Сергей Минаев

The Тёлки: два года спустя, или VIDEOТЫ

Leave me dreaming on the bed

See you right back here tomorrow

For the next round

Keep this scene inside your head

As the bruises turn to yellow

The swelling goes down

And if you’re ever around

In the city or the suburbs

Of this town

Be sure to come around

I’ll be wallowing in sorrow

Wearing a frown

Like Pierrot the Clown

Placebo. Pierrot the Clown

Maybe, maybe it’s the clothes we wear

The tasteless bracelets and the dye in your hair

Maybe it’s our kookiness?

Or maybe, maybe it’s our nowhere towns

Our nothing places and our cellophane sounds

Maybe it’s our looseness?

But we’re trash, you and me

We’re the litter on the breeze

We’re the lovers on the streets

Just trash, me and you

It’s in everything we do

It’s in everything we do...

Suede. Trash

Thanks & regards людям, которые инспирировали рождение некоторых героев этого романа

Андрею Рывкину

Ирине Петровой

Фуаду Ибрагимбекову

Денису Попову

Анатолию Тупицыну

Петру Гуленко

Роберту Минасяну

Жоре Павленишвили и People

@ Padla production poker club:

Мише Семизу

Ованесу Баграмову

Интро

Уберите из первого ряда грустного мужчину!

Жанна Агузарова

– У тебя такие пушистые ресницы! – Таня устроилась у меня на груди, положив голову на руки.

– Угу, – соглашаюсь я.

– Пушистые-пушистые! Как у девочки. – Она запускает руку мне в волосы. – Тебе об этом говорили? – Таня выдерживает паузу, видимо ожидая отрицательного ответа «никто никогда», или смущения, или жарких объятий наконец.

– Говорили. – Я перевожу взгляд на потолок. «Может, светильник сменить? С другой стороны – этот вполне себе нечего».

– Часто? – делает она последнюю попытку, перед тем как сыграть в обиженную.

– Часто. – Теперь я смотрю прямо на нее, чуть склонив голову на бок. – Последний год чаще, чем прежде.

– Это оттого, что ресницы у тебя действительно необыкновенные. – Как любая умная и быстро обучаемая девочка Таня соображает, насколько глупо будет выглядеть, лежа голой и обидевшейся из-за того, что ее банальный комплимент не нашел во мне живого человеческого отклика.

«Нет, зайка, это оттого, что я холост, у меня большая квартира, красная „Веспа“ и лучшее шоу на молодежном канале. Поэтому у меня необычайно пушистые ресницы, нежные пальцы, красивые губы, большой член... Что там еще? Ты могла бы сказать, что у меня пушистая спина, если бы это катило за респект моему мужскому либидо. Но мы не армяне, зайка», – думаю я, но вслух предполагаю:

– Наверное...

Она скатывается с моей груди и ложится на спину. Некоторое время мы лежим молча. Таня выжидает ответного комплимента. Следуя заданному ею лицемерному фарватеру мне, вероятно, следует оглядеть ее подтянутое тело, плоский живот, высокую грудь, призывные бедра и сказать что-нибудь о ее высоком интеллектуальном уровне. Что-то такое, объясняющее, что она лежит в моей постели не потому, что ей двадцать три года и она хорошо трахается, а потому, что мне с ней, например... интересно. Вместо этого я кладу ей руку на живот и щекочу пальцем.

– Тебе хорошо со мной? – задает она вопрос, который вот уже три тысячи лет возглавляет посторгазмический хит-парад.

– Мне давно не было так хорошо. – Я пытаюсь изобразить самую проникновенную улыбку, хотя мне и в самом деле было очень хорошо. Что делать, уж в такое откровенное время мы живем. Женщины имитируют оргазм, мужчины – комплименты.

– Давай покурим? – Она сладко потягивается.

– Я в спальне не курю...

– А твои девушки?

– Даже мои мальчики, зайка. – Я снова улыбаюсь. – Я же тебе сказал, у меня редко бывают девушки.

– А откуда у тебя в ванной столько женской косметики? – Она игриво щелкает меня по носу.

– Пена дней, – делаю я попытку увернуться.

– Чего? В смысле?

– Не засоряй свою прелестную головку всякой ерундой! Это не ванная, это бюро забытых вещей. Тут вся квартира в вещах моих приятелей или их подруг.

– Что-то я не заметила на дверях таблички «Общежитие». Может, ты сдаешь квартиру?

– У тебя потрясающее чувство юмора! – Я целую ее в нос. Кажется, я начинаю говорить правду. Женщины определенно делают меня более искренним. А значит, лучше?

– Андрей, а как ты живешь один? – Таня покручивает на пальце прядь волос. – В смысле, при твоем графике. Кто тебе убирает, следит за всем этим? – Она обводит рукой спальню. – Вот скажи, ты вообще ешь дома? Вот моя мама, например, готовит потрясающие...

– ...суши? Нет? Неужели котлеты?! – Я начинаю оглядываться по сторонам, понимая, что разговор подходит к тому моменту, когда надо либо зевать, либо сваливать. – Я вообще не ем, камера полнит. А следит за этим домработница.

– Скажи, а тебе бывает одиноко? – Таня садится и кладет голову на колени.

«Да почти всегда, милая! А ты – именно тот человек, который спасет меня от одиночества. Дайте-ка подумать, что я должен тебе ответить? Останься у меня ночевать? Или – почему бы тебе не переехать? И тогда, буквально со следующей минуты, ты приведешь в порядок “все это”, уберешь квартиру, наваришь мне вкусной и питательной домашней пищи, которую я ненавижу. Начнешь “исправлять” меня, заставишь “непредвзято посмотреть на своих друзей”. Что ты еще сделаешь?»

Но ответить я не успеваю, в дверь звонят.

– Антон, наверное, заехал, – говорю я, ловя вопросительный взгляд Тани. – Он всегда без звонка.

Встаю и, не одеваясь, шлепаю смотреть, кто пришел. На экране домофона лицо Маши, моей подруги. Ну, или постоянной девушки, как она думает. Или притворяется, что думает. Лицо довольно злобное, надо заметить.

– Андрей, я знаю, что ты дома! – громко заявляет Маша.

Интересно, почему? Мопед у двери? Ну и что, может, я на чьей-нибудь машине уехал. По уму, не следовало бы открывать, но прикинув, что эта оголтелая начнет трезвонить, потом колотить в дверь, а я все это время вынужден буду шипеть Тане: «Это пьяная соседка, не знаю, что ей нужно!» – решаю открыть. В любом случае, при личном контакте слить ее будет легче. Я оглядываюсь по сторонам, хватаю Танины туфли и швыряю их в свою спортивную сумку.

– Ты телефон потерял? – с порога интересуется Маша.

– Не терял, а что?

– Я звоню тебе целый день, почему не подходишь?

– Я... я работал, душа моя. У меня в среду шоу, нужно готовиться, понимаешь?

– Ты последний раз к нему готовился год назад.

– Тогда мы еще не были знакомы, – напоминаю я.

– Мы так и будем стоять в прихожей? – делает она попытку прорыва.

– Маш, знаешь, – я сипло кашляю, пытаясь вызвать прилив мокроты, – я себя не очень хорошо чувствую, я спал.

– Может, тебя полечить? – Она недобро прищуривается и делает шаг вперед.

– Маша, давай встретимся вечером! – Я тоже делаю шаг вперед. – Мне правда нехорошо, я хочу выспаться.

– Ты не один! – заключает Маша. – Впрочем, мне это неинтересно.

– В смысле? – я не верю, что все так хорошо, а главное, так быстро закончилось.

– Я ухожу, Миркин, – и она садится на банкетку.

– Мы увидимся вечером, так? – Я не понимаю, какого черта она села, уходя.

– Нет, Миркин, ты не понял! Я ухожу от тебя. – Пауза в ожидании реакции. Я хмурю лоб, вспоминая о томящейся в спальне Тане. – Ты не привык, что тебя девочки бросают, да? Ты же у нас сердцеед!

– Я не понимаю, Машенька, ты пришла поскандалить?

– В моей джинсовой куртке блеск для губ, которым я не пользуюсь. Как ты думаешь, Андрюша, откуда он?

– Это «Что? Где? Когда?»? Откуда я знаю? – Маша начинает меня нервировать. – Может, твоя подруга оставила!

– Куртка до вчерашнего вечера висела у тебя, дорогой! – выстреливает она мне в левый глаз.

– У меня?! Дома?! – Я ищу варианты. – Может, Антон или еще кто-то приезжал с подругой, той стало холодно, и я предложил ей твою куртку. А подруга забыла в ней свой блеск для волос.

– Для губ.

– Для губ. В общем, что за допрос, а?

– Конечно забыла. И еще забыла твою визитку с номером мобильного! – делает Маша контрольный выстрел. А я совершенно точно вспоминаю, на ком была ее куртка вчера вечером, и это выводит меня из себя. Яна! Вот же тупица! А главное, что за пренебрежение! Забыть мою визитку! Можно подумать, ей телезвезды каждый день свои мобильные оставляют.

– Маш, я думаю, ты сама ее когда-то там оставила, а теперь придумываешь всякую ерунду. Давай поговорим вечером!

– Давай не будем говорить, а?

– Хорошо, давай не будем об этом говорить.

– Я хочу забрать свои вещи, – говорит она довольно жестким тоном.

– Когда?

– Сегодня! Сейчас!

И, с одной стороны, не стоит ей препятствовать, потому как в последнее время девушки редко проявляют подобную инициативу. Иные, кажется, обладают талантом не просто переехать к тебе, молниеносно наполнив квартиру своими вещами, но въедаться в ее стены так, что выкурить их можно только горячим паром. С другой стороны – спальня. Наша Таня горько плачет и все такое.

– Я привезу тебе вещи сегодня вечером.

– Нет, я приехала, чтобы забрать их сейчас! – Машино лицо изображает недюжинную работу интеллекта, она вся подбирается, вжимается в банкетку и выпаливает: – Кстати, Миркин, а почему ты голый?!

«Вау! Действительно, почему? А я настолько хорошо чувствую себя в своем теле, что даже не заметил. Вот что значит отсутствие комплексов! Почему же я голый? Зайди ты на полчаса раньше, нашла бы на мне из одежды только презерватив! Считай, тебе повезло, зайка!» Я смотрю на нее сверху вниз, она чуть запрокинула голову и не спускает с меня глаз. Между нами только мой член. Как немой укор.

– Я... я же сказал тебе, я спал... зайка...

В этот момент Маша вскакивает, отодвигает меня и чешет вперед. Я спотыкаюсь о спортивную сумку и слышу, как она верещит уже из спальни:

– Нет, ну я так и думала! Это даже неинтересно!

Маша мечется по спальне, раздвигает двери шкафа-купе, выдвигает ящики и лихорадочно сгребает свое нижнее белье, футболки, платья и прочий реквизит в большую дорожную кожаную сумку коричневого цвета. Как-только я пересекаю порог спальни, она подбегает ко мне, отвешивает пощечину и оборачивается к Тане:

– Вам, девушка, наши семейные разборки не помешают?

– Протестую! – Я поднимаю руку вверх. – Мы не женаты!

– Что вы, что вы! – бухтит Таня, укрывшись одеялом до самых глаз. – Мне как девушке молодой и неопытной это очень полезно!

«А семилетнюю разницу в возрасте отмечать – это по-нашему! Это ниже пояса».

– Ну не кокетничайте, девушка! Вы не так уж молоды, а опыт вам ваш партнер передаст очень быстро. Правда, ЗАЙКА?! – Она наотмашь лупит меня сумкой.

«Маши все-таки будет иногда не хватать. Какое чувство юмора! Вот что значит гуманитарное образование». Я уворачиваюсь, задеваю ногой за прикроватную тумбочку и шлепаюсь на пол, успев подставить руки:

– Девушки, раз вы так мило щебечете, может, нам прекратить этот театр теней и... втроем, ну, вы понимаете, – я закрываю рукой половину лица и начинаю давиться смехом. Машу, наоборот, душат рыдания. Она снова подлетает ко мне и лупит уже куда придется, и я поскорее ретируюсь из спальни, практически на четвереньках.

Минут десять проходят относительно тихо. Слышны лишь Машины всхлипывания и грохот задвигаемых ящиков. Наконец она выбегает из спальни с сумкой наперевес. Отворачивает от меня зареванное лицо, доходит до двери и начинает судорожно греметь ключами:

– Открой! Слышишь?! Немедленно открой мне дверь, – визжит Маша, – выпусти меня!!!

– Она открыта! – Я поднимаюсь с пола. – В другую сторону толкни...

– Скотина! – бросает она напоследок и хлопает дверью.

Я подхожу к двери, приоткрываю ее, оставляя безопасную щель, и говорю вслед этой мегере:

– Хотел бы напомнить, мадам, что сумка, в которой вы транспортируете свои вещи, все-таки моя. Мне будет не с чем ездить в командировки, дорогая!

– Самовлюбленный болван! Тварь! Ненавижу тебя, – несется от лифта.

– И импотент! Ты забыла добавить. – Я прикрываю дверь. В нее немедленно что-то бухает. «Сто процентов кожу поцарапает. Или ручку порвет», – сожалею я про себя и возвращаюсь в спальню.

Таня уже оделась, забрала волосы в хвост и озирается по сторонам.

– Эта неврастеничка прихватила что-то из твоей одежды? Не обращай внимания, зайка, это старая история. Никак не заберет остатки своих вещей. – Я бессильно развожу руками.

– При этом в остатках нижнее белье. Никогда не видела «бывших», которые забирают свои колготки и трусы в последнюю очередь! – Таня презрительно смотрит куда-то в область моего члена.

– Там были трусы?! Надо же! – Я оглядываюсь, соображая, что бы на себя напялить.

Мы вместе выходим в прихожую, и я внезапно чувствую такую усталость от всей этой бодяги, что не нахожу ничего лучше, чем сказать:

– Ты уже уходишь? Может, кофе выпьем? Или вина? – и получаю звонкую пощечину. Стоит заметить, что у Тани удар сильнее.

– О! – вскрикиваю я. – Кажется, я только что случайно наступил на чьи-то моральные принципы!

– У тебя редко бывают девушки?! – Она пытается залепить мне вторую, но я уворачиваюсь.

– Ужель та самая Татьяна?! Значит, ложиться в постель с малознакомым, но довольно известным молодым человеком после одного совместного обеда можно, а случайно пересечься с его девушкой нельзя? Поясните дискурс, я как-то отстал.

– Мудак! – цедит Таня. – Где моя обувь?

– В пизде! – довольно внятно отвечаю я и иду в гостиную. Ненавижу слово «обувь». Жуткая казенщина. – Дверь открыта.

Через несколько секунд дверь действительно хлопает с другой стороны квартиры. Вернувшись в прихожую, я достаю из сумки туфли, отношу к лифту и аккуратно вручаю их Тане:

– Босоно-о-ога и простоволо-о-оса ступаешь ты на этот путь, дочь моя! Я б тебя перекрестил на дорогу, но я еврей...

От ее ответа меня спасает приехавший лифт. Я возвращаюсь в квартиру, подхожу к большому зеркалу и осматриваю лицо. Царапины от чьих-то ногтей все же остались. Сорвут мне когда-нибудь эфир эти девушки, как пить дать!

Я смотрю на себя в зеркало и думаю, что поселять девушек дома нельзя, даже временно.

– Это все-таки семейный очаг, тепло, уют, выпивка и все такое, – разговариваю я со своим отражением. – Дом превратился черт знает во что. Нечто среднее между борделем и школой злословия. Так нельзя, Андрей, – корчу я укоризненную рожу. – Так нельзя. Пора бы уже взяться за голову, Андрей, и вести себя как серьезный мужчина. Отныне все соития только на нейтральной территории.

По пути в гостиную я нажимаю на кнопку музыкального центра. Включаю кофе-машину, достаю из холодильника бутылку Perrier, делаю первый глоток, смотрю в окно.

«Come on come on come on, now touch me, baby! Can’t you see, that I’m not afraid», – взрывает комнату Джим Моррисон. Я прохожу в ванную комнату. Сыплю на дно ванны каких-то зеленоватых кристаллов, подаренных малознакомым буддистом (они что-то такое делают... расслабляют или доставляют... не помню), включаю воду и возвращаюсь в гостиную.

На стене висит черно-белое фото, на котором запечатлен я в образе Святого Себастьяна, распятым на уличном фонаре с помощью телевизионного кабеля, с воткнутыми в плечи, грудь и живот штекерами вместо стрел. Чресла опоясаны рваной футболкой с олимпийским Мишкой, на голове бейсболка «New York Yankees». Талантливый двадцатипятилетний фотограф из Брянска, который год назад четыре дня мучил меня в студии, умер от передоза, поэтому теперь я вру всем, что фото сделал Дэвид Лашапель, во время своего двухдневного визита в Москву.

Глядя на дорожки вытекающего из распятого меня кетчупа, думаю о том, что еще какое-то время назад знакомства с девушками носили сильный культурологический оттенок:

– Настроение как на той моей фотографии, которую делал ЛаШапель. Помнишь, она еще получила приз в... Венеции? ( Говорится как можно небрежнее.)

– Тебя фотографировал ЛаШапель?! (Восторженно.)

– Да ничего особенного. (Еще более небрежно, в сторону.) Стоило ли устраивать из этого такой шум?! Хочешь посмотреть?

Теперь же все начинается с пошлейшего, но результативнейшего вопроса:

– Хочешь работать в Останкино?

Как правило, им же на следующее утро и заканчивается. С приставкой «все еще».

Я хотел бы объяснить собственную деградацию до простых и пошлых вопросов общим падением культурного уровня соискательниц. Или тем, что я стал добрее или снисходительней, перестав заострять внимание на небогатом девичьем духовном мире. Но статистика довольно мерзкая вещь. Если псевдофото Лашапеля вызывало интерес у тридцати-сорока процентов аудитории, то предложение работы в бетонной коробке на берегу Останкинского пруда находит живой отклик не менее чем у семидесяти процентов девушек. Что-то неуловимо изменилось, kids. Проще говоря – видимо, я стал звездой.

Момент осознания этого факта был довольно забавным. Чувство собственного величия, или ЧСВ, как иронично именуют его гениальные дебилы с сайта lurkmore.ru, слегка забрезжило, когда малознакомые люди начали угощать меня в баре выпивкой. Засияло, когда в метро молодые гости столицы стали щелкать меня камерами своих сотовых, а «GQ» сделал со мной четырехполосное интервью (за которое три года назад я отдал бы свой мизинец – или мизинец одной из своих тогдашних подружек). Но окончательно воссияло ЧСВ в ту минуту, когда бабушка-консьерж в моем подъезде в очередной раз напомнила мне, что я не сдал сто восемнадцать рублей на оплату ее ежемесячного труда.

– Я завтра непременно занесу, у меня с собой денег нет! – бросил я на бегу, ибо денег, реально, не было. Мелких.

– Денег нет, – прошамкала бабушка, – а еще звезда называется! Завтра, Миркин, скажу в диспетчерской, чтобы воду тебе отключили. Всю.

Нелепо узнавать о собственной известности не с первых полос таблоидов, а из уст бабушки! Но как это по-русски! Ведь кем бы ты ни был, в каком бы статусе ни пребывал, истинная звезда – это бабушка с гаечным ключом: именно от нее, а не от журналистов, зависит, как ты будешь завтра пахнуть. А таблоидов у нас пока нет. Так что, ЧСВ, воссияв, резко потускнело. Бабушка с тех пор остается моей самой преданной поклонницей. Дай ей Бог здоровья. А мне воды...

Кстати о воде. Звук падающей воды подозрительно изменился. Бегу в ванную и вижу, что на пол уже прилично натекло. Закрываю воду, открываю слив, кидаю на пол пару полотенец, собираю ими воду. Положительно, пора завязывать с этими внезапными приступами философствования.

Вытерев пол, залезаю в ванну. Ложусь, кладу под голову полотенце и подвигаю ближе к бортику табуретку с книгами: Пруст, Кафка, Воннегут и Гессе, из тех, что собираюсь прочесть, но неизвестно, прочту ли. Книги несут две функции – социальную (свидетельствуют о твоем высоком духовном развитии) и прикладную (на них удобно ставить пепельницу). Закуриваю.

На полу, за корзиной с грязным бельем, замечаю мятый журнал. Дотягиваюсь. Несколько страниц, в том числе обложка, вырваны. Предположительно для забивания, с туалетной бумагой проблем у меня не было. На восьмой странице мои ответы на лажовый блиц-опрос. Что вас поразило прошлым летом? С кем бы вы хотели застрять в лифте? На какое домашнее животное вы похожи? Ваши любимые цвета? И прочая ересь. Неужели кому-то из читателей мой образ покажется нераскрытым, если он не узнает, на какое домашнее животное я похож? Неужели я могу ответить что-то вразумительное на вопрос о лифте?

Ответы весьма подробные, судя по всему, отвечала моя ассистентка. Опять что-то про мое отношение к сексу втроем. Интересно, что же я ответил? Оказывается, я за семейные ценности. Значит, интервью еще и цензурировали на канале. Ниже слоган: «Хочешь узнать, что говорят об этом “звезды”? Напиши “звезде”! Отправь звезде “смс”! Узнай мнение!»

Непременно узнаешь, если опустить кое-какие детали. «Звезды» не читают – за их емейл отвечает ассистентка, «звезды» не говорят, у них на это есть пресс-секретарь, наконец – у «звезд» нет мнения. Мнение есть у их продюсеров и руководства их канала. Такое вот живое человеческое общение талантов и поклонниц. «Это по любви», как поет Лагутенко.

А фотография получилась очень даже ничего. Стоит признать: за полтора года в больших медиа единственное, что я научился делать профессионально, – это отсутствующее лицо.

– А! – Я щелкаю по мятому глянцу. – Не лицо, а икона! А как ноги поставил – чистая Ванесса Паради, поджидающая Джонни Деппа!

«Мирки Миркина». За полтора года мы стали одним из двух самых популярных шоу молодежного музыкального канала М4М. Еще бы! Суть программы заключалась в том, чтобы менять социальный статус людей. Проститутки в нашем эфире становились менеджерами по продажам, а менеджерихи выходили на федеральную трассу, управляющий банком менялся местами с водителем маршрутного такси, а повар итальянского ресторана – с продавцом шаурмы. И между всеми этими типами, я – проверяющий, как им живется в новой шкуре, я – дающий советы, я – издевающийся, я – смеющийся, я – плачущий вместе с ними. Пресса поливала меня помоями, носила на руках, снова поливала. Участники программы трижды подавали на меня в суд – безуспешно. Мне дважды били морду – оба раза все тот же закомплексованный мудак, муж одной из менеджерих:

– Она... стояла на дороге... как проститутка!!! Вы понимаете, чего ей это стоило?!

– Но она же не дала клиенту!

Непонятно, чем он был больше возмущен, – моим ответом или тем, что его жена не вышла в финал нашего шоу.

Деятели культуры писали коллективные письма, требуя закрыть программу. Один заслуженный режиссер, сделавший полтора фильма, вопил о морали и грозил походом к Президенту, пока в интернете не появилась запись его разговоров с собственной секретаршей. Он предлагал ей одеться школьницей и грозил отшлепать солдатским ремнем. После этого альянс духовненьких распался. Они явно остыли. Видимо, мы поймали за руку самого невинного из них. Могу себе представить, о чем говорили со своими секретаршами остальные.

Вода, кстати, тоже остыла, пора менять съемочный павильон. Я выхожу из ванной и перемещаюсь в гостиную. Сажусь на ковер, ставлю музыку и наливаю себе первый стакан виски.

Я оглядываю окружающее пространство и ловлю себя на мысли, что моя квартира со временем превратилась в отель. Современный, дизайнерский, очень комфортный, но все-таки отель. Честно говоря, я давно ловлю себя на мысли, что веду себя в этом городе как иностранец. Как командированный. Рок-звезда в туре. Недели проходят как один день, месяцы как неделя, а год как... кстати, какое сегодня число?

Тут мне следовало бы поплакаться, рассказать о жесточайшей нагрузке, диком нервном напряжении, частых депрессиях, отсутствии времени на личную жизнь, и как следствие всего вышесказанного – о невозможности создать семью. Но вы читаете не повесть «Кровь и пот на льду Евровидения», да и я, кажется, не Дима Билан. Посему будем честны друг перед другом.

Сложно жаловаться на жизнь, когда последний раз ты пользовался общественным транспортом ввиду жесточайшей необходимости приехать вовремя: речь шла о контракте ценой пятьдесят тысяч долларов. О контракте, согласно которому ты на протяжении месяца должен рекламировать пиво, оценивая присланные про него рассказы любителей. Да и оценивать предстоит не тебе: от тебя требуется лишь имя и фотография в хорошем разрешении.

Глупо стенать о постоянной усталости, если в прошлом году ты провел за границей в общей сложности семьдесят пять дней, твоя карточка в фитнес-клуб стоит три тысячи евро, но ты туда не ходишь, потому что не можешь найти ее в ящике письменного стола. Отвратительно рассказывать о сложностях съемочного процесса и внезапных переездах с места на место, когда гостиничные номера, в которых ты останавливаешься во время своих командировок, должны стоить не дешевле семисот долларов за ночь. Лицемерно сообщать, что у тебя часто нет времени на обед или ужин, учитывая тот факт, что ты не можешь вспомнить, когда обедал или ужинал в заведении со средним счетом менее пяти тысяч рублей на человека.

Ты не знаешь, во сколько обходится каналу твоя мобильная связь и медицинская страховка, ты никогда не смотришь в конец ведомости представительских расходов – просто подписываешь. Такси, которое ты имеешь право вызывать, если опаздываешь на запись или задерживаешься допоздна на работе, давно уже используется твоими друзьями и их подругами, а на предложение канала нанять тебе водителя, скромно потупив глаза, ты заявляешь, что предпочитаешь передвигаться на «Веспе», не думая о том, во сколько обходится твоя логистика.

Количественные характеристики в отношении финансов давно перестали быть моей темой. В какой-то момент стало очевидно, что тех денег, которые мы не заработали в начале нулевых, мы точно не заработаем в их конце. И я успокоился. Того, что я получал на канале, было недостаточно для перелетов частными самолетами, покупок недвижимости за границей и прочих девайсов, которые отличают жизнь селебритиз в странах, так и не вставших с колен, типа Америки или Соединенного Королевства. Но этого вполне хватало, чтобы раза два в месяц внезапно срываться, скажем, в Лондон, не думая о том, сколько денег в данный момент на твоих карточках.

Мой гардероб практически полностью состоял из убитых джинсов, растянутых свитеров и футболок с дурацкими принтами, сделанных неизвестными дизайнерами, но купленных либо в Harvey Nichols либо на Camden Market, либо еще где-то на острове. Эта нарочитая небрежность, конечно, тщательно поддерживалась. Не верьте лохам, утверждающим, что у них «миллионеры и звезды ходят одетые как бомжи, потому, что им все равно, как они выглядят». Весь этот тинейджерский треш надевается только с одной целью – показать, что тебе не все равно. И ты круглый год ходишь практически в одних и тех же кедах не оттого, что тебе нечего надеть, а потому, что у тебя их тридцать пять пар. На поверку вышло, что выглядеть бомжом труднее, чем выглядеть русским миллионером. Для этого требуется что-то большее, чем деньги. Но разговоры о финансах – пошлейшая тема. Даже эсэмэски, которые приходят после каждой операции по кредитке, я тут же раздраженно стираю. Они отвлекают.

От чего? Да практически от всего. От интервью, фотосессий, эфиров, встреч с поклонниками творчества, съемок в эпизодах кинокартин (что особенно нравится), походов на радио и телеэфиры (ненавижу, но все равно хожу), диджейсетов, квартирников, чтения чужих произведений вслух, продюсирования сериала (об этом позже). Главное – от себя самого. Ведь ты практически не останавливаешься, понимая, что, если это сделаешь, непременно упадешь. Персонажей, желающих «быть Андреем Миркиным», – целая электричка «Владимир– Москва». В ней сидят поклонники, талантливые, но пока неизвестные. Они могут годами ждать твоего места.

Кстати о поклонниках. Самые конченые ублюдки среди нас, селебритиз, стенают от якобы невозможности выйти на улицу незамеченным. Даже если это так, даже если твоя жизнь напоминает сумасшедший дом – смени профессию, чувак! Стань счастлив – начни снова вести отстойную жизнь простого человека. Или не жалуйся, мать твою!

И я не жалуюсь. Я просто живу. Жизнью человека, который берет на себя повышенные обязательства, назначая восемь встреч в день и последовательно все отменяя, потому что у него вот уже третий час не получается правильно свести на домашних вертушках «Smells Like Teen Spirit» Nirvana с «Все идет по плану» Гражданской Обороны. Жизнью человека, который по пути на студию замечает нечто особенное и по приезде бегает по потолку с требованием за час до прямого эфира переделать все сюжеты. Потому что он вдруг обнаружил, они не соответствуют.

Чему? Частенько ты и сам не знаешь, просто в какойто момент ловишь тень идеи и целыми днями думаешь, как именно ее использовать. Это заставляет тебя вскакивать ночью и измарывать каракулями три-четыре листа, причем так замысловато и подробно, что утром уже невозможно разобрать, что ты имел в виду. Из-за этого ты часами стоишь в супермаркете и тупо вертишь в руках коробки с хлопьями, пораженный внезапной мыслью, что в программе нужно переделать все – от заставки до звукового сопровождения. Но наконец понимаешь, что дело не в заставках, логотипах и озвучке. Дело не в сюжетах и монтаже. Проблема в тебе. В червяке, который постоянно грызет печень, требуя новых побед, оваций, признаний. В твоем чертовом тщеславии, чувак.

Особенно очевидно это в такие дни, как вчерашний. Я сломал под столом карандаш, когда главный редактор канала сказал на планерке, что на прошлой неделе шоу было пресноватым. Пресноватым, бля! И это я слышу от человека, который каждый раз своим появлением наводит меня на две мысли – о суициде и эмиграции. Или о суициде в эмиграции. Реально, если вы хотите моей смерти – оставьте меня с ним на сутки в замкнутом пространстве. Послушав его рассуждения об исследовании аудитории или тенденциях в мировой музыке, пристально посмотрев в его постное лицо, ощутив его дирольно-стерильное дыхание, я вскрою себе вены чуть быстрее, чем за десять минут. Брр... даже руки зачесались. Нет, вскрывать не буду, не люблю вида крови, лучше дознуться. Говорят, прикольная смерть.

Я опрокидываю в себя очередной стакан. На чем, бишь, я остановился? На передозе? А, на вчерашнем дне. Так вот, после планерки я давал трехминутное интервью интернет-порталу, название которого, как всегда, не запомнил, и журналистка заставила меня побелеть от злобы, заметив вскользь, что не смотрит мое шоу уже три недели. Она, сука, видите ли, не успевает. А вечером... вечером я чуть с ума не сошел, когда мне показалось, что официант в ресторане меня не узнал. Я заплакал бы, kids, да вы все равно не увидите слез за темными очками, которых я практически не снимаю. Реально, kids, в такие моменты я чувствую, что этот город больше не любит меня.

Внезапно я ощущаю дикий голод. Встаю, уже порядком набравшийся, разогреваю в микроволновке картонку с лапшой, наливаю еще виски и возвращаюсь на пол.

Кстати о любви. Ее стало гораздо больше, чем раньше. Например, на прошлой неделе я почти переспал с пятью девушками. Почти – потому что с одной дошло только до страстных поцелуев в туалете (я был сильно пьян), у двух в самый ответственный момент обнаружились месячные, четвертая, с которой меня познакомил Антон, весь вечер одаривала меня знаками внимания, мы тискали друг друга под столом, а потом она вышла поговорить по телефону и исчезла (а как же дружеские рекомендации и хорошие отзывы с прежнего места в постели?). Последняя девушка была проституткой, что вроде бы за победу не катит. Или уже катит? Не хотелось бы в это верить.

Отношения с женщинами стали напоминать аренду дорогих автомобилей. Ты непременно хочешь покататься, но постоянного желания обладать у тебя нет. Тому есть масса причин – от быстрого пресыщения до связанных с наличием такого авто головняков. Но в отличие от женщин, машина не стремится въехать к тебе домой и остаться в твоей постели. Я стал предельно честен – я не хочу серьезных отношений. Об этом говорится в Users’ Guide Андрея Миркина, которая вручается на раннем этапе знакомства. И если раньше страх проснуться женатым был связан с юным возрастом, отсутствием денег и социального статуса, теперь он базируется на наличии всего вышеизложенного. И хотя с тем, как себя позиционировать, все давно ясно, по-прежнему... как-то сложно все...

Многие в этом городе готовы полюбить того парня с экрана, который весел, циничен, успешен и молод. Того чувака, что скрашивает ваши тоскливые дни каждую среду и воскресенье с двадцати одного до двадцати двух. Иногда мне кажется, что встречаясь, общаясь по телефону, присылая эсэмэски, просыпаясь со мной в одной постели, – они говорят с другим человеком. Точнее, тот самый «кто-то третий» это и есть настоящий я, что смотрит шоу по телевизору, сидит в массовке, стоит за спиной с камерой или вращает суфлер, стараясь попасть в ритм.

В углу гостиной висит дискобол, подаренный мне одним из безумных друзей, тех, которым все время кажется, будто вечеринка вот-вот начнется. Я поднимаю глаза и смотрю на сотню Миркиных, отражающихся в каждом стеклянном квадратике. Каждое отражение чуть отличается от другого. Где в этом калейдоскопе настоящий? Тот, который другой. Тот, который лучше меня. И найдется ли одна, та самая, готовая просыпаться по утрам с настоящим мной? Готов ли я проснуться самим собой?

Дискобол напоминает лягушачью икру. Однажды я сниму его, потому что он давно надоел. Либо сотни Миркиных разорвут наконец икринки и наполнят собой квартиру. Они окружат меня, стиснут в кольцо, прижмут в угол и примутся сверлить ненавидящим взглядом:

– За что?! – закричу я. – Чего еще я проебал, не успел, забыл сделать? Чего вам нужно?!

– Ничего, nothing, rien, nada... – послышится их нестройная разноголосица.

Но дискобол все еще на своем месте. Разглядывать его – все еще доставляет. Своим видом он как бы олицетворяет фразу:

«Есть другой мир. Должно быть, он есть», – фразу, которой я неизменно заканчиваю шоу.

Я смотрю на свое отражение в квадратике, что напротив моего носа. Черные прямые волосы, глубокие носогубные складки от постоянных улыбок, равнодушные глаза. Мне тридцать лет, я – ведущий успешного молодежного ток-шоу, неплохой диджей и, как мне недавно сказали, небесталанный актер. Я сижу абсолютно голый на полу собственной квартиры и ем вермишель «Роллтон» из картонного стакана. Не потому что голоден, а потому что похуй. Меня практически ничто не напрягает. Практически – потому что через полчаса я прикончу бутылку виски и лягу спать.

В этот момент в дверь звонят. Шатаясь, я бреду в прихожую, чтобы обнаружить на экране домофона Танино лицо. Прошу, не заперто.

– Знаешь, я подумала... ты мне нравишься! – открывает Таня прямо с порога беспорядочную стрельбу.

– Хочешь... работать... в Останкино? – с трудом выговариваю я.

Понедельник

В понедельник утром я обнаруживаю себя стоящим посреди двора средней школы с трудно запоминаемым номером, предположительно в районе метро «Водный стадион». Через тридцать минут мы начнем снимать ролик социальной рекламы, которая расскажет детям, как не стать жертвой педофила. Опять же предположительно, потому что мы уже час не можем найти главного героя – мальчика лет двенадцати-тринадцати. «Педофил», он же Денис Караваев, главный режиссер канала, ходит кругами по школьному двору, то снимая, то надевая бежевый плащ а-ля «шестидесятые». Под плащом на Денисе вязаный меланжевый свитер и голубые джинсы. Завершают ансамбль большие очки в коричневой роговой оправе.

– Ты довольно стильный, Дениска! – говорю я, когда он завершает очередной круг почета. – Стильный такой педофил. Будь я школьницей, непременно бы с тобой переспал!

– Да пошел ты! – отмахивается он.

– Что, тебе больше школьники нравятся? Да, сладкий?

– Ты бы лучше сценарий учил, комик!

– Сам ты гомик! – делано обижаюсь я.

– У тебя еще и с ушами проблема, – брякает Денис и идет на 328-бис круг.

По сценарию, Денис должен подойти к мальчику, представиться директором «Ералаша» и пригласить на кинопробы. Крупный пекшот – лицо Дениса с карамельной улыбкой, очки, потом хищный оскал. Второй пекшот – сияющее лицо мальчика, его глаза во весь экран. Потом пара скрывается за углом школы. В последний момент появляюсь я, выдергиваю из его рук мальчика и обращаю педофила в бегство. Последний пекшот – мое серьезное лицо (в сценарии это называется «с сильной трагедийной нотой»).

– Дети! Не общайтесь с незнакомыми людьми на улицах. Вы можете стать жертвой насилия! – говорю я в финале ролика.

Сегодня был первый съемочный день серии роликов для молодежи и школьников, направленных на борьбу с пьянством, курением, наркоманией, педофилией, дурными компаниями, на борьбу... да практически со всем. Для чего руководству канала понадобились эти ролики, загадка. То ли канал производством РДВ-продукта (разумное-доброе-вечное) решил уравновесить все производимое им в эфире зло, то ли под эту тему происходил распил федерального бюджета, но постановка таких роликов в эфирную сетку вперемежку со скабрезными роликами отечественных попдив и сериала «Вечеринка» с вечно голозадыми студентками первого курса выглядела как борьба производителей сигарет с раком легких.

В итоге две недели назад на планерке было объявлено, что оберегать молодежь от дурных привычек будет четверка пьяниц, куряк и наркоманов, людей, одним своим видом обозначающих дурную компанию, – то есть главных звезд канала. Меня, ведущего шоу «Седьмой гость» Олега Хижняка, Ваню Говорова из светской хроники и Сашу Спиридонова из «Дейлиньюс». Координировать съемки поручили Даше Семисветовой, или Даше-semi-sweet, как я ее называл, которая кроме того что была самой красивой девушкой канала, еще и вела еженедельный хит-парад. Появление Семисветовой вызвало едкий комментарий Говорова, который не мог понять, почему не будет ролика, посвященного борьбе с проституцией. Меня же волновали две вещи: какого черта нам не платят за эту работу, если это «высокая социальная миссия», и почему ролик против педофилов должен озвучивать я, ведь за последние пять лет у меня не было сексуальных контактов с лицами моложе восемнадцати лет. Так, во всяком случае, мне казалось.

Пока съемочная группа выстраивала свет и определяла место для камер, администраторы, похожие на орков из фильма «Властелин колец», искали мальчика. Все трое возвращались каждые полчаса и разводили руками. Мальчика не было.

– Ну? – спросил я троицу, когда она в очередной раз появилась. – Where is my kid?

– Ты бы не курил тут, все-таки школа, – ответил ктото из них.

– Вот когда ролик о вреде курения будете снимать, тогда и с сигаретами завяжем, – огрызнулся я, пристально посмотрев в лицо каждого из орков. – Где мой ребенок, я спрашиваю!

– Дети все какие-то... нефактурные, – ответил старший орк. – Многие не хотят сниматься...

– Не хотят сниматься! – Я хлопнул себя руками по бедрам. – Нет, вы видели этих чертей?! Дети у них сниматься не хотят! Вы на себя посмотрите! Как вы выглядите? Да будь я ребенком, я бы с вами даже разговаривать не стал! Подойди ко мне один из вас, я бы сразу понял, что меня хотят как минимум посадить на иглу, а потом разделать на органы. Что у тебя за бумаги в руке?

– Согласие на съемки.

– Типа контракта?

– Ну, типа того. Чтобы потом это в эфир можно было ставить.

—И ты на эту туфту ребенка хочешь купить? Контракт для съемок! Джеймс, мать твою, Кэмерон! «Титаник», что ли, снимаешь? Денис, а скажи мне, зайка, где ты берешь этих удивительных людей?

– Там же, где и тебя. – Денис снял плащ, потом посмотрел на небо и надел обратно. – На канале.

– Канал-анал! – Я сплюнул себе под ноги и отвернулся.

Школьный двор тем временем наполнился детьми, видимо, началась перемена. Поодаль стоял белобрысый мальчишка с лицом, преисполненным невинности, в джинсах и голубом свитере, сосал «Чупа-Чупс» и с интересом наблюдал за нашей сварой.

– Так, так, так! – Я подошел к мальчишке. – Привет, тебе сколько лет? Как тебя зовут?

– Сколько надо, – ответил парень, не вынимая изо рта леденец.

– Окей. Ну, хотя бы познакомиться с тобой можно? – Я старался быть как можно более ласковым.

– Мне мама запретила знакомиться на улице с неизвестными.

– Это я-то неизвестный? Сколько лет твоей мамаше? Тридцать? Тридцать пять? – Я достал мобильный. – Позвони ей и скажи, что разговариваешь с Андреем Миркиным, она меня еще на чай пригласит!

– Я знаю, кто вы! – нагло ответил парень.

– Окей, но я не знаю, кто ты.

– Миша.

– Хорошо, Миша. Хочешь, чтобы завтра в школе все девчонки были твои? То есть нет, прости... чтобы все чувихи из класса оказывали тебе респекты, и все такое. Хочешь стать знаменитым? Таким, как я?

– Не-а! – Миша вытащил леденец и придирчиво посмотрел на него. – Не хочу. Васька Фролов говорит, вы педик.

– Я?! – Меня слегка затрясло. – Да твой Васька сам... кто он вообще такой? Скажи своему Ваське, что за свой сексизм он поплатится. На первом курсе! Когда встретит хорошего парня на дискотеке!

– Вася мой друг, – меланхолично заметил Миша.

– Окей. Спрошу по-другому. Ты хочешь сыграть в кино? – Я присел перед ним на корточки. – Даже нет, не так. Хочешь сыграть в кино и получить упаковку «ЧупаЧупс»? Или две?

– Вы чё, дурак? – мальчик выбросил леденец.

– А! Хорошо. – Я оглянулся на съемочную группу и незаметно достал пачку сигарет. – А вот это покатит за дополнительный бонус-уровень?

– Не знаю. – Парень взял пачку и засунул во внутренний карман. – Мне с пацанами посоветоваться надо. – И он махнул рукой в сторону стайки одноклассников, напряженно наблюдавших поодаль за переговорами.

– Ну иди, советуйся.

– Три, – вернулся через несколько минут Мишка. – Три блока...

– Ты оху... ты не обкуришься?! – возмутился я.

– Нас десять человек. Два блока пацанам, один мне. – Миша посмотрел мне под ноги. – Бабки за первый блок вперед.

– Ну, вы, чувачки, даете! – Я полез за деньгами. – Ладно, заметано.

– Чё делать надо? – Мишка оглянулся и сделал знак группе поддержки. – И вот еще что – с девчонками я сниматься не буду.

«И никаких постельных сцен», – подумал я.

– Девчонок не будет. Что еще там у тебя в райдере?

– Где? – осклабился Мишка.

– Забудь. Так, коллеги у нас есть мальчик! – громко объявил я. – Камеры готовы?

Ролик сняли минут за сорок практически без косяков. Пару раз Миша высказал свое неудовольствие тем, что «мужик в плаще лапает меня за руки», потом я запутался, из-за какого угла выбегать, но в целом вышло, кажется, неплохо. После съемки администраторы попросили меня и режиссера подойти к директору школы, поблагодарить за помощь в организации съемок и выпить чаю. Уроки уже закончились, и школьное крыльцо было забито учащимися старших классов, особенно девчонками.

– Андрей, Андрей! – щебетали девушки. – Можно автограф?

– Ой! А можно с вами сфотографироваться?

– Потом, все потом, зайки. – Я оглядел крыльцо и отметил, что многие школьницы выглядят лет на пять постарше своего одиннадцатого класса.

– Андрюша, Андрюша, у меня демо-запись своей песни, ты можешь послушать? – выпрыгнула из-за шеренги сверстниц рыжая девчонка.

– У меня нет слуха, милая, я могу только посмотреть! – обворожительно улыбнулся я.

– Там еще и видео! – Она буквально запихнула диск мне подмышку.

– Отлично. Надеюсь, там есть твои координаты?

– Мобильный и домашний, – покраснела она.

Директор, мужик лет шестидесяти, с властным лицом и каким-то, как мне показалось, расхожим именем-отчеством, которые я, впрочем, не запомнил, ждал нас в своем кабинете. «Какие у вас милые и умные дети!», «Что бы мы без вас делали!» – в обмен на «это очень важно, что вы снимаете такие ролики» и «вы бы образовательные программы у себя на канале ввели». Кислый зеленый чай, дипломы на стенах, унылые занавески, список литературы для внеклассного чтения. Я чуть было не впал в депрессию, вспоминая свои школьные годы, но тут Денис ввернул чарующее: «Нам пора на монтаж», – и мы лихо снялись из кабинета.

– Могли бы еще посидеть, – пошутил я, отметив, что мы протусовали у директора тридцать семь минут.

– Мне с этим пнем еще неделю общаться, – зло посмотрел на меня Денис. – И еще, Миркин, прекрати давать детям деньги!

– Ты предлагаешь отнять деньги у ребенка?! – Я остановился посреди коридора. – Деньги, которые он заработал своим трудом? Ты поддерживаешь рабский труд несовершеннолетних?

– Он купит на них сигареты. Я все слышал.

– А это уже ответственность продавца, чувак! Я чту законы!

Денис укоризненно помотал головой, собираясь сделать мне очередное замечание, но тут, из-за угла коридора, держась за руки, выплыла троица. Вероятно, это были местные дивы, королевы бала – модельный шаг от бедра, узкие юбки, у одной колготки в сетку.

– Андрей, не могли бы вы уделить нам несколько минут? – кокетливо спросила пухлогубая брюнетка «в сеточку».

– Для чего?

– Нам нужно две фотографии. Одна с нами, – она кивнула в сторону подруг, – другая – со всем классом.

«Ну что я могу поделать?» – Я бессильно развел руками, глядя на Дениса.

– Я на улице, – цокнул он языком.

– Конечно, девушки, только быстро, у меня съемки через час! – наврал я.

Я позировал с каждой сначала на мобильник, потом на фотоаппарат, потом «сетчатая», закатив глаза, изрекла:

– А можно вас поцеловать?

– Грим не смажь! – рассмеялся я и привычно подставил щеку. Последовал глубочайший засос в губы. – Эй, зайка! – Я поспешно отстранился. – Тебе сколько лет?

– Шестнадцать! – Она заливисто расхохоталась.

– Шестнадцать? – Я придирчиво оглядел ее снизу вверх.

– Да. А что?

– Позвони мне года через два. Так, где ваш класс?

Еще полчаса я убил на фотосессию в классе, ловя кокетливые улыбки девчонок и хмурые взгляды парней. И вот когда я уже собирался валить оттуда, зашла ОНА.

Красивое холодное лицо, карие глаза. Строгий деловой костюм серого цвета, забранные в пучок темные волосы, уместный, но не вызывающий каблук.

– Наталья Александровна, наша историчка, – услужливо подсказала «сетчатая».

– У вас здесь еще занятия? – поинтересовалась училка.

– Нет, Наталья Александровна, мы фотографируемся! – защебетали девушки. – К нам приехал Андрей Миркин, ведущий с М4М, они у нас рекламу снимали!

«Какой style! – подумал я. – Интересно, она носит очки?»

– А разве закон не запрещает использование детей в рекламе? – пристально посмотрела она на меня.

– Это социальная реклама, Наталья Александровна! – Я сделал два шага вперед и протянул руку. – Андрей Миркин, телеканал М4М, вы наверняка знаете мое шоу. «Сколько ей лет? Двадцать семь? Восемь?»

– Я не смотрю телевизор. – Она быстро пожала мне руку. – У меня нет на это времени.

– Как я вас понимаю! – Я подошел и присел на краешек ее стола. – У меня такая же история.

«А чулки? Наверняка носит чулки и насилует симпатичных старшеклассников!». Аудитория за моей спиной затихла.

– Слезьте, пожалуйста, со стола! – холодным тоном отбрила меня училка.

– Ой, простите! – Я картинно вскочил и приблизился еще на один шаг, стремясь разобрать запах ее парфюма. – А вы историю ведете, мне ребята сказали?

– Точно. – Она демонстрирует «лакалютную» улыбку.

– Знаете, у моего племянника проблема! – Я всплеснул руками. – Вчера он спросил меня, был ли Александр Македонский геем, и я не нашел, что ему ответить, представляете?

– Я преподаю отечественную историю, – еще раз улыбнулась она и принялась засовывать какие-то бумаги в сумку.

– Правда? У него еще были какие-то вопросы по Ивану Грозному... – Я слегка ущипнул себя за мочку уха. – Вы, случайно, не ведете подготовительных курсов, я бы его к вам записал.

– Нет, не веду. – Она подняла сумку со стула и поставила на стол. – У вас еще есть вопросы? Я тороплюсь.

«Да у меня собственно один вопрос: как бы нам поутру проснуться в одной постели, а?»

– Вопросы... не знаю, меня всегда так интересовала история... например Римская Империя... оргии Калигулы...

– Я бы вам порекомендовала список литературы по данной теме, но не сегодня.

– Какая удача! – Я встал между ней и дверью. – Мы как раз всю неделю будем у вас снимать. Завтра например. Может быть, вы дадите мне свой телефон, чтобы я мог договориться... по литературе?

– Вот я вам завтра список и набросаю. Для тех, кто профессионально не занимается предметом, он небольшой. Заходите на перемене, в девять сорок пять. – Она вскинула сумку на плечо и глазами показала, чтобы я освободил проход.

Для меня последняя фраза прозвучала как: «Я завтра отдамся прямо в классе, если пойму, что ты профессионал».

– Значит завтра, в девять сорок пять! – Я шел рядом с ней по коридору и никак не мог разобрать, что за парфюм. – Так рано не получится, у меня съемки на канале. Может, в десять вечера? Мы могли бы выпить кофе...

– Боюсь, к изучению Римской империи это отношения не имеет. – Она остановилась, рассмеялась и потянула на себя ручку двери с надписью «Завуч». – Всего доброго!

«Сучка!» – я щелкнул пальцами, развернулся и побрел к выходу. На лестнице меня догнала «сетчатая».

– Опять ты, Лолита Северного округа! – обернулся я на стук каблучков.

– Наталья тебе не даст! – хихикнула она.

– Лесбиянка? – спросил я заинтересованно.

– Нет, просто не даст и все!

– Много ты понимаешь! У меня по истории всегда пятерки были.

– Вот увидишь, «звезда»! – Она опять глупо хихикнула и быстро сбежала по ступеням.

Денис поджидал в машине, куря через открытое окно.

– Торопил, чтобы я тебя подбросил, а сам завис на час! – прошипел он. – Трахнул в туалете старшеклассницу?

– Дэн, там такая телка! – Я мечтательно закатил глаза. – Учительница истории. Я влюбился...

– В какой раз на этой неделе?

– В первый, – честно ответил я.

В этот момент от стены отделилась низкорослая тень. Потом еще и еще. К машине подошла группа мальчишек.

– Нужны еще бабки за два блока, – наигранно просипел вышедший из армии теней Мишка.

– А ну пошли по домам! Я тебя сейчас за уши – и к отцу, там спросишь про два блока! – прикрикнул на него Денис.

– А мы вам в следующий раз колеса проколем! – тихо сказал кто-то.

– Так, Денис, немедленно дай мне тысячу рублей! – Еле выговорил я, с трудом сдерживаясь чтобы не рассмеяться. – Я знаю этих ребят. Они не шутят.

– Ты доиграешься, – вздохнул Денис, протягивая мне купюру.

Я отдал ее Мишке, и ребята бросились врассыпную.

– Мне жизненно необходим телефон завуча. Желательно сегодня...

– Ты решил пойти сюда учителем?

– Я решил пойти сюда учеником, – мечтательно произнес я, представляя себя лежащим спиной на столе, со скачущей на мне «историчкой». Ее юбка слегка задралась, обнажая кружево чулка, одной рукой она чуть придушивает меня, держа за конец непонятно откуда взявшегося на мне галстука, другой уперлась мне в грудь. Я стараюсь попадать с ней в такт и одновременно расстегивать пуговицы на блузке. На доске, предположительно, написано: «Роль женщины в Отечественной войне 1812 года», – а у меня остались вопросы по зарождению капитализма в России...

В три часа дня я врываюсь в Останкино. Забегаю в киоск, покупаю кипу газет, два глянцевых журнала, три пачки сигарет, две упаковки жвачки. Притормаживаю у магазина с видеопродукцией, традиционно интересуюсь у женщины-киоскера, не завезли ли еще шведской порнографии, чем, опять же традиционно, вгоняю ее в краску. Покупаю четыре диска с фильмами Феллини, которые обещал подарить одной девушке (вспомнить бы, кому), и двигаю к лифтам. Десять метров пути прохожу минут за пятнадцать: я здороваюсь с коллегами с других каналов, успеваю выкурить сигарету со знакомым журналистом, и все это время мой телефон разрывается с интервалом в сорок секунд. Будто в нем установлен радиомаяк, сигнализирующий всем о моем прибытии.

Первым, кого встречаю на выходе из лифтов, оказывается Олег Хижняк. Человек-проблема, человекмерзость, ублюдок, мелочная тварь, дешевый сноб, фанфарон или, как его еще называют, ведущий шоу «Седьмой гость». Его программа стартовала на канале на три месяца позже моей и вот, почти полтора года, мы – прямые конкуренты и, как следствие, злейшие друзья. По слухам, его уволили с детского канала «Бибигон» за то, что он произнес в эфире «жопа зайчика». Дети охуевали. Опять же, по слухам. Олег относится к категории людей, которых я начинаю ненавидеть, стоит мне увидеть их favorite tracks в плеере. Правда, плеера его я в руках не держал, из брезгливости, а отношения наши не заладились после первого же корпоратива.

Через четыре месяца после того, как его проект набрал обороты, у Хижняка развилось необратимое чувство собственного величия. Оно проявлялось в том, что он здоровался со всеми так, будто протягивал милостыню, а еще в снисходительной улыбке, которой одаривал рассказывающих анекдоты коллег, в том, как курил, какую позу принимал на собраниях, – да практически во всем.

Сначала, будучи человеком общительным, я пытался с ним разговаривать, и пару раз мы даже пили кофе. Но на том корпоративе это ничтожество позволило себе бестактность, за которую в прежние времена вызывали на дуэль или били табуреткой по лицу, ну а сейчас имело бы смысл накормить эту тварь экстази, обрядить в обтягивающие джинсы и майку без рукавов и отправить в день ВДВ в парк Горького.

Мы стояли среди коллег и обсуждали музыкальные заставки на западных каналах, в том числе те, которые мне дико нравились, что я весьма театрально доносил до собравшихся:

– Конечно они хороши! Практически так же хороши, как заставки твоего шоу, – и тут я решительно перешел государственную границу, без объявления войны. – Правда, Лондон переболел этим года три назад...

– Ясное дело, зайка, никто не знает лондонских трендов лучше жителей Самары, побывавших там в двухдневной турпоездке, – незамедлительно получил я симметричный удар из всех бортовых орудий.

Стоит ли говорить, что после того обмена любезностями мы стали особенно близки. Я запомнил в лицо каждого, кто посмеялся тогда его шутке. Так же, как и он – тех, кто одобрительно кивнул после моей репризы.

– Не знаю, какой я друг, но враг я хороший! – тихо сказал мне тогда Хижняк на выходе.

– Я помогу собрать тебе вещи после закрытия твоего проекта, – кивнул я в ответ.

«И понеслась череда увечий». Мы гадили друг другу по мелочам, уводили героев, играли на опережение с сюжетами программ. И все это происходило в ореоле слухов и сплетен, распускаемых на канале. И если какое-то время я старался от этого абстрагироваться, то последние шесть месяцев больше не мог себе позволить не участвовать в конфликте. Война заводила. Она давала силы оставаться живым. В общем, обычная теплая дружеская ненависть ведущих популярных программ.

Хижняк был бездарностью. Так считал не только я, но еще как минимум мои друзья – Антон и Ваня, а это, согласитесь, уже коллективное мнение. Хотя порой я слышал гнилой базар про то, что мы с Хижняком очень похожи, но это говорили, как правило, люди злые, нечуткие, неспособные отличить брит-поп от ленинградского клацанья по струнам.

– Поцелуемся? – Хижняк картинно раскрыл объятия.

– Если только в засос, зайка! – Я вытянул губы.

– Это пошло! – отстранился он. – Как в совковых сериалах или шоу средней руки с отечественными ведущими, косящими под Рассела Бренда.

– Я пытаюсь, – обескураженно развожу руками, – выглядеть так же круто, как ведущий высококачественного отечественного шоу. Как чувак, который косит под чувака, который десять лет назад косил под Ларри Кинга. Кстати, ты не пытался надевать в эфир подтяжки? Тебе бы очень подошло. Ах да, прости, я забыл, ты все еще носишь футболки «в облипку»... Как же я люблю людей, наглухо застрявших в восьмидесятых...

– Подражание, Андрей, – не самое плохое, что есть в человеке. Не переживай, все с этого начинали. Ты был не так плох в последнем эфире, еще бы научиться с «суфлера» читать...

– Смотришь меня, зайка? Не делай из меня кумира, я полон недостатков...

– Какая самокритика! – сочувственно кивает он. – Скажи, твоим гримерам много приходится работать, чтобы убрать эту, – он делает движение кистью вокруг лица, – нездоровую одутловатость? Или просто вы так свет ставите?

– Мы используем восковые маски. Именно это позволило нам выиграть «долю» на прошлой неделе, – хлопаю я его по плечу и прохожу вперед.

– Не сломай шейку бедра, ты слишком модельно ходишь! – несется мне вслед.

Я показываю из-за спины «фак».

В open space стоит такой гвалт, что кажется, я попал на биржу труда. Звонят телефоны, надрываются принтеры, журналисты громко переговариваются между собой. Набрав в легкие воздуха, я поправляю темные очки и прорезаю пространство, стараясь не оборачиваться, когда меня окликают. Короткая пробежка – и я скрываюсь от всего за дверью с табличкой «Padla Production».

В комнате, развалившись в глубоких креслах, сидят четверо – сценарист, редактор программы, ее помощница и моя ассистентка. Под потолком, повизгивая, крутится вентилятор с погнутыми лопастями, привезенный нашим режиссером из маленького станционного кафе, расположенного в глубине чего-то... кажется, Мексики. Большая плазма, разделенная на четыре части, показывает наш канал, Би-би-си, VH1, и Си-эн-эн. Собравшиеся сосредоточили свое внимание на экранах, хотя телевизор работает без звука. Вероятно, за время работы здесь у всех появилась способность читать по губам. Из колонок айподa льется All seeing I «Beat goes on».

Наш офис со временем превратился в некое подобие блошиного рынка. Стремясь комфортно обустроить свое пространство, каждый из нас натащил сюда кучу личных вещей. Вдоль стен стоят: доисторическая радиола «Ригонда», сноуборд, рулон с киноафишами пятидесятых, там-тамы, торшер без абажура, сломанные диджейские вертушки, гитара без струн, микрофонная стойка, доска для дартс, пустой аквариум, который я купил, чтобы поселить в нем хамелеона, которого так и не завел.

– Здравствуйте, коллеги! – Я снимаю темные очки и нарочито дебильно улыбаюсь. – Я все еще люблю вас!

– Нет, этого не может быть! Он так похож на Него! Просто одно лицо! – закрывается руками Вова Алдонин, сценарист проекта, двадцативосьмилетний гей по кличке «анальный карлик». Кличку, естественно, придумал я. – Не может быть, чтобы он сам заявился, собственной персоной!

На Вове синяя футболка с нарисованной кроссовкой ядовитого цвета, рваные серые джинсы, белые кеды и огромных размеров очки без диоптрий.

– Андрей, можно с вами сфотографироваться? А автограф? Я с Иркутска приехала, мы вас там все школой смотрим! – дружно защебетали Таня и Тоня, редактор шоу и ее помощница. Несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, совместная работа сделала их практически близнецами. Со временем я перестал удивляться тому, что у них и фамилия одинаковая – Петровы. Таня приобрела ее в замужестве, старшая, Тоня, вернула себе девичью.

– Судя по тому, что пять минут назад я встретил Хижняка, а также судя по шквалу аплодисментов, в которых вы меня искупали, у нас небольшие нестыковки, мелкие шероховатости, или, проще говоря, – полная жопа?

– У нас две новости: хорошая и отличная, – вкрадчиво начинает Гуля, моя ассистентка, симпатичная татарка двадцати одного года, с вечернего журфака МГУ, о чем свидетельствует надетая на ней футболка с надписью «Free Speech».

– Начни с хорошей, любовь моя!

– У нас слетели оба героя в «Городских новостях», – невозмутимо говорит Гуля. – Пилоты говорят, что до официального заключения правительственной комиссии давать комментарии не будут.

– Что же у нас сегодня катит за отличную новость? – В раздражении я закуриваю.

– Представитель компании, страховавшей авиашоу, тот, которого мы планировали на главного героя, прислал факс. – Гуля подает мне бумагу и смиренно опускает глаза.

– «К сожалению... мы пришли к выводу... – Я пробегаю глазами документ. – В будущем...». Блядь! Нет, вы послушайте, – обвожу я взглядом присутствующих, – этот мудак с труднопроизносимой фамилией не считает наше шоу «достаточно серьезным» ввиду... так, где это? Вот. «Ввиду его молодежной ориентации». Так и написал, скотина! Ориентация бывает гомо и гетеросексуальной. А у шоу только аудитория, баран!

– Еще «би», – встревает Вова.

– Что «би»?

– Бисексуальная ориентация, это когда...

– Это когда как ты? В самом деле, кем он возомнил себя, этот клерк? Властителем дум?

В комнате непривычно тихо. Вова погружен в ноутбук, Таня роется в сумке, а Тоня делает вид, будто за ней наблюдает. Гуля перекладывает с места на место мобильный. Из колонок нарастает:

Drums keep pounding a rhythm to the brain.

La de da de de, la de da de da.

And the beat goes on, and beat goes on.

– Я ошибаюсь, или это еще не все новости? Кто возьмет на себя смелость пристрелить мучающееся животное? – Я выпускаю дым под потолок и смотрю, как вентилятор неспешно кромсает его лопастями, превращая в пыль.

– Представитель страховой компании, этот урод, придурок и мудак, простите, – Гуля запинается, – будет завтра у Хижняка. Главным героем.

– Что?! – Я картинно наклоняюсь к ней, приложив ладонь к уху. – Можешь сказать это еще раз вот сюда? На восьмую камеру?

– Андрей, это ерунда! – разом затараторили Тоня и Таня. – Мы сейчас быстренько...

– ...Найдем новых героев, – подключается Гуля.

– ... Или напишем сценарий с новым сюжетом, – дружелюбно кивает Вован. – Или...

– То есть, кроме того что чуть более чем за сутки до эфира передача не готова, а наш главный герой нагло спизжен, у нас больше нет проблем?

– Никаких! – хором отвечают Таня и Тоня.

– Это обнадеживает. У меня только один вопрос: КАКОГО ГРЕБАНОГО ЧЕРТА ВЫ ЕЩЕ ТУТ СИДИТЕ?! – выкрикиваю я.

– Мы тебя ждали, – отдувается за всех Гуля.

– А я приду, верну героев, потом буду убивать Хижняка перед камерой, да? В рапиде, чтобы у вас «крупняки» получились?

В этот момент дверь офиса открывается, и вихрастая голова, просунувшись в щель, изрекает:

– Только что! Авария на мусоросжигающем заводе у МКАД! Взорвалась печь!!!

– Жертвы? – с надеждой в голосе вопрошает Вова.

– Уточняем, – отвечает голова.

– Группа готова к выезду? – взвизгивает Таня.

– Так! Быстро! – Я начинаю нарезать круги по комнате. – Гуля, собираешь оперативную информацию. Тоня, едешь на объект и пытаешься очаровать ментов, эмчээсовцев, кто там у нас еще?

– Представители мэрии Москвы?

– Постарайся сделать так, чтобы они к концу сюжета были в еще более полном говне, чем в начале!

– Героев сколько подбирать? – уточняет Вова.

– Не знаю, пока не решил. Да, Тоня, возьми с собой Анального карлика, он что-то у нас засиделся.

– Сам ты карлик! – огрызается Вова.

– Я не карлик, я мозг! – Я хлопаю в ладоши. – Работаем, работаем, работаем! Вы еще сидите?!

В комнате все приходит в движение, грохочут ящики, хлопают крышки ноутбуков. Один за другим комнату покидают все, кроме Гули.

– Я уже думаю про шоу, – обращаясь к ней, я плотно закрываю дверь офиса.

– Шеф! – Гуля достает из ящика своего стола ксерокопию фотографии Хижняка, поверх которой наложена круговая мишень, и прикрепляет ее к доске для дартс. Над фотографией надпись:

DIE, DESHOFFKA!

Я достаю из-под клавиатуры единственный дротик, дохожу до двери, резко разворачиваюсь и кидаю:

– Ха!

– Девять очков, – изрекает Гуля, глядя на дротик, вонзившийся в переносицу Хижняка. – На прошлой неделе было хуже.

– Но все равно есть над чем работать, да?

– Еще попытка!

– Скажи мне, что ему очень, очень больно!

– Он истекает кровью, шеф!

– Я тотально люблю тебя, Гульнара Ибрагимовна!

– Спасибо, Андрей Сергеевич!

– Хочешь выходной в пятницу?

– Нет. Ты все равно не подпишешь, проще заболеть.

– Ну скажи, что хочешь, дай мне ответить: «невозможно», потешить свой начальственный комплекс неполноценности.

– Не хочу. Я с понедельника и так в отпуске.

– Рррррр! – рычу я. – Моя маленькая неприступная татаро-монголочка! Как, кстати, твой бойфренд?

– Перманентно! – чихает Гуля.

– Смотри, чтобы к новому сезону никаких беременностей!

– Я повесила замок. Можно пойти пообедать?

– О! Как же я забыл-то. У меня тоже обед! С Семисветовой!!

– Действительно, как же ты забыл?! – кривится Гуля. – И у меня не записано...

– Кто бы сомневался! – хмыкаю я, открывая дверь. – Кстати, где? Надеюсь, в Останкино?

– Понятия не имею! – Гуля капризно вытягивает губы.

– Ты... – я пристально смотрю на нее, – ты убиваешь меня своей...

– ...бессердечностью. Обычно ты говоришь бессердечностью.

– Вот именно! – Я щелкаю пальцами. – Держи меня в курсе событий...

– Тебя, очевидно, сегодня не будет?

– Придумай ответ сама! – говорю я, уходя.

– Кстати, тебе сегодня звонили от Эрнста! – несется из-за двери.

– ЧТО?! – Я врываюсь обратно. – И что сказали?

– Сказали, перезвонят.

– Так! Ты сидишь здесь и ждешь звонка!

– У них сейчас тоже обед!

– Не уверен, что такие люди вообще едят! – У меня начинает стучать в висках.

– Они сказали, что перезвонят завтра, – уточняет Гуля.

– Как думаешь, что за тема?

– Придумай ответ сам!

– Давай пойдем в «Твин Пигс»!

– Давай не пойдем в «Твин Пигс»!

– Слушай, здесь уже есть невозможно! И потом, столько народу вокруг, все пялятся... – Даша говорит это весьма раздраженным тоном, кивком здороваясь, по меньшей мере, с каждым вторым.

– Интересно, что ты будешь делать в тот день, когда на тебя перестанут пялиться? – Я закуриваю и ныряю носом в меню.

– В смысле? – Мой вопрос вышел за рамки ее понимания. – Почему перестанут?

Семисветова проверяет, достаточно ли естественно ее платье в абстрактный сине-бело-голубой рисунок задралось, чтобы все увидели стройные ноги. Удовлетворившись платьем, она поудобнее устраивается на стуле, проводит рукой по волосам, и несколько браслетов на левом запястье мелодично звенят, потом бросает взгляд на свои большие, почти мужские часы и на секунду замирает. Вроде бы все в порядке, и она по-прежнему самая сексуальная, молодая и желанная звезда канала М4М, но вместе с тем...

– Хм! – Даша достает из сумочки пудреницу, придирчиво смотрит на себя в зеркальце, морщит нос, слегка вытягивает губы дудочкой, наносит пару мазков блеском, складывает все обратно и, весьма довольная произведенными действиями, ставит локти на стол. Затем сцепляет пальцы, кладет на них подбородок и, устремляет свой взор на меня. – Вот и не правда, Андрюшечка! Я все так же на свете всех милее, всех румяней и белее!

– А главное, умней, талантливей и сексуальней! – Я поднимаю указательный палец вверх.

– Не в рифму! – Она показывает мне язык.

– Конечно не в рифму, во времена Пушкина не было кабельного телевидения. А то он бы непременно написал: «всех моложе и моднее!»

– Если ты намекаешь на то, что мне скоро двадцать девять, то это меня совершенно не трогает! – Даша поворачивает руки ладонями ко мне, рассматривая свои ногти. – Я не чувствую своего возраста, а ты – яркий представитель мужчин-шовинистов!

Стоит отметить, что выглядит Даша в самом деле охуительно. Рыжеволоса, стройна, с высокой грудью и тонкой талией. Ей кажется, что когда она слегка прищуривает свои пронзительные голубые глаза, это делает их похожими на две далеких звезды, наполненных мудростью космоса и отражающих непрерывный, глубокий мыслительный процесс. Тогда как мне они напоминают два влагалища, ежеминутно готовых трахнуть этот мир. Заебать до смерти, а потом медленно, по кусочку, отправить в соблазнительный рот (нижняя губа пухлее, чем верхняя, что мне кажется весьма сексуальным). Даже слегка полноватые бедра не портят Дашу, а скорее намекают на готовность к деторождению.

Последние несколько месяцев Даша отчаянно пытается за мной ухаживать. Да-да, выглядит это совершенно по-мужски. Предложения подвезти меня до дома, приглашения посмотреть на свою кошку, еженедельные обеды вдвоем, постоянные сползания разговоров в сторону постели, пьяные танцы с объятиями на вечеринках, где мы как бы случайно встречаемся. Редкие ужины под предлогом обсуждения работы. «Ведь в наших программах так много общего», – говорит она, сравнивая еженедельный хит-парад и мое шоу. В наших программах общее только одно: желание трахаться, – когда-нибудь отвечу я.

Наши отношения давно уже воспринимаются всеми на канале как роман, хотя Семисветова при каждом удобном случае – читай: коллективной пьянке – заявляет: «Миркин мне как подружка, я могу проводить с ним все свободное время. С ним так интересно!». Глупо было бы отрицать, что мне льстит зависть окружающих, еще глупее – утверждать, что я не хотел бы переспать с красивой девушкой, на которую мастурбируют тысячи зрителей и весь канал М4М. Но меня останавливают три фактора.

Во-первых, служебный роман непременно станет достоянием широких масс общественности, особенно после его окончания. И соображение о том, что каждая вторая гримерша будет знать, как я скриплю во сне зубами, или мочусь в душе, или кричу во время оргазма, меня совершенно не греет. Согласитесь, нет ничего приятного в том, чтобы встречаться взглядом со стайкой редакторов в столовой, которые смотрят так, будто сотню раз с тобой переспали, всем своим видом показывая, мол, нам известно, что ты пердишь во сне.

Во-вторых, ходят слухи, которым я, мать их, очень склонен доверять: Семисветова спала (продолжает спать/переспит) с Хижняком. А секс втроем со злейшим врагом не входит в число моих любимых фантазий. Я был бы готов делить ее, скажем с Расселом Брендом, но уж никак не с этой примитивной воинствующей бездарностью.

В-третьих, Дашу не нужно завоевывать. За ней не нужно ухаживать, ее нет необходимости покорять. Она вся как на ладони – понятная и доступная. Мне кажется, я даже знаю, на каком боку она любит спать. Здесь нет страсти, а следовательно, никаких перспектив развития отношений. В этом случае даже одноразовое соитие не катит – оно будет превратно истолковано Семисветовой как моя готовность к роману.

Но как всякий тщеславный ублюдок я позволяю себе не сопротивляться ее настойчивым ухаживаниям. В конце концов кто знает, как оно все повернется? Мы уже не в том возрасте, чтобы разбрасываться такими активами. Хотя иной раз я говорю себе, что, в принципе, было бы неплохо – однажды и, конечно, безо всяких обязательств. И черт с ними, этими гримершами и Хижняком... Короче, хоть по губам себя бей.

– Что ты будешь есть, девушка без возраста? – улыбаюсь я.

– Я бы съела тартар из лосося, какой-нибудь очень легкий салат... – она чертит в воздухе замысловатые фигуры, означающие, видимо, легкость салата, – скажем, с крабом, потом...

– Ясно. Значит, как обычно: местную «Калифорнию» и говенное сашими из лосося, правильно? – Я откладываю меню. – Или еще что?

– Фу, Андрюша, какой ты приземленный! – кривится она.

– Здесь больше ничего нет, – резонно замечаю я. – За всем перечисленным тобой надо было ехать, например, в «Сейджи».

– Ну, ты же никогда не приглашал меня в «Сейджи»! – Она томно закатывает глаза. – Остается только мечтать...

«Я тебя вообще никогда никуда не приглашал, ты сама напрашивалась».

– Душа моя, я смотрю на нас и думаю, что мы похожи на двух девушек девятнадцати лет, приезжих из Иркутска, которые стоят перед витриной бутика и целый час обсуждают, какие именно туфли из тех, что они не могут себе позволить, подошли бы к той сумке, которую они, впрочем...

– Я, кстати, из Ростова, – Даша лезет в сумку за телефоном.

– Это очень хороший город, я там был. – Я встаю и двигаю к стойке, чтобы сделать заказ.

Вернувшись, нахожу Дашу сосредоточенно отстукивающей эсэмэску. Подняв на меня глаза, она тут же преображается и напускает прежний жеманный вид. Будто кто-то сказал: МОТОР! Я ловлю себя на мысли, что Семисветова не делает разницы между эфиром и реальностью, как играющий собаку актер, который продолжает лаять после спектакля. Кажется, ей всегда важно только одно: правильно ли выставлен свет? Вот сейчас рассядется массовка, Даша представит гостей – актеров второго плана (в ее жизни есть только такие), зачитает подводку, выдержит паузу и скажет: «Ну вот. Это я. Единственная и неповторимая. Давайте это обсудим, иначе для чего же мы здесь собрались? Номер для ваших эсэмэс...»

– И снова здравствуйте! – вместо этого говорит Даша.

– Спасибо, что оставались на линии, ваш звонок крайне важен для нас! – хмыкаю я.

– Ты сегодня во сколько встречаешься с Лобовым?

– В шесть, а что?

– Он тебе сообщит приятную новость.

– Меня наконец покупает VH1? Нет? Би-би-си?

– Нет, кое-что гораздо более реальное, – продолжает тянуть резину Семисветова.

– Понятно. Мое шоу закрывают, а меня переводят работать на канал «Спас»! – Я делаю глоток воды. – Когда-то это должно было случиться. Или просто закрывают?

– Дурачок! – Она одним пальцем касается моего запястья. – Завтра ты едешь в Питер, брать интервью у Ника Кейва. У него там единственный концерт.

– У Кейва? – Я наигранно зеваю. – Кому интересен этот полутруп? Отчего не едет Хижняк? Он у нас звезда интервью или кто? Ах, я же забыл! Мальчик не говорит на языках, да?

– Андрюша, – гнусавит Дашка, – ты такой злобный мальчишка, будь снисходительным, не все же такие талантливые, как ты!

– Господи, как же я устал выполнять на этом канале еще и функции переводчика! – Я поворачиваю голову и смахиваю несуществующие пылинки с футболки. Внутри становится теплее оттого, что я лишний раз уделал Хижняка. Но в качестве компенсации за кражу контента этого мало.

– И еще кое-что. – Даша наклоняется ближе. – Я еду с тобой, снимать сюжет для хит-парада.

В этот момент приносят роллы, чем сильно меня выручают. Я обмакиваю ролл в соевый соус как можно старательнее, решая, как реагировать. В связи с моим будущим, как я надеюсь, погружением в лоно истории поездка в Питер, тем более в обществе Дашки, меня совершенно не греет.

– Ты рад? – Она отправляет в рот кусочек сашими.

– Ве то флово, – отвечаю я с набитым ртом. – Не то слово, зайка, как я рад! Питер – мой родной город и все такое. Только не поездом!

– Почему? Сейчас ходят очень комфортабельные поезда, даже купе с душем. По-моему, две ночи в поезде – это так романтично! А чем тебе не нравятся поезда?

«Тем, что они взрываются, рождая фантомы памяти».

– Я плохо в них сплю.

– Плохо спишь... один? – Она игриво улыбается.

– По-разному. – Я пытаюсь не подавиться роллом. – Однажды я даже заполнил купе тремя девицами, но все равно глаз не сомкнул, можешь себе представить?!

– Хотелось бы посмотреть!

– У меня, кажется, осталось видео. – Я развожу руками. – Понять бы, где, душа моя!

– Мы могли бы в четверг с утра погулять по городу... Пойти в какой-нибудь...

– В какой-нибудь Эрмитаж? – подсказываю я. – Могли бы, только мне с утра уже надо быть в Москве. Вечером шоу, а днем запись ролика, пропагандирующего наркотики.

– Не ерничай! По-моему, очень хороший и нужный проект! – Даша укоризненно хмурится. – Как, кстати, первый день?

– Могла бы приехать, ты же у нас координатор!

– Я посмотрю сегодня в монтажной. Это правда, что вы снимаете в 645-й школе?

– Истина, а что?

– Хм... Удивительно! – Даша пригладила волосы. – У меня там, оказывается, работает знакомая... старая.

– Ее не Наташа случайно зовут? Историчка?

– Ой, как у нас загорелись глазки! – У Даши вдруг четко обозначились скулы. – Успел познакомиться? Ты не по ее части, Миркин, расслабься! Ее интересуют художники, неизвестные фотографы и сумасшедшие музыканты. Дорохова у нас девушка интеллектуальная.

– «Это же наш профиль!»

– Не твое поле, дорогой!

– I’m all over, baby, – напоминаю я, разозленный тем, что эта ростовская Опра Уинфри позволяет себе судить об уровне моего интеллекта.

– Вряд ли тебе это понравится, – раздраженно резюмирует она.

– Смотря как себя... Кстати, а что у нас с билетами? – Я стремительно перевожу разговор, но, кажется, Семисветова в самом деле обиделась.

– Спроси у своей ассистентки! – Даша достает сигарету.

– Ты не оставляешь мне шанса понравиться, дорогуша. Может, мне приятнее узнать от тебя. Кофе? – Я даю ей прикурить.

– Ты отвратительный похотливый нарцисс! – замечает она, глубоко затягиваясь.

– В качестве закадрового текста прошу заметить, что у героя нашей программы уже месяц не было секса. – Я беру салфетку, начинаю промокать глаза и всхлипывать.

– Идиот! – прыскает Даша.

– Но очень обаятельный, – отмечаю я из-под салфетки. – Так что с билетами?

– Мы летим завтра в обед, время вылета обратно можно поменять на утренние часы, если кто-то хочет попробовать себя в роли школьника.

– Я уже сам преподаю, видишь, даже значок об ученой степени есть! – Я тычу пальцем себе в футболку, на которой нашит круглый логотип Frankie Morello.

– Давно хотела тебя спросить. – Семисветова переводит взгляд с логотипа на мое запястье. – Ты эти триста восемьдесят кожаных браслетов с руки когданибудь снимаешь? Ты что, хиппи?

– А почему ты носишь часы на правой руке? Ты что, Путин? – парирую я.

– Не знаю! – Даша задумчиво поправляет на руке часы и выдает: – Кстати, что ты имел в виду, когда сказал: «в тот день, когда на тебя перестанут пялиться»?

– В какой день?

– Перестань придуриваться, как только мы сели, ты сказал...

– Ах да! Я имел в виду тот день, когда ты перестанешь быть звездой.

– Я даже думать об этом не хочу! – тихо, но достаточно внятно отвечает она. – А ты? Ты думал об этом дне?

«Я думаю о том, что я убил бы того, кто пишет диалоги для нашего с тобой шоу».

Повисает пауза, словно за нашими спинами начинают убирать свет и камеры. Гаснут «суфлеры». За столами тем временем меняется третья смена посетителей. «Video killed the radio star», – играет из колонок.

– Не знаешь, что сказать, Андрюша? Ты думаешь об этом дне?

– Я в этот день родился, – почему-то вырывается у меня. – Слушай, время пятнадцать минут шестого, мне еще к своим нужно забежать. Я прошу счет? – последнее звучит скорее утвердительно.

Я расплачиваюсь, мы выкуриваем еще по сигарете и намеренно затянуто, так, чтобы как можно больше зрителей смогли насладиться финалом, расцеловываемся. Я иду к лифтам, Даша идет ко дну.

На втором этаже попадаю в чью-то массовку. Пытаюсь ввинтиться в людской поток таким образом, чтобы руки были плотно прижаты к туловищу, но все равно даю на бегу пару автографов. Почти вырвавшись на свободу, мчусь по коридору и сталкиваюсь с внезапно выскочившими из-за угла двумя девушками.

– Андрей, здравствуйте! – Девушки преграждают мне проход.

– Привет! Извините, девушки, тороплюсь! – Я пытаюсь обежать их, но на моем пути встает третья: ультракороткая юбка, русые волосы по пояс, высокий каблук. Точнее, все это я замечаю потом. Сначала на меня надвигается грудь приблизительно четвертого размера.

– Ой! – вырывается у меня. – Здрасте!

– Привет, Андрей! – говорит она с легким украинским акцентом. – Вы меня помните? Мне задавали вопросы на улице для вашего шоу!

– Конечно помню! – Как же можно забыть такую грудь. – Я у тебя еще телефон забыл попросить.

– Так вопросы не вы мне тогда задавали! – удивляется она.

– Правда? Ну... я хотел попросить телефон у того, кто задавал! – спохватываюсь я.

– Пишите! – Она диктует цифры. – Меня зовут Олеся.

– Я не забыл! – Я быстро забиваю номер в память айфона. – Дай-ка я тебя сфотографирую, чтобы в контакт-листе осталось, а то у меня еще три Олеси, гримерша и редакторы.

Девушка с удовольствием позирует.

– А можно еще на память с подругами? – Она облизывает верхнюю губу.

– А пожалуй что и можно! – Я привычно обнимаю подруг за плечи.

Дождавшись, пока подруги скроются из вида, прислоняюсь спиной к стене, перевожу дыхание, пялюсь в потолок. Приходит эсэмэс, опять от Маши: «ya ne mogu bez tebia»... Вот объясните мне, какого черта писать латиницей, в то время когда, кажется, даже у электробритв встроен русский текстовой пакет? Ладно бы человек думал на английском и писал тебе что-то вроде «can’t breath without u», – так нет, непременно эта штампованная пошлота: «ya ne mogu». Сможешь, зайка, еще как сможешь! «Прекратиэто» – наскоро, без пробелов посылаю в ответ и отключаю у телефона звук. На секунду вспомнилась Хелен, впрочем, неважно.

Плетусь к кабинету Лобова, по дороге захожу в туалет, долго смотрюсь в зеркало. Лицо одновременно отражает неуместный оптимизм (горящие глаза) и дикую усталость (круги под ними), настраиваюсь на нейтральные мысли, как то: купить новый мопед, познакомиться ближе с училкой и сгонять с ней на пару дней, например... в Швецию! Почему в Швецию? Может потому, что я никогда там не был? Может потому, что перспектива отношений с историчкой туманна, и я знаю об этой женщине почти столько же, сколько о Швеции, – то есть ничего. С другой стороны, новый мопед также ни к чему. У двери Лобовского кабинета одна за другой эти идеи быстренько скукоживаются и растворяются в моей голове. Как же я не люблю это место...

– Он уехал, – вместо приветствия говорит Жанна, секретарь Лобова, тридцатилетняя русская красавица средней полосы и, возможно, победитель конкурса «Мисс Тула». Огромные голубые глаза, пухлый рот и навязчивый макияж, который, понятно, ни к чему не подходит. Девица глупая, забывчивая, но добрая. Отчего всеми и любима.

– Давно? – облегченно выдыхаю я.

– Если честно, после обеда не появлялся, – заговорщицки подмигивает Жанна.

– Он же мне встречу назначил на шесть! – Я висну на ресепшн-деск и залипаю, пытаясь изобразить томный взгляд.

– Он тебе бумаги просил передать. – Жанна вручает мне мятый конверт формата А4.

– У тебя новые туфли! – Я открываю конверт и делаю вид, что смотрю на ее ноги.

– Им сто лет в обед, ты такой невнимательный! – довольно прыскает Жанна.

– Наверное, я слишком редко здесь бываю. – Достаю сложенный вдвое лист бумаги. – Ты со мной за все время даже кофе не выпила.

– Ты меня не приглашал никогда. – Жанна кладет локти на стол и упирает подбородок в ладони, ни дать ни взять одна из трех девиц «под окном», ей бы еще кокошник вместо наушников айпода, – чистые сказки Пушкина. – Ты все больше по звездам телевидения специализируешься, где уж нам уж...

Далее не вслушиваюсь. Вероятно, очередная пошлость.

– Я?! Звезды, Жанночка, предпочитают мужчин более состоятельных! – Читаю бумагу, написанную прыгающим почерком Лобова, с надчеркнутыми «т».

– А ты, прям, весь такой бедный-несчастный, – продолжает ворковать Жанна.

– Типа того... – «Андрей, в среду будет единственный концерт Кейва в Питере. Свяжись с Семисветовой и ребятами из новостной группы, вся информацию по концерту Кейва у них...»

– Миркин, а у тебя девушка есть?

– Сегодня нет, – говорю я не отрываясь. «...Дедлайн по пилотным сериям “Ниже некуда” в следующий понедельник. Соинвесторы хотят увидеть презентацию проекта во вторник. До того времени проект необходимо показать мне. Как долго вы еще будете снимать?»

– И как долго ты собираешься в этой жизни быть один?

– Да у нас практически обе серии готовы!

– Что?!

– В смысле? – Я поднимаю глаза на Жанну, врубаясь, что не попал в текст этого эпизода. – Ой, прости, увяз в письме! Что ты спросила?

– Забудь! – Жанна недовольно надула губки.

– Слушай, ну не берет меня никто замуж, так в девках и останусь! – Я картинно развожу руками и чмокаю Жанну в губы.

– Дурак какой! – Она краснеет, пытается шлепнуть меня, но я уворачиваюсь, подношу к губам два пальца, посылаю ей поцелуй и скрываюсь за дверью.

– Миркин, ты конверт забыл! – несется из-за двери.

– Выбрось его! – отвечаю я на бегу. – Не хочу, чтобы наши отношения сломала канцелярщина!

Beautiful Ones

High on diesel and gasoline

Physco for drum machine

Shaking their bits to the hits

Drag acts, drag acts, suicides

In you dad’s suits you hide

Staining his name again...

Here they come

The beautiful ones

The beautiful ones

La-La-La-La

Suede. Beautiful Ones

– Мне сегодня звонили от Эрнста, – выдержав долгую паузу, заявляю я, но, кажется, мои друзья совсем отупели. Даже такая новость их не трогает. – Нет, реально, я неделю жил шведской семьей! С ее мамой, сестрой, дочерью, мужем и кошкой. Все это время я тусовался в окружении их проблем... – Говоря это, Антон нервно теребит кислотно-желтую футболку с принтом в виде улыбающегося зуба, судорожно глотает грейпфрутовый сок и все пытается обернуться, будто за ним следят. Я думаю, каково это – жить шведской семьей, и еще о том, почему они не реагируют на Эрнста, смотрю на носок его белых кед Converse, но картинка в голове не идет дальше порнографии «12 шведок в Африке», и я ее отпускаю, сосредоточившись на его рассказе.

– Охуительный отпуск, – констатирует Антон, ставя стакан на стол. На его безымянном пальце матово блестит кольцо белого металла с надписью «Poisoned», и я даже не успеваю подумать, где, а главное, зачем он его купил.

– Какая у нее грудь? – спрашивает Ваня, не отрываясь от наушника мобильного телефона. – Да, точно, в четверг у них не получится. Хорошо, пусть сделают договор на ИП.

– ...Все эти чуваки, чувихи и животные жили в ее телефоне и, по ходу, не спали, трезвонил он постоянно... – продолжает Антон.

– Так будет всем проще. И заказчику в том числе. – Ваня на секунду прикрывает динамик «хэндс-фри». – Тоха, так какая у нее грудь?

– Мне сегодня в обед звонили от Эрнста, – снова пытаюсь встрять я.

– Ого!– непонятно на что реагирует Ваня.

– ...А кладя трубку, она пересказывала мне свои разговоры в деталях, будто я об этом спрашивал...

– Антон, какого размера у нее грудь?! – довольно громко говорю я, не понимая, кто меня больше раздражает: игнорирующий вопрос Антон, его замужняя любовница или Ваня, погруженный в свои бизнес-терки.

– ...Я даже не могу вспомнить, уходили ли эти персонажи, когда мы трахались. Охуительный отпуск! – меланхолично продолжает Панин, глядя прямо перед собой, словно обращаясь к пепельнице на соседнем столе.

– Панин, какого размера грудь у этой сучки?! – Ваня выдергивает наушник, не разъединяясь с абонентом.

– Блядь, ты можешь меня не сбивать?! – бахает кулаком по столу Антон.

– Блядь, это важно!!! – Ваня поднимает указательный палец правой руки к потолку, чем вводит Антона в ступор. Антон нервно поправляет кольцо, Ваня осматривает свой серый костюм, стряхивает крошки хлеба с лацканов, расстегивает еще одну пуговицу на белой, и без того выглядящей весьма вольно рубахе. Затем резко скручивает кисть руки, выправляя манжет, дотрагивается до запонки и застывает. На запонке розовощекую девушку в стиле pin-up сменяет поросенок с мячом в узорах Paul Smith. Потом она появляется снова...

Я верчу головой по сторонам, подолгу задерживая взгляд на окружающих предметах и людях. Знаете, начав работать на телевидении, я заметил за собой странность: я стал уделять гораздо больше внимания деталям. Мелочам, шероховатостям, несоответствиям в людях. В их движениях, позах, жестах, выражениях лиц. Впервые это проявилось прошлой зимой, когда я стал свидетелем падения парня с большой спортивной сумкой. Он перебегал дорогу, запрыгнул на тротуар, поскользнулся и грохнулся на снег. Потом неспешно встал, поймал ремень отлетевшей сумки, проволок ее по земле, отряхнулся и пошел дальше. Крупный план – след на снегу от ремня сумки. Еще один – медленные движения рук, отряхивающих снег. Шаг вперед, перспектива, уход из кадра, дальний план – парень, прихрамывая, идет вперед. Последний крупный план – его левая кроссовка. Несоответствие – кипельно-белая кроссовка на графитном московском снегу...

Иногда кажется, что мои глаза существуют отдельно от тела. Будто они все время снимают окружающий мир на видео, лишь изредка связываясь с мозгом. И то только для того, чтобы передать ему особенно удавшиеся эпизоды для чернового монтажа.

