Ольга Онойко

Дети немилости

1

— Шмотри-ка, — сказала Юцинеле, — швадебный камень.

— Швадебный? — нечаянно передразнил её Лонси и больно получил в плечо кулаком. Горянка слизнула прилипшие к пальцам крошки сыра, подхватилась с земли и полезла к дальним зарослям. Длинные, аистиные ноги её споро перемахивали через лобастые валуны и плети стелющейся колючки. В руке у Неле сверкнул топорик; Лонси невольно прижмурился, когда на ветви обрушился первый умелый и ловкий удар.

Полдень пылал над холмами. Оглушительно гремели цикады. Земля источала жар; навес кустарника отбрасывал короткую прозрачную тень, не дававшую прохлады. Понурые, жалкого вида наёмные лошади паслись на солнцепёке, помахивая ушами. Лонси представил, сколько ещё предстоит плестись верхом на этих одрах, и молча застонал. Утром, по прохладе, в поездке можно было даже найти некоторое удовольствие, но к полудню Лонси стёр ноги, отбил зад и насквозь пропрел. Вдобавок путь пролегал по склонам холмов, сплошь поросших колючкой; причудливо выгнутые, ощетинившиеся иглами ветви тянулись друг к другу с краёв тропы. Он весь ободрался. Подумывал даже надеть куртку, но это сулило неминучую смерть от жары. Приходилось терпеть.

Лонси без аппетита дожевал хлеб, глотнул из фляги затхлой воды и вздохнул.

Неле впереди вырубала кустарник. Колючки сплелись в сплошной панцирь, но с каждым ударом за ними всё ясней проглядывал какой-то замшелый валун.

— Швадеб… ный… камень! — выговорила она, отдуваясь, запястьем смахнула с лица волосы и удивлённо повторила: — Шмотри-ка!

— Что ты, Неле?..

— Кто-то тут швадьбу играл, — задумчиво сказала Неле, разглядывая камень. Издалека Лонси различал на нём следы грубой работы резчика, но возможно, то были просто тени. — Лонши, — хрипловато продолжала горянка, — ты говорил, тут никто не живёт.

— Не живёт, — подтвердил Лонси, убирая флягу. — Уже тысячу лет.

— А кто камень поштавил?

Лонси призадумался. В нём проснулось любопытство, тянуло встать и поразглядывать камень, так взволновавший спутницу, но он чувствовал себя слишком уставшим для изысканий. Юцинеле его присутствие не требовалось, она с камнем состояла в каких-то своих, загадочных отношениях.

Лонси кинул взгляд поверх клубов листвы; бледная зелень казалась раскалённой. Холмы, холмы и холмы; кажется, за четыре часа путники не сдвинулись с места. Тут действительно никто не живёт. Смотри сколько влезет, не углядишь ни сарайчика, ни лачужки… Измучившая Лонси жара — северный выдох Великих Песков; такой кустарник, как здесь, растёт даже в самой пустыне, разве что листья там сгорают уже весной. Здесь они до середины лета не смирятся перед жестоким солнцем.

Утром холмы застилала голубоватая дымка, теперь — жёлтое марево. Лонси посмотрел на север и представил, как там, за расплавленными полуденными взгорьями, за бескрайними лесами и равнинами Аллендора подымаются торжественные Лациаты, Хребет Мира. Там-то и летом не тает снег. Стоят сияющие вершины, текут стылые реки среди каменистых осыпей, стада овец пасутся в долинах, а дикие, но бесстрашные горцы собираются в новый набег…

Даже, кажется, прохладней стало.

Лонси оглянулся.

…Положив ладони на камень, Неле пела. То есть, должно быть, она просто говорила на своём языке, но вновь и вновь непривычно тянулась гласная, клокотала в девичьем горле замысловатая трель, новая фраза звучала выше или ниже предыдущей. У горцев странный язык. Лонси, столичный житель, слыхивал много наречий. Даже не зная слов, часто по интонации можно догадаться, о чём идёт разговор. Интонации у Юцинеле были совсем нелюдские. Непонятные. Лонси вообще с трудом понимал её: по-аллендорски горянка говорила с жутким акцентом, к тому же у неё не хватало передних зубов, отчего Неле сильно шепелявила. Впрочем, до сих пор она говорила не много.

Он пропустил момент, когда Юцинеле вновь перешла на понятный ему язык. Ей пришлось три раза повторять одно и то же, прежде чем Лонси встрепенулся.

Горянка стояла, нахмурившись.

— Лонши, — сказала она сурово, — ты шлышишь?

— Да… — виновато отозвался он, — прости, слушаю. А что?

— Откуда тут камень?

— А почему бы ему тут и не стоять? — устало спросил Лонси.

Он как раз подумал, что привал — это хорошо, но пора уже ехать. Надо, наконец, покончить с этим делом…

— Такие камни штавим только мы, — сказала Неле. — Кто его тут поштавил, коли тут уже тыщи лет никто не живёт? И почему он наполовину в жемлю вкопан?

Лонси поразмыслил секунду и усмехнулся.

— По брюху камня, — продолжала Неле, — должны жнаки кама быть. А их нет. Они под жемлей.

— Он не закопан, — сказал Лонси и поднялся со вздохом. — Он утонул в земле.

Неле вдруг хихикнула.

— Блажной, — сказала она и улыбнулась щербатым ртом. — Как тут можно в жемле утонуть? Она тут твёрдая. Камеништая.

— За много-много лет — можно… Тысячу лет назад тут жило какое-нибудь племя. Как ты говоришь — кам. И кто-то сыграл свадьбу. А потом эти люди ушли отсюда в Лациаты. И вы — их потомки.

Юцинеле смотрела на него с подозрением.

— А ты почём жнаешь? — она выгнула бровь. — Ты что, тыщу лет прожил?

Лонси засмеялся.

— Нет, — сказал он. — Не прожил. Ну, не веришь — я не настаиваю. А сама ты как думаешь?

— Я думаю… — Неле заморгала. — Я думаю, это духи камень поштавили, — изрекла она, и худое её личико стало отрешённо-задумчивым.

Лонси покивал, пряча улыбку, и вытер со лба пот. Он уже собрал остатки обеда. Серая кобыла, доставшаяся ему на станции, почуяла, что передых кончился, и тихо, печально заржала, подняв голову. В пожухлой траве под ногами шмыгнула мышь.

— Что же, — спросил Лонси, — духи играли свадьбу?

— Да, — горячо сказала Неле, уставившись в небо поверх его головы, — да!

…ап! — и она уже в седле. Лонси полюбовался лёгкой посадкой горянки и в который раз загрустил. Конечно, он образованный человек, многое повидал, всю жизнь прожил в большом городе, но… Неле, кажется, даже от жары не страдает.

— Как у наш! — продолжала девчонка. Кажется, она решила выговориться за всю неделю путешествия; до сих пор из неё каждое слово приходилось добывать чуть ли не силой. — В Верхнем Таяне ешть хребет Шемь Швадеб…

— Эй, — сказал Лонси, переведя взгляд ниже, — погоди.

— Что?

— Что… то есть, что это у тебя? Вся нога в крови.

— А-а, — небрежно сказала девчонка, — это лошадь шпоткнулашь. О камень меня приложила.

На миг Лонси заподозрил, что она врёт и на самом деле промахнулась топором, пока рубила кустарник. Но так осрамиться мог скорее он сам, никогда толком не державший в руках ремесленной снасти, а не дикарка Юцинеле, которая ловко управлялась что с оружием, что с инструментом. Да и рана тогда выглядела бы иначе. Должно быть, действительно камень повинен… Лонси покачал головой. Вот дурочка девчонка! Жутко было смотреть на грязную голую икру под закатанной штаниной; лоскут кожи содран, и поверх — корка из сукровицы и грязи. Ладно он, с непривычки измучившись верховой ездой, ничего не замечал в пути, а сама-то Юцинеле что? Ещё кусты рубить пошла…

— Глупая, — укоризненно сказал Лонси. — До мяса рассадила, и делаешь вид, будто ничего нет. А если загноится?

Неле моргнула и нахмурилась. Глаза у неё были красивые — светло-сиреневые, в мохнатых тёмных ресницах. Единственное, что в ней было красивого.

— Я жаговор прочитала, — полушёпотом ответила она, наклонившись к нему с лошади.

Лонси с неудовольствием поджал губы. Велел ей сидеть тихо и вытянул над раной два пальца.

Заговор девчонка, может, и прочитала, но силы в нём не было никакой. Ещё из школьного курса истории Лонси помнил, что дикарям известна только Первая магия, а потом об этом же рассказывал в университете этнограф. Лектор, знаменитый исследователь, много времени проведший в экспедициях, говорил, что и это убогое знание не стоит переоценивать. Сплошь и рядом отсталые племена путают живой амулет с простым украшением, работающую словесную схему — с поэтическим заговором. Впрочем, сфера воздействия Первой магии узка, возможности её скромны, а первобытная вера обладает такой мощью, что подчас различие в эффективности незаметно…

«Но пустую палку с боевой ручницей они никогда не путают», — нагло заметил тогда с последнего ряда жирный Оджер Мерау. Лонси, прилежно строчивший, вздрогнул и обернулся, ища грубияна гневным взглядом. Мерау его не заметил; Лонси надеялся, что магистр осадит хама, но тот только добродушно хохотнул и сказал: «Вы правы, коллега. В свою очередь, не стоит недооценивать здравый смысл, распространённый среди отсталых племён…»

Лонси закусил губу, отгоняя воспоминания, и вздохнул.

— Чего это? — донёсся настороженный шёпот Неле. — Чего у меня там?

Подняв голову, маг ободряюще кивнул.

— Ничего особенно плохого, Неле, — сказал он. — Но твой заговор — нерабочий. Смотри внимательно, сейчас я закрою рану.

— Ой, — неожиданно переполошилась горянка, — что это… что ты… что мне делать-то?

— Ничего, — улыбался Лонси. — Сиди тихо.

Лошадь, почуявшая силу магии исцеления, стояла как вкопанная, даже ушами не шевелила. Лонси подумал, что не станет прописывать жёсткий лимит, пускай лошадке тоже перепадёт. На что — на что, а на это сил у него хватит… Жаркий воздух под пальцами превратился в прозрачную глину. Медленно, с усилием Лонси вывел на ней основной элемент заклятия; рука его оставляла голубоватый светящийся след, заметный даже сейчас, в пору макушки дня, и видеть это было приятно. Потом маг быстрыми, доведёнными до автоматизма движениями дочертил над коричневой от запёкшейся крови лодыжкой простую схему и, сосредоточившись, замкнул её.

— Ох, — сказала горянка. — Ой-й…

И, забыв о его предостережении, переломилась в талии, мало не ткнувшись носом в собственную ногу. Сковырнула сохлую корку, провела ногтем по гладкой белой коже, снова восторженно ахнула. Остаточная энергетика заклинания погасла. Чалая кобылка Неле переступила на месте и ударила копытом. В плечо Лонси сзади ткнулась морда второй кобылы: та, кажется, тоже хотела приобщиться полезному воздействию.

Маг улыбнулся и потрепал свою серую по щеке.

— Да-а… — протянула Неле. — Вот оно как…

— Хочешь, научу? — спросил Лонси. — Это просто.

— Конечно! — обрадовалась Неле, и лошадь под нею сдала назад, чуть не ударив мага копытом.

— Потом, — сказал Лонси, смущённо опустив взгляд. — На обратном пути, ладно? Только… Неле, подержи мою лошадь, пожалуйста. А то я на них плохо забираться умею…

Горянка засмеялась, не в пример дружелюбней, чем прежде, и ловко поймала серую под уздцы.

— Давай, — поторопила она. — Блажные вы там, в Ройште… Как это вы — без лошадей?..

— А вот так, — пыхтел Лонси, ловя ногой стремя, — без… лошадей… не нужны… они, я же… не знал… что тут окажусь…

Наконец, он влез в седло и с помощью Неле взялся за повод. «Ну что, едем?» — едва не сорвалось с его губ, когда маленькая жёсткая ладонь накрыла вдруг его руку.

— Лонши, — едва слышно проговорила Неле, не торопясь трогать с места, — тут тени…

Сиреневые её глаза сощурились, взгляд устремлялся куда-то в золотящиеся под солнцем заросли. Судя по выражению лица Неле, она решила отплатить Лонси услугой за услугу, но о чём зашла речь, маг не понял.

— Кто? — довольно громко удивился он, пытаясь разобраться, как поворачивать кобылу.

— Тшш! — сморщилась горянка. — Тени тут. Тени Ройшта. Не видишь?..

«Тени Ройста? — недоумевал Лонси, оглядываясь. — Она имеет в виду, что тут аллендорские земли, и сюда протягиваются тени столицы? Тьфу, даже я бы так вычурно не сказал…»

— Ладно, — разочарованно сказала Неле, пожав одним плечом. — Поехали, что ли.

Склон становился всё круче, кобыла спотыкалась, из-под её копыт с шуршанием бежали вниз мелкие камешки и песок. Солнце светило так ярко, что Лонси слеп; глаза болели от судорожного прищура. Голову напекало. Кляня себя за то, что поскупился на соломенную шляпу, маг накрыл макушку носовым платком — через полчаса платок остался на какой-то колючке, и Лонси совсем затосковал. Горянка на своей чалой ускакала куда-то вперёд, так что и не приметить её было среди кустарника. Лонси рысью ездить не умел, по этой тропе — никогда не решился бы. Ему было неловко и страшно.

— Неле, — наконец, сдавшись, окликнул он. — Юцинеле!

— Что? — донеслось издалека.

— Держись ближе!

— Тропа ужкая. Да жду я тебя, жду…

Серая кобыла снова споткнулась, Лонси не успел увернуться от колючей ветви, протянувшейся поперёк тропы, и получил царапину на скуле. «Издевательство», — тоскливо подумал он. Почему именно ему судьба удружила таким невезением?..

Юцинеле ждала за поворотом, бросив поводья на луку. Чалая стояла, помахивая хвостом, и общипывала листья с низенького деревца.

— Ты уж не ускакивай далеко, — жалобно попросил Лонси. — Моя ещё и спотыкается всё время. Боюсь, сбросит.

Неле покосилась на безразличную ко всему кобылу.

— Да не бойша, — сказала она. — Каприжничает она, дурит. Жарко, уштала. Держи повод крепче. На штанциях лошади вшегда уштавшие, свежей не было. Ты что, Лонши, и правда верхом никогда не еждил?

Лонси тяжело вздохнул.

— Три раза ездил, — признался он, не видя смысла лгать. — Из них два раза — когда в детстве на ярмарке катался.

— Ну и блажные вы там в Ройште, — с удовольствием сказала Неле, как будто сама не прожила в Ройсте почти два года. За это время всякий успел бы разобраться, что в обычае у жителей столицы, а что — нет. Горянка всё прекрасно понимала, просто вырастала в собственных глазах, подтрунивая над бедным магом. Что ж. По крайней мере, она больше не надувалась, как рыба-шар, и не играла в молчанку. Так всё-таки было веселей.

Лонси вымученно улыбнулся Юцинеле, почти величественной в седле. У него нестерпимо болели спина и ноги. Горянка засопела, поняв всё по его лицу.

— Долго нам ишо? — с жалостью спросила она.

Лонси окинул взглядом холмы и вспомнил карту. Скучая в рейсовом паровике, карту эту он успел вызубрить натвердо, как схему заклинания.

— Гляди туда, — сказал он Неле, — видишь лесок между склонами? Если мы не напутали, это там. А мы не напутали, потому что второй тропы тут нет. Её нарочно для нас проложили. Значит, ещё час-другой…

— Ну потерпи, — ободрила его горянка. — Потом жнаешь что? Потом шпать ляжем, обратно вечером поедем. Пушкай подавятша.

Лонси хотел было сказать, что в жизни не спал на земле и вряд ли сумеет начать, что ему только тошней станет; потом хотел уточнить, кто же это, по мнению Неле, должен подавиться, но вместо того спросил:

— А что это за сказка — про свадьбу духов? Семь свадеб?..

Мордочка горянки стала серьёзной.

— Это не шкажка, — сурово сказала она.

Лонси слабо улыбнулся.

— Это горы, — спокойно сказала Неле и тронула лошадь. — Шемь гор.

Налетел ветер: закачались ветви, растворённые в жарком воздухе, и на миг притихли цикады. Лонси и Неле ехали шагом, горянка — впереди на расстоянии корпуса. Оба молчали. Неотрывно, как проклятый, маг смотрел на помянутый лесок между склонами; ему становилось дурно и муторно от тоски. В рейсовом паровике он читал газеты и слушал разговоры соседей; потом пришлось ехать верхом, и первое время его оставили все мысли, кроме как о подлых намерениях лошади и собственной больной спине; когда он чуть приноровился к седлу, по счастью, разговорилась Неле. Лонси готов был беседовать о чём угодно, слушать какую угодно гиль — лишь бы не вспоминать о том, что ему предстоит, почему и зачем он направляется в этот лесок… и там, на месте, он тоже предпочёл бы ни о чём не думать. Просто сделать, что велено, повернуться и уехать. И минуты там не задерживаться, не то что отдыхать. Будь Лонси чуть смелей, он вовсе сбежал бы по пути, или ещё раньше отказался…

Маг подумал, что Юцинеле глуповата и оттого спокойна, как бревно — она просто не понимает, что происходит.

Он ей немного завидовал.

…Чалая лошадка фыркала, мотая головой. Трусила она теперь куда бодрее, чем прежде. Позади седла, на костлявом крупе, Юцинеле прежде нащупывала потёртость, а теперь там была здоровая кожа, только залысинка осталась. Кажется, маг, исцелив её царапину, подлечил и лошадку. Он неуклюжий и несмышлёный, конечно, но вовсе не плохой… она оглянулась. Лонси совсем поник, даже серая его кобыла плелась как полуживая, переняв настроение всадника.

Неле шумно выдохнула.

— На небе, — сказала она, — и во льдах, и в пропаштях, и в пещерах живут духи. Они прекрашные и могучие. Величайших иж них чтут как богов.

Маг поднял голову; лицо его просветлело, и Неле внутренне усмехнулась. Она отлично понимала, что с ним творится: навидалась такого. Когда Наргияс ходил на медведя, иногда разрешал мальчишкам смотреть; Неле тоже сиживала в засаде, пялясь в чёрный зев медвежьей пещеры. Если долго ждёшь страшного, устаёшь бороться со страхом. Некоторые люди тогда начинают болтать, пытаясь заглушить страх. А если надо молчать, то им плохо.

Но Лонси был не малый мальчишка, и не на медведя он шёл, и не на врага. Чего он так боялся? Юцинеле мысленно вновь обозвала его всякими словами, но решила всё-таки поддержать. От кого им здесь таиться, кроме теней? А от тех и пожелаешь — не утаишься…

— Давным-давно, — продолжала она мерно, в ритме шага своей кобылки; маг-аллендорец весь превратился в слух, — пришли ш неба шемь братьев-богов. Каждый иж них похитил шемь прекрашных невешт. Иж людей. Они играли швадьбы в один день и вкопали великие швадебные камни. Это и ешть горы. Вот так.

Неле перевела дыхание и услышала:

— А что было потом?

Лонси точно боялся, что она онемеет, если замолчит.

— От братьев-богов пошли шемь великих камов, — проговорила Юцинеле. — Джераш, Ора, Кэту, Уруви, Имар, Чаар и Таян. И Таян — штарший иж них.

Маг покивал. Помялся, спешно ища, о чём бы ещё спросить. Неле усмехнулась, глядя между ушей лошади.

— А зачем ставят камни? — спросил Лонси.

— Чтобы жлые духи не вредили, — пожала плечами Неле. — У камня жена жакапывает пошледы и детей, кто помрёт беж имени.

«Только чудовище не закопали у камня, — подумала она. — Его сбросили в пропасть. У Семи Свадеб. Чтобы духи забрали его».

…Пальцы Лонси нервно стискивали повод. Он смотрел в спину Неле: между лопаток её мерно моталась короткая коса. «Вне цивилизованного мира, — говорил студентам этнограф, — детская смертность составляет от пятидесяти до восьмидесяти процентов. В некоторых областях детям до года вообще не дают имён. Считается, что душа в тело младенца приходит только в этом возрасте». Лонси помнил лекции, но ему всё равно не по себе стало, стоило услыхать, как спокойно говорит о таких вещах Неле. «Впрочем, привычка, обычай, — подумалось ему, — так и должно быть. Они верят в богов, духов, чох и птичий грай, не дают имён младенцам и всё время проводят в войнах. Что взять с дикарей».

— А добрые духи вас берегут? — спросил он.

Юцинеле не без удивления покосилась через плечо.

— Добрых духов не бывает, — сказала она.

Маг слабо улыбнулся, глядя в бледное от жара небо, но серая кобыла споткнулась, и ему вновь пришлось судорожно вцепиться в луку седла.

— Никаких духов не бывает, — выдохнул он. — Это всё суеверия…

Неле приподняла бровь. «Блажной», — выразилось на её лице. Но, впрочем, мнения о Лонси она уже была такого, что тот мог нести что угодно — хуже не стало бы.

— Шуе… что? — переспросила она, припрятав насмешку.

— Везде люди верят в духов, бесов, богов… — сказал Лонси вполголоса, оглядываясь. — Потом приходят арсеитские проповедники и пользуются этим.

— Кто приходит?

— Арсеиты. Те, кто верит в Арсет. А… наверно, до вас они ещё не добрались. Они живут в южных городах и в Уарре.

Неле открыла рот — и закрыла.

«Уарра до нас добралась», — подумала она.

— …и всё вещают о защите и милосердии, — не без презрения продолжал Лонси, — а сами…

И осёкся, когда взгляд его упал на Неле. Та опустила голову так низко, что тенями выступили лопатки под пропотевшей рубахой. Потом выпрямилась, точно шест проглотив. Лицо её окаменело.

Лонси испугался. От робости он некоторое время молчал; потом, отчаявшись, помотал головой и окликнул тихонько:

— Неле. Не-ле…

— Что? — сухо отозвалась горянка.

— Что… — растерянно сказал маг, — что с тобой? Я что-то… не то, да?.. прости…

Девушка помолчала.

— Был Таян Верхний и Нижний, — наконец, хмуро сказала она. — А теперь только Верхний ошталша.

— Почему? — спросил Лонси.

И прикусил язык. Холодок прошёл по спине: магу отлично был известен ответ.

— Теперь там Уарра.

…Крыша здесь была не плоская, как в домах, а двускатная, островерхая — малая рукотворная гора среди великих гор Лациат. Изнутри гляделось оно непривычно: так много пустоты над головой. Вместо потолка были лишь поперечные балки, толстые брёвна от стены к стене. Уже два года в старую родильную хижину не приводили кричащих жён. Среди людей не сохранишь тайны, и хотя мёртвые были немы, а живые молчали, весь каман прознал, что здесь на свет появилось чудовище. Мужья молча собрались и выстроили новую хижину, на другой стороне долины. К этой же никто не хотел подходить, даже чтобы снять доски и брёвна, и она ветшала себе потихоньку; а потом страх поистёрся, как платье, и когда нельзя стало угонять овец на дальние пастбища, хижина превратилась в овчарню. От пола и стен до сих пор пахло мокрой овечьей шерстью…

Юцинеле лежала на потолочной балке, обхватив её ногами. У неё оставалось ещё пять метательных ножей и два белых кольца на аллендорской боевой ручнице. Два заклинания небесного огня, бьющие лучше арбалетного болта, на две сотни шагов, и способные разнести в пыль даже скалу. Почти истощённую ручницу ей отдал Наргияс, уходя к башне. Богатый подарок.

В двухстах шагах от овчарни прорезало гору узкое, от плеча до плеча Неле, ущелье, по дну которого бежал ручей. Боком там мог протиснуться взрослый воин. Если чаары попытаются зайти сзади, через ущелье, Неле обрушит его своды и на время закроет проход. Может быть, взрывом накроет двух или трёх чааров.

Ручница — для дела.

Не для того, чтобы защищаться.

Юцинеле снова пересчитала ножи, кончиками пальцев поглаживая бархатистую оплётку рукоятей. Пять ножей — это, если повезёт, пять чааров. Даже из настоящих воинов мало кто лучше неё управляется с таянскими летающими ножами… Ещё есть кинжал. Только кинжал не считается. Вряд ли его удастся метнуть, он слишком тяжёлый и предназначен для другого. Кинжал — это значит, нужно подходить вплотную; значит, только один на один. С одним большим, неуклюжим чааром она справится, но если поблизости окажется второй…

Пять ножей.

Неле шёпотом нарекла им имена.

Ветер менялся. Совсем недавно отсюда, из бывшей родильной хижины, прилепившейся к крутому склону — повыше над долиной, поближе к небу, — ясно слышались вопли чааров, штурмовавших башню каманара, и боевые кличи тех, кто оборонял её. Возгласы не стихали, и это значило, что сражение ещё идёт. Слышно их стало хуже.

Неле взобралась на балку и прошла по ней к противоположной стене. Пыль и грязь влажной коркой скопились по краям маленького оконца под самой кровлей, но вовсе не поэтому таянка не приближалась к нему вплотную, поглядывая, что творится снаружи. Из хижины видно было ущелье; стало быть, и из ущелья видели хижину.

Если чаары не отыщут этот путь, по нему смогут уйти жители камана — те, кто останется в живых. Разведчики, ходившие ночью через осыпи, сказали, что сюда идёт весь Чаарикам, гонят женщин и скот. Несколько сотен, что напали сейчас — это передовой отряд, два или три совсем диких кама, те, с кем даже сами чаары предпочитают не иметь дела. Их перебьют. Но к вечеру подойдут остальные; и если каманар с отрядом не успеет вернуться к вечеру, долина падёт.

Чаары не отступят.

Им некуда отступать.

…мелкий блик затрепетал и погас. Острым боковым зрением Юцинеле приметила его. Мускулы её напряглись, полая металлическая палка ручницы заскользила в мигом взмокшей ладони.

Там. В ущелье. Чему там блестеть? Пора стрелять? Или нет? Если она выстрелит и обвалит проход, то своими руками запрёт всех здесь, в долине, потому что обе большие дороги уже перекрыты. Если она не выстрелит, то чаары зайдут с тыла. Если она выстрелит, её обнаружат. Если не выстрелит, может, получится убежать…

Последняя мысль, пыльной тенью скользнувшая по краю сознания, подействовала как оплеуха. Неле вздрогнула и стиснула зубы. Хороша же она!

«Ааа!» — кричали далеко внизу, в долине, где бились за башню. «Ча-а-ри-кам! — выводил кто-то с глоткой как у горного демона, рёвом зачинающего лавины. — Ча-а-ри-ка-ам!..»

«Чаары — самые храбрые в горах», — когда-то давным-давно говорил Наргияс мальчишкам; Неле сидела в сторонке, как велено, и тоже слушала. «Храбрее таянцев?» — удивлялся самый юный, и Наргияс отвечал: «Да. Разве таянец ради смеху прыгнет в пропасть? А чаар прыгнет». Он, конечно, лукавил. Отучал парней от глупого удальства…

…первый чаар вышел из ущелья.

Крупный, гибкий и тихий, как барс, он переступил по камням, оглядывая пустой склон, и нырнул в тень скалы. Неле, распластавшаяся на балке у оконца, ещё миг следила за ним глазами, а потом беззвучно, бесслёзно заплакала от горя. Это слишком сильный и страшный чаар, его ни за что не убить кинжалом. Может, он даже увернётся от метательного ножа.

Второй был намного старше, с седой головой. Кажется, левая рука у него висела — раненая или высохшая. У Неле немного отлегло от сердца.

Стрелять было ещё рано.

Юнэ, старшая жена каманара, родила первенца-сына. Счастлив был Арияс — и втройне счастлив, видя, как растёт в его доме отважный воин. Но следом одну за другой рожала Юнэ дочерей, и муж охладел к ней. Когда, третья по счёту, на свет появилась Юцинеле, он перестал приходить к старшей жене. Некрасивым было дитя, и каманар решил, что Юнэ, хоть и совсем молодая, уже изрожалась. Не сыскивалось у него любви для дочерей, безразлично было, выживут они или умрут.

Однажды таянцы соревновались в искусстве верховой езды. Необъезженная лошадь взбесилась под неопытным седоком и понеслась, не видя дороги. На пути у неё стояла четырёхлетняя Юцинеле и смотрела, не шевелясь, точно околдованная.

Ей крикнули, чтобы уходила с пути, но никому и в голову не пришло выхватывать слишком глупую девочку из-под копыт. Не хочет жить — значит, такая её судьба.

Когда взмыленная лошадь оказалась совсем близко, маленькая Неле, не торопясь, отошла в сторонку — отошла, повернулась и таким же заворожённым взглядом уставилась на удаляющийся круп.

Ни злосчастный наездник, ни дочь не интересовали Арияса: он смотрел лишь туда, где горячил коня, лучший из всех, его старший сын. Но рядом с каманаром стоял Наргияс, верный его побратим, а он был мудрее седого старца. Многое вмещалось в его глаза и душу.

— Хорошей женщины из неё не вырастет, — задумчиво проговорил Наргияс, глядя на некрасивое личико и костлявое тельце дочери Арияса.

— Мужчины тоже, — со смехом ответил каманар.

— Женщин в камане много, — сказал побратим. — А воинов мало.

Так Неле стала воином.

…Она представила, как чаары идут по ущелью: трудно переступая по каменистому руслу, шаг за шагом, порою боком протискиваясь меж скальными выступами, по колено в стремительной ледяной воде. Молчащие, с серыми лицами, идут чаары, многие — в недавних ранах. Бессильная ярость тлеет в диких глазах. Они идут, чтобы силой мечей добыть себе новый дом. Нет больше Чаарикама у них за спиной. За спиной у них тьма, перед которой самый могучий и жестокий чаар не страшнее полевой мыши…

Стрелять нужно быстро — пока в оконце не заметили ствол. Среди чааров хороших стрелков мало, но кто поручится, что такого стрелка нет именно сейчас и здесь?

Ручница легла на край оконца. Неле прицелилась. Она никогда прежде не стреляла из магического оружия, но эту ручницу маги Аллендора и делали для таких, как она. Могущественная вещь повиновалась легко. Неле велела: «Огонь!»

Был миг тишины, за который она успела решить, что ничего не произошло. Потом скалу вдали окатила неожиданно беззвучная, громадная, как будто бы жидкая вспышка, поднявшаяся и опавшая, словно платок в руках танцовщицы. Только спустя пару выдохов глухо застонал камень, прорастая грохотом, и обломки посыпались вниз.

Кто-то крикнул, и крик оборвался. Успевшие пересечь ущелье чаары ринулись врассыпную, быстро озираясь. Донеслись их приглушённые гортанные выкрики. В клубах пыли Неле не могла точно пересчитать увернувшихся и сплюнула от злости. Попрячутся ведь!.. К тому же, она плохо прицелилась. Думала, что ручница стреляет как лук, и сделала поправку на дальность, подняв прицел. Но боевое заклинание — не стрела, оно летит не по дуге, а по прямой. Скалу едва зацепило. Чтобы закрыть ущелье, придётся стрелять второй раз и истратить последнее кольцо.

Юцинеле улыбнулась.

Воин из неё такой же ненастоящий, как женщина. Но она не подведёт наставника и выполнит приказ каманара. Плохая ли смерть?..

Пустая палка, минуту назад бывшая грозным оружием, со стуком упала и покатилась к стене. Неле вытащила первые два ножа. Что гадать! Чааров, конечно, завалило не всех. Те, которые успели выйти из ущелья, совсем не казались растерянными. Как Неле и думала, они заметили, откуда стреляют. Теперь они шли к ней; пока ещё — укрываясь за валунами и кустарником, но пройдёт минута, и они поймут, что заклинания у неё кончились. Она видела троих чааров; конечно, их больше. Но не больше шести. Слишком мало, чтобы ввязываться в сражение рядом с воинами других камов Чаара: при таком раскладе те будут едва ли не опасней врагов. Но пяти человек вполне достанет, чтобы найти стрелявшего и убить его. А там и завал разберут…

Девушка лежала на балке тихо, как мышь. Летучая мышь с острыми коготками.

Первый чаар, тот самый, высокий и страшный, выбил дверь ногой. Сердце Неле упало в живот, а потом забухало так громко, что, казалось, перекрыло грохот. Враг озирался. Вид у него был выжидающий. Наверняка чаар думал найти здесь воина с мечом или луком, а никак не маленькое создание, лежащее на потолочной балке.

Есть примета: дашь оружию великое имя — оружию придётся его оправдывать: бить верней и сильней. Раз так, значит…

Каманар Таяна.

Господин.

Отец.

— Арияс! — одними губами сказала Неле и швырнула нож.

Бросок удался: бритвенно-острое лезвие вспороло чаару шею, войдя в узкую щель между воротом доспешной куртки и шлемом. Чаар ещё успел поднять голову, найти Неле мутнеющим взглядом, но он уже падал; убийца мгновенно забыла и о нём, и о страхе перед ним.

Хранитель Таяна.

Побратим отца.

Наставник.

— Наргияс!

Второй бросок вышел хуже, пусть ненамного. Второй чаар стоял неудобно, далеко, поворотившись к Неле хорошо защищённой спиной, но таянка увидела и поняла, что доспех его — дедовский, древний, и между железными накладками толстая бычья кожа гниёт и трескается. Нож пробил доспех и вонзился в позвоночник.

Демон Таяна.

Непобедимый воин.

Брат.

— Итаяс!

И третий нож оправдал своё имя. Чаар, которому он достался, уже смотрел на неё, уже поднимал лук, он целился — и нож вошёл ему точно в глаз, в самый зрачок, навеки вбив в него запечатлённую там Неле.

…она вспомнила, как дышать.

Оставалось два ножа и кинжал.

«Теперь там Уарра», — повторил про себя Лонси, и сердце испуганно ёкнуло. Уарра, край, где властвуют силы Бездны; оборотная сторона мира. Неуютно было думать, что вот эта глуповатая девочка когда-то собственными глазами видела то, что Лонси боялся даже воображать. Впрочем, она, должно быть, и не поняла толком, что видит… Она верит в богов и духов; горцы, живущие среди недоброй природы и сами жестокие, подобно ей, населили горы множеством вымышленных злых созданий. Действительное, неподдельное зло навряд ли страшит их больше.

Лонси вздохнул.

…Далеко за торжественным Хребтом Мира, за бескрайними сухими степями, бурьяном и лесным буреломом, за бледными реками, каждую зиму одевающимися в лёд, клубится непроглядная мгла Сердцевинной Уарры. Столица империи огромна, как целая страна, и каждая вторая из её башен принадлежит храму мрачной южной религии. До самого неба доросли хмурые муравейники Кестис Неггела, а в центре его пребывает в своей крепости Император Уарры, окружённый некромантами и мертвецами. Он распоряжается о войнах и казнях, и выступают в поход чёрные танки, и бесчисленные шпионы прокрадываются в дома подданных…

Когда-то Лонси задавался вопросом: понимают ли сами уаррцы, кто они и что их ждёт? Краем уха он слыхивал разговоры профессоров — о том, что Имперский Комитет магии в Уарре ни на волос не уступает Королевской Ассамблее Аллендора, разве что традиционные специализации магов на востоке другие. Стало быть, научных знаний об устройстве мире по ту сторону Лациат никак не меньше, чем по эту. Но уаррцы — арсеиты. Маг ломал голову, как можно сочетать одно с другим. Как высокая наука уживается с суевериями семитысячелетней давности?.. а разговоры о защите мира — с делами?

По выжженной траве и осыпающемуся песчанику бежали тени всадников, зыбкие и серые, пропадающие в неистовом солнце. Были цикады, был ветер, был шорох сухой земли, а подо всем этим, точно глубокий погреб под крышкой, ждала тишина — глухая, мрачная. Тысяча лет, как здесь никто не живёт; а до того жили…

— Вот, — сказала Неле очень спокойно. — Я говорила. Теперь ты говори.

— Что? — оторопел маг.

Горянка невесело усмехнулась. Лонси, должно быть, решил, что она взялась болтать развлечения ради, а не затем, чтоб отвлечь его от его страха… Пусть так думает. Это всё равно.

— Аршет — это кто? — спросила она.

Лонси кивнул и улыбнулся: такого вопроса, конечно, нельзя было избежать. Что же. Экзамен по истории культуры, на котором он выдержал целый диспут с профессором Станирау и цитировал Легендариум не хуже записного арсеита, был не худшим из его воспоминаний.

— Это богиня. Арсеиты верят, что она сотворила мир, людей и духов.

— Да? — переспросила Юцинеле не без иронии.

— Да, — в тон ей продолжал Лонси. — Сначала — духов. Арсет была совсем юной и хотела сотворить что-нибудь красивое. Поэтому духи получились красивыми и вечноюными, но неразумными и жестокими. Потом богиня повзрослела и поняла, что красивое — не то же, что прекрасное. Тогда она сотворила людей. Правда, духи вредили, и поэтому не все люди получились такими, каких она задумывала. Но они станут такими, если немного постараются.

Неле не то пожала одним плечом, не то просто покачнулась в седле.

Они огибали каменистый склон, и лесок, приютившийся меж холмов, скрылся из виду; он близился с каждым шагом лошадей, но просто не видеть его — уже было облегчением. Чалая кобылка заржала, серая сестра отозвалась ей. Лонси снова вздохнул. «Скорее бы», — подумал он и посмотрел на небо. Он старался отвлечься, у него даже получалось, но тревога и страх все нарастали в душе. Скорей бы это закончилось. Он страшно устал, потихоньку начинал злиться — на себя, Юцинеле и обстоятельства — и всё сильней завидовал безмятежной горянке. «Неужели она до такой степени ничего не понимает?» — в тоске подумал он. Хотелось, в конце концов, как-нибудь разъяснить дикарке, что происходит. Или просто вывести её из равновесия. Её равнодушие уже не успокаивало, а раздражало.

Но говорить об Уарре Лонси боялся и сам.

— А горцы говорят, что вшо родилошь от Отца-Шолнца, — лениво сказала Неле. — И люди, и духи, и горы.

Лонси понял это в том смысле, что поколебать веру Неле в горские мифы — выше чьих-либо сил. Он помнил, что так и должно быть, и что нет смысла даже заговаривать с дикарями на эти темы, в особенности если разговор беспредметный. Но разговор у них сейчас был беспредметней некуда, а одна глупенькая дикарка — это не отряд суровых воинов, с которыми цивилизованному путешественнику и впрямь не следует спорить…

— На самом деле никаких духов нет, — очень мягко сказал он.

Неле в очередной раз оглянулась на спутника; мелькнуло её озадаченное, нахмуренное личико. Лошадь её мотнула головой, недовольная, что на спине у неё суетятся. Маг в недоумении встретил горянкин взгляд, а потом Юцинеле осторожно сказала:

— Лонши. Мы едем будить великого духа.

У Лонси поджилки затряслись, когда он узнал, что вызван на аудиенцию самим государственным суперманипулятором Аллендора. Перед господином Маджартом он испытывал непреодолимую робость, и обмирать от страха начал, едва завидев здание Ассамблеи.

Государственный суперманипулятор, разумеется, не стал тратить время на разъяснение молодому магу подробностей ситуации. Перед аудиенцией с Лонси побеседовал офицер тайной стражи — и ещё два часа маг провёл в гулком изнуряющем одиночестве, в личной библиотеке суперманипулятора, знакомясь с секретными документами. Инкелер Маджарт только выделил несколько минут на то, чтобы ещё раз посмотреть ему в лицо и удостовериться, что он в полной мере понимает важность задачи.

— Мой предшественник ещё мог сомневаться, господин Кеви, — устало сказал верховный маг королевства, устремив на Лонси красные от недосыпа глаза. — Мне такого счастья не досталось.

Суперманипулятор не был дурным человеком, он никому не желал зла и никого не собирался пугать, он просто был очень, очень занят, по восемнадцать часов в сутки, без единого дня отдыха уже много лет.

— Мы живём в другую эпоху, — сказал он. — В Средние века жизнь была проще, и души — проще. Но сейчас время другое. Легендарные силы — это проблема. С ними крайне трудно работать, — и Маджарт откинулся в кресле, прикрыв глаза.

— А… — невпопад вякнул Лонси.

— Я не смог бы им управлять, — объяснил суперманипулятор, взглянув на него из-под мокнущих век. — Это, полагаю, под силу только магу.

— Но… вы, господин суперманипулятор…

— Я, — сказал тот снисходительно, как ребёнку, — должностное лицо.

…Лонсирем Кеви, дипломированный маг с практикой в Ройсте, опустил взгляд и поплотней взялся за шершавый, влажный от пота повод. Лошадь помахивала хвостом, отгоняя слепней; вся её шкура дёргалась разом, будто была чем-то отдельным от неё. В начале пути это немного пугало, но теперь Лонси привык. «В конце концов, — подумал он, — в конце концов, ведь ничего не должно случиться… вообще ничего. Произведены расчёты… специалистами… я должен поступить в соответствии с указаниями. И тогда ничего не случится».

— Нет никаких духов, Неле, — сказал он со вздохом. — И Солнце — это звезда, вроде тех, что видны ночью. Просто она очень близко. А горы появляются от того, что два громадных острова сталкиваются друг с другом, и камень образует складки…

— А куда мы тогда едем? — не без интереса спросила Неле. — Жачем будить духа, ешли его нет?

Маг устало хмыкнул, разглядывая вновь показавшийся лесок. Тропа стала шире, и горянка даже придержала лошадь, чтобы ехать рядом с Лонси и заглядывать ему в лицо.

— Это не дух, — сказал он. — Это человек, некогда ставший функциональной точкой-ретранслятором реликтового излучения недифференцированной первичной магии…

И прикусил язык.

«Блажной», — со всей определённостью выражали черты Юцинеле.

Неожиданно для себя Лонси обиделся.

— Это очень сложно объяснить, Неле, — сказал он покровительственно и строго. Вышло не очень внушительно, потому что у него ломило спину и чувствовал он себя не на высоте. — В особенности… кому-то вроде тебя.

— Почему?

— Потому что ты… необразованная.

— Это как? — искренне озадачилась горянка. — Это что жначит? Что-то магичешкое?

Лонси засмеялся, скрывая облегчение. Иногда с Неле бывало весело…

— Нет, — сказал он мягко. — Это значит, что ты многого не знаешь, мало что видела в жизни. Сложного объяснения ты не поймёшь, а простое будет слишком длинным.

Неле шумно выдохнула, ссутулившись. Глянула на мага, который всё пытался устроиться половчей: неуклюже вертелся в седле, мучая себя и лошадь.

— Ешли рышью, то тут уже ближко, — сказала горянка после долгого молчания. — Но ты рышью ехать не умеешь. Поэтому говори длинно. Потому что я уже говорила.

Лонси покосился на неё и отвёл лицо.

«Ну почему? — в который раз мысленно спросил он. — Почему я? Почему не кто угодно другой… почему мне всё время так не везёт?»

Почему он, Лонси, всё время попадает в какие-то немыслимо абсурдные ситуации? Вот, к примеру, едет верхом по местам пустынным и диким, весь в царапинах от колючек, со стёртым задом и больной спиной, и рассказывает щербатой дикарке, которая читать-то толком не умеет, про священное писание арсеитов и чуть ли не про теорию Большого Взрыва… То есть кто-нибудь другой, какой-нибудь авантюрист от науки, наверно, получил бы при этом большое удовольствие. Лонсирем Кеви не был авантюристом. И никто из его предков не был авантюристом. Но отчего-то ни один лихой сорвиголова не оказался в нужный момент в нужном месте, чтобы его заменить…

А самое забавное — если во всём этом есть что-то забавное — то, что просвещением Юцинеле он и должен был заниматься всё время пути.

Наставник, искушённый во многих магиях.

И царственная дева.

О да.

В своё время Лонси был примерным студентом и умел дословно запоминать прочитанный текст. За это над ним смеялись, но за способность так же быстро и точно запомнить начертанную схему — уважали. В библиотеке Маджарта пригодилось первое.

«Царственная дева в сопровождении искушённого во многих магиях наставника преодолеет путь от дверей своих покоев до дверей, ведущих к месту сна Меча Выси; отныне жизнь её будет посвящена Пути, что явится залогом силы и неизбежной победы. Да будет мир с ними и нами». И словесная формула заклинания — без намёка на схему. Тот, кто писал манускрипт, был человеком до безумия осторожным. Схема известно упрощает задачу, и даже там, где речь шла о Пятой магии, подвластной единицам, составитель руководства предпочёл перестраховаться. Восстановить заклятие по описанию — задача для профессионала высочайшего класса.

Для государственного суперманипулятора.

Это он должен был ехать на серой кобыле по тропе среди злых кустарников, он, лысый как колено господин Маджарт, и сопутствовать ему должна была престолонаследница принцесса Лириния, а не Юцинеле, дикое отродье дикого горского вождя. Но легендарные силы — это проблема, с ними крайне трудно работать, и говоря откровенно, ни Аллендор, ни Уарра совершенно не нуждаются в их вмешательстве.

Даже наоборот.

— С чего начать? — уныло спросил Лонси, уставившись в небо.

— Шначала, — незамысловато посоветовала Неле.

— Хорошо, — Лонси развёл руками и едва не потерял повод. — Попробую проще. В мире есть пять магий… Нет, не так. Магия — это особая сила. Я сам — маг, но я мелкая сошка. Если представить, что магия — это вода, то я вроде головастика в луже. А есть моря и океаны.

Неле, обернувшись к нему, посмотрела внимательней. Лонси перевёл дух и облизнул пересохшие губы. Всё-таки удивительно красивые у горцев глаза. Они красивый народ, таянцы, судя по тем, которые встречались Лонси в Ройсте. Грустно видеть, как мало природа уделила Неле этой красы.

— Магия управляет движением мира из прошлого в будущее. Она придаёт смысл времени, — воодушевившись, ляпнул Лонси.

Тут же он сконфузился: обещал ведь объяснять просто. Зачем наивной горянке учёное любомудрие? Неле морщила лоб, пытаясь понять. Носом, впрочем, крутить не стала. Понаблюдав за нею, Лонси немного успокоился и дал себе слово больше университетских конспектов наизусть не зачитывать. Особенно перед Неле.

Лошадь прядала ушами, отгоняя овода.

— Это шудьба, што ли? — негромко спросила девушка.

Маг, уже набравший в грудь воздуха, замолчал и молчал долго.

«Они могут быть мало осведомлены об истинной природе происходящего, — говорил магистр, — но это вовсе не означает, что они глупы. Различие между цивилизованными людьми и дикарями заключается вовсе не в интеллектуальном превосходстве первых. Более того: тому, кто всерьёз так думает, лучше не покидать своего кабинета в Ройсте или Аньяре».

— Может, и так, — наконец, негромко сказал Лонси и подумал, что образование получил действительно превосходное. Потом он подумал, что с огромным удовольствием не покидал бы кабинета в Ройсте или, на худой конец, в Аньяре, но выбора у него не было. Лицо государственного суперманипулятора — сухое, острое, без бровей и ресниц — вновь, точно въяве, встало перед глазами. «У нас нет выбора», — сказал господин Маджарт, и хотя мгновение спустя он добавил, что господин Кеви, конечно же, волен отказаться от предложения, тот отлично понял, что отказа не подразумевалось. Хотя бы потому, что господин Маджарт, умнейший человек помимо того, что великий маг, не стал бы тратить драгоценное время на того, кто мог отказаться…

Юцинеле ждала.

Лонси решил отложить размышления.

— В природе всё происходит по кругу, — сказал он. — Весна, лето, осень, зима, опять весна… Магия — это тоже природная сила, и в ней тоже всё происходит по кругу. Только год магии гораздо дольше: много сотен лет. Природный год — это взаимодействие тепла и холода. А магический — двух мировых начал, Выси и Бездны. Я не буду объяснять, что это такое, это очень сложно…

На лице горянки не дрогнула ни единая черта, но Лонси всё равно почувствовал себя неловко.

— Во время магической зимы оба начала дремлют, — поторопился он. — А весной — пробуждаются, растут и сталкиваются. Вначале…

«…выделяются активные области, — услужливо подсказала тренированная память, — вспомогательные функциональные точки», — и Лонси мысленно от неё отмахнулся.

— Магия избирает две великие страны, которые станут Королевствами Выси и Бездны, — торжественно сказал он. — И людей, которые будут проводниками Изначальных сил. Во время зимы таких людей двое: великие маги Каэтан и Лаанга. Они бессмертны. Весной с каждой стороны появляются ещё трое: Господин, Госпожа и Воин. Они — обычные люди, и уходят, когда кончается срок их жизни… Одно из начал по весне пробуждается первым и постепенно распространяет своё влияние на весь мир. Потом перевес оказывается на стороне другого. А потом вновь приходит зима, и люди сами управляют течением событий.

Потом он обнаружил, что Юцинеле его не слушает, и разозлился. Он и так чувствовал себя очень глупо, перекладывая учебник по физике магии в сказку для просвещения дикарки. Она должна была хотя бы старание его оценить.

— Неле! — строго окликнул он.

— Уф-ф! — равнодушно отозвалась Неле. — А куда мы едем-то?

Лонси хватанул ртом воздух и понял, что окончательно разозлился.

— Будить Воина Выси, — процедил он и решил молчать. Его всё равно не слушают.

«Ничего не случится», — напомнили земля, солнце и его больная спина; и решимость мага истаяла.

— А жачем? — сказала Неле.

Лонси повесил голову.

— В начале прошлого магического года, — покорно сказал он, уставившись на холку кобылы, — страны процветали, и все жили спокойно и мирно… Потому что Каэтан, Маг Выси, пребывал в своём доме, а Маг Бездны, которого я не хочу накликать, называя по имени, находился в заточении под его надзором и не мог вредить людям. Но потом зло вырвалось на свободу. Оно одолело Воина Выси и погрузило его в тысячелетний сон, похожий на смерть, но это была не смерть — потому что пока жив прежний Воин, нового не появится… Каэтан успел объяснить тогдашним соратникам, как пробудить Воина. Но потом ему самому пришлось вступить в битву, он был повержен и заключён в Башне Бездны… Теперь началась новая весна магии. Появились Господин и Госпожа Выси и их противники в Бездне. Только Воин Выси спит, потому что Каэтан в плену. И нужно разбудить его, чтобы он защитил нас…

Здесь он запнулся; и оттого, что Неле снова слушала его вполуха, почувствовал облегчение. Но вдруг горянка пристально глянула на него — так, что маг вздрогнул.

— А от Уарры он может жащитить? — спросила девушка серьёзно и грустно.

Лонси помолчал; потом так же грустно ответил:

— Дурочка. Где сейчас, по-твоему, Королевство Бездны?

Неле отвернулась.

…Поросший диким волосом кулак чаара мелькнул перед её лицом. Тускло блеснул кастет. Удар оглушил Юцинеле, и боль не была сильной. Она машинально проглотила кровь, смутно удивившись, что за маленькие камни упали ей в рот. Стены покачнулись, пол и потолок поменялись местами, одинаково грязные, и Неле несильно ударилась плечом о дощатый настил.

Три чаара стояли кругом. Один зажимал рану в плече, глядя куда злее прочих.

Из пяти раз Неле промахнулась только единожды, и ещё один бросок оказался несмертельным. Это совсем не плохо. Наргияс похвалил бы её. И ничего удивительного нет в том, что она промахнулась. Очень глупо было нарекать последний нож собственным именем. Кто она такая? Предпоследний нож тоже лучше было назвать именем великого воина. Так получилось, что Неле начала с перечисления близких — и, не подумав, продолжила тем же. Но Мирале была самой прекрасной невестой гор, светлой как месяц, а она?..

— Это не женщина, — сказал тем временем самый старший из чааров.

— Ты о чём? — спросил второй.

— Больно ловко дралась. Это, должно быть, та бесовка и есть.

— Какая ещё бесовка?

— Про которую слух шёл. Не слыхал, что ли? Дочка Ариясова. То есть не Ариясова…

И все три чаара хохотнули.

Неле лежала у их ног бревном, неподвижно глядя в прорезанный щелями потолок хижины, даже дышать стараясь как можно тише. Второй попытки у неё не будет, но один из чааров ранен. Если оставшиеся двое увлекутся беседой, она попытается. Она очень быстро двигается, оттого-то и вышел из неё воин — ненастоящий, но неплохой. Чаары худо стоят, совсем рядом, вплотную, но если удастся пронырнуть между ними… дверь выбита, проход свободен…

— Каманарчик таянский как-то с перепою решил, что хорошо бы ему в каманары всех Лациат выбраться, навроде как сам Отец-Солнце в древнюю пору, — исходил желчью старший чаар. — Приревновал, видишь ты, к Императору. Но силёнки, видишь ты, не те. И решил он помощи просить у горного духа. Но дух — он, видишь ты, не промах!

— Га-га-га!

Дверь выбита, проход свободен. В пустой проём светит солнце. Толстые ноги чааров заслоняют его. Оно светлое, как свобода. Рвануться и вылететь в дверь — и тогда, может быть, окажется вовсе необязательно умирать…

— …дух и говорит — одолжи мне, каманар, жену. На пару дней. Я тебе такого ребёночка сделаю, который не то что горы — равнины по обе стороны от гор мечом возьмёт.

— Га-га! Дух не промах!

«Если бы ты был здесь!» — безмолвно сказала Неле, смиряя дрожь в груди.

Брат сейчас далеко. Он не спасёт.

— В первый раз оно удачно прошло, — разорялся чаар, — но одного Демона каманару мало показалось. Он, видишь ты, второй раз духа призвал. Да что-то не так оказалось, не потрафила, что ли, жена духу. Вместо нового демона родила она не пойми что, не парня, не девку. Зато злое оказалось отродье — только держись!

— Га-га-га! Слышь, Эку, сильно тебя поцарапала? Посильней, чем жена?

Злой чаар совсем озверел, а двое других так и зашлись хохотом, хватаясь за бока. Кажется, то была какая-то история…

…два сапога разом врезались под дых. В глазах потемнело, и Неле не чувствовала, как упала. Она не помнила, били её ещё, или нет. Одна попытка у неё была, и всё. Чаары слишком ловкие. Чаары славятся как хорошие плясуны, и ноги у них быстрые. Глупо было думать, что она успеет пронырнуть между ними. Но так хотелось, чтобы оставалась хотя бы одна попытка…

Второй нет.

— Ну, — рычал кто-то над нею, — бесовка, ах бесовка! Да точно ли девка, а? Кто проверит? Кому не страшно?

— Га-га-га!

С неё сдёрнули пояс с ножнами от кинжала. Потом стянули штаны. Тело было ватным, только горло само по себе, мимо желания Неле, глотало кровь.

Солнце светило в дверях, огненное, недосягаемое. Где-то далеко насмерть бился с чаарами Наргияс, ещё дальше, за перевалом, отец и брат, сами страшные как демоны, стояли против страшной Уарры.

Больно было, конечно, но рана от ножа куда сильнее болит. И стрела в плече. И окованным кулаком в живот — это тоже посерьёзней… Неле не видела в происходящем ничего особенного. Это же чаары. На её месте изнасиловали бы и мужчину.

Потом они ушли, сплёвывая и гогоча, оставив трупы сородичей лежать в овчарне. Верно, не было между этими чаарами дружбы… Звуки доносились точно сквозь толстую овчину. Неле смутно удивилась, что её не добили. Опасности от неё, впрочем, теперь не было никакой. Один смех.

Она лежала на грязном полу, глядя остановившимися глазами на ту самую балку, где недавно ожидала чааров, готовясь к бою. В солнечном луче плясали пылинки. В тенях возникали знакомые лица, чтобы тут же уйти, пропасть, не удостоив её взглядом. Отец, Наргияс, мать среди жён отца, сестры, брат с Мирале в свадебных уборах, красивые… Два года, как здесь никого не рожают; а будь иначе, ни разу в жизни не вошла бы Неле в священную, запретную для мужчин хижину, где крыша стоит шатром, чтобы приплывающей с облаков душе дитяти не было тесно. Два года, как здесь не рождаются и не умирают, а допрежь того умерли десятки и сотни — матери и младенцы, и повитухи, принявшие чудовище; и Неле умрёт… Она понимала, что раны вовсе не так серьёзны, но не могла шевельнуть и пальцем. Что-то закончилось в ней, и ей стало уже всё равно.

…Когда в долине разом грохотнула сотня ручниц, Юцинеле не вздрогнула. Что за дело мёртвой до творимого живыми? Вот ещё минута-другая, и придёт сон.

Но судьба распоряжалась иначе.

Залп повторился, отголоски грохота потонули в лавине отчаянных воплей. Уже не подбодряли себя дикие воины Чаарикама, выкрикивая имя потерянной родины. Иные слова повторялись теперь.

«Эрдрейари».

«Уарра».

На плечах обезумевших, гонимых чааров в Нижний Таян ворвалась армия Императора.

Неле не видела того, что творилось внизу. Она и слышала-то смутно, будто сквозь сон. Грохот, вопли, крики умирающих лошадей, кличи боевых рогов — точно все бесы Бездны явились в долину и устроили пляску на погибель миру. Смутно, из каких-то тёмных глубин, всплывало ненужное знание: Эрдрейари, генерал империи, взял Чаарикам. Арияс думал, что уаррец задержится на захваченных землях, будет восстанавливать разрушенные им же крепости, прокладывать заново дороги и строить мосты. Но Эрдрейари пошёл вперёд, не останавливаясь.

Он гнал чааров перед собой.

Ропот далёкой битвы катил по долине волнами, то поднимаясь до небес и оглушая, то утихая ненадолго — и вдруг смолк. В пронзительной тишине повис далёкий протяжный стон, полный безнадёжного, последнего ужаса:

— Та-а-анки-и-и…

Криков больше не было, и заклинания не грохотали, срываясь со стволов, вспахивая истерзанный камень; только стоял отдалённый негромкий гул, похожий на слитый голос десяти тысяч шершней. Танки Уарры вошли в Нижний Таян — значит, Нижнего Таяна уже нет.

Осознав это, Юцинеле поняла, что возвращается к жизни. То была мысль воина, а она ненастоящий воин и не может оставаться им после смерти. Холодок пробежал по спине, острее стала режущая боль внизу живота. Рёбра ныли. Неле снова проглотила кровь и потрогала языком то место, где были передние зубы. Здоровая дырка и вид, должно быть, гадкий. Что ж, она и так красотой не отличалась… Дёсны не болели, зато болел нос. У мёртвых ничего не болит. Неле подумала, что будь она настоящей женщиной, ей следовало бы повеситься. Женщине нельзя жить опозоренной. Но она воин, пусть и ненастоящий, а воин должен залечить раны и драться дальше. Так научил её Наргияс.

Где теперь Наргияс?

Юцинеле резко вдохнула — и беззвучно взвыла от боли. Пришлось долго лежать, дыша осторожно, словно в засаде… Добрый Наргияс. Он мудрый, он не впадает в неистовство, и если бы он сам стоял против Эрдрейари, то мог бы сдаться. Уаррцы берут пленных, а сбежать от них не слишком сложно. Но чаары!

Наверное, он погиб.

Неле подумала об отце. Что же он будет делать без побратима?

«Сколько стоят Лациаты, равнины по обе стороны от них желают править горами, — говорил Арияс. — Но это против установлений Солнца, потому желание их бесплодно. Стоит жителям равнин посягнуть на Хребет Мира, и о маленькие каманы ломают они свои зубы, точно вместо живой черешни укусили выточенную из камня». Так было столетиями; но когти Империи вновь потянулись к горам, и были то не сабли и арбалеты, а танки и тяжёлые стволы, залп из которых любую укреплённую долину превращал в чашу пепла. Нельзя стало жить по-прежнему, нужно было добыть оружие и объединиться. Наргияс нашёл, где взять оружие. Если бы империя перехлестнула горы, Аллендору пришлось бы туго, и король равнин согласился на сделку: стойкость и отвага горцев в обмен на творения аллендорских магов.

Но отважные и стойкие были слишком горды, чтобы объединяться.

Чаары смеялись в лицо таянцам — и Чаарикама больше нет. Год назад каманар Кэту признал старшинство таянского каманара — и нет больше Нижнего Таяна, потому что в решающий момент Арияс со своими воинами оказался в Кэту…

Оттуда ему одна дорога — в неприступный, как небо, Верхний Таян.

«Мне надо идти в Верхний Таян», — подумала Неле.

Но сначала надо было встать на ноги.

Юцинеле, превозмогая головокружение и боль, поднялась — и упала без чувств.

Когда она снова пришла в себя, солнце клонилось к вечеру. Было до странности тихо: никто уже не кричал и не бился, и уаррские машины не ревели вдали. Как будто все за стенами исчезло. Цикады застрекотали снова — тихо, словно бы с робостью.

Неле лежала, перекатывая голову из стороны в сторону, и беззвучно скулила от муки. Теперь у неё болело всё. Что за нечестное дело! Когда она думала, что надо умирать, тело отчаянно хотело жить, тело всеми силами сообщало ей, что хочет и может; стоило Неле решить, что она будет жить дальше, и тело взялось умирать…

Встать. Мимо войск Уарры и уцелевших чааров пробираться в Верхний Таян. Драться.

Да она не выйдет из этих развалин, вот и всё…

Розовый солнечный свет лился снаружи. Ветер стих, становилось всё прохладнее, но от холода боль только усиливалась. Неле никогда в жизни не было так больно, даже когда она неудачно спрыгнула со скалы и сломала обе ноги разом. В глазах темнело, рой ос клубился внутри черепа, а в животе ворочался клубок отравленных игл, и как будто все кишки вытягивали наружу. Неле уже стонала в голос и не услышала шагов.

В проёме двери появилась тёмная фигура.

«Уаррец», — отстранённо подумала Неле. Ей было уже всё равно.

Или почти всё равно — потому что даже сквозь дикую боль и туман в глазах Юцинеле заметила, что вошедший уаррец что-то уж чересчур худ. Слишком подвижен и лёгок — словно не человек вовсе, а какое-то полунасекомое, проворное, с невидимыми крыльями за спиной.

Жуткая догадка на миг отогнала боль.

Неле покрылась ледяным потом.

Она замерла, разглядывая уаррца сквозь опущенные ресницы. Всплыла мысль притвориться мёртвой, ведь рядом лежат трупы чааров, и… но это была глупая мысль — уаррца не обмануть такой жалкой уловкой. Да и дрожь Неле не могла сдержать. На уаррце не было маски. Смуглую до черноты кожу покрывали богатые, удивительно яркие для татуировок узоры, и в какой-то части сознания Неле, неизмеримо далёкой и от этих стен, и от чааров, и от всего мира, родилась мысль, что они, должно быть, нарисованы; а если так, почему не стёрлись в бою?.. Уаррец огляделся, спокойный и неторопливый. Его глаза закрывали пластинки из цветного стекла, и невозможно было не пытаться заглянуть под эти пластинки… «Он не солдат», — думала Неле. На плечах уаррца сверкали погоны, грудь его пересекала бархатная лента, празднично-алая, кровавая; вздрагивала золочёная бахрома, и золотом же горели вытканные на бархате буквы, знакомые буквы алфавита риески и знакомые же слова — «Честь и Доблесть»…

Говорил имперский офицер, впрочем, на своём языке. Он что-то сказал и подошёл ближе. Кажется, спрашивал, жива ли она. Неле не шевелилась: это было очень больно, отняло бы слишком много сил, а пользы не принесло никакой. Не убежать ей от уаррца, а убить его и подавно не выйдет…

Офицер опустился на одно колено и наклонился к Неле.

Сердце её остановилось от ужаса.

Знаки были нанесены на его лицо не татуировками и не краской. В замысловатый узор складывались тонкие проволочки из яркого металла, вживлённые в иссохшую тёмно-коричневую плоть. От уаррца исходил довольно сильный запах, но не гнилой, тошнотный, как можно было бы ждать, а травянисто-пряный — наверно, запах бальзамирующего состава…

Мёртвый офицер повторил вопрос — мягко, почти заботливо. Неле открыла рот, но только икнула от страха. Собственной смерти она боялась меньше, чем этого.

Уаррец удручённо покачал головой и поднял Юцинеле на руки. Она ничего не могла сделать, звука издать не могла, даже о боли забыла — так сковал её страх. Солнце нагрело мертвеца за день, и он был тёплым, как живой. Он положил голову Неле себе на плечо, чтобы ей было удобней; на нём был мундир с высоким воротничком, поэтому лоб и щека Неле касались ткани, а не мёртвой плоти, но руки у девушки были голые, и сухие пальцы уаррца там притрагивались к самой коже. Это было нестерпимо страшно.

Офицер вынес её из хижины и остановился, вглядываясь вдаль. Вечерний туман налился в долину, как в чашу, заволакивая поле боя тонкой дымкой… В долине стояли танки. Словно неповоротливые чёрные жуки с глянцевыми надкрыльями, стояли они, железные чудовища Уарры, на дорогах и на руинах. Кто-то ходил туда и сюда; Неле не могла различить, завоеватели то или пленные. Убитых тоже не было видно издалека. Вдруг их подняли? Юцинеле задохнулась. Вдруг маги империи пришли сюда с Эрдрейари? Они сделали погибшего Наргияса и других таянцев солдатами Уарры и теперь пошлют в бой…

Офицер повернул голову и что-то сказал. Неле даже не услышала его, умирая от страха и горя.

— Эй! — сказал уаррец. — А риеску ты понимаешь?

— А… — невольно пискнула Неле.

Внизу, по дороге — той, что два часа назад была перекрыта воинами Чаарикама — мчался лёгкий колёсный паровик с откидным верхом. Рядом с водителем стоял, держась за борт, высокий человек в бившемся на ветру чёрном плаще. Лицо его скрывала белая маска.

— Так-то лучше, — тем временем говорил мертвец на риеске. — Эй, кузнечик! Звучит нелепо, но тебе правда нечего бояться. То бишь, меня бояться. Но ты вся в крови, и она до сих пор идёт. Нужен доктор…

Паровик остановился, и человек спрыгнул наземь. Его немедля обступили офицеры.

— Я отнесу тебя к докторам, — говорил мертвец. — Сейчас вашим раненым помогают, и тебе тоже помогут. Доктора вполне живые и нестрашные. Только не пытайся убежать. Я очень огорчусь.

Неле, столбенея от ужаса, перевела взгляд на уаррца.

— Я же вижу, что ты понимаешь, — весело сказал офицер. — Всё будет в порядке.

Внизу, в долине, по улице между разрушенными домами лёгким стремительным шагом шёл генерал Эрдрейари, и то, что было Нижним Таяном, под его ногами превращалось в самую отдалённую, нищую и разрушенную провинцию империи.

Юцинеле, дочь каманара Арияса, смотрела на это, лёжа на руках у доблестного мертвеца.

— Каэтан — шамый могучий маг? — спросила она, не взглянув на погибающего от усталости и тоски аллендорца.

— Да, — пропыхтел позади Лонси; его серой кобылке окончательно надоело трусить по жаре, и маг неумело пихал её пятками, пытаясь заставить идти быстрее. Неле опять оказалась впереди. До леса, на который Лонси указывал ей, оставались считанные минуты пути, если только не придётся лишний раз возиться с бестолковым магом. Он так барахтается, что скоро надо будет поправлять ему седло.

— Тогда почему он не победил того, второго? Не бежал иж плена? Не победил Уарру?

Аллендорец тяжело вздохнул.

— Потому что не всё так просто.

— Почему?

— Потому что он не вполне человек. Он проводник Изначального. Ему больше двадцати тысяч лет. Он определяет жизнь магии, а она — его жизнь…

— Почему он не победил Уарру?

«Она думает о своём и не слушает меня», — понял Лонси, но на сей раз не обиделся. Неудивительно, что об Уарре горянка не может говорить спокойно. Он и сам не мог.

Но о Маге Выси говорить не хотел.

Лонси панически боялся суперманипулятора, а в сравнении с Каэтаном Маджарт казался мелок, как сам Лонсирем в сравнении с Маджартом. Но чувства Лонси к полулегендарному Магу Выси, внешне похожие, имели иную природу. Бессмертный Каэтан был в его глазах не столько человеком, сколько длинной, в десять строк, формулой, начертанной мелом на огромной, как плац, доске в университетской аудитории, и перед этой-то формулой молодой маг испытывал смутный, безотчётный страх. Подобный страх испытываешь, читая об эпидемиях чумы или о последствиях ошибочного начертания схемы атомного распада; только здесь всё было куда серьёзней. Четвёртая магия, имеющая дело со структурой вещества, способна стереть с лица земли город, но Пятой под силу уничтожить весь мир.

И ему, Лонси, салонной плесени, лишённой лицензии за бездарность, придётся иметь дело с Пятой магией…

«Ничего не случится», — напомнил он себе.

— Почему? — повторила Юцинеле; голос её был спокоен, но упрямство казалось сродни тому, с каким мухи колотятся о стекло.

— Он не мог, — ответил Лонси. — Повергнуть Царство Бездны способны только все силы Выси, объединившись.

— Ешли Воин прошнетша, они победят Уарру?

Лонси набрал в грудь воздуха — и промолчал.

— Лонши, — позвала Неле и требовательно повторила: — Лонши!

— Да, — хрипло ответил маг.

И, несмотря на жару, а также на то, что сказал чистую правду, покрылся холодным потом.

«С явлениями вроде Воина Выси лучше не шутить», — сказал господин Маджарт; Лонси повторил про себя его слова и внутренне содрогнулся. Государственный суперманипулятор верил в то, что говорил, а Лонси не верил. Со скромного его шестка происходящее как раз и выглядело чудовищной шуткой, поруганием, которое собирались учинить над Изначальными силами. Ему обещали, что ничего не случится, но Лонси всё равно мучил страх. Он не привык, он не умел без почтения относиться к высшему.

Неле обдумывала что-то, щуря красивые глаза. Лицо у неё было неприятное взгляду — не лицо, а рыльце, маленькое и косенькое, и глаза красавицы на нём казались чужими, какими-то нарисованными. Лонси поглядел на неё и опустил голову.

Лес близился, и всё болезненнее томилось сердце.

Вот они тут, одни, если не считать лошадей. До ближайшего хуторка день пути верхом, до железнодорожной станции — почти шесть часов… Одни, и перед ними спит Изначальная сила, которую лучше не будить, потому как лиха она, Изначальная, но и не будить нельзя: по той же причине.

Лонси чувствовал себя измученным, как никогда в жизни.

— И он победит Воина Беждны? — подумала Неле вслух.

— Да, — почти беззвучно подтвердил Лонси, но она расслышала.

— Генерала Эрдрейари? — переспросила неверяще. — Ведь это генерал Эрдрейари — Воин Беждны?

«Бес его знает», — сказал про себя Лонси. По истечении сотен лет, исследуя хроники и манускрипты, нетрудно определить, кто в то время являлся Воином Изначального. У историков почти нет сомнений. Но если история творится прямо сейчас, рядом? Изначальное не даёт инструкций и не назначает на должности, оно сразу наотмашь лупит… знай отфыркивайся.

— Нет, — сквозь зубы проговорил Лонси, отчаянно надеясь, что сказанное ему не аукнется.

— А кто? — изумилась Неле. Кажется, вопрос и в самом деле её занимал. Представить Воином Бездны кого-то кроме Великого Мертвеца Уарры горянка решительно не могла.

Лонси вздохнул, перебирая грязноватые пряди кобыльей гривы. Серая спустилась с кочки, и на миг мага одолел приступ головокружения: помстилось, что он сейчас вывалится из седла через голову лошади.

— Кто? — требовала горянка, привставая на стременах.

— Воином Выси может быть только человек, — с натугой сказал Лонси, слыша себя будто со стороны. — Но Бездна — иное дело… её проводниками становятся порой даже не существа, а случайные сгустки магического поля…

— Кто? — упорно повторила Неле.

— Цай-Цей, — обречённо ответил маг. — Дракон Севера.

Неле окаменела лицом и замолчала; маг подумал, что она не могла не слыхивать о драконе, ужасе Северных Лациат. Любопытно, о чём она теперь размышляла…

Тропа шла вниз. Через пару минут путников ожидала прохлада. Лесная зелень, отягчённая тенью, смотрела приветливо, и отрадно было бы въехать под шелестящие своды, если бы под ними не ждала усыпальница Воина.

Лонси вспоминал, как однажды встретился с уаррцами лицом к лицу; он случайно проходил мимо посольства восточной империи. Уаррцы были высокие, горделивого вида; в ушах у них покачивались тяжёлые серьги, а лица покрывала жуткая роспись, состоящая из схем заклинаний. Лонси бросило в дрожь, он поторопился перейти на другую сторону улицы. К счастью, они на него даже не посмотрели.

«Как хорошо, что Император желает мира», — подумал он тогда, и сейчас тоже так подумал. Если бы только ещё на его месте оказался кто-нибудь другой, было бы совсем хорошо… «Ничего не случится», — точно заклинание, повторил Лонси.

Какой бы смысл магия ни придавала времени, война с Уаррой Аллендору не нужна.

Ничего не случится.

…Неле натянула поводья. Чалая кобыла коротко, удивлённо заржала и остановилась; следом, совершенно игнорируя желания и веления Лонси, остановилась серая.

— Что это? — полуудивлённо спросила Неле, уставившись на север.

— Что? — растерянно переспросил Лонси, но она не ответила.

Миг спустя и сам маг различил в звоне и стрёкоте цикад нарастающий, точно голос грозы, дальний гул.

Они были как тени, несущиеся по поднебесью, яростные тёмные гончие, они мчались за незримой добычей, рассекая солнечное сияние, и грохот всё нарастал, и ветер пригибал травы. Лошади затревожились, задрожали, мотая головами, Лонси судорожно вцепился в луку седла, надеясь, что серая не понесёт. Неле застыла, неотрывно глядя в небо, вытянула длинную шею.

Они близились, росли; сумрачное, жёстких очертаний облако над горизонтом распадалось на составляющие, и уже можно было различить сухие стрижиные контуры крыльев.

— Это драконы? — спросила Неле. Голос её едва слышался в немолкнущем громе.

— Нет, — ответил Лонси. — Здесь драконы не водятся…

Уши закладывало.

— Это атомники, — успел договорить маг прежде, чем грохот вбил его слова в землю.

…и ржавеющими тисками сдавила сердце его жгучая, чёрная, клокочущая как сама Бездна зависть, лютая зависть, язвящая душу; но такой пламенной и больной была зависть Лонси, что уже становилась она, как алмазом становится графит, чистой тоской по несбыточному, мечтой о недостижимом.

Гордость и грозная мощь королевства, торжество человеческого разума и воли.

Атомные самолёты Аллендора.

Только сложнейшие схемы Четвёртой магии, имеющей дело со структурой вещества и невидимыми полями, способны поднять в воздух стальную птицу. Работа в тяжёлой промышленности — вершина карьеры, признание несравненных достоинств и предельного для мага могущества. Целый год, всецело посвятив себя задаче, рискуя не только своей жизнью, но жизнями тысяч окружающих, великий мастер вычерчивает схему атомного распада, чтобы появился на свет движущий элемент самолёта.

Мгновенная тень пронеслась по земле. Над самыми головами Лонси и Неле эскадрилья разделилась, крайние вычертили в небе два идеально ровных полукружья, центральные умчались вперёд, а ведущий, ослепительно блеснув белым заугольем крыла, почти вертикально взмыл к солнцу.

— Видела? — воскликнул маг, когда атомники, завершив фигуру высшего пилотажа, унеслись обратно. Уже и шум стих, и даже лошади успокоились, а он всё никак не мог прийти в себя. — Видела, Неле? Тот, что с белым крылом? Это Её Высочество, сама принцесса Лириния!

— Она превратилашь в летучую жележку? — поинтересовалась Неле, и Лонси с минуту не мог сообразить, действительно горянка так глупа или просто насмехается над ним.

— Дурочка, — выдохнул он, наконец, почти испуганный. — Имей почтение! Если бы не Её Высочество, вам бы… вас бы давно уже…

— Вешь Ройшт говорил, что приншешу унеш дракон, — Неле пожала плечами. — И теперь она как не человек. Я и подумала — не человек, это как? Может, она штала летучей жележкой. Мало ли.

Лонси обречённо прикрыл глаза и заключил, что попытки «просветить» Неле — занятие совершенно безнадёжное. Какой-то здравый смысл у дикарки есть, но он уживается в ней с настолько фантастическими представлениями о мире… если она всерьёз полагает, что человек может «превратиться в летучую железку», о чём ещё говорить. Минуту спустя маг неожиданно для себя задался вопросом: о чём бы беседовали суперманипулятор Маджарт и принцесса, будь они на их — в действительности, на своём — месте? Нетрудно догадаться. Об аэродинамике, о новых схемах Четвёртой магии и о тяжёлой промышленности…

— Мы ехали сюда на паровике, Неле, — уже совершенно спокойно и почти ласково произнёс он, — ты же видывала паровики? Атомник — почти то же самое. Только применяется здесь не Третья магия, а Четвёртая, которая гораздо мощнее. Поэтому атомник летает по воздуху, а не ездит по рельсам. Через две недели в Ройсте будет парад по случаю шестидесятилетия Его Величества. Авиаторы устроят показательные выступления. А сейчас они упражняются.

— Ум-гму, — не раскрывая рта, Юцинеле уведомила о понимании.

Лонси поднял голову. В дальней синеве таяла тень благородной эскадрильи — или он просто воображал, что видит её?

Её.

Принцессу Лиринию Аллендорскую.

Госпожу Выси.

Раннее детство слилось в памяти Лонсирема Кеви в единственный день — длинный день у порога тоскливого вечера. На неделе родители обещали Лонси сводить его в парк, и выходного он ждал как праздника. Испросив отпуск, уехала домой, в деревню, его бонна; с начала лета приятелей, близнецов из дома напротив, родные сослали в усадьбу к тётке. С утра до вечера в одиночестве Лонси слонялся туда-сюда по коридорам, наполненным жутковатым мерцанием позолоченных книжных корешков.

Мать и отец работали в большой зале.

…Пройдёт несколько лет, и выросший Лонсирем будет думать совсем иначе. Мрачные библиотечные комнаты станут сокровищницей, обладателю которой нет нужды в глупых друзьях, надоедливую старуху бонну сменят молодые весёлые репетиторы (всестороннее творческое развитие, подготовка в лицей с уклоном в профессию, викторины, художественная импровизация, основы практической магии), а равнодушие родителей ко всему, кроме работы, начнёт казаться большой удачей. Но так стало не сразу, и полустёршееся воспоминание пробуждало в Лонси давние детские чувства: горесть, отчаянную обиду, уверенность, что ничего не изменится.

Зала предназначалась для званых обедов и танцев, но сколько Лонси помнил себя, в ней ни разу не обедали и не танцевали. Утро выходного мать и отец ещё могли провести в безделье, но потом их словно магнитом, чьей-то неумолимой волей начинало тянуть в большую залу, к двум кульманам, поставленным друг против друга. Сначала они просто проходили мимо, потом заглядывали в незаконченные чертежи — и вот уже сидят, разделённые парой досок, парой листов ватмана, и во взглядах четы Кеви такая тихая безмятежная нежность, что впору решить — они смотрят сквозь доски. Мать кажется строже, лицо у неё сухое, быстры её длиннопалые, суставчатые подвижные кисти. Отец выглядит мягким и кротким, у него мягкая каштановая борода, движения тоже плавные и мягкие. Если подойти и сказать что-нибудь, подёргать за брючину, он не услышит и не почувствует; если очень терпеливо настаивать, вытащит из кармана горсть монет и сунет в руку, не считая. Если пристать к матери, та погладит по голове и что-нибудь ласково скажет…

Оба они крупные маги, ведущие специалисты в своих отраслях. На их досках — схемы сложных заклятий, которые составляются несколько суток кряду. Авилер Кеви делает движущие элементы для частных паровиков. Он известен по всему королевству, его работа высоко ценится. Тевилия Кеви, урождённая Антор — маг-хирург. Через день или два схема, медленно, как цветок, растущая из-под её рейсшины, исцелит кому-то врождённый порок сердца или вырастит новый кишечник.

Схемы эти часто снились мальчику — его сны были чёрно-белыми, сделанными из шершавой плотной бумаги и тончайших, изысканно-бледных линий карандаша.

Лонси учился хорошо, даже отлично; гордиться им родители могли не так часто, как хотели, но в школьные времена стыдиться за сына им не приходилось ни разу. До сих пор жив в памяти сладкий ужас, тоже связанный с большой залой и родительскими чертёжными досками, но уже времён поступления в университет. Трудно было предположить, что те месяцы запомнятся как лучшие в жизни… Сходя с ума от волнения, Лонси готовил экзаменационную работу. По глупости и из тщеславия он выбрал самый сложный проект из предложенных абитуриентам и к концу недельной подготовки понял, что реализация его займёт не меньше двадцати часов. Достойно представить комиссии схему после двадцатичасового непрерывного труда он не сможет, а значит…

Страх провалиться на экзамене был сильнее любого другого страха. Вечером Лонсирем подошёл к матери и попросил разрешения поработать за её доской.

Два дня по десять часов работы: прекраснейшая из прожитых радостей. Трепетная гордость в глазах матери, добрая печаль отца, обиженного тем, что сын потянулся не к его месту. Они ходили по дому тихо как мышки и старались — мастера из мастеров — даже скользом не заглядывать в схему, которую творил сын: учёный и равный.

Лонси поступил с лучшим результатом на курсе. Позже он понял, что родители, не умевшие любить ребёнка, очень долго и терпеливо ждали, когда же можно станет уважать взрослого, а дождавшись, сделались счастливы.

Но магия недобра.

Сила мага не возрастает вместе с его искусством.

Лонси был лучшим до третьего года, когда закончилось большинство теоретических предметов и главенствующее положение заняла практика. Ещё долго он втихомолку считал себя лучшим и первым, таковым уже не являясь: слишком страшно было признать настоящее положение вещей. Но без конца так продолжаться не могло; перелом случился в конце третьего года, когда сдавался последний теоретический предмет, самый сложный — теория трансуровневого взаимодействия.

Вплоть до низших уровней Пятой все магии изучены от и до, создать принципиально новые схемы внутри одной магии практически невозможно. Большинству никогда и не потребуются заклинания сверх тех, что есть в справочниках, но высшее образование обязывает. Каждый маг должен знать и уметь — даже если не может.

Новые схемы создаются на стыке двух и более магий. Лонси был в выгодном положении: медицинская магия располагается в сплетении Второй и Третьей, и хотя мать никогда не стала бы ему помогать, Лонси вполне мог рассчитывать на её консультации.

…Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и в сотый раз перечитывал конспект, ничего вокруг не видя и не слыша. Лонси умел сосредотачиваться, к тому же душа его была спокойна: по теортрансу он уверенно намеревался получить высший балл.

В конце коридора показался Оджер Мерау.

Оджер был омерзительно жирный и какой-то грязный. Лонси, сын медика, полагал, что у Мерау проблемы с обменом веществ: тот вёл весьма активный образ жизни, обладал большой физической силой, но всё равно выглядел дряблым. К тому же Оджер всё время сильно потел. Ему определённо стоило бы обратиться к врачу.

Впрочем, Мерау ничто не волновало. День был летний, жаркий, и по коридору университета, демонстрируя глубочайшее презрение к древним стенам, Оджер шагал, распахнув мантию на груди. Рубашки под ней не было, круглый мягкий живот гнусно подрагивал над ремнём.

