёздочку – маленькую, тихую, удивительно красивую коровку. Можно пойти на восток, к зарыблённым прудам, сесть на деревянном помосте около дяди Вани и, свесившись с тёплых, прогретых солнцем деревяшек, глядеть, как играет в глубине пруда серебристая рыба.

Гуляющие около речки гуси на севере не заинтересовали Саньку, – они шипели и щипались, но там можно было поиграть, построить запруду и поискать красивые разноцветные камешки.

Санька повернулся на запад, и замер. За ночь произошло чудо, и на западной околице села, у опушки леса, там, где находилась огромная поляна, расположилась военная часть. То есть Санька, конечно, не знал, что это военная часть, что она передислоцируется, что в этом месте предусмотрена суточная стоянка. Он, просто не отрывая глаз от защитного цвета палаток, от выстроенной в аккуратные ряды мощной военной техники, заворожено зашагал навстречу новым впечатлениям.

Когда проходил по селу мимо родного дома, за ним увязалась младшая сестрёнка. Так, вместе с ней, рука в руке, они подошли поближе к месту расположения военных.

Жизненный опыт подсказывал, что взрослым мешать нельзя, поэтому Санька сначала очень осторожно стал обходить расположение кругами.

Первым заметил детей часовой. Устав запрещал ему разговаривать, оставлять пост, да и вообще давал не много свободы, поэтому он просто заулыбался навстречу детям, но все-таки махнул рукой, показывая, чтобы к нему не подходили.

Санька остановился неподалёку, залюбовался сам и показал сестрёнке на часового:

– Смотри, Катька, какая у дяденьки одежда! А ружьё видела?

Маленькая Катька мало, что понимала в "ружьях" и военной форме, но закивала белокурой головёшкой. Старший брат был защитой, надеждой, опорой и непререкаемым авторитетом. Сказал смотреть – надо смотреть. Подойти ближе Санька не решился. Сунув Катюшке кусок хлеба из кармана, взяв её за руку, он продолжил сужать круги вокруг палаток.

Из расположения выскочил солдат с белым колпаком на голове и смешно, как мама Борисыча, подвязанный фартуком. Сжимая ведро в руке, он определил направление к селу, повернулся и, чуть было не налетел на двоих детишек.

– Ух, ты! – весело заулыбался он. – А вы что тут делаете?

Катюшка посмотрела на брата в ожидании инструкций – зареветь ей или улыбнуться. Санька обстоятельно, не торопясь, ответил, кто они такие и что тут делают.

– Ты смотри! – опять восхитился весёлый солдат. – Значит, решили с армией познакомиться? Хотите, я вам её покажу? Только мне сначала надо воды набрать. Проводите меня до колодца?

Санька подумал и кивнул головой.

Катюшка ехала верхом у солдата на плече, а Санька шёл рядом, и рассказывал, что зовут его Борисыч, что вчера он охранял поросёнка, потому что тот повадился залезать к соседям и там шкодничать. Что про армию ему рассказывал отец, и сам он видел картинки в детской книжке, на которых "тоже такие машинки нарисованы, а так близко ещё не приходилось видеть".

Весёлый солдат рассказал, что зовут его Федюня, что набирает он воду для кухни – варить обед солдатам.

В общем, уже через час Санька и Катюшка сидели на маленькой лавочке возле полевой кухни и вовсю глазели на то, как ловко весёлый Федюня управляется с огнём и кипятком. Дети, не отрываясь смотрели, как лихо он скинул с разделочной доски на сковородку кубики сала, а когда они стали прозрачными и зашкворчали, засыпал их соломкой оранжевой морковки, фиолетовой свеклы, резаным репчатым луком. А когда зажарка для борща распространила свой аппетитный запах на всю поляну, Санька сглотнул слюнки, вздохнул, прошептал:

– Пойдём домой, кушать, Катюха!

Встал со скамеечки, помог слезть сестрёнке. Федюня оторвался от кухни, увидел, что дети засобирались:

– О! Куда уходите? Борисыч! Ты мне воду помогал таскать? Ты со мной посидел за компанию, пока я поесть готовил? Значит, ты теперь мой помощник и товарищ! Я и тебя и Катеньку сейчас таки-и-им борщиком накормлю!

Санька подумал, и, усадив сестрёнку на место, опять присел на лавочку.

Через некоторое время обед поспел. Весёлый Федюня усадил детей на брошенный на землю, в несколько раз свёрнутый брезент. Заботливо поднёс им деревянные ложки и солдатский котелок, из которого шёл чудесный запах приготовленного на сале, густого, наваристого, украинского борща.

Федюня посоветовал ещё подбавить сметанки из стоящей тут же открытой крынки, но проголодавшиеся дети, забыв об окружающем мире, уже вовсю уплетали сказочную вкуснотищу еды.

Весёлый повар полюбовался живописной картиной и посоветовал "оставить место, потому что ещё будет каша и чай".

Заглянувший на кухню дежурный офицер увидел прелестную, замызганную до ушей борщом Катюшку, степенно жующего кашу с мясом, довольного Саньку и, улыбаясь, выслушал доклад о ситуации.

Продолжая улыбаться, офицер сбегал куда-то, быстро вернулся и подошёл к детям, уже закончившим есть и осторожно прихлёбывавшим из алюминиевой кружки крепкий, сладкий, как сироп, горячий чай.

Офицер спросил, как им понравилось "в армии", послушал довольные ответы детей.

Протянув Катюшке карамельку, он обратился к её брату:

– Ну а ты, Борисыч, пойдёшь в армию служить, когда вырастешь?

Санька посопел и ответил, что пойдёт. Только не когда вырастет, а прямо сейчас.

– Мне только нужна специальная одежда, как у Федюни, а то у меня нету. Ну, да я её променяю, – вслух поразмышлял Санька.

– А, форма! – сообразил офицер, – на что же ты её можешь променять?

У офицера округлились глаза, когда на брезент из Санькиных карманов посыпалось "добро".

– Вот! – гордо сказал запасливый хозяин. Но, глядя на смеющегося офицера, перебирающего эти нужные и полезные вещи, Санька понял, что за такую прекрасную одежду, как военная форма, этого будет маловато. А вдруг у офицера достаточно своих верёвочек, стеклянных шариков и мелков? И Санька решился.

– А ещё вот, Катьку в придачу!

– На сестрёнку? – не поверил своему счастью офицер.

– А то! – заверил в серьёзности своих намерений Санька.

Офицер, стараясь не покатиться от хохота, опять куда-то сбегал, вернулся и, пряча руки за спиной, сказал Саньке:

– Вот ведь, брат! Не дают целую форму за сестрёнку! Уж больно мала. Только пилотку и всё.

Офицер достал из-за спины и торжественно вручил Саньке новенькую солдатскую пилотку, с прикреплённой красной звездой с серпом и молотом.

От восторга у Саньки дух перехватило. Не в силах оторвать глаз от пилотки, он только и смог сказать сестрёнке:

– Катюха, ты здесь остаёшься!

И начал собирать своё добро по карманам.

Офицер подмигнул давящемуся от хохота Фёдору, и тот помог Саньке собраться.

Отсмеявшись, офицер посерьёзнел и сказал, обращаясь к "новобранцу":

– Теперь ты, Борисыч, в армии и должен выполнить первое военное задание. Слушай приказ.

Санька слушал офицера, открыв рот.

– Так вот. Ты с сестрёнкой сейчас пойдёшь домой. Будешь её охранять и защищать, чтобы она быстрее выросла.

– Чтобы за большую Катюшку мне дали всю форму? – логично рассудил Санька.

– Ну, конечно! Ты – молодец, сразу догадался! – фыркнул, не удержавшись, офицер.

– Тебя сейчас с Катюшкой проводит домой рядовой Силаев.

Офицер поглядел на Фёдора, который вытянулся, вскинул руку к поварскому колпаку:

– Есть проводить Борисыча с сестрёнкой домой!

Офицер кивнул – "вольно", и продолжал говорить с ребёнком:

– Ты, Борисыч, будешь теперь ждать. Мы тебя позовём, когда наступит время. Нам, такие как ты, очень нужны.

– Есть! – ответил Санька, и точь-в-точь, как Федор, вскинул руку к пилотке, закрывшей ему полголовы, нависшей на глаза и задержавшейся на оттопыренных ушах.

Офицер выпрямился и по всем правилам отдал честь маленькому солдатику.

Добрый Федюня насыпал Саньке в карманы стреляных гильз, подарил офицерскую кокарду и настоящую солдатскую фляжку, отвёл домой Саньку и с рук на руки передал смеющимся родителям заснувшую Катюшку. Уже вечером, после ужина, Санька сидел около отрывного календаря на кухне и пытался понять, что означают цифры 1969, прикидывал, когда его позовёт в армию добрый офицер, когда можно будет поболтать с весёлым другом Федюней и поесть его вкуснейшего украинского, приготовленного на сале, борща.

Глава 2

Да, мало у кого есть знакомый человек, который смог обменять сестрёнку на пилотку! Не каждому выпадает такая удача! Легендарная пилотка и сейчас бережно хранится в семье Борисыча и извлекается на свет Божий по праздникам, в назидание всем сомневающимся.

Но, вот я полностью готов к выходу. Благо, до автостанции от моего дома рукой подать. Я выскочил из дому и, забросив на плечо дорожную сумку, пошёл пешком.

Люблю ненадолго выезжать из города! А уехать в село от нас удобнее всего с автостанции. Подойдя к назначенному Серёгой месту, я присел на лавочку и глазел вовсю. Этот особый "пятачок" мне нравился всегда. Построенное ещё бывшим государством СССР маленькое неказистое здание прилепили к территории большого рынка, для удобства приезжающих в город торговать селян и назвали автостанцией, хотя похоже было это здание скорее на эвакуационный пункт.

В любое время года на территории автостанции суетились, загружали-выгружали свои "уклунки" приезжающие и отъезжающие селяне. И сейчас, как и всегда, слышны были и поросячий визг, и куриное кудахтанье, и призывы немолодых цыганок позолотить ручку – погадать на судьбу.

Перебивая запахи зоопарка, в воздухе расплывался прекрасный запах жареных пирожков из расположенного поблизости магазинчика "Кулинария" и запах кофе из маленького кафе через дорогу.

Колоритный дядька выгружал из запылённого легкового автомобильчика полиэтиленовые мешки с огурцами, и, судя по тому, как изнутри "пропотели" прозрачные стенки мешка, было понятно, что огурчики снимали с грядки рано утром, и что они наверняка крепкие, холодные и очень душистые.

Переваливаясь, по-утиному, с ноги на ногу проковыляла бабка с плетёной корзиной в руке, покрытой сверху и крепко перевязанной цветастой тряпкой для того, чтобы не разлетелись по сторонам пискливые цыплята.

Разгорается день, и уже открыл свою неказистую будочку сапожник, готовый быстро сделать простой ремонт разваливающейся обуви. Прошёл наряд милиции, ведущий под руки малорослого носатого мужика, напоминающего внешним видом и причитаниями джинна из "Тысячи и одной ночи". Шум, суета. Подъезжают и отъезжают автобусы, толчея и бестолковость.

Мне подумалось, что автостанция, похожая на нашу городскую есть, наверное, в любом городе около рынка и она, как и наша, не меняется уже много лет подряд.

Наверняка именно отсюда уезжал с мамой в село из города Федюня. И его мама, конечно, гнала от себя какую-нибудь настырную цыганку в цветастых юбках, которая обещала за небольшую плату рассказать, что было и что будет, и чем сердце успокоится...

Я залюбовался яркой картинкой, которая так чётко представилась моему внутреннему взору, как если бы я сумел перенестись на несколько десятков лет назад.

– Здоров!-толкнул меня в плечо подошедший незаметно сзади Серёга. – Готов ехать? Чего ты сонный какой – то?

– Да ты знаешь, такая ностальгия по старинушке меня пробила! Я сейчас думаю, что Федюня отсюда в село с мамой уезжал, и, примерно вот это всё у него перед глазами и было.

– Ну? – не разделил со мной моё ностальгическое настроение мой толстокожий друг.

– Чо ну? Сколько лет назад это было, а так, похоже, ничего не поменялось...

Серёга покосился на меня подозрительно, постигая, не принимал ли я чего спиртного с вечера. Не определил и мотнул головой, показывая в сторону рынка.

– Разговорчики! На рынок за подарками для друзей мелкими перебежками!!! Марш!!!

Мы пошли в сторону рядов на которых продавали всякую сувенирную дребедень, а мне подумалось, что обязательно перед отъездом мама с Федюней тоже походили по толчее этого старого рынка, и, она наверняка купила маленькому Федюньке или пирожок, или леденец на палочке, которыми в ту пору часто торговали на рынке сельские бабки. Вот съел пирожок Федюнька, и поехал жить из города в село.

Федюня

Железную дорогу и все, что с ней связано, Фёдор обожал с тех пор, когда отец привел его, пятилетнего пацана, на городской железнодорожный вокзал.

Особая атмосфера четкой службы, форменная одежда железнодорожников, поразили и покорили мальчишку. Приятный аппетитный запах подливок из ресторанной кухни, шлейф свежести и одеколона из вокзальной парикмахерской, добавили яркости впечатлению ребенка, запомнились на всю жизнь. Но это было только начало сказки. Отец, крепко держа маленького Федю за руку, вывел его на перрон.

– Смотри, – загадочно, как настоящий волшебник, сказал отец.

Федя завертел головой, мол, чего смотри-то? Взглянул на отца, но тот только загадочно усмехнулся.

Через пять минут тяжёлое постукивание передалось от перрона в ноги и вскоре, во всем своем великолепии, отдуваясь, выдавая свое лихое:

Чху-чху-чху-чху-чх-х-ху-у-у-у! – к перрону подкатил паровоз. Он показался мальчишке громадным. С блестящими рычагами-шатунами, с большими, по внутреннему кругу выкрашенными красной краской, колесами и с красной же звездой на черном паровом котле, он был прекрасен!

Федя вытаращил глаза, любуясь этим великолепием, а паровоз бесконечно эффектно закончил сцену знакомства. Отдув от себя пышные белые "усы" и окончательно остановившись, задорно свистнул тоненько, очень чисто, пронзив чистым звуком перронную сутолоку, и окутал себя, Федю, отца, здание вокзала, белыми клубами пара, как будто бы приняв в объятия хороших друзей.

Фёдор уходил домой восторженно-обалдевший, счастливый бесконечно, и в то же время молчаливый, не желающий выплеснуть переполняющие его эмоции. В одной руке он сжимал вафельную трубочку с кремом, в другой переводные картинки. И трубочка и картинки были большой редкостью, и купить это ребёнку на ту пору было дороговатой роскошью. Ещё очень долго дома Федя вспоминал красавец паровоз, вокзал, железную дорогу. Он сидел притихший, не замечая того, как отец, подмигивая матери, кивал незаметно на сына.

Когда Феде исполнилось шесть лет, мама закончила институт. По распределению ей нужно было ехать в село. А отец... Отец в село не поехал.

Поэтому маленький Федя очень тосковал об отце, о городской жизни, и часто, как сказку вспоминал знакомство с железнодорожным вокзалом.

Мама была ценным специалистом, быстро стала уважаемым человеком. Поселили её с сыном почти в центре села в хорошем большом доме.

Её закружила работа, и только по вечерам они встречались вместе за одним столом, дружно уплетали горячую отварную картошку с салом, луком и чесноком, с ещё тёплым, из печи, хлебом. И казалось, что вот так, хорошо и спокойно пойдет жизнь в порядке и благополучии на долгие годы.

Мама на работе, Федя собирался только на следующий год пойти в школу, а пока отчаянно скучал.

Он помнил крошечную станцию, на которой вышли они с мамой, когда приехали в село, и засобирался пойти посмотреть на любимый паровоз, свисток которого раздавался каждый день ближе к полудню с одной и той же стороны села, там, где проходило железнодорожное полотно.

Сказано – сделано. Что невозможно для мальчишки в шесть лет? И Федя пошёл.

Шёл, не торопясь, по селу, читал названия улиц и редкие вывески. "Улица Грушёвая", "Сельпо", "парикмахерская", "улица Энгельса", "Почта", "Сельмаг". Глядел в окна домов, в которых для украшения были поставлены на утепляющую вату то новогодние стеклянные игрушки, то сшитые из старых открыток изящные "вазы", а то и просто плошки, наполненные солью, для впитывания влаги из воздуха, находящегося между рамами. На одной из улиц Федя долго любовался вывеской, на которой были красиво нарисованы сыр, колбаса и бутылка лимонада. На другой улице он, потянувшись, сорвал несколько спелых черешен с веточки дерева, перевисающей через невысокий забор. И вдруг – "улица Железнодорожная"! Федя обрадовался как встрече со старым другом. Железнодорожная! Значит, где-то здесь можно найти и саму железную дорогу!

Он заспешил, заторопился, пошёл быстрее, уже не рассматривая ни таблички с названиями улиц, ни вывески, ни "выставки" в окошках.

Завернул за угол следующего дома и увидел насыпь, с положенными на неё шпалами и рельсами, маленьким полосатым столбиком около них и светящимся светофором вдали.

Подойдя поближе, Федя присел около шпал и стал рассматривать вблизи рельсы, громадные болты, которыми они были скреплены, толстые деревянные, остро пахнувшие чем-то будоражащим шпалы.

Насмотревшись, он поглядел вправо, влево и увидел неподалёку то самое место, куда привёз их с мамой недавно поезд.

Маленькое деревянное здание, полосатые шлагбаумы по обе стороны рельсов, да вот, пожалуй, и всё.

Федя подошёл к станции, присел на лавочку, стал ждать паровоз и... задремал.

Он проснулся от страшного шума, испугавшись спросонья, подскочил на месте. Мимо мчался состав, перевозящий солдат и армейское оборудование.

Мелькали, пролетая, вагоны, платформы, с укреплённой на них военной техникой, открытые теплушки, трепетали на ветру маленькие красные флажки.

В уши врывался грохот, рёв, отрывки песен. В лицо бил сгущённый плотный поток воздуха, прерывающий дыхание. От всего этого, от такой мощи и скорости становилось страшно, весело и хотелось петь и кричать от восторга.

И вдруг, внезапно, всё оборвалось и стихло. Состав пронёсся мимо, и только удаляющееся постукивание по рельсам подтверждало, что поезд был.

Федя пришёл в себя, оглянулся по сторонам. Увидел железнодорожника с красным и жёлтым флажками в специальном кожаном чехле и такого же, как и он сам, маленького мальчишку в громадной пилотке, криво сидящей на стриженой голове.

Посмотрели издалека друг на друга и собрались уже идти по своим делам, как вдруг Федя с ужасом понял, что не знает, куда идти и где находится его дом.

Он растерялся, метнулся по дощатой платформе в одну, в другую сторону, и, вконец испугавшись и растерявшись, заплакал. Да что там заплакал! Заорал от ужаса, широко раскрывая большой круглый рот.

Вокруг него немедленно собрались человек пять, пытались успокоить его, спрашивали, что случилось. Какая-то сердобольная старушка, удерживающая козу на верёвочке, сунула в руку Феде леденцового петушка на палочке. Подошедший железнодорожник погладил мальца по голове. Кое – как успокоившийся Федя сумел сказать, что заблудился, что маму зовут Рая, а живут они в большом красивом доме. А вот попытка рассказать, где же находится этот большой красивый дом, кончилась новыми слезами.

Село не маленькое, поди – узнай, где живёт заблудившийся мальчишка. Это надо всё бросить и ходить с ним, искать нужную улицу, дом, может быть, дотемна.

О-хо-хо! Все заняты, у всех своих не сделанных дел по горло. Покачали головами. Посочувствовали и разошлись по своим делам.

Так и получилось, что Федя остался ждать конца смены железнодорожника, чтобы вместе с ним идти искать свой дом.

Иван Семёнович, так звали человека с красным и жёлтым флажками, растерянно оглядывался по сторонам, пытаясь придумать что-нибудь в утешение Фёдору.

И тут он тоже увидел маленькую фигурку с непомерной пилоткой, задержавшейся на ушах.

– О! Борисыч! – обрадовался Иван Семёнович, – иди-ка скорее сюда! Погляди, не знаешь ты вот этого человека? Кстати, как тебя зовут? – повернулся он к страдальцу.

– Федя.

– Федюня?! – вспомнил своего весёлого друга – армейского повара Борисыч, – Федюня тебя зовут?

– Можно и Федюня, – кивнул головой Фёдор.

– А я – Борисыч!

– Борис? – переспросил Федюня.

– Не. Вообще-то, я – Санька, а все меня зовут Борисычем. Ну да ты потом поймёшь. Пошли искать твой дом.

– Ага! Идите, идите, помоги ему, Борисыч! – обрадовался неожиданному решению вопроса Иван Семёнович, внимательно оглядев обоих мальчишек.

Федюня был белобрысый и чуть повыше, но казался младшим, а крепкий смуглый Борисыч выглядел постарше из-за своей природной уверенности и самостоятельности, хотя на самом деле, мальчишки были одногодками.

Вскоре они сидели, болтая ногами, на лавочке около дома Федюни, по очереди облизывали красного петушка на палочке, вспоминали, какой интересный поезд они сегодня видели.

Борисыч пообещал рассказать про армию, показать стреляные гильзы.

Ему так понравился Федюня, что он даже дал ему примерить заветную пилотку.

Федюня же взамен подарил Борисычу маленькую крепкую отвёртку.

Много ли нужно мальчишкам в таком возрасте, чтобы подружиться?

Через неделю они вместе бегали на речку, строили шалаши, ходили встречать паровозы. Успевали и коровник проведать, и в лесу грибов – ягод насобирать. Зимой краснощекие, до полной одури носились на лыжах, по очереди катались по льду реки на Федюниных коньках, лихо съезжали с заснеженных пригорков на самодельных санках Борисыча. Весной охотились за перелесками и подснежниками, замеряли глубину луж резиновыми сапожками, доверху набирая через короткие раструбы голенищ студёной талой воды, а потом грелись, то обсыхая на кухне в доме Борисыча, то дома у Федюни. Пили обжигающий чай с чабрецом и мятой, ели вместе то, что подавали им матери, и сытые, усталые, засыпали или на овчинных шкурах, брошенных на пол, или на широкой лавке у белёной русской печи. Так незаметно минул год весёлой и беззаботной жизни, а когда пришло первое сентября, Федюня и Борисыч пошли в школу, уговорившись сидеть за одной партой.

Глава 3

– Та-а-а-к...Чо брать будем? – выдернул меня из воспоминаний Серёга.

Он вынул у меня из рук сувенирный псевдокавказский кинжал в, якобы, чеканного серебра ножнах, бросил его с негодованием на прилавок, и потащил меня дальше.

– Мужикам надо что – нибудь боевое поискать, – неуверенно протянул я. – Так или иначе, а всю жизнь мужик связан с войной да с армией. Это бабы – Ай-ай-баю-бай! А нашим надо что-нибудь суровое, и – чтобы память!..

– Это я без тебя знаю! Ты говори, чо брать будем?

Начали перебирать всякую всячину. Самого разного исполнения и вида перочинные ножи, рыболовные и охотничьи снасти.

– Может быть какой-нибудь инструмент для ремонта? Всё-таки Борисыч прораб по специальности? – предложил я.

– Ты чо? – цыкнул на меня мой друг, – Его главой выбрали! Сечёшь? Ему что-то надо Такое! Инструмент! Ха!

Я пристыжено съёжился, робко потыкал пальцем в набор для шашлыка, выполненный вполне оригинально – шампуры в виде стрел, вставленных для безопасности и удобства в колчан своими заострёнными сторонами.

Сергей посмотрел на "колчан" с сомнением, подумал, замотал головой:

– Не, – на фиг! Федюня в мастерских работает, он такой ерунды сам смастерит какой хочешь и ещё и получше. А вот есть у меня мысль...

Он не договорил, и потянул меня куда-то мимо рядов с сантехникой, трубами и расстеленными под открытым небом рулонами линолеума.

Зайдя за ряды, на которых торговки зазывали нас покупать аппетитные копчения, Серёга подвёл меня к расстеленному на земле куску брезента, около которого сидели на перевёрнутых деревянных ящиках два сомнительного вида мужичка.

Мне сначала показалось, что они разложили на брезенте какое то ржавое хламьё, собранное на помойке, но, присмотревшись повнимательнее, я увидел, что это – кусочки войны.

Армейский, видавший виды ремень с потускневшей бляхой, помятая с одного бока солдатская фляга, сломанный штык-нож в истёртых ножнах, половина полевого военного бинокля, какие – то гильзы, ещё всякая всячина.

В ответ на мой недоумённый вопрос Сергей ответил мне: – Это всё из Чечни, понял? Мужики собирают и сюда привозят. Вот это наши оценят.

Он повертел в руках флягу, расплатился и потащил меня к будочке рыночного художника.

Через пять минут на фляге было красиво написано: "Чтоб ворон не по нам каркал! По чарке, по чарке, по чарке..."

– Беги, возьми билеты на автобус, а я пока водки во фляжку наберу, – велел мне Сергей. Вот такой подарок мужики точно поймут!

Я стоял в кассу за билетами и размышлял о том, что у мужчины действительно свой путь защитника, воина. И прежде, в бывшей стране, с детства начинали его готовить к службе игрушками, рассказами, стихами и песнями. Воспитывали пацанов так, что многие и представить не могли себя без армии. Даже в школьных концертах мальчишке подбирали для выступления "что – нибудь такое, – армейское". И маленькие пацаны то плясали одетые в матросиков, то пели соответствующее в шлеме танкиста или лётчика на голове. Шёл воспитательный процесс и в школе и дома. Книги, фильмы, телепередачи, специальные занятия на уроках, внеурочная работа помогали готовить бойцов. И что такое "отмазка от армии" знали единицы.

Мы с Сергеем дождались, времени посадки в наш крошечный автобус, устроились, как смогли поудобнее, и когда плотно набились все желающие ехать с нами, наконец – то отправились на встречу с нашими закадычными друзьями.

Мне вспомнилось, как в один из юбилейных праздников в День Победы отличились два артиста Федюня и Борисыч и я спросил у Сергея:

– Серёж, а ты помнишь "Колокольчик серебристый"?

– А! Это когда Федюня выступал? – припомнил школьные впечатления Сергей.

Колокольчик серебристый

Когда Федюня и Борисыч проучились до четвёртого класса, их записали в школьную художественную самодеятельность.

Небольшого росточка, крепкий, чернявый Борисыч хорошо танцевал вприсядку, и у него неплохо получались трюки, когда он танцевал матросский танец "Яблочко". Он умел вертеться волчком, присев на одну ногу и достаточно высоко выпрыгивал, за что не один раз срывал аплодисменты на школьных концертах.

Долговязый белобрысый Федюня оказался неплохим певцом. Слабеньким, но достаточно чистым голосом он пел и про "Три танкиста, три весёлых друга", и про "Едут, едут по Берлину наши казаки", и про "Бутылку горькую поставил на серый камень гробовой...".

Борисыч подходил к выступлениям, как к любому делу. Основательно, не торопясь, хорошо подготовившись. Был спокоен, уверен в себе и накануне концертов и во время выступления.

Федюня переживал, нервничал. Плохо спал в ночь перед выступлениями и очень волновался, выходя на маленькую школьную сцену к зрителям. Он старательно повторял слова песен, чтобы не перепутать их, но от волнения путал. Правда, благодарные зрители великодушно не замечали небольших промахов Федюни, и всё обходилось хорошо.

Страна готовилась отмечать двадцатипятилетие Победы в Великой войне и повсюду шла активная подготовка к празднованию.

Военрук школы, в которой учились Федюня и Борисыч, развил бурную деятельность. Ему пришла в голову хорошая идея дать возможность школьникам села выступить перед ветеранами и участниками войны на городской сцене. Он выпросил у сельсовета на определённые дни автобус "Кубань", и, благодаря своим давним связям, по договоренности возил маленьких артистов в городской Дом Офицеров на репетиции к предстоящему концерту в честь большого торжества.

Дети были восхищены парадной строгостью и сдержанной роскошью офицерского клуба. До начала репетиций они могли рассматривать часто сменяемые экспозиции на первом этаже, а там всегда было на что посмотреть!

Стены были украшены яркими агитационными и информационными плакатами, которые сообщали о свежих событиях в мире, поясняли, кто есть истинный империалистический агрессор, рассказывали, как вести себя в случае ядерного удара. Все плакаты прославляли армию родной страны и подчёркивали миролюбие и надёжность её сыновей-воинов.

Вдоль коридорных стен время от времени выставка сменяла выставку. То были выставлены маленькие макеты боевой техники, выполненные руками солдат, причём, если это был танк, то в полной боевой красоте он "крушил" картонные оборонительные укрепления фашистов. Если это была ракетная установка на боевом дежурстве, то ракеты были приведены в готовность и нацелены в голубое небо, раскрашенное дефицитными, специально привезёнными из Ленинграда акварельными красками.

А если это был макетик самолёта, то он был искусно прицеплен к незаметной прозрачной леске, создавая полную иллюзию полёта среди ловко подвешенных ватных облаков.

Начинался городской конкурс любителей аквариумного дела, и весь первый этаж был прекрасно оформлен и уставлен таинственно подсвеченными аквариумами с незнакомым и восхитительным подводным миром экзотических рыбок, улиток, водорослей. Хитроумные приспособления подавали воздух и серебристые пузырьки добавляли загадочного очарования стеклянным миркам.

А вот выставка коллекций марок показалась детям скучной. И смешной показалась им, почему-то, выставка монет.

В одно из посещений дети увидели выставленные композиции на темы литературных произведений. Причём Федюне и Борисычу особенно понравилась одна из них, на тему: "Сказка о рыбаке и рыбке". Автор из пластилина искусно слепил старика, забрасывающего нитяной невод в море-зеркало. А избушку, "построенную" из специально подобранных прутьев, и берег "моря" "обсадил" засушенными травами в таком масштабе, что эти травы казались деревьями. Особую прелесть композиции придала маленькая лампочка, помещённая внутрь избушки, которая светила таким приятным уютным светом из затянутого промасленной бумагой окошка, что хотелось стать крошечным, немедленно залезть в эту избушку и никуда из неё не выходить.

Парадная лестница, ведущая на второй этаж, к концертному залу, была застелена ковровой дорожкой, притянутой на каждой ступеньке металлическими сияющими прутьями, а перед входом в зал по стенам были развешаны портреты виднейших военачальников в парадном обмундировании со всеми наградами. Федюне и Борисычу почему-то больше всех нравился маршал Малиновский. Может быть из-за "вкусной" фамилии, а может, потому, что он выглядел не так грозно, как другие.

Зал был большой. Созданный изначально, как концертный, он открывал свою сцену для зрителей во время торжеств, праздников и для встречи с разными знаменитостями, такими, как приезжавшая недавно известная певица или космонавтами, создавшими фурор своим приездом в маленький город.

В обычные дни сцену закрывал опускавшийся сверху экран, и горожане приходили посмотреть любимые фильмы.

Выход из кинозала уводил не к парадной лестнице, а вёл другой дорогой мимо буфета, с аккуратными рядами бутылок пива и лимонада, с горами бутербродов с сыром и колбасой на подносах и конфетами в стеклянных вазах на высоких ножках, во внутренний уютный дворик с фонтаном, скамеечками и узорной кованой решёткой ограды. В ограде открывалась дверь, ведущая на улицу, и там всегда торчала весёлая краснощёкая тётка в белом фартуке, продающая божественные хрустящие горячие жареные пирожки, которые бесподобно готовили в офицерской столовой, расположенной через дорогу. Пирожки стоили недорого и были с начинкой из картошки или повидла, с мясной или гороховой, и так вкусно было есть их прямо на улице, зажав промасленной бумагой!

В общем, для детей, приезжающих из села, где не было особых развлечений, городской Дом Офицеров был сияющим Дворцом, полным приятной загадочности, красоты и невероятных невиданных чудес.

Но приезжали всё-таки не глазеть, а репетировать, готовиться к концерту. Поэтому потехе был час, а делу оставляли время.

Дети повторяли свои концертные номера с учительницей пения и руководителем школьной самодеятельности Ириной Олеговной, раз за разом отрабатывая входы и выходы, запоминая, кому за кем и когда вступать, и что представлять зрителям.

Время концерта приближалось, программа выступления была готова. И тут нечистый подсунул Ирине Олеговне детскую песню о парашютистах.

В ней были такие слова: "Колокольчик серебристый, развернись надо мной, мы летим, парашютисты, над страной, над страной". Эта песня очень понравилась Ирине Олеговне, подходила для концерта, соответствовала духу ДОСААФа и десантных войск.

Но эта же песня стала проклятием для Федюни. Совершенно неглупый, понятливый, но очень волнующийся Федюня, с самого начала не подружился со словами "парашютик", "парашютисты".

И песня-то детсадовская, и слова-то нехитрые, но словно бес вселился в его язык, который, хоть убей, выпевал "...мы летим, парасучисты...". Не хотела сдаваться и отказываться от хорошей песенки Ирина Олеговна, чуть не плакал, но ничего не мог с собой поделать Федюня.

Слова песенки и мелодию он запомнил быстро. Когда вместе с Ириной Олеговной он не пел, а стихами проговаривал слова, у него получалось чётко и правильно "парашютик", "парашютисты". Но стоило начать петь...

Скрепя сердце, жалея сникшего Федюню, Ирина Олеговна "парашютистов" отставила, и Федюня немного повеселел.

Наступил день концерта. Май бушевал в городе белым кипением цветущих каштанов, благоухал запахом сирени, полыхал красными полотнами флагов и поздравительных транспарантов.

По договорённости, детей подвезли к Дому Офицеров с таким расчетом, чтобы они успели привести себя в порядок после дороги, встать с букетами в руках на парадной лестнице и вручать цветы ветеранам, когда фронтовики будут подниматься по парадной лестнице в зал. А уже после этого уходили бы за сцену готовиться к выступлению.

Федюня и Борисыч помогли Ирине Олеговне отнести за сцену её аккордеон, вышли и чинно встали на "свои" места на лестнице, откуда отлично был виден любимый маршал Малиновский и даже макушка Рокоссовского.

Недолго ждали. В распахнутые настежь входные двери начали заходить ветераны, только что отшагавшие праздничный парад по центральной площади города.

Стоявшие по обе стороны дверей молодые офицеры в парадной форме, белых перчатках, вытянулись по стойке "смирно", и каждого входящего приветствовали, отдавая честь, чётко прикладывая руку к головному убору.

Нарядные, праздничные мужчины и женщины и в штатской одежде и в военной форме, ослепляя блеском наград, весело переговариваясь, начали подниматься по лестнице вверх.

Борисыч, улучил момент и подал свой букетик немолодому генералу, на мундире которого не было свободного места, не занятого наградой, и генерал козырнул мальчишке, принимая цветы.

А Федюня, открыв рот, загляделся на прекрасную женщину, на костюмчике которой теснились медали и два ордена "Красной Звезды". Женщина увидела восторженное изумление мальчишки, и прикрыла Федюне рот, ласково изящной ладошкой, снизу подняв его подбородок.

Оба посмотрели в глаза друг другу и одновременно рассмеялись. Федюня протянул женщине букет, а она чмокнула его в щёку, окутав волной запаха духов и тоненько прозвенев серебристым звоном медалей.

Когда зал наполнился, Ирина Олеговна повела знакомым обходным путём детей за сцену. Еще несколько минут и концерт начался.

В нём принимали участие многие взрослые артисты из районов, из городской и армейской самодеятельности, поэтому в программе концерта детские номера были поставлены сразу после поздравительного вступления.

Что-то звонко кричали в зал чтецы, приятным баритоном обращался к залу ведущий концерта. Артисты за сценой подтягивали, приглаживали, расправляли костюмы, становились в очередь к выходу на сцену.

Борисыч расправил ленты бескозырки, подтянул широкий кожаный пояс, поглядел на Федюню и ахнул. Федюня стоял бледный и его колотила мелкая дрожь.

– Федька, что с тобой? – прошипел тревожно Борисыч.

– Т-т-т-т..., – попытался что-то ответить Федюня.

– Федька, опомнись! Обычный концерт! Чо ты?

Но Федей уже занялась Ирина Олеговна, догадавшаяся, что мальчишку испугала ответственность перед такой почтенной и почётной публикой. Да-а-а, это не сельские жители в школьном зрительном зале...

Борисыч уже отплясывал в лихом матросском танце на сцене, когда Федюня начал успокаиваться и старался взять себя в руки.

Ирина Олеговна отыграла танцорам и, когда они под гром аплодисментов и крики "Браво!" начали уходить за кулисы, объявила Федюню, "который споёт сейчас несколько песен военного времени".