Вот и сейчас я наблюдаю полное несоответствие людей пространству. В интерьере типично лондонского ресторана сидят люди, кажущиеся массовкой, которая пришла из разных сериалов пообедать. Брет Андерссон поет «Beautiful Ones», а девушки здесь почти все блондинки. Почти все делают длинные паузы между бессмысленными словами и почти все одновременно поправляют серьги, кольца, браслеты, своих собачек или мобильные. И все они выглядят чересчур. Чересчур много золота, чересчур визгливые собаки, чересчур высветленные волосы, чересчур длинный маникюр. Даже их сумки – ну слишком Birkin. Кажется, только что зашедшей сюда паре настоящих проституток слегка неудобно от этой блондинистой вульгарности. Проститутки переводят взгляд с чужих платьев на свои и находят последние вполне пристойными.

Девушка опускает под стол свою изящную ручку, слегка поправляет ремешок на туфле, отчаянно скребет щиколотку. Крупный план: на щиколотке розовые царапины от ногтей.

Вперемежку с девушками сидят расхристанные чиновники без галстуков, стремящиеся выглядеть бизнесменами, и затянутые в строгую ткань итальянских портных бизнесмены, делающие вид, будто они чиновники. Впрочем, в последнее время так оно и есть. Если бизнесмены имеют дело в основном с бумагами, то чиновники – исключительно с кешем. Это лишь подчеркивают депутатско-партийные значки, не скромно оттеняют гардероб владельцев, а нагло блещут, убирая на раз скромное обаяние запонок и женских украшений Damiani, которым и оттенять-то своих хозяев теперь неудобно. Могут попросить снять...

Мужчина в сером костюме ставит бокал с красным вином на стол, сжимает пальцы рук в замок и поднимает большой палец правой руки вверх. Крупный план: две синие буквы «...ТЯ» на его запястье, выступающем из-под манжета голубой рубашки.

Вторая категория гостей – так называемая молодежь. Загорелые перекачанные парни в обтягивающих футболках и свитерках, похожие на стероидных бройлеров с фарфоровыми зубами. Эти вечно полулежат на диванных подушках везде, даже там, где подушек нет в помине, и посасывают кальянные мундштуки, которые, кажется, тоже везде таскают с собой. Для прикола. И все называют их «спортивными», хотя мне они кажутся гомиками. Их мудаковатость проявляется во всем – в том, как томно они сосут мундштуки, в том, как пытаются заставить свои лица на секунду застыть, демонстрируя внезапную потерю мысли, которой не было.

Парень в белой футболке путает стакан воды с мундштуком, пытается «томно пососать» стакан, обливается. Крупный план: растущее пятно на белой футболке. Еще один: испуганные и вместе с тем пустые глаза.

За большим столом сидят кавказцы. Все как один вольные борцы, или боксеры, или просто борцы, или просто вольные. Сломанные уши, скошенные лбы, короткая стрижка, угрюмый взгляд, лица... да лучше их и не запоминать. Одеты во что-то «понятийно» черное, не оставляющее шансов. Сидят здесь в любое время суток и «перетирают». Кажется, они совсем не разговаривают. Их челюсти все время монотонно двигаются, пережевывая то ли пищу, то ли оппонентов. Крупных планов нет. Стараюсь работать дальними, скрытой камерой.

И посреди всего этиго одетые тенями официанты без свойств и два бармена в черных футболках, зигзагообразных тату и серьгах. У обоих конские хвосты и ожерелья из акульих зубов. Делают вид, будто они серферы с Гавайских островов, подрабатывающие барменами, а на самом деле – студенты из Гольянова, по выходным подрабатывающие гопниками. Про одного из них «Большой город» написал что-то вроде «в его руках и стакан воды станет потрясающим мохито». Не со зла, просто эта журналистка обычно пишет про мебельные магазины, а в том выпуске она замещала колумнистку раздела «модные-места-и-те-кто-живет-в-них-нон-стоп», отпросившуюся в связи с болезнью третьего ребенка. Крупный план смазан – большой и указательный пальцы бармена, обхватившие стакан. Глубокая траурная кайма под ногтями...

Всем девушкам здесь «слегка за тридцать», а всем мужчинам «около сорока пяти», даже молодежи и барменам. И все посматривают на часы, будто и впрямь собираются свалить, но звучащая музыка так заезжена, словно этот компакт-диск уже пять лет играет на реверсе, чтобы не дать никому уйти. И глаза собравшихся выдают стремление достичь какую-то цель. Непременно здесь и непременно сегодня. И хотя у каждого она наверняка своя, у всех одинаково напряженный, сосредоточенный взгляд, выражающий легкое превосходство или тяжелый напряг. И все это выглядит нелепо, и непонятно, что здесь делаем мы.

Нам-то реально слегка за тридцать. Мы не бляди и не бизнесмены, не чиновники и не борцы, а для того чтобы быть официантами и барменами, в наших айподах играет слишком правильная музыка. Сказать по правде, у нас и цели никакой нет, равно как и желания напрягаться. Мы, как обычно, довольны жизнью, снисходительны, и нам удивительно нехорошо здесь. Ведь мы – такие молодые и успешные, ну просто Beautiful Ones...

– ...Грудь, – Антон чешет затылок. – Трешка... нет, чуть больше.

– Своя?

– Кажется... да. А что?! Какая, к черту, разница?

– Я думаю, ради хорошей трешки можно стерпеть и такое. – Ваня снимает пиджак и кладет его рядом с собой.

– А я думаю, что можно и не стерпеть! – Антон надевает солнцезащитные Ray Ban Wayfarer желтого цвета. – Почему ты не спрашиваешь, хорошо ли она трахается?

– Видя такую грудь, остальное можно додумать.

– Ты всегда был примитивным трактористом-осеменителем. За сексом не всегда разглядишь человека. – Антон снимает очки. – И что тут додумывать? А как выставлять оценки? Исходя из чего?

– А я думаю, мужчина, неспособный отличить силиконовую грудь от настоящей, вряд ли имеет право выставлять оценки! – бросаю я, следя за тем, как материализовавшийся из табачного дыма официант расставляет на столе тарелки с салатами.

– Ты вообще молчи, потерявшийся в толпе телок бесчувственный нарцисс!

– Мои чувства остались белой полосой в небе Скипхола, из-за тебя, между прочим! – Я тыкаю в сторону Панина вилкой.

– Из-за меня, между прочим, ты стал звездой. – Антон делает вид, будто щелкает меня камерой.

– И потерял любовь! Кстати, где это я слышал про нарцисса? Можешь отмотать «суфлер» к началу?

– Мы уже отсняли этот эпизод.

– Дашь мне видео, я досмотрю дома!

– Так что было с ней в постели? – Ваня отправляет в рот большой кусок курицы. – Замужние женщины обычно совершают подвиги, будто бросаются с гранатой под танк.

– Эта первые дни стояла неприступно, будто отступать некуда, за ней Москва! – Антон тщательно пережевывает салат, запивает водой. – Постой, а у тебя были замужние?

– Да. У меня жена, если ты помнишь. – Ванино лицо в этот момент выражает добродетель.

– Ха-ха-ха! И что? С тобой-то она себе такого не позволит. Или приятели рассказали?

– Да... – пытается возмутиться Ваня, но сформулировать не успевает.

– Семисветова... – вырывается у меня.

– Причем тут Семисветова?! – кривится Ваня.

– Она назвала меня нарциссом сегодня.

– Ты ее трахнул наконец?! – спрашивают они хором.

– Нет, а что?

– Мудак!

– Молодец!

– Вы определитесь, кто я! Кстати, как вы думаете, она спала с Хижняком? Это важно!

– Скорее нет, но будет. Это важнее, так что ты, если что, постарайся! – чарующе улыбается Антон. – Do it for your country!

– У меня новое безумное увлечение. – Я делаю им знак наклониться. – Я познакомился с нереальной девушкой.

– Кто же наша новая любовь? – подмигивает Антон.

– Карие глаза, шатенка, очень красивые ноги! – Я закатываю глаза.

– Ну? – щелкает пальцами Ваня.

– Короче, Дрончик! – Антон причмокивает губами.

– Ее зовут Наташа, – литавры, торжественная музыка, – учительница истории из школы, в которой мы социалку снимаем, – выпаливаю я.

– Ого! Мы наверстываем прогуленное в школе или уже в университете?

– Чего? – морщусь я.

– Секс был или нет, переводя на общепринятый. – Антон кривится. – Ты не перестаешь удивлять, чувак. Даже в наше сложное и злое время.

– Кстати о сексе. – Ваня широко улыбается. – В понедельник нас выебет Лобов. Антон, мы доснимем в пятницу?

– С пятницей как-то сложно все, – пытаюсь отмазаться я.

– Пятницы никогда по-настоящему не соглашались со мной, – расстроенно разводит руками Антон.

– Лобов никогда по-настоящему не вынимал из шкафа свою анальную дрель, – замечает Ваня.

– Проедем мимо бонусов? – настораживаюсь я.

– Нас оштрафуют? – презрительно плюет Антон и закуривает.

– Господи, неужели ты увидел там, внизу, мою синюю бейсболку с надписью «Yankees»? – Я молитвенно складываю руки. – Нас наконец уволят?!

– Не надейся! Скорее закроют проект и оставят на канале. – У Вани звонит телефон, он вставляет наушник. – Пренебрежительные взгляды коллег, клеймо лузеров. Хижняк, говорят, что-то шептал Лобову про свою тягу к продюсерству. Это я не тебе, так что там с договором?

– Это по-настоящему хуевые новости! – бросаюсь я на Антона. – Если ты, падла манерная, не придумаешь что-то с пятницей, – тебе пиздец!

– Что вы кипишитесь? У нас почти все готово! – Антон лезет в маленькую сумку цвета милитари и достает оттуда замусоленный молескин. – Все сцены. Нет только деталей...

– Главную героиню ты называешь деталью? – не унимаюсь я.

– Ну что я могу поделать, если ни одна мне не нравится? – Антон комкает салфетку. – Они фанерные какие-то...

– Мы тебя знакомили... – отрывается от телефона Ваня.

– Мы к тебе приводили... – вторю я.

– Мы...

– СТОП! ЗАТКНИТЕСЬ!!! – Антон вытягивает руку по направлению к входу. – ОНА! Там... идет по проходу...

– Где?! – Я оборачиваюсь в ту сторону и вижу женщину лет семидесяти, скорее всего иностранку.

– Зачем я повелся на твои базары про мечты о русском «калифорникейшн»?! – Ваня закрывает лицо руками.

– Ладно, я пошутил! – Антон возвращается к салату. – У меня финальный кастинг в четверг. Клянусь!

– Чем?

– Всем!

– У тебя ничего нет, кроме вертушек Pioneer, – напоминает Ваня. – Я их себе заберу.

– Правда, три варианта. – Антон показывает нам четыре пальца, потом спохватывается и один загибает.

– У нас 120 часов до сдачи материала, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Это бездна времени! – уточняет Антон.

Повисает пауза, во время которой я успеваю задать себе вопрос, какого черта я ввязался продюсировать этот сериал, который, скорее всего, так никто и не увидит. Тщеславие? Желание помочь Антону? Жажда денег? В самом деле, снимать две пилотные серии три месяца как-то неловко. Как-то неправильно. Рассказ о том, что в пятницу мы доснимем остаток материала, вызывает у меня не больше доверия, чем миф о Трое. Но не сваливать же теперь, в конце концов мы друзья, так? А главная героиня... Что-то подсказывало мне, что главной героиней так и останется софа в съемочном павильоне, видевшая уже некоторое количество удачных и не очень кастингов...

– Я объявляю загул! Бессмысленный и беспощадный! – закончив, Антон отваливается на подушки, прикусывает сигарету и смотрит на нас в ожидании реакции.

– Перелет по маршруту «Москва – Нью-Йорк – Лос-Анджелес» на частном, смею надеяться, самолете? С остановками в неприлично дорогих отелях, горами кокаина и шестнадцатилетними моделями? – Я ныряю в меню. – Или недельный запой в однокомнатной квартире где-то в районе Новокосино? Обшарпанные стены, скрипучий диван на кирпичах, молдавские проститутки, кто-то незнакомый варит на кухне винт. Какая программа на этот раз?

– Нет, я думаю, наш герой сначала высушит нам мозг, потом поедет домой, накурится и сутки будет смотреть кино, перемежая Висконти с извращенным порно. – Ваня убирает телефон в карман пиджака. – А утром он поедет к своей бабушке, обсудить увиденное. Он же человек интеллигентный.

– И как тебе, Антоша, главные героини? – Я надеваю на голову салфетку, изображая платок, и начинаю шамкать: – Трейси Лордс мне кажется убедительней Джульетты Мазины...

– ...Когда глотает, – равнодушно отвечает Антон. – Дураки дураками. В вашем возрасте могли бы быть более сопереживающими, более тонкими, что ли, по отношению к друзьям...

– Антон, у тебя такое лицо, – Ваня щелкает пальцами, пытаясь подобрать определение, – будто вчера сексопатолог сказал, что побороть твою преждевременную эякуляцию невозможно...

Антон согласно кивает, берет стакан с водой, неспешно потягивает через трубочку, потом внезапно выдергивает ее из стакана и плюет в Ваню приличным количеством воды. Ваня пытается закрыться рукой, но это не спасает. Струя воды попадает ему точно в лоб и оседает кляксами на белой рубашке. В ответ в Антона летит полупустая пачка сигарет, тканевые салфетки и зажигалка. Антон закрывается диванными подушками, подставляя под пули ноги, что еще больше выводит из себя Ваню, который, улучшив момент, засовывает себе в рот бумажную салфетку, быстро-быстро пережевывает ее, достает, комкает в снежок и швыряет точно в щель между подушками. В то место, откуда торчит нос Антона. В последний момент Антон каким-то невероятным движением ухитряется подставить локоть, и жеванный салфеточный ком ударяется в него, отскакивает, и, выписав замысловатую траекторию, засаживается в лицо официанту.

Дальше все происходит словно в замедленной съемке. Внезапный удар заставляет официанта сделать шаг назад, его левая нога скользит по паркету, поднос, на котором стоят друг на друге несколько тарелок с остатками пищи, накреняется, официант теряет точку опоры и буквально обрушивается на двух женщин средних лет.

Я смотрю, как тарелки и приборы движутся в рапиде, покрывая женщин недоеденным супом, рыбьими костями и каплями вина. Как официант оседает на пол, успевая сделать скорбное извиняющееся лицо и протянуть руку в сторону виновников этого беспредела. И он уже открывает рот, чтобы озвучить причину трагедии, но тут на пол летят бокалы и тарелки и разлетаются на куски. Антон смотрит на все это, укрывшись подушкой. Ваня, открыв рот, застыл в позе метателя камня, а женщины, воздев руки, синхронно визжат. У меня возникают сразу несколько идей, как то: вскочить и вытирать этих телок салфетками; протянуть руку, чтобы помочь подняться официанту; слегка ударить Ваню, как бы обнаруживая свои джентльменские намерения.

Но женщины так некрасивы и столь вульгарно одеты, официант так жалко выглядит, да и зачинщики, мои друзья, вряд ли во всем виноваты, ведь это была честная дуэль. Так что идеи разом умирают, и мне остается лишь всплеснуть руками и довольно громко заявить:

– Это было потрясающе!

Сидящие вокруг нас зачарованно досматривают финал этой сцены, женщины уже не визжят, а громко матерятся, а из колонок опять начинает играть Suede «Beautiful Ones», и в этот момент я жалею только о том, что под рукой нет камеры, уж больно красивый получается сюжет. В моей голове уже происходит монтаж и наложение звука, и я уже мысленно пишу закадровый текст, не замечая, как сбоку возникает метрдотель с лицом английского бульдога и начинает что-то выговаривать моим придуркам, а те не сговариваясь указывают пальцем в мою сторону и говорят:

– Это не мы, это он!

Крупный план. Андрей Миркин сидит, открыв рот и разведя руки в стороны. Его лицо выражает глупое восхищение и вместе с тем отчаянное непонимание, почему его так мерзко подставили...

Со всех сторон слышится порицающее шушуканье сидящих за столами, женщины озвучивают стоимость своих туалетов с пояснениями, где они были приобретены, метрдотель говорит что-то о посуде, испорченном диване и «оплатить по справедливости», но я настолько ошарашен поведением моих друзей, что на минуту теряю самообладание, пропускаю все это мимо ушей и довольно тихо (впоследствии окажется, что на весь зал) произношу:

– Нихуя себе! – и вскидываю глаза на официанта. – Ты слепой? Да я вообще в этом не участвовал! Чувак, ты хоть следишь за тем, что у тебя в зале происходит? Я буду... я напишу в книгу жалоб! – непонятно почему, но именно эту мантру опущенного обывателя услужливо подбросило сознание. В социально-культурном плане, видимо, это означало, что герой «Шинели» живет в каждом из нас.

Во время этих обоюдных препирательств к нам подошел директор ресторана, увел с собой женщин, обезображенных возрастом и объедками, за ними следом исчез Антон, а метрдотель, с благословения начальства, предложил нам немедленно удалиться. Мы понуро шли к выходу, стараясь не встречаться глазами с окружающими. За моей спиной сказали что-то про телевидение и про «совсем уже обурели», но во мне все так клокотало от обиды, что я предпочел не реагировать, дабы не оставлять после себя кучи трупов среди зарослей рукколы, плошек с соевым соусом и раскатанных по полу калифорнийских роллов.

– Как мило ужинать с друзьями! – констатировал я, когда мы вышли на улицу.

– Ну ладно, чего ты! – Ваня отвел глаза и двинул по направлению к кустам.

– В жизни с вами больше никуда не пойду! – Я закурил и стал считать про себя, чтобы успокоиться.

Ветер легонько прошелестел листвой, на противоположной стороне улицы припозднившийся торчок в капюшоне, почти закрывавшем лицо, метнулся из-под колес зазевавшегося бомбилы. На город оседала ночь, смешанная с туманом и выбросами выхлопных газов.

– Я все разрулил, – громко сказал Антон, спускаясь по ступеням. – Оставил некоторое количество иностранной валюты, так что все в порядке! Больше нас сюда не пустят!

– Ура! – отозвался Ваня из кустов.

– Ну что, чуваки, – я хлопнул в ладоши, – теперь, когда этот мелкий инцидент исчерпан, думаю, пришло время объясниться со мной, так? Сказать что-то теплое, что-то такое, что заставит меня поверить: в ваших действиях не было злого умысла, вы лишь... выразили социальный протест обществу упырей и метрдотелей.

– Дрончик, извини, неловко вышло! – Антон попытался обнять меня. – В конце концов, что было бы, окажись ты на месте Вани?

– Действительно! – Ваня оправил на себе пиджак. – Это же не я начал водой плеваться, как школьник.

– А нечего было на мою бабушку наезжать! – парировал Антон.

– Так это я, что ли... Кстати! – Ваня указал на меня пальцем.

– Точно, вот кто все начал! – Антон согласно кивнул.

– Так что без вины виноватых не бывает! – заключили обе сволочи.

– Вы совсем сдурели?! Вы же начали ваши разборки из-за чьих-то половых проблем!

– Кстати о проблемах. – Антон смотрит на часы. – Поехали на свинг-пати? Я был на прошлой неделе – это угар, чуваки!

– Я к жене, – извиняется Ваня.

– Так, с этим все ясно, как обычно дезертировал, а ты?

– Я? После всего, что между нами было? У меня сегодня хохлушка или хохлушки на примете. – Я похлопываю себя по карману джинсов, проверяя, на месте ли телефон.

– То есть ты возьмешь и вот так запросто меня бросишь? – Антон укоризненно смотрит на меня. – Бросишь человека, которого нигде, кроме свингер-клуба, не ждут?

– Поехали лучше ко мне, дывысь, яка гарна дивчина! – Я достаю айфон и показываю ему фотографию.

– Отличная! А теперь представь, что там таких не две, и даже не четыре, а?

– Ладно, чуваки, я откланиваюсь. – Ваня пытается сделать книксен. – Кстати, Дрон, что ты там про Эрнста говорил?

– Забей! – сплевываю я.

– Ну? – вопросительно причмокивает губами Антон.

– Ты же знаешь, я всегда был против групповух, общественного разврата и аморального поведения, – отвечаю я с кислой миной. – Я человек публичный...

Свернув с Маросейки, мы долго петляли по змеевидным переулкам, которыми изрезано все пространство между «Китай-городом» и «Чистыми прудами». Антон изредка притормаживал, высовывал голову в окно, сверяясь с какими-то одному ему ведомыми опознавательными знаками, чертыхался, сдавал назад, разворачивался и снова рулил.

– Ты дорогу точно запомнил? – интересуюсь я, открывая окно. – Может, он не на Чистых, а на Патриарших?

– Я же здесь недавно! Мне что Чистые, что Патриаршие... – морщится Антон. – Сам с Тамбова, к братику вот приехал...

– Ты в другой раз, когда от братика выходишь, отмечай обратную дорогу, как Мальчик-с-Пальчик, – продолжаю я. – Он пшено разбрасывал, а ты кидай презервативы, чтобы птицы не склевали.

– Я в другой раз буду на столбах твои умные мысли записывать, чтобы не заблудиться.

– О, тут ты сильно рискуешь: растащат! На цитаты. – Я смотрю на часы. – Тем временем, Антон, мы петляем уже полчаса, где же свингеры? У меня пропадает эрекция...

– Ты бы не пиздил под руку, а? – раздражается Панин. – Сам топографический кретин, а туда же!

– От моего кретинизма страдаю только я сам, а от твоего вынуждены страдать дру... – Договорить я не успеваю, потому что Антон резко тормозит и мне приходиться упереться рукой в панель, чтобы не вышибить лбом стекло. – Аккуратней нельзя?!

– В следующий раз поедешь на метро, как студент. Приехали!

– Господи, за что ты послал мне таких друзей?! – бормочу я, вылезая из машины. – Кстати, презервативы у тебя есть?

– Инвентарь выдадут на месте. – Антон изображает, как достает нож, наносит мне три удара в горло и обтирает лезвие о рукав.

Я картинно хватаюсь руками за горло и сползаю по стене.

– Хватит идиотничать, тут наверняка камеры по периметру. Еще подумают, что мы извращенцы.

– А разве нет? – на всякий случай уточняю я.

Тем временем мы подходим к неприметной двери, ведущей в полуподвальное помещение. Желание дурачиться нарастает.

– Антон, ты не знаешь, – я останавливаюсь как вкопанный, – там маски выдают?

– Какие маски, дегенерат? Омоновские?

– Венецианские! – Я обвожу в воздухе контур маски. – Бархатные такие, знаешь? С прорезями для глаз. Боюсь, не сумею сохранить инкогнито. Попаду под объективы папарацци в туалете и прочее!

– Слушай, отвали! Тоже мне, Джордж-сука-Майкл нашелся!

– Антоха, ну погоди! – Я обегаю его, преграждаю путь и перехожу на шепот. – Возьми меня за руку! Мне страшно! Я никогда не был в подобных местах...

– Миркин, я тебе сейчас в нос заеду, заебал, честное слово!

– Ну ладно, ладно, – сдаюсь я, – все-таки тебе следует почаще бывать в Европе. Ты стал жутким букой. Для тебя что секс, что траншеи копать – один сплошной негатив. Твое чувство юмора стремительно близится к нулю, зайка.

– У тебя все? – Антон останавливается перед входом и пишет эсэмэску.

– С вводной частью да. Теперь о практике: скажи, если мне понравится девушка, а ее уже трахает кто-то другой, что нужно сказать?

– Например, что тебе звонили от Эрнста! Или предложить ей работу в Останкино, – с отсутствующим видом отвечает этот гад.

– Я тебя серьезно спрашиваю!

– По ходу разберешься. – Антон нажимает на кнопку звонка, дверь щелкает, и мы заходим.

Спустившись по лестнице, мы попадаем в квадратное помещение с барной стойкой, диванами и тремя милыми девушками-барменами. Двое сонных охранников лениво подпирают стену напротив входа.

– Добрый вечер! Здравствуйте! – приветливо щебечут девушки. – Выпьете?

– Мы на вечеринку любителей анимационного кино, – видимо, называет пароль Антон. – Два виски с колой, пожалуйста.

– Пожалуйста, – девушка одаривает нас одной из тех радушных улыбок, какими славится средняя полоса России.

– На блядюшник похоже. – Я рассматриваю висящие на стене плазменные панели, по которым крутят последние достижения отечественной поп-музыки. Озвучивает это безобразие почему-то Lady GaGa. – Слушай, Антон, вот скажи мне, почему во всех подобных местах по телевизору крутят русскую попсу, а из колонок играет попса западная? Почему не наоборот?

– Если картинку мы кое-как умеем делать, то музыку – нет. Средней руки совковая евро-картинка под аккомпанемент Бритни Спирс диссонанса не вызывает. А представь, что будет, если запустить клипы Кайли Миноуг в сопровождении потрясающего вокала Жанны Фриске!

– Живые позавидуют мертвым? – предполагаю я. – Чего-то меня слегка мандраж бьет. А ты в порядке?

– Меньше нужно балаболить. – Антон ставит стакан на стойку и кидает рядом некоторое количество купюр. – Пошли!

– Вы знаете, куда идти? – осведомляется девушка. Из помещения два выхода – в левый и правый коридоры. Чуть помедлив, Антон улыбается и отвечает:

– Мы в курсе, – и уверенно чешет в левый.

«I’ll lick your ice-cream, and you can lick my lollipop», – бухает из колонок.

– Приятно, когда за тебя платят! Знаешь, я чувствую себя настоящей селебрити в такие моменты! – хихикаю я.

– Или девушкой селебрити.

Мы идем по коридору до конца и упираемся в широкие двери темного стекла.

– Ты уверен, что нам сюда?

– Исчезни! – говорит Антон и дергает дверь.

– Да меня и не было никогда, зайка! – пожимаю я плечами.

В просторной комнате полукругом расположены три вместительных дивана. Перед диванами низкие стеклянные столы. На диванах развалились шестеро мужчин от тридцати до сорока с плюсом. Играет тошнотворная подборка лирических баллад из репертуара отелей с почасовой оплатой. Мы проходим, здороваемся с присутствующими, кто-то предлагает мне стакан с водкой, который я беру на автомате, но замечаю бутылку виски на столе и ставлю стакан обратно, ловя на себе пару неодобрительных взглядов.

Мужчины вяло переговариваются, изредка посматривая на часы. Судя по тому, как они на нас смотрят, – мы единственные «новенькие» в этой компании.

– Когда телки-то будут? – интересуюсь я у Антона.

– Раздеваются, – Антон неуверенно пожимает плечами.

– А почему столы стеклянные? Здесь наркотики дают? – не унимаюсь я.

– Здесь просто дают, – отвечает Антон, отворачиваясь, чтобы ответить на вопрос соседа.

Я осматриваюсь по сторонам.

– Первый раз? – обращается ко мне армянин с породистым лицом. – Гарик.

– Угу, – киваю я, чокаясь с ним. – Андрей.

– Тут хорошо, – мелодично говорит он. – Все проверенные, нормальные люди. Без проблем. Это Саша. – Кивком головы он показывает на чувака, моего ровесника, одетого в узкие джинсы и белую рубашку.

– Привет! – машет мне Саша.

– Привет-привет, – улыбаюсь я. – Слушай, Гарик, а презервативы тут где?

– В комнатах, где раздеваются. И презервативы и смазка, не волнуйся.

– Окей. – Я поворачиваю голову и вижу, как Антон запрокидывает голову, смеясь шутке соседа.

– Ну что, пойдем? – сидящий напротив меня грузный бородатый мужик в черной футболке и джинсах, легонько стучит по часам. Из-под рукава футболки виден кельтский орнамент.

– Пошли-пошли! Засиделись! – обнимает бородатого за шею качок в обтягивающем свитере. – Ты телегуто починил?

«Байкеры наверное», – отмечаю я.

– Давно пора! – откликается мой сосед.

Собравшиеся поочередно ныряют в комнату, выходя оттуда голыми. Последними идем мы с Антоном и армянин с Сашей. В комнате только кровать и душевая кабинка. На полке над кроватью лубриканты, презервативы, фаллоимитаторы и еще какая-то ерунда для сексуальных игрищ. Армянин быстро сбрасывает пиджак и рубашку, обнажая густую поросль на теле. Мы с Антоном переглядываемся и неспешно раздеваемся.

– Где девки? – это скорее сигнал тревоги, чем вопрос.

– Сейчас придут... я думаю, – совсем неуверенно шепчет Антон.

– Слушай, ничего, если я сразу с твоим парнем? Или вы вместе сначала хотите? – дышит мне в ухо армянин.

– Чего?! – Антон моментально сереет лицом.

– Нет, ребят если вы хотите вместе начать, никаких проблем! – Гарик примирительно поднимает руки.

– Не понял! – Меня будто кипятком ошпаривает. – Что ты сказал? Чей парень?

– Вы такие драматичные! – пискляво откликается Саша. – Любите игрушки? Гарик может заковать вас в наручники и трахнуть своим кривым армянским хуем.

– У меня не кривой, – Гарик хмурится и снимает брюки.

– Мы, видно, дверью ошиблись, – мямлит Антон.

– Они классные, правда? Такие актеры милые! – Саша подходит и обнимает меня за талию. – Хочешь меня?

Я рубящим движением бью его по кисти.

– Ай! – взвизгивает Саша. – Ты что, дура? Предупреждать надо, что любишь хардкор!

– Так, чуваки! – Антон отступает в угол комнаты. – Спокойно! Мы реально ошиблись комнатой. Мы шли на свинг-пати с девушками, врубаетесь?

– Э? – удивляется армянин.

– Что «э»? – кажется, я краснею. – Мы ж не знали, что здесь еще пидар... в смысле геи собираются!

– Сам ты пидар, понял, нет?! – Армянин начинает багроветь.

– Спокойно, спокойно! – Я поднимаю одну руку вверх, а другой сгребаю футболку и кроссовки. – Мы сейчас ровно отскакиваем отсюда. Исчезаем, будто нас не было, окей?

– Он мне чуть руку не сломал! – жалуется Саша, теребя кисть.

– Что тут у вас за разборки? – держась за дверной проем, в комнату втягивается «байкер» с нешуточной эрекцией.

– Они натуралы! – Гарик тычет в нас пальцем

– У всех свои недостатки, – ощеривается «байкер». – Один раз – не Фредди Меркьюри, чуваки!

В этот момент мы с Антоном, не сговариваясь, прижимаем к груди шмотки и тараним «байкера» плечом. Он вываливается обратно, мы проносимся к двери, Антон дергает ее на себя, дверь не поддается, и он начинает испуганно озираться по сторонам. Гомики похотливо смотрят на нас, распластавшись на диванах. Я стараюсь не отмечать подробностей, чтобы не получить сексуальную травму, и наваливаюсь на дверь, которая, как оказалось, открывается наружу.

На бегу натягиваем на себя футболки и влезаем в кроссовки, прыгая на одной ноге.

– Они дальше не пойдут, – говорит Антон, пытаясь восстановить дыхание.

– Света боятся? Они же пидары, а не вампиры, зайка!

– Заткнись!

Девушки на ресепшн удивленно оглядывают нас:

– Так быстро? Вам у нас не понравилось?

– Нам «у них» не понравилось.

– А вы, ребята, не знали, куда шли? У нас же для гетеро – направо. Перейдете? – Они прыскают со смеху.

– Нет, спасибо. В другой раз! – отвечаю я, одергивая футболку.

– У вас очень... мило! – брякает Антон, и мы скипаем на улицу.

– Заходите еще! – звучит вслед.

Первые минут двадцать в машине молча слушаем музыку. Антон ведет довольно быстро, сворачивая, кажется, наугад.

– Извини, брат, абсдача! – наконец выдыхает он, когда машина оказывается на Чистопрудном.

– Ты понимаешь, – нервно жестикулирую я, – ты понимаешь, баран, что у меня теперь репутация испорчена?

– С какой это стати? Будто ты раньше по борделям не шлялся! Или ты переживаешь, что ударил того парня?

– По гей-борделям, прошу отметить! По гей-борделям – никогда. А если у них там камеры? А они наверняка есть, мудило!

– Дрончик, не переживай, ну я же не думал, что так получится! Я-то в прошлый раз был в другой комнате.

– А может, ты меня так приобщить хотел? – Я пристально смотрю на него. – Пресыщенная богемная жизнь, да, зайка?

– Ты не заговаривайся! – Антон делает вид, что злится.

– Я не заговариваюсь, я задумываюсь. – Я машу рукой с сигаретой перед лицом, отгоняя клубы дыма. – И знаешь, о чем я думаю, зайка? Я думаю о заголовках в газете «Жизнь»!

– «Моя бабушка читает газету “Жизнь”» – цитирует Антон «ЦАО». – Ты Ксения Собчак, что ли, чтобы за тобой папарацци охотились? Любишь ты преувеличивать!

– Давайте-ка поговорим о преувеличениях. – Я стучу пальцами по «торпеде». – Байкер со стоящим членом это достаточное преувеличение? Или фото, на котором нас двоих обнимает мальчик Саша, – это преувеличение? Или Гарик, блядь? Милый армянский бизнесмен Гарик!

– Я не слышу тебя, Миркин, я тебя не слышу! – Антон закрывает руками уши.

– Держись за руль, придурок! – верещу я. – лучше стать героем гей-культуры, чем некролога!

– «Мы плохо кончим все, какая разница с кем?» – напевает Антон.

– Надо было звонить хохлушкам, – досадую я.

– Кстати, может, еще не поздно?

– Кстати, – осекаюсь я, – давай остановимся на углу, за прудом! Хочется воздуха.

– А ты хохлушкам позвонишь? – уточняет Антон.

Я смотрю на него, стараясь выказать наивысшую степень презрения.

Несмотря на то, что последние дни августа стоят очень теплые, в воздухе висит ожидание осени. Она – в степенно проходящем мимо нас бомже, который кутается в рваную «аляску» и поправляет сбившуюся лямку рюкзака цвета «хаки», в обнимающихся на лавочках студентах, которые целуются так, будто всем своим видом хотят показать, насколько ненавидят приближающийся учебный год. В припозднившейся паре – ей лет двадцать семь, ему около сорока. Он обнимает ее за плечи и, чуть наклонив голову, что-то рассказывает, поглядывая по сторонам. Она несет понурый букет так, что кажется даже для цветов очевидно: роман закончился. Он больше ничего не может ей дать. У него проблемы с бизнесом, или с больными родителями, или с детьми, а на самом деле – просто закончилось лето... и жена днями вернется из отпуска. Девушка думает о том, что следовало расстаться еще в июле, а ему ее немного жаль, ведь он знал наперед, как все закончится. Но до конца августа еще неделя, и думать о том, что будет в сентябре, нет никакого желания. Будто сентября и нет в календаре...

Мы сидим на берегу пруда и наблюдаем, как одно за другим гаснут московские окна.

– Надо было сразу по твоему сценарию все делать, – говорит Антон, глядя на уголек своей сигареты.

– Скажи это еще раз, на восьмую камеру. Только сожаления добавь.

– Идиоты, честное слово, столько вариантов было, и чего меня туда понесло?! – Он щелчком отбрасывает окурок, и тот, описав дугу, падает в пруд.

– А потом мы сокрушаемся, почему лебеди дохнут!

– От плохой экологии? Людского безразличия? Ну не от окурков же! Лебеди не идиоты, чтобы окурки жрать, так?

– Хорошо Ваньке, – вздыхаю я. – Никаких вариантов. Дома любимая, смею надеяться, жена. Ребенок. Знаешь, я смотрел на него сегодня и думал о том, что в его лице что-то поменялось. Появилась какая-то устроенность, что ли.

– Мы же всегда были против этой устроенности, помнишь?

– Думаешь, мы были правы?

– Я не знаю. – Антон снова закуривает. – Ты хочешь ребенка, Миркин?

– Иногда мне кажется, что хочу. А ты?

– Я стараюсь не зарубаться на этой теме, грустно становится.

– Еще пару лет назад мы и мечтать не могли о том, что у нас получится. – Я откидываюсь на спину, положив руки под голову. – Только сейчас это не особенно радует.

– А чего у нас получилось? – Лицо Антона, подсвеченное сигаретой, в одну секунду становится осунувшимся и усталым. – Что у нас такого есть, братик?

Я молча пожимаю плечами.

«У меня есть ключи от всех дверей Москвы. А чем, товарищи, похвастаете вы?» – играет в машине «ДышДыш!».

У меня вибрирует телефон.

– Гостьи из солнечной Украины прибыли. Стоят у памятника Грибоедову, – докладываю я, прочитав эсэмэс. – Антох, давай только к тебе поедем!

– Все равно, – неопределенно пожимает плечами он.

Мы поднимаемся с травы и садимся в машину. По улице лениво ползет трамвай, за ним скорбная тонированная «девятка» и поливочная машина. Улицу переходит человек, одетый пандой. На спине панды номер телефона и название рекламируемой им лавки. Голову панды человек держит под мышкой.

– Как-то невесело, – гляжу я вслед удаляющемуся человеку. – Хочется чего-то...

– Может, по доброй традиции отпиздишь медведа?

– Fuck you...

Пытаюсь разобраться во внутренностях

Maybe, maybe it’s in clothes we wear

The tasteless bracelets and the dye in your hear

Maybe it’s our kookiness?

Or maybe, maybe it’s our nowhere towns

Our nothing places and our cellophane sounds

Maybe it’s our looseness?

Suede. Trash

В шесть утра я просыпаюсь и иду на кухню. Пытаюсь разобраться во внутренностях холодильника Антона. Картонки с йогуртом, банки с остатками соусов, недоеденные куски сыра, несколько малюсеньких свертков из фольги, компакт-диск... только кроссовок не хватает. Наконец достаю полупустую бутылку минералки, делаю несколько жадных глотков. Пейзаж настроения не добавляет. Пустые бутылки, чья-то, не исключено, что моя, футболка в углу кухни, разбитый бокал... «А чего у нас получилось?» – вспоминаются слова Антона.

Подхожу к окну, отодвигаю занавеску и смотрю на улицу.

– Ты уже проснулся? – слышится сзади.

– Ага. Доброе утро. Пить захотел.

– Я тоже. – Олеся наливает чайник. – Кофе будешь?

– Угу.

– Что-то ты невеселый, Андрюша! – хлопает она дверцами кухонного шкафа.

– Я по утрам всегда такой, извини, – продолжаю пить воду.

– Слушай, а ты вот вчера говорил, что можно прийти на кастинг ведущих прогноза погоды. Это правда? Ты можешь устроить?

– Конечно. – Беру из стоящей на подоконнике вазы яблоко, откусываю. – Правда.

– А сегодня можно?

– Можно. У тебя трудовая книжка с собой?

– С собой! – звонко откликается она.

– Да? – Степень ее подготовки заставляет меня первый раз повернуться к ней лицом. – А санитарная?

– А она зачем? Я же не продавцом устраиваюсь!

– Нет, у нас сейчас с этим строго. – Выкидываю яблоко в мусорное ведро, открываю кран, мою руки. – Без санитарной книжки никак нельзя.

– Да?! – Олеся закусывает губу и садится на стул. – Што ж делать-то, она у мамы! В Донецке...

– Даже не знаю, но без книжки никак не могу! – Я развожу руками.

– Слушай, а если я днями вернусь домой, а потом приеду с книжкой? – Глаза Олеси выражают мольбу. – Можно тебе позвонить?

– Конечно! – Я широко улыбаюсь.

– Что же я такая невезучая-то? – Она хлюпает носом.

– Какие твои годы! – Я подхожу к Олесе, она утыкается головой мне в пояс и пытается разреветься. – Ну, хватит! Все еще впереди.

Через четыре часа мне нужно быть на съемках в школе. Это обнадеживает.

– Просто поверь, зайка, просто поверь, – повторяю я, гладя ее по голове.

Домой поехал на метро, устроил себе двадцатиминутку славы. Сфотографировался с молодежью призывного возраста и студентками старших курсов, которые пока окукливаются в подземельях имени Ленина, но уже нацеливаются на тех из нас, кто наверху. Картинно пожал руки двум мужикам в строгих костюмах колом, скроенных, похоже, из кожи таджиков. Объяснил бабушке, что «Дом-2» на самом деле не принадлежит Ксении Собчак, и та не устраивает там «дом свиданий» или что-то в этом духе. Удостоился ответного комплимента: «Я всем говорю, Андрей Малахов парень хороший, и вот, оказывается, это правда». Хотел поцеловать ее в щеку, но тут объявили «Парк культуры», и я свалил. На эскалаторе поймал на себе некоторое количество заинтересованных взглядов. Поднялся. С отвращением смешался с толпой телезрителей, залип в ее сердцевине, начал работать локтями. Вышел на улицу и двинул к дому. Телезрители двинули на работу...

В одиннадцать стоял под душем и ловил ртом струйки воды, моделируя встречу с историчкой. Вышел, подправил машинкой щетину, насухо вытерся, долго рассматривал свое лицо в зеркало. Медленно продвинулся на кухню, заварил кофе, сел в кресло напротив окна. Почувствовал невесомую радость спокойного одиночества. Закурил...

Из нирваны меня выбросил звук, который может издать только расколовшаяся о камень чугунная сковорода. Резко обернувшись, заметил лежащий на полу айфон. Подлетел сорокой – на дисплее четыре звонка от Маши и пять эсэмэс от нее же. С интервалом в минуту:

«ti ne mozesh byt’ takim zestokim»

«ya lublu tebia»

«znaesh, ya podumala chto 9 etaz eto dostatochno»

«skazi roditeliam chtobi ne xoronili v zakritom grobu, eto ne estetichno, pust luchshe kremiruut

– proshay((«

Лихорадочно набираю Машин номер. Гудок, второй, третий, девятый, десятый... Связь прерывается. Я чувствую, как крупные капли пота выступают на лбу. Перезваниваю, но Маша не отвечает. Представляю себе жуткие картины ее медленных мучений (или быстрых?), одновременно подкатывают скотские мысли, оставила ли она предсмертную записку и какой я буду иметь вид после ее обнародования. Глаза родителей. Отец, рвущийся задушить меня, сползающая по стенке мать. Канал, шушуканья по курилкам, скорее всего уйду сам, какого черта ждать лицемерного «вы же понимаете, в такой ситуации...»

Звоню еще раз:

– Да, – голосом привидения отвечает Маша.

– Маша! Ты... ты что сейчас делаешь?

– Я? – Долгая пауза. – Лежу...

– В ванной? Что ты... Что происходит? – Я стараюсь не срываться, но голос подводит: вскрытые вены, кровь, стекающая в воду, на глазах теряет цвет, как марганцовка в стакане. – Вены? Вытащи руки из воды, кровь начнет сворачиваться. Вызвать «скорую»?

– Я не в ванной. – Еще более долгая пауза. – Я на полу...

– Я буду через десять, нет, через пять! – верещу я. – Что ты с собой сделала?!

– Ничего... пока... Я не хочу жить без тебя, понимаешь?

– Я уже в дверях!

Отключаюсь, перебрасываю через плечо маленькую, похожую на жабу зеленую сумку для документов. Выбегаю из квартиры, жму все кнопки вызова лифта, потом плюю и бегу по лестнице. На улице седлаю «Веспу», выруливаю на Садовое и двигаю в сторону Таганки, играя в «пятнашки» с машинами. Сзади недовольные гудки, пропущенный красный свет, мент на перекрестке, семенящий к машине, чтобы сообщить о сумасшедшем на скутере. Ухожу дворами, через «Октябрьскую». «Веспа» рыкает, когда я заскакиваю на тротуар, чуть не сбив пешехода. Еще чуть-чуть, буквально пятьсот метров. Вынырнув из переулков на круг, чудом ухожу от «семерки», водила которой высовывается из окна практически по пояс и орет что-то насчет моей половой ориентации. Успеваю показать ему фак и свернуть на Каменщики. У Машиного подъезда сознаю, что выскочил из дома налегке. Рваные джинсы, мятая футболка, домашние сандалии Paul Smith. Довольно стильно для юга Италии, слегка не в тему для севера России...

Забываю закрыть мопед на цепочку, но вспоминаю об этом уже перед дверью Машкиной квартиры. Глубокий вдох, затем выдох. Рука будто продирается через гелевую массу и наконец касается кнопки звонка...

...Маша в халате. Лицо выглядит несколько заплаканным, но совсем не так, как должно выглядеть лицо самоубийцы.

– Я так испугалась! – Она бросается мне на шею.

«Кого? Себя?» – я не знаю, что ей сказать. Ловлю себя на мысли, что она – вторая за сегодняшний день, кого я глажу по голове. Андрей Миркин: человек, которому не все равно.

– Ну перестань, перестань...

– Я не могу без тебя, не могу! – Маша начинает всхлипывать. – Мне не хочется жить. Все как-то пусто вдруг стало, понимаешь?

– Прекрати, ну зачем ты так? – Смотрю в пол и отмечаю, что на ее ногах босоножки. Верить в это не хочется, но вместе с тем... Пытаюсь рассмотреть сквозь объятья ее лицо. В самом деле, макияж сделать успела. Выглядит все так лажово и неестественно, что мои руки сами собой перестают ее держать. Девочка собиралась на работу, и тут ей пришла гениальная мысль поебать мне мозги именно таким способом. Чтобы не терять даром время – накрасилась, придирчиво оглядела себя в зеркало, выбрала одежду, влезла в босоножки. А тут и герой подоспел, взлетел на крыльях любви! Успел до того, как спящую красавицу, временно сменившую прописку в хрустальном гробу на офис в стеклянном кубе башни «Федерация», кто-то разбудит! Накинула халат.

– Я думала, больше никогда тебя не увижу. – Она поднимает глаза, убедиться, что я все еще весь в переживаниях.

– Увидела, – сухо отвечаю я, сажусь на банкетку и закуриваю. – Знаешь, я боялся не успеть... На перекрестке чуть не попал в аварию. «Прощай»... Зачем ты так, а?

В душе поднимается волна праведного гнева. Хочется устроить скандал, высказать ей все, что я думаю. Сказать о том, как это должно быть постыдно: шантажировать человека таким способом. Напомнить о... но чувствую себя использованным презервативом. Не могу назваться самым доверчивым из ныне живущих, но и самым черствым – тоже. Спросить ее про то, как именно она хотела уйти из жизни? Вены, веревка, снотворное? Нет, снотворное не подходит, сейчас утро. Смерть – смертью, а ей же еще в офис нужно попасть! А я-то испугался, метнулся как воробей, долетел, чтобы увидеть... собирающуюся на работу женщину. И добавляет паскудства всему этому то, что девушка даже не удосужилась разыграть спектакль до конца. Мне предлагалось поверить в трагедию без декораций. И так сойдет, он мальчик впечатлительный. Хочется заплакать. Нет, хочется зарыдать. Но за меня это делает Маша. Опускается на корточки, виснет на мне и рыдает.

– Но все... все... все уже хорошо, – обнимаю свободной рукой. Незаметно стряхиваю пепел сигареты ей на голову. «Ты, зайка, вроде умерла. А я вроде поверил». Шепчу на ухо: – Давай выпьем кофе ...

Убедившись, что «Тойота Камри» Маши свернула за угол, даю ей еще четыре минуты на то, чтобы вернуться – забытый пропуск/кошелек/поцелуй, – закуриваю и достаю мобильный.

– Ну! – недовольно отвечает Караваев.

– Ты чего такой злой? Хижняк съемку завалил?

– Тебе правда интересно?

– Очень!

– Мы сегодня снимали два с половиной часа! То Хижняку дети не нравились, то свет не тот, потом он полез в сценарий...

– Кошмар, вот козел, как я тебя понимаю! – выдавливаю я, но тут, словно в наказание, слюна попадает не в то горло. Я захлебываюсь кашлем, роняю мобильный и начинаю приседать, чтобы восстановить дыхание. Трубка надсадно фонит голосом Дениса: – Бу-бу-бу-бубу. – Глаза наполняются слезами, я нажимаю в район солнечного сплетения, и мне наконец удается исторгнуть из себя никотиново-гайморитный комок. Поднимаю с земли телефон: – ...буду под него переделывать! Он решил, что это кино! Вы, парни, иногда напоминаете мне провинциальных комедиантов!

– Вот именно, – наугад отвечаю я.

– Что? – Пауза.

– Ты прав... ну, то есть я-то всегда за тебя, чего ломаться? Это Хижняк вечно козлит! – спохватываюсь.

– Ну да, – соглашается Денис. – Хотя ты тоже тот еще фрукт!

– Денис, у меня тотальная проблема, можешь мне помочь? – говорю я вкрадчиво.

– Нет!

– Погоди, ну ты хотя бы послушай!

– Деньги? Телки? Наркотики? Если проблемы этого рода, а у тебя бывают только такие, то не ко мне.

– Брат, у меня проблема с историчкой.

– Мы успели стать родственниками?

– Она уже уехала? – Я закрываю глаза, боясь услышать «да».

– Она? Хм... а мне-то какая разница? Я ее видел сегодня... кажется.

– Но мне разница ого-го какая. Помоги, Дениска! А за мной... ну ты же знаешь!

– Конечно знаю! Обещанья – твое второе имя. Кинешь как обычно. Отвали, мне в Останкино надо!

– Денис! – Я судорожно прохаживаюсь взад-вперед. – Ты можешь сейчас ее найти и поуговаривать сняться в социальной рекламе, пока я не приеду?

– Нахуя она нам нужна?!

– Ну что ты как слоненок?

– Как кто?

– Проехали, это анекдот. Я влюбился! Если сегодня ее не увижу, вилы! – Я провожу рукой по горлу, будто он меня видит. – А у меня даже ее мобильного нет. Умру, даже не позвонив, прикинь!

– Прикинул, только я этой херней заниматься не буду.

– Я тебя умоляю! Ну, хочешь... хочешь... я на колени перед тобой встану!

– Неа!

– А я встал! – Я сажусь на перила, огораживающие палисадник.

– Я все равно не вижу.

– Честно, встал! – Мимо идет мужик с сильно помятым лицом и тревожными глазами. – Ща я тебе докажу! – Достаю из кармана несколько мятых соток и ору мужику: – Мужик, э... земляк... Можно тебя на секунду?

– Вот мудак! – говорит трубка.

– Чё тебе? – оборачивается мужик.

– Можете моей девушке сказать, что я сейчас на коленях перед ней стою? – Я машу в воздухе купюрами. Мужик смотрит то на меня, то на купюры. Я отчаянно ему подмигиваю.

– Чё сказать-то? – Он неуверенно берет трубку, а другой рукой вырывает у меня три сотни. – Алё-алё! Он, в натуре, тут стоит... на коленях...

– Нихуя себе! – доносится из трубки мужской бас.

– Ага! – Мужик передает мне трубку. – Все, что ли?

– Ну ты, Миркин, и придурок! – ржет Денис.

– Пидарье, бля! – роняет мужик, поспешно засовывая бабки в карман и разворачиваясь.

– Ну что, теперь поверишь?

– Ящик виски.

– Так!

– Неделя обедов в Останкино.

– Хм...

– Два грамма гашика.

– Ну, ты...

– Никогда больше не звать меня за глаза «Кунг-фу пандой»!

– Так, это уже через край!

– Хочешь историчку?

– Заметано.

– У тебя полчаса, чтобы приехать.

– Тридцать пять, тут пробки.

– Твои проблемы.

– Минус «панда».

– Сделка не состоялась.

– Я уже несусь, скотина ты бесчувственная!!!

И снова отчаянный рык загнанной «Веспы», недовольные рыла «Рейндж Роверов» и «Лексусов» all over, таксующее хамье. Содержанки, чьи капризные носы органично сливаются с клювастыми капотами их автомобилей, норовят тебя если не трахнуть, то на худой конец задавить. Ухожу с Садового переулками на Тверские-Ямские, толкаюсь там в плотном астматическом мареве выхлопов, пока наконец пробка не высмаркивает меня на Тверскую. Мост у Белорусского поразительно пуст, видимо, сегодня «День Влюбленных-2», я выжимаю из своего несчастного ослика последний ресурс и лечу (хотя мне кажется – плетусь) к «Динамо». Дальше все свободно, а значит, этот парень, наверху, все еще видит меня.

– Да! – рычу я в мобильный, спрыгивая с мопеда.

– Она идет в жесткий отказ, – частит Денис. – При упоминании о том, что ты приедешь и объяснишь все лучше, порывается собрать сумку и свалить. Она в туалете, мне ее больше десяти минут не удержать!

– Поднимаюсь! – бросаю ослика у крыльца и бегу по ступенькам.

В кабинете разыгрывается сцена из кинофильма «Жестокий романс». Наталья Александровна в роли Ларисы Огудаловой, а Денис Караваев неубедительно изображает Вожеватого.

– Наталья Александровна, вы же понимаете, сыграть настоящую учительницу может только учительница!

– А настоящего ученика только я! – пуляю с порога.

– Вот и Андрей наконец приехал! – Денис заерзал на стуле. – Он сейчас вам лучше объяснит...

– На самом деле проблема с социальной рекламой – огромная! – придумываю я на ходу.

– Какая же? – Наташа поднимает на меня глаза.

Денис, пользуясь возникшей паузой, сваливает, оборачивается в дверях и разводит руками.

– Огромная! – мямлю я.

– Правда? – Она достает из сумочки фланелевую тряпку и протирает очки. – И в чем она заключается?

– Я... – засовываю руки в карманы, нервно раскачиваюсь вперед-назад. – Я в вас влюбился...

– Школьные комплексы? – Она убирает очки в футляр. – Однажды пойманный на собственной эрекции взгляд преподавателя истории? Или другого предмета?

Я не знаю, как правильно отвечать, когда тебя убивают. Я не знаю, стоит ли отвечать вообще. Нам бы с тобой сначала переспать, а потом познакомиться. Мы нашли бы много общего. А все эти полутона, намеки и недомолвки прелюдий только вредят.

– Андрей! – Она впервые называет меня по имени. Может ли это считаться прогрессом?

– Наташа...

– Знаешь, мальчики, сошедшие с ума от собственной звездности, – не моя тема.

– Знаешь, я сошел от тебя с ума. Это прокатит за извинение?

– Я просила извиняться?

– Нет, но... почему-то хочется.

– А откуда у нас, в столь юном возрасте, комплекс вины?

– А откуда у нас, в еще более юном возрасте, такое жестокосердие?

– Мне погладить тебя по голове?

– Лучше укачать на груди. – Я сажусь на стол.

– Ненавижу, когда сидят на столе. Слезь.

– Дай мне руку, я боюсь высоты.

– Ты, может, прекратишь паясничать?

– Ты, может, прекратишь меня убивать?

– Андрей, в самом деле. – Она картинно роется в сумке, перекладывая кошелек, сигареты и ключи. – Ты себе не тот объект выбрал, на меня это не действует.

– Ты даже не попробовала. – Я машинально хватаю ее футляр с очками и начинаю вертеть в руках.

– Пробовала... не с тобой. Футляр можно?

– Махнемся на номер телефона?

– Зачем? – Она искренне пожимает плечами. – Это не поможет.

– Хорошо, давай по-другому. Я верну тебе футляр. А ты попросишь мой номер, идет?

– Зачем он мне?

– Кто знает, вдруг захочешь отправить эсэмэс?

– У меня есть кому отправить! – Она закидывает ногу на ногу.

– В смысле? – кладу футляр на стол, достаю сигарету и мну ее в пальцах. – Ты замужем? В смысле... у тебя есть молодой человек и все такое?

– Все такое...

Я опускаю голову и упираюсь взглядом в большие пальцы на своих ногах, которые как-то особенно нелепо торчат из сандалий. Затылком чувствую, что и Наташа смотрит туда же.

– Ты с пляжа, что ли, приехал? Или из солярия? – последний вопрос звучит особенно презрительно.

– Неа, – отвечаю я, понимая, что все рушится к чертям. Рассыпается, не находит связей. – От одной знакомой. Летел к ней, хотя вначале думал прилететь к тебе. Но у нее... – поднимаю голову, смотрю на нее. – Она собиралась повеситься, это катит за уважительную причину?..

– Вытащил из петли или не успел?

– Успел. Как раз к началу спектакля. Чистый развод.

– Ты все еще ведешься на женские истерики? Странно, вроде большой мальчик... – Она достает сигарету, встает, подходит к окну и открывает форточку. Закуривает.

– Ведусь. А ты когда-нибудь вешалась? – тоже закуриваю на автомате.

– Неа, вены пыталась вскрыть. Он был рок-музыкант, а я дочь богатых родителей, – говорит она, выпуская дым в форточку.

– «Ты не стала женой, я не стал звездой», – цитирую я Науменко.

– «Но я часто вспоминаю те времена, когда я знал тебя совсем другой», – продолжает она.

– Стал? – Я смотрю на кольца дыма от сигареты и чувствую, как внутри поднимается волна каких-то давно забытых чувств и страхов.

– Нет, не успел. Дознулся.

– Счастливый! – бросаю я.

– Что тебе мешает? Съемки в рекламе? Неотработанный контракт? Социальный статус? – Оттого что она не оборачивается, мне кажется, что все эти вопросы она задает собственному отражению в давно не мытом школьном окне.

– Мне нужное подчеркнуть, или ты сама себя спрашиваешь? – Не сводя с нее глаз, я запускаю руку в ее сумочку и достаю мобильный.

– Себе я, кажется, уже ответила. – Она глубоко затягивается, поправляет волосы и замолкает.

– Ответы тебя устроили? – лихорадочно набираю свой номер с ее телефона, чувствую вибрацию айфона в кармане джинсов.

– Не вполне. – Она резко разворачивается, но я успеваю закинуть ее телефон обратно в сумку за секунду до того. – Ты знаешь тексты Науменко?

– Жизнь заставила.

– Нелегкая у тебя жизнь, да, Андрей Миркин?

– Была гораздо труднее до того...

– ...как ты меня встретил. Ненавижу банальности!

– Ты не оставляешь мне на них времени. До того, как в Голландию свалил.

– Ты жил в Голландии? – Ее глаза оживляются.

– Один ужин вдвоем, а?

– Правда, не стоит. – Она подходит ближе, слегка касается рукой моего плеча, по моей спине бегут мурашки.

– У меня руку свело любовной судорогой, – кривляюсь я и хватаюсь за плечо. – Можешь слегка помассировать, вот здесь?

– Могу прижечь сигаретой, чтобы не мучился. – Она улыбается, окончательно сводя меня с ума.

Я заваливаюсь на бок и начинаю чуть-чуть дергать левой ногой.

– Всего одно касание, и ты спасешь жизнь человека, или убьешь меня, не коснувшись! – Я тяну к ней руки.

– Если бы я могла убивать людей, не касаясь, этот город стал бы много лучше. – Ее глаза снова становятся безразличными. – Вставай, Миркин, дети могут зайти!

– Боишься быть скомпрометированной? – Я понимаю, что до питерского самолета около трех часов, а вот до нашего с ней ужина... Поднимаюсь со стола.

– Боюсь показаться навязчивой, но ты меня слегка утомил. Мне нужно идти, прости! – Она говорит абсолютно холодным тоном, но сумку со стола не убирает, оставляя мне тем самым щель в пять миллиметров, в которую я, как всякий срывающийся со скалы, всовываю палец.

– Три чашки кофе!

– Почему именно три?! – За щелью обнаруживается довольно большая полость.

– А почему бы, собственно, не три?

– Господи! – кривится она. – Одна сплошная демагогия.

– Нет. Это – демагогия, – говорю я, указывая на нее пальцем. – Так любила говорить Ульрика Майнхоф.

– Это дизайнер одежды, да? – Она хлопает ресницами, стараясь быть похожей на одну из тех... но у нее выходит неубедительно.

– Ага, западногерманский бренд. Фракция Красной Армии. У тебя есть что-то этой фирмы?

– Пудреница в форме автомата Калашникова.

– А у меня джинсы из кожи Баадера. Нам будет хорошо вместе, правда?

– Я могу попросить помощь зала? – Она прищуривается и перекладывает школьный журнал с одного края стола на другой.

– Боюсь, у вас больше не осталось подсказок. – Я укоризненно качаю головой.

– Тогда я забираю деньги.

– «Жан-Жак», «Кофемания», «Маяк» в конце концов!

– Я уже запуталась, кто здесь ведущий?

– Как хочешь. – Я делаю шаг вперед и беру ее за руку.

– Не дай тебе бог назвать меня зайкой! – Она выдергивает руку.

Откуда это? Слышала, как я разговаривал со школьницами? Это слово проскользнуло в начале? Навела обо мне справки? Последнее обнадеживает, ровно настолько, чтобы успеть впасть в паранойю.

– Я таких слов даже не знаю, – получается неуверенно.

– Звучит нетвердо. – Она берет сумку, журнал и начинает движение к двери.

– Наташ, послушай! – Я забегаю вперед. – Через четыре часа мне нужно быть в Питере. Самолет в три. Завтра – кофе, обед, ужин, завтрак?

– Я подумаю. – Она делает еще один шаг к двери.

– Когда тебе можно позвонить?

– Ты знаешь мой номер?

– Кажется да. – Я спиной открываю дверь.

– Кажется?

– Уверен! – Не оборачиваясь, делаю шаг назад, в открытую дверь, задеваю ногой за что-то металлическое. Грохот перевернутой посуды, моя нога едет по полу, пытаюсь схватиться за дверной косяк, но не успеваю и плюхаюсь на задницу.

– Хороший финал! – Она не удерживается, подносит журнал к лицу и начинает заразительно хохотать. Я ощущаю задом холод школьного линолеума. Верчу головой по сторонам, вижу перевернутое ведро, разлитую по полу воду, рядом швабру с тряпкой и тоже начинаю смеяться.

– Вам, мужчина, так эти сандалии идут! И ведро!

Я смотрю на нее снизу вверх. Очень стройные ноги. Юбка задирается чуть больше, чем положено, когда она приседает. У меня пересыхает во рту. Я протягиваю руку, беру ведро и надеваю на голову.

– Я похож на магистра Тевтонского ордена?

– Ты похож на идиота. Сними немедленно, сейчас нянечка придет!

– Не сниму!

– Что это еще за идиотство? – звучит сзади.

– Я поскользнулся и упал... – реагирую на твердую поступь уборщицы. – Помогите, пожалуйста!

– Он правда упал. – Наташа старается говорить серьезно, но у нее плохо получается.

– А кто это? – грозно спрашивает уборщица.

– Ведущий, с телевидения. – Опять взрыв хохота.

– Ой, вы извините, я думала, в кабинетах нет никого! – Шаги уборщицы ускоряются, я снимаю ведро с головы.

– У вас тут не пол, а каток! Представляете, попал головой в ведро!

– Давайте я вам подняться помогу! – мельтешит уборщица.

– Спасибо, я сам. – Я опираюсь руками о пол и резко встаю. – Вот попал так попал! Правда, Наталья Александровна?

– Не то слово! – Она снова надевает серьезное лицо.

– Я тут уберу сейчас. – Уборщица сгребает швабру, ведро и подтирает пол.

– Завтра в обед? – шепчу я на ухо Наташе. – Или вечером?

– Я подумаю, – тихо говорит она.

– У меня, кажется, давление повысилось. – Я пытаюсь обнять ее за талию.

– Это от перепада высот. – Она отстраняется. – Мне к завучу нужно.

– Каких высот? Я еще не забрался. Утром, да? – продолжаю шептать я, но она уже идет по коридору, а я семеню следом, смотрю на часы и понимаю, что опаздываю на самолет. Но ее походка слишком плавная, а линия бедра такая, что, кажется, опаздывать уже просто некуда.

– Увидимся! – бросает она, открывая дверь завуча.

– Это лучшее слово, которое я слышал за последние полтора года, – говорю я.

– Все может быть. – Она улыбается и скрывается за дверью. – Лицемер!

– Это не совсем соответствует действительности, – говорю я уже закрытой двери.

Стою в проходе самолета, наблюдаю за тем, как Олег и Женя складывают свои сумки в багажные ящики над головами и осматриваются, выбирая места. Будто они чем-то отличаются. Народу в бизнес-классе мало, тем не менее ребята садятся за Дашей. Женя достает из кармана пакет с солеными орешками и кладет его на столик, разделяющий сиденья. Олег поправляет наушники, улыбается кому-то и откидывается на спинку.

На сиденье рядом с Дашей лежит ее сумка, я подхожу ближе и вопросительно смотрю на нее.

– Интересно, будет ли хоть одно событие, на которое ты не опоздаешь? – укоризненно интересуется Даша, перемещая сумку с сиденья себе под ноги.

– Да, – сухо говорю я, снимая куртку.

– Какое, интересно? Твоя собственная свадьба?

– Нет.

– А какое?

В салоне прохладно. Вспоминаю, что на ногах сандалии. Снова надеваю куртку, верчу головой в поисках стюардессы.

– Какое?

– Что? – К этому моменту мысль о сандалиях вытесняет все остальные, и я успеваю забыть о Дашином вопросе.

– Какое событие должно...

– Собственные похороны. Точно в пробке не задержусь. Дай мне сесть... пожалуйста.

– Дурак! – кривится она.

«Дамы и господа! Компания “Аэрофлот” приветствует вас на борту...» – зашипело из динамика. Я высвобождаю ступни из сандалий и потираю одну о другую, боковым зрением отмечаю, что Даша пялится на мои ноги.

– Да, я из солярия, – говорю я, не дожидаясь вопроса.

– Другого времени на солярий, ты, конечно, не нашел?

– Дашенька, ты похожа на мою бывшую жену.

– Ты был женат? – В ее глазах сквозит тревога.

– Нет, не был. Но так вести себя могла бы только моя бывшая жена!

– Ты телефон отключил? – озабоченно спрашивает Даша, переводя тему разговора.

– Да, еще в солярии.

– Нет, правда?

– Да, – кивнул я. – А от этого что-то зависит?

– В каком смысле?

– «Мы плохо кончим все, какая разница, с кем!» – напеваю я в ответ.

– Ты вообще бываешь серьезен? – Даша делает глоток из пластикового стаканчика.

– Бываю. Там, – я показываю большим пальцем на потолок, – в небесах.

Поняв, что я не лучший попутчик, Даша разворачивается в полкорпуса и обращается с самым идиотским вопросом к оператору и корреспонденту, сидящим позади нас:

– Ну как вы?

– Круто! – отвечает Женя, распечатывая пакет с орешками.

– Это точно, – кивает Олег, за секунду до того качавший головой в такт брейк-биту, орущему в его наушниках так, что даже мне слышно.

– Кресла удобные, – продолжает Даша. На ее лице явно читается страх перед полетом.

– Здорово летать бизнес-классом! – говорит Женя и поднимает два больших пальца.

– Это точно, – снова кивает Олег и прикрывает глаза.

– Ты вообще слышишь, что я говорю? – Даша приподнимает один наушник на его голове.

– Теперь да, – открывает глаза Олег.

По проходу плывет стюардесса, предлагая нам шампанское и воду.

– Мне воду, – улыбается Даша.

– Мне тоже, – говорю я и отворачиваюсь к иллюминатору.

– И... и еще шампанское, – поправляется Даша.

Несмотря на то, что мы готовимся к взлету, Женя и Олег воткнулись в ноутбук и перманентно подхихикивают.

– Кто жертва? Над кем смеетесь? – говорю я, не оборачиваясь.

– Да так, – уклончиво отвечает Женя, – смотрим записи с сегодняшних съемок социалки.

– Хижняк увидел в сценарии слово «собака» и переспросил, где именно ему залаять.

– Он сегодня такое вытворял! – цокает Даша.

– Реально лаял?

– Нет, совсем сбрендил. Снимали ролик про наркотики, а он на репетиции курил перед камерой, придурок! – Она укоризненно качает головой.

– Мммм, – я закусываю губу, – иногда он все же делает что-то такое, что не дает мне окончательно списать его в агрессивные посредственности. Ну-ка дайте! – Я перелезаю через кресло и выдергиваю у Жени ноутбук, но досмотреть ролик до конца не получается, подлетает стюардесса, и мне достается только небольшой кусочек, на котором Хижняк, раскуривая здоровенный косяк, пускает дым в камеру и говорит что-то вроде:

– Дети, я уничтожаю килограммы марихуаны, чтобы они не достались вам!

Я отворачиваюсь к иллюминатору и смотрю, как выруливает на взлетную лайнер «Бритиш Эйрвейз». «Счастливые люди, летят в Лондон, а не в Питер, – думаю я. – Три сорок – и ты в лучшем городе земли, бывает же и так!»

– Что за музыка? – слышится Дашин голос.

– А?

– ЧТО ЗА МУЗЫКА?

– А! Prodigy, «Invaders must die!»

– Они мне не нравятся. А тебе, Жень?

– Ничо.

– А мне даже их первые альбомы как-то не того...

«Понимала бы чего. А еще на музыкальном канале работаешь! Продвинутом!»

– Андрюш, а тебе нравятся Prodigy?

– Нереально! – отвечаю я, не оборачиваясь. «Когда же мы наконец взлетим, и она заткнется, придушенная потным валом полетной фобии?»

– Странно, мне казалось, тебе нравится более романтичная музыка.

– Из тех, что в самолетах играет, да? – Я оборачиваюсь к Даше и пристально смотрю ей в глаза. – Говорят, больше шансов выжить при падении у тех, кто в хвосте. Как думаешь?

Дашины зрачки расширяются. Она пытается что-то ответить, но лишь судорожно ловит ртом воздух. Нам приносят поднос с напитками. Я хватаю стаканчик с шампанским и в три глотка приканчиваю его.

– Ты же... я же... – разводит руками Даша.

– Так бывает! – Я сминаю стаканчик и кидаю его на поднос. – Давай обнимемся у трапа!

«Экипаж готовится к взлету. Просим пассажиров и бортпроводников занять свои места. Капитан корабля включил табло “Пристегните ремни!”».

– Он мое шампанское выпил! – Даша пытается вернуть стюардессу. – Вы можете еще принести?

– После того как наберем высоту, девушка! – мило улыбается в ответ стюардесса.

Я показываю ей большой палец, поворачиваюсь к Олегу и стучу его по голове. Олег приоткрывает глаза и снимает наушники.

– Можешь дать послушать? Уши сильно закладывает, хоть музыкой перебью.

– Бери. – Он нехотя расстается с айподом. – Я все равно усну.

– А я все равно нет! – Я надеваю наушники и закрываю глаза. Самолет начинает разгон. Краем глаза вижу, как Даша судорожно вжимается в кресло. Чувствую ее потную ладонь на своем запястье.

Самолет отрывается от земли. «Чертов город, – думаю я, – давно мы не виделись!». В наушниках звучит сирена машины «скорой помощи», начинает играть «Warrior’s Dance». Я смотрю в иллюминатор на лес, деревья становятся все меньше и меньше. Самолет набирает высоту и начинает выполнять разворот, открывая моему взору большой залив на востоке. Много воды, совсем как там. Тогда все так же началось с сирены амбуланса. Я закрываю глаза и мысленно уношусь на полтора года назад. Точно. Сначала была сирена, а потом голубь...

«...Гугу-ку, гугу-ку, гугу-ку», – монотонно бухтел уличный голубь. Вообще-то эта птица не голубь, а горлинка, ну или.... короче, не знаю, как она называется. Знаете, такие крупные сизые твари с большими загнутыми клювами желтого цвета? Обычно они водятся в приморских городах и кряхтят по-особенному, не так, как наши. Помоему все-таки горлинка, хотя какая, к черту, разница?

Пока я размышлял, как называется птица, ее бухтение достало меня окончательно. Я встал и закрыл окно. На часах было около трех утра. Спать не хотелось совершенно. Не спать, в общем, тоже. Я выбрал промежуточное решение – информационного транса – пошел на кухню и включил все имеющиеся в доме средства связи с сатанинским миром: телевизор, компьютер и, зачем-то, мобильный телефон. Хотя допустить, что кто-то наберет тебя в три ночи по среднеевропейскому невозможно.

Завтра мы сдадим вечерние новости, и я поеду ужинать к родителям Хелен. Там будут папа и мама, младший брат Томас, который второй год пытается поступить в университет (не уверен). И родители расскажут о том, как планируют летний отдых в Испании. В этот раз они поедут вдвоем, а не с этими тупицами Ван Бросхортами, и хорошо бы еще взять Томаса, но у него вроде экзамены, так, может, вы с Хелен заедете на несколько дней? Рядом с нашими апартаментами есть отличная недорогая гостиница, три звезды. Там прилично кормят и варят отличный кофе, правда, Тео?

И папа утвердительно кивнет, чуть поморщившись, потому что накануне одолжил Томасу триста евро, которых сыну не хватало на поездку с девчонкой в Италию, взяв с него, в качестве обеспечения, слово, что сын пойдет осенью учиться ХОТЬ КУДА-НИБУДЬ! А я поверну голову к окну, чтобы они не увидели моей улыбки, потому как мне-то отлично известно, что ни в какую Италию Том не едет, что едет он на Ибицу, как и в прошлом году, а триста евро, если уж быть до конца честным, нужны ему для того, чтобы зависнуть на грядущих, следующих и следующих за следующими выходных в Роттердаме, Двельфте и Кельне и основательно изучить творчество мастеров фламандской школы... Тиесто, Ван Дайка и Майло.

А в субботу мы с Хелен и друзьями поедем на пляж, в воскресенье на... Стоп! Разве завтра уже пятница?

Дррр-дррр, дрррр-дррр, подтверждает мои опасения Скайп. Anton calling. Answer/Ignor. Значит, четверг. Антон всегда звонит в четверг. Отвечаю. На экране оживает московская квартира. Черно-белая фотография во всю стену. На фотографии старик с лицом, изборожденным морщинами, затягивающийся предположительно сигаретой. За спиной старика контуры моря. Обложка альбома The Cure «Staring at the sea. The Singles 1987– 1989». На фоне фотографии голова Антона с довольно четко наметившимися залысинами. Лицо какое-то зеленоватое, то ли из-за нездорового образа жизни, то ли из-за света монитора.

– Ну чё? – спрашивает Антон так, будто мы расстались двадцать минут назад.

– Ничё, – пожимаю я плечами.

– Чё не спишь, у тебя же три ночи?

– А у тебя пять утра, и что с того? Ты как семейный доктор, звонишь узнать, как моя ветрянка?

– Слушай, я все-таки бросил Шохину!

– Кого?

– Ну Светку, помнишь, я тебе рассказывал? Из страхования. Ща, погоди!

Антон посылает мне файл с фотографией стройной шатенки лет двадцати пяти, призывно изогнувшейся на фоне какого-то мраморного парапета.

– Прикольная девчонка, ты мне ее показывал! – резюмирую я, хотя совершенно не могу ее вспомнить.

– Ага. Понимаешь, я больше не мог, – Антон принимается энергично жестикулировать. – Она... она меня достала. Постоянный базар о том, чтобы переехать ко мне «насовсем». Можешь себе представить, она так и говорила: НАСОВСЕМ! Причем голосом судьи, который вписывает тебе пятерик за распространение. И еще, – Антон отворачивается от экрана, чтобы чихнуть, – еще она стала называть меня «милый»! Вот твоя Хелен называет тебя «милый»?

– Неа, она же голландка. Она таких слов не знает.

– Ну а... honey?

– Honey? – Я задумываюсь. – Пожалуй, да.

– Honey – это еще куда ни шло, – кивает Антон. – Это еще куда ни шло. И потом, у Светы интеллектуальный уровень... Мы любим старые советские песни и считаем, что Луи Армстронг – это боксер, зато утверждаем, что разбираемся в морском праве. В общем, сплошное хеджирование рисков головного мозга.

– Хед... чего головного мозга?

– Забей! Какие новости вообще?

– Бонг разбил. – Я закусываю нижнюю губу.

– Да? И что?

– В смысле? Новый купил.

– Жалко. Хороший был бонг.

– Новый такой же. Даже еще лучше... наверное, – неуверенно добавляю я.

– Ясно. Как Хелен?

– Спит.

– Передавай привет.

– Передам как проснется.

– Чего на работе?

– Я на серфинг встал. Вчера катался почти до сумерек, все тело ломит, будто вагоны разгружал.

– Ты никогда не разгружал вагоны. – Антон прикуривает и выпускает дым в экран.

– Ты, можно подумать, разгружал! – огрызаюсь я и машинально открываю ящик стола, чтобы найти, чем занять руки. Первым попадается пластиковый пакет.

– Ну так как у тебя на работе?

– Нормально. Завтра едем снимать в Зиланд, там рыбаки митинг собрали, мутят. Галдят за какие-то льготы. Или не за льготы. – Я чешу в затылке, пытаясь вспомнить, против чего все-таки митингуют рыбаки.

– Как интересно! – хмыкает Антон. – А у нас большие перемены.

– Монархию ввели? – Я достаю пакет, папиросную бумагу и принимаюсь сворачивать джойнт.

– Нет, не в стране.

– Ваня женился? – уточняю я.

– Ваня женился год назад.

– Развелся? – поправляюсь я.

– Короче, о Ване. – В руках Антона появляется «беломорина». – Ваня три месяца назад устроился работать на музыкальный канал М4М, знаешь такой?

– М4М? – Я судорожно перебираю в голове названия знакомых музыкальных каналов. – Это, должно быть, какой-то ваш?

– Блядь! – Антон хлопает в ладоши. – Откуда у тебя, Миркин, этот ебаный снобизм? «Ваш», «у вас»! Ты за два года голландцем стал?

– Чего орешь-то? – Джойнт уже почти готов. – Это у тебя снобизм. М4М, fuck! Как это я не знаю вашего местечкового телевидения?! Это что-то покруче VH1 или MTV, да, Антошка? Что-то очень элитное, державное и вместе с тем православное, да? То, о чем я не могу не знать?

– Очевидно, что наш диалог не пройдет сегодня в обстановке доверия. – Антон «взрывает» «беломорину».

– Если ты не будешь кидать понты, пройдет! – Я тоже делаю первую затяжку.

– Ладно, слушай. – Антон берет салфетку и принимается протирать монитор. – Ваня теперь финансовый директор этого канала.

– Ого, какой апгрейд! – Я присвистнул. – Надеюсь, он уже купил себе элитную квартиру с видом на исторический центр Химок?

– Мимо. Он купил себе право помогать друзьям. Я теперь режиссирую сериалы для канала.

– Надеюсь, ты уже снял русский «Х-files», да, брат? – Я щелкаю пальцами.

– Еще раз мимо, я работаю две недели, не в этом суть. Черт, как же мне эта рябь на мониторе надоела! – Антон так ожесточенно драит монитор, что мне начинает казаться, будто рябит уже жидкокристаллический монитор моего ноутбука. – Вчера на канале приняли решение запускать еженедельное шоу, посвященное молодежным проблемам. Идет кастинг ведущего. – Антон замолкает в ожидании моей реакции.

– Круто, – киваю я. – Типа регардз, и все такое.

– Ты дурак? – миролюбиво вопрошает Антон. – Я тебе предлагаю вернуться. У тебя есть опыт, ты пиздобол известный, а Ваня все устроит. Канал очень модный, набирает обороты. Финансирование запредельное. Охват аудитории миллионов пять. И наша компашка опять...

– А зачем? – вырывается у меня.

– Ты стал много курить!

– Ты не меньше, я думаю.

– Ты, может, не врубаешься, Дрончик? Может, я лучше завтра перезвоню? Ты вообще понимаешь, что я тебе предлагаю? – Антон говорит это таким голосом, будто протягивает мне вид на жительство в Швейцарии.

Я молчу. Хотя окно и закрыто, я все равно слышу голубя. За спиной, голосом Родины, бубнит телевизор. Непонятно зачем оборачиваюсь и отмечаю на экране просветленный лик дикторши, одетой так, будто на дворе все еще 1982-й, но частые загранкомандировки позволяют ей одеваться «приличненько», в дискаунтерах. Хотя ясно, что костюм ее стоит тысячи три евро, просто у девушки чудовищное дурновкусие, а может, западноевропейский дизайнер шьет для наших ведущих специальную коллекцию: «баснословно дорого и безвкусно, чтобы народ не раздражать». Идет нарезка новостей – купола, цеха, биржевые индексы, победы в спорте, опять индексы, опять купола, и ведущая снова появляется на экране, теперь уже преисполненная чувством собственной федеральности.

– Я не хочу возвращаться, мне и тут хорошо! – бросаю я.

– Хорошо?! – взрывается Антон. – А чего у тебя там хорошего? У тебя интересная работа, насыщенная жизнь, большие перспективы? Знаешь, Миркин, какие новости ты мне рассказываешь последнее время? Три недели назад breaking news твоей жизни стало усыпление старой болонки твоей девушки, две недели назад поездка куда-то в жопу мира фотографировать море, а сегодня у тебя просто шокирующие преобразования. Ты бонг разбил! Охуительные новости, правда, Дрончик? Ты совсем там башкой поехал, братик. Ты вспомни, где был два года назад и в кого превратился сегодня!!

– Два года назад я тупо лежал в больнице, в Питере, – напомнил я.

– А сегодня ты тупо лежишь на диване в Гааге, большой апгрейд, да?

– У меня есть профессия, – предположил я.

– О да! У нас отличная профессия! Мы снимаем стендапы на фоне сельских пейзажей для городского телевидения и берем яркие, содержательные интервью у коров и овец. Ларри ты наш Кинг! Я предлагаю тебе ровно то же самое, но в столице России, с зарплатой раза в два больше... Кстати, сколько тебе платят?

– Это неприличный вопрос для европейца, – прячусь я за бессодержательной формулировкой, понимая, что этот бес уже заронил в мою голову семя сомнения.

– Тут разговор пойдет от десятки в месяц. Плюс оплата командировок, представительские и всякое. Ваня решит. Если будешь нормально работать, а не тупить, конечно. И канал почти федеральный, а не этот твой... Он же кабельный, да? Чувствуешь разницу? – презрительно кривит губы Антон, чем выводит меня из себя.

– Знаешь, братик, – начинаю я спокойно, – говоря о разнице. Мы сидим в почти одинаковых квартирах. Я в занюханной Гааге, а ты в лучшем городе земли. Мы оба курим марихуану, которую тебе как режиссеру модного канала наверняка привозит домой дилер на глухо тонированном джипе, а я как корреспондент местечкового ТВ покупаю ее сам, в маленьком кафе-шопе на Beelkaan. Но ты при этом куришь говно, а я «Шиву», и это та самая разница, Антон! Она в качестве. Квалитаат, как говорят местные. Потом я выхожу из дома, еду пятнадцать минут на велосипеде и вижу море. А что видишь ты, брат? Солнце наших общих побед? Вот в этом и разница! Так и с ТВ, брат, так и с ТВ. – Я выпускаю клуб ядовито-зеленого дыма и откидываюсь на кресле, весьма довольный собой.

– Я вижу идиота, – сухо замечает Антон. – Идиота, который скоро превратится в овощ.

– И только одно не дает мне превратиться, Антон, это твоя насыщенная жизнь. У меня голова идет кругом, Антон, от предвкушения, кого и из-за чего ты бросишь на следующей неделе. Будет ли это Светка? Или Танька? Или Петька, в конце концов? Я не вернусь, братик! Я не хочу в вашу интересную, чумовую и прогрессивную жизнь.

– Ты мудак, Андрей, мне очень жаль того чувака, которого я когда-то знал. Ты полный мудак...

– Я тоже люблю тебя, – говорю я и отключаюсь.

После разговора с Антоном я долго еще таращился в телевизор, переключая подряд все программы ночного вещания Первого и Второго российских каналов. Новости, сериалы, ток-шоу, посвященное проблемам моды и стиля с главной героиней из Нечерноземья, опять новости. Я пытался доказать самому себе, что мне не надо ТУДА. Мне не стоит возвращаться. Там проблемы, которые меня не касаются, там люди, которые мне неинтересны, там обстоятельства, в которые я не хочу попадать никоим образом. И все это приправлено херовыми спецэффектами, лажовой музыкой, плохими декорациями. Одним словом – там по-прежнему КАК-ТО СЛОЖНО ВСЕ.

Я поставил жизнь на реверс. Это было два года назад. Теперь то время ассоциируется у меня с туалетом фешенебельного клуба. Вокруг мрамор, огромные зеркала, дорогая парфюмерия, одежда, которая будет модной только завтра, деньги, которые появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, проникновенные беседы до утра, круговорот девчонок, которые входят и выходят, сантехника причудливой формы. И ты сидишь на троне, с закрытыми глазами, понимая, что по стилю жизни ты либо арабский шейх, наследник нефтяной империи, либо модный промоутер, и непонятно, что важнее. В любом случае, весь мир у тебя под ногами. Но потом веки непроизвольно дергаются, ты открываешь глаза и понимаешь, что сидишь все-таки в туалете, а внизу, под тобой, все-таки дерьмо.

Колумнист, светский хроникер, ресторанный обозреватель, обожаем женщинами и дилерами. Дружен с олигархами и селебритиз. Мне двадцать семь, и кажется, что самое интересное впереди, хотя уже в тот момент я был в центре мироздания. Но самое интересное не замедлило случиться. Будто кто-то сказал: «Стоп! Снято! Эпизод закончен, снимаем костюмы, достаем бутерброды». Хорошо хоть не «снимаем пиджаки, достаем табельное», могло бы выйти и так. Рита, Лена, кошмар ожидания анализов, fuck up на том гребаном корпоративе, погоня, какие-то быки, поезд, взрывы. Бррр... дешевый, но очень опасный триллер. И потом призрак из прошлого. Каменный, сука, гость... мумия вернулась...

Не знаю, каким образом отец нашел тогда номер моего телефона. Возможно, это было чудо, хотя что-то подсказывает мне, что чудотворцы теперь все сплошь с ксивами ФСО. Через три дня я впервые в жизни летел на частном джете и в моей бедной голове все играл и играл «This is Hardcore». Когда-то я думал, что мой первый полет на джете будет совмещен с концертом в воздухе, как у Джамирокуая, теперь же я летел, как бегущий от властей аферист среднего пошиба, и думал о невероятной женской мстительности, коварстве и изобретательности, которой могли позавидовать голливудские сценаристы, строители оффшорных схем и сотрудники спецслужб (теперь я понимаю, что все это одни и те же люди). Я был загнан, раздавлен, унижен и до смерти напуган.

Потом был аэропорт Скипхол, улыбчивые и немногословные люди в смешных свитерах, связанных крупными косами, которые посадили меня в микроавтобус и увезли в загородный дом. Пару недель домашнего ареста, приезд отца, трехдневное чтение морали с непременным «ты меня подставил», «я с серьезными людьми поругался», «ты идиот, впрочем, я всегда это знал», «ты полагаешь, что мне, серьезному интеллигентному человеку с двумя высшими образованиями (откуда взялось второе, не представляю) доставляет эстетическое удовольствие находиться в запутанном дискурсе тяжелых рамсов с такими козлами, как (далее нецензурно)... Дада. „В запутанном дискурсе“. Именно так он и сказал. Но потом случилось долгожданное: „ты все-таки мой сын“ (опять нецензурно), „хотя все это и плоды воспитания твоей мамы“ (далее почти все сплошь нецензурно). В общем, из всего изложенного отцом я понял, что если и есть какой капитал, неподвластный инфляциям и обесцениванию, то это не бумаги компании „Шелл“ или „Роснефти“, это не связи с семьей Ротшильдов. Это статус сына моего отца. Короче, я был прощен условно-досрочно и оставлен в Голландии.

Потом было непростое втягивание в европейскую жизнь. Первые уроки голландского, первые шаги на кабельном канале Гааги, куда меня сосватали друзья отца, первая голландская девушка, первый легальный джойнт (не обязательно в этой последовательности). Да, чуваки, у меня был, как здесь говорят, настоящий социальный стресс. Общественная реабилитация, если хотите. Залечивание душевных шрамов и моральных язв. Было не просто тяжело, а гипертяжело. Еще бы! Кто сказал, что легко там, где слово «вырубить» относится только к лесозаготовкам? Самое сложное было привыкнуть к тому, что при виде полицейского траву не надо стремительно сбрасывать. Переучиваться было тяжело, но кто сказал, что я бездарен? I’m brilliant, baby... Мой отец всегда любил коньяк и понимал слово legalise только в отношении легализации выведенных за границу активов. Мне было проще. Главным моим активом был я сам.

И вот теперь – предложение вернуться. Вернуться, чтобы снова попасть в эту кашу? Вернуться, чтобы получить сомнительный шанс стать телезвездой? Вернуться, чтобы вспомнить определение палева? Вернуться туда... вернуться чтобы что?

Часы показывали без двадцати восемь. Было уже довольно светло, голуби давно затихли, зато проснулись чайки, которые носились теперь над крышами, оглашая окрестности истеричными визгами. Я приоткрыл дверь в спальню и бросил взгляд на разметавшиеся по подушке волосы цвета льна. Хелен еще крепко спала. Отчего-то нестерпимо захотелось кофе. Я оделся, стараясь не производить лишнего шума, сунул ноги в разношенные кеды, выкатил на лестничную клетку велосипед и тихонько прикрыл за собой дверь. Через пятнадцать минут я сидел в кафе на пляже Шевенингена и делал первый глоток из маленькой белой чашки с еле заметным сколом на ободке.

Небо над Гаагой был серое, в разводах грязных облаков. Волны цвета пепла хорошей сигары изображали бурный прилив. Я вдохнул солоноватый воздух и потянулся за первой сигаретой. Вроде бы ничего не изменилось. Меня все устраивало.

Здесь все было неплохо. А главное, спокойнее, чем там. Я привык к здешнему размеренному, даже монотонному укладу, к улыбчивым людям, качественным продуктам и шаговой доступности европейских столиц. Это чем-то напоминало любимый мною Питер, минус отвратительный климат, минус гопники с окраин, плюс... плюсом было практически все.

У меня была работа, которую я делал с удовольствием, ритм жизни, который не заставлял нестись сломя голову, заводить тысячу знакомств, производить впечатление и ежедневно добиваться чего-то там. У меня даже было несколько друзей, с которыми иногда можно было проводить уикенды. Все было спокойно и устроено. Главное – мне несказанно повезло с девушкой. Дело было не в красоте Хелен, не в ее стройных ногах, не в глазах цвета гаагского неба и не в волосах цвета льна. Хотя, чего кривляться, мне откровенно льстило, что моя девушка – эталонная северо-европейская красотка. Главным в ней было не наличие, а отсутствие.

Отсутствие этой чертовой духовности русской женщины. Хелен не стремилась быть матерью-другом-соратником-любовницей-женой, она не заполняла абсолютно все мое пространство, не дышала со мной «одним глотком воздуха». Она не отличалась всепрощением. И не хотела спасать. Вообще спасение – это жизненная миссия русской женщины. Кого спасать, неважно: любимую собаку или любимого человека. Я нахожу в этом некоторое лицемерие, если хотите. Спасающая русская женщина прикрывает этой жертвенностью свою тягу к сверхобладанию объектом. Тягу сделать кого-то своей полной собственностью. Попадая в такие объятия, ты, по сценарию, должен раз и навсегда превратиться в «ее собственный штат Айдахо» (хотя большинство моих русских девушек не были знакомы с творчеством Гаса Ван Сента, они отлично воплощали его идеи в жизнь). Хелен же стремилась просто быть с тобой.

Поначалу мне не хватало бурных страстей русской жизни. Отношений, которые могут начаться с утра безумной страстью, к обеду перерасти в безумную любовь, а к вечеру закончиться безумной же ненавистью. Мне не хватало друзей, которые могут залететь в четыре утра, чтобы выспаться, занять денег или догнаться. Не хватало дыхания монструозной столицы, тысяч контактов, сотен встреч, десятков пустых проектов и какого-то дурного драйва. Потом я привык. Скорее, заставил себя привыкнуть. А те уголки сознания, которые привыкать не хотели, методично добивал, ставя перед выбором – спокойное, вялое времяпровождение против вечных трабблов, решая которые, ты лишь загоняешь себя еще большие.