Мерау пропустил две трети семестра. Поговаривали, что в конце зимы он нанялся боевым магом в караван и пересёк с купцами горы, направляясь в Уарру: там Мерау изучал заклинания, запрещённые в Аллендоре. Слухи Лонси волновали мало; он только знал, что к экзамену Мерау не готов. Оджер был необыкновенно наглым и мерзким типом, и провала его Лонси ждал с удовольствием.

Он усмехнулся, снова углубляясь в записи, и не заметил, что Оджер остановился перед ним.

— Чего, — тяжело отдуваясь, осведомился грубиян, — теортранс зубрим?

Лонси поднял полупрезрительный взгляд и мягко, сквозь зубы произнёс:

— Что-то вроде.

От Мерау воняло.

— Кто принимает? Каллертау?

— Деливи.

— А, дедок? — пренебрежительно осклабился Оджер и внезапно хозяйским жестом взялся за край тетради. — Дай-ка сюда.

— Что?..

— Верну! — глумливо пообещал Мерау и выдернул конспект из рук Лонси. Оценив выражение лица жертвы, Оджер басисто расхохотался, тряся животом — прыгал глубокий пуп — небольно ткнул Лонси пальцем в лоб и зашагал к дверям аудитории. Открыв рот, Кеви провожал его беспомощным взглядом. Мерау был на голову выше и весил вдвое больше. Кроме того, он, если слухи не врали, владел боевой магией…

Долго потом Лонси видел в кошмарах его омерзительный пуп.

Магистр Деливи, принимавший тот экзамен, был человек необычайной памятливости: он помнил в лицо и по именам, кажется, всех студентов, что когда-либо его слушали. Спустя несколько лет Лонси, уже работавший в салоне, встретил его во время прогулки по королевскому парку. Добродушный магистр пригласил неудачливого, но отменно воспитанного студента присоединиться, и некоторое время Лонси безропотно развлекал старика, кивая в ответ на его сентенции.

Деливи увлёкся собственными речами, а Лонси, томимый скукой, посматривал по сторонам, и потому заметил, как по соседней дорожке одинаково быстрым шагом пролетели, не видя окружающих, государственный суперманипулятор Инкелер Маджарт и жирный хам Оджер Мерау… Увлёкшись беседой, они до неприличия повышали голоса, и Лонси расслышал:

— Теперешний потолок высоты позволяет пересекать Лациаты только в двух местах, и это сопряжено с огромным риском, — говорил суперманипулятор, на лету сшибая тростью головки цветов. — Новая модель должна иметь возможность пересечь горы на любой широте.

— Одно дело, если атомник должен пересечь горы, сесть на полосу возле Кестис Неггела, а там получить дозаправку и, возможно, ремонт. И совсем другое, согласитесь, если он должен пересечь горы, сбросить бомбы и вернуться без посадки!..

— Господин Мерау, о чём вы?! — довольно фальшиво возмутился суперманипулятор.

— Бросьте шутовство, господин Маджарт, об этом знают все, и уаррцы в том числе… Что говорит принцесса?..

Они унеслись. Лонси понял, что стоит на месте как вкопанный, а магистр разглядывает его со снисходительной усмешкой.

— Как это возможно? — прошептал Лонси.

Деливи улыбнулся.

— Лонсирем, вы учились с этим молодым человеком на одном курсе? Гордитесь. Сейчас мы видели, полагаю, сразу двух государственных суперманипуляторов, настоящего и будущего.

Лонсирем стиснул зубы.

Мерау работал в тяжёлой промышленности. Он делал то, что было не по силам даже отцу Лонси.

Он делал сердца для атомников.

— И что? — с присущим ей безмятежным упрямством напомнила Неле, как только они въехали в тень леса, и мага охватило отчаяние. Где-то здесь, совсем рядом, за тем деревом, за этим холмом… живот подвело от страха, кровь зашумела в ушах, навязчиво бормоча: «ничего не случится».

— Что? — почти простонал Лонси. Горянка понимающе и пренебрежительно хмыкнула.

— В Уарре пробудилша Воин Беждны, — сказала она рассудительно, точно сама разъясняла ситуацию несмышлёному Лонси. — Он может напашть. Поэтому надо будить Воина Выши. Он защитит. Так?

— Так, — слабо подтвердил Лонси, ища взглядом усыпальницу. Он хорошо знал, что от опушки её никак не может быть видно, но ни о чём другом думать не мог.

— Тогда почему пошлали наш? — Юцинеле сощурилась. — Лонши, ты шлышишь?

— Шлышу…

— Хм, — скептически сказала Неле и повысила голос: — Лонши! Ты шлабый маг. Ты не обижайша, ты шам так шкажал. А я вовше не аллендорка. Я жаложница.

— Ты не жало… не заложница, Неле, ты гостья.

— Чего врёшь? — усмехнулась горянка, показав дыру под верхней губой. — Теней боиша? Их тут нету, они в леш не пошли. Я думаю, они боятша. И ты боиша. Только я думаю, што ты не того боиша.

— Что? — очень тихо повторил Лонсирем, и кобыла под ним остановилась.

Солнце сквозило в листве, зелень золотисто светилась, тихо пощёлкивали птицы. Пахло близкой водой. Между стволов тут и там подымались груды камней, природной формы или грубо обтёсанных. Дальше за деревьями, утонувшие в кустарнике и лианах, высились одиночные огромные валуны, порой первозданно-округлые, но чаще расколотые. Впору решить, что их оставили здесь те же люди, которые врыли неподалёку свадебный камень, но это было не так.

Где-то среди камней, под одной из груд или под тяжёлой скалой, молчала замкнувшаяся много веков назад усыпальница.

— Шмотри-ка, — почти весело сказала Неле. — Пошилают шамых ненужных людей, ничего им не говорят. Жа ними пошилают теней. Но до конца даже тени идти боятша. Я думаю, это потому, што Воин Выши такой же жлой, как Воин Беждны. Прошнетша и убьёт, кто под руку подвернётша.

Лонси понимал её с трудом: хотя Неле хорошо скрывала волнение, акцент в её речи усилился, и шепелявила она просто ужасно. Тем не менее, по мере того, как девочка излагала свои догадки, на душе у Лонси становилось всё легче. В конце концов он даже улыбнулся. Юцинеле навоображала себе каких-то теней, а вместе с ними и остальное. Всё было иначе и куда сложнее, а горянка, хитрая как куница, всё же привыкла к диким нравам своего народа, мыслила соответственно им и ошибалась почти забавно.

Царственная дева, проделавшая путь в сопровождении искушённого наставника… Снова припомнив карту, маг поозирался и предложил:

— Неле, давай лошадей оставим и… отдохнём чуть-чуть. Теперь совсем близко.

Та, даже не кивнув, слетела с чалой и ловко спутала её. Вскинула лицо:

— Помочь?

Но слезть маг сумел сам, и горянка только помогла ему спутать серую кобылу. Потом, не глядя, плюхнулась на трухлявую корягу и осведомилась:

— Что шкажешь?

— Ты ничего не понимаешь, Неле, — устало ответил Лонси.

— А ты понимаешь?

— Понимаю.

— Объяшни, — потребовала Юцинеле, вытянула длинные ноги и начала объедать чернику вокруг себя.

Лонси вздохнул.

— Во-первых, — сказал он, — ты вовсе не ненужный человек. Ты, твоя мать и сёстры — гостьи принцессы Лиринии. Твой отец, он… господин гор, союзник Аллендора и сражается с Уаррой. Он… как король.

— Каманар.

— И ты, — согласился Лонси, — дочь каманара. Почти принцесса. А я маг. Правда, лицензию мне не продлили, но диплом не отняли.

Неле нахмурилась, но переспрашивать не стала. Откровенно говоря, на это маг и рассчитывал. Девчонку слишком интересовал сейчас Воин Выси, чтобы разбираться в хитросплетениях статусов и иерархий.

Квалификацию действующего мага нужно подтверждать каждый год, даже если ты работаешь в салоне для скучающих дам и не то что Четвёртую, примитивнейшие схемы Третьей используешь редко. Председателем комиссии раньше был старинный друг отца, который закрывал глаза на кое-какие недосказанности в работах господина Кеви-младшего, но в этом году магистр Арави ушёл на покой, и сменил его злобный сухоручка Каллертау, ночной кошмар Лонси ещё с университета. Лонси опозорился на реэкзаменовке и лишился лицензии. Его место в салоне пока придерживали, потому что деликатный и робкий Кеви производил благоприятное впечатление на клиенток. Но стоял вопрос об аннуляции диплома…

И в это время отчаявшийся, измученный горем и презрением родителей, потерянный как щенок Лонси получил приглашение к суперманипулятору.

Он снова вздохнул. Неле ждала.

— Мы оба ненастоящие, — объяснил, наконец, маг. Выговорить оказалось легче, чем он думал.

— И что? — уже без насмешек спросила Неле, приоткрыв чёрные от ягодного сока губы. — Почему так?

Лонси мучительно наморщил лоб и сказал:

— Потому что на самом деле Воин не должен проснуться.

Каменистый холм высился, облитый седым мхом, точно потёками выцветшей зеленоватой крови. Восточный край его ушёл под землю, порос высокой травой и кустарником, за ним начинались плотные, как стена, заросли южной ели. С запада холм оставался почти нагим, белея каменными сколами.

Манускрипты говорили, что пробудить одного проводника Изначального может только другой проводник. Безразлично, к какой стороне мира он принадлежит. В одни забытые эпохи Воин Выси просыпался по велению Мага Выси, в иные — оттого, что чувствовал приближение сил Бездны; то были чёрные времена…

Но сейчас он должен остаться спать.

Рядом стояла Неле, широко расставив ноги в зелёных штанах. На заду штанов остался след от трухи. Ненастоящая принцесса, поддельная Госпожа Выси… «О чём она думает сейчас?» — непонятно кого спросил Лонси; разузнавать он не собирался. Неожиданно для мага Неле не стала спрашивать, почему Ройст отправил к усыпальнице фальшивку: замолчала и до сих пор не открыла рта. «А ведь для неё Уарра — совсем не то, что для нас», — подумал маг. Горное княжество, откуда была родом Неле, брали части имперских войск. Она видела уаррцев живьём… и даже — не живьём. Ещё по дороге, в паровике, Лонси осторожно расспросил её. «Там правда полно некромантов», — сказала горянка и отвернулась. Лонси не мог и вообразить, как Мерау решился отправиться в Уарру и как умудрился вернуться оттуда живым. Тошно томить под ложечкой начинало от одной мысли.

Но Аллендор отделяли от империи высочайшие горы, мощь государственных магов и лучшая в мире военная авиация. Владыка Уарры желал мира с королевством.

Мира, который мог нарушиться помимо человеческой воли.

Философы полагают, что магия придаёт смысл времени… С каждой «весной» она избирает две величайшие державы мира и сталкивает их в страшной войне, после которой не остаётся ничего прежнего. Новая трава растёт на почве, удобренной пеплом. Ни разу ещё у людей не находилось сил избежать подобного «осмысления», но и мировым войнам, испепелявшим землю раз в пять или шесть веков, оказалось не под силу остановить прогресс. Зафиксировав начало активной фазы, Служба Исследований при Ассамблее изучила все имевшиеся данные и пришла к выводу, что законы магии можно обмануть. Лонси не хотелось думать, что среди специалистов Ассамблеи находился и Оджер Мерау.

Ложное обращение к Воину должно было вызвать ошибку в надмирных схемах, перемкнуть их — и обезопасить населённые земли.

…Ах, что за искушение: побродить вокруг места упокоения Воина, поговорить на возвышенные темы и удалиться, признав себя несмышлёными, недостойными, неумелыми, так и не открыв запечатанный высшим велением вход. «С явлениями вроде Воина Выси лучше не шутить», — снова сказал про себя Лонси и почувствовал, что мёрзнет. Поисковики, наметившие для них маршрут и проложившие тропу, зарисовали холм, указав расположение входов…

— Ну и как туда влежть? — проворчала горянка. — Камень шплошной.

Лонси поглядел на лошадей. Лошади паслись в своё удовольствие.

— Понимаешь, Неле… — неловко проговорил он, — здесь магический замок. А в… манускрипте нет никаких схем. Мне даже оригинал показали. В библиотеке министерства. Понимаешь, есть только текст заклинания, но при нём нет схемы, а если нет схемы, ты хоть удавись…

Он врал Неле и сам себе — отчаянно стыдясь, но врал. Просто от страха. Насколько Лонси помнил университетский курс и мог соотнести синтагмы заклятия с общими закономерностями Пяти магий, в схеме замка задействовалась вовсе не Пятая, а Третья. То есть при благоприятном стечении обстоятельств он, вероятно, сумел бы распечатать усыпальницу и сам, но…

— Ну шкажи швой текшт.

— К-куда? — оторопело пробормотал маг. — Как?

— Штань и шкажи, как у тебя напишано, — раздражённо отозвалась Неле. — Перед дверью штань и шкажи.

2

В открытое окно задувал ветер. Едва рассвело; облака таяли в бледном небе, края их горели золотом. Колыхался шёлк занавесей, мерцали звёзды и башенки на лиловом потолке балдахина. Тенькнул колокольчик. Бронзовые птицы настенных часов подняли крылья, оборотили самоцветные глаза: по летнему времени настал час песен. Было достаточно рано, чтобы никуда не спешить.

Не люблю, когда меня торопят, потому что не люблю, когда меня боятся. Я не срывался на слуг с тех пор, как был школьником, но, по словам близких, злой я — зрелище не для впечатлительных натур.

В выстуженной комнате, под тяжёлым одеялом сладко спалось даже и в одиночестве… Ёжась, я встал, потянулся, хрустя позвонками, и подошёл к окну; весёлый холод бежал по телу, разгоняя остатки сна. Где-то на рассветном востоке, в пустынной синей дали мчался от Улена рейсовый атомник, неся ко мне мою Эррет. К несчастью, мы не сверили рабочие календари. Через несколько часов я покидал столицу, и отбытие отложить не мог. Мы разминёмся, но когда я вернусь, Эррет встретит меня.

Я глянул на пустую постель и улыбнулся.

Из окна спальни открывался вид на набережную Яневы, за рекой раскидывался зелёный бульвар с чередой высоких фонтанов, а дальше поднимались башни, венчанные серебряными шатрами. Металл пламенел под солнцем, город устремлялся всё выше, и над башнями, над бьющимися на ветру знамёнами, словно узкие свечи, вонзались в небо светлые шпили… Столица, Тысячебашенный город, в часы раннего утра походила на символ самой себя.

Было свежо, ветер приносил запах мокрой листвы. Сад под окнами пустовал. Люблю работать в саду — среди цветов и фонтанов люди перестают вытягиваться, точно проглотили заряженную ручницу, и можно разговаривать, не тревожась за душевное здоровье собеседника. Не то дело инспекции: муторней занятия не придумаешь. Толково проинспектировать учреждение может только тот, кто разбирается в тонкостях его работы, а я чувствую себя пугалом, которое показывают подчинённым, чтобы те поаккуратнее брали взятки. Не особенно лестно, и к тому же слишком остро напоминает мне об отце. Это он, мой батюшка, возродил обычай высочайших инспекций. Он до чрезвычайности любил порядок и фрунт. Перед моим прибытием тоже повсюду наводят трепетный глянец, но отец-то смотрел насквозь, а я подчас могу только грозно сдвинуть брови. Куда ни глянь — сравнение не в мою пользу…

По реке плыла баржа чистильщиков. Янева много чище, чем Неи: в горожанах до сих пор живут старинные суеверия, бросать мусор в реку-деву считается дурной приметой. Но город стал слишком велик, и купаться в Яневе всё равно можно теперь только выше по течению.

Я постоял, любуясь слаженным трудом рабочих, проделал пару гимнастических упражнений и пошёл бриться.

После завтрака я собирался минут двадцать потратить на отцовскую корреспонденцию, а потом засесть в кабинете и разобрать ходатайства от низших сословий. Памятуя, что до отъезда на полигон у меня всего два или три часа, не было смысла приниматься за что-то серьёзное. Письма землепашцев и мещан случаются забавны, помочь им с их бедами чаще всего несложно, и занятие это сходит за отдых.

Однако планам моим не суждено было осуществиться.

В личной приёмной меня ждал гость.

«Ранняя пташка», — подумал я. На столе дымился мой завтрак, а у окна, в глубоком кресле, восседал безмятежный Онго. На коленях у гостя покоился большой блокнот, самопишущее перо покачивалось в замершей над строчкой руке, а на маске непостижимым образом выражалось глубокое и вдохновенное сосредоточение. Я улыбнулся: всё это было не ново и не удивительно.

Удивительно, что Онго в такой час оказался здесь.

Не так много в мире людей и нелюдей, которых допустят в мою личную приёмную, пока я сплю. Безусловно, Онго — из их числа. Только дел у него не меньше, чем у меня, а то и побольше, и являться за тем, чтобы засвидетельствовать почтение и пожелать доброго утра, он не станет. Но случись что-то серьёзное, Онго вряд ли стал бы коротать время, сочиняя стихи. Кто-кто, а он не побоялся бы меня разбудить.

Размышления и догадки мои едва не превратились в невежливую заминку, и я поспешил сказать: «Доброе утро!»

— Доброе утро, Мори, — с готовностью отозвался Онго, откладывая блокнот. — Как спалось?

— Спасибо, превосходно, — сказал я и уселся, нашаривая ложку. — Чем обязан столь раннему визиту?

Как бы то ни было, времени у меня немного, а если у Онго срочное дело, счёт может пойти на минуты; лишать себя завтрака неразумно. У Онго достаточно опыта и юмора, чтобы не оскорбляться по таким пустякам.

Готов поручиться, что под маской мой гость усмехнулся… Потом он глянул в окно. Широкий чёрный плащ был застегнут наглухо, из-под надвинутого капюшона виднелась только маска, белая, с миниатюрными каллиграфически выведенными знаками, но перчатки он снял — неудобно писать в перчатках. Он размышлял. Я знал, что Онго склонен начинать разговор издалека, он знал, что я это знаю, и потому не изменял себе. Это обнадёживало: перспектива решать что-то в предотъездной спешке меня не радовала.

— Приятного аппетита, Мори, — сказал Онго. — Сожалею, что не могу присоединиться.

— У-хм… — я чуть не подавился.

Онго очень изысканно сожалеет: он любит посмущать людей.

Бесы бы побрали его наблюдательность. Ещё в те времена, когда я пешком под стол ходил, матушка приучила поваров кормить меня исключительно полезной пищей, и они по сию пору блюдут моё здоровье, потчуя, аки гусака, пшеном и травой. Брр!

Итак, Онго размышлял, глядя вдаль, а я ел. Если Онго желает сделать паузу, лучше ему не мешать; потому что когда он пожелает высказаться, помешать ему не сможет никто.

Наконец, Онго провёл кончиками пальцев по бумагам, стоявшим в ящике на столе.

— Разбираешь документы, Мори?

— Да. Несрочную корреспонденцию отца. Что-то секретное… что-то личное.

— Это — несрочное? — в голосе Онго звучала улыбка, когда он движением фокусника извлёк из плотной кипы бумаг единственный желтоватый конверт.

Я улыбнулся.

— Это здесь по другой причине.

— Мой первый хоранский отчёт, — задумчиво сказал Онго. — Не лучшим образом составленный документ. В ту пору я был несколько… расстроен нервически, если можно так выразиться.

«…я обнаружил хозяйственные злоупотребления в количестве, едва ли превышающем обычное, — писал он. — Солдаты сражаются так же доблестно, как в прежние времена. План князя Мереи я нахожу ученическим, лишённым как серьёзных ошибок, так и блеска. Однако командирский состав совершенно не приспособлен к нахождению вне штаба. Это особенно прискорбно ввиду наличия среди штабных офицеров магов, занимающихся температурным комфортом».

— Я питаю особенные чувства к этому документу, — сдерживая улыбку, сказал я. — Ответ на него батюшка отправил в Хоран с неким молодым офицером, которого рекомендовал…

— …мне в адъютанты, — Онго кивнул, возвращая конверт на место, и заметил: — Пожалуй, будет лучше, если это останется в твоём личном архиве. О содержании я не тревожусь, ни слова лжи здесь нет, но меня не устраивают форма и интонация.

Я почтительно согласился.

Перед тем, как отправить меня, желторотого выпускника Академии, на охваченный войной юг, отец дал мне прочесть этот отчёт. Генерал Мереи, первый командующий Южной операцией, завяз в Хоране на три года. Он рапортовал, что природные условия необычайно тяжелы, продвижение невозможно, хоранский тейх располагает огромным войском, которое набрано из кочевников, привычных к войнам в жаркой степи и полупустыне; наиболее разумно прекратить попытки наступления и укрепить теперешнюю границу, оставив мысль идти до Хораннета, столицы Юного Юга.

Онго написал своё первое письмо через три дня после того, как прибыл в ставку Мереи.

Через одиннадцать месяцев Хораннет пал.

Но ещё задолго до этого, подняв глаза от отчётливых резких строк — даже в почерке Онго чудилось эхо одолевающей его ярости — я встретил понимающий взгляд отца: оба мы были потрясены и испытывали восторг, близкий к опаске. С трудом верилось, что такое возможно. Едва придя в себя в чуждом мире, не успев изучить новейшие вооружения, в незнакомой местности, в разгар операции, длящейся уже три года, Эрдрейари за несколько дней выявил ошибки командования и составил рекомендации к их исправлению.

Позже я спросил у него об этом.

«Но люди-то всегда одинаковы», — добродушно отвечал генерал.

…Онго подошёл к расписному деревянному глобусу, тронул тяжёлый шар. Поднял взгляд на книжные полки за чистым стеклом — и озадаченно склонил голову. «Позволь, Мори», — проговорил он; не дожидаясь моего ответа, отворил дверцу и вытащил одну из книг.

— Это — издали? — раздельно спросил он, и голос его был полон неподдельного ужаса.

— Онго…

В руках генерала оказалось моё любимое издание «Слова о Востоке», карманное, в отличном прочном переплёте и с прелестными миниатюрами.

— Не то чтобы это был личный дневник, — весьма сухо сказал Онго, листая страницы с таким видом, будто касался чего-то гадкого. — Но, во-первых, он ни в коем случае не является цельным произведением, а во-вторых, я не успел подготовить его к печати.

Я так оробел, будто сам подписал путевые заметки Эрдрейари в печать, хотя впервые это было сделано задолго до моего рождения. Я находил книгу очаровательной как раз за отсутствие столь ценимой Онго безупречной формы; в ней всё было вперемежку — стихи, записи народных сказок, мысли о государственной доктрине и военном деле, картины быта и нравов, снова стихи…

Онго брезгливым движением поставил книгу на полку. Пощёлкал пальцами. Стук, стук. Он не имел привычки вздыхать.

— У меня было дурное предчувствие, — пробормотал он.

Я опустил чашку на блюдце. Эрдрейари мастер беседы, но времени остаётся всё меньше…

— Онго, — сказал я. — Прости, что меняю тему, но чем я обязан твоему сегодняшнему визиту?

Тот помолчал. Уточнил:

— Если я не ошибаюсь, сегодня в Данакесту возвращается Эррет?

— Да. Честно говоря, я ждал её не раньше чем через месяц, но она быстро управляется с делами. Надеюсь, она сможет рассчитывать на твою помощь, Онго. Ты сам когда-то сказал, что Восточные острова не прощают пренебрежения, а из-за переговоров с аллендорцами я непозволительно затянул с поездкой. Пришлось заказать верховному магу пространственный разрез. Атомник может подождать на авиаполе, но схема ждать не будет…

Онго поглядел на меня.

— Мори, — сказал генерал, — я знаю, что ты торопишься, и потому прошу прощения за то, что сразу перехожу к делу.

Я удивлённо поднял бровь.

Впрочем, должно быть, для Эрдрейари эти светские разговоры действительно называются «сразу». Я забываю, что он родом из другой эпохи. Какое-то время после пробуждения в его речи ещё проскальзывали старинные конструкции, а его представления о нравах и общественном устройстве не соответствовали действительности, но уже через пару месяцев он стал казаться совершенно современным человеком.

Есть иллюзия, что со временем нравы смягчаются и мы цивилизованнее наших прадедов. Но стоило взглянуть, как Эрдрейари обращается с пленными, мирными жителями, собственными солдатами, сравнить его с живыми генералами… Благородство — категория вневременная.

Эрдрейари медленно мерил шагами комнату. Качался тяжёлый плащ, утреннее солнце золотило маску. Яркий луч сверкал на лаке глобуса, как раз там, где находилась столица и примыкающие к ней земли.

— Мори, — наконец, произнёс Онго, остановившись возле глобуса и разглядывая северные материки, — я понимаю, как нелепы разговоры о предчувствиях, и всё же… Не могу сказать, чтобы мне приятно было сознавать это, но своим теперешним существованием я обязан Лаанге.

— Мы все многим обязаны Лаанге, — сказал я. — Но не упомню человека, которому было бы приятно это сознавать.

Онго склонил голову, скрестив руки на груди.

— Пойми меня правильно: я более чем благодарен ему. Я рад, что получил возможность узнать вас всех и исполнить клятву.

И тогда — возможно, с опозданием — я почувствовал беспокойство. Онго держался слишком серьёзно, слишком долго он подводил разговор к тому, что я должен был услышать. Он, конечно, был литератор, но и военачальник; он мог выражаться вычурно, но хождений вокруг да около не уважал в обеих своих ипостасях.

Я выпрямился в кресле и сплёл пальцы.

«Кажется, меня ждёт дурная новость, — подумалось мне, — настолько дурная, что даже не требует спешки». Впрочем, за последние полгода дурных новостей я услышал больше, чем за всю предыдущую жизнь, и потому ждал спокойно.

— Онго.

Тот медлил. Маска оставалась непроницаемой, но я смотрел на сложенные кисти его рук и чувствовал, как нарастает тревога.

— Видишь ли, Мори, — наконец, очень мягко проговорил он, — фактически… теперешний я создан Лаангой. И потому между ним и мной существует определённая связь. Он видит меня насквозь, но и я вижу кое-что.

— Что случилось?

Онго глянул на меня.

— Не стоит так беспокоиться, — сказал он. — Ещё ничего не произошло. Но ввиду последних событий, памятуя о несчастье, случившемся во время Весенних торжеств, я счёл, что нужно принимать во внимание даже предчувствия. Особенно, если их источником является Лаанга.

— Отлично, — сказал я, рассматривая стол. — Отлично. Я еду с инспекцией на Восточные острова. Нас там не любят. Эррет сейчас в воздухе. В Рескидде и Аллендоре творится бес знает что. Арияса не могут найти. И тут приходит генерал Эрдрейари и говорит, что у него предчувствия. То есть у Лаанги. Что ещё?

Онго добродушно засмеялся.

— Не стоит так беспокоиться, Мори, — повторил он. — И я пришёл не с предчувствиями, а с конкретным предложением, которое, полагаю, тебя обрадует.

— Вот как?

Эрдрейари развёл руками. Потом сел напротив меня и облокотился о стол.

— Оставь Восточный архипелаг мне, — предложил он.

Я изумлённо на него воззрился.

— Полагаю, господа, жаждущие независимости островов, обрадуются мне ничуть не меньше, — посмеиваясь, сказал Онго. — Труды верховного мага не пропадут даром. Извини за прямоту, но я лучше твоего разберусь в работе штабов и администраций, да и по части внушить здоровый ужас…

С этим не поспоришь: здоровый ужас у генерала Эрдрейари получается куда внушительней. Я улыбнулся.

— Не вижу, почему бы мне не согласиться, — сказал я. — Но как ты объяснишь моё отсутствие?

— Разве в Данакесте мало дел?

— Немало.

— К тому же, — Онго подался вперёд, и выражение его маски снова необъяснимым образом изменилось: теперь передо мною сидел не генерал, а поэт, — госпожа Эррет в пути. Встречай Эррет, Мори, — Онго улыбался под маской. — Если позволишь мне советовать — это сейчас самое важное из государственных дел.

— Спасибо, — сказал я, сощуриваясь. — Приятно, когда тебе доверяют важные государственные дела.

— По-твоему, княгиня Улентари не государственное лицо?

Эррет государственное лицо вовсе не потому, что несколько недель назад сочеталась браком с князем Сандо, молодым владетелем Уленакесты. Онго иронизировал. Я промолчал, ожидая продолжения.

— Мне кажется, ей есть что тебе сообщить, — сказал Онго. — Мори, работать ты будешь всю жизнь, и полагаю, некоторое время после, а молодость бывает один раз. Поверь поднятому старику.

Я выгнул бровь. Приятно, когда эта гримаса не заставляет собеседника бледнеть и отшатываться… Онго снова пощёлкал пальцами.

— Я располагаю твоим согласием?

Я помедлил.

Занятное чувство: будь на месте Онго кто-то другой, мне следовало бы разгневаться и поставить наглеца на место. Эрдрейари всё решил за меня. Он ограждал меня от опасностей, словно ребёнка. Впрочем, для него я и есть ребёнок, глупо не признавать этого, тем паче — стыдиться… Для легендарного полководца ребёнком был даже мой отец. У Онго несравнимо больше опыта; его и призвали для того, чтобы он принимал решения.

— Да, — сказал я и добавил с официальным видом. — Генерал, поручаю вам ознакомиться с положением дел на востоке. Документы?

Из складок плаща Эрдрейари вынырнула уже оформленная бумага. Я не удержался от понимающей усмешки: Онго предвидел, что я соглашусь. Впрочем, я это и сам предвидел, а посему оскорбляться было совершенно не на что.

Эрдрейари свернул подписанные бумаги в свиток; любопытно, как давно люди перестали это делать… Всё же от иных привычек генерала до сих пор веет седой стариной. Думаю, он нарочно не избавляется от них: старомодность добавляет ему обаяния, а Онго отменный знаток светской жизни.

Я прошёл к окну и выглянул наружу, ища глазами часовых.

Если на полигон, где верховный маг дописывает разрыв пространства, отправится вместо меня Эрдрейари, сегодняшний день наполовину свободен. Разберусь с ходатайствами, отвечу на письма… Но мне не хотелось приниматься за это немедля: нечаянно избавившись от одного груза, можно немного отдышаться, прежде чем искать новый. Необходимость отправляться на острова тяготила меня; в Сердцевинной Уарре многие увлекаются изучением культуры наших восточных колоний, публичные лекции в Институте Востоковедения всякий раз становятся событием — а я к тайнам архипелага равнодушен. Матушке нравилось рассуждать о том, что я, родись я в другой семье, мог бы стать историком. Она была права, но занимался бы я тогда Уаррским Севером, культурой прекрасной, мрачной и мужественной, а не изнеженным утончённо-коварным Востоком.

Улентари — тоже восток, пусть куда ближе, чем Тиккайнай и Хетендерана. Но дух востока там уже силён. Полагаю, Эррет так быстро покинула Улен не только потому, что всегда управляется с делами споро. «Встретить Эррет? — подумал я. — Хорошая мысль. Если я пойду пешком, то попаду на авиаполе как раз к её прибытию. Как давно я последний раз просто гулял по улицам…»

Исчёрканная страница блокнота, брошенного на подоконник, поманила неожиданно разборчивыми буквами. Перо лежало поперёк строк. Под блокнотом был дайджест утренней прессы, угловатые газетные заголовки виделись мне простыми узорами на дешёвой бумаге: я разучился читать газеты с тех пор, как это стало обязанностью. Но каллиграфический почерк Эрдрейари приказывал разобрать написанное, и, почти стыдясь своей неучтивости, я пробежал глазами по строкам.

Жестко сплетенье упрямых линий

Башен, прорезавших окоём.

Встала серебряная твердыня

В блеске и славе своих знамён.

Свищет в бойницах упругий ветер,

Воды речные тревожит рябь,

И океанским приливом света

Город захлёстывает заря…

— Оставь, Мори, — проворчал генерал за моим плечом. — Это почеркушки от безделья. Что вижу, то пишу.

Я оглянулся в смущении; ритм стиха меня увлёк, а образы пришлись по душе. Впрочем, непритязательный вкус нередко становился причиной моих конфузов.

Помнится, Онго очень сердился, когда обнаружил, что иные бойкие историки генерала Эрдрейари и поэта Эрдрейари полагают разными людьми. Дескать, великому полководцу приписали творения какого-то младшего офицера, безымянного от скромности и времени. На предмет личности этого скромника даже проводились изыскания. Успокоившись немного, Онго нашёл ситуацию комичной и, не в силах отсмеяться, сказал, что теперь он вдвойне высокого мнения о себе. «Представь, Мори, — сказал он. — Тебя поднимают, и ты находишь, что курсанты в Академии изучают планы твоих кампаний, а дамы в салонах — томики твоих стихов. Согласись, это лестно».

Однако он желал окончательно посрамить сомневающихся — а для этого нужно было написать что-нибудь новое. Но после пробуждения из-под его пера ещё не вышло ничего, что сам он счёл бы удачным. Эрдрейари опасался, что его дар не вернётся. При мне он только раз обмолвился об этом, но в самом деле весьма тревожился.

…Онго выхватил блокнот из-под моей руки, изящным движением вырвал лист, скомкал и бросил в корзину для мусора. Я несколько растерялся.

— Оставь, — повторил генерал, усмехаясь. — Ты хочешь ехать на авиаполе, Мори?

— Я думал о том, чтобы отправиться через город пешком, — признался я. — Но, боюсь, из этой затеи ничего не выйдет.

— Почему? — деликатно спросил Онго; он хорошо знал ответ.

— Меня не выпустят без охраны, — вздохнул я. — За мной потащится целая рота. Ездить под конвоем ещё сносно, а вот гулять уже неприятно.

И я покосился на Онго с удивлением: генерал рассмеялся.

— Этой беде можно помочь, — сказал он и отеческим жестом положил руку мне на плечо. — Если пожелаешь, конечно.

— Каким образом?

Онго хмыкнул, помедлил немного и стал расстёгивать плащ.

Я встрепенулся.

Вообще-то подобный способ отвязаться от сопровождения в юные годы использовался мною не раз: довольно сложно бегать на свидания, если о твоей безопасности печётся столько людей, которым больше нечем заняться. Но генерал!..

— Со времён моей молодости ничего не изменилось, — сказал Эрдрейари, всё ещё смеясь. — Не думаешь же ты, Мори, что тебе первому пришла в голову эта идея? Я и сам неоднократно использовал подобную тактическую уловку, только с другой стороны… ах, воспоминания.

Я улыбнулся. В своё время Эрдрейари был красавец и сердцеед.

— Лаанга ещё не закончил свою работу, — с неудовольствием добавил Онго, щёлкая пальцами, — я, откровенно говоря, весьма утомился ждать. Очень хочется выкурить трубочку и что-нибудь пожевать. Надеюсь, тебя не шокирует вид человека в костяной форме.

— Меня даже Лаанга не шокирует. Со своим некромантским чувством юмора.

— Вот и хорошо, — резюмировал Онго, накидывая свой плащ мне на плечи и оценивая вид критическим взглядом. — Иди, Мори. Встречай Эррет. Мы одного роста, в здании различие в пластике движений не так заметно, а на улице…

— На улице меня раскусят, — согласился я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Живой, надевший плащ поднятого… что обо мне подумают?

— Что ты либо убийца, либо влюблённый, — ответил Онго, подавая мне маску. — Так было и так будет…

И вдруг застыл. Я, не уследив, неловко дёрнул маску из его рук.

— Мори, подожди.

— Что?

— Мои знаки начертаны на маске, — сказал Эрдрейари. — Но у тебя-то есть живая плоть. И перед тем, как выйти из дома, стоит написать хотя бы Исток.

Я невольно поднял руку к скуле.

Я действительно забыл нанести знаки.

И тут меня самого посетило дурное предчувствие.

Я шёл по набережной Яневы навстречу течению.

Плащ Онго бился на ветру; выдайся утро чуть жарче, я бы вспотел, но на холоде мне гулялось вполне уютно. Немногочисленные прохожие не обращали на меня внимания, принимая за офицера Особых корпусов. Я намеревался снять плащ, когда отойду подальше от Данакесты: свернуть в безоконный проулок, сложить тяжёлую ткань и припрятать где-нибудь. Но пока моё лицо скрывала маска поднятого, и свежие знаки горели под ней, точно на чернила внезапно открылась непереносимость.

Знаков много. Каждый выбирает те, что понадобятся ему сегодня. Но «исток» наносят все: с него начинается лицевая роспись. В старину человека без «истока» на скуле могли и поколотить: считалось, что пустолицый приваживает злых духов. Чужак так попросту рисковал жизнью.

У меня в кабинете на столе лежит роскошный подарочный альбом, Энциклопедия знаков. Один из немногих удачных подарков моей матушки. Она любила подарки с намёком, и могла донамекаться до женских серёг — с целью побудить меня искать супругу. Но за альбом я ей благодарен. Там сыскалась «ледяная чайка», усложнённая модификация «чайки бесстрастия», и только мощный знак дал мне силы продержаться в день Весенних торжеств…

Я хорошо помню тексты-пояснения. «Знак, именуемый „истоком“ — короткая, прямая вертикальная линия, пересекающая скулу под серединой левого глаза. К основному знаку могут примыкать дополнения: „небесный“ — слегка выгнутая линия между левой скулой и левым нижним веком, начинается от центра глаза и заканчивается на виске, „земной“ — прямая линия, проходящая по левой щеке параллельно линии подбородка. В упрощённом толковании „исток“ означает бытие, реальность того, кто носит знак. По древнему поверью, призраки и злые духи не могут носить его, на их лицах он каждый час исчезает, и потому злой дух всегда имеет при себе склянку чернил. Если он не будет подновлять знак, то исчезнет сам»…

По правую руку от меня струила тёмные воды прекрасная Янева, дева-река. Старые кварталы столицы заканчиваются там, где она сливается с возлюбленным-Неи. Сказки об этой чете рассказывают няньки, школьники читают их в азбуках. Неи похитил призрак, а сам принял его облик, чтобы жениться на красавице. Янева не могла доказать, что перед нею не её настоящий жених. Тогда она стала любезничать с призраком и добилась того, что бедняга забыл о времени, не успел подновить знак и исчез.

Думается, что Янева была похожа на Эррет.

«…высокое толкование мало отличается от обыденного. В магии „исток“ — это первичное, аморфное тело заклятия».

Я, пожалуй, перестарался, выбрав оба «истока», «млечный лебедь» и «равноденствие», и под маской был расписан, как дамская шкатулка. Эррет позабавится… Но то, что я сумел забыть о знаках, вкупе со словами Эрдрейари о Лаанге, встревожило меня настолько, что недурно было бы впридачу написать «чайку». Для успокоения чувств.

Я отмахивал шаги по брусчатке набережной и размышлял.

У Лаанги дурное предчувствие… знать бы, с чем оно связано. Магов такого уровня предчувствия попусту не беспокоят. Но Лаанга — не верховный маг, не член Комитета, он старше всех государственных институтов и, если быть честным, судьба страны ему безразлична. Падёт эта империя, встанет новая, а Лаанга останется Лаангой. Мне трудно предположить, что могло встревожить его настолько, чтобы это ощутил Онго. Что-то сугубо магическое? Эрдрейари умнейший человек, но я могу в первом приближении восстановить ход его мыслей. Если у Лаанги возникли проблемы в недоступных простому человеку высях и безднах, зачем об этом знать мне — знать и тревожиться? Какая связь между заботами Лаанги и убийством моих родителей?

Увы, безнаказанно явиться к Лаанге с вопросами может одна лишь Эррет.

«Нужно будет поговорить с ней об этом», — постановил я, а потом поморщился и мысленно отложил разговор — по крайней мере, до завтра. Эррет взяла на себя дом Улентари. Бесчеловечно немедля по возвращению из Улена навязывать ей новое дело, к тому же столь щекотливое. Конечно, Эррет принадлежит государству даже в большей степени, чем я. Но некогда она позволила мне выбирать между двумя своими ипостасями, и я сделал выбор: сначала она приходится мне возлюбленной, и только потом — первым советником.

Словно одобряя мои слова, впереди негромко прозвенели колокольчики. Среди их журчания томной кошкой протянулась мелодия флейты, а той нежным переливом отозвалась лютня. Голос струн сливался с шумом фонтана. Слишком рано для бродячих музыкантов, в такое время они отсыпаются после ночного труда, да и мелодия звучала непривычная — не уличные куплеты или новомодная ариетта, а старинная северная песня.

Не веря своим ушам, я ускорил шаги.

Какая странная и редкая удача… Их всегда было немного, теперь и вовсе почти не стало. Северное княжество Меренгеа становится промышленным, отступают леса, гигантские волки уходят всё дальше к ледяному океану и реже отзываются людям. Им противны фабрики на окраинах и улицы, заполненные паровиками. Трудно представить, что они захотели прийти сюда, в среброкаменное сердце столицы, но они здесь и собираются танцевать.

Доброе предзнаменование.

До прихода арсеитства северяне поклонялись Великим волкам, и до сих пор почитают прежних богов. Народы Меренгеа упрямы как камни, они готовы были пролить кровь за веру предков, но не изменить ей. Есть легенда о добром ваятеле, который зажёг свет в их сердцах. В ту пору, когда меренцы жгли церкви и убивали священниц, в одном селе пахари приходили к храму охотно и мирно. Изучив обстоятельства, князь обнаружил, что ваятель, присланный вырезать статую Арсет, поставил рядом с нею кумиры Великих волков — так, будто бы звери защищали её. Тогдашний князь Мереи был мудр, и послал спросить совета у Младшей Матери, прежде чем запрещать и карать. Теперь в Меренгеа исповедуют разрешённую ересь: северяне верят, что рядом с Арсет в вечной битве сражаются Великие волки.

Выйдя на площадь, я остановился в стороне, под арочным сводом, боясь потревожить их. Старший танцор сидел на краю фонтана и брызгал водой в крохотных волчат, игравших в бассейне. Шкура зверёнышей ещё не успела приобрести знаменитый серебряный отлив: волчата были молочно-белыми. Самый большой волк дремал, вытянувшись на солнечной стороне. Литые из серебра ивовые ветви с подвешенными колокольчиками трепетали в руках молодой танцовщицы, которая плавно ходила по кругу, изредка всплёскивая тонкими обнажёнными руками. За ней, вытягивая морду, следовал другой волк. Чуть поодаль, на скамейке, сидели рядышком флейтист и лютнистка. Кажется, началось с музыкантов, которые захотели сыграться, а юный волк с азартом отозвался и увлёк в танец подругу…

Серебряные ветви взлетели как крылья и скрестились над её головой. Сильные ноги переступили, плеснула широкая юбка, открывая колени. Волк поднимался на задние лапы, опускался, ритмично поводил головой из стороны в сторону. Танцовщица кружилась, закрыв глаза, а он ходил вкруг неё — громадный, умный серебряный зверь, достававший ей головой до плеча. Перескочив бортик, прибежали волчата и сунулись девушке под ноги. Она ловко переступала через них, прыгала и уворачивалась, грациозная как бабочка…

Танец кончился, девушка села, разбросав юбку, а я всё смотрел на них. В устьях переулков собрались зрители; в ранний час их было немного, но волчьи танцоры выступают не ради денег и аплодисментов. Их невозможно вызвать на вечер, заказать выступление за деньги, и даже пригласить как друзей получится не всегда. Волки просто откажутся танцевать. Танцоры Меренгеа странствуют там, где им нравится, и пляшут тогда, когда хотят. Всякий рад дать им приют и пищу, ведь они приносят с собой удачу: самые свободные люди на земле.

Я улыбался.

Коли уж речь идёт о знамениях и предчувствиях, то дурные уравновешиваются добрыми. Что бы ни тревожило Лаангу, но летит ко мне Эррет, украшение судьбы, премудрое и прекрасное создание, гордецам Восточных островов отправился внушать смирение сам Эрдрейари, а я увидел на набережной волчьих танцоров.

Я разглядывал их, как ребёнок. Длинные волосы старшего танцора пробила седина, но тело его оставалось крепким телом молодого человека. Его партнёрша — подруга? дочь? — движения её отличались необычайной грацией призрака или богини, но черты лица оказались неправильными, по-человечески тёплыми. Лохматый дударь любовно разглядывал свой инструмент, приблизив к лицу. У северян тёмные волосы, а он, судя по шевелюре, пришёл с юга, или же был плодом смешения кровей. Смуглая худая лютнистка что-то говорила ему, обнимая лютню.

…Мне стало холодно под толстым плащом.

Маска Онго показалась невыносимо тяжёлой, ноги приросли к земле.

«Это не она, — подумал я. — Это не может быть она».

Музыкантша выпрямилась, склонила голову к плечу, выслушивая ответ собрата; её жесты немного изменились из-за того, что плоть высохла, но я узнавал их. Я узнал бы их во сне, в бреду и после собственной смерти. Волки Меренгеа… мы так часто говорили с нею о старой вере её земли, а потом некроманты сказали, что она желает только покоя и просила не приходить к усыпальнице…

Она не узнавала меня.

Что удивляться? Если она и бросила случайный взгляд в мою сторону, то поняла, что под плащом живой — поднятые не путают — и мигом забыла об этом. Приняла, как и предупреждал Онго, за таящегося влюблённого. «Это не она, — сказал я себе, борясь с замешательством, которое стало уже постыдным. — Аргитаи не отпустил бы её. Это не Алива». Право, Алива не могла оказаться здесь, вдали от родного дома, с бродячими танцорами… её брат не позволил бы ей подвергать себя опасности, даже после смерти… «Это не она», — повторил я, уже сознавая очевидную ложь.

Теперь девочек называют всё больше именами рескидди, а не уаррскими, да и у мальчишек имена часто оканчиваются на «сен», а не на «о» или «аи». Она носила поющее древнее имя, княжна Меренгеа, Алива Мереи. Носила и носит, но теперь мне нельзя произнести его так, как произносил прежде. Она ушла из числа живых.

Как я ни приказывал себе сдвинуться с места и подойти к ней, всё не мог сделать первый шаг.

Но повернуться и уйти я тоже не мог.

Если северные некроманты не обманули меня, и Алива действительно не хотела меня видеть, возможно, мне следовало бы скрыться, не привлекая её внимания. Я бы и скрылся, ответь она чуть раньше на моё письмо. У меня было к ней дело, которым я не мог пренебречь.

«Если я не заговорю с ней сейчас, — подумал я, — то уже никогда не заговорю».

Я сжал зубы и пошёл к музыкантам; ноги были как деревянные, и во рту сухо до горечи. Волчата проводили меня глазами и заскулили, огромная волчица подняла голову… Я остановился за спинкой скамьи.

Алива обернулась, всё ещё не узнавая меня. Над плотью княжны работал великий мастер, настоящий художник, и ей не требовалась даже маска, не то что перчатки и плащ. Знакомые черты не исказились, лишь стали тоньше; кожа потемнела, и знаки на лице были не написаны чернилами, а выложены тонкой проволокой из драгоценных металлов.

Я снял маску.

Алива вздрогнула и замерла. Глаза её расширились, и стало видно, как пожелтели и высохли белки; чёрный язык скользнул по губам. Ногти мои впились в ладони. Сердце стало тяжёлым, как свинцовая чушка. Серебряная площадь и светлое небо плыли в глазах, обволакиваясь туманом, а мёртвое лицо Аливы оставалось невыносимо чётким. Я скрипнул зубами.

Флейтист заподозрил неладное и поднялся, грозно хмурясь. Алива остановила его движением руки. Он кинул взгляд на волков, удостоверился, что звери спокойны, и ограничился неодобрительным жестом.

— Мори, — едва слышно сказала княжна. — Это ты?..

— Я.

Алива прижала к груди лютню, словно ища у неё защиты.

— Я слышала, — ещё тише проговорила она, — что твои родители… мне очень жаль, Мори… и что ты теперь…

Она робела, лепет её с каждой фразой становился всё неразборчивей. Сухие пальцы стискивали гриф лютни — украшенной перламутром, дорогой, взятой, наверно, из дома. Последний подарок Меренгеа своей госпоже.

— Не надо об этом, — сказал я и продолжил непоследовательно. — Можно с тобой поговорить?

Алива опустила голову. Я чувствовал, как пахнет мёдом от её волос.

— Ты этого хочешь?

Я стиснул зубы.

Да.

Я хочу.

Хочу знать, кто убил тебя, Северная Звезда, которая уже не станет Звездой Уарры. Я знаю, кому понадобилась смерть моих отца и матери, и этот человек грызёт пальцы в кровь, воя от отчаяния, а его присные ждут поимки, суда и казни. Но кому могла быть нужна твоя смерть, добрый дух…

— Хорошо, — послушно прошептала она.

Мы ушли к набережной, сели в беседке, полускрытой плетями роз. Я сложил на скамье маску и плащ. Сквозь листву темнела сырая стена храма. Напротив входа в беседку торговец картинами готовил лавку к открытию: с грохотом снял он щит, закрывавший стекло витрины, стал выставлять на стеллаже дешёвенькие ремесленные работы — котята и птицы, закаты в ущельях, морские просторы в лунном сиянии. Алива разглядывала картины так, будто не видела творений прекрасней, а я, растравляя душу, отыскивал знакомые выражения на странно переменившемся её лице. Алива надела очки, и порой, в лучах солнца, глядя мимо меня, казалась всего лишь сильно загоревшей после поездки на юг. Потом тень падала иначе, и это была уже не моя Лива…

Розы цвели. Храмовый шпиль, венчанный звездой, возносился к небу.

Торговец заметил нас, и вскоре ко входу в беседку подошёл мальчик, предложивший напитки для господина и госпожи. «Вы очень красивая, госпожа, — сказал он искренне, — наверно, живая ещё красивее были!» Я подавился собственным дыханием, а Алива ласково улыбнулась и попросила что-нибудь сладкое. Обмен веществ у поднятых заменяется обменом энергий, физиология — магией; если маг был хороший, то можно иногда немного есть и пить. Только чтобы почувствовать вкус. «Да, — отдавая плату, безмолвно согласился я с маленьким разносчиком. — Ещё красивее». Алива разглядывала крошечный бумажный рожок, а я всё собирался с духом.

— Не надо так смотреть, Мори, — наконец, сказала она. — Такова судьба…

— Слишком рано, — вырвалось у меня. — Нечестно!

Алива низко опустила голову.

— Не надо, — попросила она. — Если я буду про это думать, то буду несчастной.

— Прости.

Молчание повисело и растаяло, как облачко.

— Мне самой у многих следует просить прощения, — проговорила она. — Прости, что встретил меня, Мори.

— Я рад, что встретил тебя. Лива, я хотел приехать в Мерену, сразу, как только получил известие. Но Аргитаи сказал, что ты не хочешь никого видеть…

— Не совсем так, — глуховато ответила она. — Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня.

— Я написал тебе письмо.

— Должно быть, к тому времени я уже ушла из Мерены. Но я догадываюсь, о чём ты писал, — знакомые проницательные глаза взглянули на меня сквозь полупрозрачные стёкла. Ветер трепал потускневшие тёмные волосы, непослушные, как всегда. Пальцы, ставшие ещё тоньше, сжимали бумажный бокальчик. — Это был несчастный случай, Мори.

— Лива, — сказал я. — Пожалуйста, Лива, не лги. Ты не умеешь, а мне больно. Зло должно быть наказано, я не потерплю зла. Ты их простила. Я не прощу.

Она приложила к губам край рожка, чуть-чуть отпила.

— Я говорю правду, — мягко ответила она. — Замок в Мерене старый, ему много сотен лет. По стене пошла трещина. Я вышла на балкон, и балкон обрушился. Может быть, кто-то виноват, что не уследил за этим, но не стоит его карать.

— Ты знаешь, что случилось во время Весенних торжеств, Лива, и я тебе не верю.

— Это был несчастный случай, — упрямо повторила она. — Мори, не надо на меня сердиться. Мне будет грустно потом.

У меня заныли зубы. Алива, кроткая моя отрада, перечила мне, защищая собственных убийц…

— Я сама выбрала такое посмертие, — говорила она, глядя на солнце, — я с детства знала, чем займусь — после. Поверь, мне сейчас хорошо. У меня есть покой и свобода. Я всегда мечтала бродить по стране с волчьими танцорами, бывать везде, ночевать под открытым небом — это нетрудно, меня ведь теперь не кусают комары, — Алива улыбнулась, — и холод я переношу легко… И музыка всё время со мной. А люди эти — они очень славные, Мори…

«А я? — чуть не вырвалось у меня. — Как мне быть теперь?!» Я сумел промолчать: жестоко говорить такое, когда уже ничего не изменишь. На миг я понял романтических влюблённых, которые прерывали жизнь, чтобы соединиться с возлюбленными. Но я не герой романа и не принадлежу себе.

Что теперь? Не всякий мужчина и одну-то женщину сумеет сделать счастливой, а мужчины дома Данари спокон веку разрываются на двух. Княжна Мереи совершенно, ничуть не похожа на Эррет: северный день и южная ночь. Я не хочу, чтобы моя жена жила несчастной. Алива не была бы несчастна со мной, я бы сумел одинаково любить их обеих!..

Она всё поняла.

— Не надо больше меня любить, Мори. Просто помни.

— Лива!

— Я была бы тебе плохой супругой, — сказал она. — Я эгоистична, Мори. В глубине души. Обязанности тяготили бы меня. Заниматься благотворительностью, стиснув зубы — что может быть хуже?..

Я молчал. Мне хотелось выть и кого-нибудь убить — окончательно, без возможности пробуждения, так, как убили родителей… Я не верил в «несчастный случай»: может, прежде и поверил бы, но гибель Аливы и проклятые Весенние торжества разделяло чуть больше двух месяцев, и уж слишком это походило на части одного плана. Надеюсь, Эррет заставила своего новоявленного супруга жестоко пожалеть о том, что он родился на свет. Сам я в эту минуту жестоко пожалел, что одобрил её идею. Конечно, решение было здравое и полезное, но то, что Сандо Улентари жив и даже не в тюрьме, кажется мне невыносимой несправедливостью, пусть самому князю его участь горше окончательной смерти.

Алива, доброе сердце, ты научила бы меня прощать — а теперь я уже не хочу учиться.

— Я что-нибудь могу сделать для тебя? — наконец, спросил я.

Она помолчала.

— Я теперь — только память, ничего больше. Подари мне какую-нибудь вещицу, Мори. На память.

Я закусил губу, мучительно ища то, что можно было бы отдать ей. На перстне — родовая печать, серьгу с гербом можно использовать как удостоверение моего полномочного представителя. Заметят такое у беззащитной лютнистки — ей несдобровать. Меньше всего я хотел, чтобы Аливе и после смерти пришлось страдать из-за близости ко мне. Что подарить, что? Не мчаться же к ювелиру в такой час, а у торговца напротив безделушки слишком дёшевы и громоздки… Я не придумал ничего лучше, чем снять часы.

Алива улыбнулась.

— Время, — сказала она, — то, чего у меня теперь вдосталь.

Щурясь от ветра, я смотрел на башенные часы.

Я оставил плащ Онго в беседке; теперь руки цепенели от холода. Ещё дышать было трудно. Известие о гибели невесты я получил письмом, в Хоране; шло наступление, я забыл, когда спал дольше четырёх часов кряду, наполовину оглох от грохота артподготовки и на днях принял полк… Генерал Эрдрейари, скончавшийся два века назад, не усматривал внутренних противоречий во фразе «двадцатипятилетний полковник». Я был польщён и измучен. Дела мирной жизни отошли на второй план. Горе было во мне, но я не имел права ему поддаваться.

Она казалась мне прекрасным призраком, княжна Алива, Северная Звезда; и призрак растаял.

Потом настал черёд Весенних торжеств — и чудовищного террористического акта, имевшего целью убийство моих родителей; мне пришлось немедленно оставить Хоран и часть, чтобы принять ответственность стократ большую и стократ более опасную. Эррет, которая единственная могла разделить её со мной, уехала в Улен с собственной миссией. Навалившиеся обязанности заслонили в моей памяти всё, что случилось ранее.

Не в добрый час Онго решил позаботиться о моей безопасности и душевном спокойствии. Я успел порадоваться встрече с танцорами Севера… и не мог отделаться от мысли, насколько легче и приятнее было бы сейчас приветствовать восточных аристократов, улыбаясь в их вежливые, полные изысканной ненависти глаза.

…Я вышел, имея большой запас времени, решил прогуляться по набережной и отправился длинной дорогой. Теперь времени оставалось в обрез. Чтобы добраться к авиаполю, следовало дойти до ближайшего моста и пересечь Заречье. Нужно было либо поторопиться, либо сесть в паровик. Последнее не воодушевляло. Ложной гордостью или особой утончённостью чувств я не страдал, но кататься в общественном паровике в толпе потных работяг у меня совсем не было настроения.

Набережная осталась позади, и старый город открылся передо мной.

Я любил его улочки, узорные ограды палисадников, крыши, венчанные маленькими башенками. Серебряные шпили церквей, точно струны, протягивались от земли до неба, и звёзды их сияли, раскидывая над столицей второй, рукотворный небосвод. Камни мостовой были тёмными от влаги, на садовых цветах блистала роса. Я шёл по университетскому району; древние лектории давно отдали музеям и школам искусств, уже и новый Университет обзавёлся длинной историей, а здесь по сию пору жили учёные, инженеры, государственные маги — благонадёжная, немного чопорная публика. Даже ветер стих, осмеливаясь лишь играть флюгерами. Умиротворением веяло от стен и садов, и я разрешил тишине сделать меня своей частью.

Алива Мереи ушла в бесконечное странствие.

Я летел по улочкам, которые знал, как свои пять пальцев: свернуть у фонтана, пройти по краю канала, нырнуть в арку… Людей становилось всё больше, я едва не сбил кого-то с ног, слишком резко обогнув башенку на углу. Пришлось убавить шаг, и я невольно огляделся по сторонам.

Вид открывался отрадный: в этих местах царили достоинство и достаток. Заборы были кованые, узорные, тропинки в садах белели мрамором, клумбы красовались цветами. Неподалёку вышла на балкончик статная, белокурая словно рескидди женщина с тяжёлой лейкой, стала поливать цветы. У крыльца играли её дети: совсем юная девушка с каштановыми кудрями и светлоголовый мальчик. В конце улицы седовласый мужчина, похожий на профессора медицины, с улыбкой разглядывал лепные украшения; одет он был по-аллендорски, но черты лица не оставляли сомнений — родился учёный где-то в южной Уарре. Должно быть, только-только вернулся из путешествия.

Мимо меня прошёл молодой клерк с жемчужиной в ухе и длинными, как у женщины, волосами.

Мускулы мои напряглись.

…что хорошего сделал мой батюшка? Конечно, кроме реформы законодательства? Он сделал из меня неплохого офицера собственной гвардии.

Я не остановился.

«Ледяная чайка» — не самый частый знак. Я увидел его в энциклопедии, а на лицах встречал раза два, не больше. Носить его тяжело, такое не пишут ради красоты. «Ледяная чайка» может понадобиться финансисту перед крупной сделкой, государственному магу, работающему с Четвёртой магией, дипломату, которому предстоят сложные переговоры — тем, кто остро нуждается в спокойствии духа.

Знак на лице клерка был очень похож на «чайку». Особенно издалека. Очень похож — но не настолько, чтобы я перепутал.

«Змеедемон».

Представить себе письмоводителя с «ледяной чайкой» трудно, но можно. Представить оного же со «змеедемоном»… Когда я проходил курс боевой магии (сверх того, что полагался всем курсантам Академии. «В силу особых обстоятельств происхождения», как с бычьим изяществом выразился генерал-ректор) единожды я сам написал этот знак. Ощущения такие, будто несёшь на носу рюмку с серной кислотой. Имея на себе печать подобной власти, идти по улице гуляючи — доступно, мягко говоря, не каждому…

Пренебрегая «Памяткой городского разведчика», я обернулся и вперился глазами в затылок человека со «змеедемоном».

И в спину мне ударила боевая схема Третьей магии. «Небесный огонь».

Убивать меня не собирались — это я понял сразу. Времени на раздумья, впрочем, не оставляли тоже. Я едва успел выбросить наперерез «огню» «облачный щит» и махнуть через забор в ближайший сад. Позади полыхнуло и громыхнуло. Несусветная глупость была, конечно, останавливать «небесный огонь» «щитом», его следовало дополнять «землёй». Меня извиняло то, что я всё-таки не боевой маг.

Кудрявая девочка-подросток, только что смотревшая на меня расширенными от ужаса глазами, вдруг молча, как бешеный волчонок, взвилась в воздух. С узорного балкончика на меня рухнул «глас Бездны», судя по его радиусу, девочку накрывало тоже; мне следовало подставить её вместо себя и перекатиться к стене, но душевных сил на такое я не имел. Чувствуя себя дураком, я поймал маленькую тень, перехватил один убийственный удар ногой в печень, другой — по колену, вывернул ей руку и прижал к земле, закрывая собой. На отражение «гласа» осталась доля секунды, и получилась у меня только жалкая, школьная «горная тишина».

Сил, впрочем, я вложил в «тишину» преизрядно, и в результате даже ухитрился не оглохнуть — только перед глазами поплыло. Обещая собственноручно удавить того, кто придумал использовать детей, я поймал между ладоней длинный нож, брошенный в меня парнишкой, и отправил в фальшивую «мать», которая как раз дочерчивала пламенеющую схему «белого пика».

Они не давали мне времени собраться, бесовы отродья. Если б я располагал хоть минутой, я придумал бы что-нибудь из арсенала Четвёртой магии и послушал, как бы они запели. Но они знали, что мне нельзя давать времени на Четвёртую.

А я знал, от кого они это знали.

Чудесно, просто чудесно.

Плюнув на достоинство, я вычертил «безумный свет» и снял с лица «равноденствие». Это должно было произвести некоторое впечатление. Бросил наугад и откатился на влажную землю под розовыми кустами. Сверху посыпалась роса и лепестки. Будь оно всё неладно! Я думал, что написал слишком много знаков, а теперь меня брала злость оттого, что я не предусмотрел что-нибудь вроде «трёх острий» или «акульего плавника». Так, «млечный лебедь» разбирается на три части, из них одна боевая и две вспомогательные…

«Равноденствие» сработало.

Шандарахнуло знатно.

Я выдохнул.

Всадил кулак в подреберье кудрявой упрямицы, успокаивая вздыбившуюся совесть тем, что девчушка — из шестого сословия и ей не привыкать.

Снял «мощь», дописал «небесный огонь» и, во внезапном озарении, добавил две начальные схемы Второй магии — «вдохновение» и «ненависть». Получившийся коктейль мог разом свалить роту солдат, но на сей раз бухнуло убогонько и как-то смущённо. Даже не бухнуло, откровенно говоря, а пукнуло. Я устыдился и удивился, а потом различил сквозь частокол колючих стеблей «профессора медицины» и понял, почему мне пришла на ум именно медицина. Господин-тень специализировался на Второй магии.

В изрядную лужу я с этим сел.

И фантазия у меня закончилась.

Что теперь? Заскулить «не лупите меня больше, почтенные господа»? Звать на помощь полицию? Гвардейскую роту? Бесы! Мне нужно было написать боевые знаки. Иметь сейчас хоть те же «острия», и…

Парень со «змеедемоном» что-то сказал сотоварищу и уставился на моё пристанище под кустом. Он меня видел. Мне очень не нравилось выражение его лица. И ещё больше не понравилось, когда я понял, что он отнюдь не молод, как бы даже не ровесник «профессора». Бес их знает, этих бесфамильных господ, они выглядят то непомерно моложе реального возраста, то непомерно же старше…

…я опомнился.

Всё это не более чем игра. Я с большим жаром в неё играл, но пора заканчивать. Либо я сейчас выйду пред очи шестого сословия и добьюсь положенного мне несколькими фразами, либо на пустом месте потеряю лицо.

Сальто через забор получилось недурственно. При условии небольшой подготовки, пожалуй, из меня вышел бы не последнего разбора убийца.

— Благодарю, господа, — сказал я, усмиряя дыхание. — Вы меня развлекли.

Можно ли было ожидать иного?

Пожалуй, в глухом лесу неподалёку от Дома Теней — можно. Но мы находились в сердце столицы, и никто, имеющий разум, не стал бы гневить душу Тысячебашенного. Поднятые руки опустились, пробуждавшиеся схемы потухли. Тени сдержанно улыбнулись и склонили головы.

— Ты в плохой форме, — послышался до боли знакомый голос.

Я обернулся, роняя с лица стоившую мне такого напряжения высокомерную мину.

Навстречу мне шла Эррет.

Так я и знал, что она распорядится ускорить рейс.

Она шла, улыбаясь, прекрасная и целеустремлённая; широкая юбка плескалась вокруг удлинённых голеней, ветер трепал тёмные локоны, распущенные по плечам. Город тянулся к ней, точно преданный пёс: камни мостовой пробуждались под её ногами, флюгера блестели ярче, витражи в декоративных башенках бросали радуги. Неслышимая приветственная песнь разносилась по Тысячебашенному, и в ритме песни плясало тёмное пламя в её зрачках.

Эррет, владычица сил, украшение судеб.

— Ты в плохой форме, — сказала она чрезвычайно бодро. — Я полагала, Мори, что ты продержишься дольше.

— Чудесно, — проворчал я.

Эррет засмеялась, глядя на меня; глаза её тепло сощурились.

— Если уж ты высчитал время моего прилёта, — сказала она, — и отменил визит на острова, мог бы подготовиться к встрече.

«Высокого же она обо мне мнения», — подумал я почти с усмешкой; впрочем, не исключено, что Эррет насмехалась. Она на равных обсуждала с Онго стратегию, а политического опыта у неё было побольше, чем у легендарного полководца.

— Должен заметить, — неодобрительно сказал я, решив покамест оставаться суровым, — что это старый район, где живут почтенные люди. И мне крайне не нравится, что здесь вздумали применять «глас Бездны» и «белый пик». Это неприлично.

— Поэтому я и говорю, что ты в плохой форме, — заметила Эррет и подняла лицо. Я проследил за её взглядом и узрел по-хозяйски расположившуюся на балкончике даму, фальшивую матушку пары юных теней.

Дама, сладко улыбаясь, раскинула руки — и я различил тончайшую прозрачную плёнку, вроде мыльного пузыря, затянувшую часть мостовой, сад и дом. Поглощённый вначале размышлениями, а потом стычкой, я не обратил на неё внимания, да и о последствиях применения боевых заклинаний в тесном переулке как-то не задумывался — думать вообще трудно, когда по тебе гвоздят Третьей магией — и в итоге упустил из виду отсутствие положенных разрушений.

Молодец, что тут добавить.

— «Звёздный доспех», — сказал я покорно.

— Изолирующая сфера, — кивнула Эррет. — Да, Мори: я сочла необходимым произвести некоторые кадровые перестановки.

После того, как я оплошал в драке, мне не стоило подшучивать над манерой Эррет выражаться. Хотя говорить «сочла необходимым» относительно подобных вещей довольно забавно… Заговорщики сумели переманить на свою сторону всю верхушку Дома Теней. Только поэтому стал возможным террористический акт такого масштаба, как тот, что случился во время Весенних торжеств. Шестому сословию дозволили казнить предателей по собственному обычаю: в сравнении с их обычаями законное повешение — всего лишь мелкая неприятность.

Я огляделся, наново запоминая лица. Вполне возможно, что я этих людей больше никогда не увижу, но не узнать их при встрече — непростительный промах.

Обычные, неприметные лица, и знаки обычные… за исключением господина со «змеедемоном», в обоих смыслах.

— И желала бы отчитаться, — продолжала Эррет и вдруг лукаво на меня покосилась. — Может, пройдём немного?

— Пройдём, — согласился я.

Блистательный эскорт следовал за нами — бесшумно, как подобает теням.

Несколько часов назад я предвкушал встречу с Эррет как радостное событие, но с тех пор обстоятельства успели измениться. Шагая рядом с нею, я думал не о ней, а о князьях Улентари — и ещё о положении крестьянства, о тайных политических кружках, о проблемах Восточных островов и западных гор. Эрдрейари оказался в столице по делам Западной операции, дневал и ночевал в здании Военного совета; вернувшись с Тиккайная, он снова отправится в горы.

Уарре нужна дорога через Лациаты. Торговля с Аллендором через северный океан не оправдывает затрат, а огибать горы с юга, через пустыню, немногим проще. Горцы считают своим священным правом грабить всех, кто проходит через их земли, и крайне трудно объяснить им, почему этого делать не стоит. Эрдрейари, подтвердив свою древнюю славу, присоединил к империи Чаарикам, но возможным это стало лишь тогда, когда чаары исчезли с лица земли. Поголовное истребление аборигенов Лациат — не выход… Каманар Таяна, безуспешно пытавшийся объединить дикарей, ныне укрылся в бесконечных пещерах Короны Мира. Все попытки найти его до сих пор оставались бесплодны. С чьей-то лёгкой руки Арияса в Уарре прозвали Пещерным Львом: невольное уважение мешалось с насмешкой.

Бесконечные заговоры Восточных островов, озлобленные кочевники на Юном Юге, на западе — непримиримые горцы, за которыми встаёт Аллендор… и в час, когда империя окружена врагами, словно северный волк — собаками, Улентари, как черви, грызут её изнутри.

— Как здоровье уважаемого супруга? — осведомился я у Эррет.

Эррет отмахнулась и засмеялась — низким грудным смехом, не предвещавшим ничего доброго. Князя Сандо она любила немногим больше, чем я.

…«Не принимай поспешных решений, — сказала она, когда я, отупевший и злой от бессонницы, вслух размышлял, что бы мне хотелось сделать с Сандо. — Если главу дома казнят или низложат, Улентари должны будут назвать нового князя своей крови. К тому же, публичная казнь властелина разъярит вассалов».

«Я сам разъярён так, что дальше некуда, — сказал я. — Двести человек погибло! Ещё четыре сотни ранено, а ведь там было столько детей! Мне горько оттого, что погибли родители, и всё же такова судьба моего дома. Можно карать, но не роптать. Но школьники!»

«Улентари один раз уже были на волосок от успеха. Ты хочешь, чтобы эта стрела вечно целилась в тебя и твоих потомков?»

Эррет была кругом права, конечно, но её манера задавать риторические вопросы выводила меня из себя.

«Что ты предлагаешь?» — прорычал я.

«Князь Сандо хотел власти, — задумчиво проговорила Эррет, ничуть не оскорблённая. — Власти над всей Уаррой. Он получит власть. Я выйду за него замуж, Мори».

Сначала я поперхнулся, но миг спустя — понял.

Князь Улентари холост. Сочетавшись браком с Эррет, он не сможет рассчитывать на появление законного наследника. Эррет переживёт его, и Улен достанется ей — то есть, фактически, перейдёт в казну. Сандо проведёт остаток жизни под домашним арестом, ежесекундно сознавая, что он — последний из князей Улентари. Для такого честолюбца, как он, это непрекращающаяся пытка и достойная кара.

«Наш брак будет вполне мистическим», — пообещала Эррет, и у меня не было повода сомневаться.

…Я понял, куда мы идём, и немного приободрился. Светлая память матушке, но поваров Данакесты она испортила. Добиться от них чего-нибудь по-настоящему вкусного, например, хотохорских жуков, совершенно невозможно.

Господин Нери, который держит тут за углом ресторанчик, просто бог жуков. Я могу съесть таз. Тем более что после скакания по кустам и швыряния заклятиями изрядно проголодался. О, украшение пустыни, дивный город Хотохор, которому духи песка подарили таких прекрасных жуков! Эррет знает, как меня утешить.

Не всё же думать о делах и погрязать в мрачных мыслях.

На каменной скамейке возле дверей ресторана, подложив сложенный плащ, восседал сухонький старичок. Тяжёлая, не по комплекции, трость, утверждённая между стоп, чуть подрагивала вместе с его руками. Старичок щурился на солнце и, очевидно, грелся. Одет он был как дворянин, избравший учёную карьеру, вид его умилял сердце.

Завидев нас, старичок поднялся и поклонился.

Я почти растерялся, когда бесфамильные господа разом опустились на одно колено.

— Кровь небесная… — едва слышно проговорила Эррет рядом со мной, и я понял, что этого человека она отнюдь не ожидала здесь встретить. — Господин Кайсен… Данва, почему ты не предупредила?!

— Я не знала, что он здесь! — прошипела позади блондинка. — Он делает, что хочет!

Я ей поверил.

Я знал, кто такой господин Кайсен.

— Проходите, дамы и господа, — мягко сказал он, поведя рукой. — Мы вас ждём.

Улыбнулся, окинув меня взором ласковых серых глаз, и морщины сложились в лучистую маску.

По молчаливому уговору я мирюсь с тем, что Эррет или Онго могут порой перехватывать инициативу и принимать решения за меня; остальные делают это на свой страх и риск. Впрочем, господин Кайсен мог рисковать. Выбора у меня не было. Вслед за источавшим гостеприимство стариком мы прошли в полутёмный зал. Он пустовал, что неудивительно в такой ранний час; лишь в отдалении, у стены, сидело несколько человек в дорожных плащах. Я не видел ни знакомых подавальщиков, ни распорядителя. Надеюсь, происходящее стало для них не слишком большим шоком. Грациозная девочка, принявшая заказ, двигалась так же выверенно и быстро, как кудряшка в саду, и я понадеялся, что в кухне, как всегда, царит господин Нери. А то сюрприз господина Кайсена будет для меня сопряжён с некоторыми неудобствами.

— Вот я и повстречал вас, — ласково произнёс старик, — го… господин Данари. Очень рад. Это большая честь.

Он взглядом извинился за едва не мелькнувшую оговорку, но я понял, что была она неслучайной.

— Большая честь для меня, господин Кайсен, — ответил я, — доверить вам безопасность дома Данари. Теперь я, наконец, буду спокоен.

Он покивал, добродушно усмехаясь.

— Я раскаиваюсь в том, что пять лет назад решил удалиться от дел, — лицо его стало опечаленным. — Если бы я, как должно, выполнял свои обязанности до самой смерти, ваш почтенный отец пережил бы меня. Впрочем, я стар и не могу полагаться только на себя. Господин Данари, позвольте представить моих соратников и учеников.

— Прошу вас.

Старец помедлил, разглядывая зал из-под набрякших век.

— Данва, она же Фиррат, Тень Юга, — произнёс господин Кайсен.

Блондинка сладко улыбнулась мне, бросила Эррет короткий насмешливый взгляд, бесшумно встала и склонила голову, сложив руки под грудью так, чтобы наилучшим образом продемонстрировать роскошное декольте. Эррет скосила рот на сторону.

— Во имя империи, — мурлыкнула Данва.

— Рука империи в городах Ожерелья Песков, — отрекомендовал господин Кайсен. — Рассчитывайте на неё… Ларра, Тень Запада.

Теперь я понял, почему «профессор» оказался одетым по-аллендорски. Подозреваю, что он не тратил времени на путь, пройдя через разрез в пространстве, и вернётся той же дорогой.

— Он же доктор Ларрем Тайви, — сообщил старец, взирая на означенного, — рука империи в Аллендоре. Поскольку вражды с королевством ныне мы избегаем, постольку деятельность доктора вполне честна и приносит Аллендору несомненную пользу…

Господин Кайсен иронизировал: выражение лица Ларры эту мою догадку со всей определённостью подтвердило. Ещё я заподозрил, что доктору томно после вчерашнего. Уж очень осторожно он двигался и всё норовил прикрыть глаза.

Пробурчав «во имя империи», Ларра уставился в пол.

— Анартаи, Тень Севера.

Никакого движения не последовало. Эррет ухмыльнулась. Старец косо глянул на Тень третьей стороны света, едва заметно нахмурил бровь. Анартаи сделал кислое лицо. При ближайшем рассмотрении выглядел он жутковато. Сорокалетний мужчина с лицом двадцатилетней женщины, расписанный знаками подвластных демонов, Тень Севера помялся под всё мрачневшим взором наставника, поёрзал на стуле и, наконец, лениво поднялся, явно делая старцу одолжение.

— Во имя империи, — утомлённо сказал он.

— Хм, — выдохнул Кайсен. — Все разумные и полуразумные явления Бездны и Выси. Располагайте ими… Ивиль, Тень Востока.

Одна из сидевших в отдалении тёмных фигур приблизилась. На Ивиль был плащ, напоминавший плащ поднятой, с капюшоном, и стоило ей откинуть его, я понял, почему девушка пряталась от чужих взглядов.

Не первый раз я видел такое, но всё равно морозец подрал по коже.

У жителей Восточных островов непомерно большие глаза: так выглядит кошачья морда, а не человеческое лицо. Громадные, как блюдца, зелёные очи Ивиль занимали буквально половину его; страшноватое зрелище. Должно быть, если долго прожить среди них, то привыкнешь, но видя островитян изредка, каждый раз вздрагиваешь. Ивиль казалась много моложе остальных, едва-едва лет двадцать пять. Она молчала.

— Ивиль немая, — спокойно сказал господин Кайсен. — Но в её преданности империи можете не сомневаться.

— Да будет так, — согласился я. Тени переглянулись. Старик благодушно поглядывал по сторонам, пока подручные занимали места за его спиной, полукругом, а потом Эррет негромко произнесла:

— Кайсен, Великая Тень Уарры.

Тот медленно кивнул.

— Раз знакомству, — сказал я и перевёл дух. Кайсен засмеялся, щёлкнул пальцами, и из-за занавесей появилась юная тень с подносом.

Глаза у меня против воли загорелись.

— У молодых людей волчий аппетит, — резюмировал старец, поигрывая подвесками на набалдашнике трости. — Но признаюсь, мне нравится ваше хладнокровие, господин Данари. Ваш отец, помнится, на вашем месте был бледен и в холодном поту.

— Вот как? — сказал я. — Прошу прощения, меня не предупредили, что следует быть в поту.

Не люблю, когда меня боятся, но ещё больше не люблю, когда мне предписывают испытывать перед чем-то страх. Крайне трудно было представить моего отца охваченным ужасом. Клеветать Великая Тень не стал бы, но всё же повелитель шестого сословия слишком много себе позволял.

— Впрочем, — примирительно сказал господин Кайсен, — Данараи Данари пришёл один и в Дом Теней. Ему было семнадцать. И я тоже был молод тогда…

«И допустил ошибку, — хмуро подумал я. — Любопытно. Как много проходит лет, прежде чем открываются причины событий».

Времена моего деда были эпохой расцвета шестого сословия, даже первое страшилось его, кое-где бразды правления едва не официально оказались в руках теней. Расплачиваясь за промахи деда, отец всю жизнь положил на то, чтобы обуздать бесфамильных господ; в Кодексе Данараи многое прописано именно с этим умыслом. Памятуя, насколько опасны тени, я понимал, что отец идёт по лезвию бритвы, но не знал, что заставило его начать борьбу. Мне казалось естественным, что он не терпит людей, живущих на земле Уарры по собственным законам. В конце концов тени его погубили; пусть они назвали убийц предателями, но сдавать исполнителей — их старинный обычай, а слово «предатель» для бесфамильного — похвала… Я не верил шестому сословию, но я не мог им пренебрегать: битва с ним всё ещё шла. Для ласкового старичка, сидевшего передо мной, я был сыном побеждённого.

Пусть шестое сословие само по себе враг, оно — страшное оружие против внешних врагов, да и против прочих внутренних тоже. Им только надо уметь пользоваться. Я знал, что должен этому научиться.

Но если Кайсен осмелился некогда унизить моего отца…

Я улыбнулся господину Кайсену — благосклонно, немного смущённо, едва не почтительно.

— Ритуал следовало провести раньше, — сказал Великая Тень. — Но я счёл, что нужно дождаться возвращения Эррет.

Та кивнула. Она смотрела на меня, и в глазах её прыгали весёлые искры. Кажется, происходящее ей нравилось.

— Садитесь, дамы и господа, — предложила Эррет.

На хрустящей салфетке поблёскивало серебряное копьецо. В белой чашке дымился горячий соус, в чёрной ждал холодный, склянка с тенсактой нежно голубела, бросая блики. Жуки томились и взывали.

— Я знаю, что между вами и моим отцом были определённые разногласия, господин Кайсен, — сказал я.

— Да, — печально согласился старец. — Потому я и предпочёл уйти на покой. Господин Данари утвердил на посту Великой Тени другого. Мне искренне жаль, что его доверие было обмануто, — господин Кайсен вздохнул. — Но я ручаюсь, что подобное больше не повторится. Мы не допустим.

— Да, — сказал я. — Показательные выступления ваших подручных очень впечатляют. Как и учения полицейских отделов специального назначения, и армейские смотры. А ещё есть Комитет Высшей магии, они просто чудеса творят. Да и дворяне присягают защищать ценой жизни… Иной раз мне хочется знать, сколько же организаций занимаются моей безопасностью и способна ли хоть одна из них на самом деле меня защитить.

Повисло молчание.

Старцу трудно было смотреть прямо, тяжёлые веки опускались сами собой, и Великая Тень откидывал голову назад. Улыбка стекла с его лица.

— Я слушаю вас, господин Данари.

Игры кончились.

— Где были все эти замечательные люди, когда погибли мои родители? — спросил я, обводя взглядом новых Теней сторон света. — Несравненные специалисты, несомненно. Вам разрешили удалиться на покой, господин Кайсен, я помню. Где были они?

— Учили юнцов, — ответила Эррет вместо него. — Лучшие мастера должны заниматься обучением молодёжи, такова была позиция тогдашней Великой Тени. Здравая позиция, не придраться, но у неё имелась и оборотная сторона.

— Расследование закончено? — спросил я.

— Да, — теперь Великая Тень говорил сухо и чётко: отчитывался. — Аналогий системе не было. Применялись новые технологии, в частности, взрывчатое вещество, не имеющее отношения к магии.

— Это возможно?

— К сожалению, да. Теперь нам придётся это учитывать. Взрывчатый порошок находился в организме четырёхлетней девочки, подносившей господину Данараи цветы. Скорее всего, его смешали со сладостями, которыми накормили ребёнка, хотя остаётся и вариант введения под кожу. Для того, чтобы организм не отторгал вещество, использовались схемы Первой магии. Они не запрещены и не отслеживались агентами охраны, как полицейскими, так и тенями.

Я молчал.

Мрачный замысел только сейчас открывался во всём цинизме. Первая магия примитивна и оттого безопасна, с её помощью можно разве что отравить, и то без большого успеха. Весенние торжества — весёлый праздник для детей и взрослых. Сам верховный маг обеспечивает хорошую погоду над столицей. По улицам ходят ряженые, на площадях и в скверах выступают музыканты и актёры, башни украшены лентами и флагами. Частным колёсным паровикам запрещён въезд в центр города, всем, кроме одного — с гербом дома Данари. Когда паровик медленно, как улитка, ползёт по главным улицам, приветственный крик бывает порой невыносим, но даже мой суровый батюшка никогда оттого не сердился. Самому бдительному стражу не пришло бы в голову отгонять от машины малыша с пуком цветов. Приречный бульвар, праздничные толпы…

Двести человек погибло, частью на месте, частью — из-за давки, когда перепуганные ринулись вниз по улице. Многие до сих пор не покинули госпиталей. Многие искалечены.

Сандо Улентари жив и не в тюрьме…

Бомбистов повесили, но кому и много ли было пользы оттого, что кто-то заплясал в петле? Большую часть погибших от взрыва оказалось невозможно поднять: они не смогли даже попрощаться с родными… Официально доказать причастность князя к преступлению было крайне трудно, почти невозможно, но хуже то, что этого делать и не следовало. Слишком много политических соображений.

