Вирджиния Кантра

Морская ведьма

ОТ АВТОРА

Я придумала эту историю, поэтому все ошибки — мои, и только мои. Но при этом я полагалась на опыт и/или поддержку тех людей, которые помогали мне не путаться в некоторых вещах и не слишком грешить против истины: сержанта Уолтера Гржиба, полиция штата Мэн, департамент уголовного розыска, который с величайшим терпением отвечал на мои вопросы; сержанта Чарльза Либби, Портленд, штат Мэн, полицейское управление, который пришел мне на выручку, когда у меня начали гореть сроки; лейтенанта А. Дж. Картера (в отставке), серьезно относившегося даже к самым безумным моим вопросам; и Уолли Линда, старшего следователя по уголовным делам (в отставке), видного представителя плеяды писателей криминального жанра.

Не знаю, чем и как смогу отблагодарить потрясающую и невероятную Сюзи Брокманн за то, что она представила меня замечательному содружеству своих читателей; Алису Дей, Эда Коффни, Кэти и Роба Маннов, а также Эрика Робена; и конечно, Сару Франц, старшего лейтенанта Национальной гвардии сухопутных войск штата Северная Каролина.

Хочу выразить благодарность Эйлин Дрейер, которая прекрасно разбирается в волшебницах и феях и которая задавала мне нужные вопросы; Мелиссе МакКлоун, благодаря усилиям которой эта книга стала много лучше, чем была изначально; Кристен Дилл за то, что она одарила меня своей несравненной дружбой и не стала возражать, когда в своем романе я дала другие имена ее собакам Бастеру и Брауни.

Искреннее и сердечное спасибо моему неутомимому и блестящему редактору Синди Хванг, которая ни разу не спросила меня: «Ты действительно хочешь написать книгу об этом?» — и которая придумала сногсшибательные заголовки.

Я благодарна Дамарис Роуленд, которая верит в меня и в магию морей.

Моя любовь безраздельно принадлежит моим детям, которые не обошли вниманием мой график сдачи романа в печать и сумели приурочить (по большей части) свои радости и горести к его пунктам.

И всегда и вечно я буду всем обязана Майклу, который познакомил меня с Мэном.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

…Мой отец был смотрителем маяка Эддистоун,

И однажды влюбился в русалку,

От этого любовного союза получилось нас трое…

Из старинной матросской песни

…На суше я — человек;

На море превращаюсь в котика.

Оркнейская баллада

…Значит, и я умру, — сказала маленькая русалочка, — и стану пеной морской, и буду скитаться вечно, и не буду больше слышать музыку волн, и не увижу ни чудесных цветов, ни красного солнца! Неужели я никак не могу заслужить бессмертную душу, чтобы пожить среди людей?

Ханс Кристиан Андерсен

Если в самом ближайшем времени она не займется сексом с чем-нибудь, то сойдет с ума и выпрыгнет из своей шкуры.

Она стремительно рассекала темно-синюю океанскую гладь, подгоняемая шепотом ветра и огнем в крови, который нес ее на себе подобно теплому и ласковому течению. Бледно-лиловое небо окрасилось в розовые тона, и на нем темными пятнами выделялись фиолетовые облака. На пляже, у прибрежных скал, ввысь рвалось пламя костра, в языках которого дробились отсветы умирающего солнца.

Ее партнер умер. Причем так давно, что раздирающая тело боль, неконтролируемые вспышки гнева и скорби угасли и зажили, оставив лишь шрам на сердце. Она почти не скучала о нем. Точнее, не позволяла себе скучать.

А вот секса ей недоставало отчаянно.

Снедавшее ее желание подгоняло, заживо пожирало изнутри. В последнее время она чувствовала себя так, будто кто-то снимает с нее живьем кожу, оставляя лишь пустую, безжизненную оболочку. Ей хотелось ощутить чужое прикосновение. Она стремилась вновь стать единым целым, снова ощутить, как кто-нибудь двигается в ней, глубоко внутри нее, твердый и сильный, нетерпеливый и страстный.

От таких воспоминаний кровь быстрее побежала по жилам.

Она мчалась на волнах к берегу, ее влекли тепло огня и жар молодых тел, резвящихся на песке. Здоровых человеческих тел, мужских и женских.

Главным образом, мужских.

* * *

Какой-то идиот развел костер на мысу. Шеф полиции Калеб Хантер заметил отблески пламени с дороги.

Жители Мэна приветствовали почти всех, кто приезжал сюда, к ним. Но ему позвонил Брюс Уиттэкер и ясно дал понять, что терпение островитян отнюдь не распространяется на костры, пылающие на берегу.

Собственно говоря, Калеб не имел ничего против костров на берегу, во всяком случае, пока тот, кто их разводил, имел на это разрешение и ограничивался специально отведенной для пикников зоной. Но морской бриз, властвовавший над мысом, запросто мог донести искры до деревьев. И добровольцам, из которых состояла местная пожарная бригада, преимущественно рыбакам, очень не нравилось, когда их вытаскивали из постели, чтобы бороться с последствиями чьей-то беззаботной небрежности.

Калеб пристроил свой служебный джип в самом хвосте вереницы автомобилей, припаркованных на обочине дороги: навороченного «рэнглера», красного «файрберда», заслуживавшего штрафа за неправильную стоянку, и «лексуса» последней модели с номерными знаками Нью-Йорка. До Дня поминовения оставалось еще две недели, но количество гостей с материка уже вдвое превысило число островитян. Впрочем, Калеб ничего не имел против. Ежегодный летний наплыв туристов обеспечивал его регулярным жалованьем. Кроме того, в сравнении с Мосулом[1] или Садр-сити, или даже Портлендом, находящимся чуть дальше по побережью, городок с романтическим названием Край Света являл собой восхитительный райский уголок.

Собственно, Калеб вполне мог вернуться обратно в полицейское управление Портленда. Проклятье, да после того как его по состоянию здоровья демобилизовали из Национальной гвардии, он мог вернуться куда угодно. После 11 сентября, с ужесточением требований внутренней безопасности, когда на службу стали в срочном порядке призывать резервистов, большая часть полицейских управлений крупных городов оставалась недоукомплектованной и пребывала в состоянии легкой паники. Посему увешанный боевыми наградами ветеран, пусть даже его левая нога являла собой конструкцию из хромированных штырей, винтов и пластинок, отчего металлодетекторы сходили с ума всякий раз, когда он входил в двери полицейского участка, мог твердо рассчитывать на почти любую должность.

Так что стоило Калебу прослышать о том, что старина Рой Миллер выходит в отставку, как он сразу же подал заявление на соискание места шефа полиции поселка Край Света, для чего ему пришлось с немалым трудом принять сидячее положение на больничной койке, чтобы обновить собственное резюме. Он больше не хотел становиться героем первых страниц газет с аршинными заголовками или же прототипом для скульпторов, ваяющих бюсты выдающихся личностей. Он всего лишь стремился охранять чужой покой, обрести немного своего собственного и патрулировать улицы, не опасаясь выстрелов в спину. Ему хотелось вновь ощутить на лице дуновение ласкового ветерка и соленый привкус на губах.

И спокойно ехать по дороге, так, чтобы окружающий мир не разлетался вокруг него на куски.

Калеб вылез из джипа, с приобретенной сноровкой вынося искалеченную ногу из-под рулевой колонки. Он не стал выключать проблесковые маячки. Вступая в уединенное место после наступления темноты без огневой поддержки за спиной, он ощутил знакомое покалывание между лопаток. По спине у него стекала струйка холодного пота.

Возьми себя в руки. Ты же на Краю Света. Здесь никогда и ничего не происходит.

А с этим он как раз и не мог сейчас справиться.

То есть ни с чем.

Он миновал узкую полоску деревьев, благодаря Бога за то, что именно этот участок пляжа не усеивала скользкая галька, и бесшумно ступил на песок.

* * *

Она вышла на берег с подветренной стороны, позади нагромождения скал, выдающихся в море и оттого очень похожих на Стоячие камни Оркнейских островов.[2]

Волны с тихим плеском накатывались на песок. Вечерний бриз ласкал ее влажную, нежную кожу, заставляя каждый нерв трепетать в предвкушении буйства жизни. Всеми чувствами она потянулась к тоненькой струйке дыма и раскатам мужского смеха, которые донес ветерок. Соски ее напряглись и затвердели.

Она вздрогнула всем телом.

Не от холода. От предвкушения.

Расчесав мокрые пряди пальцами, она позволила волосам водопадом упасть ей на голые плечи. Но в первую очередь следовало позаботиться о самом важном. Ей нужна была какая-нибудь одежда.

Даже в этом теле горячая кровь не давала ей замерзнуть. Но по опыту прошлых встреч она знала, что ее нагота окажется… неожиданной. А ей не хотелось пробудить нездоровое любопытство или тратить время и силы на ненужные объяснения.

Она вышла на берег отнюдь не для того, чтобы вести пустопорожние разговоры.

Желание бурлило у нее в крови, разрасталось, как ребенок в утробе, отчего грудь налилась тяжестью, а между ног стало горячо.

Она принялась осторожно обходить скальный выступ, ступая по земле босыми, незащищенными ногами. Ага, вот здесь, чуть выше линии прибоя, на песке лежала куча чего-то, похожего на спутанные морские водоросли… Одеяло? Отряхнув от песка — это оказалось полотенце, — она обернула его вокруг бедер, невольно восторгаясь его ярко-оранжевым цветом. В нескольких футах далее, в тени, отбрасываемой пламенем костра, она обнаружила теплую шерстяную накидку с длинными рукавами и что-то наподобие капюшона. Фу, какая гадость! Самая натуральная тряпка. Но она поможет ей не выделяться в этом мире. Она натянула накидку через голову, с трудом продев руки в рукава, и сочувственно улыбнулась, ощутив сковывающую тяжесть манжет на запястьях.

Непривычное прикосновение одежды к обнаженной коже и нервировало, и возбуждало одновременно. Она скользила в сумерках, чувствуя, как бурлит в жилах кровь. По-прежнему оставаясь в тени, она замерла на мгновение, и ее расширенные глаза обежали группу из шести — нет, семи, даже восьми — фигур, распростершихся на песке или стоявших в круге света от костра. Две женщины. Шесть мужчин. Она жадно пожирала их глазами.

Все они были очень молоды.

Вероятно, уже вполне созревшие в половом смысле самцы, но черты лица были мягкими и несформировавшимися, а в глазах виднелась пустота. Девушки переговаривались резкими и пронзительными голосами. Юноши брали громогласностью. Неуверенные в себе, неопытные и оттого вульгарные, они подталкивали друг друга локтями и загребали окружающий воздух широкими, неловкими жестами.

Ее медленно охватывало разочарование.

— Эй! Осторожно!

Что-то пролилось на песок. Ее чувствительные ноздри уловили резкий и неприятный запах алкоголя.

Не только очень юны, но еще и пьяны вдобавок. Вероятно, этим и объяснялась их бросающаяся в глаза неуклюжесть.

Она вздохнула. На пьяных — или детей — она не охотилась.

Зрачки ее глаз кольнул внезапный свет, два широких белых луча и перемигивающиеся голубые огоньки, вспыхнувшие на гребне холма над пляжем. Она прикрыла глаза ладонью, ослепленная и на мгновение утратившая ориентировку.

Девушка испуганно ахнула.

Кто-то из ребят сдавленно выругался.

— Бежим! — раздался вдруг громкий крик.

Песок полетел в разные стороны, когда человеческие детеныши брызнули врассыпную, как маленькие рыбки, случайно попавшиеся на пути акулы. Но они оказались зажаты в тиски между полосой прибоя и скалами, а за спинами их подстерегало море. Она проследила за перепуганными взглядами, которые они бросали на ряд деревьев.

На фоне ярких белых лучей и темных, узких стволов деревьев вырисовывался чей-то высокий, широкоплечий силуэт.

Кровь океанским прибоем зашумела у нее в ушах. Сердце сбилось с ритма и гулко застучало в груди. Даже учитывая неверный и обманчивый свет, он выглядел впечатляюще. Сильный, мускулистый. Мужчина. Взрослый самец. Его дурацкая одежда лишь подчеркивала ширину и мощь грудной клетки и плеч, обрисовывая бугры мышц на руках и ногах.

Он неловко передвигался по песку, и лицо его оставалось в тени. Когда он приблизился к костру, красноватые отблески пламени жадно лизнули его лицо, высвечивая высокий, открытый лоб и прямой нос. Губы его были плотно сжаты — похоже, они не умели улыбаться.

Она раздвинула пределы своего зрения, стремясь вобрать его целиком. У нее снова участился пульс. Она почувствовала, как по телу прокатилась волна нервного возбуждения, отчего зачесались пятки и кончики пальцев.

Это был он, мужчина, которого она искала…

* * *

Детвора…

Калеб покачал головой и извлек из кармана книжку для выписки штрафных квитанций.

В те времена, когда он еще учился в школе, если вас заставали выпивающим на пляже, приходилось выливать пиво на песок, после чего, в худшем случае, следовала выволочка от родителей. Не то чтобы его старика особенно волновало, чем занимается Калеб. После того как мать Калеба сбежала с его старшим братцем, Барта Хантера перестало занимать что-то, помимо лодки, выпивки и океанских приливов и отливов.

Но времена — и нравы — изменились.

Калеб конфисковал холодильный ящик со льдом, из которого торчали горлышки пивных бутылок.

— Вы не можете так делать, это незаконно! — запротестовал один из молодых бездельников. — Мне уже исполнился двадцать один год. Он принадлежит мне.

Калеб вопросительно приподнял бровь.

— Вы нашли его?

— Я его купил.

Такой ответ подразумевал, что малого можно обвинить в спаивании несовершеннолетних.

Калеб согласно кивнул головой.

— Могу я узнать ваше имя?

Парнишка надменно выпятил нижнюю челюсть.

— Меня зовут Роберт Стоув.

— Могу я взглянуть на ваши водительские права, мистер Стоув?

Он заставил юношей загасить огонь, а сам пока переписал их данные: семерым выписал предупреждения за нарушение правил общественного порядка, а восьмому, Роберту Стоуву двадцати одного года, повестку в окружной суд.

После этого вернул всем водительские права вместе с предупреждениями.

— А теперь, ребята, проводите девушек домой. Ваши машины подождут здесь до утра.

— Пешком идти слишком далеко, — пожаловалась, надув губки, симпатичная брюнетка. — Кроме того, уже темно.

Калеб поднял глаза на последние проблески заката в небе, а потом перевел взгляд на девушку. Как значилось в водительском удостоверении, звали ее Джессика Далтон. Восемнадцать лет. Ее отец был хирургом-проктологом из Бостона, чей дом стоял у самой воды, примерно в миле отсюда по дороге.

— Я буду счастлив позвонить вашим родителям, чтобы они приехали сюда и забрали вас, — с непроницаемым лицом предложил он.

— Да пошло оно все куда подальше! — с жаром воскликнул девятнадцатилетний владелец джипа. — Я сяду за руль, и никто меня не остановит.

— Если я начну проверять вас на содержание алкоголя в крови, это займет всю ночь, — ровным голосом сообщил Калеб. — Особенно после того как я конфискую ваш автомобиль.

— Вы не имеете права, — заявил Стоув.

Калеб вперил в него ничего не выражающий взгляд.

— Остынь, Робби. — Вторая девушка потянула парня за рукав. — Мы можем пойти ко мне.

Калеб смотрел, как они собрали свои вещи и побрели по песку.

— Что-то я не могу найти свою толстовку.

— Да кому она нужна? Уродливая и страшная тряпка.

— Сам ты страшная тряпка.

— Ладно вам, идемте отсюда.

Их голоса постепенно слабели, растворяясь в сумерках. Калеб ждал, что они все-таки направятся к своим автомобилям, но что-то — то ли его угроза позвонить их родителям, то ли новая сверкающая полицейская бляха, то ли пристальный и жесткий взгляд — убедило молодежь в том, что им лучше оставить свои машины в покое хотя бы на эту ночь.

Он провел ладонью по лбу и с неудовольствием отметил, что вспотел.

Впрочем, это нормально.

С ним все в порядке.

С ним действительно все в порядке, черт возьми!

Он стоял на песке, слушая шум прибоя и вдыхая свежий соленый воздух, пока всей кожей не ощутил ночную прохладу и не почувствовал, что бешено бьющееся сердце понемногу успокоилось. А когда Калеб сообразил, что больше не ощущает покалывания между лопаток, то подхватил с земли контейнер с пивом и захромал к своему джипу. Его колено каким-то образом приспособилось к ходьбе по рыхлому песку, и он смог перераспределить свой вес, не особенно утруждая больную ногу. В конце концов, он же пробежал дистанцию в полторы мили, которая требовалась для того, чтобы штат Мэн признал его годным к службе в полиции. Но там под ногами была ровная гаревая дорожка, а не песчаный пляж, по которому в темноте приходилось ступать осторожно, чтобы не упасть.

Он сунул изъятое вещественное доказательство в багажное отделение джипа, захлопнул дверцу и бросил взгляд на пустынный пляж.

У края воды виднелись неясные очертания женской фигуры, закутанной в полотенце. Сумерки ласково обнимали ее, у босых ног вскипала морская пена. Слабый ветерок перебирал пряди длинных темных волос. В лунном свете ее бледное лицо казалось прекрасным и совершенным.

Это зрелище на мгновение ошеломило Калеба настолько, что ему показалось, будто в грудь ударила набежавшая волна, вышибая дух и перехватывая дыхание. В душе у него вдруг вспыхнуло и рванулось наружу острое желание, подобное ветру, вырвавшемуся на морской простор из лабиринта прибрежных скал. Руки его помимо воли сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

А вот это ненормально… Он постарался обуздать собственное разыгравшееся воображение. Это ведь совсем еще девчонка. Почти ребенок, одетый в слишком большую для нее толстовку, пусть даже — его взгляд на секунду вновь скользнул вниз — с очаровательной попкой.

В конце концов, он полицейский. Значит, самое время вести себя и думать так, как положено полицейскому. Он не заметил эту Таинственную Незнакомку в группе подростков, плясавших вокруг костра. Интересно, где же она пряталась?

Калеб заковылял обратно к пляжу по тропинке, петлявшей между деревьев. Девушка стояла, зарывшись босыми ступнями в песок, и смотрела на него. Ну что же, по крайней мере, ему не придется гоняться за ней.

Он остановился в нескольких ярдах от нее.

— Ваши друзья уже ушли. Очевидно, вы этого не заметили. Она склонила голову к плечу, глядя на него большими, темными, широко посаженными глазами.

— Это не мои друзья.

— Полагаю, вы правы, — согласился он. — Раз они ушли без вас.

Девушка улыбнулась. Губы ее были мягкими и полными, и в темноте сверкнули ослепительно белые, слегка заостренные зубы.

— Я хотела сказать, что не знаю их. Они ведь… очень молоды, не так ли?

Прищурившись, он пристально вглядывался в ее лицо, мысленно прикидывая возраст девушки. Кожа у нее была гладкой, как у ребенка, здоровой и ухоженной. Никакого макияжа. Никаких видимых следов пирсинга или татуировок. Даже загара и то не было.

— Сколько вам лет?

Улыбка ее стала шире.

— Я старше, чем выгляжу.

Калеб с трудом подавил желание улыбнуться в ответ. В конце концов, она уже могла перешагнуть возраст, по достижении которого разрешается употреблять спиртные напитки, — во всяком случае, несовершеннолетней она не выглядела. В ее глазах светились ум и совершенно взрослое понимание жизни, а улыбка была лукавой и проницательной. Но он уже достаточно долго вышагивал по тротуарам Портленда, чтобы знать, какие неприятности может навлечь на свою голову полисмен, решивший приударить за хорошенькой женщиной.

— Могу я взглянуть на ваши документы?

На лице у нее появилось недоумевающее, озадаченное выражение.

— Мои… что?

— Удостоверение личности, — резко бросил Калеб. — Оно у вас есть?

— Ага. Нет. Я как-то не подумала, что оно может понадобиться.

Он окинул взглядом ее влажные волосы и полотенце, обмотанное вокруг бедер. Если она спустилась на пляж, чтобы окунуться в море. Ладно, в мае здесь купаются только сумасшедшие и туристы. Но даже если она всего лишь решила прогуляться, то ее история звучала вполне правдоподобно.

— Вы остановились где-то поблизости?

Ее темные глаза обежали его с головы до ног. Она кивнула.

— Да, полагаю, что остановлюсь. То есть уже остановилась.

Калеба вновь прошиб пот, но на этот раз не от страха или ощущения опасности. Его чувства и эмоции давно спали мертвым сном, но и сейчас он еще был способен распознать медленно разгоравшееся желание.

— Адрес? — почему-то вдруг охрипшим голосом пожелал узнать он.

— Не помню. — Девушка вновь улыбнулась, очаровательно и призывно, глядя ему прямо в глаза. — Я прибыла сюда совсем недавно.

Калеб постарался не поддаться ее несомненному очарованию. Впрочем, он не мог отрицать того, что его неумолимо влечет к ней, а в животе появилось приятное сосущее ощущение.

— Как вас зовут?

— Маргред.

Вот как. Маргред. Странное имя, наверняка заграничное. Но оно пришлось ему по вкусу.

Калеб вопросительно приподнял брови.

— Маргред… и все?

— Думаю, по-вашему это будет Маргарет.

— Фамилия?

Она шагнула к нему, отчего выпуклости под толстовкой призывно качнулись из стороны в сторону. Боже, вот это грудь!

— А разве она мне нужна?

Он решительно ни о чем не мог думать. Он не помнил, чтобы когда-либо еще пребывал в столь полной прострации с тех пор, как в седьмом классе просидел почти весь урок английского позади Сюзанны Колберн, ощущая, что напряженный член вот-вот прорвет ему брюки. Было что-то такое в ее голосе… ее глазах… Что-то необъяснимо странное, потустороннее, таинственное и невыразимо притягательное.

— На тот случай, если мне понадобится связаться с вами, — пояснил он.

— Это было бы очень мило с вашей стороны.

Он не отрываясь смотрел на ее губы. На ее полные, влажные, хорошо очерченные губы.

— Что?

— Если вы захотите связаться со мною, я хочу, чтобы вы прикоснулись ко мне.

Он оторопел, вздрогнул и отступил на шаг.

— Что?

На лице девушки отразилось удивление.

— Но разве вы не этого хотите?

Да.

— Нет. Чтоб я сдох!

Калеб растерялся и окончательно разочаровался и в себе, и в ней. Он знал, как много женщин — настоящих куколок и зайчиков — буквально охотятся на полицейских. Одних привлекает форма и бляха. Другие полагают, что секс поможет им выпутаться из беды или избежать уплаты штрафа. Третьи просто сходят с ума из-за пистолетов и наручников.

Но почему-то она не казалась Калебу одной из них.

— О-о, — протянула она, задумчиво рассматривая его. И вновь у него свело мышцы живота от напряжения.

А потом девушка улыбнулась.

— Вы лжете, — заявила она.

О да, конечно же, он лгал. И еще как! Калеб пожал плечами.

— То, что меня к вам влечет… — «У меня встал, я горю, у меня кружится голова от желания!» —…еще не означает, что я должен поддаться этому порыву.

Девушка опять склонила головку к плечу.

— Почему нет?

Он шумно выдохнул, не зная, то ли плакать, то ли смеяться.

— Ну, начнем с того, что я — полицейский.

— А что, полицейские не занимаются сексом?

Он не верил своим ушам, не верил тому, что поддерживает такой разговор.

— Во всяком случае, не тогда, когда они находятся при исполнении служебных обязанностей.

Собственно говоря, он сказал правду. По крайней мере, в том, что касалось его самого. Он не занимался постельными играми с тех пор… Господи, с тех самых пор, как последний раз был дома в отпуске, то есть больше восемнадцати месяцев назад. Их недолгий брак не выдержал первой же его командировки, а потом никому не было до него дела, не говоря уже о том, чтобы ждать, когда он вернется после очередной операции.

— А когда вы не находитесь при исполнении служебных обязанностей? — поинтересовалась она.

Калеб покачал головой.

— Вы что, хотите назначить мне свидание?

Но даже сарказм не способен был смутить эту чертовку.

— Я с удовольствием встречусь с вами снова, да. Меня… тоже влечет к вам.

Она хотела его.

Впрочем, сей факт не имел решительно никакого значения.

Он откашлялся, прочищая горло.

— Я никогда не сменяюсь с дежурства и всегда нахожусь при исполнении. Я — единственный полисмен на острове.

— Но я не живу на вашем острове. Я здесь… — Очередная заминка, как если бы английский был для нее неродным или что-нибудь в этом роде. — В гостях, ненадолго, — с улыбкой закончила фразу девушка.

Можно подумать, совокупление с голодной туристкой — самое обычное дело.

«А разве нет, в самом-то деле?»

Мысль оказалась настолько неожиданной, что он не успел отогнать ее. Арестовывать девушку он не собирался. Калеб даже не подозревал ее ни в чем, кроме того, что она хотела заняться с ним сексом, а он не был настолько лицемером и ханжой, чтобы упрекнуть ее в этом.

Но он не понимал причин столь сомнительного и даже подозрительного влечения, которое она к нему испытывала. Как, впрочем, и он к ней.

А Калеб привык не доверять тому, чего не понимал.

— Где вы остановились? — спросил он. — Я провожу вас домой.

— Вы пытаетесь от меня избавиться?

— Я всего лишь пытаюсь уберечь вас от опасности.

— Это очень мило с вашей стороны. И совершенно излишне.

Он сунул руки в карманы и принялся раскачиваться на каблуках.

— А теперь, похоже, вы пытаетесь отделаться от меня?

Девушка улыбнулась, и в темноте блеснули ее зубы.

— Нет.

— И что же дальше?

Она повернулась, чтобы уйти, и ее маленькие босые ступни оставили на песке небольшие, отчетливые следы, которые тут же заполнила вода.

— А дальше я встречусь с вами снова.

Ему не хотелось отпускать ее. Странное ощущение.

— Где?

— Где-нибудь здесь. На пляже. Я гуляю у воды по вечерам. — Девушка оглянулась на него через плечо. — Приходите как-нибудь, чтобы повидаться со мной… когда будете не на дежурстве.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пронзительный гудок четырехчасового парома разорвал чистый и прозрачный воздух, подобно вою сирены кареты «скорой помощи», нарушив тишину и покой в кабинете Калеба.

Он недрогнувшей, твердой рукой поставил кружку с кофе на журнал регистрации правонарушений, лежавший на столе.

Прошло всего шесть недель, а он уже не вздрагивал от плачущего воя сирены в ожидании повторного взрыва, который уносил с собой всех оказавшихся поблизости, и спасателей, и гражданских. Он вырос, слушая этот гудок; он плыл на этом пароме домой из школы; и теперь какая-то часть его, по крайней мере, уже свыклась с тем, что он вновь вернулся домой. Медленно и осторожно знакомые звуки и ритмы острова оседали в его сознании, пробуждая в крови эхо воспоминаний. Крики чаек, шум прибоя, стук моторок рыбацких лодок, каждое утро выходящих в море на лов лобстеров, успокаивали его не хуже материнской руки, качающей колыбель.

«Это уже прогресс», — пришла ему в голову язвительная мысль. Если так пойдет и дальше, то, возможно, через пару месяцев он сможет спокойно шагать по улице, не стискивая челюсти и не напрягая мышцы в ожидании выстрела, не обшаривая крыши домов и дверные проемы глазами в поисках притаившихся снайперов. Может, он снова научится спать по ночам.

Кроме того, перед его мысленным взором то и дело вставал образ Маргред — Маргарет — и он словно наяву видел дымку ее темных волос, округлость груди под свободной толстовкой.

Приходите как-нибудь, чтобы повидаться со мной… когда будете не на дежурстве.

Ладно, идея была никудышной. После позора, в который превратился его брак, Калеб зарекся завязывать длительные отношения, в основе которых лежали тоска и одиночество.

Но в те несколько минут на пляже прошлой ночью он, по крайней мере, вновь ощутил себя живым человеком.

В дверь постучали. Эдит Пэйн, секретарь городского совета, просунула в кабинет Калеба гладко причесанную седую шевелюру. Эдит заправляла муниципальным советом с тех самых времен, как началось строительство нынешнего здания, в котором он теперь заседал Она занималась рекламой, выставляла счета и выдавала разрешения от имени городских властей, составляла распорядок дня мэра, а в светлое время суток выполняла обязанности главного диспетчера острова. Когда Калеб проходил мимо ее стола в приемной, его всегда охватывало иррациональное желание вернуться к порогу и вытереть ноги.

Эдит улыбнулась.

— К вам пришел Брюс Уиттэкер.

Прошлой ночью именно она приняла жалобу Уиттэкера — после окончания рабочего дня все звонки в полицию автоматически переводились на сотовый телефон Калеба. Но Эдит желала постоянно оставаться в курсе событий.

Или, подумал Калеб, она просто недолюбливает Уиттэкера.

— Спасибо. Скажите ему, пусть войдет.

— Вам придется самому выпустить его, — предупредила она. — В четыре мне нужно будет уйти.

— Еще бы, не можете же вы пропустить Опру Уинфри, — неуклюже сострил Калеб.

Эдит одарила его высокомерным и презрительным взглядом.

— В четыре тридцать у меня тренировка по кикбоксингу в местном клубе, — сообщила она. Повернув голову, она обронила через плечо — Пожалуйста, теперь вы можете войти. Сейчас он ничем не занят.

Не занят ничем таким, что не могло бы подождать. Калеб отложил в сторону каталог, рекламирующий образцы высокотехнологичного оборудования для полицейского спецназа, и поднял глаза на вошедшего.

Белый мужчина, шести футов росту, жилистый и гибкий, Брюс Уиттэкер предпочитал коротко стричь свои каштановые волосы и носить рубашки с закатанными рукавами. Калеб прикинул, что ему уже перевалило за сорок, но он еще не приблизился к пятидесяти, хотя его годовой доход существенно превышал обе величины.

— Мистер Уиттэкер? Чем могу помочь?

— Вы можете и обязаны разобраться с бездельниками, которые без разрешения вторгаются на мой пляж.

Мыс являлся общественной собственностью, но дискутировать на эту тему сейчас не стоило. Калеб приподнял брови.

— Так они вернулись?

— Они вернулись сегодня утром, чтобы забрать свои машины.

— Тогда в чем проблема?

— Вам следовало арестовать их.

Калеб спокойно похлопал по журналу регистрации правонарушений.

— Я записал их фамилии. А Стоуву придется предстать перед судом.

— Я бы предпочел увидеть его в тюрьме, — заявил Уиттэкер.

Калеб кивнул головой в сторону стеклянной двери в металлической раме, отделявшей кабинет начальника полиции от двух крошечных камер-клеток для заключенных.

— У нас нет ни сил, ни даже свободного места для того, чтобы я изображал из себя Барни Файфа.[3] Если я посажу кого-нибудь в эту камеру, нам обоим придется провести здесь ночь. Я ничего не имею против того, чтобы переночевать на койке в участке, если кто-нибудь совершит тяжкое преступление. Но я не собираюсь покидать свою постель только из-за того, что какой-то мальчишка купил пива для приятелей.

— Они вторглись на мою территорию без разрешения, — продолжал стоять на своем Уиттэкер. — Мои права на пляж простираются до нижней кромки воды.

«Адвокат», — с неудовольствием подумал Калеб.

— Да, в границах вашей собственности, — согласился он. — Но мальчишки-то находились вне ее пределов, на общественном пляже.

— Но они все равно нарушили закон.

— Да, нарушили, — не стал спорить Калеб. — Но готов держать пари, что больше они не станут этого делать, ведь отныне они знают, что вы наблюдаете за их развлечениями. Я могу заехать туда в ближайшие несколько вечеров, чтобы посмотреть, не появятся ли мальчишки там снова.

Или не появится ли там она. Эта девушка-женщина. Маргред.

Калеб тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Он уже пытался — безуспешно, правда, — вычислить ее. Эдит не слыхала о девушке с таким именем. В конторе по торговле и сдаче в аренду недвижимого имущества «Айленд Риэлти» отсутствовали какие-либо записи о темноволосой Маргред, фамилия неизвестна. А в качестве шефа полиции он мог найти лучшее применение своему времени, чем гоняться за таинственной незнакомкой с пляжа. Но отсутствие хоть какой-либо информации о ней лишь возбудило его профессиональное любопытство.

Вместе с прочими частями его тела.

— Сообщите мне, если увидите кого-нибудь, — потребовал Уиттэкер. — Если вы снова поймаете их за разведением костров, я сам позабочусь обо всем.

— Предоставьте это мне, — возразил Калеб. — Я не намерен открывать сезон охоты на подростков или туристов.

— Непогашенный пожар может нанести непоправимый ущерб экосистеме острова.

Будучи сыном рыбака, Калеб прекрасно понимал, в каком хрупком равновесии пребывала природа острова… и сколь непрочной была его экономика. Благосостояние островитян, настоящих островитян, зависело как от моря, так и от туризма. А вот этого приезжие типа Уиттэкера не поймут никогда.

Калеб выпроводил его из полицейского участка и отправился в свой ежевечерний обход городка.

Неровная линия обшарпанных и продуваемых всеми ветрами магазинчиков и домов отделяла ярко-синюю небесную лазурь от более глубокой, с зеленоватым оттенком, глади моря. С парома на берег с шумом и гамом высаживались с полдюжины школьников, мальчишки в ботинках и фланелевых брюках, девочки — в открытых сандалиях и обрезанных до колен джинсах. В воздухе пронзительно орали чайки, бросаясь в погоню за рыбацкими лодками, возвращающимися в гавань. Окружающее благолепие казалось прозрачным, чистым и далеким, как если бы он смотрел в бинокль не с того конца.

Или сквозь оптический прицел снайперской винтовки.

Калеб глубоко вздохнул и двинулся вниз по склону холма, мимо мотеля «Морской пейзаж» и супермаркета Уитли. Дом Барлоу превратился ныне в картинную галерею, коттедж старого Томпсона переоборудовали в туристический центр, но узкие улочки и крошечные садики остались прежними. Они ничуть не изменились за прошедшие пятнадцать лет. И не изменятся через пятьдесят.

Это то, что нужно, сказал он себе. Чувство общности, сопричастности с земляками, глоток стабильности и предсказуемости. Здесь он мог вновь возродить из кусочков нормальную жизнь вокруг себя, чтобы и самому снова стать единым целым.

Но сегодня скромные, уютные, квадратные домики и тихая гавань казались Калебу какими-то ненастоящими, словно нарисованными на глянцевой открытке, какие продаются в сувенирной лавке. В груди у него засело и нарастало чувство неудовлетворенности, тяжелое и смертельно опасное, подобно неразорвавшейся пуле. На мгновение у него перехватило дыхание.

Калеб заставил себя двигаться по неровному тротуару, нервно шаря взглядом по садам и переулкам между домами. Он как будто ждал, что вот-вот из-за магазина подарков с оригинальным названием «Маяк» выскочат инсургенты и откроют пальбу.

Он неторопливо шел дальше. Положительное копинг-поведение,[4] вот над чем он должен работать, как заявил психоаналитик. Физические нагрузки. Работа. И мысли только о хорошем.

А еще секс.

И тут Калеб снова вспомнил девушку-женщину на пляже, ее большие, темные глаза, ее пухлые, соблазнительные губы. И ее грудь.

Интимные взаимоотношения способствуют релаксации, а также оказывают практическую и эмоциональную поддержку, как говорил армейский врач.

Ладно, положим, поиски иностранной туристки, неровно дышащей к полицейской форме, — не совсем то, что имел в виду психоаналитик, но с чего-то же надо начинать? По крайней мере, когда Калеб был с ней, он не вспоминал Мосул. Проклятье, да спроси его кто-нибудь тогда, он и имя-то свое не сразу вспомнил бы! И на мгновение, глядя в ее бездонные глаза, он действительно ощутил… не только желание.

Родство душ.

Ярко освещенные окна и красный навес над входом в ресторанчик Антонио — «Пицца! Пирожные! Оплата в рассрочку!» — бросали призывные отблески на тротуар. Калеб толкнул входную дверь, и внутри заливисто брякнул колокольчик.

Реджина Бароне трудилась за прилавком. На ней был широкий белый фартук, лицо сохраняло нахмуренное и строгое выражение, а темные, гладко зачесанные назад волосы открывали высокий лоб и тонкие черты.

Она подняла голову на звук колокольчика, и лицо ее просветлело.

— Привет, Кэл.

Он улыбнулся в ответ.

— Привет, Реджи.

Они были знакомы целую вечность. Калеб помнил ее худенькой, несносной, крайне амбициозной девчонкой, отчаянно стремящейся вырваться с острова и из-под назойливой опеки мамаши. Он слышал краем уха, что она получила работу помощника шеф-повара в каком-то фешенебельном ресторанчике не то в Нью-Йорке, не то в Бостоне. Она обзавелась татуировкой на запястье, а на шее носила маленькое золотое распятие на цепочке.

Но сейчас она снова была здесь, в Конце Света, и работала в семейном ресторанчике. Они оба вернулись домой.

Почему, интересно, ему не хотелось заняться сексом с ней?

В углу, в красной виниловой кабинке, склонился над столом восьмилетний сын Реджины, Ник, и что-то старательно писал в тетрадке.

— Как продвигается домашнее задание? — окликнул его Калеб.

Ник только молча пожал плечами в ответ. Он был симпатичным мальчуганом, с тонкими чертами лица и хрупким телосложением, унаследованным от матери, и выразительными итальянскими глазами.

— Дроби, — пояснила Реджина. — Он их ненавидит.

Выпятив подбородок, Ник возмущенно заявил:

— Не понимаю, почему я должен их учить, вот и все. Тем более что я собираюсь помогать Нонне в ресторане.

Реджина строго поджала губы.

— Ты обязательно должен выучить дроби, — пришел ей на помощь Калеб. — Иначе как ты сможешь приготовить пиццу, наполовину заправленную грибами, а наполовину — острой копченой колбасой, пепперони?

Реджина метнула на него благодарный взгляд.

— Совершенно верно, — сказала она Нику. — Раз ты работаешь на кухне, тебе определенно необходимо знать дроби. Полчашки. Три четверти чайной ложки.

— Еще бы… — уныло пробормотал Ник и снова склонился над домашним заданием.

Реджина улыбнулась Калебу.

— И чем же я могу тебе помочь?

В ее словах и тоне сквозило приглашение, едва уловимое, но оттого не менее явственное и безошибочное. Реджина была хорошей женщиной, у нее имелся славный сынишка и достаточно жизненного опыта, чтобы разделить тяжесть его ноши. Он попытался обнаружить в себе хотя бы отголосок чего-нибудь, какую-то искорку, притяжение… и не ощутил ничего.

— Чем ты угощаешь сегодня вечером? — поинтересовался он.

— Помимо пиццы? — Пожав плечами, Реджина вытерла руки о фартук и кивнула на холодильный шкаф. — Пирог из лобстера, суп из моллюсков, цыпленок под лимонным соусом с чесноком, салат из креветок и тортеллини.

— Отлично, — заметил Калеб. — Твоя мать знает о том, что ты поставляешь продукты в яхт-клуб?

В глазах Реджины мелькнула настороженность.

— Мы говорили с ней об этом. Так что ты будешь заказывать?

Здесь что-то нечисто, подумал Калеб. Но до тех пор, пока члены семьи Бароне не начнут гоняться друг за другом с кухонными ножами, его это не касается.

— Как насчет двух кусочков пирога с лобстером и… да, пожалуй, двойной салат?

— Сейчас принесу.

— Я почти закончил, — во всеуслышание объявил Ник.

Калеб бросил взгляд в сторону кабинки.

— С чем тебя и поздравляю.

— А когда я закончу, вы покажете мне свой револьвер?

— Доминик Бароне…

— Все нормально, Реджи. Я не могу показать тебе свой револьвер, — объяснил Калеб Нику. — Офицеру полиции не разрешается вытаскивать револьвер из кобуры в общественном месте, если только он не намеревается им воспользоваться. Но я могу дать тебе подержать наручники.

Глаза Ника стали круглыми от восторга.

— Правда, дадите? Это круто!

Калеб продемонстрировал ему свое орудие производства и с изумлением увидел, как мальчуган приковал себя к ножке стола.

— Круто… — эхом откликнулась Реджина. Она поставила бумажный пакет с заказом на стол перед Калебом. — Что-нибудь из напитков?

— Из напитков, говоришь… — осторожно повторил Калеб.

Ее губы дрогнули в слабой улыбке.

— Чтобы дополнить ужин.

Он не любил спиртное. Как бы плохо он ни спал по ночам, как бы ни старался забыть картины прошлого, он не собирался повторять ошибки своего отца. Но на этот раз вежливость требовала поступиться принципами.

— У тебя есть вино, которое подойдет к моему заказу? — поинтересовался он.

— Недорогое «Пино Гриджо».

— В самый раз. Большое спасибо.

Реджина сунула в пакет бутылку вина, надев на ее горлышко два пластиковых стаканчика.

Калеб увидел, что Ник пытается засунуть ключ в замок наручников, и улыбнулся.

— Дай-ка я тебе помогу, — сказал он, расстегивая их.

Ник потер тонкие запястья.

— А можно мне завтра взять их с собой в школу?

— Пусть лучше останутся у меня. Они могут мне понадобиться.

— Пылкое свидание сегодня вечером? — поддразнила его Реджина.

Калеб смущенно откашлялся.

— Еще рано говорить об этом.

— Угу. Смотри, будь осторожен, начальник. Тебя слишком долго здесь не было, так что ты представляешь кое для кого большой интерес. Ник не единственный на острове, кому не терпится проверить твою оснастку.

Калеб почувствовал, что быстро и неудержимо краснеет, и принялся шарить по карманам в поисках бумажника.

— Ладно, не знаю, что ты имеешь в виду, но Эдит пока еще не гоняется за мной вокруг стола.

Реджина рассмеялась и пробила его заказ на кассовом аппарате. Он еще раз поблагодарил ее, расплатился и вышел на улицу.

В гавани заходящее солнце зажгло пожар на бортах лодок, раскрасив их в красные, желтые и белые цвета.

Обманул ли он ее? Или же просто пытается одурачить самого себя?

* * *

Одеяло для пикника. Ящик со льдом. Штопор. Презерватив.

Подобно юному бойскауту, Калеб был готов ко всему. Он обвел взглядом пустой пляж, спокойное, переливающееся в солнечных лучах море. Не хватало лишь фигурки девушки.

Я гуляю у воды по вечерам…

Может быть, он пришел слишком рано. Солнце зайдет не раньше чем через час.

Может быть, она не придет. Приглашение, которое она сделала ему вчера вечером своим мягким голосом, могло оказаться всего лишь шуткой, желанием подразнить его, посмеяться над ним.

Может быть, ему стоит вернуться домой.

Я хочу дотронуться до вас…

Калеб взглянул налево, туда, где пляж поднимался к рыбацкой верфи, а потом направо, где берег обрывался нагромождением каменных глыб. Небольшая прогулка пойдет ему на пользу.

Он подхватил с песка ящик со льдом и повернул направо.

По другую сторону мыса камней становилось все больше и больше. Идти стало труднее. Пляж заполонили деревья, оттеснив Калеба к самому краю воды. Холодильный ящик бил по ногам, заставляя его оступаться. Походка его стала неровной и спотыкающейся. Левое колено начало отчаянно болеть.

Из всех дурацких идей, которые только могли прийти в голову такому идиоту, как он…

И тут Калеб увидел ее — Маргред. Длинные обнаженные ноги под распахнувшейся юбкой в стиле саронг, полная грудь распирает крошечные синие треугольнички верхней части бикини, грива длинных, непокорных волос развевается на ветру, как у богини, выходящей на берег из пены морской. Ее вид поразил его в самое сердце. От такого потрясающего зрелища у него перехватило дыхание. Из закаленного, подозрительного полисмена-островитянина он мгновенно превратился в потного подростка, глазеющего на модель в купальном костюме в иллюстрированном журнале «Спортс Иллюстрейтид».

Калеб выждал, пока к нему вернулась способность соображать, и с трудом выдавил:

— Вы здесь.

По ее пухлым губам скользнула лукавая улыбка.

— Я ждала вас.

— Должно быть, вы замерзли.

Ее вид — полная грудь, округлые бедра, бледная, незагорелая кожа — больше подходил для палубы прогулочной яхты, совершающей круиз по Багамам, чем для побережья Мэна. Сняв куртку, Калеб накинул ее на плечи девушки, едва удержавшись, чтобы не прижать ее к себе.

— Вот так будет лучше.

— Это лишнее, — спокойно произнесла она. — Мне не бывает холодно.

Взгляд Калеба опустился в глубокую ложбинку ее груди, скользнул по гладкому белому животу. В голову ударила кровь, и он ощутил, что у него закружилась голова. Калеб поспешно отступил на шаг, чтобы окончательно не забыть о том, что он — страж порядка, и не наброситься на нее, как изголодавшийся и озабоченный двадцатилетний солдатик, получивший первую увольнительную после девятимесячной командировки в «горячую точку».

— Мы могли бы пройти под защиту деревьев, — предложил он. — Они укроют нас от ветра.

И там им никто не помешает.

Она бросила взгляд на берег, а потом перевела его на лицо Калеба.

— Хорошо.

Он последовал за ней в прохладную, густую тень деревьев. Кое-где там стояли выбеленные ветром и дождем столики для пикника.

Калеб с трудом оторвал взгляд от ее плеч, теперь прикрытых курткой, и, взглянув на каменную нишу с ржавой решеткой, предложил:

— Я могу развести огонь.

«Потому что это поможет мне остыть…»

Девушка присела на краешек одного из столов, и саронг, который она надела, распахнулся, обнажив восхитительную линию очаровательных бедер. В глазах ее сверкнули лукавые искорки.

— Если вы действительно этого хотите. А что мне делать, пока вы будете разводить костер?

«Совсем как в фильме с Шарон Стоун», — подумал он.

Скулы сводило от желания, в висках стучала кровь. Трахнуться от души, до одурения, а потом можно и умереть.

Нет, так он не сможет снова вернуться к нормальной жизни. Ему нужно было нечто намного большее, чем совокупление на одну ночь. Ужин, вино, легкий разговор… все признаки и ловушки самого обычного свидания. Самая обычная жизнь.

А потом секс.

Чтобы сделать ей приятное, чтобы поддразнить ее, чтобы поддразнить себя, он оперся обеими руками о крышку столика для пикника, и Маргред оказалась между ним и столом. Она была так близко. Такая теплая, желанная и близкая. Проклятье, она уже была возбуждена! И он возбуждался с каждой секундой все сильнее. Он наклонился к девушке. Его неудержимо влекли близость и тепло ее тела, ее огромные, темные, жаждущие, голодные глаза. Кровь шумела у него в ушах, как морской прибой.

Он тонул.

Калеб отпрянул.

— А вы пока можете посмотреть содержимое ящика со льдом.

Маргред резко отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— Что?

Калеб отвернулся и присел возле открытой каменной жаровни, стараясь не обращать внимания на боль в ноге, которую хирурги собрали по кусочкам.

— Я прихватил с собой ужин. Он в ящике. Вы может достать его, пока я буду разжигать костер.

* * *

Маргред в изумлении смотрела ему в спину, мускулистую и сильную. Она испытывала разочарование. Изумление. Обиду. До сих пор для того, чтобы заняться сексом, ей еще не приходилось прилагать таких усилий. Человеческие существа постоянно пребывали в состоянии сексуального возбуждения. Любой другой самец на его месте уже давно опрокинул бы ее на спину прямо на стол и долбил бы между ног.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы вы кормили меня, — сказала она.

Из-под решетки вырвались первые языки пламени. Выпрямившись, он повернулся к ней, и уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Вам не бывает холодно. И голодной вы тоже никогда не бываете?

Прищурившись, она смотрела на него в упор.

— Бываю. Но не в смысле еды.

Он рассмеялся. У него был красивый смех, глубокий и хрипловатый, но глаза не улыбались, оставаясь печальными и серьезными.

— А я-то думал, что женщинам нравится, когда за ними ухаживают.

Ей ровным счетом ничего не было известно о том, что нравится женщинам. Человеческим женщинам, во всяком случае.

— В этом нет необходимости, — повторила она.

— Для вас — может быть. Но я подумал, что нам, возможно, стоит познакомиться чуточку поближе.

Он говорил совершенно серьезно.

— Зачем? — поинтересовалась она.

Он не отвел взгляда. Глаза у него были зелеными, того цвета, который обретает море в пасмурный день.

— Потому что вы очень привлекательная женщина.

Комплимент застал ее врасплох, и раздражение внезапно исчезло. Впрочем, она ведь может дать ему что-то взамен?

Она глубоко вздохнула.

— Что вы хотите знать?

Уголки его губ приподнялись в улыбке.

— Мы могли бы начать с обмена основными сведениями. Семейное положение. Состояние здоровья. Страна происхождения. Я даже не знаю, как вас зовут.

— Я же сказала, что меня зовут Маргред. Вы можете называть меня Маргарет.

— А как зовут вас другие? Мег? Мэгги? Пэгги?

— Только не Пэгги. — Она задумчиво склонила голову к плечу. — Мэгги мне нравится.

— Мэгги… — мягко и негромко повторил он.

От звука его голоса по телу ее пробежала дрожь предвкушения. Под грудью у нее сладко заныло.

«Ох, только не это!» — с неудовольствием и раздражением подумала она. Она пришла сюда совсем не за этим.

— Вы замужем, Мэгги? — спросил он мягким, негромким, завораживающим голосом.

Есть ли у нее партнер, вот что он имеет в виду. Она тряхнула головой, чтобы избавиться от непрошеных воспоминаний.

— Больше нет. Он умер.

— Мне очень жаль.

Его симпатия вонзилась ей в сердце, как острый нож.

— Это случилось уже давно.

Больше сорока лет назад. Достаточно давно, чтобы она потеряла надежду на то, что ее погибший партнер возродится, получит новую жизнь и отыщет ее. Она намеренно скрестила ноги и послала Калебу свою самую страстную улыбку.

— Для меня гораздо большее значение имеет то, что происходит сейчас.

Мужчина следил за ней серьезными зелеными глазами.

— И что же происходит сейчас?

— Вот это, — ответила она и потянулась к нему.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Глаза ее были огромными и темными, достаточно глубокими для того, чтобы он утонул в них, и достаточно широко посаженными, чтобы проглотить его целиком. Она обвила шею Калеба руками, привлекла его к себе, обхватив восхитительными бедрами, и поцеловала.

Губы девушки были шелковистыми, горячими, влажными и жадными. На вкус они походили на смешные девчоночьи напитки, сладкие и легкие, но безошибочно ударяющие в голову и сбивающие с ног.

Калеб возбудился в мгновение ока. Брюки вдруг стали ему тесны.

Закрыв глаза, он вбирал ее всеми органами чувств, вдыхал запах ее волос, соленый привкус кожи, горячую, необузданную сладость губ. Ее грудь — у нее оказалась великолепная грудь — крепко прижималась к нему. Она высвободила руку и провела по его груди, а потом начала расстегивать ремень на джинсах.

От неожиданности у Калеба перехватило дыхание.

«Это просто невероятно, черт меня побери!»

Прямо как письмо в журнал «Пентхаус». Как одна из историй рядового Зигги Фелла под многообещающим названием «Как я провел увольнительную в зеленой зоне[5]». Порнографический сон, который только и может присниться прыщавому подростку.

Если не считать того, что еще никогда с тех пор, как он вернулся из Мосула, сны Калеба не были столь приятными.

Еще никогда и ни с кем ему не было так хорошо.

Она положила руку на его мужское естество, крепко ухватив его прямо через ткань джинсов, и удовлетворенно замурлыкала, отчего Калеб едва не проглотил язык. Его насиловали в прямом смысле этого слова. Или изнасилуют в самое ближайшее время, если он не предпримет хоть что-нибудь.

А ее рука продолжала шаловливо блуждать, воспламеняя Калеба и угрожая развеять как дым его тщательно выстроенные и продуманные планы.

Он запустил пальцы Маргред в волосы и притянул ее голову к себе, чтобы взглянуть ей в глаза. Она с вызовом встретила его взгляд. В ее темных глазах плескались желание и понимание, ее горячие кораллово-красные губы изогнулись в тонкой улыбке.

А почему, собственно, он должен что-то делать, чтобы разрушить самый фантастический секс, которым когда-либо занимался в жизни?

Девушка в его объятиях ни в коей мере не была мятежницей или жертвой, проституткой из страны «третьего мира» или его бывшей женой. Она не была похожей ни на кого из тех женщин, которых он знал до этого. Он мог сделать с ней все, что хотел. Все, чего она хотела.

Кровь бушевала в его жилах, океанским прибоем шумела в ушах.

Как бы то ни было, но она… хотела его.

Приподняв ей голову, он закрыл ее губы своими.

«Как горячо…»

Ее поцелуй был сладким и обжигающим, ее кожа согрелась и увлажнилась от желания. Она взяла его за руки и завела их себе за спину. Калеб ощутил острый укол разочарования. Но тут крохотные треугольнички купальника упали девушке на колени, и его глазам предстала ее обнаженная грудь. Не только глазам, но и рукам тоже. Он бережно накрыл ее ладонями, пробуя на вес, ощущая упругость и сводящую с ума мягкость.

Девушка потянула пряжку его ремня, на мгновение задержалась на «молнии» джинсов. Он оттолкнул ее руки, чтобы освободиться самому, и встал между ее ног, когда она откинулась на спину на столик для пикника.

Руки у Калеба дрожали. «Слишком уж ты перевозбудился, парнишка…» Интересно, заметит она это или нет? Или не обратит внимания, наткнувшись на прямоугольник сплошных рубцов и шрамов у него на бедре, что, несомненно, должно внушить Маргред столь сильное отвращение, что ей станет не до его реакций и поведения?

Но девушка ни слова не проронила по поводу его шрамов. Она потянула вниз джинсы и плавки Калеба, освободив его напряженное естество, и обеими руками вцепилась ему в голые ягодицы.

Словно ей хотелось приблизить то, что должно сейчас последовать. Словно она хотела его, невзирая на все шрамы и увечья.

Невероятно!

У него еще хватило самообладания, чтобы потянуться к карману спадающих джинсов за бумажником.

Маргред нахмурилась, увидев, что он извлек оттуда презерватив.

— Эта штука нам не понадобится.

Калеб опустил взгляд на свое напряженное естество, торчащее на фоне погруженного в тень низа белого живота, и, с трудом стараясь говорить небрежно, заметил:

— Мне представляется, что скоро эта штука нам как раз и понадобится.

Девушка рассмеялась, и охватившее его напряжение исчезло.

— Я имею в виду, что здорова и ничем не болею, — пояснила она.

— Я тоже, — сообщил он.

В армии его щупали и тискали, проверяли и лечили от всего, что только можно. А после увольнения из вооруженных сил у него еще никого не было.

Шаловливым пальчиком она провела от жестких волос в паху до самого нежного, чувствительного кончика. Он вновь почувствовал напряжение. Но уже совсем иного рода.

— Да, ты выглядишь здоровым.

В самом деле, если не считать длинного и извилистого пурпурного шрама на бедре, болтов и пластинок, которые скрепляли его ногу, он действительно был здоров.

При виде ласкового пальчика, которым она не переставала гладить его, у Калеба помимо воли вырвалось:

— Но ты все равно можешь забеременеть.

— Нет, — просто ответила она и опустилась на колени.

Ее губы пришли на смену руке.

Калеб вздрогнул всем телом, как если бы в него ударила молния. Волосы девушки водопадом накрыли его бедро, шелковистым каскадом коснулись живота, и она приняла его глубоко в себя. Жаркое, нежное посасывание заставило его позабыть обо всем на свете. В затылке у него запульсировало, в гениталиях вспыхнул пожар. Он растворялся в окружающем мире. Он терял контроль над собой.

Толкнув Маргред спиной вперед, на стол для пикника, Калеб схватил ее за колени. Он должен быть с ней. В ней. Как можно ближе и плотнее. Сейчас же. Немедленно!

— Подожди, — выдохнула она.

Он замер.

Девушка высвободила руки из рукавов армейской куртки и быстро стянула с себя трусики от бикини. Он смотрел на нее и не мог оторвать взгляда. У нее не было следов от загара. Вообще не было загара. Тело ее состояло сплошь из гладких мышц и приятных округлостей, а ее маленькие, розовые соски и темные, густые заросли внизу живота являли собой разительный контраст с кремовой нежностью кожи.

Она легла на спину и улыбнулась ему.

— Вот теперь можно.

О да!

Все барьеры рухнули. Он полностью потерял контроль над собой. Калеб пошире раздвинул ее ноги. Она была готова принять его. Горячая и влажная, девушка ждала его.

Хорошо…

Он хотел, чтобы ей было хорошо. Он хотел, чтобы это длилось долго.

Но когда она обхватила его своим сладким женским теплом и маленькими крепкими ладошками, приподняв бедра и выгнувшись, чтобы принять его, принять целиком, страсть, которая вела его, вскипела волной и разлетелась. С негромким стоном и слабыми вскриками она двигалась вместе с ним и под ним, и ее грудь призывно колыхалась, когда он рывком входил в нее. Ее бедра сомкнулись вокруг его талии. Голыми пятками она подталкивала его в ягодицы. А он… он вцепился в нее, как утопающий хватается за соломинку, голова у него кружилась, а грудь бурно вздымалась в такт воспаленному дыханию. У обоих на коже, подобно смазке, выступил пот. Калеб горел в сладком пламени, содрогался всем телом, разваливался на куски. Он почувствовал, как Маргред подхватила волна сладостной кульминации, ощутил, как она выгнулась дутой и поплыла, и, не в силах более сдерживаться, дал себе волю, отдаваясь ей без остатка.

Он опустил голову, мыслей не было, мозг оцепенел, выжатый до предела. Тело его тоже замерло, утомленное и опустошенное. Наконец-то он обрел покой…

Постепенно в ушах вновь зазвучал рокот прибоя, вторивший биению его сердца. Из-за деревьев вырвался морской бриз и пощекотал его голые ягодицы. Так и не снятые до конца джинсы нелепо скомкались ниже коленей.

Калеб приподнял голову.

Девушка лежала неподвижно, ее гладкое, белеющее в темноте тело распростерлось на потемневшем от непогоды дереве подобно экзотическому блюду. Она следила за ним из-под полуопущенных ресниц, и глаза ее загадочно поблескивали в пламени костра.

Ему вдруг захотелось дать ей… что-нибудь. Сказать ей что-то такое. Поблагодарить. Но он не знал как. Он ведь совсем не знал ее.

— Калеб, — произнес он.

Ее густые темные брови удивленно приподнялись.

— Что?

— Так меня зовут, — пояснил он. — Калеб.

* * *

Маргред вовсе не нужно было знать его имя. Она вообще не желала ничего знать о нем. Она выбирала самцов-людей, потому что жили они недолго, а внимания заслуживали еще меньше.

Но этот экземпляр…

Он смотрел на нее печальными, спокойными глазами, тело его, крепкое, мускулистое и покрытое узором шрамов, все еще оставалось на ней и в ней, и девушка вдруг ощутила, как лопнула какая-то напряженная струна. Что-то мягкое раскрылось в ней, подобно актинии, которую накрыл долгожданный прилив.

Он очень недурно потрудился. Мышцы ее расслабились, получив необходимый заряд энергии. Щекочущий жар в крови угас. Так что, по крайней мере, она могла в ответ изобразить хотя бы вежливый интерес к нему.

— Калеб, — повторила она, проверяя его имя на вкус.

Пробуя его так, как только что пробовала его самого.

Он слабо улыбнулся.

— Калеб Майкл Хантер.

Майкл, бич демона. И еще хантер, охотник… Дурное предчувствие кольнуло ее, но девушка не обратила на него внимание.

— Это имена воинов, — вежливо обронила она.

— Наверное, — он равнодушно пожал плечами. — Я служил в Национальной гвардии.

— Ты был солдатом?

Ага, вот откуда у него столько шрамов. И вечная настороженность во взгляде. И повадки хищного зверя.

— В Ираке.

Она кивнула, как будто поняла, о чем идет речь.

— Хочешь поговорить об этом?

Губы его сжались в тонкую линию.

— Нет.

— Очень хорошо. — Девушка пошевелилась под ним. — И я тоже не хочу.

Лицо его осветилось улыбкой, которая прогнала из глаз тени прошлого.

— Знаешь, Мэгги, нам стоит подумать о том, что мы будем делать еще минут двадцать. Ты меня едва не угробила.

Ничего подобного.

Хотя она, конечно, запросто могла убить его. Могла силой заставить его вновь ответить ей, ублажить ее, могла выпить его до дна и отбросить, как пустую раковину моллюска. Но его чувство юмора, вкупе с деланным самоуничижением, позабавило ее.

Отпустив Калеба, она потянулась и села.

— Вроде ты говорил, что принес поесть?

Он стоял не шевелясь, со спущенными до колен джинсами и смотрел, как она пальцами расчесывает волосы. Пламя костра бросало оранжевые блики на его сильное и мускулистое тело мужчины — широкую, покрытую волосами грудь, плоский живот с квадратами мышц, тяжелые гениталии. В общем-то, он совсем недурен, надо признать.

— Бутерброды, — сказал Калеб. — И бутылку вина прихватил.

— Звучит заманчиво, — улыбнулась она.

Он расхохотался, запрокинув голову, и принялся натягивать джинсы.

— Я подумал, что ты не голодна.

— Может, это от тебя у меня разыгрался аппетит. И не только на еду.

Она не искала общества своих сородичей. Они с напарником жили порознь. По большей части, селки,[6] как и тюлени-ларги, которых они напоминали по внешнему виду, предпочитали одиночество. Даже на суше, в человеческом обличье, они прикасались друг к другу только во время спаривания. По мере того как численность их медленно, но неуклонно сокращалась, а морские владения, наоборот, расширялись, они почти не сталкивались за пределами Убежища, в котором держал свой двор сын короля.

Но этот смертный самец — Меня зовут Калеб, надо же! — привлекал ее, как некогда костер на пляже. Ее манила к себе глубокая морская зелень его глаз, а тембр хрипловатого голоса завораживал и просил задержаться еще ненадолго.

Но я подумал, что нам, быть может, стоит познакомиться чуточку поближе.

Нет, это невозможно. Чем меньше он узнает, тем счастливее будет. И в тем большей безопасности окажется она.

И все-таки, все-таки…

Калеб пошевелил угли в костре, отчего в темноте рассыпался рой сверкающих искр, и подкинул в огонь новое полено. Он принес с собой одеяло, которое и расстелил сейчас на столе.

— Мне следовало подумать об этом раньше, — заметил он.

— Почему?

— Ты не боишься заноз?

Она рассмеялась.

— Нет. Моя… кожа защищает меня.

«Калеб очень аккуратный мужчина», — подумала она, глядя, как он расставляет ужин на одеяле так, словно это было подношением морским богам. Внимательный. Основательный. Это отличные качества для любовника, хотя его внимание к мелким и незначащим подробностям может доставить ей некоторое неудобство. Если он догадается… Если он что-нибудь заподозрит…

Нет, ничего подобного не случится. Даже легенды и предания о селки давно исчезли из человеческой памяти. А ведь были времена, правда, много веков назад, когда каждая незамужняя женщина, забеременевшая нежеланным ребенком, каждый моряк, выброшенный на берег штормом, в том, что случилось с ними, обвиняли или благословляли именно селков — справедливо или нет, другой вопрос. Но в этом новом мире, в эти новые времена старым преданиям и объяснениям уже никто не поверит.

Калеб положил перед Маргред бутерброд. Она с жадностью впилась в него зубами, наслаждаясь непривычными вкусовыми ощущениями, от которых пощипывало небо и язык. Лобстер… Лобстеров она умела ловить и сама, а вот хлеб считался деликатесом.

— Очень вкусно. Ты сам приготовил их для меня?

— Нет, я купил их в ресторанчике Антонио. — Сняв крышку с пластикового контейнера, Калеб протянул его ей. — Ты когда-нибудь бывала там?

Сердце у нее на мгновение сбилось с ритма. Вероятнее всего, он не сможет принять правду, но он явно намеревался получить хотя бы какие-то объяснения.

— Нет.

— Тебе непременно стоит заглянуть туда. Если, конечно, ты намерена задержаться здесь.

Она сделала вид, что не расслышала вопросительной нотки в его голосе.

— А что это? Креветки?

— Салат из тортеллини. — Но, оказывается, этого Калеба не так-то просто сбить с толку. — Где ты живешь, Мэгги?

Она подцепила креветку из контейнера и облизнула пальцы. Прищурившись, он смотрел на ее губы. Или вспоминал, какие они на вкус, или ей следовало воспользоваться вилкой.

— Недалеко отсюда. Хотя родилась я в Шотландии, — ответила она.

Такое объяснение должно удовлетворить его. Тем более что эта была почти правда.

— В Шотландии, — повторил он, наливая что-то в ее стакан.

Вино, догадалась она, судя по бутылке и запаху — фруктовому, сильному, отдающему землей, но, тем не менее, приятному.

— На Оркнейских островах. У северного побережья. — Маргред воинственно задрала подбородок, словно предлагая ему усомниться в ее словах. — Мне нравится путешествовать.

— И сколько ты намерена пробыть здесь?

Но поймать ее было не так-то легко.

— Я еще не решила.

Неожиданно Калеб улыбнулся, и эта веселость странно и резко контрастировала с его серьезными глазами. В животе у нее сладко заныло. Желание, да, но и что-то еще, что-то… неожиданное.

— Быть может, я сумею помочь тебе принять решение, — обронил он.

Ах, какую опасную игру они затеяли! Но она ей очень нравилась.

Она отпила глоток вина и склонила голову к плечу.

— Поможешь мне остаться? Или поможешь уехать?

Их взгляды встретились. Не говоря ни слова, он встал и обошел вокруг стола. Забрав стакан у Маргред из рук, он поставил его на одеяло, а сам опустился на скамейку рядом с ней и впился в ее губы поцелуем. От него пахло древесным дымком, мылом и сексом, а губы еще сохранили вкус вина, такого земного и прохладного. Она жадно ответила на поцелуй, стремясь вобрать его в себя, и испытала острое разочарование, когда он оторвался от ее губ и принялся целовать ее брови, ямочки на щеках, шею. Может, он даже почувствовал, как бьется жилка у нее на шее?

— Останься, — пробормотал он.

Она вспыхнула, с новой силой ощутив свою женскую власть над ним и очаровательное возбуждение, которое несло с собой соблазнение.

Разумеется, она не останется.

Ее сородичи никогда не задерживались на суше, разве что их заманивали в ловушку и отбирали шкуру, а вместе с ней и возможность вернуться в море.

Но как же приятно и сладостно сознавать, что тебя хотят так сильно!

Его губы осторожно двигались по ее шее, скользнули на плечо, и нервные окончания в ее коже заныли от возбуждения. Она откинула голову, чтобы ему было удобнее, и он немедленно воспользовался этим, притянул ее к себе, а потом и вовсе перенес к себе на колени. Она прижималась плечом к широкой мускулистой груди, бедром ощущая его напряженное и нетерпеливое естество. Он ласкал руками ее тело, исследуя и изучая его, скользя по груди, животу и бедрам, а она распростерлась перед ним, подобно водорослям, выброшенным на скалы, согреваемым солнечными лучами и тихо качающимся на приливной волне. Она раскрылась ему навстречу, обнаженная и готовая принять, а он, спрятавшись в оболочке из грубой материи, был где-то далеко.

Он раздвинул ее горячее лоно пальцами и навалился сверху, жадно врываясь в нее. Стремительная, как атакующая акула, она перевернулась и оседлала его, с трудом удерживая равновесие на узкой скамье и опираясь на нее коленями. Она просунула руку между их телами, намереваясь сразиться с его одеждой, сорвать ее, силой обрести контроль и вырвать у него удовольствие. Но оказалось, что он хорошо подготовился к встрече. На мгновение она ощутила прикосновение грубой ткани к своим бедрам, холодный укус его «молнии», а потом жаркий толчок его плоти. Туда, да-да, туда-а-а. О, как же хорошо…

Она до боли прикусила нижнюю губу, закрыв глаза и вбирая его целиком, наслаждаясь ослепительным ощущением его плоти внутри себя. Его естество заполнило ее всю, до отказа. Спину ей пригревало пламя костра. Высоко над деревьями в ночном небе плыла луна, ее холодный и сладкий зов разносился далеко окрест, пронзительный и четкий, как звук боевого рога.

— Открой глаза, Мэгги. Посмотри на меня.

Вздрогнув от неожиданности, она повиновалась. Калеб смотрел на нее, смотрел ей прямо в лицо, стиснув зубы, и взгляд его был твердым и пронизывающим. Она слилась с ним в единое целое, и не только телом. Осознание этого было резким и внезапным, подобно молнии, ударяющей в морские волны.

Он вонзался в нее снизу, стараясь подняться как можно выше и войти как можно глубже. Она окружила его, поднимаясь и опускаясь, словно мчалась на волнах к берегу, раскачиваясь на нем, как на качелях. Все в ней устремилось вниз, текло жарким пламенем вниз, туда, к тому месту, где они соединились. Соски у нее затвердели и набухли. Лоно сократилось и сжалось.

Она сбилась с ритма, ее движения стали рваными и отчаянными. Голова девушки упала Калебу на плечо. Он схватил Маргред руками за бедра, успокаивая и подстраивая под себя.

Ну вот, почти все, почти…

Его пальцы впились ей в плоть.

— Посмотри на меня!

Но она уже затерялась, растворилась в наслаждении, вытекая и уносясь от него на крыльях экстаза. Все жилочки и мышцы в ее теле напряглись и оборвались, рухнув вниз. Она содрогнулась, закричала и почувствовала, как он выгнулся навстречу, чтобы жарко слиться с нею в ослепительной вспышке.

Долгие мгновения упали в вечность, прежде чем она пришла в себя.

Сладкая испарина соединяла их тела. Его грудь судорожно приподнималась и опускалась. Сама же она дышала легко и свободно, но сердце билось так быстро, как если бы она только что вынырнула на поверхность с огромной глубины.

— Смотри-ка, и двадцати минут не понадобилось. — Калеб негромко рассмеялся, и его возбужденное дыхание защекотало ей шею. — Ты просто чудо, Мэгги.

О нет. Совсем не чудо. Чудеса — удел ангелов.

А селки предпочитали… Словом, как правило, чудесами они не увлекались. Как и людьми, впрочем. Она пришла к нему совсем не как ангел, который непременно принес бы с собой известие или знамение, помощь или исцеление, утешение или вмешательство.