Были ли у меня здесь перспективы? Я предпочитал об этом не задумываться. Рано или поздно я должен был получить повышение, хотя честолюбие во мне медленно угасало. На Хелен я женюсь – скорее рано, чем поздно. И мы родим детей, а она будет хорошей женой, равно как и я – не самым плохим мужем. Тоску по русской женщине я изредка убивал хождением в хохляцкий бордель. Все в моей жизни замедлилось. Я много читал. Стал взрослее?

Единственной проблемой был червяк. Он заполз ко мне в душу в том самолете. Почти каждый гребаный день он чего-то просил, сверля желудок. И вот когда, как мне казалось, он уже медленно умирал, червяк ожил. Антон подбросил ему какую-то хреновину. Он сожрал ее, набрался сил и теперь не просит. Он требует. Червяк говорит мне: нет, чувак, дело в не деньгах и статусе. Дело не в русских или голландских женщинах. Тебе не хватает другого. Твои губы, чувак. С ними проблема. Они больше не чувствуют соли. Им нужна недосказанность, и мы с тобой это знаем. Нам нужно что-то большее, чем сегодня. Мы умираем, чувак. Я и ты. Нам нужен горизонт, но его больше нет. Ты его не видишь.

– Ну какого черта я там буду делать? – спрашивал я червяка.

– А какого черта ты делаешь здесь?

– Я не знаю, как делать это гребаное шоу! Я даже не знаю, в чем там смысл!

– Там никто не знает, как делаются шоу. Все, кто знали, сидят здесь, на VH1 или MTV.

– Ты предлагаешь мне воровать идеи здесь и воплощать там, членистоногий ты мой?

– Воруют бездарности, гении заимствуют, неуверенный ты мой!

– Я обосрусь...

– Ты уже обосрался...

– Поехать туда и влипнуть в такой же блудняк, как с Олей?

– Остаться и брать содержательные интервью у овец?

– Даже если у меня получится, потом этот канал обанкротится, или его закроют, или что-то в этом духе обязательно случится!

– С твоим-то телеканалом уж точно ничего не случится.

– Я больше не хочу быть молодым дарованием, будущей звездой!

– Ты ею не был, чувак!

– Был!

– Будешь, ты хотел сказать?

– Я ничего не хотел тебе сказать, урод! Это ты сказал!

– Ты сдохнешь здесь...

– Скорее я сдохну там!

– Это верно, здесь ты сдохнешь медленнее.

– Я БОЮСЬ!!!

– Купить тебе ксанакс? Только вот у меня с наличными сейчас туго, а у тебя?

– Fuck you!

– O-o-o, please, do me a favor...

Я вернулся домой в одиннадцать. Через несколько минут после моего возвращения из спальни вышла Хелен.

– Привет! – Она поцеловала меня. – Ты давно проснулся? Ты так ворочался всю ночь!

– Я? – Ее губы показались мне какими-то особенно сухими. Я выдержал паузу, чтобы удостовериться в том, что Хелен в самом деле не заметила моего отсутствия. – Я... нет, не очень. Вообще-то да... в смысле, спалось плохо. Еще голуби эти...

– Что голуби? – Она полезла в холодильник.

– Ну или чайки! Одним словом, птицы очень кричали.

– Да? – Хелен приподняла жалюзи и посмотрела в окно. – Странно. Погода хорошая, море, скорее всего, спокойное, чего бы им кричать?

– Действительно странно. – Я достал сигарету, не зная, что ответить. – Может, они чувствуют шторм, или ветер поднимется и всякое такое?

– Тебе когда нужно быть на студии? Может, успеем выпить кофе на пляже?

– Кофе на пляже? – уточнил я и изобразил страдальческую гримасу. – Нет, дорогая, сегодня не получается, прости. Я бы очень хотел, но... пойду собираться.

– Скорее бы суббота, правда? Мы проведем на море целый день, с нами поедут...

– Правда! – ответил я уже из комнаты. Кто поедет с нами в субботу, я уже знал наизусть.

Я огляделся по сторонам и поймал себя на мысли, что чувствую себя как в гостиничном номере, из которого нужно выписываться. Достал из ящика стола российский загранпаспорт и кредитную карточку, на которой были астрономические накопления, сделанные мной за последние два года. Около пяти тысяч евро.

– Я вспомнила, как Ханс напился в прошлые выходные на пляже! – смеялась Хелен из кухни. – Он такой потешный, этот Ханс! Помнишь, как он изображал медведя?

– Конечно! – Я наигранно засмеялся. Паспорт. Кредитные карточки. Что еще?

– Интересно, он приедет завтра?

– Обязательно! – «И завтра, и через неделю, и через две. И опять будет изображать медведя». – Ханс очень смешной парень, хочешь, я ему позвоню?

– О, было бы здорово! А Лаура готовит всем большой сюрприз, представляешь?

– Какой же, милая? – Футболка с принтом из ядовито-зеленых грибов, солнцезащитные очки Cuttler & Gross в черепаховой оправе. Еще одни, такие же, но с простыми стеклами. Положил все это в рюкзак.

– Она обещала показать всем своего нового парня. Говорит, он футболист в каком-то клубе первого дивизиона.

– Ух ты, здорово! Я обожаю футбол! – Я прошел в спальню, выдвинул бельевой ящик и молниеносно собрал свое нижнее белье, потом быстро пробрался в ванную и достал еще кое-что из корзины. Ненавижу оставлять у девушек свое белье. Говорят, это портит карму.

– Слушай, а у русской сборной голландский тренер, да? – Хелен наконец вышла из кухни, и теперь мы стояли нос к носу. Она держала в руках чашку кофе, я – рюкзак.

– Ага. Может, он нас научит играть, а? – Свободной рукой я обнял Хелен за талию и прижался губами к ее шее.

– Не сейчас, милый. – Она наигранно отстранилась.

– В смысле? – не понял я.

– Ты опоздаешь на студию, а я – в университет.

– А... ну да. Конечно... – Я нырнул обратно в комнату.

– Ты во сколько сегодня освободишься? Как всегда в пять?

– Думаю, да. – Что еще? Что еще? Бонг! Конечно! Таких там точно нет. Сунул его в рюкзак и пошел в прихожую. Бросил на руку ветровку, влез в кеды. У двери стояли еще одни, черные. Повертел в руках рюкзак. Нет, не влезут.

– Сегодня мы ужинаем с моими родителями, милый, ага?

– В семь, ага? – улыбнулся я. – Но лучше приехать в половине восьмого?

– Точно. – Она подошла ко мне и чмокнула в губы. – Счастливо!

– Пока!

На тумбочке в прихожей остался лежать фотоаппарат. В последнее время я много снимал. Несколько секунд подумав, я стал открывать дверь. Зачем мне фотоаппарат? Надеюсь, фотографировать теперь будут меня. Часто.

Через сорок минут электричка довезла меня в Скипхол. Раза с пятого дозвонился до Антона.

– Алло-о-о-о, – промычала сонная скотина.

– Встреть меня в Москве, через четыре часа в Шереметьево.

– В смысле? – зевнул Антон. – Я чего-то не врубаюсь, а сколько сейчас? Ты куда в такую рань собрался?

– Еще довольно рано для мастеров искусств! – съязвил я. – Я лечу в Москву, врубаешься, придурок?

– Ты?! В Москву?! А... А!!! – дошло наконец до Антона. – Решился все-таки?

– Подумал, как же вы справитесь без меня, бездари!

– Ого!

– Короче, вылетаю через час.

– А можешь мне спейскейк привезти, и семян, там есть лавка в Амстердаме...

– Я не в Амстердаме, это первое. И потом, с каких это пор звезды молодежных ток-шоу стали на посылках у режиссеров второсортных сериалов? Уже было объявлено по радио? Я как всегда что-то пропустил?

– Э! Ты еще не звезда, придурок!

– Все зависит от того, как себя позиционировать!

– В таком случае закажи себе такси или лимузин, зайка!

– Короче, через четыре часа в «Шарике»!

– Цветы, виски, наркотики? Кто должен встречать у трапа? Блондинка или брюнетка? Или обе? – Антон давится смехом.

– Не надо этого московского пафоса. Все-таки я человек европейский, зайка! – растягивая слова, отвечаю я.

– Будет исполнено!

– И вот еще что, – я задумываюсь. – Сделай так, чтобы ни одного интервью по приезде. Не надо всех этих напомаженных геев с камерами и молескинами. Я должен осмотреться, прийти в себя и все такое...

– Узнаю брата Колю! – ржет Антон.

– Чао, сладкий! – смеюсь я в ответ.

Я стоял перед входом в аэропорт и курил свой последний легальный джойнт на этом берегу. Мне позвонил Марко, наш студийный режиссер.

– Ты скоро будешь в студии?

– Через сорок минут, – сверился я со временем вылета в билете.

– Как думаешь, какую заставку сделать для сюжета с рыбаками? Диаграмма с зарплатой? Темпы роста улова?

– Лучше много рыбы на берегу. Груда мертвой рыбы...

– Рыбы? Где же мы ее столько возьмем?

– Не знаю, Марко, где-то можно раздобыть, я думаю. – Начали объявлять посадку. – Я перезвоню, окей?

– Окей, – растерянно ответил Марко.

Я докурил, вытащил из телефона голландскую симкарту и выкинул в урну. Через пятьдесят две минуты я смотрел из иллюминатора на море, порт, бегущие по дорогам автомобили и пытался понять, видно ли отсюда Гаагу? В наушниках играл Radiohead – «Just», а стюардессы предлагали пассажирам сок и минеральную воду. Погасло табло «Пристегните ремни». Я закрыл глаза и почувствовал, что засыпаю.

«You do it to yourself, you do, that’s what really hurts is, – заходился Том Йорк, – you do it for yourself just you, you and noone else...»

Потом была посадка. Длинная очередь на паспортный контроль, пограничница с усталым лицом, которая посмотрела на отметку с датой вылета, долго соображала, сколько же я отсутствовал, потом подняла на меня глаза, будто хотела выразить соболезнования по поводу какой-то моей утраты, и с размаху влепила штамп о пересечении границы.

Я неспешно миновал таможенный контроль и вышел на улицу. Родина смотрела на меня глазами таксистов и нервно курящих ментов. Родина предлагала мне «в центр, недорого», и осведомлялась, не забыл ли я багаж. «Прием в Шереметьево закрывают конкретно, не успел покормить голубей», – услужливо подсказала память. Я нервно поежился, будто уже, не успев прилететь, нарушил какой-то закон.

Антон стоял, прислонившись к столбу, и читал книгу. Объятия. Банальные приветствия. Машина. Пробка при выезде на Ленинградку, пробка на въезде в Москву, пробка на Тверской. Я вижу себя словно со стороны, впитывающим новости, которые сообщают радио и Антон, как натуральная губка. Ничего особенного.

Чумазые дети все еще продают поддельные часы на перекрестках, девицы у входов в рестораны кривляются, изображая, как проститутки ловят машину. Поворот за Политехническим, афиша на стене дома сообщает, что в каком-то клубе состоится концерт группы «Наркотики».

«Надо же, – думаю я, – то, о чем раньше рассказывали анекдоты, теперь пишут на афишах. Что-то здесь изменилось, чувак, что-то здесь изменилось, пока тебя не было».

– Ты вообще меня слышишь? – перекрикивает радио Антон.

– Неа, – лениво отвечаю я.

Визг тормозов, убитая «шестерка» чуть не пропарывает нам бок. Антон орет на филинообразного кавказца, который извиняется руками. С заднего сиденья «шестерки» выпрыгивает мужчина с кейсом, в строгом костюме, перебегает дорогу и садится в припаркованный «Рейндж Ровер». Сбоку, сзади и отовсюду одновременно начинают сигналить машины. Мент, стоящий метрах в пятидесяти впереди, поворачивается спиной.

– Командир корабля включил табло: «Пристегните ремни», – тихо произношу я...

Flashback

When the men on the chessboard get up and

tell you where to go

And you’ve just had some kind of mushroom,

and your mind is moving low

Go ask Alice, I think she’ll know.

Jefferson Airplane. White Rabbit

«...ремни. Мы начинаем посадку в аэропорту “Пулково”. Напоминаем, что ремни должны оставаться пристегнутыми до окончания торможения», – разбудил меня динамик. Я потянулся, потер занемевшую руку, глубоко вздохнул. – Ну ты даешь! – улыбнулась Даша. – Всю дорогу проспал. – А я думал, мы еще не взлетели, – пытаюсь отшутиться я. Я снимаю немые наушники, возвращаю Олегу его девайс, беру Дашин стакан с недопитым шампанским и осушаю его. Самолет начинает снижаться, заставляя все внутри меня подпрыгивать. Через несколько минут он касается колесами взлетной полосы. Раздаются жидкие аплодисменты.

– Я вообще-то люблю самолеты, – изрекает Даша, секунду назад хлопавшая громче всех.

Мы довольно быстро получаем багаж и выходим на улицу. Женя говорит по мобильному и вертит головой, видимо, пытаясь вычислить встречающую нас машину. Подъезжает серый, сильно потасканный микроавтобус «Тойота». Ребята начинают нехотя загружать камеры и сумки. Я закуриваю и с тоской смотрю на вход в здание. Почему-то неимоверно хочется обратно.

Практически к дверям подкатывает темно-синий БМВ, из которого вылезает высокая блондинка в платке и темных очках. Контуры фигуры кажутся мне невероятно знакомыми. Делаю два шага вперед. Блондинка заходит в здание, за ней семенит человек с чемоданом в руках. Судя по форме – гостиничный чувак. Определенно она мне знакома. Делаю еще шаг. Блондинка снимает очки и проходит к стойкам. Я провожаю ее, продвигаясь вдоль огромных окон.

– Андрей, ты куда? – слышится сзади.

Блондинка бросает быстрый взгляд в сторону, повернувшись в профиль. Ольга. Ольга. Ольга...

– Ты что-то забыл?

– Сука! – Моя слюна становится горькой. – Сука!

– Кто? Я? – Даша забегает вперед и кривит лицо. – Что ты сказал?

– Я не тебе. Так... знакомого увидел, который мне должен.

– И что? Он улетает?

– Надеюсь.

– Так ты в Москве его встретишь!

– Надеюсь, нет.

– А мне показалось, ты... ты так пошел, будто хотел обратно в самолет.

– Нет, в самолет я точно не хочу! – говорю я и ловлю себя на мысли, что определенно соскучился по Питеру.

– Хочется есть, – дружелюбно улыбается она.

– И купить кроссовки... – смотрю я на свои посиневшие ноги в сандалиях.

«Can’t get you out of my head», – поет Кайли Миноуг, и машина движется в плотном потоке Московского проспекта, а я настороженно всматриваюсь в окрестный пейзаж, будто жду, что какое-то из зданий расплывется в презрительной усмешке, мол, «опять приперся, беглец?». Да, все эти чертовы коробки помнят мой побег в Пулково. Тогда тоже был микроавтобус. Не помню, что играло в машине в тот день, впрочем, мне бы его лучше вообще забыть, да не получается. Еще и встреченная в аэропорту Ольга – как прозрачный намек на то, что и нынешняя поездка будет хреновой. Снимаю сандалии, подставляя ноги под теплый обдув снизу, закрываю глаза.

– Мы в гостиницу или сразу на пре-пати? – спрашивает кто-то из ребят.

– Может, лучше сразу? А вещи пусть в отель едут.

– Как думаешь, Андрюх?

– Да, – говорю я, не открывая глаз.

– Тебе плохо? – Даша кладет мне руку на плечо.

– Меня мутит. – Я приоткрываю глаза и вижу Невский.

– Странно, ты же в самолете ничего не ел! – Она пожимает плечами и кладет мне руку на лоб. – Температуры вроде нет.

Женя и Олег понимающе переглядываются.

– Это от города. – Я вытаскиваю сигареты и спрашиваю достаточно громко: – У вас курить можно?

– Вообще-то нежелательно, – отвечает водила.

– Спасибо! – Я прикуриваю, делаю глубокую затяжку и опять прикрываю глаза.

Дашина рука все еще лежит на моем плече, а я вспоминаю легкое прикосновение другой руки. Вскользь, не такое навязчивое. Достаю телефон и набиваю первую эсэмэску: «Привет, долетел до Питера. Потрясающий город, аж мутит. Тебе он нравится? Андрей».

Машина выруливает к зданию, в котором расположен «Гранд Отель Европа». Женя оборачивается ко мне с переднего сиденья:

– Коллеги, может, душ примем? До начала еще сорок минут.

– Конечно примем! – Даша выразительно стреляет глазами в мою сторону.

– А нам на пре-пати обязательно снимать? – лениво интересуется Олег.

– Там море халявной выпивки. – Я поднимаю вверх указательный палец правой руки.

– Тогда вопросы снимаются.

– Андрюш, – капризным голосом говорит Даша. – Ты мне с вещами поможешь?

– Конечно! Я позову носильщика, – отвечаю я, вылезая из микроавтобуса.

– Пре-пати – это хорошо. Танцы будут? – Олег изображает верхний брейк-данс.

– Я лично очень бы хотел, – киваю я, приподнимаю левую ногу и делаю некое подобие танцевального па.

Выходит слишком резко. Сандалия слетает с ноги и, выписав незамысловатую траекторию, ударяется в стекло двери отеля. Находящийся за ней швейцар инстинктивно приседает и больше не показывается. «I don’t feel like dancing», – несется из динамиков.

На стойке ресепшн я вяло флиртую с девушками, заносящими наши данные в компьютер, чем вызываю Дашино неудовольствие, получаю ключи от номера и вместе со всеми загружаюсь в лифт, везущий нас на четвертый этаж. Через пару минут я стою посреди своего джуниор-свита и нехотя раздеваюсь. Потом раздвигаю шторы и открываю окно. Надо купить кроссовки, думаю я, глядя на лежащие на полу подошвами вверх сандалии.

По Невскому перемещаются людские потоки. Интересно бы узнать, есть ли среди этой толпы кто-то, кто был тогда в больнице. Случайно проходил мимо. Подвозил ту пару с беременной девушкой. Я пытаюсь разглядывать лица, хотя в памяти не сохранилось ни единой приметы, которая позволила бы совместить нынешние лица с моими воспоминаниями. Да и зачем это мне? Я затягиваюсь сигаретой, аккуратно стряхиваю пепел в открытое окно и тихо шепчу городу: ну, привет. Может, в этот раз ты не будешь таким жестким?

Приходит эсэмэс от Наташи: «Я не люблю Питер». Быстро-быстро набиваю ответ: «Я тоже, поэтому ужинать предлагаю в Москве».

«Ты же говорил про кофе».

«Будем ужинать кофе».

«Странное предложение».

«Хорошо, что ты не пишешь латиницей».

«Chego xoroshego?»

«Fuck! Ты издеваешься?»

«Ненавижу мат».

«По-английски не считается. Во сколько завтра увидимся?»

«Я за рулем».

«В восемь нормально?»

«Я тебе напишу. Завтра)))»

Ободренный, я тороплюсь в душ, спотыкаюсь о сандалии, чуть не врубаюсь лбом в дверной косяк. Аккуратно открываю дверь ванной, захожу и включаю воду. В самом деле, на кой черт мне кроссовки? Я же из машины не вылезаю!

Раздается требовательный звонок гостиничного телефона. Кому я нужен? Наверное, Даша, она же чтото про помощь говорила. Звонок все больше нервирует, но я не подхожу. Даша, ты хорошая девочка, но я не хочу тебя, врубаешься? Не хочу ни минуты, зайка. А если бы хотел, все равно бы не стал. Ты знаешь почему. Включаю воду еще сильнее, залезаю под душ. Твердые струи воды сначала отодвигают звонящий телефон на второй план, а потом и вовсе заглушают его....

– А я заваливаюсь в купе, пьяный в мочекал, но чувствую, все равно догнаться надо, а главное – поговорить. – Денис Попов, владелец одноименного заведения, вальяжно развалился на диване. Он рассказывает очередную историю, ни к кому конкретно не обращаясь, обшаривает глазами зал, перманентно машет кому-то рукой или здоровается глазами. Выбеленная челка падает ему на глаза, он каждый раз поправляет ее, недовольно морщась. – И тут заходит проводница! Я ей культурно предлагаю посидеть, поговорить, выпить водки...

– Мне бы свет выставить, – извиняющимся тоном говорит Женя. – Когда этот Ник Кейв приедет?

– Скоро, – я открываю бутылку виски и глазами призываю его подставить стакан.

Помимо меня, Даши, Жени, Олега и Попова, за столом еще человек шесть питерских: промоутер Леша, организовавший концерт Кейва, смешной парень с ершиком редких волос, одетый в подобие военной формы; журналистка с местного телевидения, постоянно вставляющая «да ладно!», в жестком мини, ботфортах и дырявой черной кофте, из-под которой провинциально светит белый бюстгальтер; высоченная деваха в шляпе, неопределенного, скорее всего противозаконного рода деятельности; пара подружек Дениса (?) и двое парней в деловых костюмах, витиевато представившихся, но не отложившихся в моей памяти. То ли соинвесторы, то ли со-дилеры, то ли просто потребители. На всякий случай я избегаю говорить с ними, чтобы не попасть в ситуационный конфликт. По задумке, мы должны взять интервью у промоутера, а журналистка – у меня, или наоборот, это, похоже, никого не волнует и одинаково не представляется возможным, так как девушка все время глупо хохочет и пристает к Жене, а промоутер еще полчаса назад потерял кед и постоянно норовит нырнуть под стол в поисках пропажи. Я чувствую, что напьюсь, неотвратимо и пугающе, хотя не выпил еще и пятидесяти грамм. Во мне все странно напряжено, и мысль скачет между переспать/найти в себе силы не переспать с Дашей, с чего бы начать интервью с Кейвом – и съемками сериала, которые, видимо, сорвутся. Чтобы разгрузить голову, посылаю глупую эсэмэску Наташе: «Тебе нравится Ник Кейв?». Но она не отвечает.

– ...И вот мы минут сорок бухаем. Плотно так. И проводница мне рассказала уже и про пьющего мужа, и про болезненную дочь – практически всю свою жизнь, – продолжает Денис. – И мне бы уже спать лечь, так все надоело, а она все сидит и сидит. И тут я говорю: а давайте кокаина попробуем?

– Свет было бы здорово уже выставить, – слышу я жужжащий голос Жени.

– Пока рановато, – отмахиваюсь я от него.

– Да ладно! – звучит справа.

Раздается звук бьющегося стекла, я резко поворачиваю голову и вижу, как бутылка шампанского завалилась, разбив несколько бокалов. Их содержимое выплескивается на колени журналистки, та успевает выхватить из кучи малы свой бокал и истерично хохочет. И непонятно, что ее больше развеселило, – спасенный бокал или то, что большая часть стекол и остатков бухла очутилась у нее на коленях. Между тем стол продолжает ходить ходуном, собравшиеся резко вскакивают, схватив тарелки и стаканы, Денис замолкает, пытаясь понять, что за херня происходит, и в этот момент из-под стола вылезает гребаный промоутер с кедом в руке. Он торжественно поднимает его, демонстрируя окружающим, и изрекает:

– Во! К Ленкиным ногам ускакал!

– Малыш, может тебе хватит? – меланхолично замечает Денис.

– Ну, типа, – пожимает плечами промоутер, встает из-за стола и начинает зигзагообразное движение к туалетам. Один кед на ноге, второй – в руке. Компания принимается рассаживаться.

– И чё дальше было? – нетерпеливо спрашивает один из «костюмных».

– Дальше? Ну, я нарезал дорог, показал, как юзать. Она берет свернутую банкноту, прицеливается, – Денис делает характерный жест, – потом поднимает на меня свои серые глаза и тихо, но внятно говорит: «Извините, а я не привыкну?» – «Нет, говорю, – он обводит глазами восторженные лица собравшихся, – нет...»

– ...вам просто негде достать! – вставляю я, как мне кажется, про себя, но, как выясняется, очень громко.

– Да ладно! – хлопает ладонями по столу журналистка.

– Малыш, ну ты весь кайф сломал! – Денис достает из кармана очки Oliver people в зеленой оправе и обиженно водружает их на нос.

– Просто это моя любимая из твоих историй. – Я примирительно развожу руками. – Не ожидал, что так громко получится.

Собравшиеся, оценив, что скандала не будет, начинают хохотать. Лучше всех слышно Дашу и журналистку. Я смущенно улыбаюсь, встаю и обнимаю Дениса.

– Люблю этого гандона! – констатирует тот. – Всегда знает, как испортить вечеринку.

– Да ладно! – снова верещит эта коза.

– Я тоже тебя люблю, зайка! – Я сажусь обратно.

– А ты Попова давно знаешь? – спрашивает Даша, прильнув ко мне.

– Сто лет.

– А вы где познакомились?

– На съемках второй части «Страха и ненависти в Лас-Вегасе», в Питере.

– А... а вы там играли?

– Мы там жили.

– М-м-м, – Даша кусает губу, пытаясь осознать сказанное.

– Э-э-э-э-э, я не понял, мы стол заказывали! – раздается справа.

Я вижу троих серьезно одетых мужчин со спортивным прошлым, обступивших худющего официанта с несчастным лицом. Их девушки стоят чуть поодаль, прижав к груди сумочки, будто те живые.

– Что значит «вип-резерв», а мы тогда кто?

– Сюда музыканты сядут! – частит официант.

– Вась, музыканты на сцене играть должны, а не в зале сидеть! – резонно замечает самый пузатый из спортсменов.

– Ник Кейв же приедет! – лопочет официант, испуганно моргая.

– Какой, нахуй, Никеев? Он кто вообще? Денис! – Пузатый делает несколько кругообразных движений подбородком. – Нас тут у тебя обижают.

– Все нормально! – Денис машет официанту. – Ложитесь!

Официант, кивнув, исчезает.

– Нам бы проходку твою снять! – встревает Олег.

– Сделай это немедленно, зайка, – бросаю я, подхожу к Денису и говорю ему на ухо, – действительно, какой, нахуй, Никеев?

– Я о том же, малыш! Слушай, а это твоя девушка? – Он кивает на Дашу. – Может, мы ее это... я еще одну приглашу. Ты в «Европе» живешь?

– Ага. Не моя. Своя, собственная, так что нет проблем! Хочешь познакомлю? А ты – меня с кем-нибудь.

– Хочешь Тасю? Ну, эту, с питерского ящика? Заводная девчонка.

– Может и хочу. – Я оценивающе смотрю на Тасю. – Пойду сначала в туалет схожу.

– Тебе с собой дать чего?

– Бумаги, что ли? – ржу я.

– Ну... типа того.

– Нет, спасибо, я хочу напиться! – Я разворачиваюсь и протискиваюсь сквозь танцующие массы трудящихся к туалету.

– Мне с тобой? – спрашивает Олег.

– Хочешь подержать? – бросаю я через плечо.

«It’s not you it’s the E-talking, I’m not sure which part I’m playing», – оглушает меня из колонки, установленной прямо над баром, Soulwax. Рядом со мной подпрыгивает парень лет двадцати трех в спортивном костюме Puma, задевает локтем зазевавшуюся девчонку с бокалом какой-то красноватой дряни, она выплескивает жидкость на свою соседку, та начинает лихорадочно тереть краем шарфа место на юбке, куда попали капли спиртного, а потом и свою подругу. И тут сзади меня бьет лампа камеры, это Олег с плеча снимает вытирающихся подруг, дрыгающегося в танцевальном угаре парня, двух девиц в радужных платьях, обнимающих одного парня, лужу на барной стойке, в которой кривовато отражаются лица за ней сидящих, мажет объективом по толпе воздевших руки пьяных, счастливых или просто обдолбанных гостей, крупно берет нависшую над толпой стойку с диджеем. И я собрался было обогнуть бар, но тут входная дверь выплевывает человек десять фриков, в париках, огромных очках и кислотных майках, и мне уже не протиснуться. А из-за спины встречным курсом двигается группа страждущих выпивки, и две толпы смешиваются, образуя водоворот, который прижимает меня к барной стойке и буквально распластывает по ней. Рядом со мной на стойку бросает журналистку, уже основательно бухую, и она говорит мне: «Привет!» – а я даже не могу руки поднять, чтобы помахать ей, и вместо этого зачем-то выцеживаю:

– Смотри, камера! – И Олег направляет фонарь прямо на наши лица, а я инстинктивно закрываюсь ладонью.

– Ой, а это чья камера? MTV? – вопрошает девица.

– Практически. – Мне удается высвободить одну руку и достать из пачки сигарету. – Хорошо тебе отдыхается?

– Я на работе. – Она машет в объектив. – У меня сегодня огромное интервью.

– С Ником Кейвом?

– Нет, с Миркиным с М4М. Он на сутки приехал в Москву, а у моих фанатов – вау, привет всему Питеру! – к нему накопилось много вопросов.

– Вау! – корчу рожу, выдерживаю паузу. – Миркин – это я!

– Да ладно!

– Да ладно! – передразниваю я. – Так бывает, зайка!

– Ой, я тоже обожаю розыгрыши! Ладно, всем поцелуйки, я побежала! – Она неуклюже гребет руками и ввинчивается в толпу.

– Вот так проходит слава мирская! – говорю я камере. – В туалет мы сегодня не сходим.

Толпа все прибывает и прибывает. Я заказываю виски, но приземлившийся на стойку бокал тут же кто-то забирает. Диджей ставит INXS, и вот уже я вместе со всеми ору, воздев руки к небу:

– Mystify! Mystify me! Mystify! Mystify me!

И очередная тематическая вечеринка, гости которой понятия не имеют, в честь кого или чего они собрались, входит в штопор. А в зале разом обнаруживается так много камер, что я, право, теряюсь. Кажется, все они направлены на меня, и непонятно, на какую работать. Вероятно, наконец приехал Ник Кейв, и в этот самый момент он проходит за моей спиной, и камеры стараются поймать его проходку. Но обернувшись, я вижу лишь, как две девицы синхронно задрали футболки, демонстрируя всем свои еще не расхватанные на цитаты прелести. И никого не волнует Ник Кейв, а большая часть даже не подозревает, что у него сегодня концерт в городе, что это культовая фигура и все такое. Потому что в баре пока еще льется халявный Dewars, а колонки под потолком пока еще изрыгают ноггановскую «Зять, нехуй взять». Небольшая проблема лишь в том, что в помещении вдруг стало неимоверно душно. Впрочем, какая разница? Главное, всем прикольно...

– Давай потанцуем! – В середине зала я лицом к лицу сталкиваюсь с Дашей. – Ты какой-то нерасслабленный сегодня.

– Когда уже этот чертов Кейв приедет? – Я делаю вид, что танцую.

– Говорят, самолет задерживается.

– Вот урод! – Я выхватываю зажженную сигарету из пальцев танцующего рядом парня, но он этого даже не замечает. Затягиваюсь. – Тут скучно.

– Вот тебе! – Даша засовывает мне в рот кусочек чего-то, я инстинктивно проглатываю. – Что это было? Экстази?

– Марка, – заговорщицки подмигивает Даша.

– Дурр-ра! – Я пытаюсь сплюнуть, но поздно. Понимаю, что все плохое уже произошло. – Где взяла?

– Попов дал. – Звучит обнадеживающе, но желание танцевать пропадает.

– Чего-то мне танцевать расхотелось, – честно говорю я.

– Тогда пойдем выпьем? – Даша заразительно смеется. – Он сказал, она слабая.

Возвращаемся на место, и я опять вижу Олега с выключенной камерой на плече, который смотрит на мило щебечущих Женю и журналистку.

– Ты сильно устаешь? – слышу я ее голос, подходя ближе.

– Я не устаю вообще, я люблю свою работу, – бурчит Женя.

– Да ладно! Он такой классный, правда? – Она оборачивается и говорит прямо в камеру: – Сейчас мы его расспросим о последних московских сплетнях.

Женя делает умоляющие глаза и показывает мне жестами, что он тут ни при чем, но я врубаюсь, делаю ему знак продолжать жужжалово, беру у Олега камеру и начинаю снимать. А эта коза мельтешит на высоких тонах:

– Андрей, дай мне эмоцию! Мне нужен секс!

– А мне нужно в туалет.

– Мне нужны все твои самые темные стороны!

– Я хочу поменять свою гребаную «Хонду» на что-то более пристойное, – пожимает плечами Женя.

– Подумать только! Московская суперзвезда ездит на «Хонде». Питерцы, ау! Есть среди вас богатые невесты?

Мы с Дашей дружно прыскаем. Камера чуть подрагивает. Я оборачиваюсь и снимаю Дашу, показывающую мне, что эту подставную съемку нужно сворачивать.

– Андрей, нам пора уезжать, – говорит Олег.

– У меня еще три горячих вопроса, – бьет меня по объективу журналистка. – Кстати, чья эта камера? Мне нужна пленка! Андрей, ты хочешь ребенка?

– М-м-м-м-м, – повисает Женя.

– У него их двое, – встреваю я. – Все, закончили.

– Кейв прилетит через час. У нас еще три часа как минимум, – подкрадывается сзади Попов.

– Что ты предлагаешь, сатана? – говорю я, снимая его крупным планом.

– Берем твою Дашу и журналистку. Валим в отель.

– Ты так запросто уедешь с собственной вечеринки?

– Я всегда так делаю.

– Ты стреляешь без предупреждения, зайка!

– У входа два джипа БМВ, малыш.

– Скажи это еще раз, для наших самых маленьких телезрителей из Сызрани.

Попов прислоняется к объективу и повторяет фразу.

Я опускаю камеру, и наша группа начинает лихорадочно собираться. Денис протягивает руку, чтобы рывком поднять с дивана журналистку.

– Тася, ты с нами!

– Куда?! – таращится та.

– Ты же хотела интервью с Миркиным сделать!

– Но я же...

Мы валим к выходу в сопровождении двух дюжих охранников, плечами разрезающих людские потоки, я пытаюсь снимать происходящее, и фонарь камеры выхватывает из толпы промоутера, все так же в одном кеде. Он собирается развернуться, но тут кто-то говорит:

– Нам нужен стенд-ап с ним!

Женя подсовывает Даше микрофон, мы застываем на секунду, она сглатывает, морщит лоб и выдерживает долгую паузу, прежде чем задать вопрос:

– Чего вы ожидаете от сегодняшнего концерта?

Промоутер молчит, напряженно вращает глазами, открывает рот, потом опять закрывает.

– Будет ли сегодня много поклонников Ника Кейва на его концерте, который вы любезно организовали? – Даша дает невозможное количество уточняющих деталей.

– Я.... – Промоутер широко раскрывает рот, вязкая слюна появляется на нижней губе и повисает. Потом тянется и тянется, пока не срывается на землю. – Я... – продолжает мычать промоутер.

– Бутират, – констатирую я, очень крупно снимая его глаза в прожилках сосудов. Меня сильно шатает.

У самого выхода я сталкиваюсь с той высоченной девицей в шляпе. Она долго буравит меня зрачками, сжавшимися до размеров игольчатого ушка, будто совмещая картинку с исходным файлом, потом выдает в объектив:

– Я переспала с дальнобойщиком!

– Охуеть можно, зайка! – улыбаюсь, мажу по ней видео, прохожу мимо.

– У него были такие глаза! – слышится за спиной.

На улице пьяная Тася пытается прикурить, но у нее не выходит ни с третьей, ни с четвертой попытки. Выключаю камеру. Услужливо подношу огонь, чуть не спаливая ей ресницы.

– Так Миркин – это ты? – спрашивает она.

– Да ладно! – кричу я на весь двор.

– Нет, ну правда, что ли?

– Лучше поздно, чем никогда, зайка! Лучше поздно! – кривлюсь я. Марка не снимает опьянения, но и не усиливает его.

На канале «Дискавери» два варана пытались совокупиться. Самец нарезал круги вокруг своей подружки, сверкая бронебойной шкурой зеленовато-бронзового отлива. Изредка он поворачивал свою треугольную башку и молниеносно высовывал язык. В его темных глазах читалось обращение к оператору. Будто бы варан говорил: «Чувак, а как бы повел себя ты, окажись я в вашей спальне, а?» Но оператор не реагировал, продолжая снимать крупные планы, отчего варанья телка постепенно приходила в бешенство и начинала шипеть.

В углу дверцы мини-бара был небольшой скол, и трещинки, разбегавшиеся от него, напоминали узор кленового листа. Я подумал, что хотя марка и оказалась лажей, она позволяла замечать мелкие детали, на существование которых я в обычном состоянии и внимания бы не обратил. Достав из мини-бара бутылку воды, я не глядя вылил содержимое в стакан, пролив половину на стол, и выбросил бутылку в урну. Потянулся за стаканом, но тот, будто поскользнувшись, поплыл на водяной прослойке к другому концу стола, и я чудом среагировал, поймав его на самом краю. Сделав два жадных глотка, я отметил, что вода была слегка голубоватого цвета. Надо будет утром посмотреть название, подумалось мне, это прикольно, когда вода голубая.

Покончив с водой, я собрался двинуть обратно в комнату, но вляпался локтем в какое-то большое коричневое пятно на журнальном столе. Такое впечатление, что вчера на этом месте разлили колу, которая, высохнув, превратилась в подобие тягучей смолы. Рука буквально прилипла к столу, но за три попытки я все-таки отодрал ее от поверхности. Остатки смолы тянулись от рукава пиджака к столу, как растаявшая ириска. Чертов сервис! Неужели трудно убирать номер чуть более внимательно? Может, мы их с чаевыми обидели? Впрочем, какая разница!

В самом деле, на номер грех жаловаться. Днем я провел здесь минут двадцать и не успел оценить его размеров. Освещенный огнями торшеров и вечерней подсветки он оказался громадным, с длинным, загибающимся налево коридором, из которого можно было попасть в ванную и туалет. Гостиная имела неприличные для России размеры, высокий, резко скошенный у правой стены потолок и причудливо изогнутые торшеры в стиле ар-деко. Кажется, они были сделаны в виде змей, или ящериц. А главное, в номере был потрясающий звук. Уж не знаю, где они спрятали саунд-систему, но «Sonic Empire» от Groove Armada серебром вливалась мне в уши, создавая абсолютную иллюзию того, что группа играет живой концерт в соседней комнате. Сначала мне показалось, что звук идет из ноутбука с волнообразным корпусом, модель которого мне раньше не встречалась, но качество звука было слишком хорошим для его размеров. Единственной проблемой были гости, успевшие забрызгать стену напротив меня чернилами, отчего та приобрела все оттенки фиолетового. Эти кляксы столь удачно вписывались в интерьер, что завтрашние объяснения с персоналом уже меня не пугали. В самом деле, отчего бы им не заплатить мне роялти за легкие дизайнерские штришки?

Наконец я заставил себя встать с дивана, в котором чуть не утонул, и пойти во вторую комнату. Дверная коробка довольно сильно покосилась вправо, что уже трудно было бы выдать за работу дизайнера, дверь от этого заклинило, и с первого раза открыть ее не получилось. Я налег на дверное полотно, но оно лишь изгибалось под моим весом, как струна. Слава богу, кто-то изнутри догадался дернуть ее на себя, и я ввалился в комнату.

Комната странным образом повеселела. Судя по всему, ублюдки из съемочной группы поливали друг друга колой, шампанским, вином или еще какой-то шнягой – все стены были в разводах, переходящих от оранжевого цвета к бурому. Кроме того, они ухитрились привести сюда незнакомых мне людей. Из-за скопления пустых бутылок, открытых коробок из-под пиццы и высоких бокалов выглядывал старик с лицом, напоминающим губку, до того оно было сморщено. В уголке стариковского рта тлела беломорина, а глаза... глаза у него были настолько живые, что если убрать морщины, я подумал бы, что за столом четырнадцатилетний подросток. Старик жевал беломорину так, что его лицо от кончиков губ до края лба ходило волнами. Рядом со стариком, на кушетке, валялась женщина, чья голова была аккуратно обернута темным пластиковым пакетом. Левая нога женщины вздрагивала в такт музыки. Передоз? Труп? Злоупотребление эйфоретиками? Но, вероятно, женщина была жива. Слишком уж спокойно улыбался старик, а Олег сидел в углу на кресле в очень натурально сделанной маске грифа и безмятежно играл на небольшой арфе. Мое появление не вызвало у присутствующих никакой реакции, и я, запаниковав, начал оглядываться по сторонам в поисках Даши. В тот момент она казалась мне чемто незыблемым, связкой между этим бардаком и нормальным миром. Но Даши в комнате не было, и старик продолжал улыбаться, а Royksopp сменили в колонках Members of Mayday, и в тот момент, когда волшебный синтетический бит должен был озариться вокалом, из спальни вышла троица, одетая в обтягивающие резиновые костюмы зеленого цвета. Что-то среднее между костюмами аквалангистов и клоунским трико. На головах этих непонятно как сюда попавших придурков были литые маски рептилий: ящерица, хамелеон и змея. Хамелеон, чьи выпуклости выдавали самку, запел голосом Robyn:

Fell asleep again in front of MTV

God, I’m down at the bottom

No one’s singing songs for me

I can’t wait till tomorrow

Вокал обволакивал, а змея и ящерица так картинно изображали игру на клавишных, что легко было поверить: это тот самый шведский дуэт, чудесным образом оказавшийся у меня в гостях. Может, они из DenisПопоv Bar приехали, а я и не заметил? Разве они там выступали?

Ящерица отделилась от троицы, подошла ближе, вытащила из-за спины трубу и дунула мне прямо в лицо. Звук был настолько сочным и мощным, что заставил меня присесть, вызвав бурный смех собравшихся. Лицо старика тряслось как желе, Олег хрипло гыкал, не прерывая игры, ящерица и змея согнулись от хохота, хамелеон прыгал на месте и хлопал в ладоши.

– Да вы... вы конченые наркоманы, – меланхолично изрек я.

Комната немедленно ответила еще более громким хохотом. Теперь от смеха тряслась даже накрытая пакетом женщина. По ее телу пробегали судороги.

– Может, вы уберетесь отсюда? – Мне становилось страшно. – А? Может, вы, к чертовой матери, свалите?!

Господи боже, какая же здесь потрясающая саундсистема! Звук моего голоса собрался в пучок в центре комнаты и волнами покатился к стенам, чтобы через секунду вернуться обратно, многократно усиленным.

– Ну? – выдавил я из себя, а мой голос, который уже не принадлежал моему сознанию, вещал теперь из левого угла комнаты. – Я думаю, что неплохо было бы нам всем немедленно раздеться, скинуть маски и все такое.

Например, этот старик меня смущает, а телку с головой в пакете я бы рассмотрел поближе.

– Я не это имел в виду! – из последних сил шипел я, сидя на полу. – Это не я!!! Это он!!!

– Ну, типа, я имел в виду, что... а не трахнуться ли нам всем тут по-скорому? – продолжал издеваться над окружающими мой голос, сообщающий то, чего у меня на самом деле и в мыслях не было.

Окружающие продолжали корчиться от хохота. Некоторые опустились на колени и ползали по ковру. Змея зацепилась за что-то острое, и теперь ее желтая кровь капала из разодранной кисти на ковер. Змея улыбалась, глядя на то, как пятно крови растекается по ворсистой поверхности. Увидев змеиную кровь, Витек, наконец, отбросил арфу, которая на долю секунды показалась мне сильно разогнутой металлической вешалкой.

– Пойдем, – тихо прошептал хамелеон, протягивая мне руку.

– Я не ебусь с рептилиями, – бессильно прошептал я.

– Я зажарю тебя на сковороде и оболью жидким сахаром! – портил все мой голос в углу комнаты.

– Главное, съешь меня, – шептал хамелеон, – неважно как.

When you’re gone and rain starts falling

I just sit here by the phone

Don’t deny me, call me back

I’m so alone.

Продолжалась и продолжалась «The Girl and the Robot», а самка хамелеона взяла меня за руку и поволокла в спальню. По пути я слегка задел ногой тумбочку, которая почему-то сразу распалась на четыре куска, и дверной косяк, оставив на нем приличный скол. Гости в комнате одобрительно заулюлюкали. В углу спальни я заметил японскую сову из клипа с ютьюб, с красными глазами, которая немигающим, недобрым взглядом сверлила меня. Самка бросила меня на постель и начала раздевать. Не могу сказать, что ее действия доставляли мне удовольствие, но особенно я не противился.

Забравшись на меня, самка разорвала свой резиновый костюм, обнажив красивую женскую грудь примерно третьего размера, что заставило меня испустить вопль, который, впрочем, не получился. Вместо него на моих губах вздулся зеленоватый пузырь, на секунду разделивший наши тела перед тем как оглушительно лопнуть, наткнувшись на коготь ее левой руки. Самка буквально нанизала свое тело на мой член. Я пытался справиться с новыми для себя ощущениями. Я не чувствовал стенок ее влагалища, а секс такого рода был несколько... хм... необычным. С другой стороны – я в самом деле никогда не ебал рептилий.

Внезапно в спальню влетел желтоватый кристалл, который самка ловко схватила и направила на меня. Свет кристалла слепил, я пытался закрыться рукой, но он пробивался через мои пальцы и ранил глаза, а самка монотонно двигалась, сидя на мне. Казалось, ее движение происходит медленнее, чем колышутся шторы на окне, медленнее, чем подрагивает воздух вокруг зажженного торшера, медленнее, чем я успеваю оторвать руку от ее талии и поднести к своему носу. Она двигалась будто в рапиде...

– Прекрати! – закричал я. – Очень ярко, я ненавижу свет!

– Потому что ты и сам звезда, правда? – урчала рептилия.

– Да... то есть нет... я не знаю... убери это!

– Скажи это еще раз, на восьмую камеру!

– Я... я не могу... зачем?

– Постарайся двигаться медленней, ну что тебе стоит?

Ухнула сова. Я на секунду прикрыл веки и нырнул под луч кристалла, чтобы оказаться ближе к глазам рептилии. Они были... даже не знаю, какого они были цвета...

– Какого цвета у тебя глаза?

– Какая тебе разница?

– КАКОГО ЦВЕТА У ТЕБЯ ГЛАЗА?

– Может, замедлишься?

– КАКОГО ЦВЕТА У ТЕБЯ ГЛАЗА-А-А-А-А?!

Домой

Я лежу абсолютно голый на влажной от пота мятой простыне. На краешке кровати сидит Наташа в длинном красном платье, при полном мейкапе и, кажется, на коленях у нее лежит сумка-клатч. Пытаюсь сообразить, куда, а главное, когда она успела так вырядиться. Вроде бы у нас только что был секс? Или это было вчера, а сейчас уже утро?

– Какой сегодня день недели? – осторожно интересуюсь я, приоткрыв левый глаз.

– Нам пора в аэропорт. – Она проводит рукой по моим волосам.

– Зачем? Мы куда-то летим?

– До самолета три часа, просыпайся!

– Но я не хочу никуда лететь, слышишь? Я хочу остаться здесь, с тобой.

– Мы опоздаем.

– Господи, ну я же не хочу никуда лететь!

– Просыпайся! – Она трясет меня за плечи.

Резко открываю глаза и вижу склоненное над собой Дашино лицо. Пытаюсь сфокусировать взгляд и совместить обеих девушек, чтобы понять, которая наяву, а которая во сне. Голова гудит, во рту, полном вязкой слюны, отвратительный горький привкус. Там этого не было. Равно как и гостиничного номера, пустых бутылок на полу и полуодетой Даши. Стоп... вот в этом месте можно подробней... она-то что здесь делает?

– Мы опоздаем, если ты будешь и дальше валяться! – Судя по тому, с каким видом она запихивает мою футболку в свою сумку, произошло нечто, не входившее в мои планы.

– Странно, как это я будильник не слышал? – Я тру глаза и трясу головой. – А ты уже собралась, да?

– Я еще даже в свой номер не заходила!

Ответ ослепляет, как вспышка атомного взрыва. Мы все-таки переспали. Когда же она успела меня заманить-то?

– Это моя единственная футболка, я в ней на интервью поеду. – Я пытаюсь сосредоточиться на Дашином мельтешении. – Пресс-конференция отменилась, или мы ее... того? Проспали?

– Какая прессуха? – Даша упирает руки в боки. – У нас самолет через три часа...

– Что значит самолет? – говорю я, надеясь, что все это розыгрыш, который вскоре раскроется. – Какой, к черту, самолет, зайка?

– Самолет в Москву, зайка. Ты во вчерашней футболке поедешь?

«Вчерашней» звучит как приговор. Как final cut в плохом сценарии. Ты снова умудрился собрать все дерьмо в этом городе, Андрюша.

– А интервью? – Очередная беспомощная попытка с моей стороны. – Просто скажи мне, что... мы Ника Кейва вчера сняли, а я напился и не помню ни черта? Скажи, ну, правда же?

– Мы вчера трусы снимали, дорогой. – Даша удаляется в ванную и открывает воду.

Я бессильно падаю на кровать и натягиваю на голову одеяло. Еще одна вспышка. Считаю про себя до десяти. Ты Андрей Миркин. Твое завтра уже сегодня. Ты переспал с Семисветовой и проебал интервью с Ником Кейвом. Мужайся. Это не ты, это поддельный алкоголь. Пищевое отравление. Свиной грипп. Что-то тебя подкосило, чувак, потом придумаешь, что. В памяти начинают всплывать бессвязные эпизоды. Попов, Олег, Женя, какая телка берет у кого-то интервью, танцы, марка... Марка!!! Гребаный родной город, ты снова убиваешь меня.

– Мы не сделали интервью?! – верещу я.

– В твоем вчерашнем состоянии ты смог бы взять интервью только у подушки. – Даша возвращается в комнату с косметичкой в руках. – Я не слишком сильно глаза подвела?

– В самый раз, – отвечаю я из-под одеяла и чувствую, как холод начинает охватывать кончики пальцев на ногах, а по затылку, под волосами, неприятно бежит озноб.

– Ты даже не посмотрел.

– Я почувствовал. – Резко встаю.

– Поцелуй меня! – Даша прикрывает глаза.

– Чуть позже. – Стараясь не смотреть на нее, подцепляю с тумбочки мобильный и двигаю в ванную.

– Вчера ты был более милым, – заключает она и шлепает меня по заднице так, что я ощущаю ожог на коже.

– Я был дестабилизирован, – закрываюсь в ванной и врубаю на полную душ. Не попадая в цифры, набираю телефон Попова. С десятого звонка оно мычит в трубку:

– Ну заче-е-е-е-е-е-е-е-ем...

– Дениска! – ору я.

– Ну-у-у че-е-е-е...

– Какой сегодня день недели?

– Фак... Семь утра...

– Я спрашиваю про день недели, а не про время, придурок!

– Вто... среда уже, а что?

– Ты убил меня! – долгая пауза. – Нет, ты меня уничтожил!

– А...

– Что «а»?!

– Слава богу, а то я думал, тебя вчера не взяло...

Отключаюсь. Залезаю под душ. Попеременно горячая и холодная вода. Чищу зубы, выливаю на себя все имеющиеся в наличии средства гигиены. Крышки флакончиков бросаю на пол. Господи, ну почему я такой, а? Ну ведь ты мог сделать меня хорошим диджеем, водителем маршрутки (пожалуй, нет), владельцем небольшого кафе в Париже, – а сделал идиотом.

Через пятнадцать минут появляются первые признаки надвигающейся катастрофы. Я причесываюсь, а Даша красит глаза, смотрясь со мной в одно зеркало. Момент, когда женщина позволяет вам наблюдать за своим утренним туалетом, ошибочно принимается мужчинами за высокую степень доверия и начало влюбленности. В реальности это означает лишь то, что вы стали еще одним предметом ее личного пользования. Этакий хозяйский копирайт. В самом деле, не станете же вы стыдливо загибать пальцы на ногах, пряча от глаз своей собаки дырку на носке?

Возможностям же Дашиных глаз позавидовала бы стрекоза. Она ухитряется одновременно следить за кистью туши для ресниц, собственной грудью, вылезающей из выреза на свитере «ровно на столько», и направлением моего взгляда. И все это – за пару секунд. Я причесываюсь, как приказчик, делая вид, что озабочен приглаживанием волоска к волоску. Ничем не выдаю волнения. Смотрю в зеркало так, чтобы не встретиться с ней взглядом и не дать повода к началу разговора. Стараюсь выглядеть естественно – получается туповато. В ее глазах – торжество победившей самки, в моих – скорбь по утраченной юности. Прикрываю веки, начинаю говорить сам с собой: завтра, родной, она поцелует тебя в губы, встретив в коридоре Останкино. Через неделю подойдет сзади и прикроет ладонями глаза. При всех. Потом ее подруги будут дружелюбно улыбаться тебе при встрече. Потом она начнет уничтожать взглядом любую подсевшую к тебе во время обеда гримершу. Потом у тебя дома появится несколько килограммов забытых ею вещей. И все это произойдет, если ты еще раз с ней переспишь. Ты ведь этого не сделаешь! Ты уже ученый. Не делай этого хотя бы у себя дома, мудак! Не давай ей повода, слышишь?

– Жалко, что у нас было так мало времени в Питере, – говорит Даша, облизывая губы.

«Не реагировать!»

– Это была самая веселая поездка в моей жизни. – Она закрывает тушь.

«Не ведись! В ее серых буднях даже поход в секондхенд – уже событие».

– Ты потрясающий любовник.

«Молчать, это чистая провокация!»

– Тебе было хорошо со мной? – Она оборачивается, лишая меня возможности игнорировать вопрос.

– Я... – пытаюсь затянуть время, как в матче на чужом поле, где твоя команда случайно забила гол, – не помню... – Времени до конца матча еще предостаточно. – Ты накормила меня кислотой до потери сознания... кажется...

– Свинья!

– Или я потерял его в тот момент, когда ты разделась? – Все-таки надо оставаться хорошим парнем, хотя бы для статистики.

– Хорошо, не свинья. Хрюшка!

– Спасибо, – целую ее в подставленные губы.

В борьбе с самим собой главное – не победа, а участие...

Салон бизнес-класса набит пассажирами. Душно так, что даже вывернутые до упора и направленные в лицо нагнетатели воздуха не спасают. Я начинаю обмахиваться прихваченной перед посадкой газетой, но это ничего не дает. В голове идет братоубийственная война совести с силами добра, отвечающими за переложение своей вины на других. Когда последние побеждают, я встаю, перегибаюсь через спинку кресла и начинаю шипеть на Олега с Женей, которые сидят, прислонившись друг к дружке, елочкой, и смотрят на меня осоловелыми глазами:

– Ну что, любители экспериментов с сознанием! Написали заявления с открытой датой?

– Сядь! – Даша дергает меня за рукав.

– Есть идеи насчет записи, которую мы в Москве покажем?

– Не-е-е-е-е-е, – тянет Олег, которого, кажется, все еще не отпустило. Или он с утра добавил?

– Скажем, что у нас камеру заклинило? Свет перегорел? Брак по звуку?

– Может, скажем, что у нас запись местами... не получилась? – Женя делает умоляющие глаза.

– А у тебя есть хоть какая-то запись?

– Интервью с этой питерской. – Женя опускает глаза. – Еще...

– Ну вот! – глупо ощеривается Олег.

– Молодой человек, займите свое место, мы готовимся к взлету! – подходит ко мне стюардесса.

– Вы боитесь, я вам равновесие в салоне нарушу? – злобно огрызаюсь я.

– Андрей, немедленно сядь! – рычит Даша.

– У тебя идея насчет интервью родилась, и ты хочешь мне ее на ушко нашептать?

– Андрей, ну мы что-нибудь придумаем! – Женя доверительно смотрит на меня. – Мы разрулим, не злись только.

– Вы?! – Я обвожу руками наши места. – Вы разрулите? Маленькие последователи Тимоти Лири, которые, правда, ничего о нем не слышали, разрулят эту инфернальную хуйню?

– Ну, ты ведь тоже ЛСД кушал... ел. – Олег запинается, понимая, что глаголы употреблены не к месту, и поправляется: – Жрал.

– Меня подставили. – Я кошусь на Дашу, давая понять, кто истинный виновник этого жесточайшего факапа. – Я не был предупрежден о том, что проглотил! Что вы пялитесь на меня, как гуппи в аквариуме?

– Ну сядь, ну пожалуйста! – Даша примирительно гладит меня по руке.

– Молодой человек, вы задерживаете отправление! – напоминает о себе стюардесса.

– Вы поезд, что ли? – Я раздраженно плюхаюсь в кресло. – Вы... вы... – Я задыхаюсь от злости. – Вы безответственные разгильдяи!

– Мы на тебя похожи! – звучит сзади.

Даша отворачивается к окну.

– Слушай, – я аккуратно касаюсь пальцами ее плеча, – а Хижняк перед каждой съемкой такое на камеру вытворяет?

– Завидуешь?

– Нет, просто интересно.

– Вы так стремитесь друг на друга походить, что даже неинтересно! – Она фыркает.

– Ну, вообще-то с косяком у него смешно получилось.

– О да! Теперь, чтобы его переплюнуть, тебе осталось жахнуться перед камерой героином.

– У тебя есть поставщик? – шепчу я ей на ухо. – Нет, не так. У тебя есть опыт?

– Да ну тебя к черту!

– Я был бы признателен, если бы ты дала мне этот бекстейдж с травой.

– Отвали, я спать хочу!

– Тебе жалко, да? Или, заранее прошу прощения, у вас особые отношения?

– Идиот! – В ее глазах появляется злоба. – Нахрен тебе этот диск?

– Люблю веселые корпоративные шутки. Тебе жалко? Тогда вопрос снят.

– А что мне за это будет?

– Поцелуй? Мороженое? Кино наконец!

– Все мимо.

– Я тебе поцелую. – Я тянусь к ней губами.

– Не сейчас.

– Ты не поняла. – Я наклоняюсь, словно собираясь нырнуть к ней между ног.

– Прекрати, сумасшедший! – Она отталкивает мою голову. – Я подумаю.

– Андрей! – Олег стучит по спинке кресла. – Слышишь? Про запись ты говорил, так? У меня есть.

– Какая? – беспомощно спрашиваю я.

– Вот послушай, что я вчера записал! – Он просовывает свою кудлатую голову между креслами. – «Чешуя рыбы толще, чем сама рыба». Понял, нет? А я вчера все понял!

– Гений, блядь! – Я опускаю голову и сплевываю на пол.

Самолет начинает рулить на взлет. Между тем, как его шасси оторвутся от земли, и тем, как оторвутся на планерке мои уши, каких-то три часа.

Через проход от меня сидит мужик в мятом синем костюме в тонкую белую полоску и со скоростью шредера поглощает печатную продукцию: «Профиль», «Ведомости», «Карьера». Страницы шуршат и перелистываются, потом очередной журнал падает ему под ноги. Покончив с серьезными изданиями, мужик начинает вдумчиво читать «Толстушку КП». Время от времени он тычет толстеньким пальцем в кнопку вызова стюардессы, и ему приносят очередную порцию коньяка. Мне становится плохо от одного взгляда на его кадык, дергающийся, когда мужик заглатывает спиртное. Чувствую нарастающие рвотные позывы, поворачиваюсь к Даше, которая прилипла к окну:

– Кажется, мы попали!

Даша молчит.

– По-настоящему. Нас за этот проеб похоронят.

Молчание.

– Ты проигрываешь в уме варианты, куда перейти? Канал «Домашний»? «Кухня ТВ»?

Даша не реагирует. Перегибаюсь и заглядываю ей в лицо – она погружена в глубокий сон. Куда подевалась ее аэрофобия! В самом деле, наркотики меняют людей, а?

– Конец литературного произведения, развязка, финальная точка сюжета, не знаешь? – обращается ко мне мужик.

– Чего? – не понимаю я.

– Конец сюжета в книге, кроссворд у меня тут. – Мужик вытирает салфеткой шею. – Чё-то вертится, а чего – не пойму.

– Сколько букв? – зачем-то интересуюсь я.

– Шесть. – Мужик расстегивает верхнюю пуговицу. – Блядь, что ж так жарко-то? Девчат, а как похолоднее сделать?

– Пиздец, – сухо отвечаю я.

– В смысле? Жарко? Это факт.

– В смысле конец сюжета.

– А! – Мужик сверяется с кроссвордом. – Точно! Подходит! Нет, «д» не лезет!

– Андрюх, Андрюх! – трясет меня за плечо Женя. – У меня идея.

– Какая? – Мой голос полон безнадеги. – Взять в заложницы Дашу и заставить экипаж повернуть на Голландию?

– Почему на Голландию?

– Там легалайз. Вам теперь это близко.

– Слушай, я виски выпил, и у меня родилось.

– Ну?!

– Берем интервью Кейва с ютьюб. Они же там есть?

– Наверное.

– Берем сразу несколько, монтируем, сверху накладываем голос переводчика и твой голос, задающий вопросы. А ты у нас будто за кадром. Быстрая нарезка.

– Издеваешься?

– Думаешь, кто-то проверять будет?

– Но это же пиздец!

– Это монтаж, а пиздец – это приехать без сюжета.

– Как скоро смонтируем? – Я встаю на колени и перегибаюсь через спинку.

– Смотря как скоро вопросы напишешь. Там весь сюжет минут на десять. – Женя улыбается и делает вид, будто снимает меня камерой с плеча. – Настройка побелому. Звук. Скажи чего-нибудь!

– Мы ебанутые аферисты.

– Так, звук прописан, теперь проходку.

– Мне в туалет или в кабину пилотов?

– Можно и туда и сюда! – ржет Женька.

– Я тебя тотально ненавижу! – смеюсь я в ответ. – Такие, как ты, уничтожили наше телевидение.

– Наследие Листьева!

– Школу Парфенова!

– Мастерство интервью Толстой и Смирновой!

– Я люблю тебя! – перегибаюсь еще больше и пытаюсь его обнять.

– Но-но-но, без этих твоих гей-приколов! – Он грозит мне пальцем.

– Ты не в моем вкусе, маленькая аферистичная вонючка!

– Скажешь это своему парню.

– Он спит. – Я показываю пальцем на Дашу, Женя прикрывает ладонью рот.

Настроение резко улучшается. Появляется чувство голода. Незаметно кладу Даше руку на коленку, она внезапно всхрапывает, чем отбивает у меня нараставшее было желание и возвращает к мысли о том, что в Москве меня ждет ужин с Наташей.

– У меня «дэ» не лезет, – не унимается мужик. – Мера жидкости это же литр, а?

– Это доза, дядя.

– Э, хорош, а? – Он ощеривается, обнажая золотой зуб. – Ты в туалет, да?

– Типа того.

– Передай стакан пустой девчатам, бля, ладно?

Я беру стакан, который еще полчаса назад, до Женькиной «эврики» мог быть надет ему на нос, и иду передавать его девчатам, бля. Мне же не сложно, бля.

В туалете сижу долго. Периодически кто-то пытается дернуть дверь, кто-то – тактично постучать. Писать не получается – то ли от напряжения, то ли от вчерашнего перебора с кислотой. Долго брызжу в лицо водой, наконец выхожу. Неужели программные директора ничего не заметят? С одной стороны хорошо бы, с другой – какие же они ослы после этого! Теперь осталось вместо себя на шоу резиновую бабу поставить. Но стильную. Вдруг прокатит.

Объявляют заход на посадку. Даша трет спросонья глаза, Женя нервно грызет ногти, и только Олег попрежнему в отключке. Овердоза? В самом деле, нашему каналу так не хватает героя, погибшего на боевом посту. Любое дело требует мифов и канонизированных покойников. Особенно масс-медиа.

На посадке попадаем в густой туман желтого цвета. То ли из-за наших бортовых огней, то-ли из за недержания московских чиновников – но он мутновато-желтый, как застарелые пятна спермы на диване. Трясет. Даша отчаянно вцепилась мне в руку, я – в подлокотник. Мужик постоянно крякает и сглатывает, освобождая заложенные уши. Наконец садимся. Все, как обычно, хлопают до покраснения ладоней, потом встают и лезут в багажные полки. Мужик чешет затылок, наконец берет газету, аккуратно складывает и кладет себе в кейс, наверное, чтобы продолжить разгадывать этот суперинтеллектуальный кроссворд в машине.

– Я нашел уже два ролика, – потрясает айфоном Женя.

– Чего нашел? – влезает Даша.

– Клево, – говорит Олег, обращаясь к багажной полке.

– Тсс, – прикладываю я палец к губам, глядя на Женю.

– Как же с буквой «дэ»-то быть? – снова проявляется мужик.

– Эпилог, – говорю я ему, направляясь к выходу.

– Чего?

– Конец литературного произведения.

– А... а как же «пиздец»?

– А «пиздец» – это ты.

Приехав домой, я первым делом зажигаю по всей квартире свечи Jo Malone с ароматом цитруса и базилика, чтобы приглушить запах табака. Наскоро принимаю душ, проверяю электронную почту, тупо смотрю клипы Майкла Джексона по VH1, снова возвращаюсь к компьютеру и залезаю в свой твиттер, чтобы черкануть пару-тройку записей осуждающего характера про вечеринку в Питере. Сосредоточенно втыкаю в монитор минут пятнадцать, но на ум не приходит ничего лучше:

«Чешуя рыбы толще, чем сама рыба. Я все понял, kids».

Достаю из шкафа три рубашки, две пары джинсов, одну футболку и плетусь со всем этим в ванную. Собственное отражение оптимизма не прибавляет, а еще эта гребаная планерка впереди, и гребаный левый монтаж, и гребаные «городские новости», которые я называю про себя «голоса из жопы», и гребаное... да в общем, все. Кроме этого, я, мать его, не получил сегодня ни одной эсэмэс от Наташи. Впрочем, никто их мне не обещал, но все равно обидно. Под глазами темные дуги, да и вообще лицо выглядит, как забытый под кроватью носок, и мне бы плюнуть на все и лечь спать перед программой, забив на планерку, но вместо этого я достаю из тумбочки крем «Eye Expert» от Dr. Sebagh и начинаю обильно смазывать им пространство вокруг глаз. Несколько упаковок этого крема были подарены мне девушкой из салона красоты, которая когда-то по неосторожности вместо маникюра сделала мне минет. С тех пор про себя я называл этот крем «Доктор Ебак», но, узнав однажды его стоимость, проникся к нему уважением и с испугу спрятал в холодильник, где он благополучно пролежал, исчерпав срок годности. Обнаружив эту досадную оплошность, я принялся его яростно использовать, и это вроде бы стало давать результаты. Не уверен, что я стал выглядеть моложе, но очевидно круче. Факт того, что каждое утро ты наносишь на свою рожу стоимость неплохого мобильника, делает тебя уверенней. Харизматичней, что ли?

Надеваю тертые джинсы Gap в чернильных разводах, черную рубашку Dior, белые кеды Fred Perry и пытаюсь расставить в правильной последовательности следующие мысли: не выгляжу ли я уж слишком сутенером, не закатать ли мне рукава рубашки, правильные ли ролики Кейва нашел Женя, и не добавить ли сверху черный пиджак от смокинга. Но в момент, когда я уже практически сделал непростой, в общем-то, выбор в пользу закатанных рукавов, начинает звонить мобильный. Номер определился сухо, конкретно и тухло: Маша.

– Да! – отвечаю я, прижав телефон плечом к уху.

– Ты где?

– Дома, – закатываю левый рукав.

– И все? – Голос у Маши абсолютно потусторонний.

– Что значит все? Если конкретно, то в ванной, собираюсь на работу.

– И это все, что ты мне можешь сказать?!

– Тебе этого мало? – меняю руку, закатываю правый рукав.

– Ты помнишь, что ты мне вчера говорил?

– Я? – Судорожно пытаюсь вспомнить, но в голове тишина, словно ручку микшера вывернули до нуля. – Я? Тебе? Не помню. Я был в Питере.

– И что это меняет?

– Все... Питер меняет все... Может, ты перепутала? Может, ты не со мной разговаривала?

В трубке слышны всхлипыванья. Потом тишина.

– Маша?

– Фс... фс... уууыыф...

– Маша, ты мне можешь объяснить, в чем, черт возьми, дело?! Что я тебе такого сказал, чего сам не помню?

– Ты сказал, что у тебя другая женщина.

«Это правда».

– Ты сказал, что изменял мне.

«Сущая правда».

– Какие глупости! Я был пьян!

– Ты сказал, что собираешься жениться. И еще про глаза.

– На ком?! – раскатываю правый рукав. – Какие еще, на хер, глаза!

– У нее глаза, как у хамелеона, и что это очень круто, а я глупая сука, которую никто никогда не полюбит, потому что... – снова рыдания.

– Маша, Машенька, ну... постой, ты все неправильно поняла! – Раскатываю левый рукав.

– Почему? За что? Почему ты не можешь остаться мужчиной и просто сказать, что не любишь меня больше? Зачем тебе нужно обязательно уничтожить меня? – Бурные рыдания, далее неразборчиво.

– Машенька, я очень сильно напился... Наверное, ты позвонила не вовремя...

– Ты сам мне позвонил!

«Оба-на!» Сажусь на корзину с грязным бельем, закуриваю, смотрюсь в зеркало.

– Ты разрезал меня на кусочки!

– Я не пластический хирург! – Вид неважный, конечно.

– Ты изнасиловал меня!

– Бывало! – Надо сказать сегодня Роберту, чтобы грима побольше дал.

– Ты ненавидишь людей!

– Да чего уж там! – Где бы мне сегодня с Наташей поужинать?

– Ты! Ты!! Ты!!!

– Господи, да я с ума сошел от этой частоты! – «Кофемания»? Слишком читаемо. «Солянка»? Надо подумать.

– Тебе нравится издеваться над людьми, и знаешь, почему?

– Почему? – Пригласить ее домой после кофе?

– Это от твоих комплексов!

– Ух ты! – Интересно, она любит фотографию?

– Этот твой вечный комплекс неполноценности!

– Точно, это он и есть! – Может, предложить кино посмотреть? Судорожно вспоминаю, что у меня ультранового из видео, кроме порнухи.

– Однажды, Андрюша, ты найдешь меня повесившейся, или отравившейся или... впрочем... – снова дикие рыдания, – тебя это не тронет. Просто вспомни в тот день, что я любила тебя...

– Ты дома?

– А что? – Вопрос явно неожиданный.

– Я приеду через двадцать минут.

К тому моменту, как я, чуть не попав под троллейбус, поругавшись с дамой в «Рено» и успев зарулить в хозяйственный магазин, поднимаюсь на Машин этаж, рубашка на спине окончательно намокает от пота. «Каким правильным было решение надеть черную!» – успеваю я подумать, прежде чем дверь ее квартиры открывается. Маша опять в офисном – то ли пришла с работы, то ли еще не ушла, то ли она всегда на работе.

– Я просила тебя! – истерично начинает она, приблизив растопыренные ладони к своему лицу.

– Не сейчас! – отодвигаю ее, иду в комнату, поднимаю голову к потолку. – Эта? Нет, слишком изящна.

– Какого черта?! – Маша семенит за мной, пока я последовательно обхожу спальню, комнату и коридор, приговаривая себе под нос: «Вряд ли!».

– Может быть! – Наконец я останавливаюсь на кухне, достаю из заднего кармана скрученную веревку, скорее мини-канат, и оценивающе смотрю на потолочный светильник. – Да, этот точно выдержит!

– Что ты делаешь?! – кричит Маша.

– Собираюсь аккуратно снять люстру, потом привязать к потолочному крюку веревку, смастерить петлю. – Я хватаю рукой стул. – Можно, я на него встану? Не сломается? Впрочем, какая разница!

– Прекрати это! – Она довольна сильно отталкивает меня двумя руками, так, что я отлетаю к стенке. – Скотина! Убирайся отсюда! Вали!

– Я сначала люстру сниму, окей? – ледяным тоном замечаю я.

– Я не хочу тебя больше видеть, исчезни из моей жизни, тварь!

– Я в ней даже статистом не играл, зайка! – Достаю сигареты, закуриваю.

– Пошел вон из моей квартиры! – Маша начинает осыпать меня ударами.

– Она не твоя, ты ее снимаешь. – Сигарета выпадает из моих рук.

– Ты так и умрешь ничтожеством!

– Надеюсь, не скоро.

– Я позвоню брату, он тебе ноги сломает! – Она продолжает меня колошматить, а я уворачиваюсь и отступаю в прихожую.

– Почему именно ноги?

– Он тебе морду набьет!

– У меня съемки, может, по морде не надо?

– Я ненавижу тебя!

– Пожалуй, уже лучше! – Я бросаю веревку ей под ноги, открываю входную дверь.

– Когда-нибудь ты поймешь, что такое потеря!

– Потеря – это, конечно, ты, правда?

– Когда-нибудь поймешь! – задыхается она.

– А ты, я надеюсь, когда-нибудь поймешь, что конец истории – это конец истории. Что спекулировать на самоубийстве низко, а искать любви там, где ее никогда не было, – глупо.

– Ты подонок! – шипит она.

– Я когда-то говорил обратное? Зато ты – богиня! Но слишком навязчивая.

Выхожу из квартиры, закрываю за собой дверь. Лифта не жду, спускаюсь по лестнице.

– Завтра о том, кто ты на самом деле, узнает вся Москва, уж я постараюсь! – звучит сверху.

– Не трать время, они уже в курсе: я ничтожество! – отвечаю, задрав голову.

– Не забудь купить своей провинциальной дешевке новое белье!

– А ты не забудь потушить сигарету, я ее на кухне уронил. Иначе сама без белья останешься!

– Не переживай, ничтожество!

– Ах, я же забыл: змеиная кожа не горит!

Дохожу до первого этажа, замедляю шаг, восстанавливаю дыхание и сажусь на бордюр. Закрываю глаза, утыкаю голову в ладони.

– Что с вами, молодой человек? – звучит слева.

– Что? – поднимаю голову, смотрю на благообразную женщину лет шестидесяти.

– Вам плохо? – уточняет она.

– Если бы...

Духота

Ближе, на сантиметр ближе

На миллиметр ближе,

На сколько можно,

На толщину кожи.

Замша. Ближе

Сижу на планерке. В комнате душно. Как обычно, все началось со скандала, который закатила мой шеф-редактор группе Хижняка за воровство наших гостей. Я ее так накрутил, что сам испугался. «Против корпоративных правил!», «Такое впечатление, что мы работаем на разных каналах!», «Это называется командой?!» Высокопрофессиональная истерика. Прилюдно выпороли их редактора. Хижняку напомнили, что он работает на канал, а не на себя. Хоть какой-то резонанс. Хижняк изобразил «виноватое недоумение» и брякнул что-то вроде: «Может, нам с Миркиным гостей на год вперед поделить?». Миркин развел руками, Миркин изобразил негодование. «Может, их в одно шоу соединить?» – предложил кто-то. «И за одну зарплату», – согласился Лобов. Скучно. Никакого накала. Все ждут сегодняшнего шоу Хижняка и завтрашнего моего.

Я слежу за еле живой мухой, которая пытается спланировать с висящего на стене экрана, как подбитый талибами американский вертолет. Летит зигзагом вниз, потом поднимается и садится на стену. Очень душно.

Марфина, директор планирования вещания, двадцатую минуту вещает про рейтинги и изменение предпочтений аудитории, сопровождая это демонстрацией графиков и таблиц. В какой-то момент она даже употребляет модное словечко «модернизация». А собравшиеся до невозможности увлечены ее докладом. Кто-то играет на мобильном телефоне, кто-то тупо втыкает в стену. Слева от меня сидит хмырь из ее отдела, постоянно кивающий в конце каждого предложения, независимо от смысла сказанного. Изредка он теребит галстук и вздыхает, обдавая меня смесью мятной жвачки, средней тяжести перегара и еще какой-то зловонной кислоты. Населению нашей страны перед тем, как проводить модернизацию, следует провести полную lacalutизацию, – думаю я, – этот запах изо рта напоминает о кислых временах. Хочется потерять сознание. Когда она доходит до социальных сетей и интересов блогосферы, пишу на своем листке сидящему рядом Антону:

«Мы вчера интервью с Кейвом проебали».

«Пездец! Галактико Опасносте! Онотоле?»

«Youtube решает!)))»

«Тупо спиздили ролик?»

«Надрали из зпс его интрв ВВС 3 года наз».

«Чо? Напиши словами мы не в чате».

Марфина переходит к рекламодателям. В беседу вступает Ваня, рассказывает про финансовые показатели, намекает про то, что, по его мнению, «сетка должна быть более гибкой, впереди предновогодний сезон». Кажется, я слышу все это в сотый раз. Пишу Антону:

«Взяли его ответы в интервью ВВС, а я поверх русским голосом вопросы начитал—))))»

«Ты хуй».

Изображаю, что смахиваю пыль с погон и вешаю медаль себе на грудь.

«Чей креатив?»

«Женя».

«+1»

«А еще вчера я жрал ЛСД»

«+100!»

«Случайно. С Дашкой)))!!»

«+500. Йо-йо?!!»

«Типа да»

Тем временем Семисветова докладывает о ходе съемок социальных роликов. После того как она второй раз косится в мою сторону, понимаю, что мне нужно себя проявить. Рассказываю, какой интерес вся эта движуха вызывает у школьников, как нам хорошо вместе работать и всякое такое. Лобов удивленно смотрит изпод очков.

– Да, – киваю я, – это первый проект, в котором у нас получилась настоящая команда... ну, почти, – и веду головой в сторону Хижняка.

Даша благодарно улыбается глазами. Наверное, она думает, что сегодня я приглашу ее в ресторан. Потом мы поедем ко мне или к ней, и будут «апельсины, слезы, любовь и цветы». И я трогательно улыбаюсь в ответ, зная, что ни черта подобного у нее сегодня не будет. Антон жмет мне руку под столом. Пишет:

«И как?»

«Не помню»

«nice stuff»

«feels like home»

«флэшбеки?»

«Хорошо бы. Сушняк. Куда пойти с Нат.?»

«А Даша не алле?»

«пока не понял. Хочу с Н.»

«Бюджетно?»

«Ну, так»

«Кофемания»

«tired»

«Золотой?++пафос»

«$$$$!!»

«Вог-кафе)))))!!!»

«буээээээ»

«Мудило, мы уже пол-листа исписали»

«Круто. Тогда чмоки, я отключаюсь. Пойду в “Кофеманию”»

Сворачиваю бумажку пополам, принимаюсь рисовать на обратной стороне замок. Стены с зубцами, остроконечные башни. Выходит как-то криво, косо и слишком похоже на Кремль. Рисую рядом с замком рыцаря в латах. Хижняк рассказывает, какие гости (все дружно смеются) и какая тема будут в его сегодняшней программе. Заштриховываю рыцарю щит в диагональную клетку.

– Мы решили не брать затасканных интернетом тем типа люстры Чижевского, – спокойным голосом вещает Хижняк.

Пририсовываю рыцарю кривой член, аккуратно сворачиваю листок, стараясь не выдавать волнения. Набиваю под столом эсэмэс Наташе.

«В восемь в “Кофемании”, тебе удобно?»

Быстрого ответа не приходит.

После того как все, кому было чем стрелять, отстрелялись, слово берет управляющий каналом Анатолий Иванович Лобов.

– Я хотел бы сказать пару слов о шоу, которые идут на нашем канале. Мы подходим к окончанию сезона, поэтому в предновогодние месяцы, пиковые для активной аудитории, каждая программа должна нести особый заряд. – Он пытается гипнотизировать аудиторию, видимо, чтобы передать ей этот пресловутый заряд. – Борьба за аудиторию это прежде всего столкновение креатива. Но я бы не хотел, чтобы мы сосредоточились на развлекательной части в ущерб содержанию. Наша аудитория – это молодые, социально активные люди с четко выраженной, – он делает паузу, – общественной позицией. Они ждут диалога, а не комических куплетов...

На Лобове темный костюм, голубая рубашка, нарочито аккуратно повязанный галстук, на правой руке браслет из бисера, «доча сделала», – мудовая привычка, которую наши соотечественники переняли у западных бизнесменов. У тех вечно на запястьях ворох браслетов, сделанных руками их детей, или каучуковые шнурки из фаст-фудовских сетей, которые выдаются за благотворительные покупки (типа, сорок центов от цены вашего обеда передаются в фонд помощи детям Уганды, половину которых мы, правда, успели уничтожить, чтобы разместить на их землях пастбища для своих напичканных стероидами буренок). В общем, внешний вид Лобова свидетельствует о том, что он человек серьезный. Консервативный, профессиональный. Придерживается семейных ценностей, но вместе с тем считает себя продвинутым (часы Swatch на запястье). Он пришел в телевидение из финансового бизнеса. И теперь, как любой топ-менеджер, дорвавшийся до творческой работы, пребывает в постоянном восторге сам от себя. «Креативность» – одно из его любимых слов.

Что еще? Он вырывает из журналов и газет статьи, заголовки которых привлекли его внимание, и отдает секретарше, чтобы прочитать в конце недели. Остальное выбрасывает. Вырванные страницы через неделю выбрасывает секретарша. Он никогда «не успевает» к ним вернуться. Он постоянно вкрапляет в свою речь словечки типа «ну вы же понимаете, где это решалось», или «очевидно, что этот вопрос потребовал согласования в определенных кабинетах», намекая на свои обширные связи в администрации президента.

Он заканчивает эсэмэс-сообщения словами «всего доброго», свято верит в то, что новости люди по-прежнему узнают из телевизора, а не из твиттера, и находит Lady GaGa похожей на певицу Макsим. При этом он уверен в том, что мы делаем «нечто совершенно не похожее на другие музыкальные каналы». И еще цитата: «MTV давно умерло. Даже в штатах». Вот, собственно, такие у него горизонты.

Речи Лобова всегда звучат так, будто он не говорит их, а набивает двенадцатым кеглем текст в Word, шрифтом Times New Roman. Абзац к абзацу, пробелы, отступы, отточия. Его выступления никогда не бывают эмоциональны – только информативны. Он и не говорит в широком понимании этого слова – он вещает. Я слышу слова «мораль», «ответственность», «наполнение». Этот набор бессодержательных штампов исторгается на наши головы раз в две недели, но фраза «некоторые, кажется, забыли, что», подсказывает, что на этот раз разговор будет предметным. Повисает пауза, и, кажется, весь собравшийся здесь готовый разорвать тебя клубок друзей – перестал дышать. Я пытаюсь найти в комнате муху, но ее нигде нет. Видимо, даже муху утомили эти посиделки, и она умерла.

– Например, последнее шоу Андрея Миркина, – Лобов поворачивает голову в мою сторону. – Обсуждали серьезную тему транспортного налога, а в итоге свели все к балагану. Андрей, я тебя несколько раз за последние месяцы просил быть серьезнее. Ты ведь не диджей, ты отражаешь позицию определенной социальной группы.

«Ты, кажется, перепутал. У тех, чью позицию я отражаю, вообще нет такого слова в лексиконе».

– Я пытался показать, что депутаты, пришедшие в студию, вообще мало понимают в законах, которые принимают.

– Можно подумать, ты понимаешь. Мне не хватает твоего взвешенного мнения. Твоей аналитики. И прекрати уже эти свои шуточки и подколки гостей, мы не юмористическую программу снимаем.

– Да, Анатолий Иванович, но наши зрители не хотят серьезного разговора на скучные темы.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Я с ними иногда разговариваю.

– А у меня анализ аудитории. – Лобов потрясает в воздухе бумагами. – Я лучше знаю, чего они хотят.

«Что же ты тогда сам не в кадре, родной?».

– И чего же они хотят?

– Они хотят... содержательности, остроты. А этого у тебя не хватает, Миркин.

– Я пытаюсь донести серьезные вещи через сатиру. – Сам чувствую, что звучит неубедительно.

– Серьезные вещи надо доносить внутренней драматургией. Тем, что внутри тебя. Понимаешь?

«Внутри меня полураспад кислоты, родной».

Я согласно киваю:

– Понимаю.

– Понимаете? – Он обводит глазами собравшихся.

– Еще бы, – говорит за всех Антон.

– Это азы, – ухмыляется Хижняк.

– Надоела уже эта твоя понурая циничность. Такое впечатление, что ты устаешь с первой минуты эфира. Андрей, мне нужна острота, понимаешь?

Приходит эсэмэс от Наташи: «В восемь – отлично».

– Да! – Я почти кричу.

– Вот. – Лобов кивает. – Можешь же, когда до тебя достучишься, правда?

– Могу, Анатолий Иванович, – согласно киваю я.

– Ладно, все свободны. Андрей, Антон и Иван, останьтесь, пожалуйста.

– Ну что, коллеги? – говорит он, когда за участниками планерки закрывается дверь. – Сегодня среда, а в следующий вторник, меньше чем через неделю, я хотел бы увидеть пилотную серию. У вас материал смонтирован, я надеюсь?

– Практически. – Антон нагло смотрит ему в глаза. – Осталось одну сцену переснять, мне не совсем понравилась первая встреча главных героев.

– Мы все еще в бюджете? – Лобов переводит взгляд на Ваню. – Как со спонсорами?

– Один утрясает финальный вариант договора со своими юристами, второй – в финальной стадии переговоров.

– Значит, можно не переживать? – Лобов постукивает карандашом по столу.

– Переживать-то, в общем, не за что, – киваю я. – Мы в смете, со спонсорами все выглядит оптимистично, осталась только одна сцена, да, Антон?

– Да, конечно. – Он делает сосредоточенное лицо и зачем-то достает свой молескин. – Доснимем в пятницу, с утра.

– Тогда во вторник ждем первого просмотра нашего шедевра?

– Думаю, да,– говорит Антон.

Ваня молча кивает, а я поднимаю два пальца вверх и произношу:

– Безусловно, посмотрим.

– А со спонсорами вообще засада? – спрашивает Антон у Вани, когда мы выходим.

– Я бы на месте режиссера, у которого за неделю до сдачи материала нет главной героини, не заморачивался такими вопросами.

– Но от этого зависит съемка следующих серий!

– Если они будут.

– Как продюсер, – вступаю я, – хочу призвать всех сохранять спокойствие. Антон, какие, к черту, спонсоры! Что с главной героиней? Ей опять муж запретил сниматься?

– Этот мудак каждый день устраивает нам геморрой, – извиняющимся тоном говорит Антон. – Я так с ними устал...

– Смени героиню! – предлагает Ваня.

– Она делает мне кадр.

– А ты делаешь нам проблему, старичок.

– Я?! – Антон взвизгивает. – Да если бы не моя идея, нам бы этот проект вообще никто не дал реализовать.

– Так мы его и не реализовали. Я в шоке, честно говоря. – Ваня оглядывается. – Чего лыбишься, Миркин, тебя это, типа, не касается? Думаешь, останешься «над потоком»? Во вторник нас порвут.

– Я спродюсирую наш всеобщий пиздец, как реалити-шоу.

– Все, – Ваня смотрит на часы, – завтра в двенадцать на площадке.

– У меня завтра шоу, – напоминаю я.

– Ты нам завтра нужен, как собаке пятая нога.

– Если, конечно, не хочешь сыграть главную героиню, – добавляет Антон.

– Что-то я смотрю на ваш настрой и начинаю нервничать, парни. Не хотите ли вы сказать, что у нас реально нет шансов?

– Я этого не говорил, – Антон качает головой.

– Реально? – Ваня усмехается. – Ладно, расходимся.

Перед тем как покинуть телецентр, захожу в туалет. Стоя в кабинке, прокручиваю слова, сказанные Лобовым в адрес моей программы, прислушиваюсь к ощущению стремительно надвигающегося скандала со съемками сериала и страху, что Наташа не приедет. Пытаюсь успокоиться мастурбацией, но она не спасает. Приходится выкурить сигарету, еще раз втянуть ноздрями пропитанный хлором воздух, закрыть глаза и сосчитать до десяти. Проблемы сериала приходится временно разместить на депозите совести. Наезды Лобова отложить в боковой карман головы, чтобы вспомнить их завтра, перед записью. Вспомнить и разозлиться. А сейчас нужно просто валить отсюда. Здешняя духота делает меня истеричным, склонным к суициду подростком.

В какой-то момент я обнаруживаю себя у входа в цветочный магазин. Там, внутри – розы, тюльпаны, георгины и какие-то желтые, красные и оранжевые цветы, похожие на огромные ромашки, название которых мне неизвестно. В высоких пластиковых ведрах, корзинах и букетах. За цветами полки с плюшевыми медведями, дельфинами, зайцами и прочим зоопарком. Под потолком болтаются красные надувные шары, а за прилавком пожилая армянка неспешно складывает букет из белых роз с маленькими бутонами, перемежая их растением, усыпанным маленькими белыми шариками. И на все это отстранено пялится чувак в белой мотоциклетной куртке Moncler, рваных джинсах и нацепленных на нос Ray-Ban Aviator в оправе черного цвета.

А за его спиной движется плотный поток машин, снуют люди с приросшими к ушам мобильными телефонами, возможно, пробегает собака, раздаются отчаянные сигналы державненьких машин категории ААА, и на огромном световом панно над зданием одна за другой сменяются картинки, рекламирующие кино и газировку. И становится непонятно, где он, этот вкус нового поколения: в синей банке или в монструозных молочных железах Семенович.

Все это так неуклюже наложено друг на друга, что, глядя в витрину цветочного, я не могу определиться, что меня больше завораживает: тихий бастион из цветов, хаос за спиной или собственное отражение в затемненном стекле?

Проезжает желтое такси, намекая, что пора поторопиться, проходящий мимо парень лет девятнадцати роняет на асфальт банку какой-то слабоакогольной дряни, которая чуть не заливает мои кеды, и где то рядом Лагутенко поет: «А нам оставаться ночевать в нем одним», и из цветочного выходят две девчонки с большим букетом тюльпанов. И все говорит о том, что сцена закончена и мне действительно пора ехать, но тут я ловлю себя на мысли, что не могу вспомнить, когда в последний раз был в цветочном магазине. Я делаю шаг вперед и дергаю ручку двери на себя.

– Вам помочь? – Голос армянки сливается со звоном колокольчика, когда дверь впускает меня в магазин.

– Что? – Я снимаю очки.

– Вы хотите купить цветы? – Ее морщинистые руки продолжают укладывать букет.

– Пожалуй, да, – пожимаю я плечами.

– Букет или просто? Есть хорошая роза, свежие тюльпаны. – Она говорит мягким грудным голосом, практически без акцента.

– Не знаю. – Я растерянно смотрю по сторонам. – А что сейчас... дарят?

– Смотря кому. У вас что? День рождения, свадьба... или...

– ...или... девушке, – запинаюсь я.

– Какие ей больше нравятся?

– Я не знаю.

«Ну и мудак, же ты Миркин. Что за идиотская идея с цветами?»

– У вас первое свидание? – Армянка улыбается. – Да?

– Типа того. – Я чувствую, как краснеют мои уши.

«Тоже мне, студент-первокурсник. Духи еще ей купи. Или шо-ко-лад-ку».

– Мне на первое свидание муж подарил во-о-от такой букет белых роз. – Руками она показывает размер букета. – На них еще капли были, малюсенькие-малюсенькие.

Я почему-то натурально представляю себе армянина в кепке-аэродроме с букетом, полностью скрывающим фигуру дарителя. Идея с цветами начинает медленно умирать. Здравый смысл подсказывает, что сейчас нужно сказать что-то незначимое и быстро свалить, но эти «малюсенькие капли» цепляются крючком и выталкивают уничтожающую меня мысль: «Кому ты в последний раз дарил цветы, чувак?» И совершенно непонятно, когда я буду выглядеть конченым кретином: если убегу из магазина или если примчусь к ней с веником. И как себя позиционировать в обоих случаях, особенно если ты совершенно не разбираешься в цветах?! Тем более если на лежащих перед армянкой розах – те самые капли?

– Продайте мне... пожалуйста... то, что вы сейчас собираете. – Кажется, это сказал не я.

– Я не могу, молодой человек, мне заказали этот букет.