Перенервничавший Федюня механически зашагал на сцену. Свет рампы ослепил его, и он не увидел зрителей в полутёмном пространстве перед собой. Только по шарканию ног и вежливому покашливанию он чувствовал, как полон зал.

Ирина Олеговна заиграла, кивнула Федюне головой, и он запел.

Начал петь про смуглянку молдаванку, что по тропинке в лес ушла, и весь зал запел вместе с ним. Они спели вместе, и зал и Федюня и про трёх весёлый друзей танкистов, и как ехали по Берлину наши казаки, и про солдата, что просил извинения у жены своей Прасковьи. Зал аплодировал без устали, и Федюню не хотели отпускать, а его небольшой репертуар, закончился.

Зал требовал продолжения, и Федюня с ужасом понял, что выхода у него нет. Переступив с ноги на ногу, он поклялся себе, что слова произнесёт правильно и ничего не напутает. Они переглянулись с Ириной Олеговной, кивнули головой друг другу, и Федюня звонко запел:

– Колокольчик серебристый, развернись надо мной, мы летим, парасучисты, над страной, над страной...

Притихший зал прислушивался к словам незнакомой песенки, и все хорошо услышали смешное непонятное "парасучисты". А когда зал понял, что Федюня хотел спеть "парашютисты", раздался такой гомерический хохот, что показалось, стены рухнут от его раскатов.

Смех заглушил и аккордеон Ирины Олеговны, и слабенький голос растерявшегося Федюни.

Ветераны хохотали, валились друг на друга, утирали слёзы кулаками, вскрикивали: "Парасучик!" и хохотали снова и снова.

Борисыч, высунувшийся из-за занавеса, прошипел:

– Федька, зараза! "Катюшу" пой! Убью!

Заиграла опомнившаяся Ирина Олеговна, и Федя торопливо, сбивчиво запел "Катюшу". Потихонечку пришёл в себя зал, ровно допел Федюня. С полыхающими от досады на самого себя щеками, поклонившись, вместе с Ириной Олеговной, они уж было отправились за кулисы, но зал взорвался такой овацией, таким громом аплодисментов, что им пришлось остановиться и принимать цветы, и раскланиваться так долго, что переодетый в косоворотку для русской "Барыни" артист из армейской самодеятельности, покрутил головой и посетовал:

– Как же теперь выступать после такого успеха?

После концерта дети ещё походили по городскому парку, покатались на аттракционах, поели эскимо.

В село возвращались сонные, притихшие от усталости.

Ирина Олеговна сначала подосадовала, потом посмеялась, потом успокоилась и похвалила всех маленьких артистов.

Но только одного Федюньку, высаживая около дома, она притянула к себе, чмокнула в нос и сказала:

– Иди, отдыхай. Ты молодец, "парасучик"!

Рано заснувшему Федюне снились печальная макушка Рокоссовского, букеты цветов, летящие на сцену и ласковая женщина с медалями и орденами. А ветераны, тем же вечером расходящиеся по домам после отличного концерта и хорошего праздничного угощения в офицерской столовой, напевали запомнившиеся слова на весёлый мотивчик : "...мы летим, парасучисты, над страной, над страной..." и смеялись.

Глава 4

Наш автобус выехал за город и бодро побежал по трассе в сторону села, и я потянул из сумки приготовленную для наших друзей флягу.

Повертел её в руках, рассмотрел.

– Серёга, помнишь, сколько всякого армейского добра пораздарили да повыбрасывали?

Сергей взял у меня из рук флягу, спрятал себе в сумку и строго сказал:

– Ты не понял, откуда эту привезли? Это тебе не тот хлам, что мы пацанами домой таскали, да на менках выменивали!

О! Точно! Была у нас в детстве такая великая вещь – пацанячья менка!

Мена или "менялки", это забава, известная любому мальчишке с детства. Суть её в обмене имеющихся в хозяйстве всяких полезных, интересных и редких вещиц на более важные, нужные и интересные. Обычно менялись друг с другом двое, но, бывало, разрабатывалась сложная система двойного или тройного обмена. Мена была целым серьёзным событием, которое долго обсуждалось с друзьями накануне, и долго всеми оценивалось после проведения. Для определения ценности обмена привлекались признанные авторитеты, эксперты и аналитики этой области. А ещё, обменивающиеся, для того, чтобы убедить друг друга в равнозначности "товара", обращались за одобрением и мнением к опытным оценщикам и незаинтересованным лицам.

Все меняющиеся старались соблюсти свою выгоду, и, когда обмен совершён, каждый считал, что удачно "надул" другого, всучив ненужную безделицу, и очень сильно выиграл, приобретя великую ценность.

Чем только не обменивались! Марки и значки, этикетки от спичечных коробков, стеклянные шарики! За перочинный нож с несколькими лезвиями можно было назначить очень высокую цену, такую, как например, за увеличительно – выжигательное стекло. Иногда предлагались к обмену предметы старинные странные и загадочные, непонятного назначения.

Особенно высоко ценились у пацанов армейские головные уборы, ремни, стреляные гильзы, старые погоны и значки воинской доблести.

Могли оказать при обмене уважение и армейскому котелку. Я помню, большой редкостью были очки пилотов, солдатские фляжки и офицерские погоны.

Счастливчики, сумевшие раздобыть бесценные предметы в виде пустых кожаных кабур, военных планшетов, шлемов лётчика или танкиста, поднимались на недосягаемую высоту и в игре в "войнушку", обычно по умолчанию, становились командирами боевых пацанячьих соединений.

Имеющие настоящий полевой или морской бинокль обычно были неприступными гордецами, а настоящую офицерскую портупею с особым шиком вместо брючного ремня носили даже пятнадцатилетние подростки.

Я вспоминал наши детские менки и думал, почему нам так нравился этот армейский сбор? Может быть потому, что эти вещи были НАСТОЯЩИМИ? Ими пользовались самые настоящие, взрослые военные люди, и все эти предметы, которые попадали к нам в руки самыми немыслимыми путями, успели выполнить своё предназначение и свою задачу. Может быть даже какие то из них побывали в самом настоящем бою?

И мы, разыгрываясь в своём детском воображении представляли себя ловкими умелыми бойцами, или мужественными пилотами, а то и водителями грозного боевого танка или капитанами красавца – линкора. Но в любом случае настоящими мужчинами и защитниками и освободителями всех слабых и угнетённых от полчищ коварных врагов.

Потом, взрослея, понимали, что будет служба в армии, и там выдадут всё новенькое и самое настоящее, и передаривали или раздавали пацанам помладше все свои накопленные и обмененные богатства. Но, даже у совсем взрослых мужчин в душе остаётся уголок навсегда открытый тому, полузабытому детскому чувству прикосновения к настоящему. Я знал, что наш подарок понравится Федюне и Борисычу. Эти люди, в детстве выменявшие себе едва ли не целый снаряд, смогут оценить наш подарок по достоинству!

Мена

Борисыч, великий запасливый хозяйственник, с раннего детства прекрасно освоил технику мены. У него имелись ценности, признанные всеми и постоянные, как валюта. К нему обращались за советом, помощью и оценкой равнозначности мены, и с удовольствием менялись с ним самим.

Борисыч и Федюня учились в пятом классе, когда на переменке после третьего урока к ним подошёл Лёха по прозвищу "Самовар" из седьмого "Б".

"Самовар" и ещё девять ребятишек жили в соседнем селе, и добирались в школу за два километра каждый день пешком.

– Борисыч! Есть у тебя жгут? – спросил "Самовар" о наличии жутчайшего на ту пору дефицита – медицинского резинового жгута, признанного высшей валютой детского мира. Дефицит был бешеным по очень простой причине. Понятное дело, что ни "Самовар", ни остальные сельские пацаны не собирались использовать жгут в медицинских целях. Он нужен был, как резина для рогаток. В городе можно было купить жгут в аптеках, но, во – первых, для этого надо было ехать в город, во – вторых он стоил хоть и небольших, но денег, которых у пацанов не было, и в третьих, он и в аптеках тоже был в дефиците.

Пацанячьи "конструкторские бюро" перепробовали всё! Были разные попытки поставить на рогатки полоски, вырезанные из автомобильных камер, длинные круглые тонкие трубочки ниппельной резины, и то, что и вспоминать неловко.

Нет. Всё не то. Самым подходящим материалом для рогаток, непревзойдённым и качественным, оставался медицинский резиновый жгут.

А так как всем было известно, что Борисыч имел неслыханную ценность – привезённый отцом из Москвы целый рулон широкой мягкой медицинской резины, то к нему время от времени обращались желающие сменяться, и Борисыч мог диктовать любые условия обмена.

Понимая разницу в возрасте между ним, "пятаком", и семиклассником "Самоваром", Борисыч достаточно уважительно ответил вопросом:

– Есть. А что дашь на мену?

И "Самовар" рассказал о том, что у него дома есть самый настоящий артиллерийский снаряд.

Нет, вот так – СНАРЯД! Высотой от пола, как показал рукой Лёха, по пояс самого Борисыча.

Ёлки – палки! Конечно, меняться было нужно. Но, прежде было необходимо осмотреть товар. Сговорились встретиться в воскресенье у Лёхи.

Но до воскресенья ещё два дня, и Федюня с Борисычем всё свободное время обсуждали выгоду сделки и возможность применения такого прекрасного предмета, как "Самоваров" снаряд.

Умный Федюня сразу же предложил подложить "бомбу" под родную любимую школу и устроить этим самым долгие каникулы.

– Представляешь, как эта дура рванёт? Заглядение! – сияя глазами расписывал он Борисычу светлое завтра. – Пока новую школу построят, десять лет пройдёт. На рыбалочку ходить будем когда захочется, и уроков делать не надо! – мечтал Федюня.

– Можно подумать, ты их делаешь! – съязвил здравомыслящий Борисыч. – А если от взрыва полсела взлетит? Бабушка моя, – баба Маша, войну видела, и фашистов, и взрывы от снарядов. А когда фрицев прогнали, она в городе работала на снарядной фабрике. Она мне рассказывала, что это за ужас такой! Это ты не знаешь, а говоришь! А деда мой на войне артиллеристом был, из пушки стрелял. Тоже много чо о снарядах порассказал. Не, кто ж разрешит "Самовару" "годный" снаряд дома держать? Он скорее стреляный, а все равно, меняться надо. Представляешь? Свой снаряд! Будем в войнушку играть.

Тоже хорошая перспектива. И хотя Федюня с трудом представлял себе, как можно со снарядом играть "в войнушку", он признал, что Борисыч прав.

В субботу друзья сидели у Борисыча и прикидывали, что брать с собой.

– Много – то я ему не дам, – рассуждал Борисыч, растягивая полоску жгута. – Ну, вот столько отрежу, а ещё добавлю спичек.

– Красных? – оторопел от такой расточительности Федюня.

– Не, жирно будет! У меня зелёные есть!

Борисыч покопался в своих запасах, извлёк на свет божий коробок со спичками, и, раскрыв его, показал Федюне спички с серой, окрашенной в зелёный цвет. Среди мальчишек неизвестно почему считалось, что они имеют особые свойства. Хотя в чём именно особенность зелёного или красного цвета не мог сказать никто, крашеные спички выменивали охотно и ценили высоко.

– Да, "Самовар" будет доволен, – признал Федюня, закрывая коробок и с сожалением возвращая его другу. – Такие спички любой бы выменял себе. Они что – под дождём горят?

– Ага, сейчас я тебе буду просто так их жечь, чтобы посмотреть горят или нет.

Федюня устыдился своей наивности и про спички больше не спрашивал.

– Ну, и ещё вот, – Борисыч заранее вздохнул, как бы заранее прощаясь с маленьким компасом. – Если Лёха не захочет меняться, добавлю... Но в крайнем случае!

Ситуация складывалась благоприятно. Мама Федюни разрешала ему уходить хоть на край света, если только он уходил с Борисычем. Родители Борисыча в воскресенье собирались взять всех троих дочерей и съездить в город, навестить родственников.

А по хозяйству оставались хлопотать та самая бабуля Маша, которая пережила оккупацию и работала на снарядном заводе и дед Митя, который собирался в воскресенье на рыбалочку.

То есть, можно было друзьям действовать свободно.

В воскресенье оба встретились раненько уже на дороге, которая вела в соседнее село. У Борисыча через плечо перевешивалась сумка, в которой аккуратно были уложены "богатства" для мены, спички обычные, если нужно будет развести костерок, завёрнутые в газету большие куски ржаного хлеба, специально натёртые чесноком, и сложенные вместе, прикрывающие собой ломти холодного варёного мяса.

До "Самоварова" села дошли быстро и без приключений. Сам Лёха уже час как торчал на макушке громадной груши, что росла у него во дворе и высматривал, не идут ли к нему обменщики. Он очень беспокоился и переживал, что мена сорвётся, потому что отец пообещал сам к чёртовой матери выбросить "эту железку", если Леха её куда – нибудь до вечера не денет.

Обрадовано соскакивая с ветки на ветку вниз, "Самовар" потащил друзей в сарайчик стоящий за домом.

Заскрипели петли дверей сарайчика и засветилась яркая электрическая лампа под потолком. Она осветила столярный верстачок, на который хитрый Лёха поставил вертикально свой драгоценный снаряд, чтобы показать его во всей красе.

Борисыч и Федюня, заворожено шагнули вперёд и замерли. Красота, – глаз не оторвать!

Правильное название того, что они увидели, такое: макет-копия артвыстрела 85мм, с настоящей сияющей в лучах электрической лампочки латунной гильзой, пустой, естественно, и с пробитым капсюлем, но с искусно выточенным на токарном станке деревянным снарядом, покрашенным серебрянкой. Имитация полная!

Лёха деловито прервал идиллию и поторопил произвести расчёт.

Драгоценности и компас в их числе без возражений переехали к Лёхе, который поторопился выставить новых владельцев снаряда на улицу и побежал по своим делам, сверяя дорогу по компасу. Пьяные от счастья Федюня и Борисыч, сначала не могли договориться, кто понесёт снаряд первым. Решили нести по справедливости – пятьсот шагов сделал, – отдай товарищу. И пошагали. Макет макетом, а тяжёлое толстое донышко и латунные бока снаряда очень быстро дали почувствовать свой немалый вес плечам и рукам пацанов уже после первого километра пути.

Они не расстались бы со своей драгоценностью, даже, если бы пришли в село наутро. С выражением неимоверной гордости на перепачканных лицах малолетние шкеты тащили на себе по очереди здоровенную железяку и были счастливы. Правда, уже не каждые пятьсот шагов, а намного чаще раздавалось металлическое этакое "Бздынннььь", когда усталые носильщики останавливались передохнуть, и опускали свою ношу на дорогу.

– Поедим? – робко спросил Федюня у Борисыча, когда до села оставалось меньше половины пути.

– И передохнём, – охотно согласился Борисыч, – Ох я и уморился!

"Бздынннььь", раздалось на дороге, и друзья, по братски поделившись, начали уплетать хлеб с чесночным запахом и ломтями холодного варёного мяса.

Федюня, большой любитель и энтузиаст костерков разного вида и рода, тут же запалил маленький огонёк "чтобы дымком пахло, и хлебушек поджарить".

В это время на дороге затарахтел трактор. Это в родное село тракторист дядя Серёжа вёз краденое колхозное сено из соседнего хозяйства.

Издалека завидел он мальчишек и сбавил обороты двигателя, но, подъезжая ближе, успел увидеть вертикально стоящий на дороге громадный снаряд, и костерок около него.

Федюня с Борисычем замахали радостно руками, жестами показывая просьбу подбросить их и замечательный снаряд до села, в ответ на что дядя Серёжа заикал, прибавил газу, сколько смог и вмиг исчез с дороги, дико оглядываясь назад и виртуозно проскакивая глубокие дорожные выбоины.

Федюня с Борисычем переглянулись, пожали плечами. Торопится человек куда – то, а то может и подвёз бы.

Погасили костерок, и потянули свою ношу дальше. "Бздынннььь", "бздынннььь", вскоре слышалось уже на подходе к селу. И вдруг Борисыча осенило:

– Слышь, Федюня! А ведь дядь Серёга испугался! Он подумал, что у нас снаряд настоящий! И что он сейчас рванёт!

Обоих переполнило настоящее полноценное человеческое счастье, и Борисыч совсем перестал жалеть о том, что в придачу к жгуту и спичкам отдал свой чудесный компас.

Средь бела дня, при всем честном народе по центру села два пацана тащили тяжеленную дуру, время от времени останавливаясь передохнуть.

"Бздынннььь", и в сельпо покупатели попрятались под прилавок.

"Бздынннььь", и на почте завизжали и тихо осели на местах, посетители, заполняющие почтовые бланки.

"Бздынннььь", и просто прохожие разбегались в "ауте" с квадратными глазами в разные стороны.

Да, обладание снарядом было настоящим торжеством и великим блаженством!

Замызганный, безгранично счастливый, Борисыч притащил наконец снаряд к своему дому. Федюня убежал отмываться, а Борисыч приоткрыл калитку и затащил железяку во двор. Наконец то дома! Во дворе стоит летняя кухня, в которой бабуля Маша на керогазе жарит рыбешку, которую только что дед Митя притащил с рыбалки. Дверь открыта, бабуле жарко....

И Борисыч, желая похвастаться своим приобретением настоящему знатоку снарядов, своё новое приобретение перед бабулей, прямо перед открытой дверью, на землю – "БЗДЭЭНННЬЬЬЬ!!!!"

Бабуля в ужасе резко захлопнула двери в кухню и закричала на всё село: – Госсподитыбожемой!!! Мииитяяяя!! Мииитяяяя!! – в полной истерике вызывая деда.

Неторопливо вышел во двор дед, посмотреть, что за оживление такое. Борисыч гордо – обиженно протянул: – Нуу чооо она! Он же не настоящий....

Дед, припомнив боевое прошлое артиллериста – наводчика с вялым интересом рассмотрел "экспонат", и вдруг, оживившись, поглядев быстро по сторонам, через закрытую дверь прокричал бабушке: "Мария, ты это... Ты не выходи пока я не скажу... Он БОЕВОЙ!

Бабуля с нотками сирены, оповещающей о воздушной тревоге в голосе и со слезами попросила из – за надёжного укрытия двери летней кухни: – Мииитяяя, побыстрее убери ты его, Христа ради, подааальше!

Борисыч растерянно глядел на деда, силясь понять, что происходит. Как дед мог принять пустую железяку за боевой снаряд?

Он наблюдал, как дед молниеносно, быстрее любого молодого забежал в дом, в прихожей открыл антресоли, покопавшись достал оттуда "пузырь" самогонки, не спеша закрыл антресоли, открыл свой рыбацкий портфель, спрятал в него "пузырь" и закрыл портфель.

Потом степенно вышел во двор, озорно подмигнул, прошептав Борисычу:

– Завтра подберёшь и незаметно для бабушки перепрячешь, понял?

После чего взял в руки снаряд, закинул его в заросли за сараем, и прокричал :

– Машенька, выходи, всё в порядке. Я убрал его на фиг!

Борисыч поторопился скрыться от бабушки в доме.

Ближе к вечеру страсти по снаряду разгорелись с новой силой. Борисыч сидел на кухне над миской горячих вареников, окунал их в сметану, отправлял в рот, жевал, и вполуха слушал отца и мать, которые рассказывали о городских родственниках. Во дворе послышался шум двигателя мотоцикла, – кто – то подъехал к дому Борисыча. Через минуту, после вежливого постукивания, в двери вошли сельский участковый, мама Федюни и сам Федюня. Пожелав приятного аппетита, извинившись за вторжение, участковый коротко и толково объяснил причину своего позднего визита.

Борисыч закашлялся, подавившись вареником и, покосившись на красное распухшее ухо Федюни, которое было раза в полтора больше другого, понял, что благополучного окончания у мены не будет.

Он вздохнул, вылез из-за стола, подошёл и встал рядом с Федюней, в то время, как его родители усаживали поудобнее участкового и Федюнину маму.

– Ну что, архаровцы, давайте сдавать боекомплект! – пригласил к добровольной сдаче снаряда участковый. – Где он у вас?

Борисыч и Федюня молчали, как партизаны на допросе.

– Вы половину села перепугали своими штучками. А ведь среди людей есть те, у кого больное сердце. Представьте, если бы кто – то от вашего снаряда с перепугу помер бы? Тогда как?

На жалость и на совесть одиннадцатилетних пацанов взять было трудно. Во всякие допущения они не играли. Ну не помер же никто! Ну и чего дальше?

Тогда участковый, перемигнувшись незаметно с родителями, подошёл к проблеме с другого краю.

– Ну, орлы, если вы сами не хотите отдавать снаряд, то... вы можете идти по своим делам, потому что ещё маленькие. А протокол составлю я на ваших родителей и заберу их с собой в тюрьму. Вот так!

Мальчишки переглянулись между собой растерянно. Такого поворота они не ожидали. И, похоже, дело пошло на полный серьёз, если участковый открыл планшет, достал из него какие то бумаги и начал в них что – то записывать.

Подталкивая друг друга локтями, они пошептались и Борисыч, мужественно сдерживая слёзы, проговорил:

– Подождите, не трогайте родителей. Мы сейчас снаряд принесём.

Участковый внимательно посмотрел на мальчишек, и кивнул головой:

– Ну что же, несите сразу ко мне. Во дворе у вас стоит мотоцикл с коляской, вот в коляску и кладите.

Покопавшись в зарослях при свете фонариков, обжегшись об крапиву, оцарапавшись о колючки, два скорбящих друга медленно вынесли на руках драгоценный снаряд и траурно переправили его во двор.

"Бздынннььь", реквиемом раздалось около коляски мотоцикла участкового, и прощание молодых хозяев с безвременно ушедшим макетом боекомплекта завершилось.

Участковый вышел во двор в сопровождении родителей пацанов, что – то договаривая на ходу, пожимая руки мужчинам.

Посмотрел на участников панихиды, оценил мокрые дорожки на щеках.

– Значит так, – обратился он к мальчишкам. Я ещё раньше поговорил с гражданином Алексеем Гороховым по прозвищу "Самовар", и сейчас поговорил с вашими родителями. Я знаю, что Борисыч потерял на обмене свои богатства и сейчас было бы нечестно увезти от вас снаряд просто так. Правда?

Притихшие мальчишки согласно кивнули и слушали внимательно.

Участковый продолжал:

– А я у вас этот снаряд не просто изыму, а...обменяю.

Борисыч недоверчиво исподлобья посмотрел на участкового:

– А на что же вы?...

– Я вас прокачу по всему селу на мотоцикле, и... за околицей дам каждому по одному разу выстрелить из моей ракетницы! Одному красной ракетой, другому – зелёной. Лады?

Мальчишки не могли поверить своей удаче. Прокатиться по селу с ветерком! Пальнуть из самой настоящей ракетницы, как взрослые солдаты! Да это же рассказов потом будет на целый месяц, и пацаны обзавидуются!

Тем более, от снаряда, похоже одни неприятности....

Да ладно, ну его!

А участковый тем временем уже уселся за руль мотоцикла, завёл мотор, и, приглашающе показал – усаживайтесь, поехали!

Успокоившиеся и утешенные Федюня и Борисыч торопливо заняли места, ухватились покрепче, и, наслаждаясь ветерком в лицо и скоростью, лихо покатили по селу, на мотоцикле, поднимающем своим стрекотом собачий лай. А через некоторое время смеющиеся родители подняли головы и полюбовались ракетами, осветившими ночное небо и рассыпавшимися в нём красивыми красными и зелёными искрами.

Глава 5

Наш переполненный людьми маленький автобус сбросил скорость, свернул с широкой асфальтированной дороги на просёлочную и затрясся на кочках, ямах и выбоинах так сильно, что Серёга замотал головой и замычал, прикусив себе язык.

Я сочувственно кивнул ему головой – "держись крепче, братуха", и, придерживая локтями скачущие в такт автобусу сумки, постарался покрепче ухватиться за поручни и во что-нибудь упереть ноги.

"Бодая" друг-друга головами, не рискуя ругаться вслух, мы кое-как доехали до сельской автостанции.

Автобусик затормозил и весь окутался догнавшим его облаком густой пыли. Только лишь, когда облако развеялось, мы выбрались из нашего гостеприимного, но уж очень неудобного транспорта.

Мою сумку кто – то потянул в сторону и под выкрики "Здорово, братухи!", "Слава Богу, добрались!", и даже "Сколько можно ждать?", мы уже обнимались с Федюней.

Вот чудеса, ехали не так уж долго, и заехали не так уж далеко, а воздух был совсем другой. И небо, и запахи! Прелесть! Мы с Сергеем вертели головами, глубоко вдыхали сельский чистый воздух и тихонько ахали от удовольствия.

Федюня смеялся, давал время нам, "городским", продышать лёгкие, проморгать глаза от городской копоти.

После первых расспросов на ходу "Ну как вы тут", и "Ну, куда мы сейчас", мы двинулись к задрипанному "Москвичонку", который по годам был каждому из нас почти ровесником.

Уложили вещички, расселись, и Федюня повёл машину к своему дому, без умолку рассказывая на ходу:

– Борисыч важная шишка теперь! Меня послал за вами, а сам место готовит на бережке, помните, где мы обычно рыбачим? Там палатка, костёр, всё как положено, чин чинарём! Ну, понятно, водочка в речке остывает, и удочки уже настроены. Но, конечно, рыбалка-рыбалкой, а в основном будем "обмывать" нового главу. Да поболтаем, повспоминаем! Давно не виделись. Вы, городские черти, к нам совсем дорогу забыли! Запарились там в своём котле! Вот сейчас передышку сделаем, притормозим маленько, чтобы жизнь незаметно мимо не пролетела!

Мы с Серёгой вертели головами, поглядывали в окна машины, слушали, улыбались от радости встречи, от предвкушения удовольствия рыбалки. Полюбовались блестящими куполами новенькой церквушки.

– Вот Борисычево последнее произведение, – мотнул головой в сторону церквушки Федюня. – Его бригада, возводила. Ну и я сварку где надо исполнил.

– Красота!

Перед мостиком через речку, Федюня притормозил и заглушил двигатель. Дорогу перекрыл здоровенный бычище. Он был очень красивый, могучий, с большими коричневыми пятнами на белой шкуре и с кольцом, на котором болтался обрывок верёвочки, в носу.

– Полюбуйся, – вылитый Салат! – пригласил я Сергея посмотреть на быка.

– Федюня, а ведь на самом деле, если бы не Салат, неизвестно, чем бы тогда дело закончилось, правда?

– Правда, – смущённо посмеялся Федюня. – Мне сейчас сорок пять лет, вы то знаете, я всякого повидал в этой жизни, а вот такого бычка и по сию пору боюсь. Правда, виду не показываю!

Он сделал вид, что нагнулся за камнем. Бык, не отрывая подозрительного взгляда от Федюни, насторожился. Федюня махнул рукой, как бы делая вид, что бросает камнем в быка, и бык...позорно побежал, куда глаза глядят, освободив проезд по мостику.

Федюня сел за руль, включил двигатель, переключая скорость, вздохнул:

– Да, столько лет прошло, а помнится всё, как вчера!

Военная хитрость

Военно – спортивная игра «Зарница» проводилась на всём пространстве большой сильной страны. Мальчишки учились выполнять военные задачи, укрепляли боевой дух, готовились идти в армию и незаметно для себя взрослели.

Военрук сельской школы сам разработал и придумал все этапы проведения игры со своими старшеклассниками. Уже на "отлично" были проведены эстафеты, смотр строя и песни, сборка и разборка автомата, и даны правильные ответы на задачи по типу: "вспышка слева" и "при восточном направлении ветра на вас движется облако хлорпикрина". Оставался решающий, заключительный этап под названием "Оборона знамени", который военрук решил провести на громадной лесной поляне неподалёку от села.

Суть этого этапа нехитрая.

Девчонки от "санинструктора" – школьного врача, получают задания по доставке "с поля боя раненых", оказания первой помощи "бойцам", и демонстрируют свои навыки по технике перевязки и искусственного дыхания. Понятное дело, что девочки остаются в палатках, поставленных на краю громадной поляны у опушки леса, и ждут "боевой фазы" игры.

А "боевая фаза" заключается в том, что на самой поляне, группой обороны будет возведена лёгкая крепость со знаменем внутри. Группа атакующих будет пытаться это знамя захватить.

Вот и всё. Казалось бы, какая простота! Скорость, неожиданность, Суворовский натиск. Ура! Чудо – богатыри, вперёд! И крепость пала перед превосходящими силами противника!

Ан, нет! Недаром довольно посмеивался и потирал руки опытный бывалый военрук.

Хороший офицер и отличный педагог хотел, чтобы дети проявили не только силу и ловкость, но ещё и догадливость и находчивость. Чтобы они поняли вкус и прелесть огромной важной силы – солдатской смекалки.

Поэтому в последний этап были введены условия, которые связывали атакующих по рукам и ногам.

Военрук видел, что силы крепких сельских пятнадцатилетних мальчишек примерно равны. Даже маленькая свалка могла разгореться и перерасти в большую драку с непредсказуемыми последствиями.

Поэтому ни в коем случае не допускалась рукопашная схватка.

Команде, представитель которой начал бы бороться или, не дай Господь, ударил бы противника, тут же засчитывалось полное поражение и проигрыш во всей игре.

Глядя на вытянувшиеся лица ребят военрук объявлял, что по правилам, тот у кого сорвали повязку, считается убитым. Но попробуй, сорви повязку без борьбы у противника равного по силе, бок о бок с которым в одинаковых условиях, накачивал мускулы в работе и отдыхе всю свою жизнь.

По всем достижениям и результатам прошедших конкурсов с наилучшими показателями в командиры выходили Федюня и Борисыч, но и они, не смотря на свою силу и ловкость, не сумели бы помешать потасовке.

Поэтому выходило так, что группе обороны можно было и всего – то навсего: построить лёгкую крепость из старых плетней, водрузить в ней повыше своё знамя, и поставить часовых прохаживаться вокруг крепости, пока не пройдёт контрольное время с девяти часов утра до двенадцати дня. Уцелеет знамя – победила группа обороны.

Даже, если атакующие подкрадутся незаметно, и нападут на крепость внезапно, часовым достаточно будет взяться за руки, и кольцом оцепить крепость, чтобы она стала неприступной.

Пока Борисыч соображал и, посапывая, обдумывал, не торопясь общую задачу " боевой фазы", Федюня потянул жребий и попал в командиры отряда обороны.

– Ха! Считай победа у нас в кармане! – хвастливо произнёс он, высокомерно поглядывая на будущих противников.

– Я сейчас наберу "непобедимый гарнизон неприступной крепости", и дальше можно не играть. Борисыч! Ты сдаёшься?

– Подожди, подожди, – качая головой и посмеиваясь, остановил хвастунишку военрук. – Ты хороший боец, но у тебя должен быть и равный по силам противник. Если ты сейчас заберёшь к себе самых сильных бойцов, то игру и правда можно не продолжать, победа действительно будет у тебя в кармане. Верно? – обратился он ко всем ребятам.

– Конечно, верно!

– Федька хитрый и ленивый, не хочет сражаться!

– Выбрал себе, что полегче!, – зашумели ребята со всех сторон.

– А как же дух соревнования и воля к победе? Мы сделаем вот что! – прищурился военрук, – Сначала пускай командиры наберут себе отряды вот так, – по очереди выберут себе по одному человеку до тех пор, пока команды не будут сформированы. Начинай, Федюня!

Попритихший Федюня пригласил к себе первого бойца, за ним то же самое сделал для себя Борисыч.

Когда группы были набраны, командиры повернулись к военруку в ожидании указаний. Он правильно понял ребят и усмехнулся.

– А больше я вам ничего не скажу. Задачу вы знаете. У вас есть свои командиры, вы теперь – отряды, думайте, решайте, планируйте ваши военные действия! Мне осталось только кинуть жребий, у кого какого цвета будут повязки и знамя.

– Красного, советского, конечно! – опять выскочил первым Федюня.

– А почему это у тебя красного? Мы тоже советские не хуже! – насупилась противоположная сторона.

– Тише, тише, вояки, – опять посмеялся военрук. – Чтобы никому не было обидно, цвета знамён и повязок у одних будут синие, а других оранжевые. Давайте кидать жребий!

Такой подход к определению цветов устроил всех. Оранжевые достались Федюниной группе обороны, а синие взяла себе группа атаки под командой Борисыча.

Командиры получили планшеты с расписанием завтрашнего дня, устроили короткие советы со своими отрядами, определили кому что подготовить и за что отвечать, и разошлись по домам.

Федюня пришёл домой в прекрасном настроении. Как раз пообедать заскочила домой мама.

Сели за стол. Хлебая щи из кислой капустки, принюхиваясь к чарующему запаху подрумянивающихся на сковороде котлет, Федюня рассказал маме о совещании и своей "военной" задаче.

– И что же ты собираешься делать? – поинтересовалась мама.

Федюня взахлёб рассказал о том, как они с ребятами решили обустроить крепость, как укрепить знамя, что взять с собой, чтобы комфортно организовать дежурство часовых.

Мама одобрила Федюнины планы и спросила, не нужна ли ему какая – нибудь помощь.

Федюня подумал и выпросил лежащие в сарае старые полотна красной материи, оставшиеся от недавно прошедших выборов.

– Мам, ты понимаешь, мы же солдаты! Мы же советские! А у нас знамя оранжевое, а не красное. Так по правилам. Но у нас крепость получается некрасивая – голый плетень вокруг знамени. А мне хочется крепость красненьким украсить, да ещё лозунги всякие написать. Ну, там.... "Врагу не сдаёмся", "Наше дело правое", и такое всякое. Можно?

– Можно, – посмеялась мама. – Бери, командир, материю, украшай свою крепость. А надписи можешь сделать известью, которой деревья подбеливали. Там ещё осталось.

– Ур-р-р-р-р-а-а-а-а-а! – выбежав из-за стола сделал стойку на голове Федюня.

– Федя! С ума сошёл! После еды нельзя – вверх ногами! – остановила его мама. Глянула в окно на подъехавший, посигналивший ей "Газик".

– Помоешь посуду, приберёшь, подметёшь, и можешь заниматься своей крепостью.

Мама чмокнула Федюньку, как маленького в макушку, махнула рукой и поехала по своим делам.

В это время Борисычу было не до веселья. Пока легкомысленный торжествующий Федюня уписывал горячие котлеты, мыл посуду, наводил порядок и раскладывал полотна материи, чтобы писать лозунги на транспарантах, Борисыч обдумывал, как же ему за такое короткое время выполнить труднейшую задачу.

Начал размышлять он с того, что военрук невыполнимую задачу не поставил бы никогда. Значит, какое то решение было. Какое?

В борьбу вступать нельзя, тогда что? Сделать подкоп? В принципе можно. Но поляна такая огромная, что от опушки леса подкопаться под крепость можно было от сегодняшнего майского дня как раз где – то к Новому году. Не пойдёт.

Накинуть на знамя аркан и выдернуть его из крепости без боя? Никто не умеет ловко кидать верёвочную петлю, всё же не американские индейцы. Не пойдёт.

Сорвать знамя пролетая на "тарзанке"? Но самая ближайшая подходящая ветка дерева, которая протянулась по направлению к крепости, находилась не меньше чем в ста метрах от неё.

Не пойдёт, не пойдёт, не пойдёт.

Борисыч перебирал один вариант за другим. Воздушный шар? Не пойдёт.

По телевизору показывали старый популярный фильм и Борисыч машинально подпевал героям: – Броня крепка и танки наши быстры, и наши люди мужества полны....

Одного мужества недостаточно. Ха! Танк добыть бы где – нибудь!

Выпросить трактор на пару часов? И на тракторе подъехать, как на танке к крепости? Ну и что? Ну, подъехали, ну десантировались. Не пойдёт.

Подбежать с оранжевыми повязками на рукавах, смешаться с противником, и в суматохе схватить знамя? Всё равно начнётся драка. Не пойдёт.

Борисыч прошёлся по комнате. Двенадцатилетняя сестрёнка Катюшка возилась с сестрёнками – близняшками и стратегического совета от неё можно было не ждать.

А что если?.... Нет, не получится.... А быть может?.... Не – а, не может...

Борисыч подумал, что нужно бы посоветоваться с Федюней, но тут же припомнил, что они противники, в разных командах, и, конечно, Федюня своих секретов выдавать не станет. А каких секретов? Ведь у Федюни секретов нет. Ему только крепость построить и, – считай победил.