Она пришла на берег для того, чтобы заняться сексом. А теперь, когда снедавшая ее жажда была утолена, она вернется к себе, в море.

Она обняла его за шею и ощутила странное чувство утраты и потери, когда он выскользнул из нее.

Он фыркнул, когда она слезла с него.

— Куда ты?

— Мне нужно… — Она оглянулась на пляж.

В голове было пусто. Что бы такое придумать? Он согрел ее, накормил, обслужил — и не один раз, а целых два.

— Ладно. — Он поморщился, вытягивая перед собой раненую ногу. — Только не уходи далеко. Тебе нужен фонарик?

— Нет, — ответила она правду. — Я хорошо вижу в темноте.

Даже в человеческом теле глаза ее приспособились к мраку намного лучше, чем его.

Калеб поймал ее за руку, когда она повернулась, чтобы уйти. Она обернулась и взглянула на него, попытавшись — безуспешно — освободиться от его хватки.

Он улыбнулся.

— Возвращайся быстрее.

Она не стала отвечать, просто не могла. Но и оставить его просто так было свыше ее сил… Она должна была дать ему что-то взамен. Она наклонилась и поцеловала его в последний раз. Губы оказались сухими и твердыми на вкус. И еще сладкими.

Маргред выпрямилась, стук сердца барабанным боем отдавался у нее в ушах.

Пробираясь между деревьями к берегу, она чувствовала его взгляд на своей спине.

* * *

Калеб смотрел девушке вслед, подавляя желание окликнуть ее. После двух раундов секса ей потребовалось припудрить носик, или восстановить дыхание, или умыться, или что-нибудь еще в этом роде. Хотя у него не было полоумных знакомых, которые рискнули бы сунуться в воду в мае без легкого водолазного костюма.

С другой стороны, ему еще не доводилось сводить знакомство с кем-нибудь вроде Мэгги.

И ее уникальность состояла отнюдь не в том, что она пожелала заняться сексом едва ли не с первым встречным.

Проклятье, именно так он встретил свою бывшую супругу в прокуренном баре в Билокси, штат Миссисипи. Заведение «Последний звонок» считалось законными охотничьими угодьями одиноких солдатиков из форта Шелби, разыскивающих выпивку и юбку (не обязательно в таком порядке), и местных девушек, фланирующих в поисках бесплатных горячительных напитков и мужей.

Шерили, в своих зауженных брючках, сшитых у портного, и с запахом дорогих духов, оказалась на голову выше прочей клиентуры, кассиршей из банка, заглянувшей из любопытства в трущобы на вечерок с подружками. В те время она сочла военную форму Калеба крутой и даже утонченной, а его молчаливое поведение янки — свидетельством хорошего воспитания. А он думал… Вот только кого он обманывал? Он оказался далеко от дома, вдали от семьи и друзей, с перспективой скорого отправления в восемнадцатимесячную командировку в пустыню. Они оба ни о чем особенном не думали. И не говорили. Они поженились перед самым его отплытием, и он был абсолютно уверен в том, что Шерили пожалела о своем решении, не успев даже потратить его надбавку за участие в военных действиях.

Так что теперь он знал, что секс на одну ночь — еще не повод для близкого знакомства или хотя бы надежды на совместное будущее.

Но в этот раз все было по-другому. Мэгги была другой, страстной и полной жизни, лишенной тормозов и комплексов, ничего не планирующей и щедро дарящей ему свою любовь.

Калеб покачал головой, не веря сам себе и одновременно испытывая огромную благодарность за то, что она сделала. За что, что они сделали вместе.

Но и он стал другим. На этот раз он намеревался обзавестись самыми настоящими отношениями — с телефонными звонками, цветами и визитами к родителям.

Он поморщился, вспоминая отца, сгорбившегося над поцарапанным кухонным столом, хмуро глядящего в пустой стакан из-под виски перед собой. Ладно, визит к его семейству можно было счесть пока что преждевременным. Но, по крайней мере, он мог пригласить Мэгги в кино или на ужин.

А потом заняться с нею любовью в постели…

Калеб потер больное колено и бросил взгляд в сторону зарослей деревьев на пляже. Когда Маргред вернется, надо будет взять у нее номер телефона.

Костер зашипел и погас. Искры, подхваченные ветром, яркими блестками улетали в темноту.

Прошло много времени, прежде чем он сообразил, что она не вернется.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Волны вскипали и пенились у скал на побережье острова, который селки называли Убежищем. В белой завеси брызг играла радуга. Капли сверкали на солнце подобно драгоценным бриллиантам. А еще дальше, к самому горизонту, склоняясь над сине-зеленой глубиной, убегали пенные барашки — это были лошадки Ллир, обгоняющие ветер.

Стоя в одиночестве на вершине башни на Кэйр Субай, Маргред вслушивалась в рев и грохот внизу. Смешанные ароматы земли и моря, жизни и разложения поднимались к окошку ее комнаты, подобно плетущимся розам в сказках о феях.

Она смотрела вниз на пенящееся море, ощущая внутреннее разочарование и недовольство, холодное и резкое, как ветер, задувавший в открытые и незастекленные окна.

Девушка плотнее запахнулась в бархатный халат, доставшийся ей от королевы, правившей в пятнадцатом веке. Не столько ради того, чтобы обрести тепло, сколько ради удовольствия вновь ощутить его тяжелую, богатую ткань. Маргред надеялась, что пребывание здесь, в Убежище, вместе с соплеменниками, успокоит ее душу, которая металась в тревоге, не находя себе места, последние три недели.

Увы, она ошиблась. Даже прикосновение гладкой ткани к коже не могло успокоить и погасить беспокойство, сжигавшее девушку изнутри.

Ей не было места здесь, при дворе сына морского короля, где за каждой улыбкой и в каждой беседе крылись намеки на грядущие партнерские союзы и политика. Она не искала себе очередного партнера. И ей были решительно неинтересны дворцовые интриги. Лучше оставаться в уединении моря, в независимости ее собственной территории.

— Возвращайся поскорее, — сказал тот мужчина.

И эта мысль не давала ей покоя.

Она отвернулась от окна. Гладкие мраморные плиты пола под ногами не покрывали ковры. В огромном камине не горел огонь.

В люстре, свисавшей с балочного потолка, не было свечей. В отличие от детей земли, селки не добывали полезные ископаемые, не производили товары, не выращивали зерновые и не ткали полотно. Кэйр Субай был обставлен сокровищами, спасенными после кораблекрушений: золотом викингов и корнуэльским железом, шелковыми портьерами из Франции и деревянными сундуками из Испании. Посуда на столах, включая тарелки и бокалы, была из золота и серебра, а высокие каменные стены покрывали гобелены со сценами сотворения мира: стилизованная волна, темень звездных небес, глубина и голубка, яркие краски которых сохранила магия, сочившаяся из древних камней подобно утреннему туману и отбрасывавшая тени в углах комнаты.

Дети моря не вступали в контакт с кораблями, плававшими по его поверхности. Но все, что падало с палуб, считалось навеки присвоенным ими по праву — и жизни, и вещи, принадлежавшие людям. Селки могли спасти потерпевших кораблекрушение и доставить на берег, если такая блажь приходила им в голову. Впрочем, равным образом они подбирали все, что могло доставить им удовольствие, и выносили на берег или прятали в своих пещерах, в зависимости от настроения.

Раньше, приезжая сюда, Маргред наслаждалась сокровищами Кэйр Субая. Взгляд ее отдыхал на камине, превосходно украшенном морскими чудовищами и русалками, чье причудливое устройство лишь подтверждало умение и искусство его создателя… а также странноватое чувство юмора принца. Но сейчас все эти чувства и воспоминания померкли. Исчезли. Угасли. Стали невыразительными и непримечательными. Ей надо поскорее вернуться в море.

Нет. Эта мысль оформилась в виде тумана, неосознанного, но отчетливого.

Ей следует вернуться к этому мужчине. Калебу.

На лестнице прозвучали шаги.

— Маргред?

Она вздрогнула при звуках этого глубокого голоса. Уж слишком он походил на…

— Ты одна?

В дверях возник высокий мужской силуэт. Он был одет в грубую одежду рыбака, холщовые штаны и рубашку, которая, впрочем, ничуть не скрывала необычайной красоты вошедшего.

Дилан…

Молодой селки предъявил права на соседнюю с ней территорию пару десятков лет назад. Она терпела его из-за молодости и присущего юноше чувства черного юмора. Ну да, и еще на него было очень приятно смотреть: он был красив какой-то утонченной и яростной красотой. Однажды она даже задумалась, а не закрутить ли с ним…

Она слабо улыбнулась и покачала головой. Уж слишком серьезно он старался угодить ей.

Он обратился к ней по-английски, поэтому и она ответила на том же языке:

— Как видишь.

Дилан пересек комнату и оперся локтями о подоконник рядом с ней. Выделывается, решила девушка.

Налетевший ветер взъерошил его темные волосы.

— Пожалуй, ты слишком много времени проводишь одна, — обронил он.

Маргред метнула на него изумленный взгляд.

— Ты говоришь это от своего имени? Или принца?

— Конн беспокоится о тебе, естественно.

— Не понимаю почему.

— Он хочет, чтобы ты была счастлива здесь.

— То есть он хочет, чтобы я произвела на свет детеныша селков.

— Принца очень беспокоит сокращение нашей численности, — осторожно произнес Дилан. — По результатам последнего подсчета, нас осталось меньше двух тысяч.

Маргред вопросительно выгнула бровь.

— По результатам последнего подсчета? Неужели Конн действительно верит в то, что король и другие, кто живет под волнами — так селки вежливо именовали тех, кто очень редко или вообще никогда не принимал человеческого облика, — явятся к нему, чтобы он и их сосчитал?

— Но ты же не станешь отрицать, что с каждым годом нас рождается все меньше.

Она ничего не стала отрицать. Ее неспособность родить своему партнеру ребенка стала причиной подлинной, пусть и тайной, скорби лет сорок или пятьдесят тому назад.

Маргред с деланным равнодушием передернула плечами.

— Низкая рождаемость — это цена, которую наш народ платит за бессмертие. В противном случае моря нами просто бы кишмя кишели.

— Но вместо этого наша численность сокращается. Когда-то наша популяция пребывала в равновесии, но сейчас нас умирает слишком много.

— И вновь рождаются в море, — заметила Маргред. — Так было всегда.

Как произошло и с ней самой семь веков назад.

— Не всегда. Селки, умирающие без своей кожи, не могут возродиться. Они прекращают существование.

Воспоминания нахлынули на нее, подобно крови из старой раны.

— Моего партнера убили браконьеры. Так что можешь не объяснять, что происходит с селки, который умирает без своей шкуры.

Дилан внимательно наблюдал за ней.

— Я оскорбил тебя.

Но она не собиралась доставлять ему даже такого удовольствия.

— Как бы то ни было, это так. Может, он бы и сам выбрал такую судьбу. У бесконечного существования тоже есть свои… недостатки.

— Ты чем-то недовольна?

Недовольна, опустошена, одинока, не нахожу себе места… Маргред упрямо задрала подбородок.

— Мне просто скучно.

Он впился взглядом в ее лицо.

— Я слышал, ты развлекаешься на берегу.

— Тебя это интересует, потому что…

— Быть может, тебя обслуживали бы лучше и ты получила бы больше удовольствия, если бы направила энергию на представителей своего народа.

Маргред склонила голову к плечу.

— Занимаешься сводничеством для принца, а, Дилан?

— Всего лишь высказываю дружеское предостережение. Общение с людьми может принести и неприятности тоже.

— Но ты ведь и сам — наполовину человек, разве нет?

Он строго поджал губы.

— Невозможно быть кем-то наполовину. Ты или селки, или нет. Ты или живешь в море, или умираешь на суше. Что до меня, то я — селки, как и моя мать.

Ага, значит, она-таки наступила ему на больную мозоль. Маргред снова нанесла удар в то же место, подобно детям, которые на берегу тычут палкой в медуз, чтобы посмотреть, как те сжимаются.

— Но твой отец был человеком.

— Я говорю не о своем отце.

— В таком случае расскажи мне о своей матери.

— Она утонула. В рыбацкой сети. — Порыв ветра принес с собой крики чаек. Дилан повернулся и взглянул Маргред прямо в лицо. — Потому что подплыла слишком близко к берегу.

— Еще одно предупреждение? — мягко полюбопытствовала Маргред. — Будь осторожен, Дилан. Я плохо воспринимаю предостережения. Равно как и указания.

— Что-то происходит, — настойчиво возразил Дилан. — Что-то такое, что влияет на равновесие сил. Конн боится. Мы все чувствуем это. В мире демонов происходят какие-то возмущения.

Маргред содрогнулась. Ей очень не хотелось думать, что причина беспокойства, снедавшего ее в последнее время, заключается не только в неудовлетворенной похоти. Прямая связь с человеческим существом грозила нешуточными неприятностями. Нарушение равновесия, существующего между элементалями, между детьми моря и детьми огня, было во много раз хуже.

— У демонов всегда какие-то неприятности, — сказала она. — Но разве нас это касается? Или меня? Морской народ нейтрален и не участвует в войне, которую силы Ада ведут с человечеством. Мы всегда хранили нейтралитет.

— Едва ли можно говорить о нейтралитете, — заявил Дилан, — если ты трахаешься с одним из них.

Стрела попала в цель. Она поморщилась, но потом обратила улыбку в оружие.

— Так, как делала твоя мать?

— Моя мать вышла замуж за моего отца.

Маргред растерянно уставилась на него, не веря своим ушам.

— Правда? Но почему?

Дилан злобно оскалился.

— А ты как думаешь? Потому что он забрал ее шкуру.

Ага, вот, значит, как. Селки не могли вернуться в море без своей шкуры. Смертный мужчина мог удерживать жену-селки… до тех пор, пока прятал ее шкуру. Впрочем, дети в таких союзах рождались редко — и обычно оставались людьми, — так что браки даже могли оказаться удачными. Иногда.

— После того как со мной произошло Обращение, я нашел ее шкуру, — пояснил Дилан. — Она забрала меня с собой в море.

Маргред попыталась и не смогла представить, каково это — впервые войти на землю под волнами в… Сколько ему тогда было? Двенадцать? Тринадцать? Почти взрослый, оказавшийся в совершенно незнакомом новом теле и в таком же мире.

— Наверное, это было… непривычно, — наконец выразилась она.

Дилан склонил голову в знак согласия.

— Я ощущал страшную неловкость, и это еще мягко сказано. Так что держись своего народа, — посоветовал он. — Так будет легче для всех.

Он был прав.

Конечно, он был прав.

В общем-то, его рассказ не оставил ее равнодушной. И все-таки… Маргред бросила взгляд на его горло. Он не носил трискелион,[7] знак хранителя, указывающего на его принадлежность к элите правителя. Но при этом Дилан оставался протеже принца, таким же его созданием, как и гончая Конна. Надо ли понимать его так, что предостережение ей было сделано из искреннего желания помочь? Или юноша преследует собственные интересы?

Оставив его, Маргред спустилась по ступеням башни к подземным пещерам под замком. Толстые каменные стены прорезали узкие полоски света. Глаза девушки быстро привыкли к полумраку. Запах океана поднимался снизу, подобно дыму костра, разведенного людьми.

Пока Маргред спускалась по винтовой лестнице, навстречу ей попалась еще одна селки, Гвинет из Гиорта. Ее босые ноги оставляли мокрые следы на камнях. Обнаженные плечи прикрывала красная накидка, подбитая соболем. Черный мех приятно контрастировал с ее молочно-белой кожей и светлыми локонами, тем не менее выбор одеяния представлялся шокирующим. Дети моря, как правило, не носили другой шкуры, кроме своей собственной.

Маргред вежливо кивнула.

— Доброй охоты, Гвинет.

Гвинет улыбнулась, обнажив острые белые зубки, сверкнувшие между мягкими розовыми губами.

— Верно, охота была доброй. Я отправилась за рыбой и поймала рыбака — мне попался траулер у мыса Кейп-Сэвидж.

— Надеюсь, рыбак оказался симпатичным.

— Вполне. Вот только продержался недолго. Зато его сотоварищи с лихвой восполнили недостаток его жизненной силы.

Маргред в изумлении приподняла брови.

— Ты что же, поработала со всем экипажем?

Гвинет пожала плечами, отчего красная накидка соскользнула еще ниже.

— Суденышко-то было маленьким. Кроме того, одного мужчину между ног не отличить от другого.

В памяти ожили воспоминания.

— Так меня зовут, — сказал мужчина, глядя на нее сине-зелеными глазами. — Калеб.

— Думаю, нам стоит потратить немного времени, чтобы узнать друг друга получше.

Маргред вспыхнула. Но она не была настолько ханжой, чтобы попрекать Гвинет тем, что думала сама.

Взгляд селки вдруг обрел проницательность и задумчивость.

— Я слышала, что ты и сама недурно поохотилась. В… Мэне, не так ли?

В груди Маргред родилось незнакомое чувство собственницы, защищающей то, что принадлежало только ей.

— Здесь, в Кэйр Субае, вы слышите слишком много, — холодно сказала она. — Хотя и слушать-то особенно нечего.

Гвинет облизнула губы язычком.

— Я всего лишь хотела сказать, что если ты наткнешься на что-нибудь вкусненькое, то не откажешь подруге в том же, верно?

Маргред опасно прищурилась. Калеб принадлежал только и исключительно ей.

— Если к тому времени сама утолю голод.

Улыбка Гвинет стала шире.

— Вот теперь ты начала говорить загадками.

— Ничуть не бывало. Не браконьерствуй на моей территории, маленькая сестренка. Или я сама тебя укушу.

Маргред пошла вниз по каменным ступеням, а вслед ей летел веселый смех Гвинет.

«Но последнее слово, — решила девушка, — осталось все-таки за мной».

Каким-то образом этому человеку, Калебу, удалось поймать ее в силки, опутать незримыми узами, словно неосторожного пловца, запутавшегося в сетях. Иначе зачем бы она вдруг решила вернуться? Мимоходом она вспомнила утонувшую мать Дилана.

— Потому что она подплыла слишком близко к берегу, — прозвучало у нее в ушах.

Маргред спускалась ниже, рев и шум моря слышались все отчетливее. На старинных каменных стенах заблестела влага. Лестница расширилась и перешла в туннель. Ступеньки закончились гладкой каменной плитой. Из входа в пещеру сюда проникал свет, открывая ряд комнат с высокими потолками, которые переходили одна в другую, становясь все шире. Вдоль стен здесь выстроились сундуки, а по полу были разбросаны сокровища.

Маргред направилась к матросскому сундучку, окованному железом и вделанному в выступ скалы. Крышку его украшали искусно вырезанные хлебные злаки и яблоки. Выскользнув из халата, она откинула крышку сундука.

Внутри лежала ее шкура, серебристо-коричневая, испещренная темными круглыми пятнами, причем их узор был уникален и спутать его с другим было невозможно. Она накинула ее на себя, одной рукой гладя тонкий мех, ласкавший грудь, а другой отбрасывая в сторону бархатный халат.

Свежий морской ветерок подхватил и растрепал ее волосы, взъерошил шкуру. Она подняла голову, втянула воздух, пахнувший ветром, и сладко содрогнулась.

Отпустив крышку сундука, Маргред отправилась за потоком воздуха назад, к входу в пещеру. Лучи света отражались от поверхности моря и искрились на скалах. За спиной у нее высились прибрежные утесы. Волны с шипением накатывались на ее бледные, стройные, человеческие ступни. Она остановилась. Вода пенилась вокруг ее лодыжек, а над океаном кружили, перекликаясь, чайки.

Маргред подняла тяжелую шкуру над головой. Ее вес ласково лег на спину и плечи. Она ощутила, как шкура обнимает ее, обволакивает и принимает в себя — наступило Обращение. Шея и руки у нее укоротились, грудь раздалась и стала шире, а бедра слились в одно. Цвет и звук потускнели и поблекли. Яркие краски слепили расширившиеся зрачки. Крики чаек казались далекими и тонкими. А запахи… О-о, это было нечто! Они нахлынули волной. В густом и вязком аромате моря смешались запахи водорослей, трески, мидий и планктона — их нес к ней на своих крыльях легкий бриз.

Задрав к ветру острую, коническую, лоснящуюся морду, Маргред глубоко вдохнула. Усы у нее задрожали. Она заковыляла по камням к воде, неуклюже помогая себе короткими ластами и напрягая сильные абдоминальные мышцы. Волна, приветствуя ее, устремилась к берегу. Она позволила ей окатить и подхватить себя, позволила увлечь за собой и заскользила по волнам, упиваясь невероятной легкостью и свободой движений.

Солнечные лучи пробивались сквозь темные волны, заросли водорослей и кораллы, кишевшие жизнью, рачками и блюдечками-моллюсками, морскими водорослями и анемонами. Здесь правили бал изящество и грациозность. Здесь властвовала свобода.

Здесь был ее дом.

Она погрузилась в прохладную, темную глубину, оставляя мысли позади. Ее тревоги и заботы унеслись вверх, подобно цепочке серебристых пузырьков, стремящихся к поверхности.

* * *

«Я смогу сделать это», — внушала себе учительница начальных классов Люси Хантер на торжественном собрании, посвященном окончанию учебного года. Она сможет пережить еще одно лето на острове. Ей уже удавались такие подвиги. Целых двадцать два раза, черт бы их все подрал!

Она ободряюще улыбнулась Ханне Блай, которая вместе с остальными членами школьного хора нервно переминалась с ноги на ногу на сцене-эстраде, установленной под баскетбольной корзиной. Местный клуб оказался битком набит учениками и их родителями. Складные стулья поскрипывали на деревянном полу спортивного зала Аромат кофе из фойе заглушал даже вездесущие запахи пыли и пота.

Самое главное в ее положении — не сидеть сложа руки, а занять себя чем-нибудь. Она могла бы бегать по утрам, а после обеда составлять планы уроков. Проект развития оранжереи, совет которого она возглавляла, собирался на свои заседания дважды в неделю. Она занималась благотворительностью в библиотеке и в церкви. При определенной сноровке и некоторой удаче она сможет весь день проводить вне дома, полностью избегая пляжа, пока занятия в школе не начнутся снова.

— На таких собраниях снова чувствуешь себя школьницей, я угадал? — негромко прошептал за ее спиной Калеб.

Испуганная и недоумевающая, Люси повернула голову. Она, конечно, заметила брата еще до начала программы — его окружали мужчины, стремясь пожать руку вернувшемуся с войны герою острова. Но когда дети затянули заключительную песенку, она решила, что Калеб выскользнет на парковочную площадку, чтобы руководить движением транспорта.

И ощутила удовольствие от того, что он предпочел отыскать ее и поговорить.

— Как хорошо, что ты здесь.

— В кои-то веки, да?

Калеб занимался ее воспитанием с тех самых пор… словом, еще с пеленок. После того как исчезла мать, прихватив с собой их тринадцатилетнего брата, больше сделать это было некому. И уж конечно, не их отцу, который отметил бегство жены тем, что вернулся к своей лодке и бутылке.

Калеб поступил в колледж, когда Люси перешла уже в третий класс. Но она запомнила его стоящим в дальнем конце комнаты на собраниях, посвященных окончанию очередного учебного года, — своего высокого, добродушного, невероятно крутого и классного, восхитительно терпеливого старшего брата.

— Ты приезжал так часто, как мог.

— Недостаточно часто.

Калеб взглядом указал на ряды складных стульев, на которых восседали родители, дедушки и бабушки. Семейство Хопкинсов в полном составе явилось отпраздновать окончание их сыном Маттом средней школы на материке. Реджина Бароне, в модных черных джинсах и стильной белой блузке, сидела рядом с матерью, Антонией, которая по случаю перехода Ника в следующий класс надела бархатный фиолетовый костюм.

— Я пропустил выпускной вечер, когда ты закончила колледж.

— Ты был занят.

Он был в Ираке. Еще одна тема, на которую они никогда не говорили.

Тем не менее Люси сделала еще одну попытку.

— Как бы то ни было, папа пришел.

— Ага. Ты писала мне об этом по электронной почте. Как все прошло?

Не слишком хорошо. Мрачный как туча Барт Хантер, в пиджаке и галстуке, хмурился всю церемонию, а на торжественном ужине принялся пить, явно чувствуя себя не в своей тарелке в шумном модном ресторанчике, который она выбрала для такого случая. И даже лязг посуды, доносившийся из кухни, и смех, звучавший за соседними столиками, не смогли заглушить отчужденного молчания между ними.

— Отлично, — соврала Люси. — Мне очень понравились цветы, которые ты прислал.

Брат многозначительно прищурился. Нет, неужели она в самом деле решила, что его так же легко сбить с толку, как любого из ее пятилетних оболтусов-учеников?

— И еще чек, — поспешно добавила она. — Это было чертовски щедро с твоей стороны.

— Я решил, что он может тебе понадобиться, если ты решишь снять квартиру где-нибудь в другом месте. В Аугусте, может быть, или в Портленде.

Люси открыла было рот… и тут же закрыла его.

— Почему ты вернулась, Люси? — спросил Калеб.

Разумный вопрос. Впрочем, ее брату всегда была свойственна разумность в делах и речах.

Но именно поэтому она никогда не смогла бы объяснить ему, почему решила вернуться. Вернуться в темный, холодный дом, в котором они выросли, вернуться к продуваемым сквозняками комнатам, в которых жила пустая оболочка их отца и призраки матери и брата.

Вернуться на остров, где — к добру или к худу — все знали, кто они такие и что с ними сталось.

Вернуться к морю, которого она боялась и ненавидела, но без которого не могла жить.

А ведь она попыталась. Один раз. Убежала, добралась автостопом от Порт-Клайда до самого Ричмонда, и все только для того, чтобы прийти в себя на грязном полу туалета при бензозаправке, когда ее выворачивало в унитаз. При воспоминании об этом у Люси до сих пор мороз пробегал по коже.

Грипп, решил доктор на острове, когда Калеб нашел ее и привез домой.

Стресс, безапелляционно заявил ассистент врача в колледже, когда она грохнулась в обморок в Дартмуре, где ей предложили стипендию.

Люси не знала и не понимала причин того, что с ней случилось. Но путем осторожных опытов и экспериментов она выяснила, что ей лучше не удаляться более чем на двадцать миль от океана. И на учебу она поступила в колледж штата в Мэйчиасе, до которого от залива можно было дойти пешком.

Люси облизнула губы.

— А ты?

Калеб в деланном удивлении приподнял бровь.

— Я? У меня здесь работа.

— И у меня тоже.

— А как насчет жизни?

Она упрямо выпятила подбородок.

— Это и есть моя жизнь. Впрочем, ты ведь тоже здесь.

— Мне тридцать три, — возразил Калеб. Мягко и благоразумно, как всегда. — А тебе всего двадцать три. Так что не стоит торчать здесь безвылазно.

Люси не стала указывать брату на то, что десятилетняя разница в возрасте не давала ему права навязывать ей свою волю. Он желал ей добра. Как всегда.

— И тебе тоже.

Выражение его лица мгновенно изменилось, как будто на окне задернули занавеску.

— В данный момент это не является жизненной необходимостью.

Она не решилась настаивать. Открытое общение не относилось к числу их семейных ценностей. Люси даже не успела познакомиться с бывшей женой Калеба — также известной под кличкой «сука» — до их свадьбы, равно как ей не были известны пикантные подробности их развода. Но сейчас ей казалось, что вмешиваться в личную жизнь брата безопаснее, чем обсуждать свою.

— А как насчет той женщины, о которой ты наводил справки пару недель назад? Маргарет как-ее-там?

— А что насчет нее?

— Ты собираешься еще раз повидаться с нею?

— Нет. Она уехала, — добавил он, прежде чем Люси успела поинтересоваться, почему нет.

— Вот как…

Будь проклят ее длинный язык! Вот почему члены их семьи так мало и так сдержанно разговаривали друг с другом. Слишком много неловкостей при этом возникало. Она попыталась как-то исправить положение:

— Что ж, может быть, она еще вернется. Типа чтобы нанести визит.

— Нет, — снова повторил Калеб тем самым «оставь эту тему, Люси» тоном, который она так хорошо знала. — Она не вернется.

* * *

Она не вернется.

Калеб стиснул рулевое колесо джипа так, что побелели костяшки пальцев. Ну что же, отлично. Он пытался начать здесь новую жизнь. Так что в его планы не входило преследование очередной женщины, которая не собиралась задерживаться в этой жизни, пусть даже выглядела при этом как ангел.

Что, впрочем, отнюдь не объясняло, почему в девять часов вечера за рулем полицейского джипа он направлялся в сторону мыса по старой Олд-Норт-роуд.

В памяти у него вновь зазвучал голос Мэгги: «По вечерам я люблю гулять по пляжу».

Однако в течение последних трех недель он ее там не видел.

Но ведь она была туристкой. Перелетной птичкой. Отклонением. Досадной ошибкой.

А его иначе как идиотом и назвать-то было нельзя, потому как он отчаянно хотел ее снова.

Нахмурившись, Калеб вглядывался в темноту за ветровым стеклом. Собственно, потратить свое время он мог с гораздо большей пользой, потому что намного более важные вещи требовали его внимания.

Теплая погода принесла с собой массовый наплыв туристов. Причалы и пристань запестрели разноцветными полотенцами, которые сохли на веревках во дворах сдаваемых внаем коттеджей. На воду плюхались лодки, а иногда и сами лодочники. Отпускники не могли найти ключи от своих домов и машин, теряли собак и — заодно — терпение. За последнюю неделю Калебу пришлось разбираться с двумя столкновениями лодок в море, небольшой аварией на дороге, мелкой кражей в гостинице, а также полудюжиной пьяных драк и их зачинщиками. А свое «свободное» время он вынужден был посвятить тому, чтобы вдохнуть некоторое уважение к ограничению скорости движения по городу и полному запрету езды на автомобилях по пляжу.

На последнем заседании городского совета Уиттэкер вылез с предложением о запрете даже хождения по пляжу, что привело к нешуточным словесным баталиям между ревнителями охраны природы и предпринимателями, которым летний туристический сезон нужен был для того, чтобы протянуть остальную часть года. Калеб нашел компромиссное решение — увеличить число патрулей и размер штрафа для тех, кто будет мусорить на пляже, — которое на время охладило горячие головы. Но лишние часы, проведенные вдали от конторы, тяжким грузом ложились на его больную ногу и приносили дополнительную головную боль в виде бумаг, с которыми он не успевал разобраться.

И это еще одна причина, почему ему следует вернуться домой, обложить колено льдом и с головой погрузиться в служебную писанину.

Калеб невидящим взглядом смотрел перед собой в ночь, и в груди у него родилась боль, которая вполне могла соперничать с той, что терзала сейчас его ногу.

Невинные вопросы сестры пробили брешь в его тщательно выстроенной обороне.

А как насчет той женщины… Маргарет как-ее-там? Ты собираешься еще раз повидаться с ней?

Сделаю еще один, последний круг, решил Калеб. Нынче вечером на улицах было полно людей, которые присутствовали на школьном выпускном вечере. А потом, когда он будет уверен, что они благополучно добрались домой…

Костер.

На мысу. Отблески пламени были видны даже сквозь деревья, которые в изобилии росли вдоль обочины.

Ощутив, как тяжело и гулко забилось в груди сердце, Калеб с раздражением встряхнул головой. Кого он дурачит? Ее там все равно не было. Мэгги. Она ни разу не появилась за эти три недели.

И ни одного проклятого шанса на то, что она передумала именно в эту ночь, когда он решил не ездить на пляж.

Скорее всего, опять подростки хулиганят. Или любители жарить моллюсков на природе припозднились. Тем не менее, в силу своей должности Калеб обязан все проверить. Костры можно было разводить только в зоне, отведенной для пикников и кемпинга, и только при наличии разрешения. Он поморщился. И это не говоря о том, что если огонь заметит Уиттэкер, то адвокат опять поднимет такой вой, что небесам тошно станет.

Колеса джипа подпрыгнули, съезжая с дороги на песок и гравий. На обочине никого не было видно, в чистом небе над головой ярко светила полная луна.

В полумраке под соснами было пусто, и Калеб нахмурился. Здесь должны были стоять машины. Разве что развеселая компания приплыла на лодке.

Он не стал выключать свет и не заглушил двигатель. В Портленде у каждого полицейского автомобиля на приборной панели был смонтирован камкордер.[8] Но здесь, на Краю Света, об этом оставалось только мечтать. Прежний шеф полиции Рой Миллер как-то не интересовался последними новинками технического прогресса, и пока что городской совет наотрез отказывался раскошелиться на новомодную аппаратуру только потому, что того пожелал новый начальник.

Калеб вынужден был признать, что, быть может, в этом есть свой резон. Вряд ли ему могла понадобиться видеозапись вечеринки у костра.

Он с трудом вылез из автомобиля, чувствуя, как мышцы усталой правой ноги сократились и напряглись, принимая его вес. В горле появился противный, резкий привкус. Чего-то горящего.

Горящего на пляже.

Причем отнюдь не чистого пламени вынесенного на берег плавника и не соленого привкуса моря от жарящихся мидий. Запах был жутким, смешанным. Такой вонью топлива и сожженной плоти разило от сгоревших останков его «хаммера», который напоминал воскресное жаркое на залитой палящим солнцем дороге в Багдад.

Едкий дым и воспоминания заставили Калеба мгновенно покрыться потом. Нет, сейчас все нормально, и с ним все в порядке: он патрулирует пляж в местечке со смешным названием Край Света, а не обеспечивает безопасность конвоя по коридору смерти в Ираке.

И все-таки он вынул из кобуры револьвер. Стараясь не дышать, он осторожно ступил под тень деревьев.

Над почерневшими кусками дерева бушевал и ревел огонь: потоки ослепительно-белого жара смешивались с оранжевыми языками пламени. Море и небо слились воедино, и на этом черном фоне вихрились клубы красного дыма.

Никаких жестянок из-под пива. Никаких одеял. Никаких подростков. Людей не было вообще.

Вон там. Дрожа и изгибаясь в волнах горячего воздуха, четко обрисованная сердитыми всплесками пламени, какая-то фигура — мужчина? — высокая, тонкая и странно текучая, наклонилась, чтобы вытащить очередную палку из кучи, лежавшей у ног.

Куча пошевелилась. Сердце Калеба учащенно забилось. Значит, никакая это не куча. Собственно, она очень походила… Он даже готов был поклясться, что и в самом деле она очень походит на…

Господи Иисусе!

Он поднял револьвер. Сейчас вместо него действовали инстинкты, вколоченные годами подготовки.

— Полиция! Не двигаться!

Фигура замерла над смятой кучей.

Рука Калеба, сжимавшая рукоятку револьвера, стала мокрой от пота. Ладно. Сейчас… Ладно, все в порядке. Он не сводил глаз со скорчившейся фигуры, не смея опустить взгляд на молчаливую кучу у края костра. Ветер снова швырнул ему в лицо запах гари.

Теперь Калеб дышал широко раскрытым ртом.

— Встань. Медленно. Держи руки над головой, чтобы я их видел.

Высокая темная фигура колыхнулась на фоне языков пламени, руки медленно поползли за голову. Пустые руки, с облегчением отметил Калеб. Он сделал шаг вперед.

И с ужасом увидел, как фигура закружилась, словно в вихре, и бросилась прямо в огонь.

Калеб закричал и прыгнул вперед. Раненая нога завязла в песке и подогнулась. Он упал на колени, и ночь взорвалась искрами и брызгами боли.

Дыши. Ползи.

Он не видел и не слышал того малого. Того самого, который только что прыгнул в огонь. Но зато чувствовал, как он сгорает в пламени. Вонь забивала ноздри, а в горле першило так, будто он глотнул кислоты.

Пошатываясь, Калеб с трудом поднялся на ноги, кровь барабанным боем шумела в ушах. Лицо и руки обдавало жаром, когда он подбежал к огню достаточно близко, чтобы в куче на песке узнать очертания тела. Обнаженного женского тела, лежавшего ничком, с кожей, отливающей оранжевым в отблесках пламени. И вид ее — обнаженной, светящейся, хорошо сложенной — обжег ему глаза.

Сердце у Калеба остановилось.

Мэгги…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Калеб прыгнул вперед.

Мэгги…

Наклонившись, он потянулся к ней. Волна жара обожгла ему лицо и руки. Колено пронзила боль. Схватив девушку за голую лодыжку, он оттащил ее подальше от жадных языков пламени.

Ее волосы слабо тлели. Проклятье!

Калеб подхватил ее на руки. Голова Мэгги безвольно упала ему на грудь. Ему оставалось только надеяться, что у нее не сломана шея. В ярком лунном свете она выглядела как призрак той самой чертовой оперы: половина ее лица серебрилась в лучах ночного светила, а вторая оставалась разительно черной, залитой кровью.

Пошатываясь, Калеб поднялся на ноги и неуверенно побежал к воде. Каждый шаг отдавался в колене резкой, сверкающей болью. Но какое это имело значение, если Мэгги, теплая и мягкая, лежала у него на руках. Теплая и… живая? Он принялся суетливо щупать у девушки пульс. Ага, вот здесь, на шее, под кончиками его пальцев едва билась слабая жилка. Благодарю тебя, Господи!

Наступило время отлива. Он опустил Мэгги на твердый влажный песок, задыхаясь от усилий и боли, когда больная нога приняла на себя вес их тел. Затем Калеб принялся методично, одну за другой, гасить искорки в волосах девушки. Они покалывали его голые ладони.

«Дыхательные пути? Чистые. Дыхание? Затрудненное. Кровообращение…»

Над левой бровью у нее зияла открытая рваная рана, как раскрытый в безмолвном крике рот. Впрочем, кровотечение его не слишком беспокоило. Раны в голову всегда обильно кровоточат. А вот то, что девушка не приходила в сознание, беспокоило его, и весьма. Этот гад, должно быть, изо всех сил ударил ее по голове.

Калеб сорвал с себя куртку и принялся укутывать ее. На песок с шепотом накатывалось море, дергая его за брюки, обнимая ее белые пальцы ног и лодыжки. Калеб выругался.

Но холодная вода привела Мэгги в чувство. Она слабо застонала.

— Все в порядке, — заверил ее он, хотя в действительности все обстояло с точностью до наоборот: она была обнажена, истекала кровью, а тот урод, который сотворил с нею такое, прыгнул в огонь. — С тобой все будет в порядке.

Он потянулся за сотовым телефоном.

Мэгги резко села, отпрянула от него и поползла к огню.

— Эй!

Он всем телом навалился на нее сверху, прежде чем она успела обжечься. Девушка отчаянно сопротивлялась, как попавший в капкан дикий зверь, бешено извивалась под ним и царапала его ногтями. Калеб удерживал ее, стараясь не сделать ей больно и сохранить ясную голову.

— Успокойся, — шептал он ей на ухо. — Это я. Это Калеб. Успокойся, прошу тебя.

Она повернула голову и укусила его.

О господи…

Он схватил ее рукой за шею и сжал. Не слишком сильно, чтобы не осталось синяков — во всяком случае, он надеялся на это, — но достаточно крепко, чтобы привлечь ее внимание.

— Прекращай! — скомандовал он.

После этого силы, похоже, моментально оставили девушку. Она лежала под ним неподвижно, как десятидолларовая шлюха. Или труп. Из раны у нее на лбу сочилась кровь.

— Мэгги…

— Костер… — Она с трудом выдавила это слово сквозь стиснутые зубы. — В… костре.

Он было решил, что девушка имеет в виду драматический прыжок в огонь напавшего на нее негодяя. Но с таким же успехом он мог и ошибаться. Возможно, судьба того малого ничуть ее не беспокоила.

В душе у него зашевелился червячок сомнения, отвратительное создание, высунувшее голову из-под гнева и страха. Она ведь голая. Может…

— Я сейчас встану и посмотрю, — сказал Калеб. — Но ты должна оставаться здесь.

Мэгги кивнула — если только это можно было назвать кивком, учитывая, что он все еще держал ее за шею.

Отпустив девушку, Калеб заковылял по пляжу к костру. Он был добрых десять футов в высоту и шесть футов в длину и по-прежнему пылал в ночи, как луч маяка, грозя вот-вот вырваться из-под контроля Он удивился, что никто до сих пор не вызвал пожарных. На добровольцев как раз и рассчитывали в борьбе с таким вот дерьмом. Калеб внимательно оглядел пляж. Что же, песок и скалы, по крайней мере, представляли собой слой естественной изоляции, да и костер развели на достаточном расстоянии от деревьев, так что можно было надеяться, что разлетавшиеся во все стороны искры не подпалят остров.

В самом центре костра полыхало настоящее бревно, распространяя вокруг обжигающий жар и выбрасывая столб чистого пламени. Никто не смог бы выжить после прыжка в это адское пекло.

Значит, он должен заметить тело, верно? Или его останки. Человеческое тело горит плохо. Слишком много в нем воды. Даже после кремации сохраняются большие фрагменты костей.

То есть что-нибудь… должно остаться.

Но вместо этого перед ним ревел ясный и чистый огонь. Калеб принюхался. Даже едкий запах, который оглушил его, когда он только прибыл на место преступления, почти развеялся.

Так какого же черта он видел? Что здесь произошло, будь оно все проклято?

Песок был изрыт.

У него не было ни малейшего шанса приступить к тщательному осмотру места происшествия до наступления утра.

Кроме того, на руках у него оказалась обнаженная, истекающая кровью девушка, которой срочно нужна была медицинская помощь.

Калеб снова посмотрел на огонь, потом бросил взгляд в сторону деревьев. Будь он в Портленде, в его распоряжении оказались бы объединенные усилия городской полиции, управления пожарной охраны и службы экстренной медицинской помощи. Будь он в Ираке, он мог бы рассчитывать на поддержку своего подразделения.

Или мог оказаться прижатым к земле горящими останками своего «хаммера», с торчащей из ноги бедренной костью, отстреливающимся от противника из девятимиллиметровой «беретты», а рядом с ним девятнадцатилетний парнишка истекал кровью, которая впитывалась в пыль и грязь.

Иногда приходится обходиться тем, что есть под рукой.

Калеб снова протянул руку, чтобы достать свой сотовый, как вдруг ощутил присутствие Мэгги за спиной. Она слабо дышала ему в затылок.

Можно подумать, он и вправду ожидал, что она останется на месте только потому, что он так сказал. В памяти у него всплыли последние слова, которые он сказал ей тогда, три недели назад: «Возвращайся скорее».

Он обернулся.

Девушка стояла на пляже позади него. Под распахнутой курткой молочным блеском сияло ее обнаженное тело, кровь из раны на лбу отливала черным, а растрепанные волосы окутывали голову волшебным ореолом в ярком лунном свете. Волна самых разных чувств — гнев, желание, отчаяние! — погребла его под собой, сосредоточившись где-то внизу живота.

— Почему бы тебе не рассказать, что здесь произошло? — мягко предложил он, не сводя взгляда с ее лица.

Она смотрела мимо него в огонь.

— Ты сказал, что пойдешь и взглянешь, — обвиняющим тоном заявила она.

Справиться с враждебностью намного легче, чем с истерикой, но какая-то часть его сожалела, что она не плачет, не прижимается к нему, словом, не делает чего-нибудь в этом роде, потому что тогда он мог бы утешить ее.

— Я смотрел, — возразил он. — И взгляну еще раз, утром.

— Утром будет слишком поздно.

— Мэгги…

«Да ведь я ревную!» — сообразил вдруг Калеб. И испугался, что его чувства помешают тому, что отныне становилось полицейским расследованием.

— Для него уже и так слишком поздно.

Она злобно оскалилась.

— Не для него. Его тебе все равно не найти. Мне нужно то, что он отнял у меня.

Калеб задумчиво потер ноющую руку. Она укусила его. Как зверь. Должно быть, ей действительно очень нужно было это… чем бы оно ни было.

— И что же это такое?

— В костре.

— Что он отнял у тебя, Мэгги?

Она уставилась на него ничего не выражающим взглядом. Шок, решил Калеб. Ему уже приходилось видеть подобное. У жертв, над которыми суетились врачи на обочине дороги после аварии, у солдат на носилках после атаки неприятеля — быстрое дыхание, расширенные зрачки, бесконечное повторение одного и того же. Она явно пребывала в шоке.

Или страдала от сотрясения мозга.

Его охватило беспокойство. Он не мог и дальше засыпать ее вопросами подобно неопытному новичку, проводящему первый допрос. Ей нужно было время и врачебный уход, прежде чем она хотя бы начнет понимать то, что здесь произошло.

А что, собственно, произошло? Он своими глазами видел — Калеб готов был поклясться в этом, — как мужчина прыгнул в огонь, не оставив после себя и следа. Ну и какой, к чертям собачьим, отсюда можно сделать вывод?

Он раскрыл телефон.

— Что ты делаешь? — спросила Мэгги.

— Звоню Донне Тома, нашему островному врачу. Нужно, чтобы кто-нибудь осмотрел шишку у тебя на голове.

«И проверил на предмет изнасилования». Это была следующая мысль. В груди у него развернулась змея холодной ярости.

Она приложила руку ко лбу, а потом взглянула на свои пальцы так, словно никогда раньше не видела крови. Глаза ее были темными и непроницаемыми.

Калеб стиснул зубы. Когда он установит, что произошло, когда найдет ублюдка, который так поступил с ней, он своими руками сунет его в огонь.

* * *

Ее шкура исчезла.

Украдена.

Сожжена.

Уничтожена.

Она почувствовала, как страх липкими лапами схватил ее за сердце, как оно оборвалось и ухнуло в глубокий и холодный колодец. Маргред попыталась взять себя в руки и успокоиться. Она выжила, несмотря ни на что, напомнила она себе. А ведь все могло быть намного хуже.

Маргред в отчаянии уставилась на свои перепачканные кровью пальцы. Интересно, куда же еще хуже? Да, сейчас она жива, но без своей шкуры никогда не сможет вернуться в море. Никогда не сможет вернуться в Убежище. Не имея возможности прибегнуть к колдовской силе острова, она состарится. Она проживет короткую жизнь, свойственную человеческим существам, и умрет, чтобы никогда не родиться вновь.

Страх вырвался наружу, парализуя волю. Маргред пыталась подавить его, загнать обратно, но это было то же самое, как поворачивать море вспять голыми руками.

У бесконечного существования есть и свои… недостатки.

Так она заявила Дилану каких-то нескольких часов назад. А теперь… теперь…

От страха и отчаяния она крепко зажмурилась. Какой же глупой она была!

Прибор в руке Калеба со щелчком закрылся. Открыв глаза, она увидела, что он с состраданием внимательно смотрит на нее.

Она мгновенно, пусть и инстинктивно, выпрямилась.

— Донна может принять тебя в больнице, — сообщил он. — Я попрошу Теда Шермана отвезти тебя туда. Это один из наших добровольных пожарников.

«Пожарник…» — тупо подумала она. Хотя, в общем-то, это имело смысл. Она еще успела уловить дуновение чего-то — демона — перед тем, как удар по голове отправил ее в беспамятство. Она не предполагала, что у людей достанет храбрости и знаний выставить пожарника против огненного демона, но кто знает…

И только потом ее оцепеневший мозг осознал то, что Калеб вложил в свои слова.

— Нет, — сказала она, — я не могу уйти с пляжа.

— Почему?

Маргред открыла было рот, но слова не шли с языка. Ей не было никакого смысла оставаться здесь. Ее здесь более ничто не удерживало. Шкуры котика не было. Возможности спастись — тоже. Надежды не осталось. Это горестное открытие, мрачное и гнетущее, как рассвет над неприглядно обнажившимся после отлива берегом моря, поразило ее в самое сердце. С губ уже готов был сорваться звериный вой, к горлу подступил комок.

Человек наблюдал за ней. В складках его рта притаилось сочувствие, а глаза были понимающими и добрыми.

— Я приеду к тебе, — пообещал он. — Как только обеспечу неприкосновенность места преступления.

Он собирался оставить ее одну. Он собирался оставить ее. Одну.

Маргред вздрогнула от негодования и неожиданного чувства утраты. Знакомый мир рушился на глазах. Ей казалось, что и сама она растворяется в пустоте, как вода, уходящая сквозь пальцы. Нет, она не должна выпускать из рук единственного человека, которого знала.

Разумеется, Калеб — смертный, человеческое существо, но, по крайней мере, знакомое существо.

— Я не поеду. То есть не поеду одна, без тебя.

— Может, я позвоню кому-нибудь? — Его глубокий голос поразил ее своей нежностью. — Кому-нибудь, кто мог бы побыть с тобой.

— Нет.

— Подруге? Члену семьи?

Маргред почти не помнила лица матери, которая последовала за королем под волны много веков назад. А о судьбе отца она вообще ничего не знала. Ни партнера, ни детей у нее не было. Она охотилась, спала и жила одна.

Она отрицательно покачала головой и поморщилась.

Между бровей Калеба пролегла морщинка.

— Совсем никого?

Руки ее, спрятанные под обшлагами рукавов, сжались в кулаки. Его жалость раздражала ее. В конце концов, она принадлежит к народу селки, Перворожденных, детей моря.

Точнее, принадлежала.

В море, на собственной территории, отсутствие родственников никогда особенно ее не беспокоило. Но, похоже, в мире людей все так или иначе связаны друг с другом родственными узами.

Он не должен заподозрить, что она не принадлежит к его миру.

Она позволила себе покачнуться, позволила куртке распахнуться, обнажив грудь. Ей было совсем нетрудно изобразить головокружение. Голова раскалывалась. Ноги подгибались. Нападение демона испугало — и ослабило — ее намного сильнее, чем она склонна была признать.

— Я… не могу сейчас думать ни о чем. Я не помню.

Калеб не смотрел на ее грудь. Взгляд его чистых зеленых глаз оставался прикованным к ее лицу с настойчивостью, от которой Маргред стало неуютно.

— Ладно, — медленно протянул он. — Пожалуй, будет лучше, если ты подождешь в джипе, пока не появится Тед, а потом я отвезу тебя к врачу.

* * *

Внутри его автомобиля — джип, повторила про себя Мэгги — было темно и тепло. Здесь пахло металлом, маслом и мужчиной. Запахи суши. Чужие запахи. И здесь, в темной тишине, ее настигла реакция на произошедшее, сокрушительная реакция, подрывающая ее хрупкое самообладание. Крыша и стенки автомобиля давили на нее, как железные прутья клетки. Мэгги поерзала на прохладных кожаных подушках сиденья. Она задыхалась, кровь стучала у нее в висках и даже испачкала кончики пальцев, несмотря на сложенный белый квадратик, который дал ей Калеб.

Дверца со стороны водителя распахнулась, и на сиденье рядом с нею скользнул Калеб. Его крупное тело настолько внезапно и угрожающе возникло из темноты, что Мэгги едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Ну вот, все устроилось, — заявил он. — Ты не забыла, что платок нужно прижимать к ране?

Она осторожно кивнула, словно боясь, что голова отвалится. Его губы изогнулись в слабой улыбке.

— Хорошая девочка. Кровь все еще течет?

Ее пальцы были теплыми и липкими.

— Не очень.

— Хорошо. Очень хорошо. — Он сунул ключ куда-то сбоку от рулевой колонки, джип вздрогнул и пробудился к жизни. Калеб искоса взглянул на нее. — Пристегнись.

Она непонимающе уставилась на него.

Калеб поджал губы, потом потянулся к ней. Маргред судорожно вздохнула, когда он плечом прижал ее к спинке сиденья, а твердая рука скользнула по ее груди. Он едва не ударил ее локтем в лицо. Калеб протянул поперек ее тела какой-то ремень и со щелчком застегнул его у бедра.

Давление на ее грудь усилилось.

Калеб отстранился от нее.

— Ну, теперь можно ехать.

Во рту у Мэгги пересохло. Никуда она не могла уехать. Она была пристегнута здесь. Связана по рукам и ногам. Попала в ловушку.

Калеб поерзал на сиденье, перетягивая таким же ремнем свою широченную грудь, и недовольно зашипел, когда больное колено ударилось о рулевое колесо. Охватившая ее паника начала понемногу рассеиваться.

— Тебе понравится Донна Тома, — добавил он, когда Мэгги ничего не ответила. — Она вышла на пенсию и поселилась на острове пять лет назад, но потом поняла, что бездействие — не для нее. Она уговорила городские власти открыть для нее больницу, так что теперь с успехом справляется со всеми хворями, из-за которых пациента не стоит отправлять в клинику в Рокпорте.

Мэгги заставила себя вслушиваться в его слова, как будто в них крылся ключ к решению ее проблем. Как будто ей было не все равно. На самом деле ей было наплевать, что он там говорит. Но звук его глубокого, спокойного голоса и уверенная манера вести себя оказывали благотворное, умиротворяющее действие.

А Калеб пустился в рассуждения о городском бюджете и новом рентгеновском аппарате, негромко произнося бессмысленные слова, которые заполняли тишину в салоне и накатывались на нее, как прибрежные волны. Она прижалась ноющим виском к прохладному стеклу и молча смотрела в темноту, мелькающую за окном джипа.

Он умолк. Остановилась и машина.

Маргред вздрогнула, подняла голову и увидела, что он смотрит на нее.

— Ты специально это сделал?

— Сделал что? — с непроницаемым лицом полюбопытствовал он.

— Убаюкал меня разговорами, так что я заснула?

Калеб улыбнулся. У нее вдруг возникло ощущение, что он не принадлежит к числу мужчин, которые улыбаются легко и часто. Теплое чувство растопило лед у нее в груди.

— Это входит в мои служебные обязанности, мэм.

Маргред поправила его куртку у себя на плечах. Внимательно осмотрела звезду шерифа, сверкающую у него на карманчике рубашки.

— Это и есть твоя работа?

— Иногда.

Взгляды их встретились. Она вновь ощутила странное и приятное сосущее ощущение в животе.

— Иногда работа превращается в удовольствие и становится личным делом.

* * *

«Получается, это действительно мое личное дело», — подумал Калеб. Нравится оно ему или нет.

Мэгги сидела, выпрямившись и напряженная как струна, на обитой войлоком мягкой кушетке. В ее глазах загнанного зверя плескался ужас. Она поменяла его окровавленный носовой платок на больничный пузырь со льдом, а его куртку — на дешевое бумажное платье. И хотя Калеб понимал, как важно облегчить ее боль, сделать так, чтобы опухоль уменьшилась, и сохранить остатки вещественных доказательств, ему хотелось обнять ее, согреть теплом своего тела. Словом, проявить заботу.

Она не цеплялась за него и не плакала. Но когда Донна Тома выразила сомнение в целесообразности его присутствия в комнате для осмотров, Мэгги невыразительным голосом обронила:

— Он со мной.

Так что теперь Калеб занимал весь угол в изголовье кушетки, а доктор пристроилась в ногах. Несмотря на ноющую боль в бедре, присаживаться он не стал. Просто не мог. В джипе он разыграл недурную сценку железной уверенности и непоколебимого спокойствия, но его снедала жажда действия, жалость, восхищение и холодная ярость.

Прислонившись к стене, он наблюдал, как Мэгги ставит галочки на медицинском бланке. Закончив, она протянула папку с зажимом доктору.

На круглом лице Донны под шапкой волос цвета перца с солью морщинки как-то не прижились, но сейчас она озабоченно нахмурилась.

— Вы оставили много прочерков.

Рука Мэгги в бумажном рукаве, лежащая на колене, вздрогнула.

— Я не знаю, что писать.

Донна поджала губы.

— Фамилия? Возраст? Адрес?

С нарочитой медлительностью Мэгги отпустила рукав платья и снова поднесла к голове пузырь со льдом.

— Я не помню.

Калеб пошевелился в своем углу.

— Вы теряли сознание? — поинтересовалась у Мэгги Донна.

Вместо девушки ответил Калеб.

— Да.

— Надолго?

Мэгги заколебалась.

— Она была без сознания, когда я прибыл на место преступления. Скажем, минут пять, по крайней мере.

— Эта рана у вас на голове была намеренно нанесена другим человеком?

Мэгги посмотрела на Калеба.

— Теперь ты в безопасности, — мягко и негромко сказал он. — Так что нет необходимости защищать его.

Она твердо сжала пухлые губы.

— Я никого не защищаю.

— Итак, рана была нанесена преднамеренно? — продолжала доктор.

— Полагаю… что так.

— Когда я появился на пляже, над ней кто-то стоял, — вмешался в разговор Калеб. — Он мог ударить ее палкой. Там повсюду валяется много плавника.

— Так оно и было на самом деле? — настойчиво продолжала расспросы Донна.

Мэгги пожала плечами, отчего бумажное платье предательски соскользнуло с одной стороны.

— Ты помнишь, как пришла на пляж? — обратился к ней Калеб.

Секундная, почти незаметная заминка. Жертвы нападения зачастую оказывались ненадежными свидетелями. Они слишком уж стремились угодить или боялись репрессий. Так что девушка могла испытывать неуверенность относительно того, что случилось, или пребывать в шоке, или просто не находить нужных слов. Да она могла быть в полной растерянности, вот и все.

Или лгать.

— Не совсем, — ответила она наконец.

— Ты видела кого-нибудь, когда пришла на пляж? — не унимался Калеб.

— Я… нет.

— Расскажи мне обо всем, что ты видела.

— Костер.

— Что еще?

Мэгги покачала головой, то ли от отчаяния, то ли не зная, что еще добавить.

— Я больше ничего не помню.

Донна взглянула на Калеба.

— Травма головы, — пробормотала она. — Это вполне возможно.

— Ретроградная амнезия? Но разве не поражает она только недавние воспоминания? Непосредственно до и после события?

— Может, ты позволишь мне закончить осмотр, прежде чем ставить диагноз, а? — Доктор перевела взгляд на папку с зажимом, лежащую на коленях. — Вы принимаете какие-либо лекарства? По рецепту или самостоятельно?

— Нет, ничего подобного.

— Противозачаточные таблетки?

— Нет, — твердо ответила Мэгги.

В памяти у Калеба, подобно вспышке молнии, возникла недавняя сценка.

— Ты можешь забеременеть, — предостерег он.

— Нет, — ответила она и сомкнула губы на его плоти.

— Я могу дать вам кое-какие препараты, — сказала Донна. — Если мы придем к выводу, что беременность возможна.

Калеб вздрогнул и вернулся к действительности.

— Она невозможна, — упорствовала Мэгги.

Доктор откашлялась.

— Примерно в пяти процентах изнасилований мы обнаруживаем, что…

— Меня не насиловали.

Калеб мгновенно уцепился за ее слова.

— Только что ты говорила, что ничего не помнишь.

— Этого мне и не нужно помнить, — решительно заявила девушка. — Я бы знала.

Ему хотелось верить ей.

Хотя опыт подсказывал, что для сомнений имеются веские основания. Когда он нашел ее, она была обнажена и без сознания. Так что с ней можно было сделать все что угодно. Живот у него свело судорогой. Что угодно…

Она могла просто не помнить. Или решила все отрицать.

— В этом легко убедиться, — предложил он.

В темных, бездонных глазах заблестел опасный огонек.

— Легко для кого?

Калеб не нашелся что ответить.

Донна постучала кончиком ручки по папке с зажимом.

— В таком случае еще несколько вопросов, и все.

Калеб сунул руки в карманы и не сводил глаз с Мэгги, пока та негромким, ясным голосом отвечала на вопросы врача. Но ее ответы не сказали им ничего.

Она не знает.

Она не помнит.

Она не знает, что сказать.

— Когда у вас последний раз была менструация?

В голосе доктора сквозило раздражение, смешанное с отчаянием. Калеб даже ощутил к ней мимолетную симпатию.

— Не помню.

— Вы ведете половую жизнь?

Короткая пауза, и он почувствовал, как напряглись мышцы. Врач предприняла новую попытку.

— Вы помните, когда последний раз занимались сексом?

Что-то она все-таки помнила. Он понял это по ее глазам.

— Все нормально, — заявил Калеб тоном, каким успокаивал новобранцев в своем подразделении. — Тебя никто ни в чем не обвиняет. Мы просто хотим понять, что произошло, чтобы помочь тебе.

— Итак, когда был последний раз? — напомнила о себе Донна.

Лицо Мэгги было бледным и собранным. На шее у нее нервно билась голубая жилка.

— Три недели назад. Три недели…

Ему вдруг стало трудно дышать.

— А сегодня вечером?

— Не понимаю.

— Что ты делала на пляже сегодня вечером?

Взгляд Мэгги встретился с его взглядом. Глаза ее были темными и непроницаемыми.

— Искала тебя.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Донна переводила взгляд с Мэгги на Калеба, и в глазах ее мелькнуло подозрение.

— Получается, вы знакомы?

Мэгги молчала.

Калеб не мог ее винить. Их отношения доктора никоим образом не касаются. Или, во всяком случае, не касались бы при обычных обстоятельствах. Увы, обстоятельства трудно было назвать обычными. Мэгги стала пациенткой Донны. А Калеб… Что ж, он готов был рассказать все, что врач хотела бы услышать, чтобы она смогла оказать девушке квалифицированную помощь.

Ладно, положим, он не знает ни фамилии Мэгги, ни ее любимого цвета, ни постоянного места жительства, ни дорогих сердцу игрушек ее детства. Зато они занимались сексом на столе для пикника. Причем дважды. Это же должно что-нибудь да значить?

Знаком ли он с ней?

— Да, — ответил он.

— Итак… — Донна поджала губы. — Есть какие-нибудь предложения относительно того, кто будет выступать в качестве ответственной стороны?

Все правильно. Страховка за причиненный ущерб покроет лишь часть медицинских расходов.

— Пишите мое имя, — распорядился Калеб. — По крайней мере, пока мы не свяжемся с кем-либо из членов ее семьи.

Вот так просто и обыденно он предъявил на нее права.

Калеб знал, что отныне, когда он будет патрулировать пристань или заглянет в ресторанчик Антонии на чашечку кофе, за его спиной начнутся понимающие подмигивания и перешептывания, а ему самому придется выслушать ехидные подначки и преувеличенно невинные вопросы.

Но пока к Мэгги будут относиться как к девушке местного шефа полиции, она, во всяком случае, окажется под негласной защитой сплоченного и дружного населения острова. Такие новости могут даже доставить несколько неприятных минут тому сукину сыну, что набросился на нее на пляже.

По крайней мере, Калеб на это надеялся.

— Что ж… — Донна положила на стол папку с зажимом и улыбнулась Мэгги. — Давайте теперь осмотрим вас.

Девушка оцепенела и напряглась, но позволила доктору пропальпировать рану на голове и посветить в глаза крохотным фонариком.

Калеб вдруг поймал себя на том, что в нетерпении подался вперед, и смущенно отпрянул назад, в угол. Вот уже много месяцев он изо всех сил старался стать здесь своим, почувствовать себя дома. Стать частью здешней жизни. А теперь ему приходилось прилагать усилия для того, что соблюсти профессиональную дистанцию и отстраниться от происходящего.

— М-м… — пробормотала Донна.

К черту отстраненность и безразличие!

— Что-то не так? — спросил Калеб.

— У нее увеличены зрачки.

— Это плохо?

Донна издала еще один неопределенный звук.

— Они реагируют на свет. И эта реакция симметрична. — Она опять посветила своим крошечным фонариком, вгляделась в глаза Мэгги, снова посветила. — Но это… словом, это странно.

Мэгги, ослепленная, несколько раз моргнула.

— С моими глазами все в порядке.

— Ничего не расплывается? — обеспокоенно поинтересовался Калеб. — Не двоится?

— Нет, — огрызнулась Мэгги.

Донна метнула на него очередной раздраженный взгляд.

Калеб поспешно закрыл рот и сунул руки в карманы, а доктор тем временем продолжала осмотр. Рот. Горло. Запястья. Руки. Грудь. Бедра. Все части тела Мэгги, которых он касался и которые ласкал… Он поднял голову и уставился на звуконепроницаемую цветную плитку, которой был выложен потолок. Потом заставил себя перевести взгляд на Мэгги, сидевшую на кушетке.

Донна осматривала ее ноги. Она растопырила ей пальцы, словно искала следы от уколов, и замерла.

Донна не стала возражать, ограничившись тем, что сделала очередную пометку в своем бланке.

— Хорошая моторная реакция. А теперь я попрошу вас подвинуться на край кушетки и лечь.

Калеб инстинктивно втянул живот, защищая пах. Он знал, что должно было сейчас произойти. Проклятье, он же своими руками доставал из багажника медицинский набор для проверки на предмет изнасилования!

Мэгги уставилась на Калеба.

— Зачем?

Он скорее предпочел бы оказаться в глухом переулке с перспективой получить пулю в спину, чем встретить этот темный, настороженный взгляд.

— Я должна произвести вагинальный осмотр, — пояснила Донна.

— Чтобы оценить полученные тобой повреждения, — подхватил Калеб.

Как будто от этого вторжение в ее тело и личную жизнь обретало видимость законного и даже необходимого нормального действия.

— Это должно помочь мне?

Он хотел в это верить. Должен был верить.

— Это поможет тебе, — ровным голосом заявил он, — и поможет мне поймать того, кто так поступил с тобой.

Мэгги склонила голову к плечу, не сводя с него глаз.

— Ты хочешь этого?

Нет, он этого не хотел. Он не хотел, чтобы кто-нибудь еще прикасался к ней. Никто, кроме него.

Руки, засунутые в карманы, сжались в кулаки.

— Да.

Она неловко приподняла плечо, соглашаясь, а потом послушно опустилась на кушетку. Когда она пошевелилась, бумажное платье скомкалось под ней.

Рядом на столе стоял открытый медицинский набор для освидетельствования на изнасилование, и в нем ровными рядами выстроились пузырьки, флаконы и предметные стекла. Калебу еще никогда не доводилось присутствовать при вагинальном осмотре. Его бывшая жена, Шерили, даже не упоминала в разговоре с ним о своих визитах к гинекологу, ограничиваясь одними лишь жалобами.

У мужчин все легко и просто. Ты не представляешь, что это такое.

Она была права.

Калебу уже доводилось расследовать случаи изнасилования в Портленде. Но тогда он ждал за занавеской в крохотном медицинском кабинетике, чтобы заполучить в свое распоряжение улики и допросить пострадавших. Нет, они вовсе не были ему безразличны. Он беспокоился о них и переживал вместе с ними. Но до сих пор его не вынуждали присутствовать при повторном надругательстве над их телами и достоинством. До сего времени ему не было нужды представлять, каково это — лежать на спине с раздвинутыми ногами, пристегнутыми металлическими захватами, и чувствовать, как кто-то чужой и незнакомый возится у тебя между бедер.

Ему становилось не по себе все больше, пока он смотрел, как Донна брала мазки и вводила зонд. Мэгги выдержала осмотр в стоическом молчании, ее затуманенные глаза были полузакрыты.

Может, все-таки стоило отвезти ее в больницу на материке, подумал он теперь, когда стало уже слишком поздно. Ей бы ввели успокоительное. Рядом с ней обязательно остался бы кто-нибудь, опытная медсестра или адвокат, кто держал бы ее за руку и утешал. Кто сделал бы все то, чего не смог сделать он, Калеб.

Мэгги резко вздохнула и схватила его за руку.

Растерянный и смущенный, он смотрел на ее руку, на тонкие белые пальцы с коротко подстриженными ногтями, лунки которых блестели, как морские раковины на пляже. Запястья ее покрывали красные и фиолетовые пятна.

Она же сопротивлялась, вспомнил Калеб. Лежа на песке, извиваясь под ним и стараясь освободиться. И ему пришлось силой удерживать ее.

В груди у него зашевелилось чувство вины.

Калеб бережно накрыл маленькую ладошку своей рукой. Как она терпит его прикосновения? Но Мэгги не отдернула руку и не отпрянула.

Он ласково провел по ушибу большим пальцем.

— Ну вот, все в порядке. — Донна отвернулась от раковины, держа в руках расширитель. — Я хочу, чтобы вы постарались расслабиться.

Расслабиться? У Калеба опять засосало под ложечкой. Господи Иисусе…

Мэгги бросила на сверкающий медицинский инструмент один-единственный взгляд и решительно села на кушетке.

— Нет.

Проклятье, конечно, нет!

Что было, по крайней мере, глупо. Он думал, как мужчина — мужчина, который волновался из-за нее, — а отнюдь не как полицейский.

— Может быть, вам будет спокойнее, если начальник полиции Хантер выйдет из комнаты? — поинтересовалась доктор.

— Мне станет спокойнее и лучше, — буквально выплюнула Мэгги, — если я выйду из комнаты.

Калеб придерживался того же мнения. К несчастью, даже если Мэгги откажется от вагинального обследования, процедуру нельзя будет считать законченной.

Он повернулся к Донне.

— Сколько еще времени вам нужно?

Доктор нахмурилась.

— Оборудования для проведения компьютерной томографии у нас нет, но рентген я сделаю обязательно. Разумеется, рану следует зашить. Кроме того, нужно будет взять у девушки кровь для анализа на венерические заболевания и еще кое-какие пробы на предмет изнасилования.

Мэгги злобно оскалилась.

— Меня никто не насиловал.

Такая возможность потрясла Калеба.

Ему пришлось напомнить себе, что она до сих пор может пребывать в шоке. Или все отрицать. Но, столкнувшись с ее яростной уверенностью, он позволил себе усомниться. Позволил себе надеяться. Если ее не изнасиловали…

— А как насчет других наружных травм? — спросил он у Донны.

— Помимо раны на голове? — Донна поджала губы. — Я бы сказала, что ссадины у нее на запястьях хорошо согласуются с возможностью того, что она оказывала сопротивление.

Калеб поморщился. И ему снова пришлось напомнить себе, что врач хотела знать подробности только для того, чтобы помочь пациентке.

— Мне пришлось удерживать ее, — сказал он.

В глазах доктора появилась холодная настороженность.

— Так это вы наставили ей синяков на запястьях?

— Я ударила его, — вмешалась в разговор Мэгги.

Температура в комнате понизилась еще на двадцать градусов.

— Полагаю, будет лучше, если я побеседую с мисс… с Мэгги наедине, — заявила Донна.

— Почему это? — пожелала узнать Мэгги.

— Доктор хочет быть уверена в том, что это не я ударил тебя по голове, — нейтральным тоном осторожно произнес Калеб.

— Какая чушь! — фыркнула Мэгги.

— Нет, — медленно продолжал Калеб, не сводя глаз с врача. — Все логично. Мы с тобой признали, что знакомы друг с другом. Я привез тебя сюда раненую, растерянную, и при этом ты не помнишь, кто напал на тебя. Откуда ей знать, может, я сам изнасиловал тебя?