– Давайте... давайте, будто это я вам его заказал! – Я достаю кошелек.

– Но меня люди ждут! – Она делает сочувственное лицо.– Может, мы с вами что-то другое выберем?

– Но меня ждет она. – Выходит сипло, но убедительно.

– Э-э-э! – Армянка поднимает вверх указательный палец левой руки.

– Э-э-э. – Инстинктивно вытягиваю вперед кулак, смотрю на него, не понимая, какую комбинацию из пальцев хочу изобразить, но пальцы сами собой складываются в «козу». – Йо!

Армянка, улыбаясь, заворачивает цветы в сетку цвета молодой травы, я отсчитываю деньги и разворачиваюсь к выходу.

– Она хорошая, – утвердительно-напутственно говорит мне цветочница.

– Пока не решил, – отвечаю я уже на улице.

На Тверском бульваре ловлю такси, и мы весьма оптимистично двигаемся, а на часах еще 19:45, пятнадцать минут в запасе, и я развлекаю себя тем, что отрываю с роз колючки, пару раз больно цепляя кожу.

– Вот пидары, – цедит водила, не вынимая сигареты изо рта.

– Кто конкретно? – лениво интересуюсь я с заднего сиденья.

– Да телевизионщики. – Он выпускает вверх струю сизого дыма, которая отскакивает от крыши и немедленно наполняет и так уже нестерпимую духоту салона смрадом пролетарского табака.

– Почему это они пидары? – Я с ходу впрягаюсь за коллег. – Нет, конечно, среди них много гомиков, но не все же...

– Наверное. – Мы окончательно встаем, и водила включает радио, по которому Лепс надрывно сообщает, что осталась «только рюмка водки на столе». – Была бы моя воля, я бы всю эту пиздабратию закрыл бы нах!

– А они сильно мешают? – Я тону в его множественных обывательских «бы» и колю палец, на этот раз до крови. – А вместо телевидения народ бы начал понуро дрочить вечерами, понижая рождаемость, да?

– Гы, – осклабился водитель, – по ходу, ща мы тут из-за них подрочим. Вон сколько оборудования наставили у стены. Из-за этого один ряд только едет.

– Вот пидары! – Я кладу букет рядом, открываю окно и высовываюсь.

– А я тебе и говорю...

– Гребаные пробки! – стучу я кулаком по обшивке двери.

– Э, тут тебе не холодильник! – Я хочу огрызнуться в ответ, но мой айфон показывает «19:55», а сердце начинает отчаянно стучать при мысли о том, что придется позвонить Наташе и сказать, что я опаздываю.

– Может, в переулок нырнем? – не особенно убедительно предлагает водила, и я жестом соглашаюсь, одновременно набирая ее номер.

– Я тебя не вижу, – после четвертого гудка отвечает она. – Ты где?

– Я тут в пробке, в трех минутах, – сдавленным голосом говорю я.

– В трех минутах от чего?

– От тебя.

– Как весело! – бросает она и замолкает, видимо, не решив, как еще больнее меня можно задеть. – Хорошо, я сяду у окна, справа от входа.

– Как я тебя узнаю? – не к месту пытаюсь пошутить.

– На столе будет лежать оплаченный счет за кофе. Если найду ручку, так и напишу: «Я ушла», – отбривает Наташа и отключается.

Тем временем мы болтаемся по переулкам, водила матерится и постоянно прибавляет громкость, а радио как назло играет пошлейшие полублатные треки. В пять минут девятого мы вырываемся на Кузнецкий мост, который стоит еще хуже, чем бульвары.

«Тут кошмар полный, рвусь изо всех сил ((((», – отправляю я эсэмэс.

«Может, тогда перенесем?» – отвечает она.

На часах десять минут девятого, мы стоим практически напротив «Узбекистана», и кто-то поет «Рассмеши меня», а мне от беспомощности впору расплакаться, и я снова выглядываю в окно, но перспектив никаких. Полный ноль.

– Все из-за этих телевизионщиков мудацких, – напоминает о себе водила. – Всегда все из-за них.

Я бросаю ему на сиденье деньги, хватаю букет и начинаю забег к пересечению Кузнецкого и бульвара, посылая проклятия бомбилам, клеркам, спешащим домой, ментам, которые не регулируют движение, светофорам, тонированным джипам, вяло плетущимся впереди пенсионерам, и бегу, бегу, пытаясь не закашляться и не уронить букет.

Через пять минут в боку начинает дико колоть, дыхания не хватает, вся спина становится мокрая, и я чудом успеваю убрать букет в сторону, когда сталкиваюсь на переходе с каким-то типом в светло-сером костюме. Когда я вваливаюсь в «Кофеманию», часы показывают двадцать минут девятого, и у меня не сразу получается протиснуться через стайку полузнакомых студенток ВГИКа, а за столиками вокруг нет ни одной хотя бы похожей на нее. Но прежде чем начинает играть старенький трек «Happiness is free» от Miguel Migs, я успеваю заметить Наташу, сидящую за самым последним столиком у окна, и спрятать букет за спину.

– Привет! – говорю я, подплыв к ее столику. – Прости.

– У тебя весь лоб в каких-то разводах. Живем, не снимая грима? – улыбается она.

– Просто бежал, – пожимаю плечами я. – Пот, наверное.

– Ты умеешь бегать? – Она шутливо вскидывает брови.

– Вот, – вместо ответа я протягиваю цветы.

– М-м-м-м... – Она вопросительно поднимает на меня глаза.

– Я думал, тебе будет... приятно. – Я отодвигаю стул и медленно сажусь, ища, чем продолжить эту глупость. – И... и все такое.

– Спасибо. – Она подносит букет лицу, нюхает. – Спасибо.

– Вина или шампанского?

– Или кофе? – Она внимательно рассматривает меня из-за букета.

– Говорят, кофе на ночь вредно. – Я откидываю упавшие на лоб волосы, и на секунду мне почему-то кажется, что у меня перхоть, отчего по спине бегут мурашки.

– Смотря чем собираешься заниматься.

Она кладет букет на стол, рядом с собой. И я пытаюсь позвать официантку, чтобы попросить вазу, но вместо нее подходит какой-то козел в надвинутом на глаза капюшоне и начинает со мной здороваться, а я жму ему руку, не понимая, кто это, а другой рукой делаю отчаянные знаки официантке. Наконец козел отваливает, а мне удается буквально поймать за хвост одну из официанток и попросить вазу, а заодно и меню.

Пока мой букет водружают в вазу, я пытаюсь сосредоточиться на выборе блюд, а Наташа не глядя заказывает гаспачо с крабом и бокал совиньона, и я открываю рот, чтобы это прокомментировать, но в этот момент звонит ее мобильный, она извиняется одними уголками губ, и мне ничего не остается, как заказать два шота Bacardi с корицей и долькой апельсина и «Цезарь» с курицей, чтобы было в чем ковыряться.

А потом к нашему столу подваливают двое режиссеров, которые вот-вот станут известными, а то и культовыми, и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не заговорить с ними первым, тогда как Наташа просто здоровается с ними глазами. Несколько девиц, чьих имен я не помню, посылают мне воздушные поцелуи, на которые я вынужден не отвечать. К режиссерам прилипают еще какие-то парни, и вокруг нашего стола завязывается светское жужжалово, в котором каждый почему-то пытается вовлечь меня в дискуссию о фильме «Россия 88», которого я не видел и, скорее всего, не увижу, но так как он, по слухам, запрещен к показу, я делаю многозначительные глаза и пару раз говорю что-то типа «респект» и «исключительный монтаж», тогда как Наташа просто отворачивается к окну, за которым проезжает грузовик с надписью «Сантехника» во весь борт. И в кафе нестерпимо душно, а на заднем плане играют Little Boots, Wild Beasts, Muse, и Arctic Monkeys, а меня все это уже порядком раздражает, потому что мое свидание никак по-настоящему не начнется. Наконец, когда режиссеры уходят и нам приносят заказ, Наташа убирает телефон в сумочку и произносит:

– Да, ты популярен. Целыми днями тут сидишь?

– Что-то подсказывает мне, что ты тоже не проводишь ночи за проверкой тетрадей, – самодовольно отвечаю я.

– Это правда, – кивает она. – Кстати, а почему именно белые розы?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Наверное потому, что обычно я никому не дарю цветов. Намеренно.

– По сценарию я должна пасть без чувств?

– Откуда у тебя этот сценарий? Я его даже редактору еще не показывал. – Я закрываюсь руками.

– Тебя раздражает, когда что-то идет не плану, правда, Андрюша? – «Андрюша» она произносит так, будто в нем двадцать «ю».

– Равно как и тебя. – Я прихлебываю виски. – Именно поэтому мы сегодня вместе, да?

– Мы сегодня не «вместе», мы ужинаем. – Она очаровательно улыбается.

– Я хочу тебя поцеловать, – делаю попытку приблизиться к ней губами.

– Ты смутишь своих поклонниц за соседним столиком, – уклоняется она.

– Бог с тобой, я даже их имен не помню.

– В этом-то и проблема. – Она делает большой глоток вина, а я ощущаю нарастающее беспокойство. – В этом-то и проблема.

– Это не поклонницы, им просто нравится мое шоу.

– Знаешь, – достает она сигарету, – я вчера его впервые посмотрела.

– И как? – Я вытаскиваю сигарету из пачки, готовясь принять тонну критики вперемежку с двумя стаканами комплиментов. Собственно, именно из-за них этот вопрос и задавался.

– Никак. Посредственно. – Мы одновременно даем друг другу прикурить. – Зачем ты вообще это делаешь?

– Каждый из нас находится в плену обстоятельств, – бросаю я, стараясь не показать, насколько она меня разозлила.

– Ты кормящая мать? – Она глубоко затягивается.

– А ты собираешься стать «Учителем года»?

– Нет, – она мотает головой, – просто мне кажется, то, чем я занимаюсь, небесполезно.

– Знаешь, мне тоже так кажется. – Я заказываю себе виски. – Еще вина?

– Но это, в общем, бесполезно, – кивает она.

– Я зарабатываю на жизнь. – Я выпускаю вверх кольцо дыма. – И многим это нравится.

– Единственное, что я вынесла после просмотра твоей передачи, – ты очень хочешь быть похожим на Рассела Бренда и Ларри Кинга одновременно. – Она широко улыбается и допивает вино. – Ну и еще пара подъебок органов власти была ничего. Честно.

– И что в этом плохого? – злюсь я.

– Я разве сказала, что это плохо? Я сказала «никак». – Она открывает меню. – Если цель программы показать, что ты в курсе актуальных трендов западного телевидения и тебе прощают «пограничные» шутки на эзоповом языке, у тебя это блестяще получилось. Не злись.

– Не стыдно подражать. Стыдно бояться подражать. – Я медленно разрезаю кусок курицы. – Я это называю «все было вполне либеральненько».

– Мой отец называет это «краткосрочной лицензией на публичную шутку».

– Лучше уж так, чем как все. – Я отправляю в рот кусок курицы. – Такими темпами мы изменим формат вещания. Всем будет только интересней.

– Такими темпами ты рискуешь прослыть гей-иконой, у которой в туалете вместо «Dazed & Confused» лежит журнал «Власть».

– Эти девушки так не думают, – указываю я вилкой на соседний столик.

– Тебе важно их мнение?

– Так же, как и тебе, иначе бы ты не носила сумку Martin Margiela.

– Тогда чем мы отличаемся от них? – Она презрительно кривит губы.

– Тем, что они не знают, что это Martin Margiela, но уверены: то, что на нас, – очень круто.

– Ты стремишься произвести впечатление на каждую табуретку, это от комплексов? – Она открывает меню. – Я хочу десерт.

– Это от безграничной любви к окружающим. – Я обращаю на себя внимание официантки. – Я тоже. И еще выпить, ты же не за рулем?

Она отрицательно мотает головой.

– Кстати, а кто у тебя папа?

– Какие-то интересы в нефтяной торговле. Это чтото меняет? – Она поднимает на меня глаза.

– Это кое-что объясняет. Мы слегка левые, презираем тех, кто носит меха, и при этом покупаем сумки из кожзаменителя за полторы тысячи евро. Это же не от погони за модой, а просто потому, что нам не все равно, правда?

– По крайней мере это хоть какие-то убеждения. Лучше иметь их, чем звездную болезнь, дорогой.

– Похожие телеги гонял один мой знакомый «энбэпэшник». – Я потягиваюсь. – Тогда он называл это идеологией, а теперь работает, кажется, в движении «Наши».

– Хм, интересно, – комкает она салфетку, – зачем стремиться выглядеть глупее и пошлее, чем ты есть на самом деле?

– Может, затем, что у меня трескаются губы при слове «идеология»? Или затем, что мне кажется честнее смеяться перед камерой, нежели шутить на чужой кухне? Или... дай-ка подумаю... – Я тру мочку левого уха. – Может, я тоже когда-то думал, что самая справедливая война – это война со своим отцом. Для всех прочих войн нужны основания – тут хватает разницы в возрасте. Как-то сложно все. Придумай ответ сама!

– Что-то в тебе есть, Миркин, – пронзительно смотрит на меня она, – что-то такое...

– ...от чего ты выпила полбутылки вина, зайка! – смеюсь я. – Впрочем, когда любишь – не считаешь.

– Я же тебя просила! – Она больно щиплет меня за руку, я ойкаю, и нам приносят десерт и еще вина. А разговоры за соседними столиками, к которым я пытался по привычке прислушиваться, разом стихают.

Мы съели один десерт на двоих, потом переключились на виски, и дым от наших сигарет поменял цвет с сизого на розоватый. А потом разговор плавно перешел на обсуждение твиттера New Musical Express, вскользь коснулся фильма «Париж, я люблю тебя», вскользь – самого Парижа, свернул к ехидным подколкам вокруг «Винзавода» и арт-тусовки, обнаружил нескольких общих знакомых, которым, впрочем, были даны не самые лестные характеристики. И я наконец ухитрился взять ее руку и стиснуть, в то время как она назвала меня «подмечающим странные детали», а я ответил что-то вроде «при этом освещении ты выглядишь сногсшибательно». И когда мы дошли до обсуждения чтений, которые устраивает «Русский пионер», позлословили насчет Михалкова и сошлись на том, что магазин «Республика» самый крутой из «культурненьких» мест в городе, она вдруг спросила:

– Зачем ты все это делаешь? Я же не одна из них. У тебя не пройдет по обычной схеме, потом не обрадуешься.

– У меня на радость давняя аллергия, – отвечаю я.

– Ты думаешь, мне достаточно такого ответа?

– Если честно, я думаю о том, как бы нам утром проснуться вместе. – Я опять беру ее за руку.

– Если честно, шансы призрачные, – улыбается она.

– Именно поэтому ты сегодня не за рулем, правда?

– У меня некстати машина на сервисе.

– Какая ты все-таки интересная пассажирка! – говорю я.

– Именно. Только поезд еще не пришел. – Она аккуратно тушит окурок в пепельнице.

– Чух-чух-чух! – Я беру пачку сигарет и веду ею по столу, изображая паровоз. – Сядешь?

И наши глаза уже так близко, что в них видны собственные отражения, а мне кажется, что под столом она сняла туфли, и я инстинктивно выдвигаю левую ногу вперед, касаясь ее ноги. Чувствую мелкую дрожь по всему телу, и мне кажется, что на ее руке, от запястья и выше, наметились легкие мурашки, хотя все это может быть зрительным обманом, потому что выпито уже прилично, а в колонках Coldplay слишком пронзительно играет «Lost». И я говорю:

– Я хочу стать твоей верхней губой.

– Для этого как минимум надо попросить счет.

Через пятнадцать минут мы едем в машине, и я пытаюсь целовать ее в шею и гладить ее ноги, а она слегка отстраняется и говорит шепотом, что «не любит эти киношные тисканья на заднем сиденье», а я убеждаю ее, что в городе слишком много маньяков, и мне кажется, они охотятся именно за ней. Наконец, мы подъезжаем к ее дому, где-то в районе «Кропоткинской», выходим из машины и останавливаемся перед подъездом. Наташа достает сигарету, в то время как я стою у открытой задней дверцы такси, а водила напряженно ждет расчета или продолжения пути.

– Знаешь, мой папа говорит, что в мои годы я не научилась отказывать мужчинам так, чтобы их не обижать.

– А мой папа говорит, что в мои годы он заработал свой первый миллион, а я ухитрился пока еще даже героина не попробовать, и что с того?

– Эта шутка заслуживает того, чтобы пригласить тебя как минимум на чашку кофе! – заразительно смеется она, а я протягиваю таксисту пятьсот рублей и хлопаю дверцей.

Мы поднимаемся на лифте на третий этаж. Она передает мне букет и возится с ключами, а я борюсь с желанием обнять ее сзади, проявиться в такой деликатный момент. За дверью раздается лай, и я задаю дурацкий вопрос (хотя какой еще вопрос может задать человек, покрасневший в цветочном магазине):

– У тебя собака?

– Нет, кошка. – Дверь открывается. Мы оказываемся в прихожей, и нас встречает рыжий сеттер, недобро косящийся на меня, пока хозяйка треплет его по голове. – Обувь лучше не снимать, Тони может сожрать.

– Отличный повод остаться, не пойду же я домой босиком?

– Вряд ли. Тогда он сожрет тебя. Проходи.

Я сворачиваю за угол и оказываюсь на кухне средних размеров. Наташа, скинув туфли, заходит следом, включает свет и захлопывает за собой дверь. Раздается недовольное ворчание пса.

– Здесь курят? – спрашиваю я, хотя курить не хочу.

– В основном траву, – кивает она.

– Звучит обнадеживающе. – Я осматриваюсь и вижу на широкой столешнице початую бутылку белого вина San Giusto, закупоренного пробкой. Беру бутылку, выдергиваю зубами пробку и делаю глоток из горла.

– У меня есть бокал. – Она кладет мне руку на пояс.

– У тебя есть бокал? – ставлю бутылку обратно. – А у меня нет слов.

Я обнимаю ее за талию, разворачиваю спиной к столешнице и начинаю целовать. В губы, шею. Она подсаживается на столешницу.

– Убери бутылку у меня из-за спины, – шепчет Наташа, когда мои руки скользят по ее бедрам.

Я впиваюсь в нее, и она слегка покусывает мою нижнюю губу, одновременно засовывая руку мне под футболку. В голове раздается взрыв белого света. Прежде чем картинка перед моими глазами окончательно размывается, я пытаюсь понять, во что упирается моя левая рука. Этим предметом оказывается большой фотоальбом Антона Корбайна.

– От тебя пахнет каким-то гормоном, – шепчет она.

– Это химия тел, – шепчу в ответ, чуть не прикусив язык, когда с него уже готово сорваться слово «зайка»...

«Титры пошли!»

Filmstar, propping up the bar, driving in a car, it looks so easy Suede. Filmstar

– Что значит «блядство»?! – орет Антон. – Это кино, чувак! Она станет звездой, а твои друзья руки себе сотрут, мастурбируя на нее.

– Блядство это, а не кино, – говорит парень в наброшенном поверх темно-синего костюма пальто. – Я ее забираю, и точка!

– Леша! – кричит из-за двери девушка по имени Алена, исполняющая главную роль. – Мне надо с тобой поговорить! Ты не можешь решать за меня! Слышишь?! Открой немедленно дверь!

– Переодевайся! – рявкает Леша.

– Леша, послушай, Леша! – пытаюсь спасти ситуацию. – Помнишь, ты в прошлый раз тоже приехал весь взвинченный той сценой... Мы же смягчили... исправили сценарий... Я тебе гарантирую, что...

– С твоей репутацией никаких гарантий вообще быть не может! – тычет он в меня пальцем.

– А какая это у меня репутация? – напрягаюсь я.

– Такая... Видел тебя в журналах. – Он опускает глаза. – Шоу это еще твое...

– Что?

– Дрончик, погоди! – Антон отодвигает меня. – Леш, ты не понимаешь, что нам сдавать пилот в понедельник? Ты нас режешь серпом по яйцам!

– А мне-то что? – Леша раскачивается на носках.

– Леш, давай поговорим по бизнесу, а? – На лбу у Антона выступают капли пота. – Ты представляешь, сколько денег уже угрохано? Ты нас подставишь. Подумай сам, что нам делать? Сегодня уже четверг...

– А я вам сразу сказал, я не хочу, чтобы она в этом играла! Она актриса, а не проститутка!

– Лех, это уже было на прошлой неделе, дважды, и один раз на этой! – Антон пытается взять его за руку. – Давай ты сейчас поедешь домой, мы все снимем, и я тебе покажу готовый материал. Твоя принцесса там будет чистой Грейс Келли!

– Хорош меня разводить! Я сказал тебе, она серьезная актриса, никаких постельных сцен!

– Выход в лифчике из душа – это не постельная сцена! – защищается Антон. – Мы не можем в XXI веке не показывать тела!

– Свое покажи!

– Леша, открой! – барабанит с той стороны серьезная актриса. – Я от тебя ухожу! Слышишь?! Я никуда не поеду!

– Так, бля...

Леша рывком открывает дверь, хватает Алену за руку и волочит за тобой. Та ревет, косметика размазана по лицу, а еще она упирается и колотит его свободной ручонкой, но Леша прет, как ледокол.

– Отпусти меня!– верещит Алена.

– Опусти ее! – ору я. – Ты совсем обурел?

– Мудак, ты лишаешь ее карьеры! – орет Антон.

А потом орут все вокруг. Подключается актер, играющий главного героя, Коля Сироткин (школа-студия МХАТ), оператор, сценарист, осветители. И все тонет в гомоне, в котором спокойствие сохраняет лишь Ваня. Он закуривает, скрещивает руки на груди и тихо, но внятно, говорит:

– Мудаки вы все...

С тех пор как Ваня выбил у канала финансирование сериала, мы снимаем получасовой пилот уже полтора месяца. Рабочее название «Москва, я не люблю тебя». Антон в роли режиссера, я – в роли продюсера (знать бы еще, что это такое), Ваня в роли куратора проекта. Наше славное трио времен «Московского Первого» снова в креативном полете. Незатейливый сценарий: история любви московской девочки-первокурсницы и гастарбайтера. Павильонные съемки. На весь пилот – шесть действующих лиц. Казалось бы, ничего проще. Даже деньги есть. Но все выходило как-то сложно. Мешали враги. Их было у сериала трое: режиссер, оператор Слава и... диван.

Кино в исполнении Антона состояло из проблем. Актеры были деревянными и в ответ на его вопли: «Дай мне эмоцию!» – вздрагивали и хлопали глазами (эмоция была нужна Антону во всем, даже когда актер выходил из кадра в душ). Сценарий постоянно требовал доработок, потому что работать с «этим убогим копипейстом» Антон решительно не мог. Свет выставляли «безрукие и безвкусные подонки», костюмы были «совковым говном», и все в таком духе. Отношения Антона и всех остальных наиболее мягко можно было назвать «нетерпимыми». Терпел он на площадке трех человек – Ваню (редко появлялся и отвечал за бабки), меня («ты как красивая мебель – создашь настроение») и оператора (он же ебаный гений!).

Оператор Слава, пока Антон заходился в очередной истерике, начинавшейся словами «для меня как режиссера важен прежде всего продукт», успевал выпить четверть бутылки виски, а на финальной фразе «я вам тут не собираюсь очередную “Доярку из Хацапетовки” снимать», как правило, был уже в дым. И так почти каждый съемочный день.

Но главной проблемой все-таки был диван. Кожаное чудовище с продавленными подушками и потертыми углами. Его притащил сюда Антон с какого-то рынка, объясняя свое приобретение (за счет бюджета съемок, естественно) «достаточной винтажностью объекта». Диван видел нескольких исполнительниц главной роли, нескольких исполнительниц роли ее подруг, начинающих актрис, а также актрис заканчивающих. Видел он безвестных провинциалок, старых знакомых, знакомых старых знакомых и просто хороших девчонок, которым обещались роли «девушки в изумрудном платье, вылезающей из кабриолета», или «инструктора по фитнесу», или «двоюродной сестры главной героини», или даже «девушки, промоутирующей энергетический напиток в ночном клубе». Диван оброс мифологией, получил в узких кругах статус культового и стал чем-то вроде тотемного объекта. Дошло даже до того, что мой сценарист Вова Анальный карлик, как-то спросил меня, нет ли у нас в сериале «других» актеров... он мог бы помочь с отбором...

В общем, ввиду всех вышеуказанных составляющих, съемки постоянно задерживались, переносились, сдвигались или отменялись. Мы неделями находились в «творческом ступоре», «поиске новой идеи», «попытках переосмыслить сюжет», «попытках пересмотреть кастинг», а на самом деле в бесконечном блядстве, пьянстве и творческих, типа, диспутах, сопровождаемых демонстрацией шедевров мирового кино. Через месяц после начала съемок от фразы «надо завтра на кастинг» у меня начинало свербить в паху.

И вот сегодня, когда оператор первый раз полутрезв, сценарий исправлен в «последний китайский раз» и наконец «соответствует», всем безруким световикам приделали руки, а все актеры удовлетворяют истеричным амбициям режиссера, у нас увозят главную героиню. Ее молодой человек – даже не муж. Мудила с Нижнего Тагила, который заебывает нас уже вторую неделю своими: «Алена так играть не будет», «в паре с этим актером я ей сниматься не дам», «эти пошлые фразы выкиньте». Человек, ради которого мы всю прошлую неделю заставляли сценариста перелопачивать диалоги. Человек, которого я лично предлагал гнать в шею еще неделю назад, вместе с его тупой коровой. Человек, который считает, что если у него встает на этот кусок фанеры, весь остальной мир тоже непременно его захочет.

Но, по мнению Антона, она была «достаточно чувственной», «возбуждала», «делала кадр», «доставляла» наконец. И доставила. В понедельник пилот должен быть сдан. Завтра последний съемочный день, и теперь уже ясно, что проект провален...

– Да и хуй с ней! – ругается Антон. – Тоже мне, Софи, блядь, Лорен. Баба с возу – кобыле легче. Да и баран этот ее заебал! Правда, Андрюш?

– Я тебе говорил, Алену брать не надо. Будет геморрой. Он случился...

– Ну найди мне тогда ту, что без геморроя! – Он размахивает руками. – Иди, найди, чтобы и за пять копеек, и чтоб ничего себе на вид, и чтобы играть умела!

– А чё ты орешь? – возмущаюсь я. – Мы тут за шесть недель весь диван продавили, с твоим, между прочим, участием. А теперь я виноват, что у нас нет главной героини?

– Вы только критиковать можете. – Антон ходит кругами. – Трахать актрис на кастинге, бухать на съемках...

– Антон, а что мне-то теперь делать? – жалобно стонет Коля Сироткин.

– Ничего!

– Съемочный день кончается, у меня же агент... он сказал... играть...

– Ну, вот возьми любую бабу из техперсонала и сыграй с ней сцену в кафе! – орет на него Антон. – Чего ты от меня хочешь?

– А зачем ты кричишь?

– А зачем ты доебываешься? Завтра будет тебе новая героиня, жди!

– Ну, я тогда пошел?

– Иди, Коля, иди. – Антон торопливо жмет ему руку. – Все, иди уже.

Осветители и персонал понуро разбирают приборы.

– Треногу, треногу осторожней! – говорит сидящий на полу оператор.

– Михалыч, декорации оставлять? – кричит грузчик.

– Антон, что с декорациями? – переспрашивает Михалыч.

– Да нахуй они никому не нужны, – вяло выговаривает Антон.

Рабочие перемещаются, убирают столики, стулья и барную стойку. Воздух наполняется пылевыми потоками.

– То есть как, – икает оператор. – Завтра же... последний съемочный день...

– В натуре, так оно и есть, – отзывается невидимый Михалыч. – Э! Хорош пока декорации разбирать!

– Зачем я повелся? – размышляет Ваня вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Полный пиздец...

– Вань, может мы завтра еще что-нибудь нарулим?– подсаживаюсь к нему.

– Ничего мы не нарулим. Этот дебил, парень Алены, обещал за нее денег на проект дать. Теперь и по бабкам дыра. А я уже Лобову цифры отдал на подпись.

– Ну, пилот-то по-любому канал башляет, – неуверенно говорю я.

– Пилот... а дальше? – Ваня тушит о пол сигарету. – Хотя какое теперь дальше...

– Надо выпить, надо срочно выпить! – тараторит продолжающий нарезать круги Антон.

– Да не мельтеши ты! – рявкает на него Ваня.

– Мы сильно попали? – тихо спрашиваю я.

– Будет скандал. – Ваня прикрывает рукой глаза. – Тебе, зайка, тоже достанется. Ты же продюсер.

– Я знаю, – опускаю голову. – Думаешь, совсем пиздец?

– Думаю, да.

– Есть еще один день.

– Не говори глупостей. – Ваня встает. – Нас банально угандошат.

Раздается треск, потом хруст ломающейся фанеры. Задник с нарисованной на нем стеной кафе с окнами и дверью падает прямо на сидящего под ним Славу. Мы с Ваней дружно вскакиваем, будто успеем помочь, но дырка в декорации, изображающая вход, совпадает с тем местом, где сидит Слава. Lucky.

– Треногу! Треногу, блядь, спасайте! – рычит Слава.

– Ну, хоть без трупов обошлось, – выдыхает Ваня.

– Чувак, я с тобой, – говорю я ему на всякий случай.

– Ага. Толку-то с этого?

Я молча смотрю на часы. До начала шоу осталось три часа. Из-под фанерных декораций торжественно, в рапиде, выкатывается бутылка Dewars...

– Ты мог бы меня так не лапать?! – деланно раздражаюсь я, когда мой гример Роберт, гей с длинными черными волосами, один в один Брайн Молко, поправляет мне прическу.

– Как это так?

– Так! Я все-таки не хожу в клуб «Матини» по пятницам!

– Ходишь, – раздается из-за шторы Володин голос.

– Ты вообще молчи, Анальный карлик! Где, кстати, мои подводки?

– В суфлере.

– А что ты сегодня такой нервный? – Роберт достает из косметички здоровенную кисточку, оценивающе ее разглядывает и начинает возюкать мне по лицу.

– Роберт, у меня на лице раздражение, может, грим сменить?

– У тебя недостаток секса, – мрачно резюмирует он.

– Тебе-то откуда знать?

Из-за шторы раздается характерный дебильный смешок.

– Гуля! – кричу я. – Принеси подводки! Дай мне чая, сигарету, что угодно! Сделай что-нибудь, тут одни педики, я не могу настроиться на эфир в таком окружении!

Через несколько секунд появляется Гуля с пачкой сигарет, пепельницей и кружкой чая.

– Как прикажете.

– Спасибо! – Я делаю глоток слишком горячего чая. – Знаешь, я передумал. Дай лучше кофе.

– Вы ведете себя, как провинциальная хабалка! – Она задергивает штору с другой стороны. В гримерке начинает играть Frankmusic «Complete me». – Роберт, вылей ему весь тюбик геля на голову.

– Сама такая! – говорю ей вслед назидательным тоном. – А я могу тебя уволить, например.

– Вряд ли найдется другая идиотка, способная выслушивать ваши истерики, Андрей Сергеевич.

– Это правда. – Я делаю печальные глаза, придирчиво оглядываю себя в зеркало, заключаю, что третий сорт – не брак, и порываюсь встать.

– Ну погоди, еще глаза, – Роберт достает тушь для ресниц. – Посмотри вниз.

– Еще годик, и я смогу играть главную женскую роль в «Унесенных ветром-3», – кривлюсь я.

– Лучше в «Горбатой Горе-2», – ржет Вова.

Хлопнула дверь. Гримерка наполнилась гомоном редакторов и членов съемочной группы. Неотвратимо запахло марихуаной.

– Готово! – Роберт снимает с меня клеенку, делает необязательный мазок пудрой по лбу, я поворачиваюсь перед зеркалом поочередно левым и правым боком и выхожу в люди.

– Это ток-шоу «Голоса из жопы» и его постоянный ведущий Андрей Миркин! – громко заявляю я присутствующим. – Здравствуйте, если вы еще не умерли!

– У нас в последнем сюжете изменения, теперь вместо гаишника просто мент, – сует мне в руки листок с поминутной разблюдовкой Тоня.

– Тоже мне, разница! – Я беру листок и сворачиваю пополам.

– Уход на рекламу на десятой, а потом на шестнадцатой минуте, – инструктирует меня редактор Таня. – Перед концом программы новое «спасибо», у нас поменялся спонсор.

– Хуй с ним, где список видеоклипов?

– Андрей, это важно!

– Нет, дорогуша, важно не это! Гуля, дай мне список клипов!

– Послушай, я тебе, конечно, в «ухо» скажу, но название компании...

– Гуля, я умру сейчас, где видео? – теперь нарезаю круги по комнате. – Какого черта здесь так много народа?!

– Держите! – Гуля дает мне лист с видео.

– И из чего тут прикажешь выбирать? – Я пробегаю лист глазами. – Надоевшие Arctic Monkeys? И... Mika, мать его? Это в честь анального карлика? Я хочу Placebo!

– Это в честь Роберта? Было две недели назад «Without you I’m nothing».

– Дай мне «Follow the cops»!

– Боюсь, они не успеют перегнать. До эфира пятнадцать минут.

– Успеют! Дай мне гребаных копов! И, кто-нибудь, можно уже выключить наконец этот говенный Frankmusic?

Вова неспешно подходит к магнитофону и меняет компакт-диск. Начинается занудная рулада The XX.

– Нет, ну точно, вы меня решили убить перед эфиром! – Я вытираю несуществующий пот со лба.

– Ты сейчас мне грим испортишь, – бубнит Роберт.

– А вы все мне сейчас эфир испортите, – воздеваю я руки.

– Гостей уже загримировали, – доверительным шепотом сообщает Гуля.

– Отлично, пусть хоронят, – бросаю я. – У кого-нибудь есть сигарета?

Гуля протягивает мне пачку «Парламента» с одной выехавшей сигаретой. Я наклоняю голову и достаю ее зубами.

– Имеет смысл поговорить с гостями до эфира. – Она чиркает зажигалкой.

– Тебе? Может быть. Там будет незначительный чиновник из префектуры, он может помочь с регистрацией, если что.

– Вам?

– Мне? – Я собираюсь ответить что-то еще более гадкое, но тут дверь широко распахивается, и в комнату влетает Леша, главный режиссер канала. Тертые джинсы, футболка с зизгагообразным рисунком, никогда не снимаемая бейсболка, вечно усталые глаза и порывистые движения.

– Ты готов, насекомое? – интересуется Леша.

– Я здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления, – на всякий случай говорю я.

– Ты когда начинаешь говорить, смотри в камеру, а не в фонарь над ней. Он не снимает. Снимает камера.

– Я в курсе.

– Ты в курсе. А на прошлой неделе кто-то лупил глаза, как стрекоза.

– Ты про Хижняка?

– Не беси меня! – Он расстегивает на мне пиджак и оттягивает рубашку. – Вроде бы штробить не будет...

– Это они специально так свет поставили, чтобы...

– Чтобы что?

– Испортить шоу, поиздеваться надо мной, не знаю. – Я хлопаю себя по бедрам. – Придумай ответ сам, а?

– Не смотри больше на фонарь, а? – Он поправляет бейсболку, придирчиво осматривает меня, как осматривают манекен, прежде чем поставить его в витрину, заходит сзади, поправляет волосы. – Вроде ничего... Роберт, когда гарнитуру повесят, поправь ему волосы, а то он у меня топорщился в прошлый раз.

– Хорошо, – отзывается Роберт словно из ниоткуда.

– У тебя нет успокоительного? Ксанакса? Чего-то я волнуюсь. – Я пристально на него смотрю.

– Скушай конфетку! – Он разворачивается на пятках и убегает, чуть не столкнувшись в дверях с девушкой, которую я раньше не видел.

– Татьяна, мы первую подводку исправили! – кричит та редактору.

– Десять минут до эфира, – сообщает голос из динамиков.

– Какие исправления?! – верещу я. – Я еще текста не видел!

– В суфлере уже исправлено, не волнуйся, – хлопает меня по плечу Таня.

Я машу на нее рукой, беру со стола зефир в шоколаде, откусываю и кладу обратно. Подходит девушка с наушниками, я покорно скидываю пиджак, она крепит к поясу джинсов приемник, все вокруг начинают лихорадочно обмениваться бумажками, тараторить, перебивая друг друга, динамик сообщает о пятиминутной готовности, и я чувствую, как нарастает пульс. Кто-то сует мне в руку список видеоклипов и карандаш, которым я ставлю галки, кто-то еще протягивает передатчик, который будет торчать у меня в ухе и связывать с аппаратной. Потом все дружно покидают гримерку, а Coldplay завывают «In my place, in my place», а я прикрываю глаза, чтобы снять напряжение. Когда наконец в комнате не остается никого, кроме Гули и Вовы, я закуриваю, подхожу к Вове и, не зная, что мне собственно нужно, зачем-то обреченно спрашиваю:

– Где мои подводки?

– На, подведись! – Он протягивает мне зажженный косяк.

Делаю две глубокие затяжки. Треснувший было мир собирается в единое целое.

– Ведущий слышит меня? – звучит в ухе.

– Слышу.

– Ведущий, на площадку! – командует та-что-живету-меня-в-ухе.

Быстро преодолеваю коридор между гримеркой и студией, вспрыгиваю на невысокий подиум, мажу взглядом по трем снимающим меня камерам. По гостевым креслам, в одном из которых ерзает чувак из префектуры, в другом – лидер рэп-банды «Олово», взорвавшей на прошлой неделе ютьюб песней «Москвы не будет».

– Семь, шесть, пять...

«Неужели Наташа сегодня не придет? – секунды до эфира буквально залипают. – Какого черта Лобов стравил меня с Хижняком прямо на собрании? Хочет слить?»

– Четыре, три, две...

«Первое предложение подводки. Какое первое предложение подводки? – Сердце начинает бешено колотиться, стучать в висках, запястьях, глазных яблоках. – Они успели перегнать мне видео? Достаточно ли яркий суфлер или как в прошлый раз?»

– ЭФИР!

– Добрый вечер, страна! Здесь Андрей Миркин и программа «Городские новости». – Пульс успокаивается, замедляется, стихает, я четко вижу суфлер. – На этой неделе нас поразила новость о необычных испытаниях, которые третий день продолжаются в районе Нового Арбата. Специалисты из ОАО «Московский комитет по науке и технологии» разгоняют тучи над Москвой с помощью уникального прибора – люстры Чижевского. Давайте посмотрим сюжет.

– Ты особенно не разгоняйся на мэрию, сам понимаешь... – говорит «ухо», пока идет видео. – Нам пресс-секретарь этого черта из префектуры грозил судами, если будет, как он выразился, провокация. Кивни, если понял.

«Остроты нет», – вспоминаю я гадкий прищур Лобова и верчу головой.

Видео заканчивается. Представляю гостей. Смотрю то на того, то на другого, решаю все-таки начать с чиновника.

– Скажите, Вадим Борисович, как долго разрабатывалось это устройство?

– Двенадцать лет, – кряхтит он.

– Долго. А кому пришла мысль применять его для разгона облаков?

– На заседании комитета Юрий Михайлович...

– Да оно у вас не работает! – встревает рэпер. – Хоть одно облако-то вы разогнали?

– Что значит не работает! – возмущается чинуша. – Метеорологи зафиксировали, что в период с одиннадцати утра до тринадцати дня дождя над Арбатом не было. Хотя во всем городе был ливень. Научный факт!

– Зато в этот момент шли дожди над Владимиром, – улыбаюсь я. – Денис, как ты думаешь, связано ли это с экспериментом мэрии Москвы?

– Бабочка, порхающая над мэрией Москвы, может взмахом крыльев вызвать ураган в Лондоне, – ржет он, – давно известно!

– Ну, знаешь, наши бабочки на самом деле питаются атомным нектаром, а иногда могут и ракетой плюнуть, я бы не стал на твоем месте над этим смеяться!

– Вот вы балаганите, а между прочим, известно ли вам, во сколько обходится бюджету города уборка снега на улицах? – Борисыч оседлал «державного коня» и нахмурил брови. – В триста миллионов рублей! А снега меньше не становится!

– Правильно, зато откатов больше становится, – набычился Денис. – Вы эти деньги лучше не по карманам суйте, а тратьте на организацию уборки. Ну чисто сказочники!

– А сколько вы собираетесь потратить на разгон облаков «потоками ионов»? – интересуюсь я у Борисыча.

– Сто восемьдесят миллионов.

– А если доплатить по четыре тысячи таджикам, убирающим улицы, лучше не будет? Понадобится всего сорок пять тысяч таджиков. Они хорошо работают.

– Ну, я бы не ставил так вопрос, – выдерживает он паузу.

– Почему?

– Разработка ионной люстры довольно затратный проект, и вот теперь взять и, так сказать, отказаться... – Он зачем-то понижает голос.

– Спасибо! Сразу после рекламы – прямое включение с Нового Арбата, где продолжается борьба сил добра с силами природы.

– Вы все-таки посерьезней будьте, молодые люди, – увещевает нас чиновник, неспешно попивая чай. – Вроде передача о проблемах города, а мы говорим черт знает о чем...

Проблема-то большая.

– Пять секунд до конца рекламы. Андрей, чиновник поплыл слегка, надо его через репера додавить.

– Это «Городские новости» с Андреем Миркиным, – говорю я в кадре. – Прямо сейчас то, что говорят на улицах. Александр, вы слышите меня?

– Да, Андрей, слышу вас. – На мониторе появляется корреспондент канала, прячущийся от дождя за поднятым воротником.

– Как проходит эксперимент?

– Все организовано очень серьезно. – Он показывает рукой на стоящую вдалеке «Газель» с какими-то не то корзинами из супермаркета, не то рогами, возвышающимися над ней. – Вот там работает «люстра Чижевского».

– И как? Дождь не идет? Тучи разогнаны?

– Был довольно сильный, но сейчас ослаб.

– Ну что вы хотите, поток ионов не в одну секунду действует! – Чиновник с довольным видом поправляет пиджак. – Вы же видите, работает...

– Я пока ничего не вижу. Спасибо, Александр! Денис, что ты думаешь по поводу сюжета?

– Как обычно, надувалово. Бабки списали, и все дела!

– Я бы попросил поаккуратней! – взвивается чиновник. – На вас за это можно и в суд подать!

– А в какой орган можно подать на вас, Вадим Борисович? – Я делаю к нему полшага. – В Страсбургский суд? В Гаагу? Ваша система не работает, потому что она не может работать, это против законов физики!

– Что значит не работает? Вам же сказали: был ливень, а теперь просто дождь!

– А зимой вместо снега будет просто град?

– Они зимой всех московских таджиков посадят в ступы и дадут им в руки метлы. – Денис тычет в Борисыча пальцем. – И снег разгонят, и народный фольклор возродят!

– Прекратите идиотничать, над этим изобретением работали серьезные ученые!

– Те же, что Третье кольцо в Москве проектировали? – встреваю я. – Ответьте мне после видео!

Пока идет «Young Folks» от Peter, Bjorn and John, чиновник что-то отчаянно доказывает рэперу, на что тот лишь ухмыляется.

– Аккуратнее, Андрей, он может взбеситься и уйти! – напоминает о себе «ухо». – Спроси его лучше про западный опыт.

«Остроты нет». Я киваю.

– Три секунды!

– «Городские новости» снова с вами, и вот что я подумал, Вадим Борисович. Кто-то из ваших коллег сравнил «люстру Чижевского» с солнцем. Значит ли это, что в дальнейшем ее можно будет использовать в сельском хозяйстве, чтобы растить зимой в Подмосковье апельсины?

– Я бы не стал, так сказать, делать далеко идущих выводов, но исключать ничего нельзя. При хорошем результате.

– Мы будем растить под ее потоками гидропонику! – ржет Денис.

– Что? – хмурится чиновник.

– Денис имел в виду теплицы с овощами, фруктами и некоторыми другими... хм... растениями.

– Одно очевидно: скоро эта технология будет внедрена и в других городах России.

– Вы полагаете, что есть в каких-то городах бедные муниципальные чиновники?

– То есть как? – Он пожимает плечами.

– Ах. Извините, Вадим Борисович, я забыл, что бедных муниципальных чиновников не бывает! Сразу после рекламы мы еще раз услышим улицы.

– Прикольно подколол, – шуршит Таня у меня в ухе. – Ну и остановись на этом, выше градус не поднимай.

– Три секунды!

– Здесь Андрей Миркин, человек, который разговаривает с улицами. Александр, как там дождь?

– Идет, – виновато смотрит на меня с монитора корреспондент.

– Может, там, под люстрой, просто оператор неопытный?

– Да, там довольно молодые ребята.

– Им туда нужно Вадима Борисовича отправить! – щелкает пальцами Денис.

– Вас туда надо отправить, чтобы штаны не просиживали! – парирует Борисыч.

– Александр, эксперимент удался? Очень быстро: да или нет?

– Не... не очень...

– Как тебе кажется, Денис, кого на самом деле этими ржавыми, криво сваренными рожками хотят забодать городские власти?

– Андрей! – кричит «ухо».

– Нелегальных иммигрантов? Американских шпионов? Студентов-прогульщиков?

– Миркин, прекрати, это уже на грани! – Я достаю «ухо» и кладу в карман пиджака. «Остроты нет? Ща будет!»

– Ментов! – сухо отвечает Денис.

– Что вы себе позволяете?! – вскакивает Борисыч. – Вы... вы... полуграмотный музыкант, не имеете права говорить такие вещи о серьезном научном эксперименте!

– А вопрос вам задать я имею право, Вадим Борисович? Какие еще часы появятся на руках у тех, кто подписывал сметы на подобные эксперименты? Кстати, какие у вас часы?

– Вы меня оскорбляете!

– Такие дешевые?

– Я бы песню об этом написал, – замечает Денис. – Как тучи боятся мэра.

– Как бы ты ее назвал? – задаю я вопрос, в то время как Борисыч выпрыгивает из штанов, изрыгая проклятия.

– «Тучи над городом ссали», ой, извините, я хотел сказать: боялись.

– Вадим Борисович, а какой следующий эксперимент будет у московской мэрии? Закат солнца вручную? Вечное лето в отдельно взятом федеральном округе?

– Следующий эксперимент будет таким, какой нужен москвичам! – Он садится и оправляет пиджак. – Вы можете болтать сколько угодно. Пока вы болтаете, мы работаем!

– Андрей, – жалобно пищит «ухо», когда я возвращаю его на место. – Ты меня слышишь?

Я киваю.

– У нас еще одно включение, а потом видео!

Я снова киваю.

– И последнее на сегодня включение. Александр, что говорят метеорологи, с которыми вы общались?

– Андрей, мне удалось поговорить с метеорологом, посетившим эксперимент, и он сказал, что говорить о результате, конечно, рано, но успех пока не очевиден.

– Вы же простите метеоролога, Вадим Борисович? Он просто не разобрался.

– Я не знаю, о ком речь.

– А ты, Денис?

– Peace, – говорит он, поднимая два пальца.

– Четыре минуты, у нас еще «мент», – подсказывает «ухо».

– А вы, Александр?

– Андрей, честно говоря, не знаю. Но вот мне удалось поговорить о том, как влияет погода на преступления с представителем МВД. Давайте, пожалуйста, послушаем, что сказал полковник милиции...

– А давайте, пожалуйста, не послушаем, что сказал полковник милиции! – Я машу рукой прямо перед собой. – Давайте лучше послушаем Placebo.

– Ты охуел?! – тоненько визжит Таня.

После трехсекундной паузы в эфир идет видео. Я снова вынимаю «ухо» и сажусь на ступеньку. Теперь Денис что-то вещает чиновнику за молодежную музыку. Чиновник выглядит потерянным. Даже его галстук, кажется, раскис. С последними аккордами песни я вставляю «ухо», слышу трехсекундную отбивку и начинаю «прощалку».

– Это были Placebo с песней «Let’s follow the cops back home». Давай проводим сотрудников МВД домой, и грохнем их хазы, – примерно так можно перевести этот текст. Я хотел бы поблагодарить наших гостей. Спасибо, что нашли время стать нашими главными героями. Это был Андрей Миркин и «Городские новости». Спонсор программы (далее неразборчиво, синхронно говорю с «ухом»). В этом городе больше не будет туч. Увидимся через неделю. Есть другой мир. Должно быть, он есть. Любите друг друга!

– Титры пошли! – командует «ухо». Пять секунд. Снято.

– Ты мудак! – говорит мне на прощанье Таня.

– Это было охуительно! – говорит Леша. – Никакого смысла, чистый драйв!

– Мы люди принципиальные, что нам сказали, то мы и сделали, – говорю я вслух.

– А с кем вы разговариваете? – интересуется Вадим Борисович, пока мы идем к выходу из студии.

– Со Святым Петром. Ионный поток изменил мое сознание.

Сижу в гримерке в полном одиночестве. Лениво снимаю грим мокрой салфеткой, скорее с сожалением: опять придется носить свои вечные синяки под глазами. Раздается осторожный стук в дверь. Замираю. Еще раз, более настойчиво. Какого черта?! Сколько всем говорил – не трогайте меня после эфиров, умоляю!

– Андрей! – знакомый голос из-за двери.

Поднимаюсь, открываю дверь ключом, впускаю Пашку Светлова, нашего звукооператора.

– Андрюх, помоги мне, пожалуйста!

– Паш, я после эфира никакой, давай завтра?

– Я тебя умоляю!

– А что случилось?

– Тут, короче, – Паша чешет затылок, – телка одна знакомая, скажем так. Очень умная девушка, скажу я тебе. У нее свое рекламное агентство было, а после кризиса сдохло. В общем, она хочет к нам на канал в рекламную службу попасть, а...

– ...А ко всему, ты ее трахаешь, и уже наврал, что устроишь в Останкино с полпинка, она уже вторую неделю наседает, и даже заднего не включишь! – Я зеваю.

– Блин... ну, почти так. Точнее, вообще все... Будто ты рядом стоял.

– Я рядом с такими историями каждую неделю стою.

– Выручишь? Ну, соври ей что-нибудь. Скажи, попробуешь. Я дал понять, что ты тут рулишь. А не получится – значит, не судьба.

– Веди пациента! – Я отмахиваюсь от него, возвращаюсь к зеркалу, сажусь в кресло.

– Она прямо сейчас может зайти?

– Да, только ты выйди.

– Я тебе должен, – шепчет Паша.

– Вас тут таких должников – половина канала.

Закуриваю, смотрю на свое отражение сквозь растопыренные пальцы. Дверь щелкает, пропуская в комнату девушку. Чувствую, как вздрагивают мои веки. «Стрижка “под мальчика”, волосы цвета воронового крыла». Она с тех пор практически не изменилась. То есть у меня даже мысли нет, типа, «как же похожа, ну просто одно лицо». Это лицо действительно одно. Рита Решетникова. Перед глазами проносятся ночные клубы, поспешный секс в туалетах, узкая джинсовая юбка, «мне надо поменять машину», наше выступление на корпоративе, СПИД, драка с промо-медведем, крыши ночной Москвы, Ленинградский вокзал, огни злого поезда...

– И? – разворачиваюсь вместе с креслом.

– Привет! – она делает полшага мне навстречу. – Честное слово, я только перед дверью поняла, к кому меня Пашка ведет.

– Что же не повернула обратно?

– Неудобно как-то, – мямлит она.

– Неудобно – это когда соседские дети на тебя похожи! – Во мне моментально вскипает застарелая злоба. – А для вас, милых провинциальных пираний, такого слова не существует. Главное же цель, так? Можно взять бабки, чтобы кого-то подставить, можно потом к этому «кому-то» прийти на работу устраиваться, да? Вам же приходится свое счастье выгрызать!

– Приходится! – Она злобно стискивает зубы.

– Я думал, ты-то уж давно выгрызла себе состоятельного крота из близлежащего Подмосковья! – Тушу сигарету. – Ты ж вгрызешься так вгрызешься. У тебя клыки даже во влагалище, по-моему!

– У тебя следы остались?

– Нет, залечил. Вместе со СПИДом. Быки из «Трансбетона» помогли, которые за мной в ту ночь по всему городу гонялись. Остатки душевно-телесных шрамов разметало взрывом в поезде «Москва—Питер».

– Ладно! – Решетникова вздыхает и опускает глаза. – Ты тоже хорош был, со своими разводами.

– Я не был хорош! Я ни разу не хорош! Я – лучший, не хороший. Вы же предпочитаете посредственных, но надежных.

– Столько лет прошло... – Решетникова садится на край банкетки. – Этой истории больше нет, Андрей!

– Для вас нет, а для меня все вы до сих пор живее всех живых, красавеллы! – Я сплевываю в урну. Возникает долгая пауза. – То есть, у тебя даже не колыхнулось до сих пор? – Честное слово, я преклоняюсь перед этой девушкой. – Типа, что можно бы уже и уйти. Свалить отсюда. Вернуться домой, найти в словаре слово «стыд», а?

– Слушай, Дрончик, ну перестань! – Она поправляет челку. – Ты выговорился, я готова признать, что вела себя, как сука. Может, забудем?

– Позвони Ольге, может, ей еще кого нужно «поучить»? – Моя злоба достигает пиковой точки.

– Мне правда работа нужна, – четко выговаривает она.

И тут меня отпускает. Нет, в самом деле, kids, злость моментально испаряется. Что толку испепелять эту гиену взглядом и морализаторствовать? Бесперспективняк.

– То есть, ты к интервью готова? Взяла резюме, отзывы с прошлых мест работы? – включается мой вечный циничный азарт.

– В общем, да.

– И что мне остается делать? На правах старого друга? Скажи, зайка! В глубине души ты же знаешь, я хороший, я помогу, да?

– Знаю, Андрюша! – Она улыбается.

– Спасибо за веру в меня! – закрываю дверь на ключ, возвращаюсь к сидящей на банкетке Рите. – Только я теперь авансов не даю. Сначала интервью, потом помощь в трудоустройстве, зайка.

– В смысле?

– В прямом, – расстегиваю ширинку, подхожу к ней вплотную. – Времени стало меньше, и оно стало жестче.

– Ты сходишь со мной к своим рекламистам? Просто резюме передать ничего не даст, ты же знаешь. – Она безучастно смотрит в область моей ширинки.

– Это по результатам нашего собеседования.

– Ты все-таки редкий подонок, – снова улыбается она, – но прикольный!

– Это правда, – киваю я, пока она помогает мне разобраться с зиппером и начинает процесс.

Смотрю за ритмичными движениями ее головы, даю ненависти окончательно исчезнуть в глубине желудка, делаю глубокий выдох, останавливаю ее рукой.

– Что-то не так? – Рита поднимает на меня глаза.

– Знаешь, все-таки ты не для Останкино.

– Почему?

– У тебя явно выраженные проблемы с дикцией. Наверное, прикус изменился за то время, что мы не виделись. – Отхожу от нее, застегиваюсь, открываю дверь. – Увидимся.

– Что?! – Она неистово вращает глазами.

– До свиданья, Рита!

– Козлина ты, Миркин! – Она встает, одергивает платье. – Жаль, тебя быки тогда не уебали. Или поезд.

– Мне тоже жаль то время. Все-таки молодость. – Закрываю за ней дверь. – Общим знакомым преведы передавай.

Квартирник

Дома дел до черта. Разобрать вещи в спальне, выбросить груду ненужных приглашений, журналов и просроченных квартирных счетов, свалить наконец в одно место кучу гелей для душа, кондиционеров и шампуней, которые я вынес из европейских отелей за последние несколько месяцев. Еще хочется позвонить Наташе, но я решаю выдержать паузу до вечера – «чтобы не слишком на ней залипать». Так я это себе объясняю.

Звонит Таня, долго и муторно излагает концепцию «я соскучилась» и, в целом, есть все шансы, сославшись на дела, ее послать, но до вечернего выхода четыре часа, и я малодушно соглашаюсь быть в семь тридцать в «Наби».

Вещи, в самом деле, необходимо разобрать. Совершенно непонятно, каким образом я успеваю захламлять квартиру в перерывах между визитами уборщицы, практически не бывая дома. Иду в спальню, решаю начать борьбу с беспорядком с раскладывания чистых футболок, но их так много, что хочется немедленно послушать «Sweet child o’mine» Guns n’ Roses, или Blurовский «Our House», или... еще что-то.

В голове вакуум, в стакане томатный сок, на экране мой пост в твиттере:

«Мне уже не жарко в свете твоего неона, Москва».

Звонит Антон, спрашивает, собираюсь ли я на закрытую вечеринку Dewars. Перечисляет всех, кто там будет, описывает пентхаус в недостроенном доме, где все это проводится, варианты, кого можно там зацепить. Пытаюсь ему объяснить, что я все это знал уже неделю назад, но он, кажется, меня не слушает, плетет про «открытую веранду», «одну, возможно, знакомую» мне блондинку и ее подруг. И только когда я говорю ему, что уже «обрадовал Наташку двумя приглашениями туда», он на секунду замолкает, ровно для того, чтобы сказать:

– Так ты уже в курсе, что ли?

Я пытаюсь быть как можно более вежливым и отвечаю что-то вроде: «Да, старик. Но все равно спасибо, что сказал».

На самом деле, в ответ на мое приглашение, Наташка утром пожала плечами и сказала: «В пятый раз за последние две недели слышу про этот пресловутый “квартирник”. У меня и приглашение где-то валяется», – чем вызвала неожиданный респект. Роль парня-для-которого-открыты-двери-всех-закрытых-вечеринок-города не удалась. Но отказа тоже не прозвучало, что уже катит за бонус-трек...

Спальня угрожающе ощерилась раскрытой дверью. В углу гостиной свалена стопка «бумаг для разбора». Все это дает моментальное ощущение тотальной усталости. Ныряю обратно в компьютер. Бесцельно брожу по интернету, читаю live-journal, отвечаю на девичьи записки в «Одноклассниках», слушаю музыку «В контакте», разговариваю с кем-то в аське, проверяю новостную ленту на фейсбуке, зашел... да куда только я не заходил за эти... да, чувачок, за эти час и два-дцать минут!!!

Через час мне нужно быть в «Наби». Плетусь в ванную, включаю воду. Ложусь. Беру «GQ» непонятно за какой месяц. Реально, читаю его уже третью неделю, а он как новый. В смысле, хоть один бы материал запомнить. Меня трудно чем-то зацепить? Или это уже, как говорят врачи, рассеянное внимание?

Говорю себе, что я балбес. Неорганизованный, безответственный и асоциальный человек. В какой-то момент мысль заводит меня в угрожающий коридор под названием «может, девушку завести постоянную»? И где-то в глубине коридора уже маячит фигура Наташи или весьма похожей на нее. Но тут звонит телефон, и Таня сообщает, что уже в «Наби», «да, на полчаса раньше, просто время не рассчитала». Я предлагаю ей заказать себе что-нибудь, вздыхаю, и перед тем как встать под душ решаю все-таки добить статью про борьбу американского DAA с колумбийскими нарко-картелями. Ну если не дочитать, то хотя бы досмотреть фото особняков Эскобара, его частных самолетов, пляжей и яхт...

Я лежу на песке, а верхом на мне сидит девушка, скорее всего француженка арабского кроя. С песком в мокрых волосах, влажными губами и всей той апатичной хуйней, что продают нам в роликах «Баунти». Она лениво водит пальцем по моей груди и спрашивает:

– Не пойму, откуда ты приехал?

А за ее спиной, на море, шикарная белоснежная яхта... в окружении пяти потасканных, цвета пепла сигарет «Ява» ментовских катеров в обвесе из мигалок и мегафонов. И мое расслабленно-умиленное состояние сменяется напряжением скул.

– Из Англии? – говорит она.

Я отрицательно мотаю башкой, а у самого чуть не слезы в глазах (Не из Англии! Не из Англии!!!).

– У тебя такой милый, неуловимый акцент...

Я надеваю солнечные очки.

– Ну скажи. Скажи мне еще что-нибудь!

– Да ну тебя на хуй! – на чистом русском отвечаю я.

И яхта тут же разворачивается, ментокатера семафорят огнями, кричат мегафонами и включают сирены, которые почему-то не орут, а тренькают. Противно, как звонок старого телефона. От их движения на море поднимается волна, движется на берег. И вот я уже по горло в ней, а девчонка куда-то исчезла. Один катер отделяется от эскорта и двигает прямо на меня. Интересно, думаю я, как же он по песку-то за мной погонится (в том, что погонится, сомнений почему-то нет)? Я оглядываюсь и соображаю, что песка уже нет и кругом вода, а катер все звенит, звенит, звенит...

Открываю глаза, пытаюсь сообразить, кто я и где, и только плавающий в ванной «GQ» дает ощущение реальности. Противный звонок между тем не исчезает. Поворачиваю голову, подношу к уху телефон:

– Андрей!!! – верещит Таня. – Уже двадцать минут девятого! Я тебя жду сорок минут, ты не подходишь!!! Ты ведешь себя как свинья. Ты в пробке? С тобой все нормально? Але! Ты меня слышишь?

– Да, – отвечаю я. – слышу.

– Я тебе звоню уже третий раз! Какого черта?!

Ощущаю во рту резкую горечь. Морской песок попал, не иначе.

– Ты просил меня сделать заказ, я думала, ты близко. Ты не можешь не опаздывать? Ты мог хотя бы предупредить!

Горечь нарастает. Нащупываю в углу ванны тюбик «Лакалюта», выдавливаю немного пасты в рот, провожу языком по верхним зубам. Отвожу трубку на безопасное расстояние, будто оттуда может вылезти Таня и загрызть меня. Набираю в рот воды. Тщательно полощу. Выплевываю. Трубка продолжает надрываться. Полощу рот еще раз. Трубка затихает. Возвращаю телефон к уху, вслушиваюсь в потрескивания.

– Андрей!

– Да.

– Ты где сейчас находишься?

– Я... м-м-м...

– И тут я ей сообщаю, что, собственно, – оглядываюсь вокруг, и несмотря на то, что музыка громко орет, перехожу на шепот: – ...собственно, я в ванной.

– А она уже заказать успела? – Антон застывает, в одной руке пластиковая тарелка с суши, в другой – палочки, зажавшие кусок лосося. – Ну, вино там, шампанское. Закуски.

При слове «шампанское» три девицы, сидящие на диване рядом с Антоном, оживляются.

– А мы куда-то потом поедем? – спрашивает блондинка, картинно поглаживая сапог Viktor&Rolf. Настолько картинно, что дизайнерская идея растворяется в воздухе, обесценивается, превращаясь в ничто.

– Мы еще не решили, когда будет это «потом», – наигранно улыбается Антон и, понижая голос, сообщает: – Красивая сучка, но абсолютно конченая тварь. Она даже зубы с утра не почистит, если путь от постели до ванной не будет выстлан двадцатиевровыми банкнотами.

– Мальчики, мы скучаем! – обиженно надувает губы рыжая подруга в черном платье-чехле. – Правда, Тась?

Тася увлеченно копается в своей сумке и вопроса не слышит. Свет падает на нее как-то слишком правильно. Точеный профиль, высокие скулы. В целом неплохой вариант, но не для сегодняшнего вечера, думаю я.

– Так она успела заказать, или нет? – возвращается к теме Антон.

– Откуда я знаю? Я что, должен был официанту перезвонить?

– Ну ты красавчик! – Он отправляет в рот сашими. – «Впрочем, какая разница?» Миркин-стайл.

– А по-твоему, мне нельзя поваляться в ванной после шоу? Надо сразу бежать в ресторан?

– А по-моему, ты повел себя как свинья. Неужели не мог сказать, что у тебя голова болит, ты устал... – Он вертит палочками в воздухе. – Все что угодно?

– Я подумаю над ответом, пока иду к бару, – пожимаю плечами и поднимаюсь с дивана.

Лофт представляет собой бетонный квадрат нечеловеческих размеров, одна стена которого чуть скошена и имеет выход на большую террасу, уставленную газовыми горелками, декоративными факелами и небольшим количеством диванов. Стены драпированы коричневой тканью, что делает его похожим на кусок шоколада. В правом углу бар, сделанный из криво положенных кирпичей, за которым четыре бармена окучивают прибывающих гостей. В левом – пульт с диджеем и некое подобие танцпола. Остальное пространство между ними уставлено диванами, креслами и стеклянными столиками. Народу достаточно для того, чтобы понять, что вечеринка удалась, но не хватает для того, чтобы задохнуться.

«Baby there’s no other superstar you know that I’ll be papa-paparazzi», – поет Lady GaGa, и вокруг, в самом деле, так много фотоаппаратов и камер, что трудно дышать.

Я перемещаюсь в этом хаосе огней, обнимаюсь и целуюсь чуть ли не с каждой табуреткой.

«I’m your biggest fan I’ll follow you until you love me, papa-paparazzi...»

Вот радио-девушка, с которой прошлой осенью у меня было некое подобие романа, чуть поодаль – три журналистки, каждая из которых думает о соседке, что та со мной переспала, но это вымысел, я ни одну и за руку не держал, просто слишком долго целуюсь при встрече.

«Promise I’ll be kind, but I won’t stop until that boy is mine».

Меня легонько щиплет за задницу пиар-директор рекламного агентства, которую, кажется, зовут Инга, и в этом ее основное достоинство. Я оборачиваюсь и обнимаю ее за шею, а она практически вливает мне в рот бокал сладковатой шипучей гадости.

«Baby you’ll be famous chase you down until you love me, papa-paparazzi...»

Я с удовольствием позирую с близняшками, которые на креативном подсосе у какого-то безалкогольного гиганта. Потом я в фотовспышке, задрав подбородок, выпускаю струю дыма, я с бутылкой виски, я с чьей-то собачкой на руках. Я, я, я... я чувствую, что совсем потерялся.

Наконец протискиваюсь к барной стойке, заказываю три мохито девушкам и два виски нам, загружаю все это на поднос и дефилирую к диванам. По пути у меня пытаются взять интервью сосунки с какого-то интернет-портала, я на них шиплю и осторожно продвигаюсь вперед. У дивана меня ловит камера «МузТВ», и ведущая, обладательница всклокоченных фиолетовых волос, задает мне какой-то вопрос, а я отвечаю:

– Довольно интересный формат, думаю, за ним будущее.

Она не удовлетворяется этим и говорит что-то еще, а я, не раздумывая, пуляю:

– Знаете, по этому поводу у меня вообще нет никакого мнения!

– Понятно, но СЛОЖНО ЛИ БЫЛО ВАМ СЮДА ПОПАСТЬ? – Она подходит ближе и орет мне в ухо.

– А, вы об этом... Знаете, – я покачиваю в воздухе подносом, – я чувствую себя слишком усталым, чтобы отвечать. – Ставлю поднос на стол, плюхаюсь на диван. Камера исчезает.

Мимо проходит абсолютно лысый Миша Семиз, который рулит на этой вечеринке всеми темами. Я перегибаюсь через спинку дивана и кричу ему, поднимая вверх большой палец:

– Шикарно выглядишь, чувак!

– Что? – Он останавливается, поворачивает голову. – Привет. Чего говоришь?

– Я говорю, ты похож на Брюса Уиллиса, тотально. Полный отпад!

– Ты мне это на прошлой неделе уже говорил, – улыбается он и поднимает в воздух стакан.

– Да? – Я чешу затылок. – Ну, тогда на Брэда Питта.

– Почему это?

– Ну, так... – Я ловлю пальцами несуществующую пылинку в воздухе. – Кстати, есть супер-идея! Дашь денег на сериал? Продакт-плейсмент будет просто чумовой!

– В чем суть? – Он подходит ближе.

– Молодежный сериал, кастинг актеров нереальный, Антон снимает. – Я бью Антона кулаком по спине. – Повернись к нам, чувачок!

Антон злобно ощеривается, смотрит на меня, потом на Семиза, на всякий случай улыбается.

– Ну, Антоху ты знаешь, он же гений! – разворачиваю Антона обратно. – В общем, все очень модные, драма с элементами триллера, безумная любовь, немного геев, но все в тренде, будь спок, с хеппи-эндом. Я играю любовника главной героини. Слегка, в эпизоде. Не в этом суть. И все, представляешь, в каждой барной сцене (а там почти все сцены барные), все литрами жрут «Johnie Walker», круто, да?

– Ага. – Семиз делает глоток и показывает на барную стойку, уставленную бутылками Dewars. – Как бы...

– Ну, то есть... – я осознаю всю катастрофичность ошибки, вскакиваю, обнимаю его за плечи, – то есть все пьют Dewars, а в последней сцене... короче, бутылку «Джонни Уокера» засовывают в задницу главному отрицательному персонажу... полному пидару...

– Не канает. – Семиз качает головой.

– Засовывают и разбивают! А потом главный герой говорит таким голосом, знаешь, как у Джонни Деппа в «Суинни Тодде»: «самое подходящее место для этого пойла».

– Короче, Андрюх, ну тебя с твоим гомо-трешем. Я вам лучше пару ящиков на съемки пришлю, ладно? – Он протягивает мне руку. – Пойду я...

– Окей, заметано! – Я разочарованно хлопаю его по ладони. – Увидимся и все такое.

Сажусь обратно, стучу Антона указательным пальцем по затылку:

– Все зашибись со спонсорами, чувачок!

– В смысле?

– Только что договорился с Семизом на продактплейсмент. – Я закуриваю и разваливаюсь на диване. – Тысяч двести, не меньше.

– А он рулит этими темами? – Антон вырывает у меня сигарету, затягивается. – Какого черта ты нас не познакомил?

– Ты же с телочками общался. – Я отворачиваюсь.

– А как у тебя получилось-то, расскажи!

– Этому невозможно научить, старичок. Снимай кино, пиши сценарии, но серьезные разговоры... – беру у него сигарету, – ты же понимаешь... Короче, заряди клерков на канале, пусть готовят презентацию.

– Постой, а...

– Потом, – перебиваю я, увидев Наташу. – Пришла...

– Где, где? – Антон оборачивается.

– Брюнетка в платье Missoni. Спокойно, – хлопаю его по колену, – разыгрываем интеллектуальный базар, внимания не обращаем: она опоздала на час.

Краем глаза слежу за ней, отмечая мужчин, с которыми она здоровается больше десяти секунд. Как снайпер. Наконец она поравнялась с нашим диваном, протягиваю руку, ловлю ее за кисть:

– Привет!

– Привет, – улыбается она и собирается наклониться, а я привстаю с дивана, чтобы поцеловать ее в губы, но в последний момент она выпрямляется и посылает мне воздушный поцелуй.

– Стесняешься высшего общества? – с обидой говорю я, и тут же, не давая ей ответить: – Это мой лучший друг, Антон, познакомься.

– Антон. – Он встает, они расцеловываются в щеки.

– Погоди, я сейчас тоже встану, а то мы сегодня еще не целовались, – говорю с акцентом на еще.

Встаю, картинно расставляю руки для объятий.

– Как тебе идет этот свитер! – Она обнимается со мной, шепчет на ухо: – Тебе непременно нужно всем показать, что переспал со мной, да?

– Ты меня стесняешься?

– Хочешь, я встану на стул и громко скажу: «Да, мы вчера трахались. Два раза. Он был неплох». Так?

– Это уж тебе решать, «неплох» или «безумно хорош». Смотря как...

– Вы отлипнете друг от друга? – слышу голос Антона сзади и понимаю, что мы стоим, обнявшись, уже больше минуты. Ловлю на себе взгляды окружающих. – Давайте выпьем!

– С удовольствием, – после некоторой паузы отвечает Наташа, садясь на диван. – Весь день об этом мечтала. Тут у вас не занято? Скоро моя подруга приедет.

– Тогда свободно вдвойне. – Антон прицеливается двумя пальцами. – Мартини?

– Виски. Со льдом, – отвечает она и достает сигарету.

– «Охуительная», – одними губами говорит Антон из-за ее спины и уносится к бару.

– Доволен? – прикуривает сама, отвернувшись от моей зажигалки. – Потешил свое самолюбие, мальчикзвезда?

– Я не тешил, я хвастался. – Настроение стремительно портится. – У меня не так много достоинств. Ты могла бы быть самым большим... если бы захотела...

– Я еще не настолько пьяна, чтобы принимать стратегические решения.

– Ставь прямо на стол! – командует Антон официанту с подносом в руках. На подносе четыре мохито, четыре порции виски, кола и стаканы со льдом. – Давайте диваны сдвинем, а то мои девушки заскучают!

Мы нехотя поднимаемся, и я помогаю Антону сдвинуть диваны буквой «Г», чтобы стол оказался посередине. Девушки поочередно знакомятся с Наташей, бросая на нее оценивающие взгляды, потом все чокаются, и разговор возвращается к обсуждению «Бесславных ублюдков».

– Представляешь? – Антон указывает стаканом в мою сторону. – Не ест, не пьет, друзей бросил. Только курит и говорит о тебе.

– Бедные мальчики, как же вы без него? – Наташа лучезарно улыбается.

– И мне подумалось, что убьет нас скорее: страсть или сигареты?

– Скорее наша обворожительность. – Она делает глоток, запускает свои длинные пальцы в стакан со льдом и выуживает два кубика. – Мы безнадежно милы, кто здесь заплатит за нас?

– Как обычно, спонсоры. – Я делаю вид, что отворачиваюсь ко входу, кладу руку на спинку дивана позади Наташи и аккуратно провожу пальцем по ее спине. Она подсаживается ближе, ликвидируя расстояние между нами.

– А вы друзья детства?

– Скорее юности. Детства моего чистые глазенки были выцарапаны продюсерами и беспорядочными связями, так что я застал Миркина уже юношей.

– Его к нам в клетке с апельсинами привезли, как Чебурашку, – парирую я.

Антон наклоняется и говорит ей что-то на ухо, Наташа смеется и смотрит на меня, Антон продолжает болтовню, а я довольно улыбаюсь, пью виски и смотрю по сторонам. Диджей прибавляет звук и лофт заполняет пронзительный рифф «Nevermind» Nirvana. Я понемногу начинаю ощущать себя в привычной среде. И какаято девушка замечает, что «Тарантино опять всех убрал», а я говорю «вряд ли», но меня совершенно не слышно, и ей приходится перегнуться через стол, чтобы переспросить, впрочем, ответа с моей стороны не последует. И со всех сторон слышится «ты бы знала, как мы сюда попали», или «в “Подиум” я больше ни ногой», или «он мне сегодня приснился», или даже «инфернальный мудак». И разговор заходит в ту стадию, в которой непонятно, где чьи реплики, а Антон наглухо прилип к Наташе, что уже вызывает во мне дикую ревность. Я незаметно показываю ему кулак и говорю одними губами: «Какая ты сука!» – и тогда он поднимает руки вверх и отсаживается, громко заявляя:

– Главное в «Бесславных ублюдках» – это диалоги, девочки! – Он залпом опрокидывает стакан и укоризненно смотрит на девушек. – Но вы их не оценили, так как наверняка смотрели фильм с переводом.

– А ты как думаешь? – спрашивает меня соседка.

– Как-то сложно все, – пожимаю плечами я.

– Вообще-то да, – отвечает она.

Я поворачиваю голову и практически прислоняюсь к щеке Наташи:

– Тебе скучно?

– Нет, все вполне даже ничего.

– Поедем отсюда ко мне? Сейчас.

– Мне нужно подружку дождаться.

– Дождешься и поедем.

– Ты хочешь ее с собой взять, извращенец? – Она дотрагивается кончиком пальца до моего носа. – Забудь об этом.

– Я, конечно, джентльмен, но если ты против, – смотрю на нее через стакан виски, – можем обсудить как опцию, в будущем.

– У нас есть будущее? – Она берет мой бокал и отпивает.

– Я полагаю, что...

– Звездам кино от скромных тружеников полей! – звучит справа.

Мы поворачиваем головы и видим трех мужиков чуть за сорок в унылых двойках, и двух подруг того же возраста. Антон встает, обнимается с двумя мужиками, целуется с дамами.

– О, тут еще и звезды телевидения! – Чувак с седыми висками и игривым платком в нагрудном кармане шутливо кланяется мне. – Антон, ты бы нас познакомил, я дочери расскажу, она фанатка Миркина. Я Паша.

Наташа с любопытством наблюдает за моей реакцией.

– Андрей. – Я встаю, жму руку ему и товарищам, представившимся Сашей и Вагизом, потом галантно касаюсь рук их спутниц.

– Таня, – жмет мою руку погрузневшая блондинка в изумрудном платье и обвесе из драгоценностей.

– Лариса, – чуть задерживает мою руку и расплывается в улыбке худощавая брюнетка в сильно декольтированном платье.

«Вещь не новая, но хорошая», – отмечаю про себя.

– Для нас местечко найдется? – интересуется Паша.

– Может, на террасу выйдем? – предлагает Антон.

– Реально, тут так душно!

– Надо развеяться.

– Антош, а ты нам еще мохито закажешь? – говорят девушки томными голосами и дружно вскакивают, кокетливо оправляя наряды.

Я подаю руку Наташе, помогая подняться с дивана, но в этот момент у нее звонит телефон, она отвечает, поворачивает голову налево, встает и машет кому-то рукой.

– Подруга приехала?

– Ага. Я их встречу, и мы пойдем на террасу! – Она быстро целует меня в губы.

– Что это за козлы, с которыми ты расшаркивался? – спрашиваю Антона, пока мы идем к бару.

– Паша – чувак, который собирается сериал спонсировать, а эти, – он пожимает плечами, – олигарье, наверное. Телочка в костюме, ага?

– Я не всем даю, – закуриваю и отворачиваюсь.

На террасе уже довольно прохладно и большая часть публики кутается в принесенные официантами пледы. Пользуясь тем, что их спутники куда-то подевались, наши подружки обступили состоятельных кротов и в унисон смеются каждой сказанной шутке. Наташу я нахожу чуть поодаль, в компании стройной рыжей девчонки в джинсах и обтягивающем джемпере и худощавого паренька – черная футболка, вязаная шапка на голове, руки по локоть в татуировках. Парень что-то увлеченно рассказывает, вызывая восхищенные взгляды Наташки и ее подруги.

– Ты пойди с олигархами потри, ладно, Тох? – Кладу ему руку на плечо. – А то какие-то непонятные у нее подруги, с татуировками... Добрый вечер! – Протягиваю бокал виски Наташе, второй предлагаю подруге, но та жестом отказывается. Зато этот кекс шипит «спасибо» и принимает бокал. Я остаюсь без выпивки.

– Петя, – высоким голосом представляется он.

– Андрей, – еле сдерживаясь, чтобы не передразнить его, отвечаю я.

– Это Марина, моя подруга, а с Петей мы вместе учились. – Наташа делает монашеское лицо.

– Я так и подумал, – брякаю я. Чувствуя нарастающее напряжение, Наташа берет меня за руку, одновременно протягивая бокал. – Могу поделиться.

Я киваю. Из лофта доносится «Улетели навсегда». Публика разражается свистом, одобрительными возгласами и хлопками.

– Это абсолютно в духе Нормана Фостера. – Петя рисует в воздухе замысловатые фигуры. – Абсолютная чистота линий, ничего лишнего.

– Слушай, я видела то, что ты нарисовал, это потрясающе, – кивает Наташа.

– Он под коксом? – спрашиваю я шепотом.

– Какая разница? – отвечает она. – Он очень талантливый архитектор.

– Это видно. И еще, видимо, метросексуал.

– Ты жутко нетерпим!

– Хорошо, пусть будет хипстер, это сейчас модно.

– Вам неинтересно? – Лицо Пети, обращенное ко мне, полно трагизма.

– О, что ты! Нереально интересно. – Я делаю глоток. – Норман Фостер, полный отпад, чувак, и все такое.

– А я видела ваше шоу, – вступает Марина, – оно... как бы...

– Слово «говенное» сегодня уже звучало, – опережаю я ее.

– Андрюша у нас звезда, – гладит меня по голове Наташа, – а звезды критику не любят.

– Только профессиональную. Любительская критика – это пустые базары.

– Ну, я только хотела сказать... – запинается Марина.

– Я тебя умоляю, зайка! – раздраженно возвращаю стакан Наташе. – Пойду пройдусь, а то Антон без меня напьется.

– Можно подумать, ты этому помешаешь! – язвительно замечает Наташа.

– Что-то не дает мне отпускать его от себя. Я как бы... чувствую за него... ответственность...

Постояв несколько минут возле олигархов и послушав все эти «нормально он так в кэш вышел», «мы из Сан-Тропе убегали на лодке», «гайки закрутят, будь здоров», я схватил с подноса пробегавшего мимо официанта бокал виски и пошел прочь. Антона я так и не увидел.

Я стою, облокотившись на перила террасы, и смотрю на огни ночного города. Шпиль гостиницы «Украина» ближе к центру, бледные огни «Москвы-сити», потом громадина «Триумф-паласа», дальше одинокий шприц «Останкино». Огни светофоров, фары автомобилей, все размывается и превращается в одно большое желтокрасно-синее месиво. Я чувствую, как подкатывает опьянение, но оно не согревает. Мне дико неуютно. Я чувствую себя совершенно потерянным. Кто-то проходит мимо, хлопает меня по плечу, спрашивает: «Как дела?» – и я отвечаю: «Ништяк», – не зная, кому.

Допиваю виски, оглядываюсь, чтобы удостовериться, что никто не видит, и отпускаю бокал. Он быстро исчезает в темноте, а здесь так высоко, что я даже не слышу звука разбившегося стекла.

– Зачем ты злишься, это всего лишь одноклассник! – обнимает меня сзади Наташа.

– Знаешь, у меня тоже были одноклассницы. Не те, которые со школы, а те, которые с сайта. Он из какой категории?

– Ты меня ревнуешь, что ли? – Она гладит меня рукой по щеке. Очень нежно. Нестерпимо нежно, хотя мне отчего-то хочется, чтобы оцарапала.

– Тебя? – Я любуюсь ее распущенными волосами, которые в свете газовых горелок отливают металлом. – У меня есть основания?

– Быстро ты становишься собственником. – Она ставит бокал на перила. – Мы знакомы второй день, а ты уже устраиваешь мне сцену. Не рано ли?

– Мне кажется, что мы знакомы целую вечность, прости за банальность, – делаю глоток из ее бокала. – Ты против?

– Я еще не определилась.

– Определишься – пришли эсэмэс. Или смайлик, – возвращаю бокал обратно. – Давай уедем?

– Через полчаса, ага? Мы правда давно не виделись.

– Как скажешь. Как тебе будет удобно. – Я снова отворачиваюсь лицом к городу.

– Почему бы тебе к нам не присоединиться?

– У вас там Фостер. И... как-то сложно все. Оставь мне виски!

– Как тебе будет удобно.

Она уходит и наверняка ждет, что я обернусь, но я заставляю себя не делать этого. Какая, в сущности, глупость, а? Ревновать девушку, которую ты знаешь всего семьдесят два часа! Я становлюсь сентиментальней? Ранимей? Закуриваю и бросаю короткий взгляд через плечо. Наташи и ее друзей на террасе нет. Пойти, что ли, склеить подругу олигархов? Может ли это быть выходом?

– Привет! – слышу знакомый голос.

– Привет, – говорю я, не оборачиваясь.

– Поцелуй меня в щечку, что ли? Для проформы.

– Легко, – оборачиваюсь, и по телу пробегает электрический разряд. – Даша?

– Не ожидал?

– А я уже уходить собирался, – осматриваюсь украдкой, целую ее в щеку.

– Ты меня стесняешься? – Даша резким движением поправляет платье. – Ты тут не один?

– Ну что ты такое говоришь! – залпом допиваю виски. – Просто... просто тут люди с канала. Зачем нам лишние пересуды?

– В Питере тебя это не смущало. – Она подносит бокал к кончику моего носа. – Или ты тут в жестком поиске? Ты скажи, я уеду.

– Даша, – целую ее в шею, – ну зачем все так усложнять, а?

– Мне кажется, это ты усложняешь. Может, вместе уедем?

– Я сегодня не могу.

– У тебя месячные?

– У меня спонсорские. Мне нужно отвалить, обсудить бюджетный вопрос по продакт-плейсментам в нашем сериале.

– Я могла бы тебе помочь, я все-таки работаю на канале.

– Послушай, это другой проект. Не совсем канал.

– Я могла бы просто послушать. – Она надувает губы. – Посидеть рядом.

– Не сегодня. Я тебя умоляю!

– Ты поразительно несговорчив.

Я слежу за выходом на террасу через ее плечо. Горизонт чист, только какая-то молодежь фотографирует друг друга.

– Ты нарочно не сказал, что здесь будешь? – Даша пытается перехватить мой взгляд.

– Да я сам не думал, что здесь окажусь.

За спинами молодежи начинается какое-то шевеление.

– Может, это судьба? – трагичным голом произносит она эту пошлую фразу и впивается мне в губы, а я даже отстраниться не успеваю. Ощущаю себя маленькой рыбкой, которую захватывает щупальцами осьминог, как в мультфильме, продолжаю контролировать выход на террасу и, мать вашу так, из-за спин молодежи выныривает Наташа. Я быстро отлипаю от Дашки, делаю вид, что озабочен стряхиванием несуществующей грязи с коленки. Наклоняюсь, скашиваю глаза в сторону входа. Кажется, не заметила.

Наташа приближается к нам в сопровождении подруги и метросексуала. Даша чудесным образом преображается. Неуловимым движением поправляет декольте, рисует на лице очаровательную улыбку и... взвизгивает:

– Наташка!

– Дашенька! – Наташа приближается к ней, и они покрывают друг друга лобзаниями. – Сколько мы не виделись? Год? Полтора?

– Ты куда пропала? – Даша поворачивается и смотрит на меня недобрым взглядом. – А я тут с коллегой скромно выпиваю в углу.

– Правда? – Наташа подходит, смотрит на меня так, будто видит впервые.

– Вы знакомы? – Даша с видимым усилием сдерживается, чтобы не закусить губу.

– Мы познакомились на съемках «социалки», – делаю я отчаянную попытку сгладить острые углы.

– Надо же, как тесен мир! – Даша обнимает меня за талию, выразительно смотрит. – Ты мне ничего об этом не рассказывал.

– Э... – Я достаю сигарету и хлопаю себя по карманам. – У кого-нибудь есть зажигалка?

Мальчик Петя протягивает мне зажигалку, и я делаю шаг ему навстречу, пользуясь возможностью ускользнуть из Дашиных объятий.

– А ты, дорогая, не участвуешь в этом проекте? – Наташа улыбается, обнажая ровные белые зубы. Я, кажется, слепну.

– Я этот проект курирую. – Даша тоже достает сигарету.

– Это, типа, моя начальница. – Я даю ей прикурить, сам смотрю на Наташу, стараясь изобразить, что Даша – просто... просто коллега по работе и все такое.

Возникает неловкая пауза, во время которой девушки обмениваются дружелюбными взглядами, а я стою между ними, чувствуя себя полным идиотом, пытаюсь разрядить ситуацию и выдавливаю еще большую глупость:

– Раз уж сегодня такой вечер... ну, типа, случайной встречи старых знакомых, и все такое... Может, засадить по паре коктейлей и пойти танцевать?

– Хорошая идея, – кивает Даша.

– Ты не прикурил. – Наташа смотрит на меня искрящимся взглядом волшебницы, но я-то знаю, что в нем нет ничего, кроме снега.

– Что?

– У тебя во рту незажженная сигарета, это специально? Ты так курить бросаешь?

– А! – закуриваю. – Старая болячка. Как только вижу вокруг себя такое количество красивых женщин – цепенею.

Но девушки, кажется, не готовы оценить мою шутку. Звонит мобильный Наташиной подруги, Петя поворачивается к ней, Даша опять ныряет в сумку, а я, используя эти секунды, киваю в Дашину строну, отчаянно сигнализируя Наташе: «У меня с ней ничего не было!!!». Наташа шлет едва заметный воздушный поцелуй.

– Слушай, подержи, пожалуйста! – Даша плюхает мне в руки свою сумку. – Что-то я телефон найти не могу.

– Так значит, ты теперь большая теленачальница, – говорит Наташа, склонив голову набок.

– Он врет! – смеясь, Даша тычет в мою сторону указательным пальцем.

– Ты меня разочаровываешь. – Наташа раскрывает свою сумку. – А я так надеялась, что умные и красивые девушки когда-то начнут управлять страной. Но мои надежды, как обычно, разбиваются о жестокую реальность быта. – Она изображает плачущее лицо, хлюпает носом. – Черт, сигареты закончились. Петь, не угостишь?

– Авек плезир! – Петя услужливо достает из пачки сигарету.

– У тебя шапка сбилась, дай поправлю! – Кажется, она целую минуту возится с его гребаной шапкой, отступает на шаг, оценивает. – Теперь полный вперед.

– Спасибо, дорогуша, – Петя посылает ей воздушный поцелуй.

Играет легкий лаунж, и все начинают улыбаться как по команде. Разговор делается бессодержательным, и со стороны может показаться, что все мы ну просто не разлей вода друзья. И только легкие капли пота, которые я чувствую на своем виске, указывают на то, что в воздухе кружит с десяток шаровых молний.

– Я хотел бы к вам прислониться, да боюсь обжечься о звезды, – звучит слева, и я, сука, знаю, чей это голос.

– Ой, Олежка! – Даша радостно бросается на грудь Хижняку.

– А вечеринка уже закончилась или так и не началась? – он целует ее в щеку. – Что-то я запутался.

На Хижняке черная футболка с надписью «We are Pigs», голубые джинсы и белые кеды. В целом прикид на десятку, блядь.

– Ты пришел, и все разом ослепли. Не верят, что ты – это на самом деле ты! – глушу в себе раздражение я. – Предупреждать надо было организаторов, народ в панике. Сам Хижняк здесь!

– Я думал, ты подготовишь зрителей, разогреешь... – Хижняк раскланивается.

А я внезапно понимаю, насколько пьян, потому что, задрав голову к небу, старательно выговариваю:

– Это все равно, что представить себе Oasis на разогреве у Сплина. Очень странно и очень дорого.

– Мальчики и девочки! – торжественно говорит Наташа. – Оставляем вас поговорить о ваших важных телевизионных делах. Встретимся у бара.

– Что может быть важнее цвета лака на женских ногтях? – Хижняк быстро раздевает ее глазами, рождая во мне желание немедленно его уничтожить.

– Только цвет лака на мужских. У тебя хороший маникюр! – Она обращается к метросексуалу. – Петенька, проводи меня до туалета, боюсь не прорваться сквозь толпу веселящихся.

– Считай, что уже прорвалась, – говорит он и театрально подает ей руку.

– Реально, нужно выпить! – Хижняк обводит окрестности презрительным взглядом. – А то я трезвый, боюсь, не постигну всю полноту радости, правда, Даш?

И Даша послушно говорит «правда», а он треплет ее по плечу, она игриво льнет к нему, не переставая при этом сверлить меня глазами. К горлу подкатывает комок, я делаю шаг назад, достаю телефон, имитируя неотложный разговор, и сбегаю к краю террасы. Убедившись, что Даша под руку с Хижняком свалила, я перегибаюсь через перила и блюю. Перед глазами плывут цветные круги, желудок отчаянно сводит, но становится значительно легче. Глаза слезятся, я смотрю на город сквозь пелену и не понимаю, от чего меня на самом деле стошнило – слишком много виски или слишком много Москвы?

Иду в лофт, бреду по стенке, стараясь не смотреть в зал и не попасться никому на глаза, отстаиваю короткую очередь в туалет, там долго плещу на рожу холодной водой, вытираюсь салфеткой, возвращаюсь в зал.

Ищу Наташу в толпе, вижу, как мелькает ее платье среди извивающейся массы на танцполе, подхожу ближе, продираюсь через толпу, толкаю плечом какую-то девушку, слышится недовольный возглас.