Борисыч вконец расстроился и решил к Федюне сходить. Хоть посмотреть, чем он занят, как готовится к утренней борьбе.

– Катюшка! Мама придёт, пойдёшь коровку встретишь, поняла? А я к Федьке сгоняю.

Катюшка кивнула головой и Борисыч, убедившись, что дома будет полный порядок, поплёлся к другу.

У Федюни был полный разгар работы. На свисающих с маленького столика красных полотнах ткани белели кривые буквы призывов и лозунгов:

"Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей земли не отдадим!", "Велика Россия, а отступать некуда!".

Другие читать Борисыч не стал – завтра будет ещё время. Угрюмо спросил у друга:

– Готовишься?

– Ага, – охотно ответил весёлый Федюня, улыбаясь и размазывая по щекам белые известковые полосы.

– Во, завтра крепость свою разукрашу! Будет прелесть! А ты чего, думаешь, как нас победить? Ну, думай, думай. А только ничего у тебя не выйдет! Враг-у-уу-у не сда-а-ё-ё-ётся наш гордый "Варяг"... А вот это я завтра на своих ребят надену.

И Федюня показал наготовленные красные полосы, с белой гордой надписью "КФК".

– Чего это? – недоумённо спросил Борисыч?

– А вот! Чтобы своих с твоими не перепутать, и чтобы твои не могли под нас маскироваться! – наискосок через плечо, как сваты в деревнях, или красавицы на конкурсе красоты, нацепил на себя ленту Федюня.

– Это я понял. Что это – КФК?

– Крепость Фёдора Кострова! – гордо ответил командир отряда обороны.

– Красиво... – совсем скис Борисыч. – А это куда? – ткнул он пальцем в красные транспаранты?

– Плетень у крепости обмотаю! – отошёл на несколько шагов и издали полюбовался своей работой гордый художник.

– Ну, мотай, мотай.

Борисыч кивнул головой, расстроено махнул рукой и поплёлся восвояси.

По дороге его обогнал тракторист Степан на своём "Беларусе" и Борисыч подумал опять:

– А хорошо бы танки! Да где ж их взять. Надо всё – же найти против крепости какую – нибудь военную хитрость.

Так, в размышлениях, ничего не замечая вокруг, он подходя к своему дому чуть не уткнулся в коровку Зорьку, которую загоняла домой Катюшка.

Все дела на сегодня были закончены, и Борисыч мог идти спать.

Уже "утолокшись", он сквозь подступающий сон подумал было, что можно применить химическую атаку и "выкурить" защитников крепости, но когда он начал рассчитывать возможное направление ветра, и чего бы такого едкого поджечь, и а-а-а-а-а......Крепкий сон "подрубил" его на мысли о горящем коровьем навозе и убаюкал до самого утра.

В сладком сне ему снилась красивая Федькина крепость, похожая во сне на старинный замок. С развевающимися красными транспарантами, какими то изумительными красными лентами и защитниками, одетыми в рыцарские латы с красными полотнами через плечо и надписью "КФК". Сам Федюня поглядел вниз с высокой крепостной стены на Борисыча и сказал басом угрожающе:

– За нашу Советскую Родину!

И Борисыч во сне маленький и пристыжённый, обнял за шею маленькую коровку Зорьку и пошёл с ней вместе куда – то, горько плача. Но во сне Зорька пожалела Борисыча и сказала ему нежным маминым голосом:

– Хочешь взять крепость без боя? Сделай вот что....

Проснулся Борисыч рано – рано. Свежий, выспавшийся, он вспомнил, какое решение он нашёл во сне, и, приплясывая от нетерпения начал умываться во дворе, поддавая снизу по выдающему порции воды, гремящему соску железного рукомойника, густо вспенивая душистое хвойное мыло в руках, и приговаривая:

– Ну, Федька, будет тебе сегодня танковая атака! Броня крепк-а-а-аа и та-а-нки на-аши бы-ы-стры, и на-а-аши лю-ю-ди му-у-у-жества полны-ы-ы!

Он сам отвёл в стадо милую коровушку Зореньку, которая так его пожалела во сне и подсказала, как победить Великолепного Федюню и побежал по просыпающемуся селу, собирать на большой совет свой отряд, чтобы сообщить ему Великую Военную хитрость.

А Федюня разрешил себе поспать подольше, и подошёл на поляну только к восьми часам утра руководить строительством крепости. Впрочем, это было так скучно! Поставить в квадрат плетни до двух метров высотой, связать их между собой так, чтобы каждая сторона квадрата была не больше полутора метров в длину, насыпать в ограду земли и укрепить знамя в центре. Всё.

Отряд обороны выполнил свою задачу быстро, а Федюня долго ещё хлопотал, бегая вокруг "крепости". Он втыкал по её сторонам длинные шесты, обтягивал их красными транспарантами с далеко видными гордыми надписями, и пытался подвязывать какие то полощущиеся на ветерке длинные тряпочки, чтобы приблизиться хоть сколько – нибудь к образу ну уж не крепости, так хоть сторожевой башни из рыцарских романов.

Ни на сторожевую башню ни на крепость Федюнино детище похоже быть упорно не хотело, а издалека скорее напоминало силуэт какого – то громадного урода, одетого во всё красное и приветливо помахивающего всем подряд руками – тряпочками.

Все участники заключительного этапа собрались в условленное время вместе, военрук убедился в общей готовности, засёк контрольное время и дал команду к началу.

Девчонки пошли к своим палаткам, Борисыч увёл отряд атакующих в чащу леса, а Федюня привёл защитников к присяге на верность знамени и торжественно обрядил в красные полосы ткани через плечо.

У защитников крепости забелели крупные буквы "КФК" на груди, девчонки восхищённо заахали и зашептались, поглядывая на командира отряда обороны, а он, прекрасно всё видящий и слышащий, важно вышагивал перед своим гарнизоном красивый и гордый, с театральным биноклем на груди и помятой алюминиевой солдатской фляжкой на поясе.

Девчонки нарезали тонкие ветки кустов, наплели венков наподобие тех, лавровых, которые возлагали на головы героев в Риме и покрыли ими головы защитников знамени для украшения и защиты от уже достаточно горячего солнышка.

Федюня подбадривал приунывшие посты часовых, которым не хотелось остолопами торчать около "крепости", и которые с удовольствием бы сейчас пошли бы поболтать и посмеяться с красивенькими девчонками.

Попили водички, походили туда – сюда, посидели... Отряда Борисыча и следа нет. Прошёл час.

– Торчим тут ... – затосковал по мирной жизни один из защитников. – Небось они на речке плещутся в своё удовольствие, да над нами – дураками потешаются... Накупаются, позагорают, подойдут к двенадцати, примут проигрыш, да пойдут по домам...

– Цыц! – цыкнул на нытика Федюня. – Где – то тут они, поблизости! У меня нюх на них! Да Борисыча я с детства знаю. Не такой он человек, чтобы без боя сдаться!

– Ну, вообще то, это да, – признали все и невольно заозирались по сторонам, выглядывая признаки приближения неприятеля.

Федюня оглядел в бинокль кусты окрест.

– А, да вот и они! Хороши, красавцы! Замаскировались! Ползут по – пластунски. А только меня не обманешь. Давайте, давайте, поближе, поближе.

У него, видимо что-то перемкнуло в голове, потому что он забыл, что он советский командир, и не отрывая биноклика от глаз, почему то заговорил ломаным языком немецкого оккупанта:

– Тафай, тафай, партизанен, ком цу мир! Мы тепя путем немношко вешайт, немношко расстреливайт.

Ещё через пять минут он встревожился.

– Так, что – то не то! Я вижу чётко двоих, а где же остальные? И что это за шум такой?

Он и все часовые повернулись в противоположную сторону, посмотреть на источник шума.

Картина, которую они увидели, заставила их замереть, затаить дыхание и облиться холодным потом от макушки до пяток.

На окраину поляны выбежал знаменитый сельский производитель – шестидесятипудовый бык Салат.

Он был подслеповатым и не видел ни защитников "крепости", ни знамени. Он увидел только раздражающий красный силуэт какого то большого урода, который стоял в его, Салата, владениях и нагло махал ему руками.

Бык не оценил этой приветливости и угрожающе наморщив морду, опустив тяжёлую голову с короткими и острыми, как кинжалы рогами, пару раз ударив тяжёлым копытом о землю, низко и громко, как сирена, укреплённая над сельсоветом, заревел на всю поляну.

Рёв Салата, как ветром сдул сонливость и пробудил такую неожиданную прыть в защитниках крепости, что они добежали до девчачьих палаток на противоположной опушке леса за рекордно короткое время.

Для Салата серия дополнительных раздражающих разбегающихся призраков сделала "урода" фигурой нетерпимой и бык кинулся на "великана" с тем, чтобы примерно наказать наглеца.

Хлипкая оградка из старого плетня и куски кумача полетели клочьями в разные стороны, а бык бил, поддевал рогами и топтал тяжёлыми копытами лохмотья былого величия. Из земли, насыпанной в центр крепости, одиноко и незащищено торчало сильно покосившееся древко с обвисшим знаменем оранжевого цвета.

Федюня бешено ругался, срывая с себя красную перевязь, тоскливо поглядывал на беззащитное знамя, и с трудом удерживался, чтобы не побежать за ним прямо на быка.

Куда там! Характер Салата хорошо знали все сельские жители!

Грозный рёв громадного животного заставил доблестных защитников знамени и "крепости" увести девчонок подальше от греха под защиту леса, и только укрывшийся за деревом, никуда не бегущий военрук видел, как сын пастуха Егорка, солдат из рядов атакующего отряда Борисыча, подбежал к Салату и подняв прут высоко над головой завопил: – Пийшов, шоб ти здох!

Бык остановился, попятился и развернувшись, вдруг... побежал от Егоркиного прута, трусливо задрав хвост и тяжело вскидывая зад, туда, откуда пригнал его Егорка по сговору с хитроумным Борисычем.

Федюня перебрался к краю поляны, осторожно выглянул из-за дерева, увидел оставленное быком поле боя и, рванулся было, к разрушенной крепости, но услышал громовое, перекатывающееся:

– Ур-р-р-а-а-а-а-а-а! Ур-р-р-а-а-а-а-а-а!

Обмякнув, он увидел, как на жалкий бугорок земли, оставшийся от "крепости", вскочил, подхвативший чужое оранжевое знамя командир атакующего отряда Борисыч, и горько махнул рукой.

* * *

«Зарница» закончилась. При подведении итогов военрук очень хвалил защитников «крепости» за изобретательность и утешал, признавая, что в такой ситуации вряд ли кто – то сумел бы отстоять знамя. Никакие солдаты ни американской, ни немецкой армии перед напором великолепного Салата устоять не смогли бы, признал он. А Борисычу он вручил снятые со своей руки часы «Командирские», и поблагодарил за проявленную солдатскую смекалку, которая позволила «суметь организовать подручными средствами танковую атаку на противника, повергнуть его в паническое бегство и захватить чужое знамя без единого выстрела и без потерь».

Глава 6

Мы подъехали к дому Федюни.

– Федюня, а что Таисия, дети дома?

– Не, я их в гости к сватам на пару дней отослал, чтоб под ногами не путались – просиял заботливый глава семьи. – Так что мы вольные казаки и что хотим, то и будем делать.

– Мужики, я пока машину в порядок приведу, а вы быстренько бросайте в дом свои вещи, и из дому сюда в машину несите рюкзачок с припасиками. Там в сенях он лежит, – деловито скомандовал нам вольный казак Федюня.

Послушно мы с Серёгой начали выполнять то, что было велено.

В просторном светлом доме нас встретил полный порядок, прохлада, и тишина.

Маленький котёнок играл с лучиком света, пробившимся сквозь густую крону большой липы во дворе и упавшим через окно на тряпочный коврик, лежащий на крашеном полу. Завидев нас котёнок замер, но через минуту потеряв к нам всякий интерес, продолжал играть. Понятно было, что в этом доме котят не обижают. Негромко репродуктор из угла сообщил нам московское время и предложил послушать запись двадцатилетней давности – радиопостановку театра у микрофона.

Мы сложили в угол наши сумки и поискали Федюнины припасики.

– Это вот этот рюкзачок? – спросил у меня Сергей, кивая на чудовищных размеров мешок с заплечными лямками и туго натянутыми боками.

– Зная Федюнину слабость к "пожрать", похоже он, – вздохнул я.

С трудом мы вынесли "рюкзачок" из дому и кое – как пристроили в багажник машины.

Я потирал колено, ушибленное обо что то жуткое и твёрдое из "рюкзачка".

– Ты чо, на неделю жратвы набрал? – спросил багровый запыхавшийся Серёга у Федюни, благодушно протирающего лобовое стекло.

– Да ничего страшного, – успокоил нас Федюня. – Так, чуть – чуть покушать, на случай, если рыбка ловиться не будет. Картошечка там, консервы, ну, ещё кое что...

– И водки небось целый ящик наготовили? – с надеждой спросил я.

– Не, Борисыч сказал, что напиваться не будем! Взяли и всего – то по бутылочке на брата. Слону дробина! На свежем воздухе, да под хорошую закусочку, да в хорошей компании – одно удовольствие! Это ж вам не Доллaров самогон!

Мы дружно засмеялись.

– А что, жив дядь Витя? – спросил Сергей.

– Та! А что ему сделается! Жив и здоров, и такой же, как и прежде – на гулянку лучше не звать! Шубутной мужик! Всегда такой был, и сейчас не изменился! И драчку может пьяную затеять, и с мужиками пить-гулять-шуметь до утра! Не берут его ни приключения, ни годы. Только, правда, голова белая совсем.

– А самогон гонит?

– Как же не гнать то? Гонит, конечно. Не на продажу. Только для себя. Но мы с Борисычем и не просили. Одного раза на всю жизнь хватило. Будем пить обычную водочку имени действующего президента. Слава Богу, сейчас нормальные времена. Не Горбачёв-Лигачов – сухой закон! Тоже ещё два долбоклюя! Нашли страну, где сухой закон вводить! Водочка сейчас доступная и качественная, на фига нам самогон? Ну его! Особенно Доллaров! Уж больно коварная штука!

– Да уж, тебе с Борисычем, конечно, виднее, – рассмеялись мы.

– Гы-гы-гы-, передразнил нас смущенный Федюня. – Ладно, садитесь, поехали! Там Борисыч один уже извёлся наверное. Нашли чего вспоминать! Ладно бы доброе бы что – нибудь, а то – Доллaров самогон!

Мы закрыли ворота, заперли калитку, сели в машину.

– Не, ну честно, Федюнь, ведь правда есть о чём вспомнить! Чо ты? Ведь вещь убойная, так ведь? – не сумели удержаться, чтобы не подколоть Федюню добрые старые друзья.

– А то! – признал Федюня, – Укладывает наповал! Вот уж и правда была история!

Доллaров самогон

Начался очередной армейский призыв на срочную службу. Почтальоны понесли повестки по всему Советскому Союзу. Пять повесток пришли и в село, в том числе две из них Федюне и Борисычу. Все засуетились в лихорадочной подготовке проводов юношей в ряды Советской армии.

Матери новоиспечённых призывников всплакнули и начали отбирать вещи и одежду сыновьям в дорогу, готовить "сидорa". Отцы осматривали запасы спиртного, закусок, прикидывали, какой скот будут резать и какую птицу бить к торжественному столу. Родственники припоминали напутственные слова новобранцам и предвкушали обильное застолье.

Семьи будущих солдат совещались, кого из ближних и дальних родственников пригласить на торжество. Сами призывники, сразу поважнев, старались вести себя по-взрослому, солидно. Они храбрились и пытались вести себя как крепкие мужчины, защитники Отечества, стараясь этой бравадой скрыть страх перед неизвестностью, о которой бывалые, опытные мужики говорили достаточно много и хорошего и тревожащего, многозначительно – снисходительно похлопывая новобранцев по плечу: "Кто не был, тот будет. Кто был – не забудет!"

Семьи Федюни и Борисыча решили проводы устраивать вместе.

Всё-таки парни с детства друзья – "не разлей вода", практически братья, отправляются выполнять священный долг и почётную обязанность. Кроме того мама Федюни не рядовой человек, а величина в селе – агроном, а вот родственников у них немного, и проводы "с размахом" не получаются.

Зато у Борисыча не меньше половины села дядьёв, тёток, двоюродных и троюродных братьев, сестёр, и седьмой воды на десятом киселе. Да в соседних двух – трёх сёлах есть кого позвать на такое великое событие, равное которому только свадьба, похороны да рождение ребёнка.

Вот Борисыч с Федюней и выполняли почётное поручение – приглашать родственников к назначенному дню.

Родни набиралось около семидесяти человек. Своё село парни обошли за день. Хотя и наломали ноги, обходя дворы с утра до темноты, но позвали всех, никого не забыли.

Наутро уговорились идти в соседнее село к дяде Борисыча.

Дядя Витя по прозвищу "Доллaр" был легендой здешних мест и героем всех правдивых и невероятных историй, которые происходили в этой округе последние тридцать лет. Тридцатисемилетний Любитель крепко выпить, знатный Самогонщик, хороший охотник и рыбак, большой любитель драк и женщин, он жил одиноко, но на виду у всех, наслаждаясь жизнью во всех её проявлениях.

Родные очень долго совещались, по поводу приглашения "Доллaра", но, скрепя сердце, вынуждены были признать, что "Витя обидится, а это нельзя", и что "без него не проводы".

Так что с наступлением утра Федюня и Борисыч, важные и деловитые, отправились к "Доллaру" за три километра в соседнее село.

По дороге любовались окрестностями, старались запоминать их покрепче, чтобы подольше сохранить в душе воспоминания о родных местах. Болтали, предполагали, мечтали.

– Борисыч, скажи, почему такое прозвище у дяди? – спрашивал Федюня своего друга.

– А, это давняя история. Дядя Витя когда напьётся, кричит, что "не нужен нам берег турецкий", поёт песню "Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём", и что американцы за свои "доллaры" полмира скупили, а "Россию не купишь! Русские не продаются и Родину не продают!". Так как американцев поблизости нет ни одного, он начинает "за Родину" драться с кем попало. Наутро уже всем известно, где и какая была драка, и спрашивают: "Доллaр затеял?". Ещё он гонит такой отличный самогон, что от желающих отбоя нет. Ну вот он ещё выпивши кричит, что ни за какие доллaры самогон продавать не станет. Ну так и пошло – Доллaр и Доллaр. Но в общем, он хороший человек и настоящий мужик!

– И что, самогон у него такой уж особенный? – заинтересовался Федюня материальной стороной вопроса.

– Кто из мужиков пил – хвалят, говорят, чудо, а не самогон!

– А то ты не пробовал? – не унимался Федюня.

– Мне отец башку бы оторвал! Ты ж его знаешь, – даже оглянулся Борисыч, не слышал ли кто такой жуткой крамолы. – Он меня пятьсот раз предупреждал, что "Доллaров" самогон пить можно только "крепким закалённым бойцам, а не желторотикам – птенцам".

То есть, конечно, и Федюня и Борисыч попивали до этого втихаря краденое из подвалов у родителей слабенькое виноградное винцо, "не гребовали" крепкими наливочками, и состояние лёгкого опьянения было им уже не в новинку. Но крепчайшие самогоны, которые гнали мужики в сёлах "для сэбэ", были для юношей под большим запретом.

– Борисыч... А давай попросим у Доллaра попробовать его самогончика? – предложил Федюня Борисычу перейти запретную черту.

Борисыч сначала даже остановился от негодования.

Но вокруг не было ни души, а сорока, услышавшая жуткое, недопустимо непристойное предложение Федюни, глазами пообещала промолчать.

– А что? – начал защищать свой проект Федюня. – Мы через месяц уже будем опытные бойцы, наравне со взрослыми мужиками Родину защищать, а самогона ещё не пробовали! Узнает кто – ещё на смех подымут!

Воспитанный целомудренным сельским воспитанием Борисыч не понял, что смешного или зазорного в том, что юноша не пивaл самогона, но слушать стал внимательнее. Коварный Искуситель устами Федюни продолжал:

– А чо? В чужом селе, наших матерей нету. По заднице давать – слишком взрослые.

– Страшновато как-то, – заколебался Борисыч.

– Чо, страшновато? – понесло Федюню. – Мы мужики или нет? То – то без самогона ни один праздник не в праздник! Вспомни, как его наши мужики стаканами хлещут!

У Борисыча перед внутренним взором проплыла картинка, как во время застолья каждый опрокидывает, очень по-своему, стопку самогона. Кто утирается, кто покрякивает. Потом как вкусно начинают эту выпивку закусывать. Намазывают горчицей куски жареного мяса, хрустят огурчиком, редисочкой, "занюхивают" остро пахнущим ржаным хлебом. И от этого кажется самогон таким вкусным, таким привлекательным! И веселеют, "замасливаются" глаза у людей. Теплеют голоса и души. Начинают кто – целоваться, кто петь, кто – плясать. Веселье приходит к самым хмурым и вот уже не так тяжела жизнь, расходятся тяжёлые тучи в небесах и солнышко улыбается всем. И не так страшны несчастья, и ещё радостнее счастливые дни.

И поэтому гнали и гнать будут в сёлах самогон и русские и нерусские мужики отсюда и до веку. И, глядя со стороны кажется, что это так здорово: хлопнуть стопочку – другую! И, конечно, великий соблазн! Да и запретный плод, как известно...

Конечно, видел Борисыч и то, что бывает, когда перепивают лишнего, и как мучаются после перепивания на утро. Но ежели только стопочку... Ежели только попробовать... Да и уходя аж на два года в армию...

И они с Федюней уговорились самогончика "на пробу" у "Доллaра" попросить.

Когда пришли к дяде Вите во двор, сам хозяин чистил коровник. Был трезв, как стекло. В штанах, заправленных в сапоги, с голым торсом и вилами в руках, он сразу остановил работу, радостно встречая племянника с другом.

– Борисыч! Племяш! Вот радость какая! Хорошо, что заглянули, – поможете коровник дочистить! А чего вы нарядные такие?

Юноши обстоятельно обсказали ситуацию по проводам, пригласили дядю Витю, и Борисыч добавил от себя, что отец ждёт брата сегодня, чтобы помогать резать и разделывать кабана для проводов.

Доллaр призадумался ненадолго, что-то прикинул в уме.

– Годится! Только вы всё равно переодевайтесь, дочистите коровник, и пойдём вместе к вам. А я пока кое-что тут приготовлю.

Для сельских ребят работа не вопрос. Переоделись, взялись за работу.

Проходящий мимо них то туда, то сюда Доллaр помогал им советом, хлопотал, заканчивал какие-то свои дела, понимая, что уходит может быть на несколько суток. Сходил к соседям, договорился, что они присмотрят за скотиной, приготовил гладить нарядную одежду, несколько раз спускался в погреб.

Когда проходил мимо юношей с бутылью самогона в руках, Федюня с Борисычем переглянулись и забросили первую удочку.

– Дядь Вить! Это ж самый твой знаменитый самогон и есть?

– Ага, – не догадался откуда ветер дует толстокожий дядя Витя.

– Уж так хвалят его наши мужики, так хвалят, – полил медку на душу отечественному производителю льстивый Федюня.

– Ха! Ещё бы не хвалили! Ко мне со всего района руководители втихаря своих водителей подсылают! Я ж продукцию по особому рецепту гоню, – простодушно сунул голову в ловушку растаявший Доллaр. – Я его фильтрую, очищаю, ещё раз перегоняю, а потом настаиваю на всяких душистых травках, орешках и ещё всяко. Он у меня горит, как бензин! А вони нету, только запах и аромат. Как у лучших коньяков!

– Вот бы нам по глоточку попробовать! – развил успех военной операции Борисыч. – А, дядь Вить?

И заторопился рассеять сомнения, явно написанные на лице дяди:

– Чо! Мы уже взрослые мужики! Чо ж мы "сивухи" не пивали что ли?

– Пивали! – даже не покраснев, поддержал атаку Федюня. – Только мучались потом! Что же, в армию уйдём, даже и не понюхаем такого знаменитого самогончика?

И коварно затянул петлю ловушки:

– А в армии пацанам чо будем рассказывать? Вот пошлют нас в какую – нибудь Эстонию, а нам и погордится нечем, – надавил на патриотизм хитрый Федюня. – У других то – мужиков самогон – дрянь... Прям даже не верится, что "шмурдяк" вообще хороший может быть.

– Не верится! – взвился Доллaр. – Да вы моего не пробовали!

– Ну так же и мы о том, – совсем невинно подвёл дядю под грех Борисыч.

– Да ладно, что ж я жмотяра какой? – сдался на уговоры дядя Витя. – Дочищайте уже коровник, ладно, плесну помаленьку.

Стоит ли говорить, что после этого коровник был дочищен в рекордное время и с наивысшим качеством?

Предвкушающие неизвестное близкое удовольствие Федюня и Борисыч, с трудом сдерживая нетерпеливое ожидание, вымылись у колодца. Стараясь не растерять мужской настоящей степенности, переоделись в свои нарядные белые рубашечки, глаженые брючки. Уселись чинно в тени за столиком под большим ореховым деревом.

Доллaр не обманул их ожидания. Подал крупно нарезанные ломти хлеба, холодное варёное мясо, соль, поставил стаканы.

– Молодцы! Ну что? Ладно уж. Вы пейте, закусывайте, и потихоньку отправляйтесь к себе в село. А я ещё пару дел доделаю, и через часок тоже выйду, в дороге догоню вас. В село вместе придём.

Юноши кивнули головами. На том и порешили. Дядя Витя подождал, пока они отрежут мясо, положат на хлеб, подсолят, и налил по... трети стакана удивительно чистой жидкости.

– Дядь Вить! – разочарованно вытянулись лица страждущих.

– Чо? Маловато будет? Мне за вас перед родителями ответ держать! Вы смотрите, больше на закуску налегайте, а не на выпивку. У меня самогон коварный!

– Да мы!

– Да чё тут пить!

– Обижаешь, дядь Витя!

– Не жадничай, дядь Вить! Хоть по половинке что ли налей!

– Мы уж не пацаны, в армейку уходим, Родину защищать!

Покачивая недоверчиво головой, Доллaр налил стаканы до половины и бутыль унёс, не обращая больше внимания на призывные взгляды "долить" и недовольные цокания языком.

В доме, установив бутыль на кухне, прошёл в комнату, и старательно, высунув кончик языка начал выводить утюгом стрелочки на брюках "муха сядет – задницу обрежет!". Довольный, осмотрел результаты своего труда, повесил брючки "отвиснуть".

Сняв рубашку, начал бриться. Взбив помазком в маленькой чашечке белую гору пены от душистого обмылка, нанёс эту пену себе на лицо. Подождал некоторое время и начал бритвенным станком с треском снимать пену вместе со щетиной. В совершенно прекрасном настроении, выбрившись, налил в ладони немного зелёного одеколона "Шипр", и, рыча, похлопал ими по лицу, дезинфицируя и освежая побритые участки кожи.

Аккуратно уложив в рюкзак бутыль самогона, устрашающий самодельный не один раз испытанный в деле нож – свинорез, он оделся, закрыл дом на ключ, и, напевая песню "Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов", взвалил рюкзак на плечо и вышел из дома. Прикидывая, как далеко могли уйти парни, торопливо закрыл за собою калитку в невысоком заборчике и поспешил в сторону почты.

Через пятнадцать шагов, он завернул за угол своего дома, и наткнулся на Федюню и Борисыча.

Два друга, недовольных величиной налитой порции и обиженных жадностью Доллaра, в обнимку, по-братски, как невинные ангелы, сладко спали лёжа прямо на земле, под заборчиком, бескомпромиссно "вырубленные" полстаканчиком Доллaрова самогона. Куры безнаказанно переступали по телу Борисыча, подбирались поближе к телу Федюни и склёвывали сыплющиеся из кармана его брюк жареные подсолнечные семечки.

* * *

За столом на собственных проводах Федюня и Борисыч сидели скромные, притихшие и в один голос дружно отказывались от предложений «а вот, чуть – чуть винца за удачу!»

Глава 7

Федюнин «Москвичок» чихнул пару раз и вывернул из-за поворота на давным – давно знакомый и любимый нами пригорок.

Отсюда открывался редкой красоты вид на тихий сельский пейзаж, утопающие в зелени деревьев крыши домов, серебром отливающую реку у наших ног.

На приветливой полянке нас приветствовали туго, по – армейски натянутые бока палатки, дымок небольшого жаркого костерка, расстеленная на земле овечья кошма, на которой аккуратно и очень аппетитно была подготовлена немудрёная закуска.

Навстречу шуму двигателя из палатки вышел Борисыч, раскрывая нам навстречу крепкие дружеские обьятия.

– Хо-хо! Ну, здорово, здорово! Как добирались? Заждался вас тут. Располагайтесь поудобнее, будем отдыхать!

Мы завалились на кошму, а Федюня захлопотал, развил бурную деятельность.

Хорошо лежать на толстой овечьей кошме, расстеленной у костра прямо на земле! Федюня у речки проверяет "закидушки", снимает с крючков пойманную рыбу, нанизывает на кукан. Борисыч хлопочет около костра, над которым подвешен видавший виды закопченный котелок с закипающей водой. Ну а мы бездельничаем по праву почётных гостей и старинных друзей, получая удовольствие от дыма костра, красоты природы, которая открывается с этого берега реки нам, городским жителям с особой прелестью.

Федюня плюхнул в речку свой сотовый телефон, и выкарабкивался к нам наверх ругаясь на себя, высоко поднимая одной рукой связку наловленной рыбы, а другой встряхивая бедного утопленника, из которого струилась вода.

– Хихикаете! Смешно вам! Я Таиське что скажу? Она меня и так пилит за мою бестолочь, а тут ещё и телефон накрылся. Оно бы и не так жалко, да это сын подарил. Прислал старику отцу на День рождения.

– Слышь, старик-отец! Хватит плакать, рыбу давай сюда. А сам бутылки неси из речки, да накрывай на стол, – остановил Федюнины причитания Борисыч. – Один хрен у нас в селе твой телефон не работает, зоны обслуживания нет.

– Вот! Слышали? Ни поддержки, ни сочувствия! Очерствели люди! Огрубели!

Федюня, качая головой и сокрушаясь по поводу чёрствости людей, заковылял опять вниз к реке, доставать из укромного места, затенённого склонёнными к воде ветвями громадной ивы охлаждающиеся в воде бутылки со спиртным.

– Да смотри сам в реку не упади! Вот меня наказал Господь дружбаном! – смеясь, качал головой Борисыч. – Ведь мы с Федюней, считай всю жизнь вместе! И всю жизнь глаз, да глаз...

– С шести лет!, – подтвердил сияющий Федюня, выбираясь наверх с бутылками в руках. – Как Борисыч меня со станции до дому довёл, когда я заблудился, так мы и не расставались больше. И в детстве, и в школе, повезло и в армии вместе служить. Да что там, вы то и сами про нас всё знаете!

– Ага, – кивнул головой Борисыч, ловко очищая рыбу от чешуи и потрохов. Нарезав очищенную рыбу кусками, он ссыпал её в кипяток и, продолжая колдовать над котелком, припомнил парочку историй из своего и Федюниного детства.

Мы отдали Федюне и Борисычу наш подарок.

Притихшие мужики посерьёзнев осмотрели флягу, почитали надпись.

– Оттуда, – мотнул головой куда то себе за спину Серёга.

– Ясно, – сказал Борисыч, – значит на третий тост. Спасибо, братухи, серьёзный подарок.

Федюня разлил водку по стаканам, пригласил выпить и закусить в ожидании основного блюда. Сам почтительно поднёс хлопочущему у костра Борисычу стакан и бутерброд с ломтем ветчины, прикрытым веточкой зелени.

Первый тост пили за встречу.

– Ну, со свиданьицем! Дай Бог будем ещё видеться не раз!

Выпили.

– Да, – задумчиво протянул Борисыч, – фляжечка ваша многое напомнила. Всё – таки пройдено немало. Армия сильно меняет человека. А если послужить приходится на войне...

Он махнул рукой, помолчал, но уже через минуту оживившись и лукаво подмигнув нам, предложил:

– Рассказать, как мы с братухой, – кивнул он на Федюню, – начинали свою службу?

– А чо ж, понятно, как-с призыва, – переглянулись мы в ожидании интересной истории.

– Ну, в общем то ясно, что с призыва, – подтвердил Борисыч, – Только у нас без приключений, как без пряников.

Призыв

На краевой сборный пункт нужно было прибыть к шести часам утра.

Все призывники после затяжных проводов, начали стекаться к назначенному времени в назначенное место. Многих сопровождали родители, многие были изрядно навеселе. В военкомат собиралась пёстрая цыганщина, которой предстояло через некоторое время стать единым целым под названием "армия". К краевому сборному пункту потянулись молодые люди, одетые во всё старое. В руках несли кто чемодан, кто рюкзак, кто сумку. Типичный городской осенний призывник наряжен в невообразимо старые джинсы, потёртые до полной потери цвета и формы, с неработающей молнией, вместо которой в гульфик вшиты пуговицы. На ногах его красуются высокие сапоги, с так же вылетевшими к чёртовой матери молниями, но пробитыми дырками для шнуровки. На рубаху одета шерстяная мастерка, сверху куртка модная, но годящаяся только "на выкид". Ну и на голове спортивная шапчонка. С небольшой разницей туда – сюда, примерно так выглядят призывники последние сорок лет. И, понятно, вовсе не потому, что им нечего надеть. Наученные тысячами своих предшественников, они твёрдо знают, что одежду их всё равно выкинут, когда взамен начнут выдавать военное обмундирование. Смысл одевать на себя хорошие вещи? Только семье в убыток!

Вместе с городскими призывниками, примерно к этому же времени, с раннего утра, к КСП начинают подъезжать автобусы от райвоенкоматов всего края. Напялив старые дедовы лапсердаки, и старые пальто, закинув в сидора незаметно от матерей по блоку "Космоса" и паре бутылок вина, сначала в райвоенкомат, а потом на сборный пункт в автобусе вместе с группой призывников прибыли Федюня и Борисыч.

Наученные опытным Доллaром, они вовремя переложили бутылки из сумки в специально сшитые в лапсердаках длинные карманы. И не прогадали. В райвоенкомате перво – наперво, их завели, всех построили в шеренгу, заставили поднять перед собой на вытянутых руках сумки, чемоданы или рюкзаки и разжать пальцы.

Если молодой глупый дурачок держал бутылки со спиртным в своих вещах, то они, ясное дело, разлетались вдребезги, для чего эта процедура и проводилась. Но в основном подобрался народ ушлый, у каждого были свои добрые советчики, которые делились опытом накануне, и поэтому призывников на такой дешевый приём купить было трудно.

Работники краевого сборного пункта обыском личных вещей утруждать себя тоже не хотели. А так как армия вообще не гибкая система, то процедура повторилась и здесь точь – в – точь с подниманием и резким разжиманием пальцев. Те глупцы, которые решили, что после райвоенкомата уже всё позади, и переложили спиртное в сумари, всё – таки пострадали. Рано расслабились, салаги, поэтому бутылки свои всё – таки расхренячили.

Когда идёт получение военных билетов, и после этого дают три минуты на прощание с родными и близкими, вот только тогда весь спиртной запас в сумки и загружается! Но многие знали, что к чему и свои запасы сохранить сумели.

Федюня и Борисыч прошли со всеми вместе во внутренний двор КСП. Они увидели, что по периметру высоченного забора обустроены навесы, под которыми установлены длинные скамьи. На них уже расположился сидящий, лежащий, едящий, курящий, спящий, лялякающий и ещё чего много делающий пёстрый состав призывников. Свободного места было ещё предостаточно, и Федюня с Борисычем, сориентировавшись по солнышку, заняли такие места, где их не сварило бы в обеденное время. Навес навесом, а опыт опытом! Не спеша, степенно сели, посидели. Есть не хочется, делать нечего. К ним постепенно подтянулись сельские ребята, что ехали с ними в автобусе. Стали болтать, и вот, уже кто – то начал "накрывать" общий стол, – на аккуратно разложенной газетке – скатёрке раскладывали домашнюю снедь, заботливо завёрнутую матерями и бабушками. Чего тут только не было! Отборная вкуснятина домашней еды в основном состояла из котлет и курочки, из варёных яиц и сала. Колбасы можно было увидеть невообразимое количество сортов, и уже подвяли нарезанные ломтики сыра. Лук перьевой и лук репчатый, чесночные зубки, ломти самого разнообразного хлебца. Самые всевозможные по форме, размерам и начинке домашние пирожки. Шустрые нетерпеливцы втихаря разливали по стаканам-кружкам-чашкам водку, или винцо. Зорко поглядывая по сторонам, прикрывая друг друга, выпивали, отрывали ногу курицы, очищали от скорлупы варёные куриные яйца и макали их в открытую спичечную коробку с насыпанной туда вместо спичек солью, отхватывали ломоть сала и начинали подкрепляться.