— В таком случае, она совсем тебя не знает, — заявила Мэгги.

Убежденность, прозвучавшая в голосе девушки, живительным бальзамом пролилась на истерзанную душу Калеба. Пожалуй, три недели назад он и надеяться не мог, что между ними возникнет такое взаимопонимание.

Он упрямо стиснул зубы. Нельзя позволять чувствам мешать делу. Он должен провести расследование. И вообще, они оба должны делать то, что нужно.

— Она всего лишь хочет защитить тебя, — сказал он.

Донна чуточку оттаяла.

— Насколько я могу судить, ушибы и разрывы, которые указывали бы на изнасилование, отсутствуют. Разумеется, внутреннее обследование позволит говорить об этом с большей уверенностью.

— Но вы так не думаете, — предположил Калеб.

Врач пожала плечами.

— Какая разница, что я думаю? Мы оба знаем, что во время судебного разбирательства интуиция в расчет не принимается.

Мэгги с вызовом скрестила руки на груди.

— А как насчет того, что думаю об этом я? Или это тоже не имеет никакого значения?

Калеб и Донна обменялись взглядами поверх ее головы.

— Она имеет право отозвать свое согласие, — заявила врач.

Проклятье, он и сам прекрасно знал об этом.

Что отнюдь не означало, что он не может запугать ее. Убедить. Он достаточно давно был полицейским и мужчиной, чтобы обзавестись опытом в том, как справиться с непокорной женщиной. Но поступить так сейчас, в свете сомнений, обуявших доктора, и яростного отрицания самой Мэгги, в некотором смысле было бы еще хуже изнасилования. Это было грубое и неоправданное вторжение в ее тело и душу.

И ради чего? Что он старается доказать? Что, несмотря на то, что он позволил тому парню, который так обошелся с нею, ускользнуть, он может помочь ей хотя бы таким образом?

Его охватило чувство горького разочарования и недовольства собой.

— Оставьте в покое кейс с препаратами для обследования на возможность изнасилования… и делайте то, что должны сделать. То, что необходимо с медицинской точки зрения, — поспешно добавил он, не будучи уверенным в том, кем он стал, приняв такое решение, — хорошим парнем или плохим полицейским. — Ваш холодильник запирается на замок?

Врач кивнула в знак согласия.

— Отлично. Я заберу свой кейс утром. Не хочу, чтобы возникли вопросы относительно цепочки улик.

Если у них появятся какие-нибудь улики, в чем он начинал сомневаться.

— Фотографии? — спросила Донна.

— Я сам сделаю их, прежде чем вы начнете накладывать швы. Донна поджала губы.

— Против этого вы, надеюсь, не возражаете? — обратилась она к Мэгги.

Девушка замерла на краю кушетки, напряженная и настороженная, как косуля в лесной чаще.

— А что будет, если я скажу «нет»?

«Уймись!» — приказал себе Калеб. Ее только что тыкали всякими блестящими железками, вертели и давили на психику. Он пожал плечами.

— Тогда мне придется отказаться от фотографий, а у тебя появится замечательный шрам на лбу.

— Шрамы — признак силы. Способности к выживанию.

Она не могла говорить серьезно. А может, и могла, кто ее знает. Перед его мысленным взором чередой прошли воспоминания. Она не вздрогнула и не отшатнулась при виде пурпурной паутины шрамов и изуродованной кожи у него на ноге.

— По большей части шрамы свидетельствуют о том, что тебя застали врасплох не в то время и не в том месте, — сказал он. — Так что позволь уж доктору сделать свое дело, и если ты будешь себя хорошо вести, она, быть может, наложит тебе лейкопластырь Чудо-Женщины.[9]

Мэгги подозрительно прищурилась.

— Чудо-Женщина, значит?

Калеб улыбнулся.

— Хочешь быть Губкой Бобом?[10] Не возражаю. Но это мое последнее предложение.

Донна презрительно фыркнула.

— Если вам двоим надоело играть во врача и пациента, позвольте мне закончить, и она может отправляться на все четыре стороны.

— Верно. Спасибо, — поблагодарил Калеб.

Мэгги плотнее запахнула на груди больничный халатик.

— На все четыре стороны — это куда?

* * *

Он очнулся на полу в пустой комнате перед погасшим огнем.

От каминной решетки наплывал тяжелый запах пепла, оседавший у него на языке. В висках пульсировала боль, а в голове стучали кузнечные молоты. Тело терзала тупая боль, как будто его избивали долго и сильно. Кости стонали, а внутренности, легкие, печень и селезенку выворачивало наизнанку, как если бы нечто чужеродное и холодное теснило их, стремясь занять освободившееся место.

Очень похоже на жуткое похмелье.

Он помнил, как сидел и смотрел в огонь, потягивая виски «Лафроэйг» пятнадцатилетней выдержки. Небо и язык наслаждались сладким дымным послевкусием, чудесный напиток согревал желудок и ласково обжигал горло. В нескольких футах от него на ковре валялся пустой стакан.

Должно быть, он выпил намного больше, чем полагал.

Оттолкнувшись от пола руками, он с трудом встал на колени. Перед глазами затанцевали разноцветные яркие мушки. Желудок подступил к горлу. Он, опустив голову, стол на четвереньках, жадно и глубоко дыша. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Немного придя в себя, он подполз к стакану. Не стоит оставлять его на полу. Нельзя, чтобы кто-нибудь его увидел. Он потянулся к стакану трясущейся рукой. И недоуменно уставился, не веря своим глазам, на темное пятно на манжете рубашки. Слишком темное для виски и слишком жирное для сажи…

Кровь?

От испытанного потрясения в голове у него прояснилось.

Неужели он порезался, когда падал? Может быть, именно поэтому голова трещала от боли, а в памяти сохранились какие-то рваные, бессмысленные и несвязные обрывки воспоминаний?

Он с трудом поднялся на ноги, раскачиваясь, как пьяный. Сердце заходилось в панике.

От резкого, пронзительного света в ванной у него закружилась голова. Вцепившись в край холодной фарфоровой раковины, чтобы не упасть, он принялся внимательно рассматривать себя в зеркале. Надо сказать, что выглядел он… нормально. Ладно, это явное преувеличение. Глаза у него покраснели и слезились, а лицо цветом напоминало остывший пепел в камине. Но он не был ранен. Кровь — если это была кровь — принадлежала не ему.

Он подставил дрожащую руку под кран. Вода намочила манжету рубашки, и раковина окрасилась красным. Пятно увеличилось в размере, ярко выделяясь на белой ткани.

О господи…

Так что же все-таки случилось? Почему он ничего не помнит?

В горле у него пересохло. Он проглотил две таблетки экседрина[11] и запил их стаканом воды. Потом еще одним. Несмотря на то что желудок в буквальном смысле разбушевался, его снедала невероятная, прямо-таки дикая жажда. Он страдал от обезвоживания. Опустив трясущиеся руки в раковину, он плеснул в лицо водой. Вода попала на рубашку, когда он поднял голову и уставился на свое отражение. Его глаза…

Что-то странное мелькало на самой периферии зрения и в уголках глаз. Как будто языки пламени облизывали лист бумаги, стремясь вырваться наружу. Как лицо, дрожащее и размытое за стеклом заброшенного дома.

По коже у него побежали мурашки, волосы на голове встали дыбом.

Он выругался. С ним все в порядке.

Он выключил свет, одним движением погрузив ванную в кромешную темноту.

Раздевшись и расшвыряв одежду, он неверными шагами заковылял к кровати.

* * *

Маргред откинула голову на спинку сиденья и устало прикрыла глаза. Калеб оставил ее в джипе перед гостиницей и строго-настрого наказал дождаться его. Собственно, она и не собиралась перечить ему. Ей казалось, что она не сможет пошевелиться, даже если захочет.

Впрочем, нельзя сказать, что она не задумывалась о том, что с ней сталось. Беспокойство и тревога не утихали ни на секунду. Но, подобно морской птице, запутавшейся в рыболовных сетях, она не видела, что еще можно сделать, чтобы спастись. Все ее усилия пропали втуне, лишив ее и без того немногих сил. Усталость и шок обрушились на нее и погребли под собой, а жалкое человеческое тело, в котором она оказалась, более неспособно было помочь ей. Маргред медленно погружалась в благословенное оцепенение и беспамятство.

И почти погрузилась. Но когда Калеб отворил дверцу со стороны водителя, она вдруг ощутила слабое, теплое и трепетное дыхание… облегчения? Узнавания? Признательности?

Он озабоченно нахмурился.

— С тобой все в порядке?

Он просто старается подбодрить и утешить, напомнила она себе.

— Да. Я немного устала.

И от его расспросов тоже. Устала от попыток заставить ее вспомнить то, что она старательно пыталась забыть. Делала вид, что забыла.

Запах, запах демона, который не спутаешь ни с чем — ни с запахом человека, ни с запахом моря, феи или эльфа.

Голод.

Боль.

Она очень хотела забыть. И посему расплывчатые, отрывочные воспоминания воспринимала как благословение, а Калеб — как досадную помеху. Он хотел знать правду.

Но только Маргред точно знала, что он ее не вынесет.

Калеб откашлялся.

— Вот, кстати, какая штука… У нас появилась одна маленькая проблема.

Бедное, измученное сердце замерло у Маргред в груди.

Маленькая проблема?

Маленькая, даже меньше той, что на нее из темноты совершенно неожиданно набросился демон? Что вместе со шкурой она лишилась собственной личности и бессмертия? Что ее ударили по голове и оставили в этом мире стареть и умирать?

— И что это за проблема? — полюбопытствовала она.

— В гостинице нет свободной комнаты.

Она непонимающе смотрела на него.

— У них все занято, — пояснил Калеб. — Честно говоря, я боялся, что так оно и будет. У них и было-то всего девять комнат для гостей, так что теперь, когда начался сезон…

Маргред пыталась уразуметь, что он такое говорит.

— Мне же нужно где-нибудь укрыться. Хотя бы на сегодняшнюю ночь.

Ее пещеры… Но в своем нынешнем состоянии она ни за что не сможет до них добраться. В теле человека, во всяком случае.

— Нет проблем, — откликнулся Калеб. — Я отвезу тебя домой — в дом моего отца. Моя сестра приютит тебя на ночь. Так что одна ты не останешься.

— Я не буду одна. Я могу быть с тобой.

Он решительно сжал губы.

— Это не самая лучшая идея.

— Почему?

— У меня только одна спальня.

Маргред по-прежнему ничего не понимала.

— У тебя есть кровать.

— Я не хочу воспользоваться твоей слабостью. Конечно, пару ночей я могу перекантоваться и на диване, но это не выход. В долговременной перспективе, во всяком случае.

— Как раз сейчас долговременная перспектива занимает меня меньше всего, — резко бросила Маргред.

Ответом ей послужило молчание.

— Тебе наверняка понравится моя сестра Люси, — сказал наконец Калеб. — Ее все любят. Кроме того, она может одолжить тебе что-нибудь из одежды.

Упоминание об одежде решило дело.

Или, быть может, ее покорила его всепобеждающая и искренняя доброта. Его стремление поступать как должно, делать все хорошо и правильно.

Маргред еще раз критическим взглядом окинула больничный наряд, который презентовала ей врач, — свободную блузку-балахон бирюзового цвета и широченные штаны, разрисованные пляшущими розовыми медвежатами.

— Если только на ней не будет медведей.

Калеб расслабился, и напряженное выражение исчезло с его лица.

— Никаких медведей, — торжественно пообещал он и завел двигатель джипа.

* * *

Люси спала, когда в доме зазвонил телефон. Нет, во сне она видела не обычные кошмары о том, что тонет или что ее преследуют чудовища с красными глазами. Ей снилась мать. Мать, напевающая колыбельную. И песня матери негромким шепотом звучала у нее в голове подобно шороху морского прилива.

Она не помнила мать. Та уже давно не приходила к ней во сне, хотя очень долгое время — когда Люси была совсем маленькой, лет шести или семи от роду — это были ее любимые сны, которые она старалась запомнить, чтобы потом, днем, извлечь из памяти и поиграть с ними. Впрочем, все они были практически одинаковыми. Однажды ночью зазвонит телефон или кто-то постучит в дверь, а на следующее утро, когда Люси проснется, мать будет возиться на кухне, готовя завтрак. Блинчики с черничным сиропом, которые так любит мама Дженнифер Лопес, или оладьи с тертыми грецкими орехами и клюквой, какие бывают у миссис Бароне.

Она никому и никогда не рассказывала о своих снах. Ни Калебу, который всегда оставлял ей теплую кашу в тарелке и записку на столе, прежде чем бежать на паром, увозивший его в школу. Ни отцу, который уходил из дому ни свет ни заря, чтобы проверить ловушки на крабов и сети. Барта Хантера не занимали такие мелочи, как сны собственной дочери. Или воспоминания о ее матери.

К тому времени, когда Люси поступила в колледж, сны перестали приходить к ней. Но иногда по вечерам, заслышав звонок телефона, она чувствовала, как замирает и начинает бешено стучать сердце в безумной надежде: «А что, если… А что, если…»

Чаще всего случалось, что звонивший ошибался номером. Сегодня же, однако, на другом конце линии оказался Калеб, которому понадобилась ее помощь. Или, точнее, его подопечной, какой-то бедняжке, бездомной и раненой женщине, которая подверглась жестокому нападению на пляже.

Калеб всегда отличался рыцарским поведением, особенно по отношению к щенкам и пострадавшим, которым требовалась помощь и защита.

— Мне чертовски неловко, что приходится побеспокоить тебя, — начал он. — Ты по-прежнему держишь запасной ключ на крыльце?

— Да, он лежит под буйком, как всегда. Но я с радостью встану и сама впущу тебя.

Люси льстило, что в кои-то веки Калеб обратился к ней за помощью, вместо того чтобы мчаться спасать ее. Она была даже счастлива.

Если бы еще у нее не так сильно кружилась голова, все вообще было бы просто отлично.

Она с трудом сползла с кровати и натянула толстовку университета штата Мэн поверх футболки, на груди которой красовалась надпись «Живи, смейся, люби и учись». К тому моменту, когда шины джипа Калеба заскрипели на гравии, которым была усыпана подъездная аллея, Люси успела сменить белье на одной из кроватей наверху и поставить чайник на плиту. Выключив газ, она поспешила к двери.

Калеб преодолел три ступеньки, ведущие на крылечко, двигаясь при этом очень медленно, как если бы у него был трудный и долгий день. И, должно быть, нога причиняла ему нестерпимую боль.

— Я очень ценю твою помощь, Лу.

Она вспыхнула, похвала была для нее непривычной.

— Не говори глупостей. Это ведь и твой дом тоже.

Калеб недовольно фыркнул.

— Отец еще не спит?

— Нет. Он… он спал в кресле, когда я вернулась домой. — Она оглянулась через плечо на пустую гостиную. — Должно быть, он поднялся к себе.

— Пьяный? — спросил Калеб.

— Он спит, — твердо ответила Люси.

У нее не было ни малейшего желания создавать новые проблемы в отношениях ее отца и брата, и без того непростых.

— Он мог бы прийти сегодня в школу. На твой выпускной вечер.

— Я не ждала его.

Калеб фыркнул.

— А следовало бы. Он…

Дверца джипа распахнулась, и на гравийную дорожку ступила женщина. Молодая женщина — точнее, моложавая — среднего роста, с большими темными глазами, вьющимися черными волосами и кожей такой белой и безупречной, какой могут быть лишь внутренности драгоценной раковины.

Люси от удивления лишилась дара речи. Это и есть бездомная бедняжка Калеба?

Женщина взглянула на дом со спокойной уверенностью, которая шла ей намного больше, чем измятая больничная одежда, в которую она была одета. Несмотря на полицейскую куртку, накинутую на плечи, и ослепительно-белую повязку на голове, она выглядела утонченной, грациозной, уверенной в себе и экзотичной. Наверное, именно так смотрелась бы голливудская кинозвезда в африканской глуши.

— Это Мэгги, — небрежным тоном представил незнакомку Калеб.

Люси подумала, а отдает ли себе брат отчет в том, какой теплотой светятся его глаза и каким жестом собственника он приобнял девушку за талию, помогая ей подняться по ступенькам.

— Мэгги, это моя сестра Люси.

Люси встретила взгляд больших темных глаз девушки, и ей показалось, что в ушах у нее зарокотал шум прибоя. У нее перехватило дыхание, в груди стало тесно. Она широко раскрыла рот, стремясь вдохнуть хотя бы глоток воздуха.

По лицу незнакомки скользнула тень недоумения и растерянности.

— Твоя сестра? Но…

Калеб бросил на нее острый взгляд, и лицо его приняло сосредоточенное выражение.

— В чем дело? Вы узнали друг друга?

Тяжесть в груди у Люси не проходила. Это было не узнавание. Скорее изжога. Она с трудом протолкнула в легкие глоток воздуха и задержала его, как научилась делать давным-давно, пока давящее ощущение в груди не исчезло и окружающий мир не встал на свое место.

— Н-нет, — медленно сказала женщина. — Просто… мне вдруг показалось, что… Нет, все нормально.

Люси вновь обрела способность дышать.

— Может быть, хотите выпить чаю?

— Нет. Я устала. И хотела бы прилечь.

«Могла бы и «спасибо» сказать», — подумала Люси.

— В таком случае, я провожу вас в вашу комнату.

— Я сам этим займусь. — Калеб легонько коснулся ее руки. — А ты приготовь, пожалуйста, чай. Я присоединюсь к тебе на кухне, как только устрою Мэгги.

Люси улыбнулась, и в улыбке ее чувствовалось изумление и даже щемящая тоска. Устроить Мэгги? Интересно, что вознамерился сделать ее старший братец? Прочесть девушке сказку на ночь и поцеловать в лоб?

Но, разумеется, Люси не выразила своего удивления вслух и не стала дразнить его.

— Кровать уже застелена, — сказала она. — Спокойной ночи.

* * *

Дом, в котором жили смертные, оказался темным и тесным. В нем пахло землей и плесенью, приготовленной пищей и рабочим железом. Он казался одновременно и совершенно чужим, и до боли знакомым, и в нем не ощущалось ни капли той сокрушительной силы, которая мягким толчком приветствовала Мэгги на пороге.

— Так что все-таки случилось? — спросил Калеб, шагая вслед за ней по коридору.

— Я и сама толком не поняла. — Мэгги попыталась найти слова и подобрать объяснение, которое устроило бы их обоих. — Может быть, как ты и предположил, я действительно встречалась с твоей сестрой раньше.

— И вы обе, конечно же, начисто забыли об этом, — сухо заметил Калеб.

Она повернулась и взглянула ему в лицо.

— А ты помнишь всех, с кем встречался?

— Почти. Это часть моей работы.

Часть того, что и называется «быть мужчиной». На какое-то мгновение Маргред позволила себе восхититься им, его внимательными и задумчивыми зелеными глазами, упрямым квадратным подбородком, чувственным изгибом губ. Он был упрям и настойчив, заботлив и внимателен.

Его легко использовать, зато трудно обмануть, решила Маргред.

Она сменила тему.

— Где я буду спать?

— Вот здесь. — Он распахнул перед ней дверь.

Маргред увидела две кровати, аккуратно застеленные простыми коричневыми покрывалами, краешек одного из которых был соблазнительно откинут, открывая белоснежные накрахмаленные простыни, и вопросительно изогнула бровь.

— Две кровати?

Неужели он все-таки решил остаться с ней?

— Это была моя комната, — не моргнув глазом, откликнулся Калеб. — Моя и моего брата.

— А где же будет спать он?

— Понятия не имею. Он уехал, когда мне было десять лет.

Она, остановившись в центре потертого бежевого ковра, разглядывала небольшую, обшитую деревянными панелями комнату. Голые стены. На одной полке в беспорядке теснятся многочисленные книги. Никаких картин. Вообще никаких украшений. Только несколько блестящих статуэток с лавровыми венками в руках да парочка фотографий над письменным столом. В неулыбчивых молодых мужчинах, которые напряженно глядели в объектив, сразу же угадывалась спортивная команда, а мальчик с грудным ребенком на руках — это, несомненно, сам Калеб с Люси. Стоявший позади них юноша выглядел на несколько лет старше.

— Это твой брат?

Калеб сунул большие пальцы в задние карманы джинсов.

— Да.

Маргред наклонилась, чтобы вглядеться в снимок повнимательнее. Что-то в этих бездонных, задумчивых черных глазах, растрепанной темной шевелюре, мрачно опущенных уголках губ показалось ей смутно знакомым…

Сердце ее учащенно забилось. Этого не может быть… Не может? Может. И еще как.

Нет!

— Как его зовут? — спросила она, заранее зная ответ.

В глубине души, не отдавая себе отчета, она уже знала, что услышит.

— Дилан.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Калеб наблюдал за Люси, суетившейся на кухне. Он был одновременно и тронут, и изумлен поистине материнской заботой, которой она стремилась окружить его. Как будто им снова было четыре и четырнадцать лет от роду и она пригласила его на игрушечное чаепитие со своим плюшевым мишкой.

— Лед. — Она бросила пластиковый пакет на стол перед ним. — Для твоей ноги.

— С моей ногой все в порядке, — солгал он, но потом все же пристроил лед на колено.

— Чай? — Она продолжала настойчиво ухаживать за ним, держа в руках закипевший чайник.

Калебу же отчаянно нужен был кофе. Или шотландское виски.

Но ему предстояла долгая ночь, к тому же он никогда не пил в присутствии сестры. В ее глазах он хотел выглядеть не таким, как его отец.

— Чай — это здорово. Большое спасибо.

Она опустила по чайному пакетику в две кружки и заколебалась. Рука ее замерла над жестяной банкой.

— Как ты думаешь, может, Мэгги тоже хочет чаю?

— Пока нет, — откликнулся Калеб. — Для начала она захотела принять душ. Я принес ей полотенца и отвел в ванную.

— Ты очень добр, — заметила Мэгги, когда он открыл краны и отрегулировал температуру воды.

Добр, черт бы его побрал…

Он хотел увидеть ее обнаженной. Он хотел сам раздеть и искупать ее, коснуться ее груди с бледно-розовыми сосками, дотронуться до гладкой, восхитительной кожи.

Нет, он отнюдь не был добрым. Но и полным отморозком себя тоже не считал. Поэтому просто сказал, чтобы она позвала его, если что-то понадобится, и ушел, не доверяя себе.

Люси задумчиво прикусила нижнюю губу.

— Считаешь, это была хорошая идея? Она ведь может потерять сознание. Поскользнуться и упасть.

— Дверь открыта. — В его мыслях возник образ Мэгги, обнаженной, мокрой и уязвимой. Он откашлялся. — Я сказал ей, что она может воспользоваться твоим шампунем и прочими штучками.

— Разумеется.

Калеб всматривался в лицо сестры, пытаясь понять, как она отнеслась к тому, что он нарушил ее сон и вторгся в ее дом. Когда она была маленькой большеглазой девчонкой, он знал, почему она смеется. Или плачет. Вообще живет. А вот сейчас… Он не знал. И даже не пытался узнать на протяжении слишком многих лет.

— Прости меня, пожалуйста, за то, что я взвалил все это на твои плечи.

— Ничего ты на меня не взвалил.

Говорит ли она правду? Или всего лишь старается сделать ему приятное? За исключением нескольких досадных случаев, когда она была еще подростком, Люси ненавидела доставлять неприятности, ненавидела привлекать к себе внимание.

— Но ведь должна же у нее быть семья, которая наверняка волнуется о ней. Друзья, в конце концов. — Люси поставила перед Калебом чай и добавила в свою чашку сахара и молока, избегая смотреть ему в глаза. — Муж.

— Она не замужем, — помимо воли вырвалось у него.

Люси отложила чайную ложечку в сторону.

— Откуда тебе знать?

Откуда он знает об этом? И знает ли вообще? Собственное невежество раздражало Калеба.

— Она мне говорила.

— Но… по телефону ты сказал, что она ничего не помнит.

На плечи его вновь навалилась неподъемная тяжесть.

— Она говорила мне до этого, — ровным голосом ответил он. — Когда мы ужинали вместе.

— Кал! — Глаза сестры засверкали. — Так это та самая Мэгги? Которая, как ты рассказывал, не вернулась…

— Обратно, — закончил он вместо нее. — Да, это она.

— Это же просто заме… — На лбу у Люси собрались морщинки. — Подожди. Вы ужинали вместе, и ты даже не знаешь ее фамилию?

Хуже. Они занимались сексом, и он все равно не знает ее фамилию.

И это стояло первым в Списке самых главных вещей, о которых вы не расскажете своей сестре. Проклятье, Калеб и сам до сих пор не смирился с этим!

— Мы ужинали вместе, — повторил он. — И не обменивались при этом историями жизни.

Ограничившись семенной жидкостью. Дерьмо!

— И как ты собираешься разыскать ее семью? — поинтересовалась Люси.

— Утром я позвоню в офис шерифа на материке. — Калеб отхлебнул чай. Слишком горячий. — Он прогонит ее описание через базу данных Национального центра криминалистической информации, чтобы проверить, не числится ли она в списке лиц, пропавших без вести.

— И сколько времени это займет?

— Зависит от того, что он найдет. Если придется сверять частичные совпадения сразу в нескольких штатах, на это может уйти несколько дней.

Люси нервно мяла салфетку, лежавшую на коленях.

— А разве ты не можешь, ну, не знаю… взять у нее отпечатки пальцев или что-нибудь в этом роде?

Калеб привык работать в отделе, он умел ощущать себя частью команды, коллектива. Бывали у него и напарницы женского пола — причем хорошие. Но он не привык обговаривать расследуемые дела с младшей сестренкой, как и обсуждать свою личную жизнь.

— Ты задаешь слишком много вопросов.

Люси разгладила салфетку. Широко улыбнулась.

— Я учу шестилетних оболтусов. Они хорошо отвечают на простые, прямые вопросы.

— Постараюсь не забывать об этом, когда мне придется допрашивать кого-нибудь из них, — парировал Калеб.

— Кроме того, им очень нравится менять тему разговора и уходить от ответа.

Он улыбнулся, признавая поражение. Люси здорово изменилась. Он искренне восхищался умной, рассудительной, добродушной и обладающей отменным чувством юмора женщиной, сидевшей напротив, но какая-то его часть тосковала по прежней несмышленой малышке, какой он ее помнил. Или, быть может, он жалел, что перестал быть для нее старшим братом, к которому она обращалась за помощью. Близким другом, который знал ответы на все вопросы.

— Ее отпечатков в системе нет и быть не может. Разве что она совершила преступление.

Во что он не верил. Калеб отодвинулся от стола.

— Спасибо за чай. Ты не могла бы присмотреть за Мэгги сегодня ночью?

— Конечно. Хочешь, чтобы я посидела с ней?

— В этом нет необходимости. Просто буди ее каждые два или три часа и спрашивай, как ее зовут. Если она ответит и при этом ее не будет тошнить или не случится приступа, значит, все в порядке. Но если у нее под глазами появятся круги или головная боль станет сильнее, я хочу, чтобы ты позвонила мне.

Люси кивнула, и на лице у нее снова появилось серьезное выражение.

— Что-нибудь еще?

— Я получил от врача целый список процедур и указаний.

Я оставлю его тебе.

Он заколебался, понимая, что просит слишком многого от маленькой девочки, какой она сохранилась у него в памяти, от своей сестры, которую он почти не знал. Но, с другой стороны, Калеб понимал и то, что не сможет заниматься делом, пока не пристроит Мэгги в каком-нибудь месте, где о ней позаботятся и где она будет чувствовать себя в безопасности. Тем не менее…

— Ты уверена, что тебе это нужно? Вставать каждые два часа и все такое?

— Занятия в школе уже закончились. Так что вставать спозаранку мне больше не надо.

— Мэгги будет гостить у тебя и утром.

— Ну и что? Она составит мне компанию, чтобы не было скучно.

Оказывается, Калеб до этого момента просто не понимал, какое это счастье — иметь возможность в трудную минуту опереться на члена своей семьи.

— Отлично! Большое спасибо. Ну, ладно… — Он встал. — Мне пора.

— Тебе тоже не мешало бы поспать, — заметила Люси.

— Я должен вернуться обратно. Я не могу полагаться на то, что кучка добровольцев будет до бесконечности охранять место преступления. Как только рассветет, я намерен произвести самый тщательный осмотр пляжа.

Люси отнесла их кружки в раковину.

— Ты имеешь в виду, что будешь искать ее одежду?

Калеб пожал плечами.

— Одежду, сумочку, ключи. Тело…

Никто не может прыгнуть в костер и — исчезнуть просто так. Должны остаться какие-нибудь следы — или трупа, или того, кто сумел выжить после этого.

И он их обязательно найдет.

— Ты ничего не найдешь, — заявила Мэгги, презрительно скривив губы. — Но мне нужно то, что он отнял у меня.

— И что же это такое?

— Оно там, в костре.

— Что он отнял у тебя, Мэгги?

Тогда она не ответила. Отчаяние или недоверие помешали ей рассказать о том, что случилось. И это молчание ранило его больнее самого острого ножа.

— Я собираюсь подняться наверх, — сообщил Калеб. — Пожелать ей спокойной ночи.

Сестра неуверенно взглянула на него, но сочла за лучшее не высказывать свои сомнения вслух. Что было очень кстати, поскольку даже себе он не мог объяснить жгучее и неотвязное желание вновь увидеть Мэгги и уладить возникшее между ними разногласие, добиться того, чтобы они, наконец, поняли друг друга. В общем, поговорить по душам, если только она захочет с ним разговаривать.

Или прибегнуть к другим средствам.

Он медленно поднимался по лестнице, машинально потирая место укуса на руке. Что же на самом деле известно Мэгги? Что она помнит? И как он сможет защитить ее, если не будет знать всего?

Калеб остановился на верхней площадке лестницы, погруженной в темноту. Откуда-то из закоулков памяти вновь возникла высокая, худощавая, колеблющаяся на фоне языков пламени фигура, которая мгновением позже шагнула в огонь.

И исчезла.

По спине у него пробежала струйка холодного пота. Подобных коллизий с его памятью не случалось уже много недель. Кошмары почти перестали преследовать его. Но ему следовало принять во внимание возможность того, что опасность, грозившая Мэгги, каким-то образом запустила в его голове нечто вроде цепной стрессовой реакции, что-то вроде галлюцинаций или чего-нибудь подобного.

Неудивительно, что она ему не доверяет.

Ведь и сам он тоже перестал доверять себе.

* * *

«Братья…» — отстраненно подумала Маргред.

И если бы удар по голове еще раньше не заставил ее виски раскалываться от боли, это непременно случилось бы сейчас, после столь ошеломляющего открытия.

Калеб был братом Дилана, сыном отца-человека и матери-селки. И что же, он стал от этого наполовину селки?

В памяти ее эхом прозвучали слова Дилана: «Невозможно быть наполовину кем-то. Ты или селки, или нет. Ты или живешь в море, или умираешь на суше».

Умираешь…

И сейчас она умирала. Медленно и неотвратимо.

Маргред скорчилась в ванне, ей было неуютно и зябко от одного вида сверкающих труб и холодных, скользких поверхностей. Вдали от Убежища, от магии Кэйр Субай, селки, попавшие в человеческое тело, старели почти так же быстро, как и смертные, — и это было одной из причин, почему самые старшие представители их расы, подобно королю, предпочитали жить под волнами, очень редко надевая на себя человеческую личину.

Маргред сочла, что именно угроза надвигающейся старости, а не просто страх смерти, вынудила мать Калеба бросить мужа и двоих детей.

Провести тринадцать лет на суше?

От подобной перспективы она содрогнулась.

Вероятно, после того как Дилана коснулось Превращение, его мать отчаянно ухватилась за последний шанс вернуться со своим первенцем в море. Должно быть, в то время Калеб был еще совсем маленьким. А Люси наверняка не вылезала из пеленок.

Но… Маргред озабоченно нахмурилась. В голову ей пришла неожиданная мысль. В таком случае, откуда же их мать могла знать, что Превращение не коснется и остальных детей?

Как же она могла оставить их, не будучи уверена в этом?

Разве что… Маргред принялась лениво шевелить пальцами ног, гоняя волны по ванне. Разве что она собиралась вернуться. Дилан говорил, что его мать погибла, попав в рыбацкие сети. Получается, женщина-селки так и не увидела, как повзрослели и выросли ее младшие дети.

Маргред напомнила себе, что в подавляющем большинстве дети, рожденные от союза смертных и селки, оставались людьми. И хотя в жилах Калеба могла течь кровь моря, он обеими ногами твердо стоял на суше, подобно вековому дубу-великану.

А вот с его сестрой Люси все обстояло отнюдь не так просто… Маргред поудобнее устроилась в ванне. Она не забыла всплеск силы, который приветствовал ее прибытие, как не могла отмахнуться и от подозрения, что сестра Калеба не так проста, как свидетельствовали ее застенчивое приветствие и тревога в глазах.

Итак, что же в ней скрыто еще?

Ты или селки, или нет…

Если бы Калеб или Люси были селки, если бы кто-нибудь испытал Превращение, Маргред узнала бы об этом. Не требовалось особых магических усилий, чтобы почувствовать ауру другого элементаля. Она бы просто ощутила ее. Но, похоже, ни Калеб, ни Люси не отдавали себе отчета в том, кем были на самом деле.

И не распознали в Маргред родственную душу.

Она вдруг почувствовала, как сбилось с ритма и замерло ее сердце. А кто она такая? Теперь, когда лишилась своей шкуры?

Девушка попыталась подавить приступ внезапной паники. Дети моря жили только сегодняшним днем, что называется — одним мгновением. Она не привыкла задумываться о будущем, взвешивать все «за» и «против» своих поступков.

Но и лежать, подобно детенышу котика, на плавучей льдине и ждать удара охотничьей дубинки, она не могла.[12] Она должна составить план. И действовать.

Можно ли каким-то образом вернуть то, что у нее отняли?

«Конн бы знал, что делать», — подумала она. Сын короля долго и успешно изучал магические науки, или, во всяком случае, изучал их несколько больше, чем рядовые представители морского народа. Даже Маргред научилась читать, хотя книг у них было очень и очень мало. Морская вода безжалостна к бумаге и печатному слову. Конн собрал нечто вроде библиотеки на Кэйр Субай, но в основном знания среди обитателей морских глубин передавались от родителей к детям и из уст в уста.

Если вообще было что передавать. Потому как вместе с сокращением рождаемости уменьшалась и способность селки воспринимать магию. Уменьшалась вот уже много столетий.

Сын короля предостерегал своих подданных об опасном уменьшении силы и возможностей селки, но не всем нравилась его озабоченность судьбой своего народа. Дети моря считали себя Перворожденными, элементалями, бессмертными, и были убеждены в том, что их превосходство и первенство никто не может оспаривать. И для чего, скажите на милость, им, рожденным магией, могли понадобиться заклинания и колдовство?

А вот сейчас хотя бы толика магических знаний совсем не помешала бы, подумала Маргред.

Ей нужна была… помощь. И отнюдь не со стороны людей, хотя она и была благодарна Калебу за то, что тот приютил ее.

Она должна поговорить с Диланом и узнать, что Калеб и Люси знают о своем происхождении и наследстве. Если вообще знают хоть что-нибудь.

И еще она должна как-то дать знать принцу о своем бедственном положении. Завтра она пойдет на берег моря, чтобы призвать посланца. А потом уже Конн скажет ей, что делать.

Если еще не поздно сделать хоть что-нибудь…

Едва слышный шепот коснулся ее напряженных нервов, как языки жадного пламени.

Она резко выпрямилась в ванной, и вода брызгами разлетелась в стороны, стекая с ее плеч. Нет, она не станет думать об этом. Маргред была в достаточной степени фаталисткой, чтобы принять то, что уготовила ей судьба. Будь что будет.

И в достаточной степени могла радоваться тому, что уцелела, чтобы не отказывать себе в маленьких удовольствиях.

Протянув руку к разноцветным флакончикам, стоявшим на краю ванны, она отвинтила первую попавшуюся крышку и осторожно понюхала содержимое.

* * *

Калеб как раз поднимался по лестнице, когда в ноздри ему ударил восхитительный запах, хлестнувший по лицу подобно мокрому полотенцу.

Облако пара и волшебных ароматов вырвалось из ванной и окутало его. Свежие запахи огурцов, дыни, абрикоса, клубники, смешанные и переходящие друг в друга.

У него закружилась голова. Как будто в парфюмерном отделе супермаркета взорвалась бомба.

Калеб откашлялся.

— Мэгги?

— Я здесь. — Ее хрипловатый голос долетел до него из-за приоткрытой двери ванной комнаты.

Проклятье, он и сам знал, что она там. Мокрая. Обнаженная… Беззащитная и уязвимая, напомнил он себе.

— Тебе… э-э… ничего не нужно?

— Нужно.

Он подождал.

Ничего.

Калеб медленно выдохнул. Ладно. В конце концов, он уже и раньше видел ее голой. Совсем недавно. И пусть голос ее похож на ожившую мечту каждого нормального мужчины, а пахнет от нее так, что можно забыть обо всем на свете, это еще не причина, чтобы терять голову или самообладание.

Он сунул руки в карманы джинсов, как делал всегда, когда подходил к месту преступления. Только не касайся ее.

— Отлично. Я иду.

Дверь была открыта, поэтому он просто вошел внутрь. Мэгги лежала голая в ванне, влажные пряди волос рассыпались у нее по плечам, а из мыльной пены выглядывали кончики груди.

— М-м, да… — Он с трудом сфокусировал взгляд на ее лице, стараясь не смотреть ниже. — Должен сказать, ты выглядишь намного лучше.

Щеки у нее раскраснелись, а коленки поднимались из океана пены, как два розовых островка.

— Мне и в самом деле лучше.

Она повела плечами, и на мгновение ее грудь вынырнула из пенных пузырьков.

Он замер и глядел на нее во все глаза, ощущая себя полным идиотом. Да еще и возбужденным идиотом.

— Что тебе нужно?

— Мне нужно вернуться на пляж, — ответила Мэгги. — Ты отвезешь меня туда?

Калеб отрицательно покачал головой. Осмотрительность и осторожность все-таки сумели пробиться сквозь окутывавший его благоуханный, пронизанный желанием туман.

— Уже слишком поздно.

— Ты даже не представляешь, насколько прав во всех смыслах. — Ее пухлые губы изогнулись в горькой усмешке, но она тут же справилась с собой. — Тем не менее мне надо съездить туда.

— Зачем?

Во взгляде, который бросила на него Мэгги, явно читался вызов.

— Это имеет какое-то значение?

— Может быть. — Калеб вспомнил, как отчаянно она сопротивлялась, как рвалась к костру. Она ему не доверяла. И он должен был сделать так, чтобы она научилась верить ему. — Что ты надеешься найти на пляже, Мэгги?

— Теперь уже ничего.

— Тогда почему…

Она встала. Пузырьки пены и струйки воды, устремившись вниз по ее телу, срывались с кончиков груди, скользили по бедрам, стекали по роскошным длинным ногам.

— Ты не подашь мне полотенце?

Внезапно Калеб ощутил, что язык больше не помещается у него во рту. Джинсы в паху вдруг стали слишком тесными. Не в силах выговорить ни слова, он схватил полотенце, лежавшее на краю раковины, и протянул ей.

Мэгги завернулась в него, заправив кончик в ложбинку на груди.

— Если ты не отвезешь меня, я сама найду туда дорогу.

Он настороженно прищурился.

— Я отвезу тебя.

Нет причин отказывать ей, решил Калеб, особенно после того, как он сам осмотрит место преступления. Быть может, вновь оказавшись на пляже, на том месте, где на нее напали, Мэгги сумеет вспомнить что-нибудь.

Она слабо улыбнулась.

— Спасибо.

— Ты специально это сделала.

Ее улыбка стала шире.

— Тебя это так волнует?

— Да, если я вижу тебя обнаженной, — откровенно ответил он и был вознагражден веселым смехом.

— В таком случае мы оба удовлетворены.

— Ничуть не бывало. — Возбужденный и взвинченный, он в два шага преодолел расстояние до ванны, но тут же повернул обратно, по-прежнему не вынимая рук из карманов. — Я заеду за тобой завтра. После обеда.

Она склонила голову к плечу, пристально глядя на него.

— А почему не утром?

— Я буду занят.

— Ага. — Она пожала плечами, отчего полотенце соблазнительно шевельнулось. — В таком случае, до завтра.

Калеб ожидал, что она станет возражать, как-то покажет, что хочет его. Что нуждается в нем, пусть только для этого. Он должен был каким-то образом перековать связывающие их узы, дать понять и напомнить, что она принадлежит ему.

Не в силах устоять, он склонился к ней, чтобы поцеловать. Прикосновение получилось коротким и отчаянным.

Он ушел, унося с собой вкус ее губ.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Когда взошло солнце, расталкивая лучами серые тучи над свинцовыми волнами океана, Калеб получил освещение, в котором так нуждался, зато потерял четырех человек, выставленных им для охраны места преступления.

Если солнце лезет в воду, жди хорошую погоду. Если солнце лезет в тучу, жди, моряк, на море бучу.

Прошлой ночью он объявил сбор добровольной пожарной дружины, расставив охранников вдоль подъездной дороги, походного маршрута и на обоих концах пляжа. Большинство добровольцев с радостью готовы были пожертвовать сном, чтобы испытать доселе незнакомые ощущения и поиграть в полицейских и сыщиков. Но работа не могла ждать, пока они перекуривают и болтают о всякой всячине за желтой лентой. Говард и Мануэль ушли на лодках на ловлю лобстеров в пять утра, Дик и Эрл сели на семичасовой паром на материк.

Калеб записал время их ухода в регистрационный журнал, понимая, что его команда тает на глазах. А время… время просачивается сквозь пальцы. Равно как и шансы обнаружить что-нибудь. В десять утра паром вернется с бригадой экспертов полиции штата, которых он запросил на осмотр места преступления.

«Слишком поздно», — подумал он.

Налетевший ветер зашелестел страницами журнала, пытаясь вырвать его из рук. Калеб ладонью прижал лист со схемой места преступления и, подняв голову, поглядел на серые, тяжелые тучи над морем.

Некоторые начальники полиции маленьких городков были слишком горды, слишком тупы или же слишком ценили свою территориальную независимость, чтобы обращаться за помощью в Отдел уголовного розыска штата для расследования правонарушений, не дотягивающих до заказного убийства. Жители штата предпочитали самостоятельно решать свои проблемы, и полицейские, привыкшие иметь дело с мелкими кражами и нарушениями правил дорожного движения, зачастую не понимали, как легко может загубить расследование одна-единственная уничтоженная или вовремя не замеченная улика.

Калеб знал об этом. Но ничего не мог с этим поделать. На мыс могли обрушиться прилив или дождь. Если он в ближайшее время не проведет тщательный осмотр территории, место преступления будет непоправимо испорчено, а улики смоет водой.

— Мне нужно то, что он отнял у меня, — сказала Мэгги.

И он хотел найти это.

Чем бы оно ни оказалось.

* * *

Пятью часами позже Калеб сидел за своим столом с кружкой крепчайшего черного кофе без сахара, разбираясь с сопроводительными бумагами, которые необходимо было направить в лабораторию штата, так же методично и целеустремленно, как давеча осматривал пляж.

Глаза у него покраснели и слезились от песка, пепла и недосыпания. Жутко ныла натруженная нога. Он даже не стал делать перерыв, чтобы позавтракать. Выдвинув ящик стола, он сунул в него руку и нащупал под стопкой папок и инструкций коричневый флакончик, в котором лежало болеутоляющее.

Врач не советовала Мэгги принимать аспирин из боязни кровоизлияния в мозг. Не забыла ли об этом Люси?

Свободной рукой Калеб потянулся за телефоном и набрал номер, хранившийся в памяти аппарата. Сестра подняла трубку после второго гудка.

— Как у вас дела? — поинтересовался он.

— У Мэгги все в порядке. Со мной тоже. Мы собираемся обедать. А ты где?

— Ее не тошнит? Голова не кружится?

С другого конца линии до него донеслись приглушенные голоса.

— У нее побаливает голова, — через несколько секунд сообщила его сестра. — Я дала ей тайленол.[13]

— Хорошо, — пробормотал Калеб, чувствуя себя ужасно глупо. — Очень хорошо.

— Мэгги хочет знать, когда ты отвезешь ее на пляж.

— Позже. — Он выглянул в окно, за стеклом которого холодный серый дождь сек траву. — На улице льет как из ведра.

— Хочешь поговорить с ней?

Он постучал пластиковым флакончиком по столу. Проклятье, он чувствует себя пятнадцатилетним мальчишкой, который позвонил девочке, а потом бросил трубку, потому что ему нечего было ей сказать.

Но ведь ему действительно нечего предложить Мэгги. Пока что нечего. Он перевел взгляд с груды бумаг у себя на столе на кучу ненужной писанины на полу.

— Я перезвоню позже, — коротко бросил он и повесил трубку.

Выложив на ладонь несколько пилюль, он, прищурившись, вгляделся в ярко-желтые предупредительные надписи на бутылочке: «Запрещается принимать на пустой желудок. Может возникнуть сонливость. Не рекомендуется садиться за руль или управлять тяжелой техникой».

Рука его от досады сжалась в кулак, и он со злостью сунул флакончик обратно в ящик.

Калеб отчаянно нуждался в викодине и двенадцати часах сна. Он даже готов был согласиться на душ и сигарету. Вместо этого он отпил еще один глоток остывшего кофе. Он сумел бросить курить, когда лежал в госпитале, и теперь не собирался позволить раздражению и усталости заставить его вновь взяться за сигарету.

Он потер глаза. Что ему действительно было нужно, так это тело. Или оружие. Или одежда. Проклятье, хотя бы отпечатки ног на песке или следы шин от автомобиля! Но ветер и прилив уничтожили все явные улики, и пляж предстал перед ним во всей гнетущей и разочаровывающей пустоте. Он не сумел найти даже сигаретного окурка. Если не считать тех, что оставили его добровольные помощники, которых он отогнал от периметра.

Калеб считал себя неплохим следователем. Во всяком случае, он был таким раньше. Он прочесал всю местность, просеял песок, изъял и сфотографировал все следы, сколь бы незначительными они ни казались. Но ему не удалось найти ничего, что помогло бы идентифицировать личность Мэгги.

Или того, кто напал на нее.

В дверь постучали.

— Войдите, — откликнулся он.

В кабинет заглянула Эдит и бросила на него поверх очков выразительный взгляд.

— К вам детектив Сэм Рейнолдс.

Калеб принялся всерьез взвешивать возможность приветствовать коллегу, не вставая с места (нога болела невыносимо), но потом все-таки счел за лучшее подняться.

— Детектив…

Рейнолдс оказался обладателем гладких каштановых волос, быстрых глаз и аккуратных усиков. Полевая, битая жизнью крыса, но никак не крыса лабораторная.

— Сэм. Департамент уголовного розыска.

Можно подумать, Калеб не знал этого. Он удивленно приподнял брови.

— В единственном числе? Вы и есть бригада экспертов-криминалистов?

Следователь улыбнулся, обнажая крупные белые зубы.

— Кто-то умер, а я ничего об этом не знаю?

— Нет.

— Тогда я и есть ваша бригада. — Он опустился на дешевый пластмассовый стул, который представлял собой все, что городишко Край Света мог предложить своим посетителям. — Что у вас для меня?

— Бумажные пакеты для еды на вынос, пивные банки, одна резиновая сандалия, парочка рыболовных крючков и куча обгорелых сучьев. — Калебу не нужно было видеть выражение лица эксперта, чтобы понять, что на самом деле у него не было ничего. Он кивнул на опечатанные картонные коробки, стоявшие на полу рядом с ним. — Все это добро вон там. С наклейками, датами и бирками. Номер процедуры, номер улики, описание и источник.

— Вы, похоже, уже занимались этим раньше.

— Отдел по расследованию тяжких преступлений, — сухо проинформировал его Калеб. — В Портленде.

— Вы прошли хорошую школу. Да и мне будет легче. Писанины много осталось?

— Только краткое изложение дела. Я могу передать его вам по факсу сегодня после обеда.

Усики дернулись.

— То есть вы предлагаете мне забрать эти коробки и убираться отсюда ко всем чертям?

— Я был бы очень признателен, если бы вы избавили меня от поездки, — тщательно подбирая слова, откликнулся Калеб. — Сами видите, что я здесь один.

— Вы звонили в офис шерифа?

В том случае, когда на страже порядка приходилось стоять в одиночку, шериф графства со своими парнями оставался самой надежной опорой. Тем не менее даже до него Калебу пришлось бы идти на моторной лодке никак не меньше сорока минут.

— Обращался. Он сейчас проверяет для меня базу данных Национального центра криминалистической информации, устанавливая лиц, пропавших без вести.

— А мне показалось, будто вы говорили, что жертва нападения еще жива.

Калеб рассеянно помассировал под столом больную ногу.

— Так оно и есть. Но она ничего не говорит.

— Отказывается сотрудничать?

— Она не помнит факта нападения. Как и всего остального, впрочем.

Если не считать его самого. Его она помнит.

— Что ты делала на пляже вчера ночью?

— Искала тебя.

Рейнолдс задумчиво подергал себя за усы.

— Это не то преступление, из-за которого можно лишиться памяти.

— Согласен.

— Если только она действительно ничего не помнит.

На мгновение взгляды их встретились, и они прекрасно поняли друг друга. Женщины, пострадавшие в результате домашних скандалов, зачастую лгали или притворялись, что им отшибло память, чтобы выгородить себя или своих обидчиков. Если Мэгги знала, кто напал на нее…

Калеб тряхнул головой. Он хотел верить Мэгги. Более того, он хотел, чтобы и она доверяла ему.

— Врач подозревает сотрясение мозга, — сказал он. — Так что она может вообще навсегда забыть о случившемся. Вот почему мне так нужна ваша помощь.

Рейнолдс пожал плечами.

Я здесь. И отвезу ваши коробки вместо вас. Но при этом не могу обещать, что мы что-нибудь обнаружим.

Им пришлось работать под дождем. Они вынесли коробки, переложили их в джип Калеба, отвезли на пристань и погрузили на паром. К тому времени, когда они закончили, Калеб обливался потом под своим желтым полицейским непромокаемым плащом, а нога болела так, словно он выдержал подряд три раунда упражнений с Владом-физиотерапевтом. Но боль стоила того, позволив сэкономить полдня на поездке в криминалистическую лабораторию штата в Аугусте.

Калеб расписался в журнале выдачи вещественных доказательств и вернулся на два квартала назад, в здание городской ратуши.

— Эдит… — приветствовал он помощницу, проходя мимо ее стола.

Секретарь городского совета подняла голову от бумаг.

— Вас ждет Антония Бароне.

Калеб остановился.

— В моем кабинете?

Эдит высокомерно взглянула на него поверх очков.

— Ведь здесь ее нет, не так ли?

— Да, верно. Спасибо.

Дерьмо собачье!

Но, по крайней мере, Эдит предупредила его. Калеб служил в полиции уже девять лет, шесть из которых — в должности детектива. Посему он прекрасно знал, что нормальные отношения с членами общины имеют такое же значение, как и общественная безопасность. Но когда он был еще ребенком, мать Регины, Антония, всегда пугала его до полусмерти. И даже сейчас она внушала ему некоторые опасения.

Не говоря уже о том, что она оставалась его прямым и непосредственным начальником.

Хромая, он проковылял к своему кабинету и обнаружил ее нервно расхаживающей перед столом. Антония была одета в куртку на несколько размеров больше, а на губах у нее красовалась кроваво-красная помада.

— Мэр… — вежливо приветствовал ее Калеб.

Она презрительно фыркнула.

— Ах, оставим в покое эту чушь с формальностями! Единственная причина, по которой я согласилась на эту работу, состоит в том, что Питер Куинси не мог остаться на четвертый срок, а городской совет не сподобился найти больше никого, кто мог бы справиться с этим засранцем Уиттэкером.

Губы Калеба помимо воли сложились в улыбку.

— Да, мэм. — Он придвинул уродливый пластмассовый стул и жестом предложил ей присаживаться. — Что я могу сделать для вас?

Она с размаху опустилась на стул и вперила в него тяжелый взгляд темных глаз.

— Вы можете рассказать мне, что, черт побери, здесь происходит! Все эти идиоты, которые заглядывают в ресторан на чашечку кофе, только и говорят о том, что вчера ночью на мысу изнасиловали какую-то женщину с материка.

Калеб стиснул зубы.

— Нападение действительно имело место, да. Природа повреждений, нанесенных женщине, пока не установлена.

Антония нахмурилась, явно недовольная и разочарованная.

— Кто-то из наших постоянных гостей?

Население островка состояло из тех, кто жил здесь круглый год, тех, кто каждое лето приезжал сюда на отдых, и туристов. С течением времени и благодаря участию в общественных работах эти различия иногда стирались, но коренные островитяне по-прежнему о них помнили.

— Нет, она приехала к нам впервые, — ответил Калеб.

Антония кивнула головой.

— Ну, этого следовало ожидать.

Калеб проглотил обиду и гнев. Ему пришлось напомнить себе, что Антония не была знакома с Мэгги и совсем не знала ее. Нападение на туриста угрожало чувству собственной безопасности островитян и их кошелькам, нападение же на одного из них вызывало у них праведный гнев и возмущение.

— Но от этого мы не выглядим лучше, — мрачно продолжила Антония. — И наш город не выглядит безопаснее.

В ее словах прозвучал недвусмысленный намек на то, что за общественную безопасность отвечает не кто иной, как Калеб. К счастью, он придерживался такого же мнения.

— Я работаю над этим делом, — заявил Калеб.

— Хм. Я слышала, что вы закрыли для посторонних добрую половину острова.

Калеб откинулся на спинку стула, отказываясь попадаться на столь нехитрую подначку.

— Я всего лишь ограничил доступ на шоссе Оушн-Вью и улицу Оулд-Варф, а также на северный прогулочный маршрут. Едва ли это можно назвать половиной острова.

— Сегодня утром в моем ресторанчике несколько туристов, прибывших с материка на пароме, жаловались на то, что не смогли устроить пикник на мысу.

Он выразительно приподнял брови.

— На улице льет как из ведра. Угостите их завтраком и отправьте в сувенирный магазин, пока погода не улучшится.

Антония рассмеялась коротким, лающим смехом.

— Я так и сделала.

Он поднялся.

— В таком случае, если это все…

Но Антония проигнорировала его намек.

— Вы мне нравитесь, — неожиданно заявила она. — Хотя сама я от себя такого не ожидала. Мне не по вкусу ваш отец, да и вашу мать я всегда недолюбливала. Но вы, по крайней мере, понимаете, как мы здесь живем и каких принципов придерживаемся.

— Я понимаю, — сухо откликнулся Калеб. Причем он понимал все слишком хорошо, чтобы обижаться на замечания, которые отпускали островитяне в адрес его родителей. — Но это не значит, что я позволю вашим принципам вмешиваться в мою работу.

— Справедливо. Итак, что вы намерены делать дальше?

Интересно, она задала этот вопрос только как мэр городка Край Света, которая хотела быть в курсе грозившего неприятностями расследования? Или же в ней говорило простое любопытство?

— Мне придется обойти все дома в округе и расспросить жителей, не видели ли они или не слышали ли чего-нибудь подозрительного на мысу прошлой ночью.

— Вчера вечером все были в школе на выпускном вечере.

Не все. Мэгги, например, там не было. Как и того сукина сына, который напал на нее.

— Вы могли бы мне помочь, — предложил Калеб. — Составьте список тех, о ком вы точно помните, что они присутствовали на вечере.

Антония пристально посмотрела на него.

— Полагаю, что смогу это сделать. Загляните в ресторан попозже. Поговорите с Региной.

Он и сам собирался это сделать. Он вообще собирался побеседовать со многими людьми.

— Она видела что-нибудь? Говорила о чем-то?

Антония презрительно фыркнула.

— Вы думаете, эта девчонка со мной разговаривает?

— В таком случае…

Лицо Антонии залилось краской, что было крайне необычно.

— Я просто подумала, что, быть может, вы захотите повидаться с ней.

Что это? Мэр занимается сводничеством? Подобная возможность привела Калеба в замешательство, изумила и даже немного польстила. Совсем чуть-чуть.

— Мне и в самом деле нужно поговорить с ней. С кем-нибудь из вас, — поправился он. — Вы по-прежнему нанимаете помощников на лето?

— Мы постоянно ищем помощников. Местные мальчишки заработают больше на ловле лобстеров, а публика с материка вообще не знает, что значит работать. А что, Люси ищет временную работу теперь, когда школа закрыта?

— Не Люси, а Мэгги. Женщина, на которую напали вчера ночью, — пояснил Калеб. — Скорее всего, ей понадобится работа, чтобы протянуть какое-то время.

— А у нее есть опыт? Она умеет что-нибудь делать?

— Не знаю, — признался Калеб.

Он вообще знал о ней слишком мало.

— М-м… — Антония поднялась и запахнула полы своей куртки. — Что ж, приводите ее к нам, посмотрим. Реджи поговорит с ней.

Калеб не был уверен, что понимает, какими мотивами руководствовалась Антония, согласившись посмотреть на новую помощницу: то ли она не оставила мысли свести их с Региной, то ли хотела наказать строптивую дочь. Все знали, что она так и не простила Регину за то, что та покинула остров и семейный ресторан. Или, может, она не смогла простить дочери того, что та вернулась обратно незамужней женщиной с двухмесячным малышом на руках. Но, как бы то ни было, у Мэгги появился шанс получить работу, пройдя собеседование.

— Большое спасибо.

— Не благодарите меня, это бизнес. Кстати, раз уж мы о нем заговорили, мне пора возвращаться на кухню.

— Я провожу вас, — вызвался Калеб.

— Не стоит беспокоиться. На улице дождь.

— Мне все равно нужно выходить. Чтобы опросить жителей, — напомнил он ей.

По крайней мере, в такой дождь люди сидят по домам, так что ему будет легче их найти.

С суровой прямотой и непреклонностью Антония заметила:

— Вы промокнете до нитки.

Калеб запер за собой дверь кабинета.

— Ничего не имею против небольшого дождичка.

В Ираке ему приходилось довольствоваться пылью. Пылью и еще жарой. С мая по сентябрь дул шамаль, жаркий северо-восточный ветер, поднимавший клубы пыли, которая забивалась в каждую щелочку, попадала даже в плотно закупоренные солдатские фляжки и скрипела на зубах. Каждый день он ощущал, как его душа лишается последних капель влаги, а плоть рассыпается прахом, превращаясь в пыль, которую тут же подхватывал проклятый ветер. А по ночам ему снился дождь. Дождь и море.

Калеб поморщился, спускаясь по ступенькам городской ратуши. Вот такие круглосуточные дежурные смены ему почему-то не снились. Но ведь он вернулся обратно, не так ли? Он вернулся домой и делает работу, которой его учили, делает ее в общине, которую он поклялся беречь и защищать.

И еще он надеялся, что этого будет достаточно.

* * *

Он не придет…

Маргред провела руками по бедрам. Ее раздражала упругость и эластичность нового, непривычного нижнего белья и еще более непривычное разочарование, которое она испытывала.

Он придет позже. Потому что идет дождь. Она горько улыбнулась своему отражению в зеркале. Как будто он боится, что растает под небольшим дождичком.

— Разве оно вам не нравится? — раздался голос Люси у нее за спиной.

«Оно» — это платье, которое Люси достала из шкафа, чтобы Маргред примерила его.

Маргред разгладила на бедрах синюю материю, рассматривая себя в зеркале, висевшем в спальне над комодом. Прошлой ночью она смыла песок и кровь со своих волос. Кожа у нее выглядела бледной, в глазах притаилось загнанное выражение, а громадную фиолетовую шишку на голове пересекала полоска уродливых швов.

Тем не менее, если уж она должна носить какую-то одежду, эта шла ей намного больше той бесформенной и огромной юбки, в которой она расхаживала все утро.

Маргред одарила девушку любезной улыбкой.

— Оно мне идет. А вон в той штуке — джинсах, как вы говорите, — я выгляжу словно самое настоящее пугало.

Люси подняла с пола небрежно сброшенные джинсы и аккуратно сложила их.

— Это все потому, что я высокая и худощавая, а вы… э-э… вы…

Маргред опасно прищурилась.

— Низенькая и толстая? — самым невинным голосом поинтересовалась она.

Люси смущенно рассмеялась.

— Нет! О боже, конечно, нет. Все дело в том, что у вас… понимаете, у вас есть фигура. Изгибы. Ладно, как бы то ни было, в этом платье вы выглядите просто великолепно. Намного лучше, чем я.

Очень может быть. Когда это простое платье без рукавов висело в шкафу, то походило на мешок из-под картошки. Скорее всего, на угловатых плечах Люси оно смотрелось точно так же.

Маргред окинула девушку внимательным взглядом.

— Вы привлекательны. И выглядите… сильной.

На этот раз Люси рассмеялась булькающим смехом.

— О да, именно это я всегда и хотела услышать. В колледже я занималась легкой атлетикой, — сообщила она.

— Ага, — с умным видом кивнула Маргред, не имея ни малейшего представления, о чем толкует эта девчонка.

Она снова повернулась к зеркалу. Синяя ткань струилась по плавным изгибам ее тела, как вода по валунам на мелководье. И только эластик, врезавшийся в бедра, портил общую картину. Маргред сунула руку под платье и стянула трусики.

— Вот так намного лучше, — удовлетворенно провозгласила она.

Люси смущенно захихикала.

— Да, но…

— Что?

— Разве вы не ощущаете себя… м-м…

— Удобно?

— Голой.

Маргред снова оглядела себя в зеркале. И не увидела никаких проблем. Все части тела, которые так любят прикрывать смертные, были прикрыты.

— Нет.

— Ну, в общем… — Улыбка преобразила лицо Люси. — Калеб язык проглотит, когда увидит вас.

Маргред тряхнула головой и поморщилась.

— Если он когда-нибудь вообще доберется сюда.

Она не привыкла ждать. Калеба или другого мужчину, все равно. Как не привыкла зависеть от других в одежде, еде или транспорте.

И в умении выживать тоже.

— Вряд ли вы сможете пойти на пляж прямо сейчас, — настолько разумным и увещевающим тоном добавила Люси, что Маргред мгновенно ощетинилась. — Не в такой ливень, во всяком случае.

— Ничего не имею против ливня.

Вода была ее стихией. Она могла поворачивать течение и управлять волнами. Она умела согревать поверхность моря, чтобы поднялся туман, или охлаждать ее, вызывая дождь. Она могла… Неожиданная мысль расцвела у нее в душе, подобно розовому морскому кораллу.

Она может остановить дождь.

Или не может.

Что еще она потеряла вместе со своей шкурой?

Голова у Маргред раскалывалась от боли.

— С вами все в порядке? — озабоченно поинтересовалась Люси.

— Я… да, — медленно ответила она. Может быть.

Робко и нерешительно Маргред потянулась к мерцанию, спрятанному где-то глубоко внутри нее, погружаясь на самые дальние уровни сознания — подобно тому, как раковина опускается на морское дно. А вокруг нее слои реальности меняли цвет: с синего на зеленый, а потом и на серый… Дыхание ее замедлилось. В груди нарастала давящая тяжесть. Может быть, вот там…

Или там… Но надежно спрятанная искорка погасла слишком быстро, и она не успела за нее ухватиться.

Маргред открыла глаза и увидела, что Люси с тревогой смотрит на нее.

«У нее серо-зеленые глаза Калеба», — отметила про себя Маргред. Дыхание у нее стало хриплым и прерывистым.

— Мне надо выйти наружу.

— По-моему, вам не стоит этого делать, — возразила Люси. — На улице идет дождь. А ваша голова…

— С моей головой все в порядке, — твердо ответила Маргред.

Глаза у нее жгло, в голове безостановочно стучали молоточки.

Но она старалась не обращать на это внимания. Скорее всего, после того как она закончит, ее ждет такой приступ головной боли, рядом с которым нынешний дискомфорт покажется сущими пустяками.

Маргред медленно спустилась по узкой лестнице, одной рукой держась за перила, чтобы не упасть.

Люси семенила за ней следом, жалуясь и причитая на ходу:

— Брат просил меня присмотреть за вами.

— Вашего брата здесь нет.

В этом и заключалась проблема. Или, по крайней мере, часть ее.

И она намеревалась ее исправить.

Маргред никогда не отличалась особым умением в управлении погодой, равно как и не считала себя сильной волшебницей. К чему забивать себе голову подобной ерундой? Как она говорила Люси, дождь не вызывал у нее неудовольствия. Да и вообще, вмешиваться в круговорот воды всегда чревато крупными неприятностями.

Но если ей удастся задуманное… Сердце девушки забилось чаще.

Она должна попытаться. Не только потому, что Калеб отказался везти ее на пляж, но и потому, что ей нужно знать пределы собственной силы.

Когда Маргред сошла вниз, дом показался ей еще более мрачным и тесным. В отличие от туристических домиков, выстроившихся на пляже, с широкими и большими окнами, позволявшими любоваться окрестностями, этот коттедж был выстроен с таким расчетом, чтобы выдержать любую непогоду, которую могли обрушить на него зима и море. Темнота не смущала Маргред. Даже в человеческом теле глаза ее быстро приспособились к сумраку. Но она всем своим существом ощущала, как давит на нее верхний этаж, а сосны, росшие вокруг, подступают ближе, смыкая круг.

И мать Калеба жила здесь!

Целых тринадцать лет.

Маргред вздрогнула и направилась в переднюю.

— Куда вы собрались? — окликнула ее Люси.

— Мне нужен свежий воздух, — ответила Маргред и широко распахнула дверь.

В лицо ей ударил ворвавшийся ветер, влажно пахнущий дождем, сырой землей, сосновыми иголками и, едва-едва заметно, далеким морем. Маргред вдыхала его полной грудью.

— Пол намокнет, — сказала Люси.

Но Маргред не обратила на нее внимания.

Задержав в легких морской воздух, она вновь начала погружение, и ее настойчивая мысль стала похожа на золотую иглу, которая, двигаясь по спирали, уходила все глубже и глубже. Капли дождя падали ей на лицо и стекали по голым рукам. Она подняла их к облакам, потянулась к небу, еще выше, мимо жирных, влажных капель и свежего дуновения ветерка. Потянулась туда, где на невесомых струях воздушных потоков парил дождь, похожий на стайку разноцветных ярких рыбок. Это был всего лишь маленький, локальный шторм. Вполне подвластный ее воле и силе.

Если только у нее осталась сила.

Если она все еще оставалась селки.

И если бы у нее не так сильно болела голова.

Сосредоточившись, отчего на лбу прорезались морщинки, она коснулась потока воздуха, пробуя на ощупь собравшуюся в нем дождевую влагу. Маргред ощутила, как отяжелело ее лоно, как собирается в нем сила, оплодотворяющая ее, как забурлила она в животе и устремилась вверх, распирая легкие, пока не наполнила ее всю, без остатка. Девушка задышала тяжело, хватая воздух широко раскрытым ртом.

Вода была ее стихией, напомнила она себе. Капли дождя стекали по ее лицу, пропитывая влагой платье. От нее требовалось лишь чуть-чуть подтолкнуть вот здесь, дохнуть там, совсем немножко подправить температуру…

Есть.

Что-то подалось и уступило — у нее в груди и внизу живота, и еще там, в тучах, высоко над землей. И в образовавшуюся брешь устремилась и хлынула сила, изливаясь из нее в небо над головой.

Еще. Еще немного.

А-а-а-а…

Боль — короткая, ослепительная, всесокрушающая — расколола голову и пронзила тело, опустошив девушку. У нее болело все, каждая клеточка, каждый мускул. Маргред покачнулась и схватилась за дверь, чтобы не упасть.

Люси поспешила ей на помощь.

— Довольно. Пойдемте внутрь. Присядьте.

Маргред позволила себе опереться на плечо Люси. Позволила Люси поддержать себя, опустошенную и обессиленную, позволила увлечь себя к стулу. С нее ручьями текла вода. Удалось ли ей…

— Вы промокли насквозь, — пожурила ее Люси так, словно разговаривала с несмышленым ребенком. — О чем вы только думали? Дождь льет как из ведра.

Маргред устало прикрыла глаза. Голова у нее гудела и раскалывалась от боли. Но сквозь туман, плавающий в сознании, она ощутила перемены, происходящие наверху в облаках, ощутила, как изменилось давление и движение потоков воздуха.

Первичные проявления магии…

Полуослепшая от боли и торжества, она запрокинула голову и улыбнулась.

— Это ненадолго, — пробормотала она.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На поясе у Калеба завибрировал сотовый телефон. Он потянулся к нему одной рукой, другой держа руль и не сводя глаз со скользкой дороги.

Кто это, Эдит, звонившая, чтобы сообщить об очередном мелком правонарушении, требующем внимания шефа?

Или Антония с очередной жалобой?

Он бросил взгляд на дисплей и сразу же узнал номер, высветившийся на крошечном экранчике. Сердце у него застучало чаще.

«Это Люси. — А затем, принеся новый всплеск адреналина, пришла другая мысль: — И Мэгги».

Перед его мысленным взором чередой пронеслись самые худшие варианты возможного развития событий: кровоизлияние в мозг и объявившиеся неизвестно откуда бывшие друзья-ухажеры девушки.

Он поспешно ткнул большим пальцем в кнопку приема.

— Что случилось? — рявкнул он.

— Ничего не случилось, — нерешительно отозвалась Люси. — Просто я решила, м-м…

Ничего не случилось.

Он разжал пальцы, судорожно стиснувшие руль.

Будучи детективом, Калеб прекрасно знал, что никогда не стоит спешить с выводами. Или хватать собственную сестру за горло. Должно быть, все-таки недосыпание начинает сказываться.

Нет, это так действует на него Мэгги.

— Извини, — сказал он сестре. — Что там у вас?

— Я… э-э… словом, дождь перестал.

Он посмотрел сквозь залитое каплями дождя ветровое стекло на восток, где тучи и в самом деле начали рассеиваться.

— Да, вижу.

— Ладно. В общем, Мэгги хочет знать, когда вы поедете на пляж.

Калеб не мог позволить личным делам вмешиваться в ход проводимого им расследования. Хотя небольшая поездка на пляж помогла бы совместить приятное с полезным. Быть может, вернувшись на место преступления, Мэгги сумеет вспомнить что-нибудь о том, кто напал на нее. Господь свидетель, в данный момент ему просто больше не на что было рассчитывать и не от чего отталкиваться.