Я понимаю, что Эррет убила двух ворон одной свадебной церемонией. Но я, наверно, слишком просто устроен. Я бы предпочёл удавить его своими руками.

Великая Тень ждал. Прочие точно одеревенели вокруг стола, не поднимая глаз. Сейчас они действительно напоминали теней.

— Благодарю вас, я понял, — сказал я. — Согласен, это действительно невозможно было предугадать и предотвратить. Закончено ли расследование гибели княжны Мереи?

Господин Кайсен встревоженно поднял глаза.

— Что? Господин Данари, это был несчастный случай…

— Таково полицейское заключение. Я неоднократно слышал, что ваши функции отчасти дублируют полицейские, но незаменимы в силу особой специфики. Расследование проводилось?

— Нет, — сухо ответил Великая Тень.

— Гибель моей невесты сочли инцидентом, не заслуживающим внимания?

Эррет напряглась, быстро оглядываясь. Лица бесфамильных заметно побледнели. Линия рта Кайсена стала жёстче, глаза заволокло льдом. Стало отчаянно тихо.

— Это непростительное упущение, господин Данари, — вполголоса произнёс Великая Тень.

— Что вы предлагаете?

Старец пожал плечами.

— В моё время нравы были просты, — сказал он. — Допустившего промашку сажали на кол, — и медленно улыбнулся.

«Великая Тень собирается по обычаю откупиться жизнями низших? — подумал я. — Глупо было бы успокоиться на этом». Я прикрыл глаза. Поднял со стола копьецо. Увы, соус остыл и загустел, вкус ушёл…

— Я люблю это место, господин Кайсен, — сказал я. — Здесь замечательно готовят жуков. Но я не пойду на кухню и не стану выпытывать у повара его секреты.

— Понимаю.

— Структура не работает так, как надо. Мне нужно, чтобы она работала. Как вы этого добьётесь — ваше дело, Великая Тень.

Кайсен испросил разрешения и удалился, тяжело опираясь на трость. Тень Востока Ивиль, поклонившись, вышла за ним, на прощание ещё раз окатив меня зелёным огнём невозможных глаз. Я смотрел им вслед. Потом наколол на копьецо жука, обмакнул в остывший белый соус, в нагревшийся чёрный, и без аппетита прожевал.

Эррет вздохнула. Данва неожиданно улыбнулась. Дамы некоторое время переглядывались, а потом Фиррат постучала ножом по краю бокала и на весь зал потребовала:

— Девочка, повтори заказ господина Данари! И мой тоже — не люблю холодное мясо.

Я против воли уставился на блондинку, чем она немедля воспользовалась, многозначительно поведя бровью. Эррет нахмурилась.

— Вы сильно выросли в моих глазах, господин Данари, — сообщил Ларра и выпил с таким видом, будто принимал лекарство. Я всё больше утверждался в подозрении, что он не прикидывается похмельным, а и впрямь вчера от души покутил.

— Я польщён, — холодно сказал я. Вот уж большая честь, принимать комплименты от шестого сословия.

— Не сочтите за фамильярность, — сказал Тень Запада, едва заметно морщась; пальцы его дрогнули, точно он собирался потереть висок и сдержал себя. — Я всё же медик. Психоаналитик.

— Кто? — искренне удивился я.

Ларра усмехнулся.

— Помогаю людям решить проблемы, которые здесь, — и он не без удовольствия потёр висок. — В случае необходимости усугубить проблемы тоже могу.

— В Аллендоре это теперь модно, — подал голос Анартаи, разглядывая свои ногти. — Особенно среди молодых дам, замужем за богатыми стариками. Полутёмный кабинет, мягкая кушетка, мужественный доктор…

«Ещё одно слово, и я тебя…» — выразило лицо Ларры.

«Да ты всё только обещаешь…» — ответили смеющиеся глаза северянина.

Данва захихикала.

— Не обращайте на них внимания, господин Данари, — сказала она, одарив меня ещё одним игривым взглядом, пока соратники строили друг другу рожи. — Ларра хотел сказать, что вы, несмотря на молодость, вполне соответствуете вашему высокому положению. Нам всем радостно это видеть, а наш старик так просто счастлив, как дитя.

— Да, — согласилась Эррет, неприязненно на неё покосившись. — Я тоже заметила.

Тут я окончательно перестал что-либо понимать.

Бесфамильные господа вели себя донельзя развязно; Великая Тень и тот держался почтительней. Глупцами Тени сторон света быть не могли никак, следовательно, всё это что-то значило. Признание Ларры заставило меня насторожиться и принять наивный вид: играть на одном поле с мастером медицинской беседы было слишком опасно. Шестое сословие хотело указать мне на место, рассчитывая, что я окажусь так же мягок, как мой дед? Или они дразнили меня, прощупывая почву? Мороз подрал по коже, когда я до конца осознал, какую огромную и опасную поставил себе цель.

И всё же цель эта была далека, отчего позволяла порой о себе забывать. Но Эррет! Почему Эррет так вела себя? Уж ей-то нечего было страшиться теней, скорее наоборот. Или это очередная стратегия, слишком сложная, чтобы я её разгадал?..

— По-моему, я устроил ему разнос, — простодушно недоумевал я. — Не очень учтиво с моей стороны, конечно, я ему во внуки гожусь, но это моя обязанность…

— Мори, — ответила Эррет, глядя на меня ласково, как на дурачка. — Пятьдесят лет прошло с тех пор, как последний раз кто-либо осмеливался устроить разнос Великой Тени Кайсену.

Учтивое прощание с бесфамильными господами она взяла на себя; я улыбался и кивал, как восточный болванчик. Тени держались по-прежнему нагло, один Ларра, возвращаясь в образ доброго доктора, вежливо раскланялся. Эррет развлекалась тем, что бросала грозные взгляды на Тень Юга, которая, в свою очередь, бросала игривые взгляды на меня. Я терпеливо ждал, когда мы останемся наедине. Желая пощадить чувства Эррет и дать ей отдохнуть, я собирался отложить деловые разговоры, но она, кажется, находилась в превосходной форме, в отличие от меня. Мне многое нужно было обсудить с нею, и я хотел с этим поторопиться.

— Чтоб вам всем пусто было! — в сердцах сказал я, когда тени удалились. — Нельзя было обойтись без сюрпризов?

Эррет усмехнулась.

— По-моему, у тебя прекрасно получилось, — сказала она. — Кайсен от тебя в восторге, а это большое дело.

«В восторге? — подумал я со злостью. — Стало быть, я достаточно хорошо сыграл дурачка. А сыграл ли? Теперь господин-тень полагает, что меня можно водить за нос — и это лучшее, чего я мог добиться. Как всё это недостойно!» Я напомнил себе, что уже поставил целью изменить положение вещей, оставалось только идти к этому. Но всё же, как тяжело было отцу…

— Ты даже не представляешь, — продолжала Эррет, — сколько бы у нас возникло проблем, реши он, что ты не соответствуешь должности.

Это стало последней каплей. Я взорвался.

— Эррет! Какого, извини меня, беса кто-то будет решать, соответствую я должности или нет? В особенности — тень?!

— Вот как раз тень-то… — задумчиво уронила Эррет, и я смолк.

Некоторое время назад прежний глава Дома Теней решил, что на месте моего отца лучше быть кому-то другому. Прошёл год или два, и стало по его воле. Просчёт лишь в том, что в жилах этого кого-то — меня — тоже течёт кровь Данари. Могло быть иначе.

И даже это — только ряска на болоте. Истинные намерения шестого сословия скрыты глубоко в тине. Вполне возможно, что Кайсен, желая избавиться от Данараи, просто посадил временно на своё место исполнителя, которого потом сдал и сам же казнил… Сандо Улентари наверняка думал, что использует теней, а они могли даже не считать его за союзника — лишь за прикрытие. Впрочем, это не делает его вину меньше.

— Не тревожься, Мори, — ласково сказала Эррет. — Выбираю я, а мой выбор — ты.

— Дом Данари.

— Дом Данари, пока он рождает достойных.

— Мой отец погиб.

— Значит, так было нужно. Ты не принадлежишь себе, Мори, как и он, как и все твои предки с тех пор, как одна из Эррет сделала выбор. Такова судьба твоего дома. Если Данараи и Рианнет не прожили своего срока на земле, тому была причина. Пройдёт время, и мы поймём.

— А сейчас понять нельзя?

— Нельзя.

Я замолчал. Какое-то время я просто ел. Думать об этом я собирался позже. Сейчас лучше всего было бы сменить тему. Ни я, ни Эррет не любили говорить о Лаанге, но в сложившихся обстоятельствах разговор о нём мог сойти за безобидную светскую беседу…

— Ты истинный арсеит, Мори, — внезапно сказала Эррет.

Я не без удивления поднял глаза.

— Рескит создаёт, а Арсет упорядочивает, — Эррет откинулась на спинку стула. — Ты хочешь всё упорядочить, а я в этом не нуждаюсь.

— Это к чему?

— К шестому сословию. Ты удивлён, что я им благоволю? Они порождение хаоса, и я — тоже. Мне удобно управлять ими и через них.

— Еретичка, — сказал я с безнадёжной улыбкой.

— Мне можно, — с удовольствием ответила она.

Я опустил копьецо на тарелку.

— Лаанга — тоже порождение Рескит, — заметил я.

— А это к чему? — Эррет улыбалась.

— Утром я говорил с Онго.

— Он отправился вместо тебя на острова?

— Да. Сперва сообщив мне, что Лаанга чем-то обеспокоен.

Лицо Эррет переменилось, улыбка поблекла. Она прикрыла глаза и долго сидела, не шевелясь.

— Мы обсудим это позже, хорошо? — наконец, произнесла она извиняющимся тоном. — Я сейчас… не готова.

— Хорошо, — я кивнул. — Но это действительно следует обсудить. Мне не по душе ждать, когда всё прояснится само собой. Когда всё проясняется само собой, обычно бывает уже поздно.

Эррет вздохнула, потупившись, и улыбка снова осветила её лицо.

— Ларра прав, — сказала она. — Впрочем, я поняла это гораздо раньше. Ты действительно хорош. Я знала, что ты произведёшь впечатление на Кайсена.

Я усмехнулся.

— Ты тоже хороша. Чтобы обезопасить государство от происков Улентари, нужно поставить во главе Дома Теней урождённого князя Улентари… Парадоксально, но как красиво!

У старого князя Гебертаи Улентари было два сына — Кайто и Ристо. Старший из них годился младшему в отцы и любил его как отец, младший же отвечал брату искренней привязанностью. Однажды во время охоты Ристо спас старшему брату жизнь. Лошадь Кайто во время бешеной скачки свалилась в овраг, княжич сломал шею и умер бы глупой смертью, не окажись поблизости младший брат. Ристо был неплохим магом и сумел наложить нужные медицинские заклятия в первые миги после несчастья.

Гебертаи скончался в преклонном возрасте; он сполна вкусил сладости жизни, и завещал не поднимать себя, стремясь насладиться отдыхом и сном. Кайто стал главой дома. Шли годы. Княгиня оставалась бездетной, в то время как супруга младшего брата дарила тому детей одного за другим. Кайто встревожился. Он распорядился обследовать супругу — и жестоко пожалел об этом: врачебное заключение свидетельствовало, что княгиня совершенно здорова. Бесплоден оказался сам Кайто. Слова медиков не дарили надежды: и магия, и медицина бессильны были исцелить его печальный недуг. В прежние времена князь мог закрыть глаза и не увидеть любовника княгини, в крайнем случае пожертвовать благорасположением тестя и дать ей развод, но теперь, невольно раскрыв врачам то, чему следовало стать тайной, он оказался беспомощен.

Кайто наследовал его старший племянник.

Какое-то время князь говорил об этом с грустной, но доброй улыбкой, и мир между братьями оставался нерушимым. Почти не скрываясь, князь посещал горничных, белошвеек, мещанок, но ни одна не родила от него, хотя многие пытались обмануть, пригуляв ребёнка со стороны. На какое-то время князь совершенно смирился со своей судьбой — но потом человек ли, бес ли напомнил ему о том, как младший брат в юности спас его с помощью магии. Не коварный ли умысел лишил его способности зачать?

Долгое время князь Кайто гнал от себя эти мысли.

Ему было шестьдесят пять, когда скончалась, полная горя, княгиня. В качестве посмертия она избрала новое рождение в иных краях, и никто не мог упрекнуть её за это. В доме Улентари ей запрещено было материнское счастье.

Князь оплакал её судьбу, и через три дня после похорон встретил на прогулке дочь своего вассала, восемнадцатилетнюю Энгит.

Можно вообразить, что заставило старика Кайто потерять голову: молодая Энгит Веллари была некрасива, но резва и весела как кошечка, и без труда очаровывала юношей, не то что мужчин постарше. Неведомо, чем пришёлся ей по сердцу князь. Кайто не стал бы брать девушку силой или приказом, высокое звание княгини Энгит носила бы недолго, ведь все знали, что Кайто не может зачать наследника. Богатством её отец едва ли не превосходил господина, так что остаётся объяснить случившееся лишь любовью, внезапной и удивительной.

Чудом была любовь Энгит — и совершилось чудо. Через год после свадьбы, где Ристо радовался за старшего брата, думая, что молодая жена скрасит его последние годы, Энгит родила сына.

Кайто обезумел от счастья. Дороже всего на свете были для него жена и наследник.

Ристо же скрылся в кругу своей многочисленной семьи, тая злость и разочарование. За многие годы он свыкся с мыслью, что новый князь Улентари растёт в его доме. Люди слабы, и не могли Ристо с женой не сказать дурного слова о княгине Энгит, не назвать её гулящей девкой, а сына её — ублюдком. «Как ни старайся, всё откроется! — сказал Ристо. — Не признают люди Улена неведомо чьё отродье. Мой сын будет править княжеством, тот, в котором чиста кровь Улентари!»

Слова эти дошли до Кайто.

До сих пор никому не показывал князь своего сына, боясь за младенца. Никто не знал, что доказательство отцовства Кайто бесспорно. У князя были разного цвета глаза, сын его унаследовал эту примету.

Заподозрив, что Ристо злоумышляет против его семьи, князь пришёл в страшную ярость. Вспомнил он и былые подозрения. Ни доводы рассудка, ни голос чести не сдерживали его больше. «Я должен обезопасить своего сына и сохранить для него княжеский стол!» — так решил Кайто.

И приказал вырезать семью младшего брата.

…По коридору замка шёл убийца. Опытный и беспощадный, он имел ранг Белой тени, и не без оснований полагал, что в скором времени сменит Тень Юга на его посту. Почти не таясь, шёл он, прислушиваясь к едва слышным шорохам; далеко, в обитых шёлком и атласом покоях, уже стих шум, лязг оружия, грохот боевых заклинаний. Сильны оказались люди младшей ветви Улентари, домочадцы их стояли за них, точно за родных. Не один из тех, кем гордилось шестое сословие, пал в сражении. Старший сын Ристо, тот самый, которому судьба так долго обещала, но не уделила княжеский стол, погиб как истинный князь и воин, поразив перед смертью многих и многих. И всё же приказ Кайто был почти исполнен. Осталось лишь закончить дело, навести чистоту. Много детей наплодили Ристо с женой, и не будет теням похвалы, если спустя годы явится миру какой-нибудь, чудом спасшийся.

Убийца знал, куда идти и где искать. Недолго шагал он, чутко вслушиваясь в тишину. Вскоре где-то в сумраке анфилады пышных покоев он услыхал детский всхлип.

Бесфамильный прислушался, а потом направился на звук, став бесшумным, как призрак. Затаиться здесь было несложно — всюду в замке холодный пол устилали богатые ковры. Много крови пролилось на них в этот день.

Он увидел, что дверь детской полуоткрыта, а сама комната пуста. Неподалёку дверь в чулан, занавешенную шторкой, заперли изнутри и, судя по лучикам света, пробивавшимся у самого пола, чем-то задвинули дверь комнаты для занятий. Было тихо, как в могиле; месту этому и впрямь предстояло стать могилой через минуту…

Белая тень сделал ещё шаг — и улыбнулся.

Тянуло жареным мясом.

Перед тем, как убежать и попрятаться, дети, должно быть, шалили… по полу детской раскатились мелкие стеклянные шарики, перед беспечно распахнутой дверью протянулась, незаметная на льющемся из окна свету, тонкая леска. Высоко на обтянутой тканью стене темнел след от снятых ножен, а табурет косо стоял посреди комнаты, ни сесть, ни пройти — точно его придвигали, а потом отодвинули.

Из складок пышной, доходившей до полу скатерти смотрело остриё арбалетного болта.

Запах усиливался.

Убийца остановился.

— Выходи, князь, — сказал он.

И Андро вышел.

Младший сын Ристо, семилетний Андро Улентари стоял перед Белой тенью, бестрепетно глядя ему в лицо. Старинные ножны отягощали пояс. Правая рука Андро сжимала арбалет, маленький, но вполне пригодный для убийства, сработанный для дворянских детей. На левой же руке, прямо на ладони, чернилами выведена была схема заклятия электрического разряда — и кожа под схемой дымилась.

— Стреляй, — предложил убийца, — я поймаю стрелу. Лучше сотри схему, иначе лишишься руки.

Андро молчал, раздумывая. Потом медленно положил арбалет и, не сводя глаз с вошедшего, с усилием плюнул на обожжённую руку.

— Не следует готовить ловушки в комнате, где тебя нет, — сказал убийца, — если ты там есть. Из чулана есть ход на кухню, гувернантка пыталась сбежать, но не вовремя. Её заметили. Окна соединяет широкий карниз. Ты прошёл по нему в класс и придвинул к двери свою парту, а потом вернулся.

Андро, не шевелясь, смотрел в бледно-голубые глаза своего учителя.

— У тебя есть один способ выжить, — сказал тот.

— Да, — ответил Андро.

— Что — да? — усмехнулся убийца.

— Да, — повторил княжич Улентари. — Я стану тенью.

— Ты знаешь, что тебе предстоит?

В лице мальчика не было ни кровинки, но черты его оставались неподвижными, и сжатые в ниточку губы не дрожали.

— У меня есть один способ выжить, — сказал он.

Бесфамильный кивнул.

— Князь Улентари из этого замка не выйдет, — спокойно, уже не понижая голоса, сообщил он. — У тебя нет рода. Ты забыл своё имя. Ты — тень Кайсен. Ты понял?

— Да, — чётко ответил мальчик.

— Хорошо.

Посланник Дома Теней, не торопясь, шагнул в коридор.

И в дверях развернулся.

— Но она умрёт, — буднично заметил он.

Шелохнулись пышные складки скатерти, покачались и остановились. Метательный кинжал вошёл пятилетней сестре Андро точно в левый глаз. Во время разговора с убийцей её, онемевшую, одеревеневшую от ужаса, брат заслонял собой — но, направившись следом за тенью, открыл тому цель.

Андро застыл как вкопанный.

— Что с тобой? — спросил убийца.

…Княжич не вышел из своей детской.

— Он чрезвычайно не любит своих родственников, — сказала Эррет. — За семьдесят лет лично вырезал половину, но так и не смог их простить. Я его отчасти понимаю. Когда в собственный родовой замок можешь войти только ночью и через канализацию…

— Владея Пятой магией? — я приподнял бровь. — Полагаю, Великая Тень перемещается менее зловонными способами.

Эррет фыркнула.

— Он стал Великой Тенью не потому, что родился Улентари… хотя как посмотреть, — взгляд её затуманился. — Князю сломали предначертанную судьбу. Он был из рода сильных, и он создал себе другую, не менее блистательную. Но ему до сих пор жаль той, сломанной.

Я не ответил. Налил в чёрный соус тенсакты и сосредоточенно размешивал, пока Эррет, уставившись в потолок, размышляла о чём-то. Судя по складке, залёгшей между её бровей, думала она о Лаанге. Я узнавал это выражение лица — смесь брезгливости с симпатией и опасения с насмешкой. Лаанга внушает весьма противоречивые чувства.

Подростком я много путешествовал по стране, частью по обязанности, частью развлечения ради. Времени на бесцельные странствия у меня не появится ещё очень долго, и, вспоминая те годы, порой я досадую. Интересы мои переменились с тех пор. Удивительно, но в четырнадцать-пятнадцать лет политика, грубая повседневная реальность будоражила мой ум больше, чем красоты легенд и загадки истории. Я равнялся на отца, я ещё не хлебнул с нею лиха, она была сопряжена с невыдуманной опасностью, и влекли меня высокомерные Восточные острова, негостеприимные Лациаты, хмурый Улен. Сейчас я предпочёл бы побродить в тишине по раскопкам немыслимо древних городов на Севере или полюбоваться берегами великих рек.

Путь к Улену мы держали по воде. Уленакеста старше башен столицы, она строилась не для отрады глаз, а для удержания бунтующих толп: властители Улентари извека были строги с подданными. Чёрный замок возвышался над гладью озера, величественный и угрюмый, отражение его плыло по сумеречной зыби, и зажигавшиеся ввечеру огни дрожали на воде. Некогда Эртаи Великий одолел беспощадного соперника, сделав Улен частью Сердцевинной Уарры, но чёрные стены помнили о былой славе.

…Я представил, что навеки отлучён от серебряной Данакесты; ветер с Яневы не будит меня поутру, и фонтаны вздымаются не для меня, и звонкие струны-шпили вызванивают чужой гимн. Тягостная судьба. Кестис Неггел, Тысячебашенная столица, мирно дремлющая в объятиях рек… Пожалуй, я мог понять чувства Андро Улентари. «Я предпочёл бы понимать его мысли, — признался я себе, обмакивая жука в соус. — Но это лучше, чем ничего». В самой далёкой перспективе у нас с Эррет одна цель — мощь и процветание Уарры, только Эррет, порождению хаоса, безразлично, сколько крови прольётся ради этого процветания и чья это будет кровь. Она сопровождает дом Данари, но с домом Данари случаются Весенние торжества. «Кайсен планировал уничтожить дом Улентари? — предположил я. — В отместку за то, что не имеет права на собственное имя?» Впрочем, мне невместно было разбираться в стремлениях сердца тени. Внутри шестого сословия интриги спутывались в неразъёмный клубок, как хвосты «крысиного короля», и только бесфамильные господа могли в такой атмосфере дышать полной грудью.

За углом, на людной улице, рычали моторы, городской гомон нарастал, подобный шуму речной воды на перекатах. Привыкнув к гулу, я перестал его слышать; Эррет тоже погрузилась в раздумья, и происходящее мы заметили слишком поздно.

Нас, разумеется, охраняли; но стояли на страже бесфамильные и действовали они на свой лад. Вряд ли дети Дома Теней допустили промашку, не сориентировавшись вовремя: в их кругу взрослеют рано, да и важное задание не доверили бы неопытным агентам. То ли юнцы решили воспользоваться случаем и на деле выяснить, кто прав в вечном споре шестого сословия с армией, то ли просто получили соответствующий приказ.

Но тех, кто рвался внутрь, нелегко было остановить.

Раздался едва слышный хлопок, оконные стёкла на миг полыхнули светом, точно в мостовую ударила молния, потом резко стемнело. Мы с Эррет разом вскинулись. Я машинально вычертил на столе «синего шершня», Эррет взялась за малую ручницу, припрятанную под плащом… Мы увидели гвардейца лишь тогда, когда он пал на колени и с разгону едва не проехался на них по полу.

— Государь!

Я вздрогнул.

— Пакет, — задыхаясь, выговорил парень и взялся за сердце, низко склонив голову.

Эррет выдернула конверт из его протянутой руки, разорвала, вперилась глазами в строки. Я сидел как непричастный, глядя то на неё, то на бледного как смерть рядового. Пальцы сами собой гнули обеденное копьецо в узел. Спохватившись, я бросил его и стёр ждущего «шершня».

— Государю императору… — шептал гвардеец, глядя в пол, — сообщение… срочное, от аллендорской Ассамблеи магов… Её Высочества Лиринии лично…

Эррет подняла лицо. Черты застыли в невозмутимой маске, глаза потемнели и растеряли лукавые огоньки.

— Государь, — отчётливо сказала она. — Принцесса уведомляет: план провалился, Воин Выси разбужен.

3

В науке простейших приличий наставляют даже детей ремесленников и торговцев, но этот господин, определённо, и не слыхивал о правилах хорошего тона. Вероятно, они удалились шокированными, только узрев его угреватое рыло. Что там! Рассуждая о предметах, которые он осмеливался затрагивать, последний дурак понизил бы голос просто от страха: ведь рядом полно солдат и офицеров, как на службе, так и в числе зрителей. Можно с торжеств отправиться прямиком в холодную.

Лонси стоял, зажатый в толпе, потел и злился, волей-неволей слушая пустоголового крикуна. Ровным счётом ничегошеньки не видно было из-за голов, и ещё обидней становилось от того, что под колени врезался край деревянного уступа. На уступе стояли стеной; чтобы подняться на него, требовались сила и бесцеремонность Оджера Мерау… какого беса опять вспомнился Оджер?!

Лонси едва не застонал.

— Ат-ты как хочешь, — высказывался дурак, перекрикивая гул толпы, — но свя-щен-ны-е же тра-ди-ци-и! Веками… ас-свящ…

Собеседник что-то возражал, много тише, и слова его терялись в гуле.

— Рескидда! — восклицал господин ему в ответ. — Я край-не уважаю рескидди, но к чему же равняться на Рескидду? Где теперь Рескидда? Я признаю, что сто лет назад было — ого, Рескидда! А т-ты ат-тветь, где…

Окончание фразы заглушил пронзительно-светлый зов горнов. Толпа всколыхнулась, качнулась вперёд, Лонси втиснуло носом в чью-то широкую спину, он задохнулся и проклял ту минуту, когда решил подойти ближе к ограждению. Видно отсюда было не лучше, чем с края поля, а вот задавить могли и совсем насмерть.

Господин, впрочем, обладал весьма солидной комплекцией, напору не сдавался и продолжал рассуждать даже под звуки труб, знаменующие начало парада.

— Рескидда пускай остаётся сама по себе, — величественно дозволял он. — А в Аллендоре женщина спокон веку была прежде всего женой и матерью… же-ной и ма-терь-ю!

У Лонси темнело в глазах. Кто-то навалился сзади, но не в попытке протолкнуть Лонси вперёд, а мешком, точно лишившись чувств. Давили с боков, аж рёбра трещали. Где-то полицейский офицер стал отгонять людей от ограждения дубинкой, и толпа хлынула внутрь себя. «Я сейчас упаду, — подумал Лонси, пытаясь дышать. — Меня затопчут…»

— Эй, Лонши! — смутно послышался знакомый голос. — Пошли-ка отшуда.

— Неле…

Давление усилилось, а потом ослабело. Лонси, борясь с накатывающим обмороком, поднял голову и встретился глазами с насмешливым немолодым горцем. Из-за плеча у того выглядывала Неле.

Их было человек пять или шесть, высоких и крепких таянцев, светлоглазых, с длинными тёмными гривами. Неведомо как им удалось пронести с собой палки, которые даже издалека весьма напоминали оружие; палками этими они шуровали в толпе точно в зарослях кустарника, нимало не заботясь о чужих переломанных рёбрах, и шли плотной группой, словно прочная лодка среди ледохода.

— Пошли быштро! — повторила принцесса Юцинеле, всё в тех же зелёных штанах и кожаной безрукавке. — А то шметут!..

Лонси не помнил, как они выбрались из свалки. На пригорке, вдали от авиаполя, тоже было людно, но всё же не в пример свободней. Здесь, расположившись прямо на траве, пили за здоровье Его Величества, а в ближних рощицах играли дети и носились собаки.

Маг долго сидел с закрытыми глазами, приходя в себя. Потом сказал:

— Неле… спасибо.

— Это не мне, — с готовностью отозвалась та. — Это Кентаяшу.

Названный, с ухмылкой любуясь колоннами, проходящими по далёкому полю, плёл косу, не потрудившись перед тем расчесать свои патлы.

— Господин Кентаяс… — пролепетал Лонси, чувствуя себя идиотом. — Позвольте вас…

— А скажи мне, маг, — перебил горец; акцент у него был невыносимый, — покажут ли нам танки Аллендора?

Лонси несколько оторопел. Потом припомнил газетные статьи и осторожно ответил:

— Здесь — нет.

— Почему?

— Танкам нельзя ездить по авиаполю. Покрытие испортят. Танки пройдут по улицам Ройста.

— А отчего бы пехоте не пройти по улицам Ройста?

«Какого беса ты спрашиваешь у меня?» — хотелось ответить Лонси, но он уже пришёл в себя и успел припомнить кое-какие сведения по этнологии. Дикий горец видит в нём всех аллендорцев и всех магов разом; конечно, он ждёт от Лонси ответа, точно от суперманипулятора. Хорошо хоть, не требует лично устроить ему тут танковый парад и отправить с него дивизию-другую прямиком на воинство Уарры…

— Даже здесь давка, — сказал Лонси. — На улицах люди погибали бы в ней. Кроме того, Её Высочество совершит показательную посадку.

— Лиринне? — фамильярно уточнил Кентаяс, и Лонси покоробило.

— Да, — сухо сказал маг и отвернулся. — Её Высочество Лириния.

— А зачем? — спросил горец. — И где тот великий воин, которого добыла для вас Юцинеле?

Лонси подавился вздохом.

— Штань и шкажи, как у тебя напишано, — раздражённо отозвалась горянка. — Перед дверью штань и шкажи.

Лонси закусил губу. Он смотрел то на камень, то на копию манускрипта: схемы не было, одни только возвышенные фразы, и вывести из них точное руководство он не смог бы даже при большом желании. Что делать?..

И пришла спасительная мысль, унизительная, но ясная и почти весёлая: а они здесь не для того, чтобы сделать как следует. Они, поддельный маг с поддельной принцессой, для того, чтобы ритуал прошёл вкривь и вкось, неловко и наспех, чтобы в древние схемы, как песчинка в шестерни часов, попала ошибка. Чтобы дверь не открылась.

А раз так — пусть будет по слову Неле.

Лонси, согнав с лица кривую улыбку, встал перед отмеченным камнем. Подумал и отошёл на пять шагов. Открыл рот…

…моргнул.

Горянка прошла мимо него. Скрючилась в три погибели, заглядывая внутрь усыпальницы. Маг ещё дочитывал положенные слова, не чувствуя языка, заикаясь, обливаясь потом, а Неле уже деловито обнюхивала раскрывшийся вход.

Ничего не случится.

— …во имя магий земли и неба, плоти и духа, малого и большого, — бормотал Лонси, — прииди, восстань, совершись. Окончен спокойный сон, начался день деяний. Именем могущественнейшего света, некогда противопоставившего тебя эманациям зла как щит, как меч, как средоточие добродетели, именем его требую и умоляю. Я, маг Лонсирем Кеви из Ройста — именем Каэтана…

— Шлюньтяй ты, Лонши, — пренебрежительно донеслось из усыпальницы. — Я же шкажала — читай текшт. И вшо.

«Это нечестно! — завопил внутри у Лонси перепуганный мальчик, обманутый и осмеянный уличной шпаной, — так не договаривались!»

«Успокойся! — ответил он себе, пытаясь дышать реже. — Это всего лишь дверь. Печать написана на Третьей магии. Ты и сам мог бы её открыть. Это ещё ничего не значит. Ничего не случится».

Неле вылезла наружу.

— Пахнет штранно, — сказала поддельная принцесса, выпрямившись и отряхивая руки.

Лонси всё никак не мог прийти в себя.

— Ну… он там много веков…

— То-то и оно. Лекарштвом каким-то пахнет. Чишто.

Маг встрепенулся и тоже осторожно заглянул в тёмный провал — Неле по пояс, а ему чуть ниже. Из темноты тянуло свежим холодом, но не подземной сыростью и не духом зимы, а чем-то… и впрямь медицинским.

Отгоняя нелепые мысли, Лонси встряхнулся и попытался выстроить хоть какое-то подобие плана.

— Ну дальше что? — дёрнула его девчонка.

— Что? — оторопело повторил маг, и его пнули.

— Дальше что? — прошипела горянка. — Ш этой ушипальней? Что делать надо?

— Забираться внутрь… — полууверенно сказал Лонси. Лезть во мрак по узкому ходу не хотелось.

Неле его опередила.

— Летят! Летят! — завопил кто-то совсем рядом и, неуклюже топая, побежал на вершину холма — любоваться проходом рыцарской эскадрильи. Лонси обернулся на шум. Длинноволосый студент в кожаной куртке приплясывал, задрав голову, и тыкал пальцем в горизонт.

— Видишь? Видишь? — разорялся он, — самый первый! У крыла белый конец!

Невозможно было что-либо различить, и сначала Лонси решил, что глаза у студента дальнозоркие, но вспомнил: и так всем известно, кто ведёт эскадрилью. Вокруг зашумели, повторяя имя и титул, повставали на ноги, запрокинули головы. Лонси тоже поднялся. Только таянцы остались сидеть, равнодушные напоказ.

— Это у тебя конец, — грубо отвечали студенту, — а у крыла угол! — и кто-то заливался хохотом.

Небесный грохот нарастал, заглушая все звуки. Офицеры оцепления, стоявшие по краям авиаполя, дали залп из ручниц — не боевой, а праздничный, выбросивший в ясные небеса многоцветный фейерверк вместо сокрушительной мощи «белых молний». Лонси невольно ахнул, когда всё вокруг, от земли до неба, облеклось в громадный неосязаемый букет волшебных цветов.

И в тот же миг, рассекая блистающие лепестки, над полем пронеслись атомники.

Головы поворотились одинаковым движением — вслед за ними.

Эскадрилья развернулась над лесом. Крайние выполнили фигуру в горизонтальной плоскости, атомник принцессы выписал половину «мёртвой петли» и, по-прежнему опрокинутый брюхом кверху, мелькнул прямо над головами, пройдя на бреющем так, что ветер пригнул деревья к земле. Теперь-то всякий различил белые крылья. Зрители непрестанно рукоплескали, кричали белокрылому приветственные слова, нимало не тревожась о том, что не слышат даже сами себя.

Сияние фейерверка никак не могло истаять: бесконечно медленно ниспадало оно на землю, точно чудесный снег.

Стальные ястребы королевства вновь взмыли к самому небосводу, затерявшись в солнечном свете; устремились к ведомой им одним цели, играя в воздухе, словно стрекозы. Даже грохот, от которого закладывало уши, выносить стало легче — так зачаровывал танец рукотворных птиц.

В конце выступления крайние унеслись вдаль, за горизонт, к запасному полю. Лишь белокрылый атомник в последний раз развернулся и сбросил скорость, заходя на посадку.

Лонси замер, кусая губы. Отсюда, издалека, казалось, что стоит принцессе допустить малейшую неточность, и забитые людом трибуны атомник срежет крыльями, точно косарь траву. Расстояние было довольно значительное, а государственные маги сумели бы в случае опасности выправить курс, и всё же на миг сердце Лонси захолонуло.

Но Её Высочество уверенно держала штурвал. Атомник опустился легко и плавно, точно скользнув по невидимой нити. Моторы стихли, дозволив, наконец, округе наполниться торжествующим рёвом подданных, любующихся престолонаследницей.

Подали трап. Люди на поле виделись даже не фигурками — крохотными точками, и Лонси не знал, на самом деле различает или только в воображении своём видит, как принцесса сходит на землю. Шагает навстречу распростёршему объятья отцу, едва заметно пошатываясь от перегрузок, стаскивает с головы лётный шлем и встряхивает волосами, обжигающе золотыми, точно у древней южной воительницы…

Покойную супругу короля Сангрема, Мерисию, при рождении нарекли Мерисет. Она была родом рескидди, третьей дочерью тогдашней царицы, и значит, царице теперешней престолонаследница Аллендора приходилась племянницей. На риеске, языке мудрецов, детей нарекали именами различных благородных качеств; «мерисет» значило «отвага», и погибла королева так, как не постыдилась бы погибнуть ни одна царица Рескидды — разбившись на гоночном паровике.

Дочь пошла в неё и лицом, и характером.

Даже в газетах нет-нет да и мелькало подобострастное «наша Ликрит Железноликая». В эпоху Ликрит климат был мягче, боевые колесницы рескидди легко пересекали пустыню, и царство великой завоевательницы простиралось от западного моря до восточного… На севере оно доходило до широты, на которой ныне располагалась столица Уарры, сумрачный Кестис Неггел.

Сравнение Лиринии льстило.

Аллендор ещё молчал, безмятежно молчал, созерцая, как Император Уарры приводит к покорности дикие племена. Стремление пересечь Лациаты как-либо иначе, чем караваном по горным тропам, казалось не более чем капризом златокудрой принцессы. Отец умолял её быть осторожней, но престолонаследница, упрямая, как истая рескидди, пренебрегала его советами. Она любила машины, машины куда опасней тех, что предпочитала мать. Все усилия магов-инженеров по разработке новых, более совершенных летательных аппаратов представлялись не более чем прихотью прекрасной принцессы, которой со вздохами и просьбами, но всё же потакал обожавший её отец.

— Её Высочеству не даёт покоя слава Иманы, — неожиданно заявил чуть ли не над ухом мага смутно знакомый голос.

Лонси вздрогнул, заозирался и с неприятным чувством узнал того самого мордастого крикуна, который рассуждал о священных традициях. Почему-то Лонси думал, что его придавили в толпе. Он, должно быть, выбрался следом за таянцами. Маг внутренне покривился.

— Даже рескидди зовут её Ликрит, — с улыбкой заметил второй, которого прежде не было слышно.

— Ликрит, — глубокомысленно сказал мордастый, — персонаж легендарный. Кто её знает, была она или нет. Хороша сказка про королевство от моря до моря.

— Но Имана — вполне исторический деятель, — не унимался второй, полный господин с открытым, располагающим лицом.

— Имана Рескидделат была сумасшедшая. Глубоко больная на голову дама, — хрюкнул мордастый. — А с тех пор, как Её Высочество близко пообщались с драконом, они и сами…

После чего, наконец, случилось то, что должно было случиться. Лонси даже улыбнулся: разговор, которому он невольно оказался свидетелем, был ему крайне неприятен, и очень хотелось, чтобы именно это и произошло.

Быстрым упругим шагом к мордастому приблизился высокий офицер в парадной форме королевской авиации. На красивом лице его было написано бешенство. Крикун уставился на авиатора багровыми глазами. Стало видно, что он сильно пьян.

Кулак офицера без замаха влетел в налитую кровью морду.

За спиной Лонси негромко засмеялся Кентаяс.

Люди вокруг замерли, стали отступать подальше. Матери прятали за юбками маленьких детей. Кто-то звал полицию.

Мордастый лежал на земле, с трудом поматывая головой. Его тучный собеседник застыл в полупоклоне, умоляюще взирая на офицера. Тот, совершенно спокойный, лишь немного бледный, медленно растирал костяшки пальцев. Лонси, затаив дыхание, ждал, что будет. Наконец, офицер усталым движением отряхнул руки и отчётливо выговорил:

— Благодаря этой особе военно-воздушные силы нашей Родины превосходят оные же наиболее предполагаемого противника более чем в два раза только количественно. Будьте любезны, сударь… — и вдруг лицо авиатора исказилось усмешкой, — зажуйте носки, — закончил он и развернулся.

Полный господин, стряхнув оцепенение, ринулся подымать приятеля.

— А-а… — одурело хлюпал мордастый, — Э-э… это воз-змутительно…

— Не стоило так кричать… Подумайте, вас могли взять под арест!..

Лонси выдохнул. Конечно, чрезвычайно неприлично было вот так смотреть, зеваки — самые низкие люди, и родители сказали бы ему, что стыдятся. Но родители были далеко. Лонси всегда нравилось смотреть на уличные драки. Это будоражило кровь. А драка, сопряжённая с вопросами чести, будоражила кровь вдвое острей.

Подумалось, что офицер вряд ли стал бы мараться о пьяного дурака, не упомяни тот дракона. Дракон — это была тема весьма щекотливая. Молодые дворяне боготворили принцессу. Во время её отсутствия сыновья лучших семей Ройста планировали собственную спасательную операцию, без оглядки на командование армии. Каждый желал быть тем рыцарем, который спасёт принцессу из лап змеедемона.

Тем злосчастным утром Её Высочество отправилась в семичасовой одиночный рейд до Амм-Лациат и обратно. Лириния честно завоевала звание аса. Машину её обследовали перед полётом лучшие, лично преданные маги-механики, они клялись, что всё было исправно, ресурс израсходован менее чем на десять процентов. Авиаторша же предпочитала не распространяться о причинах аварии. Отказали какие-то схемы, или сама Лириния предприняла слишком рисковый манёвр, но ей пришлось катапультироваться в самых диких районах Северных Лациат. Отъявленнейшие сорвиголовы-горцы не решались показываться там, где обитал лютый демон, принимавший обличие летучего змея.

Принцесса вернулась сама. Через месяц, на рейсовом паровике.

А спустя какое-то время по городу поползли слухи. Поговаривали, что домой возвратилась Лириния лишь телом, душу же её дракон оставил себе…

— Лонши, — сказала Неле, оторвав мага от возвышенных размышлений, — а правда, чего они ш Воином шделали? Куда-то увежли.

…он был совсем не злой.

По крайней мере, с виду. Неле увидала его, когда глаза привыкли к темноте, и едва не села на пол — таким огромным оказалось облегчение. Девушка сама удивилась, как сильно, оказывается, боялась всё это время. Так боялась, что даже до конца не понимала, насколько. Она привыкла во всём подозревать подвох, и в аллендорских манускриптах его тоже подозревала. Кто их знает, этих равнинников! Они послали за нею с Лонси теней, они решили обмануть богов и великих магов, как же ждать правды?

Пусто было здесь: только пол, стены и ложе из камня. Изнутри холм вовсе не был больше, чем снаружи; почему-то Неле ждала здесь какой-нибудь магии. Потом она присмотрелась и поняла, что стены усыпальницы, в таком случае, должны быть не толще пальца. «Значит, всё-таки есть магия, — с удовлетворением подумала она, — а то не продержались бы тысячу лет!»

Раскрывшаяся в сплошном камне дверь и спящий Воин Выси её впечатляли меньше.

Позади копошился бестолковый Лонси, стукался головой о своды. Он совсем растерялся, когда у него вышло заклинание. «Надо же быть таким слабым магом», — усмехнулась про себя Неле. Это как если бы она удивлялась, попав ножом в цель.

А Воин спал.

Лежал с полуоткрытым ртом, сопя и вздрагивая время от времени, как будто смотрел сны. Одна рука вяло сжимала полу рубахи, другая свисала с каменного края ложа. Проводник Изначальной силы во сне казался симпатичным и домашним, словно здоровенный пёс. Он был не страшный, не величественный и не противный. Обычный парень, только высокий и крепкий, с совсем простым лицом. Похожий на незлого стражника. «Он и есть стражник, — подумала Неле. — Небесный». Потом она подумала, что Воин наверняка знался с Семью Братьями, и может, даже гулял у них на свадьбах.

— А вшо-таки, — вслух подумала она, — как он защитит от Уарры?

За спиной у неё тяжело вздохнул аллендорец.

«Сильный и храбрый, — подумала Неле про Воина. — Наверняка так. Может, такой же храбрый, как мой брат. Но нельзя биться мечом против танка. Что он сделает один против армии? Против атомников?..»

— Он не защитит, — неожиданно сухо и почти злобно сказал Лонси.

По спине побежал холодок. Неле обернулась.

— Почему?

— Он не проснётся.

Она совсем об этом забыла.

Ей стало тоскливо. Почему-то мимо ушей пролетели все слова Лонси о том, что они ненастоящие и неправильные, их послали сюда затем, чтобы Воин не проснулся. Запомнилось только, что он может защитить от Бездны. Юцинеле когда-то целую неделю пробыла в плену. Уаррцы не тронули её и пальцем, не считая того, что лечили, но мертвецы вселяли в неё невыносимый ужас. Время, проведённое среди них, становилось бесконечной пыткой. Неле не спать, не смела съесть и кусочка уаррской еды и сбежала, как только поднялась на ноги.

Таянских пленных было там много. Наргияс научил людей, как правильно сдаваться Уарре. Чаары попадали в плен только мёртвыми, а своих Неле потом встречала в Верхнем Таяне, живых и невредимых. Сбежать от уаррцев несложно.

Но вернулись не все. Юцинеле решила, что тех, кто не успел сбежать, убили и сделали ходячими мертвецами. Уарра — место зла.

И всё же Наргияса убили чаары…

Отчаянно грустно было думать об этом. Получалось, что некого ненавидеть за его гибель, некому мстить: чаары сами отомстили себе своей глупостью, навеки исчезнув с лица гор. Армии генерала Эрдрейари вдавили их в камни, впечатали в землю. Если бы можно было за Наргияса ненавидеть Уарру, это помогло бы справляться со страхом. А чаары внушали презрение.

— Что тут напишано? — спросила Неле, наклонившись к камню. Буквы были знакомые, хоть и вязались друг с другом престранно. Наверно, древняя риеска. — Я… герой?

Лонси помялся, с опаской косясь на Воина, но всё же подошёл и пригляделся.

— Нет, — объяснил он угрюмо. — Это его имя. Я забыл правила, по которым читается. Что-то вроде Ятгеро… Атергеро? Адро?.. Кажется, «гат» здесь проглатывается…

— А это? Ка… ва…

— Это часть заклятия. «Именем Каэтана», — маг даже не взглянул на камень второй раз. Он смотрел на неё. — Неле…

Та стояла, напряжённо стискивая пальцы. Брови её хмурились.

Воин мотнул головой и всхрапнул со стоном. Что-то недоброе ему снилось.

— Никуда его не увезли, — устало ответил Лонси. — То есть увезли, конечно, вперёд нас в Ройст.

Неле сидела перед ним на овчине, внимательно глядя красивыми глазами. Её соплеменники расхаживали в отдалении, переговаривались певучими фразами на своём языке, и только Кентаяс улёгся на траву неподалёку и изредка поглядывал на мага. Лонси подумал, что стоит быть осторожней. Горец себе на уме, мало ли какие выводы сделает из неосторожно сказанного. Подозрения, раз родившись, роились, как мошкара над болотом, и Лонси успел решить, что за ними следят.

Мордастый дурак, что проходился насчёт принцессы, тоже вполне мог быть не дурак, а агент-провокатор.

Насколько бы фальшивыми ни были они с Неле, Воина они пробудили. Что-то пошло не так, как рассчитывала Ассамблея.

— Так они жнали, что он прошнетша? — заломила бровь горянка.

— Нет, — ответил Лонси. — Но это тоже предусмотрели. Потому что… через какое-то время он сам мог проснуться. Потому что Уарра…

— Что — Уарра? — мгновенно спросил Кентаяс, до сих пор безмятежно жевавший травинку.

Лонси протолкнул сквозь горло сухой комок. Объяснять Неле физику магии было занятие нелепое и безнадёжное, но хотя бы безопасное. Этот же дикарь страшил мага всерьёз, как сам по себе, так и ввиду того, что за посланцем таянского каманара наверняка следили тени. Можно было палец поставить на то, что следили.

Тени. Это было обидней всего. Лонсирем Кеви, столичный житель, повидавший всякого, оказался наивней дурочки-горянки. Неле заметила слежку, а он даже не понял, что девчонка пыталась ему сказать.

Они появились, когда Воин непонятного имени, Ятгеро или Атергеро, вышел наружу. Спокойные немногословные люди, безоружные, на удивление свежие, точно не пробирались весь день по кустам, а ждали своего часа где-нибудь в ресторации, за чаем и газетой. Один походил на богатого дачника, другой — на мага-механика с железной дороги, третий, изящный господин с бриллиантом в перстне, и вовсе напоминал землевладельца откуда-нибудь из-под Аньяра. Элегантная дама рядом с ним ободряюще улыбнулась Лонси. Она была в перчатках. В убийственную жару, в диких безлюдных местах, она была в туфлях, перчатках и шляпе, и перо на её шляпе качалось пышное, точно прямиком из лавки…

— Добрый день, господин Кеви, — сказал тот, с перстнем, пока маг пялился на его спутницу. — Вижу, события пошли не так, как задумывалось?

Лонси стоял столбом до тех пор, пока Неле не сказала ему в плечо:

— Это тени. Тени Ройшта. Я же говорила…

— А… — жалко пискнул маг.

— Не волнуйтесь, — сказал господин с перстнем. — С этой минуты ответственность за происходящее несём мы. Господин Кеви, госпожа Юцинеле, спасибо, вы можете быть свободны.

— Куда это мы швободны? — мрачно поинтересовалась Неле. Лонси только рот разевал, как живая рыба на разделочной доске.

— Лошади ждут, — мягко сказал изящный господин. — Аллендор благодарит вас за помощь. Ваша миссия окончена.

— Что ещё жа мишия? — голос Неле был ледяным, но шепелявый выговор делал её злость комичной. Дама в шляпе весело улыбнулась…

…Воин Выси поднял голову.

До сих пор он стоял тихо, сутулясь, глядя в землю мутными глазами. Наверное, непросто было пробудиться от тысячелетнего сна, в особенности — если будили тебя не те и не так. Лонси не успел даже разобраться, как это должно было произойти. Подняла Воина Неле, притом самым непочтительным и незамысловатым образом: потрясла за плечо и заорала прямо в ухо: «Шоня! Вштавай!»

Здоровенный небритый парень с тяжёлой челюстью и опухшим со сна лицом держался за её руку, как ребёнок. Сиреневые глаза Юцинеле сощурились, заполыхав гневом — и Воин поднял голову, окинул недобрым взглядом застывших теней…

Дама покачала головой, печально поджав губы. Господин с перстнем вздохнул и поднял левую руку. Лонси успел опознать заклятие по началу схемы. Вторая и Четвёртая магии, тотальный контроль над сознанием.

Очнулся он верхом и на полпути к станции. Долго ещё покачивался в седле, пытаясь вспомнить, кто он и как оказался здесь. Заклятие продолжало управлять им, даже когда он полностью осознал себя. Господин-тень был великим магом, несомненно…

Неле опомнилась только в паровике.

— Что — Уарра? — небрежно, с праздным интересом переспросил Кентаяс.

Лонси только набрал в грудь воздуха, подыскивая слова, а Неле уже скрестила ноги, стиснула пальцами грязные щиколотки и возбуждённо заговорила. Кентаяс слушал её, усмехаясь.

— Теперь такое время, — сказала горянка. — Великие шилы поднялишь и пошли друг на друга. Люди одержимы духами и чарами и желают крови. Ночь пожирает день. Но Отец-Шолнце пошлал великого воина, чтобы битша с нею. Он шпал до поры, пока не было нужды битша с великой шилой. Теперь он прошнулша и будет битша. Это Уарра, потому что там гнеждитша жло. Там Беждна!

И Неле скорчила рожу.

Её соплеменник хмыкнул. Покосился на мага. Лонси испугался, что тирада Неле его не удовлетворила и горец сейчас заставит его объяснять заново.

— Империя пробудилась и поползла вширь, — до странности равнодушно сказал Кентаяс. — Но не всем это по вкусу. Вот что это значит.

— Д-да, — кивнул Лонси, поглядев на него не без почтения. — Так.

— Люди будут биться против ночи, — сказал горец и перевернулся на живот. Светлые глаза, пронзительные, точно взгляд господина-тени, нашли глаза мага. — И Аллендор больше не останется в стороне.

Лонси молчал.

Он не имел к происходящему никакого отношения… ну, почти никакого, но ему стало стыдно. Безусловно, горец обладал проницательным умом, и всё же ум Кентаяса был ближе к смётке дикаря, нежели к политической искушённости. Истекая кровью, Таян дрался за свою свободу; люди гор стояли против самой Бездны, держались из последних сил, и Аллендор, Королевство Выси, был их надеждой…

Лонсирем не много понимал в политике. Он просто, как любой образованный человек, читал газеты, и потому знал, что двум величайшим государствам жизненно необходима дорога через Хребет Мира. Чем бы ни являлась Уарра в контексте магии, Аллендор со всей определённостью предпочитал спокойную торговлю любым столкновениям, предписаны те высшим временем или нет. Горцы были проблемой и для Его Величества, и для повелителя Уарры. Аллендорские дипломаты долго и безуспешно пытались договориться с надменными каманарами, уаррцы делали то же самое, разница заключалась лишь в том, что терпение у императора Данараи закончилось раньше, чем у короля Сангрема.

И ещё — в том, что Уарра способна была позволить себе затяжную войну.

Война могла ослабить империю или усилить её. Аллендор истово желал первого, и потому помогал горцам оружием. Остальное было вторично, как это ни оскорбительно для Изначальных сил. Начало нового цикла пришлось на самое неудачное время. Трансцендентное вмешивалось в политику и экономику. Прежде людям не оставалось бы ничего иного, кроме как смириться с этим, но за время последней «зимы» случился гигантский рывок прогресса, а война стихий должна была на земле проявиться в войне государств; ужасная и всесокрушающая, она отбросила бы цивилизацию далеко назад, в дикость и невежество.

Владыки мира приняли решение: любым способом избежать войны.

Лонси не мог знать, что теперь будут делать великие маги и государственные мужи по обе стороны гор. Но не требовалось семи пядей во лбу, чтобы догадываться — вряд ли их планы изменятся.

— Хорошо, — сказал Кентаяс с полуулыбкой. — Мы поедем в Ройст, Юцинеле. Аллендорские летуны хороши, но я хочу посмотреть на танки. Юнэ обещала нам пир в честь аллендорского каманара. Не опоздай, а то будешь есть с женщинами.

Он хохотнул и поднялся. Неле скривилась, неприязненно глянув ему в спину.

— Нужны вы мне… — одними губами сказала она.

Лонси смущённо отвёл глаза, сделав вид, что ничего не заметил.

Парад окончился, и публики на холмах стало меньше. Оставшиеся, уже не таясь, доставали корзины со снедью: погожим летним деньком по случаю праздника хорошо устроить пикник. Государственные маги перестали удерживать погоду, отправившись по домам на собственные пирушки. С севера потянулись облака, но тепла и солнца должно было хватить ещё на несколько часов.

Неле сидела на овчине, понурая и безмолвная. Лонси сочувственно покосился на неё. Кажется, соплеменники не слишком её жаловали… Тут и там бродили торговки с тележками, маг окликнул одну, купил пирожков и шипучей воды. Кажется, горянка удивилась его заботе, но угощение приняла и шепеляво поблагодарила.

— Неле, — сказал Лонси, жуя, — ты… ничего особо не хочу сказать, но, может, посидим тут ещё? Погода хорошая.

Девушка хмыкнула.

— А што ты домой к шебе не пойдёшь? У тебя ж шемья ешть…

Лонси помолчал.

— Я тебе обещал про магию рассказать, — напомнил он, когда пауза стала слишком длинной. — Будешь слушать?

— Ага…

Лонси дожевал пирожок и глотнул воды.

— Есть пять магий, — сказал он. — Первая ещё называется «деревенской», потому что она самая простая, её знают даже ведуньи и знахари в сёлах. Вообще-то она немного ненастоящая.

— Как мы? — спросила Неле с грустью.

— Ну да, — ответил Лонси и смешался. — В общем… бывает, человек просто верит, что заклятие поможет — и оно помогает, хотя силы в нём нет. Талисманы делают с помощью Первой магии. Всякие простенькие заговоры. Порчу наводят. В Первой есть элементы, ну, кусочки других магий. Вторая магия — это магия мыслей. Когда нужно управлять человеком или животным, внушить что-то, заставить чувствовать, думать, видеть то, чего он не хочет, то, чего нет, или наоборот — это Вторая магия. Третья — это магия сил природы. Огонь, вода, земля, воздух, электричество. Когда маги разгоняли облака над полем, они применяли Третью.

— А когда ручница стреляет, это тоже Третья?

— Точно.

— А Четвёртая?

— Четвёртая — это… само устройство природы. Это очень трудно объяснить, Неле. Я даже не знаю, как сказать. Вот, смотри: можно летать, управляя ветром. Но это неудобно. Тяжёлую вещь ветер не поднимет, да и упасть рискуешь. А если летать с помощью Четвёртой, то ты как будто бы не зависишь от сил природы. Земля не притягивает тебя к себе.

— А Пятая? — подалась навстречу Неле. — Ещё сложнее?

— Нет, — сказал Лонси. — Пятая — проще. Пятая — это время, пространство и жизнь. Маг был здесь, и в ту же секунду оказался далеко-далеко, за горами и морями. Оживил мёртвого. Но Пятой владеет очень мало людей. По-настоящему Пятой магией могут пользоваться только Великие маги Выси и Бездны… вот так, — Лонси прикусил губу и невпопад закончил, — я, наверно, домой не пойду сегодня…

Неле подняла голову. В прекрасных глазах брезжила тихая грусть.

— Почему?

— Мои родители… они много работают, но сегодня не станут. А я у них один. А им меня видеть грустно.

Лонси не знал, зачем говорит это Неле, с чего вдруг переменил тему. Что-то близкое почудилось в девушке. Аллендорцы не слишком приветливо принимали таянских гостей; сказать по правде, и Лонси не очень порадовался, когда ему навязали в спутницы щербатую дикарку — а соплеменники, оказывается, сами относились к Неле без большой приязни. Родители приходили в отчаяние от одного вида Лонсирема. Оба они с Неле были ненастоящие, поддельные, не нужные никому, и сиреневые глаза горянки, отражая небесный свет, делались бездонными и завораживающе красивыми, и лицо её уже не казалось таким неприятным, и щербатый рот не отталкивал… Лонси, робкий и воспитанный в строгости, подумать не смел о связи вне брака, но чем старше он становился, тем ясней понимал, что вряд ли отыщется девушка, согласная стать его женой. Неле — она вроде него самого…

Дальше мысль идти отказывалась. Нежной дикарка отнюдь не казалась, и в глубине души Лонси её побаивался. Ножи эти. Прирежет ещё, кто её знает.

— Почему груштно? — спросила Неле; в голосе её звучало сочувствие. — Потому что ненаштоящий?

Маг вздохнул.

— Да. Они сильные маги, Неле, очень сильные. Они думали, что я тоже таким буду. А я… — и он развёл руками. — Я ведь потому в толпе и оказался, что не хотел им глаза мозолить. Они на трибуне сидели. Нам пригласительные билеты прислали, на почётные места. А я не пошёл с ними.

— Нам тоже пришлали, — неожиданно сказала Неле. — И мы не пошли. Чего это, там шидеть, чтоб они вше пялилишь. Мы что, диковины какие?

— Ну и правильно, — понимающе, с созвучной неприязнью согласился Лонси. — Ну их всех.

— А что, — сказала горянка, — ешли ты такой родилша нешпошобный к магии, почему ты в маги-то пошёл? Ешть же вшакие жанятия. Хорошие.

Лонси беспомощно развёл руками.

— Это не сразу понятно становится, — ответил он. — Очень долго все думали, что я сильный. Я учусь быстро, в детстве много заклинаний знал. А потом оказалось, что большие, сложные дела мне не по силам… Когда я реэкзаменовку завалил, думал, повешусь.

Неле не знала, что такое реэкзаменовка, но догадалась, что она значила для аллендорца.

— Большой штыд? — шёпотом спросила она, тревожно приподняв брови.

Лонси самому неловко было оттого, что он так разоткровенничался. Но девушка его понимала, не думала насмехаться и даже приплетённую для красного словца петлю восприняла всерьёз.

— Стыд, конечно, — тихо сказал Лонси. — Но… его я бы пережил. Вот только мама…

— Что?

— Она сказала… — он запнулся, — Неле, у тебя ведь есть брат? Вот представь, — Лонси в мучительном стеснении отвёл глаза. — Если бы он сделал что-то дурное… и мать сказала ему, что он… позор для своих предков, жалкий человек и недостоин называться её сыном — что бы он сделал?

Неле подумала немного и совершенно спокойно ответила:

— Он бы её убил.

Та ночь врезалась в память раскалённым тавром. Неле разбудил шум: отовсюду бежали с факелами, что-то кричали невпопад. Никто не удосужился бросить женщинам хоть пару слов, и потому сёстры кинулись к Неле, умоляя выйти наружу и разузнать, что случилось. Их бы затолкали там, в суматохе, а если, как кто-то вопил, на селение и впрямь напали, речь шла о жизни и смерти. Глупую девку, не ко времени выбежавшую с женской половины, могли ударить кулаком в сердце и убить; даже дочерям каманара грозила такая участь. Но в случае серьёзной опасности только бегство давало крохотную надежду на спасение. Визжащих от страха женщин и в комнатах перерезали бы, враги, или свои — чтоб не достались врагам.

Отрывая от себя руки сестёр, мокрые, точно слезами заливались даже их ладони, Неле молча кривилась. Иной раз она даже радовалась, что родилась ненастоящей женщиной. Невозможно представить, что и она вот так, чуть что, начинала бы выть и рыдать. Наконец, Юрале и Юстиле получили от младшей сестры по вразумляющей оплеухе, притихли и покорно отправились к матери.

Неле не пошла во двор, предпочтя выбраться на крышу. Видно оттуда было лучше, а толкаться среди громадных мужчин девушка не собиралась.

Факелов вынесли уже достаточно. Неле смотрела и посмеивалась, воображая, как взгреют дурака, что не узнал своих. Брат с верными воинами подолгу оставались в пещерах Верхнего Таяна, выходя оттуда в набеги, и частенько они возвращались в новых доспехах. Но не узнать Таянского Демона…

Неле неистово обожала старшего брата. Во всём камане лишь двое обращались с нею так, будто она была настоящим воином, но эти двое стоили двадцати тысяч. Первым был Наргияс, и Наргияса она любила как отца; родной отец слишком пугал её, чтобы его любить. Вторым же был Демон Высокогорья, непобедимый, великолепный, беспощадный, внушавший ужас всем — кроме немногих соратников, мудрого Наргияса и любимой младшей сестры.

Наргияс, учивший Неле воинскому искусству, запрещал ей ввязываться в поединки; она и сама бы ни за что не полезла, но те, кто хотел посмеяться над нею, не спрашивали её согласия. Как-то один весельчак взялся гонять её и сильно избил. Неле, одуревшая от боли и усталости, не поверила глазам, различив сквозь кровавый туман очертания знакомой фигуры; думала, бредит, но шутник заметил тоже…

— Должно быть, моя сестра — храбрый воин, если победа над нею для тебя почётна, — улыбаясь, сказал ему Итаяс. Он стоял у границы круга, в котором проходили поединки, безоружный, и был прекрасен, точно один из братьев-богов.

Насмешник отшатнулся, неловко переступив, и едва не упал; в тот день Неле впервые в жизни увидела, как у взрослого мужчины ноги подкашиваются от страха.

…Ворота отворились, и он, не думая спешиваться, въехал во двор. Пламя факелов, закреплённых в шипастых гнёздах по стенам, металось в ночи, алые тени дрожали на его лице и распущенных волосах, стальные накладки на доспехах и конской сбруе точно плавились в огненном свете. Домочадцы каманара выходили навстречу, и гомон стихал. Постепенно двор заполнился; люди жались к стенам, не сводя с Итаяса полных ужаса глаз.

Неле подалась вперёд. Дыхание замерло в груди.

На седле перед братом, прямая, словно меч, смертельно бледная, но без следа слёз на лице, сидела самая чудесная красавица, которую только видела Неле в своей жизни. По толпе побежал шепоток, другой; Неле напрягла слух, различить, конечно, ничего не могла, но быстро догадалась, кого привёз брат. Речи о ней, как ручьи, бежали от камана к каману. Правнучка одного из дзерасских старейшин, Мирале, прекраснейшая невеста гор… Кое-кто говорил, что неплохо бы принести её в жертву богам: нельзя людям обладать такой красотой, она принесёт несчастье. Но прадед её был силён и любил правнучку как сердце своё — так любил, что дал ей право самой выбрать из тех сотен мужчин, что желали взять её в жёны.

Дурное то было решение: отказал старику разум, любовь возобладала над мудростью. Сотни гордых витязей, не только дзеры, многие воины многих каманов были оскорблены. Мирале выбрала не отважного, не прославленного, не могучего — выбрала хромого бедняка, которого когда-то приютил её прадед по увечию и сиротству.

Много печалился старейшина, много качал головой. Долго говорил он со счастливцем, но не робкого десятка оказался хромец, не предал невесту, не взял золота, да и понял старик, что любит он Мирале так, как никто другой не будет любить.

…Вороной жеребец стал как вкопанный посреди двора. Итаяс спешился и бережно принял на руки полуобморочную Мирале. Сердце Юцинеле странно дрогнуло… и немедля, закусив губу, девушка поклялась, что будет любить невестку больше родной сестры и служить ей служанкой. «Она утешится, — подумала Неле почти весело, — она, конечно, капризная, своенравная, потому что красавица. Но она поймёт. Он… ласковый». Ногти впились в ладони, побелели костяшки пальцев. Неле смотрела, как брат обнимает Мирале, какая улыбка светится на его прекрасном лице, и дыхание спирало в груди, туман в глазах вставал от отчаянной жалости. Она такая красивая. Неужели она — тоже?..

Итаяс никогда не бил своих жён, ни единого грубого слова они не слышали от него, но каждый год он брал двух или трёх новых. Одна за другой они умирали в родах или же беременными; до сих пор ни одна не смогла взрастить его семя. Ненавистники в соседних каманах говорили, что Итаяс не сын Ариясу, что каманар Таяна уступил свою жену горному демону, желая получить непобедимого воина; но как бесплоден отпрыск осла и кобылы, так не может человеческая женщина выносить дитя полукровки…

Послышались тяжёлые шаги. По спине Юцинеле катились мурашки. Она прижалась к камню, надеясь скрыться за низкой оградкой крыши. Сердце прыгнуло к горлу.

На крыльцо, прямо под нею, вышел отец. Остановился, скрестив на груди руки.

— Кого я вижу, — негромко проговорил Арияс, и в наступившей гулкой тишине слова его отозвались эхом.

— Здравствуй, отец, — улыбнулся Демон. — Радуйся! У меня праздник сегодня.

— У тебя — праздник? — раздельно переспросил каманар. — Со мною ты думал разделить радость? Хорошо же. Подойди ко мне, Итаяс.

Тот вскинул глаза и крикнул:

— Юцинеле!

Сердце так дёрнулось, что на миг почудилось: разорвалось, и теперь она умрёт. Но брат приказывал, медлить было нельзя. Неле, помертвев от ужаса, заставила себя подняться на ноги.

— Иди сюда, — улыбнулся Итаяс.

Она послушно спрыгнула наземь, перемахнув через оградку крыши. Стараясь даже вскользь не смотреть на отца, подбежала к брату — и в руки ей упало безвольное тело Мирале… Неле едва не выронила её.

Факелы трещали, свистел ветер, а кроме того не было никаких звуков.

— Тебе я могу доверить мою невесту, — ласково сказал Итаяс. — Отведи её в дом, утешь, дай воды и постель. Я скоро приду.

— Стой, — тяжело велел Арияс.

Юцинеле замерла, быстро поглядывая то на одного, то на другого. Невозможно было ослушаться отца, но и брату невозможно было не подчиниться! Колени слабели от ужаса, ещё немного — и Неле вместе с бесчувственной невесткой осела бы наземь, но вдруг гибкое тело в её объятиях напряглось, холодные пальцы больно впились в плечо: Мирале, цепляясь за неё, вставала на ноги. Неле попыталась найти её взгляд, но красавица смотрела в землю. Она не плакала.

Улыбка, искажённое отражение улыбки сына, явилась на лице каманара.

— Мне в моём доме ни к чему чужая невестка, — сказал он. — Верни девушку жениху.

— Я — её жених.

Луна выплыла из-за облаков. Лик её был бледен, как лик каманара, а глаза Арияса сверкали подобно двум страшным звёздам. Он сошёл с крыльца и стоял теперь перед Демоном, глядя ему в глаза — такие же, как у отца, светлые, бешеные.

— Дзеров я хотел видеть союзниками против Императора, — сказал каманар. — Теперь для Дзерасса настала пора гнева. Больше Дзерасс не выйдет биться рядом с Таяном. Думал ли ты, что делаешь?

— Я захотел девушку и взял её, — безмятежно ответил Итаяс. — Она родит мне сыновей.

С ужасом глядя на них, Юцинеле крепче обняла безразличную ко всему Мирале. В лунном сиянии сверкнули перстни, когда рука Арияса взлетела в замахе… Итаяс перехватил отцовскую руку и сдавил так, что серебряный браслет глубоко вошёл в плоть. Лицо Арияса перекосилось от боли: кость треснула.

— Благодари богов, отец, что поднял на меня левую руку, — сказал Демон с неизменной улыбкой. — Много ли стоит каманар, неспособный держать меч?

Взгляд Арияса помутился от гнева.

И быть бы смертельной схватке между отцом и сыном, не встань между ними Наргияс…

Эхо давнего ужаса проснулось в груди Юцинеле. Только Наргияса согласны были выслушать оба, отец и сын. Он славился мудростью, он судил справедливо; Арияс не знал жалости и сам это понимал, а ещё он понимал, что не всегда людям по сердцу непреклонный правитель. Потому каманар часто соглашался поступить по слову своего побратима. К тому же силы Наргияс был такой, что утихомирить сцепившихся мог не только мудрым словом, но и щедрой оплеухой…

«Что теперь будет? — подумала Неле. — Наргияса убили. Теперь, если брат повздорит с отцом, никто их не остановит».

Потом мысли её оставили далёкий Таян и вернулись на авиаполе под Ройстом.

Кентаяс сказал, что мать Неле собрала для них пир. С тех пор, как Арияс отказался от лона Юнэ, все помыкали ею, как рабыней. Неле сморщила нос. С четырёх лет, став ученицей Наргияса, она ходила на женскую половину немногим чаще, чем мальчишки, и мать свою знала плохо. Мать, сестры, младшие жёны отца — все они были на одно лицо: трусливые, плаксивые, какие-то блеклые. Неле не нравились женщины гор. Мужчина может насладиться женщинами, а потом получить от них сыновей, и что ему тогда за дело, смелы ли эти женщины, умны ли. Неле мужчиной не была и ничего хорошего в них не видела. Одна только Мирале не походила на прочих. В первый миг она напомнила Неле меч, и была впрямь как меч — сияющая и строгая.

Маг Лонси ушёл закапывать мусор. Неле подумала, что не очень-то удобно будет тащить домой овчину, но что поделаешь. Может, у кого-нибудь найдётся лишняя тесёмка — перевязать? Ветер становился всё холоднее, облака быстро заволакивали небо, в котором час назад танцевали стальные птицы.

…Когда Неле и другие заложники-таянцы только прибыли в Аллендор, их показали принцессе Лиринии. Даже ума Неле хватило, чтобы понять: король Сангрем не более чем сидит на троне, правит же королевством его дочь. Уместить это в голове получалось, только помня, что принцесса наполовину рескидди. Про Рескидду в горах знали, что там живут наоборот: женщины воюют, а мужчины сидят по домам.

Золотые волосы Лиринии сверкали так ярко, что слепили глаза, и казалось, что принцесса прекрасна как день. Лишь потом примечалось, что и волосы эти не слишком густы, и лоб у принцессы чересчур выпуклый и высокий, и вместо сладких изгибов в её теле одни неженские мускулы. Росту же она оказалась вовсе уродливого, выше Кентаяса. «Это значит, во всём Таяне один Наргияс выше неё!» — изумлённо думала Неле, пока принцесса коротко переговаривалась со своими советниками. Одежда её смотрелась совсем странно. Много позже Неле разобралась в устройстве аллендорских войск: то был мундир полковника авиации.

Когда августейшая полковник подняла голову, точно злые духи направили её взгляд: серо-голубые глаза Лиринии скользнули по лицу Юцинеле.

— Ты дочь Арияса? — спросила принцесса.

Неле так оробела, что не смогла раскрыть рта, и ответили за неё.

В суровом Верхнем Таяне женщинам было тяжело, они начинали болеть и умирать одна за одной. Каманар и многие другие решили отослать своих жён в союзный Аллендор: там они жили бы в тепле и холе, заодно служа заложницами. Сопровождали женщин старики, бесполезные в открытом бою, но искушённые в хитростях, и немногие воины: подобно королю, таянский каманар заводил посольство в союзных землях. Аллендор слал в горы оружие, а взамен Таян обещал безопасность караванов сейчас и союз с королевством потом, когда все камы Лациат признают старшинство Таяна. Равнинники не понимали, что буде случится необходимость, воины гор легко позабудут о заложниках. Они полагали, что Юнэ, старшая жена Арияса, правит прибывшими, словно рескидди. Кентаяс долго думал, что с этим делать. Разубеждать равнинников не стоило, а глупая Юнэ могла всё испортить, невесть что возомнив о себе вблизи настоящей рескидди, Лиринии. К счастью, Юцинеле умела вести себя в собрании мужчин, а потому на встречу с правителями равнин взяли её. Судя по всему, принцесса сочла её подобием себя и отнеслась милостиво.

«Я-то ненастоящая женщина, — привычно подумала Неле. — Меня никто не возьмёт женой. Даже седьмой. А она? Кто-нибудь захочет взять в жёны принцессу Лиринию?» Наплыло облако, влача с собою тёмную тень, и вспомнилось, как стремительно проносились по небу атомники. Принцесса сумела в одиночку выбраться из Северных Лациат, из логова летучего змея, а ведь она только наполовину рескидди. На что же способны настоящие? Говорят, когда-то царицы Рескидды покорили полмира… вот бы Неле родиться в Рескидде. Там никто не подумал бы о ней плохо.

Рядом порыкивали колёсные паровики. «В Ройст отвезу! Задёшево! Прямо к дому!» — окликал водитель. Вернулся Лонси, отряхивая руки и неуверенно посматривая по сторонам. Неле со вздохом поднялась и принялась складывать овчину.

— Господин Кеви? — донёсся голос.

— Да, — отвечал Лонсирем. — Имею ли честь вас знать?

— Майор Реммирау, к вашим услугам. Весьма рад найти вас в добром здравии. Господин Маджарт посылал за вами, но на трибунах вас не нашли.

Неле придержала овчину коленом и подняла голову.

Лонси стоял бледный и трясся, как заячий хвост, но отвечал гладко:

— Готов служить господину Маджарту. Должен ли я пройти с вами, майор?

— Окажите любезность, господин Кеви, — кивнул усатый майор. Толстощёкий, утробистый, он мог бы казаться добродушным, но не казался. — Кроме того… — он обернулся и слегка поклонился, — господин Маджарт также приглашал к себе госпожу из Таяна… это вы, сударыня?

Неле очень хотелось пожать плечами и ответить «не знаю», но все эти большие господа могли и рассердиться. Не водилось тут другой такой госпожи из Таяна, которую мог бы позвать к себе суперманипулятор.

— Я, — сказала Неле.

Майор Реммирау снова поклонился.

— Паровик подан, — сказал он.

Юцинеле думала, что отвезут их в Ройст, в дом суперманипулятора или даже во дворец, но паровик обогнул город по окраине и помчался среди лесов. Дорога лежала ровная, как река, и можно было вообразить, что не едешь, хотя бы и так скоро, как не побежала бы никакая лошадь, но вовсе летишь над землёй, точно в атомнике принцессы Лиринии. Лес был негустой, хоженый, чёрные пятна кострищ виднелись совсем рядом с дорогой. Неле удивлялась, кому и зачем могли понадобиться здесь костры.

Лонси сидел рядом с нею на заднем диванчике и молчал. Он боялся куда больше Неле — он, как рассудила горянка, вообще много чего не по делу боялся. Такие они, равнинники. Юцинеле воспитали как воина, приучив бояться только того, что в самом деле опасно, а в нужную минуту отбрасывать всякий страх. Она опасалась отца, потому что в гневе каманар мог и не остановить руку, но перед грозным братом никогда не робела. Итаяс любил её. Он часто забавлялся, нося её на руках, точно новорождённого ягнёнка, или обучая драться — так, чтобы не приходилось потом спасать Неле от злых дураков. А его боялись даже уаррцы. За ним люди могли пойти в бой на воинство мертвецов: кому же сражаться с демонами, как не Демону Высокогорья?

Зачем и отчего нужно бояться аллендорских правителей, Неле никак не могла взять в толк. Без причин убивать они не станут, а войны нет. Неле хотела бы ободрить сникшего Лонси и всё же понимала, что сейчас лучше не раскрывать рта: впереди сидели майор Реммирау и молчаливый водитель.

Паровик остановился у ворот. Высокий забор подымался на два человеческих роста, но ворота были ажурные, кованые, и сквозь них открывался вид на пышно цветущий сад. Узкий мостик выгибал спину над весёлым ручьём, к воде клонились серебристые ивы, дальше высились купы елей. Белый домик с башенками стоял за ними.

— Это вилла господина Маджарта, — вежливо объяснил майор, хотя никто не задал вопроса. — Видите ли, господин Кеви, то, что случилось не так давно на юге, имеет огромное значение для государства, и не только нашего. Вы понимаете меня. Необходимо принять меры. Её Высочество, государственный суперманипулятор, а также высшие лица Ассамблеи собрались, дабы обсудить ситуацию и выработать дальнейшую стратегию.

Неле смотрела на Лонси. Вид у мага был такой, точно он готовился умереть на месте.

— Я… прошу меня простить… — выговорил он севшим голосом; каждое слово точно с болью продиралось сквозь горло, — я… неподобающим образом… я не готов…

— Видите ли, — ласково сказал майор, — это не очень важно в данный момент. Вам дурно?

Лонси шевельнул губами: Неле прочла по ним «нет», но тут же глаза мага закатились под лоб, и он обречённо выдохнул:

— Немного.

— Один из членов экспертной комиссии — доктор Тайви, — сказал майор почти сочувственно. — Полагаю, он уделит вам минуту. Потерпите.

Медленно, будто боясь что-то повредить, паровик двинулся в глубь сада по сузившейся дороге.

Дом суперманипулятора оказался невелик и обставлен без большой пышности. Один раз повидав королевский дворец, Неле уже не дивилась на аллендорские убранства. Сад ей не понравился, он был какой-то ненастоящий, и чистота белокаменных стен виллы тоже не радовала глаз. Внутри дом обшили деревом, должно быть, совсем недавно: до сих пор в коридорах едва уловимо пахло лаком.

Майор самолично распахнул двери и замер в глубоком поклоне.

Принцесса Лириния, всё ещё в лётной форме, сидела во главе огромного стола. Держа на весу самопишущее перо, она читала какие-то бумаги; сквозь щель меж разошедшихся плотных штор падал свет, гладко зачёсанные золотые волосы аллендорки сверкали. По правую руку от неё дремал в кресле совершенно лысый человек, даже без бровей и ресниц; припомнив рассказы, Неле поняла, что это и есть господин Маджарт. С другой стороны сидела очень красивая женщина в очень красивом бархатном платье и перчатках; в каштановых её волосах мерцали вплетённые золотые шнуры, и взирала она куда как благородней и царственней, нежели мужеподобная принцесса. Красавица показалась Неле смутно знакомой. Остальные же были неуловимо похожие друг на друга пожилые мужчины сурового вида, числом пятеро; они переговаривались, не глядя на вошедших. Неле всё время беседы потом их путала.

Из боковой двери показался шестой, тоже пожилой, с роскошной седой гривой. Приветствуя, его называли доктором Тайви, и Неле запомнила его сразу: он отличался от прочих. Доктор вовсе не казался добрым, но в его спокойствии как будто крылось обещание защиты. Трудно было представить людей, меньше похожих друг на друга, чем Наргияс и этот седой аллендорец, и всё же нечто странным образом роднило их.

— Что скажете, доктор? — обратился к нему один из суровых господ.

— Что вам хотелось бы услышать? — с полуусмешкой отозвался тот и повернулся. — Я вижу, майор доставил наших друзей в целости. Добрый день, господин Кеви. Надеюсь, вам понравилось выступление?

— Ч-что? — нелепо переспросил Лонси. Он так шатался, что, казалось, вот-вот упадёт.

— Выступление авиагруппы, — добродушно пояснил доктор, точно августейшая лидер группы не сидела в двух шагах от него. — Не правда ли, это было прекрасно? Впрочем, садитесь же. Прекрасная госпожа, садитесь, прошу вас.

Неле сначала не поняла его, а потом изумилась так, что на какое-то время вовсе потеряла дар речи. Правда, говорить она и не собиралась, потому разницы никакой не было. Достаточно сообразительная, чтобы понимать, когда над нею смеются, теперь она всё время украдкой посматривала на красивого старого равнинника — сказав такое, он ни чуточки не шутил…

Майор Реммирау ещё раз поклонился и вышел, аккуратно притворив двери. Доктор Тайви уселся рядом с красивой женщиной и наклонился к её плечу, что-то проговорив. Принцесса читала и делала пометки, равнодушная к происходящему. Двое господ на ближнем конце стола, понизив голоса, разговаривали. Никому не было дела до Лонси и Неле; Лонси все решал, что страшнее, внимание или невнимание, а Неле сидела в полудрёме, в уютном аллендорском кресле, и радовалась, что успела поесть. Теперь им, похоже, до самого вечера ничего укусить не дадут.

— Смотрите сами, — говорил господин с большими ушами господину с толстым носом, — информацией о скольких циклах мы располагаем? Более или менее внятной — о трёх, смутной и скудной — ещё о двух. Что это за информация? Разрозненные сказания, легенды, обрывочные хроники. Ни один — заметьте! — ни один источник не содержит сведений более чем об одном цикле. Их сводили воедино уже потом, причём не более полутора веков назад. Позднейшая компиляция — вот что такое вся ваша история!

— П-позвольте! — смешно негодовал носатый, — как же! Вы отрицаете цикличность исторического процесса? Но ведь это уже физика!

— В физике магии грядёт великий переворот! — изрекал ушастый. — Последние исследования моей службы… погодите, когда мы изучим Атергеро…

Не открывая глаз, лысый господин Маджарт закашлялся, и оба спорщика мигом перешли на шёпот. Шушуканье усыпляло ещё сильней, чем непонятные рассуждения, в глазах у Юцинеле защипало.

Принцесса Лириния отодвинула бумаги и со стуком положила на стол самопишущее перо.

— Полагаю, мы можем начинать, — сказала она.

Красивая женщина, очень увлёкшаяся беседой с доктором Тайви, улыбнулась и села прямо. Суперманипулятор открыл глаза. Пожилые господа замолчали.

— Господин Маджарт, — попросила принцесса.

— Доктор Тайви, прошу вас.

Седовласый доктор улыбнулся.

— Лонсирем, — сказал он, — посмотрите на меня. Вот так. Хорошо. Не бойтесь, это очень простая схема, она вам отлично известна. Не сопротивляйтесь, зачем же вы это?.. Сейчас станет лучше. Ещё минуту… Уже стало. Я прав?

— Да, спасибо большое, — сказал Лонси, и Неле от любопытства проснулась. Голос мага стал тихим, но твёрдым, и даже следа былой паники в нём не слышалось.

— Юцинеле замечательно себя чувствует, — проговорил доктор, обращаясь к суперманипулятору. Неле ещё долго пыталась сообразить, что он имел в виду и как это определил.

— Благодарю вас, — сказал господин Маджарт и опустил голову. Кадык дёрнулся на складчатой от морщин шее. — Господин Кеви, принцесса Таянская, возможно, приглашение на эту встречу оказалось для вас не самой приятной неожиданностью. Я прошу прощения.