«Once I had a love and it was a gas, soon turned out had a heart of glass, – поет Blondie, – seemed like the real thing, only to find much o’mistrust. Love’s gone behind»...

Прямо передо мной парень в бейсболке New York Yankees жует жвачку, оценивающе рассматривая меня. Я делаю шаг в сторону, он движется туда же. В другую – он повторяет мой маневр.

– Этого еще не хватало! – толкаю его в грудь, иду дальше, он что-то бурчит. Встречаюсь с двумя малознакомыми журналистками из «Tattler», делаю с ними пару танцевальных движений, краем глаза держу в поле зрения Наташу, посылаю девушкам полуулыбки и продвигаюсь вперед.

Наконец я протискиваюсь к ней и перед тем как обнять ее сзади за талию, кто-то сует мне в руки стакан с мохито.

– Ты решила спрятаться? – шепчу ей в ухо.

– Что? – оборачивается совершенно незнакомая девушка.

– Ой! – Я плотно краснею. – Абсдача!

– Проблемы? – бычит взявшийся ниоткуда накаченный телок в футболке Frankie Morello.

– Никаких, – поднимаю руки. – Я вашу девушку со своей перепутал.

– Чтобы Таню с кем-то перепутать... – Он угрожающе сдвигает брови.

– Это только так кажется! – Прежде чем он успевает ответить, сую ему в руки бокал с гребаным мохито и отваливаю.

In between what I find is pleasing and I’m feeling fine Love is so confusing, there’s no peace of mind If I fear I’m losing you It’s just no good you teasing like you do, —

продолжает мяукать Blondie.

Брожу, пошатываясь, среди диванов, выхожу на террасу, заглядываю в лица людей, и нигде, нигде ее не вижу. На балконе меня увлекает под руку директор ивентагентства с просьбой сфотографироваться на фоне какого-то баннера. И я хочу сообщить ему, что фотографироваться не буду, ссылаясь на то, что я лицо канала, но выговорить это не получается, главным образом потому, что я не помню, как его зовут.

В итоге в тот момент, когда нас щелкают, я срываю с головы стоящей неподалеку девицы бейсболку и закрываю ею лицо. Всем это дико нравится, и меня просят остаться еще для пары кадров, но ноги уже уносят меня прочь.

Наташи нет нигде, равно как и ее друзей. Остается минимальный шанс поймать ее в туалете. Я стою минут пять, исподлобья изучая каждую выходящую девушку. Потом делаю попытку позвонить, но телефон отключен. Вне зоны действия сети. Вне моей зоны.

I’m the one you’re using please, please don’t push me aside

We coulda made it crushing yeah

La La La La La La La,

La La La La La La La...

И меня охватывает такая отчаянная злоба, что в пору валить отсюда, да не хочется это делать в одиночестве, дабы не портить имидж. Вот так вот, запросто, разменять меня на какого-то дешевого клоуна, и все из-за одного невинного поцелуя с коллегой по работе! Стерва с комплексами собственницы! Психопатка! Посмотрим, сколько времени пройдет между моим отъездом с вечеринки и твоим эсэмэс. Полчаса? Час – максимум!

Проходя мимо барной стойки, хватаю чей-то виски, залпом осушаю стакан и валю дальше. Самое страшное – никаких якорей. Антон – и тот исчез.

Дохожу до наших диванов и среди олигархов, шушукающихся с подругами Антона, замечаю Дашу на коленях у Хижняка.

– Здесь здорово, правда? – говорю заплетающимся языком. – Вы мило смотритесь вместе. So nice и все такое.

Даша испуганно смотрит на меня. Хижняк сидит с довольной миной, меряет меня презрительным взглядом и говорит через губу:

– Наш мальчик вернулся! – Он небрежно роняет пепел сигареты практически на Дашино платье. – Вредно так сильно тусить. Береги лицо, впереди эфиры. Наверное...

– Тебе плохо? – Даша хватает меня за руку, и я чувствую, что температура ее тела как минимум на три градуса выше моей.

– Мне? Мне отлично! – сажусь на диван.

– Он сейчас в обморок упадет, прямо тебе на колени! – фыркает Хижняк.

– Может, помолчишь пару секунд? Тут вроде камер нет, – огрызаюсь я. – Вы с Наташей давно знакомы?

– Несколько лет, а что? – Дашино лицо меняется, застывает. – У тебя на нее планы?

– Нет, так просто спросил.

– Я тебе, кажется, романтический вечер испортила, прости! Ты ее в Питер пригласи...

– Оплачиваешь мою страховку? Представительские расходы? Я должен перед тобой отчитываться? – Даша окончательно выводит меня из себя.

– А чё ты так злишься-то? – Она делает глоток воды.

– Да он нажрался! – Хижняк вытирает губы тыльной стороной ладони.

– Слушай, а не пошел бы ты нахуй! Вот так вот, просто, без условностей!

– Хочешь скандала? Публичной драки? Слишком мало камер, брат, а мне нужны видео-свидетельства моего триумфа.

– Прекратите! – Даша кладет руку на колено Хижняка. – Вы больные, оба!

– Ты зато здоровая! Чистый генофонд! – Я закашливаюсь. – Хижняк, давай уговорим Дашу снять наш поединок на мобильный? Или при таком низком разрешении у тебя прыщи видны? Стесняешься?

– Андрей, что ты несешь?! – Ноздри Даши раздуваются, кажется, она и сама не рада последствиям флирта с Хижняком. – Я еду домой!

– Вот-вот! – Я закуриваю. – Антон должен подойти, вы его места заняли.

– Пойдем! – Даша встает и берет Хижняка за руку.

– Скажешь ей завтра спасибо! – Хижняк нехотя поднимается. – Она тебя спасла.

– Может, останешься, звезда? – Я привстаю с дивана. – Покурим на террасе, поговорим о наболевшем!

– Олег, я прошу тебя! – Даша тянет его за собой.

– Давно пора перейти от слов к делам, зайка! – Я толкаю его в грудь.

– Я тебя здесь похороню! – Глаза Хижняка темнеют.

– Прекратите немедленно, Андрей! – верещит Даша. – Олег!

– Всегда мечтал о таком стильном могильщике! – Я кладу ему руку на плечо, он ее сбрасывает, а я не удерживаюсь, делаю шаг назад, задеваю чье-то плечо и вижу, как из темноты что-то вылетает. Пятно движется в рапиде, постепенно обретая контуры бутылки Dewars, которая медленно падает на стеклянный стол и разбивается. Стекло выдерживает паузу, видимо, забыв законы физики, а потом разбегается паутиной трещинок.

Девицы взвизгивают, Даша успевает утащить Хижняка с поля боя, официант, которого я задел, стоит как вкопанный и не понимает, извиняться ему или просто вызвать охрану. Олигархи разражаются дружным хохотом.

Я сажусь на диван, тупо смотрю, как официанты вытирают со стола разлитый виски, собирают осколки, кто-то из них поранился. Раскладывают салфетки с мелкими капельками крови, и веселье продолжается, а мой пьяный угар некому пресечь. Что обидно – ведь я продолжу нажираться дальше.

В глазах двоится, я пытаюсь рассмотреть окружающих, но вижу лишь танец теней. Я пьяно улыбаюсь и пытаюсь поймать хвост беседы.

– А что у него с налогами? – говорит кто-то.

– Они через Кипр закрылись, – отвечает другой голос.

– Это жизненная позиция!

– Ага, надо было все-таки в «Сохо» ехать!

– Мужчины, а шампанское еще осталось?

– Это «Асти», милая, шампанского здесь и не было!

– Давайте поедем в «Галерею»!

– А чем нам здесь плохо?

– Здесь ужасная тоска, – вклиниваюсь я.

– Что бы ты понимал в тоске! – отвечает мне человек с восточным именем. Вахит? Бахит? А! Вагиз!

– Уж в чем-в-чем, а в этом я понимаю!

– Люблю я нынешних молодых, – заключает его друг Паша. – Мы в твое время в общежитии портвейн пили, и было весело!

– Полагаю, общежитие было рядом с Saint Martin College, и это был Лондон, да? – Я закуриваю сто пятнадцатую сигарету. – Isn’it?

– Чего? – непонимающе осклабился Паша.

– Он тебя подъебывает, – подсказывает Вагиз.

– А моя дочь твое шоу любит! – обиженно говорит Паша.

– Это ее спасет, – глубоко затягиваюсь, старюсь выпустить дым ему в лицо. – А тебя нет!

– Почему это?

– Потому что пару секунд назад кто-то из вас сказал фразу «жизненная позиция», и мне показалось, что я ослышался. Такое впечатление, что я половину ваших слов не понимаю, хотя мы вроде говорим на одном языке.

– У нас в Риге такой официант был. Помнишь, Вагиз? – вступает в беседу третий. – Тоже делал вид, что половину слов не понимает. А после первых чаевых засуетился, заулыбался, сразу все понимать начал, милым таким стал...

– Это ты к чему? – Я пытаюсь соединить его рассказ со своим, но у меня не получается. – Да нет таких чаевых, которые заставили бы меня стать «милым»!

– Это я к тому, что мы с партнерами вроде как ваш сериал спонсировать собираемся. Или я перепутал, и он не в теме, а, Паш?

Паша утвердительно кивает.

– Это вроде чаевых, парень. Так что ты поляну-то секи. Не груби старшим! – Он наклоняется ко мне, а мне приходится задержать дыхание: несмотря на костюм за десятку, его выдают передние зубы. Lacalutoм тут не пахнет.

Сказал и весь подобрался, будто ожидая моей бурной реакции на то, как ловко залепил мне пощечину. Окружающие притихли, и я невольно почувствовал себя рестлером на ринге. Вроде все понарошку, бить всерьез не будут, но придется схватиться за лицо, скрючиться и сделать вид, что тебя накаутировали. Чтобы не разочаровывать тех, кто купил билет в первый ряд.

– Слушай, а тебе не жалко себя? – спрашиваю я.

– Чё?

– Я просто размышляю вслух. – Ловлю себя на том, что дирижирую стаканом в такт своим словам. – Как это должно быть обидно, когда тебе даже улыбаются только за деньги, а? Меня бы тошнило непрерывно.

– Парень, ты еще слишком молод, чтобы тебя тошнило от фраз взрослых дяденек. – Я замечаю, как его кадык чуть дергается, вверх-вниз. – Ты сначала доживи до сорока пяти, потом поговорим!

– Знаете, – я стараюсь тщательно выговаривать слова, – Иэн Кёртис умер в двадцать один, а Курт Кобейн в двадцать восемь. Первый страдал эпилепсией, второй – героиновой зависимостью. Но это же не оправдывает того, что вы еще живы? Только не надо спрашивать, кто это такие.

– А ты хочешь, чтобы мы скорее сдохли? – недобро осклабился Вагиз. – За что же ты нас ненавидишь?

– Вы неправильно меня поняли! Я не хочу вашей смерти, я просто хочу, чтобы вас не существовало, вот и все. Неужели сложно понять?

– Опять смерть! Почему все на этой неделе говорят про смерть? – вклинивается в разговор вынырнувшая из темноты зала Таня.

– Партнеры, вы нам тут много интересных мужчин обещали! – поддерживает ее подруга Лариса. – И где они? Все уехали?

– Вот, – Паша показывает на меня, – для вас берегли. Пошли, Кость!

Он берет под локоть третьего, но тот явно не хочет уходить. Смотрит на меня, как мент, и тихо цедит:

– Лет десять назад я бы тебе язык отрезал.

Я высовываю язык насколько могу.

– Пошли-пошли! – Паше удается подтолкнуть его с дивана. Подруги снимаются вместе с ними.

– Ты сегодня большую ошибку сделал, – говорит на прощанье Вагиз. – Жалеть однажды будешь.

– Мы все пропустили? – вопрошает Лариса, характерно шмыгая носом. – Нет, я не понимаю, ну почему все самое интересное без нас?

– Все только начинается! – улыбаюсь я.

– Правда? – Она смотрит на меня томным взглядом. – А можно мне билет в партер?

– Можно даже в фанзону, там лучше вокалиста видно.

– Ларис, мне домой пора, муж обзвонился, – пожимает плечами Таня.

– Танечка, – Лариса вытягивает губы, – посиди с нами, рыбка моя. Ну, подумаешь, обзвонился... Перестанет.

– Нет, я правда поеду! – Таня встает, чмокает Ларису и уходит.

– Нас бросили, – фальшиво говорит Лариса.

– Какие-то все порывистые сегодня. – Я думаю о том, что и мне пора отваливать. – Выпьем по крайней?

– А мы собираемся уезжать?

– А у нас есть варианты? – Стой, мать твою, остановись! Сколько можно флиртовать с каждой из тех, кто оказывается на уровне глаз.

– Не знаю, какие могут быть у бедной девушки варианты, когда перед ней звезда? – Лариса поглаживает лежащую рядом сумку ценой в средний автомобиль.

– Я бы заплакал от смущения, да боюсь, грим потечет, – смотрю на нее взглядом очаровательной газели. «Интересно, сколько тебе лет? Бедная богатая девушка».

– Не бойся, я сама дрожу! – Она кладет руку мне на колено. – Как осиновый лист.

«А я зять – нехуй взять», – вспоминается строчка Ноггано.

Понеслось, Андрюша. Пьяные базары, обиды на всех вокруг. Ты же не хочешь ее, зайка! Но ведь все равно поедешь. Назло Наташе. Назло всем вокруг – и самому себе в первую очередь. Ты ведь себя уже достаточно накрутил!

In Between Days

Get into the car

We’ll be the passenger

We’ll ride through the city tonight

See the city’s ripped incides

We’ll see the bright and hollow sky

We’ll see the stars that shines so bright

The sky was made for us tonight.

Iggy Pop. The Passenger

– Тебе под коксом водить не страшно? – вежливо интересуюсь я, глядя, как Лариса лихо ведет машину. – Наоборот, весело! – Она прибавляет газу. – А! – Я уставился на бокал с виски, зажатый между коленями, и жду, когда же, черт его возьми, мой телефон завибрирует. Лариса шарится настройками по радио-волнам. Везде один треш. Плохая русская попса, очень плохая русская попса, монотонно бухающие сеты ночных диджеев, призванные раскачать город, но вместо этого укачивающие его. Лариса шмыгает носом.

– Ты всегда сама за рулем? – Я вожу пальцем по запотевшему боковому стеклу. – Нам далеко еще ехать? – После паузы: – Слушай, а у тебя какие-нибудь диски есть?

– Слушай, я чего-то не соображу с этой твоей пулеметной скоростью! Кто здесь на коксе, я или ты? – Она громко смеется. – Там, на заднем сиденье, алюминиевая коробка с дисками.

Лезу назад. Сдвигаю ее сумку, груду глянцевых журналов, косметичку. Наконец докапываюсь до коробки с дисками. Открываю, начинаю шелестеть конвертами.

– Во! – вырывается у меня, когда я натыкаюсь на диск Benassi.

– Чего ты нашел?

– Все! – диск уже в магнитоле, я регулирую громкость, доводя звук почти до предела.

– «I wanna be your illusion», – начинается трек, – старье, но как вставляет, а?!

Лариса согласно кивает.

– To make you happy tonight! Enjoy this trip with me, – подпеваю я и лезу к ней целоваться.

– Мы сейчас разобьемся! – Она пытается отстраниться.

– Или врежемся в даблдекер бас! – запускаю руки ей под пиджак.

– Во что?

– Неважно. Считай, в «Икарус».

– Перекрестись!

– Я еврей и грешник, какие уж тут кресты! – практически повисаю на ней, и в тот момент, когда вытаскиваю ее грудь из лифчика, у меня вибрирует телефон. «Слишком поздно опомнилась, зайка!» – впиваюсь я губами в Ларисину грудь. Она взвизгивает, выкручивает руль, раздается отчаянный звук сирены, машина виляет, и меня отбрасывает на пассажирское сиденье.

– Вот дурак какой! – говорит она совершенно трезвым голосом, смотрит в стекло заднего вида и выдыхает. – Чуть на встречную не вылетели!

– Чё, правда? – Я вижу, как у нее на виске выступает капелька пота. – Нихуя себе!

«Sometimes I wonder why / We have no limits / And everything we do is timed, – Лариса убавляет громкость, – To find out who we are / We won’t stop playing»...

– Так почему ты без водителя-то?

– Слишком много вопросов с ним. – Она пытается сосредоточиться на дороге.

– Зато меньше трупов, – резонно замечаю я и достаю телефон. «В следующий раз попробуй собрать одновременно всех своих девушек-“коллег”. Привет Даше», – читаю Наташино эсэмэс. Становится теплее. Удовлетворившись вызванной ревностью, решаю не отвечать, но потом спохватываюсь, что так мы разругаемся вдрызг, и набиваю:

«Дашу увижу завтра на работе, обязательно передам».

– Напиши ей, что поздно не будешь. Вернешься рано утром! – Лариса прищуривается и слегка облизывает губы.

– Это мой друг, ему вообще-то все равно, во сколько я буду и где! – хмыкаю в ответ.

– Как трогательно, писать другу в три часа ночи! – Она довольно резко заходит в поворот.

– Я вообще милый мальчик, – хватаюсь за ручку над дверью.

– Я заметила! – Она сбрасывает скорость, выключает музыку, достает из бардачка брелок и нажимает на кнопку. Тень перед нами разъезжается, оказываясь воротами, и пропускает машину внутрь.

– Мы где?

– У меня дома.

– А где это?

– На Новой Риге, сама точно не знаю, где. Это важно?

Я пожимаю плечами.

Мы выходим из машины. Я осматриваюсь по сторонам, определяя размеры участка и дома, но оценить пространство не успеваю. Из темноты нам навстречу с утробным рыком выбегает здоровенный ротвейлер.

– Свои, свои, Рем! – Она треплет собаку по шее. – Ты проходи вперед, он пьяных не любит.

– Да? А удолбанных? – говорю я себе под нос и поднимаюсь на крыльцо.

Лариса идет следом, долго разбирается со связкой ключей, пока наконец находит нужный. Открывает дверь, и мы оказываемся в просторной гостиной с камином.

– Обувь сними, пожалуйста!

– Только обувь?

– Все остальное потом. – Она скидывает туфли, пересекает гостиную и скрывается за поворотом.

– В доме больше зверей нет? – спрашиваю я, распутывая шнурки.

– Я надеюсь, как минимум один, – раздается из глубины дома.

– Я сейчас покраснею от таких комплиментов! – бурчу себе под нос, снимаю наконец кеды, поразмыслив, оставляю стакан в прихожей и, обнаружив здоровенный диван, запрыгиваю на него.

– Иди ко мне! – Она высовывается из-за угла. – Выберешь, что выпить?

Посредине кухни прямоугольный стол черного камня, на блестящей поверхности ключи от машины, кошелек и целлофановый пакетик с остатками первого.

– Есть хочешь?

– Ты про это? – я указываю пальцем на пакетик.

– Нет, в смысле... еды...

– Не-а... то есть, ну... я бы выпил, – кошусь на холодильник. Айфон опять вибрирует. – А где у тебя туалет?

– Справа от входа.

«Ты где?» – читаю Наташино эсэмэс, сидя на унитазе.

«Тебе это интересно?»

«Ты можешь ответить?»

«На Новой Риге у знакомых. Следующий вопрос будет: ты с кем?»

«Следующий вопрос: гуд найт. Просто хотела убедиться, что у тебя все хорошо».

– Андрей, с тобой все в порядке? – слышится из-за двери.

– Да... все окей, – включаю воду.

Убедиться она хотела. Айфон снова вздрагивает, на этот раз эсэмэс от Даши:

«Я вернулась в лофт. Ты где?»

«Дома. Сплю».

Кладу телефон в карман, выхожу из туалета, иду на кухню. Там на столе уже стоит открытая бутылка шампанского «Taittinger» и сделано две дороги.

– Присоединишься? – Лариса прищуривается так, что становится понятно: она уже присоединилась.

– Вообще-то я снял два ролика о вреде наркотиков. – Я беру свернутую банкноту. – Чтобы ты знала, с кем имеешь дело.

– И с кем же? – Она смеется.

– «You fucking with me, you fucking with the best», – убираю дорогу, передаю ей банкноту.

– Я очень надеюсь! – Она склоняется над поверхностью стола, а я достаю телефон и быстро пишу Наташе:

«Убедилась? А я, вообще-то, не в порядке. Совсем».

Пока пишу Наташе, одно за другим начинают сыпаться сообщения от Даши.

«Я отшила Хижняка перед входом».

«Думала, ты дождешься».

«Может, я к тебе приеду?»

«Ты не хочешь меня видеть?»

«Я хочу спать», – нажимаю на «отправить».

– Может, выбросишь этот чертов телефон?

– Извини! – убираю телефон в карман, он опять вибрирует, вызывая внутреннюю дрожь. «А вдруг Наташка?»

Мы чокаемся и залпом выпиваем шампанское. Не дожидаясь знака, наливаю еще ей и себе, доверху. Шампанское переливается через край ее бокала, попадает на рубашку, расплываясь пятном.

– Ой! – Я тянусь за салфеткой. – Может, солью посыпать?

– Не сейчас. – Она медленно расстегивает пуговицы и остается в лифчике небесно-голубого цвета.

– Боюсь, мне нужно позвонить доктору! – делаю глоток шампанского.

– У меня их всего две, не четыре, это у тебя от алкоголя проблемы со зрением! – Она растягивает губы в улыбке.

– Правда? – ставлю бокал на стол, впиваюсь в ее губы, добираюсь до языка.

– Я хочу тебя, – шепчет она и начинает стягивать с меня футболку.

Мой мобильный снова конвульсивно дергается, сбивая наметившуюся было эрекцию.

Мы раздеваем друг друга, не прекращая целоваться. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что ее тело в прекрасной спортивной форме, гоню мысли об эсэмэс, но без особого успеха. Не хватает только медленной, тошнотворной лирической музыки. Обычно такие девушки имеют пару-тройку таких дисков. Меня чуть подсняло с алкоголя, и я бы сейчас не отказался от INXS «Mystify», желательно в быстрой обработке.

– Я тебя съем, – хватаю ее за бицепсы, провожу рукой по плоскому животу, – но по частям. Жестковато.

В ответ получаю пощечину, которую ошибочно принимаю за обиду. Потом вторую, видимо девушка от этого заводится. Хватаю ее за волосы, она вскрикивает и дышит тяжелее. Кусаю ее за губу, она постанывает.

Потом вырывается, опускается на колени и расстегивает на мне джинсы, а я беру бокал, делаю пару глотков и ловлю себя на мысли, что сейчас мы разыграем одну из историй, которых тысячи в этом городе. Этой ночью. Короткая вспышка страсти, бездумный и бездушный секс. Доводящие до исступления соития. Такие, чтобы, кончив, внезапно упасть рядом, провалиться в сон и потом проснуться в завтра. В завтра, после которого мы вряд ли увидимся.

Подготовив меня к следующей сцене нашего милого провинциального театра, она встает, подходит к столу и довольно профессионально нарезает еще две дороги. Убираем их и запиваем шампанским. Она садится на столешницу и раздвигает ноги.

«Видно, так тому и быть».

Кладет руки мне на шею, с силой притягивает к себе.

«В конце концов, я свободный мужчина».

Буквально всасывает мои губы.

«Зачем мне все это нужно?»

Вхожу в нее.

Лариса царапает мне плечи и выражает свои восторги так бурно, что мне кажется, сейчас сюда вернется ревнивый ротвейлер. Хватаю ее за запястья, не давая отставлять на себе следы. Она отчаянно вырывается, видимо, принимая это за ролевую модель. Ей удается освободить одну руку и довольно сильно шлепнуть меня по лицу.

– Сучка! – вырывается у меня.

Я заламываю ей руки за спину, кладу спиной на стол, а она продолжает сопротивляться и испускать дикие возгласы.

Я беру свободной рукой шампанское, пью прямо из бутылки, потом принимаюсь поливать остатками ее.

– Давай пойдем в спальню! – предлагает она.

– Там будет к чему тебя привязать? – отпускаю ее.– Легко, моя маленькая садистка!

Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, заходим в первую же дверь, за которой громадная кровать. По дороге я чуть не падаю, путаясь в собравшихся на коленях джинсах

– Я скоро! – Она идет дальше по коридору.

Я валюсь на кровать, достаю мобильный. Пробегаю пачку однотипных эсэмэс от Даши, игнорирую, одно, Наташкино, открываю.

«Ты мог бы не быть такой свиньей, тогда было бы лучше. Ночевать у знакомых останешься?»

«Как-то вы, девушки, сразу все вместе. Вас то густо, то пусто», – замечаю я про себя и пытаюсь сочинить какой-нибудь злобный ответ.

– Ну, что, любишь игрушки? – на пороге Лариса – в черных чулках, прицепленных к поясу, кожаном корсете и туфлях на высоком каблуке. В целом она из тех женщин, которым больше идет быть одетыми.

– Ты служила в концлагере? – отшучиваюсь я.

– Ага, сейчас узнаешь, в каком!

– Будут слайды? – Ситуация начинает слегка напрягать.

– Ага. Я сейчас устрою тебе Дахау, маленький жиденок! – Она ударяет меня гибким хлыстом, от которого на груди остается рубец.

– Эй! – Я пытаюсь нырнуть под одеяло. – Ты сбрендила?

И тут же получаю удар по спине. Потом еще один. Пытаюсь закрыться подушкой, бегаю по кровати.

– На колени, трусливая собака! – Она бьет хлыстом в воздухе.

– Да, госпожа! – Я понимаю, что буду жестко отпизжен, спрыгиваю с кровати, падаю ниц.

– Целуй! – Она выставляет вперед носок лакированной туфли. – Потом надену на тебя наручники, больше до меня пальцем не дотронешься.

Становится не просто, а – гиперстрашно. Делаю вид, что глажу ее по икре, добираюсь пальцами до коленок.

– Маленький жиденок, – приговаривает она.

Резко хватаю ее под коленки, подрубаю, она заваливается на спину, нелепо всплеснув в воздухе ногами. Хватаю свои вещи, прижимаю к груди, убеждаюсь, что она все еще на полу с разинутым ртом, как резиновая кукла «Барбарелла» из секс-шопа. Скатываюсь по лестнице.

Сверху слышен мат и угрозы. Бегу в прихожую, на ходу застегиваю джинсы, залезаю одной ногой в кед, слышу цокот каблуков по лестнице и крик:

– Я на тебя щас собаку спущу, а потом ментам сдам!!!

Хватаю второй кед, вываливаюсь на улицу и семеню к воротам. Сзади раздается лай. Бегу не оборачиваясь. Телевизионный бог! Если ты есть! Ангел-хранитель телеведущих, смотрящий за телезвездами, или кто там у вас! Не дайте мне погибнуть вот так, запросто, в зубах этого пса-людоеда!

Лапы позади меня разрывают землю. Отталкиваюсь, прыгаю на ворота и хватаюсь за ребристый край. Хорошо, что нет проволоки. Пес запаздывает, но тоже прыгает и хватает меня зубами за задник кеда. Бью его голой ногой по морде. Один раз! Два раза! Три! На пороге дома появляется эта блядская мистресс и командует:

– Рем, фас! Чужой! Фас! Взять его!

– Ты ебнулась головой?! – кричу я ей. – Тебя посадят!

– Мой бывший муж прокурор, – визжит она и приседает, стремясь увидеть в деталях, как меня будут жрать,– отмажет! У нас с ним общий ребенок!

Собака продолжает стоять на задних лапах и рычать, не отпуская мой кед из пасти. Лариса сидит на корточках и удолбанно хохочет. Я подтягиваю ногу, в которую вцепилась тварь, а второй бью его точно в нос. Псина разжимает челюсти, я перемахиваю через забор.

– Он тебя на улице догонит! – орет Лариса, понимая, что свидетелю ее невинного сексуального хобби, кажется, удается спастись. – Урод, бля!

Интересно, что она делала с моими предшественниками? Усыпляла, а потом скармливала псу? Сколько лежит их тут, в земле, по обочинам Новой Риги, этих неизвестных ночных солдат? Или есть такие, которые сами обожают, когда их пиздят хлыстом и кусают собаками? Надо будет летом поплотнее приглядеться к тусовке, вдруг у кого шрамы от ротвейлеровых зубов.

В самом деле, мир кишит извращенцами, а мы и не замечаем, принимая их за своих хороших знакомых и даже друзей. Правая нога чуть побаливает после затяжного прыжка с забора. «Десантура атакует с неба» – почему-то приходит в голову в тот момент, когда я скрываюсь в придорожном лесу.

Плутая перелеском, выхожу на довольно узкую дорогу. На всякий случай держусь обочины, а ну как этой безумной придет в голову выехать на поиски меня на машине и устроить псовую охоту? Через пару сотен метров вдалеке возникает неживой свет большой дороги. Кажется, это «Новая Рига», как она говорила.

Пять утра. Первые волны рассвета нарастают вдали, за моей спиной, чтобы через полчаса столкнуться с маревом московских огней, потушить их и начать новый день в этом городе.

Ни одной машины, ни одного человека. Даже птицы, кажется, не торопятся сегодня петь. Я бреду в свете фонарей и чувствую, как утренний холод забирается в дырки на коленях моих джинсов, лезет под рукава спортивной куртки, облипает спину. На всякий случай выставляю руку в сторону, хотя очевидно, что ни одна машина не подберет меня в это время. Прохожу мимо поселка, оцепленного зеленым забором. Приходит шальная мысль попросить охрану вызвать такси, но раздается собачий лай, и я ускоряюсь. Начинают уставать ноги, и только перспектива замерзнуть на русской обочине заставляет меня упорно шагать вперед. Ближе к шести все эти чуваки поедут на работу, и у меня будет шанс, успокаиваю я себя.

Проходя мимо автобусной остановки, замечаю когото, сидящего на скамейке в глубине бетонной коробки. Подхожу ближе, говорю «здрасте».

– Здарова, – отзывается сиплый голос.

– Простите, а я где? – осторожно подхожу ближе.

– В манде, – свистящим хохотом отвечает человек. – В Оносино.

– А до Москвы далеко?

– Километров двадцать.

– Спасибо, – втягиваю руки в рукава куртки, перевожу дыхание. – А сигаретой не угостите?

– Во, ты даешь! – опять сипло заходится человек. – На!

При ближайшем рассмотрении бомжу оказывается лет пятьдесят или чуть больше. Рыжая борода, синие джинсы, ворох вылинявших фуфаек, одетых одна поверх другой, как капуста. Куртка с клоками вырванной кожи на локтях, на голове бейсболка с нарисованными на ней краном и трубами. Он протягивает мне сигарету, и я отмечаю множество татуировок на левом запястье. В ушах у бомжа наушники.

– Спасибо, – сажусь рядом. – Чего слушаем?

– Да вот, нашел хуету какую-то. – Бомж поворачивается ко мне, вынимает из кармана куртки айпод, что наводит меня на мысль о том, что сценаристы «Нашей Раши» не так уж далеки от истины со своими «рублевскими бомжами».

– Ух, ты! – вырывается у меня. – Клевая штука. Дашь послушать?

– На! – Бомж вынимает один наушник из уха и передает мне. – Только тихо слишком играет, наверное, батарейка садится. Не знаешь, к нему батарейки продают?

– Не-а. К нему зарядник нужен. У меня дома такой же.

– А-а-а-а, – кивает бомж.

Я подношу к уху наушник так, чтобы не соприкасаться с ним кожей:

«I kissed a girl that I like», – поет Кэти Перри.

– А ты чего в такую рань шляешься? – спрашивает бомж.

– Да так, с бабой посрался, вот иду домой пешком. – Я стараюсь говорить, используя как можно больше просторечных выражений.

– А! – Он достает сигарету и прикуривает. – А я у кентов своих загулял. Они тут в бытовках прибились к таджикам, которые дачи строят.

– И чё кенты? Рамс какой вышел? – Я сам поражаюсь обширности своего словарного запаса.

– Нажрались сивухи-то. Ща таджика какого-нибудь ножом пырнут, а потом архангелы приедут и всех заметут. С нами же не церемонятся. Вот я и слинял. Да ну их нахуй, деревенщину.

– А ты сам из города?

– Да, – бомж задумывается, пожевывает фильтр. – Из Москвы.

– Слушай, а здесь машину вообще поймать реально?

– В такое время без мазы. Они ближе к семи на работу поползут.

– А ты как? Замерзнуть не боишься? Я, например, уже дрожу.

– Ща сколько время?

– Половина шестого.

– Вот, – бомж поднимает грязный палец вверх. – Ща Васька скоро поедет, на мусоровозе. Он завсегда меня подбирает.

– А меня возьмет? – с надеждой вопрошаю я.

– А бутылку купишь?

– Две! – Я растопыриваю пальцы.

– Идет! – Бомж нахмуривается. – А чё у бабы-то не остался? Такой жесткач, что убежал? Совсем достала?

– Совсем. – Я втягиваю руки в рукава. – Дура она!

– Приходя к женщине, бери с собой кнут! – изрекает бомж.

– Что?! – Я в ужасе оборачиваюсь на него.

– Это Ницше сказал.

– Кто сказал?!

– Ницше. Философ был такой немецкий.

– Ну, ты меня, дядя, убил! – искренне удивляюсь я. – Бери с собой кнут! – Я передергиваю плечами. – Где ты с Ницше-то познакомился?

– Какой познакомился?! – Бомж стучит себя кулаком по бейсболке. – Голова! Он умер уж сто лет назад. Я его в библиотеке тюремной читал. Давно еще.

– Нифига себе, какой ты начитанный!

– Изнутри мы не то, чем кажемся снаружи.

– Это что, то же он?

– Хуй знает! – Бомж выкидывает окурок. – Не помню.

На дороге показываются фары.

– Кажись, Васян. – Бомж встает, выходит на дорогу, поднимает руки вверх и начинает сигнализировать машине. Останавливается мусоровоз.

– Философ, опять ты? – слышится из кабины.

– Я, Васян!

– Ну, забирайся, что ли?

– Дык я с корешем!

– С каким?

– Он нам две бутылки обещал, если ты его до Москвы подкинешь.

– Кто? – из кабины высовывается голова в черной вязаной шапке.

– Это я, – встаю и подхожу к машине, – довезете?

– А чё не довезти? – крякает водила. – Залазьте. Но только до МКАДа, я потом в область опять ухожу.

– Не вопрос!

Мы забираемся в тесную кабину мусорки, и эти чуваки начинают немедленно обсуждать, как менты прихватили на прошлой неделе дружков бомжа, которые воровали со склада цветной металл, перекидывая его через забор, между столбами с современной электронной системой охраны.

– Волки, накрыли всех разом!

– А ты убег?

– Я приболел, Вась, дома остался.

– Считай пронесло.

– А кенты говорили все ровно будет.

– Вот и верь после этого людям!

По радио идут новости, потом начинается реклама, а я, разомлев, роняю голову на грудь. Играет старая песня Стинга «If I ever loose my faith in you». Отключаюсь. Кажется, мне снятся новости и видеоклипы. Иногда – реклама.

– Приехали, дядя! – просыпаюсь от того, что кто-то бьет меня по плечу. – Развилка! Дальше сам.

– А? – верчу головой по сторонам и вижу, что впереди Москва, мы стоим на обочине, и мимо движется слабый поток машин.

– Спасибо, чуваки! – Я потягиваюсь.

– Две бутылки, – бомж воздевает два пальца.

– Без базара. – Лезу в карман, достаю пятьсот рублей и протягиваю ему.

– Это, – бомж смотрит то на меня, то на купюру, – у меня ж сдачи нет!

– Забей! – открываю дверцу, спускаю одну ногу на ступеньку.

– Тебя как звать-то? – сипит бомж.

– Андреем!

– И меня! Значит тезки!

– Значит тезки! – смеюсь я. – Спасибо, что выручил, Философ!

– Тебе спасибо! – ощеривается бомж. – И помни про кнут. И еще про то, что изнутри мы не то, что снаружи!

– Такое не забуду! – Я хлопаю дверцей, и мусоровоз трогает, бибикнув мне на прощанье.

Приехать в город на мусоровозе, как это символично! Заключительный аккорд помоечной симфонии вчерашнего дня. Все настолько уныло, мерзко и как-то... бессмысленно, что ли? Сейчас поеду домой, где меня никто не встретит, потом – на работу, где меня встретят все. Потом будет ужин, или вечеринка, или игра в покер, или просто мелкое блядство. И во всем этом – какое-то кромешное одиночество. Такое впечатление, что я медленно дичаю. Разразиться бы истерикой, да жаль, никто не оценит.

Кляну себя за поездку к этой сумасшедшей, кляну себя за Дашу, за то, что дал уйти Наташе, за то, что вернулся в город, который меня не принимает. Да что там, не принимает – выдавливает. Посылает мне скрытые и явные намеки на то, что у меня здесь не сложится. Ни с кем, даже с самим собой.

Москва – ты не злая, нет. Ты какая-то безучастная. Может быть, мы сами тебя такой сделали? Тем, что каждый старался урвать себе хотя бы крохотный кусочек твоего сарафана в псевдорусском стиле? И соскоблить твою позолоту на стразы или погоны? И теперь ты как профессиональная блядь – всем даешь, но никого не любишь. Или, может, это оттого, что я не твой ребенок, Москва? А чей я, скажи, город-герой?

Вытаскиваю телефон. Набираю ее номер. Пять, семь, десять, двенадцать гудков:

– Да.

– Можно, я приеду?

– Сейчас?

– Да!

Пауза.

– Приезжай, – снова пауза. – Только по дороге купи пару бутылок воды без газа.

– Еще бы...

– Не похоже, что я тебя разбудил, – говорю с порога.

– Ты считаешь это подходящим упреком для шести утра?

– Честно? Нет. Просто у тебя был такой сонный голос, и я ожидал... увидеть тебя... э... в другом виде...

– В ночной рубашке? С бигуди на голове? Продолжи сам, у меня что-то с фантазией под утро плохо.

«Значит, все-таки ждала, – внутренне обнадеживаю себя. – В целом, шансы более чем».

– Кофе будешь?

– Я бы выпил какого-нибудь... алкоголя, – не сдерживаюсь и икаю. – Это от холода.

– Не в твоем состоянии. Кофе или чай?

– А какое это такое «мое состояние»?

– Ты выглядишь, как бомж, – прицеливается глазами. – Бомж, надевший выброшенный на помойку тинейджерский прикид.

– Это вряд ли! – усмехаюсь, оглядывая себя. – У бомжа должен быть айпод. А у меня его нет.

– Что? – Она прищуривается и, не дожидаясь ответа, валит на кухню.

– Почему ты вчера уехала? – иду за ней.

– Устала, – наливает воду в чайник, нажимает на кнопку.

– Я искал тебя полтора часа по всему лофту.

– А потом? – Она залезает в холодильник.

– Потом напился и уехал... с Антоном.

– А под утро вы с Антоном повздорили, и он выгнал тебя на улицу, да? – достает йогурт, сливки, сыр, еще что-то.

– Нет. Я... сам уехал. – Все время пытаюсь поймать ее взгляд, но Наташа постоянно перемещается по кухне, и разговор идет в основном с ее спиной. – Захотелось тебя увидеть.

– У тебя вчера было море времени, но ты же предпочел видеть других, правда? – Она впервые оборачивается, и я начинаю понимать – для того чтобы быть принятым здесь и сейчас, нужно покаяться, а каяться я не смогу. Кеды жмут, и потом – похмелье.

– Я встретил коллег, – вытаскиваю сигарету. – Ты встретила друзей.

– Ну, знаешь, твои коллеги лучше любых друзей. То есть значительно ближе.

– Ты про Дашу? У нас с ней абсолютно ровные дружеские отношения.

– Ты считаешь, мне эта информация интересна?

– Вероятно, да. Если после того, как одна девушка попросила молодого человека подержать ее сумочку, другая девушка стремглав умчалась с бала, то да.

– Я просто не готова была проводить вечер в обществе телевизионщиков, извини! – Она наливает кофе в две чашки, одну ставит на стол, другую берет себе.

– А одного телевизионщика?

– Я же сказала, ты был слишком занят другими, я не рискнула тебе мешать. А ждать, пока ты освободишься, – обламывало.

– Интересно, как так получается, – я глубоко затягиваюсь, выдерживаю паузу. – Почему девушке, которой еще позавчера было так хорошо с тобой, вчера стало так невыносимо плохо? Дело во мне? В поздней осени?

– В чьей-то сумке? В том, что объективов вокруг было слишком много, а пространства так мало? – пародирует она мою интонацию. – Или в том, что устраивать второе свидание на вечеринке, где так много знакомых, с которыми ты целый час не виделся, – это самое идиотское решение? – Она делает глоток и смотрит на меня, не убирая чашку ото рта.

– Наверное, я должен сейчас извиниться? – смотрю на нее, стараясь не мигать. – Раскаяться в содеянном, признаться во всех смертных грехах, да? Но, странное дело, – не в чем. А чувство вины остается. Ты созидаешь во мне комплексы, девочка моя!

С минуту молча смотрим друг на друга. Я пытаюсь понять, куда скатится шарик, – в ту лузу, где «любовь– морковь» или в другую, с надписью «ненависть, трупы»?

– Я вижу, ты сам себе нравишься сейчас, да? – Она ставит чашку на столешницу, получается довольно звонко. – Этакий Печорин в спортивной куртке, не понимающий, то ли у него душевные терзания, то ли похмелье. Скажи мне, милый мальчик, сколько раз ты репетировал эти глаза, эту позу и эту манеру затягиваться сигаретой перед зеркалом?

– М-м-м... довольно долго. Ты говоришь так, будто самой никогда не было интересно, как ты выглядишь, когда затягиваешься? А как лучше выпускать дым? Так? Или вот так?

– Было безумно интересно. Только это было еще в школе. А ты свое школьное зеркало, видимо, до сих пор носишь с собой.

– Я вижу эти зеркала кругом, – чувствую, как похмелье соединяется со вчерашним стрессом и, наслаиваясь на это утреннее чтение моралей, порождает злобную истерику. – Ни одного шанса расслабиться с этими зеркалами. Они даже в твоих глазах, правда. Смотрюсь в них – и кажется, опять не тяну, да? Не выгляжу искренним? Честное слово, Наташ, я сбежал к тебе. Я хотел тебя видеть, мне показалось, мы не договорили вчера, позавчера... вообще не договорили...

– Может, нам просто нечего было друг другу сказать?

– Откуда ты знаешь? Ты же даже не пыталась со мной поговорить!

– У нас, видимо, у обоих старая болезнь. Сначала переспать, а потом узнавать человека «поближе».

– Почему ты такая циничная? Ты отыгрываешься на мне за то, что вчера взбрыкнула и уехала?

– Я не лошадь, чтобы взбрыкивать.

– Прости, но я тоже не медный всадник. Ты не допускаешь, что у меня есть эмоции, какие-то чувства... что я приехал, потому что...

– Давай только в любовь играть не будем, хорошо?

– В любовь?! – Я осекаюсь. – Да мы выслушать друг друга толком не можем! Во всяком случае, ты – не пытаешься.

– Знаешь, я тебя слушаю, и создается впечатление, что ты – там. Как у вас это называется? Сцена?

– Можно и так.

– Стоишь перед аудиторией и пытаешься в течение двадцати минут разыграть мелодраму. А что будет, если зайду с образа «одинокого, никем не понятого человека»? А вот если сыграть в «ранимого милого парня, который носит маску циника»? А если надавить на чувства? Вот вам одиночество! Вот вам любовь! Вот ненависть! – Она закуривает. – Пожалейте меня, почувствуйте меня, полюбите меня, наслаждайтесь мной! Ты, наверное, неплохой актер. Только площадку неудачную выбрал. Бывает. У меня сорок минут до урока. Не думаю, что у тебя получится испытать здесь сценический оргазм.

И тут меня взрывает. Сносит. Удивительная женщина, ей потребовалась всего пара минут, чтобы в этом своем монологе сказать короткую, но очень емкую фразу – «я конченая сука, малыш».

– Откуда тебе знать, что я испытываю там, на этой гребаной сцене? Что ты привязалась к моей работе? Ты думаешь, это так удивительно просто? Раз – и снялся. Просто – мучиться творческими кризисами? Убивать себя алкоголем и наркотиками? Просто – просыпаться ночами и кусать подушку, чтобы не заплакать, оттого, что тебе кажется: ты творческий импотент?! Это, блядь, просто?! Просто – биться головой о чужих людей, чужие эмоции, биться в кровь, когда вокруг никого? Биться, чтобы высечь ту единственную искру, которая поможет тебе загореться один раз в неделю на пятьдесят минут?

– Тебя послушать, так ты просто Артюр Рембо! Я и не думала, что у вашей попсы такие страдания.

– У вашей попсы? Почему ты... кто дал тебе право судить таких, как я? Кто ты такая, чтобы решать, что попса, а что нет? Учительница старших классов? Закомплексованная дочка богатых родителей, которая, типа, выражает социальный протест? Ты считаешь, что своим поведением показываешь обществу средний палец? Ты ошибаешься, ты его давно сосешь! Что ты из себя представляешь в свои двадцать девять? Что ты такого сделала в жизни, чего не сделал я? Что позволяет тебе ставить клеймо и давать оценки другим?

– У меня было три выпуска. На сотню человек несколько талантливых людей, пара гениальных. Вчерашние мальчики и девочки, которым не все равно, понимаешь? Этому их учила в том числе я. И стараюсь учить дальше. Выражаясь твоим языком, типа, высокая цель. Миссия, знаешь такое слово? Делать что-то не напоказ и не на объектив пьяного репортера.

– Ага, видел я твоих талантов! Куча гыкающих дебилов, размышляющих во время твоих уроков о том, как было бы прикольно пристроиться к тебе сзади, и рассадник малолетних проституток в сетчатых колготках, которые сидят и думают, что если уж им не повезло с родителями, то надо научиться делать такой же правильный макияж, как у исторички, потом освоить искусство минета, и жизнь удалась! А на переменах они тебя тихо ненавидят за то, что никогда не станут такими, как ты.

– Если они и ненавидят, то только потому, что их этому ежедневно учит ваша корпорация монстров. Ты и тебе подобные кривляки, говорящие им, что сейчас главное быть «кул», а чтобы быть «кул», надо носить именно это, слушать именно такую музыку, смеяться именно этим шуткам. А тех, кто не хочет быть «кул», надо пинать ногами, плевать в их сторону. Ведь они – не такие, как вы – молодые и красивые, они же чмо, ничтожество, правда?

– Я их этому не учу, не надо вешать на меня всех собак! – вспоминается ротвейлер, я почесываю ногу. – Этому их учат родители, сериалы и рекламные ролики. А я как раз заставляю людей задуматься!

– Ты? Задуматься? Знаешь, что всплывает в «Яндексе» сразу при наборе «Миры Миркина»?

– Неужели моя откровенная фотосессия для «Sex & The City»? Не обращай внимания, я там слегка обгорел. А ты, я гляжу, не любишь собирать сплетни о других людях в уютненьких жежешечках и новостных лентах!

– Хотела понять, с кем имею дело. Думала – ошибаюсь.

– И что же там всплывает?

– «Интеллектуально вмазанные лузеры». Это из последнего выпуска, или есть посвежей?

– Не надо выдергивать меня из контекста! Я имел в виду совершенно другое. Там речь шла о маргинальной шлоебени, которая прочла на две третьих книг больше, чем я, и нацепила на себя значок «интеллектуальная элита». Я про тех, кому нечем гордится, кроме того, что их мама читала в подлиннике Маркеса.

– А ты считаешь, это не повод для гордости? Или опять выдернула из контекста?

– Ты про маму или про Маркеса?

– Я про тебя, Миркин! Ты сам мальчик контекста. Вся твоя жизнь – это мучительные размышления над тем, хороши ли эти кеды в контексте того пиджака, или хороша ли эта полуулыбка в контексте фото-вспышки, или даже, хотя... почему даже, это же главное... хороша ли эта девушка в контексте этой вечеринки? Одни контексты, а где ты сам, Андрюша? – Она хлопает себя руками по коленям. – Я, кажется, знаю, где ты. Ты – тот чувак, что сидит в углу дивана и пытается сообразить, что бы ему такое брякнуть, исходя из контекста людей, которые вокруг стоят.

– Действительно, я стараюсь думать, прежде чем говорить, – прислоняю ладонь ко рту, говорю шепотом. – Скажу по секрету: вокруг нас одни микрофоны и камеры.

– У тебя хорошо получается играть в помешанного на телевидении. Или ты уже по-настоящему заигрался?

– Никогда не знаешь, на чем спалишься. Все записывается на видео. Кругом враги!– продолжаю я кривляться.

– Может, хватит идиота из себя строить? – Она резко встает.

– Я не идиот, я видеот! – Я расплываюсь в самодовольной пьяной улыбке. – Кстати, гениальное слово, надо запомнить!

– Дурак ты, Андрюша! Самовлюбленный дурак. Хотя, в контексте твоего окружения, это выглядит очень даже ничего.

– Это правда! – Я дико раздражен. – Стараюсь окружать себя интересными людьми. Среди них много современных поп-идолов, в этом проблема? Они, кстати, тоже иногда надевают колготки в сетку и думают, к кому бы пристроиться сзади. Точь-в-точь как твои ученики. Я стараюсь их облагородить. Хоть в этом наши миссии совпадают, а?

– Ты стараешься производить впечатление на людей, которых сделал своими кумирами, – говорит она так, будто меня нет в комнате. – Но твои кумиры – ничтожества. Ты выебываешься перед ничтожествами, Андрей. И самое страшное в том, что тебе нравится чувствовать себя востребованным ими.

– А что чувствуешь ты? Дай-ка угадаю! Что может чувствовать молодая богатая интеллектуалка, обучающая детей в обычной московской школе? Не в какойнибудь, как это... «элитной». В самой простой.

– Я сама выбирала. Могу позволить себе роскошь выбирать.

– Ага, точно! Так что ты чувствуешь? Безразличие, озлобленность, самолюбование? Нет, это не про тебя.

– Развивай мысль дальше, твоя бредовая фантазия гораздо интереснее, чем ты сам! – Она перекатывает в пальцах сигарету, и я ловлю себя на мысли, что даже в момент отчаянной злобы мне нравится любоваться ее пальцами. – Что же я чувствую по отношению к этим удивительным детям? Сексуальное влечение?

– Ненависть! – глубоко затягиваюсь, выпускаю дым вверх. – Ты их ненавидишь! Я, например, свою аудиторию люблю, а ты упиваешься интеллектуальным превосходством над детьми рабочих и колхозниц. Поэтому меня еженедельно смотрят два миллиона человек, а ты бы хотела выступать на мировом семинаре антиглобалистов, перед тысячей камер и сотней тысяч человек. Но ты там не выступаешь, потому что там хватает своей наглухо свихнувшейся золотой молодежи, которая утром жрет шампанское, а вечером ныряет в тусовку левых политиков.

– Это называется champagne socialist, но это не про меня.

– Фейк это называется! Я останусь хотя бы в виде цитат в поисковиках, а твои дети завтра забудут, как ты выглядишь (если ты, конечно, не переспишь с одним из них). Осознание собственной никчемности. Зависть к чужому успеху. И непомерная гордыня. – В финале этого зубодробительного выступления я киваю и тушу сигарету в пепельнице.

– У тебя все?

– Практически. Знаешь, так обидно... – Я поправляю волосы и думаю о том, что кокаин в смеси с виски делает меня великим оратором. – Ты же просто... Одна из многих, только гонора побольше. Ноль. Никто, мечтающая стать всем и тут же от всего отказаться. Но... тебе ничего не предложат...

– Это точно! – Сигарета ломается в ее пальцах. – Без двадцати семь. Тебе надо домой, а мне – в школу собираться. Было приятно посидеть вот так, поговорить о наболевшем.

– А... – начинаю я.

– Пока! – Она встает, выходит из спальни и возится с замком. – Пока, Андрюша, ты меня слышишь? Тебе денег на такси дать?

– Если ты, как интеллектуалка, считаешь, что хороший секс с телезвездой стоит пятьсот рублей, то, видно, я и вправду засиделся.

Иду в прихожую, деловито вожусь со шнурками, украдкой наблюдая за Наташей. Она стоит у открытой двери. Смотрит прямо перед собой, губы плотно сжаты. Хватаю куртку с крючка, встаю, делаю попытку поцеловать ее в губы.

– До-сви-дань-я! – Она отстраняется.

– Ну, пока! – Я выхожу из квартиры.

– Знаешь, ты просто дешевый мудак! – говорит Наташа и хлопает дверью.

– Fuck you! – бросаю в закрытую дверь.

Выхожу из подъезда. Втягиваю ноздрями порцию еще не загаженного пробками утреннего воздуха. Щурюсь на солнце. Иду до перекрестка, достаю сигарету, надеваю очки. Тут же останавливается битая иномарка тысяча девятьсот затертого года выпуска.

– Тэбе куда, командыр? – вытаскивается с переднего сиденья небритое лицо в таком же, как у меня, только левом Ray Ban.

– «Парк культуры».

– Тысяча рублей, – хамит кавказец.

«Мудак, но, видимо, не такой уж и дешевый», – думаю я, садясь на заднее сиденье.

Героиня

I’m aching to see my heroine

I’m aching been dying for hours

and hours

Suede. Heroine

Звенит, звенит, звенит. Звенит так, что сердце, которому мозг еще не успел послать команду проснуться, начинает бешено подпрыгивать.

– Да! – хриплю я в трубку.

– Придурок! – орет Ваня, – Почему у тебя телефон все утро не отвечает!

– Я спал. Пришел домой в семь утра!

– У нас сегодня последний съемочный день, если ты не забыл!

– Ну, sorry... Так вышло...

– Так вышло... Ладно, к делу! Тут такое творится, просто улет!

– Полная жопа?

– Не совсем. Антон нашел молодую девчонку, второкурсницу.

– Где?

– Да фиг знает! Главное, девчонка реально хорошо играет, тут все в шоке! Мы уже отсняли сцену, где она расстается с бывшим парнем, застав его в кафе с девушкой. Ты бы видел, как она ему пощечину залепила! У нее страсть, как у Моники Белуччи!

– А грудь такая же?

– Отвали! Сейчас снимаем сцену, где она жалуется подруге, что рассталась со своим парнем.

– Ты хочешь сказать, что нам повезло?

– Есть одна небольшая проблема...

Пауза.

– Э?

– Коля Сироткин слился...

– То есть как?

– Заверещал, что профессионал и играть с пэтэушницами не намерен.

– Вот пидорасина! – кажется, мы говорим это одновременно. – И что теперь?

– Антон предложил запасной вариант. – Ваня откашливается. – Мне он сначала показался... м-м-м... рисковым, но... потом я подумал, что это хорошая идея.

– И какая же это идея? – вкрадчиво спрашиваю я, чувствуя подставу.

– Главного героя должен сыграть ты, Дрончик...

– Вы совсем головой ебнулись?

– Может быть, но иначе проекта не будет. А ты продюсер все-таки...

– Ты хочешь сказать, сука такая, что вы решили, будто я похож на гастарбайтера?

– Антон сказал, это не проблема. Ты чернявый, а грим решит все остальное!

– И какая же сука употребила слово «чернявый»?!

– М-м-м... Антон... или... не помню...

– Я не буду играть!

– Дрон, тут не до споров! И потом, ты же хотел сняться в эпизоде? По мне, так лучше играть гастарбайтера, чем гея.

– Да что бы ты понимал, Ваня! Гей – это гениальная наживка для телок. Все телки мечтают переспать с геем! Это была бы часть разводки в реальной жизни. А кто, скажи мне, хочет переспать с гастриком? Продавщица из ларька «Союзпечать», и та не захочет!

– Андрюх, будь человеком! Приезжай, тебе Антон все объяснит. Ты согласишься... Если бы не моя скованность перед камерой, я бы сам сыграл.

– Я тебе могу эту скованность снять!

– Вряд ли, – говорит он, словно об уже пережитом. – В общем, мы тебя ждем.

– Козлы вы! – плюю я в трубку.

За столом играющая лучшую подругу главной героини девушка со скорбным лицом говорит:

– Катенька, не переживай! Я тебе давно говорила, он тебя не стоит.

Почему Катенька, если в сценарии была Машенька?

– Я не знаю,– всхлипывает сидящая ко мне спиной главная героиня. – Я... понимаешь... я его любила. – Она берет из вазы салфетку и утыкается в нее лицом.

– Стоп! – кричит Антон. – Оля, я же тебя просил! Когда ты говоришь: «Катенька, не переживай», – ты должна взять Катю за руку. Ты ее очень любишь, она твоя лучшая подруга. Ты хочешь ей помочь. И лицо, – он подбегает к ней, – гримеры, сделайте мне так, чтобы у нее тоже слеза потекла. Одна.

– Сцена два. Дубль три, – командует помреж.

Я подхожу сзади к сидящим на режиссерских стульях Антону и Ване:

– Здравствуйте, коллеги! – Антон оборачивается, видит меня и кричит: – Стоп! Технический перерыв десять минут!

– Ты чего, не мог Сироткина удержать, гнида? – шиплю я на него.

– Да черт с ним! – Антон отмахивается. – Пойдем, я тебя с главной героиней познакомлю. Катенька, душа моя, подойди к нам, а? Чувак, ты даже не представляешь, с кем будешь играть! Она нереально хороша!

– А чего же ты сам с ней не сыграешь?

– Я режиссер, старичок! – Антон поправляет надетую по случаю съемок бейсболку.

Девушка Катя оборачивается и делает несколько шагов по направлению к нам. Застенчиво улыбается, оправляет платье. Антон смотрит на нее, как влюбленный студент-первокурсник смотрит на старшеклассницу, которая живет в соседнем доме, и говорит с придыханием:

– Это Катя. Катя, познакомься, это Андрей!

Но если Антон на самом деле не студент, то Катя – на самом деле школьница. Та самая, «сетчатая», из Наташкиной школы, ошибок у меня не бывает.

– Привет! – Катя отбрасывает с лица непослушную прядь высветленных волос. – А мы, кажется, знакомы.

– Что?! – глаза Антона начинают метать молнии. Он смотрит то на нее, то на меня. – Давно?

– Пару раз виделись. – Я киваю и по-доброму так улыбаюсь. – Антон, Ваня, можно вас на секунду, у меня тут вопрос один, по проекту.

– Катюш, ты отдохни пока. Кофейку там выпей, ага? – Антон посылает ей воздушный поцелуй и идет за нами.

– Она моя муза, – мечтательно произносит он, когда мы отходим в сторону и садимся на ящики из-под оборудования. – Подумать только! Мы с ней всего одну ночь сценарий читали, а играет, будто неделю за ним сидела...

– По ходу сядешь ты. И не за сценарий! – резко обрываю его я.

– Чего?

– Ты знаешь, сколько лет твоей музе, мудило?

– Ну... девятнадцать – двадцать... второй курс Института иностранных языков...

– Каких языков, баран?! – ору я. – Она учится в выпускном классе в Наташкиной школе!

– Иди ты! – бросает Ваня.

– Ты... ты уверен? – дрожащим голосом спрашивает Антон.

– Ослина похотливая!

– Кто бы говорил!

– Я не сплю со школьницами!

– Я тоже! – Антон осекается. – То есть... ну я же не знал!

– Педофил!

– Ей наверняка семнадцать!

– Ты ее паспорт видел? – Кажется, у меня срывается голос. – Может, она с шести лет в школу пошла! Спроси сегодня у ее папочки, кретин!

– Да... – задумчиво говорит Ваня. – Главное, ее теперь с площадки не уберешь. Она на него тут же накатает заяву за изнасилование.

– Чуваки, – Антон растерянно оглядывается, – чуваки, чего же мне делать-то? Дрончик, может, ты с ней поговоришь?

– Насчет чего? Насчет возраста или насчет ментовки? – тычу Ваню в грудь. – А ты куда смотрел? Непонятно было, сколько ей лет?

– Я-то тут при чем? Он сказал, студентка! – отталкивает меня Ваня. – Играет-то она и вправду офигенно!

– Я с ней играть не буду, – жестко говорю я. – У меня отношения с ее учительницей. Наташка может подумать, что я тут тоже поучаствовал.

– Может, ты хотя бы материал посмотришь? – умоляюще смотрит на меня Антон. – Ты не представляешь! Это отрыв башки!

– Отрыв башки – у тебя!

Ваня отходит и возвращается с ноутбуком:

– Дрон, серьезно, посмотри!

На экране сцена, в которой бывший парень главной героини говорит ей: «У меня с этой девушкой просто институтская дружба». Катя выдерживает театральную паузу, ее глаза моментально наполняются слезами, и она наотмашь бьет его по лицу. Парень отшатывается.

– А?! – восклицает Ваня.

– Шарлиз Терон! – кивает Антон. – Ты только посмотри, какая страсть! Представляешь, и ты рядом! Вы будете, как Джинджер и Фред!

– Я без ума от этой идеи, зайка! – Я резко дергаю молнию на своей кожаной куртке, разворачиваюсь и ухожу из павильона.

Сижу в маленьком суши-баре рядом со съемочными павильонами. За прилавком, в углу, переодетый японцем туркмен/кореец/узбек/таджик готовит суши. Курю, пью кофе. Лениво листаю меню.

Думаю о том, какие у меня мудаковатые друзья. Полтора месяца съемок. Кучи проб, тонна потерянного времени. В итоге доигрались до того, что трахнули школьницу, потом захотели скрестить ее со мной в кадре и попытаться продать эту смесь бульдога с носорогом каналу. Красавеллы. И всю эту кучу дерьма продюсирую я. Гениально. Нам бы еще месяцок поснимать, мы бы все превратили в любительское порно. В главных ролях – мы и проститутки (все дешевле, чем на актрис тратиться, и никакой молодой человек из кадра не уведет). Спонсоры – анальные смазки, презервативы и гостиницы с почасовой оплатой.

Достаю телефон. Лезу в Сеть. Сначала смотрю ближайшие билеты на Лондон, Амстердам и Париж. В принципе – на среду можно смело бронировать, в один конец. Кроме канала, меня здесь ничто не держит. Если только... Придумываю эсэмэс Наташе:

«Привет. Кажется, я у тебя паспорт забыл».

Следующие двадцать минут никакого ответа. Значит, не судьба.

В принципе, Лобов будет не так уж неправ, если погонит нас за этот проект с канала. Потратить столько времени для того, чтобы потом брать в кадр всех, кто под руку попадется. На самом деле обидно. Я очень хотел попробовать. Антон, наверное, тоже. И Ваня. Правильно кто-то из знакомых сказал на старте: не стоит лезть в сферы, в которых ни черта не понимаешь. А у нас всегда штаны через голову. Домохозяйки становятся телеведущими, телеведущие – писателями, писатели – музыкантами, музыканты – актерами, актеры – политиками, а гастарбайтеры – мастерами суши. Поэтому везде одна сплошная задница. И дороги плохие, и суши невкусные. И кино – говно. Особенно наше.

Пока пью третью чашку кофе, телефон звонит непрерывно. В основном Ваня. Все звонки сбрасываю. Без меня, чуваки. Злой, как черт. И что-то кусает в голову. Какая-то деталь, возникшая случайно. Но очень важная. Гастер-батыр продолжает издеваться над тушкой лосося. За это в следующей жизни Будда непременно превратит его в рыбу, а меня... в осла. Или в рулон фольги, часть которой потом порежут на конфетти для детских елок, а другая часть уйдет на скрутки для хранения гашиша или героина, который привезут в своих задницах наркокурьеры из Средней Азии.

И в этот момент меня бьет током. Я вскакиваю с места, подхожу к суши-мастеру:

– Привет. Тебя как зовут?

– Фархад, – косится исподлобья чувак, не отрывая ножа от разделочной доски.

– Ты откуда приехал?

– С Узбекистон, – еще один колкий взгляд.

– Так, – захожу за прилавок, оглядываю Фархада со всех сторон. – Скажи вслух, Фархад: Катя, я тебя люблю!

– Зашем? – виновато осведомляется он.

– Скажи, хуже не будет.

– Э... Кать, я тибя лублу, – неуверенно выговаривает узбек.

– Ага. В кино хочешь сыграть?

– Не-е-ет, – тянет он, – миня хазяэна ни атпустит.

– Атпустит. Хочешь или нет?

– Ни зна-а-аю, – блеет он.

– Я знаю. Кто у тебя тут старший?

– Вон, – Фархад показывает ножом на девицу за крайним столиком. – Марин Николэвн.

Минут пятнадцать уходит на «телеведущий Андрей Миркин», плюс обаяние, плюс двести долларов, и вот я уже практически за руку волоку испуганного Фархада в застиранных джинсах и растянутом свитере в павильон. По дороге он норовит сбежать обратно в кафе, но работает моя хватка вкупе с мантрой «большой денег заработаешь, в пять раз больше, чем в суши-баре, домой отправишь, а? Детям, жене, а? – причем говорю я все это почему-то с армянским акцентом. – А, Фархад?»

– У минэ нет жена.

– Будет, Фархадик, будет!

Еще сорок минут уходят на визги бегающего по потолку Антона и нецензурные диалоги с Ваней. Антон бросает в стену стул и уходит. Массовка садится на пол. Многие закуривают. Ваня кидает в меня упаковкой пластиковых тарелок, которые разлетаются по павильону, как метательные диски. Оператор откупоривает бутылку виски. Катя, одержимая желанием сыграть, бегает между мной, Антоном и Фархадом, заклиная: «Мальчики, ну мальчики!». Антон возвращается. Массовка с шумом встает. Наконец, чуть не подравшись, мы договариваемся снять десять дублей и в случае неудачи заменить Фархада мной.

Битый час объясняю ему сценарий. Кажется, за это время я успеваю выучить наизусть диалоги и слова всех действующих лиц, включая массовку. Следует отметить, что Катя мне здорово помогает. Фархада трясет от страха, он не понимает, во что его заставляют ввязаться. Я хожу с ним по площадке, наливаю ему водки, грожу ментами, хозяйкой суши-бара и отъемом регистрации. Последняя угроза пробивает в мутном взоре его узких глаз слабый огонек разума. Рассаживаемся по местам.

– Подбираешь кошелек и идешь, – показываю Фархаду, как идти. – Кричишь: «Девушка, девушка, это ваш кошелек?». Понял?

– Угу, – кивает Фархад.

– Потом отдаешь ей кошелек, смотришь в глаза, как будто влюбился. Она говорит: «Спасибо, не заметила, как потеряла». После этого твой ответ...

– Угу.

– Ну, с богом. Джеки ты мой Чан ненаглядный!

– Сцена пять, дубль один, – звучит команда.

Фархад, воровато озираясь, выходит на площадку. Не выдерживая никакой паузы, берет с пола кошелек, разворачивается к Кате и тут же верещит козлиным голосом:

– Девушк! А, девушк! – бежит к ней, заваливаясь на один бок, как хромая ворона, всплескивает руками. – Девушк! Эта ваш кашелек?

– Ой!– оборачивается Катя и начинает блядски хлопать ресницами.

– Ваш, та? – переспрашивает Фархад. – Вот, бэрит, пожалуйста.

– Спасибо, не заметила, как потеряла, – принимает Катя кошелек.

– Я сам потерялся в этом город, та, – скороговоркой выплевывает Фархад и смотрит на нее «как будто влюбился». Скорчившись в три погибели, взгляд снизу вверх, будто ждет, что получит прямой удар в голову. Испуганные глаза стреляют то в Катю, то в камеру, то в зрителей. Закончив говорить, выходит из кадра и идет ко мне, видимо, боясь, что все остальные его сейчас немедленно изобьют, отнимут регистрацию и ушлют обратно в солнечный Узбекистан.

«Все остальные» тем временем прибывают в шоке. Оператор откровенно и весьма нетрезво ржет. Ваня отворачивается. Антон закрыл лицо руками и скорчился, как плакальщица. Сценарист таращится на нас с Фархадом и крутит пальцем у виска.

– Сигарету можно выкурить? – спрашивает Катя и, не услышав ответа, закуривает.

Фархад садится рядом со мной на пол и затравленно оглядывается.

– Я не буду больше его снимать, все понятно! – говорит, не отнимая рук от лица, Антон.

– Реально, хватит балагана, – кивает Ваня.

– У нас еще девять дублей, – безнадежно напоминаю я.

– Можно мне вашего Фархада на десять минут? – выпуская дым из ноздрей, интересуется Катя. Я отчаянно ей подмигиваю.

– Да хоть на двадцать! – Ваня чихает.

Я, Антон, оператор и сценарист – синхронно закуриваем. То ли у меня заложило уши, то ли в павильоне в самом деле так тихо. «Семисветова» – высвечивается на экране моего телефона. Первая мысль – сбросить звонок, вторая – бэкстейджи Хижняка.

– Да, – нарочито усталым голосом отвечаю я.

– Привет, ты жив?

– Это не жизнь, а какой-то затяжной прыжок в помойку.

– Что случилось?

– Все!

– У тебя настроение плохое? – Она подвисает.

– Да... последние лет десять.

– Ты не можешь говорить?

– Я могу встретиться, – сходу перехожу к сути.

– Правда?! – Даша заметно оживляется.

– Правда. Часа через четыре, ладно? – Я нервно посматриваю на часы. – У меня съемки пилота.

– А где? – представляю ее лицо, отражающее лихорадочную работу системы по поиску подходящего заведения.

– «Beef-bar», – особо не задумываюсь. – В семь, окей?

– А я подумала...– но мое резкое «целую», оставляет ее наедине с собственными мыслями.

Снова смотрю на часы. Проходит двадцать три минуты.

– Мы готовы, – возвращается Катя.

Оператор смотрит на Антона. Антон безучастно пожимает плечами и обращает свой взор на Ваню. Ваня угрюмо молчит.

– Камеры готовы?! – ору я. – Камеры, мотор!

– Сцена пять, дубль три!

И тут происходит странное. Фархад преобразился. Что-то неуловимо другое появилось в его походке. Его взгляде. В том, как он поднимает кошелек, медленно разворачивается, смотрит по сторонам. Замечает вдали одинокую девушку и идет за ней. Сначала пружинистым шагом, потом переходит на легкую трусцу. Забегает вперед, смотрит на нее. В глазах щенячий восторг и одновременно легкий намек на похоть:

– Девушк, добрий тень! – Пауза. – Девушк, эта ваш?

– Ой!– вскрикивает она, будто он нашел ее трусики.

– Ваш, та? – Он держит кошелек в вытянутой руке и не отпускает его, даже когда Катя протягивает руку и касается кошелька. – Вот, бэрит... бэрит, пожалуйста...

– Спасибо, не заметила, как потеряла! – Катя смотрит на него так, будто они уже переспали, и ей немного неловко. Может быть, даже стыдно. В ее голосе смятение, даже легкая паника.

– Я сам потерялся в этом город.

В глазах Фархада, кажется, стоят слезы. На лице написано, что такая, как Катя, никогда не даст такому, как он. Интересно, откуда у него такое подобострастное и вместе с тем страдальческое лицо? Вспомнил, как его наебал прораб на первом же объекте, где Фархад копал траншеи?

– Я ему верю, хотя так не бывает! – шепчет Антон, вцепившись в мою руку. – Где ты нашел этого киргизского самородка?

– Он узбек.

– Неважно. Это случайность. Так не бывает! – Антон встает. – Еще дубль. Актеры на исходную. Камеры готовы?

Фархад стоит, беспомощно озираясь. Он не понимает, чего от него хотят, не понимает, что сделал не так.

– Все отлично, Фархадик! – говорю я. – В кино с первого раза ничего не снимают. Повтори еще три раза эту сцену, чтобы вот этот дяденька в бейсболке остался доволен, а?

– Фархад, – Катя пристально смотрит на него. – Еще раз иди туда, с кошельком.

Второй и третий дубль проходят как по маслу. Антон нервно курит, бегает по площадке. На его лбу выступают «капли пота творца». Фархад повторяет все прилежно, с теми же интонациями. С теми же глазами и слезами. Или почти с теми же.

– У тебя редкий талант, Дрончик! – говорит Ваня поглаживая бицепс. – Самому создавать проблему и самому из нее выкручиваться, в последний момент.

– Это был ваш последний момент. И вами созданные проблемы, kids! – говорю я, не оборачиваясь. Я и так знаю, что увижу в его глазах. Восторг и крайнее удивление.

В следующей сцене Фархад и Катя пьют чай, сидя за столиком летнего кафе, а потом выходят из него и идут на прогулку. Катя роняет сумку, и они оба одновременно наклоняются за ней, чтобы, выпрямившись, идти дальше уже за руку. Романтика спальных районов. Очарование любви, которой никогда не будет на самом деле. Чувства, смешанные со слабоалкогольным коктейлем «Ягуар» и «Советским шампанским». Или что они там дальше пьют по сценарию?

Сцена дается нелегко. В диалогах слишком много слов, которые в обычной жизни Фархад не использует. «Университет», «Диплом бакалавра» – с ее стороны, и «строительный техникум», «стипендия», «общежитие» – с его. Часа за полтора проходим с ним сценарий. Катя крупным, убористым почерком школьницы выписывает для него слова, самые трудные в произношении.

– Фархад, ты здесь должен сказать следующее, – обращается к нему Антон: – «Разве кусок мяса может столько стоить?!»

– Катя, разьве кусок мяса можеть столко стоить? – без запинки и с нужной интонацией говорит Фархад, и в этот момент у него даже бровь поднимается правильно. Потому что кому как не ему, ежедневно рубящему это мясо на кухне в маленьком кафе, знать, что стейк из «аргентинского» мяса, бывший недавно частью подмосковной буренки, не может столько стоить. Он бы и про московские суши многое мог рассказать, да этого нет в сценарии. А главное, он знает безумных людей, способных заплатить за еду столько. Он видит их ежедневно, но даже не мечтает стать одним из них.

– Это Москва, Фархад,– отвечает ему Катя. И она тоже не врет в кадре. Но, в отличие от Фархада, за каждым взмахом ее ресниц мечты о том, как она вырвется из своей вызывающей рвоту обыденности, из малометражной квартиры родителей на «Полежаевской» с коврами на стенках, и будет проводить каждый вечер своей новой жизни, поедая аргентинские стейки, или калифорнийские роллы, или даже тартар из тунца (это придет чуть позже). Она привыкла видеть Москву именно такой. Она хочет этот город именно таким...

Мы снимаем сцену в три дубля за двадцать минут. Они идеально подходят друг другу, Фархад и Катя. Все настолько естественно, без тени фальши или переигрывания, что даже нам самим становится интересно, что будет дальше, в следующем кадре. Абсолютная гармония жестов, взглядов, интонаций. Фархад и Катя. Они как Бонни и Клайд, как Микки и Мэлори, Рабочий и Колхозница – в одном стакане. Новые герои нового времени.

– Посмотри, как она его за руку держит, – показывает Ваня Антону. – Может, она в него на самом деле влюбилась?

– Я хочу стать резинкой на одном из ее чулок. Когда она наконец начнет их носить, – голосом умирающего лебедя отзывается Антон.

– Главное, чтобы он ее не трахнул сегодня после съемок, – замечаю я.

– Я его тогда сам трахну! – рычит Антон и вскакивает. – Стоп! Еще два шага вперед, потом Катя роняет сумку и нагибается за ней. А ты, Фархад, нагибаешься синхронно.

– Шито? – Фархад непонимающе прищуривается.

– Одновременно! – Антон подбегает к ним. – Нагибаешься и успеваешь первым ее поднять. И в тот момент, когда вы оба, типа, нагнулись и смотрите на сумку, ваши руки касаются, вы поднимаете глаза и застываете. Смотрите друг на друга, как в сказке, блядь! Как будто ты Кай, а она Снежная Королева!

– Уапшэ их не знаю, – не врубается Фархад.

– Я тебе потом объясню, ты главное смотри на меня, и все! – Катя аккуратно тычет его пальцем в грудь.

Еще четыре дубля, и мы заканчиваем эпизод. Съемочная группа облепила Фархада. Его хлопают по плечу, наливают кофе (спиртное я заблаговременно отобрал), о чем-то расспрашивают. Кажется, он начинает улыбаться и даже вжимает голову в плечи не чаще, чем раз за десять минут.

– Да мы тут сейчас «Миллионера из трущоб» снимем! – восклицает Антон. – Это будет шедевр, уж вы поверьте, у меня чутье на такие дела.

– Антон, это не смог бы снять никто, кроме тебя.

Я аккуратно беру под локоть Катю, отвожу в сторону и начинаю допрос с пристрастием:

– Катенька, звезда моя! Что ты Фархаду такого сказала?

– Я? – Она отводит глаза и после некоторой паузы скромно отвечает: – Показала грудь...

– И?

– Еще... – Она сглатывает. – Еще я спросила: хочешь такую же?

– А Фархад?

– Кивнул. А потом я сказала, типа, просто сделай вид, что очень сильно хочешь.

– А дальше?

– Дальше я ему рассказала, что в моем подъезде живет татарка с двумя детьми. – Она достает сигарету, и я даю ей прикурить. – Мужа ищет работящего, лучше всего узбека. С одним встречалась, похожим на него, но чего-то у них не заладилось.

– И все?

– Нет, еще объяснила преимущества фиктивного брака, московской регистрации, проживания в двухкомнатной квартире и прочие прелести.

– Сколько тебе на самом деле лет? – Я вздыхаю и отвожу взгляд. – Ты же... я в шоке... Я боюсь тебя, Катенька...

– Я тебе нравлюсь? – Она подмигивает.

– До такой степени, что если бы у меня был номер твоего телефона, я бы его немедленно стер, чтобы, не дай Бог, не позвонить!

– Я не кусаюсь. – Она достает зеркальце и смотрится в него.

– Нет, ты не кусаешься, – отвечаю я, отходя от нее на несколько шагов, – ты заглатываешь сразу.

– И куда ты вчера пропал? – спрашивает Даша, изучая свое отражение в металлическом ведерке для льда. – Я вернулась в лофт, просидела там целый час одна... как дура...

– Так уж и одна? – Я отворачиваюсь, чтобы заказать очередной бокал австралийского «Шираза».

– Ну, периодически подсаживались какие-то особи, не без того. – Она поправляет челку. – В какой-то момент мне даже показалось, что я увидела твою спину. Начала тебе махать, кричать... А потом я тебя потеряла.

– Я сам себя потерял той ночью, – смотрю на ее ярко-красный, свежий маникюр. – Очнулся утром, кажется, еще пьяным. Еле отошел к полудню...

– Ну и зачем ты мне устраивал все эти сцены ревности, глупыш? – Она кладет свою узкую ладонь на стол, видимо, ожидая, что я невыносимо нежно накрою ее своей.

– Я? – благодарно киваю официанту, принесшему бокал. – Ты путаешь. Я устраивал сцены ненависти.

– Почему?

– По многим причинам.

– Ты дуешься на меня за то, что я уехала? – Она придвигает ладонь еще ближе. —Просто я не хотела, чтобы вы с Хижняком подрались.

– Ничего страшного, у нас хорошие гримеры! – «Ты себе так руку растянешь, зайка».

– Послушай, ну я же сразу почти вернулась... Ой, что это? – Она выуживает из тарелки синий лепесток. – Писала тебе всю ночь, а ты... пропал...

– Вынужденно исчез с радаров... У меня, кажется, батарейка села...

– Смотри, и тут такие же! – Она указывает вилкой на вазу. – Это их лепестки у меня в тарелке?

Я пожимаю плечами.

– Какие-то они совсем увядшие, – говорит она так, будто это действительно важно.

Огни свечей на нашем столике отражаются в оконных стеклах.

– Пожалуй, да, – безрадостно отвечаю я.

– Наверное, так задумано, – роняет она не менее дежурное.

Я опять пожимаю плечами. Минут пять молча кушаем. У меня начинает болеть голова. Растворил бы кто аспирина, или меня растворил в ее стакане с водой.

– Слушай! – Она сосредоточенно режет стейк, потом резко останавливается. – А как наша общая знакомая поживает?

– Какая? – наливаю ей воды.

– Наташа. Не делай вид, что не понимаешь, о ком я, – в глазах Даши возникает какая-то отчаянная злоба. Как у жителя спального района, внезапно услышавшего, что сосед женился на дочери крупного губернского предпринимателя.

– Какая еще Наташа? – сосредоточенно делаю удивленное лицо.

– Не придуривайся, ты не такой пьяный был, когда она к нам на террасе подошла.

– А! Училка? Не знаю, – пожимаю плечами, – наверное, детям историю преподает.

– А ты еще не записался к ней на дополнительные занятия? Так, случайно?

– Дашенька, прекрати, пожалуйста! Ты же знаешь, что вся эта интеллектуально вмазанная публика меня не особо интересует. – Я черчу в воздухе вилкой замысловатую фигуру.

– А мне показалось...

– А ты крестись. Ты же православненькая? В самолетах крестишься?

– Не думаю, что это тема для шуток! – фыркает Даша и лезет в сумку.

– Церкви или самолеты?

– Церковь, – кажется, она отвечает из-под стола.

– Ты это сейчас серьезно? Или готовишь себя к новому позиционированию, в связи со строительством часовни в Останкино?

– Хватит! – Даша выныривает из сумки с сигаретой в зубах.

– Ну ладно, ладно! – даю ей прикурить. – Я не хотел задеть твои религиозные чувства. Кстати, что у нас завтра на корпоративе-то будет?

– Танцы, караоке, раздача призов, – она выпускает дым, – и всякая такая пурга. Давай свалим пораньше?

– Куда?

– К тебе, ко мне. Какая разница! Погуляем по ночному городу.

– Давай, – я поднимаю бокал, мы чокаемся. – Если нас не съедят корпоративные клиенты и не раздавят фанаты караоке, я с удовольствием.

– Я буду тебя оберегать. – Она наклоняется ко мне. – Знаешь, я подумала, что мы очень похожи.

«Нормальное заявление. Чем же мы похожи, зайка? Книжными завалами в туалете? Вместе покоряли Москву? Имеем дисконтные карты в одних и тех же магазинах? Слышал, что тебе нравится Depeche Mode, и мне стыдно. Не могу позволить себе любить с тобой одну и ту же музыку».

– Мы похожи тем, что нам по жизни интересно, понимаешь, о чем я говорю?

– Угу, – киваю я.

Мне-то как раз по жизни скучно.

– Понимаешь, я когда тебя первый раз увидела на канале, сразу подумала: какой интересный человек!

– Угу, – снова киваю.

А я подумал: «Какая у нее задница!»

– Давай в следующем сезоне сделаем совместный проект!

– Это какой?

Ребенка, что ли? По спине бегут мурашки.

– Что-то абсолютно новое! Ну, например цикл интервью вдвоем. Я смогу пробить проект у Лобова.

– С кем?

– С разными интересными людьми.

– А они есть?

– Да брось ты! Понимаешь, главное – найти в человеке, за что зацепиться. Вытащить из него что-то такое... Например, возьмем женских персонажей...

– Боюсь, мы сможем вытащить из них только силикон!

– Понимаешь....

Далее следует каскад имен, которые в обычной жизни я стараюсь не произносить вслух. «Что-то абсолютно новое» оказывается смесью приторных «Женских историй» Оксаны Пушкиной с нудятиной типа «Школы злословия». «Модные декорации», «провокационные сюжеты», «неожиданные повороты» – она осыпает меня конфетти из телевизионных штампов, сверкая глазами и искренне веря, что вот так, запросто, меж двух чашек кофе, она сказала новое слово в жанре интервью. Даша произносит свое «понимаешь» как минимум раз двадцать, а я не понимаю. Не хочу понимать. У меня нет сил и желания делать с ней что бы то ни было.

– И кто мог бы быть нашим первым героем? – спрашиваю я от нечего делать.

– Например, адвокат Павел Астахов. А что? Мне кажется он очень интересный человек

– Павел кто? – Я ныряю в чашку кофе. – Свежая, а главное – интересная фигура. Мы будем спрашивать, сколько у него пиджачных платков?

– Тебе не нравится? – Она грустнеет глазами. – Хорошо, предложи кого-то другого!

– Патриарха. И мой первый вопрос: «Скажите, а каким вы были подростком»?

– Опять ты идиотничаешь?

– Нет. Я совершенно серьезно. Мне, честное слово, интересно было бы поговорить про его юность. Слушал ли он рок-музыку? Смотрел ли эротические фильмы?

– Он в семинарии учился.

– Правда? – Я делаю изумленные глаза. – Кто бы мог подумать...

– Кстати о подростках. У моей подруги ребенок заболел, и они с мужем вынуждены отказаться от путевки на двоих в Кемер. На следующей неделе. Может, рванем после твоего шоу?

– Я не могу, у меня презентация сериала. Кое-что надо доснять и... еще разные вещи, – скороговоркой выпаливаю я.

– Жаль! – Она опускает глаза.

– Угу. – Я отвожу взгляд в сторону и залипаю.

– Почему ты замолчал? – тихо спрашивает она после долгой паузы. – Любуешься Москвой? Я тоже обожаю этот город. В нем есть что-то такое...

– Ага, – киваю я.

Но я не любуюсь нашим потрясающим городом. Я вспоминаю Питер. И думаю о том, что у меня – как у сапера. Оплошность может быть только одна. И сразу вот такой взрыв эмоций. Кемер. Новый проект. Потом поедем с мамой знакомиться... Чертова марка! Чертов Попов! Пусть дискотечный бог тебя накажет! Обречет на вечные муки! Например, каждое утро у тебя на тумбочке будет лежать новый грамм кокаина, который НЕ ВСТАВЛЯЕТ!

– Я принесла тебе то, что ты просил в самолете. – Она достает из сумки и передвигает по поверхности стола компакт-диск.

– А! – вспоминаю я, из-за чего целый час терплю ее общество. – Бэкстейджи Хижняка?

– Ага.

– Дай я тебя поцелую!

– Немного же тебе нужно для поцелуя. – Она кривит рот.

– Если речь о тебе, то вообще ничего.

Мы целуемся. Потом еще какое-то время обсуждаем предстоящий корпоратив, возможный совместный проект, какие все кругом бездарности и мудаки, как надоел кризис и какие он открывает для всех возможности. Потом Даша смотрит на часы. Уходить ей явно не хочется, но, видимо, есть что-то важное.

– Я так хочу посидеть с тобой еще полчасика!

– Я тоже, – смотрю на нее преданными глазами.

– Но мне надо бежать. – Она касается пальцами вазы с цветами. – Ты что сегодня вечером делаешь?

– Он уже наступил. Сейчас еду обратно в павильон, на съемки.

– А потом?

– А потом, думаю, будет уже завтра.

– Позвонишь мне?

– Конечно, – смотрю на нее и думаю: неужели она так хорошо научилась играть во время охоты на объект? Или правда влюбилась?

Когда она уходит, послав мне воздушный поцелуй, я еще долго сижу и верчу в руках компакт-диск. В понедельник я выложу это в сеть, и карьера Хижняка закончится. Очередной объект ненависти испарится, и... и что дальше? Чем ты будешь жить на работе, Андрюша? Сегодня ты еще движим конкурентной злобой, а завтра все это превратится в рутинную апатию. Минус еще одна эмоция. Но он повел себя на моем месте так же. Мог бы что-то еще более мерзкое придумать, да, видно, не успел. Здесь такие правила, чувак. Москва – это пирамида, на каждом уровне которой каждый пытается сбросить вниз остальных. Чтобы, оставшись одному, тупо сесть на задницу, осмотреться и сказать самому себе: «Какие же все там, внизу, бездарности!». Дальше вверх никто лезть не будет. Каждый удовольствуется ролью звезды микрорайона. «Я тоже обожаю этот город», – вспоминаю Дашины слова, глядя на компактдиск. А я – нет...

Я больше не говорю о том, что Москва меня раздражает. Нервирует, бесит, доводит до отчаяния. Кажется, за последний год я даже ни разу не сказал, что ненавижу этот город. Потому что все вышеперечисленное – слишком сильные эмоции, а Москва у меня их не вызывает. Здесь нет цветов – только оттенки, здесь глаза случайных прохожих – незапоминающиеся, а девичьи лица – стандартно симпатичные, как у бабы на крышке сыра «Виола». Самая распространенная фраза в телефонных разговорах – «я тебе перезвоню». С нее начинают, ею заканчивают, с ее помощью, видимо, говорят.

Одна характеристика всему этому: утомительно. Все утомительно. Если до кризиса одни люди жили, а другие выживали, то сегодня кажется, что они все отбывают срок. Нефтяной Посейдон довел свои волны до пика и разом пустил их в отлив. И вода благоденствия, схлынув, не обнаружила ни одного выступающего рифа, ни одного осколка скалы, ни даже камня размером больше обычного. Остался среднестатистический песок посредственности. Где все эти дико талантливые интернет-музыканты, манерные педики-дизайнеры, продюсеры с безумными глазами, щенки из бизнесшкол с инвестиционными портфелями, томные галеристы и колонны вышедших на IPO «форбсов»? Тех, кого еще вчера смотрели, слушали и читали за деньги, сегодня не хотят даже бесплатно. Нет ни одного события, вспоминая которое можно сказать: «нихуя себе!», «если б не кризис, он бы...» и т. д. Оказалось, что не построено ни черта, а в некоторых сферах и того меньше. Ни в культурке, ни в бизнеске нет ничего такого, что можно было бы назвать символом нулевых. Пытаешься вспомнить – и только муть перед глазами, как в сломанном телевизоре.

Но бог с ним, со вчера. Казалось бы – сегодня пришло время воспользоваться случаем, приготовиться к прыжку, сделать что-то другое (я не говорю новое, потому что все новое лежит в зоне «сом», а именно другое). И ничего не происходит. Одни ходят со снурыми лицами, другие – с этой вечной претензией на лице, какая бывает у вчерашних провинциалов, третьи просто забывают лица дома, выходя на улицу. Кругом потрясающая импотенция, глаза, состоящие из одних белков, и холодные руки. И только челюсти – жвалкжвалк. Во всем городе. В каждой гребаной подворотне. В каждой сраной квартире. Весь город превратился в одного толстожопого телезрителя, приросшего к каменному дивану и сипящему вечным похмельем: «А сёня чё по ящику?»

И даже та кучка людей, в прошлом истерично хлопавшая и неистово дрочащая на любую персону, способную сделать самую из ряда вон выходящую малость, – например, пернуть на людях в мегафон, больше не дрочит: не стоит. А те, кому по роду занятий положено созидать и возбуждать, видя, что дрочить не будут, прилюдно уже не раздеваются и уходят обратно в программисты. Апатия достигла максимума. Нет веры, нет стремления, нет злости, нет ненависти, даже желания нет. Все стало вдруг слишком утомительным. Говорят, теперь даже у Листермана блядей не покупают. Не потому, что дорого, а потому, что не стоит...

А кругом только и разговоры о том, что «многое сейчас изменится». Да, конечно, у вас, тех, кому глубоковато за тридцатник, – изменится. Завтра, в Москве 2010 года. Возьмет и вот так, не с хуя, без одного видимого с вашей стороны усилия изменится. Как у меня, например.

Я сижу и курю. Кажется, уже целые сутки в этом ресторане. Или двое. Чувствую, что все это унылое говно совсем скоро растворит меня. Адсорбирует. Пережует до плаценты. Сделает таким же, как они. Вытягиваю шею, оглядываясь по сторонам, стараюсь заметить чтото такое. Мелочь, яркую точку на горизонте или случайно выброшенную на песок щепку. Хочу напитаться чужой энергетикой, возбудиться на событие, личность, случайно брошенную фразу, едкий плевок. Хочется кому-то подражать, но не получается. Не потому, что подражать стыдно – стыдно не хотеть подражать. Просто ничего не происходит. Никого нет.