— Скоро, — ответил он. — Как вы там, держитесь?

— Со мной все нормально. Голова у Мэгги все еще болит. Я заставила ее прилечь, а платье повесила в сушильный шкаф.

— Что?

Люси вздохнула.

— Возникли некоторые сложности. Это не телефонный разговор.

— Ладно. Тогда до встречи, — сказал он и положил трубку.

Калебу совсем не нужны были осложнения. Он приехал домой на Край Света в поисках простой, нормальной жизни, намереваясь пустить здесь корни или вернуться к ним.

А Мэгги была совершеннейшей незнакомкой, ничем не привязанной к острову. Такое впечатление, что у нее вообще не было никаких привязанностей, в том числе и к дому. Она даже не помнила своего прошлого.

Хотя, может статься, она просто бежала от него. Калеб не имел права сбрасывать со счетов вероятность того, что она знала мужчину, который напал на нее.

Словом, с какой стороны ни посмотри, повсюду подстерегали сложности, на которые он никак не рассчитывал.

Тем не менее Мэгги притягивала его и манила к себе.

Он никогда не мог пройти мимо попавших в беду животных. Потерявшиеся собаки, одичавшие коты, даже обитатели моря, выброшенные на берег приливом… Хотя отец никогда не позволял ему оставить у себя птенца, выпавшего из гнезда, или щенка, который бежал вслед за ним до самого дома.

А он отчаянно хотел оставить у себя Мэгги.

Но даже окровавленная и растерянная, не имеющая крыши над головой и одежды на теле, Мэгги была не просто жертвой. Она была упрямой, мужественной девочкой, к тому же полной яростной и трепещущей жажды жизни. Он восхищался ею. Хотел ее.

А это означало, что его ждут новые неприятности и осложнения.

Жилище Брюса Уиттэкера высилось на скалистом утесе над мысом подобно островному коттеджу, выросшему на стероидах. Калеб припарковался в самом начале подъездной аллеи, обратив внимание на внедорожник «лексус» последней модели, стоявший под навесом, и на опущенные в середине дня жалюзи на окнах.

Большую часть того, что необходимо было знать, чтобы оставаться шефом полиции городка и охранять покой его жителей, Калеб узнавал за чашкой утреннего кофе в заведении Антонии или за кружкой пива в гостинице после возвращения рыбацких лодок с ловли. Можно только удивляться, как о многом готовы поговорить люди, в обычной, неформальной обстановке беседуя с местным полицейским. О домашних неурядицах и о том, что у ребенка возникли проблемы в школе, о пропаже почтового ящика или любимой собаки, о краже в сувенирном магазине и о том, что машины туристов загораживают подъездные дорожки к домам островитян. Калеб выслушивал собеседников, понимающе кивая головой, а полученную информацию раскладывал в памяти по полочкам.

Естественно, это не шло ни в какое сравнение с тем, как ему приходилось вербовать агентов или допрашивать подозреваемых в Ираке, надеясь выудить хотя бы крохи информации у насмерть перепутанных жителей.

Единственным недостатком подобного способа получения необходимых сведений было то, что сеть его осведомителей и надежных потенциальных свидетелей в последнее время существенно сократилась. В городе было легче: в каждом районе наличествовали тысячи окон, сотни дверей, десятки прохожих и зевак.

Калеб объехал весь мыс меньше чем за три часа. Добравшись до дома адвоката, он с трудом выбрался из-за руля и заковылял к крыльцу.

«Опять проклятые ступеньки…»

И до сих пор ему не удалось узнать ничего стоящего.

Коттеджей здесь было немного, и все они отстояли на большом расстоянии от океана. Островитяне не строили свои дома на мысу. Да и вообще, почти все они провели вчерашний вечер в школе, на выпускном торжественном собрании. А туристы вообще не заподозрили бы ничего необычного в суете на пляже, пока кто-нибудь из них не получил бы палкой по голове. Так что Уиттэкер, с его видом на мыс и бесконечными жалобами, оставался единственной и последней надеждой Калеба.

Когда Калеб заехал к нему в первый раз, адвокат не открыл двери и не ответил на телефонный звонок. Сверкающий автомобиль, стоявший позади коттеджа, отнюдь не означал, что дома непременно кто-нибудь есть. Остров был невелик, так что пешком можно было добраться куда угодно.

«Под дождем?»

Калеб вновь постучал в дверь.

За свинцовыми переплетами окна мелькнула какая-то тень.

По укоренившейся привычке Калеб шагнул в сторону от двери, локтем коснувшись рукоятки револьвера.

Дверь отворилась. В тени дверного проема возник Уиттэкер, бледный, но чисто выбритый.

— Приношу извинения за беспокойство, — любезно приветствовал его Калеб. — У вас найдется несколько минут свободного времени?

Уиттэкер растерянно заморгал, как если бы дневной свет причинял ему нестерпимую боль.

— Кто-нибудь пострадал?

В голове у Калеба что-то щелкнуло, как предохранитель на пистолете.

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Собственно, я… А разве не такой вопрос задают люди, когда ни с того ни с сего у них на пороге в столь неурочный час появляется полиция? — Уиттэкер поморщился. — Прошу меня извинить, но ведь сейчас еще раннее утро, не так ли?

— Сейчас три часа дня, — спокойно ответил Калеб. — Так я могу войти?

— Разумеется. — Уиттэкер отступил в сторону, распахивая дверь. — Будьте как дома.

А вот это вряд ли. Снаружи, по крайней мере, серая кровельная дранка и строгая белая отделка выглядели уступкой принятым в Новой Англии требованиям, предъявляемым к внешнему виду дома и чувствительности соседей. Зато открывшееся глазам Калеба помещение ничуть не походило на те, в которых ему доводилось бывать раньше. В одном конце огромного зала, доминируя над окружающей обстановкой, высился массивный камин, сложенный из камня. Другую стену занимал шестифутовый аквариум, в котором резвились яркие рыбки. Расположенные между ними широкие окна с зеркальными стеклами выходили на мыс.

Калеб сунул большие пальцы рук в передние карманы джинсов. Замечательный вид, — заметил он.

— Мне тоже нравится.

— Если только не идет дождь.

— Что вы имеете в виду?

— Вы опустили жалюзи. — Калеб коснулся шнура, управляющего ими. — Вы позволите?

Калеб поднял жалюзи, открывая взору прояснившееся серебристое небо. Со своего места он мог видеть, как деревья и камни отступают от берега под натиском песка и сланцевой глины. На пляж медленно накатывались свинцово-серые волны. Дождь смыл все следы его деятельности на песке сегодня утром. Вместе с желтой полицейской лентой исчезли и обугленные деревяшки от костра.

Но на том месте, где вчера полыхал огонь, на пляже все еще сохранилось большое черное пятно выжженной земли.

Калеб отвернулся от окна.

— По-моему, не стоит отказываться от столь прекрасного зрелища.

— Нынче утром у меня здорово болит — то есть болела — голова. Свет режет мне глаза.

— Сожалею. Скажите, вчера вечером голова у вас тоже болела?

— Собственно говоря, да, болела. К чему эти расспросы, шеф? Я не склонен считать, что вы заглянули сюда только затем, чтобы поинтересоваться моим здоровьем.

— Мне хотелось бы знать, не заметили ли вы вчера вечером необычной суеты и суматохи на пляже.

— Три недели назад вы заявили, что разбираться с подростками и туристами — ваша работа. Или вы с тех пор передумали?

Необходимо сохранять ровные отношения со всеми членами общины, напомнил себе Калеб.

— Почему бы нам не присесть для начала?

Уиттэкер пожал плечами.

— Да ради бога, не стесняйтесь!

И он направился к массивным кожаным диванам.

Калеб с удовлетворенным вздохом опустился на мягкое, глубокое сиденье, вытянув перед собой больную ногу. От диванных подушек исходил приятный аромат древесного дыма и виски.

— Итак, вы не заметили никакого костра?

— Понятия не имею, о чем вы толкуете.

— Быть может, вы смогли бы описать мне свой вчерашний вечер. Вы не станете возражать, если я буду делать пометки?

— Не могу представить, зачем вам может понадобиться запись нашей беседы, но если это поможет… Где-то около шести или шести тридцати я приготовил ужин. Жареная рыба и полента,[14] если вас интересуют такие подробности. Потом вымыл посуду и сидел вот на этом самом месте с книгой и виски, пока не отправился спать.

И ответ, и тон, каким он был озвучен, оказались именно такими, как и ожидал Калеб.

— Вы были один?

— К несчастью.

— Ив котором часу вы пошли спать?

— Я не смотрел на часы. Но было довольно рано. Как я уже говорил, у меня болела голова. А теперь, если вы закончили…

— Вы, случайно, не смотрели в окно? Или, быть может, выносили мусор? Проверили, заперта ли дверь, перед тем как лечь спать?

Уиттэкер страдальчески скривился.

— Очевидно, я так и сделал.

— А именно?

— Скорее всего, я проверил, заперта ли дверь.

— Передняя дверь?

— Да. Собственно, по какому праву вы допрашиваете меня, словно преступника?

— Прошлой ночью на пляже было совершено нападение на женщину. Возможно, вы видели или слышали что-нибудь, что помогло бы мне установить личность того, кто набросился на нее.

— Только не с моею мигренью. И не в сплошной темноте.

Ага, как же! Как будто нужен яркий дневной свет, чтобы разглядеть костер!

— Вы, случайно, не помните, включали ли свет на крыльце? — полюбопытствовал Калеб.

— Говорю вам, я был один. Я никогда не включаю наружное освещение, если не жду гостей. — Уиттэкер встал. — Послушайте, шеф Хантер, я, конечно, ценю ваше усердие и старательность, но уже слишком поздно. Если бы несколько недель назад вы не отпустили тех подростков, возможно, вчерашнего инцидента и не случилось бы.

Засранец!

— Существует большая разница между распивающими пиво несовершеннолетними подростками и покушением на убийство, — заметил Калеб, стараясь ничем не выказать своего раздражения. — Разве что между ними есть что-то общее, чего я не знаю, но чем вы, должно быть, готовы поделиться со мной.

— Вы первый упомянули о том костре. Естественно, я предположил…

На поясе у Калеба вновь завибрировал сотовый телефон. Он бросил взгляд на дисплей определителя номера. Люси. Опять.

— Я должен ответить на звонок, — обратился он к Уиттэкеру.

Адвокат пожал плечами.

— Так отвечайте. Лично мне кажется, что наша беседа окончена.

— Все может быть, — откликнулся Калеб. Он отвернулся, глядя на разъяснившееся небо за стеклами окон. — Люси? Что случилось?

— Калеб, прости меня, пожалуйста.

От внезапного дурного предчувствия у него заломило затылок.

— Что стряслось? Как Мэгги?

— Она… я… Я отлучилась совсем ненадолго, минут на пятнадцать, клянусь… я…

— Сделай глубокий вдох и успокойся, — посоветовал он, хотя у самого кровь уже шумела в ушах. — Расскажи, что у вас произошло.

Задыхаясь, Люси выпалила:

— Мне нужно было выйти. Всего на несколько минут. Мэгги сказала, чтобы я не волновалась, с ней все будет в порядке. Но когда я вернулась, она…

Сердце у него упало.

«О господи! Что случилось? У нее закружилась голова? Она потеряла сознание? Умерла?»

— Ушла, — жалобно закончила Люси.

— Куда ушла? — отрывисто бросил Калеб.

— Я не знаю, я…

И тут его внимание привлекли какие-то всполохи голубого на пляже. Женское платье. Калеб прищурился, напрягая зрение. По песку неторопливо шла темноволосая женщина в голубом платье. Он судорожно стиснул трубку телефона. Что-то в ее походке показалось ему очень знакомым…

— Все в порядке, — прервал он бессвязные объяснения сестры. — я нашел ее. Перезвоню позже.

Калеб быстрым шагом направился к двери.

— Я еще загляну к вам, — бросил он через плечо Уиттэкеру.

— Не вижу особой необходимости…

Калеб метнул на него такой взгляд, что адвокат счел за лучшее заткнуться. Связи с общественностью могут проваливать ко всем чертям! Он должен срочно спуститься на пляж. Он должен перехватить Мэгги до того, как она…

Черт возьми, что же такое она придумала?

Ковыляя вниз по ступенькам крыльца, Калеб потерял ее из виду. Не обращая внимания на боль в раненой ноге, он поспешил туда, откуда откроется вид на пляж. Через несколько минут он заметил ее с вершины узкой тропинки, которая резко сбегала с утеса к береговой линии. Совершенно определенно, это Мэгги, решил он, глядя на голые бледные руки и развевающиеся волнистые темные волосы.

Калеб громко окликнул ее.

Ветер заглушил и оборвал его крик. Резкими порывами он дул ему прямо в лицо, срывая с верхушек волн пенные барашки и пригибая жесткую клочковатую траву, которая росла на склоне. Калеб нахмурился. Он мог проехать четверть мили по дороге до ближайшего съезда на пляж. Либо же рискнуть здоровьем, достоинством и шеей, спустившись по каменистой обрывистой тропинке.

Он выбрал последнее.

Узкую тропинку усеивали чередовавшиеся с вытоптанными глинистыми участками и корнями кустов и травы куски сланца, торчащие в разные стороны подобно усикам противопехотных мин. На каждом шагу, на каждой неровности почвы в его реконструированной ноге скрипели и терлись друг о друга винты и скобы, пока наконец он не ощутил себя дерьмовым оловянным солдатиком, медленно разваливающимся на части. На полпути вниз он поскользнулся, и больная нога подогнулась. Колено не выдержало нагрузки, и он с маху приземлился на задницу и покатился вниз, Царапая пальцами каменистую почву. Вцепившись в ветку низкорослого кустарника, Калеб сумел остановить падение и завис, переводя дыхание и собираясь с мыслями.

А там, внизу, Мэгги даже не подняла головы.

Пока он смотрел на нее, она медленно подняла руки, стянула через голову платье и небрежно швырнула его на песок.

От неожиданности и удивления у Калеба отвисла челюсть.

Под платьем ничего не было. Девушка оказалась полностью, восхитительно, великолепно обнаженной. Он сидел и смотрел на нее, чувствуя, как в груди у него схлестнулись и переплелись тревога, досада, гнев и желание, а она — с голой задницей и прочими голыми частями тела — неторопливо ступила в морской прибой.

Во рту у Калеба пересохло, он с трудом сглотнул. Она что, не понимает, что кто-то может увидеть ее? Не говоря уже о том, что после утреннего дождя вода должна быть поистине ледяной. Она же переохладится, черт побери! С ней может случиться приступ головокружения, обморок, и она запросто утонет.

Калеб съехал еще на несколько футов.

А Мэгги, похоже, не обращала ни на что внимания. Она вошла в пенную полосу прибоя с тем же ленивым спокойствием и расслабленностью, с каким прежде лежала в ванне.

Калеб готов был задушить ее собственными руками. Он-то хотел всего лишь, чтобы она оставалась в безопасности. Он хотел, чтобы она вернулась домой. Неужели он ожидал от нее слишком многого, когда надеялся, что она сможет подождать всего-то пару часов, пока он делает все, чтобы поймать ублюдка, который напал на нее?

Очевидно, он ошибся.

Белопенные буруны волн завихрились вокруг ее лодыжек. Вокруг ее бедер, талии, груди. Калеб затаил дыхание, когда на девушку обрушилась огромная волна. Мэгги покачнулась, раскинула руки в стороны и скрылась под водой.

Ругаясь во весь голос, он вновь бросился вниз по крутой тропинке. Спотыкаясь о камни, он продрался сквозь кусты и буквально вывалился на песок пляжа.

И замер на месте, загипнотизированный зрелищем, которое открылось у подножия утеса.

Мэгги стояла по грудь в воде, так что над поверхностью моря виднелись лишь ее обнаженные плечи. Из-за туч выглянуло солнце, и лучи его заиграли на гребнях волн, изумрудно-зеленая череда которых неспешно катилась к берегу. Повсюду вскипали маленькие буруны и водовороты. Девушка засмеялась и протянула руки, мокрые волосы облепили ее голову, а лицо искрилось от воды и солнца.

Под ногами у него дрогнула и покачнулась земля. Колени у Калеба подогнулись, как тогда, на тропинке, хотя песок был мягким и ровным. Потому что вокруг нее в волнах играли, резвились и выпрыгивали из воды, выставляя напоказ свои серые, блестящие и мощные тела, дельфины. Их было много — пять, шесть, может быть, добрый десяток, он не мог сосчитать, и они окружили ее так тесно, что сердце у Калеба замерло и остановилось от страха и удивления.

Что, черт возьми, здесь происходит?

* * *

Маргред гладила дельфинов по широким лоснящимся спинам, их сила успокаивала ее. И болтовня тоже. Mucmara, дельфины быстро и радостно откликнулись на ее зов, с готовностью согласившись исполнить ее волю и доставить принцу ее призыв о помощи.

Разумеется, она никак не могла знать, какая именно часть ее послания и в каком виде попадет к Конну. Дельфины были разумными и добрыми созданиями, быть может, не столь надежными, как киты, не столь кровожадными, как акулы, и уж, конечно, не столь легко отвлекающимися и бестолковыми, как птицы или рыбы. Но беда состояла в том, что жили они в своем собственном времени, которое не совпадало не только со временем людей, но и селки. Они жили по законам океана, и что они при этом думали и понимали, не знает, пожалуй, ни Конн, ни даже сам Ллир.

Маргред смотрела, как дельфины удалялись, играя и прыгая, и горло у нее перехватило от радости и ужасного отчаяния. Они пришли по ее зову, успокоили и утешили ее, но она не могла последовать за ними в зеленую прохладу моря, уйти в набегающие волны, удалиться в расцвеченную золотом темноту океана.

Чувство потери снова обрушилось на нее и потянуло вниз, как намокшая одежда. С тяжелым сердцем она повернулась, чтобы выйти на берег.

У самой линии прибоя стоял Калеб. И при виде его, надежного и непоколебимого, Маргред вдруг стало так легко, что она на мгновение забыла о своих страхах и тревогах.

Он изумленно покачал головой.

— В жизни не видел ничего подобного.

Осторожность и предусмотрительность вернулись к ней как по мановению волшебной палочки. Маргред задорно склонила голову к плечу.

— Получается, я произвела на тебя столь ничтожное впечатление, что ты даже не запомнил меня голой?

Калеб улыбнулся, чего она и добивалась. Но сбить его с толку было очень и очень непросто.

— Я говорю о дельфинах.

— Ты и раньше должен был видеть дельфинов.

— Но не так, чтобы они буквально были готовы выскочить на берег, да еще настолько близко к человеку. Как-то в детстве, когда я был маленьким, мать… — Он осекся.

Его мать? Маргред почувствовала, как по жилам пробежала дрожь возбуждения. Его матерью была селки. Если он знал об этом, если хоть немного помнил ее, может быть, она все-таки сможет ему довериться.

— Когда ты был ребенком… — подтолкнула она его.

Калеб заколебался, потом равнодушно пожал плечами.

— Это было давно. Мне в ту пору было четыре. Может, пять. Мать привела меня на пляж. Она редко так делала. Дилан — да, иногда… Словом, она купалась на глубине, куда мне еще не разрешалось заплывать, когда появились дельфины. — Глаза его цвета морской зелени были глубокими, в них читалось отчаяние. — Все эти годы я думал, что все это выдумал. Что на самом деле этого никогда не было. Ну, ты понимаешь, как это бывает у маленьких детей, если они остаются одни или им скучно.

Ее собственное детство скрывала невообразимая тьма времени. Впрочем, Маргред не могла припомнить, чтобы когда-нибудь ей бывало скучно. А вот что такое одиночество, она понимала прекрасно.

Она коснулась его руки.

— Расскажи мне о своей матери.

Калеб отвернулся, и на скулах у него заиграли желваки.

— Рассказывать-то особенно и нечего. Она бросила нас, когда мне исполнилось десять… Тебе лучше накинуть на себя что-нибудь.

Интересно, что беспокоит его сейчас? Маргред была изумлена и немного обижена.

— Почему?

В глазах у него заплясали озорные огоньки.

— Непристойное поведение карается в штате Мэн максимальным сроком тюремного наказания в шесть месяцев или штрафом в пятьсот долларов. Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось арестовать тебя?

Маргред тряхнула головой.

— Ты почти так и сделал. Запер меня одну в доме на все утро.

— Я оставил тебя с моей сестрой. Которая, кстати, очень беспокоится о тебе. Почему, черт возьми, ты не сказала ей, куда идешь?

— Ее в тот момент не было.

— Ты могла бы оставить записку.

А вот такая мысль даже не пришла ей в голову.

— Я не привыкла докладывать о том, куда ухожу и когда приду.

— Тогда можешь начать привыкать к этому прямо сейчас.

Изумленная, Маргред встретила его взгляд. Озорные огоньки заиграли в нем сильнее. Стали горячее. Призывнее.

У нее перехватило дыхание. Ах, вот оно что!

Она прошлась походкой манекенщицы, чувствуя, как он буквально пожирает ее глазами. Какие бы силы и способности Маргред ни утратила, она по-прежнему могла заставить мужчину смотреть себе вслед. Она наклонилась, давая ему полюбоваться достойным зрелищем, и подняла платье, кучкой валявшееся на песке.

Позади нее откашлялся Калеб.

— Что ты здесь делала?

На какое-то сумасшедшее мгновение Маргред едва не поддалась искушению рассказать ему все. Но он был наполовину человек и наверняка о своей второй половине селки не знал. А люди, сталкиваясь с чем-то странным и чужим для них, не могли пройти мимо, чтобы не попытаться понять. Подчинить себе. И управлять.

— Плавала, — ответила она.

— Голая… — заметил он, и это был не вопрос, а утверждение.

— Твоей сестре не понравится, если я намочу ее платье.

— Тебе не следовало мочить и свои швы.

— Морская вода лечит. — Она натянула платье через голову, подтягивая и поправляя его в нужных местах, и повернулась к Калебу лицом. — И как ты находишь это платье?

— Оно тебе немного тесное.

Маргред обожгла его яростным взглядом.

В уголках глаз у него разбежалась паутинка морщинок, он улыбнулся.

— Тебе не следовало приходить сюда одной.

— Я устала от ожидания.

— Что не объясняет, почему изначально ты пришла именно на пляж.

«Опасные воды», — подумала она.

— Я уже объясняла тебе вчера вечером. Я искала тебя.

Он настороженно взглянул на нее прищуренными глазами.

— Значит, кое-что ты все-таки помнишь.

Маргред приложила палец ему к щеке и провела им линию вниз, до горла.

— Тебя я вряд ли смогу забыть.

Калеб обхватил ее сильными руками и крепко прижал к груди.

— Оставим игры в покое, Мэгги. Что ты помнишь?

Как же он серьезен…

И как же откровенен в своей заботе о ней, в желании помочь. И эта его неподдельная искренность тронула ее сильнее угроз.

— Что еще тебе нужно знать?

— Почему бы нам не начать с твоего имени?

На этот вопрос она легко могла ответить.

— Маргред.

— Фамилия?

Она отрицательно покачала головой. Калеб стиснул зубы.

— Адрес?

Она беспомощно уставилась на него чистым и невинным взором.

— Но ты должна была приехать сюда откуда-то из другого места. Ты говорила, что родилась в Шотландии.

Маргред испытала какое-то глупое детское удовольствие оттого, что он это запомнил.

— Верно.

— Может, у тебя там остались друзья? Или семья?

— Нет, у меня нет семьи.

— Может быть, кто-нибудь, кто стал бы тебя искать?

Она вспомнила Конна.

— Я… Да, вот это возможно.

— Кто?

Слово прозвучало как треск льдин, наползающих друг на друга. Она отпрянула.

— Я не помню.

Калеб глубоко вздохнул, потом с шумом выпустил воздух.

— Послушай, Мэгги. Я могу защитить тебя. Я хочу защитить тебя. Но для этого ты должна мне верить.

— Но я и так доверяю тебе, — запротестовала она.

До определенной степени.

Она прижала пальцы к раскалывающимся от боли вискам. По правде говоря, нападение прошлой ночью произошло совершенно неожиданно, в полной темноте; вспышка голода и боли, слишком быстрая, чтобы от нее можно было защититься или распознать. Но она не ожидала, что почует в нападавшем запах демона. Ожидать, что смертный сможет встать на ее сторону в борьбе с элементалем, было безумием.

Калеб не сможет защитить ее.

И еще ей почему-то очень не хотелось видеть, как он падет, станет человеческой жертвой в короткой стычке Огня и Воды.

Он взял ее за другую руку и прижал к своей груди.

— Тогда давай договоримся вот о чем. С этого момента я не стану требовать от тебя немедленных ответов на свои вопросы. А ты перестанешь играть в игры с сексуальным подтекстом и честно будешь говорить мне, когда действительно ничего не помнишь, а когда просто не хочешь отвечать.

Это предложение прозвучало столь неожиданно, что она уставилась на него с открытым ртом. В голове беспокойным хороводом кружились мысли. Дельфинам может понадобиться несколько дней, чтобы доставить ее послание к Конну, и еще несколько, прежде чем принц ответит. А до той поры она могла рассчитывать только на себя.

Или нет, не только на себя. Кончиками пальцев она чувствовала, как бьется сердце Калеба.

Маргред запрокинула к нему лицо.

— Мы можем попробовать.

Губы Калеба дрогнули в улыбке. Он наклонился и легонько коснулся ее губ. Намек на страсть, шепот жажды — обещающий, сводящий с ума, сладостно-томительный. В предчувствии удовольствия она зарылась в песок кончиками босых пальцев.

А потом… ничего.

Она открыла глаза.

— Что это было?

Он по-прежнему улыбался ей сверху вниз, прикрыв глаза тяжелыми веками, удовлетворенный и сексуальный.

— Поцелуй. Чтобы скрепить сделку.

Она запустила руки ему под рубашку, притягивая к себе. Она искала удовольствия. Пыталась забыть и забыться.

— Сейчас, — сообщила она, — я покажу тебе, что такое настоящий поцелуй.

Губы его были теплыми и твердыми. Она куснула их, желая получить от него еще больше, вдохнуть его запах и ощутить его вкус. Они раскрылись для нее, и в то же мгновение он запустил руки ей в волосы, его язык оказался у нее во рту, а сама она, задыхаясь, еще крепче прижалась к нему. Шепот жажды воспламенился и растекся по ее телу, согревая изнутри. Ей захотелось забраться в него и остаться там, в обволакивающем тепле, навсегда.

Он сжал руки в кулаки, не отпуская ее волос, и она поморщилась от боли.

— Я хочу…

— Да, — выдохнула Маргред, не обращая внимания на боль.

Калеб поцеловал ее снова, на этот раз еще крепче.

Извиваясь всем телом, она теснее прильнула к нему, стремясь слиться с ним и стать одним целым. Он застонал — от удовольствия или от боли? — и покачнулся. Сквозь мокрое платье она ощущала его всего. Жесткое царапанье пуговиц, холодное прикосновение пряжки ремня… Она чувствовала его. Горячего и напряженного, прижавшегося к ней. Она поерзала, устраиваясь поудобнее, теряя голову от наслаждения, и забросила руки ему на шею.

Спотыкаясь на каждом шагу, Калеб пронес ее несколько ярдов до укромного уголка в тени скал. Прижав Маргред спиной к выемке в камне, не отрываясь от жарких, ищущих губ, он навалился на нее всем своим крупным и крепким телом.

Ощущение было очень похоже на то, которое испытываешь при нырянии, — погружение в наслаждение, в чувственную глубину. Она вцепилась руками в его плечи. Сейчас она получит это. Сейчас она может получить его.

— Потрогай меня, — требовательно прошептала она.

Калеб задрал подол ее платья. Она была уже влажной и готовой принять его. Кто-то из них — или он, или она — всхлипнул, когда Маргред выгнулась ему навстречу и откинула голову назад, с отчетливым стуком ударившись о скалу.

Перед глазами у нее вспыхнули разноцветные звезды.

— Господи! С тобой все в по….

Она обхватила Калеба так, что его рука оказалась зажатой между ее бедер.

— Не останавливайся.

Он не стал останавливаться, только подложил одну руку ей под голову, чтобы уберечь от скального грунта, а другой гладил ее, раздвигая и входя в нее, заставляя ее дышать жарко и учащенно, приподниматься и вставать на цыпочки. И вот уже сейчас, вот сейчас…

А-а-а-а-аххх.

Облегчение показалось ей пузырьками воздуха, которые быстро поднимаются на поверхность, растворяясь в ее крови.

— Славно. — Голос Калеба дрожал от смеха и сдерживаемого желания. — На этот раз все получилось быстро.

Маргред распахнула глаза и заявила, слабо улыбнувшись:

— Я же говорила тебе, что устала ждать.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Калеб рассмеялся и крепко обхватил ее своими огромными ручищами. Его член уперся ей в нижнюю часть живота.

Маргред с изумлением отметила про себя, что ей удивительно хорошо в его объятиях. Хорошо ощущать его поддержку, быть окруженной его теплом и запахом…

Она потерлась носом о его рубашку.

Он бережно поцеловал ее в затылок, а потом запрокинул ей голову, чтобы взглянуть в лицо. Под его взглядом ей вдруг стало неуютно и неловко.

— Что же мне с тобой делать, девочка ты моя Мэгги?

Ее рука скользнула вниз по его форменным брюкам.

— Я бы сказала, что это очевидно.

От наслаждения он прикрыл глаза, но потом отстранился.

— Если я попытаюсь взять тебя вот так, стоя, то все закончится тем, что мы оба упадем на песок. Не говоря уже о том, что после этого я целую неделю не смогу ходить.

Маргред провокационно приподняла брови.

— Ну и что?

Он улыбнулся одной из своих редких улыбок.

— А то, что нам придется как-то тащиться вверх на утес, чтобы сесть в джип.

Маргред нахмурилась. Ее редко волновало, получал ли сексуальный партнер удовлетворение. Тем не менее ее укололо то, с какой легкостью Калеб отказал в удовольствии и себе, и ей.

Он убрал прядку волос с ее лба, и этот жест получился таким нежным, что сердце у нее снова сладко заныло.

— Кроме того, в следующий раз мы непременно займемся любовью на кровати. — И тогда я хотя бы смогу снять брюки.

— Ты можешь снять их прямо здесь.

— Только в том случае, если буду готов заплатить пять сотен долларов за совершение непристойного деяния.

Она вновь удивленно приподняла бровь.

— А я и не думала, что твоя нагота стоит так дорого.

— Милая, ты в любое время можешь любоваться мною бесплатно. Но не здесь. — Он отодвинул ее от себя на расстояние вытянутой руки. — А где твои туфли?

— У меня их нет.

— Люси что, не могла одолжить тебе пару теннисных туфель?

— Она пыталась… — Воспоминание об этом вызвало улыбку на лице Маргред. — У твоей сестры очень большие ноги.

— Она в них выросла, в этих туфлях. Как насчет пары резиновых сандалий?

Они натирали перепонку между пальцами ног, которую селки между собой называли «паутинкой». Поэтому Мэгги лишь молча пожала плечами.

— Ладно, оставим это. — Калеб заправил в брюки выбившуюся рубашку и перевел взгляд с ее босых ступней на каменистую тропинку. — Я поднимусь один, объеду вокруг и подберу тебя здесь.

Он снова о ней заботился.

Она испытала чувство благодарности… и неожиданного раздражения.

— Я могу идти. Сюда же я как-то пришла?

— Угу. — Похоже, ее слова не произвели на него особого впечатления. — Покажи мне свои ступни.

Когда она не пошевелилась, он присел на корточки, взял ее за лодыжку и приподнял ногу. Маргред подогнула пальцы, пытаясь скрыть паутинку. Но Калеб, похоже, не обратил на это внимания — его больше интересовала ее пятка с нежной исцарапанной кожей. Ноги людей были созданы для ходьбы. Ноги людей… Прогулка к морю от коттеджа поневоле напомнила Маргред человеческую историю о русалке, которая пожелала стать смертной женщиной, а потом чувствовала себя так, словно идет по битому стеклу или лезвиям ножей.

Калеб рассматривал ее поцарапанную и израненную ступню, и по лицу его ничего нельзя было прочесть.

— Я подберу тебя у съезда на пляж. А потом мы подскочим к Уили и подберем тебе кое-что необходимое.

То есть купят вещи, необходимые ей, хотел он сказать.

— У меня нет денег, — призналась Маргред.

Он лишь крепче сжал губы.

— Я могу ссудить тебе некоторую сумму.

— И как я с тобой расплачусь?

Он отпустил ее ногу и отряхнул песок с ладоней.

— Я уже думал об этом.

— Уверена, так оно и было. Ты ничего не пропускаешь.

Он вперил в нее пронзительный взгляд зеленых глаз.

— И что это должно означать?

— Только то… что ты живешь разумом. Ты всегда взвешиваешь последствия своих поступков — что хорошо, что плохо, что логично и каким должен быть следующий шаг. А я живу не так.

— И думаешь, что это неправильно.

— Вовсе нет, — поправила она его. — Но это делает нас… — Она приподняла руки, а потом уронила их, — …разными.

Он застыл, не сводя с нее пристального взгляда.

— Может быть, именно поэтому мы так хорошо подходим друг другу.

Может быть. Такая возможность согрела ей сердце. Но между ними существовали различия, о которых он даже не подозревал.

Различия, которые делали продолжительные отношения невозможными.

* * *

Антония Бароне с грохотом водрузила поднос на стальной прилавок и недовольно взглянула на дочь.

— Не нужно учить меня, как делать лазанью. Я готовила ее еще тогда, когда тебя и на свете-то не было.

Раздражение Реджины закипало, как горшки и кастрюльки на плите. Обычно ей удавалось сдержаться. Но только не сегодня. Не сегодня, когда, притом что у них и так не хватает рук, Антония бросает все и смывается в разгар обеденного наплыва посетителей, оставив Реджину разбираться с ордой промокших и недовольных туристов.

— Я не говорю тебе, как делать что-то. Я просто говорю, что если бы взяли свежий сыр моцарелла вместо этой нарезанной ломтиками гадости, которую ты покупаешь…

— …то люди, которые сюда приходят, не почувствовали бы никакой разницы, — с триумфом закончила Антония.

— Нет, почувствовали бы. Люди всегда замечают качество, если предложить его им. Если ты станешь развивать у них вкус…

Антония презрительно фыркнула.

— Развивать! У меня здесь ресторан, а не вечерняя школа.

Над входной дверью звякнул колокольчик.

Антония кивнула в сторону зала.

— Ступай к клиентам.

Клиенты… Туристы с песчаных пляжей, требующие пиццу. Лишенные воображения, недалекие островитяне, которые привыкли получать соус к салату закупоренным в бутылочку, а гребешки — поджаренными. Возможно, мать и права…

Толкнув вращающуюся дверь, Реджина вышла в обеденный зал.

И замерла как вкопанная при виде шефа полиции Кэла Хантера, обнимающего за талию незнакомую женщину.

Впрочем, Реджина мгновенно заставила себя встряхнуться. А чего, собственно, она ожидала? Кэл никогда не проявлял к ней настоящего интереса. Романтического интереса, одернула она себя, вспомнив о его добром отношении к Нику. Очевидно, худощавые и острые на язык одинокие мамочки не в его вкусе.

Нет, скорее Кэла привлекали… Скажем так, экзотические женщины с выпуклостями в нужных местах, полными губами и глубокой ложбинкой на груди.

Вот как эта.

Реджина стояла и смотрела, как Калеб вел эту женщину к ней, поддерживая одной рукой за талию. А кто-то хорошенько избил эту красотку. Но даже строчка уродливых швов, видневшаяся у нее на голове, должно быть, только добавляла незнакомке уязвимости в глазах такого большого и крутого парня, как Кэл.

Женщина была босая. А между тем в окне ресторана была выставлена табличка с изложением принципа, которого здесь придерживались: «ПРИШЕЛ БЕЗ ОБУВИ И БЕЗ РУБАШКИ — ОСТАЛСЯ БЕЗ ОБСЛУЖИВАНИЯ».

Реджина вытерла руки о фартук. И что же ей делать? Вызвать полицию?

— Привет, Кэл. Кто твоя подруга?

— Это Мэгги. Мэгги, Реджина Бароне.

Женщина молча наклонила голову в знак приветствия.

— Рада с вами познакомиться. — Реджина перевела взгляд на Кэла. — Для ужина ты пришел рановато.

В ответ он так интересно улыбнулся — по-своему, одними глазами.

— Я решил избежать давки.

— В таком случае радуйся, что не пришел к нам сегодня на обед. Очередь тянулась из ресторана на улицу, а за прилавком никого не было. Что тебе принести?

— Мне нужны деньги, — сказала вдруг женщина.

Реджина недоуменно уставилась на нее.

— Простите?

Калеб откашлялся и поспешил вмешаться.

— Твоя мать говорила, что вам не хватает рабочих рук. Я и подумал, что Мэгги может немножко помочь вам в этом вопросе.

Ага. Можно подумать, им двигало исключительно желание облегчить ей жизнь!

Реджина перевела взгляд на эту Барби-С-Глубокой-Ложбинкой.

— У вас уже есть опыт?

— Какой именно опыт?

— Обслуживания клиентов за столиками, мытья тарелок, работы с кассовым аппаратом за стойкой. Опыт работы такого рода.

— Нет.

Еще бы, разумеется, нет. Реджина вздохнула.

— Ты уже разговаривал с моей матерью об этом? — поинтересовалась она у Кэла.

— Она сказала, что решение остается за тобой.

Отлично! Мать не позволяла Реджине купить приличного сыра, но если что-то грозило до неприличия выйти из-под контроля, то принимать решение следовало именно ей.

— Ладно. Начнем с того, что я попрошу вас заполнить парочку анкет. Посмотрим, как вы справитесь.

Женщина — Мэгги — перевела взгляд на Калеба.

— Анкет?

— Дай нам несколько минут, — попросил он.

Женщина не сводила с него взгляда, пока Реджина ходила за необходимыми документами.

— Держите.

Пожав плечами, Мэгги с анкетами и карандашом проскользнула в ближайшую кабинку.

— Ты не сможешь внести ее в регулярную платежную ведомость, — сказал Реджине Калеб.

Та в ответ удивленно приподняла бровь.

— Ты хочешь, чтобы я платила ей наличными?

— Это будет не первый случай, когда кому-то в ресторане платят под столом.

— Такова ваша официальная рекомендация в качестве стража порядка, шеф Хантер?

— Это моя просьба, — ровным голосом ответил Калеб. — В качестве друга.

— Вот же дерьмо какое! — с отвращением воскликнула Реджина.

Он улыбнулся, и на один короткий миг она ощутила себя Ником, стремящимся завоевать внимание взрослого мужчины.

— Не то чтобы меня это касалось, — сказала она, — но все-таки почему?

Калеб заколебался.

— Я надеюсь, что ты присмотришь за ней. Дай мне знать, если кто-нибудь будет приставать к Мэгги.

— Ты имеешь в виду, помимо моей матери?

В уголках глаз Калеба снова собрались лучики смеха.

— Я, скорее, имел в виду высоченного мужика, ростом где-то шесть футов и два-четыре дюйма и весом около ста девяноста фунтов.

— А не будет ли преувеличением предположить, что именно этот высокий и стройный незнакомец так изуродовал ее лицо?

— Все может быть.

Реджина ощутила мгновенный прилив симпатии к женщине в кабинке. Мужчины иногда бывают такими скотами! Но у нее были свои близкие люди, о которых она должна позаботиться.

— И ты ждешь, что он вернется, чтобы довести начатое до конца? — спросила она. — Теперь, когда занятия в школе закончились, Ник все время крутится где-нибудь поблизости, и я не стану делать ничего, что подвергло бы его опасности.

— Я бы и не стал требовать от тебя этого, — заверил ее Калеб. — Я просто хватаюсь за соломинку.

— За соломинку, говоришь?

Реджина взглянула на Мэгги. Женщина отложила все анкеты — они теперь лежали перед ней на столе — и подзывала Геркулеса, который возлежал на своем обычном месте на подоконнике. Кот, который обычно с крайним презрением относился к посетителям ресторана, вытянул шею, чтобы понюхать ее пальцы. Реджина решила, что это говорит в пользу Мэгги.

А что она думает об этой твоей соломинке?

Мы еще не обсуждали такую возможность.

— Почему?

— Она говорит, что не помнит момента нападения.

Быть может, у Реджины разыгралось воображение, но почему-то ей показалось, что он подчеркнул слово «говорит», хотя и совсем немного.

— Ты ей веришь?

— Я верю в то, — медленно и раздельно произнес Калеб, — что она может не хотеть вспомнить.

— Потому что покрывает кого-то, — догадалась Реджина. На лице у него появилось замкнутое и строгое выражение.

— Или убегает от кого-то.

* * *

— Мои поздравления! — Калеб опустился на сиденье напротив Маргред, с облегченным вздохом вытягивая больную ногу. — Теперь у тебя есть работа.

— Деньги, — с удовлетворенным видом подтвердила она.

— Не раньше, чем ты действительно начнешь работать. Но да, общий смысл состоит именно в этом.

— А когда я начну?

— Реджина хочет, чтобы ты вышла в обеденную смену, — может, для того чтобы начать учет твоего рабочего времени. Я завезу тебя завтра по пути на работу.

— Завтра, — повторила она.

— Да. А сегодняшнюю ночь… — Калеб сделал глубокий вдох, удивляясь сосущему нервному ощущению, возникшему вдруг в животе. — Я подумал, что ты можешь провести ее у меня.

— В твоей постели.

Между ними повисли его слова, сказанные на пляже: «В следующий раз мы непременно займемся с тобой любовью на кровати. И тогда я хотя бы смогу снять брюки».

— Если только это приемлемо для тебя, — осторожно сказал он.

— Почему это должно быть для меня неприемлемо?

Он был хорошим копом, но ни по выражению лица, ни по ее тону не мог понять, о чем думает девушка. Была ли она изумлена? Или разочаровалась в нем?

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Но при этом ты не обязана… — Он беспомощно умолк и сделал новую попытку. — Ты ничего мне не должна.

— Ты снова живешь разумом, — заметила она.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты обеспокоен тем, что если я останусь, то и сексом буду заниматься с тобой из чувства долга. Что я окажусь в зависимости от тебя и стану презирать тебя за это.

Калеб не спал почти тридцать шесть часов. У него уже недоставало сил — да и остроумия — вести эту извечную игру между мужчиной и женщиной.

— Что-то в этом роде.

Маргред щелкнула пальцами, и большущий котяра Геркулес лениво двинулся к ней, чтобы посмотреть, в чем дело.

— Видишь этого кота?

— Вижу. Ну и что?

— Эти люди, они ведь кормят его, правда?

— Когда Антония не видит.

— Они позволили ему зайти внутрь.

Маргред пощекотала кота под подбородком. Замурлыкав, Геркулес откликнулся на ласку.

— Мне больно прикасаться к нему, ласкать его… Но люди не владеют котом. — Она взглянула ему в глаза. — Так и я не буду принадлежать тебе, даже если решу остаться у тебя.

Он потер лицо правой рукой.

— Это значит, что ты будешь со мной, правильно?

Ее губы изогнулись в провокационной улыбке.

— О да!

— Отлично! — Внезапно усталость стала отступать. — Тогда давай купим что-нибудь поесть и поедем домой.

После того как они покинули заведение Антонии, Калеб предложил приобрести для начала самое необходимое: футболки, туалетные принадлежности и обувь. В островных магазинчиках имелся небольшой выбор предметов женского туалета, но на стеллажах лавки «Сувенирный маяк», торгующей одеждой для отдыха, они нашли свободную юбку-распашонку и легкие спортивные брюки на завязках, в которых Мэгги могла протянуть следующие пару дней.

Калеб отнес их покупки в кассу.

Чек им пробивала Джейн Айви, и ее каштановый перманент буквально подрагивал от возбуждения. Она носила все те же каштановые туго завитые химические кудряшки — может, даже и тот же самый джемпер, — что и двадцать лет назад, когда Калеб забегал к ней в магазинчик по дороге из школы. Вот почему он вернулся домой. Из-за ощущения продолжения нормальной жизни. Чувства общности. И сопричастности.

— Какой кошмар случился прошлой ночью, шеф! — приветствовала она его.

— Зовите меня Калеб, прошу вас.

— Не знаю, что станется с бизнесом, если люди перестанут чувствовать себя в безопасности, отдыхая здесь.

Он попытался успокоить и приободрить ее.

— Не думаю, что прямо сейчас вам нужно беспокоиться об этом.

— Просто большинство людей приезжают в Край Света именно для того, чтобы убежать от всего этого.

— Всего чего?

— Насилия. — Она метнула на него быстрый взгляд. — Разумеется, вам-то как раз к нему не привыкать, учитывая, что вы приехали из Портленда.

В ее представлении город на другой стороне залива ничем не отличался от Лас-Вегаса. Или Содома с Гоморрой.

— Куда бы вы ни поехали, люди остаются практически одними и теми же, — ответил Калеб. — Преступления тоже.

— И все-таки… у нас никогда не случалось ничего похожего, пока шефом полиции оставался Рой Миллер. — Она боязливо ткнула в пачку презервативов. — Это вы тоже покупаете?

А вот иногда то, что все вокруг знали друг друга как облупленные, могло причинить серьезные неприятности.

— Да, мэм. Я уже слишком стар для того, чтобы воровать их с полок, как проделывал когда-то.

— О, вы так никогда не поступали, — уверенно возразила Джейн. — Это она? Та девушка, на которую напали?

Калеб проследил за ее взглядом и увидел Мэгги, которая медленно продвигалась по проходу, где продавались брелоки для ключей с надписью «Остров Мэн», толстостенные бокалы для виски и коктейлей, а также упакованные в целлофановую обертку раковины из Флориды.

Она выглядела здесь совершенно не к месту. Синее платье Люси безобразно окутывало ее прекрасное тело, но матово-бледная красота девушки светилась в этом неряшливом магазинчике подобно луне, свет которой пробивается сквозь облака.

— Ее зовут Мэгги, — пояснил Калеб.

— Бедняжка! — откликнулась Джейн. — Она ведь нездешняя, не так ли?

Мэгги остановилась перед витриной с дешевыми коралловыми ожерельями — из тех, что подростки покупают себе на каникулах. Глаза у нее были потерянными и мертвыми.

Сердце Калеба едва не разорвалось от жалости.

— Я возьму его, — сказал он. — Ожерелье.

— Какое именно?

— Не имеет значения. — Любое, которое сумеет изгнать печаль из ее прекрасных глаз и унять боль у него в груди. — Какое она захочет. Включите его в счет.

Он заплатил за одежду, презервативы, ожерелье и направился к Мэгги, которая на этот раз замерла перед проволочной клеткой с крабами-отшельниками, ютившимися в безвкусно-аляповатых раковинах.

Калеб легонько коснулся ее руки.

— Увидела еще что-нибудь, что тебе нравится?

Она обернулась к нему. Лицо ее побледнело еще больше, губы дрожали.

— Нет. Почему они здесь? Почему их держат здесь, как в ловушке?

— Их держат для продажи. Туристам.

— Они не едят их?

— Нет. Крабы являются… чем-то вроде домашних любимцев, наверное, так будет точнее всего. Сувенирами.

— Это ужасно. Их среда обитания слишком суха.

Судя по голосу, Мэгги действительно была очень расстроена.

— Э-э… это же сухопутные крабы, — напомнил ей Калеб.

— Я знаю, кто они такие. — Голос у нее окреп и стал громче. Джейн бросила в их сторону любопытный взгляд. — Но они же умирают. Ты должен остановить это.

Проклятье!

— Дело в том, что магазин не нарушает законов.

— Их нужно отпустить на волю.

Если на то пошло, он был целиком и полностью согласен с ней. Особенно когда глядел на беспорядочно перебирающих ножками крошечных созданий с глазками-бусинками. Но…

— Даже если я куплю их всех, они все равно умрут. Климат здесь слишком холодный для них.

Мэгги встретилась с ним убитым горем взглядом. Она закусила нижнюю губу.

— Да. Да, ты прав. Я не подумала об этом.

— Мне очень жаль, — сказал он, не очень при этом, правда, понимая, за что извиняется. — Что я могу сделать?

— Будет… Было бы хорошо дать им воды. Губку. Это ты можешь сделать? Ты можешь дать им воды в губке?

— Да, конечно.

Чувствуя себя полным идиотом, он вновь отправился к Джейн, чтобы убедить ее в том, что она должна дать крабам воду.

* * *

Маргред смотрела, как он уходит, широкоплечий и такой рассудительный.

Он был прав. Она знала, что он прав.

Но это не имело значения. Запах разложения и гниения, долетавший от клетки с сухопутными крабами, душил ее. Они попались в ловушку. Они умирают.

И она попала в ловушку и тоже умирает.

У нее больше не было сил оставаться здесь. И, пока Калеб разговаривал с женщиной за прилавком, она бросилась вон из магазинчика. Ей нужно было как можно быстрее оказаться снаружи, на улице, глотнуть свежего воздуха, ощутить дуновение легкого бриза на лице.

Вода. Ей не хватало воды.

Небо у Маргред над головой расцветилось полосами розового цвета. У подножия холма, вдалеке, за беспорядочным скоплением рыбацких лодок в гавани, катил серо-стальные воды ее родной океан.

В легких у девушки нарастало жжение. Она стояла на тротуаре, пытаясь вдохнуть хотя бы глоток воздуха.

— Мэгги!

Позади нее появился Калеб. В его глубоком голосе звучали терпение и доброта.

Но помочь ей он мог не больше, чем тем беднягам, обреченным крабам.

Она повернулась и взглянула ему в лицо.

Его зеленые глаза внимательно вглядывались в нее.

— Готова ехать домой?

Она не могла отправиться домой. Без своей шкуры, во всяком случае. Она встала на мертвый якорь посреди чужой, враждебной территории, и необходимость все время быть начеку сказывалась на ее нервах почти так же сильно, как постоянное хождение по суше отражалось на ее ногах.

У нее перехватило горло. Она едва смогла кивнуть в знак согласия.

— Тогда нам сюда.

И Калеб двинулся по тротуару, одной рукой придерживая ее за талию, — мощный, властный и надежный, как молодой котик рядом со своей самочкой. Ей следовало бы изумиться. Разозлиться. Но легкое прикосновение внушало спокойствие, а в том, как он открыл для нее дверцу и сложил ее пакеты на заднее сиденье, ощущалась неколебимая уверенность.

Он устроился на сиденье рядом с ней, и его крупное квадратное колено вторглось на ее территорию. Его руки с длинными пальцами сильно и аккуратно легли на рулевое колесо.

Кончиков нервов коснулось зарождающееся желание, и Мэгги поняла, что жжение в груди немножко утихло.

К его дому они подъехали в полном молчании.

Калеб жил на восточной — океанской — стороне острова в солидной хижине, спрятавшейся под деревьями, что создавало впечатление уединения и полного слияния с окружающей природой. Сосновые иголки у них под ногами издавали дурманящий аромат, когда он вел Маргред к передней двери.

Внутри большой стул и еще более огромный диван стояли лицом к широкой черной ширме. Подушек не было. Растений тоже. Одни только темные теплые брызги цвета на светлом гладком дереве да стопка журналов на полу рядом со стулом.

Он провел ее в спальню, маленькую и скудно обставленную. Маргред остановилась посреди комнаты, переводя взгляд с аккуратно застеленной кровати на окно. Сквозь деревянные жалюзи, над кронами деревьев, она увидела полоску моря, сверкавшего в последних лучах заходящего солнца подобно захороненному сокровищу.

От жуткой тоски и одиночества спазмы стиснули ее горло с такой силой, что она едва могла дышать.

— Ты можешь лежать в постели и смотреть, как над океаном встает солнце, — негромко заговорил позади нее Калеб. — После Ирака я…

Его молчание заставило ее спросить:

— Что после Ирака?

— Ничего. — Он сложил ее пакеты на кровать и кивнул в сторону открытой двери. — Ванная вон там. Можешь принять душ, переодеться, словом, делай, что угодно. Если понадоблюсь, я буду в гостиной.

Маргред поняла, что Калеб дает ей время отдохнуть и прийти в себя перед тем, как присоединится к ней. И оценила его внимательность и тактичность.

— Ладно. — Он сунул большие пальцы рук в карманы джинсов. — Располагайся.

И ушел.

Она обвела взглядом чисто прибранное и разумно устроенное помещение, начищенные до блеска ботинки, выстроившиеся в ряд под стулом, монетки, рассортированные по достоинству и сложенные столбиком на комоде с зеркалом. Какое убожество по сравнению с величественной и небрежной роскошью Кэйр Субая!

Она опустилась на матрас, на мгновение ошеломленная и раздавленная. Что она здесь делает? Что она вообще делает?

Располагайся и будь как дома…

Взгляд ее упал на покупки. Ну что же, приступим. А что ей еще остается? Открыв ближайший пакет, она принялась рыться в нем в поисках шампуня и лосьонов.

И тут на самом дне его что-то блеснуло. Она протянула руку и коснулась этого пальцами.

Ожерелье.

Она быстренько извлекла вещичку на свет, и у нее радостно забилось сердце. Простая черная ленточка с крошечными обломками кораллов и морского хрусталя, разместившихся меж двух круглых серебряных бусинок, похожих на жемчуг. Это им она так восхищалась в магазине. А посередине, подобно кулону, покачивалась раковина. Настоящая шотландская шапочка.

Она бережно погладила раковину пальцами.

Должно быть, Калеб заметил… Или, скорее всего, просто знал… Ведь это он купил ей его.

Она долго сидела, держа на ладошке ожерелье и глядя на море за окнами. У нее вдруг стало легко-легко на сердце. И радостно.

Я… тронута, решила Маргред. Это он тронул ее своим подарком.

— Это значит, что ты будешь со мной, правильно?

— Ода.

Не по обязанности или из чувства долга, а потому что она сама так хотела.

Удовлетворенная принятым решением, она надела ожерелье на шею, немного повозившись с застежкой.

Скосив глаза, Маргред принялась разглядывать, как лежит раковина у нее на груди. Очень мило, решила она. В крови у нее зазвучала негромкая мелодия. Улыбаясь в предвкушении того, что ожидало впереди, она открыла дверь.

И обнаружила Калеба спящим на диване.

Увы и ах…

Сердце ее словно споткнулось в беге от нежданного разочарования. Губы сжались. Она может разбудить его. И разбудит.

Но немного погодя.

Даже лежа здесь, он отнюдь не выглядел… умиротворенным. Даже во сне напряжение не отпускало его, проложив глубокие складки меж бровей и морщинки в углах рта. Его короткие густые ресницы прикрывали глаза. На подбородке уже начала пробиваться щетина. Легкость из сердца переместилась к ее лону и превратилась в жаркую тяжесть. Ей захотелось погладить его по щеке, ощутить линии его скул.

Когда он в последний раз брился?

Когда он в последний раз спал?

Маргред знала, что вчера ночью он был на пляже и что все сегодняшнее утро провел там же. Обыскивал место преступления, как объяснила ей Люси. Разговаривал с людьми. Он вообще ложился спать?

Пока она стояла и смотрела на Калеба, его раскрытая ладонь вдруг стиснула уголок диванной подушки. Он вздрогнул, словно от холода.

Она не привыкла отказывать себе. Ей это не нравилось. Но сейчас Калеб явно был утомлен сверх предела.

Со вздохом вернувшись в спальню, Маргред сняла с кровати одеяло и укрыла его.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Во сне его пахло сгоревшим порохом и металлом, кровью и страхом. Пот из-под каски сбегал по лицу и намочил подмышки. Калеб кричал:

— Внутрь! Всем садиться!

Младший сержант Майк Денанцио метнулся к «хаммеру» и скорчился на заднем сиденье. Вслед ему прогремели выстрелы, напоминавшие разрывы многозарядной петарды на праздновании Дня независимости 4 июля.

— Пошел, пошел, пошел! — скомандовал Калеб.

«Хаммер» вдруг резко накренился. Хватая широко раскрытым ртом воздух и отчаянно ругаясь, девятнадцатилетний младший сержант Дэнни Торрес — водитель — давил на педали. Огромный восьмицилиндровый V-образный двигатель со скрежетом взвыл, и машина рванулась вперед. Из радиоприемника доносились неразборчивые хрипы и вопли. Выстрелы. Крики. Еще выстрелы, громче. Ближе.

Из башенки турели 50-калиберный пулемет обдал кабину пылью и грохотом. Майк перезаряжал винтовку М-16, загоняя в магазин новую обойму. Радио хрипело на английском и арабском. «Хаммер» вилял из стороны в сторону.

— Смотри вправо. Вправо! На крыше.

С бешено бьющимся сердцем Калеб выпустил очередь в ответ. Сквозь исчерканное пулями лобовое стекло он увидел, как идущая впереди машина подпрыгнула и перевернулась, когда они с ревом вырвались из засады. Ровная, ничем не примечательная, безжизненная дорога впереди выпрямилась и потянулась между рядами бетонных бункеров. «Хаммер» набирал скорость.

— Порядок? — крикнул Калеб.

— Порядок.

Майк на мгновение поднял вверх большие пальцы обеих рук. Над головой промелькнул зелено-белый дорожный знак на арабском. Рявкнул клаксон. По среднему ряду шоссе медленно полз какой-то фургон. Час пик по-иракски. Калеб позволил себе осторожно перевести дух.

И тут дорога взорвалась вспышкой дыма и боли.

Он не мог дышать.

Он ничего не видел.

Он ни о чем не мог думать.

Он лежал, выкашливая пыль, а сверху на него дождем рушился асфальт, жалящий, как шрапнель. Он прикрыл голову. Вот здесь, под рукой у него что-то лежало… Что? Ботинок. Обыкновенный ботинок, с обыкновенной ступней и биркой, на которой были выбиты чья-то группа крови, чей-то номер социального страхования… Его пулеметчик. Джексон.

Господи Иисусе!

В ноздри ему ударил запах крови и гари. Его ноги… Он не мог пошевелить левой. Он медленно пополз к Дэнни, скорчившемуся в нескольких ярдах поодаль, в рваной униформе, перепачканной кровью и грязью. Он должен помочь ему. Он должен спасти его. Ползи! Волны боли катились по телу, отбирая силы, сбивая дыхание. Ползи!

Одной рукой он взял мальчишку за плечо, намереваясь перевернуть его на спину, и уставился в лицо… Мэгги.

Голова ее безвольно упала в пыль. Одна сторона лица была покрыта какой-то черно-красной массой. Она намочила ей волосы и медленно стекала на землю. Его охватило отчаяние. Он опять опоздал; она была мертва, он не сумел спасти ее…

Она открыла глаза — синие глаза, глаза Дэнни — и заговорила.

— Просыпайся, — услышал он.

* * *

Калеб проснулся резко, как от толчка. Голова гудела и раскалывалась от боли. Левую ногу жгло как огнем.

Над ним склонилась Мэгги, в глазах ее светилась забота — в карих глазах, таких глубоких и темных, что зрачок невозможно было отличить от радужки.

Она приложила ладонь к его щеке, ласково погладила.

— Просыпайся, — повторила она. — Тебе всего лишь снится сон.

— Да, мне… — Он заворочался, стараясь принять сидячее положение и с трудом вырываясь из цепких объятий кошмара. — Прости меня.

— Ты очень устал. Тебе лучше лечь в постель.

— Ага.

Кажется, ноги еще повинуются ему. Калеб попробовал встать. Дерьмо собачье!

— Похоже, я…

Он с силой потер лицо руками, словно стараясь стереть из памяти образ умирающего Дэнни. Или Мэгги, окровавленной и обнаженной, которую пожирают языки пламени.

— Я давно отрубился?

— Теперь даже мне видно, что недавно. — Она нахмурилась. — Больно?

— Немного, — неохотно признал он.

Нога болела так, словно кто-то врезал по ней бейсбольной битой.

— Твоя сестра дала мне таблетки. У тебя есть свои?

— В ванной.

— Хорошо.

— Нет, плохо. — Он все еще не отошел от своего кошмара, а вдобавок навалилась дурнота, вызванная недосыпанием. Так что только таблеток ему и не хватало. — После них я начинаю чудить.

Она вопросительно изогнула брови.

— Чудить?

— Испытываю беспричинную усталость и вялость. А без должной концентрации я не смогу хорошо делать свою работу.

— Да и сейчас тебя вряд ли можно назвать полным сил. Тебе нужно принять таблетки. И отдохнуть. Пойдем. — Она уперлась плечом Калебу в грудь и закинула его руку себе на шею. — Я тебе помогу.

— Я могу идти сам.

— Но только плохо.

Конечно, он мог протестовать. Но правда заключалась в том, что было так приятно опереться на нее — мягкую, теплую и удивительно сильную. Ее волосы то и дело касались его щеки.

— Пойдем же.

Мэгги задыхалась. Все-таки он оказался слишком тяжелым. Но в голосе ее не слышалось раздражения.

Нетвердой походкой Калеб проковылял в ванную и выпил таблетки. Едва удерживаясь на ногах, он сделал свое дело, вымыл Руки и почистил зубы.

Когда он снова открыл дверь, перед ним стояла Мэгги, такая дьявольски красивая, что сердце сладко замерло у него в груди.

— Пойдем спать, — распорядилась она.

Последний из мучивших его кошмаров растаял перед перспективой отвести ее в постель. Его постель.

— Я ждал всю свою жизнь, пока ты скажешь эти слова.

Ее губы дрогнули в улыбке.

— Да мы встретились всего три недели назад…

Он подался вперед, зарылся лицом в ее волосы, одурманенный викодином и исходящим от нее ароматом очарования.

— Всю свою жизнь! — торжественно повторил он.

Они вместе преодолели расстояние в несколько шагов до его постели, двигаясь как школьники, дорвавшиеся до танцев на вечеринке.

— На этот раз я все буду делать очень медленно, — пообещал он. — Я хочу лечь на тебя сверху.

— Да.

Калеб, присев на матрас, глядел, как ее ловкие пальчики откидывают покрывало, расстегивают пуговицы на рубашке и пряжку ремня. Он откинулся на спину, по-прежнему не сводя с нее глаз. Вырез ее футболки предложил ему восхитительное зрелище, когда она наклонилась, чтобы развязать ему шнурки. Он мог видеть ее грудь. Такую мягкую. Такую красивую. Такую…

Голова его коснулась подушки.

Он спал.

* * *

Калеб пребывал на той чуткой грани между сном и явью, когда кажется, будто разум парит, не отягощенный земными заботами, но тело его явно испытывало некоторые неудобства. Постоянную и ставшую уже привычной боль в ноге можно было не принимать в расчет. Поступить аналогичным образом с его напрягшимся мужским достоинством было уже сложнее. Особенно когда рядом лежала Мэгги, теплая и мягкая.

Господи, неужели вчера ночью он так позорно заснул?

Калеб повернул голову. Девушка спала, лежа к нему лицом, свернувшись клубочком, подтянув колени к груди и сунув одну руку под подушку. Даже во сне она оставалась независимой и самостоятельной. Загадочной.

Осторожно, одним движением он убрал прядку волос у нее с лица, стараясь не коснуться пурпурных швов на лбу. Несмотря на собственные раны, вчера ночью она ухаживала за ним. Успокаивала и утешала. Обихаживала.

Даже раздела.

При воспоминании о том, как ее маленькие теплые ладошки касались его тела, у Калеба пересохло во рту. Пузырьки предвкушения забурлили в крови и тяжким грузом осели в паху. Он повернулся на бок.

Мэгги открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

Калеб снова ощутил внезапное чувство единения, некий внутренний щелчок, с которым в его восприятии соединились два кусочка головоломки. Как будто ключ вошел в родной замок.

— Ты проснулась, — негромко сказал он явную глупость.

— М-м… — Ее рука скользнула по его животу. — Ты тоже.

Он даже прикрыл глаза, когда на него нахлынула невыносимая приятная волна, рожденная ее прикосновением.

— Вчера ночью я свалился и оставил тебя одну.

Мэгги медленно провела рукой по его напрягшемуся естеству.

— Ты все можешь компенсировать мне здесь и сейчас.

Калеб поймал ее за запястье.

— Что я и собираюсь сделать.

Она попыталась высвободиться, и между бровями у нее пролегла крошечная морщинка.

— Тогда…

— Ш-ш… — Он заглушил ее протест поцелуем.

Она ответила ему легко и страстно, разомкнув губы и целуя его в ответ. Но, когда она вознамерилась сделать их поцелуй еще более страстным, когда принялась покусывать кончик его языка и потерлась своим бедром о его, он снова схватил ее за руки.

— Позволь мне, — прошептал он, не отнимая губ.

— Позволить тебе что?

— Позволь мне… поцеловать тебя. Вот здесь. — Он прижался губами к ее теплой, пылающей щеке. — Вот здесь. — Калеб перешел к изгибу ее бровей. — И вот здесь. — Он коснулся подбородка.

Мэгги перестала сопротивляться. Губы ее мягко улыбнулись.

— Где-нибудь еще?

— Везде, — ответил он и принялся воплощать свое обещание, лаская и целуя ее роскошное, крепкое тело, еще более возбуждаясь оттого, как под его руками у нее перехватывает дыхание и напрягаются мышцы.

Соски у нее встали по стойке смирно. Он свел их вместе, облизывая кончики и играя с ними до тех пор, пока она не выгнулась дугой, предлагая ему исследовать и другие глубины своего тела. И он тоже хотел этого. Он хотел ее всю. Вкусить ее, взять ее, удержать ее… Но он сумел обуздать свою жадность и вновь коснулся ее губ глубоким поцелуем. Он хотел, чтобы она знала, кто рядом с ней. Хотел, чтобы она нуждалась в нем. Запомнила его.

Калеб скользнул губами по ее гладкому животу с соблазнительной впадинкой и принялся покрывать горячими поцелуями бедра девушки. Она призывно приподняла их, настойчиво приглашая его войти. Он раздвинул ее лоно пальцами, одновременно пожирая его глазами. Она была влажной и горячей. Она извивалась от нетерпения. Он опустил голову, вдыхая аромат ее возбуждения, дразня ее своим дыханием.

Мэгги подняла с подушки голову, глядя на него темными от страсти глазами. Пожирая его взглядом.

— Пожалуйста.

Он вошел в нее двумя пальцами, чувствуя, как она сжалась вокруг них.

— Пожалуйста что?

— Калеб!

Собственное имя, произнесенное ее голосом, заставило его потерять остатки рассудка. Он пригнул голову ниже, наслаждаясь тем, как она движется и вздрагивает, стонет и задыхается под ним. Из-за него.

Он хотел, чтобы так продолжалось вечно.

У Мэгги на происходящее оказалась несколько иная точка зрения.

Она схватила Калеба за коротко остриженные волосы и потянула достаточно сильно, чтобы привлечь его внимание. Лицо у нее раскраснелось, глаза блестели.

— В меня! — приказала она. — Сейчас же!

Калеб был польщен, тронут… и невероятно возбужден.

— Дай мне только взять презерватив.

— Сейчас же!

Но он вознамерился во что бы то ни стало защитить ее. Они уже и так занимались сексом без презерватива. Может быть, конечно, тогда она принимала таблетки. Но сейчас-то она ничего не принимает. Он должен был доказать, что она может доверить ему защиту и заботу о себе.

Поэтому он заставил ее подождать, поднялся и достал пачку презервативов. После чего лег снова — раненая нога не позволяла ему оставаться сверху.

Мэгги толчком в грудь опрокинула его на спину и устроилась на нем. Ее обнаженная грудь касалась его щек, скользила по его груди, а коленями она сжимала его бедра.

Он застонал от удовольствия и боли.

Она выпрямилась, упершись руками ему в плечи.

— Тебе больно?

Нет. Да. Какая разница? В этом новом положении их тела сблизились еще больше. Она был горячей, влажной и жаждущей именно там, где требовалось ему.

Калеб стиснул зубы.

— Нет, — выдохнул он и стиснул ее бедра, резким толчком войдя в нее.

Магия… Волшебство…

Он хотел — даже намеревался — чтобы в этот раз все получилось медленно и неторопливо. Но она сидела на нем, раскачивалась, приподнималась, стремясь взять его с собой в галопирующую гонку за наслаждением. Ее грудь уткнулась ему в лицо, губы у нее разошлись и распухли, а глаза были непроницаемо-темными и невидящими.

— Мэгги…

Она взглянула на него, действительно взглянула, так что Калеб разглядел пламя страсти и нежность в ее глазах. Этого оказалось достаточно. Он закончил длинным и судорожным взрывом, опустошившим внутренности и сердце. И Калебу показалось, что он расслышал, как, обессилено падая ему на грудь, она шепчет его имя.

* * *

Маргред пропустила восход солнца над океаном. Не видела она и того, как встал Калеб. В какой-то момент — после того как они занимались любовью во второй или третий раз — он покинул постель. Она слышала, как он ходит в соседней комнате.

Он оказался прав. В этой кровати и вправду можно было лежать и смотреть на море. Вид солнечных лучей, танцующих на волнах, согрел ей сердце.

Она потянулась под простынями, наслаждаясь прикосновением тонкой ткани к обнаженной коже. До сих пор ей еще не доводилось спать с любовником. И это принесло незнакомое чувство… удовлетворения. Вес собственнической руки Калеба, ровный ритм его дыхания, присутствие его обнаженного тела рядом с ней всю ночь… Температура его тела была на несколько градусов ниже, чем у нее. И это тоже оказалось на удивление приятным.

Смешанный аромат секса и мужчины впитался в ее кожу и повис в воздухе комнаты. Она с наслаждением вдыхала эти запахи, а тело ее расслабилось и отдыхало.

И вдруг девушка уловила еще один аромат. Какой-то новый оттенок — еда? — дразнил ее ноздри и аппетит.

Калеб готовил ей завтрак.

Как… мило!

Она натянула футболку через голову, стараясь не зацепить швы, и босиком отправилась на поиски Калеба.

Он был в кухне и, полуголый, стоял спиной к двери, сосредоточив все свое внимание на плите. Взгляд Маргред скользнул по его гладким, мощным плечам, спустился по длинной, сильной спине… И еще ниже…

В ней проснулся голод другого рода. Очевидно, завтраку придется подождать.

Она подошла сзади и обхватила его руками за талию.

— Доброе утро.

Калеб вздрогнул, напрягся, но тут же расслабился.

— Доброе утро, — ответил он хрипловатым со сна голосом.