Появился такой удивительный дух единства и братства, такое прекрасное настроение и состояние души, подогретое алкоголем и вкусной едой, что возник риск и великий соблазн "нажраться в лохмотья". Но от этого соблазна удерживала необходимость внимательно слушать объявления по громкоговорящей связи, которые передавали каждые пятнадцать – двадцать минут. Хриплый мужской голос называл номер команды и читал списки, вызывая по фамилиям тех, кто попал в эту команду.

Поэтому Федюня с Борисычем выпили по стаканчику слабого домашнего винца и больше не стали. Уплетая копчёную курочку, они внимательно слушали объявления, помня поучения дяди Вити. Если пропустишь раз, тебя назовут попозже и во второй и в третий. Но могут и забыть, отложив личное дело "на потом". Тут же им рассказали об одном призывнике, который вот так вот сидел на КСП две недели, а когда все переполошились и начали его искать, оказалось, что он почти ничего не слышит, и ему объявления по громкоговорящей связи "по Петру". Его таки забрали служить в непрестижный стройбат.

Когда солнце покатилось к закату, на вечер, многие уже спали, напившись допьяна под навесами на лавочках. В одном из углов двора возникла пьяная разборка и потасовка, Федюня с Борисычем скучали и говорили о доме.

Дядя Витя рассказывал, как и где они будут спать, поэтому друзья не удивились, когда в двадцать один ноль ноль всех заставили перейти из двора в кирпичное двухэтажное здание КСП. – Федюнь, Доллaр рассказывал, что и на первом и на втором этаже одинаково. Чего нам переться на второй? Останемся здесь? – предложил Борисыч.

Они увидели огромные кубрики с трёхъярусными кроватями, с основой как у обычных металлических кроватей, только вместо панцыря-сетки были положены плотно подогнанные доски. Ни матрасов, ни подушек. И Федюня с Борисычем позже поняли почему. С гвалтом, с гомоном, молодой народ рассыпался по кубрику, занимая места на кроватях. Им было всё равно на чём спать. Молодые, да выпившие, перед сном они развлекались, как могли.

Зашёл какой то офицер:

– Отбой!

Со всех нар посыпалось:

– Да иди ты на ...!

– Кто сказал?

– А тебе оно надо?

– Ну, заразы, завтра конец вам!

– Да иди ты на ...!

– Кто сказал?

Перебранка утомляет обе стороны. Офицер плюёт, понимая, что в таком бедламе он не найдёт обидчиков, выключает свет и уходит. Свет немедленно включается, и снова вынужденно приходит офицер.

– Отбой!

– Да иди ты на ...!

– Кто сказал?

– А тебе оно надо?

– Ну, заразы, конец вам!

– Да иди ты на ...!

– Кто сказал?

И такую процедуру Федюня с Борисычем наблюдали раза три. Потом офицеру всё это до смерти надоело. Он вспомнил о том, что, у дежурных, которые хорошо пограбили призывников, и жратва есть, и выпивона море, и ушёл.

Много чего насмотрелись Федюня с Борисычем.

Видели, как некоторые городские исхитрились сбежать с КСП уже на вторую ночь, ночевали у подруг или дома, но, правда, в шесть утра, как ни в чём ни бывало, уже были под навесами, на лавочках вместе со всеми.

Сельских парней смутила такая вольница, да им и некуда было сбегать на ночь в город.

Утром наступила очередь офицеров отыграться за ночные обиды.

По команде "подъём" все должны были вылетать на улицу. Те трое, кто задержались и выходили последними, попали в лапы к офицерам, и занялись уборкой помещений, в которых призывники за ночь оставили и объедки, и блевотину, и ...другой большой беспорядок, хотя на улице и был туалет, очков на десять.

Очков в туалете десять, а призывников не меньше двухсот. Федюню с непривычного режима жизни крепко подпёрла большая нужда. Но ему уже рассказали ребята, что как только ты присядешь справить нужду, тут же какой нибудь прапорщик подойдёт к двери и заорёт: "всем покинуть помещение, последние двое – убирают сортир". И что же было делать бедному Федюне, когда так и произошло, а у него процесс был в самом разгаре? Чо, выбегать не прекращая процесса? Досидел спокойно, докурил, подтёрся, оделся и пошёл на выход. А на выходе его встретил торжествующий прапор, и с ним рядом такой же, как и Федюня, бедолага в ожидании помощника.

У Федюни хватило ума спокойно выйти и идти мимо, чтобы прапорщик схватил его за плечо, и поинтересовался, "а куда, собссно, он направляется".

Тут главное не нервничать и не "качать права". Федюня, мысленно возблагодарив Небо и Доллaра ответил, что идёт за вёдрами и мётлами. Просиявший "прапор" кивнул головой:

– Ага, молодец, давай, тока побыстрее!

Ща-а-а-с! Федюня пошёл, вымыл руки после туалета, подсел к Борисычу под навес и начал завтракать.

Надежды прапорщика на помощь понятливого послушного Федюни зиждились на песке. Кроме того, он не запомнил в лицо такого дерзкого призывника, потому что они все были на одно лицо. Что же, прапор посуетился, посуетился, разыскивая "штрафника", пару раз проходил мимо друзей, а пока он ходил и искал Федюню, хватило ума смыться у того, кого "прапор" поймал первым. Так что для уборки туалета пришлось устраивать новую облаву.

Тем временем понемногу стало известно, что идёт формирование целого эшелона в Прибалтику. Эшелон – это много, а мест оказалось мало. Кроме того, на КСП начали подвозить "азиатские" группы из республик Кавказа и Закавказья. Лежачих мест стало не хватать. Под навесами ночевать в ноябре, – можно и дуба врезать. Работники КСП сделали попытку разместить всех на нарах по кубрикам, по два человека на нары...

Доброго согласия не получилось, и вместо размещения началось крупное побоище. Драка была славная! Все били всех, и офицеров, и друг друга!

Побоище прекратить удалось, но напряжение между группами осталось.

Днём под навесом появлялись "покупатели", – офицеры, которые отбирали для своих частей будущих солдат.

Ознакомившись с личными делами, они выходили посмотреть на самих фигурантов. Федюня и Борисыч, по Доллaровой науке не ждали, пока их "подберёт" кто попало, и успели походить и поклянчить за "погранцами", за "морпехами", за "десантурой", за "танкистами". Но поняли, что из клянчащих как правило, не брали никого.

Обычно офицеры подходили, спрашивали фамилию, имя, отчество, заглядывали в свои записи и говорили, чтобы с вещами шёл за ними. Всё!

Так Федюня с Борисычем просидели на КСП почти трое суток.

На плац вышел пьяный в дрободан прапорщик в десантной форме, выкрикнул:

– А ну, кто, хочет в десантуру?

К нему ринулся весь состав призывников, и Борисыч с трудом удержал рвущегося в "десантуру" Федюню.

– Что – то тут не так. Обожди. В десанты так не набирают.

Пьяный прапорщик отобрал себе десятка три человек, скомандовал, чтобы захватили шмотки, взял в штабе документы. Пацаны подождали, пока моментально протрезвевший "прапорщик" переоденется в свою форму капитана с бульдозерами на петлицах, и поехали с ним в ...стройбат.

А на плацу тем временем морские офицеры отбирали себе кандидатов в подводный флот. Они проявили морскую сообразительность, и, прибили перекладину у выхода из помещения на высоте один метр семьдесят шесть сантиметров. Выбегающие призывники стукались головами о перекладину и матерились, а флотские набирали себе призывников из тех, кто не пригибаясь проходил под рейкой. Так и набрали свою команду.

Как знать, куда попали бы служить Федюня и Борисыч, если бы вечером не случилась очередная серьёзная драка с кавказцами, в которой на Борисыча кинулся с визгом один из них, выставив перед собою длинный нож.

Федюня успел извернуться и стопой плашмя ударить в лицо нападающего. Это остановило его, но не отрезвило. Кинувшись теперь уже на Федюню, он получил в пах ужасный удар носком сапога от Борисыча.

Наутро пришёл офицер, который сказал, что Федюня и Борисыч виноваты в том, что у кавказца пах пробит, и что эти сведения подтвердили несколько призывников.

Друзья не стали отнекиваться, признали, что так и было, и их "от греха" отправили в тот же день с командой Љ 30, которую "купил" майор Найденко из учебной бригады расположенной в Прибалтике.

Глава 8

– Уха готова, – Борисыч зачерпнул ложкой из котелка, – М-м-м-м! Удалась ушица!

Он осторожно, чтобы не обжечься снял котелок с огня и поставил на специально приготовленное на кошме место.

– Подсаживайтесь, рубайте!

Хлебали деревянными ложками, посмеивались от удовольствия.

Всё же никогда не будет такой вкусной рыба, полежавшая в магазине. И даже привезённая домой с рыбалки уха будет совсем другой, не такой, как приготовил нам Борисыч из пойманной, и тут же, через несколько минут кинутой в кипяток рыбы.

То ли секрет кроется в свежем воздухе, то ли в дымке костра, то ли в воде, которая набирается не из бездушной водопроводной трубы, а прямо из речки. А может быть очарование еды спрятано глубже и приходит к нам откуда – то из древних-древних времён, когда вот так, – тесной группкой сидели люди у огня и все вместе ели? Кто знает!

Мы дули на горячую юшку, прихлёбывали. От избытка чувств крякали, мотали головами, приговаривали что – то вроде:

– Ну, я вам доложу, братцы, вкуснятина!

– Язык проглотишь!

– Ай, маладца, Борисыч, ну угодил!

Когда прихлёбывание стало не таким дружным, Федюня наполнил стаканы, предложил выпить за армейскую дружбу:

– Служат по – разному, каждому выпало своё, а мне уж как повезло – с Борисычем служили вместе!

Выпили за армейскую дружбу.

– Да, призыв дело не простое. Это, как для женщины первая брачная ночь, – прожевав закуску, попытался философствовать я.

– Не-е-е-е, – замахали на меня руками мужики, – Если уж сравнивать с первой брачной ночью, так это – не призыв, – присяга. А всё, что до присяги, – это только подготовка.

– А помнишь, Федюня, как в учебке плац ломом подметали? Как колючку на столбах развешивали?

– Расскажи, Борисыч, – просил Федюня. И мы, притихнув слушали новый рассказ.

Присяга

Прибалтика встретила новобранцев сыростью, холодом, и придирчивостью старшего сержанта латыша Вилли Спрутзана.

Ротное помещение учебки похоже на букву Т, нижняя палка – это длинный коридор, по левой стороне которого находилось шесть дверей, одна из которых вела в маленький спортзал со всяческим спортивным железом. Дальше шли взводные кубрики на сорок человек, плюс один сержант. Для него была поставлена койка обыкновенная, одноярусная. Между первыми двумя кубриками – ленинская комната, которая в те годы предлагалась личному составу вместо церкви, и в которой был установлен телевизор. Почти в конце коридора по правую руку – туалет, размером с кубрик и рассчитанный на двадцать "посадочных мест", каждое из которых по уставным правилам называлось "очко". За ним умывальник, в котором холодная вода шла из обоих кранов, что само по себе было загадкой, ведь горячая вода была везде, кроме помещения рот. Что же, солдат должен стойко переносить все невзгоды и лишения воинской службы, как сказано в уставе. В верхней перекладине буквы "Т", при входе в роту, слева сержантская каптёрка, дальше кабинет командира роты, в торце коридорчика – канцелярия, где обычно сидят взводные и либо ругают солдат, либо "наставляют" рога на лоб неразумным пудовыми кулаками, либо пьют... По правую руку – бойлерная, где сушатся одежда и обувь, склад, где хранится поношенная одежда и обувь – "подменка", оружейная комната, вся в решётках и с замками, и бытовая комната, где солдату положено бриться, стричься, гладиться и приводить себя в положенный, соответствующий уставному вид. А уставной вид включает в себя столько требований!

Поэтому в первый же вечер всем новобранцам выдали погоны, петлички, шевроны, всё то, что положено пришить на "хэбэшку", "парадку", шинель и бушлат. Кошмар! Пацанам, для которых игла и нитка инструменты чужие, незнакомые и непослушные, нужно было всё выданное пришить и укрепить. Да не просто так, а ровненько, на свои места, именно на том расстоянии, которое указано на наглядных табличках, ну, там, от плеча столько – то сантиметров до верхнего края шеврона на правом рукаве и прочая и прочая. Ё! Ничего не получается! Какое там "ровненько"! Сколько раз перешивали, с ума сойти! У всех пальцы иголками исковерканы. Борисыча куда то забрали, а Федюня сидел на табурете, притулившись прямо возле входа в роту, поджидал друга, мучался с подшивкой, накалывал пальцы, шипел, матерился и тоскливо поглядывал на остальных.

Неожиданно в роту, зашёл заместитель командира Федюниного взвода, сержант Спрутзан, взял у Федюни из рук хэбэшку и начал показывать, как правильно пришивать погоны... С ума сойти! На Федюниной гимнастёрочке! Белыми ручками! Оп – па!

Спрутзан пришил один погончик, сказал громко:

– Фсем телать, штопы пыло такк! – и пошёл по своим делам, с чувством выполненного долга перед молодыми солдатами.

Повеселевший оттого, что работы стало меньше, Федюня, только опустился на табуретку, собираясь пришивать второй погон, как тут появился командир взвода лейтенант Жук. Он выхватил Федюнину хэбэшку и, любуясь собой, показывая видом: "учись, молодой!", лихо пришил второй погон.

Остальные всё ещё мучались со своими гимнастёрками, а Федюня в прекрасном настроении взял в руки свой парадный китель...

В общем, все офицеры, которые решили в этот день зайти посмотреть на "молодняк", подбодрить, поддержать, подсказать, выхватывали у Федюни очередную вещь из его солдатского гардероба и, высовывая от усердия язык, пришивали: кто погоны, кто петлицы. Комбат, майор Болгак, пришил ему и погоны, и шеврон и петлички на парадку, видимо получая приятные воспоминания о том, как был новобранцем, и сам впервые делал подшивку себе. Поклон! Качественно были пришиты! Кстати, так до дембеля, Федюня их и не трогал. Замполит ротный, пришил правый, а замкомандира батальона левый погоны на шинели. Бушлат Федюне обработал полностью командир его роты, да ещё и на спор с командиром другой роты, кто быстрее пришьёт на бушлат и погоны, и петлицы, так что повезло ещё и подоспевшему, присевшему рядом с Федюней, Борисычу.

Совсем развеселившийся, довольный Федюня, сидел и размышлял о том, как удачно получилось, что кроме командира части и штабных офицеров уже все его отметили своим высоким вниманием. Но ведь ещё подворотничок! И он взял в руки гимнастёрку, начав прилаживать к ней полоску двойного прошитого белого материала. Федюня так распадлючился вниманием командного состава, что даже подосадовал, что подворотничок придётся пришивать самому! Но чудеса продолжались.

Дверь стремительно распахнулась настежь, чуть не пришибив зазевавшегося Борисыча.

В роту залетел начальник физо учебки. Крепенький капитан Капустин с румянцем во всё лицо, с железными зубьями, и улыбочкой, как у акулы, с совершенно закономерным дебильным хохотом, шуточками, подколами, выхватил у Федюни хэбэшку и пришил подворотничок. Федюня, обалдевший от такого счастья, долго в душе аплодировал всем, принявшим участие в его подшивке. "Управившись", он отпросился у сержанта Спрутзана в чайную. Сержант долго, не веря своим глазам, проверял подшивку, но придраться к работе профессионалов не смог.

Не торопясь, Федюня попил крепкого душистого, хорошо заваренного чайку с кренделями, покурил на свежем воздухе и вернулся в роту, в которой мучения с подшивкой продолжались ещё до самого отбоя.

Понятно, что после таких непривычных трудов и возни с толстой шинельной тканью, все спали, как убитые, и первая ночь в учебке пролетела стремительно.

Бог создал ночь и тишину, а чёрт – подъём и старшину.

Ещё поспать бы! Ещё чуть – чуть! Минуточку!

Э-э-э-э! Это тебе не сладкие пирожки у бабушки! Так вот, чтобы служба мёдом не казалась, после первой ночи в учебке – подъём за сорок пять секунд.

– Па-а-а-а-дъём! Отставить! Да-а-а-а полный ... беспорядок! Раз пятнадцать, наверное повторили "взлёт – посадку", "подъём – отбой". Портянки умели наматывать единицы. Сельским, Федюне и Борисычу, дело было знакомо и привычно. Кирзовые сапоги и портяночки? Плёвое дело. Куда труднее городским. Казалось бы, всего и делов – поставить, к примеру, правую ногу на расстеленную портянку так, чтобы от стопы до правого края тряпки было ровно столько места, чтобы этим кончиком обернуть плотно-плотно один раз стопу и подсунуть оставшийся уголочек под саму стопу. Потом так же туго обернуть длинной частью, но так, чтобы пальцы оказались обёрнутыми тоже, потом обмотать щиколотку, и небольшой уголок засунуть в эту же тугую забинтовку на икре сверху, чтобы при беге, ходьбе и прыжках, портяночка не разматывалась. Красотища! Если всё правильно сделано, то нога сама впархивает в сапог. Имея опыт, можно развить первую космическую скорость наматывания, и можно было целый день ходить, не перематываясь.

А у городских откуда же такой опыт? Поэтому – "Подъём-отбой-подъём-отбой".

Да-а-а. Опыт пришёл позже ко всем, но в первые дни были сплошные клоунады.

Вот, например, Борисыч спал на нижнем ярусе. По команде "Подъём!", положено дождаться, когда со второго яруса спрыгнет боец, только потом вскакивать и начинать лихорадочно одеваться в таком порядке: сначала галифе, потом портянки, нырок ногами в сапоги, напялить гимнастёрку, на бегу застегнуть ширинку, (проклятые пуговицы!). Тренчик затянуть, такой брезентовый узкий брючный ремешок, застегнуть гимнастёрку, потом надеть ремень с бляхой, и уже в строю загнать под ремнём все складки на спину. Вроде бы просто, да?

Так вот, Борисыч спавший на нижнем ярусе, при команде "подъём", всё позабыв, вскочил спросонья. Тут же, сверху, уверенный в правильных действиях товарища, сверзился со своего второго яруса маленького роста калмычонок Микитов и, как в седло, сел на шею Борисычу. Тот, конечно, от неожиданности и тяжести "седока", упал, ударив своим лбом в спину стоящего рядом Федюню. Общий шум, гвалт, неразбериха, стуки, "ржание". Понятное дело: "отставить!" "отбой – подъём – отбой – подъём"! Когда хоть как – то научились подниматься, начались "грехи" другого рода.

Подъём! Калмычонок Микитов летит сверху вниз, быстро начинает одеваться. Раз – два, и уже портянки намотал! Три-четыре, уже и ноги в сапогах. И побежал на построение. Шустро так!

Когда одевающийся вслед за ним Борисыч увидел, что ему оставил Микитов!!!

Понятно, что в сапоги Борисыча сорок пятого размера, калмычонок просто "влетел". Ясное дело, что в богатырский Борисычев пятьдесят восьмой, он "вошёл", как по маслу. А Борисычу – то теперь что делать?

Борисыч припоздал на построение и все просто "легли" со смеху, когда увидели, как он "шкандыбает" в сапожках тридцать девятого размера и форме – маломерке.

Но когда до всех дошло, в чём дело и они догадались посмотреть на Микитова...

"Умирали" все со смеху, как чумные. Микитов обувался не глядя, и получилось, что сапоги он перепутал. Правый он надел на левую ногу и наоборот. И вот, стоит этот "пингвин", ростом метр семьдесят, в сползающей с него хэбэшке Борисыча пятьдесят восьмого размера, в галифе, свисающих на сапоги, как шаровары у запорожского казака, и с носками сапог, загнутых невероятными изгибами в разные стороны. Цирк! Картинка маслом!

Хохотали так, что у всех не осталось сил и не было в тот день тренировок отбой-подъём!

Потянулся бесконечный месяц курса молодого бойца. Новобранцы постепенно смывали с себя гражданскую пыль, учились подметать ломом и мыться полутора литрами холодной воды на двоих. Изучались уставы, было много строевой подготовки, заучивание наизусть текста присяги, стрельба из автоматов на стрельбище.

"Ломом подметать плац", это изощрённое изобретение армейских умов. Перевести его на понятный для гражданских людей язык, означает примерно вот что: – А где я тебе, салабон, сейчас найду древко для метлы? Вот тебе веник, иди и привяжи его хоть к лому, но чтобы плац был подметён!!!

В учебке в первую очередь человека нужно утомить работой, бестолковщиной, нарядами, учёбой, лишь бы у него не было времени, желания и сил вспоминать о доме, о девчонках, о жратве, и многих других прелестях гражданской жизни. Поэтому сержант Спрутзан говорил честно:

– Мне не нушшна фаша рапотта! Мне нушшно, штопы фы устали!

Поэтому любой солдат должен быть всегда занят по горло.

По территории части он перемещается только бегом либо строевым шагом, если офицер идёт ему навстречу. В чайную или в госпиталь, только строем. Даже если вас всего двое, – всё равно строем, с сопровождающим из командиров отделения. Если в госпиталь, то при себе должна быть книга с записью о больных, заверенная подписью начштаба и печатью части!

Придумывались всякие приёмы для достижения "надлежащей" усталости солдат. После первого наряда по столовой все занятые в наряде пребывали в состоянии полной прострации. Всё оттого, что полторы тонны картофеля нужно было перечистить... умышленно не точеными столовыми ножами. Понятно, что чистили с двадцати одного часа одного дня, до пяти часов утра следующего. Дали поспать один час и объявили подъём!

Уборка снега по всей части. Взяли огромные скребки, сделанные из целых дверных полотен и вперёд! Требования простые: все снежные наносы должно быть сформированы в геометрические фигуры не выше полутора метров и с плоскостями под абсолютным углом в девяносто градусов. Прямые такие стеночки...

А весь лишний снег, не входящий в эти фигуры, надо деть куда угодно, хоть сожрать, но чтобы его не было! Поэтому солдаты начинали забрасывать снег как можно дальше, а ближе к плацу всё выравнивали. На плацу у командира части была трибуна, и с неё отлично просматривались все неровности и шершавости, за которые потом ругали и наказывали всех подряд ...

Матерясь и изнемогая, вместе со всеми и Федюня с Борисычем выполняли много разной ручной работы за это время. Грузили уголь из вагонов на станции в бортовой "Урал" и разгружали этот уголь у котельной. А потом таскали его же на носилках, обходя вокруг котельной, занося внутрь, оступаясь на ступеньках, ведущих вниз, хотя и было специальное устройство, в которое снаружи засыпался уголь, а внутри, в котельной, довольно было дёрнуть ручку, чтобы посыпался уголёк почти к самой печи.

Таким же нехитрым способом, вручную, разгружали – загружали огромные брёвна, привозили их, потом пилили, кололи на дрова, которыми топили печи на хоздворе, когда варили похлёбку для свиней.

Федюня и Борисыч, пыхтя и упираясь, натягивали колючую сталистую проволоку на столбы, на высоту два метра, с частотой через каждые десять сантиметров по всей длине столба.

– Слышь, Борисыч, а как же без кусачек, без плоскогубцев? Как же излишки проволоки обрезать?

– Всё вручную, лишнюю проволоку хоть зубами грызи, нету ничо. Будем перебивать камнем на камне...

Когда они обтягивали таким образом участок в один квадратный километр, их товарищи осколками битого оконного стекла обдирали от краски всю мебель в казарме, сделанную из дерева, тумбочки, табуретки, столы, оконные рамы, двери, а потом вскрывали лаком. Красиво!..

И никто из них не знал, что следующий призыв будет делать то же самое, только в обратном порядке. Снимать лак с мебели и красить краской, а "колючку" так же вручную снимать и скатывать в бухты, столбы выкапывать, а ямки от них закапывать.

Следующие же, понятно, лак – на мебель, "колючку" – на место.

Наступила "долгожданная" присяга. На присягу, как водится, приезжают родители тех, чей ореол обитания простирается в пределах области. И хотя цена билетов на самолёт была невелика, Федюня и Борисыч из такого далёка, как родная сторона, своих родителей не ждали.

Попадающим в список счастливчиков, была обещана полуторасуточная "увольняшка" и прочие блага. И вот "День "Ах"" и "Час "П"". Получив автоматы, солдаты высыпали на плац и кое – как сформировали ротные "коробки". Впереди – покрытые красным атласом столы с текстами присяги, отцы командиры, а поодаль – они, дорогие, ставшие такими далекими и такими любимыми родители и родственники. Сразу же послышались вопли радости от лицезрения своих чад: – Ой, смотри, какой Петя лысенький! Нет, ну посмотри, как Сашке форма идет! Мишенька, голубчик, исхудал то как!

Бумкнул барабан и что-то невнятно забубнил оркестр. Матери начали хвататься за сердце. Федюня и Борисыч, вытягивая шеи, как ни старались, так и не могли отыскать в толпе знакомые родные лица.

Да они и не знали, дошли ли их письма, хотя конечно, очень сильно надеялись на встречу.

Хорошего понемногу, торжественная часть окончилась. Новообращённые воины стали узаконенной собственностью армии на два года и потянулись в казарму сдавать оружие.

Родители неорганизованной толпой, и даже не в ногу пошли за ними, дабы в батальонной канцелярии предоставить документы на право взять напрокат солдата (одна шт.) сроком на сутки, и расписаться в книге выдачи. Сдав оружие, присягнувшие на верность Родине, в томительном ожидании маялись в расположении роты.

Дневальный вызывал по списку. Как сырая резина потянулось время! Прошло два часа, и из роты в сто человек в расположении осталась только с десяток несчастных, чьи родители по каким то причинам не смогли посетить своих отпрысков.

В их числе кручинились и Федюня с Борисычем.

Вот разошлись последние родители, взлётка опустела. Сержант Спрутзан, лучезарно оголяя клыки поинтересовался: "А какоко хрена, соппссно, фы ситите на сапрафленных койках? Фсяли пыстро по фенику – и фперет!"

И тут откуда-то из преисподней загрохотало: – Дежурный по роте на выход!

Приветливые небеса разверзлись, и архангел в лице сержанта Спрутзана почти миролюбиво "прошелестел": "Чернышефф, и Кострофф там пришли к фам....

Какова же была радость встречи, когда Борисыч увидел своего батяню, а Федюня и папу и маму ВМЕСТЕ! Кстати именно с той поры его родители по прошествии почти двенадцати лет "разведенки", второй раз зарегистрировали свои отношения, уехали в город, и так и живут, оставив Федюне дом в селе.

Глава 9

– Точно! Тогда мои старики опять сошлись и по сию пору вместе так и живут. Уже пенсионеры. Теперь, я думаю, расходиться не станут.

– А чего они с начала разбежались? – спросил я Федюню.

– Да видишь, мама училась в сельхозинституте и должна была по распределению отработать в селе, а отцу уже тогда предлагали хорошую должность в городе. Вот они и не смогли друг другу уступить. Отец настаивал, чтобы мама бросала институт, а она не захотела. В общем, не захотел батяня городской асфальт на крестьянскую грязь сменить.

– Да, – подхватил Борисыч, – считай, сельский житель, почти всю жизнь ходит в сапогах. Кому – то ничего, кому-то мучение. И с сапогами, как у нас в учебке, можно и намучиться, и нормально служить, и даже начальство проучить.

– Это как? – заинтересовался Сергей.

– А вот слушайте.

Сапоги

У каждого человека есть свои слабости и странности. Каждый имеет свой пунктик и «тараканов в голове». У Спрутзана был в голове «болт» – сапоги.

Своими требованиями к подошвам, внешнему виду голенищ, каблуков, он мог довести до умопомрачения любого. В тихом исступлении солдаты надраивали свои "кирзачи" в любую свободную минуту, лишь бы избежать замечания старшего сержанта. Продолжалось "подметание плаца ломом".

– "Лабус" чёртов!, – выходил из себя Федюня.

Шёл третий месяц, как Федюня и Борисыч проходили службу в "учебке".

Язык и ругательства запоминались в основном от сослуживцев – прибалтов, которые призывались в учебку на весь двухлетний срок службы и старались пристроиться в аэродромную обслугу, в подсобное хозяйство части, на кухню, на склад, где и подчёркивали своё превосходство над молодыми. От частого общения с ними, слова чужого языка начинали запоминаться. Правда, не самые лучшие. По поведению, по интонациям и по отдельным знакомым словам друзья уже могли отличить латышей от эстонцев, а эстонцев от литовцев, но обзывали их всех "лабусами", хотя "лабус ритас, лаб дзень и лаб вакар", то есть "доброе утро, добрый день и добрый вечер", говорили друг другу латыши.

Впрочем, все прибалты смешно, но неплохо разговаривали по – русски и, совсем без акцента, изобретательно матерились. Ну, "лабусы", в общем.

Федюня и Борисыч служили старательно, но не выслуживались. На учёбе, на стрельбах, на плацу осваивали нехитрую солдатскую науку.

Конечно, оба скучали по родному тёплому дому, и тосковали в непривычных условиях, но успели прекрасно проявить себя на стрельбах и, не имея взысканий, даже получили неслыханное поощрение – увольнительные.

Собираясь выйти в город, "нализывались" и начищались до одури, но не потому, что были уж такими чистюлями и аккуратистами, и не по доброй воле. Придирками и требовательностью к внешнему виду солдат замучил старший сержант Вилли Спрутзан, да так, что и увольнительная была уже в не радость, и выходить в город не хотелось. А он смеялся и "шуршал":

– Ниччифо, ниччифо, снакоммьтесь с Приппппалтикккой! Эстонские хозяйкки то Фойны перет своими ттомами троттуары с шампппунем мыли! У них пелые колготтки в национальный косттюм вхоттят! А фы хотитте своим немыттым фитом фесь короток распукккатть? Са сапокки я с фас осоппо спрашшифать путтту! Нато штопы пыло таккк! – и выставлял напоказ свои сапоги тонкой хорошей кожи, начищенные до блеска зеркала.

Ну ладно, старший сержант, сапоги не вопрос, можно и до блеска начистить! Но такая придирчивость, конечно, настроение испортила и заняла очень много времени, отпущенного для прогулки. Если бы не возможность посмотреть на местных жительниц в белых колготках, о которых сказал Спрутзан, если бы не желание поглядеть на улицы, которые намывали с шампунем до войны чистюли – эстонки, то можно было плюнуть и никуда не пойти. Все же глупо отказываться от увольнения, заработанного честным трудом, да и Спрутзан, хоть критически скривился, но выйти в город, наконец, разрешил.

– "Лабус" чёртов, – ругался Федюня, пройдя через контрольно – пропускной пункт части. – Пожрал почти всё время своими придирками. Куда теперь пойдём, что посмотреть успеем? "Тудырсас"!

"Тудырсас", то есть "грязнуля, неряха", было очень грубым латышским ругательством.

– Ладно, перестань, – попытался успокоить друга Борисыч. – Бог всё видит и Спрутзана накажет. Не ругайся.

Друзья посовещались, поразмышляли куда пойти и решили для начала купить "цивильных" сигарет в ближайшем магазинчике.

Облокотившаяся на прилавок толстая молодая эстонка с аккуратно уложенной на белокурой голове косой, сияя голубыми глазами, что-то оживлённо рассказывала своей подружке. Судя по отдельным словам чужой речи, кажется о свиньях. О! К свинине, в отличие от русских солдат, каждый добропорядочный прибалт испытывает особое почтение и всегда готов поговорить о ней, как англичанин о погоде. Как прекрасен утренний кусок душистого ржаного хлеба, который можно обмакнуть в горячее шипящее свиное сало и есть его, запивая горячим ароматным кофе! А знаменитый латышский копчёный бекон!? М-м-м-м!

В магазине, кроме этих двух девушек, никого больше не было, и Федюня с Борисычем благонравно "встали в очередь" за спиной подружки продавщицы.

Девицы, не моргнув, продолжали болтать, как если бы в магазин вошли не два плечистых советских солдата, а бесплотные прибалтийские призраки. Времени на знакомство с городком и так оставалось немного. Друзья, переступив с ноги на ногу, переглянулись, и Федюня робко заикнулся:

– Девушка, а можно пачечку ...

Не – а. Никакой реакции.

Борисыч озабоченно проговорил:

– Слышь, Федюня, она похоже по-русски ни бельмеса... Ты не помнишь, как по-ихнему будет "сигареты"?

В это время собеседницы нехотя закончили разговор и мило распрощались.

Продавщица покивала вслед подружке, выходящей из дверей и, наконец-то, перевела взгляд на солдат. Глаза её из весёлых и приветливых сразу же стали ледяными, бездушными и бесцветными.

– Ну, чего надо? – на чистом русском языке спросила она таким тоном, как если бы друзья попытались вломиться к ней в белоснежный дом с комьями грязи на сапогах.

– Да вот, пачеч...

Федюня не успел договорить, как продавщица выдернула из его рук мятую мелкую купюру и, швырнув на прилавок пачку просимых сигарет, сыпанула на них сверху горстку монет сдачи и отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена.

Солдаты выскочили из магазинчика, как ошпаренные кипятком.

– Ну и зараза! На хрен эту Прибалтику! Похоже, они все такие гады! Спрутзан, эта девчонка! Пошли в казарму! – прошипел задыхающийся от гнева Борисыч.

В казарму они не пошли. Когда давали увольнительную после присяги, походить по городу с родителями не получилось, а заработать вот эту, новую увольнительную, стоило таких трудов, что следующей скорее всего не будет.

Так что, всё таки сходили в местный цирк, поели мороженого и осмотрели небольшой уютный город, показавшийся им ужасно скучным. На этом их знакомство с неармейской Прибалтикой так неудачно начавшись и было окончено.

Обиженный Борисыч, конечно, погорячился, и прибалты были не "все гады". Как среди любого народа, было среди них достаточно дряни, но и нормальных, хороших ребят, было много. Например, с литовцем Юозасом Скарчунисом у Федюни и Борисыча даже сложились приятельские отношения. А чего? Такой же солдат, как и они, за одним столом, в бане, казарме и на учениях вместе. Не кривляется, не ломается, ничего из себя не корчит. Хороший парень! Тоже не взлюбил придирчивого латыша старшего сержанта Спрутзана и пытался хоть как-нибудь оказывать ему моральное сопротивление. Особенно, когда дело доходило до сапог.

Потекла дальше череда армейских будней, и Федюня, назначенный запевалой, вместе со всем строем направляясь на стрельбы, в такт шагам выводил:

– Учили нас ножи метать, без шума часовых снимать

И танки прожигать гранатомётом.

Мосты взрывать и пленных брать,

Друг другу спину прикрывать,

И дни, и ночи лазать по болотам.

Парашютные прыжки производятся только после принятия присяги. И в основном, потому что, подписываясь под присягой, ты расписываешься за то, что сам натворишь. Ну, ещё есть журнал по технике безопасности, в котором перед прыжками, тоже ставишь свою закорючку!

Прошла долгая подготовка и наступило время проведения первых парашютных прыжков. Вечером после отбоя Федюня и Борисыч, уже улегшись, перешёптывались:

– Чо, братка, боишься прыгать? – спрашивал Федюня Борисыча.

– Да, боязно, – не стал корчить из себя героя Борисыч. – Хрен его знает, что там наверху может произойти! Вон что рассказывают про динамический удар!

– А что?

– Ну, когда купол парашюта раскрывается, то при этом так дёргает, что можешь из штанов вылететь! Это и есть динамический удар. Оторвёт ещё что-нибудь, и будешь потом половым инвалидом... А если вообще купол не раскроется?

– Ага. И мне страшновато. А кто это тебе такие страсти порассказал?

– Юозас. Он до армейки в ДОСААФе сделал прыжков тридцать с парашютом.

Федюня свесился со второго яруса и посмотрел на соседнюю пустую койку.

– Не, это он подкалывает тебя. А сам-то он где?

– Сапоги надраивает, – уже сонно пробормотал Борисыч. – Его Спрутзан перед казармой отловил и начал придираться. Сказал, что не отстанет, пока сапоги не засияют. Юозас злой на него как собака! А вот он и сам.

В это время подошёл их огорченный товарищ, молча резко разделся и юркнул под одеяло.

Федюня тихонько посочувствовал:

– Что, достал тебя старший сержант?