«Принцесса, надо же», — равнодушно подумала Неле и покосилась на Лонси: тот смотрел на лысого мага недвижным внимательным взглядом. Юцинеле внутренне усмехнулась. Она не хуже гадалки могла предсказать, что сейчас случится. Сейчас государственный маг Аллендора скажет что-нибудь очень мудрое, в очередной раз напугав Лонси до дрожи, а потом окажется, что им нужно сделать ещё что-нибудь для Аллендора… интересно всё-таки, куда они увезли Атергеро? И что они с ним делают? Судьба Воина Выси, который так неожиданно оказался нестрашным и, кажется, собирался слушаться Неле, немного беспокоила её.

Впрочем, Воин принадлежит Аллендору и настоящей Госпоже Выси, авиаторше принцессе Лиринии. Ни ему до гор, ни горам до него не должно быть особого дела. Каманар Арияс велел своей дочери-воину подчиняться приказам аллендорцев, и Юцинеле будет подчиняться. Вот и всё.

— Я распорядился проинструктировать господина Кеви, — говорил между тем Инкелер Маджарт, — а госпожа Юцинеле, вероятно, имеет недостаточное представление о происходящем. Теперь я пересмотрел свою позицию. Полагаю, необходимо всё прояснить.

Неле, услышав своё имя, подняла глаза и неожиданно, как тогда, при первой встрече, натолкнулась на взгляд Лиринии. В животе заворочалось дурное предчувствие. Лицо принцессы, стылое, утомлённое и бледное, не предвещало ничего доброго. «Что-то не так», — в тревоге подумала Неле; разумеется, что-то было не так, если Воин проснулся, в то время как они собирались оставить его спящим. Но не только это…

— Может быть, у госпожи есть вопросы? — тем временем ласково говорил господин Маджарт.

Больше всего Неле интересовало, что думает принцесса Лириния, но она вряд ли получила бы ответ. Надо было спрашивать другое. Неле поразмыслила. Равнинники любят поговорить, и всё это может затянуться надолго, а она с самого начала поняла, что к чему. Может, поторопить их?

— Нам ш Лонши надо что-то шделать, да? — сказала она полуутвердительно. — А что?

И растерялась. Теперь ей почему-то улыбались все, даже красивая женщина и доктор Тайви; только Лириния осталась бесстрастной. Господин Маджарт снова переглянулся с носатым и ушастым магами, чему-то покивал.

— Не могу не отдать должное вашей… практичности, госпожа Юцинеле. Скажу прямо. Вам нужно покинуть Аллендор.

Неле беспомощно открыла рот.

Сердце дёрнулось и замерло.

Только не это.

Очень, очень плохое известие. Если ей придётся возвращаться в Таян… Верхний Таян — не самое уютное место, там голодно даже летом, но это ещё не самое худшее. Отец будет недоволен. Как она объяснит ему, за что её отослали? Она повела себя неправильно? Она же делала всё как говорили, она не виновата, что аллендорские маги ошиблись в своих расчётах… что же теперь будет…

— Господин Маджарт, — едва слышно сказал Лонси. Неле, резко обернувшись, уставилась на него. — Господин Маджарт, я готов выполнить любое ваше распоряжение, но, может быть, имею право просить о разъяснении…

Неле уважительно подумала о докторе Тайви. Он точно великий маг, если сумел сделать Лонси таким смелым. Но всё-таки, как ей объяснить каманару, за что?..

— Разумеется, — отвечал лысый господин Маджарт. — Видите ли, наша задача — сохранение существующего положения вещей. Мы пытались оттянуть активизацию магического времени, в идеале — на неопределённый срок. Возможно, мы обманывали себя, надеясь, что Атергеро не пробудится, ведь Цай-Цей в это время бодрствовал. Однако, к счастью, мы предусмотрели такой вариант. Мы намерены держать события под контролем. Теперь задача — сгладить проявления активной фазы, в идеале — до невидимости.

Неле мучительно морщила лоб, пытаясь понять, о чём вещает старик. Говорил тот гладко, быстро, в речи мелькали знакомые имена, но большая часть сказанного оставалась темнее ночи. Лонси, похоже, понимал его куда лучше. Он сидел, напрягшись, на краешке кресла и стискивал зубы. «Ну и к чему это всё? — наконец, подумала Неле в сердцах. — Лучше бы объяснили, что мне отцу сказать!»

— Какова моя роль здесь, господин Маджарт? — почти шёпотом спросил Лонси.

Неожиданно в беседу вступил доктор Тайви.

— Видите ли, Лонсирем, — сказал он, — мышление большинства живых существ подчиняется определённым законам. Даже Воин Выси — не исключение. Вы наверняка заметили, что вскоре после пробуждения он не вполне осознавал себя. Функции его мозга до сих пор не восстановились в полной мере. И в этом туманном состоянии у Атергеро произошёл импринтинг, запечатление. Программа, записанная Каэтаном в его подсознании, вступила в конфликт с тем, что он увидел вокруг. Это существенно замедлило процесс пробуждения, отчего, я полагаю, план можно считать частично удавшимся. Но окончательное пробуждение неизбежно. И к моменту, когда Воин станет полностью дееспособным, необходимо, чтобы госпожа Лириния могла всецело контролировать его активность.

— То, что мы с Неле находимся в Ройсте, мешает этому? — понимающе проговорил Лонси.

— Да, — удручённо кивнул суперманипулятор. — Несомненно, Воин чувствует ваше присутствие.

— И…

Маджарт снова улыбнулся, на сей раз с ободрением.

— Мы благодарны вам за помощь, — сказал он. — И потому мы совсем не хотим, чтобы ваш отъезд походил на ссылку. Напротив, вы заслуживаете награды…

Неле навострила уши. Ей очень понравилась последняя фраза: может, всё окажется не так плохо? Может, ей не велят возвращаться в Таян? Ройст ей совсем не нравился, кроме того, среди живших здесь таянцев не нашлось никого, кто хотел бы завести с нею дружбу. А уехать и повидать ещё какие-нибудь края было бы совсем неплохо. Неле внимательней вслушалась в слова лысого господина Маджарта.

— Вы, конечно, помните об аккумуляторах реликтового излучения, господин Кеви? — говорил тот. — Это обе Башни… нет, не беспокойтесь, в Уарру к Лаанге я вас не пошлю, — усмехнулся суперманипулятор, приметив, как заёрзал Лонси. — Так называемый Исток, господин Кеви. Его точное расположение неизвестно, но все мы знаем, что он находится где-то в пустыне южнее Рескидды. В определённом, довольно значительном проценте случаев по мере приближения к Истоку способности мага возрастают. Как вы смотрите на то, чтобы поработать в Рескидде младшим секретарём посольства?

Повисло молчание. Неле даже поторопила про себя: «Да отвечай же!»

— Благодарю вас, господин Маджарт, — наконец, сипло ответил Лонси. — Вы очень добры.

Суперманипулятор кивнул.

— Вашим первым дипломатическим заданием, господин Кеви, — с лёгкой иронией сказал он, — будет сопроводить в Рескидду принцессу Таянскую. В качестве… благородной путешественницы.

Неле чуть не подпрыгнула.

— Мы отправим соответствующие письма царице Лумирет и Её Святейшеству Младшей Матери, — продолжал господин Маджарт, пока Неле пожирала его глазами. — Госпожа Юцинеле некоторое время пробудет их гостьей. Уверен, что Её Святейшество не преминет распространить арсеитство среди горцев. Это было бы несомненным благом.

Последние фразы суперманипулятор произнёс вполголоса, со странноватой усмешкой, но Неле этого не заметила. Внутри у неё всё плясало и пело. Рескидда! Сказочная Рескидда, откуда родом принцесса Лириния, крылатая и стальная. Там никому не придёт в голову смеяться над Неле, там её посчитают правильной и настоящей. Он и вправду очень хороший, очень добрый, этот жуткий лысый старик со слезящимися глазами, он придумал такое, о чём Неле и мечтать не могла!.. Она поедет на жаркий юг, в Рескидду, и пусть рядом опять будет бестолковый Лонси, это всё равно.

Лириния смотрела на неё холодным изучающим взглядом. Теперь даже этот взгляд не страшил Неле: что ей до мыслей аллендорки! Пусть они здесь делают, что хотят, её судьба её вполне устраивает.

— Хорошо, — разомкнула Лириния тонкие губы. — Я даю вам три дня на сборы. Юцинеле, если пожелаете, чтобы кто-то из соотечественников сопровождал вас, сообщите не позже завтрашнего дня. Документы оформят.

Неле кивнула; вспомнила, что просто кивать невежливо, но принцесса уже вернулась к своим бумагам, исправляться было поздно. Лонси тоже молчал. Кажется, действие магии господина Тайви заканчивалось, и он снова потихоньку впадал в отчаяние. И как он только живёт такой? Неле не знала, чем придётся заниматься Лонси в Рескидде, но с её точки зрения, ему бы стоило порадоваться. Если всё так, как рассказывалось, и действительно мужчины рескидди сидят дома, в то время как женщины воюют, о нём там тоже никто не подумает ничего плохого.

Звать с собой Неле никого не собиралась. Никто бы не согласился, да и делить чудесный подарок не хотелось. Мужчинам гор Рескидда точно не придётся по сердцу.

— Вы свободны, — сказал господин Маджарт. — Майор?.. — и распорядился, не посмотрев на щёлкнувшего каблуками Реммирау, — проводите наших гостей.

Девочка и молодой маг вышли, двери сомкнулись, и высокое собрание скрестило взгляды, как копья. Суперманипулятор мучительно зажмурился, потёр веки: схема атомного распада, когда-то давным-давно, в молодости, законченная с ошибкой, до сих пор терзала его, выпивая силы мало-помалу. Волосы выпали, в организме регулярно возникали злокачественные опухоли, и скоро на смену им должно было прийти белокровие, которое в Аллендоре так и не научились исцелять…

— Доктор Тайви, — с трудом проговорил он, — мы доставили вам много беспокойства. Прошу прощения.

— Я рад сделать всё, что в моих силах, господин Маджарт.

Женщина, глянув на доктора с едва приметной улыбкой, медленно стянула перчатки, обнажив руки, до локтя покрытые густой вязью татуировки. Суперманипулятор опознал выжженные на её коже схемы и помимо воли напрягся.

— Госпожа Эмерия…

— Мы с доктором закончим схемы контроля, самое большее, к завтрашнему вечеру, — сказала Великая Тень Аллендора. — Уверяю вас, они вполне надёжны. Атергеро не обеспокоит отбытие девушки. Он его даже не почувствует. Но анализ, проделанный Ларремом… доктором Тайви, дал неожиданные результаты. Полагаю, об этом стоит рассказать.

— Я не нахожу это целесообразным, — хмурясь, сказал тот. — Я человек и могу ошибаться.

— Я вас прошу, — ледяным тоном сказала Лириния, перебив открывшего было рот суперманипулятора.

Доктор Тайви вздохнул, ничуть не смутившись.

— Видите ли, принцесса, — сказал он задумчиво, — закономерности мышления проистекают из того обстоятельства, что у человека есть плоть. Плоть первична, что бы там ни говорили арсеиты. Она властно диктует нам свою волю. Зависимость душевных движений от химии организма настолько велика, что может показаться нам оскорбительной. Изучая реакции Воина Выси, я пришёл к выводу, удивившему меня самого. Возможно, конечно, что это результат действий Каэтана, за много столетий изменивший саму природу Атергеро, но…

— Ближе к делу, пожалуйста, — поторопила Лириния.

— Для Воина Выси, или того, кого мы считаем таковым, — произнёс доктор, пристально глядя ей в глаза, — плоть имеет второстепенное значение. Высока вероятность, что Атергеро — энергетическое существо.

— Наподобие Цай-Цей, — уточнила Эмерия, скрестив на груди татуированные руки.

Опустилось безмолвие. Суперманипулятор прикрыл глаза, маги Ассамблеи оцепенели в своих креслах. «Всё впустую?..» — неопределённо процедил кто-то из них. Принцесса Лириния, холодная и бесстрастная, взяла со стола перо и поставила на верхний лист аккуратную точку.

— Что же, — сказала она. — Думаю, в данный момент всем нам будет лучше вернуться к выполнению своих обязанностей. Через неделю я снова приглашу вас на встречу. К тому времени должен быть готов краткосрочный прогноз с учётом новой информации, а также несколько вариантов плана дальнейших действий. Благодарю вас. Можете быть свободны.

— Можете быть свободны, — добродушно ворчал господин Маджарт, вышагивая по коридору. — Государыня запамятовала, что находится у меня в гостях…

— Государыня? — осторожно переспросил Катарем Иверт, руководитель Службы Исследований, и даже оттопыренные уши его, казалось, настороженно шевельнулись.

— Разумеется, — без всякой робости улыбнулся суперманипулятор. — Да что ты, право! Его Величество сам охотно признает, что является лишь царственной фигурой вблизи настоящей властительницы, и только радуется, когда Её Высочество называют таковой. Он не раз говорил, что хотел бы удалиться на покой, поручив корону и все обязанности дочери. Но Аллендору необходим Господин Выси, а кроме короля, никто не подходит на эту роль. В окружении принцессы достаточно сообразительных офицеров, каждый из которых мог бы стать консортом, но государственные дела и авиация занимают Её Высочество куда больше дел сердечных… в особенности после известного инцидента. Бедному нашему королю нечего и надеяться на освобождение от этой ужасной тяжести. Хорошо, что у нас теперь есть Воин.

— Есть ли? — задумчиво протянул Иверт. — Надеюсь, сердечные дела не помешают госпоже Эмерии и доктору Тайви завершить начатое. Однако! — и пожилой маг сально усмехнулся. — В молодые годы я был отменно хорош собой и весьма напорист, но и в ту пору, право, не обольщал женские сердца так легко, как наш доктор.

Суперманипулятор захохотал.

— Госпоже Эмерии, друг мой, — ответил он, — шестьдесят восемь лет. Не думаю, что сердце её всё ещё пылко.

— Что? — изумился исследователь. — Не дал бы больше тридцати, никак не дал!

— Она тень, Ката, старая убийца с лягушачьей кровью, — посерьёзнел Маджарт. — Ей не следует верить, ни внешности, ни словам. Доктор же — тонкий знаток душевных движений, и потому сам весьма опасен. Мне, откровенно говоря, страшно доверять им Атергеро и дело, от которого зависят наши судьбы. Но других подобных сил в Аллендоре нет. Могущество, увы, редко сочетается с преданностью.

Суперманипулятор отворил тяжёлую дубовую дверь в конце коридора и жестом пригласил спутника войти. Окна маленькой комнаты, озарённой солнцем, выходили в сад, сквозь полуоткрытое окно лились цветочные ароматы. Простая мебель из некрашеного дерева, вышитые подушки, лампы в бронзовых чашах — всё дышало спокойствием и уютом; господин Иверт, заулыбавшись, уселся в предложенное суперманипулятором кресло и вытянул ноги.

— Что же, — дружески сказал Инкелер Маджарт. — Вина?

— Пожалуй.

Суперманипулятор открыл дверцу буфета и вытащил бутылку.

— С востока, — удовлетворённо сказал он, глядя на просвет. — Виноградники предгорий. Таян расплачивается с нами посулами и заложниками, а от урувийцев мы получаем кое-что получше. Надеюсь, лет через пятьдесят Уруви будет аллендорским княжеством.

— Таян расплачивается кровью своих людей, — с укоризной возразил Иверт. — Благодаря стойкости Арияса граница Уарры много дальше от нас, чем могла бы быть, и дочь его мы используем в своих планах.

— Аллендор и Уарра, два льва, рвут на части Хребет Мира, — усмехнулся Маджарт, ставя на стол бокалы. — Если бы всё ограничивалось этим! Мы ввязались в опасную игру, Катарем, опаснее, чем можно вообразить.

Он прикрыл глаза, отёр с век едкие, выбитые болезнью слёзы. «Понимаю, — сказал про себя Иверт, с жалостью глядя на друга. — Король не хочет и задумываться о том, что происходит, а коли задумается — не поймёт. У него была супруга-рескидди, у него есть дочь-рескидди, золотой и алмазный щит, и что ему до Выси и Бездны. Принцесса Лириния до того сильна духом, что в народе говорят — дракон украл её сердце. Доля Мага Выси тяжела и Каэтану, а ты лишь смертный его заместитель…»

— Тебя же я позвал сюда для беседы более приятной, чем полезной, — словно очнувшись, добродушно сказал Маджарт.

— Говоришь загадками, Инке, — засмеялся Иверт, ничуть не обидевшись. — Помню, ещё в университете на экзаменах от тебя невозможно было добиться подсказки.

Суперманипулятор улыбнулся почти смущённо.

— Что же… — повторил он. — Поговорим о науке?

— О чём велишь, мой высокопоставленный друг.

Суперманипулятор отпил глоток и откинулся на спинку кресла, глядя на цветочный ковёр за окном.

— Расскажи мне, какие гипотезы сейчас в работе, — наконец, проговорил он.

Иверт помолчал, собираясь с мыслями.

— Как ты слышал, — сказал он, — есть учёные, которые сомневаются в цикличности магического времени. Слишком ненадёжны доказательства. Мы сейчас ориентируемся, прежде всего, на хроники Ривит и Аньярскую летопись, там всё изложено последовательно и ясно, чересчур последовательно и ясно. Довольно нелепо ожидать, что в этом веке история повторится в точности.

— Да, верно, — вслух подумал суперманипулятор; он ещё разглядывал цветы, но лицо его всё более каменело, точно маг с усилием пытался умиротворить сердце, и не мог. — Мы барахтаемся среди предположений и страхов, не зная, откуда придёт гроза… И каждый думает, что всецело владеет собственным разумом, в то время как гроза собирается именно там. В наших сердцах.

— Любомудрие, Инке, или точные науки — выбери, наконец. Я рад и посудачить с тобой о тонких материях, в особенности за этим чудесным вином, но, боюсь, потом ты сам станешь гневаться.

— Ты прав, Ката, — решительно ответил Маджарт, глянув, наконец, ему в глаза. — Я слушаю.

Иверт вздохнул.

— В науке, коли уж говорить о ней, — сказал он, допив вино, — барахтаться среди предположений недозволительно. Быть может, я с чрезмерным воодушевлением расходую государственные средства…

Маджарт только отмахнулся.

— Я думаю, что теоретические исследования не менее важны, нежели практические, — продолжал Иверт, кивнув. — Это Пятая магия, Инке. Нам необычайно повезло, что именно сейчас у Аллендора появилось молодое светило, господин Мерау. Он один из уникумов, освоивших Пятую в достаточной степени. Я нацелил его именно на теорию.

— Хорошо, — с улыбкой согласился суперманипулятор. — Береги парня, Ката, ему цены нет.

— Господин Мерау сложный человек, — ответствовал Иверт, доливая себе урувийского. — Но я не мог не отдать должное смелости его научной мысли. Одна из теоретических платформ, верификацией которой занимается сейчас целый отдел, предложена им.

— Я весь любопытство.

— Система, — сказал Катарем. — Мы полагаем, что природа суть гигантская система, возникшая в результате самоорганизации. О том свидетельствуют астрономы, биологи, физики. Земля обращается вокруг Солнца — и вот нам календарный год. Где система, проявлением которой является год магический?

— Но если этот цикл — обманка недостоверной истории? Вопрос к археологам…

— Это гипотеза, Инке. Историки, кстати, относятся к ней презрительно. Они полагают свою науку не менее достоверной, чем наша. Впрочем, Мерау обратил внимание не на это.

— На что же?

— Для того чтобы наступила весна и растаял снег, природе не требуются никакие осмысленные фигуры. Если принимать магический год за аналог календарного, протекающий на уровне человеческих устремлений, принимать, что огромным массам народов регулярно требуется чудовищное кровопускание, война так называемых Выси и Бездны… зачем нужны фигуры Великих Магов? И не только их, но и других особ, стоящих ступенькой ниже — Господ, Воинов? Почему не бунт толпы, не коллективное безумие? Проистекай всё это из законов природы, мы становились бы, по мнению Мерау, просто глухи, подобно токующим тетеревам… а мы не только сохраняем разум, мы даже способны сопротивляться. Можно ли вообразить, что дерево сопротивляется наступлению осени? Система избыточна, Инке.

Всякая тень улыбки пропала с лица государственного суперманипулятора.

— Из этого что-нибудь следует, Ката? По мнению уважаемого коллеги Мерау?

— Избыточными бывают системы, созданные искусственно, — медленно проговорил Иверт и опустил веки.

Оба мага долго сидели молча.

Наконец, Маджарт провёл ладонью по безволосому черепу, зажмурился и помотал головой.

— Нет ничего нового в мире, — сказал он.

— Что? — удивлённо переспросил Иверт.

— Всё проистекает из Рескидды, города мудрости и безумия, ибо там находится Исток, — непонятно проговорил суперманипулятор, погружаясь в задумчивость.

Катарем Иверт невольно выпрямился в кресле, настороженно глядя на друга. Лицо того странно озарилось, углы губ приподнялись в усмешке; выражение это завораживало, точно собеседник созерцал в сердце своём некую высокую истину, и с минуту руководитель Службы Исследований глупо хлопал глазами, ожидая непонятно чего.

Потом забеспокоился.

— Инке, — окликнул он. — Инкелер! — и, подавшись вперёд, потряс друга за плечо. — Не хочу знать никаких ужасных тайн, просто начинаю бояться за тебя. Может, тебе стоит съездить на море? Показаться врачу?

Суперманипулятор глуховато засмеялся.

— Я здоров, мой друг, — сказал он. — Всё просто. Нет никаких тайн. Знаком ли ты с доктриной арсеитов? Верней, не с доктриной, а с тем, как они представляют себе мироздание? Вижу, подзабыл, и господин Мерау не интересуется древними мифами, иначе отбросил бы свою гипотезу, приняв её за религиозный бред…

Инкелер Маджарт помолчал. Больная, опалённая Четвёртой магией плоть его лоснилась на свету.

— Историки говорят нам, — размеренно заговорил он, с полуулыбкой глядя на встревоженного Иверта, — что тысячелетия назад Арсет была всего лишь идолицей диких кочевников, богиней оазисов, которая противостояла своей грозной матери, богине смертоносной пустыни. Зная это, мы смеёмся над историей о том, как богиня создала мир… А теперь я из уст крупного учёного слышу, что мир таки был создан. Не смотри на меня так, Ката. Мы вместе пивали с тобой на пирушках. Меня не свалит и бутылка разведённого спирта, не то что бокал вина. И волнуют меня сейчас не сказки арсеитов и даже не предположительное существование всевозможных богинь. Мы с государыней Лиринией отправили господина Кеви и девочку-таянку прямиком в объятия Её Святейшества Акридделат.

4

Вдоль стен малой дворцовой библиотеки, точно солдаты на смотру, тянулись суровые ряды книг. В исполненной теней вышине, на сводах, переплетались гигантские причудливые цветы, выложенные панелями из разных пород дерева. Поверх узора мерцала золотая сеть инкрустаций.

Я возлежал в кресле у потухшего камина, пристроив ноги на пуфик, и разглядывал потолок.

— Не ёрзай, — приказала Эррет, обмакивая кисть в чернила.

— Любимая, — взмолился я. — Ты переоцениваешь мужскую выдержку.

— Упражняйся, — насмешливо отвечала жестокая, устраиваясь поудобней (удобно было совсем не мне).

— Сейчас?!

— Не теряй времени даром.

Она сидела верхом у меня на коленях и расписывала мне лицо. Кисть щекотала кожу, Эррет изгибалась то так, то этак, вырисовывая знаки по замысловатому канону Тавери, который требовал изрядного художественного дарования и ещё большего терпения… если в последнем нуждался даже рисовальщик, что говорить о жертве! Я весь извёлся. Эррет то и дело шипела на меня по-кошачьи, приказывая сидеть смирно. Тем более обидно становилось, что изысканный канон обречён на гибель: в постели она — огонь и буря, да я и сам не скучен.

— Тогда уж, — не выдержал я, когда она, тёплая и благоухающая, улеглась мне на грудь и вытянулась, дописывая в «корону Бездны» последние мелкие штришки, — соизволь писать не эти знаки, а более подходящие!

— Это какие же?

— Будто не догадываешься. Альковные. Выдержки, чувственной радости и так далее.

Эррет засмеялась низким грудным смехом и прижалась ко мне всем телом; руки мои сами собой прошлись по её узкой спине, заставив Эррет замурлыкать.

— С этим не ко мне, Мори, — сказала она глуховато, почти зловеще. — С этим — к метрессам. Мне нужен государь, а не жеребец.

Я смирился и только заметил:

— Но они же все сотрутся.

Эррет хрипловато хихикнула, не прерывая своего занятия.

— Вот-вот, — подтвердила она. — А потом, Мори, я буду их долго-долго подновлять…

Я рассмеялся и осторожно отнял у неё кисть.

…Потом мы лежали, обнявшись, прямо на пушистом ковре. Жестковатые кудри Эррет рассыпались по моей груди, кисть в её пальцах медленно рисовала на мне бессмысленные узоры. До кровати мы со своими забавами добирались хорошо если через раз. Полированный столик был чересчур липким и твёрдым, но ковёр показался вполне уютным…

Эррет поднялась и стала одеваться — медленными размаянными движениями. Я последовал её примеру, то и дело поглядывая на возлюбленную. Эррет необыкновенно хороша собой. Сегодня она облачилась не в платье, а в северноуаррский женский костюм: длинный плащ с рукавами, который одевался нараспашку поверх рубахи и широких штанов. Красиво; но платье, сказать по чести, снимается гораздо быстрее…

— Сколько времени? — спросила Эррет, вытянувшись в моём кресле, и протяжно, со сладким стоном, вздохнула.

— Час облаков, первая четверть. У нас ещё пятьдесят минут.

Эррет прикрыла глаза; мечтательная улыбка бродила на её губах, и во мне торжествовала мужская гордость. Я сел на полу рядом с креслом, пристроив голову на колени возлюбленной; рука её медлительно поднялась, погладила меня по голове, потеребила родовую серьгу.

— Я говорила с Лаангой, — сказала Эррет, не открывая глаз. — Не знаю, явится ли он. Я сказала, что мы можем прибыть к нему в Башню, но он отказался наотрез. Онго был прав — он встревожен.

— На прошлом витке победа предназначалась его подопечным, — задумчиво ответил я. — Неудивительно, что Бездне досталась Рескидда. Рескидда безо всякого высшего времени была тогда самым мощным государством на земном шаре и вдобавок располагала военным гением Иманы Рескидделат. А теперь Бездна должна пасть… и Бездна — это…

— Это мы, — сказала Эррет глухо и утомлённо перекатила голову набок. — Жаль, что ты не женился, Мори. Мне стыдно, но мне так не хочется быть Госпожой. Это жутко. Несёшь ответственность за всё, и при этом ничего не решаешь.

— Но я решаю.

— Ты уверен? — Эррет поймала мой взгляд. — Ты совершенно уверен в этом?

Я встал, прошёл к окну и отдёрнул штору, впустив в библиотеку солнечные лучи. Пылинки заплясали в воздухе, потолочные инкрустации померкли, но загорелись книжные корешки. Стотомная Энциклопедия, Легендариум с толкованиями и комментариями, старое Законоуложение, новый Кодекс Данараи… «Если бы не бомбисты, — подумалось мне, — Господином и Госпожой Бездны могли бы стать мои родители. Неизвестно, что хуже. Думал ли князь Улентари, что убийством избавит моего отца от доли худшей, чем смерть? А сам он к чему стремился? Неужели можно, находясь в здравом уме, желать себе такой участи?» Мысль о том, что у Сандо не всё в порядке с головой, приходила мне неоднократно, но в любом случае не вызывала ни жалости, ни сочувствия.

Эррет молчала.

Я закусил губу.

— Дело в другом, — сказал я. — Когда Рескидда напала на Ософ, она явственно превосходила своего противника. Найди на свете такого дурака, который скажет, что Уарра слаба, и победа достанется Аллендору малой кровью.

— Найди дурака, который скажет, что слаб Аллендор.

— В том-то и дело. — Я обернулся и сел на подоконник. — Началась весна высшего года, возникла игровая доска и фигуры. Что должно произойти дальше?

Эррет вздохнула.

— Появится повод, — сказала она с налётом тоски, уставившись в потолок, — Воин Бездны вторгнется в чужие пределы, и начнётся «лето»… — Уголки её губ опустились, и Эррет негромко докончила: — Высшее лето — это война.

— Если лето магии — это война, то эту войну должна начать Уарра. А Уарра её не начнёт! Что, скажи мне, может заставить нас напасть на Аллендор? Какие соображения? Какая причина? Территории? У нас достаточно территорий, а если думать о расширении имперских владений, то не естественней ли продвигаться на юг, по берегу Восточного моря и в Хоран? Лациаты — высочайшие горы мира. Невозможно удержать провинции, до которых так трудно добраться.

Эррет молчала, глядя в небо за оконным стеклом.

— Выгода? — ожесточённо продолжал я. — Большая война разорит страну. Захваченные ценности не покроют расходов. Торговля с Аллендором и сейчас приносит нам огромную выгоду, а с появлением хороших дорог станет приносить ещё большую. Да что там! На ту сторону Лациат войскам сейчас добираться добрый месяц! Мы не можем соперничать с аллендорской авиацией, нас забросают бомбами ещё в пути. Это невообразимо. Из-за чего начнётся война?!

— Я не знаю, Мори, — очень тихо сказала Эррет. — Я не знаю…

Я умолк.

Молчание длилось так долго, точно замедлилось время. Я думал: если даже я исчезну как личность, уступив тело и волю бессмысленной функции Господина Бездны, если Эррет разделит мою участь, если Лаанга покорно выполнит свою роль — подданные империи исчисляются миллионами. Среди этих миллионов не только тёмные пахари, рабочие, солдаты. Всё дворянство, все маги империи — неужели среди них не сыщется отважного человека, для которого верность Уарре окажется выше верности императору?

Не сыщется ещё одного бомбиста?

— Ты считаешь, Лаанга беспокоится из-за того, что в этот раз он проигрывает? — спросила Эррет.

— Нет. Я много об этом думал.

Тёмные, поблёскивавшие как вода зрачки Эррет нашли мой взгляд.

— О чём ты думал, Мори? — очень серьёзно спросила она.

— Лаанга видел бесову уйму циклов, — сказал я. — То, что именно нашему поколению придётся иметь дело с активной фазой высшего времени — не его проблемы. Для него всё это не новость… Хотел бы я знать, что стало новостью для Лаанги. Надеюсь, он явится.

— Надеюсь, — эхом отозвалась Эррет.

Я подался назад и откинул голову, осторожно коснувшись затылком холодного стекла.

За время последней «зимы» появились академии наук и исследовательские институты, родилась методология истории, теоретическая магия сделала головокружительный рывок. Люди осознанно ждут прихода высшего лета, готовые если не выжечь его цветы в бутонах, то хотя бы не отравиться их испарениями. «Разум и свободная воля восстают против слепой силы, желающей столкнуть народы в кровавой брани», как пишут газетчики… Возможно ли, что это тревожит великого мага Лаангу, именно поэтому игра идёт не так, как прежде?

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я хотел на это надеяться, но верить не мог.

Я почти завидовал людям прошлых эпох, не осознававшим, что руководит ими, вообще не знавшим, что ими руководит нечто помимо их воли. Понятно, как противостоять врагу; но как противостоять силам природы?..

К концу высшей осени Королевство Бездны превращается в руины, затянутые чахлым вьюнком. Я этого не увижу: не доживу, а после — некому и незачем будет поднимать государей Уарры, страны, навеки исчезнувшей с лика земли. Я мог пожертвовать всем: любой жизнью, начиная с собственной, самой честью пожертвовать, оставить достоинство, уступить трон новой династии — но угроза, нависшая над страной, мучила меня нестерпимо. «Бесы! — сказал я себе с тоской. — Кровь небесная! Почему мы не Королевство Выси?!» Не самой дельной была мысль, участь той стороны тоже незавидна: если верить историкам, перед тем, как начнётся «осень», а с нею — наступление войск нашего противника, владения Бездны распространятся на большую часть Королевства, и осенённые Высью проклянут её…

Я решительно не представлял, как это должно выглядеть в реальности. Дела империи отнюдь не плохи, но Аллендор — невероятно могучий противник. Хотел бы я прочитать мысли западных владык. Победа в мировой войне оплачивается страшной ценой, но в конце цикла у Аллендора не останется соперников, как не осталось их у Рескидды когда-то. Был ли суперманипулятор Маджарт искренним на переговорах? Если верховный маг Атри — не был?..

— Дом Теней говорит, что аллендорцы съели нашу дезинформацию, — сказал я, разглядывая узоры ковра. — Воином Бездны у них считается Цай-Цей. По крайней мере, официально.

— Неплохо, хотя не очень важно. Важно то, что генерал одержим стихосложением куда больше, чем войной, — Эррет усмехнулась. — Но получается у него и то, и другое одинаково хорошо.

— Мне есть, что ему сказать по этому поводу, — пробурчал я. — По поводу положения на западе, а не стихов, разумеется. Стихи превосходны.

Деликатный стук донёсся от двери, истаивая среди книг и занавесей. Эррет привстала в кресле, обернулась. Золотая цепочка блеснула на её длинной смуглой шее, сапфировая звезда показалась каплей воды меж ключиц.

— Десять минут до назначенного, — сказала Эррет. — Думаю, уже все собрались. Только бы Лаанга явился… Без него в этом собрании будет вполовину меньше смысла.

— Войдите! — разрешил тем временем я.

— Малый зал совещаний подготовлен, — доложил лакей. — Господа приглашённые ждут в приёмной. Нет только господина Атри, но он в пути. И ещё нет…

— Лаанги, — мрачно закончила Эррет. — Спасибо. Передайте, что мы сейчас явимся.

— Лаанга в Пятой магии у себя дома, — сказал я. — Он может прийти в любой момент.

— Неплохо бы, — проворчала Эррет и добавила в сердцах: — Бесов дедушка!..

…В каком-то неисчислимом поколении Эррет — правнучка Лаанги. Есть несколько легенд о том, как оно вышло, но Эррет в них не верит и иногда, под настроение, рассказывает собственную. Её версия похожа на правду, особенно если знаешь об одной неприятной привычке Мага Бездны. У Лаанги, как у всякого профессионального некроманта, крайне своеобразное чувство юмора; вдобавок он очень любит менять внешность и постоянно забывает, как именно он выглядит в данный момент.

Лет эдак полторы тысячи назад одна дама по имени Эррет решила научиться магии. С этой целью она отправилась не к кому-нибудь, а прямиком к самому Лаанге в его башню. Как ни странно, некромант вышел навстречу. Он был похож на скелет, обтянутый серой шелушащейся кожей; зелёные язвы гноились там, где кости выпирали под ней. Вокруг мага вились помойные мухи, а источаемый им запах был так омерзителен, что останавливалась речь. Свита его состояла из разлагающихся трупов, но даже они вызывали меньше отвращения.

Прабабка Эррет не дрогнула и сообщила, чего ей надо.

Некромант ухмыльнулся и сказал, что даром тут ничего не дают.

— Золотые слова, — кивнула прабабка. — Сколько возьмёшь и чем?

«Душу, — думала она. — Или жизнь». Идти к некроманту и не ждать чего-то в этом роде… не дура же, в самом деле, была прабабка Эррет.

Она глядела в багровые, лишённые зрачков глаза и спокойно ждала.

Лаанга ухмыльнулся ещё шире и предложил ей ублажить его так, как и мужа законного не ублажает добропорядочная женщина.

Прабабка крайне удивилась. Она не думала, что, истлев до такой степени, можно сохранить необходимый орган.

Не знаю, как они спелись, но соль в том, что Лаанга тогда был твёрдо уверен: он имеет облик придворного щёголя и более чем способен обольстить даму. Я очень надеялся, что если он всё же придёт сейчас, то придёт в более-менее приличном виде.

— Идём, Эррет, — сказал я. — Мы не великие маги, не стоит заставлять себя ждать…

Тёмные от времени портреты взирали со стен. Художники писали государей в одеяниях непримечательных и скромных; минули десятилетия, и чёрные и серые сюртуки, зелёные мундиры слились с фоном, а лица казались белесыми пятнами во тьме. Только портрет императрицы Ирвы, моей прабабки, светился: государыня Ирва имела сан Средней Сестры и была изображена в белом священническом облачении. В сложенных руках Ирвы нежно голубела усыпанная сапфирами звезда, и Арсет Заступница смотрела с неё.

Я помнил прабабку уже не живой; в начале царствования отца она ещё оставалась с нами, давая советы и наставления. На портрете бабушка Ирва выглядела куда смиренней, чем была в действительности… Мы с нею ладили, и хотя она ушла, когда мне было всего шесть, я сохранил самую добрую память.

У самого окна, далеко от государыни-священницы, хмурился Аргитаи Сияющий.

Я отвёл глаза.

Толстый ковёр глотал звуки шагов; в зал совещаний входили люди, до сих пор крепко державшие в руках судьбу страны. Эррет. Господин Атри, глава Комитета магии. Господин Менери, глава Государственного совета. Генерал Эрдрейари, формально — лишь консультант, в действительности же руководитель Военного совета и главнокомандующий. Последним, опираясь на трость, через порог перешагнул господин Кайсен и собственными руками закрыл двери — в знак того, что о безопасности и секретности здесь заботится сам глава Дома Теней.

Я оценил профессионализм — как Великой Тени, так и моих учителей. Сам я, конечно, подобного не сотворю, но, по крайней мере, увидеть сумел, как пальцы Кайсена, не по-старчески быстрые, прочертили поверх замка схему заклятия. Преодолеть эту защиту смог бы один Лаанга. Откровенно говоря, я очень надеялся, что ему в ближайшее время как раз взбредёт в голову разбить изоляцию высшего уровня…

— Садитесь, дамы и господа, — пригласил я, заняв место во главе стола. — Полагаю, вы в курсе происходящего, и мне не придётся ничего объяснять.

— Разумеется, ваше-императрс-величство, — пропыхтел господин Атри. Он никак не мог отдышаться.

— Морэгтаи, — милостиво разрешил я, обвёл собрание взглядом и уставился на мраморное пресс-папье. Подумалось, что в Хоране было проще. Офицеры полка смотрели на меня не так; взоры властных старцев говорили, что для них я ребёнок, впервые в жизни принявшийся за взрослые игры… и в Хоране надо мною стоял командующий операцией, прославленный генерал, который принимал решения и отдавал приказы.

С коронации едва минуло три месяца, и мне до сих пор казалось порой, что я занял место отца без всякого на то права.

Боковым зрением я нащупал портрет Аргитаи; Сияющий смотрел прямо и хмуро. Для него не составило бы труда взять собрание на поводок и направить нужным путём…

— Господа! — сказал я. — На повестке дня два вопроса. Положение в Лациатах. И высшая весна. Думаю, стоит начать с первого. Генерал, я вас слушаю.

Онго склонил голову набок.

— Господин Атри, — сказал он, — могу ли я попросить вас представить нам трёхмерную карту Западной Уарры?

— Конечно, — улыбнулся верховный маг и сбросил на стол одну из схем, вышитых золотом на обшлагах его вицмундира.

Бледное свечение наполнило зал, перелились бликами самоцветы в украшениях изваяний, а над лакированной гладью стола поднялись горы — льдисто-сверкающие, синие, изумрудные. Карта медленно вращалась, пока не остановилась так, чтобы Кестис Неггел оказался передо мной, а острый пик Амм-Лациат, высочайшей горы мира — перед господином Атри. Отсветы ледников озарили его седые волосы и ясно-голубые глаза.

Онго встал. Снял перчатки, и белые кости его рук тоже засветились. Генерал протянул пальцы к дальним хребтам.

— Дзерасс, — говорил он, — Имарикам, — и земные области окрашивались в разные цвета. — Кэтукам… Таян. Плоскогорья, граничащие с землями княжества Рейи, Чаарикам. За ним, в отрогах хребта Аррат — Нижний Таян. Здесь расположились наши войска. Строительство фортов практически закончено. Территория вошла в состав имперских земель.

— И всё же вас, равно как и меня, что-то не устраивает в настоящем положении вещей.

Тонкие белые пальцы Онго в задумчивости прикоснулись к краю его белой маски.

— Буду откровенен, — сказал Эрдрейари, — в данный момент в Лациатах мы находимся… в подвешенном состоянии. Мы держим территории силой оружия, и держим крепко, но использовать их в хозяйственных целях практически невозможно. Хотелось бы налаживать мирную жизнь, приучая горцев к покорности — но большая часть коренного населения ушла с этих земель. Сёла покинуты, стада угнаны или брошены, виноградники гибнут. Аррат пронизан бесконечными пещерами. Это логово Арияса, и углубляться в них безрассудно. Ночные налёты не прекращаются, и хуже всего, что для горцев они почти безопасны.

Я кивнул.

— Я понял вас. Какое решение вы предложите?

Онго скрестил руки на груди; я готов поручиться, что под маской он улыбнулся.

— Наша цель, утверждённая ещё императором Данараи — безопасное железнодорожное сообщение через Лациаты. Пещеры Аррат — идеальное место для строительства тоннелей. Я считаю, что нам нужен Таян, Ора и, по крайней мере, значительная часть земель Уруви, на западе граничащих с аллендорским княжеством Аньярай.

— Это не решение, — мягко напомнил я.

— Всецело умиротворить горы можно только одним способом, — с удовольствием сказал генерал. — Силой уаррского оружия! Надеюсь, государь Морэгтаи простит мне самоуправство. Я позволил себе начать активные действия.

Охотно верю, что в том не было дурного умысла — но в последних словах генерала мелькнула тень иронии; да, он был безмерно опытным военачальником и ещё этой зимой отдавал мне, юнцу, приказы… Я помолчал. Боковым зрением я видел, как отчаянно вертится на стуле Эррет, пытаясь что-то сказать мне взглядом и выражением лица, но сейчас мне не требовались её советы.

— Какого рода, позвольте узнать? — ещё мягче спросил я.

— Продвижение в пещеры Верхнего Таяна возможно только с помощью боевой магии. Я обратился за помощью к господину Атри.

Глава Комитета с готовностью закивал. Я выгнул бровь.

— Почему не к господину Кайсену? Мало кто из государственных магов имеет боевую специализацию, это дело Дома Теней.

…Удивительный человек Онго. Маска — не лицо, широкий плащ надёжно скрывает умалённое тело поднятого, но когда генерал полагает необходимым, все его мысли можно прочитать по жестам и позе. Удивительный и великолепный человек, и на редкость самоуверенный. Вполне естественно для сподвижника Аргитаи Сияющего и покорителя Восточных островов. Но горцы, увы, не островитяне, и опыт Эрдрейари подаёт ему не лучшие советы.

Онго покосился на Кайсена с полупрезрительной неприязнью.

— Господин Кайсен, — не без яду в голосе сказал он, — ждёт исключительно императорского веления.

— И он прав.

Онго замер. Уставился на меня.

— Морэгтаи…

— Я же говорил вам, господин генерал, — бархатно процедил Великая Тень. — Самоуправство никого ещё не доводило до добра…

Эрдрейари медленно обернулся к нему. У меня мурашки побежали по спине. Корона есть корона, и сейчас я имел право приказывать генералу, но задевать его гордость не решился бы и государь Данараи, а отец куда как превосходил меня и в опытности, и в суровости… Онго стоял прямой, точно проглотив шест. Господин Менери отпрянул, верховный маг подался вперёд, пальцы его лихорадочно забегали по столу; из-за карты я не видел, что он чертил.

— Помни своё место, тень, — выдохнул Эрдрейари с хорошо сдерживаемым бешенством. — Перед тобой дворянин!

В наступившей полной тишине было слышно, как со смачным звуком лопнула под генеральской стопой любимая мозоль князя Улентари… Я с трудом преодолел желание втянуть голову в плечи. Кайсен побелел от гнева. Пальцы Великой Тени стиснули набалдашник трости так, что часть его отломилась.

— Я, как человек низкий, — медленно, безмятежно проговорил старец, — вижу перед собою преимущественно истлевшие останки. На какое место желает мне указать покойный пиита?

Онго взялся за край стола, обдирая лак костями пальцев.

— Желаете войти в число покойных?

— Благодарю вас, — слегка поклонился Кайсен. — Повременю.

— Долго ли?..

Великая Тень встал, не спуская с противника бледных лезвий своего взора. Утвердил на трости пальцы, осыпанные старческими пятнами. Онго выгнулся, как барс перед прыжком. Эррет в отчаянии ломала руки, умоляюще глядя на меня. Менери, который магом не был вовсе, опасливо подобрался в кресле. Господин Атри тяжело поднялся, и карта Лациат померкла.

Я сжал зубы, сражаясь с нутряной дрожью. Резко ударил ладонями по столу.

— Господа! — прикрикнул я. — Прекратите склоку!

Они уставились на меня оба разом, и меня бросило в холодный пот. Двух жутчайших в Уарре убийц, один из которых был старше меня втрое, а другой — вдесятеро, я должен был растащить, как шкодливых щенят. Корона налагала обязанности, но не давала сил для их исполнения…

— Верю, вы получите большое удовольствие, поубивав друг друга, — сказал я, как мог, спокойно. — И с кем я останусь? Как дети малые, ей-же-ей.

На малое дитя походил тут скорее я, отчаянно старавшийся не дать петуха во время государственного рыка… Кажется, удалось.

Секунда молчания длилась так долго, что в неё можно было бы уместить небольшую жизнь.

— Прошу извинить меня, государь, — как ни в чём не бывало, проговорил Онго. — Я могу продолжать?

Я прикрыл глаза.

— Господин Кайсен?

— Воля императора превыше всего, — донёсся напевный голос Великой Тени; в нём слышалась улыбка. — Продолжайте, генерал…

Я старательно кинул в его сторону укоризненный взгляд, но старец уже уселся, сутулясь над тростью, и потупился с притворным смирением. «Каков же он был в молодости?» — подумалось мне. Умом я верил и прежде, но тут и сердцем поверил, что грозный мой батюшка, государь Данараи, некогда трепетал перед господином Кайсеном.

— Я желал бы узнать, — сказал Эрдрейари, — каким образом я должен действовать. Насколько я понял, инициатива с продвижением в горы не получила одобрения.

Я вздохнул.

— Насколько нам известно, — проговорил я, глядя в стол; вид у меня был бледный и, надеюсь, суровый, хотя меня попросту била дрожь, — насколько нам известно, каманар Таяна, Арияс, намерен объединить горцев для того, чтобы противостоять войскам Уарры. Он скрывается в пещерах, его не могут найти…

Онго вскинулся.

— Нам нужен Арияс? Государь, вам достаточно распорядиться, и через месяц я привезу Пещерного Льва в подобающей клетке.

— Нет! — поспешно сказал я. — Ни в коем случае. Мне нужен Арияс живой и невредимый. Арияс — каманар Лациат!

— Что?.. — аккуратно переспросил себе под нос Великая Тень.

— Войска Уарры, разумеется, не уйдут из Чаарикама. Нижний Таян мы тоже не имеем права отдать. Но продвижение следует остановить. Генерал, укрепляйтесь, сделайте форты неприступными, но о тотальном уничтожении горских племён и не думайте. Вы ведь понимаете, что усмирить их можно только таким способом.

Генерал покачал головой. От изумления он даже отступил на шаг, пристально меня разглядывая. Чувства его разделяли, кажется, все, даже Эррет, которая обычно понимала меня с полумысли.

— Я не понимаю, — наконец, честно развёл руками Онго. — Прошу разъяснить мне задачу несколько… дальше.

Я проглотил ком в горле и покусал губу.

— Взгляните на Восточные острова, генерал, — сказал я. — Некогда вы подарили их империи. Люди там привыкли подчиняться своим князьям, и когда этих князей вы повергли к стопам Аргитаи, их крепостные так же просто подчинились Уарре. Островная аристократия уже два века лелеет свою ненависть к материку, но за это время там не случилось ни одного народного бунта.

Эрдрейари кивнул. Кайсен устремил на меня внимательные ясные глаза.

— Горцы не умеют подчиняться, — продолжал я. — И Аллендор, и Уарра, не понимая этого, терпели неудачи в горах. Даже государь Данараи. Все пытались договариваться с каманарами, как будто те были князьями и самовластно правили своими землями. Но это не так. В Лациатах нет князей и нет рабов. В каждом ущелье обитает независимый кам, которым правят старейшины. Собираясь для набега, горцы избирают каманара, который поведёт их. Но даже мысль о служении ему они посчитают оскорбительной. Договор, заключённый с каманаром, ничего не стоит, потому что каманар никем не правит. Горцы просто смеялись над нашими послами.

— Так почему же Арияс…

— Они полагают, что Уарра желает отнять у них их дикарскую свободу, — я позволил себе перебить генерала. — Мы для них — ужаснейшая угроза. После взятия Чаарикама даже самый захудалый пастух в Лациатах помнит об Уарре и видит нас в страшных снах. Мы заставляем горцев объединиться.

— Но это исключительно плохо, — недоумённо сказал Эрдрейари. — Регулярная армия…

— Генерал, вы же имели дело с партизанской войной? — поторопился я. — С кем вам труднее пришлось: с регулярной армией царя островов или с бандами одичавших бродяг?

— Я понял, — чётко сказал Онго.

Я тихонько перевёл дух.

— Нам невероятно повезло, что в горах нашёлся такой человек, как Арияс, — сказал я с облегчением. — Пусть таянец соберёт Лациаты под своей рукой. Он сможет. Он достаточно жесток. К тому же, у него есть сын, который зальёт Лациаты кровью куда успешней имперских войск. После смерти Арияса Итаяс станет достойным его преемником. Пусть Пещерный Лев научит соплеменников покорности.

— А потом мы воспользуемся плодами его трудов? — задумчиво спросил Онго, поглаживая подбородок маски кончиками пальцев. По интонациям генерала я понял, что мой план одобрен. На душе стало немного спокойней.

— Может быть, да, — сказал я устало. — Может быть, этого не потребуется. Если взять горы силой, они на столетия останутся язвой на теле страны. Если в Лациатах будет сильный правитель, мы просто договоримся с ним, заплатим… и проложим дорогу. Умный человек быстро поймёт, какую выгоду она ему даст.

— Таким образом, — сказал Эрдрейари, — моя задача — пугать горцев, изредка подпаливать им хвосты, но гнёзда их не выжигать. Хорошо. Будет исполнено.

Он слегка поклонился и сел. Я прикрыл глаза. Недаром Аргитаи Сияющий, могучий мой предок, так высоко ценил генерала. Подданный, в котором ум и инициативность сочетаются с исполнительностью — редкий подарок.

Разговор заставил меня поволноваться, и некоторое время я просто сидел, утихомиривая нервы. Предстояло перейти к ещё более тяжёлой и щекотливой теме. Собравшиеся терпеливо ждали. «Сейчас придёт Лаанга, — подумал я. — Он сейчас придёт». Несколько раз я повторил про себя эти слова, представляя, как вскинет голову Великая Тень, почуяв, что древняя, невообразимо могущественная воля разбивает его заклятие — но ничего не происходило.

Я вздохнул.

— Господин Менери, — сказал я; министр напряжённо выпрямился, сжал тонкие губы. — Я вас слушаю.

Солнце светило в окно, озаряя изваяния и портреты. Мерцали инкрустации, изумрудно зеленел бархат обивки. Блики играли на драгоценных камнях, что украшали вырезанных из медного дерева демонов и богов. Лик Арсет Милосердной, полный сострадания, склонялся над их золотой суетой. Я думал о том, что сейчас придёт Лаанга — с таким напряжением, будто мог заставить его прийти.

— В соответствии с пактом Маджарта-Атри, — звенящим голосом говорил министр, — Ассамблея магов Аллендора уведомила нас о пробуждении Воина Выси. Таким образом, мы получили бесспорные доказательства того, что так называемая весна закончилась и в данный момент начинается так называемое лето. Господин суперманипулятор и госпожа…

— У меня другие сведения, — мягко вклинился Кайсен.

Лица оборотились к нему.

Почему-то я не был удивлён: подобного я и ожидал. Великая Тень производит впечатление компетентного человека. Если мы обманываем наших союзников-аллендорцев, убеждая их, что Воином Бездны является Цай-Цей, отчего бы им не обманывать нас?..

— Я слушаю, — тяжело проговорил Атри.

— Существо, пробуждённое в Аллендоре, не является Воином, — сказал старец. — По крайней мере, в данный момент.

— Проясните.

Господин Кайсен поразмыслил.

— Я с самого начала предполагал, что аллендорцы хитрят, — сказал он. — Они не могли не подозревать, что Воином Бездны является отнюдь не змеедемон. По тому, как взбудоражил их контакт принцессы Аллендорской с Цай-Цей, я понял, что они готовят ответную фальшивку. Недавно я получил новые данные от Тени Запада. — Он помедлил и сообщил с улыбкой: — Как известно, функцию игровой фигуры может выполнять только человек. В Аллендоре же пробудилось одно из энергетических существ. Оно сродни Цай-Цей, хотя внешняя его форма скорее человекоподобна…

— Вы сказали «в данный момент», — напомнила Эррет.

— Нам не так много известно о закономерностях высшего года. Возможно, если Аллендор будет достаточно долго и уверенно заявлять Атергеро как Воина Выси, тот действительно станет таковым.

— Это ваши догадки? Или есть аргументы более существенные?

Великая Тень только улыбнулся.

Я задумался.

— В этом есть здравое зерно, — неожиданно сказал верховный маг и так же неожиданно умолк.

— Если так, возможно, что функция Воина Бездны перейдёт к Цай-Цей, — вслух подумал я.

— Маловероятно, — тут же ответил господин Атри. — Дело в том, что господин… — он запнулся, — тот, кого многие полагают Воином Бездны, внушает достаточно… чувств, даже не будучи официально заявлен как Воин.

Я кожей ощутил, как беззвучно расхохотался великий мертвец. Господин Атри и впрямь выразился не без оригинальности. Что ж, остаётся лишь ещё раз порадоваться, что я имею дело с Эрдрейари… Как любопытно. Аллендорцы мыслят в том же направлении, что и мы. Надеясь управлять ходом событий, они решили подставить на место ключевой фигуры нужную им кандидатуру. Маги Ассамблеи сообщили, что рассчитывают вовсе отменить пробуждение Воина и потому посылают для исполнения ритуала фальшивых агентов, не соответствующих условиям. Верить словам неразумно, в особенности, если на стол легли открытые карты, но…

— Мы в достаточной мере контролируем Цай-Цей? — на всякий случай уточнил я, занятый другой мыслью.

— Об этом следует спросить Анартаи, — с ленцой ответствовал господин Кайсен; я понял его так, что Тени Севера старец вполне доверяет. — И мне думается, что идея госпожи Эмерии относительно Атергеро более чем здрава… если вы желаете знать моё мнение.

— Желаю, — сказал я и краем глаза приметил, как Онго скептически соединил пальцы.

— Энергетические существа обладают большой мощью, — отвечал Великая Тень. — Но элемент свободной воли в них проявлен слабее, чем в людях. Полагаю, всем уже ясно, в чём заключается стратегия Аллендора.

И он с великолепной небрежностью пожал плечами.

— Нам ясно, в чём заключаются ваши догадки, — сказал Онго. — Благодарю.

— Контролировать энергетическое существо проще, чем человека, — кивнул я. — А… скажите, господин Кайсен, можно ли перехватить контроль?

— Мне лично это не под силу, — спокойно ответствовал старец. — Но Дом Теней выполнит любое ваше веление.

Я сам не понимал, с чего мне пришла в голову подобная мысль. Кажется, я и думать не собирался о возможности действительной войны с Аллендором… но не мог не думать, и это меня тревожило.

Секунды капали, с тихим звоном разбиваясь о лаковое поле стола.

Я снова покосился на портрет Аргитаи — и мысль, посетившая меня, в первый миг оробела и смешалась от собственной дерзости. Покоритель народов мирно спал в ряду своих предков и потомков; много веков никто не осмеливался тревожить его, ибо мощь Уарры всё умножалась, и к чему было будить лихо — грозного государя?.. Но если речь и впрямь зайдёт о вооружённом столкновении, навряд ли я сумею стать командующим в тотальной войне. И речь не о стратегии. Подле трона есть великий стратег. Но я должен буду одобрять или не одобрять его действия, а Онго верный подданный и подчинится императору…

— Морэгтаи, — негромко окликнула Эррет.

Я очнулся. Это можно будет обдумать потом, сейчас время других дел.

— Господин Атри, — сказал я. — Можем ли мы быть уверены в том, что первый шаг — за нами?

Тот сложил губы в суровую прямую черту.

— Мы располагаем только историческими свидетельствами, — сказал он. — История говорит, что все мировые войны, инспирированные активной фазой высшего времени, начинала Бездна, чьей бы победой ни суждено им было окончиться. Но достоверность этих сведений не абсолютна. К сожалению, в физике магии теории, удовлетворительно объясняющей эти процессы, пока не существует. Откровенно говоря, я очень рассчитывал на честь встретиться с господином Лаангой. Думаю, он мог бы дать ответ на некоторые вопросы…

«Не вы один так думаете», — сказал я безмолвно, потому что во всех взглядах читалось то же самое. Лаанга питает некоторое презрение к людям, жизнь которых короче времени существования их должностей — верховным магам, министрам, князьям, императорам.

Как это всё-таки неудобно — то, что великий маг не подчиняется властелину Уарры…

Мысль мелькнула, и меня бросило в холодный пот. Было ли то одно лишь воображение, или и в самом деле я чувствовал, что разум мой раздваивается? Доселе я полагал сохранение мира единственным своим желанием, а сейчас думал о тотальной войне: о том, что нельзя допустить превентивного удара со стороны Аллендора, что хорошо бы найти способ контролировать Лаангу, и что взаимную неприязнь главнокомандующего и Великой Тени можно использовать, если уж нельзя преодолеть…

— Со своей стороны не могу не отметить, что Ассамблея по-прежнему форсирует разработки на уровне Четвёртой магии, — сказал господин Атри, и я чуть не рявкнул, чтобы он замолк. — Их целью, несомненно, является дальнейшее укрепление господства в воздухе. Но их можно понять. Они тоже боятся высшего лета.

Я понимал. Понимал, что господина Атри происходящее не касалось, он не был игровой фигурой на доске Изначального и мыслил как подобало верховному магу империи. «У тебя слишком богатое воображение, Мори, — сказал я себе. — Успокойся». Эррет смотрела на меня с болью, и меня это злило. Больше всех, кажется, боялся я. «Не стоит столько думать о вероятных опасностях, — снова и снова повторял я мысленно, — так можно на пустом месте создать себе лишние». Руки у меня дрожали, и я опустил их со стола.

«Ты уверен? — спросила меня Эррет пару часов назад. — Ты совершенно уверен в этом?»

«Уже нет», — ответил бы я теперь. Во рту пересохло. Теперь я понимал тревогу Эррет: то, что чувствовал я сейчас, к ней пришло раньше. Замешательство кончилось, я снова владел собой — но в какую-то секунду я готов был признать, что утрачиваю волю и мной управляет иная сила, чистая функция Господина Бездны. Вспомнились недавние мои мысли о миллионах верных уаррцев, среди которых непременно сыщется патриотический бомбист; теперь они вызывали горькую усмешку. Единственное касание настоящего безумия совершенно уничтожило былое, рождённое неведением, хладнокровие.

«Дальше будет хуже, — подумал я. — Этак я и впрямь рискую сойти с ума». Вероятно, увенчайся успехом низкий замысел Сандо, Господином оказался бы молодой Улентари, и тогда ворота войны распахнулись бы настежь: князь уже сейчас достаточно безумен, властолюбив и тщеславен…

И женат на Госпоже Бездны.

Губы мои искривились в невольной усмешке: всё могло оказаться намного проще.

Кайсен скользнул по мне проницательным взглядом и отвёл глаза. Молчание встало, как вода в омуте. За окнами блистал летний день, но казалось, что в зале темно. Портреты на стенах становились сумрачными провалами, и из них смотрели глаза ушедших владык. В белых руках Ирвы прохладно светилась звезда.

— Что же нам остаётся? — спросил я и почти услыхал эхо своих слов в безмолвии. — Наращивать военную мощь и в то же время прилагать все силы к предотвращению войны?

— В отсутствие Лаанги нам остаётся лишь дипломатия, — сказал Эрдрейари. — Дипломатия слов — и пушек.

В отсутствие Лаанги… я стиснул зубы. Можно было ждать бесконечно и бесплодно, великий маг блюл исключительно собственные интересы, ему не было дела до людей Уарры, тем паче — до её государственных институтов. Падёт эта империя, встанет другая, начнётся новый цикл высшего времени… должно быть, занятно наблюдать, как люди пытаются спастись от смерти.

Я отчаялся ждать Лаангу.

Эррет смотрела на сплетённые пальцы. Господин Менери хранил на лице маску столь же непроницаемую, как маска Эрдрейари, и я видел, что мысли обоих весьма далеко. Верховный маг опустил веки. Господин Кайсен с грустью разглядывал поломанную трость…

Прошло не меньше минуты, прежде чем я вспомнил, что должен отпустить их.

Я поднялся с места последним, когда Великая Тень уже остановился у дверей, ожидая знака, чтобы полностью убрать изолирующее заклятие. Эррет взяла меня под руку. Она, мой мудрый светоч, молчала, и в устремлённом на меня взгляде чудилась грусть. Безрадостные приходили мне мысли, зябкие, как осенняя ночь. Вот мы, Господин и Госпожа, которым суждено проиграть войну, погибнуть с позором и быть забытыми, как забыты люди Ософа, как народ на юге нынешнего Аллендора, что воевал с Ривит — он тоже принадлежал Бездне, и даже страна та ныне безымянна. Я ещё раз поклялся: сделаю всё возможное, чтобы до последнего властвовать собой. В крайнем случае, почувствовав приближение конца, отдам Великой Тени приказ казнить безумного императора…

За моей спиной хлопнула дверь, заскрипел паркет, и вслед за тем раздался странный звук, напоминавший зубовный скрежет. Эррет оглянулась и тихо ахнула.

Я проследил за её взглядом. Острота моего разума из-за тревог несколько притупилась, и, признаюсь, в первый миг меня посетила глупейшая мысль: никак недавно принятый на службу лакей решил стянуть у господского гостя часы или кошелёк.

Кайсен стоял вполоборота, цепко ухватив запястье длинного тощего парня в блескучей ливрее. Улыбался Великая Тень при этом столь сладостно, что даже мне стало нехорошо. Парню, очевидно, приходилось туго, он чуть ли не извивался в железной хватке. «Поделом», — подумал я, и только потом увидел, чего стоит Кайсену его непринуждённая поза.

Приплясывал же «парень» отнюдь не от страха или боли: скорей, от восторга. То, что мне показалось формой слуги, вероятно, лет сто назад было последним писком мужской моды. Кажется, это тогда среди кавалеров были в почёте длинные гривы? Знаков же на лице явившегося не было вовсе, только глаза подведены; действительно, на что ему рисованные чернилами знаки…

Наконец, гость оскорбительно расхохотался и вывернулся из хватки Кайсена.

— Ты не человеколюбив, мой мальчик, — жизнерадостно заявил он, тряся кистью.

— Да, — согласился Великая Тень с прежней усмешкой. — Я не человеколюбив.

— С возрастом это пройдёт, — нравоучительно заметил гость.

— Вы на редкость приятный собеседник, господин Лаанга, — ответил старец. — Рад нашей встрече.

Я проклял землю и небеса. Я так долго держал себя в напряжении, готовясь к явлению Лаанги — и он пришёл именно тогда, когда я мысленно отложил свидание и ослабил концентрацию. «Бесов дедушка!» — подумал я в сердцах, с неприязнью оглядывая тощую фигуру в золочёном камзоле. Меня брала злость; я даже встревожился, что не смогу сосредоточиться заново и провести беседу с толком. Твёрдые пальцы Эррет стиснули мою кисть. Господин Кайсен честно выполнял свой долг, давая мне время собраться с духом, но есть вещи, которых никто не сделает за меня…

Великий некромант снова расхохотался, привалившись спиной к двери.

— Ну что? — сказал он, окидывая нас пронзительно-чёрным взором. — Заждались, птенчики?

— Не то слово, — грозно сказал Эрдрейари, воздвигшись за моей спиной.

Я вздрогнул. Помстилось, что генерал сделался выше ростом.

— Где моя плоть? — потребовал Онго, нацелив в Лаангу острый костяной палец. — И где мой поэтический дар?!

— Плоть будет! — огрызнулся Лаанга. — Не гони коней. А за творческие кризисы поднятых некромант не в ответе!

Мало-помалу оторопь проходила; усилием воли я вернул себе ясность мысли.

— Господин Лаанга, — провозгласил я, наконец. — Счастлив приветствовать вас в Данакесте. Нам многое нужно обсудить.

Лаанга скис и свесил голову на грудь. Мрачно покосился на меня из-под упавших на лицо прядей.

— Как я не люблю являться людям, — с тоской сказал он.

Господин Менери до того, как сделаться главой Государственного совета, руководил Министерством иностранных дел; он был прирождённый дипломат и умел скрываться вовремя, а также очевидно предпочитал не иметь дел с высокой магией. Я не заметил, когда министр нас покинул. Впрочем, это было в определённом смысле любезностью с его стороны: чем меньше свидетелей окажется у моей беседы с Лаангой, тем лучше.

— Ну, — грубо сказал Лаанга, — что?

— Полагаю, — деликатно произнёс Великая Тень; я позавидовал его самообладанию, — негоже нам беседовать в коридоре. Даже если это коридор Данакесты. Пройдёмте в зал, господин Лаанга?

— Ну пройдём… — пробурчал тот, скривился и толчком зада распахнул дверь.

«Дешёвый приём, — с нервным смешком подумал я. — Но эффектный».

За двустворчатыми дверьми, покрытыми золотой инкрустацией, не было зала совещаний.

То, что открылось взору, напоминало один из экспонатов Исторического музея — реконструкцию жилища людей Нийярской культуры, населявших Южную Уарру около двадцати тысяч лет назад. Стены тёсаного камня были завешены кусками грубого полотна, длинные деревянные скамьи тянулись вдоль них, пустой оконный проём с широким подоконником обрамляла искусно вырезанная из дерева скульптурная арка; арке было не больше пары сотен лет. Возле окна стояло жёсткое кресло, по-видимому, современное арке. На каменном уступе поблёскивала новенькая лампа с заклятием электричества.

За окном цепенела пустота.

Или нечто, подобное ей; я не мог подобрать определения. Непристальному взгляду показалось бы, что окна нет вовсе, оно заложено сплошным камнем или затянуто глухой занавесью; но чувство пространства говорило, что за проёмом — пропасть. Если смотреть в эту пропасть дольше одного вдоха, она начинала будить странное любопытство. Казалось, что необходимо подобрать слова, определить пустоту и описать её мрак… «Башня Лаанги стоит посреди Бездны», — вспомнил я; точно кто-то сказал это во мне. Бездна ещё не тянула к себе, но нетрудно было догадаться, что последует за созерцанием.

Я перевёл взгляд на мага.

Некромант плюхнулся в кресло и заложил ногу на ногу, оглядывая нас с гнусной ухмылкой.

— Ну, — сказал Лаанга, — какого беса вы меня звали?

Я медлил. Казалось неуместным доверять сокровенные тревоги шумному и дурно воспитанному молодчику, каковым великий маг выглядел в настоящий момент; мнилось, с тем же успехом можно явиться читать судьбу на ярмарку, к бродячему гадателю. «Всё-таки жаль, что Менери сбежал, — подумал я, — он бы пригодился… Кровь небесная!» Мы стояли перед Лаангой в ряд, точно провинившиеся дети, а тот бесцеремонно нас разглядывал. Великий некромант определённо не спешил: тот, чья жизнь исчисляется тысячелетиями, отвыкает экономить время.

— Господин Лаанга, — услыхал я голос Эррет, — разве вам нечего сказать вашим нынешним сподвижникам? Как видите, мы все здесь. Люди Бездны…

Против ожиданий, подействовало: ухмылка пропала с лица некроманта.

— Умная девочка, — сказал он без всякой иронии и сполз в кресле вперёд, широко расставив колени. — Мне сказать, что вы влипли в грязную и вонючую задницу, или ты и сама это знаешь?

Эрдрейари с неудовольствием воззрился на мага; Онго не терпел людей, грубо выражавшихся при дамах.

— Знаю, — ответила Эррет.

— И я знаю, — отрезал Лаанга; жирно подведённые глаза сверкнули. — На этот раз все и до всего дошли своим умом. Слава прогрессу!

Я, наконец, собрался с мыслями и поймал его на слове.

— Рад слышать, — сказал я.

— Что?! — уставился на меня Лаанга.

— Я рад слышать, что наши мысли совпадают, — объяснил я. — Я боялся, что вы, господин Лаанга, находите удовольствие в смене времён высшего года. Быть может, на высоте Башни человеческие страдания уже не внушают сочувствия, а войны выглядят занятными, как игры…

Выражение лица Лаанги переменилось, и я остро пожалел о своих словах; не из-за страха — я опасался мага лишь настолько, насколько это было разумным — но я потерял способность что-либо понимать по его глазам. Нелепо, конечно, было рассчитывать, что влёт разберёшься в мыслях одного из Великих, но я поистине по-детски на это надеялся. Теперь же… Мороз подирал по коже. Глаза некроманта стали чёрными пропастями, сухими бездонными колодцами, подобными окну за его спиной.

— Умный мальчик, — тихо сказал он. — Очень умный.

Мурашки сыпались по спине от звуков его голоса. Лаанга не насмехался. Он… я вновь не мог подобрать слова. Как будто надежда и безнадёжное неверие сплетались в тысячелетней мгле.

— Нам совсем не нравится судьба, предназначенная Королевству Бездны, — сказал я неизвестно зачем. — Больше того — мы готовы сделать всё возможное и невозможное, чтобы избежать мировой войны.

— Невозможное? — ухмыльнулся маг. — Ну, успеха в начинаниях.

— А вы?

— Что?

— Я понял, что вы сами не слишком рады происходящему, — севшим голосом сказал я. — Ваш опыт велик, как ни у кого другого. Я рассчитываю на вашу поддержку, если не действием, то советом.

Лаанга улыбнулся; потом непринуждённо, в прежней манере невоспитанного мальчишки выгнулся и почесал косматый затылок о спинку кресла.

— Проси, — дозволил он, с наслаждением покряхтывая.

Я прикрыл глаза.

— Скажите, господин Лаанга, чем отличается нынешний цикл от предыдущих?

— В прошлый раз Воином Бездны была сумасшедшая толстая баба, а теперь — двинутый на писанине покойник.

Я не удержался от усмешки: мне напомнили, что нужно тщательней взвешивать слова, и сделали это не без изящества. Лаанге не составляло труда читать в сердцах истинные желания и вопросы. Минуту назад я думал, что не хочу доверять свои тревоги этому неуравновешенному субъекту, а потом едва не впрямую спросил, что тревожит Лаангу. Следовало быть аккуратней.

— Три года назад, когда войска увязли в Хоране, — сказал я ровно, — а Восточные острова вспомнили о независимости, мой отец обратился к вам с просьбой поднять одного из великих военачальников прошлого. Вы подняли Онго, покорителя островов — и он оказался одной из игровых фигур, а пробуждение его ознаменовало начало высшей весны. Вы не могли не понимать, что делаете. Как известно, первый удар в мировой войне должна нанести именно наша сторона. Господин Лаанга, прошу вас, ответьте: зачем вы пробудили Воина? Зачем вам война? Вас что-то вынуждает действовать так, как вы действуете?

Лаанга довольно усмехался.

— А ты боишься? — глаза его сузились. — Боишься, что тебя начнут заставлять?

Я стиснул зубы.

— Да, — сказал я и продолжил, сам не зная, зачем: — Комитет магии полагает, что магический год суть схема гигантского заклятия, и действия ключевых фигур осуществляют эту схему, повинуясь некой воле. Мы заключили договор с Королевством Выси. Они тоже не хотят войны. Но происходящее диктуется силами, которых мы до конца не понимаем.

Лаанга смотрел на меня с усмешкой, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

— Ты думаешь, мы их понимаем? — едва ли не с отеческой лаской сказал он, когда я окончательно смолк.

— Мы?

— Я и Каэтан, — обыденно ответил Лаанга и вытащил из складок одежды курительную трубку. Неведомо как в ней оказался табак, под пальцами мага вспыхнуло пламя, и вот уже некромант со вкусом дымил, пуская дым по всей зале. Вскоре ему надоело сидеть в кресле, и он перебрался на широкий подоконник. Пощупал крутые ягодицы деревянной девушки, поддерживавшей карниз. «Мы», — повторил я безмолвно и внутренне улыбнулся: приятно, когда догадки подтверждаются. Я готов был палец поставить на то, что Великие никоим образом не враги. Если б во всём свете у меня остался один-единственный ровесник, я бы волей-неволей завязал с ним дружбу.

— Мне действительно когда-то нравилась эта игра, — пожал плечами Лаанга. — А Каэтан полагал, что она суть благо. Пульсация сил, несущая обновление, дивные мировые цветы, взрастающие на крови, ля-ля-ля. Но оно повторяется и повторяется, и это просто кровища, и всё…

Он помолчал, отвёл глаза и со странным выражением сказал:

— Не бойся. Она не любит заставлять. Она любит выигрывать честно.

Мозаики таяли в тенях. В распахнутом оконце высоко под крышей играл летний ветер, и в журчание воды вплетались его живые певучие вздохи. За стенами храма едва колыхались ветви деревьев, тяжёлые розы роняли на песок полупрозрачные лепестки. В отворённые двери дышало пылающее небо дня, мостовая перед входом сверкала, башни Кестис Неггела растворялись в сиянии; здесь же, под каменными сводами, были ласковый холодок и тень.

В дверном проёме возник причудливый силуэт; он качнулся, плеснул полами одеяния, как крыльями, и распался на человека и волка. Серебряный волк Меренгеа споро вбежал под своды и кинулся к чаше с водой. Длинный розовый язык его часто мелькал. Напившись, волк с видимым наслаждением растянулся на полу и закрыл глаза.

Только тогда снова качнулся чёрный плащ поднятой.

Кроме волка, в храме были двое; две фигуры — одна ослепительно-белая, другая непроглядно-чёрная, словно аллегории Дня и Ночи. Облачённая в белое стояла у ног изваяния Арсет. Лицо её, чистое и спокойное, казалось лишённым возраста, бело-золотые волосы падали на священническое одеяние подобно связкам тончайших золотых цепей, ярко-синие глаза светились, как сапфиры в нагрудной звезде. Несмотря на лицо и волосы рескидди, Старшая Сестра Тайенет, наставница Уарры, была родом из глухой деревни в низовьях Неи.

Тайенет не молилась, ибо в своём высочайшем сане уже не имела права молиться. Но в этот час, допустив слабость, она страстно желала вновь сделаться Младшей Дочерью и взывать к Милосердной с чистой душой, надеясь на заступничество и ласку. Она пришла в храм для того, чтобы взглянуть на Арсет, стойкую в её вечной битве, и вернуть твёрдость сердцу. Старшая Сестра не рассчитывала на помощь и потому, увидев в храме серебряного волка с его спутницей, замерла в счастливом изумлении.

Та, кого некогда звали Алива, сделала ещё шаг и вошла, наконец, в тень храма. Мёртвая княжна едва приметно улыбнулась, встретив взгляд священницы, и покачала головой, приложив палец к губам.

Над головой Старшей Сестры призрачно светилась каменная рука Арсет, выброшенная вперёд в непреклонном запрете. Упрямый взгляд Заступницы бесконечно встречал иной взгляд, устремлённый на неё с задёрнутой сумраком мозаики под сводами храма. С волос и складок платья Арсет бежали тонкие ручейки, собирались в чеканном серебряном жёлобе, медлили в чаше живительным озерцом, а потом уходили наружу, в храмовый сад и дальше, к быстроструйной Яневе. На полу храма в пятне солнечного света спал, завалившись на спину, волк, а две женщины стояли подле статуи и смотрели — туда, куда вечно взирала та.

Потом Алива осторожно взяла из руки Тайенет письмо и бросила его в воду. Листок, хранивший переломы на сгибах, не раз скомканный тревожными пальцами Старшей Сестры, расправился и, точно лист дерева, медлительно поплыл по рукотворному ручью вниз. Мелькнули строки, летящий и рваный почерк Младшей Матери Акридделат: «…в часы испытаний, выпавших на нашу долю, будем спокойны, ибо никто, как мы, воинство Заступницы на земле…»

Старшая Сестра опустила веки. Сухая рука Аливы, нагретая солнцем, коснулась её руки.

— Она любит выигрывать честно, — сказал Лаанга.

Цепенящий сумрак плыл в башню из пустого окна, и в нём таилась, вызревала, пухла, как язва, тоска — невыносимая, последняя. Окно смотрело, за спиной некроманта проваливаясь вглубь чудовищной зрячей глоткой, дышало унынием, как зловонием дышит пасть хищника, и мало-помалу начинало манить. Я отвёл глаза; это оказалось проще, чем можно было предполагать. То ли времени прошло не так много… то ли деревянные скульптуры, золотистые, светлоликие влюблённые Янева и Неи поставлены были здесь Лаангой не только для украшения стен.

Глаза Лаанги оледеневали. Он-то видел перед собою пропасть всегда, каждый миг своего бытия — я помнил это, и ещё помнил, что она, неподвластная ему, сама также власти над ним не имела; здесь прорастало зерно надежды. Лаанга обитал посреди Бездны не затем, чтобы утверждать над ней власть или, тем паче, вести её в мир. Он её останавливал.

«Это всего лишь Бездна, — пришло на ум. — Есть вещи и пострашней».

— Кровь небесная… — невольно прошептал я.

— Что, — пробормотал Лаанга с кривой ухмылкой, услыхав это, — Святое Писание вспоминаешь? Ну-ну.

«Писание?» — недоумённо повторил я про себя, но чеканные строки уже грохотали в памяти.

Увидев, что Её воля не исполняется, Она окуталась гневом.

Окутавшись гневом, Она изрекла вечную смерть.

Я знал Легендариум почти наизусть. Иные главы выучил ещё ребёнком, с голоса прабабки Ирвы: та способна была цитировать книгу с любого места. Ирва говаривала, что некоторые строки не понимает и теперь, после жизни, а я удивлялся — для меня Легендариум был историей о богах и героях.

Арсет взглянула на мир и увидела, что он светел.

Увидев, что мир светел, Арсет обрела силу любви.

Обретя силу, она встала против вечной смерти.

Рознь Выси и Бездны перед этим противостоянием — как летняя гроза перед движением материков…

— Выигрывать? — переспросил я невпопад. — Чтобы Высь победила?

Лаанга усмехнулся. Нервной костлявой рукой взял с подоконника лампу, включил и посветил мне в глаза; я растерянно прищурился, отворачиваясь.

— Щенок, — сказал Лаанга, что-то во мне рассмотрев, — не без мозгов, но щенок. Нет, государь Морэгтаи.

Маг помолчал. Жутко было смотреть ему в лицо: наглый буян, которому куда легче было дать двадцать лет, нежели истинные его двадцать тысяч, превратился в печального и умудрённого старика.

— Я слишком близко, Мори, — проговорил он. — Я не скажу.

Я сморгнул.

Мир сморгнул вместе со мной.

Лаанга снова сидел в кресле, трубки у него никакой не было, а я стоял перед ним, плечом к плечу с Эррет, Онго, господином Атри, Великой Тенью… миг назад их не было рядом, я только теперь понял это, и волосы поднялись дыбом. Я помнил, что в Пятой магии Лаанга чувствует себя как дома, но одно дело понимать, и совсем другое — наблюдать запредельные силы в действии: испытание не для слабого духа.

«Любая магия — ничто перед силами Изначального, — напомнило неживое окно за спиной мага. — Могущества Выси и Бездны — игрушки в руках Старшей Матери…»

И я, наконец, разозлился.

Злость отрезвила. Я не страдал ложной гордостью, но сосредоточенно размышлять о собственном ничтожестве тоже отказывался. В моём положении это было, во-первых, глупо, а во-вторых, мешало работать. На мне лежала ответственность за миллионы подданных. Меня угораздило стать Господином Бездны, и не уступить свою волю безмозглой функции мирового зла мне удастся только ценой нечеловеческих усилий… если вообще удастся. Размышления об этом несли с собой страх, а страх цепенил, и потому следовало избегать бесплодных размышлений. Чтобы достойно исполнить свой долг, мне определённо требовалось немного здоровой гордыни.

«Кто, как не мы, воинство Заступницы на земле?» — произнёс голос, похожий на голос Аливы.

Я выпрямился.

Эррет прильнула ко мне, незаметно взяла за руку. Лаанга смотрел на меня с кривой усмешкой, но сощуренные глаза его были теплы. «Мы пока ещё не проиграли», — прочитал я в них.

— Какие действия нам следует предпринимать, господин Лаанга? — выравнивая дыхание, спросил я. Беседа с глазу на глаза окончилась, я подозревал, что скоро беседы окончатся вовсе, и нужно было торопиться.

Лаанга скорчил рожу.

— Делайте как написано, — сказал он, наморщившись с величественным видом.

— Где написано? — переспросил я, мигом озадачившись мыслями о древних манускриптах, текстологии и тому подобном. Связаться с Аллендором, затребовать копии хроник? С Рескиддой?..

Некромант расхохотался совершенно по-жеребячьи, и я заподозрил неладное.

— На роже у тебя написано, полудурок! — бросил Лаанга. — Всё, остобесили вы мне. Брысь!

И отмахнулся, как от назойливых мух.

Дождь зарядил с утра. Под окнами мокли цветы, волнами ходили древесные кроны; пухлые пелены облаков точно опускались к самой земле, и казалось, вот-вот нанижутся на серебряные шпили. Река потемнела. Поверхность воды дрожала от ударов небесных капель. Вдоль улиц бежали зонты, храня под собою людей, а по оконным стёклам струились тонкие ручейки, словно упавшие прямо с волос Арсет Милосердной. Сплетая голос с хорами дождя, журчал в углу священный фонтанчик, подаренный мне когда-то прабабкой. Крупная сапфирового стекла звезда бледно светилась над серебряной статуэткой: Арсет стояла над чашей, и из сложенных её рук проливалась вниз тоненькая струйка воды.

Я рано научился читать, но Ирва блюла древние священнические традиции и не позволяла несмышлёному ребёнку браться за Легендариум. Возможно, она была права — пустое любопытство обесценило бы древний и сложный текст, а в её пересказе он становился роскошнее любой сказки… В четырнадцать я всерьёз принялся за Писание и читал его в оригинале, на риеске, удивляясь, какими скучными и многословными оказываются на деле те истории, от которых в детстве щемило сердце. К примеру, «Речи Арсена» занимали десятую часть огромной книги, а смысл рассуждений святого царя и витязя сводился к нескольким строкам. Прабабка сделала всё, чтобы укоренить во мне веру, и возможно, именно потому вопросы веры никогда прежде не занимали меня. То, что было сказкой, стало мудростью иносказания и плодами тысячелетнего опыта, но не сверхчувственным знанием.

Кажется, обстоятельства изменились.

Лаанга ничего не сказал толком, но сказал достаточно. Я понял, с кем мы имеем дело. Стоило вообразить себе это, и холодок бежал по спине. Мифический образ Первой песни Легендариума, огромный и абстрактный, придвинулся слишком близко.