Она поцеловала его в спину между лопаток и запустила пальцы в линию волос, разделявшую мускулистый живот. Калеб охнул и затаил дыхание. Тугие узлы мускулов перекатились у Маргред под руками. Он повернулся, и она даже через джинсы почувствовала, как его возбужденное естество прижалось к ее животу. Она облизнула губы.

— Что ты готовишь?

Его взгляд замер на ее губах.

— Яичницу. Гренки. Повар из меня неважный.

Маргред в жизни ничего не готовила. Она прижалась к нему, наслаждаясь тем, как затуманился его взгляд и как напряглось его тело.

— Пахнет замечательно.

Он улыбнулся одной из своих редких улыбок, которая показалась ей ослепительнее, чем игра солнечных лучей на волнах.

— Колдунья!

Это кофе.

Она потерлась носом о его голую грудь.

— Это в самом деле то, что я думаю?

— Скорее всего. — Он откашлялся и взял со столика рядом с плитой стеклянный кувшинчик, полный прозрачной коричневой жидкости. — Хочешь попробовать?

— Кофе?

— Только что сварен.

Маргред никогда не просила своих любовников о сексе (и загнала в самые дальние утолки памяти воспоминание о собственном голосе, произнесшем «Пожалуйста»). Быть может, ему нужно еще какое-то время, чтобы прийти в себя?

Кроме того, она тоже голодна.

Передернув плечами, она отпустила его.

— Хорошо. Спасибо.

Пока она усаживалась за стол, он налил кофе. Она отпила глоточек и поморщилась. На вкус напиток и вполовину не был так хорош, как можно было ожидать по запаху.

— Ты пьешь его с сахаром? — поинтересовался Калеб.

В самом деле, как она его пьет? Почему бы не попробовать?

— Да.

Он передал ей голубую чашу с мелким белым песком и ложечку. Она нерешительно высыпала в свою чашку ложку с верхом.

Ага. Намного лучше.

Она добавила еще одну ложечку. Еще лучше.

Она добавила третью ложку и закрыла глаза от удовольствия. Райское наслаждение.

С удовлетворенным вздохом Мэгги поставила чашечку на стол.

— Спасибо.

Калеб наблюдал за нею, и на лице его изумление смешивалось с недоумением.

— Не стоит благодарности.

Он поставил перед ней тарелку с яичницей и гренками. Маргред взялась за вилку.

Он налил себе кофе и устроился за столом напротив.

— Нам нужно поговорить, — заявил он.

Ее вилка замерла на полпути ко рту.

— Судя по тону, вряд ли речь пойдет о чем-то приятном. Он коротко рассмеялся.

— Н-да. Однако… Если тебе так хочется, то речь пойдет как раз о приятном.

Пауза, во время которой ее завтрак остывал.

— Ты можешь доверять мне, — сообщил он.

Он выглядел таким славным и милым. Таким честным. Таким… надежным, со своей выступающей вперед челюстью и серьезными зелеными глазами.

— Я тебе доверяю, — откликнулась она.

«Настолько, насколько могу…»

Калеб перегнулся через стол и взял ее за руку. Его ладонь была твердой и надежной. Обитатели морских глубин были чувственными созданиями, но они редко дотрагивались друг до друга, разве что во время спаривания или ухода за детенышем. И ей это теплое, сильное пожатие показалось странно… успокаивающим.

— В таком случае, мне нужно, чтобы ты рассказала правду.

— Правду… — осторожно повторила она.

— Расскажи мне о том, что случилось позавчера ночью.

— Я не помню.

Холодное разочарование в его глазах было хуже пощечины.

— Нет, правда, — взмолилась Маргред.

Сделав усилие, она заставила свой разум заняться воспоминаниями. Селки жили исключительно текущим моментом. И не в их правилах было помнить о прошлых неприятностях. Но ради Калеба она заставит себя вспомнить.

— Я только-только… появилась на пляже, когда на меня напали. Ударили по голове. — Губы девушки искрились от недовольства и отвращения к самой себе. — Должно быть, я максимально облегчила ему задачу. Обычно подобная невнимательность мне несвойственна.

— Ему?

— Тому, кто напал на меня.

— Следовательно, ты уверена, что это был именно мужчина.

Маргред нахмурилась.

— Полагаю… я успела заметить какое-то движение. — Левой рукой она сделала в воздухе движение, как будто ударила себя по голове. — Позади меня и выше. Вот я и подумала… Это должен был быть мужчина. Или очень высокая женщина.

От которой исходит зловещий запах порождения огня… А вот этого лучше ему не говорить.

— Хорошо, с этим понятно, — заметил Калеб.

Маргред растерянно заморгала. Когда он только успел достать свой блокнот?

— Итак, ты его не видела. Лица, я имею в виду.

— Нет, — решительно заявила она.

— Но подозреваешь, кто бы это мог быть?

Что. Не кто.

— Нет.

Калеб не сводил с нее пристального взора своих зеленых глаз.

— Ты больше ничего не заметила? Рукав, ботинок, что-нибудь еще в этом роде.

Она отрицательно покачала головой.

— Я была оглушена. Потом упала. Правда, я точно помню…

Калеб напрягся.

— Что?

— Нет, ничего.

— Скажи мне.

— Запах, — неохотно призналась она.

— Запах… — повторил он. — Ты можешь его описать?

Это был запах демона.

Нет, сказать такое Маргред просто не могла. Но ведь она пообещала рассказать ему правду.

— Он был очень… едким. Запах гари. Наподобие серы.

— Может быть, он исходил от костра, — предположил Калеб.

Она пожала плечами.

— Что он жег?

— О чем ты?

— Позапрошлой ночью ты сказала… — Калеб перевернул несколько страничек в своем блокноте. — «Мне нужно то, что он отнял у меня… в огне». Так что же он отнял у тебя, Мэгги?

— Я не…..помню.

Но Маргред не могла ответить так, она пообещала не говорить таких слов, они заключили соглашение.

— Я не могу сказать тебе этого.

— Когда я тебя нашел, на тебе ничего не было. — Голос Калеба прозвучал нежно и ласково.

Она закусила губу.

— Не было.

— Хочешь поговорить об этом?

…Она только что вылезла из своей шкуры. Она помнила, как сложила ее, спрятав в углублении под скалой. От предвкушения скорой встречи у нее участился пульс, и она подошла к краю скалы, когда вдруг услышала — почувствовала? — как из темноты сзади материализовался нападавший и швырнул ее на камни. Голова у нее взорвалась болью. Она скорчилась на земле. И ощутила, как яростная, всепоглощающая чужая воля готовится жадно сожрать ее плоть, облизывает ее, словно клубы дыма. И она предпочла потерять сознание, чтобы не достаться этой силе.

Маргред с содроганием прижала пальцы к раскалывающимся от боли вискам.

— Может быть, хочешь чего-нибудь выпить? — спросил Калеб. Голос его звучал нежно и заботливо, но при этом неумолимо и непреклонно. — Еще кофе. Или воды, например.

Она с трудом сглотнула.

— Нет. Нет, со мной все в порядке.

— Твоя одежда… — напомнил он. — Что с ней случилось?

— Я сняла ее.

— Зачем?

— Я… купалась.

— Ты сняла одежду, чтобы искупаться, — без всякого выражения повторил Калеб.

Маргред гордо подняла голову.

— Да.

— Ты заранее решила, что пойдешь купаться?

Она непонимающе посмотрела на него.

— Именно поэтому ты и отправилась на пляж в ту ночь? — Он сформулировал свой вопрос по-другому. — Ты хотела поплавать?

— Нет, я же говорила. Я хотела увидеть тебя.

— Спустя три недели ты вдруг решила… Что? Что ты должна увидеться со мной?

Она ощутила, что разговор принимает опасный поворот — подобно тому, как холодные пальцы отлива затягивают неопытного пловца, — и отреагировала мгновенно и инстинктивно, чтобы защитить себя.

— Бедный Калеб! Ты ждал меня? Наверное, твое самолюбие было уязвлено?

— Мэгги…

— Я была там. Что еще ты хочешь от меня услышать?

Он сжал губы, и они превратились в узкую полоску.

— Итак, ты пришла на пляж. В котором часу?

— Солнце только что зашло, — сказала она. — Прилив достиг максимальной величины.

— Я проверю таблицу приливов и отливов. Ты, случайно, не смотрела на часы?

— У меня не было с собой часов, — ответила она истинную правду.

— В котором часу ты вышла из дома?

Маргред молчала.

— Мэгги?

Ей нечего было ответить на этот вопрос. Калеб вздохнул.

— Ладно, на сегодня достаточно. Как ты сюда попала?

— Не понимаю.

— Мы не обнаружили автомобиля. Ты шла пешком?

— Я… может быть.

— Итак, ты прошла сквозь рощицу… — Он выжидательно умолк.

— Я вышла из-за скалы, — пояснила она. — Откуда мы… откуда ты упал вчера.

— Отлично. Ты спустилась по тропинке?

— Нет.

— Так как же ты попала на пляж, Мэгги? Ты можешь доверять мне, — сказал он.

— Мне нужна правда, — сказал он.

Ну вот, она и сказала ее.

— Я приплыла.

Он с силой ударил ладонями по столу.

— Черт возьми, Мэгги, мы же договорились! Никаких игр, никакой лжи. Помнишь?

Негодование Маргред смешивалось с изрядной долей сожаления. Ну вот, называется, сказала правду. Если уж он не смог принять объяснение «я приплыла», то с таким же успехом не сможет поверить и следующим ее словам:

«Я — бессмертное создание, селки, запертая в смертном теле. Да, кстати, твоя мать тоже была ею».

Она откинулась на спинку стула, надменно приподняв высокие брови.

— Насколько мне помнится, заключенное нами соглашение предполагает никакой лжи, никаких игр… и никаких хитроумных домогательств. Или о последнем ты благополучно забыл?

— Я всего лишь пытаюсь помочь тебе, — возмущенно заявил Калеб.

— Тогда смирись с тем, что у меня могут быть причины — веские причины — говорить или не говорить что-то.

— Я не смогу защитить тебя, если ты ничего не станешь мне рассказывать.

«Ты не сможешь защитить меня в любом случае», — с болью в сердце подумала Маргред. Но она знала его уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что с этим он не смирится никогда.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Это вам не лихой полицейский боевик «CSI: Augusta[15]», — заявил три дня спустя Сэм Рейнолдс Калебу. — Такие вещи требуют времени. И вам это прекрасно известно. Если вы ищете следы присутствия катализатора…

— Не ищу.

Калеб сидел за своим столом. Перед ним лежало раскрытое дело о нападении на Мэгги, и он разговаривал, прижимая трубку телефона плечом к уху. Ему нужна была помощь полиции штата. Он с полным уважением относился к опыту Рейнолдса. Но дело-то по-прежнему должен был раскрыть именно он. И женщина тоже была его.

— Вещественные доказательства были извлечены из костра. Мусор мог быть смочен какой-нибудь легко воспламеняющейся жидкостью, поэтому это ничего не скажет мне о нападавшем. Кроме того, что костры разводить он умеет. Мне нужен биохимический анализ всего, чем он мог воспользоваться в качестве оружия.

— То есть, грубо говоря, весь тот мусор, что вы вытащили из костра. А на это, как я уже говорил, потребуется время.

Донна Тома, к которой Калеб заглянул вчера, сказала ему то же самое: «На восстановление памяти требуется время».

Калеб пристально вглядывался в фотоснимок Мэгги: уродливый шрам на лбу; большой, экзотический рот; темные, бездонные, непроницаемые глаза. Как он может защитить ее, если даже не знает, кто она такая? Или от чего она убегает?

— Что показал анализ на изнасилование? — спросил он у Рейнолдса.

— Результаты ничем вам не помогут, потому что пока их не с чем сравнивать.

— Вы можете прогнать их по своим криминальным базам данных.

— При условии, что ваш нападавший числится в этих самых базах, — заметил Рейнолдс.

— Именно поэтому мне и нужны результаты исследования обломков и поленьев. Если мы сможем идентифицировать оружие…

— Или подозреваемого.

Калеб сорвался — все-таки отчаяние и разочарование давали о себе знать.

— У меня нет подозреваемого! У меня есть только от мертвого осла уши!

— Не везет вам, приятель, — посочувствовал Рейнолдс. — Послушайте, для вас, конечно, это дело может казаться важным и срочным, но здесь им никто не станет заниматься вне очереди, пока…

— Пока у меня не появится труп, — мрачно закончил Калеб. — Понятно. Благодарю.

— По крайней мере, жертва еще жива.

Причем намного больше любого, кого он знал. Жизнь просто сжигала ее, как лихорадка. Даже температура тела, и та у Мэгги была повышенной.

Калеб откашлялся.

— Это точно.

— Она что-нибудь говорит?

— Нет.

— Она ведь не скрывается от правосудия? И не эмигрант-беженка, а?

Хороший и закономерный вопрос. Калеб сам неоднократно задавал его себе.

— Если верить НЦКИ, нет. Ее отпечатки не зарегистрированы в их базах данных.

— Ясненько. Значит, криминальное прошлое отсутствует. Вы проверяли базу данных пропавших без вести?

— Послушайте, я проверил все, что можно, — ее нет ни в одной базе данных. Есть одно упоминание о шестнадцатилетней девчонке, пропавшей в нашем штате двадцать лет назад, но в деле отсутствуют ее отпечатки пальцев. Да и описание не совпадает — не тот возраст и цвет глаз.

— В таком случае, можно выпустить пресс-релиз, — предложил Рейнолдс. — Обращение к общественности. Ну, вы понимаете, о чем я: «Полиции нужна помощь в опознании прекрасной обнаженной женщины…» и далее в том же духе. Вы наверняка получите массу откликов.

— От всех одержимых и полоумных придурков в радиусе пяти сотен миль. Нет уж, благодарю покорно.

— Откуда вам знать, что она и в самом деле не чокнутая?

В затылке у Калеба поселилась тупая боль. Одной рукой держа трубку телефона, другой он принялся массировать шею.

— Она нормальная.

— Просто забывчивая, — сухо согласился Рейнолдс.

— У нее сотрясение мозга.

— Она ударилась головой. А это не значит, что она говорит вам правду.

Подозрительный, гад!

Но коллега был прав. Калеб не знал, что беспокоило его больше: то, что Мэгги могла лгать ему, или то, что он так отчаянно хотел ей верить.

— Я попытаюсь уговорить ее показаться неврологу на материке. Сделать компьютерную томографию мозга и попробовать какие-нибудь методики восстановления памяти, — сказал он.

— Правильно, — согласился Рейнолдс. — Накачайте ее амобарбиталом, может, тогда она расслабится и ответит на несколько вопросов.

— Я подумывал о гипнозе.

— Конечно, конечно. Особенно если вы хотите, чтобы помощник прокурора опозорился с ее показаниями в суде.

Калеб гневно стиснул зубы.

— У вас есть предложение получше?

— К сожалению. Хотя, а вы не думали о том, что эта Джейн Доу…[16]

— Ее зовут Мэгги.

— Отлично. Словом, вам не приходило в голову, что, быть может, она вовсе не хочет, чтобы ее опознали?

— Скрывается от кого-то?

— Тоже вариант. Или она встретилась там с кем-то и теперь покрывает его.

Естественно, Калеб думал об этом. Мэгги жила с ним. Спала с ним. Он знал теперь, что кофе она любит сладкий, а секс — быстрый и грубый. Но насколько в действительности он знал ее саму?

Внезапно перед его мысленным взором возник яркий образ Мэгги, играющей с котом под столом.

Мне больно прикасаться к нему, ласкать его, но ведь кот не принадлежит этим людям. Не больше, чем я буду принадлежать тебе, если решу остаться с тобой.

— Ладно, посмотрите, что еще можно сделать, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, — попросил он Рейнолдса.

«А мне придется заняться здесь тем же самым», — подумал Калеб, вешая трубку.

Быть может, Мэгги на самом деле не хочет ничего вспоминать. И разве не этот случай и называется в медицине амнезией? Мозг оберегает себя от воспоминаний о слишком страшных вещах.

Например, сам он старался отогнать от себя память об Ираке, о ботинке Джексона, о лице Дэнни…

Проклятье, да иногда ему хочется забыть самого себя!

До тех пор, пока Калеб готов был манкировать работой, забыв о своих обязанностях, он мог играть в семейную идиллию и делать вид, что у него все в порядке. Делать вид, что нога у него вовсе не держится на железных болтах и рубцовой ткани и что он вовсе не ищет спасения в своей работе, как некогда его отец искал спасения в бутылке. Делать вид, что Мэгги по собственной воле осталась с ним, в его доме. В его постели.

И дело не только в том, что с ней он всегда мог заняться сексом. С Шерили у него все было так же, по крайней мере, поначалу.

Мэгги открыто радовалась жизни. Она наслаждалась каждым приемом пищи, каждым блюдом, наступлением очередного дня, даже переменой погоды.

И еще сексом. Боже, секс она просто обожала! Какие штучки она вытворяла своими руками и губами… И мурлыкала при этом, как если бы ей до смерти нравилось то, что она делает… и что он делает тоже…

Да. Здесь все было по-другому. И сама она была совершенно другой.

Она никогда не жаловалась. Ни на то, что у нее болит голова или ноги, ни на психологическую травму, которую оставило нападение, ни на новую напряженную работу. Ни на странные пробелы в своих знаниях, которые порой наводили Калеба на мысль о том, что нападавший ударил ее слишком уж сильно. Ни на его шрамы, его кошмары и отсутствие прогресса в расследовании ее дела.

Быть может, и ей нравилось разыгрывать семейную идиллию.

Хотя, по мнению Калеба, сама Мэгги никак не подходила под определение «домашняя женщина». Реджина рассказывала ему, что на кухне от нее не было никакого толку.

Но каким-то образом дом оживал в ее присутствии. Калебу нравилось, что она открывает окна, наплевав на проблемы безопасности. Ему нравилось, как пахнет после нее в ванной, нравилось, что она оставляет флаконы с шампунями на раковине, а сахарницу открытой на кухонном столе.

Прошло всего три дня, а она уже заняла прочное место в его доме. И в его жизни.

Его жизни, подумал Калеб с отчаянием. Не в ее.

До того как Мэгги появилась на острове, у нее была другая жизнь. Им придется разобраться с этим и оставить все позади, если они хотят двигаться дальше.

Как иначе он может обеспечить ее безопасность?

Как иначе он может быть уверен, что она не оставит его?

Он приоткрыл дверь в приемную.

— Эдит!

— Шеф… — Она развернулась на вращающемся стуле и протянула ему лист бумаги. — Джордж Уили говорит, что кто-то взял двадцать пять фунтов льда из холодильника и не заплатил.

Калеб удивленно приподнял брови.

— Льда?

— Джордж очень расстроен этим происшествием.

Калеб почесал в затылке. Поддержание ровных отношений со всеми членами общины, напомнил он себе.

— Какие-нибудь ниточки?

Эдит склонила голову к плечу, словно прислушиваясь к ровному шуму океанского бриза.

— Говорят, завтра Бобби Кинкейду исполняется тридцать. Может быть, мальчики затевают вечеринку.

Калеб помнил Бобби. Нечесаные патлы, фланелевая рубашка, ровесник Реджины. Учась в школе, он втихаря угощал приятелей пивом за гаражом отца.

— Хорошо. Перед тем как ехать к Бобби, я загляну к Джорджу, чтобы узнать, не согласится ли он удовлетвориться оплатой, вместо того чтобы выдвигать обвинения. Мне все равно ехать в ту сторону, надо встретить паром.

Эдит окинула его внимательным взглядом поверх очков.

— Собираетесь в дорогу?

Калеб выдавил улыбку.

— Я хочу показать фотографию Мэгги на пристани.

В который уже раз.

Он и сам понимал, что хватается за соломинку. Впрочем, особого выбора у него все равно не было. Он передал фотографии и описание Мэгги в офис шерифа и управление полиции штата, а в результате получил полный ноль.

— Мне казалось, вы говорили, что капитан не узнал ее, — заметила Эдит.

Капитан не узнал. Его экипаж тоже.

— Может быть, кто-нибудь другой сумеет это сделать, — сказал Калеб.

Турист, строительный подрядчик, домохозяйка, возвращающаяся с материка, куда она ездила за покупками на неделю. Эдит пожала плечами.

— Да, кстати, чуть не забыла. Звонила Паола Шутте из агентства «Айленд риэлти».

Калеб молча ждал. Он уже прошерстил все записи агентства о сдаче жилья внаем. Маргред в них не было. Как и Маргарет, впрочем. Никто не бронировал помещения для отдыха на острове ни три недели, ни три дня назад. Но, может, Паоле все-таки повезло больше, чем ему.

— Она подготовила список, о котором вы просили, — продолжала Эдит. — Владельцы недвижимости, которые сдают ее внаем самостоятельно.

Оказывается, не так уж ей и повезло. Хотя пригодится любая ниточка, любая зацепка.

— Отлично. Передайте, что я очень ей благодарен.

— Приберегите свою благодарность для другого раза, — язвительно заметила Эдит. — Это ее собственный «черный список». Паола Шутте охотится за любой незарегистрированной собственностью на острове.

— Это ее работа, — возразил Калеб. — Нельзя же винить человека только за то, что он хорошо делает свою работу.

Эдит окинула его еще одним многозначительным взглядом поверх очков.

— Кое-кто не знает меры и не умеет вовремя остановиться.

Калеб криво улыбнулся.

— Полагаю, вы правы, — пробормотал он и отправился встречать четырехчасовой паром.

* * *

Птицы появились, когда Маргред вытирала столы после обеденного наплыва посетителей.

Она выпрямилась, держа в руке мокрую тряпку, и стала смотреть, как они кружат над гаванью, ослепительно белые на голубом. Птиц было неожиданно много. И сердце ее воспарило и полетело к ним на крыльях легкого бриза.

Ей нравилось работать на открытой террасе ресторанчика. Причем не только потому, что отсюда открывался вид на море и она могла улизнуть от звона кастрюль и Антонии, громогласно распоряжавшейся на кухне. Она любила смотреть, как загорает на подоконнике Геркулес, похожий на тюленя, нежащегося на солнце, или как Ник, высунув от усердия язык, раскрашивает картинки в детской книжке.

Почти семьсот лет она прожила в одиночестве, отдельно даже от своего партнера. Поэтому не уставала изумляться и поражаться тому, какие отношения существуют между людьми. Они жили совсем недолго, но при этом все время были заняты самыми разнообразными делами и заботами. Ей нравились рыбаки, с шумом вваливавшиеся в ресторан, загорелые, продубленные солнцем и ветром и усталые, пахнущие потом и морем. Ей нравились пожилые женщины, осторожно устраивавшие свои располневшие, удобные тела на мягких сиденьях, и семьи, выстраивающиеся в очередь за водой в бутылках и мороженым. Ей нравились молодые мамаши, которые обменивались советами и наставлениями за фруктовыми салатами и чаем со льдом, в то время как их отпрыски пускали слюни в колясках и посасывали свои кулачки.

Она смотрела на них, этих малышей, и ощущала тоску, странную сосущую пустоту в животе, которая не имела ничего общего с голодом или вожделением.

Она никогда не была беременна. До сих пор она даже ни разу не видела ребенка в человеческом облике.

Большинство селки предпочитали производить детенышей на взморье, а потом жили под волнами, пока молодежь не подрастала до наступления Обращения. Или, по крайней мере, до тех пор, пока не приходила пора отнять их от груди, после чего они уже могли выживать самостоятельно.

Малыши еще более зависимы, нежели щенки или детеныши тюленей, думала Мэгги, глядя, как очередная мамаша бережно пристраивает свой сверток на заднее сиденье автомобиля. Беспомощные. Бесполезные, со своими маленькими жадными пятипалыми ручонками, яркими, блестящими глазенками и широкими беззубыми ртами.

К ней вдруг пришло обескураживающее понимание того, что и она хочет ребенка. Носить под сердцем свернувшийся клубочком маленький комочек с зелеными, как морская даль, глазками… Грудь у нее наливалась тяжестью от таких мыслей. И становилась болезненно чувствительной.

Мамаша подхватила на руки пластмассовую раковину, в которой агукал ее детеныш, и крикнула Реджине, возившейся за прилавком:

— Увидимся, Реджи!

Реджина помахала рукой в ответ. На груди ее колыхнулся маленький крестик с распятым Христом.

— Пока, Сара.

Высокий мужчина, ожидающий сдачу, пошевелился, и его бумажный пакет зловеще зашуршал. Что-то в этом звуке показалось Маргред знакомым, ее обнаженных нервов как будто вновь коснулась чья-то злая воля. По коже у нее пробежали мурашки.

Но она слишком увлеченно наблюдала за ребенком и мамашей, сражавшейся с тяжелой входной дверью, чтобы обратить внимание на свои ощущения.

— Вы забыли сумку!

Мэгги подхватила со стула матерчатую сумку, в которой находились таинственные детские штучки, и протянула ее молодой женщине.

Упс! — Женщина толкнула дверь бедром и ловко перебросила корзинку с ребенком на другую руку. Малыш весело болтал в воздухе маленькими ножками в крошечных носочках.

— Если хотите, я могу проводить вас до машины, — предложила Маргред.

Сара улыбнулась.

— Это было бы просто замечательно!

Маргред придержала для нее дверь и помогла поднести сумку. И когда она стояла на тротуаре и смотрела вслед машине, увозившей женщину и ребенка, в груди у нее поселилось иррациональное чувство утраты.

Серебристая дорога, полоска яркой травы и ряд крутых островерхих крыш вели к гавани. Там с темно-синей груди океана ввысь поднимались темные мачты и белые паруса. Ветер доносил запахи рыбацких лодок, рыбы, топлива и крики чаек, следовавших в кильватере за небольшими суденышками.

Их слишком много, чтобы сосчитать, думала Маргред, глядя, как птицы кружат над гаванью. Они взлетали в небеса и опускались до самой земли, следуя прихотям воздушных вихрей. Они метались, оглашая окрестности криками, словно искали что-то.

У нее перехватило дыхание. Они кого-то искали.

Может быть… ее?

Она поспешила в ресторанчик, на ходу развязывая тесемки фартука.

— Я ухожу.

Реджина, наполнявшая дозатор для сахара, подняла голову.

— С вами все в порядке?

— Да, все нормально. Но я должна идти.

— До конца смены осталось двадцать минут.

Маргред растерянно заморгала, как обычно озадаченная этим маниакальным тяготением человеческих существ к точному времени. Ей хотелось уйти немедленно.

А потом ей в голову пришла простая и ясная мысль. Она ждала ответа от Конна целых три дня. Неужели двадцать минут могут что-либо изменить? С каких пор она начала делить собственное существование на жалкие временные отрезки?

Дрожащими руками она снова завязала тесемки фартука.

— Двадцать минут, — пообещала она.

* * *

Мэгги обладала телом, которое не мог не заметить ни один мужчина и которое ни один мужчина не сможет забыть.

Почему же, черт возьми, никто не видел ее?

Калеб с силой потер шею. Пожалуй, ему стоило взять с собой фотографию Мэгги в полный рост, а не ее портрет. Но даже на зернистом снимке, с синяками и неровной полоской швов на лбу, необычайная красота девушки бросалась в глаза. Ее нельзя было не запомнить.

— Узнаю ли я ее? Конечно! — Генри Тиббетс большим пальцем сдвинул бейсболку на затылок и почесал лоб. — Это Мэгги, новая официантка Антонии. А я-то думал, что вы, типа, живете вместе.

— Ну да, она выглядит вроде как очень знакомой. — И Стэн Чандлер смачно плюнул за борт «Нэнси Ди».

Калеб ждал, ничем не выказывая своего нетерпения, пока Стэн изучал фотографию. Волны с негромким плеском накатывались на сваи причала. Длинную, надраенную палубу лодки, подобно пятнам крови, усеивали ржавые железки. Над водой гавани безумствовали чайки, совсем как фантастические создания из фильмов Хичкока. Должно быть, кто-то выбросил за борт ведро наживки.

— Лара Крофт! — наконец с торжеством провозгласил Стэн. — Знаете, актриса такая? Очень на нее похожа.

Но никто не смог вспомнить, что брал Мэгги на борт в качестве пассажира. Никто не признался в том, что давал ей лодку напрокат. Никто не сказал, что видел, как она прибыла на остров.

Может быть, она появилась в другой день, раньше или позже, говорил себе Калеб, сидя за рулем и намереваясь заехать за Мэгги к окончанию ее смены. По всему острову были разбросаны частные причалы и пляжи. И кто-то наверняка подвез ее или видел, как она поднималась на борт либо сходила на берег. Не могла же она… Проклятье, не могла же Мэгги просто взять и приплыть на остров, что бы она там ни рассказывала!

Он не проявил должной настойчивости в разговоре с нею. Был с нею слишком мягок и обходителен. Но он не мог позволить своим… чувствам… вмешиваться в ход расследования.

Калеб въехал на узкую парковку позади ресторанчика. У мусорного контейнера стояла Антония и курила сигарету.

С недовольной миной на лице она смотрела, как он вылезает из джипа.

— Хотите сказать мне, что я должна бросить курить?

Калебу вдруг отчаянно захотелось затянуться сигаретой, ощутить, как сладковатый и пряный дым проникает в легкие.

— Я хотел попросить, чтобы вы выпустили дым в мою сторону.

— Пожалуйста. — Антония послушно дохнула на него. — А вот Реджина вечно гонит меня курить на улицу.

— Медики уверяют, что пассивное курение тоже вредит здоровью, — с непроницаемым лицом заметил Калеб. Он подался вперед, чтобы еще раз вдохнуть ароматный дым. — А вы все-таки руководите предприятием общественного питания.

— Этот чертов ресторан действительно принадлежит мне, — проворчала Антония.

— Еще бы, раз уж вам приходится выходить курить сюда, к мусорным бакам.

— Это все мальчишка, — с неохотой призналась Антония. — Он переболел астмой, когда был еще совсем маленьким.

— И еще вы не хотите подавать дурной пример.

Антония пожала плечами и раздавила окурок каблуком.

— Как продвигаются поиски, шеф?

Калеб не возражал против того, чтобы сменить тему.

— Они бы продвигались быстрее, если бы у меня были помощники. Я подумываю о том, чтобы нанять еще одного офицера полиции. На неполный рабочий день, — добавил он, прежде чем она успела сказать «нет».

— Рой Миллер никогда не просил помощи.

— Рой Миллер живет во Флориде. Община меняется. Растет. А мы находимся в полутора часах хода от материка и в получасе езды от ближайшего заместителя шерифа, по меньшей мере. Так что было бы совсем неплохо иметь поддержку в случае непредвиденных обстоятельств.

— Каких обстоятельств? Я отнюдь не горю желанием лишиться еще одной официантки.

— Мэгги заслуживает того, чтобы вернуться к своей прежней жизни. Я обегал весь остров, но пока что не нашел никого, кто опознал бы ее по фотографии.

— Я не собираюсь учить вас, как надо делать свою работу, но разве не должны вы искать мужчину? Того малого, который напал на нее?

— Я бы так и сделал, если бы у меня было его описание. Или надежный свидетель.

— А разве вас там не было?

— Вряд ли меня можно назвать свидетелем. — Перед мысленным взором Калеба вновь возникла высокая, колеблющаяся фигура. Вот она поворачивается и шагает в огонь… На роль надежного свидетеля он никак не годился. — Я так и не сумел рассмотреть того парня.

— Хм. Скорее всего, он нездешний, откуда-нибудь издалека.

Калеб навострил уши.

— Откуда вам это известно? Мэгги говорила что-нибудь?

Антония отрицательно покачала головой.

— Просто здешние мужчины… Я не говорю, что никто из них не способен ударить женщину. У них бывают тяжелые дни, плохие сезоны, но они срывают зло на той женщине, которая имеет глупость жить с ними и мириться с этим. Они бы не стали гоняться за незнакомками по пляжу.

— Да, женщины чаще подвергаются нападению со стороны тех, кого знают, чем посторонних людей. Мужья, члены семьи, соседи… Иногда сотрудники по работе. Мне нужен тот, кто знает Мэгги. — Он бросил взгляд на тяжелую металлическую дверь в задней части ресторана. — Как она справляется?

— Начнем с того, что готовить она не умеет совершенно. И еще могу поклясться, что раньше девчонка никогда в жизни не видела кассового аппарата. Хотя, надо признать, она все схватывает на лету. В этом ей не откажешь. И она умеет обращаться с клиентами. — Глаза Антонии задорно блеснули. — Особенно мужского пола.

Калеб не дал поймать себя на удочку.

— Я имею в виду, как она себя чувствует?

— Спросите у нее сами.

— Я так и сделаю. — С этими словами он похромал к входу.

— Куда это вы собрались?

Он оглянулся через плечо.

— Внутрь. Заберу Мэгги.

— Она ушла, — сказала Антония.

У Калеба засосало под ложечкой. В затылок кольнуло дурное предчувствие.

— Куда ушла?

— Откуда мне знать? Она ушла сразу же после окончания смены. — Во взгляде Антонии явственно читалась жалость. — Пятнадцать, может быть, двадцать минут назад.

— Я говорил ей, что буду встречать паром.

Антония передернула плечами.

— Может быть, ей не нравится, когда ее заставляют ждать.

Он и сам это знал. Проклятье!

Когда он найдет ее, им непременно придется потолковать об этой ее привычке исчезать всякий раз, когда он задерживается на несколько минут. В конце концов, он — полицейский, и этим все сказано, черт возьми! У него ненормированный рабочий день, не то что… словом, у всех остальных. Мэгги придется усвоить это.

Шерили, кстати говоря, так и не научилась. В те краткие месяцы, что они по-настоящему жили вместе до командировки Калеба, она вечно жаловалась, что его никогда не бывает рядом, когда он ей нужен. Она брюзжала по поводу его ночных дежурств, отмененных свиданий, прерванных телефонных разговоров. Ее возмущал тот факт, что даже когда он не был на службе, то все равно думал о работе.

Неудивительно, что их брак продержался недолго.

Калеб коротко и судорожно вздохнул.

И Мэгги тоже.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Она узнала его!

Мысль вспыхнула и промелькнула как молния, ослепительная и обжигающая.

Не то тело человеческого существа, в которое он сейчас вселился, естественно. Но она совершенно определенно отреагировала на его присутствие, его внутреннюю сущность.

Она должна умереть.

«Нет! — с ужасом подумал человек. — Что…»

Он с силой сдавил виски пальцами. Череп его разрывала жутчайшая головная боль. Желудок подкатил к горлу. Он с трудом сдерживал рвотные позывы, желчь обжигала нос. Из уголков губ потекли струйки слюны.

Должно быть, он бредит. У него галлюцинации. Он ухватился за эту спасительную мысль. Он вовсе не имеет ничего против убийства. Проклятье, он яростно выступал в защиту смертной казни. Но он никогда не думал… Он никогда не сможет…

В голове у него прогремели взрывы, перед глазами затанцевали искры.

Нееееттт…

Он упал на колени, по-прежнему сжимая руками голову.

* * *

Буревестник скользил по воздушным потокам с той же легкостью, с какой селки разрезали океанские воды. Его белые крылья сверкали на солнце подобно парусам, а склоненная желтая головка провожала Мэгги взглядом. Он чувствовал себя в родной стихии и, грациозный и свободный, парил в холодном голубом небе.

Прикованная к земле и вспотевшая, Мэгги остановилась, чтобы бросить яростный взгляд вверх Глупая птица!

Солнечные лучи припекали голову и грудь, когда она продиралась сквозь заросли кустов роз и ежевики на пляже. Длинные усики цеплялись ей за юбку и волосы Руки усеивали крошечные ярко-красные царапины. В воздухе заклубилась мошкара, привлеченная запахом крови.

Она отчаянно хотела оказаться в море, ощутить ритм прибоя, мягкое покачивание волн, свободу соленой воды. Ей хотелось нырнуть и танцевать в глубинах, скользить там подобно буревестнику в небе. Она страстно хотела вновь стать собой, а не этим неуклюжим двуногим созданием, спотыкающимся на неровностях почвы, кровоточащим и преследуемым насекомыми.

Вдали, за золотистой макушкой холма, блестел и искрился океан, внушая надежду и обещание. Но пляжа она пока не видела. Куда же ведет ее буревестник?

Заросли сменились отдельными островками колючего можжевельника и душистого перца. Налетевший порыв ветра зацепил вершину холма и взъерошил Маргред волосы, подбадривая и поднимая настроение. Она запрокинула голову, подставляя лицо свежему бризу.

Склон холма впереди обрывался крутым спуском, кое-где усеянным клочьями солянки и золотарника, в самом низу переходившим в каменистый берег.

Маргред сделала глубокий вдох. Запах суши здесь смешивался с соленым ароматом воды. Чуть дальше виднелась крохотная, похожая на сложенные ковшиком ладони бухточка, словно зажатая между скалистыми пальцами. На солнце сверкали волны, дразня и маня к себе. Видеть их было мучительно.

И там, у самого края воды, рядом с лужицей воды, оставшейся после отлива, в которой покачивались коричневые водоросли, ее ждал Дилан.

Один, без Конна.

«И почти без одежды…» — неожиданно отметила про себя Маргред. Осознание это было чисто человеческим. На бедрах у него болтались узкие, мокрые, рваные шорты-плавки, которые следовало счесть явной уступкой правилам приличия. Интересно, он надел их ради нее? Или ради себя? Сейчас Дилан мог считаться креатурой принца, но в течение первых тринадцати лет его воспитывали человеком.

Его темные влажные волосы, небрежно отброшенные назад, ниспадали на широкие голые плечи. Он стоял босой на камнях, с легкостью сохраняя равновесие.

Что же, по крайней мере одно преимущество у нее было. Маргред носила туфли.

И она заковыляла в них по усыпанному мелкой галькой берегу.

На звук ее шагов Дилан обернулся. Он сделал было движение к ней, но вовремя спохватился.

Селки не прикасались друг к другу, даже во время приветствия. Касание допускалось только во время боя или спаривания, которые в равной мере можно было счесть как актами обладания, так и страсти.

— Я тебе не принадлежу, — заявила она Калебу. Точно так же, как кот не принадлежал Антонии.

«Интересно, а ищет ли он меня?» — вдруг подумала Маргред.

Быть может, он беспокоится о ней?

Она постаралась отогнать от себя эту мысль. Сейчас было о ком беспокоиться и помимо Калеба. Например, о его брате.

Она остановилась и отбросила волосы со лба.

— Ты мог бы выбрать более удобное место для встречи.

Дилан пожал плечами.

— Меня оно вполне устраивает. В нескольких милях отсюда к востоку лежит островок, находящийся в частной собственности, — до него легко доплыть в любом теле, и тебе никто не помешает. Если не считать птиц или шального любителя рыбной ловли на каяке. Я держу там кое-какие вещи.

— Это не опасно?

— Очевидно, безопаснее, чем здесь. — Прищурившись, он разглядывал шрам у нее на лбу. Губы его сжались в тонкую полоску. — Что, мой брат уже избивает тебя?

Маргред машинально коснулась уродливой шишки под волосами.

— Твой брат спас меня. Или Конн не говорил тебе?

— Принц, по обыкновению, не слишком разговорчив.

— Тем не менее он прислал тебя.

Дилан поклонился.

— Как видишь.

— Зачем, если не для того, чтобы помочь?

— Чтобы выяснить, что с тобой случилось. Доклад дельфинов получился на редкость бессвязным.

— Итак, Конн отправил тебя с родственным визитом. — Маргред заметила, как напрягся Дилан, когда отравленная стрела попала в цель. — Почему ты не сказал мне, что Калеб — твой брат?

— А почему ты не сказала мне, что трахаешься с ним? — парировал Дилан.

Под этим невозмутимым фасадом, оказывается, бурлили такие течения и водовороты, о каких она и не подозревала. Соперничество, уязвленная гордость или… Однажды он возжелал ее.

Маргред пожала плечами.

— Не думала, что наши отношения имеют для тебя какое-нибудь значение.

Дилан оскалился в деланной улыбке.

— То же самое могу сказать о тебе.

— Кем была твоя мать? — спросила Маргред.

Дилан отвернулся и уставился в морскую даль. Похоже, его, как и брата, нужно было подталкивать в разговоре, чтобы вызвать на откровенность.

— Я знала ее?

— Вероятно, ты слышала о ней. Нашей прародительницей была Атаргатис.

Маргред удивленно присвистнула.

Атаргатис была одной из старейших представительниц морского народа, почти столь же древней, как и сам Ллир. Ее имя было овеяно многочисленными легендами и предсказаниями, невероятными и волнительными.

— Не знала, что она до сих пор жива.

— Ее более нет в живых. Она утонула вскоре после того, как вернулась со мной в море. Запуталась в рыбацких сетях. — Губы Дилана искривились в горькой усмешке. — Злая ирония судьбы, учитывая, что наш отец был рыбаком.

Маргред содрогнулась.

— Но она же бессмертна! Она должна была возродиться вновь.

— Может быть. С тех пор я не искал ее. Да и какой в этом смысл?

— Она — твоя мать.

— Мне больше не нужна мать. Особенно если она намного младше меня и смутно помнит, кто я вообще такой.

Маргред подавила невольную искорку симпатии к нему.

— Пожалуй, ты скорее предпочел бы сблизиться с принцем?

— Мне льстит внимание, которое он мне оказывает. Конн полагает, что в нашем роду еще сохранилось древнее могущество, хотя пророчества говорят только о дочерях нашего дома.

О дочерях…

У Маргред перехватило дыхание.

— Твоя сестра?

Но Дилан лишь отрицательно качнул головой.

— Люси — не селки. Обращение у нее так и не наступило. Я знаю. Конн посылал меня… понаблюдать за нею на протяжении многих лет.

— А твой брат?

— Что мой брат?

— За ним ты тоже шпионишь?

— Он покинул остров, — равнодушно ответил Дилан. — Меня не интересует, где он был и чем занимался после этого.

Маргред склонила голову к плечу.

— Получается, тебя заботит только то, кого он трахает?

Худощавое лицо Дилана залила краска.

— Ты знаешь, что он был ранен? — продолжала она расспросы.

— Калеб? Когда? Как?

— Он был солдатом в пустыне. На его теле остались шрамы.

И ночные кошмары. Но она не собиралась рассказывать об этом Дилану. Пожалуй, она уже и так сказала слишком много.

— И поэтому ты осталась с ним? Потому что тебе жаль его?

— Нет! — Какие бы чувства она ни испытывала к Калебу, это была не жалость. Впрочем, его брата это не касалось. — Я осталась, потому что… потому что я не могу уйти. У меня украли шкуру. И уничтожили. Разве Конн не говорил тебе об этом?

— Он сказал, что дельфины, mucmara, утверждают, будто на тебя напали. Демоны. Чушь собачья!

— Почему?

Дилан смотрел на нее с вежливым недоверием, и при этом выражение его лица столь разительно походило на выражение Калеба, что Маргред стало не по себе.

— Элементали не охотятся на других элементалей, — пояснил он.

— Неверно. Демоны воюют с детьми воздуха с момента появления человечества.

— Эта война не имеет к нам никакого отношения.

Маргред вопросительно приподняла брови.

— Даже учитывая, что ты сам наполовину человек?

Дилан оцепенел.

— Я — селки. Как бы то ни было, у порождения огня нет причин или повода нападать на тебя.

— А я и не знала, что им нужен повод.

— Разумеется, нужен, Маргред. Подумай сама. Дети моря всегда сохраняли нейтралитет в войне, которую Ад ведет с человечеством. Для чего демону понадобилось набрасываться на тебя, рискуя навлечь на себя гнев короля?

Его аргументы потрясли ее. Но она упрямо возразила:

— Можно подумать, Ллир станет обращать внимание на такую мелочь.

— Если не он, то уж Конн, во всяком случае, — ответил Дилан. — Он не оставит безнаказанным нападение на одного из его подданных.

Она одарила его яростным взглядом.

— Нет, конечно. Он всего лишь пошлет тебя, а ты заявишь, что это невозможно.

— Признай, по крайней мере, что такое маловероятно. Зачем детям огня нарушать баланс сил?

— Не знаю. Я не политик. — Разочарование родилось и крепло у нее в груди, подобно придонному роднику. Она сказала Калебу столько правды, сколько осмелилась, и он не поверил ей. А вот теперь и Дилан тоже не верит ей. — Я хочу вернуть свою шкуру.

Сочувствие смягчило жесткие черты его лица.

— Маргред… — Он потянулся к ней.

Она оскалила зубы.

Руки его безвольно упали вдоль тела.

— Ну, будь же разумной. Для чего демону забирать твою шкуру?

— Чтобы уничтожить меня.

— До какой степени?

— Говорю тебе, я не знаю. — От отчаяния голос ее сделался визгливым и пронзительным.

— Разве не более вероятно, что на тебя напал человек? Рыбак, например, — предположил Дилан. Как будто она не могла почувствовать разницу между мужчиной, которого кормило море, и демоном, которого породил огонь. — Или какой-нибудь браконьер, которому приглянулась твоя шкура.

— И поэтому он ждал, пока я благополучно не вылезу из нее, чтобы потом швырнуть ее в огонь? Какой в этом смысл?

— Во всяком случае, в таком поступке больше смысла, чем в утверждении, что другой элементаль пожелал покончить с самим фактом твоего существования.

— Я почуяла запах демона, — упрямо ответила Маргред.

— И чем же он пахнет?

— Огнем.

Дилан фыркнул.

— Твоя шкура горит, и ты чувствуешь запах пламени. Просто замечательно!

Она размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу. Голова его качнулась назад. Ладонь обожгло как огнем. Но ей было все равно. В душе у нее бушевал ад.

— Можешь смеяться надо мной, Дилан, если осмелишься. Но я понемногу умираю каждый день, оказавшись в ловушке в этом месте. В этом теле. И когда я умру, это будет навсегда. Лишившись своей шкуры, я утратила бессмертие.

На щеке у Дилана алел отпечаток ее ладони. Остальную же часть лица заливала смертельная бледность. На нем не отражалось вообще никаких чувств и эмоций.

— А если ты ее получишь, то удовлетворишься этим и снимешь свои обвинения?

Если бы только она получила свою шкуру обратно…

В груди у нее родилась робкая надежда. Она снова будет свободной. Сможет стать самой собой. Сможет вернуться в море. Сможет…

«Оставить Калеба…»

Эта мысль камнем легла ей на сердце. Маргред показалось, что она перестала дышать.

Это ведь именно то, чего она хотела, напомнила она себе. Родное, глубокое, туманное море, переменчивое, непостоянное, играющее всеми красками и искрящееся всеми формами жизни. Колышущиеся леса ламинарий, ковры из анемон, заросли кораллов и губок. Да разве можно променять жалкое существование на ограниченном клочке суши в течение еще более ограниченного количества лет на вечную жизнь в безбрежном океане?

Удовлетворишься ли ты?

Она уже открыла рот, но слова не шли с губ. Пальцы ее помимо воли легли на ожерелье на шее.

Дилан вдруг устремил взгляд куда-то поверх ее плеча. Он замер в неподвижности, как сжатая пружина, готовая мгновенно распрямиться, или как мурена, завидевшая добычу.

— Привет, братишка, — вкрадчиво произнес он.

Братишка, чтоб ты сдох…

Калеб вперил немигающий взгляд в этого засранца, обхаживающего Мэгги. У него руки чесались надеть на молодца наручники и отволочь его в участок. Он вполне мог с ним справиться. Парень был моложе и выше — значит, и руки у него были длиннее, — а вот веса в нем явно недоставало. Скорее всего, не опытен в драке. Не вооружен. Разве что он прятал нож в кармане своих символических шортов.

Калеб наблюдал за ними с того самого момента, как поднялся на вершину холма. Мэгги нервничала, что-то доказывала парню, и разговор у них явно шел на повышенных тонах. Но скрытая близость, даже интимность их поз железной хваткой вцепилась ему в горло. Больно кольнула в сердце.

А потом Мэгги отшатнулась и закатила парню пощечину, звук которой, подобно выстрелу, эхом отразился от прибрежных скал.

К чести малого следует отметить, что он не попытался ударить ее в ответ.

Пока что.

— Кто ты такой, черт тебя побери? — рявкнул Калеб.

Невыразительные черные глаза удивленно расширились.

— Разве ты меня не узнаешь?

Что-то в насмешливом тоне, в котором сквозила легкая издевка, в кривой улыбке вдруг показалось Калебу странно знакомым. И в душе у него зашевелился червячок сомнения.

Раньше он мечтал о том, что когда-нибудь его брат вернется обратно. Появится из ниоткуда во время бейсбольного матча, или позвонит в дверь рождественским утром, или окажется подле больничной койки Калеба, когда он откроет глаза.

Но не будет стоять полуобнаженным на берегу острова, угрожая его женщине.

Калеб тряхнул головой. Если Дилан еще жив, то сколько ему должно быть сейчас? Тридцать шесть? Тридцать семь. Так что этот мальчишка никак не мог быть его братом.

— Нет, — ответил Калеб.

— Ты меня убиваешь.

Калеб не улыбнулся.

— Могу я взглянуть на ваше удостоверение личности, сэр?

— У меня его нет. — Парень мотнул головой в сторону Мэгги. — Спроси у нее, кто я такой.

— Мэгги, ты знаешь этого человека?

— Да. — Она воинственно задрала подбородок. Ее темные глаза вспыхнули, и его как будто ударили в живот. Душевную боль лишь усиливало осознание того, что она, получается, лгала ему с самого начала. — И ты тоже.

— Возвращение блудного сына, — легко, почти весело произнес Засранец. — Разве не эту историю так любила миссис Прюитт? И разве не полагается тебе заколоть упитанного тельца или что-нибудь в этом роде?

Калебу и в самом деле страшно хотелось кого-нибудь убить.

Миссис Прюитт… Господи, да он не вспоминал о ней вот уже целую вечность! Каждому подростку, достигшему определенного возраста, приходилось хотя бы раз во время каникул посещать занятия в ее воскресной школе, где они изучали Библию.

«Каждому подростку», — напомнил себе Калеб.

А не только братьям Хантерам.

Он перевел взгляд с Засранца на Мэгги, которая стояла между ними и жадно впитывала каждое слово.

— Я вынужден просить вас пройти со мною в участок, сэр.

— Нет, — ответил парень.

— Для чего ты хочешь отвести его в участок? — поинтересовалась Мэгги.

Он не собирался допрашивать этого малого в ее присутствии.

— За что ты его ударила?

Она пожала плечами.

— Он вывел меня из себя.

— Не хотел бы я оказаться на его месте. Ладно, джип вон там, — сказал Калеб, жестом указывая на вершину холма.

Вдали вздымались и опадали волны, похожие на воронку в гигантской стиральной машине. Калеб разглядывал вспененную воду и думал. Отбойная волна…

— Ты не можешь заставить меня идти с тобой, — злобно ухмыльнулся Костлявый.

Калеб стиснул зубы. В каком классе это было, в пятом? Он постарался прогнать непрошеные воспоминания о Дилане, то, как он отскакивает в сторону, чтобы не попасться под руку их отцу, и со слезами в голосе кричит: «Ты не можешь заставить меня!»

— У тебя нет силы, — презрительно бросил ему мужчина. — А у меня есть.

Калеб постучал себя пальцем по груди.

— У меня есть значок. — Это было сильнее душившего его гнева, страшнее пистолета у него на поясе. Это была власть, право на действия. — Пойдем.

А потом море, как живое, встало вдруг на дыбы и обрушилось на берег волной в добрых десять футов высотой.

Водяной вал ударил в Калеба, сбил его с ног и потащил за собой на пляж. Вода и песок бурлили вокруг него, ревели в ушах, забивали ноздри… Перед глазами у него заплясали зеленые, серые и золотистые искорки.

Волна обнимала и тискала его, сдавливала и царапала. Ботинки его волочились по камням подобно якорям, пытающимся зацепиться за грунт. Он сражался с приливом, пытаясь удержаться. Пытаясь не задохнуться.

Паника вдруг хлынула ему в легкие.

Мэгги…

Он с трудом вырвался из цепких объятий волны, тащившей его в море, пошатываясь, поднялся на ноги и увидел ее в нескольких ярдах от себя. Мокрая белая одежда облепила каждый изгиб ее великолепного тела, и она стояла по щиколотку в белой пене прибоя.

Она смахнула с лица промокшие пряди волос.

— Вот теперь я разозлилась по-настоящему.

Калеб едва не рассмеялся. Он откашлялся, прочищая легкие, и сплюнул, вытирая соль с губ.

— Где он? Где этот…

Тот парень, утверждавший, что он и есть Дилан.

Мэгги приставила ладонь к глазам, защищая их от яркого солнца и глядя на невозможно спокойное море. Утихомирившаяся вода отхлынула с негромким шепотом, открыв ее босые ноги, твердо стоявшие на клочке суши.

— Вон там. — Она показала на блестящую черноволосую голову, мелькавшую вдалеке среди волн. — Скажи своему брату «до свидания».

— Да пошел он… — устало выдохнул Калеб и потянулся к телефону.

Будет ли он работать после такого купания?

— Что ты делаешь?

— Вызываю спасательную лодку. Его уносит отливом.

— Нет, не уносит. Видишь? — Она положила руку на его мокрый рукав, заставляя взглянуть в указанном направлении. — Он плывет.

Калеб посмотрел. Течение, которое должно было подхватить и унести незнакомца в открытое море, оказалось бессильным, и черноволосая конусообразная голова с легкостью двигалась в воде параллельно берегу.

— Все равно он слишком далеко. Он долго так не продержится. Как и любой другой на его месте.

— Любой человек.

Калеб нахмурился.

— Именно это я и имею в виду.

— Ни один человек не сможет уплыть так далеко. Дилан сможет. — Мэгги улыбнулась ему. В ее глазах не было видно и следа помешательства, лишь легкая грусть. — Твой брат — не человек, Калеб.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лицо Калеба замкнулось, как створки раковины, гладкие, блестящие и твердые.

У Маргред упало сердце. Он ничуть не походил на ее возлюбленного. Он выглядел… в общем, он выглядел как человек, который целыми днями расспрашивает других людей об их мотивах и поступках. Она почти пожалела о своих словах.

Слишком поздно.

Она просто обязана была рассказать ему правду, потому, что это он спас ее в ту ночь на пляже. Потому что она узнала о том, кем была его мать. Может быть, еще с того самого момента, когда он впервые вошел в нее и прошептал ее имя, зарывшись лицом ей в волосы.

— Ты пережила шок, — сказал он.

Вежливо. Отстраненно. Нейтрально.

— Давай лучше я отвезу тебя к Донне Тома.

Он не поверил ей.

Она и не ожидала, что это случится, тем не менее, ее так и подмывало закатить ему такую же пощечину, как и его братцу.

— Мне не нужен врач. Мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

— О, я слушаю тебя, и еще как! На мой взгляд, твою голову должен осмотреть врач.

Она оскалила зубы в недоброй усмешке.

— Ты говорил, что хочешь знать правду.

— Да, говорил. Но мне нужны факты, а не досужие вымыслы.

— Получается, ты не готов признать факты, которые не вписываются в твою теорию?

«Ага, проняло», — с удовлетворением отметила она.

Губы его сжались в тонкую, неразличимую полоску.

— Хорошо. Ладно. Давай выкладывай.

Но теперь, когда она безраздельно завладела его вниманием, предстоящая задача представлялась Мэгги огромной и непосильной. Она коснулась ожерелья на шее. Чтобы подбодрить себя?

— Даже не знаю, с чего начать.

Выражение его лица не смягчилось, но в зеленых глазах, когда она встретилась с ним взглядом, светились терпение и спокойствие. Это были его глаза, Калеба.

Глаза полицейского.

— Обычно лучше всего бывает начать с начала, — заметил он.

Маргред открыла рот. И не произнесла ни слова. На дне лужицы, оставшейся после отлива, краб деловито перебирал раковины, простукивал их, открывал, отбрасывал в сторону.

— Вероятно, нам лучше присесть, — предложила она.

Он удивленно приподнял брови, но потом сложил свое длинное тело пополам и сел, вытянув больную ногу, и подошвы его мокрых ботинок царапнули по белым стенам известняковых фортов, выстроенных морскими уточками.[17] Солнечные зайчики играли в прядях его влажных волос, бросая сочные оттенки красок на лицо. Шея у него была сильной и слегка загорелой. И такой соблазнительной, что ей захотелось проверить ее температуру губами.

Маргред опустилась на песок в нескольких футах от него — ей надо было иметь возможность обдумывать свои слова — и расправила юбку, чтобы та высохла.

Калеб ждал, и его молчание угнетало ее.

Она поддела ногтями свободный конец белой нитки в поисках конца. Начало. У ее народа было мало печатных текстов. Их история передавалась и сохранялась из поколения в поколение, из одной инкарнации в другую в вечной песне китов. Как она прозвучит для Калеба?

Маргред глубоко вдохнула.

— До начала… словом, до начала времен, до появления всего сущего Дух Создателя коснулся лика вод.

Губы Калеба дрогнули.

— Мэгги… когда я говорил о начале, я не имел в виду, что начинать следует с Книги Бытия.

— Что такое Книга Бытия?

Его лицо снова замкнулось, словно раковина.

— Не обращай внимания. Продолжай.

Мэгги от досады и недовольства прикусила губу. В прошлые века, когда представители морского народа являлись сыновьям и дочерям хумансов,[18] их встречали с благоговейным страхом и обожанием, вожделением и ужасом. Маргред, в общем-то, не рассчитывала на обожание со стороны Калеба, но она оказалась не готова и к тому, что он рассматривает ее так, как ученый рассматривал бы какой-нибудь новый, доселе не известный ему вид морской флоры.

Она обнаружила, что легче всего вообще не смотреть на него.

— Из ничего Он создал элементы. И по мере того как каждый элемент обретал форму и содержание, из него появились люди — дети земли и моря, воздуха и огня.

— Люди… — эхом откликнулся Калеб. — Ты имеешь в виду Адама и Еву?

Она отрицательно покачала головой.

— Человечество появилось позже. Много позже, после того как жизнь выползла из моря и зашагала по суше. Но потом Создатель вдохнул свою бессмертную душу в смертную глину. Многие элементали презрительно отнеслись к его новому творению — особенно дети огня. Дети воздуха защищали решение Создателя, назначив себя герольдами и хранителями человечества. В то же время дети земли и моря, вынужденные обитать с вами в непосредственной близости, предпочли, по возможности, попросту избегать вас. — Маргред пожала плечами. — Иногда это невозможно. И тогда рождаются легенды… или дети. Твоя собственная мать…

— Мег, — сказал Калеб.

— Твоя мать пришла к твоему отцу из моря. — Вот теперь Маргред осмелилась взглянуть на него. — Как я пришла к тебе.

Глаза его превратились в сверкающие кусочки зеленого льда.

— Ты хочешь сказать, что моя мать, Алиса Хантер…

— Атаргатис.

— То есть вы… русалки? — В голосе его явственно прозвучало недоверие.

Маргред кивнула.

— Собственно, не совсем русалки. Мы — селки.

— Какая разница?

— Обитатели моря могут принимать разные формы. Рыб, млекопитающих или…

— Докажи.

— Прошу прощения?

— Превратись… во что вы там превращаетесь?

Ей очень не понравился его тон.

— В котиков.

— Отлично. Обернись котиком.

Маргред напомнила себе, что должна сохранять спокойствие и самообладание. Ему нужны факты, сказал он. Доказательства. Такова была его натура, такова была особенность его работы.

Не в ее привычках было оправдываться или что-то объяснять. Но ради него…

— Я не могу, — неохотно признала она. — В последний раз, когда я приплыла на остров, в ту ночь, когда на меня напали, у меня украли шкуру. А без своей котиковой шкуры я не могу пройти Обращение.

Он высокомерно приподнял брови.

— Как кстати! Очень удобно, должно быть.

— Не для меня, — резко бросила она. — Равно как, смею полагать, и для твоей матери.

— Оставь мою мать в покое.

— Не могу, даже если бы и хотела. — Желание переубедить его заставило Маргред нарушить привычные для ее народа рамки поведения, и она, потянувшись к Калебу, накрыла его руку своей. Рукав его был жестким и липким от соли, а мускулы — твердыми как сталь. — Море у тебя в крови, Калеб.

— Может быть, — чрезвычайно сухо ответил он. — Но я не превращаюсь в котика и не вою на полную луну.

Уязвленная и оскорбленная, она отдернула руку. Глупец!

— Луна здесь совершенно ни при чем. Большинство детей, рожденных от союзов селки с хумансами, остаются смертными. Человеческие гены и человеческие душа… это, как вы говорите, доминантные признаки.

— Но ты сказала, что этот малый…

— Это твой брат Дилан.

— Он не мой брат. Мой брат пропал. Кроме того, он слишком молод.

— Селки стареют не так, как смертные. Только когда мы находимся в человеческом теле.

— Мне он показался вполне человеком, черт возьми!

— Только после того, как он достиг зрелости, проявилась его истинная природа. Когда Дилану исполнилось тринадцать, он обратился в первый раз. — Она всматривалась в холодное, замкнутое лицо Калеба, и в сердце ее вползал холод поражения. — Поэтому твоя мать вернулась в море. Чтобы защитить своего сына.

На скулах Калеба заиграли желваки.

— У нее был еще один сын. И годовалая дочь.

Сердце Маргред разрывалось от жалости к нему.

— У нее не было выбора. И она дорого заплатила за это. Она потеряла своих детей и жизнь. Дилан…

— Послушай, я не намерен выслушивать какие-то дикие истории только для того, чтобы оправдать свою мать, — перебил ее Калеб. — А тебе не нужно лгать, чтобы скрыть то, что ты натворила.

Маргред одним прыжком вскочила на ноги.

— Я не лгу.

— Мэгги… — На лице у него отразилось бесконечное терпение. В голосе прозвучала усталость. — Этот парень, который, как ты утверждаешь, мой брат, он ударил тебя? Сделал тебе больно? Угрожал тебе чем-нибудь?

Она растерянно заморгала.

— Нет. Это я ударила его.

— Очень хорошо. А раньше?

Она молча и в некоторой растерянности продолжала смотреть на него.

— На пляже, я имею в виду, — уточнил Калеб. — В ту ночь, когда на тебя напали. Это был тот же парень?

— О нет!

— Ты сама говорила, что было темно. Он подошел к тебе сзади. Может быть, ты просто не рассмотрела его.

— Я вообще его не видела. — И она уже несколько раз рассказывала об этом. — Но это был не Дилан.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

— Это был демон.

Воцарилась тишина. Она тянулась очень долго, нарушаемая лишь шепотом прибоя и посвистом ветра.

В горле у Маргред застрял комок. Дилан не поверил ей. Так почему она ожидала, что поверит Калеб? Потому что он был ее любовником? С каких пор этот факт стал иметь какое-то значение, когда…

Она вздрогнула. С каких пор этот факт стал вообще значить хоть что-то?

— Все эти разговоры о русалках и демонах… Это большая проблема, — наконец проговорил Калеб бесстрастным, размеренным тоном.

Маргред ощутила на губах резкий и соленый привкус разочарования.

— Твоя проблема.

— Скажем, наша. — Он встал. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Портленд и показалась доктору Кроуфорду.

Она воинственно задрала подбородок.

— Я не больна. И не хочу показываться еще одному доктору.

— Это для твоей же пользы. Доверься мне.

— Почему я должна верить тебе? Ты же мне не веришь.

— Я верю в то, что с тобой что-то случилось, — осторожно начал он — и твой мозг справляется с этим самым лучшим способом, какой ему известен. Вот поэтому ты и выдумала историю, которая объясняет…

Она протянула ему ногу.

— Объясни вот это.

Он взглянул на ее босую ногу, потом посмотрел ей в глаза.

— Что?

— Между пальцами у меня перемычки. Мы называем их паутинками. — Она пошевелила пальцами, чтобы показать, что имеет в виду.

Калеб положил руку себе на затылок.

— Мэгги, это все равно всего лишь пальцы. — Голос его звучал терпеливо. Но в нем слышалась боль. И забота. — Не плавники и не жабры. Чтобы убедить меня, этого мало. От тебя мне нужно больше.

Она крепко зажмурилась, чтобы не видеть жалости в его глазах.

— Мне тоже.

Ей нужно было, чтобы он поверил.

А он не мог. И не хотел.

Будь проклят Дилан, который оставил ее в одиночку сражаться со скептицизмом своего брата! Возможно, он никак не ожидал, что она расскажет Калебу правду.

А может, как раз наоборот. Не исключено, что Дилан, обладавший большим опытом в отношениях с людьми, как раз и предвидел реакцию Калеба, посему почел за благо избавить себя от недоверия младшего брата. Он наверняка подозревал, что Калеб отвергнет его.

Ты или селки, или нет…

А сейчас Маргред не могла считать себя только селки. Больше не могла.

Но она скорее согласилась бы быть наполовину селки, изгнанной из объятий океана, изуродованной и покалеченной утратой своей шкуры, чем полоумной женщиной, отвергнутой хумансом, с которым она занималась сексом.

Разумеется, она могла прибегнуть к магии, чтобы доказать, что она не обманывает. Вызвать огромную волну, как поступил Дилан. Вызвать ураган и обрушить его на упрямую башку Калеба. Но она не поступит так. Он должен сам поверить ей.

— Давай лучше вернемся домой, — ласково сказал Калеб. — Там ты снимешь с себя промокшую одежду и…

Маргред открыла глаза.

— Остаться с тобой без одежды — не выход из положения.

Он слабо улыбнулся.

— Я вовсе не предлагал решить наши проблемы с помощью секса. Хотя если эта идея тебе по душе…

— Я хочу поехать к твоей сестре.

В глазах Калеба промелькнула настороженность, как у человека, приближающегося к выброшенной на берег акуле.

— Конечно. Мы можем заехать к ней по пути домой.

— Я не вернусь к тебе домой. — Руки у нее дрожали, но голос оставался твердым и непреклонным. Она приняла решение. — До тех пор, пока ты не примешь меня такой, какая я есть.

Калеб вопросительно приподнял бровь.

— Раньше для тебя это не имело значения.

Раньше и он не имел для нее значения.

Но теперь все изменилось. И он стал значить очень много. И Маргред не намерена была отступать.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Тан забавлялся, глядя, как хуманс, тело которого приютило его, корчится на полу в бессильном протесте, и чувствуя, что слабый, покоренный дух не может сопротивляться его воле.

Сам факт сотворения человека оказался унизительным для избранных и посвященных. Продолжающееся существование рода человеческого стало оскорблением. Но, несмотря ни на что, Создатель обожал эти жалкие ничтожества, жизнь которых была так коротка, и даже позволил им доминировать над сущностями моря, земли и воздуха.

Это было невероятно. И в самом деле оскорбительно.

Разумеется, человечество отбилось от рук и все испортило. Так что лучше уж пусть все перворожденные пройдут очищение огнем, чем будут осквернены и запачканы присутствием этого паразита.

Тан заставил хуманса проползти по полу на четвереньках к сверкающему аквариуму, вделанному в противоположную стену комнаты.

Равновесие между силами Ада и Рая покоилось на лезвии ножа и было очень и очень хрупким. Дети моря слишком долго сохраняли некое подобие нейтралитета. Многие века Ад наблюдал, как хумансы загрязняют океаны, крадут шкуры у селки, испытывая терпение морского народа.

Тем не менее люди моря бездействовали. Ллир все глубже и глубже погружался в морскую пучину, отгораживаясь от жизни и потакая своим слабостям. Конн всеми силами старался сохранить статус кво.

Пришло время наклонить весы в сторону Ада.

Манипулируя нервами и сухожилиями, как ниточками манекена, Тан заставил хуманса подняться на ноги рядом с аквариумом. Маленькие рыбки скользили в своем ярком, замкнутом мирке, самодовольно гордясь своей красотой и не чувствуя грозящей им опасности. Улыбаясь, он снял крышку с аквариума. Руки человека дрожали.

Тану было поручено совершить убийство нескольких представителей морского народа в таких местах и таким способом, чтобы подозрение недвусмысленно пало на хума нсов. Если селки начнут погибать от рук людей, начнут терять свои шкуры по их вине, то они просто вынуждены будут присоединиться к своим сородичам-элементалям в борьбе за выживание. А если при этом Тану удастся уничтожить род Атаргатис, то он добьется того, что новые союзники Ада никогда не станут угрозой его могуществу.

Очень сложный план.

И очень хитроумный.

Тан опустил руку в аквариум. Рыбки кинулись врассыпную. Но недостаточно быстро. Тан разглядывал крошечное полосатое создание, застрявшее у него между пальцами. Морской ангел. Какое… символичное и подходящее название.

Он наслаждался отчаянным трепыханием рыбешки у себя на ладони, смаковал ее отчаянные усилия вдохнуть воздуха и остаться жить. Тан лизнул гладкую чешуйчатую кожу, вдыхая нежный аромат рыбки. Ее отчаяние служило изысканной приправой к человеческому ужасу, от которого у него волосы на голове встали дыбом. Человек все-таки оказывал сопротивление, пусть даже мысленное.

Тан широко открыл рот.

О, какое восхитительное наслаждение — ощутить извивающееся, дергающееся удовольствие на языке, на губах. В голове у него слабым эхом прозвучал безмолвный вскрик, когда он впился зубами в хлюпающую, слабую плоть. Тан заставил своего «хозяина», в теле которого он так уютно расположился, подвигать челюстями, прожевать и проглотить добычу. Он заставил его сведенные судорогой горловые мышцы расслабиться и провести языком по зубам, смакуя отвращение хуманса. Тело, в которое он вселился, содрогнулось в рвотном позыве. Его стошнило. Привкус желчи, смешанный с ненавистью к самому себе, приправленный сочным жертвоприношением, совершенным только что, показался Тану поистине восхитительным.

Очень вкусно. Почти… удовлетворительно.

Тан заслужил это маленькое удовольствие. Хотя необходимость действовать скрытно выводила его из себя, он был очень осторожен, стараясь не возбудить подозрений у морского принца, Конна, и не привлечь внимание архангела Рая, Михаила.

Он не стал убивать селки Маргред на глазах у свидетеля — пусть даже этим свидетелем был человек, хуманс.

Но теперь, когда Маргред узнала его, что же…

Она должна умереть.

Радужные, переливающиеся чешуйки усеивали его руку подобно бриллиантам. Или слезам. Из глаз его «хозяина» безостановочно текла горячая беспомощная влага.

Улыбаясь, Тан вновь запустил в аквариум руку человека.

* * *

Нахмурившись, Калеб вглядывался сквозь ветровое стекло в притихшие улочки городка. Нервы его были напряжены, чувства обострились в ожидании… чего? Он был не в Мосуле, где за каждым поворотом дороги могла таиться фугасная бомба или вражеская засада. Или мальчишки с камнями. Или готовая плюнуть автоматным огнем амбразура.