Юозас яростно засопел и тихо, но внятно сказал:

– Ничего, я ему сделаю завтра хороооший аспирин! Он у меня пропотеет до самых своих сапог. Спите, завтра прыжки.

Усталых солдат уговаривать не пришлось, только Федюня, уже засыпая, удивлённо подумал, чем же сможет досадить простой солдат старшему сержанту?

Синоптики не ошиблись в благоприятном для прыжков прогнозе, наутро погода была изумительная. Построившись на лётном поле, группы под руководством инструкторов, надевали парашюты, проверяли карабины, подвязывали сапоги за "ушки" верёвочками к поясным ремням.

Провожали взглядом погружающихся в АН-2 товарищей, и следили взглядом за набором высоты, заходом самолёта на круг, и – раз, два – три – четыре... первые купола парашютов уже забелели в удивительно чистом тёмно-синем небе.

Отработали прыжки первые три группы, по команде подошли к самолёту очередники.

Перед посадкой в самолёт Юозас обернулся и покивал Федюне и Борисычу, как бы призывая их к вниманию. Друзья, ничего не подозревая, покивали ему в ответ.

– Наверное, какой-нибудь класс покажет, – предположил Федюня.

Мимо прошагал неторопливо старший сержант, поглядывая на готовящиеся к прыжку группы парашютистов, на взлетающий самолёт.

Рёв мотора перестал заглушать слова, инструктор продолжил проводить подготовку.

Когда самолёт набрал высоту и зашёл на круг, все взгляды обратились к нему в ожидании прыжка.

Отделились от самолёта чёрные "капли". Первый – пошёл, второй – пошёл, третий – пошёл, и вот, весь десяток куполов раскинулся "одуванчиками" в синеве Прибалтийского неба. Молодцы! И уж, было, каждый занялся своим делом, как послышался робкий голос одного из солдат:

– Ой, смотрите, что-то случилось!

Все взгляды, как по команде, направились на десяток парашютов в воздухе. Парашюты были в порядке, девять солдат были в порядке, а вот десятый...

Было такое ощущение, что десятый разваливается в воздухе на части. Во всяком случае, на фоне бездонной глубины синего неба было очень хорошо видно, как от него отделилось что-то крупное и, затрепыхавшись, полетело к земле. Тут же отделилось ещё что-то, покрупнее, а потом ещё и ещё.

– Динамическим ударом разорвало, – еле прошептал онемевшими от страха губами Борисыч.

Они стояли с Федюней, бессознательно сцепившись руками, как маленькие пацаны с ужасом наблюдали за полётом кусков от "разорванного" парашютиста.

Все заволновались, заговорили, поглядывая на белого, как стена Спрутзана, а тот, не говоря ни слова, сорвался с места, и побежал на поле к месту приземления солдат, опережая командира роты.

Куда баран, туда же и всё стадо. За ним побежали все, потому что "разваливающегося" парашютиста в небе видно было хорошо и зрелище это было, конечно, ужасным. Всем не терпелось узнать, что же такое случилось.

Когда бежали к месту приземления, то сначала услышали дикие вопли, а уж потом увидели красного от гнева старшего сержанта, который надрываясь, как сумасшедший, орал на спокойно подтягивающего к себе парашют за стропы Юозаса. И сам он, и его парашют были в полном порядке, за исключением того, что солдат стоял на земле... босиком.

Когда Спрутзан сделал паузу, чтобы набрать побольше воздуха в грудь, Юозас ему сказал абсолютно спокойно:

– Товарищ старший сержант! Я не виноват, что у меня верёвочки лопнули!

Тон голоса солдата был абсолютно невинным, как у новорожденного, и только в глазах сквозь ангельскую чистоту и непорочность проблескивал хохочущий прибалтийский чёрт.

Побагровевший Спрутзан поперхнулся воздухом от такой наглости, выдохнул только:

– Три нарята фне очерети...

Повернулся на месте и побежал к зданию ангара, за которым торчал небольшой сортир типа "скворечник".

– Та, постирает секотня свои штанишки наш чистюля Вилли, – передразнивая акцент старшего сержанта сказал кто-то.

Все захохотали с облегчением. Стало понятно, что во время прыжка в воздухе с ног Юозаса сначала слетел один сапог, потом на ветру трепыхалась, пока не развернулась и не слетела портянка, потом полетел вниз второй сапог, потом вторая портянка, которые и обеспечили такую жуть непонятному зрелищу.

А вот действительно лопнула верёвочка, которой положено было сапоги подвязывать за "ушки" к поясу, чтобы они не слетели, или Юозас специально отвязал её, для того чтобы попугать старшего сержанта, так и осталось тайной. Вид невинного босого Юозаса и гневного красного Спрутзана был таким смешным, что у Борисыча и Федюни, прошёл страх перед прыжками, и поднялось настроение.

Прекрасно в этот день "окрестившиеся", испытавшие полное счастье от первого удачного прыжка и обнявшие руками Прибалтийское небо, шагая вместе со строем на обед, солдаты выводили слова недавно выученной новой строевой песни:

– ...И динамический удар, и приземленье,

И снова небо голубое над тобой!

Юозас оттарабанил все три дня в столовой на чистке картошки и мытье посуды минута в минуту, но Спрутзан сверх меры к солдатским сапогам больше не придирался. В этот раз срок пребывания рядовых в учебке был сокращён. Когда наступил четвёртый месяц, солдаты погрузились в самолёты и, после длительного перелёта ступили сначала на Туркменскую землю, а через месяц оказались в Афганистане.

Глава 10

Федюня сходил к своему «рюкзачку», долго копался в нём, сопел. Поднёс к пеньку, который служил сегодня разделочным столом консервные банки с маслинами и, поддев крышки банок за специальные кольца открыл их. Немного отлил рассола на землю, чтобы не пролить его на кошму, и поднёс нам.

– Удобная штука – эти кольца на крышках! – одобрительно цокнул языком Федюня. – Консервный нож вечно девается куда – то, таскать его с собой неудобно, а жрать – то охота! Оно, конечно, можно и простым ножом банку вспороть, и штык – ножом, бывало, открывали. Но вот так вот, – с колечком, это ж – цивилизация!

– Это ты то штык – ножом консервы открывал? – насмешливо покосился на Федюню Борисыч. – Ага ж! Только при мне не рассказывай!

Штык-нож

Федюня в первый же год службы, подружился с автоматом, с фляжкой, с поясным ремнём, со всем, что положено солдату. Однако, как ни прилаживался к штык-ножу, дружбы не получалось. Причём на учениях, когда приходилось присоединять ножны к лезвию, резал проволоку, как и все остальные. Втыкал штык-нож в чучела, набитые соломой, – и ничего. Абсолютно всё было в порядке. Но вот когда...

Впрочем, по порядку.

Ещё в учебке, в Прибалтике, находился взвод в карауле. Федюне достался пост на учебном аэродроме, обнесённом колючей проволокой, с прожекторами по углам квадратной территории. Декабрь. Снегу намело полно. Вроде бы и мороз с ветром сырым, промозглым, а снег всё равно подтаивает. То сосулька звякнет, сорвавшаяся с крыла самолёта, то снег зашуршит и гулко рухнет с крыши мастерских. Федюня кутается в караульный тулуп до пят, тяжело ходит в валенках, натянутых прямо на сапоги. В общем-то, Федюне не страшно. Скучно только, развлечься нечем. Курить не хочется, да и по уставу нельзя. Ходил так Федюня, ходил, изредка вздрагивал от непонятных звуков. Прицеливался из автомата на воображаемого врага, резко высовывался из-за углов строений, перебегал от самолётов к вертолётам, представляя, как будет задерживать забравшегося на пост злодея с обязательным криком: "Стой, кто идёт!", досылом патрона в патронник и следующей командой: "Стой, стрелять буду!", затем выстрелом вверх, а потом всё как-то невнятно представлялось в сладкой мути. Понятное дело, что злодей взят в умелом бою, там – слава, может быть, награда и призовые десять суток отпуска домой. А там... Федюня аж зажмуривался от представленных удовольствий. Ясное дело, поход в клуб на танцы в парадной форме, с тускло мерцающей на груди наградой. Федюня её ещё не представлял, успокаивая себя, что потом разберётся, что за награду ему присвоили.

Яростный стук поезда, пробежавшего по недалёкому железнодорожному пути, помешал размышлениям. Федюня вновь заходил по надоевшему посту. Подошёл к огромному тополю и, прошептав: "Стой, кто идёт!", нанёс примкнутым к автомату штык-ножом удар в ствол. Штык покорно вошёл в древесину. Федюня потянул оружие на себя. Не-а... Штык сидел прочно. Федюня потянул ещё и ещё. Результат тот же. Тогда он принялся раскачивать автомат, потихоньку пытаясь высвободить лезвие. Еле слышное "кррак" судным колоколом раздалось в голове часового. Безобразный обломок ножа торчал из дерева, а над стволом автомата торчала такая же безобразная ручка.

Что уж тут рассказывать, как дальше было дело. На губе трое суток Федюня отбыл без поблажек и снисхождений.

Так и пошло.

Однажды, уже на другом посту, огороженном двойным рядом колючки, Федюня пострадал из-за комбата Халеева, вздумавшего проверить молодого бойца.

– Рядовой, – размышляя про себя, чего б такого сказануть, произнёс: майор, – даю вводную! Противник нападает вот из-за тех кустов, – уже уверенно Халеев ткнул пальцем на густой ольховник, росший неподалёку от входа на пост.

Федюня рухнул плашмя на землю, срывая предохранитель автомата и передёргивая затвор, лихо перекрутился через спину к опоре прожектора и, конечно же, ударил по ней штык-ножом, от которого немедленно отскочил обломок.

Ещё? Пожалуйста!

Кто стоял по молодости лет дневальным на тумбочке, знает, что хуже ничего нет. Все дрыхнут, только дежурный по роте сидит в канцелярии, позёвывая, читает книгу и курит. Федюне тоже хотелось курить, но долг обязывал стоять ещё полчаса. Это позже можно будет пару часов прикорнуть и опять на пост. В самом первом наряде по роте, стоя на тумбочке, Федюня, дождавшись отбоя, вынул штык-нож из чехла, покрутил его так и сяк, полюбовался матовой поверхностью металла, поелозил пальцем по тыльной стороне, где имелась насечка "для пилки дров", так её называл сержант взвода. Провёл ногтем по лезвию, убедился, что резать таким ножом практически ничего нельзя, вздохнул и сунул штык обратно в ножны.

Э-хе-хе-хе... Тягомотно! Все спят, а лучший друг Борисыч не спит. Он – дежурный по роте и, хотя находится в десяти шагах, поболтать с ним, стоя "на тумбочке", нельзя – устав! Федюня заинтересовался кольцом на ручке штык-ножа, погладил его гладкую поверхность, слегка источенную от времени. Чёрт его знает, зачем, но, Федюня помедлил и... засунул указательный палец в это кольцо. Палец вошёл запросто. Тааак... а назад? Не лезет назад... В суставе застревает. Федюня засопел, потянул сильнее, придерживая нож другой рукой. Никак!

– Борисыыыыч... Борисыыыч..., – потихоньку позвал Федюня, не смея отойти ни на шаг от боевого поста, вытягивая шею, пытаясь заглянуть за угол, откуда была видна открытая дверь канцелярии. Не удалось, и Федюня позвал громче:

– Борисыыыч....

Где-то на первом этаже казармы громыхнула дверь. Федюня от ужаса вспотел. А вдруг это дежурный по полку?

– Борисыыыч..., – уже почти в полный голос проскулил Федюня.

– Ну, чего тебе, – злобно зашипел появившийся, наконец-то, Борисыч, заспанно щурясь в полумрак коридора. – Чего орёшь?

Федюня ткнул левой рукой в капкан штык-ножа.

– Тут, понимаешь... Это... как его...

– Ах, ты, – Борисыч матюкнулся от неожиданности. – Ну, Федька, ну, гад! Ты специально?

Федюня только жмурился в ответ, что-то бормотал, жалко оправдываясь и дёргая рукой.

– Да погоди ты, – соображал Борисыч. – Не дёргайся! – успокаивал он, пытаясь круговыми движениями стянуть штык с заметно припухшего пальца Федюни.

– Вот же хрень какая! – Федюня осмелел. – Слышь, Борисыч, давай я слюной натру.

Федюня плюнул на палец, растёр слюну. Не-а, палец никак не хотел вылезать из тисков кольца. Наконец Борисыч сообразил, сбегал в кубрик, приволок кусок мыла. Федюня опять наплевал на палец, намылил погуще, и кольцо почти без усилий покинуло настрадавшееся место.

– Иди спи, – буркнул Борисыч. – Балбес!

За всей этой вознёй время пролетело незаметно. Федюня разбудил второго дневального и, не раздеваясь, лёг.

Уже утром, после подъёма, когда рота ушла на завтрак, Федюня стоял в очередную смену на тумбочке, предвкушая, как он вскинет руку к виску и заорёт хорошо поставленным голосом при появлении командира: "Рота, смирно! Дежурный по роте, на выход!". Федюня даже разволновался, представляя себе эту замечательную картину. Начал одёргивать китель, чтобы ни одна морщинка не выглядывала, поправил галстук, подровнял фуражку. Уже на втором этаже слышались чьи-то шаги. Федюня резко опустил руки вниз, принимая стойку "смирно", и палец сам влетел в растреклятое кольцо штык-ножа...

Командир роты был озадачен видом дневального, согнувшегося задом к двери, пыхтящего, бормочущего что-то невнятное, дёргающего локтями.

– Дневальный, – негромко окликнул капитан.

Федюня дёрнулся, повернувшись красным, потным лицом к командиру и, роняя фуражку, пролепетал ненужное:

– Рота, смирно! Дежурный, на выход. – Тщетно при этом дёргая правой рукой с намертво зажатым в кольце штык-ножа пальцем.

Эх, если бы только это. Ну, посмеялись в роте, позабавились над Федюней и забыли. Так нет же. Дальше было хуже.

Уже в Афгане Федюня сломал не меньше пяти штыков. Солдаты развлекались, играя в детскую игру "ножички", втыкая в песчано-пыльную мякоть земли штык-ножи то "с локотка", то "с плеча". Федюня вошёл в азарт, плюнул на зарок – не прикасаться к этой хрупкой вещи. Бросил штык "с пальчика" и попал в камень, предательски лежавший под тонким слоем грунта. Надо ли говорить, что штык-нож пришлось менять? В рейде все открывали консервы именно штык – ножом. И ничего. Стоило то же самое сделать Федюне – Борисыча рядом не оказалось, о результате нет смысла говорить!

Вот ведь какая война нешуточная разгорелась между неодушевлённым предметом и вполне даже сообразительным и хорошим солдатом! Поэтому Федюня таскал с собой маленький консервный ключ и перочинный нож. И штык-нож носил, как все. Положено по уставу, что тут поделаешь!

Случилось так, что на прочёсывании кишлака Федюня оторвался от своего напарника Борисыча, скользнувшего во дворик за высоким дувалом. Федюня видел, что Борисыч исчез, и двинулся вдоль глинобитной, покорёженной пулевыми отверстиями и выбоинами стены назад, чтобы в случае чего прикрыть друга. Борисыч уже смело топал по двору, давая тем самым понять, что здесь всё в порядке. Федюня выдохнул успокоенно, поправил ремень выставленного вперёд автомата и устало опёрся плечом о тёплую стену. Тут-то и навалился откуда-то сверху на него дух. Выбил из расслабленных рук оружие, зажал рот солдата горячей ладонью, а другой рукой схватил его за горло, пытаясь вырвать кадык. Федюня даже и не думал кричать, отдавая все силы тому, чтобы как-то вывернуться из жёсткого захвата, дать возможность воздуху прорваться в лёгкие. Он яростно вцепился в душившие пальцы, но не смог отлепить их от горла. Наконец, Федюня сообразил каким-то уголком подёрнутого туманом сознания и, с трудом разлепляя раздавленные в кашу губы, грызнул передними зубами мизинец напавшего. И тут ему не повезло. Как раз на мизинце духа красовался серебряный перстень с камнем. Зубы Федюни, ломаясь от силы челюстей, соскользнули с него и уже острыми обломками впились в палец.

Дух дёрнул рукой, но тут же сильнее сдавил ею шею шурави, помогая другой руке, уже давно душащей Федюню. Этих секунд солдату хватило, чтобы суметь перевалиться на бок и всадить в спину афганца непонятно как попавший в руку штык-нож. Душман завизжал, отталкивая от себя врага, который ещё и ещё раз воткнул штык в уже ослабленное тело духа. Федюня поднялся на колени, враг ещё был жив, изо рта его текла кровь со слюной. Он потянул руки к шурави, страшно блестя белками глаз. Федюня как-то равнодушно ткнул его в живот штыком несколько раз, не замечая бьющейся блестящей внутренности, пульсирующе выползающей из живота, распространяющей жуткое зловоние.

Подбежавший Борисыч оттащил друга за плечи от трупа.

– Федюня, Федюня, ты цел?! – Борисыч ощупывал окровавленного напарника.

– Ты глянь, Борисыч, – хрипло отплёвываясь кровью, бормотал потерянно Федюня. – Нож-то... не сломался... И засмеялся счастливо, кривя лицо болезненной гримасой.

Глава 11

Мы курили, стряхивали пепел и бросали окурки в пустую жестяную баночку из под маслин. Борисыч взял наполненную до половины банку, встал, взял её в руки, прошёл в дальнюю часть поляны и аккуратно высыпал мусор в специально подготовленную яму.

– Вот! Всю жизнь такой! – одобрительно кивнул в сторону Борисыча Федюня. – Это я разгундяй, а у Борисыча – всё должно быть в порядке. Он мусорить и сам не будет и никому не даст. Любит обустроиться надёжно, надолго. Почему ему и поручили в армии курилку построить. Эй, Борисыч! Помнишь какую курилку в Афгане построили?

– Помню. А вы знаете эту историю? – спросил у нас Борисыч.

Мы отрицательно замотали головами.

– Отличная идея, весь труд целой военной части, все псу под хвост вот из-за этого етитского мяса, – начал свою историю Борисыч, кивнув головой в сторону потупившегося Федюни.

Курилка

Командир полка давно ругался:

– Мать вашу, что за бардак! Куда ни глянь – везде окурки. Даже на взлётке, да что там, у самолётов и вертолётов курят! Старшина, в трёхдневный срок построить курилку!

Но назначенные трёхдневные сроки пролетали и проходили один за другим из месяца в месяц. Солдатам некогда, они загружены до предела. То предполётная подготовка, то послеполётная проверка, зарядка аккумуляторов, фотоустановок, пополнение боекомплектов, латание дыр в фюзеляжах бортов, выгрузка раненых. Да что, дел на войне мало что ли!

Полковник забывал об указаниях, сам участвовал в боевых вылетах. Проблем по горло: то молодой летун загарцует на "восьмёрке", на низких высотах бомбит духов – храбрость свою показывает, то "вертушку" подобьют – и надо поиск налаживать, то солдаты части подерутся с соседями – зенитчиками. Эх-хе-хе... Приходится смотреть сквозь пальцы на такую мелочь, как отсутствие курилки. Так шло бы и дальше до неизвестно какого долгого времени, но последней каплей в озере терпения полковника стал прапорщик Мерзликин из технической группы авиационного вооружения. "Намассандрившийся" с утра и блаженно курящий под солнышком прямо у топливозаправщика, из которого заливали керосин в вертолёт, Мерзликин получил по самое "не грусти", а на ближайшие неполётные, по случаю плохой погоды, дни всё таки была назначена стройка.

Вяло взялись солдаты за это дело, но по ходу работы разохотились, отошли от первоначальной, куцей идеи построить просто навес. Борисыч, собирающийся после дембеля поступать в строительный техникум, балдея от удовольствия, сделал чертежи и даже утвердил их у командира.

В три дня возвели храм для курения. Постепенно в строительство втянулся весь полк. Резали на куски старые вертолётные лопасти, аккуратно стыковали их. Доски от "нурсовских" ящиков и брусья от бомботары аккуратно распускали на скамейки и покатую крышу строения.

И в итоге курилочка получилась просто класс! Ммммм... загляденье!

И опять же – большая польза. Просто так шляться по части не дадут, но кто ж не знает, что если солдат в курилке сидит, значит, занят. В этот момент его ни змея не укусит, ни старшина на работы не дёрнет. Занят солдат! Положено по уставу курить в курилке, вот он сидит и курит, что приравнивается к естественным потребностям и уставом не запрещается.

– Ну, прямо не курилка, а дворец! – восхищался Федюня и для архитектурного завершения крыши самолично вскарабкался на самый верх и прикрепил в виде шпиля штырь приёмника воздушного давления от "МиГа-17".

Курилка тускло сияла под солнцем, давая благородные платиново-серебряные блики, и Федюня с позволения Главного Архитектора голубой краской провёл линии по рёбрам бывших лопастей, заканчивая строительный этап.

Отошли подальше, чтобы полюбоваться, закурили. Тут Борисыч вскрикнул:

– Мужики, так ведь курилка-то ещё не того... Тьфу, чёрт, а окурки куда бросать?!

Федюня метнулся к складу горюче-смазочных материалов, пообещал пару "банок" "кишмишевки" прапорщику Мерзликину, за что получил разрешение на бочку из-под мазута, повалил её и прикатил к месту строительства.

До вечера выжигали бочку. Командир ворчал, что по всей взлётке рассыпалась сажа, но ворчал добродушно и явно был доволен. Уже почти ночью Борисыч с Федюней аккуратно обрезали "болгаркой" верх обожжённой бочки и вставили её в заранее вырытую яму.

Часов в шесть утра почти весь полк уже был на оборудованном для курения месте. Кто захватил место на скамейках и, смакуя, курил уже по второй сигарете. Кто поместился в восьмигранник – быстро докуривал, бросал в бочку окурки, выбирался из тесноты, уступая место другим.

– Эх, далековато построили, надо было поближе к метеостанции, оттуда от всех служб быстрее дойти можно, – упиваясь славой, приговаривал Борисыч.

– Да ладно, там ещё одну построим, даже лучше, теперь опыт есть, – подольстил ему Федюня, тревожно прислушиваясь к возможным критическим высказываниям солдат.

Но все были довольны. Командир даже пообещал подумать о поощрении для строителей.

На взлётке в это время готовили к боевому применению вертолёты. Технари заныривали внутрь бортов, проверяли узлы и агрегаты, где-то уже начинали почихивать двигатели. Прапорщик Мерзликин, которого позвали убедиться в том, что в противообморозительной системе не оказалась спирта, сидел в кабине "Ми-8", куда Федюня, выполняя вчерашний договор подсунул "кишмишёвку". "Прапор" "лечился" ею, удивляясь и размышляя, а куда же делся спирт и прикидвал, стоит ли подать рапорт на начальника склада или лучше решить дело полюбовно. Вроде того, что взять посудину, налить в неё "массандры" и заправить систему, не забывая и себя. Эта идея понравилась, и успокоенный Мерзликин представил себя суровым боевым лётчиком, падающим с небес на немирный афганский кишлак. Сжимая рукоять управления, он загудел, задудел, изображая шум двигателя вертолёта, и... нажал на кнопку пуска реактивных снарядов, мгновенно трезвея от ужаса – предохранитель не был опущен...

Солдаты брели на завтрак, с неохотой покинув курилку, изредка оглядываясь на неё и размышляя о том, что после еды просто необходимо покурить.

Федюня развивал идеи по благоустройству территории, прилежащей к курилке, и убеждал Борисыча разработать проект озеленения "очага культуры", начав, конечно же, с рытья арыка, – "а то ничего не вырастет". Борисыч только хотел возразить другу, что курилку почти год собирались строить, а уж арык..., но не успел. С взлётки за спиной раздался этакий характерный звук: "Шшшшухххххх...".

От камуфлированной "вертушки" волнообразно летел снаряд, оставляя за собой белый след. Он влетел в курилку, разнеся её в клочья на безобразные, оплавленные куски дюраля.

Протрезвевший было, но тут же совершенно опьяневший от страха Мерзликин, выпав из кабины вертолёта, уже шёл к рассвирепевшему полковнику на подгибающихся "макаронных" ногах, шепча белыми губами оправдания.

* * *

Месяца через два, уже осенью, когда самолёт, доставлявший солдатское довольствие, был сбит на посадке, и табачный голод достиг предела, Федюня курил газетную самокрутку, зорко оглядывал территорию, в поисках окурка, и сказал Борисычу, занятому таким же делом:

– Хорошо хоть курилки нет, где бы мы курево добывали? Там же как: окурков в бочку набросали, и туда же наплевали, кто их потом курить-то будет?!

Борисыч посопел и вместо ответа дал Федюне крепкий подзатыльник. За что, спрашивается?

Глава 12

– Ну вот, правда, за что? – засмеялся Федюня, припомнив крепкий подзатыльник Борисыча. – Я ж как лучше хотел!

– Мог ты этому дураку Мерзликину тушенки пообещать? Или сгущёнки? Хрен с ним, нашли бы, перебились бы как-нибудь. Ладно, даже кишмишёвки, но отдал бы вечером, чтобы он где – нибудь за модулями или в ангаре нажрался бы! Так что не бухти, – правильно заработал по шее!

– Ладно, дело прошлое. Хотя, конечно, если бы курилка уцелела, то на проверке мы не планшеты бы рисовали, а стояли навытяжку и похвалы принимали.

– Ох, ты б лучше не вспоминал про те планшеты, – сморщился, как от зубной боли Борисыч.

– А что, что там такое было? – заинтересовались мы.

– Да вот, ожидали мы проверку и готовились к ней. Всё было бы хорошо, да... Ну, расскажу по порядку.

Проверка

Проверка.... Это слово повергло весь полк в бурную созидательно – хозяйственную деятельность. Забегали все, от командира полка до самого зачуханного солдата, вечно сопливого Алимки Теймуразова! Ещё бы, из самого ТуркВО понаедут генералы! Суровые и неприступные, они будут шерстить и строить, соваться всюду, порядок наводить и за непорядок «гривы сшибать» всем подряд! Так лучше же предусмотрительно прибрать, навести порядок, и приукрасить всё, что только можно!

Два дня "причёсывали" прилегающие к самой взлётной полосе пески. Этими же самыми пыльными песками засыпали остатки взорванной курилки. Под страхом "губы" вминали окурки в землю и затаптывали. Стало почище, поаккуратнее, надо признать! Мало этого было для приёма комиссии! Крайне мало. А чем-то надо отличиться, выделиться. Ну что тут покажешь?! Выгоревшие палатки, плац, в своё время укатанный минным тралом и залитый водой, после чего солнце спекло подготовленную поверхность до твёрдости бетона. Хороший способ, что-то вроде катка получается. Кое-где в Афгане так строили даже взлётки для самолётов! Правда, на этом плацу редко строили личный состав. Даже перед рейдами полк становился вдоль палаток.

Замполит Губарев маялся, места себе не находил. С кого будут спрашивать за политическую подготовку личного состава, как не с него? А блеснуть то нечем!

– Вот же, твою мать! – матерился майор, беспомощно размышляя, чем-таки удивить комиссию. Не, не варит голова. Чем ты их удивишь в пустыне? Не фонтан же для них построить! Он морщился от головной боли и уходил в столовую, где ему становилось легче при виде солдат, битым стеклом обдирающих до сахарного блеска столы и скамейки.

У входа в палатку пищеблока столкнулся с командиром. Полюбовались вместе заблиставшими предметами быта, покурили, поскребли в затылках. Замполит попросил совета.

– Слушай, Семёныч, – задумался полковник, – а ты бы какие-нибудь стенды сделал, что ли. Там для постройки ДОСов* фанера есть, возьми, сколько надо, и напишите что-нибудь такое, знаешь...

– Есть! – возликовал майор и заспешил к складам, сожалея на ходу, что не дошла до него такая простая мысль. Засохли мозги к чёртовой матери на этой войне!

Ну конечно, стенды! Наглядная агитация! Придумались майору какие-то яркие плакаты с лозунгами, выписками из уставов, суворовскими поучениями и маршрутом славного боевого пути полка. Правда, Губарева смущало, что до проверки оставалось всего три дня, а ещё даже фанера по размерам не была разрезана, но он себя подбадривал.

– Ничего, ничего, – не давал поглотить подступающей тоске радость находки, – Художников со всего полка соберу, сутками рисовать будут. Пусть в полку сидят, в рейд не пущу! – соображал майор. Он указал солдатам и начальнику склада, какие листы фанеры вытаскивать и как их резать. И стоял над душой у исполнителей, пока не убедился, что всё сделано правильно. Можно было начинать рисовать, но...

... Увы! Художников в полку не нашлось вообще никаких.... Маляры, плотники – это – пожалуйста! С нашим глубоким уважением! А вот рисовать некому! Отчаялся замполит, затосковал больше прежнего. Но времени терять не стал. Решил сам рисовать, копировать по квадратикам. Достал учебники "Два мира – две системы", "Боевая и политическая подготовка солдат" и прочие и стал расчерчивать понравившиеся рисунки....

Федюня с Борисычем получили задание подготовить к рисованию, – загрунтовать фанеру. В водоэмульсионную краску добавляли гуашь, тщательно размешивали и Федюня старательно покрывал равномерным слоем будущий шедевр армейского искусства. Потом, на подсохших листах, Борисыч расчерчивал простым карандашом увеличенные квадраты в тех местах, где замполит собирался живописать. Двое суток не покладая рук, с короткими перерывами на сон и еду, друзья набивали через целлулоидный трафарет тексты густой гуашью, вытирали и подкрашивали грунтовкой те места, где поролоновый тампон выходил за края трафарета, выверяли оттиснутое с оригиналом – чтобы, не дай бог, ошибки не случилось.

М-да-аа-аа.... Чудо, а не планшеты получились! Третьяковская галерея! Весь полк к ним как на экскурсию ходил, когда выставили их вдоль палаток на просушку. Замполит ликовал, а Федюня с Борисычем ревниво охраняли дело своих рук, никого не подпускали ближе чем на три метра, чтобы не запылили! А некоторые особо одарённые, дай волю, – ещё могут и руками залапать!

Губарев торжествовал, а довольный командир полка пообещал подумать об отпусках для "художников" и награде для замполита. Правда, после проверки и если она пройдёт нормально.

Чтобы драгоценные планшеты не пострадали от неизвестных опасностей, на ночь перед днём прилёта генералов, майор Губарев распорядился занести их в палатку, из которой выселили всю роту на улицу. Охранять драгоценную наглядную агитацию остались единственные люди, которым замполит мог их доверить – Федюня и Борисыч. Для этих доверенных лиц майор из своих запасов выделил пару банок тушёнки и вкусного итальянского томатного сока, перчёного и подсоленного, который можно было купить только в "Берёзке". Заслужили бойцы, что уж тут сказать!

На плацу солдаты красили нитрокраской рамы, чтобы раненько утречком выставить в них планшеты по всему периметру.

Борисыч улёгся на койку и задремал. Федюня сидел у буржуйки, таращился, вглядываясь в освещаемые бликами огня силуэты кривобоких солдат, косоватых самолётов и танков, изображённых неумелыми руками. Любовался! Думал даже, не податься ли после службы в художественное училище.

Захотелось есть, и Федюня представил, как в консервной баночке, положенной в угли, свинина доводится до кипения и прижаривается к стеночкам, создавая неповторимую аппетитную корочку. Потянулся, зевнул громко и забросил тушёнку в угли буржуйки. Представил себе, как они с Борисычем сейчас поедят. А с томатиком! Чудо!

Зашёл замполит, зачем-то в тридцатый раз пересчитал планшеты, сверился с планом, как их завтра крепить, угостил "родопиной" Федюню и оставил ещё одну сигарету для Борисыча. Полюбовался на планшеты, потёр ладонями уставшее лицо и ушёл. Федюня выкурил болгарскую сигарету до фильтра, поставил котелок с водой для чая на печку и пошёл будить Борисыча. Ужинать пора.

Борисыч никак не хотел просыпаться, бурчал что-то, отпихивал Федюню локтями, потом сел, не понимая, где он и что от него хотят.

А Федюня уже с кочергой в руках лез в буржуйку. С ужасом он увидел, что банки не по – доброму раздулись. Заторопился, подцепил железной загогулиной одну, вторую, и потянул к себе. Именно в это время и хлопнуло. Шпок!..Один раз. Шпок!..Второй.... Кусочки мяса, брызги жирного сока, завихрения пепла, выхлестнулись из печки и, ошпарив, обдали Федюню с головы до ног. Да и хрен бы с ним, с Федюней! Самая страшная беда случилась из-за того, что два верхних планшета из общего числа стопок попали как раз под поток фонтана горячей тушёнки.

– Ак..., – всхлипнул Борисыч и кинулся к планшетам. Федюня, совершенно обалдевший, стоял и смотрел на весь кошмар, который свершился по его вине. Трясущимися жирными руками, с которых стекала остывающая тушенка, он взял банку с томатным соком и потянул язычок крышки на себя. Банка выскользнула и упала, предательски окропив и без этого сильно пострадавшие планшеты.

Всю ночь Борисыч с Федюней трясущимися руками подкрашивали поплывшие буквы. Грунтовали пострадавшие места при свете той самой буржуйки. Но, ...увы! Жировые пятна выступали на "Боевом пути полка", а томатные капли никак не хотели закрашиваться, только чуть поблекли.

Ранним утром пришли солдаты, закрепили планшеты в рамах. Замполит только издалека видел, что все в порядке. Так и не успел поближе рассмотреть. Некогда было. Генералы прилетели в шесть утра, с явными признаками вчерашних посиделок в Кабуле на суровых, неприступных лицах.

Быстро прошли в штаб, потом в офицерскую столовую, а после нее, уже подобревшие, размягченные, не торопясь двинулись осматривать территорию полка.

Федюня с Борисычем, приседая, прятались за палатками, ожидали неминуемой жестокой расплаты за загубленные надежды замполита. Не находили себе места, всё ожидали грозного окрика. Полдня протомились в страхе. Курили бесконечно, не замечая крепости и вонючести "Гуцульских", мучались от жажды, но не смели покинуть своего укрытия. Однако все было тихо....

Бесконечно прятаться и трястись от страха нельзя. В конце концов, голод, жажда и остальные естественные потребности выгнали вандалов из укрытия. Ничего, всё спокойно...

В итоге всё обошлось. Отпуск, конечно, Федюня с Борисычем не получили, так же, впрочем, как и замполит свою награду, но не было и взыскания!

Уже через день после отъезда проверяющих, замполит рассказал, что главному из них особенно понравилась художественная находка, изображённая на планшете "Боевой путь полка". Он похвалил художника, который искусно отобразил в память о павших, подобие бурых пятен крови на камуфлированном фоне планшета!

*ДОСы – дословно: дом офицерского состава. На самом деле, в Афганистане строились такие дома-бараки, где жили офицеры. Сплошная фанера. Позже даже стали разделять на комнатушки той же самой фанерой, вонючей, от выступающего на жаре клея и ярко блестевшей.

Глава 13

Федюня встал, подошёл к костру, пошевелил угли.

– Ну, мужики, сейчас готовимся жарить шашлык. Хватит вам бездельничать. Берите вон оттуда, из-под куста, кастрюлю, а в багажнике – шампуры. Начинайте мясо нанизывать и подносите сюда. Шашлык по особому рецепту Борисыча. Это он меня в Афгане научил!

– В Афгане? – вытянулись у нас лица. – Это кто ж в Афгане так вас баловал – шашлычком? Чего-то вы, братаны, брешете.

– Да нет, правда-правда, – заступился за Федюню Борисыч. – Был у нас во время службы один эпизод.

Эпизод

Вообще-то, выносной пост первого эшелона, это удалённая граница охраны чего-либо, в данном случае – Кандагарского военного гарнизона.

В основные задачи входят наблюдение, передача данных в штаб бригады, полка, роты и ввязывание в бой, если этого не избежать, с посильным уничтожением противника, до тех пор, пока не подтянется помощь.

Если через первый эшелон враги так-таки прорвались, то их встретит второй выносной пост, посерьёзнее. На нём обычно находятся в капонирах танки, которые выполняют задачи артиллерии.

А третий эшелон, это уже непосредственное охранение складов, штабов, техники и всякого другого на территории части.

Федюне выпало дежурить на выносном посту номер пять на боевом охранении дороги от города Кандагар до Кандагарского военного гарнизона. Поганое место. Там по началу столько наших положили! Автобус с духами прорвался через тот пост к "Ариане" и очень большой беды наделал. Федюня с Борисычем в том бою не были, их посылали в командировку в Газни. Но они видели картину после боя, когда вернулись...