Мне хотелось молиться.

…Сражение с вечной смертью требует сил превыше тех, что есть у Арсет. Сотни тысяч лет длится подвиг её великой любви. Но как мать не в силах уберечь младенца от всего, что может ему грозить, так Арсет не в силах защитить мир от других опасностей. Поэтому он полон зла. Если бы Арсет могла обернуться, зло исчезло бы перед её лицом. Она просто не может.

На то, чтобы биться со злом, есть люди.

Творя человека из своей крови, Арсет даровала ему огромные силы, которые могут умножаться едва ли не бесконечно, разум, чтобы распознать зло, и волю, чтобы справиться с ним. Слабому же должна быть подмога от сильных, кто рядом. Арсет стойко бьётся, защищая людей, и хочет, чтобы дети её были добры друг к другу. Но от неё им помощи ждать не следует: все её силы отнимает сражение с вечной смертью. Сама Заступница просит о помощи тех, кто достиг высокой мудрости и большого могущества: пока Арсет стоит лицом к смерти, кто-то должен прикрывать ей спину.

Легендариум говорил: право на молитву есть только у тех, кому не осталось ничего больше, у тех, кому не в силах помочь никто.

— Мори, — задумчиво сказал Онго, прервав течение моих мыслей. — Прости мою дерзость…

Генерал стоял у окна, глядя на панораму Тысячебашенного за пеленами дождя. Он приотворил створку; порывами влетал ветер, нёс холод и дождевую пыль, а Онго выдыхал на улицу мгновенно гибнущие кольца дыма. Трубка его золотилась медовым цветом. Узкие пальцы левой руки едва касались стекла. Теперь они были не белыми, а тёмно-коричневыми. Лаанга исполнил обещание, вернув генералу плоть, и великий мертвец вовсю наслаждался её скромными возможностями. Я так радовался за него, что даже соглашался зябнуть под ветром.

— Что ты, Онго, — улыбнулся я. — Во-первых, ты старше меня годами, а во-вторых, чином.

— Чего я никак не могу одобрить, так это доверия, которое ты питаешь к Дому Теней, — прямо сказал Онго. — В особенности после того, как прежний глава шестого сословия оказался предателем и род Данари едва не был прерван.

Я подавил вздох.

Дождь барабанил по крыше.

Будь оно всё неладно! После того, как Лаанга исчез из Данакесты, мы вновь оказались в зале совещаний, ошеломлённые, растерянные, подавленные. Подозреваю, на такой эффект маг и рассчитывал. Я безуспешно пытался мыслить логически, чего-то требовал от господина Атри; Эррет, единственная привычная к выходкам Лаанги, взывала к моему разуму и настаивала, что всем необходимо немного успокоиться, прежде чем делать выводы… а железные командиры тем временем снова ухитрились сцепиться.

«Что скажет нам грозный Воин Бездны?» — осведомился ядовитый старец. «Вы к кому обращаетесь?» — сухо спросил Онго. «А вы — не воин? Как странно слышать подобное признание из ваших уст», — удивился Кайсен. Эрдрейари запоздало обнаружил в собственном ответе второй смысл и взъярился так, что мы все замолчали. «Я дал клятву, — ледяным голосом отчеканил он, — жизнь, смерть и посмертие своё посвятить Родине. Ради Уарры я отказался и от вечного покоя, и от новых рождений. Не тебе, тень, рассуждать об этом!»

Не передать, какую неловкость я чувствовал, встревая между ними после этих слов, но выбора у меня не было.

— У меня нет выбора, — терпеливо сказал я. — Сейчас не лучшее время, чтобы перестраивать систему разведки. Кроме того, сам представь, что такое тени, в особенности — тени высокоранговые, переметнувшиеся на сторону врага. Ты, кажется, их недооцениваешь. Я хочу избежать войны, а не проиграть её за две недели.

Онго пощёлкал пальцами, и я устыдился. Кажется, доверяя великому мертвецу сокровенные мысли, я пересёк границу, за которой начиналась бестактность.

— Ты недооцениваешь своих солдат, государь, — твёрдо сказал Эрдрейари. — Жаль, что тебе пришлось так рано оставить Хоран… Армия умеет не только стоять насмерть и дольше. Поверь мне. Мы с Аргитаи не использовали теней для внешней разведки. Пробудившись, я был неприятно удивлён переменой. Я им не доверяю.

— Онго, прошу тебя, — я поморщился. — Не хочу, чтобы ваша с Кайсеном размолвка отразилась на эффективности…

— Не отразится, — так же уверенно пообещал генерал; я ощутил острую благодарность — и некоторую растерянность, когда Эрдрейари продолжил: — Но по единому манию моего императора я готов, не медля, сжечь этот скорпионник дотла. Атомники на полях.

Я возблагодарил небеса за то, что Кайсен этого не слышит, а если слышит, то не присутствует. Во-первых, я меньше всего хотел, чтобы Великая Тень и мой главнокомандующий начали интриговать друг против друга: я рисковал этого не пережить, причём буквально. А во-вторых, я не мог согласиться с Онго. Переубедить его я тоже не мог, потому оставалось лишь воспользоваться императорским правом приказывать.

— Я запомню, — сказал я. — Онго, я хотел просить твоего совета в другом деле.

Эрдрейари внимательно смотрел на меня. Я замешкался, ощутив странную неловкость.

— Совета как стратега, — продолжал я, взявшись пальцами за переносицу, — и поднятого.

Генерал сощурился, сделал затяжку и выпустил кольца дыма. Серьги его качнулись, сверкнув, когда он склонил голову к плечу. Он точно прочёл мои мысли — неужто это был так легко сделать?..

— Кто? — мягко спросил он. — Кого ты хотел бы видеть рядом с собой, Мори?

— Аргитаи.

Я сам едва не сробел, сказав это, и глянул на Онго с лёгкой тревогой. Но Эрдрейари улыбался. Теперь он мог сделать это по-настоящему, а не позой и жестом… Лицо его необыкновенно походило на лица портретов, где генерала изображали смуглым до черноты — опалённым жестоким солнцем юго-востока, куда он отправился когда-то по слову Аргитаи Сияющего.

— Покоритель народов… — задумчиво сказал великий сподвижник великого государя. — Что мне ответить? Я вижу в тебе его черты и думаю, что ты не стал бы прислушиваться к его советам.

От изумления я не сказал ни слова; Онго продолжал:

— Аргитаи Данари, названный Сияющим, видел высшую радость и предназначение мужчины в войне. Ни Лаанга, ни Эррет никогда не могли переубедить его. Империя при нём выросла вдвое, но тогда была пора высшей зимы, Мори, и люди сами творили свою судьбу. Боюсь, сейчас неподходящая эпоха для Аргитаи. Он не будет рад увидеть её.

Я прикрыл глаза и сел в кресло.

Да, верно. В глубине души я ждал такого ответа. Можно позвать мертвеца, чтобы прислушаться к вековой мудрости, но нельзя переложить решение на плечи предков. В этом была моя ошибка…

— Онго, — сказал я, — ты говорил, что определённым образом связан с Лаангой.

Эрдрейари подхватил мысль, избавив от необходимости её заканчивать:

— В Башне он говорил со всеми одновременно.

— Хотел бы я знать, зачем ему это потребовалось.

— Не исключено, что просто из озорства, — ответствовал Онго с усмешкой. — Не стоит переоценивать великих магов. В человеческую голову может вместиться ограниченное количество мудрости.

— Но всё-таки, — я откинулся на спинку кресла. — Хоть кто-нибудь может внятно пересказать то, что услышал от Лаанги?

— Боюсь, что нет. Я неоднократно пытался составить рассказ, даже записать. Я понял, что Лаанга сказал мне лично. Но восстановить беседу дословно не удаётся, и, кроме того, Мори… я не хотел бы, чтобы содержание её оказалось всеобщим достоянием. Это только моё.

— Понимаю.

Я разделял чувства Онго.

Мне было стыдно.

Осмыслив слова Лаанги и поняв, что никто и ничто не будет управлять мной помимо воли, я испытал неописуемое облегчение. Но потом, вспомнив, о чём я думал во время совета, воображая, что мысли принадлежат некому иному разуму, зубами заскрежетал от злости на себя. Какая бы иная ответственность на мне ни лежала, но стоило хотя бы в фантазии отказаться от ответственности за собственные решения, и на свет полезла такая мерзость, что побрезгуешь плюнуть. Кровь небесная…

— Это не значит, что я собираюсь утаивать что-либо от моего императора, — внезапно сказал Эрдрейари.

Я даже привстал в изумлении.

— Онго, не стоит, право…

— Об этом знают даже школьники, в конце концов, — с усмешкой сказал генерал. — Я не могу и не хочу пересказывать речи Лаанги, но роман госпожи Суэри читывал едва ли не каждый первый. Не сказать, чтобы мне это льстило. Литературное мастерство госпожи Суэри бесспорно, хотя кое-где заметны огрехи стиля, а незнакомство почтенной дамы с солдатским походным бытом очевидно. Она не рискнула описывать ход битв, заменив фантазию цитатами из моих дневников. Удачный и умный ход, но какую же я чувствовал неловкость! Признаться, Мори, не думал, что оказаться чьим-то персонажем — это такая плюха.

Я слушал его, глядя в сторону. Онго шутил, но в голосе и во всей фигуре его ощущалось такое напряжение, что мурашки бежали по спине.

— Разве ты не читал этот роман? — негромко спросил он.

Предмет романа не располагал к шуткам. Думал ли я в свои одиннадцать лет, заполночь под одеялом глотая его страницы, что когда-нибудь окажусь на «ты» с самим Эрдрейари…

«Десять тысяч повешенных».

Когда Эрдрейари взял Метеаль, столицу Восточных островов, Царь-Солнце признал поражение и назвал себя младшим братом Аргитаи, повелителя Уарры. Генерал оставил в городе новую администрацию и гарнизон, а сам отправился в Кестис Неггел. Тем временем цвет аристократии архипелага, потрясённый поступком царя, собрался на тайный совет. Предводители жреческого и воинского сословий долго спорили, а потом объявили, что воин даёт одну присягу, второй души и второй чести ни у кого нет. Пусть святой господин и отрёкся от подданных, но подданные не отрекались от господина.

Они подняли мятеж. Горожане поддержали их. По истечении суток после того, как мятежники захватили дворец Царя-Солнце, на островах Яннии и Тиккайнае не осталось ни одного живого уаррца. В числе жертв был и первый наместник островов, Неи Данари, цесаревич.

Эрдрейари, охваченный страшным гневом, вернул острова Уарре. К Метеали полководец подошёл ночью, во главе Особых корпусов. Ещё затемно он взял столицу во второй раз; многие бунтовщики попали в руки уаррцев живыми.

«Утром солнце, поднявшись над городом, увидело десять тысяч повешенных».

Это была фраза из романа; я помнил её до сей поры… и песню тоже.

«Как красив, как хорош мой возделанный сад,

Где роса на побегах свежа.

Десять тысяч плодов здесь на ветках висят,

Небывало богат урожай.

Я встаю, надеваю расшитый халат.

Отчего не пройтись мне в тени?

Что ни ветка, ни плод — чей-то сын или брат,

Только лица отводят они…

А, как прежде, над миром ликует заря,

Зелен луг, и река весела.

Частоколом вздымается виселиц ряд —

Вот куда я поутру пришла.

Не дождаться отмщения горькой вдове,

Здесь отец, рядом сын мой и муж…

Так прошёлся по нам чужеземный певец —

И хвалу мы пропели ему.

…Бескрайний сад виселиц, плоды его лопаются от спелости, и под слепым небом бесконечно кричит, заходится криком женщина в пышных восточных одеждах; крик её беззвучен, только небо содрогается, роняя мелкие острые капли, и великий полководец идёт среди раскачивающихся трупов, молча, с окаменевшим лицом».

— Милая госпожа Суэри, по всей видимости, была шокирована этой грозной цифрой и не стала её уточнять, — сказал Онго. — Речь о десяти тысячах действительно шла, но это были не десять тысяч человек, а десять тысяч знатных фамилий. Семьи островитян многочисленны.

— Я знаю, — сказал я.

— По моему приказу было убито куда больше человек, Мори, — сказал Онго. — Дело не в числе, а в роде казни. Вельможи Тиккайная не присягали Уарре и не нарушали данных ими клятв. Ни один из них не испугался бы благородной смерти. Я приказал казнить их с позором… Поклявшись служить отечеству даже мёртвым, я дозволил потомкам поднять меня в случае нужды. Моё посмертие было временным сном. Двести лет. Я видел это двести лет.

— И не отказался воевать дальше? — вырвалось у меня.

Онго помолчал.

— Когда на пути своего долга совершаешь чудовищную ошибку, желание отречься невыносимо, — медленно произнёс он. — Желание оставить всё прежнее, уйти, стать отшельником, искупать вину, творя малое, посильное добро, легко понять. Продолжать путь, понимая суть совершённого, приказать себе быть безупречным и ежесекундно поверять совестью каждый свой шаг, боясь новой ошибки больше, чем можешь описать словами — это выше человеческих сил. Почти что выше.

— Ты вызвался ехать на острова вместо меня, — тихо сказал я.

— Да, — кивнул Онго. — Помимо прочего, мне это было необходимо. Я Воин Бездны, и теперь ноша втройне тяжелей.

Нечто странное прозвучало в его словах.

— Онго, — осторожно спросил я. — Тогда, после разговора с Лаангой, ты усомнился в том, что стал Воином? Я слышал ваш с Кайсеном разговор…

Эрдрейари коротко усмехнулся.

— Нет, — сказал он. — Но я был слишком погружён в свои мысли и потому выразился расплывчато. Это было внове и некоторым образом даже лестно — узнать, что из всех, кто способен принять звание Воина Бездны, я меньше всего подхожу для исполнения этой роли.

Эрдрейари удалился. Личный атомник ждал генерала, чтобы унести его на запад, в Лациаты, где таился коварный исполин кошачьего рода, Пещерный Лев Арияс. Я надеялся, что горец окажется достаточно умён и не станет тратить силы на безнадёжные попытки отобрать назад Нижний Таян. Пусть двинется не на имперские войска, которые ему не по зубам, а на диких собратьев.

Скоро должна была прийти Эррет. Она, не удовлетворившись разговором, снова сорвалась в Башню Лаанги, а оттуда, кажется, намерена была отправиться в Дом Теней. Надеюсь, сумеречное сословие не заморочило ей голову… я не понимал, что думают о ней тени, и как сама она относится к теням.

…На Восточных островах Онго любезно заменил меня, но инспектировать войска, расположенные в Лациатах, мне пришлось лично. Я в любом случае должен был посетить новые провинции.

Помнится, покончив с официозом, мы с Эррет прогуливались по живописным окрестностям форта. Оттуда открывался необычайно красивый вид на Восточные Лациаты: бледно-сапфировый гребень, поднимающийся над зелёной страной. Если вглядываться, то за пологим, бесснежным ближним хребтом можно было различить серебряно-белый Аррат, часть Верхнего Таяна. Он походил на низкое облако, удивительным казалось, что и там живут люди… Я видел Нийярские горы, Северный океанский хребет, вулканы Восточных островов, все они прекрасны, но ни одно место на свете не сравнится с Короной Мира. Какое-то купеческое чувство загоралось во мне, постыдное и потешное: приятно было думать, что именно в моё царствование часть Лациат стала Уаррой.

Налюбовавшись пейзажем, мы направились обратно, а по пути свернули к реке. Через несколько десятков шагов кусты пышно цветущих акаций расступились, и нашим глазам открылась незабываемая картина.

На берегу реки стоял танк. Вокруг танка расхаживал солдат и красил его в маскировочный цвет. Вдохновение владело рядовым. Краской он успел обрызгаться с головы до ног; то отступал, окидывая своё творение придирчивым взором, то вновь наносил мазок за мазком, воплощая шедевр. При этом танкист пел на редкость жизнерадостную песню.

Армейские некроманты — люди грубые, стандартный солдатский договор предусматривает самое простое воздействие, о тончайшей работе с плотью рядовому нечего и мечтать: поднимают в костяной форме и не чешись. Зато температура и влажность внутри парового танка рядового Особых корпусов волнуют мало… Превосходству Аллендора в воздухе Уарра отвечает превосходством на земле.

Сказать по чести, поначалу никто не мог взять в толк, зачем Эрдрейари в операции против диких горцев понадобились броневые машины. Впрочем, отказывать генералу не было и мысли, затребованный им десяток танков прибыл без промедления. Результативность машин оказалась фантастической: танкистам не было нужды даже открывать огонь, противник обращался в бегство, едва завидев вдали колонну железных чудовищ. Они пугали чааров больше, чем драконы. «Признаться, — сказал мне Эрдрейари, посмеиваясь, — когда я впервые увидел танки, то сам был чрезвычайно впечатлён. Потому и предположил, что для наивных душ это самое выразительное зрелище».

Мне снова вспомнился Хоран: последние мои недели под командованием Эрдрейари. В начале весны погоды вблизи Хораннета уже превосходят по суровости ту летнюю жару, какую могут вынести жители северных провинций Уарры. Командующий князь Мереи слишком мало думал об этом — об офицерах штаба заботились маги-климатологи. Отправив Мереи домой, Онго отослал с ним в Мерену и большую часть солдат-северян, заменив их на нийярцев, рейичан и уроженцев Восточных островов. Те, кто успел перевестись в состав Особых корпусов, остались… Эрдрейари отправлял Особые корпуса в атаку в послеполуденное время, когда солнце становилось нестерпимым даже для местных. Вид безмолвных, серых от пыли шеренг, в ожидании приказа застывших под жестоким светом, страшил и уаррцев. Генерал наводил на противника ужас и берёг технику: в тяжёлых условиях ресурс заклятий, движущих боевые машины, вырабатывается быстрей. Наступление по всему фронту начиналось ночью, после артобстрела, в час луны; залпы тяжёлых разрядников уносились в чёрное небо, словно упавшие звёзды возвращались домой, и точно такие же танки, как этот, стояли, озаряемые сполохами, на бесконечной плоскости лунного света — десятки и сотни танков. Южные степи, говаривал Эрдрейари, будто нарочно созданы для красивой атаки.

Хоранцы вполне разделяли его мнение — прежде, когда терзали набегами нашу южную границу, разоряя нийярских виноградарей. Наблюдая за продвижением Эрдрейари, отец поставил перед Государственным советом вопрос об аннексии; вместе с советниками он счёл спешную аннексию Хорана излишней и дозволил тейху принести особого рода вассальную клятву, подобную той, что двести лет назад принёс восточный Царь-Солнце.

Принимал эту клятву уже я.

…Эррет дёрнула меня за рукав. Я встрепенулся, выныривая из размышлений. Окрест царил мир: солнце играло в листве, щебетали птицы, журчала река, и даже усердный танкист являл собой картину на редкость мирную. Прекрасная спутница моя беззвучно смеялась. Укоризненно покачав головой, она взяла меня за руку и потянула в заросли пышной акации.

Не стоило смущать певца.

Не плачь, душа, что погиб холостым,

Даже в голову не бери.

На моей могиле растут цветы,

Которые я дарил.

Сотня шуток в суме у злодейки-судьбы.

У меня их — три тысячи три!

На моей могиле растут грибы,

Которые я варил.

Весёлую песню пропой сперва,

А там и слёзы утри.

На моей могиле растёт трава,

Которую я курил…

Так он пел, и, судя по всему, куплетов в песне было ещё преизрядно.

Биение ключа народной мудрости прервал второй солдат, живой, который вылез из реки в чём мать родила и стал любоваться танком, обсыхая на ветру. Эррет беззвучно согнулась от смеха, зажимая рот, и сам я держался из последних сил. Право, если бы в такой час в кустах обнаружился ржущий как конь император, это было бы… невыразимо.

— Что, служба? — с пониманием спросил, наконец, живой.

— Угу, — не очень дружелюбно отозвался поднятый.

— Где ж тебя навернуло-то? — продолжал живой, усевшись на траву.

— В горах, — сказал певец, разглядывая свой танк. — Стояли мы… Вот как сейчас, у реки. На часах я стоял. Таянец, сволочь, вот как ты… на берег выполз, и кинжалом.

— Эх! — сказал второй без обиды. — А мы сидим в тылу.

— Дурак, — добродушно ответил орёл Эрдрейари. — Радуйся, что живой. Живой много чего может, чего мёртвому несподручно. Успеешь ещё помереть и на передовой повоевать. На кой ты бабе своей — без мяса, но с орденами?

Припоминая всё это, я засмеялся.

— Мори, — сказали мне в макушку; твёрдое бедро уютно легло под руку, маленькая упругая грудь ткнулась в ухо, когда Эррет уселась на подлокотник моего кресла. Я даже не удивился: Эррет умелица по части неожиданных появлений. Не теряя времени, я обернулся и, улыбаясь, перетащил её себе на колени, помог снять промокший под дождём плащ. Эррет крепко обняла меня за шею, уткнулась лицом в плечо и вздохнула. Вид у неё был усталый и грустный.

— Эррет, — сказал я, перебирая мокрые волосы. — Что-то случилось?

Она прильнула ко мне.

— Нет. Не больше того, что уже есть.

— Что сказал тебе Лаанга?

— Ничего такого, что я не знала бы сама.

Я приуныл. Хуже манеры задавать риторические вопросы только манера говорить загадками.

— Обними меня, Мори, — сказала она. Я и так её обнимал, но прижал к себе теснее; Эррет потёрлась носом о моё плечо.

— Знаешь, Мори, — невнятно проговорила она, не поднимая головы, — несмотря ни на что, я рада, что я здесь и сейчас, и могу любить тебя.

Я вообразил, что сказал ей Лаанга, и почти испугался.

— Эррет, — жалобно сказал я. — Меня что, скоро убьют?!

Она хрипловато захихикала, мало-помалу становясь прежней Эррет, погладила меня по голове и подёргала за серьгу.

— Глупый, — сказала она. — Но тебя надо беречь. Как бы тебя не вздумали заменить тебя кем-нибудь другим.

Тут уж я понял загадку. Эррет, как и Онго, меньше всего подходила для своей роли: судя по хроникам, обречённая сторона проигрывает из-за предательства Госпожи. Эррет не может предать Уарру физически, такова её природа. Я оказался прав, предположив, что это система. Любопытно, однако, по какой причине я сам оказываюсь её частью…

Мысль моя остановилась.

— Аллендор, — сказал я после недолгого молчания. — Аллендорцы подменяли исполнителей главных ролей. Но это ни к чему не привело. Воин пробудился.

Эррет вздохнула:

— Мы — настоящие.

— Но любого из нас Она может заменить кем-нибудь другим? — тихо спросил я.

Эррет отвела взгляд: глаза её сделались холодными, стылыми, как ноябрьская вода.

…Глухая тоска, в которой дряхлеют чувства, истлевает воля, гниёт разум; безразличие, смутно чудящееся позади, как чудится глубокому старику смерть. Отчаянное сражение Заступницы в средоточии неживой вечности, в сознании, что невозможно уберечь всех, ото всех отвести беду, всех увидеть счастливыми — безнадёжная битва с Ней.

Никто не свободен от Неё, и сама Арсет происходит от Её сил.

Та, что любит выигрывать честно.

Это Её игра.

Как? Как обойти западню, поставленную тем, кто настолько огромнее человека? Разве это возможно? «Хорошо, — подумал я. — Но маги, которые слишком близко, решились… Ведь это их замысел, Лаанги и Каэтана». Мне вспомнилось окно в Бездну, зияющее в покоях Лаанги, и помимо воли я задумался о том, как выглядит Высь. Каэтан оставил свою Башню, теперь она в руинах — минули века… он ушёл по собственной воле, объединившись с бывшим противником в намерении прервать бесконечный цикл великих кровопролитий.

Сколько же они ждали?

«И понять их, — пришло на ум, — не проще, чем Матерей». Полагаю, человек, проживший двадцать тысяч лет, мало отличается от духа или божества. К чему великим загадывать нам загадки? Не лучше ли открыться и играть честно? Коли уж даже Она любит честные игры… Или именно поэтому? Но теперь вместо того, чтобы думать об Аллендоре и планах Лиринии, я думаю о Лаанге.

Проку от этого никакого.

Эррет молчала.

Я вздохнул.

— Эррет, — печально сказал я. — Что написано у меня на роже?

Она поглядела на меня искоса и шутливо нахмурила бровь.

— Меланхолия, — поразмыслив, ответствовала она, — и желание заморить червячка.

Она была бесовски права.

— Я не о том, — уныло сказал я.

— Я понимаю.

Последняя загадка великого некроманта казалась если не самой простой, то самой очевидной. Лаанга усмотрел некий смысл в тех знаках, которые Эррет после вспышки страсти написала на моём лице. Мы оба помнили их лучше, чем собственные имена.

«Корона Бездны», совершенно безобидный, несмотря на громкое имя, знак: он помогал человеку, облечённому ответственностью, повелевать другими в случае, если тот не чувствовал в себе достаточно сил и твёрдости. Перед встречей с высшими лицами государства я нуждался в нём как никто.

«Серебряная дорога», очищающая разум.

«Звёздный доспех», знак защиты; превратить его в заклинание, как Данва, я бы не сумел, но знак имел силу и без того.

«Ладья мёртвых», призывающая души предков для мудрых советов.

Заканчивая этот грозный и величественный набор, одолеваемая лукавством Эррет пошалила, украсив меня «оком любви», знаком, привлекающим нежные чувства; так, во всяком случае, она сказала. Я не нашёл «ока» даже перед зеркалом, смывая ввечеру роспись. Эррет сказала, что начертила знак в другом каноне, не изысканным стилем Тавери, а так, как чертят на западе. Там в обычае крохотные знаки, почти незаметные издалека. Эррет спрятала «око» возле «доспеха», и оно потерялось в завитушках. Но Лаанга не мог не заметить знак, глазами либо иным чутьём, и я терялся в догадках, так это или нет, и имеет ли это какое-либо значение.

Остальное я по мере сил разгадывал.

Понять «Корону» было проще всего — она означала мою роль в происходящем, нежеланный титул Господина. «Ладья» направляла мой взгляд; она указала мне на Аргитаи… или на Ирву, Среднюю Сестру? Чем усерднее я пытался вспомнить, тем менее во мне было уверенности. Мелькнула мысль, что дольше всего я разглядывал не саму прабабку, а сапфировую звезду Арсет у неё в руках. Впрочем, мудрый совет от мертвеца я в любом случае получу; зря ли рядом со мною Онго?

«Дорога» могла значить многое. Будучи снята с лица, она превращалась в мощное боевое заклятие, а символических значений имела полдюжины. «Дорога» допускала даже буквальное толкование, означая, собственно, дорогу туда, куда следовало попасть, но кроме этого — дорогу судьбы, духовный путь, уничтожение препятствий, как чисто физических, так и тех, что на пути разума. Я склонялся к последнему: мне крайне необходимо было избавиться от ложных догадок и прояснить мысли.

В этом ряду прагматичный «доспех» значил слишком мало, а значит — слишком много, тем более в связи с «оком», которым Эррет мне удружила. Я сотню раз перечитал скупые строки Энциклопедии: высшего смысла у «доспеха» не было. Защита, мощная защита, не более. Была мысль потребовать у Комитета мага, специализирующегося на знаках, но тогда пришлось бы вводить в круг посвящённых ещё одного человека, а этого мне не хотелось. В конце концов, есть масса научной литературы.

На голодный желудок думать получалось плохо. Я пришёл к выводу, что Эррет, как всегда, права, и пора перекусить. Когда размышления о судьбах мира перестают быть видом досуга, то делаются весьма утомительны, и к тому же во рту у меня пересохло… Я поднял голову и наткнулся взглядом на фонтанчик.

…Ребёнком я не узнавал Ирву на портрете; художник изобразил её ослепительно белокожей. Высохшая плоть прабабки была черна от бальзамирующих веществ, и только одежды оставались так же белы, как у священницы на холсте. Лицо её некроманту удалось не слишком хорошо, но масок Ирва не любила. Скулы и уши она прятала под тяжёлым серебряным венцом, почти шлемом; надо лбом светился крупный сапфир. От неё пахло травами, и когда по вечерам она рассказывала мне сказки, то долго ещё после её ухода простыни и одеяло хранили этот запах, родной и уютный. Я смотрел в изукрашенный потолок, пока тот не начинал показывать мне странные причудливые картины, а фонтанчик в углу журчал, блестели капли на серебряных волосах Заступницы, и вот, наконец, надо мною склонялся полузнакомый, неизъяснимо прекрасный лик — женщина, темноволосая, с глазами оттенка светлой сирени — Арсет…

Большая часть сказок Ирвы брала начало в великих легендах Юга: странствия Илсена и светлые витязи, клятва духов пустыни, царица Ликрит Железноликая и Младшая Мать Данирут. Но о Той, что любит играть честно, прабабка говорила редко и никогда не называла Её по имени. События первой песни Легендариума Ирва упоминала лишь вскользь.

Иногда она пела — поблекшим, дребезжащим, но до странности приятным голосом пела старинные гимны, вчетверо старше её самой, на риеске, которой я тогда не понимал.

Ветер встаёт над миром,

Стирает её следы.

Ищи Госпожу сапфиров,

Деву пресной воды.

Когда ты, слабый и сирый,

Стоишь пред ликом беды,

Зови Госпожу сапфиров,

Деву пресной воды…

Я смотрел на фонтанчик. Струйка его воды была с прядь волос, она проливалась из сложенных чашей рук Арсет, изображённой в ипостаси Девы пресной воды. Арсеитство пришло из Рескидды, пригоршня пресной воды — величайшая ценность для жителей пустынь. Теперь перед строительством бурят скважины, а первые храмы рескидди возводили над источниками…

— Исток, — сказал я.

— Что? — тихо отозвалась Эррет. — Мори…

— Знаки, — сказал я. — Мы долго пытались понять, что означают знаки — «корона», «дорога»… Но самый первый знак, который всегда на лице. Мы про него забыли.

Эррет вскочила с моих колен, наклонилась ко мне, упёршись руками в подлокотники кресла. Глаза её загорелись.

— Мори! — воскликнула она. — Ты… как же всё просто!

Не то чтобы я успел понять всё до конца, но не улыбнуться не мог.

— Исток, — повторила Эррет, выпрямившись. — Это значит…

Роспись лица уаррца отражает устройство мира и магии. «Исток» — первичное, аморфное тело заклятия, но он же одновременно — состояние мира в начале творения и точка на карте, где мир ближе всего к этому состоянию. На Древнем Юге могущественней становятся заклинания, возрастают силы магов, но в то же время в магии появляется хаотический элемент, склонность к саморазрушению и самоорганизации. В безлюдной пустыне, где физически находится Исток, постоянно рождаются и гибнут энергетические существа. Несколько тысяч лет назад иным из них удавалось сохранять стабильность и далеко удаляться от области рождения, но маги Рескидды изолировали опасные территории, и подобных катастроф давно уже не происходило. Возле Истока как нигде сильно то, что в Аллендоре называют «реликтовым излучением» — дыхание исполинской первичной силы, которую на земле связывает и упорядочивает воля Арсет.

Эррет прошла к окну и затворила его, хотя дождь уже кончился и надобность в том отпала. Потом моя прекрасная советница уселась на стол и самым лукавым образом оглядела меня сквозь прищур. Глаза её блестели. Эррет улыбнулась.

— Корона, — сказала она, — и серебряная дорога к Истоку под присмотром ока любви. Не забудь о «звёздном доспехе», который нам сейчас очень кстати. Что же до «ладьи мёртвых», то премудрых покойников вокруг преизрядно, как поднятых, так и нет.

Я ответил ей улыбкой и призадумался. Связь и смысл стали очевидны, но не слишком-то меня радовали. Конечно, для меня как дилетанта-историка Рескидда — как пасека для медведя, но я уже не наследник престола, которому вольно разъезжать по миру. Покинуть Уарру в такой час — когда, в придачу к прочим радостям, приходится опасаться, как бы тебя не заменили кем-нибудь более подходящим… Эррет смотрела на меня, и я понимал, что она читает мои мысли. С нею легко; не приходится объясняться.

— Мори, — сказала она с ласковой усмешкой, — ты забыл про «око любви»? Чтобы сесть на трон в Кестис Неггеле, пока ещё нужно моё согласие. Лаанга считает, что Господин Бездны из тебя достаточно аховый, и я тоже для моих целей никого более подходящего не вижу, более того — видеть не желаю, а потому, во избежание риска, не собираюсь с тобой расставаться.

Это было неожиданно.

— Разве ты можешь покинуть Уарру? — изумлённо спросил я.

— Если предлагаю, значит, могу, — Эррет рассмеялась. — Ну, Мори, подумай сам, вспомни, кто я.

Помешкав, я кивнул; меня уже занимала другая мысль. Как бы то ни было, перспектива бодро отправляться в путь меня совершенно не вдохновляла.

— Пусть так, — сказал я. — Но мы имеем дело не только и не столько с высшими силами, сколько с людьми. Возможно, отъезд Господина Бездны из его владений воспрепятствует наступлению лета магии. Но внезапный и необъяснимый отъезд императора из Данакесты ни к чему хорошему не приведёт. Я молчу о сложностях, которые неизбежно возникнут в делопроизводстве, даже о дипломатии молчу, хотя одного Хорана хватает для головной боли, в то время как Аллендор… да бесы бы с ним! Как это объяснить людям? В особенности людям по ту сторону гор?

— Мори, — просто спросила Эррет, прервав мои размышления, — ты не хочешь уезжать?

— Не хочу.

— Почему?

— Я только что объяснил.

Эррет покачала головой.

— И всё это действительно так? И ты не найдёшь столь же убедительных аргументов в защиту отъезда, если пожелаешь?

Я примолк.

Благополучие Уарры зависело от меня. Неотложные дела каждый день ожидали меня в Данакесте — законы, директивы, советники и послы, наместники и генералы. Я не принадлежал себе…

Я принял корону три месяца назад — а ждал, что это случится не раньше, чем лет через двадцать, и поднятый отец надолго останется рядом со мной в качестве советника. Я следил за осуществлением проектов, начатых им, вряд ли понимая их хотя бы наполовину, собственных же начинать пока и не думал. Государственная машина успешно работала по инерции, не нуждаясь в моём вмешательстве; с чего я взял, что она остановится без меня?

Император Морэгтаи, Господин Бездны, не желал покидать свою крепость.

«Любопытно», — подумал я.

Людям, скорей всего, вовсе не под силу заменить фигуру на игровой доске, и аллендорцы потерпели неудачу; но у Той, что любит играть честно, настроение может и перемениться…

Пора было признать, что здесь я решать не могу. Самым разумным мне виделось довериться Эррет и Лаанге.

Эррет смотрела в сторону; она знала, о чём я думаю, и не считала нужным перебивать мысль.

Мне пришло в голову, что поездку можно использовать для ещё одного дела. Как государь, я обязан был предусмотреть всё. Если наши усилия окажутся тщетны, то мировую войну магия закончит поражением Уарры. В случае развития событий по наименее желательному пути империя распадётся на части. Восточные острова, Экемен и Хоран провозгласят независимость, маги Меренгеа отгородятся от врага морозами, как щитом, Нийяри надолго сохранит верность на словах, в то время как храбрость нийярцев станет залогом самодержавной власти южного князя. Но Сердцевинная Уарра будет испепелена.

Тогда Рескидда примет беженцев.

Если же отставить пораженческие настроения, то нельзя не вспомнить, что Ожерелье песков объединяет с Аллендором династический брак, а с Уаррой — религия. «Есть риск, что Ройст успел раньше, — подумал я, — есть шанс, что не успел». Нелишне было бы нам укрепить связь политическим и военным союзом. Высший год сулит Аллендору победу и в скором времени — власть над всем земным шаром; вряд ли это придётся по вкусу рескидди. Атеистическому Аллендору безразлична религиозная история и традиции Древнего Юга, в лице Уаррской империи Рескидда потеряет преданного духовного ученика, то бишь полноводные финансовые реки… Доселе отношения с Югом располагали к союзничеству.

Однако в любом случае и поездку, и возможный союз следует держать в тайне.

Войну должна начать Бездна, и Аллендор знает об этом. Рескидда давно не вступала в конфликты, но рескидди по-прежнему гордятся славой самого воинственного народа на земле. Союз со столицей Юга в Ройсте могут истолковать как угодно, даже как прямую угрозу. Впрочем, и мы, и Аллендор сейчас наращиваем военную мощь всяким возможным образом. В Аллендоре уже созданы атомники, способные выдержать беспосадочный перелёт через Лациаты. Соблюдая внешнее благоприличие, стоит позаботиться о собственном оскале и нарастить дополнительный ряд зубов…

— Полагаю, — сказал я, — у господина Кайсена в ближайшее время будет много забот.

Эррет перевела на меня взгляд. Белые горы облаков расходились, открывая солнцу умытый дождём лик Кестис Неггела, и уже улыбался лоскут лазури в окне за спиной Эррет. Яркий луч горел на затканном золотом воротнике государственной дамы, тёмные кудри падали на грудь, мерцали бриллианты в серьгах и на пряжке пояса, охватывавшего тонкий стан. Прекрасная женщина смотрела на меня, склонив голову к плечу, грустно и нежно. Потом улыбнулась.

— Мори, — с наигранным легкомыслием сказала она, — что ты думаешь о Рескидде?

— Рескидде? — в тон ей переспросил я. — Там жарко и много блондинок.

Камешек сорвался из-под стопы и со стуком пал вниз, в курящуюся туманом пропасть. Бледные облака овечьим стадом тянулись по голубым травам небес. Холодное светило взирало на горы, медленно шествуя над облитыми льдом Аррат. Ныне было время вершины лета, и потому граница снегов отступила на день пути вверх, но скоро мороз снова пойдёт в набег на равнины, вымораживая чахлые травы, грозным врагом набрасываясь на людей. Тысячи лет назад сюда пришли предки, изучили запутанные вереницы пещер, нашли затерянные ледниковые реки, долины, известные одному лишь солнцу. Никто не посягнул с тех пор на суровый край, обитель света и холода, ибо для того, чтобы взять эту землю, требовалась мера доблести превыше простой человеческой.

Земля, согласная носить только сильных мужчин.

Верхний Таян.

Арияс, не щурясь, смотрел на солнце.

Закоченевшие пальцы каманара прятались в рукавах, отороченных мехом. За спиной его был вход в пещеры, высокий, очертаниями напоминавший скошенную на сторону гору Амм-Цармат, над которой сейчас замерло солнце. Ветер свистел в ущелье.

Мрачный провал словно обронил часть тени, выплеснувшись на тесную площадку гибким бессветным призраком. С сытой леностью выбрался на свет молодой чёрный лев: жмурясь, зевнул, качнул тяжкой царственной головой, поразмыслил и ткнулся носом в хозяйский бок, подставив макушку руке Арияса. Унизанные перстнями пальцы зарылись в угольно-чёрную гриву. Прознав, что в Уарре его называют Пещерным Львом, Арияс убил на охоте горную львицу и приручил одного из её котят.

Гигантский кот взрыкнул, толкая хозяина толстым лбом, и тень улыбки скользнула по лицу каманара.

Только что люди Оры отбыли на свою солнечную, полную цветов и винограда родину. Арияс не держал на них зла: изнеженные орцы, ценители вин и плясок, несомненно, устрашились ледяного Таяна, ощеренного мечами, ведущего нескончаемое сражение. Когда слабый зрит силу, первое желание, что рождается в его сердце — сбежать и спастись; и лишь поняв, что бежать некуда, слабый покоряется. Арияс женился добрую дюжину раз и делал выводы из собственного опыта. Пока Уарра далеко, Император мертвецов не так страшит глупых орцев, как непреклонный каманар Таяна. Но пройдёт время, и Ора ляжет, как невеста, исполненная робости, ложится пред женихом.

Пока же они надменно вздымали подбородки и говорили дерзкие речи. Сохраняя бесстрастный вид, каманар потешался над ними и нахмурился лишь тогда, когда орский старейшина заявил:

— Из семи братьев-богов Ора был старшим! Нелепо тебе, таянец, требовать поклона от Оры!

Арияс не нашёл подобающего ответа сразу; это сумел бы сделать Наргияс, но верный побратим покинул каманара, отправившись к Отцу-Солнцу. Он вразумил бы посланников мудрым словом, а Арияс был чересчур скор на гнев. Пока не время было грозить Оре. Скрывая ярость, каманар подыскивал нужные слова, когда услышал:

— Не захотел Чаар поклониться Таяну. Поклонился Чаар Императору в Кестис Неггеле. Так поклонился, что уж не разогнётся больше.

Орец вздрогнул.

Итаяс умолк. И старейшина с Юга хотел бы сказать, что никак и ничем не смог бы Таян отразить удар воинства мертвецов, и поклонившийся Таяну Чаар всё равно пал бы, разве что пал в горшем унижении — сам Арияс думал ту же мысль… но никто не выговорил ни слова, потому что Итаяс улыбался.

Теперь он стоял на краю обрыва высотой в двести человеческих ростов и смотрел вниз. Волосы, тёмные, как львиная грива под рукой Арияса, развевал ветер, солнце озаряло чеканный лик, и был он прекрасен как бог, непобедимый воин Таяна. «Тот, кем я горжусь больше, чем любой из побед, — подумал каманар. — Тот, кто внушает мне страх больший, чем воинство мертвецов. Тот, кого я ненавижу всем сердцем. Мой сын, Демон Высокогорья. Наргияс, названый брат мой, почему ты ушёл, не открыв мне тайны? Ты один умел обуздывать его…»

Арияс не хотел вспоминать, как однажды, в ярости, близкой к отчаянию, явился к старшей жене. Он уже позабыл, что вело его — история с Мирале, вырезанное до последнего человека село или оскорбление, которое Демон нанёс одному из старейшин, но в тот день каманар едва не поверил слуху, над которым доселе смеялся.

Юнэ затрепетала, увидев его. Служанки её попрятались.

— Юнэ, — тяжело сказал Арияс. — Я клянусь, что не убью тебя и не очерню перед людьми. Скажи мужу, как собранию богов, Юнэ: был ли его отец человеком?

Она не переспросила. У неё не было других сыновей. Но она, смирная жена, побледнев как смерть, поднялась с ковра и встала, дрожащая и всё же непреклонная — под стать мужу.

— Не знаю, — едва слышно ответила мать Демона.

— Что? — уронил каманар.

— Не знаю, человек ли ты, Арияс! — крикнула она и рухнула на пол, закрыв лицо руками.

Муж молчал.

Единственный раз Юнэ осмелилась изречь дерзкие слова перед ним. Будь при том Наргияс, сказал бы, что Арияс слишком жестоко оскорбил её, так, что даже женщина имела право разгневаться, и не стоит её карать, потому что она соблюла его же честь. Арияс смилостивился по другой причине: ему нравилось, что женщина смотрела на него как на дикого зверя, ибо тёмная ревность подымалась в нём, стоило ему глянуть на сына — ревность страшного перед тем, кто внушает не в пример больше страха…

Итаяс обернулся, встретив мрачный отцовский взор. Лицо его было светло. «Отец-Солнце! — взмолился каманар. — Дай мне мудрости понять, что означает его улыбка».

— Возрадуйся, отец, — сказал сын. — Ора смирится, когда настанет зима.

— Почему ты так думаешь?

— В долинах Оры сейчас слишком много цветов, — задумчиво сказал Демон. — Когда на смену им придёт лёд, Ора поймёт, что пора склониться под твою руку.

— Я возрадуюсь, увидев твою правоту, — ответил Арияс, думая: «Если бы знать, какой дух подсказывает тебе…»

Итаяс, присев на корточки, поманил к себе льва, и зверь послушно пошёл к нему, хлестнув хозяина по колену тяжким хвостом.

— Вчера прибыл вестник от Кентаяса, — сказал Демон, лаская льва. — Что он говорит?

— Равнинники вершат странные дела, — ответил каманар. Он и желал бы оборвать сына, указав ему на место, но когда Итаяс начинал пророчествовать — иным словом назвать это было нельзя — он почти всегда оказывался прав. Арияс лишился советника; до сих пор он тосковал по Наргиясу, и боль не могла притупиться. Волей-неволей приходилось прислушиваться к другим.

— Есть ли вести о Неле? Здорова ли она?

Странное чувство овладело каманаром. Не то удивительно, что Итаяс спросил о девушке прежде, чем о повелителях равнин; он любил сестру, а презрение к равнинникам было из ряда тех немногих вещей, которые объединяли сына с отцом. Удивительно, что главная весть и была связана с ничтожной девчонкой…

— Есть, — ответил Арияс, скрывая настороженность. — И мне это странно.

Итаяс молча поднял глаза.

— Лиринне, крылатая рескидди, отослала её из Ройста.

— Юцинеле чем-то её прогневила? — встревожился Демон; неподдельная любовь звучала в его голосе.

— Все в один голос отвечают, что нет. Равнинники говорят, что принцесса Таянская пожелала отправиться в путешествие, — сказал каманар, — и гостеприимные хозяева не смогли ей отказать.

Насмешка в его голосе мешалась с подозрением. Ложь равнинников казалась слишком нелепой, чтобы быть ложью: несомненно, аллендорцы что-то замышляли. Но что могла сделать слабая женщина, пусть даже и став орудием в руках коварных мудрецов Ройста?

— Я боюсь за неё, — сказал Итаяс. — Что они хотят с нею сделать?

— Её отправили в Рескидду, — ответил отец.

Демон умолк. Поднялся, оставив развалившегося на камнях льва. Непроницаемо-улыбчивое лицо оледенело, ясные пустые глаза встретили взгляд каманара.

— Так… — сказал он странным голосом. — А что слышно из Нижнего Таяна?

Арияс помолчал.

— Я был прав, — глухо сказал он. — Я ошибся лишь в одном: неверно назвал границу, на которой остановится Эрдрейари. Мертвец чует, что Верхний Таян не по зубам ему, и войска его укрепляются в низинах. Он сунулся в пещеры, но вылетел оттуда с опалённым лбом. Мы потеряли Нижний Таян, но остановили Уарру, Итаяс.

Тот опустил веки, безмолвный. «Императору не нужна ледяная страна, — подумал Арияс, мрачнея. — Теперь он двинется на юг, в Имар и Ору… если они упустят время, то падут, как чаары. Безмозглые бараны! Уже сейчас поздно, к зиме времени не останется вовсе!»

— Знаешь, отец, — с неожиданной мягкостью сказал Демон, — я не буду зимовать в горах.

— Что? — вырвалось у Арияса.

— Укрепляй границы, — сказал Итаяс так, словно сам был каманаром, отдающим распоряжения, — не пугай лишний раз орцев и имаров, вели Кентаясу быть осмотрительнее. Мертвецы в бою ничем не отличаются от живых, разве что командиры их осторожней и опытней. Мне скучно сидеть в пещерах. Я ухожу.

Каманар с трудом перевёл дыхание.

— Что это с тобой? — ледяным голосом спросил он; Арияс слишком хорошо понимал, что ответом на гневный запрет будет только усмешка бешеного Демона, и кроме того, в сырую погоду у каманара до сих пор болела левая рука. — Тебе наскучили сражения, желаешь мирно пасти овец в какой-нибудь долине?

Итаяс беззлобно рассмеялся.

— Нет, — сказал он почти ласково. — Но драться с солдатами Уарры можно до самой смерти, и ничего не изменится. Даже если все каманы Лациат объединятся, им никогда не сокрушить Уарру. Ты понимаешь это, отец. Охотник может не рисковать, не забираться в логово льва — но он спокойно ждёт снаружи, сколько потребуется.

— И что? — медленно спросил Арияс.

Демон улыбнулся.

И сказал почти мечтательно:

— Я видел его.

— Кого?!

— Император Уарры приезжал в одну из мертвецких крепостей. Я пробрался туда и увидел его.

— Ты безумен, — сказал отец. — Но тебя не зря зовут Демоном. Ты неподвластен смерти.

Сын снова засмеялся.

— Может, и так, — сказал он. — Но Император — подвластен.

Сердце Арияса дрогнуло.

— О чём ты? — снова переспросил он, уже догадываясь, что за невероятная мысль завладела разумом Итаяса.

— Мёртвое железо и живые мертвецы, отсюда и до Восточного моря — вот Уарра, — ответил тот. — Её не сокрушить силами гор. Но Император — живой человек. Он ест, пьёт, овладевает женщинами. Его можно убить. Я убью Императора, и Уарра не посмеет более даже взглянуть на запад.

— Это невозможно, — сказал каманар. — От Нижнего Таяна до Кестис Неггела стоят войска. Атомники и танки, маги и полки мертвецов. Ты безумен, но не глуп же.

— Это верно, — с усмешкой согласился Итаяс. — Я не собираюсь идти сквозь армию Уарры. Я пройду через Ору и Уруви, а оттуда поеду в Рескидду как аллендорец. Хочу удостовериться, что никто не причинит зла моей сестре… Из Рескидды я направлюсь в Кестис Неггел. Никто не узнает во мне таянца. Я найду способ убить Императора.

В вершинах скал вил гнёзда туман. Далеко над осыпями парил огромный орёл, высматривая на тропе горных ланей. Ветер стих. Солнечные лучи стали горячей. Демон Высокогорья смотрел на отца с улыбкой; ни тени страха, ни следа сомнения не было на его лице, и на миг каманар поверил, что Итаяс действительно способен совершить то, что сулит.

— Это невозможно, — повторил Арияс без прежней твёрдости. — Вся Уарра защищает его.

Демон покачал головой.

— Он мой.

5

Поезд шёл через степь.

Огненный венец солнца перекалил небосвод, и, остывая, тот сделался прозрачно-серым. Лиловые облака, плотные и недвижные, стояли над горизонтом. Выходил срок ярому дню, ветер подымался и дул над оцепенелой страной без конца и края, гоня пыльные смерчи и клубки перекати-поля. Колёса стучали. Неле смотрела в окно: за окном бежала серая земля, неподвижно летело над нею серое небо, а малиновое, круглое тело солнца падало и падало сквозь облака.

Становилось прохладней. Неле знала, как справляться с парящей духотой: нужно найти тень и шевелиться поменьше, будешь меньше потеть, а значит, и меньше мучиться. Но день всё равно выдался не лучший. Самое жаркое время она проспала тяжёлым болезненным сном и теперь чувствовала себя разбитой. Разбудила её смотрительница вагона. Она стучалась во все комнаты и извинялась. Говорила, что в Истефи вагон посетит маг и напишет какую-то схему, с которой станет прохладно. «Лето нынче слишком жаркое, — горевала смотрительница так, словно в том была её вина, — прежде пассажиры до самой Пустыни не страдали от жары. Не знаю, как просить прощения у почтенных дам».

Дамы вздыхали и опускали глаза, безнадёжно обмахиваясь веерами; запястья их подрагивали от усталости.

Вагон был дамский, первого класса; благородная путешественница Юцинеле, родом из Лациат, ехала в Рескидду, город наук и искусств, дабы узреть красоту мира и многоцветье его. Также путешественница намеревалась больше узнать о святой вере, к которой обнаруживала в себе склонность…

Неле очень удивилась бы, доведись ей прочесть письма, отправленные из Ройста прежде её отъезда. О святых верах она если и слыхивала, то разве от Лонси, склонностей и подавно к ним не питала, науки с искусствами не занимали её. Но она радовалась поездке и глубоко, в самом далёком уголке сердца, таила надежду на чудеса. Она ехала в Рескидду, странный, сказочный город, откуда родом крылатая принцесса Лириния; в Рескидду, чьи золотые колесницы некогда покорили полмира; в город, где правят царица Лумирет и Младшая Мать Акридделат и на девушку, умеющую объезжать коней и метать ножи, никто не посмотрит косо.

Лонси сидел у себя в мужском вагоне. С полудня и до середины вечера дамам и господам дозволялось посещать друг друга, но он ни разу не пришёл. Неле вполне разделяла его чувства. Ей и сказать-то ему было нечего.

Толстая синяя занавеска, что висела поверх кружевной белой, за день нагрелась так, что почти обжигала пальцы. Теперь она остыла. Неле не стала её задвигать: из отворённого окна веял ветерок. Ночью он сулил стать ледяным, но простуд горянка не боялась. Она разделась донага и накинула простыню. Смотрительница предупредила, что ночью кто-то займёт второе место в отгороженной комнатке, но это ведь тоже будет женщина, что беспокоиться… Синяя ночь, точно вторая занавесь, сгустилась за окнами. На горизонте озером звёзд мерцали огни города Истефи, самого северного в Ожерелье Песков.

Истефи славился своими тканями, особенно шёлком, и даже в горы попадали истефийские покрывала, выменянные за овец, мирный проезд, или просто так взятые у купцов. Неле вспомнилась Мирале. Та родилась далеко от Рескидды, но тоже была твёрдой как сталь, хоть и по-иному, чем рескидди Лириния. Будь Мирале здесь, рядом, что бы она сказала?

Прикрыв глаза, Неле вздохнула.

…В богато убранном покое, среди истефийских шёлков и золотой парчи, на вышитых подушках сидела Мирале. Белые рукава светились, пав поверх огневеющего узора. На красавице было одеяние из тонкого льна, какое надевается после бани. Волосы её, чёрные как вороново крыло, расчёсывали две единокровные сестры Юцинеле, Иоле и Иреле, и не было милосердия в их руках. Мирале как будто не чувствовала боли. Она смотрела прямо перед собой, даже не вздрагивая, когда то одна, то другая золовка выдирала дорогим гребнем целый клок её богатства. Руки Мирале возлежали на округлившемся животе. Кожа её сияла лунным светом, и растущий во чреве плод только увеличил её красоту.

Неле опустила занавесь и вошла. Раскрытой ладонью дала пощёчину одной из сестёр, села перед невесткой на подогнутые ноги. Прекрасные серые глаза Мирале нашли её, взор скользнул по голым рукам, рядам метательных ножей на груди, перевязи с длинным кинжалом, пальцам, закованным в боевые перстни… Ресницы опустились на щёки тёмными полукружьями.

— Добра моей госпоже, — сказала Неле, подивившись, какой чужой, оказывается, у неё голос, какой суровый. — Здорова ли ты? Не хочешь ли чего?

Мирале едва поглядела на неё и снова потупилась. Неле решила, что она не ответит, но красавица медлительно разомкнула губы:

— Здорова… ничего не хочу, — и добавила чуть внятней, — госпожа Юцинеле.

Неле умолкла. Было бы хорошо хоть о чём-нибудь завести разговор с невесткой, но складной мысли не приходило. Вообще никакой не приходило. Она могла бы исполнить просьбу Мирале, но та никогда ничего не просила. О чём говорят женщины между собой? Они ведь постоянно болтают. Неле знала, о чём говорят мужчины, не стушевалась бы в разговоре о конях, собаках или оружейной стали, но женщине можно что-нибудь приказать или что-нибудь подарить, и всё.

Итаяс просил сестру позаботиться о его любимой жене. Мирале не имела в Таяне родни, в которой нашла бы утешение и защиту. Взглянуть без почтения на жену Демона не решился бы и самый глупый храбрец, но на женской половине ей тоже требовались охранители, а здесь не властен был даже её муж. «Ты свободна войти и выйти, — сказал Итаяс, — и ты не боишься старух. Держи их в страхе». Неле кивнула, пожирая его глазами, и брат с улыбкой погладил её по голове…

Неле растерянно покусала губу и велела:

— Иреле! Принеси персиков и молока. Может, госпожа хочет мяса? Оно полезно для сыновей.

Мирале едва приметно покачала головой.

— Тебе нужно есть, — укоризненно сказала Неле, радуясь, что нашла слова. — Иначе сын родится слабым.

— Нет, — ответила Мирале очень тихо. — Он… сильный.

Неле широко улыбнулась.

— Конечно! Ведь отец его — самый могучий на свете. У тебя родится чудесный сын.

Ресницы Мирале вспорхнули, сухие пронзительные глаза вперились Неле в лицо, и та почти отпрянула, жалко приоткрыв рот. Будь перед нею мужчина, Неле схватила бы нож и надрезала себе руку. Она обязана была произнести ложь, но ложь не делалась оттого менее омерзительной.

Мирале знала, какая судьба постигла всех жён Итаяса, сумевших понести от него.

Иоле потупилась, кривя рот. Растерянность и стыд Неле превратились в злобу. Она грубо велела сестре убираться. Иоле кинулась в коридор, едва не сбила с ног Иреле, девицы в четыре руки поставили на пол блюдо с фруктами и кувшин, и скрылись. Донеслось недоброе хихиканье. Неле чуть не кинулась вслед, охваченная желанием догнать их и оттаскать за волосы, но вовремя опомнилась.

Мирале смотрела на неё.

Неле опустила голову, резко выдохнув.

— Теперь некому завязать мне волосы, — с тенью усмешки сказала красавица, — и они не станут реже.

— Разреши, госпожа, я послужу тебе, — Неле вскочила.

— Сначала сними перстни, — сказала Мирале ласково, — они у тебя не для красы…

Уши Неле заалели, она забормотала извинения и стала стаскивать тяжкое железо со своих пальцев. Перстни были вообще-то красивые, по-настоящему женские, из Рескидды. Подарок брата — тот нашёл их среди товаров какого-то купца.

Волосы Мирале, прохладные и гладкие, струились по рукам как вода. Умастив, их нужно было связать в четыре узла, а потом убрать под четырёхрогую, расшитую самоцветами шапочку. Сама Неле по-мужски заплетала косу. Её лохмы походили на овечью шерсть. Проводя пальцами вдоль бесконечных чёрных прядей, она подумала, что у неё бы эти узлы, достоинство замужней женщины, держались бы точно кованые — и поторопилась отогнать эти мысли. Косы Мирале не давались вязать: текли, выскальзывали из непривычных к женским затеям пальцев.

— Ты не умеешь? — наконец, спросила красавица, и Неле окончательно застыдилась.

Мирале вздохнула.

— Не гневайся, госпожа золовка, — сказала она, — но как я тебе завидую…

Неле от неожиданности выронила прядь, и узел упал.

Завидовать? Ей? Мирале, красавица Мирале, которую любит Итаяс, завидует Неле, ненастоящему воину и полуженщине?..

— Как бы я хотела быть на твоём месте, госпожа золовка, — задумчиво прошелестела Мирале, склонив голову. — Ходить свободно, смотреть прямо. Не быть овцой, которую забирают из стада и несут куда хотят…

— Глупая, — ответила Неле, но вышло это не строго, как полагалось, а отчаянно грустно. — Ты не овца-пленница, а госпожа, честная супруга.

Наргияс посоветовал устроить пышную свадьбу, раздарить много подарков: если не задобрить дзеров, то по крайней мере смягчить их гнев. Каманар, как всегда, согласился с ним, хотя и был ещё зол как бес, а Итаяс только улыбнулся. Гости на той свадьбе исчислялись тысячами, гуляли они с неделю. Певцы прославляли невесту. Никто не сумел преувеличить её достоинств. Мужу своему, похожему на бога, была Мирале ровнёй. Неле не могла смотреть на них: глаза слепила их красота.

— Только захоти, и будешь старшей женой, — продолжала она, перебирая пряди смоляных волос Мирале. — Что ни пожелаешь, всё исполнят.

— Исполнят? — Мирале обернулась. — Ты же выгнала этих куриц, госпожа золовка, что же по-прежнему говоришь деревянные слова? Дай мне человека увидеть, ни о чём больше не прошу.

Что-то внутри Юцинеле дрогнуло и сжалось. Выпустив бесконечные волосы Мирале, она прошла пред её лицо и вновь села, скрестив ноги; впилась пальцами в колени, с усилием подняла голову.

— Ребёнок растёт, — сказала Мирале. — Он уже начал двигаться.

Неле стиснула зубы.

— Ты не умрёшь, — мучительно выговорила она.

Уголки губ Мирале приподнялись.

— И я завидую тебе, — продолжала Юцинеле дрожащим голосом. — Это я тебе завидую! Потому что ты прекрасна, и о тебе мечтают. А я… госпожа Мирале, я ведь только среди женщин такой гляжусь, свободной и с оружием. Надо мною смеются.

— Ты, говорят, львицу убила ножом, — глянула на неё Мирале.

— Убила, — растерянно ответила Неле, — в глаз попала…. Но я бы всё отдала, ничего не пожалела, чтобы красавицей быть, как ты.

Мирале встала. Улыбка озарила её лицо, ставшее дивным, чарующим, как лунный лик.

— А я красива, — сказала она странным голосом, — очень красива, и потому я умру в муках шестнадцати вёсен отроду. Глупая Неле…

Она впервые назвала её малым именем. Юцинеле задохнулась.

— Ты не умрёшь, — сказала она. — Ты родишь и не умрёшь. И будешь жить в любви и согласии, и увидишь правнуков.

Плечи Мирале поникли.

— В любви? — уронила она. — Братья мои пали, отец мой искалечен и не встаёт, милый мой умер, Неле. Что мне с той жизни, даже и будь она у меня? Лучше мне умереть. Только муки боюсь, а ведь никто не добьёт меня, как раненых, которых не спасти, добивают. До конца идти.

Неле молчала.

— Ты ведь любишь своего брата? — тихо спросила Мирале. — Прости меня. У меня милый был. Тоже говаривал, дескать, всё бы отдал за Итаясову силу, а то ведь не защитит меня… Не защитил.

Веки Мирале судорожно сомкнулись, прекрасное лицо исказилось, и Неле почти с ужасом поняла, что строгая Мирале плачет. Не зная, что сказать, Неле поднялась, переминаясь с ноги на ногу, не в силах видеть лица Мирале, уставилась куда-то в угол и обречённо, будто прыгая со скалы в водопад, обняла её.

Мирале ткнулась лицом в её плечо. Распущенные волосы шуршащей волной окутали их обеих.

— Ну что ты не скажешь, что мне нельзя плакать? Что я должна быть счастлива?! — шептала Мирале. Дрожащими руками Неле гладила её по спине, осторожно отстраняясь, чтобы не давить на круглый живот.

Ничего не говорила.

Много позже Неле узнала, над чем смеялись Иреле с Иоле. Сама Иоле и рассказала, кривя на обычный свой лад пухлые губы. «Гордячка она! — бросила, когда Неле потребовала от неё почтения к любимой жене брата. — Непокорливая, бесстыжая! Замуж взята, всё о другом думает, паскудная. Добро бы что хорошее было, а то ведь овечий сын, от зайца родившийся!»

Неле сдвинула брови и потребовала объяснить.

Иоле хмыкнула, высокомерно задрав подбородок.

…Когда Итаяс, вырезав точно скот домочадцев старейшины, шёл к женской половине за своей добычей, настоящий жених Мирале готовился встретить его с мечом в руках. Простой пастух, к тому же хромой, он понимал, что успеет разве занести клинок, но одного и желал: честно пасть, защищая невесту. Он стоял в простенке, скрытый коврами, и ждал врага.

И он увидел, как идёт по дому Демон Высокогорья — в окружении единокровных братьев, точно волчий вожак во главе стаи. Демон улыбался, светло и ясно, и чужая кровь капала с его одежд; шаги были бесшумны, как походка хищника в ночь охоты, а глаза сияли невыносимым огнём, и казалось, не меч его убивает людей, а само это сияние.

Пастух не сумел поднять меч. Он стоял, скрипя зубами от ненависти, но в сердце его не находилось сил выйти навстречу, заступить Итаясу путь, взглянуть в лицо. Демон заметил его. Но не в первый раз видел жестокий таянец, как соперников леденит страх перед ним, и он не глянул на пастуха, побрезговав последним убийством. Молча, одеревенев, задыхаясь от пыли, стоял хромец и смотрел, как враг уносит его невесту.

Потом пошёл и повесился.

— Вот какие ей по сердцу-то! — заливисто хохотала Иоле. — Вот за кого ей замуж-то было! Я ей и объясняю. А то смотрит, точно мы овцы, а она живая из серебра выкована!

Неле немного подумала. Пошевелила пальцами, аккуратно складывая их в правильный ударный кулак. Тяжёлые перстни легли один к одному. Иоле ничего этого не заметила — не успела; и замаха Неле она тоже не успела заметить.

Неле ударила её по лицу. Сестра начала заваливаться на спину, даже не успев замолчать, и боль почувствовала поздно — зато уж потом заорала на всю долину, тоненько и пронзительно, как свинья.

Щека была разорвана до уха. В ране виднелись зубы.

— Теперь тебя никто не возьмёт замуж, — сказала Неле, хрустя запястьем. — Даже хромец.

Может, она и поступила жестоко, но будь в Таяне у Мирале родные старухи, Иоле могли бы отравить насмерть.

Брату Неле сказала, что безмозглая девчонка мучила беременную, заставляя её плакать, а ведь это могло повредить ребёнку.

— Мой маленький львёнок, — сказал Итаяс, взъерошил Неле волосы и поцеловал её в висок.

Проснувшись поутру, Юцинеле первым делом увидела круглое личико соседки. Истефийка оказалась немногим старше её самой. Широко расставленные глаза её с любопытством изучали горянку. По носу и щекам южанки солнце щедрою горстью рассыпало веснушки, светлые тугие кудряшки прыгали на её плечах; в пышных кружевах своих она цвела точно белый шиповник, и туфельки её были белые, с блескучими камешками.

— Доброе утро! — поприветствовала она на быстрой риеске. — Я Сайет. А вы до Рескидды едете?

— Добра тебе, — ответила Неле, торопясь одеться.

— Ах, простите! — всплеснула руками Сайет и отвернулась к двери; обнаружила на двери зеркало, захихикала и зажала рот ладонью. — Я такая неучтивая, — выговорила она сквозь прижатые к губам пальцы.

Неле невольно улыбнулась. Сморщила нос, припоминая, как разговаривают изящные дамы равнин, и сказала:

— Никакого бешпокойштва. Я Юцинеле.

Сайет обернулась так споро, что завитые локоны плеснули ей в лицо.

— Чрезвычайно рада знакомству, — пропела она. — Я еду в Рескидду, я буду учиться в университете! У нас в Истефи тоже есть университет, но он не такой большой и древний. А вы тоже в университет? Нет? Я думаю, две молодые барышни должны поладить, правда?

Неле немного растерялась от её напора, но потом поняла, что Сайет необязательно отвечать: та, похоже, умела болтать сама с собой. Неле ещё ответила, что нет, она едет просто в путешествие, посмотреть мир, а потом вовсе умолкла.

За ночь стало прохладней. Теперь ветерок из окна не остужал, а наоборот, нёс с собой дневной жар.

— Давайте закроем окно! — предложила Сайет, — а то холод уйдёт. Это потому холодно, что схемы ночью писали, я видела, как их писали, по крышам ходили, так занятно!.. А вы одна едете? Я одна еду, маменька не хотела отпускать, а я…

Кружева так и танцевали на её плечах.

Неле думала.

— Ах, простите! — истефийка всплеснула руками и даже вскочила. — Может, вы риеску не очень хорошо знаете, а я всё болтаю и болтаю. Только я аллендорский плохо знаю, если честно, всего несколько фраз, я…

— Нет, — сказала Неле, стараясь быть вежливой. — Я понимаю.

— Ах! — снова заулыбалась Сайет. — Это замечательно, замечательно! Не хотите ли чаю? Заклинания к вечеру ослабеют, опять станет жарко, в Хотохоре будут писать новые, а пока холодно, так замечательно пить тёплый чай! Вечером будем пить холодные напитки, я вас угощу…

— Да, — согласилась Неле, — хорошо попить тёплого…

Сайет всё щебетала что-то, выставляла на столик домашние припасы в белоснежных салфетках и плетёных корзиночках… Неле смотрела на неё и не могла понять, в чём дело. Истефийка, свежая, нарядная и приветливая, не нравилась ей. Что дурного в весёлой девушке? Но чем больше суетилась Сайет, тем внимательней смотрела на неё горянка — так, как учили её смотреть воины Таяна.

«Непонятно», — думала она. Странное чудилось, но с чего?

В конце концов Неле решила, что ей кажется. Не по своей воле отправившись на край света, она готова была подозревать всех и вся, и вот подозрения, как гончие, набросились на легкомысленную соседку. Это даже смешило: стоило только представить, как перепугается Сайет, если Неле станет выказывать свои чувства. А сказать по чести, соседство с истефийкой было куда приятней, чем с Лонси. Маг всё время кис от уныния и боязни, Сайет же радовалась жизни. И услужлива была она, и вежлива: сама приготовила питьё, поделилась печеньем. Единственный её недостаток заключался в чересчур быстром языке. Неле предстояло ещё несколько дней делить с Сайет крошечную комнатку в вагоне, потому надо было быть учтивой и уж всяко не смотреть на южанку волчицей.

Сайет с улыбкой подала Неле чашку. Неле поблагодарила.

Она смотрела, как красиво ест Сайет, откусывая крохотные кусочки, как пьёт, и на прихотливо выгнутой ручке чашки сложенные пальцы её похожи на птичье крыло.

Потом опустила глаза.

Сомнений почти не оставалось.

…Стучали колёса. Поезд подрагивал, чуть-чуть скользила по столу стеклянная чашка. Неле поднялась, неуклюже повернулась, пытаясь достать с высокого крючка полотенце, и задела бедром стол.

Чашка свалилась.

Сайет, конечно, не поймала её — не в том ранге была она, чтобы допускать настолько глупые промахи; но по тому, как двинулись её плечи, как дрогнули тонкие пальцы, Неле мигом поняла, что пальчики эти могут поймать не только падающую чашку, но и стрелу, и горло раздавить при надобности смогут… Сайет вновь засуетилась, отчаянно щебеча, как подобает легкомысленной девице, сбежавшей от маменьки в университет. Всплеснула руками, горестно вскрикнула — но не тотчас, а припозднившись на мгновение, словно прицеливалась. Неле утвердилась в своей догадке. «Ты такая же барышня, как я, — внутренне усмехнулась она. — Тень. Скорпиониха».

Вытерев пролитый чай и извинившись, она протерпела ещё с минуту, а потом встала и направилась в конец вагона. Миновав уборную, Неле прошла в соседний вагон, благо, был уже полдень, и смотрители пропускали; она шла, пока не пришла в вагон третьего класса.

Было тут людно, грязно и шумно. Оглушительно кричали разыгравшиеся дети, пили что-то мужчины, сгрудившиеся у дальнего окна. Квохтали куры в клетках. «Ты не пойдёшь за мной сюда в белых туфлях, — мстительно подумала Неле. — Постереги лучше вещи. В самый раз для тебя занятие».

В третьем классе скамьи были жёсткие, и перегородок не ставили, и попахивало скверно, и о прохладе никто не позаботился, но ехать оказалось куда любопытней. Можно было разглядывать людей, и это не казалось им чем-то дурным. Нарядные дамы в первом классе, очень вежливые, подле горянки становились вежливыми до полусмерти, а здесь никто не косился на её старые штаны и голые руки. Неле не любила, когда косятся, а отсутствие подушек и красного дерева её не волновало.

Кур везла старая женщина, не очень чистая, но добродушная и ласковая. Куры были дорогие несушки, не как-нибудь, а для улучшения породы. Племянник старушки держал ферму под Цестефом. Жена у него была расчудесная, а уж дети так просто золотые. Слушая словоохотливую старушку, Неле помогла ей выбрать из клеток и выбросить грязную солому. Хозяйка подмигнула, пошарила немного среди встревоженных кур и сунула Неле в руку шершавое, тёплое ещё яичко.

К вечеру ожидалось прибытие в Хотохор.

— Господин Кеви. Господин Кеви!

— Да?.. — машинально отозвался Лонси; за окном бежал однообразный степной пейзаж, и маг как заворожённый смотрел в рыжеющий горизонт.

— Не хотите ли аллендорских газет? Третьегоднишние, привезли в Хотохор атомником. Не беспокойтесь, они входят в стоимость билета.

Остроглазый пожилой смотритель так нахваливал эти газеты, точно всучить их Лонси было для него делом чести. Хотел, что ли, услужить путнику на каждый грош, заплаченный за того суперманипулятором? Маг успел подумать, что ехать первым классом удобно в одном смысле и не очень удобно в другом. В детстве родители пару раз возили его на запад, к Зелёному морю, и мальчишкой Лонси расстраивался, что билеты куплены всего лишь во второй класс. Пожалуй, родители были правы.

— Спасибо, — сказал он. — Есть ли «Слово Ассамблеи»?

— Конечно!

Разукрашенная виньетками газета легла на столик, как скатерть. Смотритель сказал, что в Хотохоре на поезд уже поднялся сосед господина Кеви по комнате, но он сейчас с женою и дочерьми в дамском вагоне.

Лонси без интереса пробежал глазами по заголовкам. Сообщалось об успехах Службы исследований, на второй странице была громаднейшая беседа с выдающимся молодым учёным господином Мерау. Лонси не читал речей Оджера про эксперименты и перспективы; в глаза бросился один из последних вопросов корреспондента: что господин Мерау думает о слухах, ходящих в магическом сообществе? Поговаривают, что суперманипулятор Маджарт назначит его своим преемником.

«Я не обращал особого внимания на сплетни, — отвечал Оджер. — Меня, впрочем, не слишком интересуют должности».

Лонси сложил газету и прибрал её подальше. Подпёр кулаком подбородок и упрямо уставился в окно. Вид бестенной степи резал глаза; маг мучительно щурился и смаргивал. Он образованный человек и, конечно, легко освоит дело младшего секретаря посольства. Хотелось бы, однако, знать, аннулирован ли его диплом. Может, комиссия всё же смиловалась? По крайней мере, подождёт, не увеличатся ли способности господина Кеви вблизи Истока?

Всё это мерзко, мерзко, мерзко и отвратительно.

В начале пути Лонсирем ещё думал о планах суперманипулятора: странным казалось, что господин Маджарт, прямо говоривший о своей неспособности управлять Воином, был так спокоен на совете принцессы. Но потом мысли наскучили Лонси, он слишком мало знал, чтобы искать ответ на загадки, да и мерзко всё это казалось, чем дальше, тем отвратительней. Лучше уж было подумать о будущем — о том, что ждёт в Рескидде, и как дальше устраивать свою жизнь. Ещё и девчонку навязали ему. Он и о себе-то не может достойно позаботиться, а тут дикарка, обуза. Ну как сбежит?

Откровенно говоря, Лонси очень этого хотелось.

В коридоре загрохотали шаги, чемоданы, кто-то забасил, не понижая голоса. В благородной тишине первого класса шум казался почти неприличным, и Лонси усмехнулся с невольным дружелюбием. Обладатель могучего баса высказался на незнакомом языке, а потом перешёл на риеску.

— Арки! — заорал он. — Арки, если ты ещё раз подберёшь на помойке какую-нибудь…

— Мммья-ау-у! — отвечал неведомый Арки, и по коридору стремительно протопотали маленькие лапы, а за ними пробухали большие ноги.

Лонси симпатизировал котам, а кроме того, ему было скучно. Он отворил дверцу и выглянул в коридор, с удовлетворением увидав, что многие изысканные господа тоже дали волю любопытству. Улыбающиеся лица виделись тут и там.

По коридору точно молния носился здоровенный кот, оглашая респектабельный вагон истошным мяуканьем. Породы кот был престранной: с бурой шкурой и совершенно бесшёрстный. За котом, причитая, бегал смотритель, за смотрителем рвались толстенный господин с вымазанной чем-то зелёным лысиной и высокий лохматый подросток. Поскольку коридор в ширину мог вместить только одного человека, буза получалась неописуемая.

— Нельзя! — в отчаянии восклицал смотритель, — нельзя животных выпускать в вагоне…

— Арки! — ревел лысый господин, — кто тебе разрешил поднимать кота?!

— Ты! — ломающимся баском отвечал Арки, морща нос. — Кто сказал тренироваться на кошках? Сам-то ты тренировался на кошках!

Наконец, кот был пойман и водворён в корзину.

— Ну? — отдуваясь, спросил зеленоголовый господин. — Куда его теперь? К матери? У неё там четверо малявок, носы им вытирать, ещё и кота подсунуть? Уф! Уфф!

— Дайте кошу! — пронзительно потребовал тоненький девичий голосок.

Лонси высунулся подальше и увидел возле двери в дамский вагон прелестнейшее создание лет шести отроду, в розовом платьице и белоснежных носочках. Отец с явным облегчением сунул дочери корзину с котом и вытер пот со лба.

— Где наши места? — сказал он. — Арки! Чтоб я до Рескидды звука не слышал! Добрый день! — это предназначалось соседу сына. — Добрый день! — последнее он выпалил уже Лонси.

Лонси не верил своим глазам. Он даже сощурился, пытаясь яснее разглядеть узоры, покрывавшие лысину новообретённого соседа. Это были, безусловно, схемы заклятий, вытатуированные или написанные красками, притом в незнакомой манере, а значительной части этих заклятий Лонсирем вовсе никогда не видел, в чём готов был ручаться головой. Хотохорский маг выглядел престранно. Но был он таким шумным и добродушным, так располагал к себе ещё до знакомства, что Лонси ни о чём не задумался.

— Уфф! — сказал маг, усевшись, — уфф! — и тяжело привалился к стене. — Позвольте представиться, Харно Гори, маг.

Лонси моргнул. Кто есть новоприбывший, он понял сразу, но как в ответ должен был представиться сам?

— А вы тоже маг, я вижу, — сообщил господин Гори, несказанно облегчив ему задачу. — Приятное совпадение!

— Лонсирем Кеви, — вполголоса сказал Лонси и чуть не отшатнулся, когда большое тело соседа вдруг оторвалось от сиденья, наклонилось вперёд и ухватило Лонси за руку.

— От моего семейства, — громогласно сетовал господин Гори, потрясая соседской рукой, — шуму не оберёшься! Можете вообразить, четыре дочери-погодка. Сына моего вы видели, сорванца! — и толстый маг радостно заулыбался.

Лонси испытал некоторое облегчение, когда господин Гори выпустил его руку. Силы в хотохорце было немеряно.

— Я путешествую, — частично соврал Лонси; несмотря на чрезмерно внушительную внешность соседа, с ним хотелось завязать дружеский разговор. — Еду в Рескидду от самого Ройста.

— И не выходите в городах Ожерелья? — спросил маг столь печально и укоризненно, точно испытывал от того нестерпимую душевную боль; Лонси даже растерялся. — Да, — продолжал Гори, — все думают, только в Рескидде есть на что посмотреть, а что не Рескидда, то деревня. Города Ожерелья, господин Кеви, моложе Рескидды лет на двести-триста, а Рескидде восемь тысяч лет, как известно. Будете возвращаться, взгляните хотя бы на Истефи. Ах, озеро, скалы, лестницы, арки…

— Непременно, — пообещал Лонси. Пыл господина Гори передался ему, и на минуту Лонси ощутил себя настоящим путешественником, вольным бывать где хочет.

— Жена моя из Истефи, — сказал Гори. — В Рескидде познакомились, в университете, я был молодой магистр… ах, молодость. Сам я из Мерены — знаете Мерену?

Лонси напряг память и даже нашарил в ней что-то близкое, но где та Мерена находится, не вспомнил. Гори беспечно махнул рукой.

— Пятнадцать лет вместе, — сказал он — Решили детям Древний Юг показать, да и родню навестить. В Хотохоре, представьте же, догоняет меня срочная телеграмма: у госпожи Урри, долгих ей лет жизни, беда с мужем. Я в ужасе, жена в ужасе, дети плачут, поездка вот-вот отменится, снимаемся с поезда… три дня в привокзальной гостинице прождали. Пришлось билеты в первый класс купить, других не осталось.

— Да, — ввернул Лонси, — вторым ездить куда приятней. Сам жалею. А что госпожа Урри?

На открытом, с крупными чертами лице Гори застарелое утомление мешалось с почти злорадным довольством.

— Господин Урри, — сказал он, — большой учёный, исследователь Севера, двадцать лет ходить не мог. Болезнь суставов. Спал когда-то, по молодости, в снегу, понимаете ли… А теперь господин Урри совершенно счастлив и носится как укушенный, собирая новую экспедицию. Госпожа Урри заказывает сеанс дальней связи и кричит, что я шарлатан, чучельник, и что у господина Урри усох мозг. Какого труда мне стоило не сказать госпоже Урри, у кого из них, по моему скромному мнению, усох мозг! Тем временем из магазина возвращается сам господин Урри, нагруженный снаряжением, и благодарит меня от всей души. Люблю свою работу! — и маг густо захохотал.

Лонси озадаченно свёл брови.

— Господин Гори, — на всякий случай уточнил он, — вы медик?

Тот уставился на него в предельном изумлении.

— Нет, — отвечал он, — с чего вы взяли? Я — некромант!

Ошалевший Лонси сам не знал, чего от себя ждать, но в эту минуту дверь сотряс уверенный стук, она распахнулась, и в комнатку вдвинулось достойное чрево матери семейства. За юбку статной белокурой южанки цеплялась очаровательная малютка лет четырёх, очевидно, младшая сестра любительницы дохлых кошек. Сам дохлый кот громко вопил где-то дальше.

— Харно! — повелительно изрекла супруга. — У меня всего две руки. И малышки хотят видеть папу!

— Да, дорогая, — смиренно отвечал некромант и удалился вслед за женой, виновато покосившись на немого Лонсирема.

Кажется, господин Гори никакого значения не придал маленькому недопониманию, имевшему место между ними… и даже вовсе его не заметил.

«Уаррец, — думал Лонси. — Он уаррец. Только в Уарре практикуется некромантия… господин Гори — уаррец».

Потом он долго сидел вовсе без мыслей.

За окном летела плоская как стол степь, бесконечная и бесконечно одинаковая. Солнце палило; чувствовалось, как мало-помалу расходуется ресурс схемы, начертанной в Хотохоре мастером Третьей магии, специалистом по климату. Долгое одиночество немного успокоило Лонси, и он задумался о другой магии — запрещённой в Аллендоре, той, которую, несомненно, изучал Оджер Мерау, будущий государственный суперманипулятор. Ассамблея, конечно, знала о том, но ничто не помешало господину Маджарту наметить Мерау себе в преемники: что может быть полезней, чем знать силу противника и уметь потягаться с ним?..

Мутантные реанимационные схемы официально запрещены только в королевстве, но на Юге их тоже не применяют, нет такой традиции: здесь люди верят, что после смерти им предстоит рождение в новом теле. Некромантия — извращённое сочетание почти всех магий, от Второй до Пятой… безусловно, господин Гори редкостный специалист и сильный маг. Наверняка славен там, у себя в Мерене.

В дверь постучали — заученным деликатным стуком. «Смотритель», — подумал Лонси, и в самом деле показался смотритель. Окинул подопечного путника внимательным взглядом и сообщил, что в ресторане подают обед. Не желает ли господин Кеви откушать? Подогреть бульон и чай можно и здесь.

— Нет, благодарю, — вежливо сказал Лонси; ему очень хотелось попросить любезного хлопотуна чуть поменее печься о нуждах господина Кеви, но было неловко. Смотритель мешкал в дверях. На всякий случай Лонси спросил:

— Скажите, вы не знаете… Мерена — это где?

Смотритель подумал немного.

— Столица княжества Меренгеа, господин Кеви, — отвечал он уверенно. — Северная Уарра.

— Спасибо.

«Что же, — с усмешкой подумал Лонси. — Теперь я знаю, что это именно Северная Уарра».