О'кей, в Мэне тоже были орудийные порты и амбразуры. Но не они стали причиной покалывания у него в затылке или щекочущего чувства в животе.

Пожалуй, он нарочно тянул время, оттягивая момент, когда придется вернуться в пустой и тихий дом.

Он и раньше жил один. После трейлера в пустыне, который они называли «жестянкой», и своего пребывания в больничной палате он с нетерпением ожидал возможности снова пожить одному.

Ему уже давно пора было возвращаться домой. Теперь, когда Мэгги ушла, он мог делать все, что ему заблагорассудится. Раздеться до нижнего белья, обложить больное колено льдом, сидеть перед телевизором и переключать каналы…

Так что звонок сотового телефона Калеб воспринял почти с облегчением. Он почувствовал, как у него учащенно забилось сердце, когда он узнал номер ресторанчика Антонии. Правда, смена Мэгги закончилась несколько часов назад, но все может быть…

— Хантер слушает.

— Кэл, это Реджина. — Голос ее звучал отрывисто, но он различил в нем тревожные нотки.

Он уже разворачивал джип в направлении ресторана.

— Что случилось?

— Собственно, ничего. Мы уже закрываемся, но один из наших постоянных клиентов немного перебрал.

Должно быть, скандал все-таки вышел нешуточный, отметил про себя Калеб. Реджину не так-то легко было напугать, да и Антония сама могла привести в чувство любого пьяницу.

— У тебя есть его ключи от машины?

— Забрала их у него первым делом, — заверила его Реджина.

— И что?

Конечно, Калеб был рад отвлечься от мрачных мыслей, но — будь он проклят! — работать водителем он не нанимался.

— Он швырнул их в меня, — сказала Реджина. — Разбил пару бутылок. Если бы ты мог заглянуть к нам…

— Уже еду.

— Дело в том… — С другого конца линии он явственно ощутил, что она колеблется. — Не хочу, чтобы ты думал, будто я драматизирую обстановку или паникую из-за пары разбитых бутылок. Просто ты должен знать этого человека…

Ее уклончивость лишь укрепила его подозрения в том, что стряслось нечто серьезное.

— И что?

— Это твой отец.

Его отец.

У Калеба противно засосало под ложечкой. Разумеется. Как сыну городского пьяницы ему следовало быть готовым к неприятностям такого рода.

Сколько раз шеф Миллер привозил отца домой после закрытия злачных заведений, прежде чем Калеб получил водительские права? И все равно эти ночи, сколь бы унизительными они ни были, оказывались лучше тех утренних часов, когда Барт Хантер вообще не показывался домой. Когда Калеб, сидя на уроке, невидящим взором смотрел в окно, надеясь, что Люси все-таки пошла в школу, и раздумывал, как же они будут жить дальше, если их папаша так и не вернется.

— Я уже еду к вам, — повторил он.

* * *

Барт Хантер высился в окружении ресторанных столиков, как пихта среди скал, — выбеленный солнцем, продубленный дождем и ветром, сохранявший вертикальное положение лишь в силу привычки и милости Божией.

Калеб ощутил, как в нем поднимается старое, давно знакомое чувство беспомощности, и едва сдержал готовое сорваться с языка ругательство.

— Хочешь выдвинуть обвинения? — обратился он к Реджине, которая выметала из-под стойки осколки стекла.

Густой, крепкий аромат вина сражался с сосновым запахом моющего средства, исходящего от ведра, стоявшего у ее ног. От этого запаха Калеба затошнило.

Она вытерла руки о фартук.

— Я хочу, чтобы он ушел отсюда. Я возьму с него только деньги за вино.

— Вино, стоимость обслуживания и двести долларов штрафа, — заявил Калеб отцу.

Барт злобно ухмыльнулся.

— За что? За плохое воспитание своих детей?

— Недостойное поведение, — ровным голосом ответил Калеб. — А теперь пошел в джип.

Барт покачнулся.

— Я хочу еще выпить.

— Кофе? — предложила Реджина.

— Нет! — отрезал Калеб.

— Я хочу кофе, — заявил Барт.

Реджина взглянула на Калеба. В глазах ее было неловкое и сочувственное понимание.

— За счет заведения. Похоже, кофе ему не помешает.

Калебу было четырнадцать, когда он понял, что пьяный, в которого влили кружку кофе, превращается в пьяного, который не может заснуть. Но он оценил жест доброй воли.

— Отлично. Спасибо.

Он смотрел, как Реджина поставила кофе на стойку, как отец ухватился за кружку обеими руками, чтобы не расплескать. Реджина проследила за его взглядом.

— Я не обслуживала его, клянусь, — приглушенным голосом сказала она.

— А кто?

— Большую часть вечера он провел в гостинице «Инн». Они вышвырнули его оттуда, а наливать ему здесь я отказалась.

— Ты поступила правильно. Спасибо.

Она пожала плечами.

— Да не за что. Ничего особенного я не сделала. Перестань хмуриться и лучше выпей кофе.

Он поднес кружку к губам.

— Как ты спишь? — поинтересовалась Реджина.

По ночам его вновь мучили кошмары.

Он скучал по Мэгги.

Сегодня утром он проснулся злой и невыспавшийся, чувствуя себя ужасно одиноким, и то, что отец снова оказался в знакомом состоянии, никак не могло улучшить ему настроение.

Калеб подул на горячий напиток, со сдержанным любопытством поглядывая на Реджину поверх края кружки.

— Нормально.

— Один?

Он вопросительно приподнял брови.

— Ты спрашиваешь? Или предлагаешь?

Реджина оперлась бедром о стойку и скрестила руки на груди.

— Ты просил меня приглядывать за Мэгги. Так вот, именно из-за тебя ей сейчас очень нелегко.

— Это она так говорит?

Реджина презрительно фыркнула.

— Еще бы, она только и делает, что жалуется мне. Мы ведь самые близкие подружки.

— Ей нужны друзья, — негромко заметил Калеб. — Сейчас она осталась совершенно одна.

— А почему она живет у твоей сестры?

Хороший вопрос.

Он со стуком опустил кружку на стойку.

— Это был ее выбор.

— Все правильно. Во всем, как всегда, виновата женщина. «Она сама напросилась…» Держу пари, ты постоянно это слышишь.

Он вперил в нее немигающий взгляд, и Реджина покраснела.

— Извини, это было несправедливо, — покаялась она. — Но почему бы тебе не прийти к ней? Ведь видно же, как вы оба страдаете и мучаетесь.

Итак, не одному ему было плохо. Он мог радоваться. Но при этом выходило, что он — изрядная свинья, потому что…

— Она была права, — сказал Калеб. — Я слишком пристрастен. Я не могу поддерживать с ней отношения и одновременно делать свою работу.

— Может быть, ей нужно от тебя нечто большее, а не только твоя работа.

Работа — это все, что у него было. Все, что он умел делать. Взвешивать и оценивать факты. Поддерживать мир и порядок. Защищать невиновных.

Вот только в случае с Мэгги факты смешивались с его чувствами. Инстинкт подсказывал, что он может доверять ей. Разум говорил, что она — чокнутая. Что до его сердца…

Он допил кофе.

— Пойдем, па. На сегодня хватит. Ты повеселился от души. Пора ехать домой.

— Не смей так разговаривать со мной! Я твой отец.

— И это единственная причина, по которой сегодняшнюю ночь ты проведешь не в тюремной камере.

Они ехали в молчании, вязком и холодном, как прибрежный туман. Не глядя друг на друга. Не разговаривая. Словом, так, как часто бывало двадцать лет назад.

Но только сейчас Калеб мог спросить — должен был спросить! — отца о том, что все эти годы оставалось недосказанным.

— Почему ушла мама?

— Какая, к черту, разница? Она ушла. И взяла с собой мальчишку.

Но Калеб больше не был ребенком. Он привык иметь дело с неразговорчивыми и враждебно настроенными свидетелями.

— Куда? Куда они ушли?

— Туда, откуда она пришла. — Барт отвернулся, глядя в темноту за окном. — Будь она проклята!

— Так все-таки куда они ушли?

— Это не твое чертово дело.

— Она моя мать.

— Она была моей женой — взревел Барт. — Я прожил четырнадцать лет с этой женщиной. Я любил ее. Но это ее не остановило. О, нисколько! Она воспользовалась первой же возможностью, чтобы сбежать.

— Куда?

Отец привалился к дверце джипа.

— Меня сейчас стошнит.

— Только не в моей машине.

Калеб каким-то чудом успел подрулить к тротуару и распахнуть дверцу со стороны пассажира, прежде чем Барта вырвало, сильно и долго.

Калеб протянул ему носовой платок и помог забраться обратно в джип.

Отец больше не мог ударить его, чтобы он заткнулся. Но то, что его сначала стошнило в кювете, а потом он вырубился на заднем сиденье, оказало столь же эффективное действие.

Поддерживая отца под руку, Калеб помог ему выбраться из машины и подняться по ступенькам к передней двери. Теперь, когда большая часть отравы вышла из организма, можно было надеяться, что Люси не придется убирать за ним ночью.

Прислонив отца к стене под желтым светом фонаря на крыльце, он принялся похлопывать по его карманам в поисках ключей.

Дверь скрипнула и приоткрылась. В прямоугольнике света стояла Люси. Она была босиком, с волосами, заплетенными в косичку, и выглядела девчонкой лет двенадцати, не старше.

— С ним все в порядке?

— Он пьян, — просто и прямо сказал Калеб. — Возвращайся в постель.

Она улыбнулась, но глаза оставались встревоженными.

— Должна сообщить тебе, братишка, что теперь я ложусь спать после девяти часов. Кроме того, мне приходилось укладывать его в постель не реже, чем тебе.

Калеб скривился, как от боли.

— В таком случае у тебя сегодня выходной.

Люси отступила в сторону, и Калеб помог Барту перешагнуть порог. В гостиной работал телевизор, оттуда доносились смех и аплодисменты, а потом в дверях появилась Мэгги.

Сердце болезненно дрогнуло у Калеба в груди, и воздух мгновенно испарился из легких.

Барт вздрогнул.

— Кто это? Кто ты такая?

— Это Мэгги, па. — Калеб потихоньку оттеснял его к лестнице. — Она поживет здесь несколько дней.

Барт быстро шагнул вперед и схватил девушку за руку, да так сильно, что у нее наверняка останутся синяки.

Поморщившись, Мэгги попыталась освободиться.

— Эй, полегче! — Калеб ухватил отца за куртку. — Отпусти ее.

Барт не обратил внимания на его слова. Он подался вперед, напряженно вглядываясь в лицо Мэгги.

— Неужели ты — это она? Ты вернулась?

Мэгги негромко вскрикнула, протестуя.

Калеб встряхнул отца за воротник.

— Отпусти ее, — повторил он сквозь зубы.

Барт выпустил руку девушки и резко развернулся к сыну.

У того не осталось времени, чтобы уклониться. Неловкий удар попал Калебу в челюсть, сбоку, и порядком ошеломил его. Прошло уже много лет с тех пор, как отец избил его в последний раз.

Ему захотелось ударить Барта в ответ.

Но он сдержался. Пусть даже он давно стал взрослым. И сильным.

Калеб перехватил кулак отца, когда тот замахнулся второй раз, и заломил ему руку за спину.

— Довольно! — прорычал он.

Барт издал какой-то непонятный звук, страшный и неприятный, — словно мокрая веревка скользнула по ржавым петлям — и упал ему на грудь. Калебу понадобилось несколько долгих секунд, чтобы сообразить, что отец плачет. Он обеими руками обнял высокого, худого Барта. В душе его боролись гнев и жалость.

— Мне очень жаль… — Прекрасное лицо Мэгги было серьезным, а голос прозвучал негромко и нежно. — Она не вернется.

Калеб нахмурился.

— Вы знакомы?

— Ее глаза…

На бледном лице Барта выступили крупные капли пота. Он хрипло дышал, и изо рта у него пахло просто омерзительно.

— Что ты имеешь в виду?

— У нее глаза твоей матери.

Озадаченный и сбитый с толку, Калеб посмотрел на сестру и встретился с ней взглядом. У Люси были такие же, как и у него, серо-зеленые глаза.

— Та, другая, — пробормотал Барт. — Та, что смотрит на меня. У нее глаза твоей матери.

— Он болен, — сказала Люси. — Давай я отведу его наверх.

— Я сам справлюсь, — мрачно отрезал Калеб.

Вот так, и никто не спрашивает, хочется ему возиться с отцом или нет.

* * *

Маргред смотрела, как Калеб помогает отцу подняться по лестнице. Несмотря на нетерпение, прозвучавшее в его голосе, и разочарование, светившееся в глазах, в нем по-прежнему ощущалась недюжинная сила. И нежность.

— Ему следует поберечь ногу, — прошептала она.

— У Калеба лучше получается заботиться о других, чем о себе, — ответила Люси. — Он ведь воспитал меня, если вы этого не знаете.

Маргред склонила голову к плечу.

— Наверное, это было еще до того, как он отправился на войну.

— Собственно говоря, он уехал учиться в школу, когда мне исполнилось девять. Выбора у него особого не было — или учеба, или ловля лобстеров с отцом. А они к тому времени уже настолько не переваривали друг друга, что не могли обедать за одним столом, не говоря уже о том, чтобы проводить по двенадцать часов в день на борту одной лодки. Калеб мирился с этим, насколько у него хватало сил. Он хороший брат. — Ее открытый и честный взгляд встретился со взглядом Маргред, и на мгновение та ощутила, как в душе у нее звякнул колокольчик, отозвались какие-то скрытые струны… Но тут Люси отвела глаза. — Он вообще хороший человек.

Селки не приемлют категорий «плохой — хороший». Они просто живут, и этого достаточно для их существования. Но для людей, жизнь которых была короткой и сумбурной и нормы поведения которых определяли дальнейшее местопребывание их душ, добро и зло значили очень много.

Калеб на самом деле хороший человек, поняла Маргред, и это понимание вдруг отозвалось в ее сердце острой болью. Неважно, верил он ей или нет, но он пытался защитить ее. Заботился о ней.

Но когда-нибудь наступит день, когда он умрет.

Как он может спокойно относиться к этому?

И сможет ли она пережить это?

Ее партнер умер, и она скорбела о нем, и оплакала его. Но ее жизнь не слишком отличалась от той, которую она веками вела до него или после: солнечный свет, море, штормы, смена времен года, безбрежные просторы океана, свобода и беззаботные волны. Прошло пятьдесят лет, и она уже не могла припомнить его прикосновений или тембр его голоса.

По лестнице, хромая, спустился Калеб. Его чудесные зеленые глаза были мрачными и строгими, губы кривились от боли, и она вновь ощутила, как у нее болезненно защемило сердце.

Он тронул ее своим поведением. Он изменил ее.

Даже если она сможет вернуться в море, останется ли она такой, как прежде?

— Как там папа? — спросила Люси.

Выражение лица Калеба смягчилось, когда он взглянул на сестру.

— Спит.

— Ага. Это хорошо. — Люси переступила с ноги на ногу. Перевела взгляд с Калеба на Мэгги. — Думаю, я досмотрю шоу у себя в комнате. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Лу.

— Спокойной ночи, — эхом откликнулась Маргред.

Послышались удаляющиеся шаги, Люси поднималась по ступенькам.

— Ты не хочешь рассказать мне, что происходит? — негромко поинтересовался Калеб.

Она приподняла бровь.

— Я смотрела телевизор вместе с твоей сестрой. Это очень… познавательно.

Губы Калеба дрогнули в улыбке.

— Милая, это шоу «Американский идол», а не образовательная программа на канале «История». — Он нажал кнопку, и экран потемнел. — Что это у тебя за дела с моим отцом? Он вел себя так, словно узнал тебя.

— Так и есть. Точнее, — поправилась она, — он узнал во мне ту, кем я являюсь.

— И что это должно означать, черт возьми?

Его вопрос как ножом полоснул ей по груди. Она уже объясняла, но он не поверил!

— А его ты не спрашивал?

— Старик отказывается отвечать, даже когда трезвый. А когда он пьян, с ним вообще разговаривать бесполезно.

Она с вызовом выпятила подбородок.

— И до тех пор, пока ты готов убеждать себя, что он пьян, а я сошла с ума, ты можешь не верить никому из нас.

Калеб покачал головой.

— Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться с тобой. Я скучаю по тебе, Мэгги.

Сердце у нее дрогнуло. Она скрестила руки на груди.

— Прошел всего один день.

Он криво улыбнулся.

— Я скучал по тебе уже через пять минут. Именно столько понадобилось мне, чтобы понять, что вчера я мог вести себя умнее. Я был зол. Даже ревновал, наверное. И я просто сорвал на тебе зло. — Он встретился с ней взглядом, и Маргред прочла в его глазах, как он нервничает и напряжен. На сердце у нее потеплело. — Пойдем домой, Мэгги.

Его признание тронуло ее. Но этого было недостаточно. Она вздохнула.

— Ты не веришь мне.

— Я хочу тебя.

— Ты не знаешь меня.

Эти слова вырвались у нее помимо воли. Он приподнял бровь.

— Раньше нас это не останавливало.

— Раньше это не имело значения.

Раньше и он не имел для нее никакого значения. А теперь все изменилось. Он стал значить слишком много. Маргред закусила губу.

Все оказалось очень просто. И очень больно.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Селки оказалась сильнее хуманса. Она сопротивлялась воле Тана и не хотела умирать.

Первое представлялось досадной помехой, думал демон, глядя сверху вниз на обнаженное, кровоточащее тело. А вот второе оказалось весьма кстати. Чем дольше она проживет, тем больше информации он сможет из нее вытащить.

Когда Тан впервые почувствовал, что на пляж прибыл еще один элементаль, он был почти разочарован тем, что жертва так легко попалась к нему в руки. И еще большее разочарование постигло его, когда он сбил ее с ног и понял, что это не та, которую он поджидал.

Но и она послужила его замыслам.

Или послужит, когда он сможет убедить ее отдать ему свою котиковую шкуру. К несчастью, она оказалась очень упрямой.

Тан нахмурился, задумчиво постукивая по зубам ножом. Силу он ценил в своих противниках почти так же, как обожал их слабость. Он положил другую руку на грудь селки и замер. На этот раз не для того, чтобы причинить боль. Нет, просто чтобы показать, что она находится в его власти так же окончательно и бесповоротно, как и его «хозяин» — хуманс. Он мог сделать с ней все, что придет ему в голову. С ними обоими.

Что и происходило на протяжении всего последнего часа.

Достаточно долго для того, чтобы бессвязное бормотание, презрение к самому себе, пронзительные крики мысленной агонии, беспомощные протесты и негодование его «хозяина» — человека иссякли и угасли, превратившись в некий слабый фон, — подобно забытому радиоприемнику, оставленному включенным слишком долго. Какая жалость! Тану недоставало остроты ощущений, слабой борьбы и попыток тела хуманса вновь обрести контроль над собой. То, что он мог навязать свою волю человеку, как навязывал прикосновение селки, служило источником неиссякаемого вдохновения и двойного наслаждения.

Но сейчас, когда Тан смотрел на свою руку, по-хозяйски сжимавшую грудь селки, на ее связанное обнаженное тело, на безупречную кожу — впрочем, теперь не такую уж и безупречную, — он вдруг осознал, что мужское естество его хозяина напряглось, распирая штаны спереди. Его тело отреагировало на связанные руки и ноги, на дрожащую плоть, на скользкую влагу у него под руками.

Тан до крови ущипнул сосок селки.

Ооо, хооорошооо, ооо, поожаалуйстааа…

Восхитительно.

Тан небрежно освободил человеческий член и взял его в руки, наслаждаясь новым ощущением, впитывая всплеск страха в глазах селки. Но он не станет устрашать ее сексом. В конце концов, она ведь была селки. Противником, достойным его усилий.

Но зато сейчас он безраздельно завладел ее вниманием. О да.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, дорогая сестра? — издевательски поинтересовался он.

Тан приволок ее сюда, чтобы поговорить. Поговорить и увести как можно дальше от моря, где она могла почерпнуть силу у воды. К несчастью, нельзя было позволить ей кричать. Кто-нибудь мог услышать, а Тану очень не хотелось, чтобы ему снова помешали. Он и так был вынужден бросить свое последнее дело незаконченным, уничтожив шкуру жертвы, но не сумев разрушить ее человеческое тело. И в данный момент она находилась вне пределов его досягаемости, окруженная жалкими хумансами. Кроме того, он не мог добраться до нее, не привлекая ненужного внимания и Рая, и обитателей подводного мира.

Но эта селки…

Он сунул носок ей в рот и заклеил его, обмотав — как и запястья, и лодыжки — прочной клейкой лентой. Тан обнаружил ленту, пилу и плоскогубцы в гараже. Технология хумансов, конечно, загрязняла землю, но он не мог отрицать, что временами их инструменты оказывались очень полезными.

Он сорвал ленту у нее с лица, прихватив несколько прядей волос. Селки застонала.

— Терпение, — упрекнул он ее.

Он вытащил кляп, мокрый от слюны и испачканный кровью из ее разорванных губ, и стал ждать.

— Воды, — прохрипела она.

Ему нужно было, чтобы она могла говорить. Но она была обитателем моря. Вода была ее стихией. Следовало быть очень осторожным, чтобы не оживить ее сверх меры.

— Скажи, где ты оставила свою шкуру, и я дам тебе напиться.

Она пошевелила непослушными губами. Яростно взглянула на него единственным уцелевшим глазом.

— Убирайся к дьяволу, демон!

Тан оценил ее чувство юмора — даже если она уже не могла сполна насладиться собственной остротой.

— Естественно, я так и сделаю. После того как ты скажешь мне. — Он присел на корточки рядом со стулом, к которому привязал ее. Из расстегнутой ширинки торчал член, красный и нетерпеливый. — Скажи мне, — увещевал ее Тан. — Скажи мне, и мы покончим с этим. И ты сможешь вернуться в море.

Он лгал. Даже если он освободит ее, чтобы она впоследствии смогла выдвинуть против него обвинение, ей никогда не удастся вернуться. Потому что ее шкура будет у него.

И она знала об этом, хитрая женщина, поэтому и спрятала ее так хорошо. И сопротивлялась ему так долго.

— Я селки, — задыхаясь, выговорила она. — Что бы ты ни сделал с этим телом, меня ты прикончить не сможешь. Я не умру.

Тан выпрямился и встал над нею.

Нееееетттт…

— Ты не умрешь, — согласился он и погладил член своего «хозяина».

Руки у него были скользкими от крови селки, он ласкал себя под аккомпанемент сладкого ужаса хуманса и бессильной ярости элементаля.

— Но я могу сделать так, что ты пожалеешь об этом.

* * *

Густой туман затянул берег. Он приклеился к скалам подобно тонкой пелене слез. На фоне рассветного неба высились деревья, черные, как мачты пиратских кораблей, молчаливые и угрожающие. Серые волны перешептывались и стонали.

Художница Лиза Стюарт нащупала пластиковые пакетики в карманах своего плаща. Она успела захватить их перед тем, как покинуть коттедж в обществе Бастера и Брауни. Большинство отпускников еще спали. Но утренние часы были самым лучшим временем для собак, ведь Лиза отпускала их побегать по берегу без поводка.

Бастер носился взад-вперед, выписывая замысловатые круги и петли. Брауни тщательно обнюхивала песок береговой линии, выискивая все, что могло остаться после отлива. Водоросли, растущие на скалах. Мидии. Моллюски.

Птичий помет.

На мелководье стояла большая белая птица с желтой головкой и свирепо изогнутым клювом, черным глазом с синим ободком внимательно разглядывая собак. У Лизы от страха перехватило дыхание. Ей еще не доводилось видеть чаек таких гигантских размеров.

Из тумана, вывалив на сторону розовый язык, выскочил Бастер. Птица недовольно заскрипела и сорвалась с места, рассекая воздух огромными крыльями с черными кончиками. Бастер кинулся за нею вдогонку по берегу.

Лиза улыбнулась. Но минута проходила за минутой, а собака не возвращалась, и улыбка ее увяла.

Она свистнула и ускорила шаг. Брауни потрусила следом. Под подошвами кроссовок хрустела галька и кусочки сланца. Дыхание с хрипом вырывалось у Лизы из груди. В сыром воздухе висел тяжелый, насыщенный запах океана, жизни, смерти и разложения.

Вот он. На нее нахлынула волна облегчения.

Разве это не… Да, это в самом деле Бастер. Он медленно, дюйм за дюймом, целеустремленно полз по мелководью, не обращая внимания на огромную белую птицу, опустившуюся на землю всего в нескольких ярдах от него. Большие коричневые глаза пса были устремлены на какой-то округлый предмет, выделявшийся на влажном песке подобно темному бриллианту на поцарапанном серебристом браслете. Его отражение пятнало прибрежную отмель, и из-под этой почти бесформенной глыбы тонкой струйкой вытекала кровь, смешиваясь с отступающей водой.

— Бастер!

Брауни заскулила и, дрожа, прижалась к ногам хозяйки. Птица хрипло каркнула и тяжело поднялась в неподвижный воздух.

Лапы у Бастера подогнулись. Хохолок на голове задрожал. На берег с шипением накатилась волна и тут же отступила, потревожив ржавые водоросли, приткнувшиеся с одного бока камня.

Лиза нахмурилась. Нет, это не камень. Дельфин, выброшенный на берег приливом? Она покрепче стиснула поводок и сделала шаг вперед. Котик? Или…

Желудок рванулся к горлу. Она прижала дрожащие пальцы ко рту.

На песке лежал труп.

* * *

В ее сне небеса плакали кровью, а океан пылал. Мэгги задыхалась.

Боль прыгнула на нее из темноты — жестокая, оскорбительная, безжалостная, бросившая ее лицом вниз на камни. Ладони у нее горели. Голову обдало жаром. Колени вспыхнули огнем. Она попыталась закричать, но пламя лишило ее голоса, пожирая мягкие ткани языка и рта, обжигая горло.

Маргред металась во сне, в груди у нее хрипело и клокотало, сердце билось как сумасшедшее. Она горела и высыхала, превращалась в мумию…

Она со стоном открыла глаза.

Серый рассвет притаился в уголках подоконника, медленно облизывая обитые деревянными панелями стены, выстроившиеся в ряд романы Брэдфорда и Конан Дойла. На полке ниже стояла детская фотография Калеба, на коленях у него сидела Люси.

Калеб. Она была в комнате Калеба.

А Люси, уже вполне взрослая, переминалась с ноги на ногу в дверях. На губах ее играла виноватая улыбка, она была одета в зеленую футболку, на которой красовалась надпись «Клипперс». Отголоски ночного кошмара Маргред затуманивали глаза молоденькой девушки.

Маргред все пыталась вырваться из цепких объятий сна. Что-то в затуманенной глубине этих глаз подсказывало ей…

Люси растерянно заморгала.

— Извините, что разбудила вас. — Она протянула ей свой сотовый телефон. Ее глаза вновь были яркими и блестящими, как солнечный свет на поверхности моря. Теплые зеленые глаза. Глаза Калеба. — Это брат. Он хочет поговорить с вами.

Маргред села на кровати, чувствуя, как по спине стекают струйки липкого пота, и неловкими руками взяла трубку телефона.

— Алло?

— Мэгги.

Сердце у нее глупо и радостно сбилось с ритма.

— Да?

— С тобой все в порядке?

— Д-да.

А почему с ней что-то должно быть не в порядке?

Но Маргред не давал покоя ее странный сон, беспокоило то, что она увидела или вообразила в глазах Люси. Она снова взглянула на Девушку.

Люси лишь молча пожала плечами в ответ.

— Что случилось? — спросила Маргред.

— Пока еще не знаю. — Глубокий голос Калеба звучал жестко. Ровно. Невыразительно. — Я как раз еду, чтобы все выяснить. Никуда не выходи из дома, хорошо?

Она поняла, что он очень занят, но все-таки нашел время позвонить. Такая забота тронула ее до глубины души. Но при этом она не намеревалась позволять ему указывать, что ей делать.

— У меня в десять утра начинается смена, — сказала она.

— Скажи Антонии, что не можешь прийти. К тебе зайдет кое-кто, чтобы поговорить.

— Он может поговорить со мной в ресторанчике Антонии.

Она услышала, как Калеб глубоко вздохнул.

— Когда они придут к тебе… Они?

— Скажи им правду. Столько, сколько сможешь.

От досады Мэгги прикусила губу. Какую правду? Ее правда оказалась ему не нужна.

Столько, сколько сможешь…

Или столько, сколько смогут принять Калеб и его таинственные «они»?

— Калеб…

— Я должен идти, — произнес он все тем же отрывистым, официальным тоном. — Мэгги…

Она ждала. Сердце готово было выпрыгнуть у нее из груди, а телефонную трубку она сжимала так, что побелели костяшки пальцев. Она ждала, что он рассеет мрачное предчувствие, навеянное приснившимся кошмаром, рассеет его светом своей рассудительности, своего горячего, сильного, верного сердца.

— Береги себя, — сказал Калеб и повесил трубку.

* * *

На берегу кипела бурная деятельность.

Под деревьями на мысу был развернут временный штаб. Он будет действовать до тех пор, пока место преступления тщательно не осмотрят и изучат, после чего весь полицейский аттракцион переместится в комнату досуга в местном клубе. Разумеется, это причинит массу неудобств островитянам, а Антония так вообще выйдет из себя, но недовольство мэра было последним, что занимало мысли Калеба в данную минуту.

Прибыл судебно-медицинский эксперт, который увез тело в лабораторию в Аугусте. На этот раз ему придется иметь дело не с очередным раздувшимся утопленником. Эта женщина умерла совсем недавно. Ее жестоко убили.

Даже Калеб, казалось бы, привыкший к смерти и закалившийся после войны в пустыне, был потрясен состоянием ее изуродованного обнаженного тела. Видом и характером полученных ею ран.

И паутинкой у нее между пальцами.

Но он не мог долго раздумывать о ногах жертвы. Он не мог и не имел права думать даже о Мэгги. Он действовал так, как его учили: успокоил впавшую в истерику владелицу собак, уведомил о случившемся Департамент уголовного розыска и принял меры к тому, чтобы сохранить место преступления нетронутым до приезда следственной бригады.

А потом, когда прибывшие специалисты взяли расследование в свои руки, он оказался не у дел.

Один из копов полиции штата отправился вместе с судебно-медицинским экспертом на материк. Но, по подсчетам Калеба, даже после этого на острове оставались пять детективов из Департамента уголовного розыска, трое экспертов следственной бригады, десять членов технической службы охраны порядка губернатора штата Мэн, проводившие тщательный осмотр окружающих рощиц и склонов, а также команда ныряльщиков, занимавшихся поисками улик в прибрежных водах.

Туман вскоре рассеялся, выглянуло солнце. Калеб, щурясь от яркого света, наблюдал за сержантом, совещавшимся в тени со своими детективами.

Боже, как ему хотелось курить! От бессильного гнева он сжал руки в кулаки, не вынимая их, впрочем, из карманов.

Он должен был сделать хоть что-нибудь.

Это был его остров. Его зона ответственности. Но дело у него забрали. За пределами Портленда расследование всех убийств относилось к компетенции полиции штата. В прошлом, во время службы в городе, Калеб как раз и занимался тяжкими преступлениями. Но здесь и сейчас все, что он мог сделать, это стоять за желтой лентой, опоясывающей место преступления, и смотреть, как эксперты делают свою работу.

Он вышагивал взад-вперед, потел и злился все сильнее по мере того, как солнце карабкалось вверх по небосклону, бросая свет и тени на склоны холмов. Равнодушный синий океан своим спокойствием, казалось, издевался над суетой на берегу и беспокойством, которое снедало Калеба изнутри.

Перед его мысленным взором возник образ Мэгги, вытягивающей свои прекрасные босые ноги.

— Объясни это.

— Что?

— У меня перепонки между пальцами. — И она пошевелила пальцами ног, чтобы показать ему, что имеет в виду.

— Это всего лишь пальцы, — заявил он. — Не плавники и не жабры. Тебе понадобится нечто большее, чтобы убедить меня.

Голова у него шла крутом. В животе образовался тяжелый ледяной узел. Что еще ему нужно, чтобы поверить?

Два жестоких нападения. И оба на берегу. На пляже.

Две женщины. И у обеих паутинка между пальцами.

Боже мой, Мэгги…

От группы, стоявшей под деревьями, отделились Сэм Рейнолдс и одна из женщин-детективов и зашагали, по щиколотку проваливаясь в песок, в его сторону.

Калеб внутренне подобрался, глядя, как они приближаются к нему.

Рейнолдс пригладил усики.

— У вас найдется для нас свободная минутка?

— Столько, сколько понадобится.

Представитель полиции штата кивнул на свою спутницу.

— Знакомьтесь. Детектив Холл.

В отличие от женщин-полицейских, которых показывают по телевизору, Эвелин Холл была непримечательной особой, продубленной ветрами и непогодой. Сложением она напоминала старый амбар и имела фунтов тридцать лишнего веса. Кроме того, она оказалась обладательницей крепкого рукопожатия, свойственного рыбакам, и загара, которым обычно могут похвастаться лишь фермеры.

— Детектив… — поздоровался Калеб.

— Эвелин.

Ее улыбка была скорее вежливой, нежели дружеской. Может быть, все дело в том, что сейчас они пребывали на его территории.

А может, в ней заговорила женщина. Департамент уголовного розыска штата был укомплектован мужчинами и женщинами примерно поровну. Но Калеб готов был держать пари на что угодно, что любой детектив женского пола из полиции штата привык к тому, что ребята из правоохранительных органов подшучивают над ними, не принимая всерьез.

— Сержант поручил нам узнать, не можем ли мы присесть где-нибудь в уголке и обсудить наше дело.

Калеб удивленно приподнял бровь.

— Это дело?

Рейнолдс многозначительно откашлялся.

— Существует определенная вероятность того, что оба нападения совершил один и тот же человек. По крайней мере, до тех пор, пока мы не опознаем жертву убийства, ключом к расследованию, скорее всего, является именно первое нападение.

— Значит, вы забираете у меня дело. Дело Мэгги…

— Мы объединяем два расследования. Сержант полагает, что вы достаточно хорошо знакомы с окрестностями и людьми, которые здесь живут.

— Я хорошо знаком и с расследованием тяжких преступлений.

— Послушайте, приятель, мы сейчас не в Портленде, — заявила Холл. — У нас на руках мертвая обнаженная женщина в разгар туристического сезона. Лейтенант присвоил этому делу высший приоритет.

— Жаль, что пять дней назад, когда я просил ускорить лабораторные исследования по делу Мэгги, он придерживался другого мнения.

В противном случае этого убийства можно было бы избежать. Невысказанный упрек повис в воздухе.

— Нам все равно не обойтись без вас при проведении расследования, — успокаивающе заметил Рейнолдс.

Калеб прищурился.

— Вы отводите мне вспомогательную роль.

Рейнолдс пожал плечами.

— Дело ваше. Можете не соглашаться, если не хотите.

— Я могу показать вам свой рапорт, — сказал Калеб. — Он лежит у меня в офисе.

Его территория.

Рейнолдс кивнул, признавая за ним преимущество домашнего поля.

— Нам понадобятся копии, — согласился детектив. — Заметки, наброски, протоколы допросов…

— У меня в офисе есть «ксерокс», — ровным голосом ответил Калеб. — Можете скопировать все, что захотите.

— Мы ценим ваше предложение, — поблагодарила его Холл. — Потому что труп — это все, что у нас есть сейчас.

Перед глазами Калеба вновь всплыли ужасающие картины: синюшная плоть, рваные раны с белыми краями, маленькие пальцы босых ног…

Он постарался ничем не выдать своего волнения. Ни лицом, ни голосом.

— Когда судебно-медицинский эксперт сможет провести вскрытие?

— При обычных обстоятельствах? Завтра утром, — ответил Рейнолдс. — Но лейтенант настаивает, чтобы аутопсия была проведена сегодня после полудня. Нам обязательно нужно установить ее личность.

— Дайте мне фотографию, — попросил Калеб.

— Хотите разместить ее в средствах массовой информации? — поинтересовалась Холл.

— Если понадобится. Но сначала я хочу показать ее Мэгги, первой жертве, — пояснил Калеб. — Может быть, она узнает ее.

— Мы сами можем это сделать, — заявил Рейнолдс.

Калеб стиснул зубы. Это больше не его дело, напомнил он себе. Но…

— Я могу пойти с вами, — предложил он. — Она меня знает.

— Нам не хотелось бы отнимать у вас время, — возразил Рейнолдс.

— Вы ведь не возражаете, чтобы мы поговорили с нею наедине? — спросила Холл.

— Ничуть, — ответил Калеб, хотя досада и недовольство раздирали его изнутри.

Не его это было дело — возражать. Да и что, черт возьми, ему еще оставалось?

Он мог сказать им, что Мэгги считает себя русалкой, и тем самым полностью лишить ее кредита доверия.

Или же он мог заявить им, что начинает верить ей, и выставить на посмешище уже себя.

— Она так ничего и не вспомнила? — полюбопытствовал Рейнолдс. — Она видела что-нибудь?

— Я вообще ничего не видела, — сказала Калебу Мэгги. Щеки у нее раскраснелись, она смотрела на него своими темными, бездонными, честными глазами. — Но это был не Дилан.

— Как ты можешь быть уверена?

— Это был демон.

Проклятье! Такие показания ничем не лучше ее сумасшедшей теории о русалках.

Калеб заставил себя разжать зубы и успокоиться.

— Она ничего не помнит. Думаю, она просто не хочет ничего вспоминать. Иногда она… позволяет воображению увлечь себя.

— Она лжет.

Воспоминание о больших темных глазах Мэгги и искренности в ее голосе всплыло из глубин его памяти подобно призраку, и ему снова стало неуютно.

— Нет, — возразил Калеб, — она верит в то, что говорит. Она просто…

— Яне больна. И не сошла сума.

И еще у нее паутинка между пальцами…

— Она просто сбита с толку и растеряна, — закончил он свою мысль.

Рейнолдс и Холл обменялись многозначительными взглядами.

— Может быть, когда она увидит, что этот малый сделал еще с одной женщиной, это зрелище освежит ей память, — заявил Рейнолдс.

Все может быть, подумал Калеб. Или это убедит ее в том, что она не может доверять никому. Включая его самого.

* * *

Двое детективов расположились по бокам Маргред — одна устроилась на уродливом коричневом диване, а другой прислонился к камину в гостиной Хантеров.

Сказать им правду? Да они никогда не поверят ей! Калеб же не поверил.

Поэтому Маргред солгала. Очаровательно, легко, за чашкой кофе.

Сидя между ними, она преподнесла полицейским ту же самую ложь, которую некогда скормила Калебу. Она ничего не знает. Она ничего не помнит. Мужчина-детектив записывал ее слова, как будто верил ей. Женщину мучили сомнения — Маргред видела скептицизм в ее глазах, — но ей нечего было противопоставить явному отчаянию, в котором пребывала Маргред из-за потери памяти.

Маргред не терзалась чувством вины. Никакого предательского румянца. Никаких колебаний, никаких опущенных долу взоров. Она ничем не выдала себя.

Она лгала, улыбалась, потягивала свой кофе и сгорала от желания свернуть Калебу шею. Куда он пропал? Почему он бросил ее, оставив в одиночку противостоять этим двум полицейским ищейкам?

— Калеб скоро придет? — поинтересовалась она, подливая кофе мужчине-детективу.

Он пригладил большим пальцем усы и украдкой бросил взгляд на свою напарницу. Внутренним чутьем преследуемого зверя Маргред заметила этот взгляд. Сердце у нее учащенно забилось.

— Мы полагаем, что да, — ответила женщина.

— Расскажите нам о своих отношениях с шефом полиции Хантером, — попросил мужчина — кажется, его зовут Рейнолдс.

«Отношения…» Значит, вот как они называют это? Маргред поудобнее устроилась на краешке стула и скромно сложила руки на коленях.

— Мы друзья.

Мужчина перевернул страничку в своем блокноте.

— Близкие друзья?

Она открыто улыбнулась ему.

— Да.

— Как давно вы знакомы с шефом полиции? — продолжала расспросы женщина.

Маргред попыталась вспомнить, что говорил Калеб доктору.

— Около месяца.

Она вдруг почувствовала их внезапно возросший интерес, словно акулы почуяли в воде запах крови.

— То есть вы познакомились еще до нападения на вас, — уточнил Рейнолдс.

Маргред нахмурилась.

— Да.

— Значит, это вы помните, — сказал женщина.

Ага.

— Я помню Калеба, — безмятежно заявила Маргред. — И больше ничего.

— Получается, только с его слов вы знаете о том, что были… м-м… близки, — произнес Рейнолдс.

Маргред вовремя спохватилась, чтобы не потрогать подаренное Калебом ожерелье у себя на шее.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Вы ладили между собой? До того как все случилось, я имею в виду.

Предательские водовороты скрывались под внешне спокойной поверхностью разговора. Что нужно этим людям?

— Разумеется. Но я все равно не понимаю…

— Мы всего лишь хотим вам помочь, — заявила женщина-детектив.

— Вчера ночью на пляже подверглась нападению еще одна женщина, — пояснил Рейнолдс. — Если вам известно что-то, что может помочь нам… вообще хоть что-нибудь…

На Маргред снизошло озарение. Как-то Калеб обвинил ее в том, что она кого-то покрывает. Неужели эта парочка воображает, что она…

Не могут же они всерьез подозревать, что он…

Она надменно выпрямилась на стуле.

— Калеб хороший человек.

Рейнолдс кивнул.

— Полагаю, вы чувствуете себя многим ему обязанной.

— Особенно после того, как с вами произошел… несчастный случай, — вставила женщина.

Маргред насмешливо улыбнулась.

— Я ничем ему не обязана и ничего ему не должна. У меня есть деньги. И работа.

Рейнолдс уткнулся в свой блокнот.

— Вы работаете на его знакомую, верно? Реджину Бароне?

Глаза Маргред застлала красная пелена. По какой-то неведомой причине эти двое охотились на Калеба. Они угрожали ему. Она ощетинилась, как самка, защищающая своего детеныша. Вот только она не знала, как именно помочь ему.

— Да, это он нашел для меня работу.

— Он был с вами прошлой ночью? — задал очередной вопрос Рейнолдс.

— Он заезжал ненадолго.

— В котором часу это было?

— Я смотрела телевизор с его сестрой. Можете спросить у нее. Наверное… что-нибудь около девяти? Или чуточку позже.

— Расскажите мне, как все происходило, — попросил Рейнолдс.

Маргред стиснула руки, лежащие на коленях, стараясь не выйти из себя. «Скажи им правду», — посоветовал Калеб. Ну что же, если это может ему помочь, она попробует.

— Калеб подвез своего отца домой — из ресторанчика Антонии. Его отец выпил слишком много. Калеб вел себя очень заботливо и спокойно. Он помог отцу лечь в постель. Потом он сошел вниз, и мы немного поговорили, прежде чем он отправился к себе домой.

— Вы долго разговаривали?

Маргред пожала плечами.

— Около часа, пожалуй.

Рейнолдс поднял голову.

— Значит, он не остался здесь на ночь?

Будь у Маргред возможность солгать, она бы с радостью сделала это.

— Нет.

— А почему? — поинтересовалась женщина.

У Маргред остановилось сердце. Не могла же она объяснить им, из-за чего они поссорились!

— Я был зол. Даже ревновал, наверное. И просто сорвал зло на тебе. — Он встретился с ней взглядом, и она прочла в его глазах, как он нервничает и напряжен. На сердце у нее потеплело. — Пойдем домой, Мэгги.

Сейчас она пожалела о том, что не согласилась. Слишком поздно.

— Я устала, — ответила она. — У меня была тяжелая смена в ресторане.

— Значит, вы не поссорились? — спросила женщина-детектив. — У вас не возникло разногласий? Или спора?

— К чему вы клоните? Что Калеб настолько расстроился после разговора со своей любовницей, что отправился на пляж и там набросился на какую-то женщину? — Голос ее сочился едким сарказмом. — Вы оскорбляете его. Калеб — один из самых добрых, мягких и достойных мужчин, кого я знаю.

— Но вы совсем недавно познакомились с ним.

— Достаточно давно для того, чтобы понять, сколь нелепы и смехотворны ваши подозрения.

— Пока что мы никого не подозреваем. Мы лишь пытаемся понять, что здесь произошло.

Женщина-детектив подалась вперед.

— Шеф Хантер только что вернулся из Ирака, не так ли? Как он это воспринял?

Мэгги недоуменно изогнула бровь.

— Полагаю, он счастлив вновь оказаться дома.

— Это не означает, что то, что ему пришлось пережить, не оказало на него пагубного влияния.

— Да. — Маргред холодно взглянула на нее. — Он хромает.

Женщина поджала губы.

— Не замечали ли вы каких-либо признаков стресса, который он переживает? Резких перепадов настроения? Кошмаров? Депрессии, быть может?

«Кошмары, — с болью в сердце подумала Маргред. — Калеба мучают кошмары».

— Нет. — Она встала. — Если это все…

— Не совсем. — Из своего блокнота детектив Рейнолдс вытряхнул коричневый манильский конверт. — Мы бы хотели, чтобы вы взглянули на жертву вчерашнего нападения.

— Для чего?

— Быть может, вы уже видели ее раньше.

— Если даже и так, вряд ли я ее вспомню. Но, разумеется, я взгляну, если вы настаиваете, — вежливо добавила Маргред и опустилась на стул.

Рейнолдс извлек из конверта фотографию. Маргред обратила внимание, что никто из детективов не стал смотреть на снимок. Вместо этого они наблюдали за ней.

Она глубоко вздохнула, стараясь ничем не выдать своего волнения, и протянула руку.

О нет!

У нее перехватило дыхание. Затошнило. Она с такой силой сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

Женщина-детектив поспешила разжать пальцы Маргред, которыми она вцепилась в край фотографии, чтобы не помять ее.

Маргред не обратила на это внимания. Перед глазами у нее все плыло. Желудок подступил к горлу.

— Может быть, принести вам что-нибудь? — предложил Рейнолдс. — Воды, например, или еще чего-нибудь?

Вода…

Маргред с трудом перевела дух. Сердце билось так сильно, что готово было выскочить у нее из груди.

— Нет, все уже прошло. Я в порядке.

— Вы узнаете ее?

Не говоря ни слова, Маргред отрицательно покачала головой.

— Не торопитесь, — негромко сказал Рейнолдс. — Я знаю, зрелище не для слабонервных.

— Да.

Маргред заставила себя еще раз взглянуть на лицо на фотографии. Кто-то попытался привести его в порядок, но замаскировать синяк на щеке или разорванные, кровоточащие губы было невозможно. Один распухший глаз почти закрылся. Другой… был вырван. Глазница была пуста.

Маргред зашипела сквозь стиснутые зубы.

— Вы уверены, что не видели ее раньше?

— Мне очень жаль, — сказала Маргред.

Она обращалась не к детективам. Она разговаривала с женщиной на фотографии. С убитой селки. С Гвинет из Гиорта.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Детективы покинули дом Люси, унося с собой фотографию и свои подозрения.

Маргред вздрогнула и крепче обхватила себя руками. Гвинет была мертва, зарезана, убита. Ее освежевали, как детеныша гренландского тюленя. Маргред не могла забыть о судьбе, уготованной другой селки. И больше не могла игнорировать свою собственную.

Какой бы демон ни набросился на нее из темноты, он никуда не делся и наверняка продолжает охоту. Следовало ожидать, что он, скорее всего, вернется за ней.

Ее снова пробрала дрожь. Но не только над ней нависла опасность. Если другой элементаль начал охоту на ее соплеменников, если огонь пошел против воды, значит, на кону было нечто намного большее, чем смерть Гвинет или спасение Маргред. Под угрозой оказалось равновесие сил в мире. А это могло привести к… уничтожению. Уничтожению земли и моря, и всего, что их населяло.

Ее рода. Людей, Калеба. Всех без исключения.

Маргред до боли закусила губу и почувствовала вкус крови. Это было обязанностью принца, его битвой. А она не готова к такому повороту событий. Всегда плывущая по течению, погруженная в смену времен года, получающая удовольствие от плавания, солнечного света и секса, она не имела нужных знаний и опыта, привычки размышлять или пылкого темперамента, которые требовались для того, чтобы вести войну с себе подобными.

Одним словом, она, как сказала бы Реджина, оказалась в заднице.

Она боялась умереть и боялась того, что ждало ее впереди.

И едва ли не впервые за много веков она была в ярости. Под шоком и страхом бурлил гнев — подобно углям, покрытым пеплом в костре демона.

Гвинет непрошеной гостьей вторглась на территорию Маргред и домогалась ее мужчину. Но, даже браконьерствуя, Гвинет никак не заслуживала смерти.

Входная дверь отворилась. От неожиданности Маргред подпрыгнула.

В прямоугольнике света, падающем из коридора, стоял Калеб, высокий и крепкий, как дуб, с ресницами-листьями, бросающими глубокую тень на лицо, и выгоревшими на солнце волосами. На лбу, между бровей, у него залегли крошечные морщинки усталости или разочарования, заодно взявшие в скобки и утолки рта.

Он, стоя здесь, выглядел настолько на своем месте, это было так хорошо и правильно, что Маргред позабыла о том, что он ей не верит. Забыла о том, что совсем недавно злилась на него. Волна беспокойства и облегчения подхватила ее и бросила в его объятия без малейших раздумий и колебаний.

Калеб крепко обнял ее. Она прижалась к нему. Ей нужно было ощутить его крепкие объятия и железные мускулы, чтобы убедиться в том, что он действительно здесь, рядом. Он был цел. И он был здоров.

Он зарылся лицом ей в волосы.

— Все в порядке, — прошептали его губы.

Это лишний раз подтверждало, что он не имеет ни малейшего представления, о чем говорит. Демон вышел на охоту, а давешние двое детективов практически открыто обвинили шефа полиции в убийстве.

Маргред закрыла глаза. Он него чудесно пахло — землей и солнечным светом, потом и… Калебом. Его руки крепко держали ее, а плечо было круглым и твердым, как яблоко. Пуговицы его форменной рубашки царапали ей щеку. Но даже это прикосновение было ободряющим напоминанием о том, что она еще жива.

Она уперлась лбом Калебу в грудь, впитывая уют и безопасность, которые излучало его тело.

Всего лишь временный уют, напомнила она себе. Иллюзорная безопасность.

Но все-таки у нее была своя гавань, свое убежище.

— Ты знала ее! — громыхнул его голос.

Это был не вопрос, а утверждение.

Она кивнула, по-прежнему не отрываясь от его груди. Под ее ладонью, спокойное и уверенное, билось его сердце. Грудь его поднималась и опускалась в такт дыханию.

— Кто она была?

— Ее звали Гвинет. Она была селки.

— Так я и думал.

Маргред подняла голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Почему?

Уголки его губ дрогнули в улыбке, но глаза по-прежнему оставались серьезными. Он, не отрываясь, смотрел на нее.

— Паутинка между пальцами.

Ага.

— Вещественные доказательства, — пробормотала она.

— Да.

Маргред постаралась скрыть и подавить разочарование. Итак, он все еще не был готов принять ее историю на веру. Но, по крайней мере, он хотел выслушать ее.

— «…когда вы исключите невозможное, то остается только правда, какой бы невероятной она ни казалась…» — процитировала она. Почувствовав, что он растерян и удивлен, она улыбнулась.

— Шерлок Холмс. Я читаю твои книги.

— Я рад за тебя. — Он помассировал шею. — Эта… женщина, селки… что привело ее сюда?

Образ Гвинет был еще слишком жив в памяти Маргред, она еще не забыла дразнящие нотки в ее голосе, алчное, оценивающее выражение ее глаз.

«Я слыхала, ты и сама хорошо поохотилась… в Мэне, не так ли?»

— Течение.

— Не говори ерунды.

Сердце у нее учащенно забилось.

— Но это правда. — Пусть и не вся.

Либо Гвинет уделяла недостаточно внимания политике и не знала о затруднительном положении, в котором оказалась Маргред, либо же ей попросту было все равно.

— Твой остров находится как раз посередине между арктическим течением и Гольфстримом, подобно… подобно отелю на перекрестке. Удобное место отдыха для любого, кто задумал пересечь океан.

Калеб прищурился.

— И твоя подруга выбрала именно этот момент, чтобы отправиться на другой конец земного шара, попасть в ловушку и погибнуть.

Наконец-то он ей поверил! Это было новое и очень ценное достижение, и Маргред не хотела испортить все ложью. Но она не собиралась взваливать на него ответственность за то, что Гвинет не сумела обуздать свою похоть.

— Она охотилась.

— Долго же ей пришлось плыть, чтобы просто остановиться и перекусить.

Маргред поежилась. Интересно, догадывается ли он о действительных причинах, по которым селки выходят на берег по вечерам? Помнит ли он об их первой встрече на пляже? Не наталкивает ли она, эта встреча, его на определенные мысли?

— Гвинет любила… разнообразить свой стол.

— Она чертовски дорого заплатила за ужин, — заметил Калеб. — Это моя вина.

Сердце у нее заныло.

— Нет. Ты ведь ничего не сделал.

— Именно так. А мне следовало поверить тебе.

— Я имею в виду, что ты ничего не мог сделать, — возразила Маргред. — Только не тогда, когда в деле оказались замешаны селки и демон. Это не твоя война.

Он стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки.

— Это мой остров. И я должен защищать его.

Страх и отчаяние заставили ее перейти границы.

— Двое детективов, те самые, что приходили сюда, похоже, теперь считают его своим.

Калеб мрачно улыбнулся.

— Они не смогут поймать убийцу, если не будут знать, кого искать. Эвелин Холл, хоть и выглядит крутой, все-таки не тянет на Баффи. Они и понятия не имеют, кто им противостоит.

«Интересно, кто такая Баффи?»

— Ты тоже не представляешь, — заявила Маргред.

— Так расскажи мне.

Ее потрясло, что он наконец-то безоговорочно поверил ей. Она поразилась тому, что боится за него.

— Демоны — это элементали. Они считаются порождением огня. В них нельзя выстрелить из пистолета или… запереть их в тюремной камере.

— У этой твари есть некое подобие тела. Я сам видел его на пляже в ту ночь, когда ты подверглась нападению. И еще я видел твою подругу. Это не огонь и не бесплотный дух так поступил с ней. Она не была обожжена. Ее пытали.

Маргред вздрогнула.

— Демоны могут принимать человеческий облик. Временно.

— Хочешь сказать, так же, как поступила ты?

Она отрицательно покачала головой, не соглашаясь с таким сравнением.

— Нет. Земля и вода — феи, эльфы, обитатели моря — обладают массой, весом, собственным телом. Другие же элементали… Воздух, во всяком случае, хотя бы немного материален. А вот огонь может только заимствовать сущность.

Калеб бросил на нее острый взгляд.

— Получается, эта тварь, демон… он позаимствовал чье-то тело?

— Он вселился в человека-«хозяина».

— Хорошо. Если он стал человеком, я найду его.

У Маргред засосало под ложечкой. Калеб поверил ей. Но он по-прежнему не понимал, что происходит. И невежество способно погубить его.

— Человек в данном случае не виноват, — сказала она. — Он всего лишь средство передвижения. Жертва.

— Но если я поймаю его…

— Тогда демон просто завладеет другим «хозяином», другим телом. Ему потребуется время, чтобы подчинить себе чужую волю, но…

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько пройдет времени, прежде чем эта… тварь переселится в кого-нибудь еще?

— Это зависит от силы духа и сотрудничества «хозяина».

— Ты имеешь в виду, если человек станет сотрудничать в убийстве. Или пытках.

— Да.

Уголки его губ болезненно подергивались.

— Все равно я прижму этого урода к ногтю.

— Калеб! — Она коснулась его руки. — Ты не сможешь остановить демона.

— Может быть, и нет. — В его глазах появился воинственный блеск. — Но я, во всяком случае, смогу притормозить его.

Его мужество заставило ее устыдиться. И одновременно привело в ужас.

— Почему ты делаешь это?

Потому что я могу это сделать. Потому что он причинил тебе боль. — Калеб пожал плечами. Он открыто встретил ее взгляд, и в его глазах отразилась вся его душа, прямая, чистая и честная. — Потому что больше некому это сделать.

Его слова как ножом резанули ей по сердцу.

Значит, он возьмет всю ответственность на себя, подумала она. Точно так же, как он взваливал себе на плечи все прочие обязанности — без раздумий и жалоб. Точно так же, как он воспитывал и растил свою сестренку, заботился о своем отце, выполнял долг перед своей страной и защищал свой остров.

В ушах у нее, подобно приливной волне, зашумела кровь. Она была совсем другой, непохожей на него. Она почти не понимала его. Он был человеком до мозга костей, связанным своими обязательствами перед другими людьми, которые одновременно делали его сильнее, а она… Она беззаботно кувыркалась в море, не зная привязанностей и ограничений.

Маргред затаила дыхание, стараясь удержать мгновение, нависшее, как гребень волны за секунду до того, как обрушиться вниз пенным водопадом. Она приняла решение. Единственно верное. И она больше не колебалась.

Она рванулась вперед плавным, стремительным движением… Куда? Она не знала.

Потому что больше некому это сделать…

— Есть еще я, — сказала она.

* * *

Калеб долго смотрел в темные, бездонные глаза Мэгги, на ее нежные губы, которые, кажется, разучились улыбаться. На еще не до конца заживший шрам, который по-прежнему виднелся на лбу, под волосами.

Она предлагала ему себя в качестве союзника. Напарника.

Он сжал руки в кулаки, изо всех сил сопротивляясь желанию согласиться на ее предложение, и сунул их в карманы.

— Ни за что на свете, — сказал он. — Тебе уже и так изрядно досталось от этой твари.

Она воинственно задрала подбородок.

— Он захватил меня врасплох, — поправила она. — Но ведь я еще жива.

— Вот именно, и я хочу, чтобы так оставалось и дальше.

Калебу показалось, что она поморщилась. Но, похоже, Мэгги не собиралась отступать. Он не мог не уважать ее мужество.

— Тебе нужна моя помощь, — уверенно заявила она.

— Мне нужно, чтобы ты была в безопасности. — Его голос звучал твердо и решительно.

Тон его не допускал возражений.

— Ты не видела, что он с ней сделал.

— Детективы… Они показывали мне фотографию.

— Они показали тебе лицо. А он изуродовал ее тело до неузнаваемости.

Калеб не собирался описывать ей, в каком состоянии они обнаружили тело второй селки. Плохо уже то, что сегодня ночью ему наверняка будут сниться кошмары, порезы и ожоги, распухшие запястья и лодыжки, покрытые синяками пальцы, грудь и бедра.

Он сразу же узнал следы пыток, характерный почерк иракских «эскадронов смерти». За последние три года он видел слишком много тел, сброшенных в каналы и оставленных в глухих переулках, на обочинах дорог и на задворках рынков подобно ненужному хламу и мусору.

Сейчас все было намного хуже, потому что это происходило здесь, дома.

Потому что на месте той женщины могла оказаться Мэгги.

— Он сжег ее шкуру? — спросила Мэгги.

Калеб нахмурился, выныривая из своего собственного, личного кошмара.

— Что?

— Ее котиковая шкура. Ты нашел ее?

Сегодняшнее долгое, утомительное утро он провел, стоя за желтой лентой ограждения, глядя, как работают эксперты-криминалисты, инспекторы, ныряльщики. На этот раз ему не доверили вести журнал учета собранных улик и вещественных доказательств. Но он бы наверняка заметил суету и возбуждение, случись им обнаружить что-либо важное. Автомобиль. Одежду женщины. Сумочку.

Или даже что-либо совершенно необычное и неожиданное, например шкуру животного.

Он взглянул ей в глаза.

— Нет.

— Тогда он уничтожил ее, — прошептала Мэгги.

— Не было обнаружено никаких следов костра, — возразил Калеб. А ведь его хорошо искали, надеясь обнаружить связь с первым преступлением. — Может, он забрал ее с собой и спрятал где-нибудь.

— Нет. — Глаза Мэгги расширились. — Но это могла сделать Гвинет. Она была… помешана на самосохранении. Она наверняка должна была обезопасить себя. Лучше, чем это получилось у меня, — с легкой горечью добавила она.

С болью в душе Калеб вспомнил, как отчаянно сопротивлялась Мэгги, пытаясь добраться до костра в ночь нападения.

Мне нужно то, что он отнял у меня…

Не могла ли она ошибаться в отношении Гвинет? Или же строила предположения, надеясь… на что, собственно, она надеялась?

— Недавно ты говорила, что селки без своей шкуры не могут принимать иное обличье.

— Не только это. Море — наша жизнь. Без него мы умираем.

— Все умирают, — грубовато заметил Калеб.

Глаза Мэгги затуманились и померкли от осознания потери.

— Но не навсегда. У людей есть душа. А селки возвращаются в море.

Он был простым полицейским, потому не знал, как нужно реагировать на ее разговоры о душе. Зато он прекрасно понимал, что значит чувство вины. И мотивация.

Улики. Вещественные доказательства.

— Твоя подруга селки ничего не спрятала. Во всяком случае, на берегу. Эксперты тщательно обследовали прибрежные скалы и рощи. Если бы шкура была где-нибудь здесь, они бы непременно нашли ее.

— Остров, — вырвалось вдруг у Мэгги.

— Какой остров?

— Дилан упомянул остров, на котором он держит кое-какие вещи. Если Гвинет последовала за ним туда, она могла поступить аналогичным образом.

Но Калеб не мог думать о своем брате. Пока не мог.

— В Мэне тысячи островов. Мы не можем обыскивать каждую необитаемую скалу в океане, надеясь, что нам повезет.

— Это какой-то остров в трех милях отсюда, находящийся в частной собственности. Думаю, ты можешь найти его, — с уверенностью заявила Мэгги. В глазах ее светилась решимость. — Я могу найти его.

— Я не позволю тебе играть роль Приманки.

Губы ее изогнулись в слабой улыбке.

— В таком случае, похоже, нам придется действовать сообща.

Он не мог отказать ей. Не мог. Особенно когда она была права.

— Ладно, — устало махнул рукой Калеб. — Завтра я достану лодку.

— А почему не сегодня вечером?

— Через пару часов станет слишком темно, чтобы отправляться в плавание, а тем более начинать поиски. Кроме того, — он заставил себя посмотреть ей в глаза, — я не могу покинуть остров без разрешения Рейнолдса.

— Но… ты же шеф полиции!

— Я также представляю интерес для проводимого расследования, — ровным голосом ответил он. В свете случившегося он не мог позволить себе быть сентиментальным. Не мог позволить себе выказать недовольство. Или хотя бы проявить гордость. — Я добровольно предложил им пройти испытание на детекторе лжи. Я готов предоставить им доступ к своей финансовой отчетности, к врачебной карточке со всеми записями после войны о состоянии моего здоровья. Я дал им номер телефона моей бывшей жены. Но понадобится некоторое время, чтобы снять меня с крючка.

И еще больше, чтобы восстановить его доброе имя.

— Тогда мы должны использовать то время, что у нас есть, — сказала Маргред.

Он кивнул.

— Я закончу с полиграфом[19] до обеда. В котором часу ты освободишься?

— В два часа. Но я имела в виду не наше рабочее расписание. — Она взяла его руку и положила себе на грудь. От удивления он замер, боясь пошевелиться. — Отвези меня домой сегодня вечером.

Во рту у Калеба пересохло. Мозг отказывался воспринимать происходящее, поскольку вся кровь устремилась вниз живота.

Ему пришлось очень постараться, чтобы голос его прозвучал как обычно, чтобы ничем не выдать своего волнения.

— Это самое лучшее предложение, которое я услышал за весь сегодняшний день. Но я не могу.

«Так пошевели рукой, тупица!»

Но и этого он сделать не мог. Ее грудь была такой мягкой, сосок напрягся у него в ладони, и, почувствовав, как рука сжимает эту округлую мягкость, он вновь ощутил невероятное возбуждение.

— Почему нет? — спросила она.

Он постарался разумом вернуться к происходящему, но оставил руку там, где она находилась. Действительно, почему нет?

— Э-э… — промямлил он. — Сейчас самый разгар сезона. Все комнаты на острове зарезервированы и сданы внаем. Поэтому у нас полдюжины детективов спят по очереди на койках в камере предварительного заключения, а сержант ночует у меня. И я не собираюсь вести тебя мимо него на цыпочках, чтобы попасть в спальню.

Губы Маргред сложились в лукавую улыбку.

— Тогда мы прокрадемся на цыпочках мимо твоей сестры.

Она говорила совершенно серьезно. Она хотела его. Сегодня вечером. Сейчас.

Он попытался рассмеяться. Вдохнуть воздуха.

— Ты намерена контрабандой доставить меня в свою комнату? Ее теплые, мягкие губы скользнули по его щеке.

— Это твоя комната.

— Бывшая комната. — Калеб откашлялся. — Мы больше не учимся в средней школе.

— Я никогда не училась в школе. — Она легонько куснула мочку его уха. Потом нижнюю губу. — Стань моим учителем.

Он прикрыл глаза от удовольствия. Черт возьми, вставший член уже грозил прорвать ему брюки! Ее голос, ее руки, ее дыхание обволакивали его теплом и лаской, лишая способности к сопротивлению. Она была богиней, пришедшей к нему из морских глубин, Афродитой, восставшей из морской пены, околдовавшей и соблазнявшей его с той же самой голодной и жаркой страстью, которой ознаменовалась их первая встреча.

— Я ничему не могу научить тебя, — хрипло ответил он.

— Ага. — Она взяла его голову своими мягкими, теплыми руками и коснулась его губ. Отпрянула, взглянула ему в глаза и улыбнулась. — Но ты уже многому научил меня.

Сердце болезненно дрогнуло у него в груди. «Это было… что-то новое», — подумал Калеб. Смех и осознание собственной власти над ним в ее глазах. Нежность, ощущавшаяся в ее прикосновениях.

— Мэгги…

Я люблю тебя.

Неужели он произнес это вслух?

— Ш-ш. Идем наверх.

Она повела его вверх по лестнице и дальше по коридору в свою комнату. Оба задыхались, спотыкались, на ходу расстегивали пуговицы, изо всех сил стараясь не шуметь. Ее руки ласкали его тело. Его язык оказался у нее во рту. Он прижал ее спиной к стене…

Дверь в комнату родителей… Надо же, прошло почти двадцать пять лет с тех пор, как мать бросила их, а он до сих пор думал об этой комнате как о спальне своих родителей! Как бы там ни было, но дверь распахнулась настежь и в дверном проеме, покачиваясь, возник отец.

Калеб развернулся, отодвигая Мэгги себе за спину и закрывая ее своим телом.

Впрочем, в этом не было никакой необходимости. Барт даже не взглянул на нее, стоявшую с выбившейся блузкой и губами, распухшими от поцелуев.

Вперив немигающий взгляд в Калеба, он прорычал:

— Она все равно не останется. Она бросит тебя так же, как бросила меня твоя сука-мать.

Шатаясь, он поплелся мимо них в ванную. Щелкнул замок. На унитаз упало сиденье. А потом из-за закрытой двери донеслись безошибочные шипящие звуки — он справлял нужду.

Калеб стиснул зубы.

— Совсем как в школе, — с горечью прошептал он.

Мэгги погладила по его напрягшейся спине. Нежно поцеловала между лопаток.

— Пойдем в постель.

Он так хотел этого. Хотел закрыть глаза и хотя бы ненадолго забыться в ней. А может быть, навсегда.

— Мне еще надо кое-что сделать.

— Да. — Она потянула его за собой. — Со мной.

Он удивленно рассмеялся. Как она могла хотеть его после того, чему только что стала свидетелем? Зная, кто он такой и откуда взялся?

Но она хотела его.

Маргред привстала на цыпочки и поцеловала его. Сначала в уголок глаза, потом в уголок губ, потом скользнула губами по шее. Она целовала его туда, куда раньше даже и не думала прикоснуться губами.

Сердце его переполняла любовь.

— Мэгги…

— Ш-ш…

Она втолкнула его в голую коричневую комнату, где прошло его детство. Краешком сознания он отметил произошедшие перемены: на стуле висела яркая юбка, на узкой кровати громоздились мягкие подушки. Комната даже пахла ею, пахла женщиной, пахла Мэгги, пахла шампунем и лосьоном, и под всеми этими ароматами ощущался глубокий, но безошибочный запах моря. Он жадно вдыхал, подобно смертельно больному пациенту, выписанному из больницы, или человеку, только что вернувшемуся из пустыни.

Ее прикосновения обнимали его, подобно дождю, ласковому, теплому и целительному. Он умирал от желания, в голове у него все смешалось, перед глазами все плыло, как песок во время бури в пустыне, и его израненная душа истосковалась по ней. Она оживляла его, дарила ему себя, и губы ее были мягкими, сочными и покорными. Вот ее руки крепко прижали его, скользнули ему под рубашку, пробежались по груди, пробуждая его к жизни.

Он попытался поймать ее. Улыбаясь, она увернулась от его объятий и, поманив его к кровати, опустилась спиной на подушки. Он жадно вглядывался в нее, пожирая глазами ее темные волосы, разметавшиеся по белым простыням, ее кожу, светившуюся подобно жемчугу в вороте распахнутой блузки, молочно-белые полукружья ее груди. Он забыл… обо всем. Было только здесь и сейчас. Для него существовала только она, ее гладкие бедра, ее теплая улыбка и ее большие, темные, бездонные глаза. Он судорожно расстегнул пояс, рванул пуговицы на рубашке. Она была дождем, водой, жизнью, и он умирал от желания коснуться ее. Руки у него дрожали, его прикосновения были лихорадочно горячими, и вот он вытянулся рядом с ней на кровати, касаясь, лаская, поглаживая…

Она была такой теплой. Такой мягкой, такой сладкой и влажной. Он раздвинул ее лоно пальцами, вздрагивая от наслаждения, ощущая, что она готова принять его. Его загорелая рука скользила по ее шелковистым бедрам, зарылась в мягкие темные кудряшки на лобке. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, чтобы выпить ее, чувствуя, как кружится голова от ее запаха. От ее сладости. Она тихонько вздохнула и задвигалась в такт с ним, под ним, поднимаясь и опускаясь, как морской прибой, и кровь зашумела у него в ушах. Он тонул в ней. Он чувствовал, как набух ее бутон под его пальцами, под его губами, и ускорил движения.