Иногда появляются мысли свалить, но я уже был там, где находится «свалить», – ничего не вышло. Я ехал сюда за импульсом, новой волной, эмоциями. Сел в самолет, который по идее должен был донести меня в родную страну пусть мутных, местами смрадных, но огней, а приехал к останкам костра. Судя по всему, пионерского. Я оказался в самой худшей и прежде несвойственной мне ситуации: я знаю, что будет со мной завтра.

Я не прогрессирую и не деградирую, не бегу к новым горизонтам и не зарываю талант в землю. Я ежедневно утомляюсь. Потому что нет ничего – ни земли, ни горизонта. Ни развития, ни падения (с талантом, судя по всему, та же проблема). По пьянке меня стали было посещать мысли о самоубийстве – но я не сделаю этого. Слишком утомительно.

Мне некому завидовать и некого ревновать, просто потому что людей, достойных этого, не существует. Или они испарились, или их не было. Вокруг белый лист апатии. И я – точка на нем. След от прокола иголкой неизвестной швеи. Может, позволить себе влюбиться, раз уж нечем себя убить?

Я ковыряюсь надоевшей вилкой в надоевшем салате. Пью воду без вкуса и пытаюсь уловить аромат цветка, лишенного запаха, в кадке напротив. Мимо окна медленно проезжает красный «Бентли», за рулем которого девушка, а на пассажирском сиденье – мент в камуфляже, вроде бы майор. – Это ее охранник? – спрашивает кто-то рядом. – Не знаю, наверное, – отвечает другой голос. – Нет, это ее парень, – говорю я так, чтобы быть услышанным перхотью в волосах официанта на другом конце зала. – Почему? – спрашивают меня. Но я молчу. Потому что это весьма утомительно – объяснять, что ты пытался пошутить. Весьма не к месту, что ли? Как и все мы здесь. Закончились сигареты. Курение, впрочем, тоже порядком утомило. Просматриваю эсэмэсы, в надежде на то, что Наташино сообщение я пропустил. Ничего. Только выписки с кредиток и напоминания о том, что заканчиваются деньги на мобильном. Очередной беспонтовый день очередной беспонтовой недели заканчивается вместе с ними. Играет джазовая обработка песни Nirvana «About a Girl», и женский голос мяукает:

I need an easy friend

I do with an ear to lend

I do think you fit this shoe

I do but you have a clue

I’ll take advantage while

You hang me out to dry

But I can’t see you every night

Free...

– Ванечка, можно я к тебе заеду на полчасика? – выдыхаю я в телефон. – Хуево мне.

– «Ты мальчик контекста», такое вот резюме по поводу моей персоны. – Я выпускаю дым в оранжевую полусферу висящего над столом плафона. – Может, она права?

– Конечно, права! – Ваня хлопает дверью огромного, в половину кухни, холодильника стального цвета. – А тебя такое определение обижает?

– Это Sub Zero? – интересуюсь я.

– Угу. – Он выверенными движениями режет сыр и колбасу, раскладывает на тарелке.

– Всегда хотел такой холодильник, – задумчиво произношу я.

– Нафига? Это же для больших семейных закупок. Что ты туда будешь ставить, кроме Perrier, йогуртов, колы и виски?

– Я? – задумываюсь. – Может, я женюсь, к примеру... когда-то.

– К примеру на ком? – Ваня плюхает в стаканы виски. – Ты и женитьба, в моем понимании, – это как Кортни Лав в рекламе здорового образа жизни.

– Ты совсем в меня не веришь, брат? – Нехотя беру кусок сыра, жую, не чувствуя вкуса. – Почему? Ты же был когда-то таким же распиздяем, а потом раз – и на Катьке женился.

– Женился. – Он садится за стол. – Я же ее люблю.

– Но ты же трахаешься с другими? – шепотом говорю я.

– Скорее для понтов, – отмахивается Ваня, – чтобы форму не терять.

– Ты Катю любишь. – Я катаю по столу мякиш хлеба. – Может, и я кого-то полюблю?

– Ты, Дрончик, полюбишь только свою копию. Тебе нужна женщина, которая будет равнозначна тебе по всем пунктам. Социальным, интеллектуальным. Но которая будет сильнее тебя. В общем, думаю, тебе нужен парень! – Ваня смеется и чокается со мной.

– Где бы такую найти? Даже не так, – я делаю глоток, – я и хочу, и боюсь такую встретить.

– Почему?

– Знаешь, я тут поймал себя на мысли: слишком много пар кед, слишком много электронной музыки. Я стал представлять себя в сорок пять...

– И?

– ...И тут два варианта. Либо женатый отец семейства, располневший добряк еврейской наружности. Либо стареющий плейбой с малолетними телками.

– Выбор, конечно, в пользу последнего?

– Вроде бы так, но есть один нюанс. – Я оглядываюсь и перехожу на шепот. – Есть такая категория стареющих мудаков на молодежных дискотеках. Очень бы не хотелось в ней оказаться.

– А что ты делаешь, чтобы в ней не оказаться?

– Делаю вид, что ищу настоящую любовь. Пользуюсь кремами против старения кожи. Купил абонемент в спортзал. Нужное подчеркни!

– Дрончик, мы все тебя любим именно за это. – Ваня опять наполняет бокалы. – Не переживай. Ты безумно хорош в этих своих страданиях и метаниях. Время свое возьмет. Или Наташа...

– Мне следует отнести этот комментарий к оптимистичным?

– Как тебе больше хочется. Зависит от твоего нынешнего состояния.

– Ты понимаешь, Ваня, я потонул в омуте фальшивой, безответственной, а главное, бесцельной хуйни.

– Что ты называешь безответственностью и фальшью?

– Например, завтра я собираюсь пойти на дебаты молодых политиков в Думе, куда меня направил канал с надеждой вытащить на свет божий нового Жириновского и пригласить его на мое шоу. Но на самом деле я иду туда, чтобы склеить одну секретаршу. И я знаю, что она мне наверняка не даст (были попытки), но все равно иду.

– Нахуя?

– Ну, меня же, блядь, в Думу пригласили, а?

– И кому ты потом об этом расскажешь?

– Соскам без прописки, щенкам с соседних каналов, малознакомому, типа, олигарью. В общем, всем, кому неинтересно, но кто обязательно сделает многозначительно-понимающее лицо.

– Ну и что? Я сам завтра иду на день рождения к такому ублюдку, что даже описывать нет желания. Знаешь, из тех, что слывут коллекционерами современного искусства, но при случае с удовольствием готовы попиздить про сериал «Бригада». Но что делать? Приходится. Он же собирается спонсировать наш говносериал.

– А ему-то это зачем?

– У него любовница из культурненьких. Он ей завтра скажет: я, дорогая, меценат.

– Ты понимаешь вообще, что мы здесь обсуждаем? Взять хотя бы этот гребаный сериал. Ты пробил для Антона проект, чтобы мы все вместе могли заработать. Каналу это не нужно – он гонит тебя стричь бабки со спонсоров. Спонсор их дает, но только для того, чтобы, помимо половых, у них с любовницей еще и культурные связи были. А эта милая девушка завтра пойдет и отсосет – даже не тебе и не мне (хотя могла бы!), а Антону! Потому что он не просто интеллигентный человек, а режиссер! Выходит, что вся наша байда строится не вокруг продукта, а вокруг одного паршивого минета!

– Почти так, только отсосет она не Антону, а осветителю, потому что, кроме всех вышеперечисленных талантов, он моложе и более погружен в процесс, а значит, может выдать себя за сценариста – то есть человека, который создает нематериальные ценности шевелением мозговых клеток.

– Тем более!

– Но и это еще не все. Дело в том, что канал под этот сериал умудрился что-то из госбюджета выбить. Лобов такой документ «наверх» накатал, что по нему получается – мы вторую «Молодую гвардию» снимаем, и проект этот, в рамках молодежных программ, означен в будущем году первым. Так что отсос, в метафизическом смысле, получается совсем уж с проглотом.

– И как после этого называть то, что мы делаем? «42 метра, или Глубокая глотка-2»?

– Почему? «Первый Духовный Акафист 2010 года». Сокращенно, ПЕРДАК.

– Я так и знал, что дело закончится гомосексуализмом! – Я достаю косяк и начинаю раскуривать. – Пердаки...

– Э! Хорош на кухне курить! – Ваня бьет меня по руке. – Здесь же Катя! И дети!

– Да ладно, я сам инфантильный.

– Добрый вечер, товарищи телевизионщики! – На кухню заходит Катя. – Ванечка, пойди, пожалуйста, к детям, они без тебя не ложатся! Соскучились.

– А сама не уложишь? – канючит Ваня.

– Нет, милый, – обворожительно улыбается она. – Я пока с Андрюшей поговорю, давно не виделись.

– Ты чего, Дрончик, такой расстроенный? – говорит она, когда Ваня уходит.

– Проблемы в личной жизни, проблемы социального характера... В общем, как-то сложно все.

– Анашу курили! – Катя скорее утверждает, чем задает вопрос.

– Ну, не совсем чтобы курили... – Я отвожу глаза.

«Я поищу твой паспорт, – приходит эсэмэс от Наташи. – Если найду – возьму с собой на работу, заедешь».

«Мне он сегодня вечером нужен, у меня поезд», – лихорадочно отбиваю в ответ.

– Тут дети, как не стыдно! – Катя складывает в машину посуду.

«Меня не будет дома до десяти».

«У меня поезд в полночь, можно я к десяти подскачу?»

– Стыдно... потому и не курили...

«Я напишу, как приеду».

И потом, через несколько минут:

«Подскочи».

– Что у тебя опять случилось, Дрончик?

– Да не бери в голову, всякие траблы!

– Расскажешь, – говорит она, открывая балконную дверь.

– М-м-м, – я качаюсь между обнадеживающим эсэмэс и возможностью поплакаться в жилетку. – А ты хочешь, чтобы я рассказал?

– Косяк давай! – Катя протягивает руку.

– Зачем? – Я испуганно хватаюсь за карман джинсов.

– Доставай, доставай, пока Ваня детей укладывает!

– Э? – Я вопросительно поднимаю на нее глаза и вытаскиваю «беломорину».

– Только встань рядом, – она делает первую затяжку, – чтобы я мужа видела.

– Никогда бы не подумал, что ты куришь.

– Жена Цезаря вне подозрений! – Ее глаза вспыхивают желтым отблеском. – Теперь рассказывай...

Без пятнадцати десять я курю у ее подъезда. На плече, в спортивной сумке, две бутылки шампанского. В голове сумбур неопределенности. Чувствую себя полным идиотом и не совсем понимаю, для чего это делаю. Вчера мы высказали друг другу все достаточно конкретно. «Мальчик контекста»... Но ничего не могу поделать с этой навязчивой идеей: я хочу ее видеть. А стрелки на часах уже двинулись к двадцати минутам одиннадцатого. Неужели кинула?

Наконец, когда сигареты теряют вкус, а из окрестных подворотен звучат крики подвыпившей шпаны, у подъезда паркуется ее «Хонда». Она выходит из машины, открывает багажник, достает оттуда пакеты с продуктами, потом возвращается, забирает сумку и закрывает машину. Подлетаю сбоку, берусь за ручки пластиковых пакетов.

– Привет! Вот ты телевидение ругаешь, а в криминальной сводке каждый вечер говорят девушкам о том, что оставлять в открытой машине вещи небезопасно!

– Ты Капитан Очевидность? – Она поворачивает голову в мою сторону. – Прилетел из космоса спасать от гастарбайтеров беспечных одиноких девушек?

– Я помогу! – тяну пакеты на себя.

– Помоги. – Она пожимает плечами и передает мне пакеты.

Молча входим в подъезд, она тычет в кнопку лифта, ее спина чуть напряжена.

– Знаешь, я наврал про паспорт, – говорю я спине.

– Знаю, – отвечает спина.

Открывается лифт, мы входим.

– Откуда? – удивляюсь я, глядя в ее теплые карие глаза.

– Ты же не провинциальный плиточник, чтобы с паспортом ходить!

– В общем, да, – говорю я после некоторой паузы. – Я дешевый мудак.

– Мы с утра что-то не до конца выяснили?

Я мотаю головой. Отворачиваюсь. Заходим в квартиру, я ставлю пакеты на пол и вопросительно смотрю на нее.

– Спасибо. – Она натянуто улыбается, но дверь не закрывает.

Кажется, эта минута молчания никогда не закончится. Сейчас она скажет свое не терпящее возражений «пока», и все. Я зачем-то засовываю руки в карманы и делаю вид, будто погружен в изучение носков собственных ботинок.

– Ты определяешься, «туда» тебе, – она кивает на подъезд, – или «сюда»?

– То есть шансы, что я оставил у тебя паспорт, еще остались? – хмыкаю я.

– Я думала, что ты за это время еще какую-нибудь причину придумал, – она снимает туфли и идет в ванную.

– Знаешь, – говорю я, развязывая шнурки, – мы уже пару раз встречались «на кофе» и заканчивали вином. Поэтому я по традиции попросил бы у тебя чашку кофе, но на всякий случай скажу, что у меня с собой две бутылки шампанского. Так просто, вдруг тебе такая информация понадобится.

– Вау! – отзывается она. – Отнеси сумки на кухню, а?

Я, кажется, подлетаю на пару сантиметров над полом, пока перемещаюсь на кухню. Аккуратно ставлю пакеты перед холодильником, иду в ванную. Подхожу к ней сзади, слегка касаюсь губами ее шеи:

– Прости меня.

– Справедливости ради стоит отметить, что ты порядочная свинья! – Она продолжает делать вид, будто придирчиво оглядывает себя в зеркало.

– Так оно и есть, но...

– Что «но»? – Она замирает, смотрит на меня в зеркало.

Это дается мне неимоверным трудом, но все-таки я произношу вслух:

– Я соскучился по тебе.

Она оборачивается, потом слегка опускает голову и отвечает:

– Я тоже.

И вот мы уже сидим в гостиной, я растекся по дивану, с бокалом шампанского в одной руке и сигаретой в другой, она с ногами забралась в кресло и уплетает малину из пластиковой коробки, рассказывая мне, что сегодня было во время записи очередного рекламного ролика:

– Этот твой индюк, все время забываю его фамилию...

– Хижняк, – услужливо подсказываю я.

– Точно. Манерно расхаживал по лестнице перед старшеклассницами и так любовался своим отражением в немытых школьных окнах, что наступил в ведро с краской.

– Потом упал в него головой, я надеюсь.

– Нет, всего лишь матерился как сапожник, куда только манерность делась, ума не приложу! Как ты с ними работаешь? Там у вас все такие?

– Практически, – улыбаюсь я.

И в комнате висит плотное марево сигаретного дыма, и где-то вдалеке играет Coldplay, но что конкретно, разобрать сложно. А я нахожусь в состоянии такой приятной истомы, что, кажется, сейчас утону в этом дыму или в ее глазах. Впрочем, какая разница, лишь бы утонуть. Разговор касается студенческих лет, и каждый из нас старается рассказать свою историю. Я вспоминаю что-то про детство в Штатах, она про поездки туда с родителями в командировки. Мы оказываемся космополитами до мозга костей и патриотами до судорог. Мы могли пересечься когда-то в Нью-Йорке, возможно, она с родителями даже пила кофе в том же «Старбаксе», что и я. Может, мы тогда попали в смену к одной и той же толстой кассирше?

Мы обсуждаем такие приятные мелочи, что становится непонятно, откуда взялась вчерашняя взаимная агрессия? Проверяли себя на прочность? Бросали друг другу в лицо претензии, которые не успели или не смогли высказать миру? Может, говоря о другом, каждый из нас рассказывал о себе? Мне кажется, что мы невероятно похожи. Или просто смотримся в одно зеркало? Или закончилась бутылка шампанского? Но эту мысль мне не удается развить, потому что как раз в тот момент, когда я начинаю рассказывать ей про «Одиозный» журнал, мы находим кучу общих знакомых, которые работали журналистами/тусовали/пьянствовали в одном и том же офисе со мной. Я ссылаюсь на то, что в то время редко появлялся в офисе, работал, в основном, «по политике» и сворачиваю тему в сторону ютьюб, на котором видел гениальную рекламу какогото голландского журнала.

На столе возникает Mac, она перемещается на диван, и вот мы уже прижались друг к другу, я перманентно набрасываю ей на плечи плед, который продолжает съезжать, а на экране, один за другим, клипы, с которыми у каждого из нас связаны свои воспоминания.

– Я под эту песню увольнялась из рекламной компании. – Она ставит «Медведицу» Мумий Тролля.

– А я тогда был диким фанатом Pulp. – Я ставлю ей «Disco 2000».

– У Джарвиса есть нереальный дуэт с одной негритянкой. – Она быстро набирает в поисковике.

– В ту же тему. Помнишь дуэт Placebo и Боуи? Тут ролик есть с концерта в Монтрё. Анриал!

Depeche Mode, Radiohead, Moloko вперемежку с Benassi, Блестящие, Чичерина, Robert Miles, Маша и Медведи.

– «Рейкьявик» – нереальное видео!

– Тут басист косит под Слэша. – Я ставлю «November Rain Guns’n Roses».

В тему дождя немедленно возникает A-Ha, потом идет электроника – Groove Armada, Deep Dish, Tiesto. Под эту песню открывали «Цеппелин», и под эту же, помоему, закрывали, эти приезжали на «Форты», те рвали в клочья Би-2. Постепенно переходим к русскому рэпу нашего времени – Кровосток, Каста, Кач, ЦАО.

– А вот это уже просто откровенно питерское, – надувает губы она.

– Питерское? Я сейчас тебе покажу по-настоящему питерское. Врубаю «Сегодня ночью». Помнишь этого парня?

Помнишь этого парня?

Когда мечты разбились

О кремы для загара.

И девушки под утро

Теряли свои чары,

Когда вернуться поздно,

Когда все слезы в брызги.

Где кино-порно звезды?

Где нарко-шоу бизнес?

Я возглавляю топы всех разочарований,

Я видел в перископы, как тонет ваш «Титаник».

Чувствую, как бегут мурашки, но вижу их уже на ее предплечье. Что же это за морок такой? Я прикрывался страшной занятостью полдня, она – целый день. Мы не слышали друг друга пятнадцать часов, и, казалось, ее больше нет в моей голове. Но вот мы сидим дома уже четвертый час и не можем отлипнуть друг от друга. Обычно за это время у меня происходит два соития, потом еще полчаса на светские поцелуи (пока ждешь такси) и стандартный бокал спиртного в финале (чтобы оставить на губах хоть какое-то послевкусие). Или спринтерское закидывание алкоголем, быстрый секс и немедленное выпадение в сон с последующей утренней неловкостью. (Почему она все еще здесь? Ах, это ее квартира? А я и не заметил.) Но выпито уже две бутылки шампанского, а мы не пьяны. За все эти часы ты лишь дважды коснулся ее руки, а она обняла тебя за бицепс, расхохотавшись над тем, как ты изображал директора ее школы. И больше никаких физических контактов. Только «Вконтакте.ру», из которого ты ставишь трек за треком. Кошмар в том, что ты не чувствуешь себя обделенным. Нет пресыщенно-жлобского «чего-то не хватает». И кажется, в этом совместном слушанье музыки и есть секс.

– А чем ты занимался после «Одиозного» журнала? До этого своего ящика? – Ее широко раскрытые глаза искрят любопытством.

– Я? – У меня отсутствует файл с этим периодом. Я стер его, заблокировал, поставил пароль. – Честно? – после долгой паузы. – Хуйней страдал, – говорю я и отворачиваюсь.

Какое-то время мы сидим молча, затем она встает и разливает остатки шампанского по бокалам.

– Слушай, ты так порвал этого придурка из мэрии на прошлой неделе!

– Ты смотрела? – говорю я чуть более восторженно, чем следовало.

– Знаешь, мне понравилось.

– А говоришь, ни разу не видела, вруха! – Я укоризненно грожу ей пальцем. – Сейчас я тебе покажу, как у них чиновников рвут.

Включаю ей шоу «Colbert Report», мы дружно хохочем над сценой, где Кольбер, беседуя с женщиной, отстаивающей права матерей сцеживать молоко на рабочем месте, достает молокоотсосник, приставляет его к своей груди и включает.

– Представляешь, если бы я вот так вот с какой-нибудь заместительницей префекта? В ту же секунду закроют!

– Андрей, – она проводит рукой по моим волосам. – Мне кажется... я вижу тебя в другой программе. Это должно быть серьезное шоу. Правда.

– Не надо таких авансов! – Я допиваю шампанское. – Я их не заслужил.

– Нарываешься на комплимент?

– Нет, – становится грустно, – какие уж тут комплименты.

– Знаешь, – она продолжает гладить меня по волосам, по щеке, – ты какой-то колючий, будто тебя не долюбили в детстве... или по жизни... – и в ту же секунду отдергивает руку, будто испугавшись собственных слов.

– Я не знаю... то есть... никогда не думал об этом. Может, ты и права, – притягиваю ее к себе. «Интересно, кто и как сильно любил тебя в этой жизни, Наташенька», – думаю я, пока наши запахи не смешиваются, унося обоих в мятную муть с привкусом алкоголя на губах.

За окном начинает светать, Наташа спит у меня на плече, а я лежу и смотрю в потолок. Совершенно не могу уснуть. Но это не та бессонница, которая изматывает и выводит из себя. Голова поразительно чистая и пустая, как картонный глобус. И я гоняю по его поверхности мысли. Туда-сюда, туда-сюда. Вроде бы все началось с воспоминания моего с Ваней разговора о женитьбе. С чего вдруг я об этом заговорил? Кажется, я начал рассказывать ему про Наташку. Или он меня про нее спросил, а я ответил что-то вроде «случайное увлечение».

Точно. «Случайное увлечение», «одна из», «так уже было», «я не вижу оптимистического финала у этой истории». Ты прячешься за редутами ничего не значащих фраз, отгораживаешься частоколом эсэмэс, придумываешь поводы, чтобы не продолжать то, что еще толком не началось, сохраняешь полное радио-молчание, и к вечеру сходишь с ума оттого, что она тебе не написала. Я осторожно поворачиваю голову и смотрю на Наташу, на ее волосы, разбросанные по моему плечу.

Что-то идет не так, чувак, и ты это чувствуешь. Что-то выбилось из схемы, не пошло на поводу у твоих постоянных капризов. Ответ есть. Ты просто боишься произнести его вслух. Ты даже боишься думать о нем дольше одной секунды. Он лежит на поверхности, но ты всего лишь скользишь по ней. Как в той песне. Так легче. Так тяжелей. Но пока пусть так и будет. В борьбе с самим собой главное не победа, а участие...

Не отпускать

Проснулся около одиннадцати оттого, что вверху визжала дрель, а еще – оттого, что, повернувшись набок, не нашел ее рядом. Приоткрыл левый глаз, убедился, что никого нет. Приподнялся на локтях, прислушался к квартире, на всякий случай позвал: «Наташ!» – но не слишком громко. Не то чтобы меня пугало одиночество в чужой квартире, но честно говоря, я чувствую себя в таких случаях неуютно. Встал, вышел из спальни, услышал шум душа, пошлепал к ванной, открыв дверь, крикнул в мокрый пар: «Доброе утро!» – и услышал в ответ что-то про полотенце, и еще, кажется, «привет!».

Прошел на кухню, налил себе стакан сока. В голове вертелось, что надо бы домой, переодеться для корпоратива, а днем еще это гребаное интервью и вроде бы я Антону обещал заехать, обсудить детали предстоящей презентации. Или мы собирались вместе пообедать? Или... Но за всеми этими деталями маячило что-то другое. Я вдруг ощутил себя в совершенно незнакомом состоянии. Начало двенадцатого, а я до сих пор не включил телефон, не оделся и не убежал к себе. Меня совершенно не парит обстановка чужой квартиры, я не ищу, куда деть руки под столом, не отвожу глаза и даже не придумываю, что ей сказать, когда она выйдет из ванной. На душе абсолютная умиротворенность. Бррр. Я повертел головой и собрался уже объяснить себе, что это состояние значит и чем оно мне грозит, как услышал:

– Андрюш, полотенца в шкафу, в спальне. Во втором ящике снизу, – и потом опять шум воды.

Она стоит под душем, взбивая волосы резкими движениями, и я смотрю, как струи воды сбегают с ее лба. Текут по губам, подбородку, обволакивают шею, чтобы опять слиться в единый поток на животе и бедрах. Зеркало медленно запотевает, и я чувствую, что то же самое происходит с моими глазами. Я хлопаю ресницами, пытаясь восстановить четкость картинки, но это не помогает: картинка продолжает распадаться в этом теплом мареве, и Наташа, кажется, не замечает моего присутствия. А я уже и сам не помню, зачем пришел в ванную, и только обжегшая мои пальцы сигарета напоминает о том, что меня попросили принести полотенце.

Я подаю ей руку и набрасываю на плечи полотенце, аккуратно вытираю, как вытирают ребенка, которого у меня никогда не было. В следующий момент я ловлю ее губы, она упирается спиной в стенку ванной. Я успеваю опустить глаза и заметить лежащее на полу полотенце и мокрые следы ее ног на темном кафеле.

«Пошло оно к черту, это интервью!» – успеваю я подумать, и окружающая действительность стремительно теряет очертания...

Перед тем как выйти на улицу Наташа заставляет меня надеть шарф. Я отнекиваюсь, говорю, что еще не так развит стилистически, чтобы носить женские шарфы. Она говорит про мой кашель. Она замечает, что я похож на школьника младших классов, который хочет показать свою взрослость и идет зимой в школу без куртки. Я после деланного сопротивления сдаюсь и даю повязать шарф у себя на шее. Мне на самом деле необыкновенно приятно.

В лифте она проводит рукой по воротнику моей куртки, смотрит на меня, наклонив голову набок:

– Мне кажется, о тебе никто никогда не заботился. Кроме мамы, наверное. Ты не даешься, потому что тебе неприятно, или...

– ...или за все это время я так и не смог найти, кому бы отдаться в хорошие руки? Или это оттого, что нам обоим нравится песня «Sweet child of mine»?

– Почему именно эта?

– А она тебе не нравится?

– Нравится.

– Вот я и говорю, мы – одно сплошное совпадение.

– Ты мальчишка! – Она гладит меня рукой по щеке.

Я часто-часто киваю и опускаю глаза.

Мы гуляем по переулкам вокруг Чистых прудов, фотографируя друг на друга камерами мобильников, строим смешные рожи и принимаем вычурные позы, заставляя прохожих оборачиваться. Сегодня необыкновенно солнечный день, воздух в переулках можно назвать свежим, и даже рыжие, с красными подпалинами, кленовые листья, падают как-то чересчур киношно.

Мимо проезжает грузовик, поднимая пыльную волну, которая нас накрывает. Я чертыхаюсь, трясу головой и протираю глаза, забитые этой гадостью.

– Подожди! – Наташа вынимает у меня из волос какие-то щепки. – Открой левый глаз.

Я напряженно сощуриваюсь.

– У тебя там соринка. – Она аккуратно протирает пальцем в углу моего глаза. Глаза слезятся, потом изображение опять фокусируется.

– Спасибо! – Я целую ее в губы и беру за руку. На мостовой мы пропускаем трамвай и плетущееся за ним стадо джипов, выходим на дорожку вокруг пруда. Я показываю пальцем на ближайшую лавочку, но она морщит нос и вертит головой.

Навстречу нам идет пожилая прилично одетая пара. Мужчина в светлом плаще опирается на палку, но в то же время старается галантно поддерживать под руку свою спутницу. Они степенно проходят, и я ловлю обрывки их разговора про внучку и какую-то проблему со справкой, которую та должна была принести в школу.

И это зрелище кажется со стороны столь торжественным, что мы оба оборачиваемся им вслед.

– Интересно, какими мы будем в их годы? – произносит Наташа и вцепляется в мое запястье.

– Нам бы сначала дожить до их лет.

– Каждый раз, когда вижу такие пары, я пытаюсь понять, каким талантом нужно обладать, чтобы всю жизнь прожить вот так... вместе.

– Ты думаешь, они до сих пор любят друг друга? Или это просто привычка?

– Привычка? Невозможно ходить вот так, не любя. А твои родители живут вместе?

– Нет, – мотаю я головой. – А твои?

– Расстались. Ну то есть расстались они, я думаю, давно. Но развелись, дождавшись, пока ребенок окончит институт.

– Ты думаешь, это было правильно? – кажется, я и сам знаю ответ.

– В смысле? Что развелись? – Она все не отпускает мое запястье.

– Что дождались, пока. Думаешь, это кого-то от чегото уберегло?

– Не думаю. – Я чувствую, как она ищет мои пальцы. – Меня-то точно нет. И потом, мне было все равно. Я стала взрослой.

– Типа, с мальчиками начала, – я тщательно подбираю слова, – встречаться?

– В том числе. А ты знаешь, почему развелись твои родители? У кого-то был другой человек?

– Не знаю, – вру я. – Разные несовместимости... там... Как-то сложно все, в общем.

Мне показалось, она ждет такого же вопроса с моей стороны, но я молчу. Я не хочу слушать ее историю. Я не думаю, что она чем-то отличается от моей. И так ясно, что мы слишком рано стали взрослыми. То есть думали, что стали.

– А ты хотел бы состариться вот так, как эта пара?

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами маленького загнанного зверька. С надеждой на то, что... Но к горлу подкатывает комок, потому что я точно знаю ее следующий вопрос: «С кем?» – и у меня нет на него ответа. И надо бы сострить или ответить что-то неопределенное, но мне вдруг становится холодно. Я съеживаюсь и закрываюсь, потому что не люблю таких вопросов, предпочитаю не смотреть в свое будущее так далеко, предпочитаю думать о том, что буду молодым лет до семидесяти, предпочитаю... аккуратно расцепить наши пальцы и сунуть руку в карман.

– Я вообще не хочу стариться. Это некрасиво, – говорю я.

– Не всегда, – отвечает она.

– Пойдем в «Шатер», перекусим что-нибудь легкое? – улыбаюсь я.

– Ага, – кивает она и делает шаг вперед.

Мы идем мимо обнимающихся студентов, бренчащих на гитаре панков, мамаш с колясками, пьющих пиво оболтусов, изображающих творческий андеграунд. Кажется, пропадает солнце, а вместе с ним и ощущение киношности происходящего. И мне становится неловко за тот свой ответ. Я обнимаю ее за плечи, но не чувствую тепла. Будто паутинка, связывавшая нас пять минут назад, оборвалась. Точнее, я сам ее оборвал. Мы болтаем о всяких глупостях, обсуждаем планы на воскресенье, и, кажется, в разговоре мелькает слово «кино» или даже «театр». Но все эти диалоги как бы за кадром, а нас-то в кадре и нет. Перед тем как мы переступаем порог «Шатра», я оборачиваюсь и снова вижу ту пожилую пару возле пруда, идущую своим прогулочным маршрутом.

Я отодвигаю ей кресло, помогаю снять куртку и задерживаю руки на плечах. Мы застываем в этой позе, и, кажется, шаткий баланс отношений восстановлен, но Наташа оборачивается, говорит «спасибо», улыбается и садится за стол. А все вокруг немедленно наполняется шумом чужих разговоров, мельканием официантов, звуками проезжающих по улице машин, одним словом, обретает свои цвета. Цвета обыденности. И на мониторах в зале Suede поют:

O maybe maybe it’s in clothes we wear?

The tasteless bracelets and the dye in our hear?

Maybe it’s our kookiness?

Нам приносят сашими и роллы и еще какие-то легкие закуски, а я смотрю на пруд, по поверхности которого разбегаются круги от ветра, и думаю о том, что мы вроде бы говорим друг другу обычные вещи, не замечая, как они ранят.

– Я бы уехала на неделю куда-нибудь в Северную Европу, – говорит Наташа.

– Голландия? – отвечаю, не глядя на нее.

– Может быть. Или в Бельгию. Ты был в Брюгге?

– Да. А ты?

– Я тоже. Там невероятно красиво осенью.

– Все зависит от того, с кем ты. – Я разламываю палочки. – А ты с кем туда ездила?

– С подругой, – отвечает она после некоторой паузы.

– А я – один.

– Один? – Она берет вилку. – Странно. Это слишком романтичный город, чтобы быть там одному.

– Я был с камерой. Я тогда в Голландии работал, на местном ТВ. – Я подливаю ей соевого соуса, стараясь заглянуть в глаза.

– Ты жил в Голландии? Долго?

– Не очень. – Соус немного переливается через край. – Так вышло.

– Не хочешь рассказывать? – Она заинтересованно смотрит на меня.

– Да нечего особенно рассказывать. Меня туда отец отправил, чтобы я в России «не снаркоманился», – пожимаю я плечами.

– В Голландию?! – Она смеется.

– Ну, типа того. У него там друзья, которые должны были меня контролировать. Устроить на телевидение. Устроили.

– А у тебя там была девушка? – Она слегка проворачивает вилку, держа ее за самый кончик.

– Ну... так. – Я смотрю на свое переломленное отражение в лунке вилки. – Ничего серьезного.

– Понятно! – Она отправляет в рот сашими.

– Ничего тебе не понятно. Не ревнуй меня к прошлому... пожалуйста.

– Я?! – Она роняет вилку на стол. – Да ты, Андрюша, с ума сошел! С чего мне тебя ревновать к прошлому? – Наташа закатывает глаза.

– Не злись, – я размешиваю в соусе васаби, – мне, например, совершенно не интересны твои бывшие мужчины. Потому что... я тебя к ним ревную.

– Глупый! – Она берет моими палочками кусок курицы и подносит к моим губам.

– Вкусно, – киваю я, беру палочки и делаю то же самое.

Некоторое время мы сидим молча и смотрим друг на друга. Тепло постепенно возвращается. Я глажу ее по руке, потом по предплечью, потом резко приподнимаюсь и целую в губы, задевая рукавом соусницу, и та опрокидывается. Наташа вытаскивает все салфетки из металлической салфетницы и оттирает рукав моей куртки, приговаривая что-то насчет моей реакции, и куртки, которая, «кажется, погибла». А я-то точно знаю, что погибну сам. Когда-нибудь, в одном из московских ресторанов, в которых так весело и так холодно от чужих глаз, от рук, прикосновение которых ты не любишь, и слов, которые для тебя давно уже ничего не значат. А куртку спасет химчистка.

За соседним столиком отец кормит ребенка, девочку лет семи, которая постоянно что-то лопочет, отвлекается на официантов, пытается деловито читать меню, в то время как папаша скармливает ей очередную порцию спагетти. Я смотрю на этого ребенка, который не осознает своего счастья, хотя она и не должна его осознавать. Счастье в таком возрасте должно просто быть. Как солнце по утрам, как шнурки, которые не хотят завязываться, как грибы осенью, как мандарины под Новый год. Я смотрю на них и стараюсь вспомнить похожую сцену из своего детства, но у меня не получается. Сую руку в карман и достаю темные очки, непонятно зачем. Наташа отрывается от моего рукава, прослеживает направление моего взгляда, смотрит на меня:

– Что ты там увидел?

– Мне кажется... что я... очень люблю детей, – говорю я, гладя ее по щеке. Вместо того, чтобы просто сказать: «Я люблю тебя».

– Я тоже люблю детей, – ее взгляд теплеет.

Я прикуриваю, она берет меня за руку, разворачивает мою кисть и затягивается. Выпускает дым из ноздрей и делает страшные глаза, пытаясь то ли прогнать нахлынувшую на меня тоску, то ли вернуть себя в то состояние безмятежной радости, что было с утра. Я улыбаюсь и стараюсь не смотреть на девочку с отцом.

Между нами тарелки с практически нетронутой едой. Я накрываю ее руку своей, потом слегка обхватываю пальцами. Мне хочется сказать:

«Не отпускай меня. Пожалуйста. Ты даже не представляешь, как давно со мной это состояние тоскливой безучастности ко всему. Я не хочу, чтобы ты спрашивала об этом, просто поверь, так оно и есть. Я устал. Я боюсь себе признаться, что только и делаю, что убегаю, ото всех сразу. Так же, как ты. Каждый из нас когда-то надеется прибежать к самому себе. А вдруг эта точка у нас с тобой одна? Скажи, возможно ли это? Хотя бы соври, мне будет легче. Я буду знать, что где-то есть место, в котором меня кто-то ждет».

Наташа дважды опускает и поднимает ресницы, словно говоря «да». Сигарета в пепельнице истлела почти до фильтра, потеряла опору и скатилась на стол. Через пару секунд уголек прожжет скатерть. Поднимется легкий дымок, повиснет между мной и ее глазами, а потом рассеется.

Мы боимся собственных признаний. Мы боимся даже попытаться влюбиться, всюду ожидая подстав. Господи, кто же так нас обидел?

Корпоратив

Менты веселятся,

Менты веселятся, когда их боятся.

И ты веселишься,

И ты веселишься, когда не боишься.

Narkotiki. Менты веселятся

При входе мне дали красный пионерский галстук, а когда я попытался спросить, на кой черт он мне нужен, мне всучили еще пилотку с логотипом канала и буквально втолкнули в зал. И вот я стою дурак дураком, мну в руках эти предметы неведомого мне культа и пытаюсь врубиться в тонкую режиссуру корпоратива, а ко мне подходит Семисветова с бокалом вина: – Приветик, а тут пошли разговоры, что ты не приедешь! – Она целует меня в щеку. – Правда? – растерянно отвечаю я, засовывая галстук с пилоткой в карман куртки.

– Андрюш, это придется надеть! – Она забирает у меня галстук. – Давай повяжу.

– Надеть? – и тут я вижу, что у нее поверх свитера повязан точно такой же. – Нафига?

– У нас сегодня тематическая вечеринка. Типа, мы все пионеры.

– Умнее ничего нельзя было придумать?

Она пожимает плечами и водружает мне на голову пилотку. Я поворачиваю голову и вижу себя в отражении зеркал, которыми отделана верхняя часть бара: чувак в кожаной куртке Gucci, темно-синих джинсах и кедах, в съехавшей на бок пилотке и повязанном поверх белой футболки галстуке с абсолютно потерянным лицом.

– Добрый вечер, товарищи! – раздается со сцены зычный голос Лобова. – Церемонию пионерского «Костра», посвященного трехлетию канала М4М, объявляю открытой.

Он подносит к губам алюминиевый горн и выдувает несколько хриплых звуков.

– «Костер»? Сегодня жечь кого-то будут? – Я тщетно пытаюсь вычислить посреди всего этого кошмара Ваню, Антона или хотя бы свою ассистентку. Но, видимо, они стоят совсем близко у сцены. Отчаянно хочется нажраться.

– В Советском Союзе в пионеры принимали в третьем классе. Нам сегодня исполнилось три года, а значит, – Лобов откашливается, – мы доросли до того возраста, когда каждый из нас может с гордостью носить красный галстук.

Массовка начинает подсвистывать и улюлюкать. Видимо, здесь достаточно кретинов, которых подобная идея впирает. Вижу затылок Антона, пытаюсь сделать шаг вперед, но Даша незаметно подхватывает меня под руку, так что мне приходится тащить и ее.

– Чувак, – хлопаю я его по спине, – чувак, что все это значит?

– А! – Антон обнимает меня. – Здорово, братик! Это значит, бабла на канале нормально, не знаем, как спалить.

– Тихо, вы! – шипит Семисветова.

– Цензура? – Антон недобро сверкает глазами, что наводит меня на мысль о наличии в его крови не вполне легальных веществ.

– А мне можно такие же зрачки, пожалуйста? – Я подношу два разведенных пальца к его глазам, потом к своим.

– Ща, в пионеры всех примут и пойдем... примем. – Он глупо хихикает.

Семисветова недовольно фыркает у меня за спиной.

– И ты, Брут? – Антон указывает на нее пальцем.

– Я подумаю. – Она улыбается одной из своих развязных ухмылок, и я ловлю себя на мысли, что Дашино блядство – это не зов плоти, а нечто профессиональное. Как у актрис, которые даже без макияжа, с простудой или с похмелья, при наличии камеры моментально преображаются и начинают на нее играть. Для Даши камерой служат мужские глаза.

На сцену тем временем поочередно поднимаются сотрудники канала, наиболее полно проявившие себя на поприще оральных услуг руководству, за ними люди, спалившие на нас кучу рекламного бабла, лицемерно именуемые нами партнерами, чьи руки Лобов жмет таким образом, что его задница, кажется, оказывается выше уровня головы. Всем вручаются какие-то херовые вымпелы, дипломы в виде подушечек алого бархата с надписью «Лучшему в ...» (разобрать невозможно), черные коробки с суперпризами (размером побольше для партнеров, поменьше – для рядовых холопов). После этого начинают поздравлять редакции (тут обходится без коробок), и их представители получают цветы и статуэтки в виде микрофонов. Каждый раз, когда кто-то поднимается на сцену, из динамиков звучат фанфары.

– Тоже мне, «Грэмми», блядь, устроили! – сплевывает Антон, а я настолько ошарашен таким маскарадом, что перманентно отпиваю из Дашиного бокала и делаю вид, что ко мне эта инфернальная хуйня никакого отношения не имеет. Развлекаю себя тем, что верчу головой в поисках новых сотрудниц или просто приятно одетых телочек (скорее для проформы, потому что, с одной стороны, рядом стоит Даша, а с другой – пять минут назад я твердо решил валить к Наташе, часа через три. Ну, то есть не совсем твердо, как пойдет. Но решил).

Разглядывая зал, упираюсь в левый фланг, на котором, прислонившись плечом к стене, стоит Хижняк, одетый в черный смокинг и кроссовки. Злорадно отмечаю, что под смокинг надета рубашка, тогда как настоящий фрик вырядился бы в майку. Незамедлительно сообщаю Антону, что Хижняк – лох. Антон разводит руками, давая понять, что это и так очевидно. Даже не глядит в сторону Хижняка. Рядом с Антоном корреспондентка из новостной редакции, в узкой юбке с разрезом и обтягивающем пуловере.

– А я ее сначала не приметил, – шепчу ему на ухо.

– Карманный вариант, – отвечает он.

Чествование героев вчерашних дней плавно подходит к концу. Отъезжает занавес, обнаруживающий хор бледнолицых детей, которые начинают жалобно тянуть «Прекрасное далеко».

– Они правда из детского дома? – спрашивает ктото рядом, заставляя меня подавиться вином так, что часть жидкости приходится сплюнуть себе под ноги.

В руках у собравшихся сверкают бокалы. Начинается броуновское движение. Люди разбиваются на группки, подтягиваются к фуршетным столам, берут тарелки и приборы. Замечаю свою бригаду, машу им рукой, но они, кажется, меня не видят.

– Перекусим? – предлагает Даша.

– Наверное, – неопределенно отвечаю я и даю увлечь себя к закускам.

По дороге нам попадается Лобов под руку с директрисой большого рекламного агентства.

– О, какие люди! – Он картинно раскланивается. – А это, Оксана, самые большие звезды канала. – Лобов уже сильно подшофе. – Такие большие, по секрету тебе скажу, что самому приходится к ним на прием записываться.

– Ой, Анатолий Борисович, вы заставляете меня краснеть! – жеманничает Даша.

– Оксана, – протягивает мне руку девица, и я перекладываю тарелку в левую руку, чтобы поприветствовать ее.

– А вы садитесь к нам! – показывает Лобов в левый угол зала, где сосредоточен десяток столов «персона вип-вип».

– Да мы же со своими редакциями! – неуверенно мычу я.

– Конечно, Анатолий Борисович, – Семисветова больно щиплет меня за бок, – сейчас возьмем что-нибудь куснуть и присоединимся!

– Ну, возьми... куснуть... – фыркаю я.

– У них за столом уже Хижняк сидит. – Семисветова стучит меня по голове. – Хочешь устроить ему бенефис?

– Да мне как-то все равно, – пожимаю плечами, понимая, что она, в целом, права.

За столом, помимо Лобова и Оксаны, два зама, начальник информационного вещания, Ваня, Хижняк и трое из тех, у кого Лобов отсасывал на сцене. Сажусь рядом с Ваней, рядом со мной падает Даша. Завязывается нелепый светский треп обо всем, что никому не интересно. Хижняк слегка флиртует с этой Оксаной, трио клиентов деловито растирают с Лобовым «за перспективы», а я шепотом спрашиваю у Вани, как бы свалить отсюда, и поглядываю на счастливого Антона, сидящего за три стола от нас в женском окружении. Даша снимает под столом туфли и начинает возить по моей ноге, а вокруг так тесно, что мне и не отодвинуться. На поляне три бутылки шампанского, бутылка Bacardi и какая-то водка. Я стараюсь быть учтивым одновременно со всеми сидящими (то есть просто улыбаться, не произнося ни слова). Ваня рассказывает про наш сериал, Хижняк – про трудности работы в эфире с чиновниками, Лобов рисует на салфетке график роста аудитории нашего канала, а клиенты снисходительно кивают и опрокидывают рюмку за рюмкой. Мешаю Red Bull с Bacardi, и, кажется, я единственный, кто не при делах. Про сериал лучше и не вспоминать, вся трудность работы с чиновниками заключается в том, чтобы их не надорвать до конца, а на салфетке я в таком состоянии могу нарисовать разве что неприличное слово. Меня на самом деле и нет, есть только мой телефон под столом в непрерывном эсэмэс-чате с Наташей. Даша уже бросила в мою сторону три косых взгляда, Лобов пытался вовлечь в дискуссию о молодежной аудитории, а у меня в голове пульсирует Мумий-Троллевское «уходим, уходим, уходим».

Незаметно начинаются свальные танцы. Коллектив канала сосредоточенно двигает нижними частями тела, стараясь попадать не в такт, а под снисходительно-одобряющие взгляды начальства. Играет ужасающая русская попса, и официанты не перестают наполнять наши бокалы. Я чувствую, что пьянею, и стараюсь отпускать ничего не значащие фразы, которые могут быть истолкованы как угодно. «Акцент на этом можно бы и усилить», «Прямой эфир обладает особой энергетикой» и «Вы не покупаете у нас рекламу – вы покупаете настроение людей». Кажется, они не находят живого отклика в сердцах присутствующих (Ваня дважды наступил мне на ногу, а Даша толкнула под локоть). Внезапно ко мне поворачивается Оксана и замечает, что я ей кажусь «вещью в себе», «как настоящая звезда», и Лобов красноречиво закашливается, давая понять, что с этой сучкой мне следует быть как можно более учтивым.

А мне вспомнился другой вечер и другие люди. Я стою на открытой террасе одиннадцатого этажа отеля «Маджестик» и смотрю на огни ночной Барселоны. В одной руке у меня бокал шампанского, а в другой – полуистлевшая сигарета. И чья-то подруга (не исключено, что моя) стоит сзади и тихо спрашивает:

– Ты собираешься стать звездой?

А пять минут назад официантка сообщила мне, что шампанского больше нет, потому что мы уничтожили все запасы. Но люди за другими столиками продолжали его пить, и меня душило чувство отчаянной несправедливости, ведь на самом деле шампанское было, просто нам перестали его подавать, памятуя историю с разгромленным сьютом. Я стоял и безмолвно сокрушался по этому поводу, а вопрос девушки повис где-то там, над нашими головами, в свете прожекторов, изредка выхватывавших чаек, летевших в ночном небе. И ей пришлось повторить его громче:

– Ты собираешься стать звездой?

– Нет, – помотал я головой, не поворачиваясь. – Я собираюсь стать арт-объектом.

Она хотела добавить что-то еще, но я уже переместился на диваны и завязал беседу с менеджером рекорд-лейбла, который устраивал эту поездку для ведущих музыкальных каналов. А потом громко играл Moby, и нам постоянно приносили какие-то счета, которые нам даже не приходило в голову смотреть. Их всегда оплачивал кто-то другой.

А утром, в самолете, я от нечего делать спросил соседа:

– А человек может быть арт-объектом?

Но он лишь пожал плечами и ответил:

– Спроси у нашего тур-менеджера, это же они за все платят...

И в общем, с тех пор мало что изменилось. По-прежнему за все платят эти понурые пиджаки, а похотливые девицы, вроде Оксаны, у них на подхвате. И значит, мне следует сделать вид, будто я немного смущен, но польщен ее фразой, и вместо того чтобы ответить: «А ты мне кажешься тупой похотливой сукой», – улыбаться, улыбаться, улыбаться...

Играет самая избитая песня всех времен и народов «Lady in Red» Криса Де Бурга. Стоит ли говорить, что весь коллектив начинает дружно приглашать друг друга пообжиматься под это унылое говно. Даша вопросительно смотрит на меня, я киваю и встаю из-за стола, успевая заметить, что секундой позже пытается встать Хижняк. «Вот когда все эстетство разом пропадает», – отмечаю я и протягиваю Даше руку. Ну, хоть кому-то настроение испортил.

С полминуты танцуем молча, и я развлекаю себя попыткой понять, надела ли она сегодня лифчик.

– Как поживает наша общая знакомая? – вдруг начинает она.

– Какая? – идиотничаю я.

– Наташа. Учительница.

– Понятия не имею, честное слово! А у вас какая-то совместная история, да? – Я щелкаю пальцами. – Не поделили мальчиков и все такое?

– Типа того. – Она улыбается и стремительно меняет тему. – Ты долго здесь собираешься торчать?

– А есть идеи?

– Пригласи меня в гости.

– У меня сегодня племянник ночует.

– Тогда я тебя приглашаю! – Она прижимается ко мне.

– Суперидея. Тогда я сейчас со своей редакцией выпью, и поедем! – Мозг начинает придумывать схемы мягкого слива.

– Поцелуй меня! – неожиданно предлагает она, и я только в этот момент понимаю, насколько она нетрезва.

– Чэпэ.

– Что?

– Чистое палево.

– Ты кого-то стесняешься?

– Нет, но все же! – Оглядываюсь по сторонам, быстро целую в шею, стараясь обойтись малой кровью.

– Так неуверенно! – Она прикусывает губу. – А ты изменился, Андрюша.

– Здесь душно. Меня мутит слегка, – вру я.

– Давай уедем прямо сейчас! – оживляется Даша.

– Давай через полчаса! – Я улыбаюсь и целую воздух. В этот момент чертов «медляк» наконец заканчивается. – Я сейчас найду своих, потом вернусь за стол и мы свалим, окей?

Даша молча кивает. Ее глаза слишком блестят.

– Peace! – Я поднимаю два пальца вверх. – Веди себя, как хорошая девочка, пока меня не будет.

Иду по проходу вдоль столиков, киваю коллегам, пытаюсь найти своих, но их будто и не было. Навстречу мне движутся три чувака из рекламного отдела, чьих имен я не помню, одетые бутылкой пива, гамбургером и хотдогом.

– Хеллоу, дарлинг, – говорит мне хотдог. – Видели твое шоу в четверг, было круто.

– Здорово, чуваки. Вы прикольно одеты, – отвечаю. – Ну, типа, стильно и продуманно.

– Мы сегодня отвечаем за пиво, реквизит и танцы, – улыбается бутылка пива.

– Массовики-затейники. Внеклассная нагрузка, – кивает гамбургер.

– По какой накури вы такие костюмы себе придумали? – удивляюсь я. – И почему именно фастфуд?

– Долго объяснять! – отмахивается хотдог.

– Гашик, – гамбургер закрывает рот ладонью. – Ой!

– Хорошая идея, парни! – смеюсь я. – И отличные костюмы. Cool, wow и респект. Стесняюсь спросить, гашик-то остался?

Пиво и гамбургер многозначительно переглядываются, оценивая возможные последствия моего вопроса. Наконец пиво кивает.

– Есть трава, – наклоняется гамбургер к моему уху.

– Вы просто добрые волшебники, парни! – Я протягиваю руку.

– Сильвупле, – озираясь, хотдог достает из своих сосисочных складок два косяка, которые я прячу во внутренний карман куртки.

– Спасибо вам, большое человеческое, – и отваливаю в туалет.

Интересно было бы посмотреть, как эти укуренные черти будут развлекать народ, но – есть дела поважнее. На входе в туалет сталкиваюсь с Хижняком.

– Какая у тебя куртка красивая! – Он улыбается. – У меня такую же знакомый сутенер в Милане носит.

– У тебя влиятельные друзья, – пытаюсь пройти мимо.

– Куртка тебе очень идет, да! – проводит рукой по своей щеке. – И Семисветова, в целом, тоже.

– Мне вообще везет с вещами и людьми. Поссать не сходишь, не встретив звезду.

– Хорошая шутка!

– Твой костюм – это хорошая шутка! – отодвигаю его в сторону и сваливаю в кабинку.

В туалете висит тяжелый запах травы. Пытаюсь вспомнить глаза Хижняка, но вроде ничего особенного в них не было. Forget it. Встаю на унитаз, осматриваю окрестные кабинки, закрываюсь, сажусь и в пять затяжек убиваю косяк. Мыслям становится теплее.

Главное – не сделать трех вещей: не напиться; не напиться и не уехать с Антоном; не напиться и не уехать с Семисветовой. Все три задачи, отмечу, трудные. Посылаю эсэмэс Наташе, чтобы зацепиться, поймать нить, которая меня сегодня удержит, заставит включить голову и выключить обаяние.

«Ты как?»

«Скучаю».

«Я тоже. Через час выезжаю отсюда».

«Я тебя очень жду».

«Возможно, буду пьян. Не сильно».

«Я тоже пью вино».

«Я с тобой».

Чувствую, что начинаю растекаться, собираю себя в комок, как мокрую салфетку, и решительно выдвигаюсь. Стафф у этих фаст-фуд-ребят приятный. Весело и вкусно.

Вернувшись в зал, залипаю у стола звуковиков, выпиваю пару рюмок со съемочной бригадой, состоящей из пятидесятилетних мужиков (даже на корпоративе они пьют водку, разливая ее из-под стола), иду дальше и минуты три наблюдаю, как Хижняк пылко обнимается с начальницей отдела программного вещания (какими перестановками в «сетке» грозят мне эти объятия?), потом слушаю анекдоты пятилетней давности от ребят из маркетинга, заливисто хохочу (вообще я отметил, что обстановка стала более доверительной).

Краем глаза все время посматриваю на стол, за которым сидит Даша, отмечая, что она так же не выпускает меня из поля зрения. Соображаю, куда от нее спрятаться, но парадокс в том, что, обходя эти гребаные столы, я с каждым метром приближаюсь к ней.

Мимо пробегает Петрова, мой редактор, которую я еле успеваю схватить за руку.

– Вы где спрятались-то все?

– Мы все в той комнате, – Петрова указывает в глубину зала, – там караоке.

– Караоке?! – презрительно кривлюсь я, но тут вижу, что Даша встала из-за стола и двигается в мою сторону. – Ой, а возьмите меня с собой!

– Пойдем! – пожимает плечами Петрова.

– Возьми меня за руку, – шепотом говорю я.

– Зачем?

– Так надо!

Плетусь за ней, не отпуская ее руку, оборачиваюсь в сторону Даши и кричу ей: «Я скоро!» – но она меня в этом шуме, естественно, не слышит, и мне приходится показать пальцем на Петрову, потом на себя и изобразить микрофон у рта. Даша широко раскрывает глаза, а я киваю и показываю пальцем на нее, что означает «скоро вернусь». Только в дверях караоке-комнаты до меня доходит, что Даша могла неверно истолковать то, как я изображал у рта микрофон, особенно вкупе с указыванием на Петрову. Неожиданное открытие заставляет меня заржать в голос. Может, так оно и лучше.

Караоке-салон набит лучшими представителями нашего канала, что заставляет задуматься, не пропустил ли я новый тренд. Кто-то окает, кто-то кричит: «Какие люди!» – я обнимаюсь с большей половиной присутствующих, немедленно выпиваю стакан Bacardi, добиваясь стереоэффекта. Сажусь на один из диванов, которыми окружен стол с бухлом, и принимаюсь трепаться со своей ассистенткой и гримерами. Гуля замечает, что у меня «глаза не вполне себе», я шиплю на нее, но ответить что-то вразумительное заставить себя не могу. Через несколько минут чувствую напряжение в скулах, вероятно, все это время я так и не перестал блаженно улыбаться. Стаканы наполняются, подходят все новые люди, с которыми я чокаюсь. Корреспонденты заставили главного бухгалтера петь «Whenever you need somebody» на том основании, что он, как им кажется, похож на Рика Эстли. Бухгалтер очень старается, но не знает ни этой песни, ни языка на котором она поется. Всем нравится. Хлопают в ладоши. Подпевают. Меня продолжает немилосердно накрывать.

С очередной порцией людей в караоке оказывается Даша, которая довольно ловко ухитряется сесть через одного человека от меня. Я машу ей рукой.

– Ты когда так набраться успел? – наклоняется ко мне Даша.

– Тут прикольно! – киваю я, изображая глухоту.

– Может, пойдем воздухом подышим?

– Ага. Сейчас моя очередь петь!

– Все ясно! – Она надувает губы и отворачивается.

Я поднимаю вверх большой палец и качаю им в воздухе.

Тем временем в комнате реально становится невозможно дышать. Все в табачном дыму, смешанном с ароматами парфюма, алкоголя и пота. И кто-то протягивает мне микрофон, хотя у меня уже есть один, в который я, Женя и Олег хрипло орем Pixies: «Where is my mind? Where is my miiiiind? Where is... my mind? Way out in the water, see it swimmin’»...

А на экране телевизора нон-стоп кадры из «Бойцовского клуба». И четыре девчонки из информационного отдела, взявшись за руки, прыгают на кожаном диване и визжат. Все одеты в одинаковые обтягивающие футболки с глупыми слоганами типа «Eat girl», нашитые блестками. Одна поскальзывается, падает на спину, ее лосины скользят по диванным подушкам, и она оказывается на полу, увлекая в свалку остальных. Окружающие взрываются одобрительным свистом и аплодисментами. И у девочек абсолютно пьяные улыбки, а у мальчиков абсолютно похотливые глаза. И кажется, все только и ждут, чтобы кто-нибудь кого-нибудь случайно выебал. Не для того чтобы слиться в групповой оргии, а так... для разнообразия. Это же лучше, чем караоке, ага?

Девочкам помогают подняться, они подходят к нам, на столике возникает много пустых бокалов, которые чья-то рука наполняет Bacardi. Я машинально беру один, понимая, что он из последних, делаю глоток, ловлю себя на коротком расфокусе, микрофон вырывают из рук: «Where is my mind? Where is my miiiiind? Where is my mind?»

Чужие плечи, которые давят тебя с четырех сторон, пьяный шепот в ухо, попытки объятий, отдавленная левая нога, Даша с лицом унылого бассет-хаунда – все это меня нестерпимо напрягает. Мне хочется воздуха, хочется выйти на улицу. Пробираюсь к выходу, замечаю сидящего в углу на корточках Анального карлика. Черная футболка с длинным рукавом, поверх нее белая, с коротким. Голова запрокинута. На голове черная шапка носком, в зубах незажженная сигарета, взгляд отсутствующий.

– Тебе плохо, зайка? – интересуюсь я на всякий случай.

– Скучно, – отвечает он после продолжительной паузы, – хочется стильного мальчика. – Он пытается сфокусировать взгляд на мне. – Неиспорченного, откуда-нибудь из Сибири... например...

– Стильный гей из Сибири – это само по себе оксюморон.

– «Оксю» кто? – Он смотрит куда-то мимо.

– Именно, – киваю я.

Стою на улице, прислонившись к стене, пытаюсь курить, но голова настолько мутная, что тошнит уже от первой затяжки. В ушах слегка гудит после запойного караоке и мне надо бы, по идее, ловить такси и ехать домой, но ноги не идут. Стараюсь дышать глубже.

– Никогда не понимал, что так привлекает русских людей в караоке? – слышится сверху.

– Водка, – поднимаю голову, вижу Хижняка, достающего сигарету.

– А вы Михаила Круга пели? – Хижняк вертит в пальцах зажигалку. – Или...

– Славу Медяника. Тебе-то какая разница? – поднимаюсь по лестнице, встаю рядом.

– Так просто. – Он медленно затягивается. – Ты такие интересные имена называешь, я даже не слышал. Это из детства, да?

– Из юности. – Я стараюсь говорить как можно более спокойным голосом. – У тебя кислый день? Плохие рейтинги? Даже телка из программного вещания, и та – не дала?

– Я вот пытаюсь разобраться. Вроде бы ведущий модного канала, Pulp телезрителям ставит. Откуда это все: «караоке», «дала – не дала». Откуда весь этот совок, а?

– Слушай, Хижняк, чего ты доебался?

– Может, я хотел наладить между нами контакт, просто поговорить!

– Я не люблю разговоры на корпоративах.

– Понимаю. Мне говорили, у тебя к корпоративам особое отношение. – Он выжидающе смотрит на меня. – С некоторых пор.

– В смысле?

– Ну, ты как-то спел неудачно... или прочел рэп под видеоряд с голыми задницами... Это чья была вечеринка? Смешное название, типа «шимейл...», нет... «би»? Что-то связанное с нетрадиционным сексом.

– Транс. – Я закуриваю, сдерживаясь из последних сил. – Транс-бетон. Смешное название, ага.

– И ты с тех пор в караоке только поешь? Понимаю.

– Еще в ванной, – отворачиваюсь от него. – Это был последний вопрос интервью. Пришли мне завтра расшифровку на согласование.

– Да, конечно. А если ответов не хватит, я могу взять ваши ранние интервью на ютьюбе и наложить свои вопросы voice-over.

– Что?! – Мне будто ошпарили спину. – Что ты сказал?

– Нет, ну это было гениально! – Хижняк начинает ржать. – Чистые аферисты!

Мы медленно спускаемся по лестнице.

– Ты о чем сейчас говоришь? – подхожу к нему почти вплотную.

– Нет, ты в самом деле думаешь, что твою лажу с Кейвом никто не заметит? Лобов просто еще...

Но финал фразы я не слышу, потому что бью его в лицо. Он успевает уклониться, так что мой кулак задевает его правую скулу. Бьет в ответ мне в челюсть, довольно ощутимо.

– Сука, ну ты дождался наконец! – наношу ему удары в корпус и в голову, он отступает, умело закрывается и в какой-то момент подныривает под мою правую руку и бьет в подбородок. Я заваливаюсь назад, но успеваю схватить его за пиджак и увлечь за собой на землю.

Мы катаемся по асфальту, хрипим, мутузя друг друга наотмашь, куда попадет. Чувствую вкус крови во рту, нос тоже в крови. Глаза слезятся, и я почти ничего не вижу. Мне, в общем, и не надо видеть. Сплошная белая вспышка. Слепая ярость. Раздолбить его лицо. Приложить затылком о камень. Уничтожить.

Раздается визг тормозов. Потом чьи-то руки хватают меня под локти и за шкирку. Нас растаскивают. Я фокусирую взгляд на менте, заломившем руки Хижняку. Пытаюсь вырваться, но чувствую железную хватку держащего меня человека. Омерзительно пахнет лыжной мазью, кирзой и нестиранным сукном.

– Давай их к машине, старшина! – раздается командный голос.

– Документы есть? – У меня ощупывают карманы. – Вы откуда?

– С корпоратива, – нехотя отвечаю я. – У меня пропуск в Останкино, во внутреннем кармане.

– Мы с телевидения, – вторит Хижняк.

– Ща разберемся, с какого вы телевидения! – цедит старшина, залезает ко мне во внутренний карман, достает пропуск и... «беломорину». – О-па! А это чё у нас тут?

– Сигареты.

– Какие сигареты? – Он рывком разворачивает меня лицом к себе. – Какие сигареты, а?

Мент подносит «беломорину» к носу. Мент нюхает ее. Его глаза начинают блестеть.

– Торчки, – удовлетворенно замечает он.

– Этот тоже полный, – второй мент достает из кармана Хижняка пакет с содержимым бурого цвета и поднимает его вверх, держа двумя пальцами.

– Приехали вы, ребята...

«Какое же блядство!» – думаю я, пока на нас защелкивают наручники и заталкивают на заднее сиденье ментовской машины.

Мы довольно долго едем в отделение, и Хижняк переговаривается с ментами, а мне почему-то настолько все равно, будто меня здесь нет. Я смотрю в окно на ночную Москву, пока сидящий между нами старшина говорит про «распространение» и «барыг». Изредка хрипит милицейская рация. Хижняк вспоминает про понятых, которых ему обещают найти в отделении «в пять сек». Мне становится отчаянно жалко Наташу, которой я обещал вернуться два часа назад. Огни смазываются и сливаются в один длинный красно-желтый неоновый поток.

Потом нас вытаскивают на улицу, Хижняк отводит старшину в сторону, что-то тихо говорит ему, тот бурчит в ответ. Несколько секунд они переговариваются, потом мент качает головой. Хижняк возвращается, и мы ныряем под навес над входом в отделение. Кажется, начинается дождь.

Меня заводят в кабинет с желтым от никотина потолком, сажают на стул перед столом, за которым сидит майор с красными глазами. На все его вопросы я стандартно отвечаю «нет» и «не знаю». Отказываюсь подписывать протокол. Прошу сделать телефонный звонок. Узнаю, что «позвоню, бля, с зоны». Киваю. Пока он пуляет в меня очередями мата, статьями УК и разными эпитетами, характеризующими мою деятельность по сбыту наркотиков, я тупо смотрю перед собой на белую раму окна и вспоминаю сон с ментокатерами. «Не из Англии, не из Англии...». Ненавижу все это, ненавижу себя в этом...

– Вот скажи мне, Хижняк, почему ты все время на залупе? – Я заваливаюсь на лавочку в обезьяннике и растираю онемевшие от браслетов запястья.

– Да пошел ты! – лениво бросает он.

– Ты постоянно провоцируешь меня, постоянно доебываешься. – Левое запястье начинает отходить. – Тебе драйва не хватает?

– Может, ты меня раздражаешь!

– Чувак, а ты никогда не думал, о том, как ты раздражаешь?

– Это проблемы окружающих.

Повисает пауза. Странно, но я уже не чувствую ни злости к Хижняку, ни даже страха. Ничего. Опустошение. Молча лежим минут пять, оба в одинаковой позе: руки под головой, взгляд уперт в потолок. Отчаянно хочется курить.

– Старшина! – зову я. – Товарищ старшина! Командир, начальник, как это говорится?

– Чё орем? – Почему-то старшина кажется мне похожим на здоровенную мышь. Серая форма, бегающие глаза. Даже его поигрывание рукой на поясе выглядит как-то уж слишком мультипликационно. – Чё надо?

– Курить хочется, – отвечает за меня Хижняк.

– У следака завтра покуришь! – Он смотрит исподлобья. – Тут те не ночной клуб. Еще какие вопросы? Пожелания? – Он ощеривается.

– Больше никаких. – Я отворачиваюсь лицом к стене.

– Тогда, гы-гы, устраивайтесь поудобней, торчки!

– Удобней уж и некуда, – говорит Хижняк, – тут у вас...

– Уютненько, – говорим мы хором, что кажется мне весьма забавным.

Сажусь на скамейку, смотрю на Олега:

– Так и будем молчать?

– А что ты хочешь, чтобы я сказал? – отвечает он, не меняя позы.

– Фиг знает. Ну, типа, расскажи что-нибудь. Какая тебе музыка нравится или почему ты надел под смокинг с кедами рубашку, а не футболку, или про то, какие тебе девушки нравятся.

– Тебе это интересно?

– Не-а! – Я сплевываю под ноги. – Но все лучше, чем тупо сидеть в тишине.

– Зайди на мою страницу «Вконтакте», там есть избранная музыка. А с рубашкой случайно вышло... Я футболку в машине сигаретой прожег на груди...

– Бывает...

– Какая глупость! – Хижняк приподнимается, закрывает лицо руками. – Блядь, попасть, как первокурсник, с коробком шмали!

– А ты им денег предлагал?

Хижняк молча кивает.

– Совсем не берут?

– Не хватило.

– А сколько предложил?

– Косарь грина, у меня больше на карточке нет.

– И они тебя за косарь не отпустили? – Я хлопаю себя ладонями по коленкам.

– Сказали, за двоих мало.

– То есть... – Я встаю. – Ты за меня, что ли, тоже просил?!

– Забей, все равно не отпустили.

– А с чего это вдруг мы стали такие сердобольные?

– Да так просто...

Пауза.

– Ты им правда за меня денег предложил? – сажусь рядом с ним.

Он кивает.

– Ну, спасибо! – жму ему руку.

– Не за что.

– Я как бы... тронут, чувак.

– Это же все из-за меня получилось. Не знаю, что на меня нашло... правда. – Он хлопает меня по руке. – Sorry.

– Да ладно, я же первый полез.

– Я бы на твоем месте тоже полез.

– Просто прорвало. – Я тру переносицу. – Знаешь, тотальное раздражение. Когда бесит все вокруг. Весь на нервяках.

– Интересно, мы изначально были такими или это издержки работы? Популярности?

– Наверное, с самого начала. На телеке ни один нормальный человек не работает.

– Но мы же вроде нормальные! – Олег смотрит на меня, потом на свои руки. – Я три года назад играл на гитаре. У нас даже команда своя была. Играли что-то среднее между Coldplay и Muse. И все было значительно проще.

– А я три года назад был гангста-репером. – Я пожимаю плечами. – Так смешно теперь! Я, Ваня и Антон. На полном серьезе делали вид, будто занимаемся музыкой.

– Три года назад. Кажется, вчера. На самом деле в этом городе год – за пять...

И мы начинаем говорить о прошлом. Всплывают названия клубов, имена, журналы, интернет-порталы, презентации, концерты, общие знакомые. Музыка, кино, истории, в которых каждый из нас мог оказаться на месте другого. И в какой-то момент мне кажется, что эта тема была кем-то придумана для нас. Два человека, которые вышли в дождь, чтобы случайно встретиться на остановке в ожидании последнего троллейбуса, который так и не пришел. Мы пугающе одинаковы, какого же черта не выяснить это раньше?! Тщеславие? Страх раскрыться?

– Я иногда спрашиваю себя: чем ты занимаешься, Олег? Чем ты, блядь, занимаешься, уродец?

– Делаешь хорошее шоу! – хлопаю его по плечу.

– Я?! Я делаю говенное шоу, чувак! Весь его смысл – уесть тебя. Я даже не помню, из-за чего все это началось, но так оно и продолжается.

– Да брось ты, обычная конкуренция!

– Какая, к черту, конкуренция?!

– Это телевидение, чувак! Такая игра. Знаешь, как рестлинг – где все спектакль, все вроде бы понарошку, но ключицы ломают на самом деле.

– Все это нелепо и банально. Взрослому мальчику вроде меня каждый день думать о том, что завтра я могу потерять рейтинги, или допустить фак-ап, или просто всем надоесть... – Он встает. – А ты... ты больше ничего и не умеешь. Знаешь, я ведь когда-то был неплохим журналистом. Писал музыкальные обзоры, брал интервью. «Роллинг Стоунз», «Афиша», «Тайм Аут»... Все к черту растерял! Забыл, как это делается.

– Я тоже многое забыл, но, если честно, мне нравится то, чем я занимаюсь. Напряжение, страх перед будущей невостребованностью – это будет завтра. А я не хочу смотреть в завтра. Для меня это как шестой сезон «Lost». Никогда не знаешь, будет ли продолжение.

– А у меня давнее подозрение, что все, чем мы занимаемся, никому, кроме рекламодателей, не нужно. Иногда мне кажется, что и аудитории-то нет вовсе. – Хижняк нарезает круги по обезьяннику. – Ну, то есть все тупо дрочат в интернете, а каналы башляют «Гэллап», чтобы показать, что их смотрят какие-то миллионы.

– А у тебя есть мечта? – неожиданно для самого себя спрашиваю я.

– Хочу свалить за границу, – не задумываясь отвечает он.

– И что ты будешь там делать?

– Пиццу развозить, собирать клубнику, ну чем там арабы занимаются?

– Я там жил. Там все по-другому. – Я улыбаюсь. – Не лучше и не хуже. Просто там нужно сбросить шкуру, впивать порами людей, их речь, привычки. У меня не получилось. Я свалил сюда.

– Я тебя понимаю, чувак. Еще ты мог бы сказать мне: «попробуй заниматься другим», типа, сделай другой проект, скажи новое слово. Но я сам себе это говорил тысячу раз. У меня не вышло. Сначала. А потом перестал пробовать.

– Думаешь, что сможешь без всего этого?

– Без этого? – Он обводит рукой стены. – Без ментов, рейтингов, понтов?

– Без обожания. Тебя же любят. Наверное, пара фан-страниц «Вконтакте» и «Одноклассниках» есть?

– Я не хочу, чтобы меня обожали за то, что я раз в неделю занимаюсь пошлыми подъебками, которые всем так нравятся.

– Тебя любят не за это. Ты герой, Олег. Ты герой для своей аудитории.

– Я не герой. Я жертва этого города, чувак. Я покупаю кроссовки, машины, новые зубы, дорогой алкоголь, снимаю дорогую квартиру. Все это из стремления соответствовать социуму. Вписаться в круг, очертить рамки, дать понять. Я покупаю вещи, чтобы... в конечном счете покупали меня. И весь мой андеграунд заканчивается там, где начинается новый контракт. Я с удовольствием продаюсь.

– А ты бы предпочел ездить на метро, жить в Люберцах, ждать новогодней премии, стоять у вечного огня ксерокса, который множит никому не нужные отчеты? Жить отстойной жизнью рядового человека? – Я сажусь напротив, так, чтобы видеть его реакцию. – А в выходные напиваться. Сначала с друзьями, потом в одинаре, думая: «какое же я говно», да?

– Я и сейчас так думаю.

– Это издержки высшего образования. Закончил бы ПТУ, ерунда бы всякая в голову не лезла.

– Чувак, но ведь это тоже называется жизнью, так?

– Ну, так и живи ею. Уйди с канала, устройся на работу менеджером. Женись, наконец. Очень прикольно сидеть в Останкино и жаловаться на жизнь при зарплате в десятку. Такая беспросветность, аж комок к горлу подкатывает.

– В общем, ты прав, все это конченое лицемерие. Только если все так хорошо, почему же нам так плохо, а?

– Я не знаю, Олег. Не разобрался. Не смогу разобраться. Я пытаюсь с тобой спорить сейчас только потому, что все последнее время веду подобный спор с самим собой.

– Мы какие-то мудаковатые персонажи, – роняет он. – Другие бы жили и радовались.

– Так они живут и радуются! У них даже свое шоу есть, причем ежедневное. Дома, на кухне. Иногда в нем появляемся мы. Представь! И никакого мессианства и душевных терзаний. Но ты же когда-то так не смог?

– Ты тоже не смог.

– Я очень хотел стать звездой, просто бредил этим. Даже рэп-группу заделал, чтобы взорвать мозг этому городу. А потом... потом я стал звездой...

– И что теперь? Когда понты конвертированы в деньги, а деньги в еще большие понты. Тебе стало интересней жить? Ты стал счастливым?

– Я чувствую себя востребованным. Я занимаюсь тем, что мне нравится. – Я громко чихаю как бы в подтверждение своих слов. – Не без еженедельных бочек с говном, конечно. Но эскейпизмом стараюсь не болеть. От себя не дезертируешь. Это твоя собственная война, Олег.

– Мне кажется, мы помешаны на этом ящике. – Он пристально смотрит мне в глаза. – Сошли с ума от видеокамер, застряли в кадре. Не смогли однажды выйти из образа. Я не знаю, куда нас это дальше заведет, но хорошо точно не будет. Люди, что работают в офисах, не лепят друг другу таких ублюдских подстав, как мы. Мы готовы на все ради десятой доли процента.

– Знаешь, я тебя в понедельник хотел слить с канала, – говорю я, выдержав паузу.

– Ха! Это как же?

– У меня есть твой бэк-стейдж, где ты пародируешь съемки социальной рекламы с косяком в зубах.

– Где ты его взял? – Он заинтересовано смотрит куда-то в область моей переносицы.

– Неважно.

– Это важно.

– Ну... развел Семисветову, она мне его принесла.

– Вот сука!

– Она не врубилась, зачем. В общем, я его хотел на ютьюб выложить, а потом... Сам понимаешь, такие ролики до руководства быстро доходят. Извини, чувак!

– Какой же ты гандон!

– И это говорит человек, который весь год срал мне где только мог и как только мог, а? А теперь сидит обиженный, как девственница перед фаллоимитатором.

– Согласен.

– Ты это... не кури больше на камеру. Они же потом даже стирать это не додумываются.

– Спасибо за совет... партнер!

– Ладно, не злись. Я же в ответку, за то, что вы у нас гостей украли. – Я опускаю глаза. – Слушай, а прикинь, в понедельник все просочится, так сказать, в эфир, и нас выпиздят с канала!

– Было бы здорово, – спокойным тоном говорит Хижняк.

– Почему?

– Сами-то мы уйти не сможем ввиду тщеславия и малодушия.

– А я и не хочу, если честно.

– Почему? Что осталось такого, что ты не сказал? Во имя чего все это?

– Давай допустим, что иногда мы говорим с экрана правильные вещи. Называем уродов – уродами, а людей – людьми. И кто-то из тех, кто сидит по ту сторону экрана, говорит: «Чувак, да, ты прав! Я тоже так думаю». Вот ради этой фразы я и работаю.

– А мне кажется, никто такого не говорит. – Его глаза становятся грустными, как у сенбернара. – Мне кажется, что я клоун, чьи шутки уже никого не забавляют. И тогда я беру мегафон и хохочу в него, чтобы казалось, будто смеется весь зал.

– А ты попробуй поговорить с людьми из массовки. Спросить их, нравится им то, что ты делаешь. Отведи в сторонку после съемки нескольких девиц или чуваков и просто спроси: ребят, вам понравилось?

– Мне как-то неловко. Черт знает! – Он поднимает глаза к потолку. – Боюсь услышать «нет».

– Ты боишься своей аудитории?

– Я боюсь, что они подтвердят мои опасения о ненужности всего этого дерьма.

– Правильно. К тебе же все должны сами под ноги падать, правда? А вдруг не упадут? И кем ты себя после этого будешь считать? У тебя же имидж плейбоя.

– Все мы, блядь, в имидже....

– Мудаки мы все, причем круглые!

– Yeah, baby. Сплошные комплексы. Может, это от старости? Помнишь, как у Pulp? – Он начинает напевать. – «Help the aged, one time they were just like you».

– «Drinking, smoking sigs and sniffing glue. Help the aged», – подпеваю я.

– «Don’t just put them in a home»...

– «When did you first realize»...

– «Its time you took an an older lover baby»...

– «Teach your stuff» ...

– Э, алё! – звучат шаги старшины. – Песни там прекратили!

– Э, тут чё, Краснокаменск? – кричу я в ответ. – Одиночная камера? Приговоренные к высшей мере?

– Заткнулись, я сказал! Вам по башке настучать?

– Завтра к тебе камеры с канала приедут, расскажешь им про настучать, – подначивает Хижняк.

– Завтра вы в камеру отъедете!

– А ты прокурор, что ли? – не унимаюсь я.

– Ребят, в натуре, давайте потише, – неожиданно сникает мент. – Заебали!

– Ладно, командир, все окей, – соглашается Хижняк. – Извини, встретились два одиночества.

– «А завтра по телевизору скажут, что милицией, – цитирую я Кровосток, – задержана банда опасных рецидивистов»...

– «А пацаны не успели ни вмазаться, ни раскуриться», – кивает Хижняк.

– Можно личный вопрос? – спрашиваю я после того, как мент уходит.

– Ну?

– Что у тебя с Семисветовой?

– У меня?! – Он широко раскрывает глаза. – Ничего.

– Ты спал с ней?

– Нет.

– Я тебя серьезно спрашиваю. Ты меня приревновал к ней, что ли?

– Говорю же тебе: нет. А у тебя на нее планы?

– Я тебя умоляю! – Я поднимаю ладони вверх. – Нет, конечно. Все мои кривлянья с ней на людях были, чтобы тебя позлить. На всякий случай, я с ней спал... один раз, под кислотой. Не контролировал себя, и все такое.

– Ради бога! У меня с Семисветовой ничего не было и не будет.

– Просто... знаешь, мне сказали, вы раньше, типа, почти встречались... Ездили вместе в Нижний на рокфестиваль... Одна гостиница. Кто-то говорил про один номер. Вот я и подумал...

– Полная хуйня!

– Нижний?

– Один номер.

– Да? Просто не могу себе представить, чтобы ты жил с ней в одной гостинице и... ну ты понимаешь. Это же очевидно. Зная тебя.

– Ты сам на нее запал, что ли?

– Прекрати, Олег, если серьезно! Я люблю другую женщину. Помнишь, учительницу истории?

– Какую учительницу?

– Из школы, где мы социалку снимали. Наташа. Ты еще ее на вечеринке Bacardi раздевал глазами... урод...

– А! Очень красивая девушка.

– Я тебя тогда убить хотел!

– Как сегодня?

– Нет. Сильнее.

– Зря. Я не по этой части.

– То есть?

– Меня это не интересует.

– Наташа, или...

– Или... Даша, Света, Катя, Оля... Я, – долгая пауза, – как бы тебе доходчивее объяснить, – еще более долгая пауза, – я – гей.

– Э... в каком смысле? – Я сам себя пытаюсь убедить, что не понял ответа.

– В прямом, – снова пауза. – Я сплю с парнями.

– Что?! – Я вспоминаю его обжимания с телкой из программного вещания. – Как думаешь, можно попросить у ментов Bacardi Black с корицей и долькой апельсина? Что-то во рту пересохло.

– Я гей, Андрюша. У тебя в связи с этим проблемы?

– У меня? Нет... нет, никаких... и... – я даже не знаю, что спросить дальше, – давно?

– Давно.

– Круто!

– Чего крутого?

– Ну... типа... я даже не знаю... Все круто. Ночь откровений... – Спросить, пассив он или актив? Неудобно.

– Это точно.

– Слушай, а как же твои обжимания с этой телкой из программной дирекции? – Я все-таки пытаюсь вывести его на то, что он, типа, и с девчонками тоже, но понимаю, что шансы ничтожны.

– Борода. Ну, типа, прикрытие. Я тебя сильно шокировал?

– Вообще-то да. Слишком много информации для одной ночи.

– А ты, что ли, гомофоб?

– Я? – тычу себя большим пальцем в грудь. – Мне по фигу, кто с кем спит, если честно. Главное, с кем сплю я!

– Это правильная позиция. Слушай, может, уже и мы поспим чуть-чуть?

– В каком смысле?! – Я прижимаюсь спиной к стене.

– Идиот! – Он прыскает со смеху. – В прямом. На разных койках. Ты не в моем вкусе. У тебя некрасивые вены на руках.

– Да?! – Я придирчиво осматриваю свои руки.– Ну ладно. Завтра позвоню отцу, чтобы денег ментам привез.

– Может, лучше я позвоню своим знакомым?

– Забей, я решу! – зеваю.

– Ну, смотри.

– Слушай, Олег, скажи мне... – Я ложусь на спину и смотрю в потолок.

– Что?

– А ты... ну... любишь человека, с которым живешь?

– Своего парня?

– Своего, – выговорить получается трудновато, – парня.

– Да. А ты думаешь, геи только трахаются? А любить может только гетеросексуал?

– Нет... то есть, я никогда не задумывался. А ты давно с ним живешь?

– Полтора года.

– Последний вопрос. Можешь не отвечать. Тебе легко было сказать первый раз: «Я люблю тебя»?

– Мне? – Он задумывается. – Сложно. Это всегда сложно. Как раздеться перед незнакомым человеком.

– А я думал, я один такой закомплексованный.

– Не один. Это нормально. Только комплексы и делают нас людьми.

Разговор зависает, и я чувствую, как глаза начинают слипаться, но тем не менее заставляю себя задать вопрос, который давно меня мучал:

– А тебя правда выгнали с «Бибигона» за «жопу зайчика»?

– Пытаешься провести параллель? – теперь зевает Хижняк. – «Попа». Я сказал: «попа». Им и этого хватило.

– Ясно, – отвечаю я и закрываю глаза.

Определенно, со мной происходят странные вещи, думаю я перед тем, как уснуть: три года назад я дрался с плюшевой игрушкой, теперь – с геем. Веселый апргрейд. Бытовуха с оттенками нетрадиционного секса. Осталось избить проститутку или трансвестита. Перед тем как окончательно провалиться в сон, я на всякий случай поворачиваюсь спиной к стене... Я не гомофоб, просто анекдот глупый вспомнился, на ночь глядя.

В шесть тридцать утра дверь «обезьянника» заскрежетала и явила нам дяденьку милиционера, с сонными, как у сенбернара, глазами:

– Подъем! – гаркнул дяденька так, что я вскочил, будто подброшенный пружиной, и немедленно ощутил биение сердца где-то у основания шеи.

– Нас во Владимирский централ переводят? – зевая, поинтересовался Хижняк.

– В Бутырку, – мент закашлялся. – Вопросы решать будем?

– Будем, будем, – закивал я.

– Кто? – он протянул руку с двумя абсолютно одинаковыми айфонами.

Я встал, взял у мента свой телефон и минут пятнадцать под его присмотром дозванивался до отца. Еще минут десять у меня ушло на объяснение текущей ситуации. Стоит отметить, что папа оказался весьма содержателен в то утро. Первые минуты разговора скрашивали нецензурные междометия, остальное время – чтение лекции на тему: «Мой сын и его друзья, подонки и наркоманы, как зеркало современного российского общества».

Мент нетерпеливо переминался с ноги на ногу, показывал на часы и сипел о том, что у отца около сорока минут на решение проблемы, а после ментов сменят коллеги, которые немедленно передадут нас следакам («пиздец», «срока´», далее неразборчиво). Я передал отцу эти важные нюансы российской юриспруденции вместе с пересказом инструкции, где ему остановиться, не доезжая до отделения, и как сигнализировать о своем приезде, чтобы облегчить работу сотрудников МВД по идентификации отцовской машины.

После того как детали были оговорены, право на звонок получил Хижняк, который долго и путано объяснялся с собеседником на предмет того, где он, и как его отсюда забрать, перемежая диалог постоянными «ты не волнуйся», «я тебе потом все объясню» и «я тебя тоже»,

– Жене, что ли, звонил? – зачем-то спросил мент.

– Мужу, бля, – буркнул Хижняк, возможно, не преувеличивая.

– С вас станется, – криво усмехнулся тот, забрал наши телефоны и аккуратно запер за собой дверь.

Выпустили нас через час с небольшим. Погода стояла еще гаже, чем накануне, и к дождю прибавился порывистый, пробирающий до стелек в обуви ветер. Мимо нас прошмыгнул хлипкого вида сержант, на секунду задержав цепкий взгляд на Хижняке.

– Сигареткой не угостите? – вопрос Олега прозвучал скорее как утверждение. Мент не удостоил его ответом и юркнул в отделение.

– Как был уродом, так и остался, – процедил Хижняк.

– Кто?

– Одноклассник мой. Вот же тесен мир!

– Да ладно! Нам бы его ночью встретить.

– Думаю, тогда бы тариф был раза в два выше.

– Почему?

– Одно дело в удаленном доступе скролить на «Одноклассниках» дорогие иномарки людей, которых весь класс считал неудачниками, а другое – встретить их наяву. Особенно когда на тебе погоны.

– Весело! – Я вытащил из кармана мобильный, мазнул глазами пять непринятых вызовов от отца. – Начинаешь убеждаться в справедливости поговорки «Полстраны сидит – полстраны охраняет».

– Давай только без патетики, а? – Олег поднял воротник пиджака. – Я, конечно, понимаю, теперь у нас есть все основания подпевать в такси радио «Шансон», но думаю, мы как-то попытаемся прожить без него. Сложно, но мы ведь справимся?

– Кстати о такси. Твой... приятель приехал? Подбросите меня, а то мне с отцом сейчас... сам понимаешь.

– Легко, – Хижняк кивнул в сторону стоявшей метрах в десяти желтой «Шкоды-Фелиция».

– Спасибо.

Навстречу нам из машины вылез субтильный юноша, крашеный черно-желтыми прядями и выглядевший в своих узких джинсах, приталенном пиджаке и серой футболке, будто с показа Comme des Garзons. Он бросился к Олегу, но заметив меня, остановился в метре от него, скромно потупил глаза и что-то сказал одними губами. В очередной раз позвонил отец, дав мне повод отойти в сторонку и не смущать эти два разлученные застенком сердца.

– Да, папа, – ответил я.

– Ты вообще понимаешь, в какое положение ты меня ставишь, бла-бла-бла-бла-бла, – заверещала трубка.

– Да, папа.

– Ты думаешь, а-а-а-а-а-а-а!!!

– Нет, папа.

– А если бы у-у-у-у-у-у-у!!!

– Это было бы ужасно, папа.

– Я тебя жду в машине, это (детальные объяснения, словно Google Maps смотришь).

– Я не могу, папа.

– Почему?

– У меня друзья в машине.

– Значит, когда тебе удобно, у тебя друзья, а отец нужен только а-а-а-а-а-а-а-а!!!

– Папа, я тебе потом все объясню.

– Я тебя больше не хочу слушать!

– Я тебе, правда, потом все объясню.

– И видеть в ближайшем будущем тоже!

Заставив себя выслушать все его гневные тирады практически до конца, провожу быстрые переговоры о временном прекращении огня и обещаю увидеться с ним завтра, поклявшись в противном случае исчезнуть из его жизни, как подвид ядовитых насекомых.

Хижняк курит и томно смотрит, как его друг снимает пиджак, аккуратно складывает и убирает за подголовники заднего сиденья. У Хижняка извиняющийся взгляд, а глаза мальчика мечут молнии. Видимо, мальчик только что закончил гневную отповедь, раскрасив ее собственными страданиями и, возможно даже, упомянул что-то про его, Олега, вечное раздолбайство и жестокосердие по отношению к любящим людям. И он открыл было рот, чтобы продолжить, но Хижняк так картинно курил и улыбался, а мальчик так порывисто ловил свое отражение в боковых зеркалах, что несмотря на его раскаченные бицепсы и двадцатитрехлетний возраст, становилось понятно, кто тут звезда, а кто красивая, истеричная, но все-таки домохозяйка. – Ты вперед или назад? – Хижняк щелчком избавился от окурка. – Назад, – ответил я, садясь за водителем. – Я – Андрей, спасибо, что подбросите! – Дима, – не оборачиваясь, ответил мальчик стальным голосом и завел двигатель. – Ну что, «Шансончик» поставим? – предложил я, отчего Дима, кажется, вжался в кресло. – Непременно, – Хижняк сел рядом со мной, подался всем телом вперед и включил компакт-диск. Через несколько минут мы неслись по Садовому кольцу, и я курил, прижавшись к двери, стараясь избегать ненужных прикосновений в довольно тесном салоне «Шкоды».

Мы с тобой не пара,

Я об этом знала, я об этом знала,

С самого начала я об этом знала,

Но в глаза тебе прямо не сказала, —

пела в динамиках «Пеп-си», —

Просто промолчала

И... поцеловала!

Хижняк повернулся ко мне, поцеловал воздух губами и захихикал. Дима бросил ревнивый взгляд в зеркало заднего вида.

С самого начала я об этом знала,

Но в глаза тебе прямо не сказала,

Просто промолчала

И... поцеловала!

Я выбросил в окно недокуренную сигарету. Перед тем как позвонить Наташе, посмотрел на руки Димы, лежавшие на руле. Понять, что такое красивые вены, в этот раз я так и не смог.

– Привет! – У Наташи отчаянно усталые глаза.

– Привет! – Чмокаю ее в губы, скидываю куртку, начинаю на ходу раздеваться.

– А это у нас менты теперь такие гостеприимные или ты пешком возвращался?

– Мы с Хижняком ждали, пока за нами его приятель заедет, – снимаю рубашку.