В конце концов он разозлился на себя. Что с того, что он едет в одной комнате с некромантом-уаррцем? Заключил же суперманипулятор пакт с верховным магом Уарры, подписи Его Величества Сангрема и Императора Данараи стоят под договором о ненападении, и коммерсанты обоих государств наживаются невозбранно. Ради мира с Уаррой маг Лонсирем Кеви сопровождал щербатую таянку к усыпальнице Воина, ради мира с Уаррой он сейчас едет в Рескидду, поближе к Истоку и подальше от родины, и будет до крайности странно, если при этом Лонсирем Кеви неучтиво поведёт себя с подданным Императора. К тому же господин Гори — весёлый, добродушный человек, многодетный отец и (по крайней мере, с виду) мало похож на вместилище зла и порока.

Господин Гори вернулся под вечер, спустя целый час после того, как господ попросили удалиться из дамского вагона, совершенно замученный, но по-прежнему жизнерадостный.

— Дочурочки мои, — умилённо сказал он. — Энгит, кроха, семь лет всего, уже Первой владеет.

— Помнится, я тоже освоил Первую в семь, — несколько напряжённо сказал Лонси, пытаясь отыскать в себе следы того расположения, что попервости внушил ему господин Гори. Это оказалось нетрудно: уаррец совершенно не походил на тот образ некроманта, что когда-то, ещё в детстве, сложился в воображении Лонси.

— Вот как? — сказал тот. — И как это отразилось? Не вредно ли? Я, откровенно говоря, побаиваюсь.

— Нет-нет, — поспешил Лонси. — Данные у меня скромные, но… В Аллендоре вообще считается, что в раннем развитии никакой опасности нет.

Господин Гори немедля заинтересовался педагогическими методиками, и некоторое время Лонси старательно припоминал то, что слыхал от матери. Беседа текла легко, вскоре господин Гори даже предложил перейти на «ты».

— Право! — со смехом отмахнулся он, когда Лонси, сконфузившись, заметил, что намного его моложе. — Мы же с вами коллеги!

«Никоим образом», — чуть не вырвалось у молодого мага, но он сумел смолчать и очень тому порадовался.

Смеркалось. Фиалковый туман сгущался на горизонте. Уаррец, наконец, умолк и уставился в окно. Ровно стучали колёса, по коридору ходил смотритель и предлагал чай. На сей раз отказывался Гори, с такой многословной учтивостью, что Лонси удалось вовсе ничего не говорить, ограничившись кивком; он даже ощутил некоторую благодарность. Назойливый смотритель утомил его.

Некромант не питал неприязни к уроженцам Аллендора. С тех пор, как Лонси удостоверился в этом, ему мучительно хотелось задать один неудобный вопрос, но он всё не мог решиться.

— Я активирую свет? — спросил Харно. — Ты ещё не собираешься спать?

— Нет, — быстро ответил Лонси. — Конечно. То есть пожалуйста, включайте… включай.

Южный светильник оказался золотисто-жёлтого цвета, а не белого, как делали в Аллендоре. Гори долго разглядывал лампу, размышляя о чём-то.

— Я гляжу, у вас тут аллендорские газеты? — сказал он.

— Да. Их можно взять у смотрителя.

— Я, собственно, не о том… — протянул Харно в задумчивости. Глянул в окно.

Неловкие слова жгли Лонси язык; маг то собирался, наконец, спросить, то передумывал. Уаррец же сосредоточенно размышлял о чём-то своём, не замечая его терзаний.

И вдруг вскочил.

Лонси вздрогнул: тучный уаррец двигался быстро, как тигр. Господин Гори кинулся к окну и перегнулся через стол, едва не вжавшись носом в стекло.

— Ты его видишь? — взбудораженно проговорил он. — Глянь! Глянь! Мне не кажется? Ты тоже его видишь?!

Он тяжело дышал, сжимая край стола так, что белели костяшки пальцев. Некромант излучал неистовую жизненную мощь, приближаться к нему вплотную было страшно, словно к чану расплавленного металла… Растерянный, почти испуганный Лонсирем уставился в окно над плечом Гори.

Сначала он не видел ничего, кроме опостылевшей степи и тумана, курящегося над нею. Солнце уже садилось, на западе линия горизонта растворялась в алом огне, с востока наваливался лиловый мрак, отемняя туманные пелены. Сложенные крылья облаков лежали высоко в небе.

Лонси смотрел и смотрел, не решаясь отвести взгляда.

Что-то брезжилось за туманом.

— Видишь? — горячо прошептал Харно; окно запотевало от его дыхания. На лице мага замерли резкие тени.

…рваные облака, замаравшиеся в земной пыли, слишком низкие, покоящиеся на тверди, точно воспоминания о том, что некогда было реальным. Неподвижные смерчи, прозрачные песчаные столпы, вздымающиеся, как башни. Странные угловатые тени, протягивающиеся от пустоты. Стены тумана, пляшущие огни над всхолмиями, пепельные дороги и площади. Мрачные кущи; исполненные тоски фигуры во мгле, тянущиеся к чему-то скрытому…

Видение города явилось и сгинуло. Лонси понял, что дрожит от холода в раскалённом вагоне.

— Вижу, — едва слышно ответил он.

Харно шумно выдохнул и сел.

— Скоро Цестеф, — мрачным, но, впрочем, совершенно обыденным голосом сказал он. — Многие его видят, — и у Лонси почему-то отлегло от сердца. Господин Гори знал, что это такое, он не боялся — значит, и Лонси бояться было нечего.

— Что это? — спросил Лонси. — Мираж?

— Не совсем. — Гори помолчал. — Цестеф — самый молодой город в Ожерелье Песков. Знаешь, как он появился?

Лонси глядел вопросительно.

— Был город Ософ, — сказал уаррец. — Пятьсот лет назад Имана Рескидделат стёрла его с лица земли, с такой жестокостью, что немногие уцелевшие жители решили забыть имя города, в котором испытали столько ужаса. Они основали Цестеф, что значит «город живых», а развалины Ософа с тех пор стали называть Цозом, «Умершим». Постепенно пустыня поглотила всякие следы Цоза, но люди начали видеть город-призрак.

— Почему так? — вслух подумал Лонси. — Во время войны применялись какие-то специфические заклятия? Пятая магия, что-то, связанное со временем? Какой ужас.

— Нет, — покачал головой Харно. — Но ты почти угадал.

— Как это? — озадаченно спросил Лонси и поймал себя на том, что совершенно перестал робеть перед некромантом. Словно видение Цоза странным образом породнило их.

— Пять веков назад, — с печальной усмешкой сказал Харно Гори, некромант из Мерены, — была предыдущая активная фаза высшего времени… К её концу Рескидда диктовала свою волю половине мира. Это принесло миру только пользу, потому что распространилось арсеитство. Но Рескидда была Королевством Бездны.

— А Ософ — Выси? — понял Лонси.

— Не просто Выси. Там жили люди, поклонявшиеся Старшей Матери.

Харно сказал это вполголоса, нахмурившись; лицо его странно исказилось. В университете Лонси слушал лекции о культурах различных народов и легенды главной мировой религии знал превосходно.

— Еретики, — понимающе сказал он. — Рескиаты.

Уаррец посопел.

— Священницы говорят, что тогда, как сейчас, тоже надеялись избежать кровопролития, — сказал он. — Надеялись, что Рескидде хватит мудрости не начинать войны и что Старшая Мать, создавшая высший год, помилует свой город. Война началась, и Ософ пал. Всемогущая Рескит сохранила его на свой лад. Она извлекла его из времени, и жители его вечно служат ей и её любимым детям. А мы здесь видим город-призрак.

— Страшная легенда, — согласился Лонси. — Впрочем, весь Легендариум страшен, если вдуматься. Я, если честно, не понимаю арсеитов. Не жутко ли жить в таком мире?

Харно улыбнулся, сделавшись непривычно спокойным и как будто помолодев. Стало уже совсем темно, искусственный свет распространялся медленно, словно чернила в воде; показалось, что схемы заклятий, вытатуированные на лысой голове уаррского мага, стали вдруг чётче.

— Я арсеит, — сказал он. — Всегда хотелось спросить у неверующего: а вам как, не жутко жить в таком мире?

Лонси подавил вздох. Спорить с человеком намного старше себя, уаррцем и некромантом, ему не хотелось совершенно. Лонси с лёгкостью мог представить, что во время той войны Маг Бездны применил ужасающее заклятие из арсенала Пятой, из-за чего образ уничтоженного города до сих пор проявляется в виде миража. Что тут было фантазировать о всемогущих богах?

— Наверное, вопрос воспитания, — сказал он. — И привычки.

Пауза продлилась не долее мига.

— Уфф! — сказал Харно и смущённо провёл ладонью по лысине. — Что-то я заговариваюсь. Спать пора, что уж там. Я всего-то спросить хотел: понятно, что в газетах пишут, а что в Аллендоре люди на самом деле думают о высшем лете?

«…сбросить бомбы и вернуться без посадки», — мгновенно пронёсся в голове Лонси обрывок беседы между суперманипулятором и Мерау, но он, конечно, сделал сосредоточенное лицо и ответил:

— Король и Ассамблея подписали договоры с Уаррой. Никто не хочет войны.

Рескидда казалась бесконечной. Поезд, замедливший ход, целых полдня плыл через город, едва покачиваясь с боку на бок, тихо, как змея в песках. Миновали заводы, миновали каналы и парки, по обе стороны от путей взметнулись к небу дворцы, храмы, особняки, многоэтажные дома, башни, увенчанные причудливыми куполами, острыми шатрами, шпилями; внезапно расстилались огромные площади — и уходили назад; поезд глотала тьма коротких тоннелей… После многих часов степной дороги глаза и разум уставали от впечатлений. Рескидда пьянила путников, как вино. «Проживи в Рескидде всю жизнь, — гласила пословица, — и не тревожься о том, что не повидал мира. Рескидда — это мир».

Сказав это, Харно присовокупил, что ездить в Рескидду, конечно, надо зимой. Летом город живёт по ночам, потому что погоды стоят нестерпимые даже для самих рескидди. Многие учреждения и те работают только ранним утром и поздним вечером. Семейству Гори пришлось избрать для путешествия столь неудобное время из-за бесчисленных родственников госпожи Гори: все они зимой трудятся как пчёлки и не могут принимать гостей. Лонсирем же совершил ошибку.

Лонси покорно кивнул.

Перед выходом наружу Харно разделся до пояса и накинул светло-жёлтый балахон с головным платком, мгновенно сделавшись с виду вылитым рескидди.

— Первым делом купите накидку! — настоятельно посоветовал он. — И не стесняйтесь под нею снимать рубашку. Иначе невозможно. Рескидди под накидкой часто вовсе голые ходят, и даже священницы.

На сём некромант лукаво подмигнул и удалился навстречу своему шумливому семейству. Лонси с грустью посмотрел ему вслед и почувствовал себя одиноким.

Он так и не спросил у господина Гори, что думают о высшем годе уаррцы. Под конец пути он уже не тушевался перед некромантом; останавливало аллендорца воспоминание о его собственном ответе на похожий вопрос. Харно наверняка бы ответил, что Уарра не хочет войны, Лонси стал бы подозревать его во лжи и вновь начал бояться…

Маг вздохнул.

Надо было найти встречающих, но прежде — Юцинеле; и он поплёлся в дамский вагон.

Перед дверью Лонси протоптался несколько минут, робея смотрительницы и надеясь, что горянка выйдет сама, потом всё же вошёл и обнаружил, что её уже нет. Шёпотом выругавшись, маг выскочил на перрон. Международный вокзал Рескидды был огромен, как королевский дворец. Куда Неле вздумала отправиться? Неужели она действительно сбежала — в чужом огромном городе, плохо зная язык? Конечно, с её стороны это было бы очень любезно, но Лонси всё-таки должен был представить её встречающим, как-никак, письмо отправили самой царице.

Он долго искал горянку. Чемодан оттягивал руку, солнце палило немилосердно, после прохладного вагона жара била по голове как дубина. Маг совершенно измучился, проталкиваясь сквозь толпу, и за несколько минут успел обгореть. Он нестерпимо завидовал испытанным путешественникам.

Спустя полчаса он искал уже не Неле, а встречающих. Поезд убрали, нельзя было даже вернуться к вагону. Какое-то время Лонси, проклиная всё на свете и обливаясь потом, простоял посреди перрона, надеясь, что кто-нибудь найдёт его сам; наконец, понимая, что ещё немного, и он просто заболеет от жары, ушёл к зданию вокзала, под навес, где стояли скамьи для ожидающих поезда.

Напоенная жаром тень не спасала. «Я-то думал, что там, в холмах у усыпальницы, было жарко, — сказал себе Лонси и безрадостно усмехнулся. — Как же! Это тут жарко, а там был лёгкий морозец». Голова у мага кружилась, кости болели, он ненавидел весь мир и мало-помалу приближался к отчаянию. От усталости и духоты он не мог даже собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Ехать в посольство одному? Найти на вокзале какие-нибудь службы, которые разыскивают потерявшихся? Чем дольше Лонси сидел, тем более уставшим себя чувствовал. Даже искать лавку, чтобы купить пресловутую накидку и мазь от ожогов, уже не было сил. Солнце уже клонилось к вечеру, сбивающая с ног жара сменялась смертельной духотой, но скоро должно было стать немного лучше, легче…

«Я потерял всех», — подумал Лонси.

Пот заливал глаза.

«Я не знаю, что делать». Крыши вокзала сверкали бесстрастным железным огнём. Столица мира, древний безжалостный город, неласково встречала Лонсирема Кеви из Ройста. В прошлое «лето» Рескидда была Королевством Бездны — маг вспомнил об этом, и всякое удивление в нём пропало. Когда-то странным казалось, что Рескидда, источник просвещения, обитель наук и искусств, могла снискать себе эту роль, но нет, ничего странного в том не было. Рескидда жестока.

Лонси проклял Рескидду.

— Вот ты где, — негромко сказал знакомый голос.

Лонси поднял мутные от усталости глаза.

Перед ним стояла Неле — без своего баула, только с маленькой сумкой у пояса. Под глазами горянки темнели чёткие полукружья, между бровей залегла складка, искусанные губы пересохли, и на скулах играли желваки. Накидка из дешёвой ткани струилась вдоль её тощего тела, белый платок покрывал голову. Край его уже был замаран: должно быть, Неле вытирала пот со лба.

— Что? — без голоса сказал Лонсирем; у него не было сил кричать на дуру. — Где ты была? Я искал…

— Лонши, — так же тихо сказала Неле, очень спокойно, точно и не заставила его полдня метаться по вокзалу. — Лонши, проверь, что у тебя в бумагах напишано.

— Что мы должны явиться в посольство, — безразлично ответил маг. — Найти на вокзале встречающих, и нас отвезут. Скажут, что делать дальше. Где ты была? Ты с ума сошла? Что про нас думают? Давай, придётся ехать самим…

— Нет, ты проверь, — повторила Неле, и такая воля была в её изломанном голосе, в неподвижном осунувшемся лице, что Лонси повиновался.

— Вот, — безропотно сказал он, залезая в сумку, — путевая, удостоверяющая, верительная… погоди. Где… где верительная?

— А что в других?

Лонси поднял на горянку испуганные глаза. Он собирался клясть судьбу, как полагается неудачливому путешественнику, рыться в багаже, ища пропавшую бумагу… но у Неле было что-то на уме. Что-то она знала такое, чего Лонси не знал. Странная, пугающая уверенность полуграмотной дикарки заставляла мага повиноваться ей; растерянный, он развернул путевую и прочёл, что обладатель сего, следующий из Ройста, имеет право прибыть в город Рескидду, миновав по пути такие-то города с правом выхода из вагона, в случае же непредвиденных обстоятельств…

— А дальше? — сказала Неле, всё так же неподвижно стоя перед ним.

У Лонси задрожали пальцы. Пальцы прежде глаз увидели и прежде разума поняли, что бумага его удостоверяющей тетради, полученной много лет назад и знакомой до мельчайших деталей, немного иная. Перегнута не в тех местах. Истрёпана неправильно. Лишена постыдного, но родного отпечатка жирного пальца…

Только что отбыл очередной поезд, и под навесом они с Неле были одни.

— Динрем Леннерау, — ясно, отчётливо, с безумным смешком прочитал Лонси. — Динрем… Ленне… рау… это… кто?

Неле утомлённо прикрыла глаза и села рядом с ним.

— Ну да, — пробормотала она. — Я так и думала…

— Что ты думала? — с невероятной злобой процедил Лонси, стискивая в пальцах чужую удостоверяющую. Его била дрожь. — Что — ты — думала?! Почему ты не сказала? Что… что теперь…

— Тихо ты, — безразлично сказала Неле, и он осёкся. — Не вопи.

Протяжными гудками перекликались уходящие поезда; может быть, один из них сейчас уходил обратно — на север, в Аллендор, домой.

— Что это, Неле? — жалобно прошептал Лонси спустя минуту. На глаза наворачивались слёзы. — Почему? Кто это? Почему у меня чужие документы? Как же теперь ехать в посольство?

Неле откинулась на спинку сиденья и положила ногу на ногу.

— А мы приехали в пошольштво, — равнодушно ответила она. — И бумаги покажали. И вштретили наш как положено.

— Кто? — шептал Лонси. — Кто? Воры? Враги? Откуда?..

— Тени Ройшта, — усмехнулась горянка. — Я их видела.

— Почему? Почему так?

— Не жнаю, — Неле вздохнула и улеглась грудью на колени, расчёсывая грязные щиколотки. — Я дура. Я думала, их отправили наш штеречь и защищать, ешли что. А не так.

Лонсирем закрыл глаза. Не составило труда понять, о чём говорит горянка, и зачем всё это проделали принцесса и суперманипулятор. Мало было отослать их с Неле из Ройста, нужно было, чтобы они вовсе исчезли, но просто убить их высокие господа боялись: то, что они замыслили, не имело прецедентов в истории, и никто не мог предсказать реакцию магии на убийство. Что же! Теперь они в чужом городе, под чужими именами, и надёжней было бы только запереть их где-нибудь, чтобы не помешали случайно делать своё дело «теням», тайным агентам…

Может, подействовала вечерняя прохлада, может, от отчаяния Лонси стал мыслить яснее, но он тут же понял, что за тюрьмой дело не станет. Не потеряй он Неле, не задержись они на вокзале, конечно, немедля поехали бы в посольство, а там стали бы выяснять, что случилось. Подмена документов обнаружилась бы слишком поздно, их сочли бы безумцами или преступниками и посадили под замок до выяснения обстоятельств. То есть надолго.

— Что же делать? — прошептал Лонси.

В тюрьмах Рескидды наверняка очень жарко… очень жарко.

— У тебя вещи ш шобой вше? — спокойно спросила Неле. — Деньги?

— Да, — ответил Лонси, пощупав бумажник. — Всё оставили.

— А у меня вещей нет. И напишано, что я Цинелия Леннерау.

«Да, — подумал Лонси. — Аллендорцев в Рескидде много, а таянка наверняка одна. В посольстве могли бы что-нибудь заподозрить… может, даже поверить».

Неле молчала.

…Она вернулась в вагон с опозданием: помогала бабушке Эфирет выносить наружу тяжёлые клетки. Сайет исчезла, и с нею исчез горянкин баул. Неле обругала подлую тень последними словами, а потом заметила маленькую сумку. Тень забрала её одежду, боевые перстни и кинжал, заменила её бумаги, но оставила деньги, выданные Неле аллендорцами, все до гроша.

Не думая, повинуясь лишь чутью, привитому ей воинами-наставниками, Неле открыла окно вагона и выпрыгнула наружу, на рельсы. Если происходит что-то опасное, и не понимаешь, что — немедля исчезни. Горянка вскарабкалась на другую платформу. Больше всего ей хотелось побежать за бабушкой Эфирет и упросить ту взять её в служанки. Проще и удобнее способа скрыться ей не найти.

Но был ещё Лонси, бестолковый, боязливый, который не умел ни чуять опасность, ни исчезать вовремя. Неле подумала, что он без неё пропадёт. Нужно было хоть чуть-чуть разобраться в том, что происходит, а потом найти Лонси и помочь ему.

Она завертела головой. Если Сайет увидит её, то узнает мгновенно, даже издалека. Вокруг ходили люди, каждый второй — в белой или жёлтой накидке, укрывавшей от макушки до пяток, многие закрывали платками лица, так что одни глаза были видны; Неле поняла, что так принято одеваться в Рескидде. Это было очень хорошо и удачно. На ломаной риеске она спросила у ближайшего рескидди, где достать такую одежду, и рескидди даже не удивился.

— Да, — с усмешкой сказал он, высоченный старик с небольшой белой бородой, — летом иначе никак. Ох и наживаются лавочники на иноземцах! Лавки там. Не стесняйся, попроси воды с собой. Если нужно будет долго идти под солнцем, смачивай головной платок.

Неле поблагодарила и кинулась к домам.

Возвращаясь, она поняла, что скрылась с платформ как нельзя вовремя: неподалёку от входа в главное здание вокзала, такое огромное, что целое село могло поместиться внутри, люди из аллендорского посольства встречали Лонсирема Кеви и Юцинеле из Таяна.

Неле скрипнула зубами. Если бы рядом с тем поддельным «Лонси» не стояла она сама, Неле спутала бы господина-тень со своим бестолковым магом. У фальшивой Юцинеле были такие же встрёпанные волосы, такие же руки и ноги, такая же одежда. Когда она оглянулась на поезд, Неле закрыла лицо краем платка: лицо тени оказалось точно таким, как у неё, только глаза расставлены чуть шире… Она владела магией и приняла облик Неле. Стать совсем похожей, впрочем, не получилось. Неле дорого дала бы, чтоб узнать, не выбили ли Сайет зубы ради пущего сходства. Но рта тень не раскрыла.

Следовало немедленно повернуться и уйти подальше, но Неле не могла двинуться с места. Злость душила её, злость и нелепый смех: надо же, она сама — фальшивка, да ещё трижды фальшивка, ненастоящий воин, ненастоящая женщина, поддельная Госпожа Выси, а её теперь заменяют ещё одной фальшивкой. «Я могу её где-нибудь случайно встретить, — подумала Неле. — И тогда я её убью». Из оружия у неё оставался только один метательный кинжал, прикреплённый на изнанке куртки.

…Его она и нащупала, приложив руку к груди, после того, как рассказала всё это магу.

Лонси смотрел на неё отчаянными глазами.

— Что нам теперь делать, Неле? — тихо сказал он; кажется, глупый маг всецело доверялся ей.

Неле думала, перебирая складки непривычной накидки, и глядела прямо перед собой.

— Возвращаться нельзя, — продолжал маг. — Нас же убьют… просто убьют. Или… что-нибудь сделают, подстроят, чтобы нас посадили в тюрьму, они могут, они всё могут!.. — Лонси сжал голову руками, зажмурился. — Что нам делать?

— Что-нибудь, — наконец, пожала плечами она. — Я вот могу в Цештеф поехать. Я ш бабушкой пожнакомилашь. Буду жа курами шмотреть. Пушкай подавятша. То ешть тени, а не куры. Куры хорошие, нешушки.

Лонси истерически рассмеялся: «нешушки» оказались последней каплей.

— Я рада была, что в Решкидду еду, — честно сказала Неле. — Я хотела пошмотреть, как люди живут. Ну и пошмотрю, ну и что. А ты тоже что-нибудь делай и живи.

Маг криво усмехнулся.

Тупой как дерево дикарке легко было говорить: ей годилась любая грязная работа, хоть курятники чистить, хоть нужники… В Рескидде, вблизи Истока, хватало сильных специалистов, Лонсирем не мог рассчитывать на то, что хоть куда-нибудь устроится работать как маг. Младший секретарь посольства — в действительности серьёзный чиновник, на эту должность его взяли бы исключительно по указке суперманипулятора, да и то лишь с целью держать под присмотром. Теперь надобности в этом нет, а высокопоставленная тень умеет ещё и побольше, чем нужно рядовому дипломату… Что остаётся? Да, Лонси знает риеску, ровно настолько, насколько её знают все образованные люди, такой переводчик никому не нужен. Архивариус? Секретарь? Он не умеет печатать на машинке. Иностранца не возьмут в учителя. Даже если он согласится искать грязную работу, слуги или что-то в этом духе, то не преуспеет. Слуге нужна физическая сила и выносливость, способность весь день провести на ногах, а Лонси — салонная плесень… Вот администратором в салоне он бы мог работать; но мысль эта утешала Лонси недолго. В Рескидде наверняка полно людей, чьё единственное достоинство — умение любезно беседовать со вздорными дамами. Пройдёт много времени, прежде чем ему удастся что-то найти, а денег не так уж много…

— Ну что, — сказала Неле, — где ночевать будем?

Лонси подозревал, что Неле преспокойно проведёт ночь и под открытым небом, но его такая перспектива не радовала. Он решил: пускай будет самая дешёвая комната, но чистая. Он не знал город, искать пришлось долго. Неле молчала и думала о своём, легко поспевая за ним; казалось, она вообще не испытывала усталости.

Она сказала, что через несколько дней поедет в Цестеф: собиралась искать там бабушку с курами, но сейчас бабушка затерялась где-то в Рескидде, и в Цестефе Неле никто не ждал. Лонси ничего не имел против её отъезда, но решил, что пока отмежёвываться от дикарки не станет. Во-первых, это было бы непорядочно и глупо, ведь они вместе попали в переплёт, и Неле, почитай, спасла его от куда больших неприятностей, а во-вторых, рядом с ней Лонси было немного спокойней.

Ночь уже наступила, когда маг и горянка отыскали подходящую гостиницу. Они обошли несколько кварталов и в конце концов вернулись обратно к вокзалу. По документам Динрем с Цинелией оказывались не то роднёй, не то супругами; было Лонси оттого неловко и нехорошо, но зато получалось немного сэкономить, сняв не две комнаты, а одну. Стыдливости приличных барышень дикарка не ведала. Лонси не стал ей говорить, что аллендорка никогда не согласилась бы жить вместе с посторонним господином. Зачем?

Записывал постояльцев сам хозяин. Намётанным взглядом оценив ботинки, чемодан и часы Лонси, он вслух удивился, почему господин Леннерау экономит на удобствах, в том числе и своей юной супруги. Не лучше ли взять номер чуть дороже, но намного удобней?

Юцинеле потупилась, а Лонси солгал, порадовавшись своей находчивости:

— Почтеннейший, мы рады были бы! Но на вокзале у госпожи Леннерау вытащили кошелёк. Счастье, что мы не хранили все деньги в одном. У меня дела, и меньше, чем за две недели я с ними никак не управлюсь…

Горе и растерянность, сквозившие в его учтивой речи, были искренними.

Рескидди покачал головой, подумал, чёркая что-то в журнале, и сказал, что ему стыдно за свой город, который так встречает путешественников. Если удобства для четы Леннерау не столь важны, в то время как они сильно стеснены в средствах, он может предложить выход. Его отель состоит из двух корпусов, старого и нового. Старый он продаёт соседнему, дорогому отелю: скоро его снесут, чтобы расширить прилегающий к отелю сад и поставить там эстраду. Возможно, через несколько лет придётся продать и это здание, а ведь здесь работали четыре поколения его предков…

Лонси сочувственно покивал.

— Сейчас в старом корпусе снимают отделку, — сказал хозяин. — Но летом работа подвигается медленно. На первом этаже всё цело, мебель стоит, работает водопровод. Если пожелаете, я поселю вас туда. За четверть цены. Конечно, это грустно — так экономить…

Печально улыбнувшись, Лонси поспешил рассыпаться в благодарностях.

— Хорошо, — сказал хозяин. — Коли уж там всё равно пусто, располагайтесь в угловом номере. В нём два окна и легче переносить жару. Я не стану отпирать нижнюю дверь для вас одних, а то местные умельцы вынесут мебель ловчей, чем у вас вытащили кошелёк. На третьем этаже есть мостик, который соединяет корпуса.

Получив ключи, они отправились по указанному пути. Мостик над улицей оказался открытый, словно над рекой, с красивыми коваными перилами. Лонси, уставший до полуобморочного состояния, смотрел под ноги и видел только узкую мостовую внизу, выщербленную, как зубы Юцинеле. Горянка шла впереди. Когда она остановилась, маг едва не налетел на неё.

— Что? — пробормотал он.

— Шмотри-ка, — сказала Неле.

Лонси поднял глаза — и замер.

Алмазный небосвод короновал Рескидду.

Ночь опустила прохладную руку на лицо города, и Рескидда очнулась от дневного бредового сна; по улицам проносились паровики, повсюду горели окна, свет мощных заклятий озарял крыши храмов, прогулочные лодки плыли по каналам, как огненные цветы. Доносилась музыка: арфы и флейты, хрустальные гармоники, чьи голоса походили на голоса звёзд, и маленькие барабанчики, название которых Лонси забыл. Пели на риеске: пели в храме гимны Арсет, пели в ночных тавернах шальные куплеты, пели о любви на широких улицах и у каналов. Маленькие воздушные шары уносили в небо цветные фонарики.

— Прекрашно как, — сказала Неле.

Безжалостная Рескидда, всё отобравшая у них днём, ночью радовалась и цвела, забыв о них.

С одной стороны скучно серели крыши пристроек, навес для паровиков и угол грязного переулка. С другой расплескался зеленью сквер и поднималась другая гостиница, вдвое выше, украшенная лепниной и башенками — должно быть, та, дорогая. Крыша меж башенок была плоская, и по ней, как по улице, гуляли люди, роскошно одетые, богатые, беззаботные… дальше был маленький особняк, красивый как игрушка, ещё дальше — ресторан, стены которого на всём первом этаже были стеклянные и открывали внутреннее убранство, пышное, как в каком-нибудь дворце. Гирлянды цветных огоньков протягивались по ветвям деревьев здесь и там, уличные фонари струили белый и свежий свет.

Лонси прикрыл глаза.

— Пойдём, — сказал он.

Неле, заворожённо смотревшая на ночной город, послушно шагнула.

Добравшись до своей обшарпанной комнатки, они отворили окна, снаружи забранные решётками. Ветерок в самом деле проносился насквозь, освежая. Лонси опустился на жёсткую, точно костлявую, постель, посидел немного, вздохнул, перебрался на продавленный диван. Поделил купленную по дороге снедь — косичку из теста и подвяленного мяса, отдал Неле половину. Налил в гостиничные стаканы воды из умывальника.

— Я уже не могу, — сказал он. — Падаю. Давай спать.

А утром Неле не встала.

Она лежала бледная, покрытая испариной, изредка ломкими движениями пыталась закутаться в тонкую простыню: летнее утро Рескидды было жарким и становилось всё жарче, но Неле мёрзла сильней и сильней. Её бил озноб. Обмирая от ужаса, Лонси разыскал в шкафу зимние одеяла, насильно влил в девушку два стакана воды — пить ей было, кажется, больно, она мотала головой, не открывая глаз и ничего не говоря. Потом маг сел подальше от больной и стал напряжённо вспоминать все медицинские заклинания, которые знал сам и о которых слышал от матери.

Помнил Лонси многое, но медиком не был. Он рискнул бы лечить то, что легко поддаётся магии: открытую рану, простуду, некоторые отравления, ещё полдесятка болезней, простых для распознавания и не требующих многосоставных схем. Неле же явно подцепила какую-то южную заразу, и что с нею делать, Лонси не знал. Нужен был местный врач. Маг побежал к хозяину гостиницы, и тот отправил девчонку-посыльную к доктору, который хорошо знал болезни чужеземцев.

— Так бывает, — утешительно сказал хозяин, глядя на посеревшего Лонси; наверняка думал, что приезжий тревожится о жене. — Рескидда не всех северян принимает легко. Есть болезни, которыми только иностранцы и болеют, и Исен крысу на этом съел.

Исен Элат, доктор, приходился хозяину гостиницы зятем.

Он оказался необыкновенно похож на самого Лонси, только волосы господина Элата были не тёмные, а ярко-золотые, как обычно у рескидди. И вёл себя доктор не в пример уверенней: спокойно распоряжался, скупо объяснял, равнодушно успокаивал. Лонсирем узнавал манеру, общую для всех медиков мира; поневоле вспоминалась мать, и сердце угрызала тоска.

— Чётная лихорадка, — сказал доктор, острейшей лопаточкой сняв чешуйку кожи Юцинеле и вычертив над нею какую-то сложную схему. — Первый день человек её не замечает. На второй, четвёртый и так далее приходятся тяжёлые приступы. Длится от четырёх до шестнадцати дней.

Говорил он, не думая; сам Лонси так цитировал университетские конспекты.

— Приступы надо купировать, — сказал доктор Элат. — Чем дольше длится лихорадка, тем выше вероятность летального исхода. До десятого дня можете рассчитывать на меня. Стоимость визита…

Услышав сумму, Лонси судорожно сглотнул.

— Дольше бывает редко, — продолжал Элат, с безразличным видом рассматривая стену. — Но в случае такого несчастья нужен специалист уровнем выше.

Лонси предпочёл об этом не думать.

— Она заразна?

— Нет. Эта разновидность лихорадки имеет на девяносто процентов магическую природу. Изменённая реакция на близость Истока. Катализатором становится пища. Вы ели уже что-то местное? Значит, с вами всё в порядке.

Доктор ушёл, усталый, но невероятно спокойный — словно небо, степь, колодезная вода. Глядя, как закрывается за ним дверь, Лонси жгуче позавидовал Исену Элату. Тот жил и делал, в точности как Юцинеле советовала Лонси. Мир его был известен до самых потайных уголков и неколебим, Исен знал свой мир и своё место в нём. Он не становился ничьей заменой, всемогущие короли не впутывали его в безумные игры, и ему, рескидди, не было дела до высшего лета: ярмо Бездны принимала Рескидда полтысячелетия назад.

…Неле спала — тихая, похожая на собственный призрак. Заклятие, наложенное Элатом, облегчило страдания, но не привело её в чувство. Завтрашний день она должна была провести в полном сознании, и тогда следовало давать ей лекарства.

Лонси считал деньги.

Денег было мало. Да, тени оставили всё до монетки, но Лонси и Неле ехали не в пустоту, их ждало аллендорское посольство… они думали, что ждало. И платить за жильё они никак не рассчитывали. Лонси должен был найти работу в ближайшие дни. Он очень надеялся, что болезнь Неле не продлится долго: мосластая горянка сильна как корова, должна перебороть проклятую лихорадку. Но они всё равно скоро останутся без гроша.

Он перебирал скользкие монеты и чувствовал себя несчастным, как никогда в жизни.

Поздно ночью, когда Лонси вернулся, Неле полусидела, привалившись к стене. Голова её бессильно запрокидывалась, свалявшиеся волосы казались паклей, криво прилепленной на кукольный череп, руки, сложенные на простыне, были как палки — кость, зеленоватая кожа и всё. На колченогом столике у кровати тускло поблёскивали пустые склянки, в которых маг утром сделал раствор из выданных Элатом травяных лепёшек.

— Ты куда ходил? — спросила горянка.

— Гулял, — злобно ответил Лонси и сорвал с головы платок.

Он по горло был сыт Рескиддой, рескидди и их высокомерными улыбками. Потратившись на несколько газет, Лонси целый день ходил по объявлениям, ища места, и перенёс, кажется, больше унижений, чем за всю прежнюю жизнь.

Он три раза прошёл Древний город, от Врат Акрит до Врат Ликрит, отшагал по жаре целые часы вдоль крошащихся тысячелетних стен, ставших достопримечательностями городского центра; выдохшись, он долго сидел в тени монумента Иманы, ни разу не подняв взгляда на прославленную Рескидделат, мрачную и безумную. Лонси обошёл две дюжины адресов и везде получил отказ. Под конец ему начало казаться, что рескидди имеют зуб на уроженцев Ройста; иначе как объяснить, что почти нигде не говорилось простое «нет», всюду южане заламывали тонкие брови, кривили рты, насмешливо щурились. В глазах рябило от белых, рыжих и золотых голов.

…В действительности ему стоило бы поехать на паровике в районы юго-запада, где сносили трущобы и строили, улица за улицей, многоэтажные дома, глядящиеся в озеро Дженнерет. Лонси отправился туда, куда пошёл бы беспечный путешественник с тугой мошной; в Древнем городе все магазинчики, закусочные и салоны считались роскошными, как бы скромно ни выглядели и в каких бы закоулках ни находились — просто потому, что это был Древний город. Лонсирем знал неписаную карту Ройста, потому что вырос там, но он не умел прочесть истинных черт столицы Юга.

Вдобавок он страшно боялся полицейских. Даже в одежде рескидди он не мог смешаться с толпой, потому что был темноволос; на него оглядывались, и чем дальше, тем больше Лонси казалось, что вид у него и в самом деле подозрительный. Он думал: первый же полицейский, который остановит его, увидит, что его удостоверяющая тетрадь — ненастоящая, и отправит его в тюрьму Рескидды, где он очень быстро умрёт, не вынеся жары. Он и так уже от жары и страха почти повредился умом.

Священницы в белоснежных одеяниях тоже пугали его, и как бы даже не больше стражей порядка: у арсеиток были такие пронзительные глаза, что Лонси почти верил — они способны читать мысли.

Вспоминая о родителях, он погружался в совершенное отчаяние. Наверняка тот господин-тень, что заменил его, отправил им, как подобает, учтивое письмо. И разве они поверят какому-то господину Леннерау, вздумавшему назваться их сыном? Сочтут сумасшедшим, вот и всё.

От всего этого хотелось исчезнуть и никогда не быть; сил на то, чтобы сочувствовать Юцинеле, не оставалось.

— Ты выпила лекарства? — спросил маг, не поднимая лица с подушки.

— Да. Что теперь будет?

— У тебя чётная лихорадка. Каждый второй день. Может, завтра будет последний раз. Может, нет.

Неле помолчала. Легла на зловонную от пота подушку.

— Лонши, — сказала она, глядя в потолок, — ты прошти. Я тебе благодарштвую. Ты… хороший.

Лонси уже спал.

На четвёртый день у неё был приступ.

И на шестой.

И на восьмой.

В комнате, несмотря на распахнутые день и ночь окна, стоял тяжёлый запах болезни. Разглядывая соскоб кожи, плавящийся под заклинанием, доктор Элат поджимал губы в мрачной гримасе. Лонси отчаянно надеялся, что он хотя бы раз, как благородный врач из романа, не потребует платы за визит или лечебные концентраты; маг сам себе был оттого смешон и жалок, но деньги таяли как масло под южным солнцем, а поиски работы оставались безуспешными.

После десятого дня — и пятого посещения, аккуратно вложив в бумажник неделю сытой жизни под крышей, доктор Элат с неизменной усталой гримасой сказал:

— Не хочу вас огорчать, господин Леннерау.

— Что? — тихо сказал Лонси.

Должно быть, на его лице было написано неподдельное отчаяние, потому что всё повидавший врач смягчился.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Состояние вашей супруги ухудшается. Последний приступ обычно переносится намного легче, а в этот раз… Я могу порекомендовать вам более квалифицированного медика. У доктора Сейрината огромный опыт, в том числе по части чётной лихорадки. Он не один десяток больных без осложнений провёл через все восемь приступов.

— Да, — сказал Лонси, — да, — и механически записал адрес доктора Сейрината.

Денег не оставалось даже на снадобья.

Проводив его, маг сел на ребристую кровать и сжал голову руками. Горянка спала. Теперь она почти всё время спала. Лонси смотрел на неё, ставшую похожей на скелет, на уаррского живого мертвеца, и в отчаянии думал, что потратил деньги впустую. Она умрёт, а он останется без средств к существованию. Всё его проклятое благородство ушло в прах. Всё впустую. Какого беса? Элат не проявил благородства, а господин Леннерау почему должен? То есть господин Леннерау, может, и должен был всем пожертвовать ради выздоровления любимой супруги Цинелии, а господину Кеви таянка Юцинеле приходилась ровным счётом никем. Судьба ей назначила подхватить в Рескидде чётную лихорадку и умереть в грязной норе; вполне подходящая смерть для немытой дикарки. С какой стати порядочный господин из Аллендора должен был заботиться о какой-то горской дряни? Потратить на неё всё, что имел? На эти средства он мог, соблюдая экономию, прожить несколько месяцев, за это время сыскал бы для себя приличную должность, и не со стороны, терзаясь завистью и тоской, смотрел бы на ночные увеселения рескидди, а сам пристойно, но приятно отдыхал после честного труда…

Теперь она умрёт. И Лонси умрёт — под забором, как грязный бродяга. Он не знал, как выживают нищие, зато хорошо знал, что чем беднее выглядит человек, тем меньше у него шансов получить хорошую работу.

«О чём я думаю, — криво усмехнулся маг, глядя на осунувшееся лицо больной: меж разомкнутых губ, на месте передних зубов, виднелся тёмный провал. — До чего я дошёл. Десять… да, десять лет назад я думал, что Лонсирему Кеви один шаг до государственного мага, чуть ли не суперманипулятором себя видел. А теперь я под чужим именем в чужом городе и готовлюсь сгинуть бесславно. Что я сделал? За что мне это?! Если бы я хоть преступление совершил, был бы виновен хоть в чём-нибудь! Это несправедливо. Бесы бы побрали господина Маджарта. И… и принцессу тоже. Я только делал всё, что они велели, и вот как со мной расплатились. Бесы бы побрали их всех! Рескидду. Магический год. Козу эту таянскую. Я не хочу умирать!»

— Ты всё равно умрёшь, — одними губами сказал Лонси горянке. — Ты уже умерла. Я не должен тут с тобой сидеть. Я не некромант.

Солнце село, но небо ещё оставалось светлым: прозрачный купол в облачных занавесях. Поднимался вечерний ветер, поезда вдалеке на вокзале кричали долгими голосами, точно перелётные птицы. Череда огромных воздушных шаров плыла вдалеке. На башнях уже засветили большие лампы, чтобы не разбились те, кто ночью отправится летать над городом. К озёрам Дженнерет и Джесай скоро поплывут по каналам разукрашенные лодки, и до утра в безмятежных водах будут отражаться разноцветные огоньки. Умрёт девочка из Таяна, умрёт бездарный аллендорский маг, а вечная Рескидда, не зная печали, споёт над ними, и хрустальные её гармоники прозвенят голосами звёзд.

Когда ты поднимешь лиру,

Ни в чём не зная нужды —

Славь Госпожу сапфиров,

Деву пресной воды.

Лонси поднялся и выглянул в окно — то, что выходило в переулок. Ему пришлось изогнуться, чтобы увидеть вывески на привокзальных кабаках. Храм здесь был, недалеко, но мелодию бесконечного гимна выводил не чистый голос священницы, а пьяный и прочувствованный мужской бас. Какому-то арсеиту, видно, было очень хорошо жить на свете. Из второго окна открывался вид на сквер с гирляндами и фешенебельный ресторан; прямо-таки музейная диорама, «жизнь богатых и жизнь бедных»…

«В конце концов, — горько подумал маг, — можно пойти и просто выпить. Напиться. Всё равно уже ничего нельзя сделать. Я так не могу больше. Я с ума сойду».

Позади долго и хрипло вздохнула Неле. Лонси обернулся. Горянка лежала неподвижно, глядя в потолок тускло поблёскивающими глазами. Шатаясь, Лонси подошёл к ней и сел на край кровати. Деревянная рейка больно врезалась ему в бедро. Неле не шелохнулась.

— Ты… не спишь? — едва слышно спросил Лонси.

Если бы Неле что-то сказала, хотя бы просто перевела на него взгляд, магу не хватило бы совести бросить её одну. Он побоялся бы оставлять живого человека на погибель и, наверно, через некоторое время погиб бы вместе с горянкой. Но девочка только вздохнула ещё раз, короче и тише, и её веки, едва разомкнувшиеся, вновь опустились. Окостеневшее лицо показалось совершенно безжизненным. Сердце Лонси гулко бухало. Он никогда прежде не видел мертвецов. Будь обстоятельства иными, он потерял бы самообладание только из-за того, что оказался в одной комнате с трупом, но сейчас уже не имел сил бояться попусту.

Он встал и отошёл на середину комнаты, пристально глядя на Неле. Та не шевелилась.

Проверять пульс Лонси не собирался.

Его била дрожь — лихорадка внезапной надежды, словно он, отчаявшаяся дичь, вдруг чудом оторвался от погони. «Я не некромант», — повторил он про себя и ещё подумал, что за погребение с него потребуют денег, и с какой радости ему платить? Он вообще никогда не имел никакого отношения к этой девке. Деньги нужны самому… деньги нужны живым, мёртвым они без надобности. Какая ей теперь разница? Пусть её свезут туда, куда свозят в Рескидде бродяг. А может, и хозяин гостиницы заплатит: он всё равно скоро выгодно продаст эту лачугу.

Надо уходить.

Лонси заметался по комнате, вытащил остатки денег, быстро собрал вещи, которые имели ценность и могли как-то понадобиться. Эту ночь он мог скоротать на вокзале, в комнатах ожидания. Потом… потом, в конце концов, можно будет придумать что-нибудь, опять же о ворах, например, и обратиться за помощью. Или купить билет и вернуться в Аллендор, только не в Ройст, а куда-нибудь в глухомань, где Лонси сойдёт за мага. Или в Рескидде остаться… «Там решу», — сказал он себе и обернулся, последний раз окидывая комнатку взглядом.

Почудилось, что Неле шевельнулась на своём одре, но Лонси предпочёл этого не заметить.

— Всё, — сказал он так тихо, что сам едва услыхал, — всё.

Ночной ветер свистел вдоль переулка, катил по камням мостовой лёгкий мусор, развевал полы накидки. Далеко за углом, в саду возле дорогого отеля, соловьём разливалась певичка, и гремел блестящий оркестр. Лонси зажмурился и вдохнул полной грудью. Он чувствовал во всём теле странную нервозную лёгкость: одинокий, беззащитный, безденежный, он всё-таки был свободен.

Лонси провёл в Рескидде не так много времени, но достаточно пробродил по ней, чтобы уже не чураться её переулков. Слух его приноровился к вульгарному диалекту, желудок — к местной пище и питью. В нём, конечно, узнавали иностранца, но уже не принимали за праздношатающегося. К прибывшим в город по делу рескидди относились несколько лучше, чем к искателям развлечений.

За спиной молчали пять этажей старого дома; чем выше, тем гуще было их молчание, к пятому оно становилось плотным как кирпич и таким же тяжёлым; оно нависало над Лонси и грозило обрушиться, погребая его под собой. Переборов внезапную боязнь, Лонси обернулся и посмотрел вверх.

Ничего там не было, кроме стен и окон, и неба над крышей.

«Ничего там нет», — повторил про себя Лонси.

Дежурного на первом этаже подменяла девочка, дочь хозяина; она крепко спала за стойкой. Но даже и проснувшись, маленькая рескидди ничуть не удивилась бы, что кто-то отправился по делам в ночной час.

Вот и всё.

Тёмной громадой на фоне освещённого огнями неба возвышался вокзал. Лонси подумал, что не станет сразу приниматься за дела: он слишком измучен этими днями, трудами и бедами. Нужно дать себе отдых — да, немного отдохнуть, успокоить нервы, чтобы с новыми силами приняться за строительство новой жизни.

Маг встряхнулся и решительно зашагал вперёд.

Дома, в Аллендоре, он был тихим послушным мальчиком, примерным студентом, почтительным сыном, шагу толком не мог ступить, чтобы не подумать, как отзовутся о нём родители; тогдашний Лонси показался теперешнему маленьким и убогим. Он прошёл через настоящие ужасы, и многое из того, что пугало прежде, стало просто смешным. В ближайшее время положение его не обещало заметно улучшиться, но Динрем Леннерау не боялся неизвестности — он боялся «теней», бандитов и южных болезней, больше ничего. Имя из поддельных документов неожиданно показалось Лонси вполне подходящим. Ему нравилось думать, что он действительно стал другим человеком — спокойней, циничней и уверенней, нежели некий злосчастный господин Кеви.

«Господин Кеви, — почти со смехом подумал он, — служит себе в посольстве. А господин Леннерау, пожалуй, пойдёт и выпьет немного».

Приняв такое решение, на секунду он струхнул — в кабаке могли обокрасть, вытащив последнее, и там могли быть дурные женщины и продавцы наркотиков, и просто лихие полуночники с ножами. Но господин Кеви спал в своей честной постели, а господин Леннерау сообщил следующее: деньги надо держать поплотней, наркотики вредны для здоровья, а от дурной женщины он бы не отказался, только, жаль, заплатить ей нечем. При настоящем состоянии финансов позволить себе можно только стаканчик-другой чего-нибудь эдакого. А потом пойти в комнаты ожидания и провести там остаток ночи под видом путешественника, прощающегося с доброй Рескиддой.

Лонси захихикал и направился к мерцающей вдали вывеске.

…И было весело: совсем неплохо. Людей в задымлённом подвале оказалось полно, они разговаривали, играли в «палочку» и в «пух-железо», один раз две пьяные компании чуть не передрались. Наблюдать было интересно. Лонси потягивал в углу обжигающую, глянцевито-чёрную местную алензу, вслушивался в диалекты риески и пытался угадать, откуда приехал в столицу тот или иной мужлан. Один рескидди, золотобородый бык, ругался так затейливо и забавно, что половину хотелось запомнить на всякий случай. «Тоже арсеит», — насмешливо подумал маг, уставившись в стакан. Бородач на редкость изобретательно сочетал между собою всех трёх Матерей, а также вторую из них, Арсет, с её светлым воинством.

Потом к Лонси подсел кто-то из завсегдатаев и предложил сыграть в «палочку». Лонси улыбнулся: даже он имел достаточно опыта и благоразумия, чтобы не поверить шулеру. Приятно было сознавать, что тебя не сумеют обвести вокруг пальца, и аллендорец вполне доброжелательно ответил, что проигрывать ему нечего.

— Проторговались? — понимающе спросил шулер.

— Нет, что вы, — отвечал господин Леннерау, играя алензой в стакане. — Я продажами не занимаюсь… Директор экономит на командировочных.

Они вместе прокляли выдуманного директора, после чего захмелевшему Лонси стало совсем смешно. Ночь катилась к утру, южанин-шулер, кажется, уже настрелял себе дичи; он добродушно посетовал на прижимистых северян и заказал себе такой же алензы, как у господина Леннерау.

Лонси одобрил его выбор.

И подумал, обводя взглядом мутный от дыма зал, что вот это правильная, настоящая жизнь: честно работать, а потом честно отдыхать. Если бы он действительно был Динремом Леннерау, посланником по вопросам торгового права, со скупердяем-директором в Ройсте, женой и любовницей, и полным отсутствием таланта к магии — это тоже было бы совсем неплохо… «Что-нибудь делай и живи», — вспомнилось ему, но он уже забыл, кто это сказал. Лонси подумал, что очень долго пытался начать что-нибудь делать, всё время и силы тратил на это и не преуспел; может, попробовать сперва начать жить?

Шулер сказал, что выпьет за его здоровье.

Лонси кивнул и улыбнулся.

Он ещё пару часов просидел в кабаке, слушая откровения южанина; это ему всегда удавалось хорошо — внимательно слушать и выказывать интерес к собеседнику. Под конец шулер едва не признался ему, что он шулер: он пил и всё больше горячился. Стал учить Лонси играть в «палочку», безо всяких ставок, просто так; потом, когда аллендорец ещё раз поклялся, что проиграть может только пуговицы, расхохотался и от щедрот поставил выпивку за свой счёт.

Аленза вовсе не была крепкой, Лонси не собирался валиться под стол; родители его пили это южное вино для укрепления здоровья и по праздникам даже угощали его самого. Но привычки ко хмелю у Лонси совсем не было, а кроме того, за последнее время он мало ел, часто и сильно уставал. В сон от алензы не клонило, но голова шла кругом. Возможно, причиной тому становился ещё дым, наполнявший помещение. Ранней ночью то был обычный табак, потом — уже другие курительные травы.

— Э-э, — сказал южанин, хлопая его по спине, — парень, глаза у тебя как у рыбы. Надо бы тебе на воздух.

Лонси закашлялся и прошептал: «Да… да».

Пьяный и окончательно подобревший шулер даже помог ему подняться и выйти, больше того — сам сунул в руку Лонси его обтрёпанный чемоданчик и велел не забывать вещей. Аллендорец, еле шевеля языком, поблагодарил: в глазах у него мутилось. От глотка свежего воздуха неожиданно начало тошнить, Лонси понял, что он гораздо пьянее, чем казалось, и обругал себя за глупость.

Южанин хохотнул, попрощался и скрылся, велев напоследок передавать привет жене и любовнице.

Лонси привалился к стене.

Луна скрылась, стало темно как в бочке; редкие огни ничего не освещали, точно нарисованы были на холсте мрака, а не зажжены живыми людьми… Вывеска мерцала и гасла. Тянул холодный зловонный сквозняк. Лонси стоял и пытался вспомнить, что он собирался делать и куда идти. Чемодан оттягивал руку, это немного успокаивало: несмотря на хмель, мысли двигались. «Я хотел идти на вокзал, — сказал себе Лонси. — В комнаты ожидания. Уже пора. Сейчас никто не удивится, что я пьян. Надо прийти туда до утра. Утром придут местные. На местные поезда. По делам. Будет нехорошо…»

Он отлепился от стены и медленно зашагал по улице. Вокзал был совсем рядом, это Лонси помнил твёрдо. Чуть ли не вот эта самая стена была стеной вокзала; оставалось только дойти до угла огромного здания, свернуть, а там никакого труда не составит найти вход.

Лонси брёл, встряхивая головой и сжимая ручку чемоданчика. Ветер усиливался, в нём чудился запах воды. Должно быть, он дул с озёр. Редкие деревья, притулившиеся меж домов, слабо шелестели листвой. Лонси брёл и брёл, потом повернул в переулок. На том конце переулка должна была оказаться широкая улица и вход в здание вокзала.

Потом Лонси снова повернул в переулок: на том его конце должна была оказаться…

И ещё раз.

И ещё.

Но её там не было, сколько ни поворачивай.

Когда перед ним оказалась глухая стена тупика, аллендорец остановился. Обернулся.

Было пронзительно тихо. Ветер стих. Тускло белели оштукатуренные стены каких-то хозяйственных построек, на старой мостовой лежал мусор — доски, стёкла, выломанные куски кирпичной кладки. Над крышами возвышались деревья, словно бы выгравированные на бессветном небе тончайшей иглой.

Хмель рассеялся. Лонси понял, что заблудился.

Он вздохнул и покачал головой, но унывать не стал. Чего-чего, а потеряться в Рескидде он давно уже не боялся; кроме того, совсем недолго оставалось до наступления утра, скоро должно было стать светлее. Выбравшись на любую крупную улицу, он легко найдёт дорогу к вокзалу. Только вот поспать в комнатах ожидания уже не успеет, и это по-настоящему плохо, потому что план действий нужно сочинять на свежую голову… Голова у Лонси побаливала, его ощутимо клонило в сон. Он присел на корточки и проверил содержимое чемоданчика: шулер, к счастью, не был вором, или просто решил отдохнуть от дел, и всё скудное имущество Лонси осталось при нём. Это радовало.

Но место было дрянное. «Куда я забрёл? — мрачно подумал Лонси и ещё раз проклял себя за глупость. — Надо отсюда выбираться». В Рескидде ночью не сыскать тишины, а тут, среди глухих стен и запертых сараев, тишина стояла столбами, неподъёмными глыбами; Лонси не слышал собственных шагов. Зарева, которое по ночам неизменно пылало в небе над городом, он тоже не видел. Звёзды уже пропали, был только предутренний серый свет. В его блеклом течении Лонси долго плутал по закоулкам, многие из которых были уже разворота его нешироких плеч. Он спотыкался, испачкал руки и одежду и думал, что утру давно уже следует наступить: время шло, а светлее не становилось. Тихо было по-прежнему.

Лонси успел разозлиться на проклятые переулки и высказать им пару ругательств, перенятых от золотобородого рескидди, когда за углом показалось широкое пустое пространство. Маг едва не подпрыгнул от радости и ускорил шаг: сейчас он выйдет на улицу, там люди, он спросит дорогу и выберется, наконец, из этих дурных лабиринтов.

Место оказалось незнакомое. Лонси думал, что в Древнем городе знает если не все улицы, то все районы, но тут он никогда прежде не был. Здания, терявшиеся во мгле, выглядели странно. Странной была не архитектура, потому что в Рескидде, за восемь тысяч лет сменившей множество стилей и ещё больше подражаний им, встречалось всё, что угодно, а состояние. Чтобы в Древнем городе с домов облезала краска и осыпалась лепнина? Земля здесь немыслимо дорога, недвижимость ещё дороже, хозяин легко и выгодно продаст дом, до которого не доходят руки, и через несколько месяцев тут будет новый отель, ресторан или магазин. Вспомнив захламлённые узкие переулки, по которым он брёл, Лонси с запоздалым удивлением понял, что давно вышел из Древнего города. «Надо же было так напиться, — подумал он почти с гордостью и засмеялся. — Сам не понял, куда плёлся. Где же я?»

— Извините, — сказал Лонси ближайшему прохожему, — не подскажете, как выйти к вокзалу?

Тот остановился, окинул Лонси резким взглядом из-под капюшона и вдруг, пробормотав что-то на чужом языке, почти бегом кинулся от него.

Лонси смотрел ему вслед, открыв рот.

Потом заново оглядел улицу и понял, что странными здесь выглядели не только дома. В этот предутренний час город уже пробудился, прохожие сновали мимо, но это были не рескидди. Мало кто из рескидди оказывался ростом ниже Лонси, и ещё меньше из них имело обыкновение сутулиться. Женщины рескидди, потомки древних воительниц, были высокими и крепкокостными, горделивого вида, а мужчины-южане статью и вовсе походили на быков.

Лонси вспомнил, что в Рескидде есть районы, где кучно живут выходцы из других стран. Одни из них родом с неведомого юга, другие — с востока, такого далёкого, что Уарра не властна там. Должно быть, в такой район он и забрёл.

Закутанные до глаз, в серых и коричневых плащах с капюшонами, странные иноземцы торопились по своим делам; они задевали Лонси полами одежды, пробегая мимо, но никто его не толкнул. Среди невысоких этих людей аллендорец чувствовал себя едва ли не богатырём, и оттого было ему немного неловко. Он несколько раз пытался спросить, как пройти к вокзалу, но никто не ответил; прохожие либо не оборачивались на его зов, либо убегали, окинув напоследок горящим взглядом из-под надвинутого капюшона и бросив пару слов на чужом языке. «Не может житель Рескидды, уроженец он её или нет, не говорить на риеске!» — недоумевал Лонси.

У него болели ноги и голова. Нетяжелый чемодан начал оттягивать руку. Лонси чувствовал себя так, будто плутал тут много часов, хотя ещё даже не рассвело.

Улица казалась бесконечной; она длилась и длилась, уходя в туманную мглу. Подымались впереди новые здания, такие же грязные и обшарпанные, а прежние таяли за спиной. Хлам и труха грудились по углам. Магазинов здесь не было, не было и кабаков. Должно быть, подобные заведения прятались в переулках, но маг уже опасался туда углубляться, да и незачем было. Хотелось только поскорее выбраться отсюда…

И в этот миг Лонсирем увидел рескидди.

Тот стоял в нескольких десятках шагов. Местные обходили его по дуге, словно боялись, и аллендорец вполне понимал их. Маленькие иноземцы по сравнению с рескидди выглядели жалко, а этот был исполинского роста, втрое шире Лонси в плечах.

«Полицейский?» — предположил маг и подумал, что кто-кто, а этот господин знает риеску и подскажет, как пройти к вокзалу.

Несмотря на расстояние, он видел рескидди очень чётко, будто рядом с тем рассеивался туман, а свет становился ярче. Плащ на нём был облачной белизны, и длинные распущенные волосы горели золотом солнца. Самоцветы блистали в тяжёлых серьгах. Златокудрый рескидди стоял на тротуаре, словно ждал кого-то. Лонси уже сделал шаг навстречу ему — и вспомнил.

…у него поддельные документы. Подделку изготовили аллендорские «тени», она, несомненно, хороша, но возле трупа горянки обнаружится подобная же. В записях хозяина гостиницы они названы мужем и женой. Лонси улизнул, решив не платить за погребение. Вдруг хозяин уже обнаружил труп, уже сообщил в полицию, его ищут? В Рескидде могучие маги. Ничего не стоило найти в комнате чешуйку его кожи, выследить его. Лонси понимал, что это нельзя устроить так быстро, немало времени потребуется даже на то, чтобы просто понять — он сбежал, а не ушёл по делам, но паника оказывалась сильнее. В действительности его просто пугал этот рескидди — огромный и молчаливый, сверкающий чистым цветом золота и белизны, неведомо кого ждущий на грязной улице в захолустье.

Лонси юркнул в переулок.

Он выглянул из-за угла, движимый любопытством, и увидел, что рескидди шагнул вперёд. Плащ великана распахнулся, и под ним серебром блеснул древний доспех. В могучей руке неведомым образом выросло тяжёлое копьё, на смертоносном лезвии замер блик, и показалось, что фигура рескидди стала источать свет… должно быть, над городом разгоралось утро. Прохожие исчезли вовсе: попрятались, вероятно, от страха. Здания обрисовывались ясней — они были ещё старше и ещё запущенней, чем казалось прежде.

«Неле», — вспомнил вдруг Лонси.

Мысли его смешались.

Одна часть сознания сказала, что надо было забрать документы девчонки и сжечь. Они всё равно поддельные. Кто станет заботиться о безымянном трупе? Мало ли что путешественники сказали хозяину. В Рескидде жарко как в печке, с мёртвыми телами надо управляться быстро, иначе не оберёшься бед. И ещё надо было забрать её нож. Она его держала за пазухой, Лонси заметил. Здесь не запрещено носить ножи, и потом, его можно было бы продать. Отличный нож, откованный горским кузнецом.

Рескидди остановился напротив входа в переулок, но не поворачивался. Его волосы, драгоценности, древнее оружие, грозное и нелепое — всё сверкало, так что больно было смотреть. Свет прорезал тьму.

«Нельзя было её бросать, — подумал Лонси; мелкая дрожь сотрясала его. — Она ведь жива. Я это знаю. Нехорошо, что я себя обманываю…»

Тысяча лиц в одно мгновение пронеслась перед его глазами: родители, профессора, владелец салона и клиенты, Оджер Мерау и государственный суперманипулятор, принцесса Лириния, Атергеро и женщина-тень, проводник в вагоне, некромант из Мерены, бесчисленные рескидди, шулер из кабака… Юцинеле. Юцинеле, вырубающая кустарник вокруг свадебного камня. Юцинеле, которая идёт за Кентаясом сквозь толпу на авиаполе. Юцинеле в белой накидке рескидди.

Ты готов спасать себя. Почему ты решил, что не в силах спасти её?

Лонси проглотил комок. Он стоял, не чувствуя ног, мокрый от пота. Золотоволосый копьеносец не смотрел на него, взгляд его устремлялся вперёд, во мглу.

«Я не могу, — думал Лонси. — Я не смогу. Я маленький. Я не выкручусь, если буду с ней. Кто она мне? Почему я должен?.. мне гораздо лучше без неё. Я не хочу».

Лонси показалось, что рескидди оборачивается к нему.

Маг повернулся и бегом, не оглядываясь, кинулся в переулок.

Он бежал, пока сердце не начало выпрыгивать из груди, а ноги — подламываться. Он не размышлял: то, с чем ему пришлось столкнуться, была одна сплошная невозможность. Она настолько выходила за рамки привычного мира, что принять её означало расстаться с рассудком. Остановившись, Лонси упёрся руками в колени и попытался отдышаться, а одновременно с этим — найти хоть какое-то объяснение происходящему, нащупать почву в неведомой зыби.

«Я не только напился, — подумал он с тоской, — я ещё и надышался… проклятые рескидди! Что они там курили, в этом кабаке? Разве могут быть такие галлюцинации просто от дыма конопли? Наверняка ещё какая-то магия. Здесь, рядом с Истоком, магию тратят шут знает на что…»

Придя к этой мысли, он почти успокоился. Заново проверил содержимое чемоданчика, убедился, что не обворован. Потом сел на чемоданчик и обхватил голову руками. Теперь у Лонси болело всё, от головы до пяток. И подошва на одном ботинке протёрлась почти насквозь… проклятые заброшенные улицы, вот так-то оно — бегать по камням и стёклам. Что теперь делать? Новые ботинки — это в его теперешнем положении роскошь заоблачная. «А идти всё равно надо, — безнадёжно напомнил себе Лонси. — Надо выбираться».

С тяжёлым вздохом он встал и поплёлся вперёд. Оставалось только надеяться, что галлюцинаций больше не будет. В конце концов, он достаточно пробыл на свежем воздухе.

Свернув за угол, в очередной узкий и мрачный переулок, Лонси увидел вывеску. Надпись на ней сделали не на риеске, а на языке местных, аллендорец её не разобрал. Дверь под вывеской была полуоткрыта, и внутри горел свет. «Ну вот, — со смутным облегчением сказал себе маг. — Есть тут и магазины, и питейные заведения, просто не на главной улице. Таков, наверно, обычай. Любопытно, откуда родом здешние жители?..» Впрочем, Лонси, до смерти измученного и всё ещё потного от пережитого страха, всерьёз волновало только одно — как отсюда выйти. Вывеска, дверь — это значило, что кто-то ждёт посетителя, простой живой человек бесхитростно зарабатывает деньги. Наверняка хозяин знает риеску — как же иначе он сможет иметь дело со сборщиками налогов? И подсказать дорогу не откажется…

Дверь чуть скрипнула и словно бы шире растворилась навстречу, когда Лонси поднялся на единственную ступеньку перед нею.

И он вошёл.

Судя по виду и запаху, это была лавка экзотических товаров, притом экзотических для самих рескидди. Неудивительно, что магазинчик, запрятанный так глубоко в переулках, оказался предназначен не для вездесущих путешественников, а для местных жителей. Лонси почти улыбнулся, раздумывая, почему хозяин открылся так рано, ведь до самого вечера ему здесь не стоит ждать покупателей… впрочем, может, он ещё и не закрывался.

Аллендорец шагнул вперёд.

Ряды причудливых масок, похожих на диковинные черепа, смотрели со стен; то здесь, то там среди них тускло поблёскивали тёмные лезвия странно изогнутых ножей. Деревянный пол украшали сложные, прихотливо вьющиеся узоры; они выплёскивались на стены и языками пламени подымались к самому потолку. Узоры эти отдалённо походили на схемы заклинаний, но Лонси был всё же образованный маг и намёк на схему мог усмотреть в любых каракулях… Под потолком висели чучела животных и птиц. На полках, уходивших вглубь помещения, стояли рядами загадочные предметы: статуэтки, шары в бронзовых когтях, цветные фонарики, подобия выточенных из дерева замков или небывалых животных, пирамидки и кубы, покрытые всё тем же узором, безлистные искривлённые деревья из самоцветных камней. Истинным назначением всех их, вероятно, было украшение комодов или туалетных столиков. В тяжёлых подсвечниках горели толстые свечи; их было так много, что огонь наверняка пылал благодаря Третьей магии, а вовсе не воску и фитилю. Тяжёлый удушливый запах стоял в лавке; в нём смешивались смрад дешёвого табака, дух сохнущих трав, благоухание ароматической древесины с Востока, тошнотная вонь гнили и грязи. Но этот запах, хоть и был крепче некуда, удивительным образом не лез в ноздри и не дурманил голову, в отличие от дымов привокзального кабака. Да, пахло скверно; но как-то ненавязчиво.

— Эй! — осторожно позвал Лонси. — Эй…

Он подумал, что если в лавке горят свечи, значит, хозяин уж верно рядом. Свеча — не электрическая лампа, просто так не оставишь, особенно здесь, среди соломы, дерева и ветоши. Одной искры хватит, чтобы от лавки вскоре остался один пепел…

— Здравствуй, — отозвались ему.

Лонси вздрогнул и обернулся.

Ему стало стыдно: хозяйка была здесь с самого начала, но он не заметил её, сидящую в тени, и с большим интересом оглядывал её лавку, в то время как никаких покупок делать не собирался.

— Госпожа… — пролепетал он.

Она откинула голову и, сощурившись, оглядела его.

Невероятно толстая и очень немолодая, хозяйка не была старухой: слово это как-то не прилеплялось к ней. Платье, лишившееся цвета от грязи и старости, туго сидело на её тучном теле, лицо было грубо размалёвано, в зубах дымилась трубка на длиннейшем мундштуке. Женщина сидела за массивным, источенным жучками столом в углу, привалившись спиной к расписанной стене. Странные предметы высились на столе грудами, грозя обрушить его в труху; только перед хозяйкой оставалось немного места, и там она медленными движениями что-то раскладывала.

Лонси сглотнул. Вид у женщины был неприятный, почти жуткий.

— Госпожа, — набравшись храбрости, проговорил он, — вы не скажете… как выйти из этих мест к вокзалу?

— Какому вокзалу?

— Международному.

Жирные веки приподнялись, тёмные глаза снова обшарили фигуру Лонси. Маг сутулился и с несчастным видом смотрел в пол.

— Зачем тебе вокзал? — спросила торговка. — Ты же никуда не едешь.

Лонси поперхнулся.

— Я… почему вы так решили?

Женщина улыбнулась и ответила с неожиданной мягкостью:

— Те, кто уходит, выглядят иначе.

— Да? — пробормотал Лонси, теряясь, — настолько заметно…

Жирная торговка выглядела странно и выражалась странно — была вполне под стать своей лавке. Маг понимал, что продавец экзотических подарков для хорошей торговли и сам должен иметь экзотический вид, но после всех волнений, после видения рескидди в доспехах он готов был испугаться даже этой таинственной толстухи.

— Ночевать-то есть где? — вдруг спросила толстуха обыденно и дружелюбно и стала с удвоенной энергией что-то перебирать и раскладывать.

— Н-нет… — невольно выговорил Лонси, уставившись на неё. От сердца отлегло: хозяйка лавки всё-таки была обыкновенной женщиной и даже, может быть, с добрым сердцем…

— Звать-то тебя как?

— Динрем. Динрем Леннерау.

— А-а… — неопределённо протянула толстуха и вытащила трубку изо рта. — Поиздержался, Динрем?

Всё же странно она разговаривала и непонятно, чего хотела. Имени своего торговка так и не назвала. Впрочем, Лонси долго проработал в салоне и умел любезно беседовать с дамами, каким бы тяжёлым характером те ни отличались. Его, сказать по совести, и в салоне-то держали из-за этого. Найти мага потолковей было куда как просто, но Лонси мог в несколько фраз умилостивить клиентку, на которую все остальные уже готовы были применить кое-что из Второй магии.

— Можно и так сказать… госпожа, — смиренно отвечал он.

— Хочешь со мной сыграть?

Лонси моргнул. До странности же ему в последнее время везёт на игроков. До сих пор он не замечал, чтобы в Рескидде кто-то был одержим азартом.

— Сыграть? — недоумённо переспросил он. — Во что? В «палочку»?

Женщина хмыкнула, с насмешкой покосившись на него.

— Нет, — сказал она, — нет. Вот, хочешь, подойди, посмотри.

Медленно, деревянными движениями, как зачарованный, Лонси шагнул к ней.

Торговка давно не мылась и стирок тоже устраивать не любила; запах от её платья уличал её. Пористая её кожа лоснилась, дешёвая краска осыпалась с век и ресниц. На риеске торговка говорила хорошо, но на рескидди не походила ничуть. Волосы она красила травяной краской в тёмно-рыжий, брови и ресницы — в чёрный, и природного цвета было уже не различить.

На столе перед нею лежали прямоугольные листки тонкого картона размером в ладонь, богато разрисованные тем же узором, что пол и стены; позолота осыпалась с них. Лонси никогда не видел такой игры.

— Скучно мне, Динрем, — сказала толстуха, поправляя свои листки. — Одна я.

— Одни? — повторил Лонси; он предположил, что пожилая дама захочет пожаловаться, и угадал.

— Скучно мне, — повторила торговка уныло и подняла на мага мутноватые глаза в засинённых краской веках. — Сижу тут одна. Все меня бросили. Дочь моя, засранка, не любит мать. Навестит, так только если ей надо чего. Ни поговорить, ни уважить… Мальчиков моих совсем испортила. Не хотят со мною играть.

Не было на свете двух женщин более непохожих, нежели эта безымянная полубезумная южанка и мать Лонси, государственный маг Тевилия Кеви, урождённая Антор; но лицо матери встало перед его глазами. Сухая, строгая, с запавшими щеками, мать стояла посреди большой залы и произносила слова, от которых Лонси хотелось исчезнуть, пропасть, раствориться, не оставив по себе памяти. Узнав, что встал вопрос об аннуляции его диплома, мать пришла в отчаяние и впервые за десятилетия потеряла над собой контроль. Возможно, она и не хотела говорить то, что сказала, но они с отцом действительно так думали. Они всегда думали одинаково.

— Дурные дети — это большое горе, — тихо сказал Лонси.

Торговка вздохнула.

— Это верно, — кивнула она. — Что, Динрем, огорчал матушку?

— Я не…

— Нехорошо.

Несколько мгновений она перебирала листки, а Лонси стоял рядом, молча терзаясь неловкостью, нахлынувшей, как дурнота. Он словно провинился в чём-то перед торговкой. Лонси чувствовал себя глупцом, и торговка это поняла.

— Ну что? — сказала она, наконец, посмеиваясь. — Сыграешь со мной? Глядишь, поразвлечёшь меня, а я тебя и отблагодарю.

Маг поднял на неё глаза. Надежда насторожилась внутри, точно собака, но крепли и опасения. Чем дальше, тем больше Лонси подозревал, что торговка немного не в себе. Жжёт свечи среди соломы, открывает лавку ни свет ни заря, зовёт случайных прохожих играть. Не моется. Она даже не спросила, не хочет ли Лонси что-нибудь купить. Конечно, если она готова заплатить ему за какие-нибудь достойные услуги, это большая удача в его положении, но…

— Не бойся, — сказала она, вновь прикусывая мундштук. — Тебе ведь нечего проигрывать.

— Что? — прошептал Лонси.

— Нечего проигрывать, — повторила торговка. — Ничего и не проиграешь.

Лонси помялся.

— Я с радостью развлеку вас, госпожа, — сказал он, решив хотя бы разузнать для начала побольше. — Но… я не знаю правил.

Она засмеялась. Смех был низкий, как у мужчины.

— Это-то и хорошо, — сказала она. — Что за интерес играть с тем, кто знает правила?

Лонси не понял её, но подобные неловкости умел вежливо заминать.

— Вы предпочитаете играть на интерес или ставить что-нибудь? — спросил он.

Женщина перекинула трубку с одной стороны рта на другую.

— Я обычно ставлю интерес, — ответила она. — Мало кто играет на деньги или вещи.

Лонси потёр лоб в смущении, которое было наполовину притворным.

— Прошу прощения, госпожа, — сказал он, — но что же поставить в ответ? У меня ведь действительно ничего нет.

Женщина рассмеялась снова, открыто и добродушно; Лонси даже невольно улыбнулся. Мало-помалу легче становилось на сердце. Со смутным удивлением он осознал, что совершенно не хочет спать, соображает ясно, голова больше не болит, а кости не ноют.

— Глупый, — сказала женщина почти ласково, — да разве я хочу что-то выиграть? Я просто поиграть хочу. Ты сюда забрёл случайно, усталый, и играть согласился не в своё удовольствие, а только ради меня. Я это ценю. Чего бы тебе хотелось? Выбирай. У меня есть всё.

Лонси смущённо обвёл взглядом полки. Конечно, товаров у толстухи множество, но всё это бесполезная рухлядь. Ему сейчас нужна звонкая монета, а торговля тут вряд ли идёт бойко, и неловко просить денежную ставку, если сам ничего не ставишь в ответ…

— Э-эй, — сказала женщина, благодушно посмеиваясь. — Я же сказала, что играем на интерес. И коли уж ты согласился играть, то выбирай настоящий интерес.

— Как это? — недоумённо спросил Лонси.

Женщина встала. Заколыхалась необъятная юбка, замигали фонарики на полках, повернулось вокруг своей оси чучело птицы под потолком.

— Чего ты хочешь? — спросила она. — Чего тебе не хватило, когда раздавали дары? Что сделает твою жизнь радостью?

Голос её прогрохотал, как отдалённый гром, и показалось, будто в лавке стало темней. Лонси почувствовал, что у него затекла спина. Хотелось в уборную.

— Вы хотите сказать — о чём я мечтаю? — робко спросил он. В том, что женщина — сумасшедшая, он уже убедился. Безумная толстуха, которой хватает ума содержать лавку, то ли гадательный салон, то ли магазинчик ненужной мелочи; должно быть, у неё иногда случаются приступы, но она безобидна, и поэтому её не помещают в лечебницу. Понятно, отчего дети редко навещают её, хотя конечно, это всё равно очень дурно с их стороны.

— Как угодно, — сказала сумасшедшая. — Может, и так. Ну?

Лонси кусал губы. Не слишком-то ему хотелось раскрывать душу перед невменяемой торговкой, но подходящей изящной лжи на ум не шло, а мечта его была проста, так проста и обыкновенна, что и сказать не стыдно. То, чего не хватило Лонсирему Кеви, когда раздавали дары…

…«Что я здесь делаю? — внезапно подумал он в изумлении. — Что я говорю? Зачем это я?»

Не стоило отвечать, не стоило продолжать этот разговор, свернувший, как сам Лонси недавно, в дикие закоулки, но женщина смотрела пристальным насмешливым взглядом: казалось, что-то тёмное исходит из её глаз и сгущается тенями в углах комнаты. В сумраке оживали и искажались маски — разевали рты, таращили пустые глазницы; мерцала, плыла и ползла вверх по стенам странная роспись. Лонси запоздало понял: он уже говорит то, что подумал.

— Я хотел бы быть сильным магом, — сказал он.

Женщина ударила ладонью по столу, с довольным видом наклонилась к Лонси. Глаза её азартно сощурились, жирно намалёванные губы раздвинулись в улыбке. Тяжёлый запах немытого тела наплыл, словно ударил по лицу, и Лонси стоило громадного труда не отшатнуться.

— Сильным? Очень сильным? — полуутвердительно повторила она. — Самым сильным?

«Сильнее Оджера Мерау», — подумал Лонси и вдруг с диким стыдом понял, что произнёс это вслух.

Женщина улыбалась. Жёлтые зубы покрывал мутный налёт. Вонь делалась нестерпимой.

— Это хорошо, — сказала женщина и положила свою трубку на подставку. — Потому что мои мальчики совсем испортились. Ты очень кстати, Лонсирем.

«Я не говорил ей своего имени», — вспомнил Лонси, но удивляться было уже бессмысленно, да и не мог он больше удивляться: в глазах всё плыло и заволакивалось тенью, тень, как дым, ползла в мысли, и сердце его было в тени. Нечто подобное он испытал, когда смотрел на доктора Тайви во время совещания у принцессы, но то чувство ни в какое сравнение не шло с теперешним: теперь он словно отделился сам от себя, и новый Лонси нёс с собой прежнего словно поклажу, никак не будучи связан с ним.

— Я рад послужить вам, — сказал он. — Госпожа, но хотя бы как начать игру, вы мне объясните?

— А что тут объяснять? — удивилась она. — Это всякому известно.

— Да? — переспросил Лонси; кажется, он совершенно разучился удивляться. — Я, наверное, проиграю, — подумал он вслух.

— Я не проигрываю, — подтвердила женщина с улыбкой.

— Жаль, — проговорил Лонси и поторопился извиниться: — простите. Всякому хотелось бы исполнения своей мечты…

Женщина расхохоталась. Теперь в её оплывшем, как свеча, лице, не было и намёка на душевную болезнь.

— Что ты! — сказала она. — Никак решил, что мне интересно отыграть у тебя собственную ставку? Глупый! Зачем мне скупиться? Нет.

И она подошла к нему вплотную, показавшись ещё выше и толще, чем вначале. Заглянула в глаза, точно высмотреть хотела что-то на самом их дне. Лонси подташнивало от запаха её тела и дыхания, но он терпел.

— Нет, — повторила толстуха. — Сначала я дам тебе то, что ты хочешь, а потом поиграем. Так-то, Лонсирем, Маг Выси.

Сердце Лонси вздрогнуло и остановилось.

Неле вдохнула и выдохнула. Каждый глоток воздуха был тяжёлой работой, и каждая мысль тоже.

«Завтра я умру», — подумала Неле.

Мир вовне вращался посолонь, а тот мир, что жил у неё под сомкнутыми веками, тёмный и полный кошмаров, шёл в обратную сторону. Звуки внешнего мира сливались и обретали цвет, превращаясь в странные светящиеся ручьи и сполохи. Веки не поднимались, рук и ног она не чувствовала вовсе, но разум ещё не отказал ей, хотя ощущения притекали к нему медленно, искажённые и нераспознаваемые. Неле слышала, как ходит по комнате аллендорец, ругается сквозь зубы, стучит и шуршит чем-то; она перестала понимать чужой язык, перестала узнавать вещи по звуку, но скрип перекошенного нижнего ящика шкафа заставил волоски на её коже приподняться. Много времени прошло, прежде чем Неле вспомнила, что в том ящике хранились деньги. «Теперь ночь, — подумала она. — Лонси целый день искал работу. Он должен теперь спать. Он взял деньги и ушёл».

Жёсткая кровать мягко покачивалась, медленно поворачивалась противусолонь, до головокружения, до мучительной сухой тошноты; очень хотелось пить, но не получалось поднять руку, сказать слово. Да и некому было теперь это слово услышать.

«Он ушёл», — поняла, наконец, Неле. Она не могла восстановить в памяти последнего разговора Лонси с Элатом, но смутно помнила, что лечить её больше не будут. Тёмные тинистые волны, захлёстывавшие её во время приступов, становились всё выше и плотнее, скоро они должны были вовсе удушить её. Тогда она умрёт.

«Мирале умерла», — вспомнила Неле.

Болезненно яркая картина мелькнула перед глазами, пучины беспамятства расступились, выплеснув пену бреда. Юцинеле снова была в Нижнем Таяне; она сидела на низкой каменной ограде и смотрела на зеленеющий вдали склон — на родильную хижину под шатровой крышей. Там собрались лучшие в Таяне повитухи, самые умелые и опытные, самые удачливые. Любимая жена Демона доносила его дитя и теперь рожала — вторые сутки рожала и не могла родить. Она уже не кричала, детского крика тоже не слышалось из хижины, но старухи всё не показывались в дверях, и значит, Мирале была жива.

Итаяс ждал. Он не пил брагу, как пивали другие мужья, ожидая исхода; он сидел в доме и играл точильным бруском. Всё, что было в его покоях железного и режущего, уже могло располовинить волос. Ни слова не слышали от Таянского Демона, и сыновья Арияса от младших жён, его единокровные братья, не решались заговаривать с ним.

Луна поднялась высоко. Была полночь, когда старшая повитуха вышла из хижины и, заметно пошатываясь, медленно направилась по тропинке вниз. Итаяс не стал дожидаться, когда старуха пересечёт границу села. Нарушая обычай, он встал и пошёл ей навстречу. В руке его был обнажённый меч.

Неле думала: брат знал, что так будет.

Он встретил старуху на полпути и повёл назад, взяв под руку. Так и следовало сделать, просто обычай требовал от мужа дожидаться повитухи на пороге дома, но старая знахарка почему-то попыталась уйти от бестрепетной хватки Демона и потом, уже утратив надежду, шла за ним, спотыкаясь, повесив на грудь седую голову в тяжёлом уборе.