Она запустила руки ему в волосы. Он в последний раз прикоснулся к ней языком, поднимая обоих на вершину наслаждения, а потом приподнялся и лег на нее сверху, ощущая под собой ее тело — влажное, горячее, извивающееся, его тело, — и раздвинул ее бедра своим больным, покрытым шрамами коленом.

Она крепко обняла его за плечи.

— Твоя нога…

Но сейчас ему не было никакого дела до раненой ноги. Он мог думать только о том, чтобы оказаться в ней так глубоко, как только можно, и слиться с нею как можно плотнее, слиться воедино. Он приподнялся на руках, перенося вес своего тела. Она приподнялась ему навстречу, напрягаясь, чтобы принять его.

Взгляды их встретились. Они не отводили глаз. Одним быстрым, плавным движением он глубоко вошел в нее.

Она ахнула и содрогнулась.

И он тоже.

Они набросились друг на друга, объединенные страстью и желанием. Они стали одним целым. Соединились. Он стал частью ее, как никогда и ни с кем до этого не становился. Она обхватила его ногами. Ее волосы переплелись с его пальцами в сладкий и благоуханный клубок. Она крепко сжала его естество своим шелковистым лоном, а он уткнулся лицом ей в шею и излился в нее, отдавая себя целиком, вверяя ей свое тело и свою душу. Она вновь содрогнулась под ним, затрепетала, и ее ногти впились ему в плечи.

Последняя сверкающая и дрожащая волна наслаждения отхлынула, оставив его обессиленным и бездыханным на ней. Измочаленным. Умиротворенным.

И когда он снова смог дышать, когда смог заговорить, то приподнял голову и сказал слова, которые собирался сказать давно:

— Я люблю тебя.

* * *

Маргред, оглушенная и опустошенная, лежала под ним не шевелясь, пытаясь собраться с мыслями и восстановить дыхание.

Слова Калеба теплым дождем пролились на ее сердце, согревая его.

Я люблю тебя.

Селки умели любить не больше, чем творить чудеса.

Он любит ее?

И что же ей теперь полагается делать?

Что она должна сейчас сказать?

— Спасибо.

Неправильный ответ. Она увидела, как оледенели его глаза, и ощутила, как он отдалился от нее, пусть даже по-прежнему оставаясь в ней.

Она облизнула губы и сделала вторую попытку:

— Ты делаешь мне честь.

— Нет, я заставляю тебя нервничать, — возразил Калеб. — Чего ты боишься?

Было трудно оставаться честной с ним, когда он лежал так, по-прежнему соединившись с ней, изучающе всматриваясь в ее лицо проницательными зелеными глазами. Ей было трудно думать, когда тело все еще содрогалось и было влажным от секса.

Она снова хотела его. Может статься, она будет хотеть его всегда. Может быть, именно этого она и боялась.

— Мы очень разные, — разомкнула она наконец губы.

— Вот почему нам так хорошо вдвоем. Как-то ты сказала мне, что я живу только разумом. Но с тобой… мне кажется, что я снова обрел свое сердце.

Те капли воздуха, что ей удалось набрать в легкие, улетучились в одно мгновение.

— Я не могу ни о чем думать, когда ты говоришь мне такие слова.

Он лукаво прищурился.

— А может, я не хочу, чтобы ты думала. Лучше скажи мне, что ты чувствуешь.

— Я… беспокоюсь о тебе, — призналась она. — Я волнуюсь из-за тебя так, как никогда и ни о ком не волновалась за семьсот лет существования.

Он оцепенел.

— Семьсот лет…

— Да. Я бессмертна.

— Но моя мать не обладала бессмертием. Ты сама говорила, что она умерла.

Он сказал ей, что не хочет, чтобы она думала. Но она буквально слышала, как с негромким тиканьем, словно часы в коридоре, крутятся мысли у него в голове.

— Ее жизнь — нынешняя жизнь — закончилась. Но поскольку она вернулась в море, то вновь возродилась в пене волн и прибое.

— Значит, для нее это было важнее собственного мужа. Важнее ее детей.

Маргред уже совсем было собралась заметить, что Атаргатис взяла с собой Дилана, но выбор, сделанный матерью, вряд ли успокоил бы чувства Калеба.

— Она была селки. — Маргред встала на ее защиту. — Мы принадлежим морю так, как никогда не сможем принадлежать никому другому.

— Она прожила рядом с моим отцом четырнадцать лет. Я думал, они были счастливы.

Увы… Маргред закусила губу, чувствуя, как в ее сердце эхом отдалась боль, прозвучавшая в его словах. Мальчишкой Калеб считал себя плодом любви, подлинного союза между мужем и женой. Предательское бегство Атаргатис не только лишило его матери, но и окрасило детские воспоминания в мрачные тона, разрушив представление о семейном счастье.

Он заслуживал большего. Он заслуживал любви.

Или хотя бы правды.

— Они были слишком разными. — Как были разными они с Калебом, с болью осознала Маргред. — Твой отец завладел телом селки. Но ее любви он так и не удостоился.

На скулах у Калеба заиграли желваки.

— Ты полагаешь, что я намерен завладеть тобой?

Он уже и так получил от нее больше, чем она когда-либо отдавала другому, даже своему давным-давно умершему партнеру. Чувства к нему переполняли Маргред, как желанная беременность, они разрастались внутри нее, и им было тесно. Она изменилась, превратившись в кого-то другого — нечто совсем другое, — кого она не узнавала.

Цепкие щупальца сомнений опутали ее сердце. Сможет ли она когда-нибудь стать той, кто ему нужен? Сможет ли дать ему больше, чем его мать отдала его отцу?

И чего ей будет стоить такая попытка?

Страх ледяными пальцами прошелся по ее груди, вытесняя последние остатки воздуха из легких. И что будет с ними, если у нее ничего не получится?

— Думаю, — осторожно сказала Маргред, — что твое место здесь, на острове. С этими людьми.

— А твое?

— Я селки, — повторила она, и эти слова прозвучали неубедительно даже для нее самой. — Океан — вот наша стихия. Его магия живет у нас в крови. Мы должны или вернуться к нему, или умереть.

— Ты не можешь вернуться. Зачем, если ты все равно умрешь?

Его вопрос больно ранил ее, вонзившись в сердце подобно отравленной стреле. И все-таки он был неверно задан.

В ту же секунду она увидела, что он и сам понял свою ошибку, увидела, как глаза его подернулись холодком, почувствовала, что его тело напряглось, как у воина, ожидающего вражеского удара.

— Если бы у тебя была котиковая шкура, — негромко спросил Калеб, — если бы ты могла вернуться в море, то осталась бы здесь, со мной?

Отказалась бы она от безбрежного простора моря и от вечности ради того, чтобы жить с этим мужчиной на суше, пока оба они не умрут?

Во рту у нее пересохло. Она не могла и не хотела отвечать ему.

И ее молчание стало для него ответом.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Ну что же, все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Калеб, оставляя оператору полиграфа в полное распоряжение свой кабинет — единственное место на острове, которое еще не было оккупировано оперативной группой полиции штата.

Он солгал.

И уже не в первый раз за сегодняшнее утро. Но даже когда правую руку Калеба украшала манжета для измерения кровяного давления, когда к пальцам левой руки были прикреплены электроды, а грудь обнимали резиновые валики, когда цифровая аппаратура подтверждала правдивость каждого произнесенного им слова, даже тогда оператор ни за что не поверил бы в историю о семисотлетней русалке, которую преследовал демон.

Сэм Рейнолдс стоял в дверях маленькой комнаты отдыха, в которой едва помещались копировальная машина и кофейник.

— Не переживайте из-за этого, — заметил он. — После трех часов, проведенных в этом кресле, и моя родная мать обливалась бы потом. Так что мой тест вы уже прошли.

На лице Калеба отразилось удивление.

— Вы уже получили результаты анализа на ДНК? Сыщик из полиции штата лишь фыркнул в ответ.

— Где, по-вашему, мы работаем, в ФБР, что ли?

— Тогда откуда вдруг такая сердечная любовь? Разве что вы искренне благодарны мне за то, что я разрешил вам заночевать в тюремной камере вместо пляжа.

Рейнолдс пожал плечами.

— Вы позволили нам взять у вас образцы ДНК. Вы добровольно вызвались пройти тест на детекторе лжи. Будь вы виновны, вы послали бы нас куда подальше. Так что вы или чертовски тупы, или невиновны.

Но Калеб был не в том настроении, чтобы выслушивать комплименты. Женщина, которую он любил, хотела покинуть его, его не пригласили на совещание оперативной группы, состоявшееся сегодня утром, а сержант, руководивший расследованием, не доверил бы ему даже регулировать дорожное движение.

Он с силой потер шею, переводя взгляд с копировальной машины, подмигивающей разноцветными огоньками, на стопки бумаг, разложенные на столике.

— Что вы делаете?

Рейнолдс заправил в машину очередной лист.

— Копирую ваши записи по делу.

Калеб бросил вопросительный взгляд на Эдит Пэйн. Отражение монитора компьютера — ярко-белые карты на зеленом фоне — сверкало в стеклах ее очков.

— Я не делаю копий, — заявила она. — И кофе я тоже не подаю.

— Рад, что вы не скучаете, — проворчал Калеб.

Эдит щелкнула курсором по очередной карте.

— Не злите меня. Этот проклятый телефон разрывался все утро. Каждый умник на этом острове посчитал своим долгом притащиться сюда и торчать в дверях. Отдыхающие требуют вооруженного эскорта, отправляясь на пляж, а домовладельцы настаивают, чтобы вы арестовали зевак и туристов за вторжение на их территорию.

Боль в затылке усилилась. Калеб поморщился.

— Уиттэкер?

— Нет, его здесь не было.

Калеб нахмурился. Это было странно.

— Он что, отправился на материк?

— И пропустил такое представление? — фыркнула Эдит. — Ни за что.

— Может, он заболел? Пожалуй, я загляну к нему, когда буду патрулировать местность.

Остров неласково относился к тем, кто жил один. Так что, посещая затворников и пожилых людей, Калеб одновременно поддерживал хорошие отношения с общественностью. А в данном случае, нанося визит Уиттэкеру, получал и достойный предлог для того, чтобы лишний раз осмотреть пляж.

«Если он стал человеком, я найду его…»

— О ком вы говорите? — поинтересовался Рейнолдс.

Его вопрос отвлек Калеба от мрачных мыслей.

— О местном адвокате, — коротко ответил он.

— О местном пижоне, — тихонько пробормотала Эдит себе под нос.

— Раз вы уж собираетесь на улицу, то поосторожнее с репортерами, — предупредил его Рейнолдс. — Сегодня утром на пароме прибыла съемочная бригада Шестого канала.

Эдит не отрывала глаз от монитора и пасьянса на нем.

— Они торчат в ресторане Антонии. Реджина звонила.

Напряжение и нервозность, охватившие Калеба, усилились и стали невыносимыми. Он только что просидел три часа в кресле, стараясь обмануть детектор лжи, а Мэгги могла свести на нет все его усилия, дав пятиминутное интервью ушлым репортерам. Калеб воочию представил себе завтрашние заголовки таблоидов: «Русалка околдовала местного полицейского» или «Демон вышел на охоту у берегов Мэна».

К черту патрулирование! Он нужен Мэгги, хочет она того или нет.

* * *

Сообщение о том, что на пляже обнаружен труп обнаженной блондинки, привлекло больше внимания, чем пикник в «Ротари-клуб».

Подобно зимнему урагану, опасность, нависшая над островом, заставила аборигенов выйти на улицу в поисках еды, компании и общения. Когда Калеб распахнул дверь в заведение Антонии, в уши ему ударила какофония звуков: гул голосов, звон посуды, шипение гриля. В воздухе плыли ароматы рыбы и лука, жареного мяса и кофе.

Калеб окинул быстрым взглядом переполненные кабинки, очередь, змеей извивавшуюся между столиков, обветренные лица, заполнившие помещение. В большинстве своем это были лица коренных жителей Новой Англии, с глазами викингов и пуританскими очертаниями губ.

Где же искать Мэгги?

Реджина схватила две тарелки из стопки чистой посуды и швырнула их на стойку.

— Одна уха, тунец с ржаным хлебом, рулет из лобстера, жаркое. Подходите и забирайте свой заказ, иначе я отдам его клиенту, который стоит за вами.

Значит, официантки нет. То есть Мэгги отсутствует. Сердце у Калеба болезненно сжалось. Неужели она хоть раз не могла остаться на месте?

Восьмилетний Ник, убирая со столов, бегал вприпрыжку между отодвинутыми стульями и обтянутыми джинсами ногами.

Где же она, черт возьми?

Реджина поймала его взгляд и коротко мотнула головой в сторону кухни. Ледяная лапа, стиснувшая сердце Калеба, ослабла и отступила.

Он шагнул было вперед, но тут же замер, когда какой-то придурок, не глядя по сторонам, вывалился из кабинки и загородил ему дорогу. Белый мужчина, лет тридцати с небольшим, с влажными после сушки волосами и выцветшей улыбкой. Не островитянин, хотя лицо его показалось Калебу смутно знакомым. Он решил, что это какой-то репортер Шестого канала.

— Шеф Хантер?

Калеб устало кивнул в знак согласия.

Поднялась суматоха, и его принялись забрасывать вопросами. Кто-то сунул ему под нос длинный черный микрофон, похожий на ствол пистолета. Калеб стиснул зубы, но сдержался и не полез за собственным оружием. «Ветеран делает успехи, приспосабливаясь к гражданской жизни…»

— Вы полагаете, что здесь, в месте под названием Край Света, туристы могут чувствовать себя в безопасности? — поинтересовался репортер.

Вопрос с подтекстом. Пожалуй, Калеб предпочел бы иметь дело с пистолетом. Все разговоры в ресторане мгновенно стихли, местные жители и отдыхающие в напряженном молчании ждали, что он ответит. Они рассчитывали, что он заявит, что их жизни и безопасности ничего не угрожает. Калеб скрипнул зубами. Нет, он не собирается приносить в жертву никого из них ради того, чтобы доставить удовольствие какому-то занюханному репортеришке.

— Людям следует вести себя внимательно и принимать обычные меры предосторожности, — тщательно взвешивая слова, ответил Калеб. — А теперь прошу извинить меня.

Микрофон едва не воткнулся ему в лицо.

— Что вы можете сказать по поводу двух разбойных нападений на женщин на пляже?

— Расследованием обоих случаев занимается Департамент уголовного розыска штата, — сообщил Калеб. — Лейтенант Дженкинс наверняка сможет рассказать вам об этом более подробно.

Обойдя репортера, он отодвинул в сторону и парня с микрофоном.

— Что вам известно о погибшей? — крикнул ему в спину репортер.

Ее звали Гвинет. Между пальцами у нее была паутинка. Она была бессмертной обитательницей морских глубин, которую убил демон.

Вот этот его ответ, несомненно, попал бы в заголовки и на первые страницы всех газет.

— Никаких комментариев, — бросил Калеб и прошел через двустворчатую дверь на кухню.

Маргред стояла у большой двойной раковины с грязной посудой, по локоть погрузив руки в пену. Она выглядела растрепанной, усталой, очень похожей на самую обычную женщину. Ей было жарко, щеки у нее раскраснелись, роскошные волосы влажными прядями прилипли ко лбу.

Увидев ее, Калеб почувствовал, что его словно ударили под ложечку. У него перехватило дыхание. В сердце вонзился острый нож.

Антония выложила на гриль кучу замороженных пирожков.

— Убирайтесь отсюда. Она не может уйти.

— Я знаю, — негромко ответил Калеб.

Если бы у тебя была котиковая шкура, если бы ты могла вернуться в море, то осталась бы здесь, со мной?..

Руки его непроизвольно сжались в кулаки.

Мэгги подняла мокрую руку, чтобы откинуть со лба прядку волос. И встретилась с ним взглядом.

— Моя смена заканчивается в два часа, — сообщила она.

От этой робкой увертюры сердце у него забилось чаще. Нервные окончания пробудились к жизни.

Как умилительно! Душераздирающая сцена, нечего сказать.

Калеб сунул большие пальцы рук под ремень, испытывая неловкость, словно прыщавый подросток, слоняющийся вокруг шкафчика своей школьной возлюбленной.

— Я заеду к тому времени. А сейчас я просто заглянул, чтобы узнать, как у тебя дела.

Она пожала плечами, ухитрившись вложить в этот жест свое отношение ко всему, что сегодня пошло шиворот-навыворот.

— Сам видишь. — Ее кривая улыбка больно ранила его в самое сердце. — А у тебя?

Если она может лгать, то и он не останется в долгу.

— Все нормально.

— Эти детективы… — Она требовательно взглянула ему в глаза. — Ты все еще считаешься… как это ты выразился… лицом, представляющим для них интерес?

Ее забота и участие почти дали ему надежду на то, что она все-таки останется. Но он не собирался предаваться размышлениям о собственных проблемах, пока ее жизнь была в опасности.

— У меня все нормально, — повторил он. — Я здесь.

Мэгги скрестила руки под фартуком.

— Я сама вижу, что они не посадили тебя под замок. Что они тебе сказали?

Она была сделана совсем из другого теста, чем Шерили. Бывшая жена никогда не расспрашивала его о работе. И никогда не изъявляла желания выслушать его. Пожалуй, именно отсутствие у нее малейшего интереса к работе, которая занимала главное место в его жизни, и стало причиной того, что они расстались.

Или, быть может, ее оттолкнула его неспособность делиться с ней самым сокровенным?

— Они мне практически ничего не говорят, — признался он. — Меня не допускают к расследованию.

— Какие же они дураки!

Ее гнев заставил его улыбнуться.

— Рейнолдс — нормальный мужик. К несчастью, они не имеют ни малейшего представления о том, с чем столкнулись. И кого они ищут.

— И что же ты намерен делать дальше?

— Свою работу. Департамент уголовного розыска не может запретить мне разговаривать с людьми. Они сосредоточились на той бухточке, в которой обнаружили труп. Но в ту ночь на мысу… я видел что-то. И еще я надеюсь, что последние события вынудят кого-нибудь выступить в роли свидетеля.

— Перерыв! — рявкнула Антония в приоткрытую дверь с кухни. Обернувшись к Мэгги, она уперла руки в бока. — А ты, дорогуша, можешь пока вынести мусор. Я плачу тебе не за то, чтобы ты стояла столбом и строила глазки шефу полиции.

Мэгги оцепенела.

— Я не строю ему глазки.

— Я еще не ослепла, — заявила Антония.

— Намек понял, — поспешил вмешаться Калеб, чтобы не доводить дело до ссоры. — И мне вы тоже платите не за то, чтобы я торчал здесь.

Он подхватил мешок с мусором, стоявший у двери на полу.

— Осторожнее, — предостерегла его Мэгги.

— Не волнуйся, он его не уронит, — фыркнула Антония. — Или ты боишься, что дверь стукнет по его замечательной заднице, когда он будет выходить?

Калеб бросил взгляд на Мэгги, щеки которой заливала краска. Интересно, это духота так на нее подействовала или она действительно покраснела от смущения?

— Полегче, мэр. Ваши речи очень похожи на сексуальные домогательства.

— Ха-ха. Очень смешно. На вашем месте я бы не строила особых надежд.

Хороший совет.

«Но… неужели Мэгги и в самом деле строила ему глазки?»

Вынося мусор через заднюю дверь, он улыбался во весь рот.

Над мусорным контейнером в переулке кружили и орали чайки, словно это была рыбацкая лодка, выбрасывающая за борт рыбью требуху. Калеб приподнял мешок и высыпал его содержимое внутрь, вызвав негодующие вопли чаек. Краем глаза он уловил смазанное движение у себя за спиной.

Снайпер…

Рука его метнулась к поясу, нащупывая револьвер.

Сукин сын!

Он спохватился, стараясь совладать со своими инстинктами. Никакой это не снайпер. Скорее всего, крыса или енот, перебирающие объедки. Или кот, как там его зовут. Ага, Геркулес.

Калеб раздраженно тряхнул головой. В самом деле, чтобы окончательно поставить крест на его карьере, не хватает только того, чтобы его застукали палящим по ресторанному коту.

И тем не менее что-то здесь было не так. Он кожей ощущал некую неправильность в окружающем мире, а его инстинкты, отточенные в других переулках и другом мире, еще ни разу не подводили его. Он услышал какой-то шорох и уловил тень, мелькнувшую за углом.

«Это не крыса, не крыса, не крыса…» — шумела в ушах кровь.

Он прижался к стене здания, используя ее как укрытие, и опустил руку на кобуру револьвера. Пригнувшись, он осторожно высунулся из-за угла.

И нос к носу столкнулся с отцом, изможденным, с красными глазами и отекшим лицом.

От растерянности и неожиданности у Калеба перехватило дыхание. Все мысли вылетели у него из головы.

— Па?

Барт Хантер удивленно моргнул и вытянул шею, как старая морская черепаха.

Проклятье! На смену страху пришел гнев.

— Какого черта ты здесь делаешь? Я чуть не пристрелил тебя, — вспылил Калеб.

— Я решил взять выходной, — пробормотал отец. — Имею право, верно? Человек имеет полное право взять выходной после сорока проклятых лет, проведенных на борту лодки.

— Никто не спорит, — Калеб буквально выплюнул эти слова. — Но что ты здесь делаешь?

Барт опустил взгляд.

— Пришел повидать эту твою девчонку, Мэгги. Мэгги…

У Калеба похолодело внутри.

— Зачем?

Барт с трудом выпрямился. Несмотря на шестьдесят три года, он по-прежнему оставался высоким, худощавым и крепким, как просмоленная мачта лодки. Он сохранил достаточно сил и упрямства, чтобы изо дня в день, из года в год, невзирая на туман и похмелье, выходить в море. И достаточно сноровки, чтобы ставить ловушки на лобстеров и втаскивать добычу на борт.

«И достаточно сил, чтобы взять верх над селки?»

Руки Калеба сжались в кулаки.

— С каких это пор я должен отчитываться перед тобой? — разозлился Барт.

Но Калеб уже был сыт по горло долгими годами лжи и уклончивых ответов.

— Что ты сделал с ее котиковой шкурой?

Барт приоткрыл рот от удивления. Закрыл его. Открыл снова.

— Откуда ты узнал об этом?

В груди Калеба клокотала холодная ярость.

— Где она?

Должно быть, отец понял по его лицу, какие чувства обуревают сына, поскольку почел за лучшее ответить:

— Не знаю. Она нашла ее. Твоя мать. И забрала. Больше я ее не видел.

Калеб разжал кулаки.

— Мать нашла ее?

— Да. И поэтому она бросила нас.

— А о второй котиковой шкуре тебе ничего не известно?

— Нет.

— Тогда какого черта ты здесь делаешь? — зарычал Калеб.

Чайки, сидевшие на крышке мусорного контейнера, захлопали крыльями, встревоженные криками людей. Заглушая свежий запах моря, по переулку поплыла отвратительная вонь — смесь прогорклого жира, прокисшего пива, сигарет, гниющего мяса и овощей.

— Я пришел посмотреть, все ли в порядке с Мэгги, — пробормотал Барт.

Калеб, не веря своим ушам, только покачал головой в ответ.

— И ты решил притаиться снаружи, надеясь подловить ее, когда она пойдет выносить мусор.

— Я увидел его, — поправил сына Барт. — И спрятался.

— Увидел кого? — словно выстрелил вопросом Калеб. — Где?

Вместо ответа отец мотнул головой в сторону. Вон там.

В узком пространстве между витринами магазинчиков, куда не попадал ветер и не долетали крики чаек, в зарослях бурьяна, среди разбросанных смятых бумажных стаканчиков, скорчился какой-то человек, похожий на одного из бездомных бродяг Портленда.

Калеб судорожно вздохнул сквозь стиснутые зубы. Жив он или мертвый?

Что-то в этой долговязой, нескладной фигуре показалось ему знакомым.

— Уиттэкер?

У него за спиной пронзительно кричали и кружились в воздухе чайки. Что это, они предупреждают его? Или негодуют из-за его вмешательства?

Фигура оторвала голову от груди. Даже в тени было видно, что мужчина очень бледен. На его лице выделялись глаза, горевшие лихорадочным огнем. Калеб постарался подавить непрошеную дрожь.

— Человек ранен, — сказал Барт. — Ему нужна помощь. Может быть…

Но адвокат, похоже, не был ранен. Следов крови — его собственной или чужой — на рубашке и брюках цвета хаки видно не было.

— Мистер Уиттэкер, вы меня слышите?

Лицо адвоката исказила гримаса отвращения.

— Разумеется, я вас слышу, — произнес он своим обычным недовольным тоном. — Я болен, но не оглох.

Калеб медленно выдохнул. Следовало взять себя в руки и успокоиться. Отнюдь не все его знакомые горели желанием попробовать свои силы в роли главного героя триллера «Экзорцист».

— Вы можете встать?

— Я не пьян, — огрызнулся Уиттэкер. Он неловко поднялся на ноги, опираясь на каменную стену. Покачнулся. Встретившись взглядом с Калебом, он прошептал: — Помогите мне.

По спине Калеба пробежал предательский холодок.

— Чего вы хотите?

Адвокат подслушивал его разговор с отцом? Уиттэкер быстро заморгал.

— Для начала вы можете помочь мне добраться до вашего автомобиля. Я хочу, чтобы вы отвезли меня домой.

Калеб быстро прикинул, что к чему. Ему предоставлялась отличная возможность еще раз побывать у Уиттэкера дома. И все, что от него требовалось, это подвезти человека, в которого мог вселиться отвратительный и омерзительный демон, сжигающий плоть и пожирающий души.

Никаких проблем. Ему уже приходилось перевозить убийц на заднем сиденье своего служебного автомобиля. И зло с человеческим лицом встречалось ему не впервые. Он даже сумел выжить в песчаном аду Ирака.

Стараясь не выпускать Уиттэкера из виду, он открыл дверцу своего джипа.

Адвокат возмутился, когда он предложил ему сесть сзади.

— Я не преступник.

— Пассажиры ездят на заднем сиденье, — заявил ему Калеб. — Такова политика департамента.

— Вы могли бы сделать для меня исключение.

— Он не сделал его даже для меня, — неожиданно вмешался в разговор Барт.

Калеб сунул большие пальцы рук в карманы.

— Так вы едете или нет?

Уиттэкер с ворчанием полез внутрь.

Калеб с облегчением захлопнул дверцу со стороны пассажира. Демон это или нет, но он был уверен, что адвокат не сумеет разорвать металлическую сетку, отделявшую водителя от заднего сиденья.

Вдобавок Калеб был вооружен. А Уиттэкер — нет.

Он прошел специальную боевую подготовку. А Уиттэкер — нет.

Он был готов — проклятье, он жаждал драки! А Уиттэкер, бедный сукин сын, скорее всего, даже не подозревал, что в него вселилась жуткая тварь, и не мог оказать ей сопротивление.

Если только в адвоката действительно вселилось нечто.

Калеб сел за руль и взглянул в зеркало заднего вида. Уиттэкер скорчился на заднем сиденье — он был слишком слаб даже для того, чтобы сидеть ровно. Отец неподвижно стоял на тротуаре, как индейский идол, вырезанный из цельного ствола дерева. Оба выглядели больными, оцепенелыми, неживыми.

Сохранив при этом человеческий облик.

Калеб отвел глаза, поворачивая в замке ключ зажигания. Все-таки он мог запросто ошибаться в отношении Уиттэкера.

Может статься, мрачно подумал он, что сейчас он совершает самую большую ошибку в своей жизни.

* * *

Тан сверлил взглядом мощный затылок сидевшего впереди человека. Как бы ему хотелось подчинить себе этого хуманса! Тогда Тану не пришлось бы ехать сзади. О нет! Он мог бы сделать… Тан медленно улыбнулся. Он мог бы сделать что угодно.

Открыв рот, он принялся жадно вдыхать исходящий от человека смешанный запах пота и души. Он пробовал его на вкус. На стойкость.

Воля этого человека обжигала язык Тана, ровная и яркая, как меч ангела.

Тан поджал губы.

Пожалуй, не стоит спешить и обмениваться телами. Его нынешний «хозяин» все еще мог принести пользу. Он был покладист и уступчив. Тану не хотелось напрасно расходовать силы, подчиняя своей воле непокорного хуманса, когда его миссия была выполнена только наполовину.

Умереть должны обе селки, а их шкуры необходимо уничтожить.

Тану следовало действовать быстро, пока обитатели моря не пронюхали о том, что он замешан в этом деле.

Он вздрогнул. Хотя, может быть, это Ад терял терпение.

Со злобой демон неохотно признал, что этого хуманса, Калеба, можно использовать гораздо более эффективно, нежели просто подчинить себе. Он демонстрировал зачатки разума. Он явно обладал волей. Он был близок с этой селки, Маргред. И, судя по вопросам, которые он задавал на задворках ресторана, тоже искал котиковую шкуру.

Может быть, Тану стоит позволить ему найти ее?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Воздух был тяжелым и душным, пропитанным запахами жира и чеснока, и вращающиеся под потолком кухонные вентиляторы не спасали положения.

Маргред пошевелила распухшими пальцами в кроссовках, делая вид, что слушает наставления Антонии, которая учила ее жарить моллюсков на гриле. На самом же деле она наблюдала за дверью.

И за часами.

Прошел ровно один час двадцать семь минут с того момента, как Калеб понес мусор на улицу, пообещав вернуться. Минуло одиннадцать — нет, уже двенадцать — минут после окончания ее смены. Она вся пропахла сигаретным дымом, потом, жиром от кастрюль, и ей хотелось пойти…

Домой.

У нее перехватило дыхание. Потому что при этой мысли она представила себе отнюдь не холодное каменное великолепие Кэйр Субая и не прохладную, желанную свободу океана.

Перед ее мысленным взором возник домик, спрятавшийся под сосновыми лапами, и широкая кровать, с которой открывался роскошный вид на море, искрившееся под лучами солнца за деревянными рамами оконных стекол. Дом Калеба. И кровать Калеба.

Видение обрушилось на нее подобно приливной волне, разбудив в сердце неведомые доселе чувства и заполнив пугающую пустоту в душе. Она приложила ладонь к груди. От волнения и испуга у нее едва не закружилась голова. Ей вдруг стало нечем дышать.

Она была селки. Она жила в море, свободная и беззаботная, следуя его течениям и своим капризам. Меняющейся ежедневно. Бессмертной.

Калеб же был высечен из скал Новой Англии, прочный и сильный, похожий на старую каменную церковь, стоявшую у входа в гавань, крепко вросший в землю корнями подобно столетнему дубу. Невзирая на кровь селки, текущую в его жилах, он принадлежал суше. И острову.

А чему принадлежала она? Где было ее место?

Маргред не знала ответа на этот вопрос. Зато знала, что ее неугомонное и беспокойное сердце наконец-то обрело тихую и уютную гавань. Пристанище.

— Ты слушаешь меня, милочка? — требовательно вопросила Антония.

— Нет, — призналась Маргред.

— Думаешь о нем, — презрительно бросила Антония.

На этот раз Маргред не стала отрицать очевидное. Каждая минута, которую отсчитывали часы, тяжким грузом ложилась ей на сердце.

А что, если Калеб отыскал демона? Или демон нашел его?

В горле у нее застрял комок. Она подняла руку, коснулась ожерелья на шее и сжала раковину в ладони. На самом деле Калеб был более уязвим, чем он полагал. А опасность, нависшая над ним, делала еще более уязвимой ее саму, о чем совсем недавно она и помыслить не могла.

Дверь в обеденный зал с грохотом распахнулась.

«Калеб, — с облегчением подумала Маргред. — Наконец-то!»

Но это оказалась Реджина. Она вихрем ворвалась в кухню, в глазах ее бушевало пламя, а на щеках горели яркие пятна сигнальных флажков. Маргред постаралась скрыть разочарование.

Антония вынула из кипящего масла проволочную корзинку.

— Какая муха тебя укусила?

— Этот… репортер! — Реджина буквально выплюнула последнее слово. — Подумать только, он поинтересовался у меня, свежий ли лобстер. Да, ответила я ему, свежий. Местный, заявил он. Да, мы живем на чертовом острове у побережья Мэна. Что он себе думает, что мы доставляем их самолетами из Флориды?

— Ты приняла у него заказ? — пожелала узнать Антония.

— Я откусила ему башку! — выпалила Реджина. — Козел! Я приготовлю ему местного лобстера.

— Ты дашь ему то, что он просит, — отрезала Антония. — Тогда он даст тебе денег. Так и работают рестораны.

— Не рассказывай мне о том, как работают рестораны.

Антония скрестила руки на груди.

— Тогда почему ты явилась сюда?

Реджина провела рукой по коротко стриженным волосам.

— Потому что если бы я осталась в зале еще хотя бы на минуту, то убила бы кого-нибудь из твоих драгоценных клиентов. Невелика потеря, но мне не хотелось бы подавать дурной пример Никки.

— Отлично! — Антония сняла фартук и швырнула его Реджине. — Гриль поступает в твое полное распоряжение. Только без фокусов!

— Ну, еще бы, не дай бог, я сделаю что-нибудь ненормальное. Например, возьму настоящую приправу или приготовлю собственный майонез, — пробормотала Реджина. Она обернула тесемки фартука вокруг своей осиной талии и принялась посыпать солью кусочки моллюсков, оттолкнув в сторону Маргред. — А ты что здесь делаешь до сих пор?

Та моментально ощетинилась.

— Жду Калеба.

— О-о, как мило!

Маргред злобно оскалила зубы.

— Если будешь издеваться надо мной, я тебя укушу.

Сочувственный смех смягчил резкие черты угловатого лица Реджины.

— Ладно, ладно, извини меня, пожалуйста. Втюрилась, что ли?

— Что?

— То самое. Секс. Мужчины. — Реджина разложила в корзинке кусочки мидий и ломтики жареного картофеля, умудрившись так украсить их листиками салата и дольками лимона, что получилось изысканное и элегантное блюдо. — Заказ готов! — крикнула она в окошко раздачи.

— Мне нравится секс, — заявила Маргред.

— Мне тоже. Если бы еще я вспомнила, когда занималась им в последний раз. — Реджина скривилась, читая следующий заказ, и вывалила в корзинку замороженные ломтики картофеля фри. — Вот только из-за него мы теряем остатки ума. Сколько раз я клялась себе, что ни за что не буду походить на безмозглых куриц, которые готовы бегать перед мужчинами на задних лапках, и все это только ради того, чтобы на них обратили внимание. Но потом я встретила отца Ника, и — бац! — вся дрожа, я стараюсь попасться ему на глаза, чтобы он одарил меня мимолетной улыбкой.

Маргред ощутила слабый укол любопытства и прилив симпатии. Необычные чувства. Как если бы Реджина была ее подругой. Ее первой подругой у людей, словно она тоже обрастала привязанностями и намеревалась пустить корни на суше.

— А что случилось с отцом Ника?

Реджина пожала плечами.

— Оказалось, что у него нет ни малейшего желания признавать существование мальчика. Мне надоело ждать, когда это случится, и я вернулась домой.

Маргред почувствовала, что должна сказать что-то, сделать ответное признание.

— Раньше мне никогда не приходилось ждать мужчину.

— Значит, у тебя никогда не было свиданий в Бостоне. Эти городские хлыщи вечно таскают с собой сотовые телефоны, чтобы позвонить тебе и сообщить, что они опаздывают.

Маргред даже не пыталась объяснить, что на свидание с ней вряд ли можно опоздать. Ни один смертный мужчина до сих пор не мог устоять перед ее обаянием.

И все-таки, куда же запропастился Калеб?

Один час тридцать шесть минут.

Она сжала губы.

Реджина вздохнула, очевидно, неверно истолковав ее молчание.

— Послушай, с Калебом тебе еще повезло. Он — один из хороших парней. Собственно говоря, увидев его снова, я поначалу даже надеялась…

Дверь распахнулась. На пороге стоял Калеб. От его крупного тела исходил жар и разочарование, глаза обшаривали кухню.

— Вот он, можешь полюбоваться! — перебила Реджину Маргред.

Реджина покраснела до корней волос.

— О-о! Ладно. Забудь, что я тут наговорила. Как бы то ни было, я…

Но Маргред уже не слушала ее. Облегчение, которое она испытала при виде Калеба, ошеломило ее. И порядком разозлило. Она не привыкла заботиться о ком-то. И как теперь, позвольте спросить, она станет жить дальше?

А он, как он живет с этим?

— Ты опоздал, — сказала она.

— Да. — Он и не подумал извиниться. Лицо его было суровым и усталым. — Ты здесь.

Она задрала подбородок.

— Как видишь.

Его глаза, глубокие и непокорные, как море, встретились с ее взглядом, и она вновь ощутила в груди незнакомый трепет. Сейчас она пойдет домой…

— Спасибо, — негромко произнес он.

Она пожала плечами, чтобы скрыть удовольствие, которое доставил ей его взгляд. Ее чувства были слишком свежи, слишком необычны, слишком глубоки, чтобы выставлять их на всеобщее обозрение.

— Поехали, — сказал он. Маргред развязала тесемки фартука.

Реджина подняла брови.

— И тебе доброго дня.

Но они уже ушли.

* * *

Мэгги откинулась на спинку мягкого сиденья, установленного в кокпите взятой напрокат лодки. Ее силуэт четко выделялся на фоне серебристой глади воды и темно-синего неба. Она была такой красивой, что у Калеба перехватило дыхание. В груди у него поселилась тупая боль, как если бы открылась старая рана.

Она ждала его. На этот раз, по крайней мере, она его дождалась. И он позволил себе надеяться — хотя бы немного! — позволил себе испытать слабое удовлетворение.

Мэгги заметила, что он не сводит с нее глаз. На лице ее было написано удивление, смешанное с вопросом.

— Ты знаешь, куда мы плывем?

Он склонился над кормовыми причальными тросами, чтобы она не разглядела голодного блеска у него в глазах.

— Ты говорила, что в трех милях к востоку от Котиковой бухты расположен какой-то остров. Полагаю, мы узнаем его, когда увидим.

— Если ты вообще сможешь его увидеть, — заметила Мэгги. — Твой брат мог прикрыть его магическим пологом.

Калеб устроился на сиденье рядом с ней, отчего маленькое суденышко закачалось. Вода, темная от теней и тины пополам с мусором, мерно ударялась в покрытые известковым налетом сваи причала. Порыв ветра принес из дока сложную смесь запахов солярки, рыбы, соли и гниения.

— Что это такое?

— Магический полог? — Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать низкое рокотание двигателя. — Вы называете это заклинанием. Оно предназначено для усиления зрения. Или, наоборот, для отвода глаз.

Калебу все еще трудно было соотнести брата, которого он помнил мальчишкой, с русалками и магией.

— И он может сделать это?

Мэгги согласно кивнула головой.

— Чтобы отпугнуть непрошеных гостей.

Причал начал отдаляться по правому борту, когда Калеб направил суденышко к выходу из бухты, заложив широкую петлю, чтобы обойти флотилию рыбацких лодок, стоявших на якоре на мелководье.

— Ты говорила, что остров представляет собой нечто вроде перевалочной базы, верно? Какой смысл оборудовать базу для отдыха, если никто не может найти ее?

— Селки могут. Я тоже могу его найти.

— Отлично. В таком случае, ты будешь штурманом.

Мэгги тряхнула головой, подставляя лицо встречному ветру.

— Согласна. Если только ты не усадишь меня за штурвал.

— Ни за что на свете.

Она, опасно прищурившись, бросила на него недовольный взгляд.

Калеб мягко улыбнулся, и мгновение спустя был вознагражден негромким смехом. Мэгги расслабилась и откинулась на спинку мягкого сиденья.

— Пожалуй, ты прав, — признала она. — Я бы предпочла научиться ходить под парусами, если уж это так необходимо.

— Я мог бы научить тебя, — ровным голосом заметил он. — Если ты останешься.

Взгляды их встретились. В воздухе повисла невысказанная мольба. Останься.

Мэгги первой отвела глаза, чувствуя, как щеки заливает предательская краска. Вдалеке в открытое море направлялся одинокий каяк, весла его блестели на солнце.

— А кто учил тебя?

Калеб понял, что она хочет сменить тему, и не стал возражать.

— Управлять лодкой? Отец. Я начал выходить с ним в море — работал со снастями на корме — в то лето, когда мне исполнилось десять.

В тот год, когда их бросила мать.

Он налег на штурвал, огибая цепочку буйков, оранжевых и белых, красных и желтых, которые обозначали границу шельфа. С тех пор как Калеб последний раз забрасывал сети, минуло пятнадцать лет, но он по-прежнему узнавал личные метки на ловушках каждого ловца лобстеров, а в ушах у него зазвучал голос отца, называвшего их по именам: «Тиббетс, Дальтон, Спратт…»

Ему не хотелось думать о Барте. Не сейчас. Ему не хотелось вспоминать о том, как отец отводил Люси к сиделке, чтобы они могли выходить в море вместе, оставаясь на борту лодки вдвоем, и наблюдать за восходом солнца, надеясь, что наступающий день принесет удачу и богатый улов.

Калеб стиснул штурвал так, что побелели костяшки пальцев. Его грыз червячок сомнения, который шевелился в душе подобно какому-то уродливому созданию, ползущему по океанскому дну.

И еще его мучил вопрос, который он не мог не задать. Вопрос, терзавший его душу с того самого момента, как он наткнулся на отца, притаившегося в глухом переулке позади ресторана.

Но все-таки он задал его.

Потому что такова была его работа.

— Отец… Он возненавидел мою мать после того, как она ушла. Возможно ли, что демон знал об этом? Воспользовался этим знанием. Использовал моего отца.

— Вселился в него, ты хочешь сказать? Калеб прямо взглянул ей в лицо.

— Да.

— Нет, — с уверенностью ответила Мэгги.

Калеб не шевелился, не позволяя себе надеяться и поверить ей.

— Ты абсолютно уверена?

— Я бы знала. Ведь я живу с ним в одном доме, дышу с ним одним воздухом… Я бы почувствовала его. Уловила его запах. Калеб… — Она положила ладонь ему на руку. Он повернулся и взглянул в ее большие, карие, проницательные глаза. — Я бы знала, — негромко повторила Мэгги.

Напряжение чуть-чуть отпустило его оцепеневшие, застывшие мышцы. Руки перестали сжимать штурвал мертвой хваткой.

— Хорошо. Ладно. Спасибо.

Они обогнули скалистый мыс, рассекая темно-синие воды и оставляя в кильватере белый пузырящийся след. Впереди, до самого горизонта, простиралась сверкающая гладь Атлантического океана Свежий ветер подхватил ленточки, которыми Мэгги подвязала волосы, и облепил платьем ее роскошное тело. Она стала похожа на экзотическую резную фигуру, помещенную на носу корабля, полногрудую, отчаянно смелую и прекрасную. Она превратилась в живое воплощение мечты каждого моряка, его надежды вернуться домой после долгого и опасного плавания.

Калеб вдруг понял, что ему трудно дышать. Останется ли она с ним? Или уйдет, унося с собой его мечты и его сердце?

Он откашлялся.

— Вон там живет Уиттэкер.

Мэгги повернула голову, разглядывая большой дом из стекла и гонта, высившийся на оконечности мыса. С улыбкой повернулась к нему, и глаза ее затуманились воспоминаниями.

— Я помню этот утес.

Ах да, утес.

У подножия которого Калеба застал ее купающейся с дельфинами.

К которому он прижал ее спиной, где проник языком в ее рот, одновременно задирая на ней юбку.

Он слизнул соль с губ.

— Вчера я ходил туда. К нему домой.

Он смотрел, с сожалением и радостью, как ее глаза обрели прежнюю остроту и в них проснулась настороженность.

— Зачем?

— Окна его дома выходят на пляж, как раз на то самое место, где на тебя напали, — ровным голосом пояснил Калеб. — В тот вечер его не было на выпускном вечере в школе. И на прошлую ночь у него тоже нет алиби.

Она, нахмурившись, внимательно посмотрела на него.

— И ты пошел к нему домой? Один?

— Я не прошел дальше двери. Он заявил, что чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы составить мне компанию. Или отвечать на мои вопросы.

Мэгги задумалась, и на лицо ее набежала тучка.

— Если он одержим демоном… то наверняка ест очень мало. И спит тоже. Дети огня редко заботятся о теле «хозяина», в которого вселяются.

— Тогда понятно, почему он так дерьмово выглядит, — мрачно заявил Калеб. — К несчастью, этого недостаточно для того, чтобы убедить судью в том, что Уиттэкер может быть убийцей.

— Но ведь тебя это убеждает.

Калеб заколебался.

— Не… совсем. Не до конца. Послушай. В этой работе ты учишься доверять своим инстинктам. Я был у него дома. Ну и что? Никаких кровавых пятен на ковре, все вещи на своих местах. Проклятье! Еще стоя на его чертовом крыльце, я унюхал запах чистящего средства. — Калеб покачал головой, вспоминая подробности своего визита. — Этот малый улыбается, закрывает дверь у меня перед носом, а я замечаю его аквариум. Он у него очень большой, просто огромный. Дорогой, того типа, что так любят ставить в своих приемных зубные врачи, с подсветкой, вентиляцией и пижонскими растениями. Ну так вот… — Калеб сглотнул. — Аквариум был пустой.

— То есть в нем не было воды?

— Как раз вода-то в нем была, — мрачно ответил Калеб. — И фильтр работал. И подсветка была включена. А вот рыбок…

Он вдруг умолк на полуслове. Ему трудно было объяснить сейчас, сидя в лодке, мягко покачивающейся на залитой солнечными лучами глади моря, отчего вдруг подобная мелочь показалась ему настолько важной и странной, что по коже пробежали мурашки.

— Рыбки исчезли, все до одной. Я еще могу понять, если бы умерли одна или две. Проклятье! У меня самого золотые рыбки не задерживались надолго. Но потерять их всех, причем сразу, это…

Непонятно. И странно. Психически ненормально.

— Словом, ему это несвойственно, — заключил Калеб.

— Зато это вполне в духе демона, — заметила Мэгги.

Они обменялись долгим взглядом. Калебу вдруг стало неуютно, холод проник в самую глубину его души.

— Хорошо. — Он сделал глубокий вдох, с трудом проталкивая воздух в застывшие легкие. — В таком случае мне можно не беспокоиться об ордере на обыск и арест.

Ее большие глаза потемнели от замешательства и растерянности.

— Я не понимаю.

Ему уже приходилось поступать так и раньше, когда цели были неясны, а ставки не носили столь личного характера. Не бином Ньютона, в конце-то концов.

— Если Уиттэкер и в самом деле тот, кем ты его считаешь, то это дело никогда не дойдет до суда, — негромко пояснил он. — Это попросту невозможно. Даже если Уиттэкера осудят, я не могу подвергнуть опасности заключенных, среди которых окажется демон.

— И что же ты собираешься делать?

— Я уничтожу его. Если смогу.

Калеб сбросил газ. Они уже прошли три мили. До самого горизонта простиралось подмигивающее море, сверкающая гладь которого покрылась легкой рябью, а волны неспешно догоняли друг друга, спеша к далекому берегу. Лодка мягко покачивалась в объятиях океана, убаюкивая своих пассажиров и внушая им чувство безопасности. Шепот прибоя, запах сосен…

Он вдруг заметил чайку, которая обрушилась с небес, скользнула над водой и… исчезла. Он все понял. Почувствовал, как с морского дна вздымается скалистый утес, пронзая поверхность моря подобно старым, потемневшим от времени костям, и взглянул на Мэгги, ища подтверждения.

Она кивнула.

— Это здесь.

И ее слова как будто приподняли невидимый занавес, из-под которого на ровной поверхности моря начала проступать суша: нагромождение скал, изгиб береговой линии, череда сосен, спускающихся к воде, как строчка нотных знаков.

Калеб коротко рассмеялся, не веря своим глазам.

— Проклятье. Это же настоящий Бригадун.[20]

Из туманной дымки возник короткий причал, приткнувшийся к каменистому берегу. К нему была пришвартована рыбацкая лодка со спущенными парусами.

Сердце у него учащенно забилось.

— Посудина Дилана?

Мэгги лишь пожала плечами в ответ.

Ладно, беспокоиться будем, когда придет время, решил Калеб.

Он привязал их суденышко. Проверил обойму в пистолете.

— Ты не сможешь застрелить демона.

От нетерпения ее голос прозвучал хрипло и отрывисто. Или всему виной беспокойство?

— Да, ты уже говорила мне об этом. — Калеб сунул пистолет в кобуру, и привычная тяжесть на поясе успокаивающе подействовала на него. — Ну и как же мне убить его?

Мэгги, нахмурившись, смотрела на него.

— Демоны бессмертны.

— Как и селки. Но это не помешало Уиттэкеру прикончить твою подругу.

— Потому что вода материальна. А огонь не имеет собственной субстанции. Он не материален. Его нельзя уничтожить. Его можно только запереть.

— Или погасить.

Она открыла рот. И снова закрыла его.

— Да.

— Итак, что я должен сделать?

— Ты ничего не должен делать. Это я должна буду связать его.

— Как ты его свяжешь? Сейчас ты — не селки.

Мэгги зловеще улыбнулась.

— Демон украл у меня шкуру. Но не силу. Я найду способ справиться с ним.

— Это означает, что ты пока не представляешь, как и что нужно делать, — предположил он.

— По крайней мере, у меня есть шанс, — вспылила Мэгги.

— Естественно, у нас есть шанс. — Солдат должен верить в это, как и в то, что есть вещи, за которые стоит сражаться. И умирать. — Мы уравняем шансы, если сумеем заполучить спрятанную шкуру.

— Почему?

— Стратегия отступления. Если ситуация выйдет из-под контроля, ты, по крайней мере, сможешь спастись.

Мэгги нахмурилась.

— Воспользовавшись шкурой Гвинет?

— Она ведь ей больше не понадобится. Разве что у вашего народа есть правила, запрещающие вам поступать таким образом.

— Мне кажется… — Мэгги тряхнула головой. — Селки не мыслят такими категориями. Если шкура попадет ко мне, я приму ее в дар, приму как должное, как принимаю дождь, или восход солнца, или щедрость прилива.

— Значит, ты сможешь уйти, — удовлетворенно заключил Калеб.

— Мое бегство не поможет победить демона.

— Правильно. Вот почему я намерен вернуться и убить этого сукина сына.

* * *

«Он совсем меня не слушал», — с отчаянием подумала Маргред.

Калеб твердо и уверенно стоял на качающейся и норовящей уйти из-под ног палубе. Солнечные лучи упали ему на плечи, одев его в тяжелую рыцарскую броню. Этот сильный, достойный мужчина готов был убивать ради нее.

Или погибнуть самому.

Она содрогнулась всем телом.

До сих пор она никогда не признавала притязаний партнеров на свою лояльность или привязанность. А Калеб завоевал и то, и другое.

Она не понимала, что значит верность, и не восторгалась мужеством, пока не встретила эти качества в нем. Его пример бросил вызов ее убеждениям. Изменил ее.

Маргред прищурилась. И теперь, подумала она, он будет вынужден смириться с последствиями того, чему сам стал причиной.

В предстоящей драке у него не было ни единого шанса победить. И каким-то образом она должна была убедить его в том, что это — ее битва.

— Ты не сможешь сделать этого, — сказала она.

Он упрямо выпятил вперед челюсть, стиснув зубы.

— Нет, могу. Огню нужен постоянный приток воздуха, верно? Иначе он погаснет.

Она растерянно заморгала.

— Я… да, наверное, ты прав.

— Значит, я должен перекрыть ему дыхательные пути. Перерезать ему горло. Отрубить голову. Он не сможет дышать… — Калеб пожал плечами. — И умрет.

Маргред молча смотрела на него. Людям легко говорить о смерти, когда их собственная жизнь так коротка.

Или сама скоротечность существования повышала ценность жизни в их глазах?

— Если демон умрет, то вместе с ним погибнет и приютивший его «хозяин», — заметила она. — Этот человек, Уиттэкер.

Калеб заколебался лишь на долю мгновения. Но этого времени ей хватило, чтобы прочесть в его глазах неотвратимость решения, которое он принял.

— Допустимые сопутствующие потери. Иногда цель действительно оправдывает средства. Кроме того, Уиттэкера вряд ли можно счесть невинной жертвой.

— Он меня не интересует. Я беспокоюсь о тебе.

— Милая, уж с адвокатишкой средних лет я как-нибудь справлюсь.

Она упрямо задрала подбородок.

— А как ты намерен справиться с тем, что тебя арестуют за его убийство? Какую стратегию отступления ты придумал для себя?

— Со мной все будет в порядке, — уверенно ответил Калеб. — Я могу сказать, что это была самозащита или что-нибудь в том же роде.

Она молча смотрела на него во все глаза, ошеломленная и раздосадованная одновременно. Как он может так легко отмахнуться от жизни, которую столь тщательно выстраивал, от работы, которая столько для него значила? Неужели он не отдает себе отчета в том, какой опасности подвергается?

А потом она поняла.

Напротив, он слишком хорошо представлял себе опасность.

И не беспокоился о будущем потому, что не надеялся остаться в живых.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Ключ лежал на переднем крыльце под буйком, которым отмечают местоположение ловушки для лобстеров.

Совсем как дома. Калеб сжал в кулаке потускневший металлический ключ, раздумывая о том, от каких еще привычек его брат так и не избавился спустя двадцать пять лет.

Он поднял руку, чтобы постучать в дверь.

— Есть кто-нибудь дома?

Никакого ответа. Тишина.

— Дверь не заперта, — заметила Мэгги.

Калеб потрогал ручку. И, естественно, она легко повернулась в его ладони.

— Селки не опасаются воровства?

Она пожала плечами.

— Мы не придаем значениям таким вещам. То, что принес один прилив, с легкостью может забрать другой.

— Хотел бы я послушать, как ты станешь объяснять это судье, — недовольно проворчал он.

— Очень просто, — улыбнулась Мэгги. — У шкуры нет карманов.

Он настороженно прищурился, ожидая подвоха.

— Я пошутила, — честно призналась она.

Сдержанная улыбка пробежала по его губам.

— Да, я догадался.

Просто раньше он никогда не слышал, чтобы она пыталась шутить. И, как у четырехлетнего малыша, сочинившего первую в своей жизни дразнилку, шутка казалась неуклюжей, трогательной и… совсем человеческой.

Сердце у него споткнулось и сбилось с ритма. Он поспешно толкнул входную дверь.

Внутри хижина выглядела так же, как и любое обшарпанное жилище, предназначенное исключительно для летнего отдыха в штате Мэн: стены, обитые потемневшими от времени сучковатыми сосновыми досками, рваный линолеум на полу, ржавые петли и устаревшие электроприборы. Вокруг дверцы холодильника наросла плесень. На полках внутри была бутылка кетчупа, зачерствевшая буханка хлеба и початый ящик с пивом. «Интересно, где Дилан покупал свои припасы?» — мельком подумал Калеб. Уж не на Краю Света, во всяком случае.

Царившие в комнате запахи заставили Мэгги поморщиться.

— Не думаю, что Гвинет спрятала свою котиковую шкуру в холодильнике.

— Согласен. — Калеб закрыл дверцу.

Забудь о брате. Сейчас для него имела значение только Мэгги.

— Наверное, мне стоит посмотреть снаружи, пока ты будешь искать внутри, — предложила она.

Калеб окинул взглядом четыре квадратные стены и узкий коридор, который вел… Куда, в спальню? В ванную?

— Тут и искать-то особенно негде.

Губы Мэгги дрогнули в улыбке.

— В таком случае ты быстро управишься.

Ему не нравилось то, что им придется разделиться. Но, в конце концов, они были на острове, на котором его братец даже не озаботился запереть дверь…

— Держись поближе к дому, — предостерег он ее. — Чтобы я мог тебя видеть.

Она безмятежно взглянула на него сквозь ресницы.

— Конечно.

И от этой большеглазой невинности в голове у него зазвенели тревожные колокольчики.

Но ведь она дождалась его в ресторане.

— Похоже, нам придется заниматься этим вместе, — сказала она.

Он хотел верить ей.

Вынужден был верить ей.

Калеб широкими шагами двинулся по коридору.

* * *

Глядя, как высокая, сильная фигура Калеба исчезает в дверном проеме, Маргред ощутила непреодолимое желание окликнуть его, заставить вернуться, шепнуть ему что-нибудь на прощание, поцеловать…

Глупое, женское, человеческое желание.

Она нетерпеливо выскочила через переднюю дверь на крыльцо и быстрыми шагами пересекла небольшой дворик, залитый лучами яркого солнца, заросший ромашками и чертополохом. Оказавшись в тени высокой ели, она обернулась и бросила последний взгляд на дом.

А потом побежала изо всех сил.

* * *

Калеб осматривал комнату так, как привык осматривать место преступления, сунув руки в карманы, оценивающе скользя взглядом по окружающей обстановке и держа в узде обуревавшие его эмоции.

Если это действительно была комната Дилана, то вкусы его братца за прошедшие двадцать пять лет не особенно изменились. Темно-синее полосатое покрывало на кровати было из того же самого грубого, стеганого материала, что и в детстве. Мебель была старомодной и разнокалиберной. И только королевских размеров матрас и украшенный изысканной резьбой морской сундучок, стоявший в ногах кровати, свидетельствовали о том, что Дилан вырос.

Изменился.

Небольшая фотография в рамочке на комоде привлекла внимание Калеба. Он подошел ближе и наклонился, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.

От удивления в горле у него застрял комок. Он узнал фотографию. Проклятье! Ведь он сам снят на ней, в возрасте десяти лет, с Люси на коленях. А позади них, нахмурившись и сердито глядя в объектив, стоял тринадцатилетний Дилан.

Воспоминания обрушились на Калеба, как боль от старой, внезапно открывшейся раны: вот мать, смеющаяся и довольная, глядя на них в видоискатель фотоаппарата, просит Дилана улыбнуться. Интересно, знала ли она тогда, что вот-вот бросит их? Или она сохранила снимок на память о своих детях, которых оставила одних? Быть может, и брат сохранил эту старую фотографию по той же причине?

Или, как знать, фотография, как и покрывало на кровати, и плесень на кухне, стали для Дилана настолько привычными за долгие годы, что он просто не видел и не замечал их?

Впрочем, Калебу было плевать на мотивы и резоны своего чертова братца.

Он отдернул занавеску встроенного шкафа для одежды и с удивлением обнаружил вполне современный гардероб. Быстро просмотрев содержимое выдвижных ящиков комода с зеркалом, он перенес свое внимание на морской сундучок в ногах кровати.

Но его взгляд почему-то не мог остановиться на нем. Соскальзывал и уходил в сторону. Калеб нахмурился. Это не походило на магический полог, наброшенный на остров. Он отчетливо видел проклятую штуковину. Но при этом испытывал странное нежелание подойти к сундучку ближе. Коснуться его.

Не обращая внимания на взбунтовавшееся чутье и неприятное покалывание в кончиках пальцев, он тяжело опустился на колени рядом с сундучком и поднял крышку.

Калеб негромко присвистнул от удивления, чувствуя, как у него перехватило дыхание. Он все-таки сорвал джекпот!

Нашел клад, закопанный пиратами на берегу, Святой Грааль рыцарей-крестоносцев, горшок с золотом на конце радуги. Он уставился на россыпь сверкающих монет с изображениями богинь и королей, индейцев и орлов. Слитки золота просвечивали сквозь длинные пряди богатого… Меха.

Котиковая шкура.

Сердце кузнечным молотом бухало в груди. Шкура Гвинет? Или Дилана?

Только Мэгги могла дать ответ на этот вопрос.

Значит, надо позвать ее.

Он видел, что сделал демон с ее погибшей подругой. Мэгги жаловалась на то, что Калеб не понимает, с чем им пришлось столкнуться, но он хорошо знал обличья зла. В конце концов, он был полицейским. Солдатом. Он видел умерших детей и избитых жен, застреленных владельцев магазинов и взорванных школьников. Он знал, что могут сотворить с себе подобными люди, обуреваемые ненавистью или жадностью, одержимые высокоумной политической риторикой или религиозным исступлением.

С жалким оружием в руках он сражался против врага, которого невозможно победить, против бедности, преступности и безнадежности, против фанатиков и инсургентов.

И сейчас он будет драться, потому что у него нет другого выхода. Потому что кроме него некому больше было это сделать, а Мэгги не сможет справиться со здешним злом в одиночку.

Но если они проиграют, если на них в буквальном смысле обрушится ад, он хотел, чтобы она уцелела. По крайней мере котиковая шкура даст ей шанс на спасение, шанс вернуться в море, которое она так любит.

А если они победят…

Калеб опустил крышку сундучка, недовольно отметив про себя, что у него дрожат руки. Он не мог позволить себе раздумывать над тем, что сделает Мэгги, если они победят.

* * *

Мэгги ломилась сквозь заросли по скользкой, поросшей бурьяном тропинке, словно за нею по пятам гнались псы Ада во главе с Цербером.

Или демон.

Быстрее, еще быстрее! Она поскользнулась на ковре из опавших сосновых иголок. Дыхание с хрипом вырывалось у нее из груди. Вдох. Выдох. В ушах шумела кровь.

Она выскочила из тени на яркий солнечный свет. Зажмурившись и ничего не видя перед собой, она споткнулась, полетела вперед и натолкнулась на что-то — кого-то — теплое. Мягкое. На какого-то мужчину.

Она едва не вскрикнула от неожиданности и испуга.

Крепкие руки схватили ее за плечи.

— Маргред?

Открыв глаза, она увидела перед собой Дилана, только что вылезшего из воды. Кожа его отливала мягким золотом в лучах послеполуденного солнца, а котиковая шкура подобно полотенцу была обернута вокруг талии.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросил он.

Она пыталась сделать вдох, набрать в легкие воздуха. Найти подходящее объяснение. Быстрее!

— Я… ухожу.

— Что?

Маргред наконец сумела сделать глубокий вдох.

— Демон убил… Гвинет из Гиорта. Твой брат… Твой брат все знает.

— Мой брат не верит в демонов.

У нее не хватало ни дыхания, ни времени, чтобы тратить их на бессмысленные споры.

— Теперь верит. И пытается… остановить его.

Дилан скривился.

— Это абсурд. Хумансу не по силам убить демона.

Наконец хоть кто-то согласился с нею. Но его слова не принесли облегчения.

— Я так и сказала твоему брату. Он меня не слушает. Но если я уйду отсюда, то смогу отвлечь на себя демона. Он не охотится на людей. И Калеб будет в безопасности.

Расстроенный, разозленный, уязвленный, преданный… но живой.

Лицо Дилана окаменело, на нем проступила смертельная бледность.

— Ты готова сыграть роль приманки для демона, и только для того, чтобы спасти моего брата?

Она постаралась сделать так, чтобы он не догадался, что причинил ей боль.

— Я не настолько низко ценю себя. Я рассчитываю сразиться с демоном.

— У тебя нет нужной подготовки. И сил тоже.

— У меня нет выбора.

Его черные глаза яростно сверкнули.

— Ты могла бы прийти ко мне. Или к принцу. Птицы принесли сообщение о смерти Гвинет. Конн собирается отправить сюда смотрителя. Он обладает необходимым опытом, чтобы…

— К черту Кона! И его смотрителей. К тому времени, когда они прибудут сюда, демон может вселиться в другое тело. А твой брат может погибнуть.

В уголках рта Дилана залегли глубокие складки.

— Где он?

— Калеб? В коттедже. — Она представила себе его реакцию, когда он поймет, что она сбежала, и на нее накатила новая волна боли и паники. Быстрее, быстрее, быстрее. — Я должна спешить.

Дилан посторонился, давая ей пройти, но Мэгги, прыгая по камням, слышала, что он устремился за ней.

— А как ты собираешься покинуть остров?

— Я еще не разучилась плавать. До Края Света всего-то три мили.

— Под парусом будет быстрее, — сказал Дилан. — Я отвезу тебя.

— Хорошо. — Маргред не стала спрашивать, почему он предлагает ей помощь.

Ее мысли занимал Калеб. Она прыгнула на палубу.

— Поспеши. Мне еще надо вывести из строя вторую лодку.

Дилан остановился.

— Моторку? Зачем?

Маргред нетерпеливо уставилась на него. Ой, конечно, мог оценить силу демона, но не имел ни малейшего представления о духе воина, который жил в груди его брата.

— Потому что если я не задержу его здесь, Калеб отправится на охоту за демоном в одиночку.

* * *

Калеб вышел из-под прикрытия деревьев, обливаясь потом и злясь на себя. Он потратил несколько драгоценных минут в доме, пытаясь найти Мэгги. Он искал и звал ее, не в силах представить и осознать, что она просто-напросто бросила его.

В очередной уже раз.

Может быть, ей показалось разумным внимательно осмотреть береговую черту, но, черт возьми, она должна была рассказать ему о своих планах!

Он обвел взглядом морской пейзаж. Черные скалы и сверкающая гладь воды. Берег замер в неподвижности. Здесь гулял лишь ветер да в такт ему колыхались желтые головки золотарника.

Зато на причале он уловил какое-то шевеление. Взлетела и затрепетала юбка. Мэгги… От облегчения у него закружилась голова, и он жадно вдохнул солоноватый морской воздух. На мгновение ему показалось, что все в порядке.

Но только на мгновение.

Она поднималась на палубу лодки. Парусного суденышка. Посудины Дилана. И Дилан был с ней, он отдавал швартовы.

Калеб замер на месте, оцепенев, не в состоянии сделать и шага. Он не стал окликать их. Не стал протестовать. В конце концов, случилось именно то, чего он ожидал и чего боялся. Он знал, что это случится, и вот оно случилось.

Он не стал спрашивать у Мэгги, понимает ли она, что делает. Ее планы вдруг стали ему совершенно — и очень болезненно — ясны.

На мачте с грохотом взлетел парус. Лодка вздрогнула и запрыгала на волнах, словно пони на привязи. Мэгги тряхнула головой, подставляя лицо налетевшему ветру, и оглянулась на берег. Калеб совершенно точно мог сказать, в какое мгновение она заметила его. Ее большие глаза испуганно расширились. От отчаяния она даже приоткрыла рот.

Он, по щиколотку проваливаясь в песок, двинулся к причалу, проклиная свою хромоту и затравленное выражение в ее глазах. Он заговорил с ней, обращаясь только к ней одной, словно не замечая присутствия еще одного человека — существа? — рядом с ней.

— Слезай с этой лодки.

Она закусила губу.

— Прости меня.

Сначала шутка, теперь извинения. Она делала успехи. Проклятье!

Калеб оценивающе взглянул на полоску воды шириной в двенадцать футов, отделявшую лодку от причала. Даже будь у него здоровая нога и даже если бы он хорошенько разбежался, то все равно допрыгнуть до палубы ему не удалось бы.

Он понимал, что должен что-то сделать, сказать, должен спешить, пока еще не поздно. От тоски и предчувствия поражения у него заныло сердце. Калеб сжал руки в кулаки.

— Не делай этого.

Парус затрепетал и развернулся, готовясь унести Мэгги от него.

— Я должна.

Он смотрел на нее, не отводя взгляда, отчаянно пытаясь заставить ее понять.

— Ты сказала, что мы вляпались в это дело вместе. Черт побери, Мэгги…

— Она уходит, — перебил его Дилан. — Привыкай. Тем более что это уже не в первый раз.

— Заткни свою поганую пасть! — прорычал Калеб.

Мэгги обеими руками схватилась за борт лодки с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Я люблю тебя, — бросила она ему через разделявшее их пространство.

От этих слов он должен был почувствовать себя лучше. На самом же деле ему стало только хуже. В груди, там, где когда-то билось сердце, образовалась щемящая пустота, в которой медленно раскручивался смерч желания, ярости и панического ужаса.

— Ты выбрала чертовски неудачный способ продемонстрировать мне это, — сказал он.

Ему показалось или глаза ее действительно наполнились слезами?

— Здесь ты будешь в безопасности, — попыталась успокоить его Мэгги.

Лодка задрожала и выпрямилась, Дилан умело управлялся с ней. За спиной у Мэгги отчаянно хлопал парус, похожий на бьющуюся в силках птицу. — Магический полог укроет тебя до тех пор, пока я не вернусь.

— Когда?

Одно-единственное слово прозвучало хлестко, как выстрел. Она вздрогнула, как от боли.

— Позже. Так скоро, как только смогу.

После того как сразится с демоном. Вот что она имела в виду. При условии, что останется в живых.

— Мэгги, бога ради… — Он отчаянно боялся за нее. Сходил с ума и неистовствовал. — Если ты меня любишь, то должна верить мне. Верить нам обоим. Не делай этого в одиночку.

Дилан встал рядом и жестом собственника положил руку ей на плечо.

— Она не одна. Теперь она со своим народом.

— Ты, сукин сын! — Калеб, хромая, устремился к краю причала.

Лодка поймала парусом ветер и прыгнула в море, удаляясь от него.

* * *

Калеб склонился над подвесным мотором, с которого был снят кожух, в бессильной ярости глядя на путаницу оборванных проводов там, где должны были находиться свечи зажигания.

Ему хотелось голыми руками разорвать что-нибудь — двигатель, своего братца — на части.

Мэгги ушла.

А он попал в западню на этом чертовом Бригадуне, будучи не в состоянии защитить ее, находясь слишком далеко, чтобы помочь ей, не имея в своем распоряжении ни сил, ни возможностей, которые позволили бы ему сохранять хотя бы видимость действия, иллюзию того, что он держит все под контролем.

Калеб судорожно сжал в руке гаечный ключ. Он ободрал пальцы о поворотную скобу. Руки у него были перепачканы кровью и машинным маслом.

Он должен был рассказать ей о шкуре.

Мэгги не захотела остаться ради него, но, быть может, она осталась бы из-за шкуры. Он мог бы использовать это как козырную карту на переговорах, чтобы заставить ее взять его с собой. Если бы эта уловка не сработала, он мог бы просто отдать эту чертову штуку Мэгги, чтобы защитить ее.

Он был готов отдать ей что угодно, сделать для нее что угодно, только бы защитить ее.

Но она ушла от него.

Калеб с силой потер лицо ладонями. Глаза болели от слепящего блеска воды, от непролитых и непрошеных слез.

Привыкай. Тем более, что это уже не в первый раз… Теперь она со своим народом.

Почему же Дилан, будь он проклят, не отдал ей шкуру?

Калеб, прищурившись, глядел в морскую даль, а в голове у него, щелкнув, включились в работу шестеренки мозга полицейского. Во что был одет его брат на борту лодки? Он был практически голый, лишь на талии болталась шкура какого-то первобытного, пещерного зверя.

Значит, та шкура, которую он нашел, не принадлежала Дилану.