Неестественно громадные, как после авианалёта ямы, шлагбаум из трубы семидесятки, завязанный морским узлом, и всё в кровище... Федюня с Борисычем были там через два дня после боя, а кровь все ещё сгустками темнела на земле.

– Н-да, – вздохнул Федюня, припомнив, что увидел тогда на этом месте.

Сейчас-то тихо. Жаркая ночь, часа три-четыре, наверное. Луна, Млечный путь, предгорья и пустынная равнина. Воздух свеж, чист, что бывает редко, разве что когда потягивает ветерком с гор.

По внутренней радиосети группировки шелестит голос Федюни:

– "Стодевяностый" "Маку – пять". Оперативный дежурный, ответь выносному посту номер пять. Слышь, Борисыч! Эй! Какого хрена не отвечаешь, если слышишь?) "Стодевяностый" "Маку – пять"..." Да ты, етитский пистолет, спишь, что ль, собака злая? Вот так вот, вырежут всех на хрен и знать никто не будет.

– На приеме стодевяностый. Ты запарил! Разорался! Чо случилось, чо надо?

– Дистанция двести метров, ориентир кусты, четко слышу разговор. Как понял? Страшно мне тут. Страшно, и очень скучно. Мы тут устали и спать хотим.

– Не понял, "Мак-пять", не понял. Повтори! Вот же гады, анаши курнули! Какой на хрен разговор в три часа ночи в кустах? Духи крались бы, так не увидишь, не услышишь!

– Двести метров, ориентир – кусты. Слышу разговор. У тебя чо? Банан в ушах? Я тебе чётко говорю, базарит кто-то здесь! Ну, может и не базарит, но в кустах шумит.)

– "Мак – пять", чей разговор? Ну, точно курнули, собаки! Вот ты Федюня, получишь у меня, обожди! Я тебе сделаю, зараза, "Мак – пять"!

– Не могу разобрать, стодевяностый, не могу разобрать". Ну, ты спросил! Ха! Чей разговор! Счас вот, всё брошу, сбегаю, узнаю, чей именно и тебе прибегу лично доложу!

В эфире слышен скрежет извилин оперативного дежурного Борисыча. С одной стороны Федька явно "гонит": "Слышу разговор за двести метров".

Крутой парень! За двести метров в пустыне услышать "чей – то разговор"... Ага! Это надо, не скрываясь, полуглухим собеседникам в три часа ночи стоять посреди пустыни и орать друг другу во всю глотку. С другой стороны – ну его на хрен, лучше перестраховаться. По сводке у соседей блок вырезали, а "Мак – четыре" и "Мак – пять" как раз на их направлении. Может и правда "духи" оборзели? Решение принято.

– "Мак – пять", "Мак – пять" "стодевяностому..." Федюня, ты там еще жив, братуха?)

– На приеме "Мак-пять", на приеме". Та, если честно, чо мне сделается?

– "Мак – пять", поставь свечку и вскопай. Как понял? Пусти, братан, осветительную ракету и шмальни из миномёта на всякий случай.

– Понял, стодевяностый. Ну, вот, давно бы так! Счас поразвлечёмся!

Осветительная ракета: "ПУХ! Пш-ш-ш-ш-ш..." Миномёт: "Бум-Бум-Бум!" Вроде, недолет. Поправка. "Бум-Бум-Бум! Бум-Бум-Бум!" О! Вроде, туда, куда надо.

Утром инженерная разведка, выдвинувшаяся по маршруту от Кандагарского военного гарнизона до города Кандагара по направлению "Мака – пять", отойдя на двести метров, запросила бортовой "Урал". Грузовик, возвратившись, лихо подкатил к курилке возле полевой кухни, куда уже собирались офицеры и прапорщики. Из машины выскочил помощник дежурного, и, указывая на открываемый солдатом – водителем борт, обратился к сменившемуся оперативному:

– Вась, принимай "двухсотого"!

Все обмерли. Кто погиб? Когда? Но тут же захохотали.

В кузове, из-под брезента торчали четыре коровьих копыта...

Коровушку в Афганистане убить – скандальное дело! Для многих афганцев корова здесь, как и в Индии, священное животное. Ну, а кроме того, иметь корову может не каждый, это в нищем Афгане большое богатство. Били и угоняли скот частенько и душманы, и ... не душманы. Главное было, как можно скорее спрятать добычу и не афишировать ночное происшествие. Поэтому, уже через час туша небольшой коровёнки была ободрана, разделана, и на территории части было не найти ни шкуры, ни костей, закопанных в землю.

Оживлённо захлопотал на кухне начстоловой Андрюха Цхяев, а помочь ему добровольно вызвался Борисыч, решивший всех удивить и порадовать своим особым рецептом.

Он удалил плёнку, всякие жилы и хрящи с кусков мякоти говядины, срезанных со спины и с ног "болтливой" коровёнки. Времени в полевых условиях на долгую подготовку и маринование нет, поскольку, кто может точно сказать, когда тревога и выход? Поэтому опытный Борисыч мясо нарезал вдоль волокон длинными кусками, сантиметров по десять длинной, и в срезе квадрат два на два сантиметра. Слегка отбил мяско затылком приклада автомата, а помогавший ему Федюня, рукоятью штык-ножа. Было всё равно, чем поколотить, лишь бы мясо помягчело.

Луку, соли и перца друзья положили в пропорциях самого "настоящего" гражданского шашлыка, точно так, как делали и дома. Тем более, что уж чего-чего, а перца было вволю, разного: чёрного, белого, красного, зелёного, жёлтого.

С уксусом – проблема в полевых условиях, но друзья перемигнулись, подавили помидорчики, разбавили водичкой, чтобы кислота не сделала мясо жёстким, залили всё этим маринадом, лук в нём хорошенько подавили руками – кулаками и начали низать мясо на шампур.

Шашлык получился божественным! Ароматное, сочное мясо, да на голодный жедудок!

У рядовых был великолепный борщ с говядиной, а "особо приближенные" лакомились ещё и шашлыком, замаринованным по особому рецепту, который Борисыч подарил под запись Андрюхе Цхяеву. Так что "говорливую" коровку долго с благодарностью вспоминали в этой части.

После обеда, ковыряя в зубах спичкой Борисыч спросил у Федюни:

– Слышь, братуха! А расскажи – ка мне, где вторая коровка?

– Какая вторая? – недоумённо покосился на друга Федюня?

– Ну, а с кем же это корова могла там, в кустах, разговаривать в три часа ночи, если не со своей подружкой, а?

И оба расхохотались.

Милые коровки, милые бурёнки

Не ходите поздней

Ночью погулять.

Весь вооружённый, одурев от скуки

В первом эшелоне мается «Мак-пять»!

Глава 14

– Вот по этому Борисычеву рецепту я мясо и подготовил, – сказал Федюня. – Давайте его сюда!

Мы послушно принесли шампуры, с нанизанными на них кусками мяса. Федюня придирчиво оглядел их, поворчал что-то и уложил на специальные подставки.

Первые капли, упавшие на угли, зашкворчали, и по поляне поплыл одуряющий запах начинающего жариться мяса.

Теперь уже Борисыч, ухаживая за Федюней, поднёс ему выпить и закусить прямо к костру по старой, давно сложившейся традиции. Мы дружно подняли тост за искусство шашлычника.

Федюня хлопотал около костра, был сильно занят и не слушал, о чём мы говорим. Борисыч воспользовался этим и предложил:

– Рассказать вам, какой у нас Федюня в Афгане был герой-любовник?

– В Афгане? Там и женщин-то толком не было! Как это он? С какой-нибудь "чекисткой"?

– Не! Там страсть нешуточная была! Вы только Федюне не напоминайте про это, лады?

Шутница

Официантку из офицерской столовой, длинноногую стройную Валентину, за глаза прозвали «Валяшкой» в противоположность известной всем кукле Неваляшке, которую, как известно, на спину не повалить.

Была ли она красивой? Трудно сказать, потому что в основном любовались и глазели не на её лицо, а на другие достоинства, которыми богато наделила её мать-природа. В армии, в отрыве от Родины, семьи и женщин, любая покажется красавицей. Да и возможности косметики так велики, что объективно оценить красоту женщины трудновато. Но уж привлекательной она была на все сто! Не молодая, не старая, "Валяшка" следила за собой и была очень опрятной, женственной и сексуальной.

Женщин, которые продавали своё тело за чеки, хоть и презирали, но презирали с вожделением, и с завистью к счастливчикам, которые могли позволить себе этих женщин иметь.

Правду сказать, вслух отпустить что-нибудь скабрезное "Валяшке", подколоть её или прицепиться поухаживать не рисковал никто. Острая на язык, бесстрашная и сообразительная Валентина имела ещё и стервозный характер опытной официантки, и могла очень крепко отбрить любого обидчика, да так, что потом над ним ещё долго потешались окружающие.

– Шутница ты, Валька! – хохотали подружки, когда очередная жертва "Валяшкиного" языка убегала посрамлённая в словесном единоборстве.

Была ещё одна причина, по которой Валентину старались не задевать. Дело было в том, что она пользовалась вниманием самого замполита Губарева, который обладал и реальной властью, и крупными крепкими веснушчатыми кулаками. Никакой любви там не было, а встречалась "Валяшка" с Губаревым на почве взаимных потребностей. У него – в её роскошном теле и жгучем темпераменте, а у неё не проходила нужда в его деньгах – чеках и надёжном покровительстве.

Встречи свои они, не афишировали, но особо и не скрывали, потому что желающих поднимать вопрос об аморальном поведении главного ревнителя морали не было. Связываться с Губаревым никто не хотел, и потому что у него были какие-то серьёзные связи в военных верхах, и потому что не он один позволял себе связи с женщинами на территории военной части, а ещё, потому что он мог крепко нагадить по партийной линии.

Такая или сякая, а Валентина была всё же настоящей женщиной. Кроме чеков и гормонов Губарева, ей хотелось большой настоящей любви или, хотя бы, неравнодушного сильного чувства к себе.

Поэтому, поддерживая связь с Губаревым, она внимательно глядела по сторонам, выбирая достойного кандидата. И вот, в один из дней, выбор её пал на высокого белокурого кадыкастого Федюню.

Когда Федюне приказали "поднести вот это туда, куда скажет вот та красивая женщина", он ещё не знал, что стал избранником и счастливцем, который будет обласкан горячей женской любовью, что в Афгане ценилось очень высоко. Валентина быстро и жарко объяснила тайному любовнику, что она от него хочет, и сам избранник не ударил в грязь лицом и подтвердил одну из женских версий о соответствии пропорций кадыка и ещё некоторой части тела. Он оставил Валентину в полном восторге, в намерении продолжать укреплять тесную связь с типичным представителем рядового состава и сам ушёл обалдевший от удовольствия.

Столько, сколько хотелось, видеться не удавалось, но от этого ещё горячее и продуктивнее были редкие радостные встречи.

Федюня заматерел, размордел, потихоньку подкармливаемый офицерскими деликатесами, которые, впрочем, он никогда не забывал принести "в клювике" и другу Борисычу, не вдаваясь в подробности, где и как раздобыл продукты. Валентина ходила радостная, довольная, и чаще, чем обычно приценивалась в "Берёзке" к редкой красоты женскому белью.

Первым обо всей этой истории узнал верный друг Борисыч, который удивлённо покрутил головой, одобрительно поцокал языком, но тут же и предупредил:

– Если Губарев узнает, – я твоё тело на Родину не повезу, младший сержант Костров.

– Не узнает, – успокоил Федюня. – Она – женщина неглупая, и для хохмы, и для безопасности, строит глазки штабному переводчику Зильберману.

– Кому – кому? – поперхнулся смехом Борисыч. – Андрюхе Зильберману?

– А что, у нас их восемь штук, Зильберманов? – обозлился Федюня. – Ну, да, ему.

– Так он же... – запнулся Борисыч, пытаясь сказать другу то, что он и сам прекрасно знал.

Валентина предусмотрительно обеспечивала себе вариант "отхода", на случай распространения сплетен о том, что она ещё с кем-то, кроме Губарева встречается. Если бы такая сплетня до Губарева дошла, она выставила бы вперёд, ничем не рискуя, штабного переводчика. Маленького роста, едва ли не карлик, с громадным носом, который, казалось, своим размером и вечными соплями притягивал его голову к земле, вечно брюзжащий, гугнявый настолько, что ему порой и самому нужен был переводчик, Андрей Зильберман не мог рассчитывать вообще ни на чьё приветливое внимание, не то, что роскошной "Валяшки". Наверное, он хорошо знал своё дело. Бумаги и документы, написанные на дари, пушту, таджикском и узбекском языках, он читал запросто, но если ему нужно было переводить разговор! Начиналось страдание для всех. Старательно, но визгливо выговаривая слова чужого языка и русский перевод с него, Зильберман издавал дополнительно много разных ненужных звуков, летела слюна, раздавалось какое то свистящее пришёптывание. Нужно было напрягаться, чтобы понять, что именно говорит толмач, и, в конце – концов, у всех присутствующих начинала болеть голова, на переводчика кричали и велели заткнуться. Его жалели бы, как жалеют убогих и юродивых, но он вдобавок имел злобный гнусный характер, и поэтому с негодованием всеми отвергалось даже теоретическое предположение о возможности какого – то контакта с беднягой, кроме служебного, да и то по острой необходимости. Правду сказать, он и сам не стремился ни к какому общению и избегал людей, как только мог.

А Валентина умышленно откровенно устраивала "представления" на потеху окружающим. Встречаясь с переводчиком в "Берёзке", куда он, как и всякий штабной имел полное право заходить в любое время, в отличии от остальной солдатни, для которых экскурсия в чековый магазин приравнивалась к походу по афганским магазинчикам – дуканам, или в дверях офицерской столовой, или в штабе она старалась загнать Зильбермана своей пышной грудью куда-нибудь в угол или прижать к дверному косяку, и разговаривать с ним низким голосом, якобы задыхаясь от страсти:

– Ну, когда, когда наконец ты придёшь ко мне, мой милый, любимый гномик? Ну не мучай меня мой пупсик!

Бедняга злобно озирался и пищал:

– Что Вы ко мне прлицепились, как прлоститутка какая! Я Губарлеву нажарлуюсь!

Окружающие хохотали, потешаясь над беднягой:

– Ну, шутница, Валюха!

Зильберман, старался проскочить мимо, ещё издалека завидев Валентину, вырывался, попадая к ней в плен, но тщетно. На радость и безграничное веселье присутствующих он, попавшись Валентине, ни разу не вырвался без порции издевательских, подначивающих советов от окружающих.

Так и повелось. В счастливые для Федюни дни, когда Губарев с неохотой улетал в Кабул участвовать в партийных совещаниях ограниченного контингента, платить партвзносы или получать очередную порцию партийной агитационной и пропагандистской макулатуры, его место немедленно занималось счастливым тайным соперником. И постоянно на публике в угол зажимался для отвода глаз несчастный Зильберман.

Эта ситуация так ловко обыгрывалась умной женщиной, что никто ничего и заподозрить не мог. Знали правду кроме Борисыча только несколько товарищей Федюни, которые прикрывали его во время тайных отлучек.

Ничего не знал и даже не догадывался ни о чём Губарев. Он был ослеплён собственным высокомерием, и хитростью ловкой женщины.

Борисыч сердцем чувствовал беду и постоянно предостерегал Федюню, заклиная воздержаться, а то и отказаться от такой сладкой, но в то же время очень опасной связи.

Бесполезно. Федюня, похихикивая над Зильберманом, которого колотила дрожь от одной только мысли, что Губареву скажут о том, что видели переводчика с Валентиной, и над рогатым Губаревым, похаживал к счастливой Валентине, которая всё же заигралась и беду накликала.

В одно из возвращений из Кабула, соскучившийся по женской ласке Губарев под ручку с Валентиной вышел из офицерской столовой. У Валентины кружилась голова от безнаказанной самоуверенности. Она, не подумав хорошенько, решила пошутить и сказала Губареву на ушко:

– Слушай, Вася, я, чтобы о тебе лишнего не болтали, специально тут строю глазки вашему Зильберману.

– Кому? – хохотнул недоверчиво Губарев.

– Переводчику вашему. Вон он – волочится в столовую. Хочешь, я тебя рассмешу сейчас? Только ты мне подыграй. Я ему сейчас глазки сострою, а ты как будто сильно заревнуй, подзови его и спроси погрознее, чего это он ко мне цепляется. Он перепугается, гундеть начнёт – умора!

Как решили, так и сделали. Нависая громадной скалой над маленьким, съёжившимся от страха Зильберманом, Губарев грозно вопросил:

– А какого ты чёрта, переводчик, к этой женщине цепляешься? А?!

В ответ на что потерявший от ужаса контроль над собой, прикрывая лицо от ожидаемых неминуемых побоев локтем, Зильберман пискнул:

– А вы меня срлучайно с мрладшим серлжантом Кострловым не спутали?

И совсем уже смертельно перепугавшись, бросился бежать.

Губарев спросил:

– Чего-то я его не понял, что это он – трль..трль..трль...? С кем это я его спутал?, – и повернул смеющееся лицо к Валентине.

– А – ва – ва...Ах-х-х-х-х... – отнялся язык у побелевшей растерявшейся Валентины, которая столько сделала для того, чтобы отвести от себя подозрения и даже мысли не допускала, что Зильберман узнает о её встречах с Федюней, да ещё и так открыто ляпнет об этом Губареву.

– Чего? – начал доходить до Губарева смысл происходящего. – Чегооооо? – заорал он во всю глотку. – А ну, пошли, поговорим!

И жёстко за локоток отвёл Валентину к себе в кубрик на допрос.

От неминуемой гибели Федюню спасло то, что "Валяшка" его не выдала, и молчала, как камень. Губарева в тот же день срочно вызвали обратно в Кабул в связи с тем, что умер Брежнев, и замполит к теме женской измены вернулся не скоро. За это время Валентина успела предупредить Федюню. Группа военнослужащих под руководством Борисыча втихаря пообещала Зильберману за лишнюю болтовню отрезать длинный язык вместе с головой, и, поэтому на все последующие расспросы Губарева он только визжал и плевался и отвечать не захотел, а так как он был беспартийным, давить на него было бесполезно.

Но всё равно Борисыч целую неделю прятал Федюню, как только мог.

Потом началась серия рейдов, всем стало недосуг, и Губарев так и не узнал до конца, кто же такой его счастливый соперник. Но с грустной дошутившейся "Валяшкой", очень долго маскирующей синяки на лице, больше не имели никаких дел ни один, ни другой любовник. А через месяц её отправили в Союз, с формулировкой об истечении срока контракта, в чём ей крепко "посодействовал" замполит полка, майор Губарев.

Глава 15

– Я тогда не на шутку за Федьку перепугался, закончил свой рассказ про неудачную шутницу Валяшку Борисыч. – Но, слава Богу, всё закончилось благополучно.

Посмеялись, закурили. Дым костра отгонял комаров. Федюня продолжал возиться с шашлыком. Мы валялись на кошме, болтали.

– А ведь и в Афгане было немало смешного. Война войной, но пока жив человек, и приключений на задницу хватает! Да и, бывает, такие люди встречаются! Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся! Ты, Федюня, помнишь этого придурка – Блудова? – начал Борисыч очередную историю.

Напиток для разведчиков

Спрятавшись за модулем, Борисыч и Федюня курили, и обсуждали свежую проблему.

– Ты понимаешь, он мне же на меня же и доносит! – удивлённо разводил руки в стороны Борисыч. – Я такое первый раз в жизни вижу!

– Как это? – таращил глаза Федюня. – Ну, есть молодые по глупости, по подлости, выслужиться хотят, так они начальству стучат. Но чтобы тебе на тебя же... Это как?

– Я сам не понимаю. Странная такая штука, – Борисыч поперхнулся табачным дымом и закашлялся.

– Неделю назад танкисты в часть заезжали, краску просили. Ты тогда в рейде был. Красочки я им налил чуть больше, и мне от них пару глотков "кишмишевки" перепало. А этот щегол, Блудов, рядом крутился. Я на него и внимания не обратил.

Борисыч так расстроился, что подкурил от догорающей сигареты другую, сплюнул и только тогда смог продолжать:

– Так вчера подходит ко мне этот молодой, и мне говорит:

– Вы, товарищ сержант, в четверг танкистам краску отливали. А они Вас за это самогоном угостили.

– Ну и? – отвисла челюсть у Федюни от такого странного и наглого поведения "молодого", – А ты то что?

– А что я? Растерялся и не знаю что делать.

– Фанеру не мог пробить, чтобы не в свои дела не лез, не вынюхивал, – полыхнул праведным гневом Федюня.

– Да? Чтобы дембель задержали? – от одной мысли о возможности такой жуткой перспективы у Борисыча внутри сделалось нехорошо.

– Во даёт, салага! – изумился Федюня, – Это что же получается?.. Это ничего не получается... Ну, доложил бы он старшине или взводному... Тут всё бы понятно, бывали всякие гниды, не он первый...А...чо, тебе же на тебя доносить? Я чего-то понять не могу.

– А я тебе о чём! – вконец расстроился Борисыч. – Ты думаешь, я что-то понимаю?

– Ситуааааация... – растерянно протянул Федюня.

– Так это он не в первый раз! – подкурил третью сигарету Борисыч.

– А чего ты молчал?

– А вот... Просто, глупость какая-то... Её как-то и не расскажешь... – крутил головой Борисыч. – Я, главное, понять не могу, какого хрена ему от меня надо? Чего он добивается? Чтобы я сам себя за провинности наказал? Бред какой-то!

– Чего добивается? Да по дурной башке получить хочет! Лучше бы в рейды с нами ходил, салабон! Вишь, здоровье ему не позволяет! Так гнали бы в хозроту, какого хрена его у нас держат? Ну, я им займусь... – Федюня был сторонником простых решений и быстрых действий.

– Дембель... – произнёс волшебное слово Борисыч.

– Ах, ты... – подавил свои порывы Федюня. – Так что же ты ему сказал? Как отцепился от него?

– Да я слепил ему сказку о том, что он неправильно понял, и что это был не самогон.

– Сказочник! – ухмыльнулся Федюня. – Ага, не самогон – лимонад.

– Хихикаешь! А я растерялся. Может, он провокатор специально подосланный? Мне откуда знать?

– В общем, да... – поостыл Федюня. – Может и так... Ну, и что же?

– Вот я ему и начал "заливать", что это особый напиток. Не кишмишёвка и не самогон. С виду – совершенно обычная вода, без запаха, цвета и вкуса. Разработка секретная, для разведчиков. А когда выпьешь – пьянит, как самогон в шестьдесят градусов!

– Да ты прям писатель-фантаст! – восхищённо подколол друга Федюня.

– Ты понимаешь, – смущённо отвёл глаза Борисыч, – чего-то струхнул я. Сильно странная ситуация и щегол какой-то ненормальный. Вот и...

– Вот и что?

– Ну, он пристал ко мне, как смола, и пришлось пообещать ему, раздобыть этого напитка, чтобы языком не трепал направо и налево. А там видно будет. На том и остановились.

– Хыыы... И что теперь?

– Теперь вот с тобой советуюсь, не знаю, что дальше делать.

– Ага... Значит, напиток для разведчиков, да? Я ему сделаю напиток... – призадумался Федюня. – Не журись, братуха, что-нибудь придумаем, – подбодрил он Борисыча.

Федюня не любил, когда задевали своих. А за Борисыча он мог заступиться, пожертвовав очень многим. Но... ситуация сложилась действительно очень непростой и странной. Надо было подумать, и друзья, размышляя, побрели поесть, так как время подходило к обеду.

Так уж получилось, что и после обеда Федюню никто ничем не затруднил, и он поплёлся посмотреть, что делает Фарух.

Рядовой Алиев Фарух своими золотыми руками славился далеко за пределами части. Не было ему равных в деле ловли, снимания и выделки шкур со всякой пустынной нечисти.

Вечно, в специально отведённом для него месте в продскладах, сушились шкурки змей, варанов, меховые одёжки вообще неизвестно каких животных.

Федя любил при возможности подойти и посмотреть на работу мастера. Фарух колдовал над шкурами, чистил, выправлял, растягивал. Чем-то посыпал, чем-то покрывал, сшивал, дырявил. Бывало, что работал с металлом и что то полировал, обтачивал, срезал и снова полировал.

А потом из его рук выходили редкие по красоте брючные ремни, женские пояса, обтянутые шкурами рукоятки для ножей и ножны, восхитительные чехлы для фляжек.

О самом Фарухе мало кто знал, а вот сувениры разлетались по рукам офицеров разного ранга, дарились, вручались, преподносились, и весёлый белозубый Фарух никогда не оставался без работы и офицерами обижен не был.

Завидев Федюню, он приветливо закивал головой:

– Патхады, патхады, Фёдыр! Учись-сматры, дома дывчат падарык делыт будиш! Багатый, щаслывый будишь! Свой Раис – это, – притсидатиль колхоз, – падарык падарыш, он тибе начальникым сделыет!

Фёдюня подошёл ближе – поглазеть на работу Фаруха и зачарованно наблюдал, как эти ловкие умелые руки натягивают на металлическую фляжку специально подготовленный кожаный, расшитый бисером красивый чехол.

Федюня любовался работой Фаруха, а мысли его были далеко.

"Дывчат" и "притсидатиль колхоз" Федюня радовать обтянутыми змеиной шкурой флягами не собирался, но как-то так мысли его перешли от фляг для спиртного, от воспоминаний о "дывчатах" к родному дому, к своей комнатке. Припомнил он полочку с книгами, прибитую над кроватью, и сами книги, которые набрал ещё в десятом классе, когда собирался стать разведчиком и изучал всякие специальные пособия.

Особенно интересная была одна книжечка, с названием "Твои возможности, человек!". Так, так, так! И тут Федюню осенило. Напиток разведчика! Вот оно! Нашёл!

Федюня упросил Фаруха дать только что изготовленную фляжку взаймы на несколько дней.

Уже через пару часов он зазвал Борисыча за модули.

– Борисыч! Спорим, я, не прикасаясь, сейчас тебя уроню?

– Да ну тебя в задницу, – опасливо покосился на друга Борисыч, – тебе что, делать не хрен?

– Да это же для дела нужно! Тестовая проверка. Ну, не прямо вот возьму и уроню, а так, – качнёшься.

– Ага! Руками прикасаться не будешь, а ногой въедешь, да? Знаем мы таких фокусников.

– Не, тут без подлости. Я вообще к тебе не прикоснусь.

– Да? Не слабо тебе будет, не прикасаясь, меня уронить?

– Вот смотри!

Федюня встал прямо перед Борисычем, расположил ладони рук по обе стороны головы друга, поглядел с минуту пристально Борисычу в глаза. И вдруг начал всем телом медленно падать назад, как бы собираясь упасть на спину.

Борисыч против своей воли сделал падающее движение на Федюню, устоял, встряхнулся. Удивлённо хмыкнул:

– Вот же чёрт! Это что за дрянь такая?

– Это, Борисыч, не дрянь, а – оружие мести. Для того чтобы "молодой" отцепился от тебя, получил в репу от старшины и перестал подслушивать и подглядывать, надо тебе сделать вот что.

И Федюня зашептал Борисычу на ухо инструкции, суя в руки красивенькую фляжку.

– И чо? Сработает? – усомнился Борисыч.

– Ты ведь сейчас чуть не упал? – вопросом на вопрос ответил Федюня.

Вечером следующего дня Борисыч, краем глаза уловив невысокую кривоногую фигуру рядового Блудова, насколько смог таинственно, озираясь по сторонам, показывая всем видом, что пытается скрыться незаметно, забрался за модули.

Усевшись на мятую бочку из-под краски, открутив крышечку нарядной фляжки, с видимым наслаждением Борисыч сделал пару глоточков.

Странный рядовой появился как чёртик откуда-то сбоку.

Борисыч изобразил радость хмелеющего человека от встречи:

– О! Вовремя ты появился!

Борисыч помаргивая, прихихикивая, слегка заплетающимся языком радостно сообщил Блудову, что "особый напиток разведчиков" прибыл.

Сообщение такой важной новости видимо повергло Борисыча в дикую жажду. Он сделал очередной глоток так смачно, что любопытный рядовой проводил этот глоток, вытянув шею, подавшись вперёд всем телом и сглотнув слюну.

– А-а-а-а, – начал он, – э-э-э-э....

– Не, для тебя в этой фляге – жирно будет. Такие фляги делают специально для того, чтобы афганцев спаивать. Им Магомет вино пить запрещает, а это – вода, да и всё тут. А у них потом так языки развязываются! Как раз все разведданные можно собрать. А для нас, захмелеть – просто в радость, и ни один офицер запаха не учует. Я тут для тебя припас....

Борисыч покопался где-то позади себя, выволок на свет божий обычную солдатскую флягу и передал её солдату.

– Держи, сынок, помни мою доброту!

Не медля, Блудов открутил колпачок полной фляги, понюхал содержимое и сделал два крупных полноценных глотка.

– Вода... – разочарованно вытянулось его лицо, – обычная вода....

– Эх ты и лопух! – совсем заплетающимся языком пробормотал Борисыч. – Ты, видно, не понял, что я тебе рассказывал? Да ты с ума сошёл – такими глотками пить! Тебя через два часа так развезёт в дымину, – "мама" сказать не сможешь! Ещё не хватает, чтобы ты здесь свалился! Иди в свою палатку!

Странный солдат ухватил флягу, покрепче закрутил колпачок и, оглядываясь недоверчиво на Борисыча, которого, похоже, совсем развезло, потопал к своей палатке.

* * *

Через два часа Федюня рассказывал трезвому, как стекло Борисычу, какие чудеса может сотворить человеческий организм:

– Гляжу – он идёт к палатке, а ноги у него заплетаются! Старшина сейчас его пытает, где и чем он нажрался, а Блудов глазами хлопает, пьяный в дым, даже не понимает толком, что происходит.

Вот, братуха, какие чудеса может сделать с человеком самовнушение – от простой водички человек опьянел! А ты сомневался! Ведь это ты ему программу задал. Он теперь тебя десятой дорогой обходить будет, как от привидения шарахаться!

И действительно, Федюня, наблюдавший со стороны эту картину, от души посмеялся, когда наутро "протрезвевший" Блудов с громадным "фонарём" под глазом, ещё издалека завидев Борисыча, метнулся в сторону и спрятался за спинами своих товарищей. От излишнего любопытства он был излечен навсегда.

Глава 16

Федюня чего-то забегал, захлопотал у костра, засуетился и начал размахивать куском фанеры, раздувая угли.

– Поосторожней, братуха! – предостерёг его Борисыч. – Не сбей шашлык в костёр!

И, обернувшись к нам, сказал:

– Вот это Федюнина беда. Он вообще то не очень ловкий, а если размахался, так и жди – чего-то опрокинет или расколет. Ох, мы как-то намучились из-за его размахиваний!

Стекольщики

Новенькие модули – сборные домики из многослойной фанеры, поступали в военные части, расположенные в Афганистане из Союза. Их привозили на КамАЗах, а иногда и большими транспортными ИЛами в разобранном виде и уже на месте собирали-монтировали в большие и малые корпуса. В собранные модули проводили электричество, связь, красили снаружи, клеили обои внутри и, как могли, облагораживали их, согласно боевому предназначению.

Уже с десяток дней Федюня с Борисычем работали с новенькими модулями, две недели назад поступившими в часть. Позади разгрузка, монтаж, укрепление в проёмах тяжёлых оконных рам со стёклами. Осталась приятная лёгкая работа – клеить обои, красить полы. И, конечно, эту работу хотелось растянуть на возможно большее время, чтобы передохнуть и отвлечься от бесконечной рутинной службы, чтобы не бегать очумелой тенью по всей части, выполняя очередное поручение скучающего офицера.

В отличном настроении Федюня плюхал в жестяной тазик с разведённым обойным клеем валик, насаженный на длинный деревянный черенок и, распевая весёлую похабную песню про плывущие по реке две дощечки, промазывал, прокатывал первый слой клея на стены, подготавливая их под наклейку обоев.

Борисыч подготавливал обои – аккуратно отрезал бумажную кромочку у раскатанных рулонов, нарезал полотно обоев на нужную длину, подгонял рисунок, отмечая что-то простым карандашом, который, чтобы не потерять, как заправский плотник, после разметки отправлял себе за ухо.

Федюня в очередной раз плюхнул валик в таз с клеем так лихо, что Борисыч отвлёкся от своей работы и, недовольно качая головой, попытался утихомирить разгулявшегося друга:

– Федюня! Поаккуратнее! Чего ты так размахался?

Беспечный Федюня в ответ спел куплет о том, как из Чугуева по волне плыл утюг.

– Не к добру ты чего-то развеселился, – проворчал Борисыч.

– Тю! – лихо сплюнул в таз с клеем окурок с губы Федюня. – Ты чё запуганный такой? Обои клеить – не стёкла вставлять.

Про стёкла Федюня сказал не просто так. На колонну, которая подвозила модули в часть, было нападение. Обошлось без потерь, но душманские пули перебили много стеклянных полотен, которые и без того были в жутком дефиците. Федюне с Борисычем пришлось явить чудеса фантазии и мастерства для того, чтобы из остатков стекла, из запасов, которые ещё оставались в полку, из выпрошенных в других частях обрезков, вырезать нужные стеклянные размеры и повставлять в пострадавшие от нападения рамы.

Поэтому Борисыч, припоминая ломоту в спине от напряжённой работы, предупредил Федюню:

– Ты поосторожней всё-таки!

– Ветер мне фигачит в харю, а я весело ... – Федюня начал было весёлую поговорку, о том, что, несмотря на ветер прямо в лицо, он всё равно упорно идёт к цели, но, поворачиваясь всем корпусом к Борисычу, закончить её не смог. Последние слова поговорки заглушил звон стекла, высаженного концом длинного черенка.

В наступившей тишине на замершую в нелепой позе, съёжившуюся фигурку Федюни обрушился матерный рёв Борисыча.

Легче в Афганской пустыне найти плавательный бассейн, чем кусочек оконного стекла.

Вдобавок ещё накануне над головой у Федюни и Борисыча целый день висел рыжий майор Ерёменко. Он нудил о дефиците, призывал резать стекло осторожно и заклинал, чтобы вставляли в рамы вырезанные полотна без потерь. И вот...

Откричавшись, Борисыч пожалел сникшего Федюню:

– Ладно, весельчак... Что делать будем?..

Вопрос не праздный. Чесали затылки, курили, думали. Федюня искоса с надеждой тихонько поглядывал на Борисыча, понимая, что сам что-то путное предложит навряд ли.

Борисыч хмыкал, качал головой, хмурился. Федюня совсем уж было собрался отнести повинную голову на растерзание огненному гневу майора Ерёменко, как Борисыч толкнул его локтем в бок.

– Эй, стеклобой? Ты слышал, как майор говорил, что следующие модули придут к вертолётчикам?

– Ну?

– Не нукай, не запряг! Когда они ожидают их?

Оживившийся было Федюня сник. Он понял идею друга – выпросить, выклянчить, обменять, украсть в конце концов стекло у соседей, когда они получат свои модули. Получат они их только послезавтра. А Ерёменко домики принимать будет завтра. Завтра-то чего делать? Пока соседи получат стекло, от Федюни с Борисычем майор и пыли не оставит! Федюня аж заскулил:

– Хоть бы в рейд, что ли ночью сорвали!

Борисыч плечом подтолкнул друга:

– Не кисни, матросик! У меня идея есть! – неторополиво прикурив, продолжил, – Ну-ка, скажи мне, модули у нас все стандартные, все одного размера?

– Да. Да ты это лучше, чем я знаешь, – удивлённо подтвердил Федюня.

– Ага! Значит, и оконные рамы во всех модулях одинаковые? – хитро блестел глазами нашедший выход Борисыч.

– Ну конечно, – зашевелилась надежда в сердце Федюни.

– Так вот, слухай сюды!

И друзья горячо зашептались голова к голове, решая, как выкручиваться из ситуации и спасаться от гнева рыжего майора.

Наутро Федюня с Борисычем докладывали о законченной работе. В новеньком модуле были поклеены обои, выкрашены полы и праздничным блеском сияли целые стёкла в оконных рамах.

Даже придирчивый майор Ерёменко, принимавший работу, не смог сдержать довольной улыбки:

– Вот. Можете ведь, когда захотите! Поменяйте перегоревшие лампочки в штабном модуле и в кубрике у замполита Губарева, и можете отдыхать.

– А ключи? – уточнил задачу Борисыч.

– Ключи – вот они. Замполит сейчас улетает в Кабул, будет только завтра.