– А он все не ехал и не ехал.

– Так и было, – стягиваю джинсы. – Я хочу принять душ.

– За что вас в милицию забрали, ты еще не придумал?

– За драку. И за траву.

– Ты дрался? С кем? – Она загораживает мне дорогу, хватает за руки.

– С Хижняком. Нажрались сильно и полезли в бычку.

– А на ваших телевизионных корпоративах менты – это обычное дело? – В глазах недоверие пополам с тоской.

– Залезь, пожалуйста, в правый карман моей куртки, – говорю я, стараясь быть как можно спокойнее.

– Зачем?

– Залезь.

Она идет в прихожую, возится с моей кожаной курткой, достает справку, разворачивает.

– Это что?

– Справка из ментовки. Специально попросил. Для тебя.

– Ты издеваешься? – Она подходит ко мне, держа бумажку двумя пальцами, будто боясь обжечься.

– По-моему, это ты издеваешься. Можно, я наконец приму душ?

Вхожу в ванную, закрываю за собой дверь. Запираюсь. Смотрю на себя в зеркало. Лицо перекошено раздражением. Надо над собой работать, да что-то надоело за все эти годы.

– А менты вас за деньги отпустили или как? – слышится из-за двери.

– Отпустили бесплатно. Ага. С травой, – забираюсь под душ, – а справку за деньги написали.

– Знаешь, я думаю...

– Знаешь, я знаю, что ты думаешь, – огрызаюсь я, – вот если бы так оно все и было, как ты думаешь, поверь, я сочинил бы что-то позавлекательнее, чем ночь в ментовке. Например, пришел бы домой под утро, сильно пьяный. Корпоратив сам по себе – это же отличная отмазка, правда?

Она что-то отвечает, но я не слышу. Струи воды попадают мне в уши, я закрываю глаза и переключаю этот канал. В голове только один вопрос: почему получается, что правда – единственная версия, в которую никто никогда не верит?

Выхожу из душа гораздо более спокойным. Достаю из кармана куртки телефон и сигареты. Слышу приглушенные всхлипы со стороны кухни. Наташа сидит за столом, обхватив голову руками, в полной темноте.

– Ну что ты, ну перестань, пожалуйста! – Сажусь рядом, обнимаю ее.

– Я думала, что ты... Я не знаю... – всхлипывает она. – Ты перестал отвечать на мои эсэмэс. Я писала тебе каждые пятнадцать минут, начиная с половины первого...

– У нас забрали телефоны, я же тебе сказал!

– ...Я не знала, что думать. Вы напились, кто-то сел пьяный за руль. Или... вы поехали в другое место... я звонила, а ты был... вне зоны... телефон отключен. И я...

– ...И ты подумала, что на самом деле все как обычно. – Я закуриваю, кладу подбородок на ее плечо. – Так уже было. С другими. Он такой же, как они. Только в этот раз еще больнее, да? – Ее плечи начинают содрогаться все сильнее. – Точно, так и думала. У него нет тормозов, его не волнуют чужие чувства. Он же мальчик-звезда. У него все – игрушки. Скучно стало, он и свинтил. Как-то сложно у него все... и как-то глупо...

Я прикрываю глаза рукой. Разом накатывают усталость и тоска. Неужели я настолько предсказуем, что не могу существовать нигде, кроме избитых схем? Да и то кем-то придуманных. Не мной. Наташа плачет, и мне бы в пору самому зареветь. Мне жалко ее из-за этой бессонной ночи, и жалко себя из-за того, что искренность вкупе с ментовской справкой лишь укрепляют версию блядства. Мне жалко нас, потому что мы разучились верить другим. Убивали в себе это чувство годами. Транжирили его, размазывали по стенкам недопитых бокалов, топили в виски. Мы и себе-то больше не верим, что способны быть искренними.

Очень трудно быть красивыми и успешными одиночками. Таким, как мы, наверное, место в зоопарке, на потеху публике, или в перекрестье объективов, где каждый может убить тебя фотовспышкой.

Жили-были одинокий мальчик и одинокая девочка. Однажды они встретились и прожили долго и счастливо – двое суток. И умерли в один день, от тоски. Оттого, что не могли поверить, что вся эта любовь и все это счастье настоящие.

– Твой Хижняк ублюдок, ненавижу его! – Наташа поднимает зареванное лицо.

– На самом деле он клевый парень. Мы с ним тоже думали друг о друге слишком много и слишком стандартно. – Вытираю ей слезы тыльной стороной ладони. – Поверь, он клевый чувак, жалко, что пришлось выяснить это в ментовке. Я тебя с ним познакомлю.

– Я люблю тебя! – Она обвивает руки вокруг моей шеи и прижимается ко мне. – Я боюсь за тебя, я не хочу тебя терять... не хочу!

– Нет. – Я мотаю головой. – Нет...

Несколько минут мы сидим, обнявшись. Молча. Я дышу ее запахами, я смотрю на мир сквозь ее спутанные волосы. Мне хорошо. Кажется, что я здесь давно. И здесь я – дома.

На столе жужжит мой телефон, вырывая нас обоих из состояния невесомости.

Даша Семисветова: «Куда ты пропал? Ты в порядке? Я за тебя волнуюсь! Мне сказали, что вы с Хижняком попали в милицию, это правда?»

Айфон рациональная вещь. Для того чтобы хозяин не напрягался открывать сообщения, они сразу высвечиваются на экране, экономя ваше время. И заодно облегчая жизнь вашим спутницам, которым теперь уже можно не спрашивать: «Это кто тебе пишет в такое время?» Достаточно просто посмотреть на экран. Удобная штука.

Кажется, Наташины глаза покрываются инеем. Иголки зрачков. Ногти на поверхности стола. Молниеносная пощечина. Еще одна. Я даже не закрываюсь. Она задевает локтем высокий бокал с водой, который опрокидывается, но не разбивается. Еще пощечина. Теперь уже намеренно смахивает бокал со стола, и тот разлетается по полу мелкими крошками. За ним летит мой телефон и ваза с зелеными яблоками, которые, оказавшись на полу, кажется, сами стараются закатиться подальше, чтобы их не растоптали.

Наташа отталкивает меня и выбегает из кухни, шваркая дверью так, что вздрагивают оконные стекла. Я остаюсь один. Я правда не знаю, что ей сказать. Я не знаю, нужно ли в таких ситуациях говорить. Господи, я всегда считал, что ты создал женские пальцы для маникюра. Ну почему ты не разобрался с тем, кто придумал этим пальцам занятие в виде отправки эсэмэс-сообщений? Тебя развели? Сказали, что так будет легче всем влюбленным?

Захожу в комнату. Наташа сидит на диване, сосредоточенно щелкая пультом телевизора.

– Боюсь, я не могу нести ответственность за каждую девушку в этом городе, которую интересует, в порядке ли я. – Развожу руками, но ответной эмоции не вызываю. – Можно еще разбить телевизор, это будет символично. – Подхожу ближе. – Ты собираешься ревновать меня к каждому плинтусу на работе? – Сажусь рядом на диван. – Это случайное... случайное совпадение.

– Слушай, ты можешь замолчать?! – говорит она, не поворачивая головы в мою сторону. – Сегодня у тебя так много случайных совпадений, просто комедия положений.

– Я в детстве играл Пьеро в школьном театре. – Пытаюсь ее обнять, но она скидывает мою руку.

– У тебя хорошо получается до сих пор.

– Это правда. – Вытираю ладонью лицо, набираю в легкие воздуха. Хочу сказать что-то важное, но... не приходит. Скольжу по ней взглядом – волосы, шея, запястья. На левой ноге, чуть выше пальцев, красная черточка и выступившая кровь. Видимо, стакан, или ваза.

Опускаюсь на колени. Двумя руками беру ее ступню.

– Что ты делаешь?! – рычит Наташа.

– Перед тем как я уеду, можно оказать тебе первую помощь? – Должно быть, мои глаза достаточно кроткие. Или недостаточно? – Там может быть осколок.

Подушками пальцев щупаю ранку и вокруг нее. Кажется, просто порез. Касаюсь ранки губами. Слизываю кровь.

– Мне хочется тебя убить, – доносится с дивана.

– Угу, – мычу я, – ты сделаешь одолжение обществу.

– Или сделать так, чтобы тебя никогда не существовало!

– Это сложнее.

– Иногда мне кажется, что я всего лишь один из пунктов в твоем органайзере.

– Я давно не веду органайзер. – Целую каждый палец по отдельности.

– И я за это себя ненавижу.

– Если бы ты знала, как я себя за это ненавижу!

– Ты противный, капризный, самолюбивый мальчишка. – Она вцепляется ногтями в мои волосы и тянет к себе.

– Но это еще не повод, чтобы бросить меня из-за случайного эсэмэс. – Смотрю ей в глаза, и, честное слово, раскаиваюсь. В том... чего не было.

На экране телевизора старый-престарый клип Сергея Васильевича Челобанова:

Ты сияешь

Всеми цветами радуги,

Как нефтяная пленка

На речной волне.

– Тебя уже бросали?

– Нет, – честно говорю я.

– Я буду первой, – она наклоняется ко мне, – только сначала задушу. С трупом расстаться легче.

– У тебя уголовные наклонности, – говорю я, снимая с нее свитер.

– У меня будут смягчающие обстоятельства. Убийство в состоянии аффекта. – Она опускается на пол и расстегивает мне джинсы.

– Тебя посадят, и на кого же ты оставишь своих школьников? – Я стягиваю с себя футболку.

– На телевизор! – Она проводит ногтями по моей груди так, что бегут мурашки.

Ты не знаешь, как кричат от радости,

– поет Челобанов,

– я-то знаю, так иди ко мне.

– Я тоже не знаю, – шепчу ей на ухо, – зато мы оба знаем, как воют от тоски, правда?

Поцелуй!

Поцелуй! Я прошу ведь лишь мизера!

Все равно ведь будешь – не со мной... не со мной,

так с другим!

– С другим так не будешь, – я кусаю ее за мочку левого уха, и она вскрикивает.

Мы отчаянно занимаемся любовью. Я покрываю поцелуями ее шею, грудь. Она кричит так, что мне кажется, это утро с пощечинами и битьем посуды я буду вспоминать гораздо чаще наших тихих и уютных семейных вечеров. Если таковые будут, конечно. Она опрокидывает меня на спину и садится сверху.

– У тебя с Дашей что-то было? – Наташа наклоняется, и ее волосы падают мне на лицо.

– Нет, – отвечаю я, вздрагивая от резкой боли из-за вцепившихся в мой правый бицепс ногтей, – нет, конечно.

Поцелуй меня, девочка. Потому что все целуются.

Мы кончаем практически одновременно. Потом лежим на полу, рядом, уставившись в потолок. Наташа подносит к моим губам зажженную сигарету, я затягиваюсь.

– Семисветова волнуется за тебя. Как это мило! – говорит она глухим голосом.

– Я думал, мы закончили с этим.

– Нет, дорогой, мы закончили на этом! – Она выпускает дым, и я смотрю, как сизые кольца растворяются, почти касаясь потолка.

– Давай в следующий раз пригласим ее третьей, – я разворачиваю ее кисть и припадаю к сигарете, – чтобы разом снять все вопросы.

– А потом пригласим бармена из «Луча», ага? – Она вырывает у меня сигарету.

– Я думаю, у меня не встанет на бармена.

– Я думаю, у меня встанет.

– Я боялся, что после этого идиотского эсэмэс все закончится. – Я кладу свою голову ей на грудь, смотрю ей в глаза. – Просто поверь, что сегодня день дурацких совпадений.

– Я боялась начать бояться тебя. – Она улыбается и прикрывает глаза.

Я любуюсь тем, как она держит сигарету, любуюсь, как она обнажает свои ровные зубы, улыбаясь, любуюсь, как морщит нос. Любуюсь. Господи, я бы любовался даже тем, как она вставляет себе тампакс.

– Я очень хочу спать, – говорит она.

Встаю, беру ее на руки и отношу в спальню. Кладу на кровать. Как же я ненавидел эти карамельные сцены в рассказах друзей! Это вызывало смех, стремление отчаянно пошутить. Скрыть свой страх перед тем, что я боюсь так и не встретить ту, которую захочу взять на руки. В сущности, все мы сентиментальны. Просто не у всех есть возможность раскрыться. Я глажу ее волосы, укрываю одеялом.

– Нам нельзя расставаться, – говорю, а у самого перехватывает дыхание.

– Мы больше не будем. – Она целует меня в губы, и я чувствую исходящее от нее сонное тепло.

Завтра мы опять проснемся в одной постели. Или сегодня вечером. Я лежу рядом и смотрю, как она засыпает. И, в общем, стоит ли говорить, что я отчаянно влюблен в эту женщину?

«Нам бы сначала переспать, а потом познакомиться», – вспоминаю собственные слова.

Кажется, я возглавляю хит-парад бездарных упырей этого города.

Дождавшись, пока она уснет, вылезаю из кровати, иду на кухню и достаю начатую накануне бутылку Dewars.

«У тебя с Дашей что-то было?» Вспоминаю ее лицо в тот момент и свое постыдное «нет, конечно». Почему бы тебе не ответить «однажды», или «случайно», или хотя бы это жлобское «очень давно»? Почему не сказать правду? Потому что ты боишься ее потерять или потому, что ты просто боишься?

Сижу за столом, положив подбородок на руки. Мои глаза на одной линии с уровнем виски в стакане. Смотрю, как тает лед. Смотрю на свое размытое отражение на стенке стакана. Кажется, я тоже начинаю таять. В наушниках айпода гремит Placebo:

I, I, I will battle for the sun, sun, sun

And I, I, I won’t stop until I’m done, done, done

You, You, You are getting in the way, way, way

And I, I, I have nothing left to say.

Сказать ей правду? Какую часть? Ту, что про Дашу, или все с самого начала? Три последних года. Начитать ей этот дневник сногсшибательного ублюдка. Напиться при этом, пережить все заново. Сделать это выразительно. Артистично. Так, как я умею. Так, чтобы она наконец поняла, с кем имеет дело. Или сказать правду самому себе. Например, что ты не можешь с ней так поступать.

Подумай сам, как это у тебя обычно заканчивается. Через месяц, хорошо, через полгода, ты все-таки зависнешь. Это уже будет не ментовка. У друзей на квартирнике, с какой-нибудь начинающей певичкой. Или встретишь в Останкино молоденькую модель. Или трахнешь старую знакомую. Или все вместе. У тебя кастинги для сериала, у тебя бывают на шоу симпатичные гостьи. В конце концов, ты просто перегоришь. Тебе наскучит рутина, захочется новизны. Тебе опять не хватит огня, слишком маленький запас горючего. Ты же предпочитаешь передвигаться быстро, на короткие расстояния, а крейсерские походы – не твое. Ты просто под них не заточен. Ты не любишь, когда при тебе плачут.

Или тебя начнет раздражать ее собака, или то, как она смотрится в зеркало. Выведет из себя завоевание твоего личного пространства. Возможно, завтра она станет критиковать твоих друзей. И потом, эти ее вечные интеллектуальные понты и то, как она говорит о твоей работе. Она видит тебя в более серьезном шоу, она говорит, что чувствует то, что внутри тебя. То, чему ты не даешь раскрыться.

А ты не просто не готов, ты уже забыл, какой ты там, внутри. Было ли там что-то, кроме мыслей о правильно выставленном свете, вечных стычках с Хижняком, ежедневного серфинга блогов и новостных порталов в поисках упоминания твоего имени. Ты не хочешь быть серьезным, никогда не хотел. Не был готов и не собирался готовиться.

Отпусти ее сейчас, не дай ей раствориться в себе и не растворяйся сам. Беги! Потом будет больнее обоим. Ты-то, как всегда, найдешь себе множество оправданий и свинтишь. Ты никого не любишь, чувак. Только себя и только в эфире. Твоя любовница – камера, жаль, вход для штекера узковат, но вы трахаетесь визуально – твой взгляд в ее линзу и есть оргазм. Ты научился не принадлежать себе. Долго тренировался, адаптировался, примерял на себя костюм «одного из тех». Тебя слишком много везде, а тебе и этого мало. Кажется, твоя цель – вещать из каждого утюга. Приходить к людям в виде эсэмэс и спама. Ты стараешься быть безумно обаятельным. Ты не умеешь не нравиться. Единственная вещь, которой ты в жизни научился – очаровательно улыбаться. Душка, а не человек. Во имя чего только, не понятно. На самом деле ты и себя не любишь. Ты любишь производимый тобой визуальный эффект. Она потрясающая женщина. Самое лучшее, что могло произойти, – это если бы она тебя бросила сегодня.

И эти мысли меня убивают. Я выпиваю стакан за стаканом и чувствую, как в горле собирается комок. Я давно не плакал. Честно, искренне, навзрыд. А сейчас хочу завыть. Трезвая логика говорит о том, что с этой историей нужно заканчивать, свернуть ее, быстро и наименее болезненно для обоих. Довести до того момента, когда Наташа уйдет сама.

Но пьяная искренность молит о шансе. Я хочу попробовать любить. Хочу попытаться. Ну почему именно сейчас я должен позорно соскочить? Она – не все. Она другая. У меня может получиться. У меня получится. Я попробую. Я очень хочу попробовать. Неужели я один из самых мерзких ублюдков в этом городе? Я могу быть другим. Я уже другой. Я изменился. Все, что мне нужно, – быть с ней рядом. Дышать ее запахом, смотреть в ее глаза. Я... фак... я не могу без нее... и это правда. Это ни от кого не зависит. Здесь нет «обстоятельств» и «некоторого неудобства». Я часто не оставлял шансов другим, еще чаще их не оставляли мне. Но неужели я не могу дать его самому себе? Один раз. И что это за жизнь, в которой я не могу даже попытаться?

Ведь я не герой видео-сюжета. На самом-то деле я тут, за кадром. А тот, что на сцене, – это не я. Он не может быть мной, не может даже сыграть меня. Потому что у него нет эмоций. Он сделан из цифры, а я из плоти. Он всегда хорош собой, ладно пригнан и четко смонтирован. Его любят все женщины, а меня только одна. У него не бывает поноса, насморка и кругов под глазами. Я всего лишь говорю, а он доносит. Он искрометен и остр на язык – все, что не попадает в эти категории, брак по звуку. У него не пойдет носом кровь и не прольются слезы. А у меня они капают. Прямо сейчас. Он не бывает несчастен или счастлив. Он всегда на драйве. Мне же плохо. Плохо до рези в глазах, до судорог в уголках рта, вечно растянутого в его улыбке. Плохо оттого, что меня часто путают с ним. Плохо оттого, что я сам с ним запутался. Это ему звонили от Эрнста и носили в гримерку шампанское. Это он ненавязчиво пробрасывает в разговоре цифры рейтингов и старается давать безэмоциональные оценки коллегам. Это он позволяет любить себя безответно, потому что ему самому всегда никак. И я ненавижу его за это.

Dream brother, my killer, my lover,

Dream brother, my killer, my lover.

Ревность

И я кричу:

Остановите пленку!

Это кино я уже смотрел...

...мы слишком похожи,

Значит, выберут нас на роли

Совершенно случайных прохожих...

Brainstorm. Ветер

С утра Наташа не поехала учить детей, сказавшись больной, и мы провалялись в постели, глядя по VH1 «We are the 80’s». Видео Spandau Ballet, Culture Club, Kate Bush, Madonna, Duran Duran, Wham!, Bronski Beat, где у всех кричащий макияж, пиджаки немыслимых расцветок с подбитыми плечами, темные очки Ray-ban wayfarer, ослепительные улыбки и огромные серьги в виде пластиковых колец или множество пластиковых браслетов на запястье (кажется, так были одеты все, включая мужчин). И действие у всех видео происходило в Майами, а вокруг непременно было море и пальмы, и только молодые U2 были в дубленках и пели что-то вроде «Two hearts beats as one», стоя на крыше дома.

А мы пили вино и лениво препирались о том, что лучше в культурном плане – 80-е с их кабриолетами и голубыми небесами или 90-е с вечной депрессухой лондонских или сиэттловских подворотен в черно-белых тонах. И я уже было собирался признать, что в музыкальном плане 90-е значат для нас больше, чем 80-е (если не считать Depeche Mode), хотя с философской точки зрения мне ближе кокаиновая попса Duran Duran и потребительская культура тех лет, нежели псевдо-протест или революции на продажу рокеров 90-х, но Наташа свела игру вничью, заметив, что здесь сначала не было чего потреблять, а потом резко не стало тех, во имя кого можно делать революции. Так что все эти музыкальные месседжи остаются для нас не более чем изображениями чужих берегов на магните, которые каждый волен вешать на холодильник, исходя из собственной меры дурновкусия.

И я заметил, что, судя по глянцевым журналам, нам скоро придется надевать на себя весь этот восьмидесятнический треш, хотя я лично ничего не имею против кожаных курток с белыми футболками.

На тумбочке заерзал мой мобильный, я сделал неимоверное усилие над собой, чтобы к нему не тянуться, но он лежал слишком близко. Взял в руки – сначала переставил на режим без звука, потом совсем отключил.

– Ты бы не отключал, вдруг Даша позвонит. – Наташа кокетливо поправила волосы, видимо, изображая Дашу.

Я ущипнул ее за задницу, увернулся от ответного удара, перекатился на другую сторону кровати, взял пульт и начал бесцельный серфинг каналов. По «Культуре» шел «Жестокий романс». Сцена утреннего объяснения на пароходе. Михалков ломал в пепельнице сигару, Гузеева беззвучно плакала. В сотый раз ловлю себя на мысли, что знаю эту картину наизусть, но переключить рука не поднимается.

– Когда смотрю это кино, – говорит Наташа, уперев подбородок в край бокала с вином, – все время задаюсь вопросом, какого черта в жизни так происходит, что человек безумно влюбляется только в того, кто ему явно не пара? В того, с кем и так ясно: хеппи-энда не будет?

– И наоборот, гонит от себя тех, кто заглядывает ему в глаза, готов день и ночь ждать, пока объект любви соизволит посмотреть в его сторону и все такое... Странно. Я всегда объяснял это тем, что людей с интеллектом выше среднего привлекают страдания, а среднестатистического обывателя – комфорт.

– А ты когда-нибудь выбирал между страстью и комфортом?

– Я? Как тебе сказать. – Я почесываю переносицу. – У меня постоянное горе от ума. Я все делаю страстно, понимаешь? Ругаюсь с официантами, смотрю кино, веду передачу, пишу эсэмэс. Я как безумный, все через себя пропускаю. Я не могу оставаться бесстрастным. Слишком сильно вовлечен в детали. А комфорта у меня, пожалуй, и не было никогда.

– Странный у тебя смысловой ряд, – она переворачивается на живот, – если ты не делаешь различия между официантом и, например, женщиной, то ты либо псих, либо играешь.

– Ну, это сильное преувеличение. Делаю. Я никогда не спал с официантами, – наваливаюсь на нее и начинаю картинно душить. – Хотя, если бы ты была официанткой, я бы тебя задушил от страсти.

– Отстань! – Она вырывается. – Я серьезно, вот скажи мне, Миркин, ты когда-нибудь выбирал между двумя женщинами?

– Это как?

«Мой последний опыт тебя явно позабавит».

– Это когда одна любит тебя, как слепая собака, и ты, в общем-то, не против. А в другую безумно влюблен ты, а перспективы с ней неопределенные.

– Не-а, – честно говорю я, – у меня всегда было так, что и одна, и вторая, как... какие собаки?

– Слепые.

– Во-во.

– Ты просто роковой мужчина! – Она смеется, отворачивается и тянется за пачкой сигарет. – И кого ты выбирал, интересно?

– Никого, – даю ей прикурить. – Как правило, всегда появлялась третья. Но и с ней не срасталось. А ты? У тебя была история с выбором?

– Практически нет. Я всегда влюблялась в неправильных мужчин, как идиотка.

– Что значит в неправильных?

– Как Огудалова в Паратова.

– А он неправильный?

– Он подонистый. Из-за этого ему хочется отдаваться...

– Наверное. Мне кажется, это кино сыграло свою роль в формировании ущербного мировосприятия отечественных девушек. Усвоив слезы Ларисы в начале и выстрел в конце, они все теперь живут с Карандышевыми, спят с Паратовыми, а предпочитают, чтобы платил за это какой-нибудь Вожеватов...

– А ты предпочитаешь, чтобы было наоборот?

– Я предпочитаю, чтобы люди исходили из чувств, а не из наличия роскошного автомобиля «Деу-Нексиа».

– Понимаешь, Андрюш, – она глубоко затягивается, задерживает дыхание и выпускает дым, одновременно начиная говорить, – с теми, с кем чувства, жить обычно не получается. И наоборот. С теми, с кем жить получается, через какое-то время спишь в разных комнатах.

– Вопрос из серии, почему хорошие девочки любят плохих парней, а хорошие парни – плохих девчонок?

– С парнями все ясно. В какой-то момент они пытались играть в плохих, но у них ни черта не вышло, пришлось довольствоваться ролью хороших. К тому моменту всех хороших девчонок, в которых они были безнадежно влюблены, расхватали.

– А я, по-твоему, какой? Плохой или хороший?

– Ты? – Она внимательно смотрит на меня, будто подыскивая верное определение. – Ты, Миркин, качественный распиздяй. Редкий вид в нашем городе. Это делает тебя безумно притягательным для женщин, но абсолютно не приспособленным для серьезных отношений.

– Я сейчас расплачусь от такой несправедливости. За серьезными отношениями тебе бы в «Одноклассники», – говорю я довольно злобно, – а у меня там нет аккаунта, вот в чем проблема.

– В тебе говорит сейчас обиженный подросток. – Она щелкает меня по носу. – В такие моменты ты особенно хорош.

– А в тебе говорит сейчас стандартная русская баба, которой к тому же еще и подростки нравятся.

– Нет, зайка, я не стандартная русская баба, ты это знаешь, – она вздыхает, – именно поэтому ты здесь...

– Не называй меня зайкой, я тебя умоляю! – встаю с кровати, делаю вид, что ищу свои вещи.

– Вообще-то это твое словечко, но того, что ты здесь, это не отменяет.

Я возвращаюсь на кровать, сажусь рядом с ней, делаю глоток вина, пристально смотрю в ее наполненные дымом глаза, и на языке уже вертится долгая тирада насчет наших отношений. С подробным описанием, кто, почему, зачем и с каким чувством, но вместо всей этой лабуды я просто говорю, чуть слышно:

– Только такие, как мы, могли случиться друг у друга. Я во всех наших спорах ни разу не сошелся с тобой во мнении. С тобой почти невозможно поссориться, знаешь почему?

– Почему? – Она прищуривается и по-кошачьи высовывает язык.

– Потому что серьезно ссорятся люди только по пустякам, типа, кто куда тарелку поставил. А у нас сплошная философская полемика. Наверное, это счастье? Как думаешь, так всегда будет?

– Счастье – это когда постоянно хочется целоваться в лифте. А когда ты впервые не захочешь это делать в лифте – значит, счастье кончилось.

Я смотрю на нее с минуту, потом наклоняюсь и как-то особенно судорожно целую, пока хватает дыхания.

После съемок промо-ролика к завтрашней программе, стою перед зеркалом и терпеливо снимаю мокрой салфеткой грим. За моей спиной Анальный Карлик ругается с редакторами по поводу сценарных ходов. Редакторы настаивают на том, что мы должны подходить к освещению темы наркотиков аналитически, Карлик же хочет скандала.

– Ты хочешь превратить серьезную тему в балаган! – кричит Таня. – У нас будут солидные гости, которые способны рассуждать! А тебе непременно хочется заставить гостей наброситься друг на друга!

– А ты хочешь превратить программу в унылое говно! – заводится Вова. – В понурую агитку! А ведущего – в клоуна, который, типа, должен сказать зрителям: если будете юзать наркотики, сразу умрете. Все твои друзья умрут, твои родители умрут, а ты станешь НАРКОМАНОМ! – Вова строит ужасающую рожу.

– А нельзя ли все это совместить в одном флаконе? – наивно вопрошает Тоня, будто не понимая, что для этих двоих главное – не конечный продукт, а то, насколько программа соответствует их точке зрения.

– Можно, – встреваю я, – если первые полчаса мы будем обсуждать соскочившего с иглы парня, благодарить ментов, которые его приняли, и врачей, которые его спасли. Потом сравняем с землей СМИ и современную культуру, которая заставила этого чувака подсесть на герыч, а комментировать и делать аналитические выводы будет отставной генерал ФСКН, который все эти годы грудью защищал страну от наркотрафика.

– Ну и где тут скандал? – хором спрашивают они.

– Скандал? – Я протираю салфеткой крылья носа. – Скандал в том, что в конце программы в студию заваливаются менты с понятыми, выворачивают отставнику карманы и находят там килограмм героина, аккуратно расфасованного в презервативы. А я, как обычно, заключаю: общество больное, СМИ – помойка, врачи и менты мало зарабатывают, а потому ничего не делают. И виноваты во всем – чиновники!

– Бред какой-то, – морщится Тоня.

– Но суть, в общем, передана верно, – кивает Вова.

– Андрей, а у тебя самого какая позиция по наркотикам? – пытается поймать меня Таня. – У нас ведь авторский проект.

– По наркотикам? – я задумываюсь.

– Ты же употребляешь?

– Не то чтобы употребляю... так... траву иногда.

– То есть ты за легализацию? – давит Таня.

– Нет!

– Как же? Ты сам куришь!

– Мне можно – другим нельзя. Особенно тяжелые, и особенно детям. И чтобы, – после паузы, – никто никого не втягивал. Все должно быть как в сексе. Только по любви. Вот в этом и кайф.

– Моя хата с краю, ничего не знаю, – кривится она. – Ты все время хочешь отшутиться, а тебя смотрит миллион человек, которые после передачи, услышав это твое «мне можно», пойдут на дискотеку покупать экстази или кокаин. Кто беднее, пойдут за «чеком». Ты бы посмотрел в глаза людям, которые лежат в хосписах для винтовых наркоманов! Поговорил бы с их родителями, врачами!

– Ты в хосписе работала, стесняюсь спросить?

– Она видео-материалов насмотрелась, в процессе подготовки, – хмыкает Вова.

Но Таня вошла в раж, ее несет, и, пытаясь завести меня, она прет не разбирая дороги:

– Ты рассуждаешь удивительно безответственно! Очень лицемерно и инфантильно! Здесь я курю, а здесь я осуждаю, тут я сожрал экстази, а тут наехал на ментов, которые не ловят дилеров! У тебя будто совсем нет позиции! Будто тебе совершенно все равно!

– Кстати, иногда это видно в кадре, – замечает Вова.

– Это правда. – Я придирчиво осматриваю свое лицо. Одна половина в гриме, другая блестит от салфеток. Ни дать ни взять «Мистер Двуличие». Отражение наводит на печальные мысли о моей натуре. О том, что постоянно раскалывает меня пополам и не дает определиться или неуклонно следовать однажды выбранным жизненным ориентирам. «Так же и с девушками», – думаю я, но Танин вокал не дает мне зарыться в меланхоличные рассуждения о бытии.

– Ты медиа-персона! Ты должен быть гораздо серьезнее в оценках и суждениях. Взять, к примеру, твой твиттер... ты в нем иногда такое выдаешь, что мне вся наша пресс-служба...

– Таня, – осекаю ее я, – почему ты встречаешься с женатым мужчиной?

– В смысле? – Она теряется. – Какое это имеет отношение к программе?

– Никакого, – оборачиваюсь я в ее сторону, – это имеет отношение к морали. Спать с женатыми мужчинами аморально. Ты можешь разрушить семью. Никогда не приходило в голову?

– А какого черта ты лезешь в мою личную жизнь?! – взвивается она.

– А какого черта ты мне разоблачаешь сейчас мои «лицемерие» и «безответственность», вместо того чтобы заниматься сценарием?! – Я резко разворачиваюсь. – Отличная компашка собралась, как я посмотрю. Святее папы римского! Гомосексуалисты, торчки, аморальные женщины и... – осветителей, жалко, нет, – хронические алкоголики! Сидим и делаем высокодуховную передачу, соответствующую нашим нравственным критериям! Позиции у меня нет! Твиттер тебе мой, блядь, не нравится! А ты когда над программой про проституток работала, не думала, что подаренная тебе сумка Gucci – легализованная плата за секс? Не думала?

– Что?! Что?! – Таня пятится назад, потом разворачивается и выбегает из гримерки. За ней почти сразу выбегает Тоня.

– Ну, ты чего-то разошелся, отец! – Вова смотрит на меня исподлобья. – Ты ее обидел, кажется, отец. – Почему-то когда Вова нервничает, все у него становятся «отцами» и «мамами».

– А она меня не обидела?

– Ну, отец, она же... ну, баба...

– Да что ты знаешь о бабах?!

– Ну, отец, ты же понимаешь...

– У нас тут шоу-бизнес, а не церковно-приходская школа, врубаешься, сыночек?

– Типа того.

– А раз «типа того», то нечего смешивать собственную, типа, мораль с создаваемой нами картинкой. Ты же не интересуешься у повара, который тебе салат готовит, дрочил ли он вчера?

– Повар – в перчатках!

– А мы в телевизоре!

– М-м-м-м, – тянет Вова.

– Можно я переоденусь? – тихо спрашиваю я.

– Мне уйти?

– Придумай ответ сам!

– Как скажешь, отец. Я и правда пойду.

– Иди, Вова, иди, родной...

Какое-то время сижу перед зеркалом в полной тишине. Корю себя за то, что сорвался на Таню, но на нее злюсь еще больше, потому что терпеть не могу людей, которые берут на себя функцию общественной совести и начинают изъясняться допотопными, укоряющими штампами...

Кажется, я слишком много нервничаю в последнее время. Может, стоит взять паузу, слетать куда-нибудь на пару деньков? Взять с собой Наташку. Провести выходные, вылезая из номера только для того, чтобы поужинать в маленьком ресторане на изломанной улице небольшого итальянского городка. Чувак, ты бывал хоть раз в «небольших итальянских городках»? И у тебя тоже штампы, штампы, сплошные штампы.

«Кы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ырз», – издает неприятный звук открывающаяся дверь. Потом слышится цоканье каблуков по плитке, потом звучит, будто очень издалека, но на самом деле над ухом:

– Привет, я тебе не помешаю?

Поднимаю глаза, здороваюсь с Дашей кивком головы и отвечаю «нет, конечно». Что я еще могу сказать?

– Ты кого-то ждешь? – Она осторожно присаживается на край банкетки.

– Я всю жизнь кого-то жду, – честно отвечаю я.

– Может быть, меня? – Даша «нарочито сексуально лыбится», как поет Ноггано.

Ответ отрицательный. Если не поворачиваться, можно было бы обрезать диалог тут же. Говорить правду отражению в зеркале гораздо проще. Это как скайп: я вижу твои глаза, но тебя самой тут нет. Всем было бы легче, если бы мне не пришлось поворачиваться к тебе, поверь. Но я все-таки заставляю себя повернуться, поднять на нее глаза, снова опустить их, изображаю некое подобие улыбки и тихо отвечаю:

– Не уверен, – повисает в воздухе.

– Андрей, мне хочется поговорить с тобой, а ты... – Она берет со стола упаковку влажных салфеток и начинает мять ее в пальцах. – Ты все время стараешься свалить, все бежишь куда-то. Ты как будто не слышишь моих вопросов, отвечаешь полуулыбками, отводишь взгляд или смотришь сквозь меня. Я пытаюсь взять тебя за руку, а ты выскальзываешь. Ты чего-то боишься?

– Я? Я ничего не боюсь. – Встаю, прислонясь спиной к стене, скрещиваю на груди руки. – Что значит я не слышу твоих вопросов? Ты о чем?

– Я о жизни, Андрюша.

– Она тяжела.

– Андрей, между нами что-то происходит, понимаешь?

– М-м-м-м... видимо да, но что конкретно? Есть какая-то проблема?

– Ну, зачем ты опять делаешь вид, будто не понимаешь? Тебе нравится так вести себя со мной?

– Как «так»?

– Эта ночь в Питере... – Она откладывает салфетки и достает из пластиковой коробки зубочистку. – Я после нее... меня словно подменили... и теперь я не понимаю ничего...

«А ты хотела жрать кислоту без последствий, зайка?»

– Мы с тобой до Питера, мы с тобой в Питере... – Она дотрагивается пальцами до висков, придавая ситуации драматизм. – Всего одна ночь... и, кажется, мы полетели куда-то, держась за руки...

«Как же я завидую людям, которых так долго не отпускает!»

– ...А потом ты раз – и исчез. Я зову тебя, зову. Я будто бьюсь о стекло – ты меня видишь, но не слышишь. Жду, что ты опять возьмешь меня за руку, позовешь, а ты... тебя словно подменили. Будто и не было. Ничего. Никого. Ни тебя, ни меня. – Она бросает взгляд на свое отражение в зеркале, видимо, ей действительно небезразлично, как она выглядит. Все как в сериале. Мы даже разборки устраиваем как настоящие телевизионщики, в гримерке...

– Ничего не было. Ты просто шел по улице, дал прикурить случайной прохожей, поднес зажигалку, близкоблизко – и пошел дальше, по своим делам..

«Именно так, зайка. Я всегда знал, что за просьбой дать прикурить на улице следуют проблемы».

– А я... я люблю тебя, Андрюша! – Она опускает голову и задерживается в таком положении на несколько секунд.

Видимо, сейчас мне придется ей что-то сказать. Прежде чем она поднимет на меня свои влажные глаза. Или говорить нужно после? В принципе неважно, ее глаза все равно будут влажными.

– Даша... понимаешь, какая вещь... – я стараюсь на нее не смотреть и щелкаю пальцами, подбирая слова. – То, что произошло в Питере... так вышло... так бывает. Знаешь, такая короткая вспышка. Резкое столкновение планет. Как в космосе («Если бы я хоть что-то знал про космос»). Я был уверен, ты это расценишь так же, как и я.

– Но я, Андрюша, это вообще никак не расценивала.

– Вот видишь!

– Ты меня не понял. Я не делала выводов, не расценивала. Меня просто тянуло к тебе, а тебя ко мне. Я не могу оценивать эмоции – я же не логарифмическая линейка.

– Какая, прости?

– Не важно. Наши обеды, ужины. Эти манерные поцелуи на людях. Ты хочешь сказать, что... просто так бывает? – Ее глаза в самом деле такие, какими они должны быть по сценарию.

– В общем, да...

– Зачем ты несешь эту ахинею?! – Она ломает зубочистку. – Не бывает так, чтобы людей столкнула судьба, и они упали друг другу в объятия, а потом так вот, запросто, оттолкнули друг друга. Не бывает ничего случайного, понимаешь, Андрей?!

«Только всей этой инфернальной хуйни не нужно, а? Судьба, фатальность, предопределенность. Тоже мне, Тамара Глоба! И откуда такой космический полет фантазии? Этому теперь учат глянцевые журналы?»

– Эта внезапная командировка... Твои глаза той ночью...

«Людей губят не командировки, а передозировки, зайка. Мне ли не знать?»

– И сейчас ты в одну секунду хочешь все перечеркнуть? Все наши отношения?

– Понимаешь, – я старательно протираю салфеткой стол, – мы, Даша, очень разные. Не то чтобы абсолютно несовместимые, но очень разные.

– И когда же ты успел это заметить? Я, например, считаю, что мы очень похожи. Взять хотя бы нашу среду обитания...

– Среда обитания у нас похожа, это правда – я стараюсь быть особенно мягким, – но мы в ней как маленькие кусочки большого паззла. Не совпадаем гранями. И как их ни прикладывай друг к другу, ничего не получится. И начни мы с тобой серьезные отношения – эти несовпадения нас так вскроют, что мало не покажется.

– Откуда ты знаешь? – Она вырывает у меня салфетку. – Ты даже не пробовал!

– Даша, я себя хорошо знаю. Я сам с собой пробую уже тридцать лет, – я пожимаю плечами, – не получается...

– Что за глупость! В чем проблема?! – Она почти переходит на крик. – Ты холостой мужчина, я, в общем, тоже не замужем. Почему ты так говоришь? Зачем ты создаешь проблемы там, где их нет? Почему бы тебе... почему бы нам не попробовать? Чего ты боишься?

Я много читал об этом. Много слышал от друзей. Сотни диалогов расстающихся пар. Не раз проходил это сам. Все рекомендации в таких случаях идентичны. Лучше не нагнетать. Сохранять ровную позицию. Множество ничего не значащих фраз типа: «мне сейчас трудно об этом говорить», «знаешь, я не готов», «мне нужна пауза» и все в таком духе, сказанное голосом без оттенков. Главное – не поддаваться ее истерике. Что бы она ни говорила, как бы себя ни вела. От слез до пощечин. В общем, «пусть так – вокруг шум. Не кипешуй – все ништяк», как поет «Каста». Ты должен оставаться совершенно безразличным. Тебя тут и нет – только твое изображение висит над столом. Как ролик из ютьюба, который ты озвучиваешь. С большого расстояния. Сейчас ты услышишь еще десяток «почему», кучу доводов в пользу развития этой истории. «Судьба» уже была, значит, потом последует банальность про «чувства, которыми нельзя разбрасываться». Возможно, она как раз сейчас говорит об этом, просто ты ее не слышишь. Ты отключился. Потом пойдут упреки, потом опять признания, а в конце диалога ты окажешься конченым подонком. Человеком, которому «она готова была, но...». И все стихнет. Истерика сменится штилем. Потом сухим расставанием. И вы будете учиться воспринимать друг друга поновому еще несколько месяцев. Сначала она тебя возненавидит. Расскажет всем, кому можно, какой ты на самом деле урод. Потом начнет презирать. Потом вы снова будете пить кофе в местной столовой, будто ничего и не было. Главное – дать ей выплеснуться. Не мешать ее скольжению по волнам придуманных эмоций.

И ты бы так сделал вчера. Позавчера. Год назад. Это было бы правильно. So nice. Но тут случается нечто незапрограммированное. То ли сцена получилась слишком длинной. То ли ты устал. То ли тебе плевать, и ты не хочешь больше врать, сохраняя чужие нервные клетки.

Ты закуриваешь, смотришь прямо на нее, упираешься рукой в стол и говоришь...

Очень трудно сказать девушке: «Я не люблю тебя». Абстрагироваться от этих глаз брошенного щенка, поджатых губ, дрожащего подбородка. Собраться и выдохнуть эти четыре слова. По уму, Миркин, тебе бы следовало прикусить язык и слиться, не вызывая лишней агрессии. Но что-то то щелкает у тебя в башке. Что-то такое, внутри, говорит тебе: а какого, собственно, черта?! Последняя мысль, на которой ты фиксируешься, довольно пошлая, но вместе с тем справедливая: «Она моя жена? У нас трое детей? У нас за плечами несколько лет совместной жизни? Или один случайный секс под кислотой в чужом городе?» И ты разлепляешь пересохшие губы, резко втягиваешь ноздрями воздух, и говоришь ей, глядя в глаза:

– Понимаешь, Даша, я не люблю тебя. Я люблю другую женщину. Прости. – Не человек, а сплошное чистосердечное признание...

– Что?! Что ты сказал?!

– Я люблю другую женщину.

– Значит... значит это правда? Ты и эта, – она внезапно теряет голос, – Наташа?

– Какая разница?

– Эта манерная самовлюбленная сучка?

– Довольно сложная характеристика.

– Ты и она! – Она смахивает слезу, начинает истерично подхихикивать. – Господи, как же просто все, хаха-ха! Как же просто, а? Пришел на работу – трахнул коллегу, поехал в школу – трахнул учительницу. Ты же играешь с девочками, да? Для тебя это все – времяпрепровождение!

– Я бы не стал все так упрощать, но...

Но в ответ я получаю пощечину. Брошенное на выходе «тварь!», то ли мне, то ли Наташе. Хлопок дверью и быстро удаляющийся стук каблуков. Реквизиторы могут разбирать сцену.

– Вас ожидают? – спрашивают меня в холле «Остерии».

– Да, дяденька лет пятидесяти, он еще за собой охранников всюду водит. Не знаете, где он сидит?

– Я не уверен, – человек прищуривается, должно быть, мой вид: черная вязаная шапка, темные очки, вываренная фиолетовая футболка, джинсы в чернильных потеках и грязно-белые кеды, сильно его смущает, – кажется, на втором этаже...

– Это мой папа, можете быть уверены. Это он! – взбегаю на второй этаж, нахожу столик, плюхаюсь напротив отца. – Привет!

– Ты опоздал на двадцать минут. – Папа тушит сигарету, стряхивает крошки с лацканов своего серого костюма.

– Пробки, пап.

– Как-то ты странно одет, – смотрит на меня недобро.

– Дикие пробки, пап. – Я отвлекаюсь на симпатичную хостесс, так что вопроса, собственно, не слышу.

– При чем тут пробки? Я говорю, вид у тебя дурацкий.

– Что? – оглядываю себя, пожимаю плечами. – Мне кажется, ничего выгляжу.

– Что ты будешь есть?

– Суп.

– Какой?

– М-м-м... да все равно. – Я снимаю очки.

– Андрей, я хочу серьезно поговорить с тобой, – он смотрит на часы.

«Интересно, сколько мне осталось продержаться?»

– Как ты полагаешь, о чем я думал, когда забирал тебя из ментовки?

– Менты совсем оборзели? Всего лишь марихуана, откуда такой прайс? Моей любовнице уже исполнилось восемнадцать?

– Прекрати паясничать!

– Па-ап, ну в самом деле, откуда мне знать, о чем ты думал?

– Правильно. Ты не знаешь, о чем я думал, потому что у тебя нет детей!

– Это достоверная информация?

– Когда мне было тридцать, тебе было семь, и я не курил анашу.

– Тогда ее негде было достать.

– Было где, не волнуйся. Просто мне было не до того: семья, ответственность. Я делал карьеру. Я зарабатывал деньги. Я не мог себе позволить жить так, как ты живешь.

– А как я живу? Ты много знаешь о моей жизни? Ты живешь со мной в одной квартире?

– Знаю! Я вижу тебя в журналах, я примерно представляю себе круг твоего общения. И... мне не нравится все это. Знаешь, это какая-то бесцельная жизнь.

– Послушай, о каких целях ты говоришь? Ты всегда корил меня за то, что я живу не по средствам, на твои деньги. Ты хотел, чтобы я начал хотя бы что-то зарабатывать, я начал. Ты хотел, чтобы я стал журналистом. Я им стал. Даже программу свою получил.

– Я смотрю твою программу... иногда. Наверное, сейчас так принято, я, конечно, не критик, но... местами пошловато.

– На вкус и цвет, как говорится. Проехали, это сложная тема. Я все-таки не понимаю сути твоих претензий ко мне. Что мне еще сделать? Какой из твоих целей достичь? Вступить в партию? Начать носить строгие темно-синие костюмы?

– При чем тут костюмы? Ты... ты живешь так, будто завтрашнего дня для тебя не существует.

– Это правда.

– Ты как стрекоза у Крылова. У тебя всегда лето красное.

– Крылов все своровал у Лафонтена, помним об этом, да? И кстати, я всегда готов к зиме! – показываю пальцем на свою шапку.

– Ты совершаешь множество бездумных поступков. Вот скажи, что бы случилось, если бы я не приехал за тобой в воскресенье?

– Приехали бы другие. Тебе денег жалко? Я верну. Прости, я не подумал, больше не буду тебе звонить в таких случаях.

– Не передергивай! Ты всегда должен звонить отцу. Я – единственный близкий человек, который решит твою проблему. Еще, безусловно, твоя мать. Но...

– ...У нее нет завязок в ментовке!

– Примерно так. Я не об этом. Я хочу сказать, что... мне жалко тебя, сынок.

– У меня опять прыщ на лбу выскочил? Я плохо выгляжу?

– Я смотрю, как ты просаживаешь свои дни, год за годом. И мне становится тебя жалко. У тебя же ничего нет, понимаешь?

– У меня есть квартира и мопед!

– Твоя квартира похожа на дешевый отель с редкими постояльцами!

– Не такой уж и дешевый. Впрочем, какая разница, я там только сплю.

– Вот именно! Ты ни к чему и ни к кому не привязан!

– Так ли уж это плохо в век мобильного интернета?

– Плохо, Андрей, очень плохо. Ты живешь так, будто тебе все еще восемнадцать, а тебе уже тридцатка, милый мой!

– Все-таки я плохо выгляжу, да? Для профессии телеведущего это смерть, знаешь? Ты убил меня!

– Телеведущий – это вообще не профессия! Завтра тебя выгонят, и чем ты будешь заниматься? Опять в гламурный журнал пойдешь работать? Этот твой... хипхоп петь? Пойми, я все это время надеялся, что ты... Предлагал тебе работать у меня, заняться серьезным делом. Бизнесом. Попытаться наконец состояться в этой жизни!

– А кто сказал, что в этой жизни обязательно нужно состояться? И потом, что, по-твоему, значит состояться?

– Давай без софистики! Ты напоминаешь мне свою маму.

– А ей я напоминаю тебя.

– Я пытаюсь говорить с тобой о серьезных вещах, Андрей!

– Почему все, что тебе кажется серьезным, – это бизнес? У человека не может быть других увлечений в жизни? Пойми, я не хочу заниматься тем, чем занимаешься ты. Меня тошнит от пиджаков, деловых партнеров, балансов, продаж, чиновников, откатов и прочей шняги. В твоем мире, папа, можно купить все, кроме свежего воздуха. Я задыхаюсь в нем, понимаешь?

– Да ладно тебе дурака валять! Задыхается он! Откуда весь этот дешевый пафос? Нашли бы тебе отдушину, не переживай. Ты сколько еще так протанцевать по жизни думаешь? Лет пять? Семь? А дальше что? Новости пойдешь читать на радио?

– Я полагаю, что молодежные программы всегда будут востребованы....

– Ага. А потом ты, как мудак, в сорок лет вставишь себе серьгу в ухо, чтобы соответствовать аудитории!

– Может быть, – мечтательно тяну я, – может быть. Кстати, девушки находят это очень сексуальным.

– Кстати о девушках. Ты живешь с кем-нибудь? В смысле, у тебя есть серьезные отношения?

– I’m aching to see my heroine.

– При чем тут героин? Ты уже и это дерьмо успел попробовать?

– Это песня английского ВИА. Она про героинь, а не про героин. В общем, я в вечном поиске. Пока еще мне не встретилась та, которая смогла бы... перед которой я смог бы... короче, как-то сложно все.

– Когда ты прекратишь манерничать, как педик?! Ты разговариваешь со мной так, будто даешь интервью говенному молодежному журналу.

– Откуда ты знаешь, как манерничают педики? И кстати, я не даю интервью молодежным журналам, папа.

– А ты не думал о том, что наступает возраст, в котором у нормальных людей создаются семьи, получаются дети?

– А степень нормальности кто определяет?

– Я! Я определяю степень нормальности моего сына! И я вижу, что в тридцать лет он ведет себя как школьник старших классов. У тебя нет нормальной работы...

– ...Это спорное заявление.

– ...у тебя нет нормальной девушки! Ты скачешь по ночным клубам, ты участвуешь в сомнительных фотосессиях, – говоря это, он забавно кривит рот, – ты общаешься со всей этой чертовой богемой, с этими силиконовыми проститутками...

– ...Факты, пожалуйста! Потом, кто сказал, что силиконовые проститутки – это плохо? Ты сам наверняка пользуешься их услугами.

– ...А теперь, до кучи, у тебя еще и проблемы с наркотиками!

– ...Ну, это очень сильное преувеличение.

– Не перебивай меня! А главное, главное – тебя это совершенно не беспокоит. Тебе кажется, что так и нужно жить! Дети моих знакомых, многие моложе тебя, уже занимаются серьезными вещами. У многих есть дети, а...

– ...А я не хочу быть таким, как дети твоих знакомых, – говорю я стальным голосом. – Я их не видел, но представляю, о ком ты говоришь. Я не хочу быть одним из них.

– Не хочешь? Скажи, а кем ты хочешь быть? Чего ты хочешь добиться в этой жизни?

– Абсолютной внешней свободы и внутренней гармонии. Comprends?

Возникает неловкая пауза, которую я же первым и нарушаю.

– Па-ап, а пап. Чего ты от меня хочешь, а? К чему все эти морали? Ты внезапно осознал, – я делаю страшное лицо, – что тебе необходимо заниматься воспитанием единственного сына? Не поздно ли? Может, стоило это делать раньше, хотя бы лет на десять?

– Десять лет назад твоя мама не давала нам общаться. – Он опускает глаза.

– Можно подумать, ты от этого страдал, – хмыкаю я.

– Ты бьешь по больному.

– А ты бьешь по здоровому. Пап, может, тебе кажется, что мы редко встречаемся? Может, я тебя обидел мимоходом? Недостаточно демонстрирую любовь сына к отцу? Не уважаю?

Он молчит.

– Ты из-за этой истории с ментами взвился? Так это обычное дело.

– Что значит «обычное»? – Он бледнеет.

– В смысле, с каждым может случиться. Все в порядке, пап. У меня вызывает уважение твое положение в этом городе. Твой бизнес, твои проекты. Охрана у тебя, кстати, очень крутая. Я люблю тебя, честное слово. Просто у меня своя жизнь. И она другая. – Я протягиваю вперед кулак. – Ударь! – Он слегка касается его своим кулаком. – Вот видишь! Все окей, пап. Давай не будем друг друга залечивать на эти стремные темы. Заметано, да?

– Сердце у меня за тебя болит. – Он укоризненно качает головой, потом поднимает глаза и спрашивает: – Почему ты ничего не съел?

– Это всегда так, когда ломка. Аппетита нет, все мысли только о новой дозе...

– Андрей, – он кривится, – я не люблю такие шутки.

– Извини, пап. – Я смотрю на мобильник. – Слушай, я побегу, да? У меня еще встреча со сценаристом.

Отец отворачивается, потом берет салфетку, аккуратно вытирает губы, смотрит на часы, делает загадочное лицо:

– Андрей, мы начинаем инвестировать в интернетпроекты. Как тебе идея возглавить у меня это направление? – и хитро сморит на меня. – Может, попробуешь? Это же можно с твоим телевидением совмещать, мне кажется.

– Отличная идея! – Я встаю из-за стола. – Надо посмотреть, что на этом рынке делается. Идея очень своевременная, да. Я мог бы, наверное, попробовать.

– И сколько тебе нужно думать?

– Давай встретимся через недельку! – Я поправляю шапку.

– Ну, как скажешь. Я себе, вот прямо сейчас, запишу в органайзер. – Он достает телефон.

– Только в понедельник не пиши. Выходные, сам понимаешь.

– А когда? – Он растерянно смотрит на телефон. – Вторник?

– Давай лучше на среду, а?

– Договорились.

– И прости, что так с ментами вышло, – я пожимаю плечами, – мне, честно, стыдно и все такое.

– Да брось ты! – отмахивается он.

– Ну, я пошел. – Мы обнимаемся.

– Матери привет передавай, – говорит он мне в спину. – Как она поживает?

– Все окей, – я оборачиваюсь и поднимаю два больших пальца вверх. – С ее новым мужем мы практически не общаемся!

Кубарем скатываюсь по лестнице, хлопаю себя по карманам, проверяя, не оставил ли на столе телефон. Бросаю взгляд налево и обнаруживаю за предпоследним, если считать от входа, столом, Наташу. Наташа сидит в пол-оборота и видеть меня не может. На столе перед ней бокал красного вина, какой-то салат, бутылка минеральной воды и... рука. Рука, которая принадлежит сидящему напротив седовласому мужчине в костюме и галстуке. Рука, которую Наташа слегка пожимает или вроде того, а этот кекс в костюме улыбается, делает небольшой глоток из своего бокала, ставит на стол, потом снова прихлебывает. Судя по всему, Наташа что-то увлеченно рассказывает, а он благосклонно кивает, будто ему действительно интересно.

Замедляю шаг, позволяя себе рассмотреть эту сцену в деталях. Выпить ее по капле, медленно, пока не сведет желудок. Первое спонтанное желание – подойти, вежливо поздороваться. Узнать, как дела, сказать чтото вроде «не ожидал тебя здесь встретить».

Мужчина достает из портфеля журнал, раскрывает. Тычет пальцем в фотографии, Наташа часто-часто кивает.

Подойти, посмотреть в глаза этого черта. Не для выяснения отношений, а так, для справки. Просто чтобы увидеть, как выглядят двуличие, лицемерие, пошлость. Насладиться видеорядом под саундтрек быстро всплывающих в памяти вчерашних «я тебя люблю», «я за тебя волновалась».

Второе, что приходит в голову, – это сделать крюк между столиков, встать поодаль, напротив Наташи, чтобы меня было достаточно хорошо видно, улыбнуться и свалить. Испуганные глаза, поспешная смена выражения лица, неловкие улыбки в адрес спутника. Или... или ничего не значащий кивок, брошенный в мою сторону, и тут же переведенный на этого козла взгляд. Пустые, усталые глаза, которые меня убьют. Которые словно говорят:

– Так бывает, Андрюша, – взмах ресницами, – прости, кто же думал, что Москва в самом деле столь тесна для нас двоих?

Поэтому я просто стою, не в состоянии ступить и шагу. Стою и думаю, как же здорово это смотрится со стороны, когда люди небезразличны друг другу, когда им есть о чем поговорить, и все такое.

Он гладит ее по щеке тыльной стороной ладони. Во рту пересыхает. Поднимаю воротник. Отворачиваюсь, будто это сделает меня невидимым. Семеню по лестнице, открываю дверь ресторана, практически вгрызаясь ногтями в ручку, лишь бы не дать себе обернуться. Выхожу на улицу. Солнце неспешно заходит за шпиль высотки на «Баррикадной». Надеваю очки.

Сижу дома, понуро пью. По телевизору русские нимфетки кривляются, наверное, под R&B, звук выключен, вместо телевизора фоном играет «Meds» Placebo. Время около одиннадцати, и час назад я все-таки написал ей эсэмэс. Раз десять стирал и начинал снова. Тон записок – от истерично-злобного до разочарованного. В итоге остановился на короткой:

«Ничто не украшает женщину больше, чем мужчины в возрасте. Это как вечная молодость, взятая в аренду».

Она несколько раз звонила, но я не подходил, потом принялась писать что-то вроде «Ты вообще о чем?», «Ты с ума сошел», и все в таком духе. Вникать особенно не хотелось, ввиду опасности быть втянутым в бесполезную переписку объяснительного характера. А весь диалог, с моей стороны, в итоге свелся бы к уничижительным характеристикам объекта. Весьма вероятно, нецензурным. Трудно оставаться джентльменом после половины бутылки виски. Поэтому лучше молчать. Лучше сосредоточиться на чем-то бесполезном. Например, разборке груды компакт-дисков в кабинете. Или просто пойти спать.

Но ревность съедает по частям. Не дает уснуть, не дает сконцентрироваться ни на чем, кроме нее. Заставляет фантазировать. У тебя уже есть тысячи вариантов того, как все происходит в эту минуту у нее с ним. Что она ему говорит, что он ей отвечает, и как она смеется его шуткам. Чуть запрокинув назад голову и коснувшись его руки. Его гребаной руки. И ты был бы рад забыть, как это бывает, когда ты открываешь глаза раньше, чем она. Ничего страшного не произошло. Ты говоришь себе, что «так бывает». Как это ты объяснил Даше: «скольжение по волнам придуманных эмоций»? Самому себе говорить это сложнее, ведь эмоции теперь твои. Но декорации опять разобрали, и ты сидишь один, как старый клоун после представления, которое никого уже не вставляет. Никому не приносит радости. Ты опять уполз к себе в нору, замазывать синяки и заклеивать пластырем раны. Наискось. Ведь завтра будет новое шоу, да? И тебе не в чем себя упрекнуть в этой истории. Ты всегда готов ко всему, тебя ничто не может удивить, тем более ранить. Ты внушаешь себе, что эта история недостойна не только твоих переживаний, но даже виски на нее переводить жалко. Но при всем этом твоем вечном цинизме, кажется, был бы на тебе грим – он бы сам потек, не дожидаясь твоих слез...

Leave me dreaming on a bed

See you right back here tomorrow

For the next round

Keep this scene inside your head

As the bruises turn to yellow

The swelling goes down

– поет Брайан Молко.

Это была странная история. Вы расстаетесь по два раза на неделе, точно зная, что это навсегда, потому что слишком уж вы разные. А назавтра опять начинаете бутылкой вина, а кончаете под аккомпанемент скрежещущих метел таджикских дворников. И ты точно знаешь, что завтра вы обязательно поругаетесь. По очень важному, жизнеопределяющему поводу. Например не сойдетесь во взглядах на сольное творчество Бет Гиббонс, чей альбом с Расселом Меном ты назовешь «унылым говном», а она примется расшифровывать тебе подтексты (хотя этот гребаный альбом подарил ей ты, а значит это твоя сфера опинион-лидерства). Или вы вдрызг поссоритесь из-за деятельности «Гринписа», чьих членов она считает «идейными борцами», а ты – коррумпированными мудаками, качающими бабки из Shella, когда тот воюет с Бритиш петролеум и наоборот. Ты терпеть не можешь ее в те моменты, когда она, краснея от злости, доказывает попсовость и ненужность твоих телевизионных проектов. В ответ ты плюхаешь ей пощечину за пощечиной, выставляя дешевым снобизмом ее работу в школе и ее дурацких знакомых из клуба любителей животных. Еще бы, – говоришь ты, – имея таких родителей, можно демонстрировать всем, что ты над потоком, и больше думаешь о вечном, нежели о том, сколько денег осталось на твоей карте. «Daddy’s gonna pay for your crashed car», – напеваешь ты с издевкой. «Родителей не выбирают, ты уж прости», – усмехается она в ответ. И в этот момент ты ее ненавидишь.

Но сам уже не можешь по-другому. В этой войне не берут пленных:

– Хорошо, я согласен, не все любители собак наглухо ебанутые люди, среди них попадаются и умные, потрясающе развитые, красивые девушки.

– Интересно слышать слово «развитые» от человека, считающего, что оперу «Князь Игорь» написал Тимбаленд, а главную партию спел Тупак Шакур!

Здесь бомбят санитарные поезда и тысячами расстреливают раненых:

– Дай мне руку, в голове гудит так, что кажется, я сейчас утону в ванне.

– Ты утонешь, если я тебе скажу, что те две телочки, с которыми ты вчера напился, пока флиртовал, дали бы тебе только из вежливости. Да и то, если бы кто-то сказал им, что ты, вроде, «телезвезда»...

Любые попытки переговоров воспринимаются как капитуляция:

– Потрясающее платье.

– Я надела его для тебя.

– Это лишнее. Я люблю смотреть винтажное порно, но не готов в нем участвовать.

И единственный повод для прекращения огня – кофе, который вы пьете, передавая друг другу чашку. Тесная ванна, в которой вы лежите вдвоем, стараясь дать возможность другому устроиться удобней, и стакан сока с утра, принесенный тому, кто вчера усугубил виски шампанским. В остальном эта любовь-война продолжается постоянно. И каждая ваша встреча как очередной поединок. Где ковровые бомбардировки колкостями – целый день, а перемирия и обмен ранеными – только ночью...

And if you’re ever around

In the city or the suburbs

Of this town

Be sure to come around

I’ll be wallowing in sorrow

Wearing a frown

Like Pierrot the clown.

Стоп. Я сказал «любовь»? Ну, это образно, для придания, так сказать, шарма. Специя. Как розовый перец, или шафран, или какие там еще они бывают? Ты не любил ее. Она была тебе симпатична, тебе нравилось играть, тебя это развлекало. Ты находил ее интересной, а себя увлеченным. В конце концов вы совсем не подходите друг другу. Это потрясающий обмен энергетикой. Она давала то, чего у тебя давно уже не было, и наоборот. Вы всего лишь насыщали друг друга эмоциями, чтобы не раствориться в тумане московских выхлопных газов. Но сложенный вместе багаж, которым вы обменялись, не пронести больше десяти метров: подеретесь из-за того, кто будет штурманом, а кто пилотом. Этот грузовой самолет не разобьется при посадке, он просто не взлетит. Но если все так, то почему ты покрывался иголками, когда на простой вопрос «ты где?», она отвечала что-то вроде «в кафе с одной… подругой», почему у тебя стало сводить челюсти от эсэмэс, на которые она отвечает в твоем присутствии? А твой ежедневный счетчик отправленных сообщений вчера показал цифру «восемьдесят пять» – вероятно, сбой настроек, ага? Почему сегодня, когда она… впрочем… fuck it!

Конечно, женщина, которая ругается с тобой из-за того, что ты «примитивно воспринимаешь стиль ар-нуво», а не из-за брошенных носков или постоянно орущей музыки, достойна того, чтобы оставаться у нее ночевать пару раз в неделю. Тебе бесконечно лестна ее реакция на то, что ты, как ей показалось, слишком долго расцеловывался в ресторане со случайно встреченной коллегой. Надутые губы, мечущие искры глаза, скомканная салфетка – она божественна в своих попытках показать, что не ревнует. Она невероятно сексуальна, когда захлестнута чувством собственницы. Но вместе с тем она не нарушает твоей внутренней организации. Кроме того – она потрясающая любовница, и скорее всего, на сто процентов, нет никаких сомнений – именно это вас и держит вместе. Вы занимались сексом в туалетах большинства твоих любимых ресторанов, в ее машине, на балконе ее квартиры. Это было волнующе. В этом был драйв. Уж это не похоже на порядком надоевшие случки в твоей спальне со случайными девушками. Спальня, как тебе кажется, стала слишком обыденна. Это чересчур семейно, что ли.

При таком раскладе, не подскажешь, зачем ты взял дубликат ключей от ее квартиры? Ах, ну да, на ее балконе ты быстрее заводишься. Потом, вы часто возвращаетесь домой порознь. Тебе ведь неудобно ждать под дверью, правда?

А у нее в последнее время слишком много работы с ее литературным журналом. Конечно, это детский сад, но пусть развлекается, если ей это нравится.

Именно поэтому ты был так мил, что позавчера выгулял ее собаку, когда она готовила к сдаче последний номер. Тебе же было по пути, правда? Тебя это не напрягло. Прекрасный ирландский сеттер. Тупой, но добрый. Теперь он приносит тебе поиграть свой теннисный мяч, это же так прикольно!

Remember all the things you’d say

How your promises rang hollow

As you threw me to the ground.

Ты незаметно поделил свой гардероб на две части, а в ее косметическом шкафчике тебе осталась одна из четырех полок. В копилку странностей можно добавить еще и то, что за все прошедшие несколько дней ты ни разу не взбесился оттого, что с утра слышишь в квартире шаги кого-то другого. А сегодня ты уже в третий раз хочешь уползти в спальню, но не очень понимаешь, как это засыпать одному? Не хотел тебя расстраивать, но, похоже, ты влюбился, Андрюша. Заигрался, попал, утонул. И тебя это даже не настораживает. Такие дела, чувак. Еще вчера представлялось, что она лишь слегка оцарапала, оказалось – вскрыла тебе вены.

When I dream, I dream of your lips

When I dream, I dream of your kiss

When I dream, I dream of your fists

Your fists…

…Меня прерывает звонок телефона. Один, второй, третий. Я не возьму телефон. Мне нечего тебе сказать. Четвертый, пятый, шестой. Я не отвечу тебе. Седьмой, восьмой, девятый. ЗАЧЕМ? Какого черта пытаться чтото исправить? Кому теперь все это нужно? Ты хочешь быть глобально хорошей? Типа, остаться со всеми nice? Так не бывает, зайка… кому-то одному будет больно.

Телефон замолкает. Потом снова начинает трещать с нарастающей громкостью. От меня до дивана полметра, но подойти и сбросить звонок не получится. Я судорожно закуриваю и сваливаю в ванную. Сижу на краю ванны и делаю глубокие затяжки, как косяком. Давлюсь дымом, пока сигарета не истлевает до фильтра. Кидаю ее в раковину, выхожу в комнату. Звонки не смолкают. Подхожу к телефону, осторожно беру в руки, будто это фугас, касаюсь пальцем «Ответить».

Обоюдное молчание, шорохи телефонных линий или ее дыхание на том конце.

– Я стою у твоего подъезда, какая у тебя квартира?

– …

– АНДРЕЙ, Я ВНИЗУ, КАКАЯ У ТЕБЯ КВАРТИРА?

– Тридцать девять, – выдыхаю я и отключаюсь.

Шатаясь, бреду на звук домофона, нажимаю кнопку, открываю дверь, разворачиваюсь. Сажусь на пол, прислонившись спиной к шкафу. Делаю еще один глоток, щупаю по карманам сигареты, но их нет. Пару минут спустя она появляется на пороге. Волосы мокрые, на плечах мокрые пятна, глаза горят каким-то больным огнем.

– Там дождь? – зачем-то уточняю я.

– Я стояла внизу… впрочем, не важно… Андрей!

– Зачем ты… зачем ты приехала?

– Я тебе все объясню, – садится на пол рядом со мной.

– Я просил объяснений?

– Послушай… – Она пытается обнять меня.

– Я не хочу тебя слушать, – сбрасываю ее руку.

– Андрей! – кричит она. – Послушай, пожалуйста, я тебя умоляю!

– Не надо меня умолять, я не дилер, – пытаюсь встать, но оттолкнуться от пола не получается, – а ты не джанки.

– Я была в этом ресторане с отцом! Ты слышишь? – Она трясет меня за плечи. – С отцом!

– Ты что-то путаешь, зайка, в том ресторане с отцом был я, а не ты…

– Почему ты мне не веришь? Что с тобой?

– Потому что отцы так не касаются запястья дочерей – кажется, я слышу свой голос в наушниках, – потому что ты не умеешь врать… Придумай ответ сама. – Я запрокидываю голову и смотрю в потолок. В голове смесь из раздирающей горечи обмана и нарастающей радости. Алкоголь высаживает меня, не дает поверить, подсказывает, что все, как обычно, цинично и лживо. «Отцы так не касаются». Она говорила мне, что едет на встречу, могла бы сразу сказать, что с отцом, к чему такие секреты.

Наташа говорит, не останавливаясь, зачем-то сует мне под нос свой телефон, но я вижу лишь ее макияж. Само лицо размазано так, что остался лишь контур губ, подведенные глаза и ресницы. Современная косметическая индустрия продвинулась столь далеко, что у плачущей женщины скорее вытекут глаза, чем потечет тушь. Наташа похожа на постер в стиле поп-арт. Только контуры, только контуры…

– Посмотри, пожалуйста, я умоляю тебя! – Она берет меня за подбородок. – Вот на этой фотографии, тут мама, я и отец. Видишь? Видишь?

На фотографии какие-то взрослые люди, между ними Наташа, на заднем плане море и, кажется, какие-то лодки, я не уверен. Все размывается, смешивается, как гуашь в школьном альбоме.

– Вот еще одна, с моего дня рождения, – она подносит телефон еще ближе, – вот другая, из…

Она листает фотографии на экране айфона, но я уже ничего не вижу. Мурашки осторожно подбираются от основания шеи к макушке. У меня начинает кружиться голова. Как же это сладко, упиваться чувством жалости к самому себе! Ощущать себя обманутым, выброшенным на асфальт. Глотать слезы обиды, зная, что на самом деле ты просто ошибся, чувак. И через секунду все будет как прежде, даже еще лучше. Ты слишком плохо думаешь о людях. Ты никому не веришь. Ни ей, ни себе.

– Идиот, господи, какой же ты идиот! – Она плачет мне в плечо. – Зачем ты себя насилуешь? Почему ты придумываешь себе жизнь, в которой все непременно должны тебя обмануть?

Я стираю ее, линия за линией. Смесь запаха ее тела, слез и духов. У меня все сильнее кружится голова и слегка закладывает уши.

– Я люблю тебя, – шепчет она откуда-то из-под моих рук.

– Почему ты не сказала сразу, что встречаешься с отцом? – говорю я или хочу сказать. Или просто сжевываю эту фразу. Опьянение вместе с переживаниями заносит меня на гребень какой-то чужой волны. Мышцы расслабляются, и волна бежит дальше, от груди до кончиков пальцев.

– Я люблю тебя, – говорит она или мне хочется услышать, что она говорит именно это.

Я хочу сказать ей «прости», но губы уже не шевелятся. Слишком много алкоголя, слишком много надуманных сцен. Я обхватываю ее тонкое запястье, и, кажется, чувствую пульс. Я закрываю глаза. Я выпускаю стакан. Он заваливается на бок и медленно катится по плитке, оставляя за собой маслянистый след алкоголя.

Я выпадаю из реальности и, вероятно, этот момент и есть настоящая жизнь…

When I dream, I dream of your fists Your fists…

День, когда все не так

When routine bites hard

And ambitions are low

And resentment rides high

But emotions won’t grow

And we’re changing our ways

Taking different roads

Love, love will tear us apart again.

Joy Division. Love will tear us apart

Лечу по коридорам Останкино, взбегаю на третий этаж, мучимый одышкой доползаю до двери переговорной, делаю глубокий вдох-выдох. Аккуратно приоткрываю дверь. В темноте нащупываю свободный стул, сажусь, стараясь не дышать. На экране финал «пилота»: Фархад только что встретился с Таней, подружкой главной героини, которая сказала ему, чтобы он забыл дорогу к Катиному дому, что он ей не пара, что Таня заверила Катиных родителей, что Фархаду просто нужна московская девушка с квартирой, и родители готовы прогнать его взашей. И все в таком духе. Сцена снята у одного из фонтанов на ВДНХ.

И вот Фархад стоит, опустив голову, с букетом белых роз в руках, затравлено озирается по сторонам, делает шаг к фонтану, кидает букет в воду и уходит прочь.

Следующий кадр: Катя прибегает к месту встречи Фарахада с Таней, мечется, ей все время кажется, что Фархад где-то в людском потоке. Она бежит в толпу, но Фархада там нет. Катя возвращается к фонтану, видит плавающие на поверхности воды цветы, снимает туфли (крупный план), медленно залезает в фонтан и собирает цветы. Крупный план: Катины руки, собирающие розы. Крупный план: Бегущий мент, придерживающий рукой фуражку, что-то кричит Кате, но что, разобрать невозможно.

Финальная сцена. Фархад в белом халате ловко срезает мясо с подвешенного окорока. Крупный план: Руки Фархада раскладывают мясо на лаваше, добавляют майонез, кетчуп, лук, заворачивают лаваш наполовину, замирают в воздухе. Крупный план: Широко раскрытые глаза Фархада. Общий план: Катя стоит перед палаткой Фархада с его букетом в руках. С подола ее мокрого платья капает вода. Крупный план: Глаза Кати, в них стоят слезы. Final cut.

Раздаются жиденькие хлопки, включается свет и собравшиеся на просмотр, видя, что аплодирует Лобов, устраивают дружные аплодисменты. В углу комнаты, вытянув ноги, обутые в оранжевые кроссовки, сидит Антон и самодовольно улыбается. По обе стороны от него сидят Катя и Фархад. Точнее было бы сказать, Катя и Фархад version 2.0. Вчерашних любителей довольно трудно теперь опознать. На Кате черное трикотажное платье в обтяжку и туфли на высоком каблуке. Волосы аккуратно собраны сзади в «рогульку», на запястье широкий браслет светлого металла, минимум макияжа, взгляд отсутствующий (чувствуется рука мастера, видимо Антон так и не удосужился ознакомиться со статьей УК относительно совращения несовершеннолетних). Фархад вырядился в черный пиджак на двух пуговицах, джинсы и белую рубашку с фиолетовым галстуком. Единственная недоработка – «богатые» лакированные ботинки с острыми носами (скорее всего собственный выбор). Фархад ерзает на стуле, кажется, ему неуютно в новом имидже и он предпочел бы этому клоунскому пиджаку с галстуком достойный серьезного человека спортивный костюм. Его взгляд, направленный сначала на себя, потом на меня, как бы говорит зрителю – shit happens, you know... – Ребят, ну поздравляю, – Лобов встает, разводит руками, – не ожидал, честно говоря. Душевно. Девочки будут плакать, мальчики ревновать. И Москва как столица многонационального государства, опять же... в общем, твердая пятерка.

Ваня сдержанно кивает. Антон встает, театрально кланяется и снова садится.

– А где вы таких прекрасных актеров нашли на роль главных героев? – Лобов разворачивается в сторону Фархада с Катей. – Ребят, вы, может, расскажете немного о себе?

Катя резко вскидывает глаза на Лобова, томно кривит рот, но говорит за нее Антон:

– Катеньку я нашел на первом курсе ВГИКа, ее там называют русской Одри Хёпберн. – Катя слегка напрягается, Катя впервые слышит это имя. – Но в отличие от Одри, у Кати есть жертвенность... Это сугубо русская женская душа.

Обладательница души потупляет взор и, предположительно, краснеет.

– Это ваш первый опыт, Катенька? – Лобов вытягивает шею.

– Да, – она оглядывается на Антона, – еще пара короткометражных фильмов. В эпизодах...

– А наш главный герой? – Лобов подмигивает.

– Это заслуга Андрея. Он нашел его на Ташкентской киностудии...

– Это правда, – киваю я, одновременно испепеляя взглядом Антона.

– Ты и в Ташкент успел съездить? – Лобов вскидывает бровь.

– Интернет, Анатолий Иванович, великая вещь. Друзья помогли.

– Фархад, а ты раньше в каком жанре снимался? Я прикусываю язык. Вижу, как Антон улыбается и хлопает Фархада по плечу.

– Боэвик, – выплевывает Фархад, верно, заранее обученный.

– Правда? Никогда бы не сказал, – качает головой Лобов. – А как это у тебя получилось так ловко шаурму готовить? Это народное, да?

– Уапшэ первый раз. Трудн быль, – Фархад начинает ерзать еще сильнее.

– Анатолий Иванович, ребята слегка смущены, давайте их отпустим! – предлагаю я.

– А может, отпразднуем? – Лобов щелкает пальцами. – Первый «пилот» все-таки!

Катя довольно хлопает глазами, потом слегка морщится как от укуса комара и, борясь сама с собой, выдавливает:

– Я бы с удовольствием, но мне в институт надо, у меня...

– ...Мастерская у нее, – скорбно вздыхает Антон.

– А Фархаду сегодня улетать, – я встаю, сжимаю руки в замок, – он к нам в пятницу вернется, правда, Фархад?

Тот кивает.

– Ну что же, жаль, конечно, – вздыхает Лобов, – тогда всем спасибо, увидимся... встретимся, так сказать... в эфире.

Каждый норовит пожать нашей троице руку, похлопать по плечу Фархада или задержаться рядом с Катей. Последними комнату покидают «актеры».

– Ну, ребята, это, конечно класс, – откашливается Лобов, когда дверь за последним участником просмотра захлопывается.

Мы одновременно делаем благодарно-смущенные лица.

– Я считаю, что у такого сериала огромный потенциал. Пилот очень точно и, как мне кажется, честно попадает в целевую аудиторию.

– У нас есть пара задумок, как сделать сериал чуть более проникновенным... глубоким, – вкрадчиво говорит Антон.

– Следующая серия потребует чуть больше времени, чем пилот, – поддакиваю я.

– И другого финансирования, – замечает Ваня.

– Да, да. Согласен, – Лобов отворачивается к окну и начинает барабанить пальцами по поверхности стола, – особенно с финансированием... тут есть такой момент...

– Да? – кажется, мы говорим все одновременно.

– Сами понимаете, кризисные времена. На всем приходится экономить, но как мне кажется, у нас хорошие перспективы в этом направлении, правда, Ваня?

– В каком смысле, Анатолий Иванович? – Ваня непонимающе вылупляет глаза.

– Ну, ты же мне что-то говорил насчет спонсоров. Кажется, Андрей подключился, да?

– Мы работаем в этом направлении, – я смотрю то на Ваню, то на Антона, – но, пока, честно говоря, все очень туманно...

– Вот и я говорю, очень туманно, – Лобов мечтательно смотрит на висящий на стене экран. – Такой проект надо делать на нормальном уровне, правда? Прошло время копеечных сериалов, так мне кажется!

– Вчерашний день, – кивает Антон.

– Абсолютно не наш уровень, – соглашаюсь я.

– Именно! А у канала финансовая ситуация, сами знаете, какая... Так что, – Лобов оглядывает каждого из нас, – как найдем спонсоров, так и продолжим.

Он резко встает со стула.

– Договорились? А пилот классный! Шикарный пилотище, я вам скажу. – Лобов протягивает руку мне, потом Антону. – Побежал я, коллеги. У меня еще собрание по эфирной «сетке» на следующую неделю.

– А когда мы научимся плавать, нам воду нальют, – тихо говорит Ваня, глядя на закрытую дверь.

– Сука! – Антон комкает бумаги со сценарием и кидает в стену, – столько времени убить! Снять все за три дня! И такой пиздец!

– В одном из неснятых фильмов Федерико Феллини, – мрачно затягиваю я.

– Герой на героине, – подхватывает Ваня, – героиня на героине.

– И двойная сплошная пролегла между ними.

– Я уволюсь! – верещит Антон. – Считайте, я уже уволился! Такой проект профакапить! Такую работу – псу под хвост! Нищеброд! Жлобье! Мог бы сразу сказать, что у канала деньги есть только на пилот!

– Не переживай, Тох, – Ваня обнимает его за плечи. – Мы что-нибудь придумаем, обязательно! Правда, Дрончик? – Он отчаянно подмигивает мне.

– Правда. Зря ты так убиваешься, Тох.

– Зря. Зря ты думаешь о смерти.

– Я хочу найти письмо в тугом конверте и прочесть... тебе...

– Life is Pigsty, – заключает Антон и садится на стул.

– Ребят, а когда следующая съемка? – В дверь просовывается голова Кати, за ней маячит Фархад.

– Скоро, Кать, – говорю я.

– Очень скоро, – поднимает указательный палец вверх Ваня.

– Антон, а можно тебя на секундочку? – не унимается она.

– Не видишь, у нас переговоры! – рычит Антон.

– У меня только один вопрос, быстрый. Мы сегодня вечером в кино пойдем? Помнишь, ты мне рассказывал про фестиваль арт-хауса? – недовольно поджимает губы Катя, удивительно рано для своего возраста научившаяся демонстрировать чувства собственницы.

– Нет, – отрезает Антон.

– Почему? – канючит она.

– Слишком... – он запинается, – слишком уж у нас большая разница в возрасте...

Катя хлопает дверью.

– Ты сдурел? – смотрит на него Ваня.

– Или адвокат хороший имеется? – уточняю я.

– Нет. Просто, в отличие от других, я презервативами пользуюсь. – Он строит смешную рожу. – А ленту при открытии этого торгового центра, как вы догадываетесь, не я перерезал. Так что, в этом случае я зять...

– Нехуй взять, – хором цитируем мы Ноггано.

– А сериал жалко, – резюмирует Антон, – вот так и гибнет молодое российское кино...

Открываю почту, пробегаю рассылку из различных дирекций, письмо от Антона с фотографиями сцен сериала, еще какой-то спам. Натыкаюсь на письмо от Наташи с приложением. Она мне никогда не писала писем, с чего бы это? Еще семейные фото, в продолжение нашей вчерашней истории? Зачем? Я поверил, поверил еще вчера. В самом деле, бывают такие фейлы, очень уж он был похож... скажем, не на отца. Открываю письмо.

В приложении видео файл. Кликаю на него, медленно подгружается изображение какой-то комнаты. Картинка размыта в серые тона. На заднем фоне играет знакомая музыка, слышен сдавленный смех, голоса. Потом голоса пропадают, видимо, дверь закрывают или переходят в другие декорации. На крупном плане кровать, на которой лежит, раскинув руки, абсолютно голый парень и что-то нечленораздельно мычит. Все похоже на рекламный вирус, стилизованный под домашнюю вечеринку или хоум-порно. Что-то очень знакомое в этой кровати, в светильниках, стоящих на прикроватных тумбочках, в картине, висящей в изголовье. Я где-то это уже смотрел?

Камера наезжает все ближе и ближе. Голова запрокинута, но анатомические подробности мне... скажем так, знакомы.

«Ты спишь?» – смеющийся женский голос.

«Меня тут нет», – мой собственный голос.

Крупный план: Мое лицо... камера начинает дрожать, изображение пропадает, слышна какая-то возня, женский и мужской смех.

Я: «Сова улетит или нет?»

Женский голос: «Какая сова?»

Я: «С красными глазами».

Дальше неразборчиво, почти ничего не слышно, камера снимает шторы и кусок окна.

В следующем кадре камера работает, ритмично поднимаясь и опускаясь. Мое лицо очень крупно – глаза состоящие из одних зрачков, какая-то идиотская улыбка, губы бормочут – но что, понять невозможно. Женские вздохи, скрип кровати...

Камера меняет позицию – теперь она снимает женское тело. Колышущуюся грудь, живот. Девушка наклоняется, открывая зрителям свое – Дашино – лицо... Прикольный бэкстейдж.

Пара, занимающаяся сексом, издает утробные звуки. Я отворачиваюсь от монитора. Кончики пальцев холодеют, я чувствую капли пота у себя на лбу. Я никогда это раньше не видел. Проблема в том, что я в этом участвовал... «Питер... ебаный андеграунд»...

Набираю номер Наташи, она не отвечает, потом Семисветову: «Абонент временно недоступен».

– Глаза! – слышится из динамиков, – Какого цвета у тебя глаза-а-а?!

Видео заканчивается. Вместе с видео, кажется, заканчиваюсь я.

– Андрей, у нас полчаса до грима, – просовывает голову в дверь Гуля, моя ассистентка. – Что с тобой? У тебя какой-то вид убитый.

– Меня изнасиловали, – отвечаю я монитору.

С этим шоу все сразу пошло не так. Я оступился, делая первый шаг на площадке. Потом, во время чтения подводки, обронил листок с вопросами к главному герою, завязавшему двадцатипятилетнему героиновому наркоману, и мне пришлось серфить эфир, стараясь нащупать выход на эмоцию. Меня отвлекали редакторские подсказки в ухе, мешали сосредоточиться аплодисменты зрителей. Парень был высок и необычайно худ, что дало мне повод внутренне усомниться в том, что он действительно соскочил. Еще его глаза были какие-то смеющиеся. Мне казалось, он издевается. Рассказывает сказки про добрых врачей, а у самого одно желание – в самый неудобный момент сказать, что-то типа: чувак, чего ты тут исполняешь, ты же сам из наших? И потом, я думал совсем о другом. Голова была занята видео, Наташей, меня переполняла дикая ярость на Дашину выходку. В целом все было нервно, очень нервно и смазано. Кое-как прошли первый блок. Во втором подтянулись гости. Представитель ФСКН, преисполненный чувством типа ответственности, врач-нарколог с выеденными состраданием глазами и молодой парень из общественной организации «Обратно», помогающей социализации бывших наркозависимых. Первые восемь минут прошли фоном, и я практически оглох от окриков «Андрей, ты вялый!», «Поймай уже себя, в конце концов!», «Не выпадай из сценария». А я выпал сразу и безнадежно. Абсолютно моя тема. Тема, по которой у меня сотни злых, острых и язвительных вопросов. Вопросов, которые могут загнать любого из гостей в тупик, обвинения всем и сразу, без возможности отмазаться. А я лишь переваливался за своей трибуной, как пень, и уныло модерил дискуссию.

Ближе к концу блока спасло то, что парень-правозащитник набросился на ФСКНщика, и начал костерить систему нарко-контроля, которая вместо того чтобы бороться с масштабными поставками отравы, борется с мелкими дилерами и подкидывает в карманы клубных жителей тяжелые улики. «Ваше ведомство неоднократно влипало в истории с коррупцией. Может быть, настало время что-то менять в системе?» – только на это меня и хватило. Бездарно, абсолютно бездарно. Даже мой редактор притих, видимо, понимая, что эфир безнадежно слит. Я постоянно косился на студийные часы, умоляя время бежать быстрее. Каждый поворот камеры в мою сторону напоминал мне о Дашиной съемке, цеплял ситуацию и заставлял мысли бежать по кругу: видео – Наташа – я, и обратно. «В кадре» – подсказывает мне ассистент режиссера, и я механическим голосом читаю подводку финала второго блока. Третий блок начинается с унылого монолога главного героя, который благодарит врачей, а нарколог благосклонно кивает и говорит что-то вроде «это же наша работа». И правозащитник уже выдохся, а нарко-контролер оседлал лошадь под названием «нужно сделать так, чтобы общество наконец поняло, что наркотики – это катастрофа. Необходимо это понимание в кино, в литературе, в культуре вообще». В целом – все умерли и я собираюсь из последних сил выгнать из головы мысли про Наташку и зацепить тему легалайза как облегчения ситуации с легкими наркотиками, но в этот момент слева слышится робкий гул, я слегка поворачиваю голову и краем глаза вижу, как расступаются два парня из первого ряда, а между ними начинает падение девушка лет девятнадцати.

Сначала она медленно оседает, а потом вдруг резко падает вперед и в сторону. При касании о трибуну ее голова издает глухой звук «дыыыщ». И все вокруг места падения начинают глухо роптать, а девчонка лежит на полу, и даже мне отсюда видно, что лицо её быстро начинает сереть.

Между рядов тут же возникает оператор с камерой на плече, который снимает лежащую без чувств чувиху, а все вокруг стоят как статисты и смотрят то на девушку, то на оператора с неподдельным интересом. Другие девушки, стоящие рядом, выставляют ноги, чтобы они казались гиперстройными, а некоторые мужики из задних рядов пробиваются, чтобы оказаться ближе к тому месту, на которое работает камера и, кажется, никто вокруг не врубается, что этого не было в сценарии, что это не часть моего шоу...

Представитель ФСКН что-то говорит о влиянии молодежных субкультур на рост наркомании, но я уже не способен адекватно воспринимать его речь. Я прирос к своей трибуне, вытянул шею в сторону места происшествия, у меня моментально пересыхает во рту, а мысли скачут между «ЧП в прямом эфире», «Надо бы заканчивать, сколько времени до конца?» и «Она поднимется или нет?». И гости уже практически не обращают на меня никакого внимания, продолжая свою бессмысленную полемику, а редактор говорит мне в ухо срывающимся голосом, что-то вроде «Андрей, не обращай внимания, ее сейчас уберут», но девушку никто не убирает. Она лежит себе и лежит, похожая на восковую куклу, а оператор делает еще пару шагов и начинает снимать ее крупным планом, практически в упор. В этот момент что-то щелкает во мне, и я кричу не своим голосом:

– Врача в студию! Человеку плохо!

– Андрей, две минуты до конца, ты потерял студию! – истошно вопит редактор. – Девчонка не мешает эфиру! Ее показали крупно всего два раза, успокойся! Ты вообще представляешь, какой это взрыв? От твоей программы люди теряют сознание! Ты лучший, Миркин! Вернись к гостям!

– Кто-нибудь! Вызовите врача немедленно! – Я делаю несколько шагов вперед, как лунатик.

– Андрей! Вернись обратно! Ты слышишь? Брось ее к черту, у нас еще минута сорок в эфире, – надрывается ухо, – у нас срыв программы! Не уходи от гостей!

Но гости сами по себе вдруг замолкают и поворачивают головы в ту сторону, где лежит эта девчонка.

– Послушайте, да она же без сознания, – тихо говорит кто-то из них, а я сбегаю с подиума, двумя руками луплю по камере ближайшего оператора, которому не удается сохранить равновесие, присаживаюсь рядом с девчонкой на корточки и беру ее за руку, абсолютно автоматически.

– Пульс, проверьте пульс, – говорит кто-то рядом, и я в отчаянии сильно сжимаю ее запястье, но толку от этого ноль, ведь я никогда в жизни не измерял пульса.