А знал ли он вообще о том, что спрятано у него в спальне? Или же Гвинет сама, тайком, положила свою котиковую шкуру в сундучок?

Вспышка света на воде привлекла внимание Калеба — солнечные лучи отразились от фиберглассового корпуса или поднятого паруса. Он вдруг почувствовал, что задыхается от неожиданной, глупой надежды.

Когда лодка, прыгая по волнам, приблизилась, он понял, что это не парус. Силуэт суденышка, окрашенного в ярко-красный цвет, стремительного и юркого, сидел в воде слишком низко. Калеб расслышал рев мотора.

Он медленно выпрямился, внутренне уже готовый к тому, что моторка пройдет мимо.

Но, когда катер не изменил курс, двигаясь прямо на него, надежда у него в груди ожила и окрепла. Может быть, он все-таки вытянет счастливый билет, который позволит ему убраться с острова.

Калеб поднял руку, чтобы помахать судну, привлекая внимание, но рулевой, неподвижно сидящий в кокпите, не ответил на его приветствие.

Конечно. А чего еще он мог ожидать?

Магический полог укроет тебя до тех пор, пока я не вернусь.

Калеб потянулся к раскрытому аварийному комплекту, лежавшему сзади на палубе. Шприц для заделки швов, отвертка, фонарик, спички…

Сигнальные ракеты.

Пальцы его сомкнулись вокруг длинного золотистого цилиндра.

«Сейчас я покажу вам магический полог!» — с мрачным удовлетворением подумал он.

Красная ракета, оставляя за собой дымный хвост, по крутой дуге взмыла в синее небо.

Калеб смотрел на приближающуюся лодку, и сердце его готово было выскочить из груди от волнения. Солнце слепило ему глаза, и он мысленно как заведенный твердил одно и то же слово «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», вознося молитву Господу, для которого у него в жизни не было времени с тех самых пор, как он посещал воскресный класс миссис Прюитт.

Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы он увидел меня…

Пожалуйста, сделай так, чтобы я успел вернуться вовремя и спасти ее…

Катер замедлил ход, сделал разворот и устремился к причалу.

Калеб шумно выдохнул, испытывая одновременно облегчение и благодарность.

«Спасибо тебе, Господи, спасибо тебе, спасибо…»

Он замер, оборвав себя на полуслове.

Все-таки Господь не ответил на его молитвы.

Потому что за штурвалом катера с застывшей радостной улыбкой на лице и резкими, дергаными движениями робота сидел Брюс Уиттэкер.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Маргред бездумно смотрела на воду, с журчанием бежавшую вдоль борта, которую резала острым носом лодка. В груди у нее была щемящая пустота, а душу захлестывали эмоции.

Рука Дилана покоилась у нее на плече. Резким движением она стряхнула ее.

— Прошу прощения, — извинился он, и в голосе его прозвучала неловкость. — Я просто хотел утешить тебя.

Она не простила его за то, что он посмел издеваться над своим братом. Или, скорее всего, она так и не простила себя.

— Я не нуждаюсь в твоем утешении, — холодно ответила она. — Все, что мне нужно, это чтобы ты довез меня до берега.

— Пожалуй, мне следовало бы отвезти тебя на Кэйр Субай, — пробормотал Дилан.

— Только попробуй, и я прыгну за борт раньше, чем ты успеешь обрасопить свои паруса, — заявила она.

Он сердито поджал губы.

— Там ты будешь в безопасности.

— Там я очутилась бы в ловушке. Шкуры у меня нет. Я никогда не смогу вернуться в море.

— Тем больше у тебя причин вернуться в Святилище. Без шкуры ты состаришься и умрешь. А при дворе принца тебе, по крайней мере, не грозит старость.

Маргред взглянула на горизонт. День за днем, день за днем, день за днем… С утра до вечера одно и то же, сплошная череда тоскливого времяпрепровождения, сливающаяся в безликую скуку. Зато она никогда не состарится и никогда не умрет.

И больше никогда не увидит Калеба…

Перспектива безрадостной вечности без него простиралась перед нею, как темные, холодные, сырые туннели и коридоры Кэйр Субая. Отдающие гулким эхом. Пустые.

Как и ее жизнь до того, как она встретила его.

Маргред содрогнулась.

— Я предпочту умереть, чем жить без цели или удовольствия. И любви…

— У тебя могут быть дети, — заметил Дилан.

Ох! Маргред даже зажмурилась, настолько ярко ей вдруг представилось, как она держит на руках сына с зелеными глазами Калеба или дочку с его солнечной улыбкой.

Она отрицательно покачала головой.

— Однажды я уже говорила тебе, что у меня нет желания становиться частью программы воспроизводства, за которую ратует принц.

Дилан пристально смотрел на нее, и по выражению его лица нельзя было понять, о чем он думает.

— Есть и другие кандидаты на роль племенного жеребца.

— Ни один из них меня не вдохновляет. — Она не отрываясь смотрела на пенный след за кормой, который исчезал вдали и вел к острову, где остался Калеб. Его образ притягивал ее с той же неотвратимостью, с какой луна притягивает приливы и отливы. — За исключением твоего брата.

— Он не мой брат. И для тебя он никто. Ты не можешь и дальше постоянно оглядываться назад.

Далеко по правому борту встречным курсом прошла ярко-красная моторная лодка, и сердитое гудение двигателя достигло ушей Маргред.

— Твоя мать никогда не жалела о том, что оставила твоего отца? — спросила вдруг Маргред. — А ты сам никогда не скучал по дому и своей семье?

— Мы селки! — провозгласил Дилан. — Мы никогда и ни о чем не жалеем.

Мы живем в море, свободные и беззаботные…

Именно так все и было на протяжении семисот лет ее существования. Но почему же сейчас она чувствует себя так, словно опасное течение подхватило ее и несет в совершенно другом направлении?

Мысленно она вернулась к Калебу на причале, с руками, сжатыми в кулаки, и потухшими глазами. Она чувствовала его, как боль в сердце, как притяжение луны, вызывающее чередование приливов и отливов, и острое сожаление бурлило и пенилось в ее крови.

— Похоже, я перестала быть селки, — негромко произнесла она.

Дилан нахмурился.

— Если это действительно так, то мой брат преуспел там, где потерпел неудачу демон. Он уничтожил тебя.

Маргред удивленно взглянула на него. В то же время она вполне понимала Дилана. Раньше, весьма возможно, она даже согласилась бы с ним. Селки принадлежали к числу Перворожденных, Бог не зря создал их первыми. Они по всем статьям превосходят людей, которые борются, молятся и умирают.

Тем не менее…

Вот именно, тем не менее.

Ее система верований и ценностей претерпела радикальные изменения. Да и сама она стала другой, как стали другими сухожилия и ткани ее тела, мыслительные процессы мозга, душевные и сердечные порывы. Калеб с помощью некоей странной душевной алхимии изменил ее. Он вдохнул в нее мужество и научил любви.

Потому что она и вправду полюбила его, полюбила отчаянно, всем сердцем. Но она по-прежнему не доверяла ему. Она не верила в него столь безоглядно, как он верил в нее, как принимал и любил ее. Он пытался сказать ей об этом.

Если ты меня любишь, то должна верить мне. Верить нам обоим. Не делай этого в одиночку.

Но она не стала его слушать.

— Калеб не уничтожил меня, — заявила Маргред. — Наоборот, он создал меня заново.

— Он сделал из тебя хуманса, — сплюнул Дилан.

Маргред улыбнулась, и на сердце у нее вдруг стало легко и спокойно.

— Да. Поворачивай лодку. Мы плывем обратно.

* * *

Тварь, нацепившая лицо Брюса Уиттэкера, улыбнулась Калебу. Взгляд ее быстро обежал неисправную лодку, причал, пляж. «Ищет кого-то», — подумал Калеб. Ищет Мэгги. Рука инстинктивно поползла к пистолету.

— Шеф, — произнесла тварь голосом Уиттэкера.

— Ты кто? — спросил Калеб.

Глаза удивленно расширились. Светло-серые глаза Уиттэкера, в которых плясали огоньки неимоверной радости и отвратительного удовольствия.

— Разве вы не знаете?

— Я узнаю лицо, — ответил Калеб, наклоняясь, чтобы достать пистолет из кобуры. — А вот имя что-то не расслышал.

— А, очень хорошо, — поддакнула тварь. — Можешь называть меня Таном.

— Тан, значит. Отлично, — сказал Калеб и выстрелил в него.

Точнее, попытался.

Курок безобидно щелкнул у него в руке.

— Ничего не выйдет, — сообщил Тан.

Он поднял с консоли катера револьвер — «магнум» 357 калибра, мощную убойную штуку, оборонительное оружие, которое обычно предпочитают состоятельные домовладельцы, — и прицелился Калебу в грудь.

— А вот эта игрушка выстрелит. Брось свой пистолет в воду.

Калеб лишь крепче стиснул рукоятку. «Никогда не расставайся со своим оружием. Продолжай говорить. Поддерживай разговор…»

— Ловкий фокус.

— Спасибо. Я подавил способность капсюля к воспламенению в патронах. Я мог бы легко сделать так, чтобы пистолет взорвался у тебя в руках. Но они еще могут пригодиться мне. Позже.

Они… Его руки? Калеб постарался прогнать холодок, пробежавший по спине при мысли о том, что демон может использовать его. Использовать его руки.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— У тебя есть то, что нужно мне, — ответил Тан с палубы катера.

Он не мог дотронуться до него. Дотянуться до него. Пока еще не мог. Но подобно преступнику, восторгающемуся собственным умом и ловкостью, твари нравилось слушать свой голос. Калеб попытался воспользоваться этим.

— Мы могли бы попробовать договориться.

Тан улыбнулся резиновой улыбкой. Лицевые мышцы сократились, обнажая зубы Уиттэкера.

— Я бы предпочел, чтобы ты умолял меня.

Рука Калеба, сжимавшая рукоятку пистолета, стала влажной и скользкой от пота. На ободранных костяшках пальцев выступила кровь.

— С последней жертвой у тебя вышла явная промашка. Иначе бы ты не гонялся за мной.

Демон яростно зашипел.

— Давай же, — увещевал его Калеб. — Сделай мне предложение.

— Твоя жизнь в обмен на шкуру.

Шкура. Золотые монеты просвечивают сквозь пряди густого, богатого меха… Единственная надежда Мэгги на спасение.

Калеб решительно покачал головой. Нет! Как будто он обладал могучей силой, а не бесполезным пистолетом. Как будто не он смотрел в черное дуло «магнума» 357 калибра, что держала в руке тварь, которую нельзя убить.

— Мы оба знаем, что ты не можешь оставить меня в живых. Тан равнодушно пожал плечами, не давая себе труда отрицать очевидное.

— Тогда… быстрая и легкая смерть.

«Продолжай говорить. Поддерживай разговор…» Должен же быть какой-то способ победить. Сражение всегда идет не так, как ты его запланировал. Следует проявлять гибкость и подстраиваться под обстоятельства.

— А взамен ты хочешь получить…

— Котиковую шкуру селки по имени Гвинет. Да.

— Для чего? Она мертва.

— Скажем… я хочу сохранить шкуру на память о ней.

Калеба вновь пробрала дрожь отвращения. Что-то не складывалось. Демон сжег котиковую шкуру Маргред. Так что ему не было никакого смысла сохранять шкуру Гвинет.

Как будто что-то в этой ситуации могло иметь смысл! Думай. Поддерживай разговор.

— Ты не производишь впечатления сентиментальной личности.

— Мои действия и моя натура тебя не касаются.

— А я почему-то думаю, что ты облажался, — сказал Калеб, намеренно провоцируя тварь. «Заставь его говорить. Отвлекай его. Ищи выход». — Мне кажется, что она умерла еще до того, как ты успел прибрать к рукам ее шкуру, и теперь ты по уши в дерьме.

— Она оказалась слишком слабой. — Тан буквально выплевывал слова. Дуло его револьвера дрожало и плясало. — Ее смерть была…

— Ошибкой? — подсказал Калеб.

Демон оцепенел и напрягся.

— Досадной помехой.

— Получается, ты не хотел убивать ее?

— Я хотел покончить с ней. — Для пущего эффекта Тан взмахнул револьвером. — Гибель тела — это всего лишь мелкое неудобство в ее существовании. Ее народ не станет из-за этого беспокоиться, если она снова возродится в море.

Калеб не сводил глаз с пляшущего ствола. Револьвер хорош ровно настолько, насколько хорош человек, который держит его в руке.

— Ты хотел, чтобы ее народ разозлился на тебя? — спросил он, делая крохотный шаг вперед.

— Не на меня. На тебя. Дети моря слишком уж терпеливо относятся к хумансам. Вы перевернули землю с ног на голову, вы загрязняете воду, вы надругались над самим воздухом, тем не менее, элементали мирятся с вашим присутствием. «Потому что так пожелал Создатель». — Тан яростно кривлялся, его мимика был ужасной. — Морской король бездарно растратил века на бесплодные мечты. Он отрешился от мира. А его наследник слишком осторожен и труслив, чтобы действовать. Но они не смогут не обращать внимания на то, что кто-то целенаправленно уничтожает их народ. Особенно когда их численность неуклонно сокращается.

Демон разглагольствовал, как проклятый террорист. Можно подумать, что, упаковав акт насилия в оболочку высокой и благородной цели, можно оправдать гибель невинных жертв.

Калеб постарался обуздать свой гнев.

— И поэтому ты принял облик человека, убил селки, а теперь надеешься, что вся вина падет на людей.

— Нет, вся вина падет на тебя. Твои соплеменники и так уже подозревают тебя. А когда умрут другие, даже этот дурак, король селки Ллир, будет убежден в твоей виновности.

В затылке у Калеба начала нарастать тупая боль. Виски заломило.

Когда умрут другие…

Мэгги.

Он должен остановить эту тварь, прежде чем она доберется до Мэгги. До того как девушка выяснит, что Уиттэкера нет на Краю Света, и начнет искать его.

Он сделал еще один шажок вперед, прикидывая, сумеет ли преодолеть оставшееся расстояние (слишком далеко!), и оценивая свои шансы (ничтожные!).

«Продолжай говорить. Поддерживай разговор…»

— Да какая им разница? К тому времени я буду мертв. Ты убьешь меня, а это уравняет счет.

Уиттэкер в замешательстве открыл рот. И Калеб на краткий миг даже позволил себе надеяться, что прорвался к нему или озадачил демона, который в него вселился.

— Их смерти не закончатся с твоей гибелью, — придя в себя и опомнившись, сообщил Тан. — А забрав твою жизнь, я сумею убедить принца селки, что у нас общие интересы.

Еще один шажок вперед. Но ему нужно было чем-то отвлечь внимание демона. Птица, лодка, еще одна чертова сигнальная ракета…

— Калеб! — разнесся над водой отчаянный крик Маргред.

Голова Уиттэкера дернулась, он начал оборачиваться. Отлично. Низко пригнувшись, Калеб прыгнул вперед, ударил адвоката головой в живот и вместе с ним повалился на доски палубы.

* * *

Над водой эхом раскатился звук выстрела. Маргред всхлипнула.

— Быстрее!

Лодка рванулась вперед, когда Дилан пустил в ход свою силу, заставляя ветер наполнить паруса. Маргред обеими руками отчаянно вцепилась в борт. Сердце у нее зашлось от страха. От страха и чувства вины. Она знала, с чем столкнулся Калеб. Ей не следовало оставлять его одного.

Калеб и худощавый мужчина — Уиттэкер? — боролись в кокпите, ударяясь о сиденья и борта катера.

По крайней мере, он был еще жив. Ранен? Истекает кровью?

В горле у нее застрял комок, мешая дышать. Она ничего не видела.

Маргред вскочила на ноги, чтобы лучше видеть, и едва не свалилась за борт, когда их парусная лодка легла на другой галс.

— Черт тебя побери, сядь на место! — рявкнул Дилан.

Она упала на сиденье. Сердце билось так, что грозило разорвать грудную клетку.

— Быстрее!

Сквозь свист ветра и плеск рассекаемой воды, сквозь шум в ушах она расслышала звуки драки. Удары кулаков. Стоны. Ругательства. Что-то с глухим стуком с силой ударилось о консоль управления катера. Маргред вздрогнула.

Дилан, сжав губы, с кошачьей грацией, легко передвигался по палубе, управляясь с парусами. Тело его, покрытое каплями пота, сверкало в лучах солнца. Но Маргред едва замечала его. Все свое внимание она обратила на вторую лодку. На катер и Калеба.

Она напрягалась изо всех сил, стараясь увидеть его, коснуться его духа, убедиться в том, что он еще жив.

А потом она вдруг уловила чужое присутствие, резкое и острое, как запах гари, разносимый ветром, зловещее, как пятно крови в воде. Демон!

Сердце у Маргред оборвалось. Она судорожно стиснула руки, лежащие на коленях.

Дилан тоже почувствовал демона. Он бросил на нее быстрый взгляд, и она отметила, что он побледнел.

— Утопи их!

Призвать силу моря и похоронить обоих? Маргред покачала головой.

— Не могу. Тогда мне придется опрокинуть лодку и погубить твоего брата.

— Не медли! — приказал Дилан. — Или я сделаю это сам.

Она злобно оскалилась и зарычала. До нее уже доносились звуки борьбы, стоны, удары, учащенное дыхание.

Милая, уж с адвокатишкой средних лет я как-нибудь справлюсь…

Но Уиттэкер будет сражаться с силой одержимого. И Калеб может пострадать. Может получить ранение. Истечь кровью.

Маргред вытянула дрожащие руки в сторону причала.

— Я должна связать его. Демона.

— Как? — требовательно спросил Дилан.

Но она не слушала его.

Ее охватило отчаяние. Мысли разлетались, как испуганные птицы. Страх грозил поглотить ее. Она постаралась отогнать опасения, погружаясь в свои растревоженные чувства, потянулась глубоко внутрь себя к источнику чистой силы, ключом бившему в душе. И магия откликнулась на ее призыв, нахлынув подобно музыке или приливной волне, текучая, сверкающая, неодолимая. Ее стихия. Ее и только ее. С радостным криком она открыла рот, глотая ее, широко раскинула руки, обнимая и впитывая ее всем своим существом.

Лодка ударилась о причал.

Дилан выругался.

Маргред открыла глаза.

Калеб, прижавшись к борту катера, выставил вперед руку, защищаясь от ударов демона. Ранен, он ранен! Плечо его потемнело от крови. Нижняя губа была рассечена и кровоточила. Уиттэкер навис над ним со зловещей, застывшей ухмылкой, и кулаки его работали, как поршни гигантской машины. Удар. И еще один. И еще.

Каждый глухой удар болью отдавался у Маргред в сердце. Магия задрожала, рассыпалась, растаяла, оставив ее опустошенной, беспомощной, смертной. Ее затошнило.

Присутствие демона ощущалось над водой, словно жар из кухонной печи. Маргред почувствовала, как улетучивается ее мужество. Испаряется ее решимость. Калеб отбивал удары демона раненой рукой, а здоровой держал его за горло. Но кровь стекала по его плечу в море, а рука дрожала. Он не сможет долго удерживать Ад, не подпуская его к себе. Он мог умереть. Он уже умирал. — Помоги ему! — вскрикнула Маргред, обращаясь к Дилану. Тот молча спрыгнул с палубы своей лодки. Маргред, оцепенев, уставилась на пальцы Калеба, сжимавшие шею демона. Он все еще боролся, несмотря на то, что Уиттэкер обрабатывал его, как боксерскую грушу. Но вместе с кровью из его тела по капле вытекала жизнь. Она не ощущала прилива храбрости, однако не могла позволить, чтобы Калеб дрался в одиночку. Всхлипнув, она призвала на помощь все свое приобретенное человеческое мужество и собрала остатки магии селки.

Удары демона ослабли. Он схватился за руку Калеба, пытаясь оторвать его пальцы от своего горла. Глаза Уиттэкера испуганно расширились и вылезли из орбит. Внезапно его скрутила судорога. Он вздрогнул, и тело его забилось в конвульсиях.

В небо с катера вдруг ударил фонтан огня, настоящий гейзер оранжевого и красного, и палубу затянуло дымом. Отражение пламени засверкало в глазах Уиттэкера, как будто оно пожирало его изнутри, стремясь вырваться наружу.

Маргред широко раскинула руки в стороны, набрасывая свой дух, подобно сети, на бушующее пламя. На кончиках пальцев у нее задрожали вихри силы. На мгновение магия повисла в воздухе, переливаясь и сверкая, как капельки воды на солнце.

Дилан перехватил пистолет за ствол и рукояткой, как дубинкой, ударил Уиттэкера в затылок.

Все закончилось столь же внезапно, как и началось. Фонтан пламени погас. Присутствия демона больше не ощущалось, он был уничтожен. Налетевший с моря ветер, свежий и соленый, развеял магическую пелену. Маргред всхлипнула и перевалилась через борт, думая только об одном. Калеб…

Он, пошатываясь, с трудом выпрямился во весь рост. Застонал. Уиттэкер бесформенным кулем лежал у его ног.

В груди у Маргред теснились облегчение, боль и нежность, а глаза затуманивала непривычная влага. Она торопливо сморгнула ее и, перешагнув через тело на палубе, бросилась к Калебу. Она должна была дотронуться до него и убедиться, что он жив.

Дрожащими руками она убрала волосы у Калеба со лба, бережно провела пальцами по синякам под глазами и робко коснулась рассеченной губы.

Оба поморщились.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

Она поймал ее за руку и поднес пальчики к губам. Глаза Маргред снова увлажнились.

— Я в порядке. А ты?

— Он ранил тебя! — с негодованием воскликнула она.

— Точно. — Здоровой рукой Калеб обнял ее за талию. — Чертовски больно. Но бывало и хуже.

Маргред зарылась лицом в его рубашку. Он крепче прижал ее к себе. Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце, впитывая его силу. Само присутствие Калеба успокаивало ее и внушало уверенность. Он легонько поцеловал ее в затылок.

— Что ты с ним сделал? — требовательно спросил Дилан.

Калеб заговорил с братом поверх ее головы.

— Раздавил ему трахею.

— Он скрылся.

Калеб носком ботинка ткнул в бок тело, валявшееся на палубе.

— Недалеко же он ушел.

— Демон… — нетерпеливо бросил Дилан. — Я не чувствую его. Где он?

Встревоженная тоном Дилана, Маргред оторвала голову от груди Калеба. Ритм его сердца показался ей необычным, и вообще она ощутила присутствие чего-то… чужеродного. Она попробовала воздух на вкус.

— Я не чувствую демона, — сказала она.

Но на языке остался горьковатый привкус, а налетевший ветерок вновь пах серой…

— Но ведь это хорошо, — сказал Калеб. Несколько мгновений он стоял неподвижно, а кровь стекала по его руке и капала на палубу. — Правда?

Маргред обменялась взглядами с Диланом, и в груди у нее зашевелился червячок беспокойства.

— Демоны бессмертны, — заявил Дилан. — Он не стал бы умирать вместе с «хозяином»-человеком.

Калеб нахмурился.

— Мне показалось, вы говорили, что связали его.

Маргред вспыхнула.

— Мне не хватило времени.

Оправдание даже ей самой показалось жалким и неубедительным. Но Дилан не склонен был легко прощать чужие ошибки.

— Он не мог просто взять и исчезнуть. Морщинки на лбу Калеба стали глубже.

— Почему нет? Вы же сами говорили, что демоны не материальны.

— Собственного тела у них нет, — ответила Маргред. В душе у нее крепло горькое убеждение, что что-то идет не так. — Они заимствуют форму и субстанцию у других.

Она отодвинулась от него, разрывая уютные и успокаивающие объятия, и напряглась, пытаясь уловить внушающий тревогу след адского огня, прилепившегося к катеру. Но запах демона казался приглушенным, затаившимся, каким-то образом скрытым от нее.

Дилан вопросительно изогнул бровь, глядя на нее.

Она с досадой покачала головой. Ничего.

— В таком случае, я знаю, куда он подевался, — ровным голосом сообщил Калеб. — Демон. Тан.

Маргред с удивлением посмотрела на него. Он стоял не шевелясь над телом Уиттэкера, и лицо его казалось вырубленным из камня. Правая рука плетью висела вдоль тела. Левой рукой он держался за бок.

— Куда?

— О чем ты говоришь? — спросил Дилан.

Калеб коротко и судорожно вздохнул.

— Я чувствую, как что-то — я чувствую его! — стучится в мой мозг. — Он встретился взглядом с Маргред, и глаза его были мертвыми, как сама смерть. — Вы не чувствуете его, потому что демон нашел себе другого «хозяина». Теперь он внутри меня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Я не могу сделать этого. Дух демона связан, переплетен с твоим. — Лицо Маргред заливала смертельная бледность. Голос ее дрожал. — Я не могу отделить нити, чтобы связать его.

Проклятье! Хотя этого следовало ожидать.

Калеб стоял, смиряясь с неизбежным, проникаясь горьким осознанием ее слов. Он чувствовал, как внутри копошится Тан, вытягивая его силу, подчиняя себе его волю, раскидывая вокруг нити огня, липкие, как паутина, и прочные, как стальные канаты.

Маргред встретилась с ним взглядом. В глазах ее плескался страх.

— У нашего народа есть свои чародеи. Смотрители. Можно послать за ними, чтобы они помогли тебе.

Калеб переступил с ноги на ногу, стараясь не обращать внимания на огонь в крови. Стоять ему было трудно. Голова казалась до отказа набитой ватой. Демон внутри него злорадно хихикал и крутился, как веретено, разбрасывая по его нервам раскаленные волокна, подавляя мысли и растаптывая память. Совсем как уродливый карлик из сказок, которые в детстве он читал Люси. Как же его звали?

Калеб нахмурился, пытаясь вспомнить имя уродца, вырывая кусочки и частички своей личности из-под власти демона.

Румпельстилтскин, вот как его звали. Сказка, которую так любила его сестра, называлась «Румпельстилтскин».

— Не думаю, что мы можем спокойно ждать прибытия смотрителей, — сказал он.

Мэгги взяла его за руку, и Калеб понял, что она пытается утешить его. Он был благодарен ей за эту попытку. Изнутри его пожирало лихорадочное пламя, а ее пальцы казались такими прохладными и сильными. Но как же она может прикасаться к нему, зная, кто — что — поселился внутри его тела?

— Может быть, принц… — Мэгги закусила губку. — Конн превосходит меня в умении обращаться с магией.

— И он… не состоит в интимной связи с хозяином тела, приютившего демона, — добавил Дилан.

Мэгги издала недовольное восклицание, перешедшее в сдавленное рыдание.

— Но ведь ты можешь связать его, — обратился Калеб к Мэгги. — Если бы эта… тварь не сидела внутри меня.

— Если… если бы мне удалось выгнать его наружу, то да. Но у меня не хватит на это силы.

— Ничего, на этот счет можешь не волноваться, — заявил Калеб. — Я сам заставлю его выйти.

— Ты? — Голос Дилана сочился презрением. — Ты всего лишь хуманс.

Именно так. Он был человеком. И поэтому мог сделать то, что было не под силу Мэгги и Дилану.

Он мог умереть.

Калеб опустил взгляд на свои руки. Они как-то странно изгибались у запястий и торчали под неестественным углом, напоминая пластмассовые конечности манекенов в витринах магазинов, неуклюжие и чужие. Это были не его руки. Во всяком случае, не совсем его. Взяв звено тяжелой якорной цепи, он поднял его с палубы.

Ни о чем не думай. Сделай это раньше, чем демон сумеет остановить тебя…

Калеб принялся наматывать цепь вокруг запястья.

Глаза Мэгги вспыхнули. Она поняла, что он собирается сделать, и испуганно прижала ладошку ко рту. У нее перехватило дыхание.

— Нет. О нет, только не это!

— Помнишь, я видел, как ты плавала с дельфинами, — сказал Калеб. — В воде у тебя по-прежнему есть сила.

— Что ты собираешься сделать? Утопиться? — поинтересовался Дилан.

— Да.

Пока еще не поздно и пока еще можно это сделать… Нахмурившись, Калеб потянул на себя якорную цепь. Кровь запятнала звенья. Плечо горело, как в огне.

— Ты говорил, что он не останется в теле «хозяина»-человека, чтобы умереть.

Дилан прищурился, прикидывая шансы.

— И Маргред поймает демона в ловушку, когда он покинет твое тело? Это может сработать.

— Я не позволю тебе умереть! — с надрывом воскликнула Мэгги.

Ее яростное отчаяние согрело душу Калеба. Но оно не могло ничего изменить. Он был солдатом, которого учили просчитывать последствия своих действий и добиваться поставленной цели. Ему довелось служить под безжалостным солнцем пустыни, где тени и альтернативы были черно-белыми, простыми и понятными. Если он дрогнет, если ему не удастся задуманное, Мэгги умрет у него на руках и все демоны Ада сорвутся с цепи — в буквальном смысле.

Калеб намотал на запястье еще несколько звеньев цепи. Здоровая рука неохотно повиновалась его командам, напоминая протез. Он чувствовал, как воля демона пожирает его подобно червям, устроившим пиршество на трупе. Что будет, когда они доберутся до его мозга? Или сердца?

— Есть вещи, — ровным голосом сказал он, — похуже смерти.

Он потянул за цепь, проверяя ее крепость. Она выдержит его.

Он не сможет освободиться. Тем более под водой, с раненой рукой. И разорвать ее он тоже не сможет, даже учитывая всю силу демона.

Калеб глубоко вздохнул, глядя на спокойную, искрящуюся солнечными зайчиками поверхность моря, на брата, молча стоявшего на палубе, на бледное лицо Мэгги и ее темные, выразительные глаза. Даже насмерть перепуганная и донельзя утомленная, она все равно оставалась самой красивой женщиной из всех, с кем сводила его судьба. Ему страстно захотелось поцеловать ее в последний раз.

Но он не хотел, чтобы демон, сидевший внутри него, прикасался к ней. Он мог испачкать и заразить ее. Он уже чувствовал, как проклятая тварь бесится и ярится внутри него подобно инфекции в крови, постепенно подчиняя его себе, превращая его в нечто такое, что он ненавидел и боялся. Он вспомнил, что сотворил Уиттэкер с селки Гвинет, и содрогнулся.

Есть вещи похуже смерти…

Да. В голове у него пульсировала боль. Но все равно он бы с радостью согласился жить дальше. Он хотел бы провести остаток жизни с Мэгги.

— Шкура Гвинет лежит в сундучке в ногах кровати Дилана, — сказал он ей. — Возьми ее, и ты вновь станешь свободной.

— Не беспокойся, — вмешался Дилан. — Я позабочусь о ней.

Ублюдок!

Мэгги повернулась к нему, глаза ее сверкали гневом.

— Трус! Засранец! Позаботься лучше о своем брате.

— Я не могу, — запротестовал Дилан. — Он прав. Это лучший и единственный способ победить демона.

— Ты не можешь просто взять и позволить ему умереть.

— У меня нет другого выхода.

Что же, по крайней мере, брат его понимал. Хотя не исключено — и мысль эта больно кольнула Калеба, — что он просто рад избавиться от соперника. Мэгги топнула ногой.

— Когда демон оставит его, ты должен заставить Калеба подняться на поверхность, выйти из воды.

— Его тело, ты хочешь сказать.

— Его самого, — настаивала Мэгги. — Спаси его.

Калеб покачал головой. Края зрения уже заливало красным. Он чувствовал себя так, словно голову его сунули под мощный пресс.

— Нет. Мы не можем рисковать. Тан не должен…

— Демоном займусь я, — сказала Мэгги. — А твой брат пусть делает свое дело.

Калеб взглянул в черные, непроницаемые глаза Дилана.

— Я должен умереть.

— Я знаю.

— Не позволяй ему вновь овладеть мной.

— Обещаю.

Калеб только кивнул головой в ответ, удовлетворенный. Собрав остатки сил, он неверными шагами двинулся к борту лодки, волоча за собой якорную цепь. К ногам как будто привязали свинцовые гири. Кожа горела и, казалось, вот-вот лопнет от сжигавшего его жара.

— Калеб! — надрывно и жалобно воскликнула Мэгги.

Он повернулся, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Она показалась ему ослепительно красивой. И до боли полной жизни. Солнце припекало ему голову. На губах ощущался солоноватый и прохладный привкус морского воздуха. В последние драгоценные мгновения жизни все окружающее — синее небо, серебристый причал, волосы Мэгги, которые шевелил легкий ветерок, — обрело пронзительную четкость и яркость.

Он не увиливал и не уклонялся от того, что ему предстояло сделать. Точно так же он, не задумываясь, накрыл бы своим телом готовую взорваться гранату, чтобы сохранить жизнь бойцам своего подразделения. Мужчина на то и мужчина, чтобы делать то, что должен.

Хотя бы из чувства самосохранения.

Из чувства долга.

Одно долгое мгновение Калеб смотрел в глаза Мэгги.

Ради тебя, любимая…

Но он должен действовать быстро, пока еще оставались силы. Пока тело еще повинуется ему, пока демон не окончательно завладел им, пока любовь к Мэгги не лишила его остатков самообладания.

— Я люблю тебя, — просто сказал он.

И шагнул через борт.

Вода сомкнулась над ним.

* * *

Маргред упала на колени на доски причала, вглядываясь в серо-зеленую воду, пытаясь разглядеть Калеба и пузырьки от его дыхания. Сердце бешено билось у нее в груди, с каждым болезненным ударом отмечая уходящее время.

Две минуты. Три. Агония.

На какое время он сможет задержать дыхание под водой?

И сколько вообще сможет выдержать, когда его тело будет терзать демон, а сердце станет качать кровь, насыщенную кислородом, прямо в море?

Эти мысли сведут ее с ума! Она больше не могла оставаться в бездействии. Маргред вскочила на ноги.

— Все, довольно! Вытаскивай его немедленно.

— Спокойно, — пробормотал Дилан.

Маргред зловеще улыбнулась.

— У нас ничего не получается. Вытаскивай его сейчас же.

Дилан вопросительно приподнял бровь.

— И пусть его жертва окажется напрасной? Ты этого хочешь? Нет.

Она принялась расхаживать взад и вперед по грубо оструганным доскам, напрягая чувства, пытаясь уловить хотя бы слабый намек на присутствие Калеба. Маргред ощущала, как под водой, сочась ненавистью и исходя отчаянием, беснуется демон. По сравнению со всплеском энергии элементаля жизненная сила Калеба выглядела тусклым мерцающим огоньком, тоненькой ниточкой, готовой в любое мгновение оборваться.

Он умирал.

В одиночестве.

А она в это время, словно хищная птица, кружила над водой, ожидая, пока его тело покончит с собой, чтобы она могла связать ускользающий дух демона.

Маргред заламывала руки. В легких у Калеба наверняка уже не осталось воздуха. Сколько еще пройдет времени, прежде чем улетучатся последние капли кислорода и мозг начнет умирать? Минута? Четыре минуты?

Если ты меня любишь, то должна верить мне. Верить нам обоим…

Но ей еще никогда не приходилось делать ничего подобного.

Они проиграли. Она потерпела неудачу, и за ее ошибку заплатит Калеб и оба их народа.

Маргред уставилась на сверкающую поверхность моря, чувствуя, как в ней, подобно пузырькам воздуха от дыхания, поднимается мужество Калеба.

Ты сможешь сделать это. В воде у тебя по-прежнему есть сила…

В воде у нее по-прежнему была сила…

Сделав глубокий вдох, она прямо в одежде нырнула в туманную глубину.

Почти мгновенно она поняла, что одежду все-таки следовало бы снять. Длинная юбка спутала ей ноги, не давая двигаться, пока она отчаянно стремилась погрузиться на самое дно. Ее человеческие глаза почти ничего не видели в тусклом свете. Но это-то как раз было не страшно. Ей не нужно было зрение.

Подобно рыбе, попавшейся на крючок, она пробивалась вниз сквозь слои мрачной, холодной воды, кишащие жизнью, влекомая мерцающей нитью, в которой она чувствовала Калеба. Под водой ноздри у нее оказались заложенными. Она не чувствовала демона. Но Маргред ощущала присутствие элементаля по боли в суставах, по острому и едкому привкусу на губах. Его отвратительная и злобная сущность дышала совсем рядом, словно зверь, притаившийся в темноте под ней, зловещий, голодный и огромный.

Маргред вздрогнула, отчаянно работая тонкими, слабыми человеческими ногами и длинными, худыми человеческими пальцами.

Она упорно стремилась на гаснущий огонек духа Калеба и отголоски темного присутствия демона, опускаясь все ниже и ниже, туда, где в струях воды, подобно дыму костра, курилась кровь ее любимого.

Ну вот… почти добралась.

И сердце у нее остановилось.

Калеб бессильно парил над самым дном, растратив всю силу и лишившись последних остатков воздуха в легких. Кожа его приобрела восковой оттенок, а тело покачивалось в струях слабого течения, как под неслышимую музыку.

В душе у Маргред сплелись воедино безумная надежда и отчаянная тоска. Сердце у нее болезненно сжалось. В груди нарастало жжение. Успела ли она? Или опоздала?

Течение приподняло голову Калеба, и та безвольно повернулась в ее сторону. Веки его лениво приоткрылись.

Из его глаз выглянул демон.

Маргред рванулась в сторону.

Тан. Так называл его Калеб, или, быть может, он сам именовал себя так. Старинное валлийское слово, обозначавшее «огонь». Его дух пылал адским пламенем.

Тонкая, яркая ниточка, соединявшая ее с Калебом, лопнула.

Губы приоткрылись в безмолвном скорбном крике.

Демон оказался в ловушке, он тонул, умирал вместе с Калебом, но смотрел на нее с дикой ненавистью, отказываясь признать свое поражение. Он был намного старше ее. Она чувствовала, как навалились на нее прожитые им века, как тянут ко дну долгие столетия злобы, презрения и силы, бессмертной силы элементаля. Он до сих пор не верил в то, что проиграл.

Сердце у Маргред сжалось от страха и затрепетало, как пойманная в клетку птичка. Легкие начало жечь как огнем, в груди нарастала давящая, тупая боль.

Она тоже не верила в то, что демон может проиграть.

Тан заметил Маргред — новое тело, нового «хозяина» — и, превратившись в огненный шар, рванулся к ней сгустком ярости и воли, удар которого лишил ее остатков самообладания и отправил на самое дно. Она отчаянно старалась вернуть себе равновесие, ощущение реальности, способность дышать.

В воде у тебя по-прежнему есть сила…

Но она не могла дышать.

В глазах у Маргред потемнело, но уголком глаза она заметила, как, похожий на большого черного тюленя, в пузырьках воздуха к ней устремился Дилан. Слишком поздно! Злоба и ненависть Тана ошеломили ее. Он был огнем — неистовым, голодным, яростным и настойчивым. Он набросился на нее и принялся пожирать, жадно глотая нежные ткани ее губ и глаз, тайные уголки ее лона и души, иссушая ее тело, вторгаясь в самое сокровенное, стремясь подчинить ее своей воле. Маргред испуганно отпрянула. Он был силен, намного сильнее ее, элементаль, поставивший себе целью уничтожить противника. Она была всего лишь человеком, а Калеб погиб.

На один краткий миг искушение коснулось ее обнаженных нервов и ярким пламенем вспыхнуло в мозгу. Если Тан вселится в нее, подчинит себе, станет ее личным демоном-любовником, может быть, она вновь обретет бессмертие?

Есть вещи похуже смерти…

Правильно.

Она перестала думать. Перестала дышать. Она чувствовала, что ее сердце — слабое, человеческое, разбитое сердце — еще бьется. Она пока не потерпела окончательное поражение. Но если Калеб умер… Осознание мучительной потери судорожной, острой болью пронзило ее. Что же, теперь только от нее зависело, станет его смерть напрасной или нет. Она потянулась к воде, призвала силу и впитывала ее как губка, жадно глотала, как благословенный нектар. Сила вдохнула в нее жизнь. И кровь забурлила у Маргред в жилах, опьяняя, словно молодое вино.

Она ощутила удивление демона, неимоверное удивление и боль, когда магия поднялась в ней, как приливная волна, затопила ее, окружив сверкающим ореолом, накрывая их обоих, заставляя его отступить и покинуть тело Калеба. Она набросила на него свой дух, стремительный и сокрушающий, как гребень волны, сверкающий, как отборный жемчуг.

«Тан, я свяжу тебя!»

Она выплеснула свою душу, растянув ее, как сверкающее серебряное покрывало, которое накрыло его и захватило в ловушку, удерживая шар расплавленного стекла, в который превратился демон. Его ярость пульсировала внутри, ярким светом озаряя полупрозрачные стенки шара. Цвета и краски смешивались и теснили друг друга на изогнутой поверхности — красный и синий, зеленый и золотистый, — а Тан отчаянно рвался из заточения, чтобы сжечь ее. Но один слой накладывался на другой, с каждым разом становясь все плотнее, крепче и непрозрачнее, истощая ее силу и уничтожая его дух.

Слои силы продолжали ложиться друг на друга, заточая его в непроницаемую оболочку, в огромный, сверкающий сине-зеленый шар, пока наконец адский огонь демона не погас окончательно.

И тогда на нее обрушилась чернота.

* * *

Мэгги…

Она парила в невесомости. Ее сущность растворилась в приливах и отливах, в пене волн и дыхании моря. Она не чувствовала своего тела и не думала ни о чем. Боли не было. Памяти тоже. Неужели это и есть смерть? Тогда она очень уютная и спокойная.

Есть вещи похуже смерти…

Ох, Калеб…

Резкая боль вдруг пронзила ее, как луч ослепительного света в полной темноте. Она заморгала, щурясь и пытаясь и дальше остаться невесомой, парить в прохладной, тихой глубине.

— Мэгги!

Голос не давал ей забыться. Он был резким и настойчивым, от него расходились круги по воде, как от камня, брошенного в стоячую воду. Он будоражил и тормошил ее, тянул к свету. Она барахталась, сопротивляясь и задыхаясь. Она не хотела двигаться. Она не хотела вспоминать.

«Калеб погиб…»

— Мэгги, любимая, очнись.

Голос его не походил на голос умершего. Он звучал… хрипло. Расстроенно.

Открыв глаза, она увидела его измученное, осунувшееся лицо, склонившееся над ней, которое туманным пятном выделялось на фоне ясного неба. Она растерянно заморгала. Откашлялась.

— Где мы?

Селки не попадают в Рай…

Калеб издал какой-то странный звук, нечто среднее между смехом и стоном.

— Ты лежишь на палубе. Дилан вытащил тебя из воды. Он спас нас обоих.

В поле зрения Маргред появился Дилан, тенью вставший за плечом Калеба.

— Напрасная трата времени и сил. Ты все равно умрешь от кровопотери. Если, конечно, не собираешься сделать что-нибудь с этой пулевой раной. Ага, смотри-ка, она сразу пришла в себя, — с удовлетворением в голосе отметил он.

— Заткнись! — распорядился Калеб.

«Он умрет от потери крови…»

Маргред с трудом приподнялась и села. Руки у нее горели огнем. Ноги, исцарапанные о камни, кровоточили. Болело и протестовало все тело — суставы, легкие, горло, живот, — как если бы магия, наполнившая ее, растянула ткани и сосуды, а потом смешала их в кучу, вышвырнув за ненадобностью все лишнее.

Калеб выглядел еще хуже — он тонул, его избивали, в него стреляли! — губы у него посинели, лицо осунулось и посерело, в глазах притаилась безмерная усталость. И незащищенность.

От волнения и беспокойства сердце Маргред билось с перебоями.

— Тебе нужен врач. — Она повернулась к Дилану. — Ты должен отвезти нас на своей лодке.

— Я, как всегда, к вашим услугам, — сухо ответил Дилан. — Что-нибудь еще?

Калеб покачал головой. Лицо его исказилось от боли.

— Мы должны остаться здесь. И вызвать по радио патруль береговой охраны.

Дилан удивленно приподнял брови.

— Для чего? Я мог бы доставить вас обоих на Край Света еще до того, как их катер доберется сюда.

— Убит человек, — пояснил Калеб. — Начнется следствие. Я должен оставаться рядом с телом до тех пор, пока место преступления не будет огорожено и осмотрено.

— Ох, перестань! Ты и вправду намерен привлечь хумансовскую полицию к расследованию того, что здесь произошло? И что ты им скажешь, хотел бы я знать?

— Правду, — ровным голосом ответил Калеб. — Столько, сколько смогу. Уиттэкер последовал за нами сюда, выстрелил в меня и ранил, а я убил его в порядке самозащиты.

— А как ты собираешься объяснить чудесное воскрешение давным-давно исчезнувшего брата-селки?

— Никак. Я вообще не собираюсь упоминать о тебе. Я хочу, чтобы ты вместе с лодкой убрался отсюда до прибытия полиции.

— Я не хочу, чтобы они появлялись здесь. Это мой остров.

— Твой?

Братья уставились друг на друга, как два котика-самца на лежбище.

— Да. — Улыбка Дилана была острой и ранящей, как нож. — Он достался мне в наследство от нашей матери.

— А ведь я вас искал, — внезапно признался Калеб.

Маргред, наблюдавшая за ними, прекрасно поняла, что Калеб протягивает брату руку дружбы. Он хотел, чтобы Дилан знал, что его не забыли. Дети моря жили свободными и беззаботными, как морские течения, следуя своим прихотям, ни о ком не заботясь и не испытывая привязанностей. Но Калеб пустил на суше корни, глубокие, как у столетнего дуба. И он был готов приютить под своей крышей любого, кто оказывался рядом. За семьсот лет своего существования Маргред не доводилось сталкиваться ни с кем, кто проявлял бы такую преданность долгу, такую заботу и сострадание, как Калеб.

— Я искал вас обоих, — продолжал он. — Проверял базы данных водительских прав, налогов на недвижимость в округе, записи об окончании высших учебных заведений. Но никого не нашел.

— А я не хотел, чтобы ты меня отыскал, — холодно заявил Дилан. — Мне не нравятся посетители.

Калеб кивнул, принимая категорический отказ как должное.

— Тогда убирайся отсюда к чертовой матери! И забирай с собой свое золото и свою шкуру.

Маргред отреагировала инстинктивно, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку. «Нет. Шкура моя!» Калеб отдал свою находку ей. Внутреннее чутье и интуиция, отточенные семью веками выживания, подсказывали ей, что она должна немедленно забрать шкуру и вернуться в море.

— Возьми ее, и ты снова станешь свободной, — сказал Калеб, когда думал, что умирает.

Когда они оба думали, что он умрет.

Но Калеб выжил…

Маргред дышала тяжело, с хрипом, хватая воздух широко открытым ртом. Она не могла представить себе, как будет жить без него.

Дилан нахмурился.

— Шкура не моя, чтобы так просто взять и избавиться от нее. И не твоя, кстати, тоже.

Калеб потер лицо рукой, перепачканной засохшей кровью.

— Если вы оставите шкуру здесь, кто-нибудь из детективов Департамента уголовного розыска наверняка найдет ее во время обыска острова и решит, что это нарушение Закона о защите морских млекопитающих, после чего передаст ее федералам в качестве вещественного доказательства.

Он вовсе не пытался забрать у них шкуру. Он старался сохранить ее. Он хотел спасти ее, Мэгги. От осознания того, как он о ней заботится, у Маргред защипало глаза.

— Ладно, — заявил Дилан. — Я возьму ее себе. На время. — Он взглянул на Маргред равнодушными черными глазами, в которых светился вызов. — Она понадобится, когда Калеб тебя бросит.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Долгий летний вечер уже перешел в ночь, когда Калеб наконец остановил джип на подъездной аллее у своего дома. За темными соснами сверкал и переливался лунными брызгами пойманный в серебряную сеть океан. Серп луны, ослепительно-белый, как парус, проплывал над тускло освещенными облаками. Мир вокруг дышал красотой и покоем.

И одиночеством.

Он заглушил двигатель и посидел, глядя на зайчики, которые бросали фары его машины на окна дома. Он слишком устал, чувствовал себя слишком разбитым, чтобы думать о чем-то. Он пытался взять себя в руки и найти вескую причину, которая заставила бы его выйти из джипа.

Пожалуй, следовало поехать к сестре. Мэгги осталась у нее.

Калебу не хотелось сидеть в темноте одному, баюкая больную ногу и держа в руке стакан с виски, как делал его отец.

Но он был ранен, и от него скверно пахло. Ему нужно было принять пилюли и душ, сменить рубашку и надеть чистое белье. Он с трудом выкарабкался из джипа и едва не застонал в голос, когда при первом же движении все его раны, старые и новые, разом напомнили о себе.

Он отказался, когда полицейские предложили отвезти его в карете «скорой помощи» в больницу в Рокпорте. Его уже тошнило от госпиталей и больниц. По словам Донны Тома, пуля прошла навылет через мягкие ткани предплечья, не задев ключицу, нервные сплетения прямо над ней и крупную артерию внизу. Так что хоть в этом ему повезло. Скоро он выздоровеет и будет как новенький.

Впрочем, выглядел и чувствовал он себя дерьмово.

У Реджины испуганно расширились глаза, когда она увидела его. Она заехала в полицейский участок, чтобы доставить заказанную пиццу Сэму Рейнолдсу и Эвелин Холл, которые, похоже, разбили временно-постоянный лагерь в офисе Калеба. Калеб не знал, в качестве кого были приставлены к нему копы из полиции штата — сиделок или стражников, но, по мере того как вечер переходил в ночь, Рейнолдс, во всяком случае, все чаще и чаще обращался к нему, как к коллеге.

— Вот это да! — Реджина выложила пиццу на стойку над столом Эдит. — Этот проныра-адвокат, похоже, все-таки надрал тебе задницу, а, шеф?

— Увы, я его недооценил, — признался Калеб.

— Мать просила передать, что она считала тебя крутым парнем, а ты оплошал. — Насмешливый тон Реджины не мог скрыть беспокойства у нее в глазах.

Рассеченная губа Калеба треснула от улыбки.

— А я такой и есть. Ему пришлось выстрелить, прежде чем он начал обрабатывать меня кулаками.

Реджина рассмеялась, чего Калеб и добивался, и неуверенно коснулась золотого крестика у себя на шее.

— Серьезно, Кэл, все очень рады, что ты… ну… ты понимаешь… — Она запнулась, подбирая слова, чтобы выразить свои чувства и не нарушить при этом правил приличия, принятых в Новой Англии. — Снова с нами, — закончила она свою мысль.

— Я тоже, — согласился Калеб.

Он был рад вновь оказаться здесь, на острове.

Живым.

Но его бы здесь не было, если бы не Мэгги и его брат.

Дилан все-таки сумел удивить его, вынужден был признаться себе Калеб, ковыляя по подъездной аллее к дому. Он никак не ожидал, что в самом конце брат придет ему на выручку. Но Дилан, совершенно определенно, спас его. У Калеба даже остались смутные воспоминания о том, как брат делает ему искусственное дыхание «рот в рот». И он был уверен, что Дилан предпочел бы, чтобы он забыл об этом.

А Мэгги… Калеб лишь покачал головой. Он не знал в точности, что именно она сделала на дне океана и как победила Тана, но эта схватка отняла у девушки все силы и едва не стоила ей жизни. Когда Калеб пришел в себя, она лежала на мокрых досках причала холодная и неподвижная, как древний воин на своем щите.

Он тогда подумал… Господи, он так испугался, что потерял ее, что она ушла туда, где он не сможет быть с ней рядом даже в смерти. Селки, не имеющая души. Но она очнулась и вернулась к нему.

Она вернулась…

С незажившим шрамом на лбу, нанесенным ей демоном во время нападения на пляже, даже после того, как увидела, что Тан сотворил с ее подругой Гвинет, Мэгги все равно ввязалась в драку. Ввязалась ради него, Калеба. Она не отступила и тогда, когда дела пошли из рук вон плохо. Не убежала и не бросила его.

«Она проявила верность и твердость характера, — подумал Калеб. — Мужчина не имеет права требовать большего».

Разве что просить ее остаться.

Поднявшись на крыльцо, он споткнулся обо что-то в темноте. Кто-то оставил пакет у его входной двери, какой-то узел…

Котиковая шкура.

Калеб замер, вцепившись пальцами в грубый густой мех. В темноте от шкуры исходил сильный мускусный запах. Котиковая шкура Гвинет. Значит, его брат все-таки заходил в гости.

«Вот и еще одна проблема», — мрачно подумал Калеб. Но он займется ее потом, завтра. Сейчас он просто хотел поужинать и выспаться. Хотел просто дышать воздухом, а не задыхаться. Просто быть. Быть рядом с Мэгги.

Сначала он примет душ, а потом поедет за ней к сестре.

«И возьмешь с собой шкуру?» — прошептал в подсознании ехидный голос.

Но Калеб не стал вступать в полемику с самим собой. И со шкурой он тоже разберется завтра.

Он отпер дверь, шагнул через порог и замер. В лицо ему ударил знакомый аромат. Кофе? Да, в пустом доме ощущался сильный запах свежего кофе. Посреди ковра в гостиной валялись чьи-то сандалии. Из открытого окна в кухне тянуло легким сквозняком.

Сердце замерло у него в груди, а потом забухало, как паровой молот.

— Мэгги?

Голос его прозвучал хрипло. В нем слышалась отчаянная надежда.

Мягким, кошачьим движением она поднялась с подушек, разбросанных по дивану. Темные волосы мягким водопадом падали ей на плечи. На ней было голубое платье, облегавшее выпуклости и впадинки фигуры, словно вторая кожа. Босые ноги. Паутинка между пальцами.

При виде ее он задохнулся, словно получив удар в солнечное сплетение.

— Вот ты и дома, — сказала Мэгги. — Хочешь есть?

Калеб был потрясен.

— Тебе необязательно готовить для меня.

— А я ничего и не готовила. — Она склонила голову к плечу и улыбнулась, глядя ему в глаза. — Я принесла домой ужин из ресторана.

Домой.

У него перехватило дыхание.

— Звучит чертовски заманчиво.

Он провел ладонью по теплой щеке Маргред, словно желая убедиться, что она — настоящая, что она стоит перед ним, что она ему не привиделась. И тогда он сделал то, что хотел сделать восемь часов назад, на палубе катера. И хотел каждую секунду с тех пор.

Он поцеловал ее.

Ее губы были теплыми и ласковыми. Он ощутил вкус кофе, сахара и — невозможно! — моря. Неужели она плакала? Прежде он никогда не видел ее в слезах.

Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его. Рука ее легла ему на шею, и Калеб больше не мог ни о чем думать. Он позволил себе забыться, жить только настоящим, здесь и сейчас, сладкими мгновениями, сжимая ее, теплую и страстную, в своих объятиях. Этого было достаточно. Ему больше нечего было желать.

Когда он, наконец, оторвался от ее губ и поднял голову, Мэгги всем телом прижалась к нему. Его разбитая губа пульсировала слабой болью.

— Ужин может подождать, — пробормотал он.

— Может. А я не могу! — Она улыбнулась медленной, дразнящей улыбкой. — Я хочу, чтобы ты рассказал, как прошел твой день.

Калеб откашлялся.

— Прямо сейчас?

Она потянула его за руку.

— За ужином, пока будешь есть.

Он позволил ей увлечь себя в кухню. В открытое окно плыл запах леса и соленый привкус моря. Следы присутствия Маргред виднелись повсюду: на спинку стула небрежно брошено яркое полотенце, в раковине стоит пустая кружка, на кухонном столе рассыпана сахарная пудра. Мэгги была здесь. Она вернулась.

С плеч Калеба свалилась тяжкая ноша.

Она зажгла свечи, которые он хранил на случай отключения электроэнергии, и выставила на стол пару фужеров для вина, оставшихся от его первого брака. Что это, она намекает, что их ждет романтический ужин? Или же просто Реджина научила ее так накрывать на стол? Но Антония никогда не пользовалась свечами.

— Садись. — Мэгги снова потянула его за руку. — Расскажи мне о том, что произошло. Эта женщина, квадратная такая…

— Эвелин Холл.

— Она не пускала меня к тебе.

Он смотрел, как она ловкими, уверенными движениями открывает бутылку вина.

— В ходе расследования полагается держать свидетелей отдельно. — «И подозреваемых тоже», — добавил он про себя. — Чтобы они не могли ничего выдумать или изменить свои показания.

Мэгги моментально ощетинилась.

— В тебя стреляли. Ты ранен. Они что, думают, что ты все это подстроил?

То, как яростно она встала на его защиту, заставило Калеба улыбнуться.

— Нет, они так не думают. Один из экспертов выковырял из досок палубы пулю, которую они смогут идентифицировать как выпущенную из револьвера Уиттэкера. Но Рейнолдс знает — во всяком случае, подозревает, — что я рассказал ему не все.

Мэгги зашуршала пакетом.

— И что ты им рассказал?

Калеб откинулся на спинку стула.

— Что Уиттэкер испугался, что ты можешь его вспомнить. Поэтому он стал преследовать тебя, чтобы помешать опознать в нем нападавшего. Исходя из этого я сказал им, что у полиции появляются основания произвести обыск в его доме в связи с обстоятельствами гибели другой женщины.

Мэгги склонила голову к плечу.

— И они тебя послушали?

— Да.

Она поставила перед ним тарелку. С удивлением, смешанным с изрядной долей удовольствия, Калеб узнал рулет из лобстера и салат из тортеллини, которыми он угощал Мэгги на их первом пикнике на пляже. Неужели она запомнила?

Очевидно, да.

Она устроилась напротив и положила локти на стол.

— И что же они обнаружили?

Калеб отложил вилку в сторону.

— Ты уверена, что хочешь поговорить об этом прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

— Потому что… — Калеб запнулся, некстати вспомнив свою бывшую супругу, которая вечно бранила его за неаппетитные подробности. — Потому что тебе будет не слишком приятно об этом слушать.

Глаза Мэгги сверкнули опасным огнем.

— Убийство Гвинет было не очень-то приятным. Видеть, что в тебе, обмотанном цепью на дне океана, сидит демон, тоже было не очень-то приятно. Но что делать — такова жизнь. Ты дрался вместо меня и за меня. Так что самое меньшее, что я могу сделать, — это выслушать тебя.

Мэгги сумела в очередной раз поразить его. Больше он никогда не будет сравнивать ее с Шерили!

Без обиняков, четко и ясно он вкратце рассказал ей об уликах, которые обнаружила бригада экспертов: инструменты, которые, как считает полиция, оставили следы пыток на теле Гвинет, а также следы крови на досках пола и в сливных отверстиях.

— Однако… — Мэгги глубоко вздохнула. — Значит, все кончено, верно? Такое объяснение их удовлетворило? И ты… больше не представляешь для них интереса?

— Пройдет несколько дней, возможно недель, пока криминалистическая лаборатория обработает все вещественные доказательства. Но Рейнолдс сообщил мне, что его лейтенант уже снимает большую часть детективов с расследования этого дела.

Мэгги перегнулась через стол и накрыла его руку своей. Он повернул ладонь, и пальцы их переплелись. Они сидели молча, держась за руки. Калебу было трудно дышать. В душе у него кипели противоречивые чувства — умиротворение и покой смешивались с ощущением утраты. Это было то, на что он надеялся, о чем мечтал. Чтобы рядом с ним оказалась женщина, с которой можно поделиться своими переживаниями и впечатлениями прошедшего дня. Чтобы в его дом и в его жизнь навсегда вошла Мэгги.

Он сильнее сжал ее пальцы. Она улыбнулась, глядя ему в глаза, словно сирена.

— Ты устал. Пойдем в постель.

Он был измучен. У него болело все тело.

Но когда она прильнула к нему под одеялом, Калеб обнаружил, что, оказывается, он не настолько устал, чтобы не любить ее.

Они лежали на боку, глядя друг на друга. Она положила ногу ему на бедро, касаясь сосками его груди. Глаза ее были темными и влажными от желания.

Калеб запустил пальцы ей в волосы, бережно убирая их с не до конца зажившего шрама на лбу. Она прижала ладошку к его щеке, осторожно провела большим пальцем по припухлости под глазом и поцеловала забинтованное плечо.

Его тело отреагировало на ласку. Его естество мгновенно напряглось.

— Мэгги, не знаю… Я потерял много крови, — запинаясь, пробормотал он.

Она улыбнулась и легонько поцеловала его в разбитую губу.

— Все будет хорошо, — пообещала она.

И оказалась права.

На этот раз они слились воедино медленно, не спеша, постепенно убыстряя темп, пока поцелуи не стали столь отчаянно сладкими, что от них перехватывало дыхание. Он скользнул в нее — мягкую, горячую, влажную — и замер, а она ласково сжала его в ответ. Нежность простерла над ними свои крылья. Пролилась теплым дождем.

Если это в последний раз…

Но он не позволил себе даже думать об этом. Наслаждаться мгновением, быть с Мэгги… этого вполне достаточно. Он сделает так, что этого ему будет достаточно.

Они двигались в такт, растворившись друг в друге, погруженные в наслаждение, пока зарождающийся внутри ураган чувств, мягкий и долгожданный, не разразился вскриками и шепотом. Он почувствовал, что она достигла пика удовольствия, и мягкие сокращения ее лона оросили его желанной влагой, заставив и его излиться в сладком мучительном порыве.

Она тихонько вздохнула, уткнувшись лицом ему в шею.

Он выдохнул, зарывшись в ее волосы:

— Мэгги…

— Любимый. — Она положила руку ему на грудь. — Мой любимый.

Он переплел ее пальцы со своими и поднес их к губам, а потом к сердцу.

Прижавшись друг к другу, усталые и умиротворенные, они медленно погрузились в сон.

* * *

Проснулась Маргред от ощущения полного счастья. Солнечные лучи падали на ее лицо, касаясь щек и ресниц. Что-то теплое и тяжелое лежало поверх одеяла. Она улыбнулась и вытянула ногу.

Но это был не Калеб.

Она открыла глаза.

Полностью одетый, он сидел на краешке кровати. А перед ним бесформенным тюком лежала котиковая шкура Гвинет.

Маргред почувствовала, как по коже у нее пробежал холодок, который не имел ничего общего с открытым окном.

— Что это такое?

— Она твоя.

Маргред села на постели.

— Нет, она не моя.

— Гвинет мертва, — негромко сказал Калеб. — Ты говорила, что возьмешь ее шкуру, если она попадет к тебе. Как подарок.

— Да, но…

— Ну вот, я дарю ее тебе. — Калеб не сводил с нее глаз. Его руки, чтобы скрыть сотрясавшую их дрожь, зарылись в густой мех. — Бери ее.

Маргред, не веря своим глазам, смотрела на него. Любимый, благородный, сводящий с ума своей недогадливостью мужчина!

— Она мне не нужна. Калеб, когда я увидела тебя под водой…

Медленно колышущегося над самым дном, в цепях, растратившего всю силу, лишившегося остатков воздуха, с восковой кожей…

— Я подумала, что ты умер. — Голос ее сорвался, а из глаз брызнули слезы, обильные, настоящие, человеческие слезы. Она нетерпеливо смахнула их. — И тогда я поняла, что не хочу жить без тебя.

Суровая складка его губ разгладилась.

— И не надо. Я всегда буду здесь. Я буду любить тебя до тех пор, пока жив. До тех пор, пока ты позволишь мне.

Она заглянула ему в глаза.

— И тебе этого будет достаточно?

Калеб едва слышно вздохнул.

— Мне придется смириться с этим. Я не такой, как мой отец, Мэгги Я не хочу изменять тебя. Я люблю тебя такой, какая ты есть.

Она протянула над шкурой руку и накрыла его ладонь.

— Тогда у нас возникла проблема, — заметила она. — Я не такая… какой была раньше.

— Красивая? Бесстрашная? Заботливая? Энергичная и остроумная?

Она была тронута тем, что он разглядел в ней такие черты. Но сейчас она не напрашивалась на комплименты. Она должна была заставить его понять.

— Я уже не селки. У меня больше нет силы морского народа.

Калеб настороженно прищурился.

— Но ведь ты же связала Тана.

На лице у нее отразилась растерянность.

— Я… да.

— И еще ты призвала дельфинов.

При этом воспоминании Мэгги улыбнулась.

— А ведь правда.

— Быть селки — это не просто носить шкуру. Это нечто более глубокое. Это что-то внутри тебя.

— Ты стала другой, Мэгги. Восхитительной. Таинственной Волшебной. — Он, продолжая держать ее руку в своей, не отводил взгляда от ее лица. — Ты… это ты.

Маргред неотрывно смотрела на их переплетенные пальцы. Ее человеческие руки научились мыть посуду, накрывать на стол и лечить раны своего любимого. Ее руки селки укротили дождь и связали демона.

Неужели Калеб прав?

Она уже не такая, какой была раньше.

Может быть, она стала чем-то большим.

— Вполне возможно, что я не изменилась, — призналась она. — Зато я точно выросла и повзрослела.

Подобно ребенку, научившемуся самостоятельно стоять на крепких ножках, подобно невесте, покидающей дом матери, она готова была оставить колыбель и лоно океана и ступить на твердую землю.

— И я не хочу изредка приходить к тебе, чтобы получить удовольствие, — продолжала она — Мне нужна настоящая жизнь с тобой. Я хочу спать с тобой и говорить с тобой. Я хочу состариться с тобой рядом. Я хочу иметь от тебя детей.

И еще она поклялась себе, что никогда не покинет их. Никогда не покинет его. Она может жить на суше и по-прежнему принадлежать морю.

— А как насчет того, чтобы и умереть со мной? — с вызовом спросил Калеб.

Она кивнула.

— Я уже сказала тебе. Я не хочу жить без тебя.

— Мэгги… — Глаза его стали серыми, в них поселилось беспокойство и волнение. Теперь они походили на штормовое северное море. — Я не считаю себя религиозным человеком. Но… душа есть только у людей, ты сама так говорила. Достаточно ли тебе будет одной-единственной жизни со мной? Стоит ли она того, чтобы отказаться от вечности?

Только люди задают так много вопросов.

Только люди могут терзаться подобными сомнениями.

И только люди могут так безоглядно верить.

Маргред улыбнулась.

— Я люблю тебя, — сказала она. — И я верю, что и ты любишь меня. Мне кажется, богиня любви не допустила бы такого, если бы нашей любви суждено было умереть с этими телами.

— В таком случае, да поможет нам бог! Потому что я готов отправиться в ад, только бы вернуть тебя обратно.

* * *

Они стояли на вершине холма, возвышающегося над побережьем. Вдалеке виднелась линия горизонта, четкая и изогнутая, словно проведенная карандашом. А внизу, под ними, граница между морем и сушей потерялась в волнах, которые с шипением накатывались на берег и тут же спешили обратно.

Маргред тряхнула головой, поправила волосы. На губах у нее ощущался привкус солоноватого морского воздуха, босыми ногами она прочно стояла на прогретой солнцем земле, посреди буйно разросшихся лютиков и зеленой травы. В нескольких милях от берега буйки, отмечавшие ловушки для лобстеров, пересекали поверхность моря подобно строчкам вышивки, но огромное, покрытое рябью, спокойное зеркало воды не нарушали своим присутствием ни рыбацкие лодки, ни пловцы, ни каяки.

— Мэгги… — Ей очень нравилось, как он выговаривает ее имя.

Калеб стоял позади нее, высокий и сильный, как маяк на мысу.

— Ты уверена, что хочешь этого?

Еще никогда она не была так уверена в чем-то.

— Я жила в море целых семьсот лет. Поэтому оно навсегда останется у меня в крови. Но ты — мое сердце.

В руках, ощущая ее скользкую тяжесть, она держала котиковую шкуру. Жесткий густой мех приятно щекотал пальцы. Но когда у подножия холма вновь зашумела набежавшая волна, Маргред уронила шкуру вниз, в морскую пену.

Тюлень-ларга, высунув из воды заостренную голову, глядел, как волны переворачивают свернутую в узел шкуру, треплют ее, разворачивая, и уносят в море.

Маргред вздохнула. Улыбнулась.

И обернулась к Калебу, который смотрел на нее так, что у Мэгги оборвалось сердце.

— Пусть вечность останется Гвинет. — Она вгляделась в любимое, усталое лицо, которое стало ей дороже жизни, скрытой под волнами. — А у меня есть ты.

Он целовал ее среди буйства полевых цветов, а внизу шумел океан, оставляя на прибрежных камнях клочья пены.

Взявшись за руки, она стали спускаться по залитому солнечными лучами склону холма.

Примечания

1

Город в иракском Курдистане. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Знаменитые каменные сооружения эпохи неолита.

3

Комический персонаж, заместитель шерифа в сонном и спокойном городке Мэйберри, Северная Каролина, в телесериале «Энди Гриффит шоу».

4

Форма поведения, открытая А. Маслоу, проявляющаяся в готовности индивида решать жизненные проблемы и направленная на адаптацию к сложным обстоятельствам; предполагает сформированное умение использовать определенные средства для преодоления эмоционального стресса.

5

Общепринятое название центра Багдада, где располагается оккупационная администрация союзных войск.

6

Существа из мифологии жителей Фарерских островов, Шотландии, Ирландии и Исландии. Они могли сбрасывать тюленью шкуру и превращаться в людей. Изначально обитали на Оркнейских островах в Шотландии.

7

Символ трех рук или изогнутых линий, выходящих из центра.

8

Портативная видеокамера со встроенным видеомагнитофоном.

9

Чудо-Женщина, героиня комиксов (с 1941 г.) художника У. Марстона, мультипликационных и игровых фильмов: амазонка с Бермудских островов, обладающая фантастическими способностями, неуязвимая для пуль и вооруженная волшебным лассо. Вместе с Бэтменом и Суперменом входит в Американскую лигу справедливости — союз непобедимых супергероев.

10

Герой популярного мультфильма, живет под водой вместе с Патриком в городке Бикини Боттом.

11

Патентованное средство от головной боли.

12

При охоте на котиков раненых животных и детенышей охотники добивают дубинками.

13

Патентованное средство от головной боли и простуды (заменитель аспирина).

14

Каша из ячменя или из кукурузной муки, каштанов.

15

Знаменитый сериал (в русском переводе — «Отягчающие обстоятельства») о гениях полицейской работы.

16

Условное имя, используемое в юридических документах для обозначения неизвестной или неустановленной особы женского пола либо если ее имя требуется сохранить в тайне.

17

Ракообразные.

18

Людей, от англ. humans — человеческие существа.

19

Детектор лжи.

20

Загадочная шотландская деревушка, которая становится видимой один раз в сто лет, хотя для ее жителей каждый век кажется не длиннее ночи.

Content

Вирджиния Кантра
Морская ведьма

ОТ АВТОРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Примечания