Они скрылись в хижине, и только тогда донёсся оттуда едва слышный крик.

Увидев, что зачала от него прекрасная Мирале, что носила во чреве и в муках исторгла пред очи людей камана, Итаяс убил повитух. Существо, воспринятое ими, он унёс из хижины и сбросил с обрыва в пропасть. Потом говорили, что дитя не было похоже на человека.

Мирале прожила ещё два дня; она так и не пришла в себя.

Юцинеле долго оплакивала её. Она имела право делать это открыто, ведь Мирале была ей не чужой, но сердце требовало уйти ото всех и таить горе. Мирале снилась ей, бледная, с волосами путаными и бесконечными, как у злой утопленницы. Неле приходила на её могилу и говорила с ней. «Ты теперь вместе со своим милым, — упрекала она. — Со своими братьями. Что тебя на земле держит, что не упокоишься никак? Оставь меня», — и Мирале качала головой. Волосы её струились, как рыбацкая сеть в воде, грозили оплести Неле и увлечь туда, в незнаемое.

«Завтра я умру», — подумала Неле.

Её уже не тревожило, достойной окажется её смерть или какой иной. Слишком измучила её лихорадка, чтобы думать о таких вещах. Лонси ушёл… «Ты не виноват, — мысленно сказала она магу в минуту краткого просветления. — Ты всё сделал. Не умирай».

Мир вовне, за преградой запёкшихся век, становился светлее; близилось утро, раскрывались врата огненного дня, последнего из тех, что боги отмерили ей. Мука отступила на шаг, чуть ясней стало в голове, и Неле попрощалась с миром, сказав ему, что он вовсе не плох.

…потом ей стало холодно. Неле решила, что это и есть смерть, и даже успела порадоваться, что от неё не больно, когда начертанное и завершённое заклятие выгнуло её дугой; в пересохшем горле заклокотало, спёкшиеся ресницы расцепились, и сначала в глазах стало темно, чернее ночи, а потом опять начало светлеть.

Это заклятие было куда сильней тех, что чертили над нею прежде. Намного сильней. Короткие судороги волнами проходили по телу, но не причиняли боли, казались даже приятными. Потом как будто в груди Неле открылась дверца, и болезнь вымело из неё, как ветер выносит из отпертого дома сор и труху; а там — вот, словно бы свежая вода, холодная до ломоты, заструилась в её тело-дом и сквозь него, и вокруг…

К Неле вернулось зрение. Она ещё задыхалась, руки и ноги подёргивались мимо её воли, но свободно текли мысли, и глаза видели ясно.

Утренний свет был изумрудным, в самом деле зелёным, цвета весенней листвы; осязаемый, свежий, благоуханный, он драгоценным убором парил вокруг. Схема заклятия горела над обнажённой грудью Неле, в десять раз ярче самой яркой, что видела девушка прежде, от неё шли сладостный холод и радость, и жажда жить, а за схемой, держа её на кончиках пальцев, следил бог.

Глаза у бога были зелёные.

Неле приоткрыла рот, пытаясь что-нибудь сказать ему, и из весенней лиственной темноты за его спиной показалась темнокудрая женщина, такая же невероятно красивая, как зеленоглазый бог. Женщина положила на лоб Юцинеле прохладную ладонь, улыбнулась и сказала богу на риеске:

— Мори, ты сумасшедший. Но ты добрый сумасшедший, и я ничего не имею против.

6

Время близилось к полудню, и было очень тихо, куда тише, чем ночью, потому что южане торопились трудиться; вскоре всякая работа станет невозможной, люди разойдутся по домам и уснут в тени… Я стоял на балконе, ёжился под ледяным дыханием климатического заклятия и смотрел на плавящуюся под солнцем Рескидду.

Поднялся я глубокой ночью, чтобы до наступления жары съездить за город, к языческим святилищам. Храмовый комплекс, посвящённый доарсеитскому пантеону Юга, находился в превосходном состоянии, издалека даже мог сойти за действующий. К сохранению памятников старины рескидди прилагали огромные усилия; первые исторические общества появились так давно, что сами стали памятниками. Но время неумолимо брало свою дань. Возраст святилищ перевалил за семитысячелетний рубеж; арсеитство, безмерно древняя религия, коренилось в культах ещё более древних.

В архаической башенной архитектуре даже взгляд дилетанта мог угадать те смыслы и закономерности, которые позже, отшлифованные до ясности совершенства, засверкают в арсеитских церквах. Шагая по каменным плитам проулков, я издалека распознавал здания, виданные на книжных иллюстрациях. Здесь воздвигался алтарь Ордузет, богини грозы, госпожи семидесяти тысяч молний, там — Уллейрат, военачальницы небес, и перед каждым походом по этим улицам текли кровавые ручьи, а в воздухе повисал сладковатый дымок — в храмах закалывали и сжигали рабов… Здание, лишённое башни и похожее на огромную плаху — святилище Фиррат, богини морового поветрия и смерти. Обладатель богато разукрашенного храма, Ванусен, бог веселья, в мифах представал скорее богом коварства. Проблеском света в этой череде свирепых образов был Огусен, добрый бог плодородия; перед его храмом, как тысячи лет назад, зеленел маленький цветник, за которым ухаживали учёные, жившие прямо в городке.

Сложившийся пантеон и гигантский храмовый комплекс знаменовали сложившуюся государственность Рескидды; им предшествовали культы отдельных племён, потонувшие в песках руины и ещё тысячелетия истории. Голова кружилась, стоило заглянуть в эту бездну времени. Лаанга в качестве памятника старины, пожалуй, мог с ней сравниться и превзойти её, но он был не вполне человеком, и история его тоже не была человеческой. Историю Рескидды строили люди. Обычные люди. Рескидди. Такие, какими задумала людей Арсет.

Сейчас Рескидда отсчитывала «столетие тишины». Чистокровные рескидди на время утратили обычную агрессивность. За время своего существования величайший на земле город многое успел понять о законах собственного бытия. Власть южан могла распространиться от края до края мира, спустя несколько веков — умалиться едва ли не до кольца древних стен, а через пару столетий Рескидда снова владычествовала. Цариц её мало волновал сегодняшний политический вес. Они больше заботились о сохранении традиций, оберегали уснувшие на время силы Древнего Юга, зная, что через два или три поколения умонастроения сменятся и потребуется новая Имана Рескидделат.

Монумент Иманы я тоже осмотрел — из паровика на обратном пути. Его я уже видел прежде, когда приезжал в Рескидду ребёнком, он входит в обязательную программу каждого зеваки-путешественника. По мне, так «новый жестокий стиль», в котором работал ваятель, уродует Древний Город не меньше бесконечных закусочных. Говорят, что именно так Имана — точней, Эманэа, она была родом из Ософа — выглядела в действительности: низенькая, толстая, некрасивая деревенская баба с глазами навыкате. История её жизни представлялась куда романтичней её внешности. Не выдержав издевательств, пятнадцатилетняя рабыня бежала от своего отца и хозяина; полумёртвую, её нашли в пустыне бандиты, и остаться бы девушке в той пустыне растерзанным трупом, не окажись налётчики родом из Рескидды. Эманэа дали вдоволь воды и взяли с собой. Как-то на привале главарь банды играл с приятелем во «взятие крепости», сложнейшую тактическую игру, которая впоследствии выродилась в пресловутую «палочку». Эманэа смотрела. Она, по-видимому, была от рождения не совсем вменяема, или же повредилась умом от жестокого обращения в родном доме, но она совершенно не понимала, как должно вести себя с людьми. Она стала вслух подсказывать бандиту ходы. Другой на его месте попросту убил бы её; рескидди же, поняв, что девчонка — отличный игрок, продал Иману какому-то вельможе, любителю развлечений ума, а тот чуть позже подарил её царевне Энгит. Своенравная Энгит потащила Иману с собой в поход, и из похода рабыня вернулась приближённой советницей… Примерно так это описывалось в путеводителях; настоящая история, как всегда, была намного занятней. Любопытно, однако, что ни происхождение, ни безумие, ни отталкивающая наружность не помешали Имане стать одной из любимых героинь Рескидды и символом её славы. Такой всенародной любовью у нас в Уарре пользуется генерал Эрдрейари. В легендах Древнего Юга Иману превосходит только Ликрит Железноликая.

Согласно одной из легенд, настоящей матерью Железноликой была Ордузет, верховная богиня языческого пантеона.

…Говорят, во время «столетия тишины» истинный характер рескидди проявляется в полукровках. Я склонен был в это верить. Принцесса Лириния Аллендорская и уаррская Тень Юга были достаточными тому доказательствами.

Вернувшись из поездки, я до позднего утра обсуждал с Эррет новый закон о цензуре, а потом она отбыла по каким-то таинственным делам, прихватив с собой Данву; кажется, возвратиться красавицы намеревались не раньше ночи.

— Мы идём по лезвию бритвы, — сказал я Эррет, дочитав проект закона. — Опасно дозволять газетчикам болтать что вздумается, коли уж отношения с Западом становятся всё сложней, но само по себе принятие этого закона может послужить поводом для инсинуаций.

— Неплохо бы намекнуть Аллендору, что с нашей стороны это жест доброй воли, — сказала Эррет.

— И им стоит выступить со встречной инициативой, — согласился я. — Но как?

Эррет подумала немного.

— Одного из террористов, прикормленных моим муженьком, звали Сандо Улари. — Она усмехнулась. — Да, почти тёзка… Его благополучно повесили. Но у него осталось целое гнездо сестёр и братьев. Его младший брат Вилендо, правовед-недоучка, испугался преследования, бежал в Ройст и пишет там теперь политические пасквили. У него острое перо, его охотно печатают. Полагаю, если мы обратимся к правительству Лиринии с изящной жалобой, нам не откажут.

— Не откажут. Это мелкое дело. Но прецедент появится. Мне по душе эта идея, Эррет.

— Экстрадиция господина Улари-младшего — акт государственного флирта, — определила Эррет и хихикнула.

Она уехала, а я остался в тишине и покое с документами, которые тени передали из Тысячебашенного с помощью аппарата дальней связи.

Это новое изобретение трудно было переоценить: если прежде за миг преодолеть огромные расстояния могла только Пятая магия, то теперь по крайней мере слова из страны в страну несла последовательность сигналов, основанная на несложной Третьей. Аппараты распространялись едва ли не стремительней собственных сигналов, и для передачи секретных сведений уже приходилось использовать шифр.

Но с делами я быстро покончил и даже растерялся с непривычки: обыкновенно они занимали куда больше времени. Бесчисленные посетители, просители и советники остались в Кестис Неггеле. Возникни нужда, они бы, конечно, и оттуда добрались до меня, посредством поезда или того же чудесного аппарата. Только нужды не было и не могло быть: император Морэгтаи не покидал Данакесты.

Две недели назад господин Кайсен представил мне новые доказательства собственной преданности и ценности Дома Теней как структуры.

Подтверждая его ходатайство об аудиенции, я обдумывал слова Онго. Генерал говорил о чудовищной ошибке на пути долга и о том, как трудно идти, сознавая её. Он на собственном опыте знал, как узок становится после этого путь, как тяжёл страх упустить что-то ещё, и при этом не понимал, отчего я считаю возможным доверять Великой Тени. Полагаю, несравненный Онго всё-таки немного лицемерил — точнее, был небеспристрастен. У шестого сословия имеются собственные представления о чести, пускай дворянину они кажутся уродливыми. Своего криводушного преемника, он же предшественник, господин Кайсен живьём разобрал на части при помощи пилы и стамески.

Андро Улентари… Я много размышлял о его судьбе, пытаясь понять его. Двести лет назад Эрдрейари писал о другом человеке, но строки обретали новое звучание:

Шепотком, вокруг да около

Ходит ветер злых вестей.

Слышно, выкормили сокола

В змеином гнезде.

И остался птицей в сердце он,

Только под землёй

Обернулись перья серые

Стальной чешуёй.

Откупайся красным золотом,

Головы поднять не смей,

Как покажется над городом

Крылатый змей…

Если же подозревать худшее, и всё это — заговор, убийство, назревавшая смута — с самого начала было замыслом Андро Улентари, то повторить схему низложенный князь не сумеет: слишком узнаваемо и слишком опасно. Пусть моя власть над шестым сословием кажется зыбкой, о власти Эррет такого не скажешь.

Эррет говорила, что среди теней Кайсен превратился в легенду при жизни, даже в пословицы вошёл. От одной из них я не мог отделаться: «Дедушка не зол, дедушка суров. Когда дедушка очень суров, многие умирают».

…Ивиль следовала за ним как истинная тень — немо, неотрывно. Кайсен, казалось, не обращал на неё внимания, но то, что Тени Востока он дозволил ждать себя у дверей императора, свидетельствовало о многом. «Девочка влюблена», — шепнула мне Эррет с полуулыбкой. Я поначалу удивился, а потом вспомнил, что дом Улентари этим славится: что далеко ходить — родной дядюшка Андро в возрасте шестидесяти пяти лет женился на горячо любившей его юной особе.

— Не думал, — сказал господин Кайсен, — что есть причина, способная собрать вместе Теней сторон света, кроме восшествия на престол нового императора и начала войны.

— И вы правы, — ответил я. — Вы прекрасно знаете, о чём речь, господин Кайсен.

«Речь о войне, — подумал я, — которая не должна начаться».

— Мы готовы служить, государь. — Старец сложил пальцы на трости.

Я помедлил. Мелькнула мысль: надо приказать Кайсену убрать агентов Западного луча из Лациат. Я запретил Эрдрейари хозяйничать там, и если Великая Тень начнёт дразнить генерала своей властью, очередной схватки не миновать. Полезно знать, что думают каманары, но спокойствие внутри империи мне дороже. Последствия столкновения двух столь могущественных людей непредсказуемы.

— Я хочу знать о настроениях в Аллендоре и о том, что намерена делать Лириния, — сказал я. — Потом распоряжусь относительно вашей работы.

Кайсен поклонился.

— Ждите в саду, — велел я. — Я буду через минуту.

Отец говаривал, что государь во время исполнения своих обязанностей не должен видеть разницы между главой княжеского дома и последним уличным шпиком: для императора, олицетворяющего высшую справедливость, все его подданные равны. Я мог звать к себе кого угодно, просто личная приёмная моя не годилась для широких совещаний. Но официальная Данакеста была большим, чем главная резиденция дома Данари, она была священной твердыней для всей уаррской аристократии, и присутствие в этих чертогах даже одного господина Кайсена смертельно оскорбляло князей. Не то чтобы я разделял чувства напыщенных стариков; в конце концов, если говорить о достоинстве крови, Андро Улентари на многих из них имел право смотреть свысока. Но выказывать благорасположение шестому сословию в ущерб первому я не имел права.

Я сложил в ящик отцовские письма, запер секретер и на минуту остановился перед деревянным глобусом. Провёл кончиками пальцев по лакированному скользкому боку. Тяжёлое тело глобуса повернулось, чуть скрипнув.

Уарра…

Даже в модели её пространства казались бескрайними. От Меренгеа, от берегов ледяного океана на севере до огненных степей Нийяри на юге; в прошлом году южная граница империи переместилась вниз по карте до самого Хораннета, и должно быть, через пару поколений мы выйдем к горячим водам Экваториального моря. Ещё раньше княжество Рейи на Западе перестало быть пограничным: за ним простирался уаррский Чаарикам. Рудная сокровищница Нийярских гор истощилась за столетия добычи, теперь империя получила бесценные кладези Лациат. Огромные Восточные острова, едва ли не пятая часть имперской территории, за два века неразрывно слились с доминионом; князья ещё лелеяли память о самовластии, но сердца пахарей обратились к Данакесте. Я убедился в этом, когда в Хоране имел дело с восточными корпусами.

У Аллендора есть поводы для опасений.

Но нас разделяют высочайшие горы мира, непроходимые льды и мёртвые пространства пустынь. Географическое положение Аллендора не даёт ему расти вширь по суше — королевство уже подступило к берегам Зелёного океана на западе, рвётся в Лациаты на востоке, а на юге граничит с Ожерельем песков. В отличие от Уарры, у Аллендора нет непокорных провинций и мятежных князей. Несколько лет назад, до того, как умы заняло высшее лето, газеты писали, что правительство Аллендора готовится колонизировать берег огромного безлюдного материка за Зелёным океаном.

Лучше бы они, право, занялись этим материком.

Поверхность глобуса чуть золотилась. На нём не обозначили городов и стран, но я и во сне мог бы прочертить на земной поверхности границу Уарры. Вот она, моя Бездна, которой я готов добровольно, с улыбкой отдать все силы, душу и кровь и даже покинуть её навсегда, если это будет для неё благом… Разве она не прекрасна?

Я улыбнулся, смахнул пылинку с земной оси и вышел из комнаты.

Эррет по самой природе своей не могла разделять сословные предрассудки. Насколько я понимал, с Данвой она находилась в отношениях почти дружеских. Узкая тропинка вела к приречному саду, теснясь меж благоуханных стен можжевельника и вьющихся роз; проходя по ней, я услыхал обрывок беседы — разумеется, не случайно, высшие тени не могли не почувствовать моё приближение. Нетрудно было догадаться, почему им потребовался такой свидетель, и, входя под оплетённую розами арку, я улыбался.

— Наконец-то Данва будет работать, — флегматично говорил Ларра. — А то всё я, да я. Отпустили бы меня, в самом деле. У меня в Ройсте имя, у меня клиника, у меня практика…

— Можно подумать, у меня дел мало, — проворчала Данва.

— Пациенты, — печально добавил Тень Запада. — Я собирался писать книгу о своей методике терапии…

— Когда я стану Великой Тенью, Ларра, — утешил его Анартаи, — первое, что я сделаю — отправлю тебя на незаслуженный отдых.

— Ты не станешь Великой Тенью, Анартаи, потому что у тебя неправильная мотивация.

— Да, — сказала Эррет с наслаждением, — доктор прав.

— Что значит неправильная? — возмутился Анартаи. — Какая должна быть?.. Ларра, я тебя ненавижу!

— Я тоже люблю тебя, Анари.

— Стыда у вас нет, — мрачно сказал господин Кайсен. — Особенно у тебя.

Кому была адресована сия сентенция, я так и не узнал, потому что именно в этот момент показался им на глаза. Разговор оборвался. Все, кроме Эррет, поднялись.

Я поприветствовал их, разрешил садиться и сам опустился на каменную скамью у фонтана.

— Ларра! — коротко приказал старец.

Тот меланхолично поднял глаза.

— Государь желает услышать о результатах работы, — сказал Кайсен.

Тень Запада помолчал, собираясь с мыслями. Он снова напускал на себя похмельный вид, в этот раз без должной проникновенности. Анартаи со скучающим видом любовался своими руками, расписанными так же густо, как и лицо. Даже непристальным взглядом я насчитал на нём не менее восьми демонов и почувствовал себя неуютно. Конечно, я имел дело с людьми ещё более опасными: тот же господин Кайсен, не сомневаюсь, без труда мог совладать с любым своим подчинённым. Но знаки Тени Севера бросались в глаза, и я невольно оценивал их не как властитель, а как офицер. Чтобы справиться с господином Анартаи, требовался полк истребительной авиации.

Я перевёл взгляд. Данва, сладко заулыбавшись, скрестила руки под грудью и положила ногу на ногу. Тень Востока Ивиль единственная, несмотря на дозволение, осталась стоять — безмолвный страж за спиною Кайсена; огромные кошачьи глаза её были неподвижны, как у статуи.

— В Аллендоре, — совершенно равнодушно начал Ларра, — в качестве доктора Тайви я имею честь входить в особую комиссию, созданную для исследования заявляемого Воина Выси, а также управления им.

Услыхав это, на миг я едва не утратил хладнокровие. Я уставился на Тень Запада несколько пристальней, чем требовало вежливое внимание, поторопился сделать каменное лицо и краем глаза заметил, что остальные последовали моему примеру. У Данвы и Анартаи мина вышла перекошенной; я понял, что и для собратьев Ларры деяние это из ряда вон.

Я был восхищён.

На редкость приятно сознавать, что твоя тайная стража способна… на что только она не способна. Для подобного не годилось даже слово «успех» — это был триумф.

— В неё также входит госпожа Эмерия, Великая Тень Аллендора, — продолжал Ларра, — поэтому я исполняю роль двойного агента. Государь, я не могу манипулировать самим Воином, попытка повлечёт за собой немедленный провал.

Я приподнял ладонь; у меня и в мыслях не было отдавать подобный приказ.

— Однако я наблюдал за теми, кого Ассамблея отправила к усыпальнице, — сказал Ларра. — Заявляемая неполноценная замена, юный маг невысокой квалификации и девочка… по неясной пока мне причине на эту роль избрали горянку из Таяна, дочь Арияса. Я уверен, что выбор этот не случаен, и буду продолжать изыскания. Сейчас первое, что я имею сообщить: после пробуждения Воина Аллендор поторопился избавиться от исполнителей, причём не в физическом смысле. Мне удалось поставить на юношу метку, отчего мы уже знаем, что приказ её высочества Лиринии выполнен и молодые люди действительно едут в Рескидду.

Я мельком глянул на Эррет; глаза её расширились.

— Второе, — сказал Ларра, — из области предположений. Вероятность того, что заявляемый действительно является Воином, крайне низка. Я склонен полагать, что это один из демонов старшего поколения. Но распечатать усыпальницу, возведённую Каэтаном — весьма трудная задача. Юноше она была не под силу, могу поклясться. Горянка не владеет магией. Из этого следует, что либо там был кто-то ещё, либо закономерности происходящего нам до конца не понятны. Это всё.

Я разглядывал зеленоватую воду в чаше фонтана, кожей чувствуя напряжённый взгляд Эррет. Мы с нею знали о происходящем больше теней. Но если наши догадки верны и Та, что любит играть честно, действительно сделала свой ход в игре — что было её целью? Легкоуправляемый демон станет Воином Выси, и если Аллендор действительно не хочет войны, её не будет. Зная от Лаанги о склонностях Той, можно предположить, что либо это некий обманный ход и истинных его последствий мы ещё не увидели — либо Аллендор просто лжёт.

Но зачем Лиринии понадобилась дочь Арияса?

…Тень Запада молчал.

— Полагаю, следует продолжать изыскания, — проскрипел господин Кайсен.

— Я благодарю вас, Ларра, — внятно сказал я. — Ваши сведения полезней, чем вы сами думаете. Могу ли я предложить вам награду?

Передо мною крест-накрест пронеслись быстрые, как молнии, взгляды: Ларра покосился на Великую Тень, господин Кайсен что-то ответил едва приметным прищуром.

— Я счастлив служить Уарре и государю, — Ларра встал и поклонился. — Награды не нужно.

Я понял.

— Почтенные, — сказала Эррет. — Полагаю, вам известно, что основная цель, ради которой мы снова собрали вас в Данакесте, иная.

— Известно, — за всех ответил Великая Тень. — Государь покидает Уарру и хочет сохранить отъезд в тайне.

Я ждал, молча глядя на него.

— Мы соблюдём трон, — глухо сказал Кайсен, разглядывая свою трость, — подобно тому, как армия соблюдёт границы. Ручаюсь в этом жизнью. Анартаи!

Бесфамильный растянул губы в усмешке и поднялся со скамьи. В глазах северянина искрилось злорадство, но предназначалось оно, очевидно, Ларре. Ларра, впрочем, остался невозмутим.

Чего нельзя было сказать обо мне. Мало кто сумел бы сохранить самообладание, наблюдая за тем, как жутковатая, противоестественно изменённая внешность падает с тени, подобно истлевшей тряпке, и под ней обнажается иная, болезненно знакомая, та самая, которую каждое утро видишь в зеркале при бритье… моё собственное лицо, покрытое излюбленными знаками. Серьга и перстень с печатями императорского дома. Моя усмешка, бесы подери, сонная и со стороны, пожалуй, глуповатая… в отличие от женственной змеиной улыбки самого Анартаи.

Император посмотрел на меня с довольной ухмылкой и сделал каменное лицо.

Я сидел как стукнутый.

По поводу случившегося я чувствовал какую-то детскую обиду, и обидней всего было за мундир. С помощью своего заклятия Тень Севера повторил даже его, со всеми отличительными знаками, шитьём и полковничьими погонами.

— Выправка, господин Анартаи, — не без ехидства сказала Эррет. — Постарайтесь не показываться подданным стоя, особенно со спины. Государь — боевой офицер.

Я мрачно промолчал; ехидство Эррет предназначалось мне в той же степени, что господину-тени.

— Надо ли мне напоминать, — продолжала Эррет, улыбаясь, — что на трон Уарры садятся только с моего согласия?

— Я всего лишь щит для законного государя, — исключительно смиренно сказал Анартаи.

Господин Кайсен, устроившийся в сторонке на припёке, вид имел весьма хмурый; я покосился на него и вспомнил про стамеску. Дедушка был достаточно суров.

— Господин Кайсен доверил вам опасную миссию, — сказал я Тени Севера. — Я полагаюсь на вас, господин Анартаи. Рассчитывайте на мою благодарность. Госпожа Данва, в скором времени наша с Эррет защита станет всецело задачей Южного луча. У вас есть вопросы?

— Авиаполе в Рескидде хорошо охраняется, — сказала Данва, глядя на меня как кошка на мышь. — Если вы, государь, намерены прибыть по воздуху, стоит изменить внешность. Но я бы порекомендовала разрыв пространства. У меня готовы все схемы, так что это выйдет быстрее и безопаснее.

— Нет, — сказала Эррет. — Маги Рескидды благодаря близости к Истоку очень сильны. У вас есть легенда прикрытия, госпожа Данва, а для нас её выстроить не получится. Я не владею магией вовсе, а государь не имел достаточно времени практиковаться. Мы прибудем поездом. Надеюсь на вас.

Тень Юга встала и поклонилась.

Теперь я размышлял — за неимением других занятий. Можно было, конечно, взяться за научные труды, прочтение которых я, как думалось, отложил на десятилетия, но чем жарче становилось за стенами гостиницы, тем тяжелей было сосредоточиться, несмотря на то, что постояльцев оберегала климатическая магия. Большинство рескидди в это время попросту укладывались спать. Привычки к дневному сну у меня не было, и я бездельно бродил по пустующим апартаментам, дозволяя мыслям течь своим чередом.

В планы мои входила встреча с госпожой Лумирет, но старушка царица вместе с мужем совершала деловую поездку по городам Ожерелья. Моя поездка не была сугубо деловой, и я не стал экономить время, подгадывая прибытие к её возвращению.

Не то чтобы отдых и инкогнито успели мне наскучить, но слишком много сил и времени оставалось для пустых раздумий, и было мне неспокойно. Что замышляют аллендорцы? Чего хочет полукровка Лириния, в которой бодрствует кровь воинственных женщин Юга? Отец считал, что принцесса — зрелый политик, бешеный характер матери не возобладает в ней над разумом. Пока он был жив, я совершенно доверял ему и не видел причин с ним не соглашаться. Но множатся слухи, и всё громче звучат льстивые хвалы аллендорских газет — «наша Ликрит», «наша Имана»… Уж не есть ли это бессознательное стремление Выси-Аллендора к войне с Бездной? И зачем Лиринии дочь Арияса? Я подумал, что навязчивое желание Ройста заменить истинных исполнителей высших функций может иметь непредсказуемые последствия: их Атергеро — энергетическое существо, и что, если рядом с ним вдруг пробудится настоящий Воин? Зачем Лаанге нужно было столь таинственным образом отсылать меня из Кестис Неггела? И сколько этому суждено длиться? Если мировая война не может начаться в моё отсутствие, не значит ли это, что мне придётся всю жизнь провести вне Уарры? Мысль была здравая, но тоскливая, и сменялась второй такой же: если я решу выйти из игры, меня заменят. Я бы сам себя заменил.

Меньше всего в этом собрании головоломок я понимал Лаангу; на его счёт я не имел даже гипотез. Единственное — я был уверен, что послан в Рескидду не для заключения союза (это можно было бы осуществить и без личной встречи), не для расширения кругозора и даже не потому, что Магу Бездны захотелось послать императора. Детские загадки со знаками тревожили меня, в особенности «ладья мёртвых» и «звёздный доспех»: смысл их до конца так и не раскрылся.

С «ладьёй» я прежде связывал Онго, но чем дальше, тем больше сомневался в этом. Конечно, Эрдрейари был бесценным советником и несравненным военачальником — но он остался в Уарре. Совета касаемо Рескидды я от него получить не мог. Другого же столь великого и мудрого мертвеца я не знал. Возможно, знак говорил не о непосредственном совете, а о решении, которое я мог отыскать, размышляя о деяниях древних. Здесь я возвращался к витязям и витиям Рескидды, но вместе с тем и к портретам в малом зале совещаний в Данакесте. Ирва и Аргитаи, проповедница и завоеватель… но что я должен был найти во всех этих историях?

Одно меня радовало: перед отъездом я нашёл Онго в самом радужном настроении.

Номинального главу Военного совета, генерала Вилендо Мереи, ещё отец отослал из Хорана в Меренакесту, наказав сидеть дома. Не то чтобы я это одобрял. Князь Мереи должен был стать моим тестем. Эрдрейари, после пробуждения беспокойный и злой, унизил его, отчитав как мальчишку, император Данараи фактически объявил ему опалу, а потом его любимая дочь трагически и нелепо погибла… ходили слухи, что генерал повредился рассудком. Тем не менее, отец решил не назначать нового главу Военного совета. Официально будучи только консультантом, Онго Эрдрейари командовал армией империи; решившись поднять одного из величайших исторических деятелей, неразумно было отстранять его от дел.

Генерал восседал за огромным столом в своём кабинете и медленно, с видимым удовольствием переписывал какую-то бумагу.

Я тотчас догадался, какую.

— Вот и выяснил, что я — это я… на обоих берегах бытия, — приметив меня, экспромтом сказал Онго.

Я улыбнулся.

— Тебя, может быть, удивляет, Мори, почему я так много значения придаю своим литературным опытам, — сказал генерал, собирая и комкая разлетевшиеся по столу черновики. — Поверь, это отнюдь не прихоть. Я давно изучил себя. Есть некая глубинная связь между хорошей стратегией и хорошим стихотворением, но если в первой нужно учитывать бесчисленное множество факторов, то второе — всё на ладони. Когда я складывал строки, как кирпичи, то и решения мои лишались блеска. Постыдно, если победой ты обязан одной только доблести своих солдат. Я опасался, что мой талант остался в могиле и Лаанга вернул Уарре только громкое имя Эрдрейари, за которым ничего нет.

— Ты написал то, что нравится тебе самому, — понимающе сказал я.

— Да, — ответил Онго почти мечтательно, — да.

«Хоть что-то хорошее произошло», — подумал я.

…В южной части Рескидды, вдали от озёр, этот час уже причислялся к «макушке дня». Угасающий ветер шевелил листву деревьев и относил вдаль весёлые голоса детей, игравших внизу на лужайке. Кто-то держал голубятню неподалёку. Молодые птицы, уже подросшие, но ещё не такие ловкие и быстрые, как взрослые голуби, кружились над кронами, то и дело опускаясь передохнуть.

Я прошёл в комнаты, уселся в кресло и подтянул к себе Легендариум.

Этот текст я знал так хорошо, что чтение не требовало сосредоточения; достаточно было скользить глазами по строчкам, чтобы они сами собой начинали звучать в мозгу. К тому же где-где, а здесь изобиловали великие мертвецы, самая память о которых превратилась в мудрый совет. Я поймал себя на детской привычке раскрывать книгу посередине, чтобы сразу угодить в разгар мировой истории — на сказания о Арсене, о Подвиге, о пророчестве Ирмерит… только не о сотворении мира. Сколько раз я читал Легендариум уже взрослым, но до сих пор жило в памяти: прабабка склоняется надо мной и осторожно отнимает книгу, которую семилетний я стащил с её полки и открыл, как водится, на первой странице. «Не надо, милый, — говорит Ирва очень ласково, но так твёрдо, как умеет только она, бывшая государыня и доныне высокопоставленная священница, — не надо… Там страшно».

Я снова подумал о том, что в Рескидде есть один вполне живой человек, способный указать мне путь.

Младшая Мать.

Но глава всех арсеитов вот уже много дней пребывала в глубочайшем сосредоточении в одном из закрытых покоев кафедрального собора Рескидды. Никто не смел потревожить её. Рескидди надеялись, что в своих размышлениях Акридделат Третья обретёт надежду, поговаривали, что Младшая Мать вот-вот сделается Предстоящей, и вскоре Церковь обретёт новую благодать. Однако столь длительное затворничество внушало и опасения. Высшее лето стояло на пороге, и пусть сейчас Рескидда была освобождена от его власти, но совершенно остаться в стороне не могла. Явления Акридделат и первой после великого размышления проповеди ждали, как царского манифеста.

Я тоже ждал — смиренно, как и все прочие. Здесь я не имел власти.

Страницы Легендариума скользнули под пальцами.

«Старшая Мать была сама, — прошептали многотысячелетние строки. — Будучи, не нуждалась в ином. Не нуждаясь в ином, всё извела из Себя». Лицо писца встало как въяве — дочерна загорелая кожа, добела выгоревшие волосы, бесстрастные голубые глаза: Предстоящий Джесен, составивший первые три сказания. Древний язык казался ломким и бледным, словно золото из гробниц: «Первым Рескит создала Солнце»…

— Нет, нет и нет, — донёсся голос Эррет. — Ты запамятовала, никак? Здесь не уаррская провинция.

— Везти сюда людей из Уарры — глупость, — хмуро отвечала Данва. — Только на то, чтобы привыкнуть к климату, уходит лет пять. А ещё обычаи, на которые натаскать нельзя. Каждое имя отнимает столько ресурсов, что…

— Это не значит, что ты имеешь право распоряжаться жизнями чужих граждан, — отрезала Эррет.

Данва фыркнула.

— Не в смысле «не имеешь права прекращать их», — небрежно уточнила Эррет. — Потом, Фиррат, сколько это будет стоить?

— Вы и не думаете экономить на армии, но почему-то всё время норовите сэкономить на шестом сословии.

В беседе возникла напряжённая пауза.

— Норовите? — странным голосом переспросила Эррет и процедила, понизив тон. — Выбирай выражения, тень.

— Вот как? Стоило упомянуть о деньгах, я стала не только бесфамильной, но и безымянной, — хмыкнула Данва, очевидно, ничуть не задетая.

Что-то в прихожей упало с грохотом. Я проморгался, потянулся и переложил книгу с колен на стол.

Не люблю, когда женщины ругаются.

Данва и Эррет обе умны как бесовки, у обеих железная воля, обе предпочитают действовать силой, а не слабостью. Две государственные дамы сцепились по вопросам бюджета и военного присутствия на Древнем Юге. И всё равно кажется, будто истинная причина свары в том, что у одной красивее ноги, а у другой объёмистей бюст…

Эррет распахнула дверь и возмущённо объявила:

— Мори, вообрази! Эта милая дама желает иметь под рукой собственный тренировочный лагерь.

— Ну и что? — спросил я и потянулся ещё раз.

— Лето между Яневой и Неи и лето между Дженнерет и Джесай — это два очень разных лета, — с вызовом сказала Данва.

— Детей для обучения предполагается брать в приютах Рескидды, — добавила Эррет, вскинув брови в нехорошей гримасе.

Приюты?.. я вспомнил и мрачно искривил рот. Когда мать хочет избавиться от ребёнка, то продаёт его в шестое сословие. Церковь строит приюты, священство настаивает, чтобы право заботиться о сиротах безоговорочно отдали ему, и всякий нравственный человек с этим согласен. Не согласны лишь тени — и матери. Второе, благороднейшее сословие вырастит и воспитает дитя, но оно отказывается сохранять тайну рождения и, конечно, ничего не платит… Проклятие и позор Уарры. С этим боролась ещё Ирва при жизни — прошло столетие, а никто так и не предложил решения, которое удовлетворяло бы всех.

Но в Рескидде положение с приютами иное. Данва темнит.

— Каким образом? — спросил я. — Они граждане Рескидды.

— Это моё дело, — сказала Данва.

— Нет, это не ваше дело, — сказал я.

Спросонья я мыслил туговато и выражался несколько прямей, чем обычно.

— Это вопрос международного права, — добавил я. — Могу объяснить проще: в Рескидде нет сословий и нет понятия «незаконнорождённый».

Данва поморщилась. Кажется, я выразился неясно.

— Рескидди не любят чужаков, — мрачно сказала она. — Почитают себя высшей расой. Темноволосых рескидди не бывает. Критерий для отбора людей в Южный луч — только светлые волосы. Это весьма нелепо, плохо отражается на эффективности. Сеть работает не так, как могла бы.

— Если сеть, работающая в городах Ожерелья, в частности, в Рескидде, будет состоять из чистокровных рескидди, — сонно сказал я, — рано или поздно контролировать её начнут рескидди же. И тогда у нас не станет сети в городах Ожерелья.

Данва поперхнулась и умолкла. Я подумал, что конфликт правовых систем — не то, что первым придёт в голову тени. Шпионские соображения ей ближе, а потому понятней.

Фиррат поклонилась.

— Простите, господин, — сказала она. — Дозвольте уведомить. Вас с госпожой Эррет окружают три эскортных кольца, если что-то понадобится, дайте знак. Мы готовы служить. Разрешите вернуться к исполнению моих обычных обязанностей.

Я несколько растерялся от такой перемены тона, недоумённо воззрился на Данву и кивнул. Эррет ухмылялась. Данва ещё раз поклонилась и оставила нас наедине.

— Эррет, — сказал я осторожно, — что это с ней?..

Та уставилась на меня со странным выражением на лице и вдруг расхохоталась так, что ей пришлось сесть.

— Что с ней? — повторила моя возлюбленная. — Мори, ах, Мори!.. Кстати, что это? — Эррет дотянулась до стола и глянула на обложку книги. — Ты здесь без меня осмелился заниматься духовным совершенствованием?

— Нет, — честно признался я. — Как истинный рескидди, я спал.

Эррет застонала от смеха и упала на диван лицом вниз.

— Вот оно что… Мори, — сказала она, отсмеявшись, — спросонья ты ужасно суров, милый мой. Твой батюшка так разговаривал, когда бывал не в духе. Бедная Данва просто испугалась. Впрочем, не смущайся. Им полезно устраивать разнос время от времени. У тебя это хорошо выходит. Немедля оказывается, что все задачи решены, а трудности исчезли.

Я вздохнул.

— Надо, наверное, и мне устраивать разнос время от времени. Может, из этого вышел бы толк. Но кто же на такое способен…

— Я, — Эррет окончательно развеселилась.

Я не мог с нею не согласиться, и только полюбопытствовал:

— А тебе?

— Лаанга.

— А Лаанге?

— Каэтан.

— А Каэтану?

— Совесть Каэтана, я так думаю.

— Как сложно устроен мир, — проворчал я и улыбнулся.

Эррет поцеловала меня в лоб.

— Что же, — сказала она. — Если ты всю макушку дня благостно проспал над Легендариумом, сейчас самое время тебя кормить и просвещать.

Я заподозрил неладное.

— Что? — опасливо переспросил я. — Эррет, что ты задумала?

— Уарре нужен просвещённый властелин, — со вкусом объявила та, вывернувшись из моих объятий. Направилась к гардеробу, но на полпути остановилась со словами: — Бесы подери! Если Данва решила оставить меня без камеристок, то сама будет…

Скольких проблем благополучно избегаешь, не заводя привычки к личной прислуге!.. Чем старше я становился, тем больше убеждался в мудрости отца. Впрочем, бедной матушке, урождённой княжне Рейи, так и не удалось приноровиться к полувоенным обычаям императорского дома. Отец приказал казначею не стеснять матушку в средствах, терпел её бесчисленных приживалок, но она всё равно чувствовала его неудовольствие и очень страдала. Я и в Хоране предпочитал не пользоваться услугами денщика. У Эррет особые отношения с роскошью, она способна естественно принять любой быт, но здесь и сейчас мы с нею были богатыми молодыми супругами, землевладельцами из Сердцевинной Уарры, и изображать скромность, а тем паче, скупость Эррет не собиралась.

Но в наши дела недопустимо было впутывать лишних людей, в особенности тех, кого не связывали присяги и клятвы. Роли служанок исполняли молодые девушки-тени, и нынче утром они, испросив дозволения, удалились — видимо, за указаниями.

— Выйди на террасу, — сказал я, улыбаясь, — и щёлкни пальцами: что-то мне подсказывает, что твои камеристки ждут на крыше, или в некоторых столь же неожиданных местах. Но я со всей ответственностью заявляю, что свою темноту буду защищать как зеницу ока!

— Хорошо прожаренный кусок мяса, — сказала Эррет, распахнув дверцы шкафа и задумчиво разглядывая свои наряды. — Местное молодое вино. Много жуков, Мори — на самом деле много жуков.

Наверно, все три кольца нашего эскорта слышали, как я сглотнул.

— А потом ты сопровождаешь меня на концерт Музыкального общества, — голосом, не терпящим возражений, закончила Эррет. — И только попробуй уснуть!

Она была неумолима и беспощадна.

Эррет полагала, что в области искусств и вкус мой, и кругозор оставляют желать лучшего. Я и сам так полагал. Я искренне соглашался с тем, что это упущение стоит исправить. Но увы! Усилия отыскать в моей душе те тончайшие материи, что чутко отзываются высокой драме, сложной музыке и классической живописи, неизменно оказывались тщетны.

Проще говоря, мне было до зевоты скучно.

Я недурно знал историю искусств, различал стили, помнил имена творцов, но творения их не оказывали на меня должного воздействия. Они казались интересны как составляющая исторического процесса, и не более. Эррет хмурилась и безнадёжно качала головой. Однако терпение её ещё не иссякло. «Способность внимать и сопереживать, — заявляла она, — подобна мышце: ей требуются упражнения». Не то чтобы я упорствовал из принципа, но вкус самой Эррет был настолько утончённым… Понятно, что в её возрасте и с её интеллектуальной мощью удовольствие можно получать лишь от наивысших, полных сконцентрированной мысли образцов искусства. Я не думал, что когда-либо дотянусь до неё и, откровенно говоря, считал, что и пытаться не стоит.

— Эррет, — издалека начал я, хотя знал, что сопротивление бесполезно, — право, тебя вполне устраивало, что государь Данараи всем видам искусства предпочитает военные парады.

— Он был безнадёжен, — сообщила Эррет, пристально осматривая шитьё на рукаве.

Я немного помедлил и осторожно спросил:

— Может быть, я тоже безнадёжен?..

Эррет глянула через плечо; вид её был так суров, что я прикусил язык.

— А как ты предлагаешь скоротать эту ночь? — с неожиданной лёгкостью спросила Эррет. — Царица в Истефи, Младшая Мать неведомо сколько ещё пробудет в затворничестве, с делами на сегодня ты закончил. Неужто намерен в такой чудный вечер обсуждать правила для цензоров?

Я засмеялся.

— Чудные вечера располагают к другим занятиям, — игриво проговорил я, приблизившись к ней, — возможно, подлежащим цензуре… в определённом смысле. — Я обнял Эррет за талию, провёл рукой по копне жестковатых волос и поцеловал маленькое ушко. — Разве это не веселей?

— Нет.

Я выпустил Эррет из объятий; прекрасное лицо её окаменело.

— Я обижена на тебя, Мори, — сказала она печально. — Конечно, я тебе не невеста, но неужели я не заслуживаю хотя бы четверти такого внимания?

Я закусил губу.

Не стоило об этом напоминать.

Теперь мне следовало просить прощения, и ещё — просить не говорить больше о моей невесте… С точки зрения династического брака Северная Звезда устраивала Эррет, она готова была утвердить княжну Мереи в качестве императрицы, но лицом к лицу предпочитала с ней не встречаться. Взаимоотношения императора с Эррет — не то, что остаётся в истории, но как-то я рискнул спросить у отца, не будет ли зла от того, что Эррет не благоволит Аливе. Тот удивился. Я тоже удивился, обнаружив, что отец считает Эррет исключительно политической силой, не имеющей человеческих чувств. «Так полагали и твой дед, и прадед, — сказал он. — Если для тебя, Морэгтаи, она другая, тебе следует быть втройне осторожней».

— Прости меня, — сказал я.

Эррет улыбнулась одной стороной рта. Медлительными, деревянными движениями она прошла к софе и села, ссутулившись, глядя в пол. Я опустился перед ней на колени и взял её руки в свои.

— Я знала, что нельзя, — сказала Эррет.

Я пожал плечами.

— Она умерла.

Эррет глядела на меня со странным выражением.

— Нельзя всю жизнь сокрушаться, — сказал я. — Она была очень хорошая. Но Уарре по-прежнему нужна императрица. А ты — Эррет, и любой женщине придётся делить меня с тобой.

Эррет грустно усмехнулась.

— Мори, — сказала она, — всем уаррским государыням приходилось делить мужей со мной, но… сейчас другое, понимаешь? Я никого никогда так не любила, как тебя. Смешно, правда? Я старше твоей столицы, для меня твой сказочный Аргитаи — мальчишка, а ты подавно младенец. И я люблю тебя и ревную, как женщина мужчину. Это плохо. Я не знаю, что из этого выйдет.

Я вздохнул.

— Всё будет хорошо, — сказал я, потому что обязан был это сказать. Потом поднял Эррет и прижал к себе; она спрятала лицо у меня на плече.

— Сейчас мы позовём теней и велим им тебе служить, — сказал я. — А потом пойдём есть жуков. А потом, так и быть, слушать музыку. А потом будем говорить с Лумирет и Акридделат. А потом вернёмся домой и будем жить долго и счастливо.

Эррет откинула голову, и я поцеловал её в губы.

— Да, — сказала она. — Ты прекрасен, Мори. Пойдём есть жуков.

Слова мои сбылись: щелчка пальцев оказалось достаточно, чтобы наши тени явились. Впрочем, номера по обе стороны от наших апартаментов, равно как этажом выше и ниже, были заняты охраной — чему удивляться.

На редкость прелестная оказалась у нас охрана, ни дать ни взять букет цветов: три девушки, двое юношей, все — не старше восемнадцати лет. Данва, помнится, ворчала, что приходится отбирать людей по цвету волос; похоже, по цвету волос эскорт и отбирали. Насколько я знал, внутреннее эскортное кольцо обеспечивало нам не столько безопасность, сколько удобства; не исключено, что в число последних входило и услаждение глаз. Девочки были отменно хороши: не по-здешнему хрупкая золотая блондинка, статная красавица с ореховыми волосами, прелестница с локонами цвета розового янтаря… Серебряноголовые мальчики казались похожи, как братья; стоило мне подумать, что в компании не хватает только кого-то огненно-рыжего, как таковой явился, скользнув на террасу через карниз. Вышла целая палитра, не только художественная, но и этнографическая. Народ рескидди много тысяч лет назад сформировали несколько кочевых племён; сложение и цвет волос до сих пор свидетельствовали о том, кровь которого из них проявилась наиболее полно.

— Напоминаю, — шепнула Эррет мне на ухо, — что внутренний эскорт традиционно можно использовать как гарем.

От неожиданности я поперхнулся и закашлялся. Эррет захихикала.

— Ты с таким оценивающим видом их рассматриваешь, — сказала она.

«Вот бесовка, — подумал я в сердцах и присовокупил: — Любопытно, что эти мрачные светлокудрые создания о нас думают». Лица у юных теней были совершенно непроницаемые. Эррет спросила у девочек, умеют ли они укладывать волосы, после чего в сопровождении сумеречного цветника удалилась в спальню пред зеркала. Я отправил старшего из серебряных подогнать к подъезду гостиницы паровик, младшего — заказать столик, рыжего отослал движением брови и вышел на террасу.

Заклятие, нанесённое на крышу, ослабело за день и лишь изредка дышало холодом; крепнущий ветер нёс прохладу озёр. Город пробудился, всё чаще и чаще по улицам проносились паровики… Шурша подолом роскошного платья, вышла Эррет, встала рядом со мной. От неё так и веяло умиротворением и довольством. Уже смеркалось; вплетённый в корону её кос алмазный венец сверкал, точно пригоршня живых звёзд.

— Ты не станешь писать знаки? — спросила она.

— Возможно, стоило бы, — сказал я. — Но мы и так отличаемся от местных — оба темноволосы. Не хочу привлекать лишнего внимания.

— Ты прав, — сказала Эррет, — я тоже не стану. Рескидди находят наш обычай варварским и смешным. На себя бы взглянули!

Мы поужинали в «Свитке», игрушечном золотом домике на берегу озера Джесай. Место было выбрано неудачное: слишком уж хорош оказался вид из окна. За тёмно-бирюзовой гладью озёрных вод, по которой, словно самоцветные бусины, рассыпались прогулочные лодки, высилась едва освещённая, почти неразличимая в тумане громада кафедрального собора. Южная традиция сосредоточений была столь же стара, как южные культы. Рескидди не усматривали в ней ничего особенного: кто-то решал, что ему необходимо поразмыслить, остальные спокойно занимались своими делами. Любуясь собором, я не мог отогнать мысли о предстоящей встрече с Младшей Матерью. Первосвященница была человеком, но звание приравнивало её к богиням.

От таких мыслей мне жук в горло не лез.

В конце концов я запретил себе думать о делах и решительно отдал должное жукам.

Жуки здесь были превосходны. Эта мясная порода водилась только в окрестностях Великих песков, попытки разводить её у нас не увенчались успехом даже в жарком Нийяри; в Кестис Неггел жуков везли под сберегающим заклятием, что не могло не отражаться на вкусе… К тенсакте подали не только белый и чёрный соусы, но и целый набор разных специй.

Эррет смеялась.

— Люблю смотреть, как мужчина ест, — сказала она. — Но право, Мори, не жадничай. У тебя такой вид, будто ты готов слопать всех жуков в округе.

— Я съем всех жуков на своём пути! — воинственно провозгласил я.

— Да, — ехидно отвечала Эррет. — Вместе с сяжками и надкрыльями.

Я приуныл.

Она до самой смерти будет мне это вспоминать.

В преддверии Весенних торжеств отец вызвал меня из Хорана: он желал, чтобы я, наследник трона, сопровождал его на праздничном выезде. «Народ должен видеть будущего государя», — сказал он; ни он, ни я тогда не подозревали, как скоро я приму корону… За мною выслали атомник, и через несколько часов я был в Данакесте. Матушка разрыдалась, увидев меня, а батюшка расцвёл и выругался от восторга. Утром начинались торжества. Я отправился отдыхать и приводить себя в порядок, а матушка, не зная, чем только мне угодить, решила на время забыть о здоровом питании и приказала поварам наготовить для меня жуков, да побольше.

В Хоране я изрядно огрубел, как в привычках, так и в манерах; проголодавшись в пути, я преспокойно отправился за едой прямиком к кухарям, не дожидаясь, когда накроют на стол. На кухне я обнаружил чан с неочищенными жуками и, не задумавшись, стащил горсть.

Жареные надкрылья аппетитно хрустят.

А вот сырые, оказалось, ядовиты. Неопасно, самую малость, но вполне достаточно для того, чтобы весь следующий день просидеть дома, не попасть на важнейший государственный праздник, ради которого и был вызван с фронта, и таким образом остаться в живых… смешно. Я сижу здесь живой и целый благодаря нездоровому пристрастию к жукам.

Я нахмурился.

— Ладно, — проворчал я. — Едем в твоё Музыкальное общество… они действительно не устраивают танцев?

По мне, музыка — такая вещь, под которую следует петь, танцевать и веселиться. На худой конец, в театре музыка тоже к месту. Добрый час сидеть неподвижно, слушая непонятно что — весьма сомнительное удовольствие.

Эррет так не считала.

Чему я изумлялся, так это количеству её единомышленников. Казалось бы, имея столько времени, сколько его есть у Эррет, можно и скоротать часок-другой за прослушиванием инструментальных поэм. Но что здесь делали обыватели? Оглядывая зал, я находил среди публики не только магов и учёных, но и совсем простые лица. Даже пара полицейских надзирателей тут была; впрочем, их-то со всей очевидностью привели жёны.

— В Рескидде нет сословий, — напомнила Эррет. — Ты сам, Мори, недавно говорил об этом. Никого не занимает то, какие развлечения приличны низшим сословиям, а каким — высшим. Личное дело лавочника — прийти сюда и слушать поэму или свернуть за угол и засесть в кабаке.

— Я преисполняюсь почтения к этому лавочнику, — сказал я уныло. — И к рескидди, у которых лавочников пускают в концертные залы.

Эррет хихикнула.

Стена по левую руку от нас полыхнула ярким, не давшим света узором, и мгновенно погасла. Я глянул в ту сторону и обнаружил худого мага в священнических белых одеждах, высоченного как каланча.

— Скоро начнут, — сказала Эррет, — вот уже звукоостановку дописали… Это и вовсе не зал, Мори, это просто музыкальная комната в модном отеле. Мы вошли через отдельную дверь, но сюда можно попасть и из номеров. Я так хотела именно сюда, потому что это концерт старинной музыки, возрастом в пять веков и больше… здесь нет случайных людей, только любители.

— Я тёмный властелин, — сказал я ещё более уныло.

— Это поправимо, — утешительно, хотя и не без ехидства сказала Эррет. — Вот уже исполнители собираются… Мори, у тебя такой кислый вид! Подумай о чём-нибудь хорошем.

Я подумал, что люди Данвы следят за аллендорскими фальшивыми агентами: те заняты теперь какими-то делами в посольстве, и любопытно бы знать, какими.

Ещё любопытнее, какими делами заняты настоящие агенты Аллендора и что за цели вообще преследует королевство. На доктора Тайви, уаррскую Тень Запада, вполне можно было положиться; я с нетерпением ждал результатов его расследования. Он уже заслуживал награды, и я давно понял, какой награды он ждёт, но, увы, даровать её мог только после разрешения ситуации, в которой мы оказались.

Четыре разновеликие флейты повели перекличку, арфисты дотронулись до струн, словно маги, готовые активировать схемы заклятий. Игрец на хрустальной гармонике в ожидании поглаживал крохотные рычажки своего инструмента. Музыка звучала странно — протяжно, безмятежно до полного бесстрастия, однообразно-светло. Я глянул на Эррет и увидел, что она закрыла глаза; слабая улыбка на её губах была исполнена затаённой боли. Как давно Эррет слышала эту мелодию в первый раз, и сколько веков исполнялось ныне мелодии?..

Вероятно, не совсем такие мысли она имела в виду, советуя мне задуматься о хорошем. Я отвёл взгляд и от нечего делать стал рассматривать музыкантов-рескидди. Они сами казались странными. Подобную светлую усталость я привык видеть в глазах священниц, но никто из музыкантов не служил Церкви… или служил, но иным образом?

Безбурная нежность, бесконечные переливы древнего напева, этот светлый тон, не менявшийся, сколько ни жди — в сравнении с ним колыбельные и те полны страсти… «Больше восьмисот лет», — уверенно определил я. В истории я разбирался лучше, чем в музыке. До того, как в Легендариум вошло пророчество Ирмерит, высочайшим переживанием арсеита считался «айин» — «радость отсутствия надежды». С тех пор, как явилось пророчество, никто уже не мог — да и не желал — достигнуть этого состояния, но не оно ли звучало в песнях тысячелетней давности?

Первым Рескит создала Солнце, и дети Её играли в нём. Нежа детей своих, Она создала золото, и дети играли с ним. После Она создала песок, и дети играли… Но песок не сохранял формы; золото сохраняло форму, но не имело жизни; солнце сохраняло форму и было полно жизни, но оставалось вечно неизменным. И Арсет наскучили игры.

Когда Арсет наскучили игры, она отделилась от прочих.

Флейты умолкли, вступила хрустальная гармоника; её перезвон был так сладок, что вкус чувствовался на губах, но бесконечно-светлый лад не сменился, переливы остались те же: айин, счастье обречённых…

Когда Арсет отделилась от прочих, ей пришла кровь. С кровью пришли сила и воля. Обретя силу и волю, Арсет пожелала создать прекрасное. И она создала человека. Но, поскольку Арсет не была сама и нуждалась в ином, она создала человека из песка, солнца и золота.

Юная и неистовая, она обладала силой и выше всего ставила красоту. Потому родились от её воли существа красивые и вечно юные, могучие, надменные и жестокие. То были не люди; и Арсет заплакала. Со слезами пришли жалость и мудрость.

Бесчисленные изваяния, мозаики, фрески; звёзды на шпилях церквей, летящие в небе над Кестис Неггелом, светлые громады соборов Рескидды; белые одеяния священниц. Неизъяснимо ласковый лик, склонённый над колыбелью — очи как звёзды, мреющие в сирени…

Обретя мудрость, Арсет создала мир, в котором может жить человек: пресную воду с прохладой и деревья с тенью, и рыб, и животных. Но все это высохло и умерло, так как в мире не было ночи. Братья и сестры Арсет смеялись и поднимали песчаные бури, в то время как золото плавилось под солнцем. Увидев это, Арсет призвала силу своей крови. Призвав силу крови, она затмила солнце, чтобы стала ночь.

Был день Рескит, и стала ночь Арсет. И Рескит стала гневна.

Арсет спряталась, но братья и сестры указали её Рескит. Рескит послала за ней огни и вихри. Арсет воздвигла горы и остановила их. Рескит взяла горы и бросила. Арсет создала океан, и горы упали в океан. Рескит велела солнцу жечь и высушить океан. Но океан пролился дождём и стали облака, снег и туман. И Рескит больше не видела Арсет.

Тогда Арсет заново сотворила всё, что было прежде. В мире, наделённом благодатью ночи и облаков, и пресной воды, родились люди.

Розовые новорождённые и мудрые мертвецы, цари и подвижники, певцы и солдаты, громы армейских труб и библиотечная тишь; Первая и Пятая магии, мотыга и атомник, учёный, подчиняющий демона, художник, что выкладывает мозаику в храме; страшная и прекрасная дерзость небесной девочки.

Увидев, что Арсет обладает силой и волей, Рескит изрекла запрет. Услыхав запрет, Арсет пренебрегла им.

Увидев, что Её воля не исполняется, Рескит окуталась гневом.

Окутавшись гневом, Она изрекла вечную смерть.

Музыка оборвалась так внезапно, что ещё несколько мгновений я вслушивался в тишину, ожидая нового вступления. Но инструменты молчали; флейтисты опустили утомлённые руки на колени, и слушатели нестройно, с шумом поднялись с сидений — так в Рескидде выражали почтение искусству. Эррет так и не открыла глаз.

— Мы исполнили «Музыку странника», — сказала совсем юная пухленькая арфистка; за своим изысканным инструментом она была ни дать ни взять медвежонок. — Бродячий поэт Ремисен Шеллат сочинил её почти тысячу лет назад. К этой музыке есть слова, но её жанр — «странствие», это особый жанр, где слова не пелись, а читались до или после игры.

Она торопливо встала, точно собиралась сделать это прежде и забыла; с улыбкой, потупившись, вышла на край низенькой сцены.

— Если бы мы с вами жили в ту эпоху, то сейчас следовало бы прочитать слова, — торжественно и смущённо сказала девушка. — Но мы решили, что интересней… решили сделать иначе. Дело в том, что не так давно… конечно, недавно по сравнению с возрастом пьесы… слова Шеллата перевели на современный язык, и на них снова написали музыку. Сейчас мы исполним современную музыку, вдохновлённую теми же словами.

Выговорив это, арфистка окончательно застеснялась, вернулась на место и чуть ли не спряталась за свою арфу. С первого ряда поднялся певец — высокий седой рескидди, больше похожий на витязя светлого воинства Арсет, чем на скромного музыканта. Он шагнул на сцену и сделал знак прочим. Я порадовался: будут петь, на знакомом языке и с новой мелодией — слушать это должно быть повеселей, чем внимать древнему исступлению айина.

Прозвучали первые аккорды.

…У меня потемнело в глазах. Сердце сдавило.

Когда-то эту песню пели в Данакесте.

Были Весенние торжества — не те, что стали трагедией моего дома, а другие, за два года до тех, ещё не омрачённые никаким горем. Через несколько месяцев я, блестящий курсант, закончу Академию; ещё через месяц Лаанга поднимет Эрдрейари, вскоре отец отправит меня в Хоран, а Комитет магии зафиксирует пробуждение высшего времени… но тогда история ещё не начала свой отсчёт, и в безвременной древности, в блаженном золотом веке, по Большому танцевальному залу я кружил ослепительную княжну Аливу. Тонкий её стан изгибался в моих руках, кошачьи чуть раскосые глаза блестели беззаботным весельем; вокруг проносились разряженные пары, флейты задыхались от любви, золотые огни парили под сводами зала, отражаясь в высоких, как окна, зеркалах… Когда танец окончился, мы вышли на балкон. Празднество длилось долго, и распорядитель двора время от времени устраивал перерывы в танцах, представляя гостям различные искусства — то мимическую миниатюру, то забавную театральную сценку, то певицу или певца.

Зал сиял, а снаружи успело стемнеть; это в Рескидде Весенние торжества действительно приходятся на пору торжества весны, а в Кестис Неггеле ещё лежит снег, сумерки наступают рано. В иные годы праздник проходит на трескучем морозе. Но тогда стояла оттепель, Янева и Неи успели освободиться ото льда; сугробы чернели внизу, слабый ветерок доносил запах пробуждающейся земли. Мы стояли, разгорячённые и задыхающиеся, приникнув друг к другу, я обнимал обнажённые плечи Аливы, белые как мрамор, и вокруг дышала весна, и звёзды смотрели на нас; забыв о сомнениях, я спросил её согласия — и услышал самый желанный, вымечтанный ответ…

Под серебрянооким небом, в синей весенней тьме я целовал будущую владычицу полумира, императрицу Уарры, а за высокими дверями светились огни, и пел чистый летящий голос.

Голубиный небосвод

Распахнулся надо мной,

И теперь я сам не свой,

Вроде прежний, да не тот.

В высоте да в синеве

Протянулись облака.

И дорога мне легка:

Всюду ласка да совет.

Я иду, и шепчет степь

Вслед: «Счастливого пути»,

И не тяжко мне идти,

И не страшно умереть.

Я встал и вышел из зала.

Не помню, оглянулся ли кто-нибудь. Лица, стены, огни — всё слилось в расплывчатое пятно света, которое сменилось пятном тьмы, когда я затворил за собой дверь. В коридоре было темно и совершенно тихо — работали заклятия звукоостановки. Я потряс головой и сделал несколько шагов в ту сторону, где было чуть светлей.

Нерадостная догадка пришла: став императрицей, Алива тем самым сделалась бы Госпожой Бездны. Добрый дух, она подходила для этого меньше всего, куда меньше, чем Эррет, существо древнее и безжалостное. Та, что любит играть честно, способна заменить любого из нас, и Она всевластна; Лива погибла случайно, но кто создал эту случайность? Я тихо засмеялся. Древний айин точил золотые когти о душу. Как просто. В занебесной пропасти Немилостивая Мать пожелала Себе забавы, и что Лива, что единственная жизнь, пусть жизнь светлейшего на земле сердца, если нынче Она желает взглянуть на мировую войну…

Какое зло можно причинить врагу, который настолько огромнее человека?

По крайней мере, испортить Ей развлечение.

Мне стало почти весело.

В конце коридора через приотворённую дверь светила луна. Дверь вела на внешнюю лестницу, по которой можно было подняться на прогулочную крышу или спуститься на улицу. Там ждали прохлада и ветер, и шумный ночной город со своей жизнью. Я не хотел ни о чём думать: я уже всё решил. Стоило остудить голову и немного отвлечься. Пусть я не игрок, а фигура на доске, это не значит, что я согласен отдаться на волю судьбы. Мысль должна оставаться ясной.

Я пошёл навстречу луне.

Светлый луч брезжил над пустотой.

Он был как натянутая струна, как дорога, мощёная серебром; путь по нему длился бесконечно. Акридделат, в сосредоточении своём утратившая все чувства вещного мира, тем не менее, сознавала, что духовное зрение ещё не открылось и луч — всего лишь иллюзия, путеводная нить, протянутая ей Средней Матерью. Она не знала, сколько времени уже минуло для её тела, что осталось далеко позади, среди мозаик закрытого покоя, и сколько ещё пройдёт, прежде чем настанет пора вернуться. Здесь время текло иначе.

Тысячи тысяч лет назад там, в пустой безоконной комнатке она села на пол перед широким зеркалом, сжимая в руке письмо уаррской наставницы, Старшей Сестры Тайенет; до сей поры стояли в глазах строки, аккуратные и медлительные, как у человека, научившегося грамоте уже взрослым. «Радуйся, Мать Младшая…» На гладком, тёплом полу голубого камня Акридделат долго сидела, перечитывая письмо: отрадным оно было и страшным. Потом, напоследок, подняла глаза на мозаичное изображение Арсет над зеркалом — и опустила веки.

За тысячи тысяч шагов отсюда, в вещном мире, оставалось тело Младшей Матери; из тех, кто принимал высокое звание, она была третьей, носившей имя Акридделат. История религии насчитывала тысячи лет, сотни первосвященниц сменились, но лишь единицы при жизни достигали конца пути, по которому она шла. Всякий знал эти имена — Данирут, возничая Ликрит Железноликой, пророчица Ирмерит, Акридделат Вторая.

Каждый шаг давался тяжёлым усилием.

Чем дальше становился вещный мир, тем сложней было удерживать в себе память о нём. Акридделат знала: перейдя некую грань, она забудет, как возвращаться, и тогда умрёт. Время от времени она ослабляла сосредоточение, чтобы вспомнить о прекрасном земном бытии, ничуть не уступавшем по красоте духовному миру. Казалось, что путь после этого становится ещё трудней, но Акридделат помнила, во имя чего на него ступила — во имя того, что и вспоминала в эти минуты. Люди её веры ждали её, чтобы услышать. Дети её чрева ждали её, чтобы обнять. «Земля удержит меня, — думала она. — Люди жаждут назвать меня Южной Звездой, увидеть во мне Предстоящую. Я могу и не обрести духовного зрения, но я сделаю всё для их блага».

Луч — путеводная нить становился ярким и внятным; казалось, к нему можно прикоснуться. Тихое сияние разливалось вокруг. Акридделат поняла, что истинное зрение не дастся ей в этот раз, но путь окончен.

Младшая Мать узнала знакомые, ни разу не виденные въяве черты.

В медленных вихрях света, сотканная из чистоты и непреклонная, как любовь Арсет, стояла перед ней та, что ещё при жизни была названа Северной Звездой. Чёрные как вороново крыло волосы её развевались, звёздные искры мерцали в глазах, одеяния были — облако. Улыбка тронула её губы, когда северянка увидала Акридделат, и немедля всякая тяжесть оставила священницу: теперь стоять на луче среди пустоты было легко, и память не таяла — разве что больше тянуло вперёд, в обитель светлого воинства, чем назад, в мозаичную комнату при храме…

— Ещё рано, — ласково сказала посланница.

Акридделат согласно кивнула, и только спросила:

— Как вы… там?

Северянка улыбнулась.

— Держимся, — сказала она.

Младшая Мать опустила веки.

— Многое произошло, — сказала она. — Я не прошу помощи, я прошу совета. Пятьсот лет назад мы не смогли ничего сделать. Сейчас вновь Немилостивая играет с арсеитами. Скоро император Уарры обратится ко мне за наставлением, если уже не обратился…

Лицо северянки погрустнело, и Акридделат почувствовала боль за неё. Но Звезда ничего не сказала о родной Уарре, а только подняла руку и повторила вслед за первосвященницей, бесстрастно и тихо:

— Многое произошло, Акридделат, — и добавила: — Посмотри.

«Так Данирут показывала царице лик вечной смерти», — подумалось той, когда Звезда протянула руку и чужое духовное зрение сообщилось глазам рескидди. Она увидела: нищенский угол, больное тело под грязными тряпками, маленький человечек рядом, отчаявшийся и изнурённый. Собрав пожитки, он выбегал из дома и торопился одурманиться хмелем, а потом бежал дальше, оставив умирающую её судьбе.

— Почему он не просит помощи у священниц? — в недоумении спросила Акридделат. — Почему он не идёт в храм?

— Он не знает, что ему помогут, — отвечала северянка печально. — Он не имеет веры. Он боится.

— Нас?

— И нас тоже.

Человечек бежал и бежал, и сумрак сгущался вокруг него; скоро то были уже не тени улиц Рескидды, а бессветный, безжизненный океан, который расступался, давая ему дорогу, но готов был в любую минуту сомкнуться над его головой. Акридделат замерла: почудилось, что человечек погиб.

— Нет, — сказала северянка, — он не умер. Хотя, возможно, так было бы лучше.

Призрачные события всё длились под её рукой. Исполинский воин вставал среди клокочущей тьмы, словно скала в бурном потоке; он был облачён в древние доспехи и держал в руке копьё. Призраки мути и мглы рвались в стороны от него, обожжённые и охваченные страхом. Вместе с призраками бежал маленький человечек, напуганный, как и они.

— Один из Витязей спустился в Цоз, чтобы подать ему руку, — сказала северянка, — но он отверг помощь.

Голос её наполнился печалью, и тяжесть опустилась на сердце Акридделат. Она согласно покачала головой, подумав: как же черно должно быть внутри, чтобы самому, будучи в полном разуме, приравнять себя к мёртвой душе Цоза!

— Он не злодей, — сказала Звезда, — он слабое сердце. Но от слабого сердца изойдёт много зла.

Вдали, внизу маленький человечек бежал к чёрному провалу, что прокажённой глоткой распахивался посреди страшного города. Акридделат напряглась, в волнении приблизила лицо к картине.

— О нет… — прошептала она.

— Ничем не помочь, — ответила северянка. — Это уже произошло. Ты понимаешь, что выбор он сделал намного раньше. Смотри, что было потом.

Акридделат отпрянула, едва не вскрикнув. От омерзения мурашки побежали по коже. Там, в картине, ужасающая пасть конвульсивно содрогнулась и изрыгнула чёрную блевотину. Зараза, содержавшаяся в ней, мгновенно распространилась по всему миру. Маленький человечек, недавно упавший в пасть, стоял теперь подле неё, и немногое в нём оставалось от человека. Он походил на скорлупу, обитатель которой умер и сгнил, и превратился в яд. Кроме скорлупы, уцелело лишь слабое сердце. «Арсет сотворила человека так, что любовь может увеличивать его силы почти бесконечно, — подумала Акридделат. — Это же сердце теперь бесконечно увеличивает мощь зла…»

— Да, так, — кивнула Звезда. — Таков выигрыш Старшей Матери. Игра Каэтана длилась долго, но он только человек. Он проиграл, скоро его жизнь закончится.

Акридделат сплела пальцы. Под ладонью северянки медленно выцветало видение; она опустила руку и прямо посмотрела в глаза рескидди.

— Тогда мне потребуется помощь, — глухо сказала первосвященница. — Я укрепляю людей в вере, но мне самой её не хватает. Я не Предстоящая. Ты была последней.

Северянка предостерегающе подняла руку.

— Не последней, — сказала она. — И не забывай: Предстоящей была Данирут, но подвиг совершила Ликрит. Я дам тебе свои силы. И ещё попрошу тебя…

На этих словах её голос дрогнул и наполнился потаённой несмелой теплотой, а черты Северной Звезды стали ещё мягче, чем прежде. Она, доселе казавшаяся всезнающей, впервые прервала фразу, подыскивая слова. Акридделат улыбнулась. Теперь она смотрела на северянку не как Младшая Мать на посланницу светлого воинства, а как обычная мать — на дочь.

— Я знаю, — сказала она. — Я сделаю всё возможное, Алива.

Полированный чёрный металл скользил в ладони ледяной змеёй. Луна светила ярко, холодная и круглая, и кроны деревьев серебрились.

Я медленно спускался, держась за перила. Всюду, куда только добрались декораторы, на ветвях цветастыми бусами горели гирлянды фонариков. Подсвеченных домов окрест было столько, что казалось, Рескидда, за день напитавшаяся солнечным пылом, теперь отдаёт небесам свет. Вдали над горизонтом, точно череда разноцветных лун, плыли светящиеся воздушные шары.

До утра было ещё далеко; я определил это по силе ветра. К рассвету ветер, рождавшийся над гладью озёр, стихал. В первую минуту я порадовался, что никого нет вокруг; несмолкающий шум ночной Рескидды гудел в отдалении, а моя охрана, скрывавшаяся в тенях, оставалась невидимой и неслышимой. Мне хотелось пройтись в прохладе, хотя бы какое-то время никого не слышать и не видеть, ни о ком не думать. Но вскоре послышался смех и показалась влюблённая парочка. Я ускорил шаг и поторопился скрыться за углом.

Все столицы одинаковы: стоит свернуть с большой улицы, и город-дворец сменится городом-бараком. Позади шелестели деревья сквера, блистали огни, а передо мной были узкий тёмный проулок и запущенный двор. Под ногами шуршал мусор. Луна стояла в небе, но дома тонули в тени, не было даже фонарей. С усмешкой я подумал, что другой прохожий, не имеющий вокруг себя трёх эскортных колец, побоялся бы углубляться в такие дебри. Проулок был пуст и тих — этого я и искал. Ветхое приземистое здание в стороне, очевидно, готовили к сносу, жителей успели расселить. Пустые окна, уже лишённые рам, смотрели тоскливо, словно окно за спиной Мага Бездны.

Вдруг свет вспыхнул.

Засияли украшения особняка, что высился в стороне, наискосок от гостиницы с музыкальной комнатой. Кто-то захлопал в ладоши и одобрительно закричал.

Работа и впрямь была хороша. Мастер не упустил из виду ни одного узорного балкончика, ни одного лепного вензеля: дом стал словно драгоценность. Мрачный захолустный угол съёжился, отступая глубже во мрак. Я подумал, что когда заказчики налюбуются работой, свет ослабят: иначе, при такой интенсивности, заклятие придётся переписывать каждую неделю. Хозяева веселились, доносился смех; неумелая флейта выдыхала обрывки танцевальной мелодии.

Я повернулся, намереваясь идти обратно, и взгляд мой скользнул по старому дому.

Его наполовину заслоняли кроны: часть листвы серебрилась под луной, часть перенимала золото искусственного света. Картина представала печальная и осмысленная: дом доживал последние дни, а рядом праздновали новую красоту… На углу уцелевшие рамы были распахнуты. Огни особняка просвечивали комнатку насквозь. В сухом и жарком климате Рескидды не строили высоких фундаментов, в окна первых этажей можно было без труда заглянуть. Декоративный свет заклинания имел свойство выделять детали, делая мелочи видимыми издалека.

Комната не была пустой.

Я шагнул вперёд, прищурился; подсветка уже гасла, минута-другая — и здание погрузится во тьму… Внутренность полуразрушенного дома всё ещё оберегала редкая решётка, но препятствием взгляду стать не могла. В ждущей сноса развалине нашёл приют маленький бродяжка; на нищенской постели, зарывшись в тряпье, лежал ребёнок, исхудавший настолько, что даже отсюда, издалека, страшно было смотреть. «Да он болен», — подумал я. Я не мог сказать, что остановило меня в первый миг, но теперь удивление моё всё крепло.

В Рескидде нет бездомных.

В городе Младшей Матери хватает госпиталей, приютов и богаделен. При каждом храме обездоленному дадут жильё и работу. Оставить без помощи больного ребёнка — немыслимо.

Я щёлкнул пальцами.

О причинах несчастья, коли те вдруг станут мне интересны, я разузнаю позже. Представился отличный случай употребить толпу народа, занятую моей охраной, на что-то полезное… Ребёнку место в госпитале, а не здесь, нельзя с этим медлить, и не звать же, право, полицейского надзирателя. В Рескидде нижние чины любят разводить волокиту не меньше, чем в Тысячебашенном, а сейчас, увы, никто не вытянется передо мною во фрунт.

Фиррат, мою богиню морового поветрия, следовало поблагодарить за отменную выучку эскорта. Я не успел опустить руку, как серебряные братья встали по обе стороны от меня, уставившись пристально, словно пара змей.

— Что это за дом? — спросил я.

— Старый гостиничный корпус, — ответил старший. — Под снос.

— Кто там живёт? Бездомные?

— В Рескидде нет бездомных, — сказал второй, подтверждая мои мысли.

— Там больной ребёнок, — сказал я. — Узнать, что с ним, и подогнать к дверям паровик.

Бесфамильные исчезли мгновенно, как призраки.

Опустилась совершенная тьма; давешняя подсветка угасла, облака затянули луну. Я повременил немного, потом, не желая стоять без дела, зажёг на пальцах световое заклятие и отправился к дверям сам. Кровь быстрее бежала по жилам, даже мускулы затвердели. Что на меня нашло? Негаданно я встревожился о чужой жизни, о судьбе этого беспризорного дитяти, и странным образом легче сделалось на душе, отступили собственные тревоги. «Да, — сказал я себе, — это известное средство. Любопытно! Случается же польза от чтения Легендариума: „если кто слаб, помощь ему от сильных, кто рядом“… речи Арсена, странствие шестое, песнь третья». Рескидда многолика. Наивное сердце иноземца могло ослабеть и изныть от изнуряющей печали айина. Рескидди находили тонкий вкус в своей пустынной тоске и бесконечных песнях «про смерть», — но не стоило забывать, что те же рескидди огнём и мечом проносились по миру всякий раз, когда им приходил такой каприз.

Дверь я нашёл запертой и даже выругался: нетерпение росло.

— Это не ребёнок, — бесстрастно сказали слева.

Я обернулся. Старший из братьев-теней смотрел на меня неподвижными глазами, белые волосы светились в ореоле моего заклятия.

— Это молодая женщина из Аллендора, — докончил бесфамильный, — больная чётной лихорадкой. Она умирает.

Я не увидел, что могло бы измениться ввиду этих обстоятельств, и приказал:

— Врача, немедленно.

Юноша покачал головой.

— Поздно, — сказал он, — агония.

— Что с того? — почти рявкнул я, готовый не на шутку разгневаться. — Пишите реанимосхему.

На лице среброволосого впервые отразились какие-то чувства.

— Чётная лихорадка имеет магическую природу, — проговорил он. — Универсальный модулятор не подействует. Учёная магия нам запрещена.

— Все бесы Бездны!

Младший брат, угадав ещё не отданный мною приказ, ударил ладонью по двери возле замка: тускло блеснуло заклинание низшей магии, потянуло острым запахом горелой краски, замок щёлкнул. Я уже взялся за ручку двери, когда из-за угла бегом вылетела Эррет в сопровождении одной из теней-служанок.

— Мори! — задыхаясь, она в тревоге ухватила меня за рукав. — Куда ты? Я думала… что ты собираешься делать?..

— Потом, — сказал я, почти улыбаясь.

Тени не владеют высокой магией.

Но я-то владею.

Юцинеле шла по городскому парку.

Вечерний ветер поднимался и дул, заставляя пыльные ветви шелестеть как морские волны. Ноги тонули в мягком мелком песке. Широкая белопесчаная аллея, окаймлённая рядами кованых фонарей, вела от берега озера Дженнерет до самого Утреннего проспекта. То влево, то вправо от аллеи отбегали тропинки; ступив на них, можно было угодить в непроходимую зелёную глушь или в беседку у ручья, на лужайку с чередой ярко освещённых шатров или на маленькую сцену перед рядами скамей. Обыкновенно людей в парке было много, не то что ночью, даже в дневную жару, потому что здесь легко было найти тенистое место, а в озере всё время купались. Но сейчас аллея пустовала. Только впереди деревья клонились под тяжестью светящихся гирлянд, и переливалась музыка: все рескидди ушли смотреть на кого-то знаменитого.

Песок замедлял шаги, но тут никому не приходило в голову торопиться. Юцинеле шла, задрав голову, и глазела в небо.

…Кто-то шёл за ней. Уже несколько минут. Не показывался на глаза. Юцинеле чувствовала его спиной. Уловив шорох, который давал ей повод обернуться, она оборачивалась — уже два раза оборачивалась, и на третий её подозрительность показалась бы подозрительной самому преследователю. Поэтому приходилось ограничиваться чутьём. Она шла, беспечная, никуда не спешила, и сердце её билось ровно-ровно.

Ещё несколько сотен шагов, и она выйдет в людное место. Тогда всё будет в порядке. А если нет… Сайет безмолвно поблагодарила дикарку Юцинеле за её обычай ходить с оружием. Никто не удивится, если Юцинеле всадит летучий нож в глаз вору или бандиту. Почему бы дочери Арияса не быть меткой? Играть девицу, падающую в обморок от вида крови, намного хуже. Не потому, что нравится кровь, а потому, что нельзя себя защищать.

Юцинеле остановилась. Присела на корточки и подобрала с земли блестящий камешек, мимоходом поправив боевые перстни. Музыка вдали стихла, но почти сразу зазвучала снова. Юцинеле обернулась и сощурилась, пытаясь различить в вечерней дымке берег озера.

— Неле! — окликнули её.

От неожиданности Сайет закрутила головой и едва не упала в песок. Она вскочила и отшатнулась, в ужасе сознавая, что неверно определила направление: была уверена, что преследователь у неё за спиной, а он оказался впереди.

Перед ней, ничуть не таясь, стоял молодой мужчина. «Таянец», — подумала Сайет, увидев, что его тёмные волосы заплетены в косу, и нехорошее предчувствие заворочалось внутри. Юцинеле не болтлива, не нужно говорить много, акцент из её речи убрали, но если таянец спросит о чём-то, что может знать только дочь Арияса…

— Здравствуй, — сказал таянец.

У него было тонкое чеканное лицо, очень красивое — брови вразлёт, высокие скулы, прямой нос с нервными волчьими ноздрями, а глаза… глаза бледно-сиреневые, как у Юцинеле.

Сайет похолодела.

«Это невозможно, — подумала она. — Не может Итаяс оказаться в Рескидде. Он в горах, с Ариясом, они воюют с Уаррой. Это какой-то другой таянец».

Таянец смотрел на неё и улыбался.

— Здравствуй, — наконец осмелев, тихонько сказала Сайет.

И пальцы, жёсткие как ястребиные когти, сомкнулись на её горле.

Таянец швырнул её в сторону с аллеи, в чащу; Сайет успела сгруппироваться в воздухе и не ударилась головой о дерево, как он рассчитывал. Она не была беспомощной жертвой. Мешком свалившись наземь, тень схватилась за нож и замерла, готовая вбить лезвие в плоть. Таянец сделал шаг, другой. Сайет подумала, что ещё один шаг, и он окажется совсем близко — так, что невозможно будет промахнуться.

Он помедлил. Сквозь ресницы Сайет видела, что он улыбается. Лицо у него было такое, словно он читал её мысли. У неё подводило живот. Сердце бухало о ребра. Повременив, таянец ступил вперёд и мягко вынул из воздуха брошенный тенью нож — словно она передала ему его из рук в руки.

Сайет пропустила вдох. Отчаянно она рванулась назад, в гущу парка.

Ныряя под ветки, она думала, что если этот парень ловит ножи, только полный болван может ввязаться с ним в рукопашную. Сайет была Серая тень, и не из последних, хотя занималась по преимуществу игрой, подменой важных лиц, находившихся в опасности, — но горский дикарь каким-то образом оказался опаснее, чем обученный убийца-тень… это было невозможно, ещё невозможнее, чем Итаяс, который зачем-то отправился в Рескидду.

К Сайет наконец вернулась способность мыслить.