– Бог есть и он велик и милостив, в том числе к баранам – стеклобоям, – перекрестился Борисыч, когда они вышли из модуля.

– Федька, быстро!

Замена лампочки сопровождалась ещё и тихоньким постукиванием, потрескиванием штапиков и характерным поскрипыванием вынимаемого из рамы стекла.

– А теперь – бегом! – шепнул Борисыч, и две тени неуклюже, стесняемые стеклянным полотном, заковыляли к штабу. Борисыч подмигнул дневальному:

– Видал? Я своему слову хозяин. Вот, возвращаю в целости и сохранности.

У дневального явно с души свалился камень, когда на вечернее совещание начали собираться офицеры, и у него отпала необходимость выкручиваться с правильным ответом на вопрос "а куда же подевалось стекло?".

Вытягивая шеи, Федюня и Борисыч опасливо выглядывали из-за угла, наблюдая, как собираются офицеры на совещание и прислушиваясь, не раздастся ли матерный крик комбата. Да нет, всё было тихо. Значит, никто не заметил следов того, что стекло вынимали и вставляли заново. Уж было совсем набрал воздуха в лёгкие Борисыч, чтобы облегчённо выдохнуть, но, поглядев прямо, обмер и чуть не задохнулся. Прямо на него шёл, торопясь на совещание неизвестно как и откуда взявшийся тот самый замполит Губарев, который должен был быть из Кабула только завтра, и в чьём кубрике они с Федюней только что стащили стекло. Борисыч двинул Федюню в бок так, что у того что-то гукнуло внутри.

– Ё! – только и смог выдавить Федюня.

– Пропали, – прохрипел Борисыч. – Федька, сукин сын! Веселился, падла! Из-за тебя башку нам сорвут сегодня. Думай быстро, где взять до утра стекло. Да так, чтобы через час оно уже у замполита в кубрике стояло!

От испуга и неожиданности Федюня начал заикаться, причитать и метаться из стороны в сторону. Замполит увидит, что нет стекла, поднимет шум, будет нудить о том, что это идеологическая диверсия... Угроза расправы была такой реальной, что Федюня сообразил, как спастись.

– Знаю! – внезапно остановившись, прошептал он. – Знаю! Жалко, правда, денежек, да потерять можно больше.

Пробравшись через небольшой плац, прокравшись за огромной палаткой, в которой располагалась столовая, за большим деревянным сортиром на двадцать очков, они вышли к небольшому пустырю.

– А теперь бегом!

Пробежав по прямой сто метров, с большим трудом объяснив, что нужно, отдав все свои запасы афошек, с подкрадыванием и прочими приключениями, в афганской крепости у сорбозов купили кусок стекла. Стекло было неровное и меньше по размеру, чем нужно, но это было хоть что-то...

Федюня вздыхал и сокрушался о своём банкротстве, Борисычу было досадно – что из-за Федюниной беспечности они мучаются, и вопрос ещё не закрыт. Не дай Бог сейчас их ещё прищучит кто-нибудь с этим стеклом, шастающих в неположенное время в неположенных местах! Борисыч чуть рукой не махнул от отчаяния, да руки стеклом были заняты.

Втихаря, обливаясь холодным потом от скрипа стеклореза, от звонкого щелканья при постукивании по линии разделения, замирая при резком "отламывании" отрезанных кусочков, наконец-то, с грехом пополам получили из "афганского" куска более – менее подходящий "прямоугольник". Борисыч посмотрел на полотно, кривобокое оттого, что у стекла была маленькая площадь, и по краям параллелепипеда остались неровные пустоты, сплюнул от отвращения и приказал:

– Поползли.

Никуда они, конечно, не поползли, а, удерживая некрасивый отрезок, поковыляли в кубрик к Губареву.

Дело мастера боится, и через время кривобокое стекло было установлено на место краденого.

– Дальше чо? – спросил "стеклобой", не смея взглянуть на друга, нахлебавшегося от Федюниной бестолковости незаслуженных хлопот.

Борисыч пожал усталыми плечами и мотнул головой в сторону палаток – "отдыхать".

– А! Чуть не забыл. Ключи отдай майору, видел, этот-то – замполит приехал. Надо ж ему где-то спать?

Федюня кивнул и убежал.

Борисыч, едва не падая от усталости, добрался до своего места и повалился на койку.

Федюня поспел как раз к окончанию совещания, доложился майору Ерёменко, получил новый приказ, и со всех ног кинулся его выполнять.

Рано утром после подъёма у Федюни было прекрасное настроение в отличие от невыспавшегося хмурого Борисыча.

Он "бумкал" весёлую популярную песенку, насвистывал и чуть не приплясывал, поглядывая на хмурого друга с видом: "А вот я знаю, так знаю!"

– Чо? – спросил Борисыч, знавший Федюню, как облупленного.

– Борисыч, ты был прав! Бог есть, и он, правда, милостив! Знаешь, что вчера случилось?

– Ясен хрен, не знаю, – окрысился Борисыч. – Я твоей милостью вчера так наломался, что вырубился до утра. Едва – едва хватило сил таки встать и раздеться.

– Я пошёл рыжему ключи отдавать, а он приказал мне... – сделал эффектную паузу перед сюрпризом Федюня. – Приказал мне отдать ключи прапору Мерзликину.

Борисыч вскинул глаза на ликующего друга, не понимая ситуацию до конца.

– Чертовня какая-то! Куска в майорский кубрик? Зачем?

– Хохма вот в чём. Мы с тобой модуль где закончили вчера? Вон там, – показал рукой Федюня. – А замполитовский? Вон там, – указал он совсем в другом направлении. – В новом модуле будут все старшие офицеры, а конкретно Мерзликина и ещё троих прапоров со складов приказано разместить на новое место в бывший кубрик замполита. Отчего замполиту и отложили поездку в Кабул. Это вчера на собрании и решали. Знаешь почему? – не удержался и захохотал Федюня, – Потому что его бывший модуль недалеко от сортира! Замполит всех достал своим нытьём и жалобами на вонь. А Мерзликину по хрену, какой у него запах и какое у него стекло. Он вчера после "переезда" так назюзюкался с радости, что наверняка и не помнит ни черта.

Борисыч выдохнул с облегчением и перекрестился.

* * * В это же время прапорщик Мерзликин с трудом разлепил опухшие веки, сел на койке и, озираясь по сторонам, пытался сообразить, куда же это его занесла нелёгкая военная служба, и откуда так немилосердно ему дуло всю ночь в поясницу.

Глава 17

– Ну, вот и всё готово!

Сияющий, разрумянившийся Федюня, растопырив локти нёс к нам шампуры с готовым шашлыком. Принимая у него из рук по одному шампуру, я упирал каждый в дно глубокой миски и зажатым в свободной руке ломтем хлеба снимал куски мяса.

Сергей добавил свежей зелени, Борисыч наполнил стаканы.

Уселись. Ароматы перемешались и вызвали приступ волчьего аппетита.

Некоторое время говорить было некогда.

После первых прожёванных кусков, Федюня заговорил:

– Вот этот рецепт все-таки самый удачный! Правда?

Мы дружно молча закивали головами, так как рты наши были заняты работой, а Федюня продолжал:

– Борисычев рецепт. Куда мне до него! Вот кто готовить умеет! Он меня однажды от голодной смерти спас в Афгане, во, как!

Мы вопросительно посмотрели на Борисыча. Он утвердительно кивнул головой и подмигнул, давая понять – расскажу, когда Федюни не будет рядом.

Вскоре Федюне понадобилось отлучиться, и Борисыч, воспользовавшись случаем, рассказал об этой истории.

Варанах

– Жра-а-а-а-ть хочу-у-у-у-уу, – промычал в полог ротной палатки Федюня. Пытавшийся давно и безуспешно заснуть на своей койке, он крутился на ней часа полтора, но желание съесть хоть что-нибудь не давало забыться и заснуть.

– Тьфу ты, – вконец рассердился на голод Федюня и сел, с завистью глядя на Борисыча, мирно сопящего на соседней койке.

Дневной сон для солдата – штука редкая, необычная, но возможная, если уж ты дотянул до дембеля. Осталось служить месяц, ну, может быть, полтора от силы, если без залётов, а там уж...

– Эхххх... – только и оставалось вздыхать "дедам", втайне надеясь, что больше в их военной судьбе не будет рейдов по зелёнкам, горам и прочим осточертевшим рельефам, такого же осточертевшего Афгана.

Федюня дал себе зарок – не влететь нигде, чтобы дембель не задержали. Да и то, вон, у Борисыча всё в порядке, замполит обещал одной из первых команд домой отправить, а как только речь о нём, о Федюне заходила, майор только головой качал, сомнения выказывал, бормотал что-то под нос, вряд ли лестное и говорил:

– Посмотрим. Там посмотрим!

От этого "посмотрим" у Федюни всё леденело внутри, мысли копошились быстрые, скользкие и одна из них покоя не давала постоянно:

– Неужели узнал про поход к сорбозам за стеклом? – размышлял Федюня, – Да ну, вряд ли..., – успокаивался тут же, – Дембеля полугодовой давности уехали, молодых рядом не было. Нет, не знает! – почти уже остывал, и тут же вспыхивало, – А вдруг?! Борисыча отправят домой, а Федюня здесь без друга вообще с ума сойдёт!!! А Борисыч будет дома весело жареную курочку трескать!!!

А-а-а-а-а! Во всей своей красоте Федюне представилась сковорода, стоящая на домашней плите и кусочки курочки на ней. Эти кусочки были обжарены до аппетитной румяной корочки, под которой скрывался изумительный мясной сок, весь пропитанный душистой прелестью приправок.

– Тьфу ты, – опять сплюнул Федюня, – да когда же этот ужин!

Хотя особенно надеяться на столовские харчи не стоило. Ну, что там будет за ужином? Опять порошковая картошка, похожая не на пюре, а на жиденький кисель, и кусок минтая из консервы. Перед внутренним взором Федюни предстала домашняя "глыбокая" эмалированная миска, синенькая, с яркими цветочками по краям, полная того самого картофельного пюре, которое делала мама. Жёлтого от сливочного масла, густого такого, что трудно провернуть в нём деревянную ложку... Да с домашними котлетками гигантских размеров, потому что некогда было вертеть маленькие из-за постоянных вызовов на работу, съедавшей всё мамино время. Да к этой пюрешке и котлеткам ещё и солёные огурчики, с прилипшим к ним смородиновым, промариновавшимся в рассоле, листом!

– А-а-а-а-а...., – чуть не захлебнулся слюной голодный Федюня.

Мдаааа...перед дембелем чудились всяческие яства, вкус коих за два года забылся напрочь, но всегда вызывал обильное слюновыделение, стоило только мысленно припомнить волшебные замечательные продукты: "копчёное сало", "пельмени", "курятина", "колбаса". Так то мысленно! А за размышления вслух по этому поводу легко могли "сшибить гриву" не только старослужащие, но и свои братаны – одногодки. Это только с "салабонами" можно было помечтать. Но опускаться до этого, терять солидность своего "возраста" никто не осмеливался. Так что тема домашней вкусной и здоровой пищи была своеобразным табу. В своих собственных мечтах хоть утони, а вслух – не рискуй.

Правда, иногда Федюня с Борисычем вели беседы о будущей гражданской жизни: о рыбалке, об охоте, об общих знакомых, но неизменно приходили в этих разговорах к еде. Как приготовить прямо здесь же, у речки, в кипящем над костром закопчённом котелке, из только что пойманной рыбы божественную, жирную, с лавровым листочком и черным душистым перцем уху, пахнущую неповторимым горьковатым дымком. И как лучше всего запечь в угольках костра упрятанную в глиняный плен подстреленную на охоте утку. Или спорили о лучшем рецепте приготовления шашлыка, долго доказывая друг другу, из какого мяса его лучше готовить, как порезать, что добавить в маринад. Дальше этого обычно разговор не шёл. Замолкали, сглатывая слюнки, стыдясь глядеть друг другу в глаза.

Здесь, в Афгане, были за время службы "праздники желудка". Так, однажды танкисты раздобыли в рейде пару мешков муки и кишмиша. Ведро постного масла неизвестно откуда приволок Федюня, обменяв его на лазуритовые чётки, найденные месяц назад в прочёсываемом кишлаке. Сначала думал привезти их домой в подарок невесте своей, Таисии. Но желудок оказался сильнее сердца.

"Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда", – подумал Федюня и легко отказал в подарке девчонке, махнув рукой на чётки и утешая себя тем, что ещё что-нибудь добудет. На протяжении нескольких дней длился сказочный ежевечерний пир. Жарили оладьи на противне, стоящем прямо на углях костра. Тесто растекалось по жести, запекалось в единое целое с изюмом. И не было ничего вкуснее этих горячих, сочащихся маслом оладий. А когда удавалось их ещё и сгущёночкой полить!

– Уууууууууу... – тихонько подвывал от тоски по вспомнившимся оладушкам Федюня.

Оладушки закончились, как заканчивается всё и хорошее, и плохое на земле. Пришлось уйти в рейд. Весёлые братаны – танкисты тоже укатили в охранение первого эшелона. Остались только воспоминания, да тщательно припрятанный Федюней и Борисычем очищенный едва ли не добела противень.

Обычно проблем с питанием бойцов не было. Временные трудности, которые так сильно мучали Федюню, возникли в части после того, как духи умудрились – таки всадить реактивный снаряд в левый борт транспортного самолёта. Как получилось, что вертушки сопровождения прозевали яростную атаку на подходе к посадочной полосе ИЛ-76, никто не знал. Знали, конечно, те, кому положено знать такие вещи, но не все, и, конечно, солдаты в их число не входили. Впрочем, от знаний подобных в желудках тяжести не прибавлялось. В погибшем транспорте помимо почты, нового зимнего обмундирования были и продукты, коих хватило бы на пару недель сытного существования всего полка. Колонну машин из Союза было ждать долго, только – только добрался караван КамАЗов из Ташкента до Шинданда. Оттуда до Кандагара ой-ой-ой сколько километров и дней пути. Была надежда, что в ближайшее время прибудет ещё один транспортный самолёт, но очень слабая и подпитываемая только слухами и сплетнями. Это тоже никак не насыщало отощавшие животы личного состава полка.

Так что кормить кормили, но в пайках пришлось крепко урезать то, что урезалось и развести пожиже то, что разводилось. Вволю оставалось на кухне только вялого, изрядно подгнившего, репчатого луку, соли и прогорклого растительного масла. Новый подвоз продуктов ожидался вот-вот и вот-вот, и вот-вот, а есть хотелось до умопомрачения.

Долгожданный ужин не насытил, а только сильнее испортил настроение Федюни.

Борисыч, только что отужинавший вместе с Федюней, страдал от недоедания не так сильно. То есть, он тоже тосковал по домашней еде, но, видимо, желудок его был устроен покрепче, позволял терпеть подольше, и не доставлял таких мучений, как Федюнин.

Борисычу было ужасно жаль друга. Глядя на Федюнины страдания он постоянно пытался увеличить порцию товарища, добавляя от своей, подсунуть дополнительно кусочек хлеба. Но эти добавки от такой же маленькой, как и у всех, порции Борисыча, хорошо помочь делу не могли, и он постоянно размышлял, где бы раздобыть ещё какой-нибудь еды для Федюни.

В рейд по ближайшим "зелёнкам" собирались не долго. А чего собираться-то? Боекомплект, оружие, вода. В сухпайках кроме искрошенных в крупу галет нечего и положить-то было. Зато командир роты капитан Завражный получил "добро" от комполка на возможную добычу дичи хотя бы для кормления рейдовой роты. Так что в вещмешках вместо еды явно проглядывали сквозь туго натянутый брезент скруглённые углы дополнительных патронных цинков.

Было на что поохотиться в зарослях тополей и камышах, кроме, конечно, "душманов". Порой разведка приносила то полтуши косули, то диких гусей. Но в основном, что греха таить, плохо ободранных баранов, называя их для конспирации то сайгаками, то турами, а то и дикими баранами. Впрочем, местные жители редко когда приходили жаловаться на потерю скота. Чёрт его знает, на кого жаловаться-то? То ли на моджахедов, собирающих дань с окрестных кишлаков, входящих в зону ответственности отряда, то ли на шурави, которые, если и причиняли урон, то незаметно, в полном смысле этого слова, уводя животину в полной тишине, а чаще, и в полной темноте.

В этот раз Борисыч отправлялся в рейд без друга своего. Получилось так, что Федюню вместе с командиром взвода лейтенантом Малышевым отправили в Кабул на пересылочный пункт за "молодыми".

А накануне ночью Борисыч проснулся от тихого подвывания.

– Что? Что случилось? – спросонок подхватился он.

– И-и-и-и-и-и... – доносился тихий жалобный вой из темноты со стороны Федюниной койки. – И-и-и-и-и... Жра-а-а-а-ть хочу-у-у-у-у.....

И Борисыч решился.

Когда Федюня по всем правилам "пригнал молодых" из Кабула, отчитался и стал свободен, Борисыч таинственно поманил его куда-то за модули.

– Только жри быстро, пока нас тут не накрыли.

– А ты?

– Я уже поел. Поешь, это "бабайская" еда. Варанах называется.

Борисыч снял металлический лист, накрывавший противень.

– Вара...чё? – спросил Федюня, но потрясающий запах жареного мяса, запечённого с колечками репчатого лука в славном противне на углях костра, перебил в нём жажду познания, оставив только желание впиться зубами в эту прекрасную румяную еду, пропитанную подпорченным растительным маслом и луковым соком.

Федюня накинулся на мясо, рвал его зубами, жевал, посыпал прямо в рот щепотки соли, чавкая, прикрывал глаза от наслаждения, нисколько не жалея об отсутствии хлеба.

– Не жестковато? – заботливо поинтересовался Главный Кулинар и Спаситель от Голода у забывшего об окружающем мире Федюни.

– Ургхм... – довольно замахал руками Федюня, не в силах произнести хоть слово из забитого до отказа рта. Лицо его расплылось от блаженства, глаза почти закрылись, и только челюсти с механической равномерностью перемалывали куски мяса.

Через некоторое время движение челюстей замедлилось, и Федюня начал проявлять первые признаки интереса к происходящему вокруг.

– Что, Борисыч, колонна пришла? – поинтересовался он у друга, имея в виду долгожданный подвоз продуктов.

– Не, откуда? Даже пришла бы, кто ж мне мяса дал бы столько для себя нажарить? Нет колонны. Ты ешь, ешь...

Наголодавшегося, усталого Федюню особо уговаривать было не нужно. Да и на самом деле, так ли важно, где Борисыч взял это прекрасное вкусное мясо? Захочет – расскажет. Видно исхитрился как-то, раздобыл где-то, выменял у "бабаёв"... Может, в рейде подстрелили очередного "дикого барана". Всё-таки Борисыч – настоящий друг!

Наевшегося до отвала Федюню потащило в необоримый сон.

Опустевший противень припрятали в надёжном месте, и Борисыч с Федюней, сытым и счастливым, с трудом переставляющим ватные ноги, пошли отдыхать.

* * *

Прошло полгода, как Федюня и Борисыч вернулись домой, поотвыкли от ранних подъёмов и тревожных будней. Попривыкли к гражданской спокойной и сытой жизни.

Борисыч валялся на диване, почитывал какую-то книженцию и подумывал, чем бы заняться вечером, когда в комнату забежала сестрёнка и сообщила, что "Вечером дядя Федя и тётя Тая зовут в гости – жареное мясо кушать".

Борисыч хмыкнул довольно, кивнул сестрёнке. Перебрал мысленно запасы спиртного в погребе, подумал, что надо будет прихватить с собой огурчиков – Федюнину любовь, которые никто не мог так засолить, как мама Борисыча, и тихонько задремал.

Уже вечерком Борисыч сидел на кухне у Федюни. Друг хлопотал у плиты, переворачивая в сковороде весело шкворчащее мясо, не доверив его женским рукам. Он подсыпал какие-то приправки, то накрывал сковороду крышкой, то снова открывал её, и безумолку говорил:

– Так Борисыч меня, по сути, спас от голодной смерти! – Федюня таращил потешно глаза, тряс головой, чтобы показать, какой же жуткий голод его чуть не уморил.

Молодая жена Федюни Таисия сидела за столом напротив Борисыча, уважительно придвигала поближе к нему то ломти белого хлеба, то нарезанные крупно помидорчики, то сыр, то зелень, чтобы Борисыч мог пропустить стаканчик и закусить в ожидании основного блюда.

Борисыч хмыкал, качал одобрительно головой, слушал Федюню и краем глаза косился в телевизор, где шла передача "В мире животных". Федюня прибрёхивал самую малость, обращался за подтверждением своих слов к Борисычу, и, не переставая, хлопотал около готовящегося мяса.

– А запах! А вкус! А блюдо это называлось... Как, Борисыч?

– Вархадан...

– Не, как-то ты по-другому его называл. Ну да какая разница. Так вот – вкуснотища! А главное много так!

Таисия с благодарностью за спасённого мужа пополнила гранёный стаканчик Борисыча.

Федюня посыпал мясо кольцами репчатого лучка, выключил огонь под сковородой, накрыл её крышкой.

– Ну, вот, через пять минут можно и мяска поесть. Борисыч, давай за твоё здоровье! Да отвлекись ты от этого ящика! За столом на всякую гадость пялишься! Фу, дрянь какая! – покосился Федюня на экран.

Чокнулись, выпили. Сморщившись, сжав в одной руке пустой стаканчик, в другой огурчик, Федюня, выдыхая после глотка, спросил:

– Борисыч! А всё ж таки, что за мясо было? На барана вроде похоже?

– Ага, на барана, – кивнул головой Борисыч. Захрустел огурчиком, и незаметно подмигнул в экран телевизора громадному отвратительному чешуйчатому бородавчатому варану.

Глава 18

Федюня вернулся с большой охапкой дров.

– Вы всё треплетесь! Тут кое – кто уже к чаю готовится!

– А ты расскажи нам, Федюня, как вы на дембель готовились, – попросил я. – Наверняка же, какую – то особую задачу и вам поставили?

– Ого! Ещё и какую! Наш дембельский аккорд с Борисычем я никогда не забуду! – оживился Федюня. Он подошёл к костру, аккуратно положил в него дрова, развёл и поддержал огонь.

Когда пламя поднялось, добавил ещё дров. Убедился, что огонь горит уверенно, прикурил от тонкой горящей веточки и подсел к нам.

– Борисыч, чай с тебя! – обьявил Федюня и рассказал нам историю о трудах и заботах перед демобилизацией.

Дембельский аккорд

Приказ о демобилизации в частях получили месяц назад. Потянулись муторные дни ожидания. Сколько их ещё там впереди? В Союзе ожидание проходит не так тоскливо. У дембелей работы полно: закончить оформлять альбом, подготовить парадку, под любым видом сачкануть от службы. А в Афгане куда денешься?! Война. Рота может уйти и в рейд, и на замену другой роте на блоки. А если так, то на фиг кому надо возиться с двумя-трёмя солдатами? И никто не станет вызывать вертолёт или БМП для доставки в родную часть дембелей. Вот и приходится ждать.

Никто из "дедов" не роптал. Ясное дело – служба есть служба! Но каждый ждал, как ясного дня, что вот-вот командир подпишет приказ об увольнении в запас. Ах, этот приказ! Стихи не могут быть лиричнее!

Повезло Федюне с Борисычем! И дружны с самого детства, и служить попали в один срок и в одно и то же место! А, кроме того, Федюня за спиной Борисыча чувствовал себя всегда в безопасности, что бы ни натворил. Борисыч выручит, что-нибудь придумает, в общем – голова! Всяко бывало и до службы в армии, и во время службы, и всегда Борисыч находил какой-нибудь выход. Но особенно опасно для Федюни было залететь сейчас, когда до дембеля осталось всего ничего.

Поэтому, когда вечером замполит Губарев вызвал Борисыча к себе, Федюня весь извёлся, наматывая круги вокруг штабного модуля, пытаясь подслушать, о чём там разговор идёт. Долго не было приятеля. Сильно волновался Федюня. Кто его знает, может, грешны в чём-нибудь они с Борисычем? Да нет. Вроде бы проколов особых не было.

То, что мяска нажарили втихаря, когда жрать не было в части? Так, это мелочи. Хоть и стало известно, что Борисыч масло стырил, даже на губу не попали. Только ротный обматерил при всех и пригрозил начистить рыло, если ещё раз узнает о подобном... А может замполит всё-таки узнал про "Валяшку"? Не дай Бог! Это было бы страшное дело!

И Федюня начал "мотать нервы на кулак".

Борисыч вышел только через час. Судя по его виду, ничего страшного не произошло. Федюня, приплясывая от нетерпения, никак не мог зажечь спичку, чтобы дать прикурить товарищу. Борисыч задымил "памириной", неторопливо дошёл до ротной палатки и уселся на скамью, вздыхая и бормоча:

– Хм... двадцать квадратов... Ага... А то... Да где ж я возьму... – потом замолкал, затягиваясь сигаретным дымом и вновь ворчал. – Угу-м... Хэ! Это ж килограммов двести надо..., – ёжился и удивлённо осматривался вокруг, словно не узнавая окрестности. – Котёл опять же...

Федюня только что не повизгивал от нетерпения, но молчал, зная, что Борисыч может томить хоть до утра, прививая таким образом другу долготерпение и выдержку.

Наконец, Борисыч привёл свои мысли в порядок, хмыкнул, затушил сигарету и повернулся с хитрым прищуром к другу. Федюня аж привстал со скамьи от волнения.

– Вольно, дембель, вольно! – подковырнул друга Борисыч. – Ты домой сильно хочешь?

– Он спрашивает! – взвился доведённый до предела человеческого терпения Федюня. – Говори, чего надо делать?

– А надо вот что.

Борисыч коротко и толково обрисовал ситуацию.

Замполит Губарев прекрасно помнил слова Ленина о том, что из всех искусств, для нас важнейшим является кино. Клуб вместо жилого модуля построили давно. С небольшой сценой, с трибункой, с длинными скамьями для зрителей. Но из-за маленького размера клуба, кинобудку просто пристроили из фанерных же листов, а противовлажную обработку, пропитку горячей олифой, сделать не успели. Афганистан хоть и южный и пустынно-сухой, но и здесь бывает сыро и даже очень, особенно зимой. Влага скапливается везде: на стенках палаток, на машинах, на самолётах, в общем, на всём, что на открытом воздухе находится. Крыша киноаппаратной – поверхность открытая. Вода, стоит ей скопиться, как правило, ищет дырку. И найдёт! А внутри – дорогостоящий и важный в политическом смысле киноаппарат. Это тебе не солдат. Киноагрегат беречь надо, чтобы не вышел из строя. Значит, надо укрепить крышу, что и наказал замполит Федюне с Борисычем – защитить кровлю от влаги, и пообещал за скорую и качественную работу скорый дембель.

– Так что, братуха, чем скорее закончим, тем скорее будем дома. Гудрон с меня. Я раздобуду, об этом не думай. Только вот в чем его растопить.

– А это я знаю! – заторопился Федюня. – Знаю где, только не знаю, как взять.

Когда-то Федюня ходил за солидолом к зенитчикам и видел у них котёл, из которого этот солидол ему и выдали. Большой, весом так, на глазок, килограмм на пятьдесят.

Борисыч посопел, подумал и объявил ночную операцию по безвозмездному изъятию посуды у братьев-зенитчиков.

Ночью, задыхаясь от тяжести котла и страха, что их могут застукать, в загаженных солидолом хэбэшках, с перемазанными руками и лицами, посудину таки доставили в часть и спрятали за модулями, присыпав для верности строительным мусором. Чертыхаясь в темноте, напарываясь на обрезки арматуры и ссаживая в кровь пальцы о застывшие куски бетона, всё же благодарили раздолбая Блудова, которому старшина давным-давно приказал вырыть глубокую яму и захоронить в ней всё, что осталось от постройки. Руки у Блудова всё никак не доходили до этого мероприятия, он всё больше отирался в офицерском модуле, охраняя личные вещи начальства от кражи, получая взамен мелкие подачки в виде болгарских сигарет или маленьких шоколадок из лётного пайка.

Через пару дней Борисыч привёз с "Арианы" нужное количество гудрона. Благо, в аэропорту ремонт закончился и смолистые куски, антрацитно сверкавшие под солнцем, перекочевали в старый самосвал вместе с несколькими рулонами толи всего-то за десять кило сахара, в свою очередь выменянных на всякие трофейные безделушки.

Из-за того, что котёл был никак не приспособлен для варки смолы, гудрон нужно было постоянно вымешивать, чтобы он равномерно прогревался. Поддерживать огонь под котлом Борисыч Федюне не доверил. Сам мешал гудрон, сам отливал нужное количество в ведро, передавал Федюне и снова поддерживал огонь, и перемешивал. Федюне досталась не тяжёлая, но противная работа – заливать крышу. Раскатали толь, разровняли, сделали нахлёст на парапеты. Перед началом Борисыч Федюню наставлял, чтобы гудрон был распределён по швам равномерно, чтобы не было проплешин и тонкого слоя, сквозь который могла бы просочиться коварная влага к драгоценному киноаппарату.

– Слышь, Федюня, работу сдавать будем Губареву, он лично будет принимать. Сделаешь не так, и накрылся дембель.

Федюня уж постарался! На совесть покрыл сначала углы, тщательно промазал все щели и коварные сучки. После, прямо из ведра, осторожно поливал те места, которые имели прогибы вовнутрь, – выровнял их в единый уровень со всей крышей. И только потом весело подливал гудрон и размазывал, разводил, разгонял его по всей площади крыши. Тут он, конечно, уже сам решил, что если толь сверху хорошенечко залить слоем горячей смолы, то уж водоотталкивающий эффект будет стопроцентно гарантирован. А что? Хехе... считай, в два слоя, а на швах и примыканиях все три, а то и четыре.

Борисыч вечерами забирался на крышу, не доверяя никому. В первый раз, увидев самодеятельность Федюни, отпустил тому затрещину. Вздыхая, смотрел объём проделанной работы, что-то подсчитывал в обгрызенном стареньком блокноте, покачивал головой, но, по всей видимости, был доволен, хотя и переживал, что не хватит гудрона, так неэкономно использованного Федюней.

Наступил торжественный день окончания работ. Замполит принимал работу дотошно, заглядывал во все углы, зачем-то тыкал пальцем в слой гудронного покрытия и даже попросил закрыть его в кинобудке, чтобы в полной темноте увидеть возможные места, которые просветил бы лучик солнца.

Какой там! Федюня из страха, что задержат дембель, нафигачил от всей души едва ли не полуметровый слой гудрона на фанерную крышу, стараясь делать это незаметно от Борисыча, всё требуя и требуя подачи наверх вёдер. Так что не то, что солнечный лучик, радиация не смогла бы пробиться к такому уязвимому драгоценному киноаппарату.

Работа была принята. Слово своё замполит выполнил, и друзья начали готовиться к отправке домой. Закатили котёл за модули, не поленились, прикопали его неподалёку от заветного противня. Началось мытьё, стирка, подшивка, да что там говорить! Сборы домой это просто песня для дембеля! Оформлены документы, собраны вещи. Что ещё? Напоследок ногами обойти часть, попрощаться с теми, кто остаётся, пожелать удачи. Даже зашли к замполиту Губареву, который как дурень с писаной торбой продолжал нянчиться со своей кинобудкой. Замполит небрежно попрощался, отмахнулся, – некогда ему, тем более, что решил испытать крышу на влажность всерьёз, подогнал водовозку, распорядился налить воды на крышу.

Даже такое невнимание замполита не испортило прекрасного настроения Федюни и Борисыча.

Оформили всё, что положено. Сдали оружие, попрощались с братишками-сослуживцами и как полноценные демобилизованные воины в ушитых парадках, с дурацкими аксельбантами, свитыми из парашютной стропы, в жёстких погонах, от вложенных в них вставок, Федюня с медалью "За отвагу", а Борисыч с тускло мерцающим рубином орденом "Красной звезды" на груди забрались в вертолёт и приникли к иллюминаторам.

Радостно было понимать, что скоро встретятся с родными, увидят такой далёкий дом, что позади два года непростой службы на войне... Но в то же время было очень грустно прощаться, оставлять братишек, с которыми сроднились и столько пережили, и родную часть, где так много было построено, отремонтировано, налажено своими руками.

Поэтому друзья посовещались и попросили пилотов, чтобы они, взлетев, сделали прощальный кружочек над частью на небольшой высоте.

Немного осталось. Гул двигателя заглушил слова, отодвинулась, откачнулась земля Афганистана, выпуская отдавших ей два года жизни солдат.

Федюня тыкал пальцем то туда, то сюда, и Борисыч, переглядываясь с ним, кивал головой:

– Вижу, братуха, вижу!

На территории части со светлой грустью в душе, с застывшими умилёнными улыбками на лицах, они видели свою палатку, дымок вьющийся над трубой кухни, замполита, который махал им кулаком в небо. Борисыч пытался сложить в слова неслышные звуки, улавливая их по изломам губ майора Губарева:

– ... о... о... оооб... а..ааа... ууу... ...ааааа...ть...

Борисыч недоумённо глянул на Федюню, а тот уже показывал пальцем в иллюминатор на зрелище страшной разрухи, которую устроила проломленная внутрь от непомерной тяжести гудрона и воды крыша кинобудки.

Глава 19

– Ха-ха-ха, – неслось над речкой с нашей стороны.

– Да, это вы с Борисычем, считай, чудом ноги унесли! Вам после такого "подвига" к армии приближаться нельзя было на сто шагов, – хохотали мы, представляя немую картину машущего в небо кулаком Губарева и умилённо-растроганные лица наших друзей.

– Ну, уморили, мужики!

– Да вот, действительно, умора произошла. А к армии мы приближаться после службы и не собирались, это она к нам приблизилась.

– Это как?

– А переподготовка!

– А-а-а-а-а!

– Правда, мы с Федюней только один раз на неё и попали, но, что было, то было. Да, братан? – подтолкнул в бок Борисыч Федюню и подмигнул нам.

– А-га, – как то натужно произнёс Федюня. – Пойду – ка я, купнусь, да воды принесу...

И, подхватив ведро, заковылял к речке.

– Чего это он? – спросили мы Борисыча.

– А дело было такое, которое его не украшает, – рассказал наш друг.

Переподготовка

Ёксель – моксель! На военные сборы, которые называли переподготовкой, пожаловал сам глава района с тройкой заместителей! Пузатые и лысые, одетые в офицерскую форму нового образца, они нежились под объективами телекамер местного телевещания, но старались отвечать на вопросы сурово, по-военному. Показывали указующим перстом в сторону потешного воинства «партизан» и изрекали что-то насчёт того, что «слуга царю, отец солдатам» и «сам погибай, а товарища выручай».

"Партизаны" – хмурые мужики возраста ближе к "тридцатнику" и около "сороковника" лет, стояли в неровном строю. Они мучались похмельем, "соколами" не смотрели, тихо ненавидели подъехавших руководителей и нетерпеливо ожидали, когда кончится весь этот цирк, и начальство оставит их в покое.

Странная это штука – переподготовка. Людей, отслуживших в армии срочную службу, военкоматы призывают на недельку-другую для того, чтобы они познакомились с новыми видами вооружения, получили порцию военно-спортивных упражнений и шагистики. В общем, чтобы не забывали, как Маму-Родину любить.

Призванных мужиков, взрослых отцов семейств, рабочих заводов или работников сельских хозяйств, в народе зовут "партизанами" за неряшливый, совсем невоенный внешний вид и за частые случаи ночных набегов на беззащитные местные погреба и женские прелести. Впрочем, многие одинокие женщины рады – радёшеньки такой партизанщине и частенько размещают "солдатиков" у себя в домах. Сами же мужики, получая приказ к отправке на сборы, реагируют по-разному. Кто-то кричит-матерится, что у него хозяйство развалится. Кто-то получил возможность передохнуть от занудства жены и требовательного начальства. А очень малое количество, вот как подъехавший глава, всерьёз относятся к возможности укрепить свой имидж. Но главное занятие на сборах, конечно же, возможность крепко и хорошо выпить!

Глава договорил заранее подготовленную речь, раскланялся. Репортаж о введении нового образца военной формы в войсках был отснят. Телевизионщики свернули оборудование и помчались в соседнее село снимать кадры о родившемся там позавчера двухголовом телёнке.

Топчущиеся в общем строю Федюня и Борисыч дождались момента, когда иномарки с приезжими развернутся и запылят по просёлочной дороге, получили команду разойтись, и с облегчением потащили с себя новую военную форму. Она была нелепая, неудобная и абсолютно неприспособленная к армейским нуждам. Особенно смешили и бесили мужиков новые головные уборы офицеров – с высокими петушинно-клоунскими тульями.