– Где врач?! – ору я. – У нас человек умирает!!!

Наконец сквозь толпу просачивается толстая тетка в белом халате, садится с другой стороны от тела, щупает пульс и констатирует:

– Обморок...

А у меня под глазами уже все плывет, спина мокрая, уши слегка заложило, и только слабый голос где-то на заднем фоне:

– Ушли из эфира... без титров... пошла реклама...

Я сижу на корточках, откинувшись спиной к стене, а передо мной стоит мой редактор Таня, и еще пресс-секретарь канала, и, кажется, несколько человек из съемочной группы. Пресс-секретарь что-то монотонно вещает, а я верчу в руках гарнитуру навесного микрофона и смотрю прямо перед собой, стараясь не различать лиц. В моей гримерке лежит девушка, и местный врач старается оказать ей первую помощь, но все слишком затянулось, что-то пошло не так. Я чувствую это, потому что в гримерку постоянно приходят новые и новые люди, а девушка остается там.

– Я тебя умоляю, Андрей, никаких комментариев прессе, – увещевает меня пресс-секретарь.

– Ее две минуты снимали крупным планом, – звучит чей-то глухой голос, но судя по тому, что мои губы шевелятся, этот голос – мой.

– Сейчас слетятся все эти шакалы, кто-нибудь обязательно ролик на ютьюб выложит.

– Оператор снимал ее две минуты... никто не позвал врача, – бормочу я, будто это кому-то здесь важно, – никому даже в голову не пришло вызвать врача... Она была без сознания, все же видели...

– Ты главное молчи или... просто скажи, что организовывал оперативное оказание помощи.

– Две минуты, – я поворачиваю голову и вижу, как в гримерку забегают врачи «скорой помощи», с металлическими чемоданами в руках. В мою гримерку. В гримерку, где лежит человек. Скорее всего, при смерти. В гримерку, в которую я никогда больше не смогу зайти.

– Андрюш, тебя Лобов срочно просит зайти, – вкрадчиво сообщает Таня.

– Хорошо, – снимаю с себя гарнитуру, передаю ей, – я зайду.

Поднимаюсь, оправляю пиджак, прохожу мимо дверей гримерки, спускаюсь на первый этаж, медленно бреду к выходу, просачиваюсь сквозь стеклянные двери, на улице сворачиваю налево и иду к Останкинскому пруду. Кто-то, идущий навстречу, здоровается со мной кивком головы, кто-то сзади кричит: «Андрей!» – а я не оборачиваюсь, не смотрю по сторонам, будто на мне шоры, и тупо двигаюсь вперед, к кромке воды...

Нарезаю круги по ее квартире, за мной шьется сеттер, виляя хвостом. Я даю ему кусок колбасы, хотя ему вроде бы нельзя, но пусть хоть одно животное в этой истории будет кратковременно счастливо. Курю сигарету за сигаретой, сеттер какое-то время сидит, не сводя с меня глаз, и жадно дышит, высунув язык. Я чокаюсь с его носом стаканом виски, он лижет мне руку и преданно смотрит в глаза. Его любовь можно понять – ему-то видео не присылали. Почему-то не отпускает эта упавшая девчонка. Может, все обошлось, она жива и здорова? И все в один день. День, когда все не так.

В десятом часу в двери слышится поворот ключа и в квартиру входит Наташа. Собака срывается с кухни и бежит ее встречать, я остаюсь за столом. Жизнь угнетающе продолжается.

– Я собрала твои вещи, – с порога сообщает Наташа.

– Спасибо.

Уходит, возвращается с большим пластиковым пакетом.

– Вот, – я смотрю на нее и пытаюсь понять, сможет ли она отпустить меня так запросто, «без руки и слова»?

– Ты их сегодня заберешь? – звучит как приглашение к беседе.

– Ты не хочешь поговорить?

– О чем?

– Об этом дурацком эпизоде с видео.

– Нет. Я знаю, что это был видеомонтаж, постановка или «игровой эпизод» к твоему сериалу, или еще что-то в таком духе. Ты ведь уже придумал?

– Это была настоящая съемка, – я сглатываю, – в Питере, в прошлый, кажется, вторник. До момента нашего с тобой знакомства, если хочешь знать.

– Не хочу знать.

Она оставляет пакет на кухне и идет обратно в прихожую, потом в гостиную, снимает часы, перекладывает вещи с места на место. Двигается по квартире какимито зигзагами, я бреду за ней, хватаю за руки, пытаюсь обнять, повернуть к себе, но Наташа настолько наэлектризована, что, чуть касаясь ее, я будто получаю жесточайший удар током.

– Поговори со мной, – предлагаю я.

– Отстань.

– Я прошу тебя, выслушай!

– Пакет на кухне не забудь.

– Все не так, как ты себе это нарисовала, поверь!

– Если ты сумел нарисовать историю параллельного романа, увидев меня в ресторане с отцом, то что, скажи, должна думать я после этого видео? Подскажи мне, как я должна реагировать? Чем я его себе должна объяснить?

– Я тебе уже объяснил, мне кажется этого вполне достаточно.

– А мне не кажется, Андрей! Мне совсем не кажется. Ты выглядишь так, будто ничего не произошло. Будто кто-то мне просто открытку прислал с описанием того, как ты проводишь досуг. А на открытке вроде бы ты, а вроде бы и нет!

– Это я. Но вчера. А сегодня... сегодня уже все подругому. Ты не оставляешь мне право на прошлое?

– У тебя каждый вчерашний вечер – глубокое прошлое. Я не хочу с этим жить, понимаешь? Это трудно, это ранит.... А главное – героиня. Это мерзко и мелко...

– На ее месте в тот вечер могла быть любая другая...

– Но оказалась почему-то она. Почему-то она пишет тебе эсэмэсы «я волнуюсь» по выходным. Почему-то ее номер проскальзывает в списке твоих вызовов...

«Надо все-таки установить пароль на телефон».

– Мы коллеги по работе, ко всему прочему.

– КО ВСЕМУ ПРОЧЕМУ? А «все прочее» это что? То, что вы трахаетесь в свободное от работы время?

– Это была случайность, – я пожимаю плечами, – с каждым может случиться. Я в тот вечер кислоты обожрался. Меня ввели в заблуждение, что это, – я щелкаю пальцами, – экстази...

– А в следующий раз ты чем обожрешься?

– Тобой, – улыбаюсь я.

– Знаешь, меня поражает твое абсолютное спокойствие. Ты рассказываешь об этом так, будто речь идет о пачке сигарет... равнодушно. Если тебе все так параллельно, какого черта просто не свалить сейчас?

– Наташ, у меня проблема.

– О да! Я ее даже видела.

– Другая. Сегодня на съемке у меня девушка в зале умерла... наверное... то есть ее отвезли в больницу. А там... не знаю...

– Тебе это важно?

– Наташа, это ужасно: видеть, как на твоих глазах человек падает навзничь, а его продолжают снимать... две камеры, крупным планом. Это убивает.

– Завтра поднимется вой в СМИ по поводу этого случая? У тебя рейтинги упадут? Тебя уволят?

– Рейтинги, скорее, поднимутся. Только вот у меня что-то опустилось... Как будто прокололи насквозь...

– Ты мне предлагаешь обсудить это сейчас? Погрузиться во вселенский траур вместе с тобой?

– А где твое неизменное человеколюбие? – говорю я грустным голосом. – Ты постоянно говоришь о том, как важна человеческая личность... как страшно, то, что порой происходит с людьми!

– Не передергивай! Мне страшно, что происходит с нами. Здесь, сегодня. Прости, я не готова обсуждать твои телевизионные страдания.

– А ты считаешь, что гребаное видео, снятое за день до нашего знакомства, это лучшая тема для обсуждения?

– Ты ведешь себя поразительно лицемерно. – Она садится на стул. – Все равно как если бы ты поймал меня с кем-то в постели, а я бы тебе потом часами рассказывала, что у меня в школе карантин из-за свиного гриппа. Бедные дети, бедная я, как всех жалко. Как меня это заботит сейчас. Ты прости, что так в постели вышло, но сейчас меня просто очень заботит, да что там, убивает судьба детей. А о моей параллельной половой жизни давай поговорим в другой раз. Это же было вчера? Понимаешь, как ты выглядишь со стороны? Или еще дальше расшифровывать?

– Дальше – не надо.

– Это наши отношения, Андрей! Которых, больше, скорее всего не будет... Я не верю тебе, Андрей.

– Наташ, ты, мне кажется, делаешь большую ошибку сейчас... насчет наших отношений. Это была случайная пассажирка и она, в общем, уже сошла давно...

– Только вещи забыла. Видео, аудио...

– Прости, но я не хочу объясняться по поводу случайных трашек, я не хочу оправдываться из-за этой глупой суки, которая по уши влюблена в меня и...

– ...Влюблена в тебя, как интересно... и что?

– И думает таким образом заполучить.

– Заполучить? Ну, пусть заполучит. Мы все свободные люди...

– Я сто раз уже сказал, я не хотел этого, я не контролировал себя... в конце концов, в тот момент мы с тобой даже не спали вместе.

– В тот момент? – Она встает со стула, подходит к шкафу, достает оттуда пачку сигарет, хотя одна и так уже лежит на столе, нервно разрывает ногтями целлофановую обертку. – А когда «тот» момент был? Когда ты пропал после вечеринки? Может быть, когда тебя в ментовку приняли? Или...

Я ее не слышу. Я сижу, уткнувшись носом в колени, и у меня перед глазами пробегают события дня. Хитпарад моих непреднамеренных попаданий. Презентация, зарезанный сериал, Дашино видео, девчонка, опять Дашино видео, снова девчонка, крупно, очень крупно. И ее запрокинутая навзничь голова не уходит из кадра. Врачи, всеобщее мельтешение, опять видео. И все этот под саундтрек Наташиного голоса. В нем уже нет негодования, ярости, минутного движения порвать все к чертям в одну секунду. Она не ждет объяснений, она требует немедленного покаяния.

Но при всем моем артистизме проблема состоит в том, что мне не в чем каяться. Я не могу придумать ничего реалистичнее правды. И все эти совпадения с вечеринкой и ментами – даже не повод поймать меня, просто кадры, которые она демонстрирует мне, чтобы я наконец понял, что это такое – истинная жертвенность. Она ждала меня, она переживала за меня, она верила мне, а все закончилось видео. И что же ей теперь делать? Что ей придумать такое, чтобы в очередной раз простить. Но меня не нужно прощать. Я было и сам уже поверил в то, какой я негодяй. Но видео все не закончилось. С него все началось. А перед глазами снова встает эта девчонка и камеры вокруг. Я в состоянии глубокого шока. Мне страшно, когда я вспоминаю съемку. И мне становится искренне жаль себя. Наташа, похоже, никогда не поймет, что по сравнению с прошедшим эфиром Даша – ничто. Вещь, не достойная обсуждения. Я так глубоко закопался в картинках с моего последнего шоу, что единственное, что может во мне вызвать сейчас Наташа, – это злость. Чувство собственницы никогда не даст ей понять, что если мне и нужно извиниться, покаяться перед одной из двух девушек, – я выберу ту, которую внесли в мою гримерку...

– ...Ты даже выслушать меня не в состоянии. Ты спрятался, тебя нет. Закрыл глаза и думаешь, что тебя не видно. Как-то все это пошловато, – говорит она.

– Ты хочешь, чтобы я упал на колени? – Я медленно поднимаю голову, смотрю прямо на нее. – Признал себя абсолютно виновным? Вымаливал прощение? Забегал вперед, заглядывал в глаза? Расплакался? Что мне еще нужно сделать, расшифруй! Я подонок, тварь, абсолютно распущенный человек... Ты это хочешь услышать? Тебе же не нужно знать правду, не нужно знать, что со мной происходит, тебе важно, чтобы тебя заставили снизойти, да? Полежать пеплом у твоих ног, и возможно, завтра... возможно, к выходным, ты снизойдешь до того, чтобы простить. А все это время я буду мучиться угрызениями совести, ждать твоих ответов на мои эсэмэс, беспробудно пить, и... употреблять наркотики. А ты не просто снизойдешь, но спасешь меня. Вытащишь из темного болота моей психики, да?

– Ты редкий экземпляр балабола. Знаешь, – она закидывает ногу на ногу, – я удивляюсь твоей способности все переиграть и перевернуть. Таким образом, чтобы виноватыми оказались все, причем дважды...

– Я ничего не переигрываю. Я рассказал тебе, как все было. Не верить – твое право. Я устал, Наташ, – потираю глаза, – я вымотался сегодня. Та девчонка меня сломала.

– Я тоже устала. От недоверия, от постоянного домысливания, от всего дерьма, что внезапно появляется вокруг тебя. Я устала заставлять себя верить, понимаешь, Андрюша?

– Хорошо, не трать силы понапрасну. Ты потрясающая женщина. – Я встаю. – Общество не простит мне того, что ты тратишь свои бесценные дни на такого мудака, как я.

Беру пакет, сую в карман сигареты. Наташа смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Кажется, хочет что-то сказать или что-то услышать. Или просто не верит, что перекрутила эмоции. До того напряжения, когда мужчина должен встать и уйти. И я сваливаю, kids. Я открываю дверь, кладу на тумбочку ключи от ее квартиры и выхожу.

– Проблема в том... – В ее голосе слышатся нотки досады, желание удержать меня этим крючком еще на секунду. Зацепить. Зачем? Она сейчас наверняка и сама не знает. – Ты все никак не определишься, кто родился вперед – ты или твое вечно уязвленное самолюбие!

– Точно, – говорю я уже из-за двери, – не могу. Пока не получается.

В подъезде меня начинает мутить. Я бросаю пакет на пол, тру виски, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и плетусь к дороге. Обессиленный и опустошенный. Уставший попадать в идиотские ситуации и еще больше уставший оправдываться. Poisoned&Trashed, одним словом. Наверное, я буду себя корить за то, что не проявил выдержку, не дал ей упиться собственным страданием. Не обнял ее колени, не прошипел, как спущенный шарик «прости, я тебя умоляю!». Но я на самом деле больше не мог поддерживать градус этих объяснений. Не захотел. Слился.

Может, действительно не судьба? Лучше разрубить сразу, чем делать сотни мелких надрезов. У меня и так почти не осталось кожного покрова...

Самоубийца

Deleiver me from reasons why

You’d rather cry I’d rather fly

The Doors. Crystal Ship

Просыпаюсь от назойливого, кажется, уже час не умолкающего телефонного звонка. Не открывая глаз, нащупываю трубку, разлепляю губы:

– Да.

– Ты еще спишь? – верещит в трубке заместитель пресс-секретаря канала Дима. – Ты еще спишь???

– Представь, сплю.

– Ты до меня с кем-то разговаривал?

– Может быть. Я не контролирую себя во сне.

– Я серьезно! – завывает он. – Тебе кто-то, кроме меня, сегодня звонил?!

– Говорю же тебе, я спал.

– Уфф, – он выдыхает, – слава богу! Ты не представляешь, что тут у нас творится!

– И что там у вас творится?

– Ты цифру знаешь вчерашнюю?

– Дим, не еби мне голову, а? Какую цифру?

– Мы вчера по Москве взяли рейтинг, – он на секунду пропадает, – ...и долю, – опять провал, – ...дцать!!!

– Круто, – бросаю, не уточняя цифр.

– Это не круто! Это вообще полный вперед, а не эфир! Порвали всех!

– Здорово,– я начинаю просыпаться. Медленно, как ржавый подшипник, в голове крутятся обрывки вчерашнего дня: видео, Даша, эфир, Наташа, снова эфир.

– Значит, действуем так! Никаких комментариев журналюгам! Все только через канал. Просто сразу переводи все звонки на меня. Или... или отключи телефон, а сам приезжай ко мне, обсудим...

– Я никуда не поеду сегодня, я устал.

– Хорошо-хорошо! Давай я к тебе приеду, и мы подумаем, что написать у тебя в блоге.

– Зачем там что-то писать?

– По поводу эфира, странный ты человек! Ты в интернет зайди! Там такой говномет всюду. На Яндексе первая новость, в блогах – лидер дня уже десять часов, на «Днях.ру» вообще с ума сошли! – Он смеется. – Знаешь, какой заголовок в пол-полосы? «Программа-убийца»!

– Какой? – провожу тыльной стороной ладони по лбу. – Что с девушкой?

– На «Эхе Москвы» сегодня все утро эти две кошелки трындели про...

– Что с девушкой, Дима?

– С кем? А... нехорошо с ней, конечно...

– ЧТО, МАТЬ ТВОЮ, С НЕЙ НЕХОРОШО? – ору я.

– Она... она умерла. Не обращай внимания, врачи сказали, серьезная болезнь сердца, ей вообще нельзя было посещать массовые мероприятия, а у нас душно в студии... Вроде к каналу никаких косяков нет с точки зрения... В общем, этим сейчас юристы наши занимаются... с родителями ее... Короче, тут главное...

Я не слышу, что он говорит. У меня начинает ломить в висках, пересыхает во рту, на лбу, на голове, на шее, повсюду моментально выступает пот, и я опять вижу ее лежащей там. Ноги в колготках телесного цвета, лицо, будто вымазанное грязным школьным мелом, и камера, рядом с ней, над ней, сбоку. Потом сверху...

– ...А мы сейчас пишем в твой блог какой-то такой вариант, а потом уже сами ситуацию берем под контроль. Показываем, как ты ее спасал, фото... Видео, там, на «Лайф.ру», рутьюбе... Сейчас вот прямо все заряжаем...

...Люди, пробивающиеся в первые ряды. Люди, позирующие на камеры, раздосадованные лица гостей, которых отвлекли от серьезной дискуссии. Потом крики редактора у меня в ухе, шум. И дверь гримерки – тудасюда. И шмыгающие в эту дверь врачи...

– Ты герой, Андрюх. Там кадр гениальный есть, когда ты ей пульс щупаешь, у тебя такие глаза-а-а-а!

«...Какие у тебя глаза... какого цвета у тебя глаза?!» Всплывает Дашино видео, потом разговор с Наташей, а этот все верещит и верещит насчет «никаких комментариев», и я бессильно выдыхаю в трубку:

– Я перезвоню...

Не успеваю прийти в себя после разговора, тут же перезванивает Ваня:

– Ты как? – вкрадчиво интересуется он.

– Вань, она умерла...

– Я знаю, мы с Антоном тут сидим....

– ВАНЯ, ОНА УМЕРЛА!!!

– Андрюх, мы...

– Мне этот мудак Хорьков звонил. – Я в сомнамбуле перемещаюсь по кухне, пытаясь найти, в каком ящике стаканы. – Этот пидар конченый. Он меня грузил комментариями, какими-то видео на «Лайф.ру». – Я запинаюсь, путаюсь в мыслях. – Они меня... он меня... Эта сука хочет, чтобы я что-то такое написал у себя в блоге...

– Дрончик, не волнуйся, отключи телефон, мы с Антоном сейчас приедем, все будет нормально...

– Что будет нормально, Ваня?! – срываюсь я. – Она умерла, понимаешь?!

– Это полный пиздец, старик. Мы тебя поддержим, не обращай ни на кого внимания. Ничего не читай, не залезай в интернет, не включай телевизор. Мы приедем через полчаса максимум.

– Ее снимали крупным планом минут пять. Никто не дернул врача в студию, Ванечка! Никто. И сегодня все эти пляски на костях... весь этот...

– Давай так, – Ваня говорит абсолютно спокойным голосом, как дрессировщик. – ты прямо сейчас нажимаешь на айфоне две кнопки вместе, потом двигаешь плашку «Отключить» и тупо ждешь нас, договорились? Сидишь, пьешь... У тебя есть что выпить?

– Не знаю... найду. – Радиус моих кругов по кухне сокращается, меня начинает трясти. Я говорю с ним как с врачом. – А когда вы приедете?

– Антон уже пошел в машину, я прыгаю следом и через двадцать минут у тебя, ок? Хочешь, поговори со мной, пока мы будем ехать.

– Не знаю... давай.

– Вчера жена рассказала, как вы с ней косяки курили. – В трубке слышится шум от перемещения предметов. – И главное, ты мне – ни гу-гу!

– Да... типа... – я наконец нахожу стакан, – типа, прости...

– Ты мне чуть семью не разрушил! – Ванино дыхание становится громче, будто он бежит. – Не поделился косяком с другом... Я уж теперь не знаю, как свою жену с тобой оставлять. – Он замолкает, соображая, чем бы еще более глупым меня отвлечь. – Слушай, тут сегодня Семисветова забегала, спрашивала тебя. На ней была футболка, кажется, без лифчика. Скажи, братик, ты ее трахнул-таки в Питере?

– Вань, – я облизываю губы, успокаиваю дыхание, – давай лучше не будем говорить, а? Я отключаю телефон.

Наливаю полный стакан виски, выпиваю залпом, практически не чувствуя, как алкоголь обжигает мне глотку. Наливаю еще. Пустой желудок предположительно должно свести, но этого не происходит. Листаю эсэмэс, а там сплошные «Просьба перезвонить Лобову», «Просьба дать комментарий», «Андрей, добрый день, я из... издания», все в таком духе. Пока отключаю телефон, он успевает дернуться от звонка абонента с неопределяемым номером. Умываюсь холодной водой, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Потом валюсь на диван...

«SONG TO SAY GOODBYE»

Вчера на моих глазах убили девушку. Двое молодых людей в возрасте двадцати лет и один тридцатилетний вечно кривляющийся придурок. Убивали в течение семи минут.

То есть мы не били ее руками, ногами или подручными предметами. Мы просто снимали передачу. Мы просто снимали, как умирает человек. КРУПНЫМ ПЛАНОМ. С двух камер.

Завтра на канал придут ее родители. Люди, которых я не знаю, но которые наверняка слышали обо мне. И у меня нет ни одного слова оправдания...

Я мог бы сказать им, что был единственным, кто крикнул: «Врача!» Я мог бы сказать вам, что был единственным, кто спрыгнул со сцены и сломал чертову камеру. Но теперь все это уже лишь комментарии...

Начинать надо было раньше. Как минимум год назад, когда я пришел сюда работать.

В то время, когда мы перестали следить за смыслом, и подчинили все картинке. Когда мы решили, будто окружающий мир создан лишь для того, чтобы мы не тратились на декорации. Мосты существуют, чтобы рушиться, унося вниз поезда, дома – чтобы обваливаться, оставляя нам горы трупов. Машины должны непременно попадать в «ошеломляющие аварии», самолеты – падать, а природа выходить из берегов, обрушиваться смерчами и ураганами. Да и сами люди нужны только для того, чтобы приходить в наши шоу, рассказывать о себе интимные скабрезности, и иногда... умирать в прямом эфире. Трагически, тяжело, картинно...

И главный вопрос современности: БЫЛО? Дурацкая реплика, которую ведущий адресует камерам, интересуясь, как это вышло на видео.

Все подчинено этой ебаной камере. Мы стоим за ней, вы – перед. И весь мир, кажется, сосредоточен в этом куске пластика и металла.

Нарезки, пек-шоты, крупняки, панорамы – все это льется на наши головы. Мы – это племя фанатов видео. Видеоты.

Зачем я пишу все это дерьмо? Нет, не подумайте – я все такой же циничный козел, каким был вчера. На меня не снизошло прозрение. Просто вчера на моих и ваших глазах умерла девчонка. Первую минуту, глядя на то, как она валяется без сознания, я не испытал шока. Я находился в состоянии обычной заинтересованности. А это значит, что пиздец особенно близок. Все. Точка. Конец кадра.

Следующим шагом может быть только провокация подобных инцидентов (рейтинг-то был охуительный!).

Я хочу сказать, что не могу больше. Не хочу. Не знаю, как.

Я делал это, как делают все. Ради бабок, славы и всего прочего, о чем вы мечтаете. Обычная история обычного, но тщеславного человека. Все это время я предпочитал малодушно об этом не вспоминать.

Сегодня у меня хватило духу набить это письмо в блог. (Правы те из вас, кто считает, что все это, типа, пиар. У меня и самого была такая мысль. Реально, я пишу и думаю – пиар-то будет не хилый. С этим я тоже борюсь.)

Мне страшно. Страшно так, как еще не было. Страшно потому, что я не знаю, как после этого выходить туда, где суфлеры и камеры. Еще страшнее оттого, что если я выдохну и снова окажусь в кадре, меня уже не будет. Останется кто-то третий. Тот, кто безучастно наблюдает. Тот, кого ничто не трогает.

Поэтому я ухожу. Бегу, сваливаю, дезертирую. Это уже не мое шоу. Или так: это больше не шоу.

Я делал очень популярный и очень подлый продукт. Часть вины снимается. Конечно, у меня ничего не вышло бы без вас, мои драгоценные телезрители.

Спасибо, что оставались все это время с нами. Спасибо, что оставались сами собой – циничными и равнодушными ублюдками. Другие бы подобное дерьмо смотреть не стали, вы уж мне поверьте.

Я свалил.

PS: Не надеюсь и не пророчу прихода на мое место людей более чистых и более НОРМАЛЬНЫХ. Придут пока неведомые нам упыри, гораздо хуже нас. Впрочем, какая разница? Видеоты – это не диагноз, это поколение.

В какой-то момент что-то пошло не так, и это напрягает. Желаю вам помусолить мой пост в течение недели и переключиться на что-то еще более блядского содержания.

На то, что доставляет...

Kisses,

AM

– Kisses... тоже мне, – криво усмехнулся Антон, еще раз пробежал глазами по экрану ноутбука и закусил нижнюю губу. – И когда ты это успел написать?

– Пока вас ждал.

– Ты это завтра... собираешься? – вкрадчиво поинтересовался Ваня.

– Я это уже опубликовал, – тушу сигарету, – в своем блоге. Полчаса назад. Уже сто комментариев, если интересно.

– Да. – Антон встает и принимается маршировать по комнате. – Ты понимаешь, что такие вещи нельзя делать на горячую голову?

– Еще и не совсем трезвую, – дополняю я.

– Я не буду тебе говорить про то, как я несся сюда, про то, что мы с Антоном приготовили душеспасительную речь.

– Вань, спасибо и простите. Я... я, правда, больше не могу.

– Количество потоков говна, которое польется на наши головы со всех сторон ты, конечно, оценил?

– Ему похуй, Вань, – пожимает плечами Антон, – он же играет, как обычно. Для него это такой красивый финал. Как там, Дрончик, ты говоришь? «Нужно уйти на пике, как...

– ...как Джамирокуай». – Я пробую изобразить улыбку. – Это не игра, Тох. К сожалению.

Мы сидим молча. Я развлекаю себя, пуская стеклом часов солнечные зайчики в лицо Ване. Антон наливает себе кофе, отвечает на телефон и сваливает в ванную.

– И что дальше думаешь делать? – прерывает неловкую паузу Ваня.

– Дальше? – я пожимаю плечами. – Хочу начать нового себя. – И добавляю шепотом: – Уже не здесь...

– Что? – Ваня дергает плечами. – Ты это... Ты сейчас хорошо соображаешь?

Я киваю.

– Можно вопрос? А... а Наташа?

– Наташа...

– У тебя с ней все в порядке?

Я смотрю на часы, поднимаюсь с дивана, захожу к себе в кабинет, беру бумажник, пропуск и очки.

– Ты мне не ответил, – настаивает Ваня.

– Отвезешь меня в Останкино?

– Да, – кивает он, – все-таки, может, подумаешь? Может, ты не с того сейчас начинаешь? Не там ищешь проблему?

– Я не ищу проблем, Ванечка. Кажется, это они меня ищут. Антону не говори пока ничего, ок?

– Как скажешь, чувак. Я бы на твоем месте сейчас поехал к Наташе. Послушай, давай я тебя к ней отвезу!

– Я разберусь, Вань. Со всем разберусь, ты уж поверь.

По профессиональной привычке захожу в интернет через мобильный, и всю дорогу до Останкино трачу на чтение комментариев. Первый из них: «Самоубийца!» Комментаторы разделились на три группы: соболезнующие девушки требуют возвращения, падкие до скандалов мальчики поддерживают и поливают помоями канал, критики и ненавистники разоблачают пиар, а самые конченые односложно резюмируют: «Наконец-то его выпездили».

Запись спустя два часа возглавила топ блогов. И я тщеславно улыбаюсь. Самое страшное в такой ситуации – уйти незамеченным. Уйти так, будто тебя и не было. Завтра, послезавтра, хорошо – через неделю о тебе забудут. Но сегодня эти прощальные аплодисменты и освистывания продолжатся до глубокого вечера. И они все твои. Все твои, чувак. Не об этом ли ты мечтал?

Но что-то внутри говорит тебе: нет, не об этом. Что-то, что заставило тебя подорваться с чужих берегов и вломиться на сцену. Упасть, как двадцатитонная гиря. Либо ты сценарий до конца не прочел, либо аппаратура сломалась. Это не твой финал, Андрей. Впрочем, теперь уже все равно.

«Хочется начать нового себя. Уже не здесь».

В приемной Лобова прошу у Жанны чистый лист бумаги. Жанна сегодня первый день из отпуска и, судя по всему, не в курсе последних событий. Она увлеченно рассказывает мне про дайвинг в Египте, про тамошних похотливых мужиков, про дикую жару и что-то еще. Я смотрю на лежащий передо мной лист. Жанна предлагает кофе, я отрицательно кручу головой и спрашиваю, как пишется заявление об уходе.

– Я, такой-то-такой-то, прошу уволить меня по собственному желанию, – старательно вывожу под ее диктовку. – А на чье имя? Лобова?

– Нет, пиши на Памфилова, он по документам генеральный директор.

– Ага. Что дальше?

– ...с занимаемой должности. Какая там у тебя должность?

– Ведущий.

– Ну вот. Число, подпись.

Ставлю, расписываюсь. Отдаю заявление.

– Тебя на другое юрлицо переводят? – Она зачемто смотрит бумагу на свет, будто я ее чем-то испачкал.

– Нет.

– А... а тогда зачем?

– Зайди в интернет, там все написано. Объяснять долго. Все, Жанночка, был счастлив быть вашим коллегой.

– Андрей, ты с ума сошел?! – взвывает она. – Что случилось? Ты можешь мне сказать?

Но я бегу по коридору, преодолеваю два лестничных пролета и пытаюсь отвлечь себя мыслью: куда теперь?

Звонит Дима. Орет, как поросенок, которого не добили на бойне:

– Ты сошел с ума? Захотел красиво остаться не при делах? Всех тут говном помазать? У тебя не получится, потому что...

– Я знаю, почему...

– Ты вообще знаешь, какая реакция на твой пост там? Представляешь, что у Лобова сейчас происходит? Как информация расползается? С какой скоростью?

– Дим, знаешь анекдот?

– Какой, нахуй, анекдот?! Зачем ты это сделал? Я же тебя просил! Я за тебя поручился практически...

– Короче, мальчик приходит из школы и спрашивает отца: «Пап, у нас сегодня урок был по средствам массовой информации. Вот ты, например, знаешь, что такое „неинформированность“ и „безучастие“?

– Ну?

– «Я не знаю. Мне похую». Давай, Дим. Пока.

По дороге встречаю пару коллег, которые шарахаются от меня, как от чумного, даже не делая попытки поздороваться. Потом пытаюсь увернуться от оператора, дяди Пети, но он растопырил руки, как медведь, сгреб меня в охапку и минут пять повторял, как мантру: «Андрей, шли ты всех нахуй. Ты звезда, а они все мудаки в кабинетах. Нет тебя – и нет программы, что ты так переживаешь?»

Вырвавшись от оператора, выгребаю на первый этаж и ловлю эсэмэс от Хижняка:

«Не знаю, что в таких случаях говорят, не знаю, как бы я вел себя на твоем месте. Просто знай, что я с тобой. Ты это и за меня сделал тоже. Если нужна моя помощь, в любом виде, просто набери. Олег».

Вот вроде и все, – улыбаюсь я, долги отданы, прощальные слова сказаны. Козлы повели себя как козлы, а люди остались людьми. Вроде бы все, думаю я, но есть небольшое «но». И это «но» медленно выплывает из-за угла кафе в сопровождении двух верных подруг-пажей. Подхожу к Даше, цепко хватаю за руку:

– Пойдем!

– Куда? – упирается она.

– Поговорить нужно, пять секунд.

– Никуда я с тобой не пойду! – Даша пытается вырвать руку, но я вцепился, как краб.

– Еще как пойдешь! – практически выворачиваю ей запястье и волоку за собой.

– Прекрати, что ты делаешь! – Она молотит меня свободной рукой по спине, но я в таком состоянии, что по мне хоть кувалдой долби. Вытаскиваю ее на лестницу, прислоняю к стене.

– У меня к тебе, Даша, всего один, – поднимаю вверх указательный палец, – один вопрос: ЗАЧЕМ?

– Что «зачем»? Ты о чем?

– Я о том, что ты практически изнасиловала меня в Питере, сняла это на пленку, а вчера отправила файл Наташе. Из видеоформата сама перегоняла или помог кто?

– Какая тебе разница? – Она закуривает и отворачивается.

– Ты понимаешь, что это видео ничего в твоей, – я стараюсь не сорваться на крик, – никчемной жизни Даши Семисветовой, ничего не изменит, понимаешь или нет? У тебя от этого не станет стройнее фигура, это видео не убьет разом всех составляющих тебе конкуренцию самок этого города. Даже я, Даша, не то что не стану с тобой встречаться, теперь в твою сторону не посмотрю. Все, что ты сделала, – просто швырнула в души двум абсолютно чужим тебе людям дерьма.

– Я хотела верить, что один из двух этих людей мне не «чужой».

– Даша! Ты в своем уме?! – кричу я. – Ты у себя в голове что-то нарисовала, какие-то африканские страсти, дикий роман. Ты в любовь хотела со мной поиграть, да?

– Я не хотела играть. – Она закусывает нижнюю губу.

– Именно что хотела! Я же тебе объяснил все подробно: я не люблю тебя, Даша! Никогда не любил, не пытался любить и старался не подпитывать твоих иллюзий. Все, over, финал. Что и кому ты хотела доказать? Зачем?

– Чтобы было больно.

– Кому? Мне? Ей?

– Не мне одной.

– Что ты вообще знаешь о боли? Ты, проложившая себе грудью дорогу, милая провинциалка без нервных окончаний?

– Я работала секретаршей в офисе компании, которая занималась продажей недвижимости, – внезапно начинает она.

– Хороший старт карьеры.

– Мне было двадцать или чуть больше... Офис в центре Москвы, неплохая зарплата, а главное – мой шеф. Он был таким душкой, Константин Петрович, – кажется, Даша впадает в сомнамбулу, – никогда не грузил бесполезной работой, мог отпустить пораньше... квартальные премии, цветы на Восьмое марта и дни рождения. Мне казалось, он щедрый и настоящий. А ему просто нравилось играть в доброго барина.

– Это такая провинциальная озлобленность, да? Или из детства? Почему все оценки сугубо отрицательные? Премию не дал, цветов не подарил – жлоб. Подарил – тешащий самолюбие барин... Вам кто-то должен, что ли, по жизни? Обязан тому факту, что вы осчастливили этот город своим присутствием?

– Как-то он пригласил меня в ресторан, – говорит она, не отвлекаясь на мои замечания, – по глупому поводу... Я его на следующий день должна была на переговорах сопровождать или что-то в этом роде. В общем, подготовить решил.

– Ну, ты ему, конечно, дала на месте, ага? Чего теряться? – Ничего не могу поделать со своей страстью к чужим воплям души.

– Нет, я тогда девушка приезжая была и глупая. Меня мама учила, что все должно быть по любви, не с первым встречным. И у нас начался банальный служебный роман. – Она закрывает лицо рукой, делая вид, что смеется над собой вчерашней. Но плечи выдают – плачет. – Как он красиво ухаживал! Теперь таких мужчин не делают... Мы летали на выходные в Рим, он рассказывал мне все эти античные истории. Утреннее капучино в маленьких кафе...

– Какие-то «Римские каникулы». Мечта Нечерноземья. И что же наш Грегори Пек? Заставил сделать аборт? Бросил, умчавшись в ночь?

– Сначала мы встречались пару раз в неделю, потом раза три, потом все дни, кроме выходных. Потом зацепляли и один из них.

– И он снял тебе квартиру. Интересно, где? Ближе к офису или ближе к дому?

– Ближе к офису. Это была моя лучшая квартира. Крошечная однушка возле «Бауманской». С какой любовью я ее обставляла... Подушечки, посуда, белье, все эти тонны ароматических свечей, прочего сентиментального дерьма...

– Не дом, а крылья души, одним словом.

– Иногда он оставался ночевать, а я боялась, что его жена спалит, и каждый раз гнала домой. Взрослый мужик, а вел себя как ребенок – начинал уходить в одиннадцать, а дверь открывал часа в два. С одной стороны, отпускать каждый раз невозможно, с другой – неудобно. Умом понимаешь, что заявляться к жене несколько раз в неделю в четыре часа неправильно.

– Действительно! Спать с женатым мужчиной можно, а позволять ему оставаться у тебя до четырех утра – безнравственно!

– Однажды он приехал из командировки прямо из аэропорта, а жене сказал, что возвращается на следующий день...

– Даша, можно без интимных подробностей? Я в туалет хочу! – Я уже жалею, что затеял этот разговор.

– Если без подробностей, то крышу нам снесло навылет. Через полгода мы начали планировать будущее. Он очень хотел ребенка. Сына. Он хотел, чтобы я перестала работать, но я осталась. Во-первых, дома сидеть не могла, во-вторых – ну, как же он будет там без меня, а? Дура. Его дочь часто приходила в офис, я даже с ней немного подружилась. Неплохая девчонка, моя ровесница. Слегка странноватая, конечно, как все эти «золотые детишки», но неплохая.

– Так...

– С нее-то все и началось. Я к тому времени все-таки ушла с работы, и мы начали всерьез думать о детях. Купила себе кучу книг, с подругами советовалась, хорошо хоть с мамой не успела. И вот, в апреле, мы улетаем во Флоренцию и почти сразу сталкиваемся в кафе с его дочерью. Да, кстати, звали ее Наташа, ты, наверное, и сам это понял.

– Интересно, – я закуриваю. Невольно вспоминается классик: «Как причудливо тасуется колода».

– Он меня тогда успокоил, сказал, сам ей все объяснит, она девушка взрослая. «Может быть, оно и к лучшему, быстрее все разрешится». Мне бы тогда напрячься, а я только сидела, кивала и глупо улыбалась. Что взять с влюбленной по уши двадцатилетней дуры?

– Ну, ты к тому времени успела забеременеть, как я понимаю?

– Нет, только готовилась. Сидела дома, занималась фитнесом, ходила в кино. Чем еще может занять себя провинциальная невеста в столице?

– В самом деле.

– И вот как-то выхожу я из фитнеса, а ко мне подваливает «доченька». И с ходу, в лоб, улыбаясь, говорит: «Ты считаешь, что то, что ты делаешь, – правильно?» – «Делаю что?» – «Трахаешься с моим отцом». – «Я с ним не трахаюсь, я его люблю». – «Нет, девочка, любишь ты Москву и деньги, а трахаешься с моим отцом. Ты считаешь, это правильно?» Я ей говорю, что мне не нужны его деньги, его бизнес, его статус – мне нужен только он, я его люблю. «Я тоже его люблю, – отвечает, – а еще я люблю свою мать. У тебя есть родители? Ты была бы рада, чтобы они расстались?» – «Но это любовь, я люблю его, понимаешь? Неужели ты никогда никого не любила?» – «Он старше тебя на двадцать лет, милая. Это не любовь, это по-другому называется». Она замолкает и уходит. Потом оборачивается и злобно так говорит: «Ты сама испаришься, или тебе помочь?» Знаешь, я ей тогда впервые позавидовала...

– Ты чему, прости, позавидовала? Ты хотела стать его женой или его дочерью? Или и тем и другим?

– Я хотела быть для него всем...

– И что же наш принц?

– Я ему позвонила, вся в соплях. Он приехал, утешал, говорил, что все с ней обсудит, у них просто не было времени сесть и поговорить по-взрослому, но он обязательно это сделает. Сегодня вечером, завтра. Но завтра передвигалось на послезавтра, потом на неделю, потом она мне еще звонила, он снова прижимал меня к груди и гладил по голове. А потом все как-то вдруг изменилось. Он начал заезжать реже, часто улетал в командировки без меня. А потом и вообще исчез. Свободного доступа в офис у меня к тому моменту уже не было. И когда я однажды приехала к нему на работу, охрана вежливо сообщила, что Константин Петрович теперь редко бывает... редко бывает, да...

– Ты с ним больше не виделась?

– Видела один раз, случайно, в ресторане... Позвонила этой Наташе, и, как ты сегодня, спросила: зачем? Мне же не нужно было ничего, кроме него. Я же любила. Любила отчаянно, любила, как...

– Слепая собака...

– Наверное. В общем, год приходила в себя. Сначала возненавидела эту Наташу, потом научилась прощать, потом забыла. Я ее где-то даже понимала. Любящая дочь встала на защиту распадающейся семьи и материальных ценностей. Но ему же было плохо там, понимаешь? Ему и сейчас там плохо, я уверена!

– Это уже чужая история.

– А потом появился ты. Такой парень из западного кино, с которым просто никогда не встретишься. Обеды, танцы на вечеринках... Помнишь?

– Постараюсь забыть, но у тебя наверняка есть видео, да?

– Ты играл, как обычно, а я думала, у нас что-то может получиться. Дальше был Питер, а потом... потом я узнаю, что в моей жизни опять появилась Наташа, которая забирает у меня любимого мужчину, понимаешь? Я жуткая собственница, мы все жуткие собственницы...

– Но я не был твоей собственностью.

– Какая теперь разница?! Ее собственностью ты тоже не был! У этой сучки все было с самого рождения. Ей дико повезло, она даже усилий к этому никаких не прилагала, пойми! Просто ехала на поезде с бесплатным пожизненным проездным.

– Интересное сравнение!

– Хорошая семья, хорошее образование, правильные подруги, правильные мальчики. А она только забавлялась. Она даже в эту гребаную школу на работу пошла ради забавы. «Смотрите, какая я неформальная!» И из всех возможных вариантов мы начинаем снимать рекламу именно в ее школе, и отношения у нее начинаются именно с тобой. В тот момент, когда мы приезжаем из Питера, да? Она бы с тобой обошлась так же, как и ее папочка со мной, понимаешь? Ровно так же – они же все по жизни развлекаются! Тешат самолюбие, ищут приключений!

– Какая разница, зайка! Может быть, у нас с ней было бы по-другому... Какая теперь разница? Ты не можешь взять то, что тебе не принадлежит. Так вышло, что ты не родилась его дочерью и не стала моей женой. И в этом нет ее вины. Равно как и твоей. Ты-то что от видео выиграла?

– Зато она проиграла.

– А тебе не приходит в голову, что я ее люблю?

Пауза.

– Ты? Ее?

– В твоей голове это не умещается? Любить можешь только ты?

– Меня просто зависть берет, глядя на такие высокие чувства. Все друг друга безумно любят, кто же менято полюбит?

– Камера, Даша. Тебя любит камера.

– Ты думаешь, Наташа тебя на самом деле любит, дурачок?

– Думаю да. Любила. А ты взяла и вот так, – делаю резкий взмах рукой, – отрезала нас друг от друга.

– Отрезала – сошьетесь, – злобно цедит она. – Если это такая великая любовь...

Я смотрю на ее перекошенное ненавистью лицо, и во мне тоже закипает злоба. Настолько сильная, что я молниеносно размахиваюсь, чтобы залепить ей увесистую пощечину, возможно, даже разбить губы в кровь. Я разгоняю руку, но в сантиметре от ее лица затормаживаю, аккуратно глажу ее по щеке и тихо говорю:

– Дура ты, Даша! Какая же ты дура!

– Да, я дура, сука, тварь! Ударь меня! – верещит она. – Ты даже ударить не можешь, у тебя духу не хватит! Беги к своей принцессе, упади ей в ноги, чтобы она плюнула тебе в лицо, ты же этого добиваешься! Глянцевый мальчик с обложки! Идиот доверчивый.

– Я идиот не с обложки, а из видео. Видеот...

– Знаешь, мне хочется повеситься... – говорит она мне в спину.

А я возвращаюсь в коридор и стараюсь не слышать ее рыдания. Будучи их свидетелем, ты становишься соучастником. А это уже не твоя война. В голове пульсируют лишь две фразы: Зачем? Чтобы было больно... Как просто.

Наше время отвратительно мне тем, что на любое «зачем?» у каждого найдется логичное объяснение мотивов своего поступка. Такое впечатление, что мы не живем, а заготавливаем себе алиби, впрок. На всякий случай.

Повеситься ей хочется... Моя самая заветная мечта – это собрать всех своих бывших девушек на одной вечеринке и напомнить каждой, кто и как собирался из-за меня вешаться, травиться, резать пальцы ног и прочее. Заодно напомнить всем, что они не сделали этого лишь потому, что я – конченый псих, конченый наркоман и конченый пидор. Я не стал ни одним из этих замечательных персонажей. Херово, да? А главное – все как-то бездарно живы до сих пор. Включая меня...

И все будут продолжать жить так же. Когда-то придумав для себя образ, которому нужно соответствовать, написав себе главную роль, которую нужно играть, гордо задрав подбородок. Играть, чтобы однажды случайно узнать, что снимаешься в эпизоде чужого кино.

Так будет и с Дашей. Сегодня она лишь еще раз укрепилась в мысли, что в этой жизни ей назначено быть женой принца (в идеале им будет кавказский водочный король), а пока она его не встретила, ей должно страдать и страдать. Не удивлюсь, если сама себе или, по пьяни, подругам она жалуется, что «люди ее не понимают», говоря эту фразу с драматическим наигрышем. Знаете, как девушка из массовки, изображающая случайную знакомую героя в первых кадрах картины. Ту, которая, глупо закатив глаза, говорит: «Мне сегодня нельзя быть одной». А потом Tony&Guy постригают ее в монахини...

В «Старбаксе» глобальное жужжалово. Кажется, сегодня здесь собралась вся молодежь, стремящаяся казаться актуальной. Даже у кавказских ребят с вечно настороженными подбородками и у блондинок на выгуле – «Макбуки» с навечно приросшими к экрану «Одноклассниками». Все пьют латте, едят сэндвичи с обезжиренной курицей и деловито переспрашивают друг у друга: «Вай-фай нормально ловит?».

Заваливаюсь в кафе с бутылкой Dewars, купленной в супермаркете. Заказываю большой стакан колы, воровато озираясь, под столом, наливаю в него виски. Захожу в ЖЖ, пробегаю ленту из трехсот комментариев, и на второй странице понимаю, что неинтересно. В почте какие-то рабочие рассылки, запросы на интервью. Открываю один, с многообещающим вступлением: «АНДРЕЙ, УМОЛЯЮ, ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ВОПРОСОВ» – и дальше объяснения, почему на них жизненно необходимо ответить. То ли у авторши письма истерика, то ли Caps Lock забыла отключить. Вопросы набраны шрифтом другого размера, видимо, копипейстила из драфта другого интервью, или у нее это одна на всех рабочая заготовка. Первый вопрос: Ваши творческие планы? Это будет другой проект? Вам хочется изменить стиль?

В точку. Именно этого мне и хочется. Тычу на навязчивый баннер, обещающий «сенсационные откровения звезды», обнаруживаю монолог Тани Булановой, или Лады Дэнс, или кого-то еще из «сенсационных звезд». Выделяю текст, копирую его в ответ на письмо журналистки, нажимаю «Отправить». Надеюсь, процентов на восемьдесят это то, что она хотела от меня услышать. Пробегаю входящие, натыкаюсь на это чертово видео, присланное Наташей. Тупо смотрю на прикрепленный файл минут тридцать или больше (во всяком случае, парочка за соседним столиком успевает смениться). Прибавляю громкости в наушниках, ставлю Radiohead достаточно громко, так, чтобы не слышать окружающих – «Fake plastic trees». И начинаю выплескивать себя...

A green plastic watering can

For a fake Chinese rubber plant

In the fake plastic earth

That she bought from a rubber man

In a town full of rubber plans

To get rid of itself

It wears her out.

«Глупо повторять чужие аксиомы про то, что каждый из нас имеет право на прошлое. Еще глупее им соответствовать. Но ничего теперь не сделаешь. Так уж вышло, как оно все вышло. В тот день, когда было снято это видео, я впервые попытался пригласить тебя на свидание. Потом улетел в Питер. Потом обожрался кислоты. Потом оказался в чужой постели. Примитивная история примитивной командировки.

Сегодня я говорил с Дашей, поймав ее в коридорах телецентра. Ее жалко, по-своему (прости, я не собираюсь заставлять тебя ее жалеть). Мне ее было жалко. Она рассказала эту вашу совместную историю. Сопли, слезы, неконтролируемая истерика. Дело даже не в этом. Я не хотел слушать эту историю, не хотел разбираться в хитросплетениях чужих судеб. Я задал ей всего один вопрос – ЗАЧЕМ? Она ответила просто: «Чтобы было больно. Не одной мне». Она не раздумывала над ответом и пяти секунд. Думаешь, она знала заранее, что я спрошу? Готовилась к этому диалогу? Вряд ли. Я полагаю, это у нее в подсознании. Она запрограмирована бить в ответ. Даже не так. Бить первой. И я подумал о том, что все мы, в сущности, – пластилиновые люди. Однажды нас обожгли зажигалкой, или наступили на ногу, или оторвали что-то в очереди. И мы приняли форму. Оплавились с одной стороны. Все наши слова, мысли, поступки носят оборонительный характер. Нам кажется, что нас все время хотят обидеть, вот мы и защищаемся впрок. Авансом....

She lives with a broken man

A cracked polystyrene man

Who just crumbles and burns

... ересь какая-то выходит. Не могу сосредоточиться, мысли скачут туда-сюда. Хочется написать тебе о чем-то важном. О том, без чего мы оба не можем. Хочется сосредоточиться на одной мысли, но не получается. Наверное, это оттого, что просто слишком много хочется тебе сказать. Мы не наговорились. Не выговорились. Наверное, ты и вправду любила не того мужчину. Я конченый идеалист. Или конченый эгоист, повернутый на синдроме Бэтмена. Я не хочу спасти весь мир, но в тот вечер мой мир он... на нем словно наметился скол. Чуть тронь его, и трещины побегут в разные стороны. Девчонка, которая лежала в студии, казалась мне важнее всего. Важнее случайной ночи с Дашей, важнее наших разборок из-за этого гребаного видео. Поверь, я не пытался маскировать свой глупый залет под вселенскую трагедию. Просто то, чем я жил последние годы, оказалось вдруг какимто катастрофическим фейком. Я начал терять себя.

Все вокруг только и делают, что говорят об ответственности. «Мы должны думать о том, какое влияние оказываем на аудиторию. Мы должны быть осторожнее с определениями. Аккуратнее с личными примерами».

Я, как и все вокруг, никогда не обращал внимания на эти туфтовые истины. Я всегда думал, что эта навязанная политкорректность и, типа, ответственность – чулан для тех, кто отгородился от мира плотной стеной своего страха. Или лицемерия. Но в тот вечер я впервые задумался над тем, что эта истина не такая уж и туфтовая. В тот вечер я испугался. Испугался даже не того, что произошло, а того, что с нас спросится. И спросится гораздо жестче, чем со всех остальных. Не подумай, что я с ума сошел, просто тогда я понял, что камера, микрофон, сцена – это как пистолет. Знаешь, что менты пишут кучу бумаг по поводу каждой выпущенной пули, даже если она ни в кого не попала? Так и нам придется писать, потом. По поводу каждого слова. Не знаю, кому, гораздо хуже, если самому себе. Я очень хотел, чтобы ты поняла меня тогда. Поняла, как мне это важно вдруг стало. Я испугался. И ты бы, наверное, поняла. Просто не в тот вечер. Просто не в том состоянии. Это я сейчас так думаю. А тогда мне казалось это очевидным для всех. Какая к черту Даша? Какое видео? Мне казалось, что...

She looks like the real thing

She tastes like the real thing

My fake plastic love

...я думал, что ты... не то чтобы другая, но не такая, как они. Я знал это наверняка. Со своими запахами, мыслями, словами. Не такими, как у всех. Другими. Настоящими. Ты не можешь не понять меня. От тебя пахнет живым человеком, и, погружаясь в эти местечковые разборки, ты даешь им шанс... понимаешь? Ты подтверждаешь, что мы все одинаковые. И нам важно то, что рядом. То, что твое – здесь и сейчас. Пусть упадут все небоскребы, и смоет все острова, но самая главная катастрофа – это наша обида на близкого человека...

But I can’t help the feeling

I could blow through the ceiling

If I just turn and run

And it wears me out...

If I could be who you wanted

If I could be who you wanted

All the time...

...А может быть, я просто дурак. Сам себе нарисовал театр. Много читаю чужих умностей и часто зависаю не на тех сайтах, где нужно. Может быть все гораздо проще между мужчиной и женщиной. И ты думала, что я взрослый мальчик, и все понимаю, может быть, ты хотела бы, а я...

Если бы я мог быть тем, кем ты хочешь. Если бы я на секунду влез тебе в голову и посмотрел на себя твоими глазами. Если бы у меня получилось. Знаешь, страшно не то, что у меня нет такой возможности. Страшно то, что, изменившись, вписавшись в образ однажды нарисованного тобой принца, я перестану быть собой. И ты... ты просто бросишь меня. Уйдешь, не обернувшись. И лучше не доводить до того момента, когда ты поймешь, что человек не соответствует тому портрету, который ты сама себе придумала. Еще хуже, когда человек начинает соответствовать портрету полностью, но тот портрет тебе уже не нравится. Лучше так, как оно есть. Каждый уносит кормить своих тараканов к себе домой...

Выходит, что я конченый эгоист, конченый псих, тщеславный (вполне вероятно) урод. Ты говоришь, что я могу быть капризней любого ребенка и мудрее любого, из известных тебе взрослых. И все это в одном флаконе. И я не готов с тобой спорить. Точнее готов, но бутылка виски еще не допита.

Вчера все выглядело как выбор между двумя женщинами. За одним исключением. Одной из них была ты. В комнате, передо мной. Со справедливыми упреками, с видео-историей, а другой была та девчонка, которую я даже не знаю, как зовут. Та, которая лежала в моей гримерке...

Я люблю тебя отчаянно, люблю безрассудно. Но я никогда не поменяюсь. I’m a creep, I’m a weirdo... what the hell I’m doing here?»

Как-то так. Лихо и бессмысленно. То, чего хотел – не сказал, зато сказал то, чего не хотел. Практически кликаю на «Отправить», но, в последний момент, передумываю и закрываю ноутбук. Не знаю почему, но в этот раз доверять свои чувства проводам не хочется. Договариваюсь с менеджером кафе, распечатываю текст, складываю лист бумаги вдвое, убираю за пазуху и выхожу на улицу.

В такси решаю положить письмо в почтовый ящик. Может быть, хоть эта вынужденная старомодность ее убедит? Она откроет ящик, если вообще его открывает. Не глядя, засунет руку, извлечет оттуда квитанцию о квартплате, несколько рекламных буклетов и мое письмо, затерявшееся между страниц каталога «Икея». Письмо, которое полетит в помойку. Пять абзацев, в которых мы оба, летящие в помойку. Just trash – me and you, it’s in everything we do, in everything we do...

Останавливаю такси, сую водиле пятьсот рублей и медленно иду к набережной. Располагаюсь на парапете со своей сумкой, бутылкой и сигаретами. Курю, плюю в воду, считаю разбегающиеся круги.

Мимо меня медленно проплывает прогулочный теплоход. Бухает музыка, люди визжат, смеются, танцуют на палубе. Завидев меня, кто-то поднимает вверх стаканы, я салютую в ответ. На корме корабля сидит чувак, уткнув голову в колени. К нему сзади подходит девчонка в футболке и джинсах, что-то говорит, но он лишь отмахивается, не поднимая головы. Девчонка разводит руками, вытягивает шею, как гусыня, и продолжает говорить на повышенных тонах. Оборачивается, замечает меня, с секунду смотрит пристально, потом задирает футболку, обнажая грудь, и принимается верещать уже в мой адрес. Я делаю глоток виски. Теплоход минует меня, а девчонка оправляет футболку и продолжает выговаривать мне. Когда корабль заползает под мост, парень, наконец встает, поворачивает голову в мою сторону, потом хватает свою спутницу за руку – что происходит дальше, отсюда не видно.

Я допиваю остаток виски, вынимаю письмо, скатываю его в трубку, засовываю в бутылку и бросаю в воду. Еще какое-то время смотрю, как бутылка Dewars медленно дрейфует в серых волнах реки. То подныривая, то возвращаясь на поверхность. Потом звезды в небе начинают подрагивать. Сильнее, еще сильнее, будто шарахаясь друг от друга. Я чувствую себя очень пьяным. Я беру сумку и возвращаюсь домой.

Дома ходишь по кругу, задевая углы стола, стаканы постоянно опрокидываются, и ты наливаешь заново. В какой-то момент их становится так много, что ты не понимаешь – который из них твой. Тебе не хочется думать о том, что они все твои, чувак. Все твои...

Стереосистема бесконечно гоняет на реверсе «Coldplay», и Крис Мартин поет:

I just got lost

Every river that I’ve tried to cross

And every door I ever tried was locked

Ooh-oh. And I’m just waiting till the shine wears off...

А ты просто сидишь на полу и время от времени сглатываешь – то ли виски, то ли слезы, то ли черт его знает, что. Ближе к семи утра гаснут огни, и вылезает что-то, отдаленно напоминающее солнце. На улицах появляются люди и машины. Убедившись, что жизнь продолжается, ты валишься на спину и засыпаешь. Последние мысли перед сном – начала ли она уже варить себе кофе? Тебе приснится кофейный аромат, солнечные зайчики на кухонном шкафу и ее лицо. Близко-близко. Но завтра ты не вспомнишь этот сон. Ты был слишком пьяный или больной. Или просто заснул в неудачной позе. В общем – пропал...

Гормонально твой

Два следующих дня я пытаюсь заставить себя выйти из анабиоза. Я складываю по кусочкам паззл по имени Андрей Миркин, но выходит как-то криво.

Утром я размазываю себя по простыням или диванным подушкам, тупо пересматривая на ютьюбе наши любимые видео. Часами зависаю под струями чуть теплого душа, забиваю эфир бесконечными эсэмэс, на которые она не отвечает, или призываю ее в твиттере, или просто замираю перед окном с остывшей чашкой кофе. Я не подхожу к телефону, я не проверяю почту, я не отвечаю на сообщения друзей. Исходя из логики, мне следовало бы напиться с ними, поплакаться на свою убогую жизнь, рассказать им о вселенской несправедливости и попросить совета или поддержки, но я не могу.

Я не могу заставить себя поделиться этим с кем-то еще. Меня охватили полнейшая беспомощность, аморфность и паралич мозговой активности. Я мог бы сказать, что охвачен утратой, тоской... но это не совсем верно. Я чувствую себя так, будто из меня что-то вынули. Важную составляющую, благодаря которой я функционировал. Это как внезапно оказаться кем-то другим, абсолютно пустым и чужим. Я тоскую по самому себе.

Вчера утром я буквально вытащил себя за волосы из дома и поехал в ее школу. Я боролся с нарастающим пульсом, считая ступени на лестнице, я старался глубже дышать и не давал себе закрыть глаза, открывая дверь в ее класс. Потом не мог заставить себя их открыть, когда в кабинете завуча мне сказали, что Наташа внезапно взяла больничный. Я вышел из здания школы. Я сел на низкий забор и выкурил подряд несколько сигарет, одну от другой, пока перед глазами не забрезжила серая рябь.

Потом я поехал к ней домой, чтобы полчаса истерично звонить в дверь, бессильно сползти по обивке, сесть на корточки и просидеть так, пока соседка слева не вышла выносить мусор в третий раз подряд, все более подозрительно замедляясь, проходя мимо...

Днем в городе становится очень холодно, и выходить на улицу не хочется, а оставаться в квартире невозможно – слишком душно. Я в десятый раз беру в руки забытый Наташей шелковый платок, разворачиваю его, смотрю на повозки и переплетенные канаты, и голубые цветы. Вдыхаю ее запах, закуриваю пятьсот первую сигарету, одеваюсь, не глядя, и выхожу вон.

Я забиваюсь в кресло в дальнем углу «White Cafe», или пытаюсь прочесть меню в гомоне бизнес-ланча «Гудмана», или рассматриваю пузырьки в бокале воды, стоящем на стеклянной поверхности стола в «Хайятте». А небо за окном постоянно серое, так что не поймешь, какое время года и который час. И во всех ресторанах играет «Eyes without a face» Билли Айдола или самые заунывные песни Бьорк и Кейт Буш.

Я судорожно, как пистолет, выдергиваю из кармана мобильный. Я впервые за последние полтора года отвечаю на каждый неизвестный мне номер, чтобы тут же сбросить звонок, убедившись: это не она.

Кто-то за спиной сказал вслух: «Наташа», – и я медленно, кадр за кадром, заставляю себя обернуться. По частям. Сначала рука, потом сведенное плечо, после поворот головы и мутный взгляд в сторону говорящего. Кажется, сейчас я увижу ту самую «лакалютную» улыбку, с которой все началось. Сличение объекта с изображением в памяти – нет, не то. Я не человек, а робот-полицейский из древнего видеофильма, очень плохого качества. Изображение рябит, звук плавает, перевода не слышно…

Ем не чувствуя вкуса еды, у меня постоянно пересыхает во рту, перед глазами все в какой-то сизой дымке, а все тело будто в ломке, какая бывает во время тяжелого гриппа или наркозависимости. Реально, я подсел на нее. Это как быть героиновым торчком. Все, что тебе нужно, – это ее увидеть. Запустить ее голос по венам, вдохнуть ее запах, чтобы снова включить себя. Мне плохо так, как бывает только с героями арт-хаусного кино. Черно-белая тоска и вечно поднятый воротник пальто. И на лицах всех официантов соболезнования. То ли от моего вида, то ли оттого, что кредитные карточки временно не принимаются.

Мои глаза отражаются на поверхности бокала с водой, а в зрачках отражается моя бесцветная и убогая жизнь. Город без нее. Кто мне скажет, почему для того, чтобы найти самого близкого человека, его сначала нужно потерять?

Сегодня мне приснился удивительный сон. Обычно я не помню своих снов. А этот стоит перед глазами в мельчайших деталях. Там был чужой город… то есть город, в котором я не родился, но я в нем жил. Все пространство было залито солнечным светом, а вокруг ходили улыбающиеся люди и говорили на незнакомом языке, скорее всего французском. Я вышел из супермаркета, толкая перед собой тележку с продуктами и держа за руку маленькую белокурую девочку лет шести. И совершенно точно в супермаркете играл The Verve «Lucky Man». Я шел не спеша, здоровался с прохожими, которых хорошо знал, обменивался с ними короткими новостями, а девочка, которая совершенно определенно была моей дочерью, все время норовила утянуть меня в сторону. Мы пересекали автомобильную парковку, а на противоположной стороне улицы стояла маленькая красная машина, а рядом с ней – женщина. Убийственно красивая блондинка, которую я никогда в жизни не видел. Но там, во сне, я знал, что безумно ее люблю. Мы живем вместе уже довольно давно, у нас ребенок и мы отчаянно счастливы.

Нас разделяли сотни метров, но я знал, во что она одета, до мельчайших подробностей. Кажется, я даже чувствовал аромат ее парфюма, хотя расстояние между нами было довольно значительным. И все вокруг казалось абсолютно естественным. Родным, знакомым до мельчайших подробностей. Гормонально моим. Женщина махнула мне рукой и сняла темные очки, а я улыбнулся в ответ, сделал шаг и... проснулся.

И вот целый день я не могу отделаться от мысли, что меня выкинули в чужую среду. Я настоящий – там. А здесь все не мое. Даже воздух не имеет запаха. Меня душит дикая тоска. Тоска по тому Андрею, который во сне. И который безумно счастлив. И кажется, на самом деле я живу там, а сюда меня случайно выплюнули. И вот пройдет еще полчаса, час, и я встречу ту женщину, я увижу свою дочь и мы уйдем обратно. В счастье.

Но проходит час за часом, а я никого не встречаю. Меня некому забрать отсюда, и к вечеру я смиряюсь с тем, что здесь и сейчас и есть моя настоящая жизнь. Сны вредны.

Вечерами я нахожу себя в торгово-развлекательных центрах «Европейский», «Атриум» и им подобных. Я смотрюсь в витрины кафе и ресторанов и вижу потерянного сутулого чувака, с втянутой в плечи головой. У него желтоватое, синеватое, а чаще – зеленое лицо, в зависимости от подстветки. Он никогда не вынимает руки из карманов и не меняет выражения глаз. Он подолгу зависает перед своим отражением, будто каждый раз видит его впервые.

А за стеклами всех этих «Старбаксов», «Кофе-хаусов», «Шоколадниц» и прочих заведений со странными названиями вроде «Белиссимо», «Порто Россо» или даже «Москва-вип» сидит бесчисленное множество парочек. Разных возрастов и разных социальных групп. Девочки одергивают короткие юбки, покачивают под столиками наполовину снятыми, держащимися на кончиках пальцев туфлями. Мальчики деловито листают меню, или фотографируют девочек камерами своих мобильных. Кто-то держится за руки, кто-то беспечно болтает, кто-то эсэмэсится. У всех на лицах улыбки, а на столиках кофе, или бесконечные роллы «Калифорния», или бокалы с белым вином. И в каждом фуд-корте играет песня «Love is in the air», а пространство вокруг пронизано счастьем незнакомых, чужих мне людей. Кажется, даже вывески подсвечены не банальным неоном, а чувствами присутствующих.

Я даже не мог представить, что в городе такое количество влюбленных. Откуда они все вдруг взялись? Приехали из других городов? Слетелись из тошнотворной серости спальных районов в центр города, на свет этих пошловатых стразообразных фонарей, как мотыльки в брачный период? Или этот десант влюбленных просто перезнакомился друг с другом на «Одноклассниках», «Контактах», «Фейсбуках» и теперь выплеснулся в реальность? Все эти люди сидят и рассматривают друг дружку при свете огней вечерней Москвы, сопоставляя материализовавшуюся плоть с высококачественным цифровым фото, которое каждый из них демонстрировал днем?

Наверное, одни пары, не найдя друг в друге ни малейшего намека на свои виртуальные грезы, расстанутся этим же вечером. Другие – завтрашним утром. Какие-то осколки десанта продержатся недели, месяцы или годы. Единицы проживут счастливо до конца своей жизни. Впрочем, какая разница? Сегодня все эти люди по разным причинам увлечены друг другом. «Коля отправил вам приглашение дружить», «Маша подтвердила ваш запрос на дружбу». «Маша поставила оценку вашей фотографии». «Коля прислал вам виртуальный подарок». Быстрый интернет, фотошоп последней версии, молниеносная бомбардировка сообщениями. Москва-2010, в которой все так просто... кликклик: «Маша и Коля теперь друзья». И все счастливы. Только я – нет. У меня не получается. Может это оттого, что у меня, по жизни, не вип-аккаунт? Или я как-то пропустил номер, на который нужно было отправить эсэмэс, чтобы подключить платный сервис «счастливы вместе»?

Когда люди постепенно рассасываются, я выныриваю из этого потока бесконечной любви и сталкиваюсь в стеклянных дверях с кавказцами, чья щетина и напряженные глаза говорят о древней мудрости горных перевалов, и только застегнутые наглухо кожаные куртки, шапки Rich и обтягивающие джинсы с огромными, в половину задницы, табличками D&G, как бы намекают на искрящееся девятнадцатилетнее либидо и душевные метания между «кто не с нами, тот под нами» и стремлением соответствовать городской, как им кажется, моде.

Потом я сажусь в машину, за рулем которой, вероятно, один и тот же таксист, потому что мне кажется, я не успеваю назвать адреса до того, как он тронется. Все, абсолютно все в этом городе в курсе моих проблем. Это было в новостях? В такси играет не оставляющее тебе шансов выжить «Я хочу быть с тобой» Наутилуса, а на огромном видео-экране на Садовом кольце показывают, как парень мечется по улицам города, стремясь догнать вечно ускользающую девчонку. Меняются крупные титры «Любовь», «Город», «Время», «Бессилие» и еще, по-английски, – «Loser». И я точно знаю – это про меня. Непонятно одно – кто так быстро сверстал сценарий и откуда у них кадры из архива моей памяти?

Такси привозит меня всегда в одно и то же место – угол дома Наташи. Я выхожу из машины, медленно огибаю дом и смотрю на ее окна. С собой у меня аптечка экстренной помощи – бутылка виски и две пачки сигарет. Я гуляю вокруг ее дома часами, пока пальцы не начинают неметь на стекле бутылки. Напиться все равно не получается. Я выбегаю на свет фар каждого въезжающего во двор автомобиля. Я постоянно держу окна в поле зрения, и неудивительно, что пару раз мне кажется, будто в них мелькнул свет. И я вбегаю в подъезд, поднимаюсь и начинаю названивать в дверь. Долгодолго, пока в один из подходов звонок не отключается. Тогда я понимаю, что в ближайшее время окна не зажгутся.

Теперь отсюда, с детской площадки сырого московского двора, убитой осенью и школьниками старших классов, становится понятно – это, Андрей, финал истории. Тебе бы разбить бутылку о стену, закричать, вскинув голову, туда, в сторону ее окон, или еще раз позвонить на отключенный мобильный. Но ты просто едешь домой.

Улица, лица, длится, не спится.

Засыпаю, не могу остановиться.

Зажигаю. Наблюдаю за собой там,

Со стороны раны, не зажили.

Долго кружили.

Вдох, снова тени ожили.

Были, любили, забыли, оставили там...

В колонках играет старенькая песенка «Весна» группы 5nizza, пью остывший чай, кутаюсь в плед. Озноб, то ли от алкоголя, то ли от недосыпа. Залезаю в интернет. В почте опять ничего, читать комментарии в блогах осточертело. Хочется переключить свою жизнь как надоевший федеральный канал, где всегда не твои новости и не твои интересы. Друзьям можно будет потом объяснить, ей – даже писать не стану. Оглядываю комнату, которая за последние деньки сделалась вдруг абсолютно серой. Даже дискобол ничего не отражает. Ни одного из моих лиц. Точно, мне не надо быть здесь. Оставшись здесь, можно научиться только одному – позволять любить себя за то, что ты так красиво умеешь ненавидеть других. Я не хочу. Захожу на сайт KLM, бронирую билеты на первый утренний рейс в Амстердам. Перелеты – это магия, способная вернуть тебя в любой момент в точку отсчета. Понять бы еще, где эта точка.

Я не вернусь, и снова не будет весны.

Я поднимусь, я уже не боюсь высоты.

Я не хочу, чтобы ты...

Я не хочу, чтобы я...

Часами, словами-весами грузили себя.

Просматриваю Наташкины фотографии на айфоне. Глаза, губы, переулки за спиной. Почти все кадры в солнечном свете. Мне бы их стереть, чтобы не помнить. Мне бы их… Интересно, остались у нее мои фотографии? Хочется написать ей эсэмэс, позвонить, призывать ее в блогах и твиттере, но я знаю, что вокруг будут лишь пустые страницы, треск проводов и отсутствующий, неживой голос, сообщающий, что «абонент временно…». Временно.

Ночь наступает на пятки.

Нет, не отнять того,

Чтобы было, опять догонять,

Время не ждать.

Можно сгореть, не успеть, не допеть,

Не догнать, не узнать, потеряться.

Можно смеяться, не приземляться.

Трудно понять, легко догадаться.

Чего мне стоило повести себя иначе в тот вечер? Дать ей отпустить мои дешевые грехи? Принципы? Сострадание к беспомощному, абсолютно чужому мне человеку? Наверное, все они правы, нет у меня никаких принципов, только дешевое позерство и бесконечное самолюбование. «Мальчик контекста». Как это было просто – в сотый раз уверить ее, что мне больше никто не нужен. Сказать: – У меня никого, кроме тебя и… себя. Получаю код бронирования и перед тем, как хлопнуть крышкой «Мака» пишу в блог: «Если бы я писал антиутопию, или фантастический роман с временными разломами, я бы отправил своего героя в скитания. Или типа того. Одни уходят в скит, другие – в „Скипхолл“. Сегодня, в 11.20, Москва – Амстердам. Тех, кого мне будет не хватать, я добавлю в фейсбуке). Kisses». Хотя на самом деле следовало бы написать просто: «Заметь меня. Я все время пытаюсь быть рядом. Мне плохо без тебя. Очень». Я буду жалеть об этом. Я буду винить себя. Потом, со временем, я в чем-то обвиню ее, в чем-то – свою работу, еще кого-нибудь… Потом и это отойдет на второй план. И останется главный вопрос: почему? Почему все это опять со мной? Вопрос, на который я так никогда и не отвечу. Вызываю такси.

На ответы у меня есть вопросы.

Папиросы, расспросы.

Спроси меня:

– Где ты?

– Нигде, я иду в никуда. Да,

Горят провода, это правда.

Сухая вода – бесконечная нота.

Спроси меня:

– Кто ты?

Я? Я – это короткие сборы: карточки, белье, компьютер, футболки, пиджак, очки, некоторое количество наличных. Все в рваном ритме побега. На дорогу не сижу, ненавижу приметы. Взгляд в зеркало. Все? Все. Три оборота ключа, я закрываю дверь, проверяю наличие в своих карманах паспорта и бумажника, вдавливаю кнопку лифта, сажусь в кабину и еду вниз. Через полторы минуты я выйду из подъезда, и там, наверху, в моей квартире 5nizza споет последние строчки «Весны» и CD-плеер выключится. Я же буду всю дорогу до «Шереметьево» гонять в голове строчки припева:

Я же вернусь, и снова наступит весна.

Когда я проснусь, я знаю, тебе не до сна-а-а.

Я так хочу, чтобы ты...

Я так хочу, чтобы я...

Дышали одной тишиной и не видели дня.

Она уже проснулась и собирается на работу, или она все еще на больничном и досматривает свои утренние сны. Я буду уже в самолете, или в небе, или приземлюсь, в тот момент, когда она включит компьютер, наберет в браузере мой блог и прочитает последний пост. В любом случае, здесь меня к тому моменту уже не будет... Может быть, она даже захочет понять, что суть этой моей записи в двух строчках:

Я так хочу, чтобы ты...

Я так хочу, чтобы я...

Теперь это все не важно, и снова, в самом деле, наступит другая весна, в которой кто-то опять будет счастлив, а кто-то нет. И уже другие люди будут писать свою повесть. Я же не вернусь. Это была дурацкая идея, с самого начала.

Стоило бы остаться там, в Гааге, стоило продолжить медленно мимикрировать, сливаясь с цветом асфальта, но… это было бы слишком читаемо. Перед тем как сесть в такси, я зачем-то вспоминаю Хелен. Интересно, вышла ли она замуж или по-прежнему спит одна, разбросав лен своих волос по подушкам? С тех пор как я уехал, я ничего не знаю о ней. Ей некуда было писать или звонить, а мне, в общем, незачем. Позвонить ей по прилете, было бы верхом абсурда. Конечно, думаю я, она непременно захочет увидеться, и мы сядем в маленьком кафе на летней террасе, а нижняя часть ее лица будет закрыта чашкой кофе, так, чтобы я мог постоянно видеть лишь ее грустные глаза. Я понимаю, что все эти мысли – попытка сознания найти якорь, который позволит мне зацепиться за грунт на другом берегу. Но меня уже не хватит на еще одни грустные женские глаза…

Смотрю на мелькающие за окном Химки и вижу себя на велосипеде, едущим вдоль каналов Амстера, я вижу себя курящим shiva в Grashoppers, лежащим на кровати, закинув руки за голову, и смотрящим в потолок в маленькой гостинице недалеко от центра города. А по телевизору голландское реалити-шоу, или музыкальные клипы, или старое кино, без звука. Потом мою голову слегка освежит ветер северного моря, прихваченный мною в порту. Мне зазывно улыбнется стареющая польская проститутка в одной из витрин «красного квартала». Миловидная нелегальная эмигрантка из Эстонии долго будет смотреть то на меня, то на мой багаж в тот момент, когда я выпишусь из отеля, и в конце концов я сам понесу его до такси…

Водитель, слегка напрягшийся оттого, что с момента посадки я не произнес ни одного слова, оборачивается и спрашивает, далеко ли я лечу. Я отрываю взгляд от окна, смотрю на него и тихо отвечаю:

– Далеко. Довольно далеко отсюда.

Достаю сигарету, но курить совершенно не хочется. И я разминаю ее в пальцах, продолжая смотреть в окно.

Потом наверняка будет Гаага, Брюгге или Антверпен. Пара ночей в Париже, где можно будет купить билеты на одну из длинных интернациональных линий. Какую? Я и сам не знаю. Мне говорили, что неплохо в БуэносАйресе, а в Рио – так просто круто. Все эти пляжи, загорелые девчонки с крепкими задницами, фавеллы, и все стоит пятнадцать копеек, а единственное занятие – это ничего не делать, а единственная проблема – слишком быстро тающий лед в «мохито». Мое будущее затерялось где-то там, среди скомканных посадочных талонов, стикеров, криво приклеенных к ручке чемодана, потерянных багажей и отложенных рейсов. Я попытаюсь найти себя на электронных табло Departure/Arrival, хотя знаю наверняка, что мой единственный настоящий статус – forever delayed...

Я не вернусь, и снова не будет весны.

Я поднимусь, я уже не боюсь высоты.

Расплачиваюсь с таксистом, вылезаю из машины и наконец закуриваю, прислонившись спиной к заблокированным стеклянным дверям с табличкой «Вход рядом». Слышится звук турбин взлетающего самолета. Смотрю на часы – до посадки еще целых полтора часа. Телефон молчит. Последняя, цепляющая мысль – вернуться, подождать еще несколько дней, попытаться найти ее через случайных знакомых, подруг, учителей школы. Заставить себя терпеть эту пытку ожидания. Не впадать в истерику с этим поспешным бегством. Заставить себя терпеть... Но, заставлять себя нужно было пару дней назад, тогда, вечером, в ее квартире. Антон бы сказал тебе в этом случае: «Миркин, ты ведешь себя, как капризный провинциальный гей», – или что-то в этом роде. Ты, впрочем, и сам это знаешь. Сигарета, описав высокую дугу, падает в урну. Я захожу в двери аэропорта.

Пью кофе в TGI Fridays, вяло разглядываю людей – спешащих вип-чиновников и бизнесменов с приклеенным к уху телефоном, томных блондинистых девиц, обвешанных Louis Vuitton, смотрящих на информационное табло так, будто оно на санскрите, сонных, вечно озирающихся по сторонам челноков, торгующихся с таксистами, китайцев с фотоаппаратами на шее, алчно выслеживающих очередной объект для съемки. Трое помятого вида мужиков тащат мимо меня кофры с камерами, и я на всякий случай закрываюсь газетой, опасаясь появления коллег.

Перед табло появляется мужчина лет сорока, с кожаной сумкой Lancel. Он воровато оглядывается, ежесекундно смотрит на часы, ежесекундно пишет эсэмэсы, пока наконец мимо него не проходит брюнетка с хорошей фигурой, везущая за собой маленький чемоданчик. Они на секунду цепляются взглядами, и она проходит дальше, к «зеленому» коридору. Мужчина выжидает еще минут пятнадцать, пишет очередной эсэмэс и движется в том же направлении. Они встретятся за пограничным контролем. В «Айриш Баре», или дьюти-фри, или в кафе на втором этаже. Оглянутся по сторонам, и, убедившись, что посторонние, вечно следящие глаза супругов остались на Родине, отчаянно расцелуются. Судя по плохой конспирации, эти любовники выезжают вместе впервые…

Я заказываю еще одну чашку кофе и не могу сосредоточиться на собственных ощущениях. С одной стороны, я хочу убить время, чтобы, дождавшись конца регистрации, мухой пролететь все контроли и шмыгнуть в самолет, не дав себе шанса нажраться в баре. С другой – я намеренно растягиваю его, заходя с телефона в свою почту, проверяя комментарии на блоге и твиттере, листая список старых эсэмэс и непринятых звонков. Когда до посадки остается пятьдесят минут, я набираю ее номер, выслушиваю звучащий как плевок в лицо лузера механический голос, сообщающий, что «абонент временно…», закидываю на плечо сумку и сваливаю из бара. На столе остается пепельница с дымящейся, только прикуренной сигаретой и тысячерублевая купюра.

Похожий на памятник самому себе таможенник не проявляет ко мне ни малейшего интереса. Встраиваюсь в хвост очереди на регистрацию, кидаю на пол сумку. Ощущаю в кармане вибрацию телефона и, кажется, начинаю дрожать всем телом в унисон ему. Выхватываю, отвечаю «да» не глядя на дисплей. Отчаянно хочется верить, что…

– Андрей, это Лобов, привет, – окончательно убивает надежду динамик.

– Привет… то есть здравствуйте.

– Слушай, давай без официоза! Ты это серьезно, с заявлением? С обращением в этом твоем…

– Блоге. Да, серьезно.

– Как-то это неправильно, – растягивает слова Лобов, – ты рубишь с плеча. Мне непонятно, зачем?

– «Трудно понять, легко догадаться».

– Мне кажется, ты погорячился.

– Возможно.

– Андрей, может, нам встретиться, поговорить по душам? Выпить?

– Зачем вам моя душа, Анатолий Иванович, вы же не пастырь!

– Я не пастырь, – натянуто смеется Лобов, – просто мне кажется, что ты в силу возраста... Впрочем, давай так. Ты сейчас отдохни. Сколько тебе нужно? Неделю? Две?

– Я не знаю, Анатолий Иванович.

– Хорошо, месяц. Ты отдохнешь, тебя отпустит. – Он выдерживает паузу. – Я, думаешь, не понимаю твоего состояния? Я вообще снимаю шляпу перед твоим поведением в конце эфира. Снимаю шляпу, Андрей.

– Спасибо.

– Тебя отпустит, а мы пока подумаем, как нам продолжать. Может, формат изменим, может, возьмем более интеллигентную тональность. Более серьезную, что ли. Все-таки, главное шоу канала. С уклоном в публицистику, так, как тебе нравится. И потом ты возвращаешься! Представляешь?

– Нет.

– Представляешь, – не слушает меня Лобов, – какое у тебя будет возвращение? Триумф! Главное событие года на телевидении!

Как же это сладко слушать. Расскажи, Лобов, расскажи мне еще про триумфальный камбэк, про главное событие. Сыграй на моем тщеславии, похвали меня, расскажи, какой я на самом деле классный. Расскажи даже то, что я сам про себя не знаю. А я буду слушать и сглатывать, говоря себе: «Опомнились! Оценили, наконец! Есть, есть еще незаменимые и в нашем деле!»

– Мы с тобой ведь еще один вопрос не закрыли. Помнишь наш разговор о зарплате пару месяцев назад? Я помню, просто тогда возможности были другие, сам понимаешь, кризис. Кстати, и на сериал вроде бы инвестор нашелся... Я тут переговорил накоротке с продюсерской компанией. В общем, заедешь, расскажу...

Да, конечно! Сериал, и зарплата, и главное шоу канала. Как же это сладко, fucking hell, получать бонусы один за другим. Не торгуясь и не меняя их на личную свободу. Как важно чувствовать себя нереально востребованным. Еще пара секунд, и Лобов вгонит меня в привычное состояние капризного ребенка. Уговаривайте меня, хвалите, а я все равно скажу «нет», и буду потом жалеть, сжимая кулаки, пока ногти не вопьются в ладони. Жалеть, что отказался, жалеть, что не поторговался еще, а главное – жалеть, что вы не сделали этого раньше. Не заметили, не оценили, не разглядели мою тонкую натуру. Эта вечная ущербная тяга жалеть себя. Будто тебе по жизни недодали.

– Я подумаю, Анатолий Иванович, – передо мной в очереди один человек. – Я подумаю и завтра перезвоню вам.

– Отлично, – энергично заканчивает Лобов, – все, Андрей, обнимаю. Завтра жду звоночка.

– Жди, – говорю я погасшему дисплею и протягиваю паспорт для регистрации.

Пока девушка на стойке выписывает мне посадочный, я держу перед глазами мобильный, в ожидании эсэмэс, которое сообщит мне, что пока я тратил время на бессмысленный разговор с Лобовым, «вам звонил абонент». Но вот уже на стойке передо мной посадочный, вот уже я беру сумку, нарочито медленно иду между барьерами к пограничному контролю, а телефон понуро молчит.

Я не вернусь, и снова не будет весны…

Перед желтой линией я еще раз безрезультатно набираю Наташу. Пограничница медленно, будто специально, возится с паспортом какого-то иностранца, а я думаю о том, когда лучше традиционно сделать себе информационное харакири, выбросив сим-карту? Перед самолетом или уже после посадки?

– Куда летите? – обращается ко мне тетенька с недоверчивыми глазами контрразведчика.

– В Голландию.

– Цель поездки?

– Туризм.

– Что-то вы не очень в паспорте похожи. – Она смотрит на меня, потом в краснокожий документ, потом снова на меня.

Спроси меня: Где ты? Нигде, я иду в никуда.

– Давно не брился.

– Кх, – хмыкает она, проводит паспортом по магнитной полосе детектора, возносит в воздух штамп, задерживает руку на пару секунд, давая мне возможность в полной мере насладиться театральностью момента, и с размаху бахает мне печать. Я откидываю пластиковый барьер и делаю шаг в направлении «отсюда». – Андрей! – Я оборачиваюсь, но вижу лишь толстую тетку в спортивном костюме перед окном с пограничницей. Кажется, я уже начинаю галлюцинировать. – Андрей! – Я инстинктивно делаю шаг вперед и вижу через стекло будки, как от таможенного контроля отделяются двое в форме и бегут вперед, пытаясь схватить…

…Полы расстегнутого полупальто развиваются, когда она резко берет влево, чтобы обогнуть группу пассажиров с горой чемоданов, обернутый вокруг шеи платок разматывается и отлетает прочь, чуть планируя ближе к поверхности. Один из таможенников оказывается расторопнее и хватает Наташу за локоть посреди дистанции между таможней и стойкой регистрации.

Я бросаюсь назад, перескакиваю через барьер, врезаюсь в тетку в спортивном костюме:

– Вы куда? У вас уже штамп о пересечении стоит! – рычит пограничница.

– Это не важно! – Я отталкиваю тетку, бросаю свой паспорт в щель, туда, где кончается стеклянный колпак будки, и двигаю вперед, расталкивая очередь, скопившуюся между железными барьерами.

Хлопает дверь, и я слышу, как позади меня пограничница верещит, скорее всего, в рацию:

– Он сумку на контроле бросил!

Пассажиры немедленно надевают испуганные лица. Некоторые расступаются, некоторые поворачивают назад и начинают быстро-быстро пятиться к стойке регистрации.

Двое таможенников оттаскивают упирающуюся Наташу. Какое-то время я еще вижу их спины, но потом они исчезают за плотной массой пассажиров. Я делаю рывок, но понимаю, что она меня, скорее всего, уже не видит, и тогда в отчаянии кричу:

– Отпустите ее, идиоты! Она со мной!

Порываюсь в проход между стойками, разрезаю толпящихся людей, мне остается сделать еще несколько прыжков. Я слышу, как кричит Наташа, и собираюсь ей ответить, но чьи-то мощные руки сбивают меня на землю. Падая, я замечаю, что пассажиры сбились в дальнем конце зала. У девушек на регистрационных стойках совершенно белые лица, пограничники высыпали из своих будок, а к месту моего падения с разных сторон зала бегут менты.

Я поднимаю голову и вижу, что Наташу все-таки оттесняют за «зеленый коридор», она толкает в грудь таможенника, он примирительно поднимает руки вверх, продолжая выдавливать ее из зала. Она подпрыгивает, указывает ему на меня, но он даже головы не поворачивает. Чье-то колено уперлось мне в спину, а чья-то рука вжимает мое лицо в пол. И со всех сторон топот и переговоры по рации...

– Он через таможню прорывался? – интересуется чей-то голос.

– Нет, товарищ капитан, через таможню – это она. Он через границу рванул... обратно. Сумку, вон, бросил.

– Обратно?! – изумляется «товарищ капитан» и бормочет неразборчиво.

Меня поднимают, предъявляя ему.

– Это же... этот, как его? У меня дочь его по телику смотрит, – говорит усатый капитан, глядя на меня взглядом хирурга.

Спроси меня: Кто ты? Никто, но я здесь навсегда.

– Вы совершили правонарушение, – хватка мента ослабевает.

– Совершил. И не одно. – Я верчу головой, пытаясь найти Наташку.

– Вы зачем через границу обратно бежали? – капитан смотрит на меня, как на больного.

– У меня там девушка. – Я лезу за телефоном, но мент позади меня хрипит:

– Руки!

Я почему-то поднимаю руки за голову, видимо, в этот момент мне кажется, что я наркодилер.

– С прохода уберите его! – командует капитан, и меня оттесняют влево.

Я вижу, как Наташка мечется за стеклами, отгораживающими зал вылета от пространства аэропорта. Возле нее шьется таможенник. Мы делаем еще два шага по направлению к стеклу, и я уже могу разглядеть ее заплаканное лицо. Наташка показывает рукой в мою сторону, снова толкает таможенника, но он продолжает оттеснять ее в зал.

– Это родственница ваша? – кивает капитан в сторону Наташи. – Близкая?

– Ближе не бывает. – Она оборачивается, видит меня, снова подпрыгивает на месте и что-то выговаривает таможеннику, но разобрать, что, невозможно: стекло полностью поглощает звук.

– Позвони мне! – отчаянно кричу я.

Наташа прикладывает ладони к ушам и вертит головой. Я отрываю левую руку от шеи, оттопыриваю мизинец и большой палец, показывая ей, чтобы она меня набрала. Она разводит руками, раскрывает рот, и в этот момент мы напоминаем двух рыб в разных аквариумах. Я смеюсь и закрываю ладонью лицо. Наташа прислоняется к окну и смеется, одновременно вытирая глаза.

– Понятно, – вздыхает капитан и машет рукой таможеннику по ту сторону. Таможенник отступает от Наташи.

– Пустите ее сюда! – умоляю я капитана.

– Щас прям, разбежался, – хмыкает он. – Пойдем, протокольчик сначала составим. И руки уже опусти наконец. Тоже мне, война и немцы...

– Хуже, – киваю я.

– А сумку его сюда нести? – спрашивает один из ментов.

– Неси, конечно, может там контрабанда, – печально улыбается капитан.

– Заканчивается посадка на самолет авиакомпании KLM рейс..., следующий в Амстердам, – объявляют по громкой связи. – Пассажиру Андрею Миркину следует срочно пройти к выходу номер...

– Не сегодня, – шепчу я.

Держа под локоть, меня проводят вдоль ограждения, и я вижу, как Наташка буквально распласталась по стеклу, приложив к нему обе ладони. Я делаю шаг в сторону и прикладываю свою ладонь с обратной стороны стекла.

– Я успела, – читаю по ее губам.

– Ты успела. Ты даже не представляешь, как ты успела, – тихо говорю я.

Content

Сергей Минаев
The Тёлки: два года спустя, или VIDEOТЫ

Интро

Понедельник

Beautiful Ones

Пытаюсь разобраться во внутренностях

Flashback

Домой

Духота

«Титры пошли!»

Квартирник

In Between Days

Героиня

Не отпускать

Корпоратив

Ревность

День, когда все не так

Самоубийца

Гормонально твой