– Круче, чем у фашистов в войну! – оценил дизайн Борисыч.

– Ага, это чтобы в лобешник пулей легче было попасть, – поддакнул Федюня.

Может быть, где-то переподготовка и проводилась серьёзно, с хорошей организацией и основательной базовой подготовкой. Но место, где находится это "где-то", найти на карте очень трудно.

Обычно власть хитрила и под видом призыва на переподготовку кидала сельских мужиков на уборку урожая в разные сельскохозяйственные районы страны. Кого на пять, кого на десять дней. А если удавалось найти общий язык с самими "партизанами" и их начальством, то и на месяц.

В этот раз военные сборы подавались под девизом знакомства с новым обмундированием. И, в принципе, можно было "призывникам" отправляться по домам, так как основная задача была выполнена.

Ха! Разве это сборы?! То ли дело было раньше!

Как можно было под видом переподготовки послать на уборку урожая селян, которые и так этой уборкой заняты? А очень просто! Надо всего-то навсего отправить их в соседний район. И "птичку", о том, что воины запаса прошли военные сборы, ставить можно, и народное хозяйство получало практически бесплатные рабочие руки. Красота!

Федюня припомнил разные места, где их размещали с Борисычем. Особенно хороши были культстаны, обустроенные при разных участках, в которые поселяли и сельских, и горожан, например, на время уборки хлеба.

Отлично работать на току! Машина подъехала, сгружает зерно, не поленись только лопатой согнать из кузова остатки, и лежи, загорай в ожидании следующей!

Кормят четыре раза в день бабы из местных, которые здесь же и кухарят. Пожилые кухарки уезжают ночевать на центральную усадьбу, домой, а некоторые одинокие молодухи здесь же и остаются на ночь. Мало того, для особо хороших едоков подвозят в пятый раз с центральной усадьбы большую алюминиевую кастрюлю полную громадных, с мужскую ладонь, ещё горячих пирожков и такую же точно кастрюлю компота. Ну, не чудо?

Когда солнце садится, и опускаются сумерки, наступает такая благодать, какая может быть только в раю.

Бездонное звёздное небо над головой, какое никогда не увидишь в городе, тёплый лёгкий вечерний ветерок, напитанный степными запахами разнотравья, с ароматом, подражать которому не в силах никакая парфюмерная фабрика, тихий шелест густых крон громадных деревьев, окружающих временное жильё и мелодичные переливы трелей какой-то ошалевшей ночной птахи смешавшиеся в единой мелодии с пением цикад и сверчков. Прелесть!

Впрочем, эта прелесть – для новичков и горожан. У Федюни с Борисычем дома был такой свой собственный рай.

Федюня припомнил самые первые свои военные сборы, когда их с Борисычем отвезли подальше от родного села, в соседний край.

Борисыч на ту пору был только полгода как женат на Марье и ещё придерживался целомудренных принципов семейной верности, а Федюнин ветеранский трёхлетний стаж семейной жизни уже требовал разнообразия и развратных действий вдали от семьи и Таисиной скалки. Вот Федюня и притатурился у незамужней одинокой женщины на время военных сборов до полной уборки богатого урожая. Борисыч осуждал друга, считал, что Бог не накажет, так уж проучит точно за такую распущенность, но мужская солидарность заставляла помалкивать в тряпочку. А Федюня благоденствовал в объятиях своей жаркой временной подруги, попивая самогончик, лакомясь специально приготовленными для него, неутомимого любовника, блюдами.

Федюня, припомнив подробности этих давних событий грустно-грустно вздохнул.

Тогда урожай благополучно собрали и по этому поводу закатили Большой Сабантуй.

А наутро...

Наутро, после Сабантуя, Федюня приоткрыл один глаз... Ох, и замутило же! Подавил тошноту и стал вспоминать, куда вчера заначил поллитровку самогона. Не открывая глаз, нащупал под овчинным тулупом, на который его вчера отволокли, как кусок сырого мяса, тёплую бутылку, удовлетворённо хмыкнул, сморщился от судорожного рывка желудка и с трудом разлепил глаза. Свет еле выползающего где-то далеко солнышка резанул сквозь щелястые стены сарая по воспалённым глазам недоспавшего гуляки. Федюня хотел было приложиться к горлышку, нетерпеливо вгрызаясь зубами в пробку, сделанную из кукурузного початка, как услышал густой кашель Борисыча, шарабающегося где-то за стеной сарая. Стало стыдно.

"Чего ж это я, алкаш какой, что ли, – один пить? – Сказал себе Федюня. – Вон, Борисычу-то тоже, небось, хреновато... А то ж! Вчера тоже разгусарился!".

Федюня дрожащими руками опёрся о липкие доски пола, от которых подозрительно несло кислятиной. Мелькнула мысль: "Блевал-таки вчера!". Федюня смутился, – перепивать всё ж таки не стоило, но стыдливость лёгким сквознячком улетела в предвкушении похмельной чарочки. Тошнота не отступала. Федюня геройски выпрямился, интеллигентно кхекая, подал сигнал Борисычу, что не он один такой ранний.

В летней открытой кухне бабы-кухарки уже что-то жарили, парили, прекрасно зная, что сейчас начнут подползать "полечиться" люди с жутким похмельным голодом, и нужно им скоренько что-то подготовить. С кухни доносились аппетитные запахи то ли разжариваемой на сале оставшейся "со вчера" картошечки, то ли яишницы. Слышно было весёлое звякание сковородок и кастрюль.

Борисыч заглянул в сарай, угрюмо кивнул Федюне, на загаженный пол. Федюня засмущался, но просипел примирительно:

– Ладно, чо ты начинаешь? Сам-то не блевал никогда? – смутившись, вынул из кармана помятых брюк бутылку и кивнул в сторону огромного, специально сгондобленного для Сабантуя стола. Борисыч кивнул и отворил дверь на двор.

Уселись на длинные лавочки, поставили локти на стол. Федюня знал, что друг его не терпит спешки, поэтому молча попыхивал, отвратительным дымом "Примы" и досадовал, что не сообразил припрятать вчера и стакан, теперь жди, пока там Борисыч созреет, соберётся принести посуду. Самому-то как-то неловко было идти в дом, где спали остальные мужики. Чёрт его знает, что вчера натворить успел.

– Из горла, видите ли, он не может! – раздражался Федюня обозлившись на неторопливость и щепетильность Борисыча – А вчера из борщевой миски пил, когда на посошок да стременную отъезжающим наливал. Стаканы ему серьёзными не казались... Эхххх! – Федюня выбросил окурок.

Самое хреновое, что из чёрной пропасти Федюниной памяти, крутясь, всплывали разные моменты вчерашнего разгула, среди которых был очень неприятный. По ходу веселья Федюня начал тискать молодых девчонок. Девчонки пищали и разбегались, а Федюня, растопыривая руки и приседая на ногах, как при ловле кур, гонялся за ними, пока не напоролся на звонкую пощёчину своей временной подружки – сожительницы Зинаиды.

М да... Нехорошо получилось.

Борисыч буркнул, что хорошо бы закусить хоть чем-то, не спеша, поднялся и направился к кухаркам.

– Вот, гад! – бесновался Федюня. – Ведь башка-то и у него гудит, а виду не кажет! – и успокаивал себя: Прораб – он и дома прораб. Солидность тут нужна. На виду живём.

Зинаида, обиженная Федюнина подруга, вынесла из кухни большую дымящуюся кастрюлю, хлопнула её на стол, недовольно косясь на притихшего, оробевшего Федюню, проронила:

– Закусывай, Федя!

И ушла. Борисыч поднёс стакашки, по кусочку хлебца. Наконец-то налили. Федюня, ёрзая задницей по скамье, подполз к кастрюле, благодарно поминая Зинаиду, оставившую половник. Побултыхал черпаком, взмётывая гущину со дна, пытаясь захватить мелькнувший белёсый кусок мяса. Подкатила тошнота, Федюня вздрогнул, сглотнул, и упустил-таки трясущимися руками желанное мясо. Собрал силы, зачерпнул погуще и сел напротив Борисыча, дуя на жижу. Подняли стаканы. Кадык у Федюни забегал вверх-вниз, вверх-вниз, выказывая еле сдерживаемое нетерпение. Борисыч поглядел куда-то вдаль, пробормотал непонятное, то ли "с Богом", то ли "к чёрту", и посмотрел на Федюню, давая понять, начинай, мол, и передавай черпак – закусить. Федюня опрокинул стакан в рот, потянулся за черпаком, запивая из него крепкий самогон. Борисыч, глядя на него, только приложился к стакану, как Федюня отбросил половник, выбив посудину из рук друга. Самогон пролился и потёк по мятым штанам. За спиной хохотали бабы – кухарки и звонче всех смеялась отомщённая Зинаида. Федюня бросился к кастрюле. Так и есть, смывки вчерашних объедков! – Вот, чёртовы бабы, – задушенным хрипом взвывал Федюня. – Борисыч! Я ж ещё думаю, чего они так мясо разварили! – и вытянул всей пятернёй из подостывшей жижи скользкую разваливающуюся тряпку, которой вчера стирали со стола остатки и объедки Большого Сабантуя.

Глава 20

– А дальше?

– А дальше, сами помните, начались такие времена, что начали не жить, а выживать.

Мы с вами на ту пору почти и не виделись.

– Ты бы рассказал, Борисыч, как после армии вы в жизни устраиваились! – попросил я. – Как ты в техникуме учился, как с Марьей познакомился.

– Ну да, – поддержал меня Сергей. – Я вообще на эти годы уезжал и тоже мало что про вас знаю!

– Хреновые были времена, чего там говорить! – нехотя протянул Борисыч. – Были моменты и смешные, и такие, что не хочется о них сегодня вспоминать. С одной стороны я и в техникуме выучился, и Марьей познакомился, и у меня и у Федюни детки рождались, – хорошо. С другой стороны... расскажу как – нибудь в другой раз, настроение портить не хочется. – Может пойдём купнёмся? Вон, слышите, Федюня зовёт?

И правда, чего – то мы всё едим да вспоминаем! Разделись, сложили вещи, спустились к реке.

Затянули в воду Федюню и начали плескаться, нырять, как в детстве.

Поднимались на пригорок взъерошенные, мокрые. Долго скакали по поляне, выбивая воду из ушей. Переодевались в сухое. Федюня притащил таки к кошме свой "рюкзачок". Достал из него целую гору всякой еды. Тут были и колбаса и сыр, из промасленных бумажных листьев извлекалась копчёная курица. Хлеб, зелень, помидоры, огурцы. Казалось, что этому потоку продуктов конца не будет.

Ухвативший ломоть курицы, жующий, улыбающийся Федюня сообщил с набитым ртом:

– Эх и люблю же я поесть на свежем воздухе! И вообще, вы, черти, могли бы и почаще приезжать, – переполнил восторг Федюнину душу. – Хотя бы и в отпуск. Сейчас пошла мода за границу уезжать! А вот я наши места ни на какую Турцию не променяю! Не понравилось мне там. Правда, Борисыч?

– А когда же вы в Турции успели побывать? – удивились мы.

– А когда эти курорты открылись! Ещё до дефолта, когда доллары дешёвые были. Съездили, поглядели на турок. Не, там, конечно шикарно, и пожили мы тогда. Тоже накупались! Но вот мне так и не понравилась Турция эта! – охотно начал рассказывать о турпоездке Федюня.

Отпуск

В России начиналась новая жизнь. Пока ещё непонятная и многообещающая, начиналась она с общей бестолковости власти, и глупого отказа от всего хорошего, что было создано прежде.

Старая экономика была уничтожена, новая только зарождалась, а пока не было вообще никакой.

Настали тяжёлые времена. С работой стало совсем плохо. Таисин муж, Федюня, реже и реже зажигал в мастерских весёлое пламя электросварки. Марьин муж, Борисыч, уходил в соседние сёла класть печи в новых домах и мучался оттого, что по нескольку недель не видится со своей семьёй. Марья и Таисия смотрели на то, как бьются за выживание их мужья, пытаются обеспечить семьи, и понимали, что надо попытаться добывать средства для жизни, где-то ещё, кроме села.

В это время появились новые способы и возможности зарабатывать. Сначала открылись для въезда россиян Польша и Финляндия. Позже для торговли и для отдыха – Турция. Начался период «челночного бизнеса». Бывалые городские подруги порассказали Марье и Таисии о чудесах и трудностях этого заработка, пообещали первоначальную поддержку. И женщины рискнули. Достаточно удачно сделали пару – тройку поездок, подкормили, приодели и крепко поддержали свои семьи. «Челноковать» постоянно не стали, но если решали заработать деньжат, то быстро собирались и ехали.

Много говорили о своих мужиках и крепко жалели их, в мирное время хлебнувших войны, а теперь очень сильно страдающих ещё и от своей брошенности, ненужности государству.

Кроме того, и Федюня и Борисыч сильно переживали разрушение сельского строя и безработицу, не могли спокойно говорить о мизерной оплате за свой труд, а такие переживания здоровья мужикам, конечно, не добавляли.

Женщины понимали, что мужикам надо отвлечься и передохнуть. В сельской жизни отпуск, понятие смутное и расплывчатое, многим вообще неизвестное. И у Федюни и у Борисыча обострились всякие болячки, постоянно ныли старые раны, полученные в Афганской войне. Курорты России стали либо запущенными, либо недоступными, а недорогие путёвки в санатории остались в уходящем навсегда прошлом. Попытки обращаться в районные, городские и краевые советы и комитеты по делам ветеранов Афганской войны не принесли ничего, кроме досады. Все разговоры в комитетах заканчивались словами «ну, он же у вас не инвалид». Как будто бы отдых, лечение и простое маленькое безделье под тёплым солнцем на песочке около воды было нужно только инвалидам.

Ни от кого ничего не добившись, женщины посовещались и решили сами сделать своим мужикам Новогодний подарок.

Свою подготовку и хлопоты они держали в таком секрете, что ни Федюня, ни Борисыч, ничего не подозревая, как жили, так и продолжали жить. И поэтому Большой Сюрприз удался.

Накануне Нового года женщины объявили своим мужчинам, что их ожидает поездка в Турцию, и вручили им по туристической путёвке.

После того, как первый шок прошёл, и до мужиков начала, хоть и с трудом, доходить объявленная информация, начались скорые сборы.

Впрочем, вещи собирали жёны, а Федюня и Борисыч собрались посоветоваться, что брать с собой и как вести себя в неизвестной далёкой Турции, но больше просто курили, болтали.

– Тюрки, думаю я, это что-то вроде афганцев. Тоже мусульмане, тоже чернявые, – размышлял Федюня, пуская аккуратные кольца табачного дыма в потолок кухни.

Разыгравшаяся за окном метель ударила снежным зарядом в окно, заставила нервно вздрогнуть задумавшегося Борисыча.

– Тьфу ты, чёрт! Зима не на шутку разошлась, – глянул он в окно и задёрнул занавески. – Не знаю, Федь, про них ничего, никогда не интересовался. Они, кажется, как наши азербаржанцы, – споткнулся на трудном слове Борисыч. – Я больше думаю о том, какие у нас девчонки молодцы – сделали нам поездку. Меня такое зло берёт на нашу страну! Мы с тобой в Афгане отслужили честно, тебе ли не знать! Присяге и стране не изменили, долг солдатский выполнили до конца. А в ответ? Получается, что мы только девчатам нашим и нужны? Я не хочу «халявы», меня не надо на руках носить, но вот так – кинуть, как картофельные очистки! Ты же знаешь, что девчонки по комитетам ходили?

– Знаю, – кивнул Федюня. – И по комитетам, и по администрациям и даже по собесам. На хрен мы с тобой не нужны своей Родине. Вот, и правда, бросить всё к чёртовой матери, собрать шмотки, семью и уехать жить в другую страну! Руки есть, ноги есть, как нибудь проживём.

– Не проживёшь, – спокойно возразил другу Борисыч. – Родине то ты сейчас не нужен, да только она тебе нужна. Ты то как раз самый первый без России не проживёшь. Месяцок прокантуешься, а потом пешком по бездорожью прибежишь назад.

– Это ешё почему! – возмутился Федюня таким сомнением в своём потенциале.

– А потому, мой дорогой братуха, что таких рас…гильдяев, как ты, только Российская земля носить и сможет! – рассмеялся Борисыч.

– Шучу, шучу. У тебя душа не так устроена, чтобы ты смог на чужой земле счастливым стать. Тебе кроме хорошей жратвы, дорогой иномарки и большой квартиры, будет так не хватать вот этого всего…

Борисыч показал рукой в темнеющее окно, за которым пуржила белая круговерть, как бы желая показать Федюне необъятные Российские просторы и родное село и многое другое, что глазами увидеть нельзя, и чего будет так не хватать иностранному гражданину Федюне.

– Да ну, на фиг! – загорячился кандидат на смену гражданства. – Без нашей распутицы да безработицы я не проживу? Ха! Да в хороших условиях!.. Да ты меня накорми, напои и в баньке вымой!... Да я тогда через десять дней забуду и эту страну и то, что в ней жил когда то!....

– Да нет. Это в тебе обида говорит. В нашей грязи непролазной и в том, что сейчас вокруг творится, конечно, хорошего ничего нет. Сам я на свою страну злюсь. А…, – Борисыч покрутил рукой в воздухе, подбирая нужные слова, но подобрать их не смог. – Не, я не сильно учёный, и объяснить то, что чувствую, тебе не смогу. Самим надо браться за дело, думать и нашу жизнь менять. Здесь, на нашей земле менять. Жить то мы всюду сможем, только счастливы нигде не будем. Вот увидишь, сейчас поедем в Турцию, и ты за эти десять дней взвоешь и никакой заграницы не захочешь. А девчата молодцы! Это ж как дорого! И – хитрые, не проболтались до последнего! Я сначала распсиховался. При том, что денег не хватает постоянно ни хрена, какая Турция!? А потом поостыл и подумал…

Чего мы с тобой в этой жизни хорошего видели? Повидали то много всякого, но хорошего было немного. А и правда, хорошо хоть куда-нибудь съездить. Хоть в Турцию, хоть к чёрту на рога. От нашей жизни дней десять отдохнуть.

На том и порешили.

Сборы недолги. Прощание, напутствие: «Не нажираться! Там с этим строго!», и поехали отдыхать русские мужики из морозной снежной зимы в далёкую тёплую Турцию.

Поселили друзей в пятизвёздочном «Истанбул отеле», за сто десять долларов в сутки. Узнавая что почём, Федюня с Борисычем сначала ахали и удивлялись, душила жаба экономности и воздержания, а потом махнули рукой на всё. Один раз живём! Может быть, больше никогда не придётся так отдохнуть.

Федюня первые дни «зудел» Борисычу, мол, вот это жизнь! Нам бы так! Вот это сервис! Это тебе не Российское село! Потом успокоился и притих.

Начали изучать неизвестную Турцию с пляжа «Истанбул отеля». Прежде чем залезть в море, Федюня с Борисычем осмотрели окрестности. Широкий бетонный пандус плавно и красиво стекал к самой воде. На пляже были разбросаны лёгкие кресла с закрытыми зонтиками и штабеля пластиковых лежаков, что однозначно говорило – народ здесь плещется.

В первые дни Федюня долго забредал в воду, немного стесняясь своих кривоватых ног, белого, как непечёное тесто, тела, семейных трусов синего цвета в белый горошек и нескольких шрамов, подаренных душманскими осколками. Но уже через неделю, освоившись на приветливом берегу, и Федюня и Борисыч стали чувствовать себя увереннее.

Сегодня Борисыч решил сначала погодить с водными процедурами, а Федюня потихоньку хэкнул, бросаясь в мелкую волну, и погрёб шумными размашистыми гребками.

– Странный народ эти турки, – размышлял Федюня, то погружаясь с головой, то выныривая. – Чего это они пялятся? Январь, конечно, но водичка-то – класс!

Федюня повернул к берегу, стараясь придать своим гребкам изящность, плавность и грациозность. Среди зрителей наверняка есть женщины! Правда, здесь, в Турции, от знакомства с женщинами лучше бы воздержаться. Можно так попасть!

Ах, женщины, женщины! Федюня подумал про жену Таисию, родной дом и аж остановился в воде, когда вспомнил важнейшее событие, которое они с Борисычем, усыплённые ласковой Турцией чуть не пропустили на фиг!

– А всё Борисыч! – негодовал Федюня, лихорадочно выгребая к берегу. – Давай, поживём как люди! Может, уже никогда не удастся… Отвлекись ты, говорит, хоть на десять дней, не думай о доме! Как же! Ага!

Борисыч уже стоял на берегу. Когда только успел окунуться? Смахивал с огромного живота солёные капли и, подпрыгивая на одной ноге, ладонью выбивал воду из уха, когда мимо него, чуть не сбив с ног, по направлению к отелю стремительно пробежал Федюня.

– Федь! – вслед удаляющейся спине и развевающемуся широкому, подхваченному на бегу полотенцу, крикнул Борисыч.

Куда там!

Поглядывая на волны, оставленные в море стремительным, как катер, пловцом, прикидывая, что могло такого случиться с другом в воде, Борисыч заволновался. Он уж было совсем засобирался в отель, размышляя и так и этак, какая водяная дрянь и за какие места может цапнуть в здешних водах, когда сам предмет его душевного волнения бодро подбежал к скамейке. С артистичностью киношного разведчика, как ему казалось, оглянувшись по сторонам, Федюня аккуратно опустил на скамейку небольшую дорожную сумку с надписью «Аэрофлот» на боку.

– Фу, запыхался, – заговорил он.

В ответ на вопросительный взгляд друга затараторил:

– Вот ведь, Турция, как убаюкала! Чуть не забыл! Да и ты тоже хорош, ни хрена не помнишь! Чтобы ты делал без меня? А турки – бусурманы чёртовы! Праздник у них – рамадан, точно, как у афганцев. Не пей на виду у всех, – оскорбиться могут! Черти нерусские…

Федюня достал из сумки бутылку водки, завёрнутую для маскировки в бумажный пакет, поставил его на скамью. Руками переломил пополам для себя и Борисыча небольшой батон местного салями, и продолжал говорить без остановки:

– Да и в полицию загреметь можно! А полиция у них тут о-го-го! Я первый раз аж подпрыгнул, когда ехали в отель и автодорожные полицейские что-то рявкнули в мегафон. Помнишь? Все машины остановились, освободили переход для пешеходов. Ха! У нас бы в городе так! А всё же турки –дураки. Я не хотел бы в Турции жить. Русский язык они не понимают и со стаканами в номерах у них тут проблема.

Федюня протянул Борисычу наполненную до краёв водкой, тоже завёрнутую в бумагу, вазочку из номера.

– Между прочим, водочка по пять долларов за бутылку, – с гордостью расточителя и прожигателя жизни сказал Федюня.

Борисыч сдвинул свою вазочку с вазочкой Федюни, приглушенно чокаясь :

– Ну, что… хм, давай, Федюня! За что пьём то? Что за событие?

Уже начавший выпивать Федюня поперхнулся, пролив из краешка рта струйку водки себе на грудь, но доглотал до конца.

Изумлённо косясь глазом на ничего не понимающего, смеющегося Борисыча, торопливо откусил от колбасы. Прожевав и проглотив кусочек, отдышавшись, с негодованием накинулся на друга: – Ты чего, турок хренов! Вообще тут опупел? Родину забывать начал? Нехристь! Сегодня ж Старый новый год!

Глава 21

– Го-го-го! Ха-ха-ха! – понеслось над рекой с нашего берега.

– Да, вот это вы на удивление всей Турции в январе купаться съездили!

– А чо, водичка и правда тёпленькая была, – посмеялся вместе с нами Федюня. – Вот где любовь к Родине просыпается, я вам доложу! На чужбине!

Доедены продукты, выпита норма спиртного, и уже в опускающихся сумерках далеко слышно, как уютно перебрёхиваются собаки в селе. Борисыч заваривает крепкий душистый чай в котелке и рассказывает о том, как потопом чуть не половину села снесло вот совсем не так давно.

– После тех событий и предложили мне наши мужики в выборах поучаствовать. Я до этого потопа на России уже и крест поставил. Думал, не поднимется никогда. Молодёжь не та, новые богачи о земле не думают… А вот когда беда пришла, понял я, не сломать нас. Нам только в стороне стоять нельзя, надо вернуть себе нашу землю, да по-новому её обустроить.

Потоп

На взгорке красовался десяток коттеджей, сложенных из красного кирпича. Они укрепились на фундаменте и заложенной природой монолитной каменной плите.

Испокон веку там сельчане не строились. Ни огорода вскопать, ни колодца пробить. Лопата снимает тонкий верхний слой земли, а потом только дзинькает, аж искры сыплются. А вот теперь там понастроили теремки новые скороспелые богачи. Им огороды и колодцы до лампочки. Они не огородами живут. Гранит пробили глубоко, метра по три высотой подвалы получили, и под землёй обустроили для себя бильярдные, бани, гаражи. Ограда вокруг домов, не менее чем на метр вкопанная в грунт из штучного, в три кирпича материала. Ну и сами коттеджи по три этажа вверх. Навезли много стройматериалов, обустраивались прочно, надёжно, надолго.

На этой стройке половина села зарабатывала себе на хлеб, и злилась, потому что другой хорошей работы в селе не было по вине в том числе и этих заказчиков. Плевались, ругались, но семьи кормить было нужно. От тех, кто работал на стройке и были известны такие подробности, какой марки и сколько цемента было потрачено, какое расположение и количество комнат, какие чудеса прячутся в подвалах новых домов.

Там же работали и Федюня с Борисычем, удивляясь возможностям больших денег, сокрушаясь, что такие дома никто и никогда не построит для простых людей, понимая, что стройка идёт в основном не на те деньги, что честно заработаны горбом.

Уже многие привыкли, что пройдохе и вору губернатору дела нет до того, как выживает сегодня село. От него никто не ожидал ни помощи, ни поддержки. Боялись, как бы он не разрешил скороспелым богачам у села отнять последнее.

Хозяйства разрушены или переданы почти даром ловкачам за хорошие взятки. Обманом выманены земельные паи. Денег на строительство дорог, ремонт моста, расчистку русла реки, водопровод и газ село не видело с момента прихода к власти губернатора, который сумел продержаться два срока и готовился пробиваться на третий.

Поэтому грустно было на душе у селян. Обсуждая ситуацию, матерились сорокалетние мужики Федюня и Борисыч. Вспоминали прежнее, процветающее, богатое село, хоть и кривую, но искреннюю заботу старого, теперь несуществующего государства. Очень жалели и сокрушались о том, как сильно разрушена армия.

– А пацаны! Ты видел, кого призывают? Он на ногах от недоедания не стоит. Служат те, кто откупиться не смог… Автомат тяжелее, чем сам призывник! – горячился Федюня, укладывая финскую керамическую плитку на пол невероятной по красоте сауны. – Его не то что враг, его дождь наповал убьёт! Армия, мля… А Чечня! В Чечне что творится!

– Да, братуха, хреново. Если чо, помощи ждать неоткуда, – соглашался Борисыч. – Только не они виноваты, что им самим сейчас помощь нужна. А мне так хочется хотя бы на пару недель попасть опять в ту, нашу, настоящую армию!

– И мне, – подхватил Федюня. – Может и не на два года службы, может и не стоять на тумбочке, а просто пробежать, как в рейде, плечо в плечо, с автоматом и полной выкладкой, к общей цели, всем вместе! Только чтобы опять были всё те же, наши пацаны.

Ах! Глянули друг на друга – у каждого молодой блеск в глазах, щёки зарумянились. Эх…. Не будет больше никогда той армии и той страны…

Матерились, плевались, и… продолжали работать на строительстве у новых богачей, чтобы хоть как-то прокормить семьи.

– Я не против богатых, – кивал на фантастическую сантехнику Федюня, – я хочу, чтобы не было бедных. Ведь наворовано же! – разводил руки в стороны, как бы стараясь показать в подвале особняка, как много наворовано.

– Ну не все, кто сейчас разворачиваются воры. Хотя эти, – кивал он наверх, – эти, да. Этими – точно, у нас и украдено, я тебе даже могу сказать, где именно. А ты думал? – соглашался с другом Борисыч. – Ты понимаешь, не так бы было обидно и страшно, если бы они делились, – кивнул головой наверх, имея в виду и хозяев стройки, и вообще всех новых богачей. – Хотя бы отдавали деньги на армию.

– Да… Держи карман…

За пару недель работы Федюня и Борисыч вместе с бригадой поставили мощную дамбу, укрепили бережок. Так, чтобы коттеджи устояли в любой стихии. Да только новые селяне, соблюдая свои интересы, этой дамбой наделали беды. Речка не особо спокойная, журчит на перекатах, новый путь себе пробивает и подтачивает потихонечку высокий берег, от которого до домов простых людей метров пятьдесят осталось.

Где тонко, там и рвётся. И порвалось. Порвалось там, где годами не решались вопросы и накапливались проблемы.

Дожди лупили нещадно две недели подряд. Из-за того, что русло не чистили уже лет десять, на дне накопилось много всякой дряни, которую несёт со своими водами любая река. Уровень воды из-за этого препятствия поднялся неимоверно. А полную беду сотворила вода, которая из водохранилищ выше по руслу перехлестнула через плотину, сломала укрепления и ринулась вниз огромной волной. Вот этой волной почти мгновенно и смыло нижний берег села. Те дома, что покрепче, держались ещё несколько суток. Стояли покосившиеся, зачерневшие нанесённым илом и сползли-таки ночью в реку, в несущуюся бешеную воду.

Как игрушечный был в секунду снесён старый деревянный мост. Закрутила, завертела его бешеная вода и разорвала в щепки.

И село оказалось отрезанным от внешнего мира.

Дождь не утихал. Вода нашла себе ещё один путь, и большой участок земли с пригорком стал островом.

На острове метались пойманные в ловушку стихии люди, дома которых пожрала вода. Ни перебраться на «большую землю», ни защитить себя на «острове» они не могли.

С берега односельчане пытались два раза отправить смельчаков в лодках, но первую лодку перевернул, а вторую разбил бешеный удар бурно несущейся воды. Больше рисковать не стали, решили ждать, пока поток станет не таким стремительным.

Из центра села по связи просили помощи у кого только могли, рассказывали, в какую беду попало село.

Ничего… Вторые сутки уже пошли, а ничего. Только «держитесь, держитесь, держитесь».

А как тем бедолагам на острове держаться? Да и в самом селе… Особых запасов продовольствия в сельпо никогда не было. По мосту перебрались бы в сухие районы, продержались бы, а без моста – никак. Беда!

Не знали отрезанные водой сельчане, что в такую же беду попали два десятка сёл и три города, что главный российский спасатель вставил знатных драндюлей дураку – губернатору, на что тот ужасно обиделся и начал вякать что – то про: «барин вот приедет, барин нас рассудит». Но когда сам президент лично облетел место бедствия на вертолёте, увидел масштабы трагедии и выслушал доклад об их причинах, то драндюлей от себя лично губернатору добавил.

Знали только, что движутся на помощь военные из близ расположенных частей и гонят уже сутки специальную спасательную тяжёлую технику.

Люди защищались, как могли. Около островка пострадальцев установили круглосуточное дежурство. Наготове держали лодки, друг друга через полсуток сменяли по десять человек. Постоянно держали наготове костёр, запасы одеял и продовольствия, улучая момент, когда можно было бы двинуться на помощь. Время от времени кричали слова поддержки в самодельные рупоры, но что им отвечали с острова, не слышали – шум большой страшной воды заглушал крики.

Заступили на дежурство Федюня, Борисыч, школьный учитель, сын почтарки, конюх, агроном. Дрова для поддержания костра пошли заготовить два механизатора, конторский работник и сельский бухгалтер.

Дело шло к вечеру. Затянутое чёрными тучами небо немного прояснилось. Мужики попивали горячий чай, сваренный в котелке над огнём костра, постоянно поглядывая на бурный поток воды.

– Да, несладко им там, – кивнул в сторону острова Борисыч.

– Что уж там… Всего лишились люди… – поддержал разговор Федюня. – Оттуда бы ещё исхитриться и как-то их вытащить… Зато у этих полный порядок, – он злобно мотнул головой в сторону засветившихся тёплым электрическим светом окон коттеджей. – Я ведь ходил к ним, звал, чтобы подежурили.

– Да? Ну и как?

– А никак… Собак выпустили во двор и всему разговору конец. Наша беда их не касается. Да и вообще, не наши они…

– Ну, ничего, придёт время… – начал Борисыч и сам оборвал себя. – Ты ничего не слышишь?

– Вроде шум какой-то…

– А ну, тихо, мужики!

Откуда-то с севера донёсся явно слышный рёв моторов тяжёлой техники.

– К нам?

И уже уверенно – радостно:

– К нам! Да вон они! Мужики! Помощь пришла! Наши!

Из-за поворота вывернули армейские машины, показались люди. Много людей. Замелькала военная форма и яркие куртки спасателей.

Подъехали и, сообразив, какая сложилась ситуация, начали быстро действовать.

Вот уже полетели в воду и развернулись первые понтоны, вот уже установлены первые палатки для оказания медицинской и другой необходимой помощи.

Разом помолодевшие, сбросившие два десятка лет, Федюня и Борисыч были опять вместе с армией, были среди своих. Они опять были солдатами, такими как в учебке в Прибалтике, такими, как позже, в Афганистане. Они слышали слова команды, и отзывались:

– Есть!

Торопились выполнить её, как если бы они опять были солдатами срочной службы.

Они вместе с понтонёрами наводили переправу: связывали, тянули, крутили гайки. На берегу раскладывали полотно палаток, вбивали колышки, носили одеяла.

Плечо к плечу с крепкими рослыми солдатами несли брёвна, доски, проворно изготавливали настилы.

И вода уже была не страшной, исчезло чувство брошенности, ненужности, беззащитности. Вместе, единой командой, помогая перебираться со злополучного острова, несли на руках замёрзших мокрых детей, передавали их на руки медикам, и опять, вместе с парнями в армейской форме бегом выполняли команды, которые своевременно, продуманно и чётко отдавал моложавый майор.

Уже стемнело, когда по освещённой фарами военных машин переправе двинулись в обе стороны люди и техника. Село было спасено.

Около догорающего костерка Федюня и Борисыч выжимали мокрые рубахи, торопливо одевали их на разгорячённые тела, выливали воду из сапог, собирались идти домой.

– Смотри-ка, Борисыч! Мы отстали с тобой! Всё меняется. У нас опять неплохая армия сегодня! Я как будто опять вместе со своими побывал! – блестел глазами улыбающийся, помолодевший Федюня.

– Почему «как будто со своими»? А кто же они? Сынки! Свои и есть! – улыбался Борисыч. – Вот эти, – кивнул Борисыч в сторону притихших коттеджей, – и губернаторы, приходят и уходят, а народ остаётся. Был и будет! И мы с ним тоже! Навсегда!

* *

Мы слушали истории из жизни Федюни и Борисыча, смеялись, грустили, задумывались, спорили. Но, как бы не было прекрасно сидеть и болтать, пора укладываться, клонит в сон. Собираемся спать, сворачиваем кошму, и Сергей вдруг говорит:

– Да, братцы, хватало у вас в жизни приключений. На целую книгу набралось бы!

– А то! – подтверждает Федюня. – Да только какой дурак возьмётся такую книжку про сельских мужиков написать? Такую покупать и читать не станут. Это ж не про секс, и не про бандитов. Это ж никому не интересно. Не, – вздохнул Федюня, – таких дураков, чтобы про нашу с Борисычем жизнь книжку написать нет! Мы с Сергеем подтолкнули друг друга локтями и перемигнулись.

Г. Ставрополь, 2001 – 2006 г. г.

Content

Скрипаль Сергей Владимирович, Рытченко Геннадий Юрьевич
Жизнь и приключения Федюни и Борисыча (повесть)

Глава 1

Передислокация

Глава 2

Федюня

Глава 3

Колокольчик серебристый

Глава 4

Мена

Глава 5

Военная хитрость

Глава 6

Доллaров самогон

Глава 7

Призыв

Глава 8

Присяга

Глава 9

Сапоги

Глава 10

Штык-нож

Глава 11

Курилка

Глава 12

Проверка

Глава 13

Эпизод

Глава 14

Шутница

Глава 15

Напиток для разведчиков

Глава 16

Стекольщики

Глава 17

Варанах

Глава 18

Дембельский аккорд

Глава 19

Переподготовка

Глава 20

Отпуск

Глава 21

Потоп