Никакой это не таянец. Она усмехнулась собственной наивности, потерев ободранное горло. Это чужой агент, уаррец. Хороший ход со стороны уаррской тени — прикинуться горцем, злейшим врагом империи. Должно быть, он Белый, неимоверно опасный боец, с которым Сайет ещё долго не сможет сравниться… поэтому надо бежать и выйти к Атарему, который отыгрывает этого недоделанного мага Кеви. Атарем — тоже Белый, он покажет уаррскому красавчику, чего стоят аллендорцы. Атарем должен быть где-то рядом, возле концертной сцены. Наверняка сидит в сторонке и попивает алензу.

Прислушавшись к звукам чащи, Сайет решила, что оторвалась от уаррца. Уцепившись за высокую ветку, она раскачалась и прыгнула, обрывая свой след. За трухлявой корягой бежал ручеёк — совсем мелкий, пересыхающий от жары, едва-едва Сайет по щиколотку. Зачерпнув горстью, она плеснула себе в лицо и обтёрла шею, а потом побежала вверх по течению.

…Сердце её стукнуло раз под горлом и умолкло.

Сайет остановилась.

Ручей петлял, уходя в чащу, а на каменистом бережке, прямо перед нею, стоял уаррец и смотрел — с прежней жутковатой улыбкой. Он поигрывал ножом, тем самым, что Сайет в него бросила. Сайет смотрела, напрягшись, и пыталась сообразить, где и в чём сможет противостоять Белой тени. Если он так хорош с холодным оружием, может, в магии уступит? Нужно как-нибудь обязательно продержаться и позвать Атарема… Атарем появится, и всё будет хорошо. Вдвоём они убьют этого беса.

Сайет проглотила комок.

«Небо молний» под «горной тишиной». Люди не услышат, Атарем почует, а уаррцу может стать жарко…

Она ничуть не удивилась, когда противник ушёл от удара — в конце концов, её целью было не достать его, а подать сигнал Атарему. Белая тень Уарры, он просто шагнул в сторону, выходя за границы, в которых действовало заклинание. Сайет швырнула ему «огненного стрижа»: простая схема не отнимала сил и давала ей ещё немного времени. Сайет уже чуяла, что Атарем забеспокоился о ней и пошёл сюда. Ещё минута.

— Где моя сестра? — спросил уаррец.

Сайет недоумённо моргнула.

Бледные губы её противника изгибались в прежней улыбке, не достигавшей глаз.

— Где моя сестра? — повторил он.

Сайет поняла, что он хочет выбить её из равновесия. Конечно, он понял, что перед ним не Юцинеле, но какой смысл притворяться Итаясом? Как бы этот горец ни был отважен там, у себя в Таяне, Сайет оказалась бы ему не по зубам. Дикари не владеют боевой магией. А этот магии не боится, чует её остро, и не боится даже Атарема, которого тоже наверняка чует.

Им предстоит тяжёлая схватка.

Сайет стиснула зубы.

— Где второй? — проговорил уаррец, оборачиваясь. — Будет весело.

«Бей!» — услыхала Сайет приказ Атарема и, не думая, рванулась вперёд. Уаррец смотрел в чащобу. Надо было ударить его по болевой точке, и хорошо бы выбить нож. Атарем убьёт этого беса, дело Сайет — только на миг отвлечь его внимание…

Железные пальцы поймали её горло.

Мгновенное удушье и боль не могли лишить Сайет способности драться, но то, что случилось потом, было так стремительно, что она едва различала движения, и так невероятно, что она растерялась.

Она всё же выполнила свою задачу. Пускай она бесполезно осела на землю, вцепившись в руку уаррца — но она вцепилась в эту руку и привязала противника к месту. Атарему оставалось только добить его.

Неправдоподобно извернувшись, уаррец выбросил навстречу Атарему руку с ножом Сайет.

Атарем сумел остановиться в воздухе, откатился в сторону, но через его грудь тянулась теперь широкая алая полоса.

Сайет задрожала. Её не пугало то, что её душили, но промашка командира испугала едва не до паники. Уаррец оказался слишком быстрым.

— Ты Итаяс, — тихо сказал Атарем, и она перестала что-либо понимать.

Белая тень Атарем, невысокий и щуплый, казался слабым даже и без личины недоделанного мага Кеви, но Сайет хорошо знала, насколько он опасен. Он узнал горца; но вместо того, чтобы посмеяться и просто прирезать его, отступил на шаг. В Атареме пробудилось безмятежное спокойствие, означавшее готовность к схватке насмерть.

— Ты умеешь не чувствовать боли, — сказал горец, кивая на его рану. — Мертвецы тоже её не чувствуют.

— Ты ищешь свою сестру, — сказал Атарем. — Она мертва.

Итаяс тихо засмеялся.

— Не пытайся мне лгать, — сказал он мягко.

— Последний раз, когда один из нас её видел, она умирала от чётной лихорадки.

— Так уже лучше. Я спросил, где она, а не что с ней.

— Я скажу, если ты отпустишь девчонку.

Пальцы Итаяса разжались, и Сайет судорожно глотнула воздуха. В ужасе косясь на таянца, она быстро поползла по траве к Атарему, держась сбоку, чтобы не стать помехой для его смертоносного рывка; тут нечего и думать, этого беса надо убить, он может испортить им всю работу.

Атарем назвал адрес.

Сайет взвизгнула от страха, когда горец снова поймал её, ухватив за волосы, и подтянул к себе. Он играл с ней, как огромный кот с мышью. Атарем поменял стойку, не издав ни звука.

— Там её уже нет, — сказал таянец.

— Значит, она мертва и погребена.

Итаяс склонил голову набок. На лице его выразилось неудовольствие.

— Тогда иди в Бездну к бесам, — сказал он Атарему. — Мне нет до тебя дела.

— Отдай мне девчонку.

Но таянец точно забыл о нём и не слышал его слов. Он рывком поставил Сайет на ноги и вздёрнул ей лицо, взяв за подбородок твёрдыми как металл пальцами. У неё перехватило дыхание. Горец стоял перед нею совсем спокойно, можно было попытать счастья с десятком разных ударов, но он так быстро двигался… она бы только разозлила его, попробуй она драться.

Итаяс смотрел ей в лицо. У него были очень красивые глаза — как звёзды, и такие же неподвижные и бесчувственные. Чем дольше Сайет смотрела, тем ясней понимала, что они с Атаремом не смогут его разозлить, даже если поставят перед собой такую цель. Чтобы выбить из этого человека хоть искру какого-нибудь чувства, нужно нечто большее. Ещё и поэтому, должно быть, он может стоять на равных с мастерами-тенями. Таким безмятежно-спокойным Атарем становится, когда собирается убить или умереть, а этот бес такой — всегда…

Итаяс улыбнулся. Сайет икнула от ужаса. У неё начинала кружиться голова.

— Ты украла лицо моей сестры, — сказал он, с холодным любопытством глядя на неё. — Я бы простил тебе это. Но ты украла перстни, которые я ей подарил.

— Возьми, — хрипло проговорила Сайет.

— Возьму, — улыбался горец. — Потом.

Сайет не успела понять, что значит это «потом». Атарем накрыл их обоих «чёрным облаком» — заклятие не только ослепляло, но и мешало мыслить.

За миг до того, как сработала боевая магия, горец с нечеловеческой силой швырнул Сайет в Атарема и прянул в чащу, как леопард. «Огненный стриж» последовал за ним и подпалил ветки, но за ними уже никого не было. Итаяс метнулся в сторону, заходя противнику за спину, и ускользнул поочерёдно от «двузубца», «синей метели» и «лапы льва».

Он странно двигался. Даже человек, бегущий «ласточкой», в своих перемещениях следует определённому ритму, это внутренний ритм человеческого тела, если определить его, движения можно предсказать и прицелиться по бегущему. Итаяс двигался так, словно у него вообще не было внутреннего ритма… или его вело нечто другое.

Белая тень промахивался раз за разом. Трава почернела и поникла; ветви, высохшие в летнюю жару, бойко затлели от огненных схем. В парке мог начаться пожар, но прежде того здесь появилась бы полиция Рескидды, маги которой не могли не почувствовать схватки. Времени оставалось немного. У ног Атарема Сайет медленно приходила в себя после «чёрного облака», и по мере того, как прояснялось её сознание, ею всё больше овладевал страх. Атарем включил кожную анестезию, но он терял кровь, движения его становились всё медленней.

Горец оставался невредимым.

Он снова вылетел непонятно откуда, гибкий и стремительный, но теперь он шёл не по окружности, а прямо на них. Сайет по напряжению мышц почувствовала, как Атарем готовится бить, и он ударил, и вес налетевшего на него горца на пядь сдвинул его с места.

Потом Итаяс выпрямился, а он осел.

Сайет замерла. Таянец по-прежнему улыбался. Он выдернул из тела Атарема нож — её нож — нож его сестры… шагнул к Сайет.

Тогда она тоже улыбнулась.

Сайет перестала дышать и велела сердцу остановиться.

…Сняв с её руки перстни Юцинеле, Итаяс выпрямился и покачал головой. Два трупа лежали перед ним, и только на одном была смертельная рана. Горец прикрыл глаза и прислушался к звукам в отдалении; потом, не торопясь, направился в глубь зарослей и скрылся в них.

Ещё одна бесшумная тень, наблюдавшая за схваткой со стороны, пропала.

Спустя час Фиррат выслушивала своего агента.

Подобрав ноги, Тень Юга сидела на низком диванчике в одном из номеров, примыкавших к апартаментам Морэгтаи. Пару часов назад властелин снова отбыл, не то кататься на лодке, не то слушать проповедь; с точки зрения Данвы это был одинаковый вздор, но в отсутствие государя можно было, по крайней мере, заняться делом. Фиррат успела признаться ближнему кругу, что изрядно ошиблась в своих предположениях. Чем дальше от императора, тем спокойней; быть его личной охраной почётно, но чрезвычайно хлопотно, и к тому же Морэгтаи ещё мальчишка. При Данараи было лучше.

Истинной причиной её дурного настроения было то, что Эррет снова попросила её «не забываться», голосом, который мог изменить климат Рескидды до морозного и снежного; причиной раздора на сей раз были не деньги, а сам молодой красавец император, которым Эррет пользовалась единолично. Данва была зла и новости выслушивала с видом мрачным как никогда.

— Это всё? — спросила она, дослушав.

— Ещё одно. Это мои наблюдения, и я…

— Говори.

Бесфамильный выпрямился.

— Дикарь не может противостоять Белой тени, — сказал он. — Это не была схватка, подобная схватке теней, и он не сражался так, как сражаются офицеры.

— Дальше, — поторопила Данва.

— Он не угадывал его движения, — сказал агент. — Он их предвидел.

Повисло молчание. Фиррат накрутила на палец прядь волос и хмуро покосилась на отчитывающегося.

— То есть?

— Буквально.

— Объясни в деталях.

— Его противник был Белой тенью, — терпеливо повторил бесфамильный. — Я смотрел на аллендорца и угадывал его движения. Но Итаяс угадывал их раньше, чем я. Он начинал уходить от удара ещё до того, как у противника появлялась мысль об ударе. До того, как появлялась сама возможность его угадать. Поэтому я предположил, что здесь каким-то образом действует магия времени.

Данва устало вздохнула.

— Если так — это плохо, — согласилась она, — если так — у нас очень большие проблемы… Но высшая магия, Пятая — кто владеет ею настолько? Как рескидди могли его не заметить? И наконец, зачем магу такой силы убивать ножом? Нет, это невозможно.

Агент развёл руками.

— Других объяснений у меня нет.

7

На излёте жаркой поры, в белом, будто игрушечном домике с башенками, в просторной комнате, окна которой выходили в розовый сад, на свежих льняных простынях умирал суперманипулятор Маджарт.

Климатические схемы струили прохладу, но в отворённое окно дышал тёплый ветер, приносил запах редкостных роз, птичий щебет и хлопанье крыл; качались ветви, и качались тени на стенах. Умирающий лежал неподвижно. Веки и глаза его набухли болезненной краснотой. Кожа стала цветом похожа на сохлый жир и была словно бы натянута на чужой, не по размеру, костяк. От постоянного повторения обезболивающих заклятий на ней оставались следы, и порой суперманипулятор шутил, что стал похож на уаррца. Болезнь развивалась стремительно, в десятки раз быстрей, чем в тех случаях, когда возникала самопроизвольно. «Я знал, что этим кончится, — говорил больной. — Я почти сорок лет обманывал её». Сорок человек погибло, когда молодой маг Инкелер Маджарт неправильно завершил схему атомного распада и вместо движущего элемента самолёта получил чудовищной силы взрыв. Почти стольких же будущий суперманипулятор успел спасти, за считанные секунды написав одно из сложнейших заклинаний Пятой и мгновенно переместив в пространстве половину лаборатории. Но другая половина вместе с людьми превратилась в радиоактивный прах.

Доктор Тайви сказал, что господин Маджарт стремится к смерти несколько упрямее, чем следовало бы.

Сейчас с умирающим находились двое. Оджер Мерау, уже официально рекомендованный Ассамблее преемник, дописывал над постелью какую-то неправдоподобно сложную медицинскую схему; толстые, ловкие пальцы его двигались стремительно, а за ними тянулись и сплетались серебряные нити, льдисто мерцавшие в теплом дневном свете. Оджер со студенческих времён обходился без ватмана и чертёжной доски. Суперманипулятор не думал, что схема поможет, но ему нравилось смотреть, как работает Мерау, и он не возражал.

Вторая гостья сидела у окна, глядя на сад, но вряд ли любовалась цветами. Солнечные лучи сверкали на её золотых волосах и золотых погонах. Принцесса Лириния размышляла.

Мерау завершил схему и резко выдохнул. Никаких перемен в самочувствии суперманипулятора не произошло, и со смутным удивлением он перевёл глаза на молодого мага.

— Я остановил развитие болезни, — сказал тот совершенно спокойно. — Институт медицины обещает первую версию нового заклинания через месяц. Потерпите, господин Маджарт. Мы вас вытащим.

Инкелер Маджарт покачал бы головой, если бы мог. Принцесса обернулась на звук его хриплого глухого голоса.

— Не надейся, что ускользнёшь, Оджер, — едва слышно проговорил он. — Я всё равно не вернусь…

Он пытался пошутить, но забыл улыбнуться, и в первый миг Мерау оробел от суровых слов. Потом новый суперманипулятор басовито фыркнул.

— Я плотно сижу в вашем кресле, господин Маджарт, танком не вышибешь, — широко ухмыляясь, сообщил он. — Не сомневайтесь. Но я бешусь оттого, что какое-то белокровие сводит в могилу достойных людей.

Маджарт опустил веки.

— Расскажи мне, что происходит, Оджер.

— Господин Маджарт, вы уверены, что вам сейчас нужно об этом беспокоиться? Я вполне способен…

— Оджер, я ещё жив, — вполголоса одёрнул тот. — Не превращай меня в бесполезное тело раньше времени. Что с нашими тенями в Рескидде?

Мерау пододвинул к кровати стул и сел, упёршись руками в колени.

— Дела любопытны, — сказал он. — Теней убили.

— Кто? Обеих?

— Обеих одновременно. На такое способны только спецслужбы Рескидды, либо же Уарры.

— Теней могли раскрыть?

— Это неизвестно.

— Аудиенции…

— Не назначали и не могли назначить, — Оджер насупился. — Если позволите высказаться, господин Маджарт, я всё же думаю, что с нашей стороны неестественно было писать официальные письма по такому ничтожному поводу. Впрочем, канцелярии царицы и Младшей Матери отреагировали на них вполне предсказуемым образом — отправили в корзину для бумаг.

— Это могло быть таким же притворством…

— Не могло, — помотал головой Мерау. — Царица находилась в деловой поездке, а Её Святейшество — в религиозном затворничестве. Даже если бы они решили посмотреть нашим птенчикам в глаза, то отложили бы это дело на пару недель. И — в любом случае — я не вижу причины, по которой рескидди нужно было устранять наших людей силой.

— Да… — пробормотал Маджарт, — да… а что с подлинниками?

— Девчонка подхватила южную лихорадку. Мы надеялись, что она умрёт, но бесы её сберегли. Какой-то сумасшедший выволок её из трущоб и отнёс в храмовую больницу. Маг долго шатался без дела, потом пропал из виду.

— Пропал?

— Как слизнули. Вероятней всего, бандиты. Выпотрошили и сбросили в канал.

— Это неважно… — едва слышно прошептал Маджарт.

Голос его звучал всё тише, но по чертам малоподвижного лица Оджер читал, что мысль суперманипулятора работает и это напряжение приятно больному — настолько, что он забывает о своём бессилии. Мерау всегда был высокого мнения о предшественнике, но в эти минуты, наблюдая, как он держится — беспомощный, за полшага до смерти, — уважал его глубоко, как никогда. Он окончательно утвердился в мысли принять господина Маджарта за образец мужчины и мага. Учитывая невероятное самомнение Оджера, это дорогого стоило.

— Маг неважен, — повторил суперманипулятор. — Всё равно никто не заменит Каэтана… девчонка жива, это плохо.

— Её можно убить, — предложил Мерау.

— Нельзя. Что с Атергеро?

Мерау вскинулся: золотоволосая принцесса поднялась с кресла и шагнула к изножию постели. Мундир сидел на ней как влитой, и в военной форме мужская широкоплечая фигура Лиринии не казалась уродливой. Принцесса-полковник выглядела суровой и грозной. Молодой маг на всякий случай встал со стула.

— Он вполне послушен, — сказала Лириния. — Однако контроль всё ещё стоит мне большого напряжения сил. Присутствие Тайви или Эмерии необходимо. В бою всё это может обернуться печально. Если желаете знать моё мнение, я предпочла бы, как и прежде, доверять моей авиации.

— Понимаю, — сказал Маджарт. — Разрешите прямой вопрос, принцесса.

Лириния сдвинула брови, но всё же процедила:

— Разрешаю.

— Дракон.

— Что? — сухо спросила Лириния после довольно длительной паузы.

На месте суперманипулятора Мерау бы устрашился её взгляда; но господин Маджарт смотрел в лицо смерти, и прочие суровые дамы его уже не пугали.

— Вы смогли бы… в случае прямого столкновения… захватить контроль над Цай-Цей?

Лириния помолчала. Бледные глаза её совершенно побелели, на скулах играли желваки.

— Мои отношения с Цай-Цей не являются частью стратегии, — наконец, проговорила она безликим голосом. — Как военной, так и государственной. Я желаю, чтобы так оно и оставалось.

— Принцесса, — сказал Маджарт. — Простите старика. Я скоро умру. Но вы понимаете, что… если конфликт будет иметь место… никакая сила не сравнится с Цай-Цей по результативности удара… в особенности по территории Уарры.

Лириния покачала головой.

— Быстрый аншлюс Сердцевинной Уарры, — сказала она и полумечтательно-полунасмешливо скривила губы. — Господин Маджарт, вам ли не понимать, что это невозможно. Ни силами регулярной армии, ни силами демонов. Там стоит Башня Бездны — а Башня Выси пуста.

— Уже нет.

Принцесса резко, как хищное животное, обернулась к Мерау. Даже к суперманипулятору на миг возвратились силы — старик приподнялся, воспалённые глаза его расширились.

— Что?

…Благоуханный сад за окном, казалось, потерял безмятежность: ветер усилился, растрепав отягощённые цветами ветви, по лику солнца проплыло облако. Принцесса Лириния стояла, заложив руки за спину, высокая и прямая. Суперманипулятор Маджарт смотрел в потолок напряжённым взглядом, он будто бы неким образом видел происходящее в Башне; губы его едва заметно шевелились, пальцы стискивали простыню.

— Ассамблея уже совершенно удостоверилась, — говорил Мерау, шумно сопя и нервозно хватаясь ладонями за расставленные колени. — Ошибки быть не может. Аккумулятор ожил. Мы всё ещё не можем точно определить дислокацию Башни, но не по той причине, что раньше. Раньше её излучение было слишком слабым, теперь оно невероятно мощное и плотное. В аньярских лабораториях сгорела половина аппаратуры.

— Аньяр, — прошептал Маджарт.

— А ведь это самая граница области сплошного покрытия, — подтвердил Оджер непроизнесенные предшественником слова. — Ближе должно быть ещё мощней.

— Так значит, Каэтан вернулся, — едва слышно, ни на кого не глядя, проговорил Маджарт. — Вот как… Это произошло при моей жизни. Его не было почти тысячу лет. Тысяча лет — это много. Очень много…

Счастливое изумление озарило лицо больного. Мерау усмехнулся с долей смущения, черты Лиринии потеплели.

— Как жаль, что я уже не смогу его увидать, — продолжал старик. — Мне бы хотелось.

— Мы вас вылечим! — перебил Мерау. — Ещё месяц!

Маджарт опустил веки и слабо улыбнулся.

— Аньяр, — сказал он уже громче и внятней. — Аньяр и должен быть границей. Только Башня должна быть с другой стороны.

Мерау кивнул. Углы губ Лиринии приподнялись.

— Я уже готовлюсь к поездке, — сказал новый суперманипулятор. — Полагаю, из Аньяра или Уруви уже можно будет попасть в Башню. Целая команда сейчас разрабатывает стратегию диалога — историки, психологи, философы. Я буду говорить с Каэтаном.

— Я тебе завидую, Оджер…

— Надеюсь, мне удастся убедить его, — сказал Мерау несколько тише; несокрушимая уверенность, которой дышал весь его облик, поблекла. — И он действительно переназначит Королевство Выси. Потому что в противном случае никто не может предсказать развития событий.

Лириния отвернулась. Распухшие веки Маджарта приподнялись, но рассеянный взгляд устремлялся мимо говорившего.

— И тогда, Оджер, — сказал умирающий с лёгкой усмешкой, — ты позавидуешь мне.

Молодой суперманипулятор вздрогнул; мурашки скатились по его спине. Инкелер Маджарт много дней провёл в страшной муке на волос от смерти и, вероятно, имел право шутить о подобных вещах. Слышать это было жутко.

Больной извинился и сказал, что очень устал от разговора, хотел бы побыть в одиночестве и поспать. Мерау поклонился, Лириния кивнула, и они покинули спальню.

Затворив дверь, принцесса встретила взгляд мага и безмолвно указала подбородком в конец коридора. Мерау так же молча кивнул. Господин Маджарт, как всякий маг, отличался остротой чувств; даже сейчас, больной и расслабленный, он мог услышать отдалённую речь. Душевное спокойствие его оба гостя полагали весьма важным, оба искренне надеялись на его выздоровление, поэтому с разговором, не предназначенным для его ушей, торопиться не стали. Полковник шла впереди, заложив руки за спину. Толстый Мерау едва поспевал за стремительной походкой авиаторши; одышка мучила его и не давала толком обдумать ситуацию.

Вслед за Лиринией он спустился по внутренней лестнице в сад и пошёл по аллее, огибавшей белую виллу.

— У главного входа полно людей, — сказала принцесса, замедлив, наконец, шаг. Мерау боролся с желанием стать на месте и перегнуться пополам, вжимая пальцы в схваченное болью подрёберье.

Лириния остановилась.

— Итак, — безжалостно сказала она, сверху вниз глядя на взмокшего суперманипулятора. — Ни одна разведка в мире не употребляет слов «какой-то сумасшедший». Какой именно сумасшедший спас девочку-подлинник и отнёс её в храмовый госпиталь? Кто это был? На кого он работал? И почему я слышу об этом от вас, а не от Великой Тени?

Мерау, превозмогая боль, глубоко вдохнул и выдохнул.

— Простите, Ваше Высочество, — ответил он. — Донесения столь невероятны, что госпожа Эмерия сочла необходимым перепроверить их… и, вероятно, до сей поры не проверила достаточно раз.

— Я побеседую с ней о её обязанностях. На кого работает сумасшедший? — повторила Лириния; в голосе её звенела сталь.

— На себя. П-полагаю.

Лириния помолчала.

— Вы надо мной издеваетесь, господин суперманипулятор? — уточнила она.

Оджер был бледен и потен, но столь же невозмутим.

— Ваше Высочество, — сказал он, — все… все, кто знает об этом, сами до сих пор не могут в это поверить. Высока вероятность, что нас дезинформируют, но никто не может понять, зачем нужна подобная дезинформация. Подумайте, могли ли мы с ясными лицами представить вам такой доклад?

— Представьте. С таким лицом, какое считаете подходящим.

Оджер тяжело вздохнул и вытер рукавом лоб. Проглотил комок в горле и как мог чётко проговорил:

— Человека, который спас настоящую Госпожу Выси, зовут Морэгтаи Данари.

Глаза Лиринии расширились так, что, казалось, вылезут из орбит. Она отступила на шаг, судорожно вцепилась в узел воротника. Потом, спустя несколько секунд, опустила веки и провела по лицу ладонью.

— Император… — прошептала она.

— Господин Бездны.

— Это невозможно.

— Совершенно согласен.

— Что он делает в Рескидде?!

Мерау развёл руками.

— В Рескидде можно делать многое, — сказал он.

— Древний Юг — прекрасный плацдарм для атаки.

Суперманипулятор опасливо глянул на принцессу; светлые глаза полукровки-рескидди, наследницы Ликрит и Иманы, сузились, лицо осветилось хищной улыбкой. Крупное, гибкое, не по-женски сильное тело Лиринии напряглось, словно она намеревалась немедля ринуться в бой.

— Сейчас Ожерелье песков переживает не лучшие времена, — проговорил маг. — Засушливый век, население сократилось, армия слаба… Но Уарра не испытывает недостатка в человеческих ресурсах, даже в живых, что уж говорить о плодах некромантии.

— И они готовятся к войне, — без тени сомнения сказала принцесса. Глаза её сверкали. — Атаковать через Лациаты невозможно, это понятно всем. Атаковать Аллендор из Ожерелья песков… бесы! Какой отличный ход. Всё наше подбрюшье открыто. С этим нужно что-то делать.

— Ваше Высочество!

— Что?

Мерау снова бросило в пот, но он не мог смолчать.

— Если вы в самом деле намерены сделать Аллендор Королевством Выси — вы не можете первой напасть на Королевство Бездны! Вы нарушите начертание высшей схемы, и боюсь, даже Каэтан после этого уже не переназначит функции…

Лириния длинно выдохнула, улыбаясь; глаза её блестели.

— С чего вы взяли, что я собираюсь начать войну? — сдерживая недавний азарт, спросила она. — Помилуйте, господин государственный суперманипулятор. На кого нападать? На Ожерелье песков? У Аллендора прекрасные отношения с городами Юга. Что там! Даже с Уаррой у нас заключён пакт о ненападении. Я не настолько безрассудна. Масштабные учения наших войск в южных провинциях, вот всё, чего я хочу. Этого будет достаточно и для Уарры, и для Ожерелья.

Обеими ладонями она пригладила волосы, стянутые в тугой узел на затылке, отошла в сторону и села на маленькую скамейку между двух розовых кустов. Ноздри её всё ещё раздувались, и видеть обычно холодную и спокойную принцессу столь взволнованной было странно и страшно. Подняв с земли прутик, Лириния принялась рисовать на песке; приглядевшись, маг понял, что она вычерчивает контуры большого атомника.

— Я жду от вас новую модель самолёта, — сказала она. — Вы обещали её два года назад.

— Работа идёт полным ходом.

Полковник улыбнулась; потом мысли её приняли иное направление, и улыбка исчезла.

— Я не намерена развязывать войну ещё и потому, что не могу предсказать действий императора, — суше и сумрачней сказала она. — Морэгтаи намного хитрей, чем кажется на первый взгляд. Многие в Аллендоре радовались убийству Данараи. Он был политиком опытным, умным и жёстким… но и предсказуемым, в то время как его сын — тёмная лошадка. Теперь не только я сойду с ума, пытаясь понять, что ему понадобилось в Рескидде такого, чтобы оставить Кестис Неггел двойнику.

— Доктор Тайви сказал, что император желает получить совет Младшей Матери относительно высшего лета, — проговорил Мерау.

— Вы верите доктору Тайви?.. — спросила принцесса таким голосом, что маг немедля умолк.

Некоторое время она чертила на песке: другие атомники, следующие за лидером в боевом порядке. Потом продолжила:

— Морэгтаи известна по крайней мере часть наших планов. Возможно, благодаря Магу Бездны, возможно — благодаря теням Уарры. Он знает, что в данный момент Аллендор не имеет отношения к Выси, и у него в руках подлинник Госпожи. Но зачем ему показываться в Рескидде лично? Даже если в Рескидде его двойник, а настоящий император остался в Данакесте — нет разницы.

Мерау слушал молча.

— Он показывается в Рескидде, — медленно сказала Лириния; ветка хрустнула в её пальцах. — Он приказывает убить наших агентов. Он забирает себе девчонку… бесы!

Она замолчала, но Оджера много раньше посещала мысль, которая только сейчас пришла в голову принцессе. На песке замерла эскадрилья; Лириния смотрела на свои атомники, склонив к плечу золотоволосую голову, а маг смотрел на неё и думал, что при мысли о войне холодная машина рассудка государыни даёт сбой, ярость древних рескидди мутит её взор, и хуже этого ничего нельзя и вообразить. Если Атергеро выйдет из-под контроля, последствия будут ужасны… могут быть, потому что рядом немедля окажутся сам Мерау, Эмерия и Тайви, и спустя полчаса неистового демона укротят.

Кто посмеет остановить принцессу Лиринию?

Оджер подумал, что уаррцы разгадали их замысел; в ответ интриганы империи предложили задачу посложнее. Но некоторые вещи очевидны. Разразившись по воле магии, мировая война уничтожит Уарру как государство и уаррцев как нацию, поэтому император готов рисковать всем.

— Он нас провоцирует, — едва ли не с недоумением сказала Лириния.

Мерау молча кивнул.

Морэгтаи знал, что Аллендору не отведено места в высшей схеме, которую вычерчивают сейчас на полотне истории функциональные точки-ретрансляторы, знал и понимал, что Аллендор жаждет получить в ней место. Выбор магии необъясним; действительное Королевство Выси не могло представлять для империи серьёзную опасность, поэтому уаррцы решили поберечь назначенного им беспомощного врага.

— Выступая как Королевство Выси, — осторожно напомнил Мерау, — мы не можем нападать первыми. Напав, мы станем… уже навсегда станем просто страной.

— Которую можно победить, — закончила Лириния, не глядя на него, и маг порадовался этому, потому что лицо её исказилось от ярости, а принцесса пугала Мерау, даже когда бывала вполне доброжелательна. — Но, однако, если функция действительно перейдёт к Аллендору, это будет кое для кого неприятной неожиданностью. Вы понимаете, насколько важна ваша миссия, господин суперманипулятор?

— Я всегда это понимал.

— Я отправлюсь на юг, — сказала Лириния. — Как бы то ни было, южные провинции не готовы противостоять армиям Бездны. Будут большие учения. Возможно, с участием Атергеро.

— Вы хотите спровоцировать Уарру, — прошептал Мерау.

— Без этого не обойтись.

Лириния выпрямилась на скамье, потом встала и одёрнула мундир. Волосы её засветились на солнце.

— Мы не знаем, что планирует император, — сказала она. — Но мы знаем, что он заключил союз с Рескиддой. Удар будет нанесён через Ожерелье песков — и по нему. Лумирет слаба, Акридделат занимают только вопросы веры. Нужно надавить на Истефи и Гентереф. Они ближе к нам, чем к Рескидде, и готовы отколоться. Правительство Лумирет побежит к Морэгтаи умолять о помощи, и союзнику трудновато будет им отказать. Тогда, господин Мерау, я полагаюсь на вас.

Оджер сглотнул.

— Новый мир встаёт на костях старого, — сказала Лириния. — Я соболезную гражданам Уарры, но если альтернативы нет, это будут их кости. Королевством Выси станет Аллендор.

Неле потрогала языком передние зубы. Они были ещё маленькие, ребристые — два гребешка. Священницы сказали, вовсе не сложно взять и начертить схему, чтобы зубы выросли. Услыхав это, Неле вспомнила про Лонси и мимолётно пожалела мага. Совсем слабый он был, даже не мог такую начертить. Говорят, растить кости самую малость труднее, чем мышцы и кожу…

Палаты госпиталя были высокие, в три человеческих роста, и под потолком всё время гулял ветерок — шевелил белые занавеси на окнах, другие белые занавеси, что разгораживали постели. Даже в самую жаркую пору дня здесь было прохладно. Красивые рескидди ходили, проскальзывая меж завес, такие же белые и прохладные — Старшие Дочери, Младшие Сёстры, священницы, арсеитки… На стене у входа в палату была нарисована Арсет. Высокая, от пола до потолка, Арсет стояла и улыбалась, закрыв глаза; из её ладоней, сложенных чашей, лилась голубая вода. Неле нравилось смотреть на Арсет. Почему-то Дева пресной воды напоминала Мирале. Наверно, такое лицо было у Мирале в те дни, когда она жила в доме своего прадеда, окружённая лаской — ясное, счастливое, исполненное света…

Лонси сказал когда-то, что Арсет придумали рескидди. Неле размышляла: если так, она должна тоже быть рескидди. Получается, она единственная в целом свете рескидди с тёмными волосами. Странно.

А Лонси пропал.

Неле немного думала об этом, скоро вовсе перестала. Она сделала всё, что могла, и не её вина, что потом она заболела и не могла уже ничего сделать. Лонси забрал деньги, ушёл и пропал. Должно быть, потерялся в Рескидде или угодил в какую-нибудь беду. Без толку было о нём тревожиться. Священницы привели полицейского надзирателя, тот расспросил Неле и сказал, что они обязательно найдут её мужа, и что нужно надеяться на лучшее. Он думал, что Неле — Цинелия Леннерау.

Неле тогда кивнула в ответ на его слова и закрыла глаза, притворившись, что плохо себя чувствует. Ей было немного стыдно оттого, что её совсем не волновала участь бедного мага, а искать его и подавно не хотелось.

Мори тоже поверил, что она Цинелия. И замужняя женщина.

И тут ничего нельзя было сделать, но Неле не могла не думать про это, днями и ночами мучилась от разных мыслей. Священницы решили, что она волнуется о муже, и взялись успокаивать её, говоря, что всё будет хорошо. Неле из-за этого даже злилась на них иногда, и оттого ей делалось ещё стыдней. Она не знала, как поступить, что сказать. Всё было так просто, и вдруг сделалось так ужасающе сложно — легче умереть, чем уразуметь. Раньше Неле было всё равно, что написано в её аллендорской удостоверяющей тетради. Бабушке Эфирет из Цестефа тоже было бы всё равно, кто ходит за курами, Цинелия или Юцинеле. А теперь Неле ночи не спала, размышляя.

Конечно, нельзя было рассказывать правду. Это могло окончиться очень плохо — и для добрых священниц, и для Мори. Подмену замыслили могущественные люди Аллендора. Даже в Рескидде хозяйничали тени Ройста. У них была причина не убивать Неле, а просто оставить её судьбе, но если страшные тайны узнают простые люди, то окажутся в опасности.

Неле не приходило в голову, что её тайна может быть важна и для непростых людей, что в обмен на сведения можно просить защиты, что владыки Ройста не всесильны, а у Рескидды есть свои интересы, армии и правители. Ей не было дела до царицы; она полагала, что и царице нет дела до неё. Неле тревожила только участь тех, кого она успела узнать — добрых людей.

Священницы говорили, что ей нужно провести в госпитале ещё несколько недель. Тело Неле совсем ослабело от лихорадки и съело собственные мышцы, от болезни растревожились старые раны. Но главные медицинские заклинания написал над нею Мори. Он появился тогда, когда у жизни уже совсем не оставалось времени для Неле. Говоря об этом, светлые рескидди качали головами и улыбались так, словно были влюблены в него.

Мори.

Когда она впервые увидела его — едва вынырнув из бреда, едва почувствовав обещание новой жизни — он показался ей богом… и до сих пор не верилось Неле, что это не так. Сильных мужчин она прежде сравнивала с Семью богами родных гор. Но Мори не был неистовым воином, беспощадным убийцей. Неле думала, с кем сравнить его, и не могла решить. Будь он старше хотя бы вдвое, она сравнила бы его с Отцом-Солнцем.

Она почти ничего не помнила из событий той ночи — только удивительный свет, зелёное сияние дивной листвы и зелёные глаза прекрасного бога. Бог поднял её на руки, и она провалилась в глубокий сон, похожий на обморок, а очнулась уже здесь, в белой палате.

Мори привёз её в госпиталь, поручив священницам, но и после не забыл о ней: два раза навещал и справлялся, как она, и вёл беседы. Неле дивилась, с чего так заботиться о чужом человеке. Она даже спросила про это и сгорела от стыда, когда Мори глянул удивлённо и ответил:

— Просто так.

Только Отец-Солнце дарит людям тепло и свет просто так. Даже мудрый Наргияс бывал добрым потому, что считал это правильным и полезным, а не по сиянию сердца. Неле потом лежала и думала об этом, пока не уснула. Трудно было дышать. Наверное, от болезни, хотя священницы и говорили, что она поправляется не по дням, а по часам. Неле придумала историю, чтобы не рассказывать правду о том, кто она и откуда, но всё равно приходилось больше молчать. Стыдно было врать Мори. Так хотелось поговорить с ним хорошо, честно, рассказать про Таян, про родичей, про всю жизнь, что горько делалось в животе.

Потом Неле думала: а если Мори рассердится, узнав, что она налгала? И тогда жгучей волной накатывал страх.

Кончилось тем, что Младшая Дочь Акрит принесла ей ввечеру успокаивающий отвар.

— На-ка вот, — проворчала целительница. — Будет ворочаться-то.

Она была старше бабушки Эфирет, хоть и Младшая Дочь. Неле поблагодарила, припомнив слова других священниц: говаривали, что Акрит — мудрая, хоть и ведёт речи на деревенский лад.

— Спасибо, — сказала Неле, принимая чашку. — Бабушка Акрит…

— Что?

Неле замялась. Она не знала, о чём заговорить со священницей, ей просто хотелось, чтобы бабушка немного побыла рядом. Кажется, Акрит угадала её мысли, потому что присела на край постели и повторила, ласково улыбаясь:

— Что, Цинелия?

Взгляд Неле упал на Деву воды. Смутно припомнилось, как Лонси рассказывал об арсеитах — что-то дурное маг рассказывал, потому что был глупый. Но одно Неле помнила ясно.

— Бабушка… А правда, что в Уарре тоже верят в Арсет?

Седые брови Акрит приподнялись.

— Правда, — ответила она.

Неле нахмурилась.

— Но ведь в Уарре живут злые люди.

Акрит негромко засмеялась.

— Злые люди всюду живут — и в Рескидде, и в Аллендоре. А тот мальчик, который спас тебя — он уаррец. Зачем ты говоришь об Уарре плохо?

Неле обмерла.

Акрит ушла, а она всё сидела в постели, чувствуя себя пустой, как чашка, из которой выпили воду. Уже стемнело, у входа в палату светила одинокая лампа, соседи уснули, пришла тишина — по ночам в Рескидде обыкновенно бывало шумно, но здесь, возле госпиталя и собора, никто не буянил… опомнившись немного, Неле прилегла, но сон ещё долго бежал от её век.

Странным образом то, что Мори оказался уаррцем, сделало его ещё прекраснее в её глазах. Если уж в Уарре, которая Бездна и место зла, может жить он, такой… Значит, он ещё лучше, чем Неле думает.

Но обе его жены такие хитрые.

Интересно, сколько жён может взять за себя уаррец…

А так жизнь была совсем неплоха.

Белые занавеси делили большую палату на несколько маленьких комнат. В каждой стояла одна постель. Оттого было кругом спокойно, а чужие гости никого не стесняли. Неле спала, ела, думала и иногда прислушивалась к тому, что говорили вокруг. Речи были добрые. Соседок Неле навещала весёлая родня; рескидди шутили, смеялись, порой тихонько пели. Поздним вечером приходили родители к совсем юной девушке с больными глазами. Они читали ей вслух, и Неле тогда тоже замирала, как мышка. Сказки рескидди не были похожи на сказки гор: в них редко бились один на один, ещё реже пытались обвести кого-то вокруг пальца, и уж совсем никогда не похищали чужих жён. Зато много странствовали, встречались с удивительными созданиями и узнавали тайны мира и времени, а если уж сражались — то огромными армиями…

«Давным-давно, в ту пору, когда Младшая Мать Данирут ещё не была Младшей Матерью, окрестности Рескидды терзали демоны.

В начале истории, принявшись за творение человека, юная Арсет сотворила расу прекрасных существ из песка, солнца и золота. Мысль её ещё не достигла зрелости, поэтому создания эти оказались неукротимыми и жестокими, а многих из них отравило внешнее зло. Арсет опечалилась, но сердце её от начала было полно любви ко всем её творениям, а чистота её помыслов осталась в прекрасных золотых существах. Милосердная сохранила их и вверила их судьбу настоящим людям.

Но в начальные тысячелетия мира люди были слабы. Они ещё не владели высшими магиями, недоступными первой расе, да и в прочих не могли соперничать с ними. Потомки первосотворенных в блеске красы и славы бродили подле Истока. Ужасной и грозной силой казались они людям. Были они неистовы и немилосердны, и демонами называли их тогда. Многие, забыв об Арсет, считали их богами и приносили им жертвы. Даже для рескидди страшным врагом были они. Только с воцарением Ликрит, после первых походов Железноликой демоны отступили. Но когда Ликрит увела войска покорять север, в городах стало туго.

В один несчастливый день племена демонов снова подступили к Ожерелью песков и принялись грабить земледельцев под самыми стенами Рескидды. В этот раз дела были плохи. Воины ушли за царицей на север. Из тех, кто владел оружием, в городе остались только старики, калеки и беременные женщины. Угроза же была страшнее, чем прежде. Не буйная орда шла на приступ, а единое войско. Могучий демон, жестокостью своей переломив высокомерие сородичей, поставил их в строй и учредил подчинение воеводам.

Мерисет, старшая дочь Ликрит, собрала ополчение. Но она носила ребёнка и не могла сражаться.

Демоны разбили лагерь так, что его можно было видеть с городских стен. И поселился в Рескидде житель, которого не знали прежде. Имя ему было страх».

…Неле лежала, глядя в белёный потолок, слушала ровный голос незнакомой рескидди, и перед глазами её сами собой вставали картины. Пускай золотые демоны в её фантазиях походили на уаррских живых мертвецов, а степи и пустыни Юга вздымались вдруг ледяными пиками Лациат, от этого Неле только лучше понимала древних людей. Она обезумела от страха, увидев поднятого вблизи, и разве не то же чувствовали рескидди, готовясь биться с великой силой? Неле ненастоящий воин, но многие храбрые горцы теряли мужество при виде армии мёртвых.

Уарра послала мертвецов в горы.

Вспомнив об этом, Неле зажмурилась. Уарра отправила мертвецов в Нижний Таян. Император в мрачном Кестис Неггеле отдал приказ, и чёрные танки Уарры прошли по руинам… и где-то там же, в Уарре, жил в это время Мори. Как такое может быть?

А почему и не быть такому? Мужчины Таяна славятся доблестью и отвагой, но разве нет среди таянцев слабых и подлых людей? Неле только и слышала о женщинах-рескидди, что они суровые и воинственные, а здесь, среди целительниц и священниц Арсет, видит множество нежных и робких. «Злые люди всюду живут», — сказала Акрит. Отчего не жить и хорошим людям в чёрной Уарре? Удивительно только, что уаррцем родился человек, который самый лучший из всех на земле… Неле слабо улыбнулась и прикусила губу: слёзы наворачивались на глаза.

«Рано утром Старшая Сестра Данирут вышла за городские ворота.

В то время святая вера ещё не распространилась. Только один из двух десятков в Рескидде помнил об Арсет. Язычники шептали, что мать Ликрит Железноликой в действительности Ордузет, владычица молний, а сама царица перед походами жертвовала Уллейрат, военачальнице небес, хотя не верила ни в каких богов.

Стражи ворот не хотели выпускать Данирут и называли её безумной, смеясь над ней. Утомившись спором, Данирут подняла руку — и немедля стражи умолкли и повиновались. Так велика была её сила, что никто не мог остаться к ней слеп.

Данирут вышла и направилась к вражескому лагерю. Она назвалась посланницей и сказала, что желает переговорить с предводителем воинства. Демоны стали потешаться над ней и грозить оружием, но воля Данирут была такова, что они не могли не исполнить её приказа.

И золотой военачальник, огромный и яростный, прискакал к ней, верхом на исполинском коне, каких умели разводить только демоны.

— Услышь меня, демон, — сказала Данирут. — Во имя Арсет, что просит защищать слабых, я вызываю тебя на поединок.

Демон разразился громким смехом и попытался поднять коня на дыбы, чтобы тот ударил Данирут копытами. Но конь не пожелал этого сделать. Демон нахмурился, потом вновь усмехнулся.

— Слышал я, что разницу между мужем и женой люди видят только в тяжести их мечей и луков, — не спешиваясь, сказал он. — Но у тебя нет ни того, ни другого. Как же ты намерена биться? Я бы убил тебя, но ты очень хороша собой. Я, пожалуй, возьму тебя пленницей. Вы, люди, живёте недолго, и ты надоешь мне как раз к тому времени, когда начнёшь стареть.

— Хорошо, — сказала Данирут. — Но если победу одержу я, ты снимешь осаду с города.

Демон расхохотался и согласился.

Он немедля начертил в воздухе связывающее заклятие и заклятие, лишающее чувств, и могучее заклятие огня — но все они, едва сойдя с его пальцев, пропадали, как камни, брошенные в воду. Данирут стояла в своих развевающихся одеяниях, светлоликая и прекрасная, люди Рескидды смотрели на неё со стен, а демон в изумлении и злобе пытался причинить ей вред магией.

— Что же, — наконец, сказал он, — ты хитришь и смеёшься надо мной. Мне это не нравится!

Он взялся за меч и занёс его над рескидди. Но клинок был испещрён могучими заклятиями, и оружие выпало из рук демона.

Дух пустыни заревел от гнева и схватил свой лук, желая пронзить Данирут стрелой. Но на плечи лука были нанесены заклятия, которые помогали стреле дальше лететь и сильнее бить, а на саму стрелу — заклятие меткости.

Рескидди протянула руку, сказав:

— Ты не сотворишь никакой магии перед моим лицом!

И стрела упала в песок.

Так в мире явилась Предстоящая Данирут».

— Папа, дальше! — взмолилась маленькая рескидди.

— Кролик, ты же знаешь эту сказку, — со смехом удивился тот.

— Милая, нам завтра на работу, — вмешалась мать. — Папа устал.

— Там ведь совсем немного осталось, — грустно сказала девочка. — А я иначе не засну!

— Ох, — сказал отец. — Ладно. Хорошо. «Военачальник демонов послал коня вперёд, но конь более не повиновался узде. Демон ослеп от ярости. Он соскочил на землю и замахнулся кулаком, но его конь, защищая Данирут, толкнул его и сбил с ног.

— Что же, — сказала Данирут. — Я победила.

— Будь ты проклята! — сказал демон, ударил коня когтями и ускакал.

Немедля духи пустыни свернули лагерь и ушли от города. Рескидда ликовала. Все чествовали Данирут, многие обратились в тот день к вере. Священницы возвели Данирут в достоинство Младшей Матери, а в городе заложили большой храм Арсет.

Но спустя дни и месяцы в окрестностях Рескидды стали замечать прекрасного золотого всадника. Вначале людей охватил страх, но демон не пытался напасть, просто разъезжал туда-сюда и скрывался, если к нему приближались. Конь его был быстрым, как ветер. Услыхав об этом, Данирут улыбнулась.

— Настало время нести веру детям неразумным, — сказала она и вновь выехала за пределы города.

В роще у озера Джесай встретил её демон и, спешившись, преклонил колени. Данирут дала коню сахара и опустила ладонь на голову его хозяина.

— Моё имя Амарсен, — сказал демон, — и я потерял покой.

— Меня зовут Данирут, — сказала Младшая Мать. — Город Рескидда живёт в покое под моей защитой. Если хочешь, я приму и тебя.

— Мой покой — в тебе, — сказал Амарсен, — это правда. Но защита мне ни к чему. Это мне пристало оберегать тебя.

— Гордыня твоя больше, нежели у царицы Ликрит, — сказала Данирут и засмеялась.

С тех пор демоны жили в мире, а со временем смешались с людьми, и более не было различий между детьми Арсет, как она того и желала. Свадебным же даром Амарсена был табун белых коней, способных в мгновение ока домчать куда угодно. И четвёрка, которая унесла царицу Ликрит в её последнее сражение, была тех кровей».

— А Данирут правила колесницей, — сказала девочка.

— Да, — ответил отец и звучно захлопнул книгу. — Но сегодня я это читать не буду!

— Ладно, — примирительно сказала дочь, и мать засмеялась, — потом. Когда же мне, наконец, можно будет самой читать!

— Ещё немного придётся потерпеть, — сказала мать. — Ничего не поделаешь.

— А вы не забирайте книжку, а?

— Э-э, — сказал отец. — Знаю я тебя. Начнёшь читать ночью под одеялом. Всё лечение насмарку.

Неле слушала-слушала и встала. Отвела рукой тяжёлое полотно занавеси, заглянула в чужой угол. Рескидди обернулись к ней. Чета родителей оказалась удивительно красивой. Они были как нарисованные — среброволосый сероглазый отец, златокудрая мать с ясно-синими глазами. У дочери волосы были отцовские, а глаза её скрывала повязка.

— Простите, — сказала Неле. — Я… Цинелия. Я могла бы читать для молодой госпожи. И… мне очень интересно, потому что я не знаю этой сказки.

Рескидди одинаковым движением подняли брови.

— Вы ведь издалека? — спросила мать. — Меня зовут Нирайят, это Карисен, а это — Данирут.

Неле неуверенно улыбнулась. Рескидди Нирайят была очень строгая. Легче лёгкого было представить её в доспехах и с луком, мчащуюся вслед за сказочной царицей.

— Это не сказка, а переложение Легендариума, — продолжала Нирайят. — А в госпитале есть библиотека. Если вам разрешено читать, можете просто взять книгу.

— Мама, — сказала Данирут. — Госпожа Цинелия предложила почитать мне.

— Дани, это книга твоего брата. — Строгость Нирайят была на излёте, как стрела. Данирут фыркнула.

— Разве он что-нибудь читает? Мама, пожалуйста.

Нирайят покачала головой, поджав губы, и встала.

— Благодарю вас, госпожа Цинелия, — сказала она очень сухо. — Вы оказываете большую услугу. Данирут, я ещё раз напоминаю, что доктора запретили тебе читать.

Девочка тяжко вздохнула и ничего не ответила.

Нирайят пошла к дверям. Неле смотрела ей вслед, думая, как же всё-таки рескидди не похожи на таянок. Нирайят, верно, и взглядом не удостоила бы Юнэ, а та испугалась бы гордой южанки… Широкая ладонь Карисена опустилась горянке на плечо, и Неле, оглянувшись, едва не оробела сама: отец Данирут оказался самым высоким человеком, которого она только видала, могучим, как гора.

— Спасибо, — улыбнулся ей среброволосый рескидди, попрощался и отправился следом за Нирайят.

Неле глядела вслед ему, хлопая глазами. «Нет, — подумала она, — у нас всё неправильно рассказывают». В горах о Рескидде ходили слухи, что там женщины воюют, а мужчины сидят по домам смирно: порядок вещей, установленный богами, вывернут наизнанку. И верно, Нирайят была точно львица, но мощь её мужа превосходила её мощь, хотя он и глядел ласково. Теперь Неле думала и не знала, как назвать словами то, что стало понятно ей о Рескидде. Южный порядок был не то, что северный, только наоборот. Он был вовсе другой.

«Ликрит, царица Рескидды, прозванная Железноликой за то, что в бою надевала шлем со сплошной личиной, в юности поклялась дойти до Великого моря. Всю свою жизнь она провела в походах. Имя её наводило ужас от края до края мира, и от края до края мира распространялась власть Рескидды. Но грозен был нрав Ликрит. Даже двенадцать её военачальников, не знавшие страха перед землёй и небом, остерегались её. К немногим прислушивалась царица, и среди этих немногих была Предстоящая Данирут.

Посадив своего наместника в княжестве Хаскарая, Ликрит вернулась в Рескидду и стала готовиться к новому походу. На этот раз она собиралась увидеть морской берег. Трудны выдались сборы: хотя со всех покорённых земель стекались в Рескидду богатства, но войны истощили Ожерелье песков. Только малые дети не имели боевых шрамов и не бывали в походах. Многие воины погибли, иные стали калеками, и все устали от войн. Никто не смел возражать Ликрит открыто, но тайные сетования народа достигали ушей Данирут. В один из дней Младшая Мать и её муж-демон пришли к царице.

— Зачем тебе Великое море, Ликрит? — спросила Данирут. — Воды Великого моря холодны как мертвец, солонее солончака, цветом похожи на старую бронзу. От них кровь у людей вымерзает и становится жидкой.

— Мне вода ни к чему, — сказала царица. — Говорят, в безлунные ночи над морем стоит сияние. Это Арсет Заступница сражается с вечной смертью.

— Это солнечный свет отражается в водах за краем мира, — покачала головой Данирут. — Битву Арсет можно увидеть только духовным оком. Но к чему тебе это? Разве влечёт тебя стезя веры? Ты покорила мир, настало время им править.

— Мир управится с собой сам.

Данирут удивилась. Она сказала:

— Старшая Мать Рескит создала бессмысленную материю и безграничные силы магии. Арсет связала и упорядочила их, принеся в мир стройность и красоту. Если твоё сердце склонилось к Арсет, следуй её примеру. Сделай так, чтобы не случалось усобицы, чтобы законы были справедливыми, а люди не голодали.

— Сердце моё холоднее Великого моря, — отвечала царица. — Я не хочу печься о людях, мне нет до них дела. Там, где я проходила, пылают горе и гнев. Кто скажет, что я милосердна, того я велю разорвать конями. О другом мои мысли.

— Чего же ты хочешь?

— Нет воина столь могучего, чтобы не нуждался в отдыхе, — сказала Ликрит. — С сотворения мира Арсет в одиночку сражается с вечной смертью. Я знаю, что сил величайшего из людей достанет лишь на один день такой битвы. Но хорошему бойцу хватает одного дня, чтобы восстановить силы. Арсет — хороший боец. Я — величайшая из людей. Я заступлю на место Арсет и буду, сколько смогу, биться со смертью, чтобы Арсет могла отдохнуть. Вы, арсеиты, говорите, что нельзя ей молиться, ибо редко у Милосердной есть силы внимать молитвам. Пусть Арсет внимает молитвам. Пусть утешает, и спасает, и заботится. Что мне делать не своё дело! Такова воля моей гордыни.

Данирут замолчала и молчала долго. Вместо неё сказал Амарсен:

— Зачем тебе идти до Великого моря, царица? Нет на земле места, откуда добираться в обитель Арсет дольше мгновения ока.

— Тогда к чему ждать? — сказала царица.

Амарсен улыбнулся.

— Только демонические кони доскачут до небосклона, — сказал он. — Только я смогу управиться с ними. Ты не отправишься без меня, царица.

И Данирут улыбнулась.

— Без духовного зрения не увидеть тебе вечной битвы, — сказала она. — Только я могу дать тебе око духа. Ты не отправишься без меня, царица, и мой муж никуда не отправится без меня!

Тогда Ликрит расхохоталась и сказала, что выступит через три дня.

Рано утром четвёрку белых коней Амарсен запряг в колесницу Ликрит, а Данирут, взяв поводья, вывела её за городские ворота. Молча приняла царевна Мерисет корону матери, и молча сели в зале совета двенадцать военачальников во главе с генералом Джесеном. Никто не провожал Железноликую, но все хранили в сердце мысль о ней.

Быстрее молнии летела четвёрка. Скоро Рескидда скрылась за горизонтом.

— Вот мы здесь, — сказала царица. — Нет ничего, кроме степи и неба. Данирут! Где враг мой? Покажи мне лик вечной смерти!

И в безмолвии Младшая Мать подняла руку.

Говорят, что царица погибла так, как желала: в сражении с вечной смертью. Соратники её пали бок о бок с нею. Никто не знает, что стало с ними потом. Но благодать, сошедшая на землю за единственный день, когда Арсет отдыхала, была столь огромна, что эхо её звучит до сих пор. И так сияет любовь, которой не знала Ликрит, и милосердие, которое она презирала, и отвага, воплощением которой она была».

— Спасибо, — сказала Данирут-маленькая. — Красивый у тебя голос, госпожа Цинелия.

Неле смутилась и ничего не ответила.

— В Аллендоре у людей голоса грубые, — продолжала рескидди, — а у тебя голос тонкий и певучий.

— Я в Аньяре жила, — привычно солгала Неле и отвела взгляд, хотя Данирут не могла ничего видеть из-под повязки. — А родом я из Уруви. Родной мой язык не аллендорский.

— Сколько же ты языков знаешь?

Неле призадумалась. Ей никогда не приходило в голову считать.

— Риеска, аллендорский… урувия, дзерасский, орский… кэтуский, чаарай, имарский… и с таянцами объяснюсь, — не выдержала она напоследок.

— Ого, — тихо, с непонятным Неле восторгом сказала Данирут. — Ого! Вот это да.

Горянка совсем засмущалась.

— Доброй ночи, — сказала она, — совсем уже поздно, госпожа Данирут. В сон меня клонит.

Это тоже была неправда: Юцинеле долго ещё лежала, прислушиваясь к беспричинно колотящемуся сердцу. Странное чувство овладевало ею. Столько случилось за последние дни, за последние месяцы; всё течение жизни её переменилось, как меняется течение горной реки, стоит ей устремиться через равнину. Это случилось не тогда, когда Арияс отправил её в Аллендор из Верхнего Таяна, а много позже, осознание же пришло совсем недавно, хотя Неле и не могла разобраться, когда именно — может быть, с появлением Мори, может быть, только сейчас, над книгой строгой рескидди Нирайят.

Неле уснула, глядя на лик нарисованной Арсет, и во сне лик ожил: неизъяснимо прекрасная женщина стояла посреди неба, из чаши рук её и с тёмных её волос бежали ручьи. Сладкая влага поила пустыню, поднималась туманом и облаками, засыпала в ледяных шапках гор. Вставали зелёные леса, расцветали сады, рыбы играли в морях и озёрах, звери приходили на водопой. Земля была полна жизни и песни.

Но почернело небо и стало огромной пастью.

Тогда Арсет превратилась в звезду, чьи лучи были крепче стали. И тысячи звёзд вспыхнули с нею рядом, сливаясь в звёздный доспех; и пасть не могла сомкнуться…

…Во сне у Неле слёзы наворачивались на глаза: очень страшно было, и жалко было Арсет. Девушка не слышала шагов, да и редкое чуткое ухо услыхало бы их — мягкие поступи Младшей Дочери Акрит и Младшей Сестры Эмеллат, целительниц, привыкших к ночным обходам. Священницы переговаривались тихим шёпотом. Тёплое свечение ночника скользнуло по их фигурам туманным пятном; тени и свет играли в складках белых накидок, светлые глаза рескидди отражали и излучали сияние.

— Что с Её Святейшеством? — спросила Эмеллат, главный врач госпиталя.

— Возвращается, — отвечала Акрит. — Пульс и дыхание почти пришли к обыкновению. Похоже, она уже слышит звуки.

— Вовремя, — сказала Эмеллат ещё тише, чем прежде.

— Что думаешь ты, Младшая Сестра? — помолчав, спросила старуха.

В эту минуту сон Юцинеле перестал быть страшным. Ушли ужасные пространства земли и неба, скрылось видение звёзды и пасти, и остался лишь покой, тихий сон среди белых занавесей в храмовом госпитале — в Рескидде, обители бессмертных легенд, самом древнем и великом из городов; и только Арсет по-прежнему была живой, а не нарисованной на стене. Она стояла рядом и смотрела на Неле. Глаза у неё были светло-сиреневые.

— Припоминаю святые строки, — печально улыбнувшись, Эмеллат склонила среброволосую голову. — Много ли толку сейчас от иных мыслей? Подождём Младшей Матери, потом будем решать.

Акрит согласно кивнула, и обе удалились, никого не потревожив. Напоследок Младшая Дочь кинула назад единственный взгляд, удостоверяясь, что подопечные её спят тихо и никого не мучает боль. В приотворённое окно входил ветерок и покачивал занавеси; среди смутной полутьмы-полусвета реяли сновидения…

Юцинеле знать не знала, как это — «учить язык». Она могла разок переспросить, услыхав незнакомое слово, но грамматические конструкции (о существовании которых горянка и не догадывалась) укладывались в её памяти так легко, что она даже не замечала этого. В горах только женщины, запертые в домах, говорили на единственном диалекте, а всякий мужчина знал три-четыре, так что Неле, воин, не видела в своём языковом даре ничего, достойного удивления.

Иное дело Данирут. Маленькая рескидди ахала и восхищалась, вгоняя Неле в краску.

— А я вот, — жаловалась Дани, — учу-учу, восемь лет учу, и всё как корова на колеснице.

— Да зачем тебе языки? — смеялась Неле. — Что за язык тебе нужен? По всему свету говорят на риеске.

— А я хочу поехать в Уарру.

— И в Уарре говорят… — отвечала Неле, замирая от внезапного и странного волнения.

— Я хочу поехать на Восточные острова, в самую дальнюю Уарру, — горячо говорила Дани. — Там не говорят на риеске. Там у людей глаза вчетверо больше, чем у нас с тобой, там до сих пор живут демоны, золотые демоны Легендариума. В Рескидде одни сказки остались, а там — живут!

И Неле отводила глаза, и кусала губы, и не знала, воскрешать ли в душе давний ужас или вместе с Данирут представлять удивительные картины. «Может быть, есть какая-то другая Уарра, — думала она. — В одной танки и мертвецы, в другой добрые люди и чудеса».

В иное время они с Данирут не сошлись бы. Спокойная, прохладная по натуре Юцинеле тяготилась обществом нетерпеливой и шумной южанки. Острый ум четырнадцатилетней Данирут был развит превосходным образованием — невежество и суеверность Неле, поначалу забавлявшие рескидди, скоро стали её сердить. Временная слепота заперла Данирут в больничной палате, и горянка стала для неё пусть не подругой, но милым сердцу развлечением. Дани многое знала, всё, что знала, охотно рассказывала, а Неле жадно слушала, впитывая южную науку.

Объединяла их любовь к книгам — впрочем, разной природы. Юная рескидди жить не могла без чтения: она была точно озерцо, питаемое ручьём, пила книги как воду, и если чужие, искусно высказанные мысли переставали наполнять её, Дани становилось плохо. Неле же нечасто прежде доводилось читать; всё написанное, а тем паче напечатанное, она принимала за чистую правду и поражалась огромности мира. Обнаружив это, Дани забилась в судорогах от смеха, разорила постель, катаясь по ней, и потеряла подушку. Неле потом обиженно ворчала на неё, перестилая простыни. Но Данирут охотно помогала ей с незнакомыми словами риески, а горянка взамен читала ей вслух.

Когда с глаз Дани сняли повязку, Неле даже опечалилась немного: непривычной была мысль, что можно читать просто для себя. Да и не знала Неле, какую книгу спросить. Их, оказывается, были тысячи, и все разные.

— У-у-у, — мрачно сказала Данирут, с усилием моргая; глаза у неё были синие, как небо. — Читать-то мне всё равно много нельзя сейчас. Тьфу ты, расстройство одно. Неле, а Неле? Давай залезем на крышу!

Горянка так и присела.

— Что? — изумлённо сказала она. — Зачем?

— Утром, на рассвете, — преспокойно отвечала Дани, как будто Неле задала совсем другие вопросы. — Вечером священницы ходят, да и не видно ничего.

— Чего не видно? — хлопала глазами Неле.

— Звезду, — сказала Данирут. — Да ты ведь из Аллендора, ты и не знаешь. С той стороны окна госпиталя выходят на Великую площадь. Рядом собор, а чуть подальше — берег Джесай. На Великой площади люди в праздники собираются со всего Ожерелья, Младшая Мать читает проповедь. На площади выложена звезда Арсет, но она такая огромная, что увидеть её можно только с высоты. Пойдём, посмотрим!

Неле сидела, открыв рот. Поглядев на неё, рескидди обидно засмеялась и пожала плечами, сообщив, что в таком случае полезет одна. Неле затревожилась за неё и её глаза, и хотя сама не вполне ещё оправилась от последствий лихорадки, решила, что лучше будет последить за отчаянной Дани.

И, проснувшись ни свет ни заря, в самом деле они выбрались на крышу госпиталя по лесенке, поднимавшейся с прогулочной галереи. Выпрямившись, Неле почувствовала, что переоценила свои силы — голова у неё закружилась от напряжения, конечности ослабли. «Стоило бы мне ещё полежать!» — подумала она, сердясь на свою глупость и буйный нрав Данирут.

— Надо двигаться! — со знанием дела сказала рескидди. — А то закиснешь. Погляди, красота какая!

И Данирут, раскинув руки, глубоко вдохнула холодный воздух.

Ещё не развиднелось, краешек солнца едва поднялся над горизонтом. Прозрачный туман обовлек колоннады и башни; серебряный шпиль собора вырастал из тумана, и венчавшая его звезда сверкала в утренних лучах. Небо было ясное и огромное.

Неле вспомнила свой сон.

Из-за слабости, слишком раннего пробуждения и тумана она была словно в лёгком хмелю; плыли в глазах очертания предметов, величественные здания Рескидды таяли в светлой мгле. Легче лёгкого было представить, как раскрываются высокие небеса, запечатанные звездой, как оглашают их громовым ржанием белые кони Ликрит и ложится под их копыта дорога к пределу мира… В Таяне, глядя на Семь Свадеб, мог ли кто не верить в братьев-богов и Отца-Солнце?

— Погляди, — сказала рескидди. — Туман рассеялся, видна звезда.

«Она всегда была видна», — хотела сказать Неле, но перевела взгляд вслед за указывающей рукой, и слова замерли на устах.

Юцинеле никогда не видела моря. Безмятежных зеркальных вод Дженнерет и Джесай, озёр Рескидды, ей тоже не довелось ещё повидать. Она не знала, с чем сравнить эту площадь — небывало огромную, безлюдную, прохладную гладь, всё ещё устланную туманом. Великая площадь впрямь оказалась велика. Она была шириной с долину, дающую приют двум-трём сёлам, края её исчезали в белесой дымке. Неле не боялась высоты и не дивилась ей — смотреть с обрыва в горах бывало ещё и повыше, но рукотворное величие Рескидды вселяло трепет иной, нежели величие гор.

Подобно зеркалу вод, площадь отражала звезду собора.

Тёмно-красным на сине-сером выложили в камне предвечный знак. Данирут сказала правду: звезда была так огромна, что стоя на площади, не удалось бы её различить. Её выложили не для людей, а для небес… «Да здесь, наверное, половина Рескидды может собраться», — думала Неле, а Данирут сказала над ухом:

— Раньше отсюда уходили войска, сюда и возвращались. От Врат Акрит до Врат Ликрит проходили по Аллее Цариц, а потом парадом по площади. Последней так шла Имана Рескидделат. Ах, почему я родилась сейчас, а не тогда? Вот выучусь, и что мне делать?

— Чему же ты учишься? — спросила Неле, почти не слушая её.

— Всему, — засмеялась Данирут; ей, кажется, уже наскучило зрелище, ради которого она затеяла вылазку. — Всякому. Потом ещё учиться буду — в Военной академии. А потом, наверное, в следователи пойду, потому что в гарнизоне сидеть скучно. Ох, ещё неделя, и меня выпустят отсюда!..

Неле сочла благоразумным промолчать, потому что половину сказанного не поняла, а допытываться стеснялась: она и так выказывала себя чересчур несведущей для жительницы Аллендора.

…Она ждала, что священницы рассердятся, потому что вместе с Данирут опоздала к завтраку; но те ничего не сказали, просто оставили горячую снедь возле постелей.

Назавтра же брат Данирут, хитрый и шустрый малец по имени Ринсен, притащил сестре огромную книгу в богатой обложке. Брат пошмыгал носом и убежал, а рескидди улеглась поудобней и положила книгу себе на живот.

— Дани! — встревожилась Неле. — Как же это? Тебе ведь нельзя?

— А я читать не буду, — ответила Данирут с некоторым коварством. — Я картинки буду смотреть.

Она любовно листала страницы, и действительно, яркие картинки на вложенных листах плотной бумаги сменялись одна другой. Неле смотрела во все глаза: в книге Данирут древние рескидди шли в бой. То были искусные снимки старинных мозаик, изваяний и каменной резьбы. Вот тяжёлые колесницы, тысяча натянутых луков; вот маги; вот копейный строй, сомкнутый ряд пехоты…

— Да ведь тут всюду мужи, — вырвалось у Неле.

Данирут выгнула бровь; она уже не удивлялась наивности своей собеседницы.

— Ну да, — сказала она.

— А у нас… то есть вообще говорят, что в Рескидде женщины воевали, — смущённо сказала таянка. — А мужчины сидели по домам.

Данирут захихикала.

— Фу, глупость! — сказала она. — Никогда женщины не бились в пешем строю. Во время битвы при Гентерефе пехота завязла в обороне, тогда генерал Джесен закричал: «Женщины идут в рукопашный!», и бойцы сразу бросились в наступление, потому что это ужасный позор. А там была сама Ликрит Железноликая, не кто-нибудь. Просто с коневодством у предков плохо было. Другие народы помельче и полегче, а мужчин-рескидди никакие лошади не выдерживают. И лес тут на юге плохой — оси колесничные ломаются. Что ж делать.

— Почему же тогда такие сказки сказывают? — всё дивилась Неле. — С чего придумали?

Данирут улыбнулась.

— А это всё песни, — сказала она. — Бойцы в походах слагали песни. Недостойно хвалиться собственными подвигами. Поэтому они прославляли своих любимых жён и сестёр, прекрасных и непобедимых. Здорово, правда?

Удивительно, но больше всего Дани занимали странные, ни на что не похожие картинки с какими-то квадратиками.

— Расположение войск, — непонятно говорила она, — манёвры, — и с головой уходила в книжку, наверняка читала мелкий текст на блеклой бумаге… Книга называлась «История войн».

А потом Юцинеле краем глаза заметила в окне паровик, в котором разъезжал Мори, и забыла обо всех великих царицах Рескидды и о войнах Рескидды, и о её богах.

«Уаррец, — думала она, — уаррец».

В Чёрной Уарре людей убивают и делают ходячими мертвецами, чтобы погнать в бой. Никто там не спасёт чужую жизнь просто так, и наверно, в Арсет там верят неправильно, поэтому маг Лонси и клял арсеитов. Но где-то есть другая, Золотая Уарра. Там столько чудес, что даже рескидди мечтают об этой стране, и там живёт самый добрый на земле человек. Стоит увидеть его, сердце заходится в груди.

Неле не видела себя со стороны и не догадывалась, как изменилась за последние недели. Она быстро поправлялась, но не только возвратившееся здоровье сделало её движения плавными, заставило заблестеть её глаза. Неле ни словечком не выдавала, о ком думает. Данирут была слишком юной, чтобы понимать её, да и занимало девочку пока только книжное знание и рисковые выходки. Проницательные священницы легко читали в сердце Неле, но не придавали происходящему значения. Удивиться они могли разве благородству молодого аристократа, а не тому, что спасённая душа, наивная как малое дитя, прилепилась к нему со всей страстью.

Юцинеле не называла свои чувства словами. Всю жизнь она привязывалась к тем, кто был добр с ней и защищал её — к Наргиясу, Итаясу, теперь к Мори… Подумать об этом как-то иначе было бы бессмысленной дерзостью и принесло бы одно горе. Цена Неле-воину была два гроша в базарный день, а Неле-женщина успела потерять честь и вовсе не имела права жить.

При виде Мори у неё перехватывало дыхание и она не могла ни о чём думать. Поэтому о важных вещах таянка размышляла в другое время. Неле сообразила сказать так: она, Цинелия, родом из Уруви, камана, склоняющегося к Аллендору, и аллендорец взял её в жёны. Ни у неё, ни у мужа родни никакой нет. Может, и следовало придумать какую-нибудь родню, но тогда священницы попытались бы как-то уведомить этих выдуманных людей о том, что случилось, и вышло бы из этого дурное дело.

Неле позволяла себе мечтать об одном — о единственной малости, которая казалась ей огромным подарком судьбы. Ведь Мори очень богат? У него алмазы в ушах и на пальцах, роскошно одетые жёны, большой паровик и множество слуг. Наверно, в Уарре у него обширные земли. Конечно, от Неле мало толку, слуги в богатых домах должны быть хорошо выучены, умны и приятны обликом, но разве не найдётся в поместье работы для пары рук? Пусть самой чёрной работы. Пусть прислуживать той, недоброй и насмешливой, старшей его жене. Пусть уехать в Кестис Неггел, во мрак, в страну мертвецов, только бы иногда видеть его…

Юцинеле побежала по лестнице вниз, к крыльцу. Тело плохо повиновалось ей, но сердце дарило силу слабому телу. Она едва не упала, когда нога соскользнула со ступеньки, и удержалась, уцепившись за перила. «О, да кто-то пошёл на поправку!» — сказал густым басом незнакомый важный врач и хохотнул в бороду. От неожиданности Неле испугалась, шарахнулась от него, ударилась плечом об угол — и замерла, успев укрыться за створкой двери.

В большой, ярко освещённой зале Мори беседовал с госпожой Эмеллат Айет, самой главной из здешних целительниц.

Он был один, на этот раз жёны не сопровождали его. Он казался уставшим и озабоченным. У Неле защемило в груди. Госпожа Айет всегда глядела строго, хотя была так же светла, как и все священницы, но сейчас её суровость ранила Неле. Мори кивнул госпоже Айет, а потом поднял глаза и увидал Неле.

— Цинелия, — сказал он так ласково, что Неле нестерпимо пожелала на самом деле быть Цинелией, чтобы истиной стали его слова. — Как ваше здоровье?

Неле несмело выбралась из-за двери, неотрывно глядя в зелёные русалочьи глаза уаррца.

— Я не устаю благодарить вас, господин Дари, — красиво сказала Неле на риеске и сама осталась собой довольна. Она нарочно назвала его по фамилии, чтобы он повторил:

— Право, милая Цинелия, меня зовут Морэгтаи.

— Госпожа Леннерау уже совсем окрепла, — сказала рескидди, улыбаясь. — Навряд ли нам удастся надолго удержать её в наших темницах. Я рада за неё. Позвольте же вас оставить, у меня много дел.

Она ушла, а Неле всё стояла, не зная, как ступить, что сказать. Она поняла, что срок её житья в белом госпитале уже на исходе, и пора было ей встревожиться, а то и перепугаться — ведь за стенами госпиталя ждала неизвестность. Но рядом с нею стоял Мори, и одно-единственное чувство наполняло Неле, не оставляя места другим.

— Не хотите ли прогуляться? — спросил он, и Неле бросило в дрожь. — Печально, что простое желание повидать Рескидду обернулось таким несчастьем. Но нужно ли из-за этого отказываться от красот города?

Неле хлопала глазами. «Что? — мучительно вспоминала она. — Как это? Ох, верно, я же сказала…» Господин Леннерау, мелкий аньярский чиновник, отправился в свадебное путешествие с молодой женой. Был он и так небогат, а на вокзале его обокрали. Потом Цинелия заболела, а сам он пропал и, должно быть, погиб. Так просто было это придумать и запомнить, и всё равно вылетало из головы. Глупо, недозволительно, опасно — но отчего-то Мори хотелось говорить одну правду.

— Я… я с радостью, — пролепетала Неле.

Идя за ним, она думала, как хорошо много читать. Юцинеле запоминала красивые обороты так же легко, как отдельные слова, и всё меньше тушевалась в разговорах. На аллендорском она не смогла бы говорить изящно, потому что по-аллендорски ничего не читала, но риеска в её устах звучала легко и благородно, точно у дамы.

Мори открыл дверцу паровика, и Неле стиснула руки от смущения. Внутри был всё шёлк и красное дерево, горели заклятия света — даже не фабричные лампы, начертанные руками схемы! — и дышали заклятия прохлады… Она села, напряжённая, глядя на сдвинутые колени, а Мори расположился напротив и велел шофёру:

— По Аллее Цариц!

Несколько минут таянка просидела стеснённо, но всё же нашла силы перевести дыхание и поднять глаза.

— Это стена Древнего города, — сказал Мори, глядя в окно. — Аллея Цариц огибает её почти на всём протяжении. Когда рескидди отправлялись в поход, по ней проходили войска.

— А почему Имана была последней?

Ясные зелёные глаза уаррца обратились к Неле, и она смутилась.

— После завоеваний Рескидделат владения Рескидды лишь уменьшались. Некому было торжествовать.

— Неужели, — сказала Неле, глядя на пролетающие за окном машины дворцы и храмы, — однажды они уменьшатся совсем, и Рескидды не станет?

— Нет. Так было много раз. Рескидда умалялась и ослабевала, а потом обретала новую силу и возвращала себе величие. Взгляните, мы обогнули Серебряный залив, и воды Джесай отделяют нас от кафедрального собора. Он прекрасен, не правда ли?

— Да, — сказала Неле. — Звезда так светится. Я видела звезду на площади — с высоты, с крыши госпиталя.

— С высоты… — повторил Мори и вдруг улыбнулся легко и лукаво, вмиг превратившись из живого бога в добродушного и весёлого молодца. — Цинелия, вы когда-нибудь летали?

— Что? — ахнула Неле. — Что ж вы смеётесь?

— На атомнике, или на воздушном шаре, — продолжал Мори. — Вижу, что нет. А хотели бы? С воздушного шара Рескидда выглядит удивительно. Можно увидеть оба озера разом. Вы ведь знаете, что на самом деле это не озёра, а пресные моря?

— Господин Морэгтаи… — пролепетала девушка.

— Что?

— Почему… почему вы так добры со мной? И… всё это делаете?

Мори склонил голову к плечу.

— Я много раз отвечал вам, что безо всякого умысла. Но вы мне не верите. Наверно, вы правы, Цинелия. У меня в Рескидде много дел, и дела эти тягостные. Я устаю от них. А рядом со мной нет другого человека, которого можно покатать на воздушном шаре и показать Аллею Цариц.

Неле потупилась. Сердце её колотилось в горле, ладони взмокли, а пальцам было холодно.

— Я не боюсь высоты, — сказала она. — Должно быть, удивительное приключение — повидать Рескидду с неба…

Мори щёлкнул пальцами и приказал:

— На лётное поле.

То здесь, то там раздавался воющий рык — атомники начинали разбег и подымались ввысь. Желтоватое, выгоревшее под солнцем поле простиралось, сколько хватало глаз, и лишь на горизонте виднелись городские дома. В Ройсте Неле видела авиаполе и сейчас уже не удивлялась. Разве что это поле предназначалось не для больших машин, боевых или перевозящих грузы, а для малых. Маленькие атомники были точно игрушки. Мори сказал, что рескидди любят летать. Многие просто одержимы полётами и чуть ли не живут в воздухе. Так повелось со стародавних времён, когда в горах к югу от города, там, где находится Исток, ещё водились драконы. Потом Исток с помощью магии заключили в непроницаемую ограду, драконы вывелись, и люди стали летать на машинах.

— На далёком востоке Уарры, на островах, драконы водятся и сейчас, — сказал он.

— Вместе с демонами Легендариума? — невольно переспросила Юцинеле, и он кивнул.

Таянка ничего не сказала, только подумала про Данирут: наверняка маленькая рескидди пожелала бы оседлать дракона. Неле и не верила прежде, что девочки бывают такими буйными. Дома она знавала плаксивых овец, вроде сестёр, и ясноглазых дев, подобных Мирале — твёрдых сердцем, но смиренных. В Аллендоре всё больше были изящные дамы; принцесса Лириния не походила ни на аллендорку, ни на рескидди. От рескидди ей достались только рост, волосы и любовь к полётам. Но по ней никого и нельзя было равнять. Жил ли на свете другой человек, оставивший своё человеческое сердце во льдах Лациат?

— Благородный господин желает подняться над городом или пролететь над всем Ожерельем?

Неле вздрогнула и захлопала глазами. Перед ними точно из-под земли вырос весёлый рескидди, беловолосый, невысокий для этого рослого народа и лёгкий в кости. «Уж не полукровка ли?» — подумала горянка, а рескидди продолжил, сверкая белыми зубами:

— Хотя решает, конечно, дама. Мы всё можем устроить!

— Мы — это кто? — сказал Мори, насмешливо приподняв бровь.

— Содружество вольных авиаторов! — торжественно объявил рескидди; он очень себе нравился и сам над этим смеялся, и оттого весело было на него смотреть.

— И давно ли в последний раз у вас ломались машины? — ехидно спросил Мори.

Голубые глаза рескидди метнули молнии.

— Мы, почтеннейший, не старьёвщики! Именем своим клянусь, что ржавчину в небо не выпускаем. Дайсен Сейлан, к вашим услугам.

— Госпожа Цинелия, — сказал Мори, — что вас больше влечёт? Предпочтёте за пару часов взглянуть на Цестеф, Истефи и Хотохор, или просто подняться над Рескиддой?

Неле стояла, точно проглотив язык. Она и не знала, чего хочет. Если бы Мори не пожелал, она бы не подумала отправиться летать…

— Что же, — сказал уаррец, поняв её замешательство, — я думаю, с большой высоты и за столь малое время не разглядишь великих городов Ожерелья. Полюбоваться видами можно только с воздушного шара.

— Который шар выберет госпожа Цинелия? — немедленно поинтересовался господин Сейлан и сделал широкий жест рукой.

Неле подняла глаза и беспомощно открыла рот.

По вечерам она часто любовалась шарами, проплывающими в небе над Рескиддой. Но те шары, умалившиеся от расстояния, выглядели украшениями; рескидди наряжали своё небо так же, как свои дома. Вблизи шары казались огромными и мятежными, как звери. Они покачивались и дышали, непокорные, и даже яркость расцветки не могла скрыть их дикой природы.

— Не бойтесь, госпожа Цинелия, — ласково сказал Мори. — Мы с вами легко укротим эту здоровенную штуку, правда?

Он отказался от помощи господина Сейлана; рескидди хмурился, хмыкал, собирал рот в куриную гузку, но вслух не возразил. Неле поторопилась забраться в корзину сама. Вышло это у неё не очень ловко, но иначе Мори стал бы ей помогать, а Неле отчего-то боялась его прикосновения.

Шар страшновато дышал и ухал над головой.

Мори с весёлой улыбкой задрал голову, замысловато взмахнул пальцами в воздухе — не сразу даже понятно стало, что он выписывал заклинание. Столб пламени полыхнул над протянутой ладонью уаррца, вмиг умалился, а потом вновь поднялся, ровный и смиренный, укрощённый. «Да ведь господин Дари маг, — вспомнила Юцинеле. — И сильный…»

Она поглядела вниз. Поле словно ускользало. Можно было различить белую голову господина Сейлана, но выражение его лица — уже нет. На взгляд горянки было не особенно высоко, но сознание, что ты стоишь не на твёрдой земле, а на дне маленькой соломенной колыбели, парящей в свободном воздухе, тревожило.

Шар вздохнул.

— Он точно живой, — сказала Неле с опаской.

— Шары — не то, что атомники, — отозвался Мори. — Атомник поднимает чистая магия, а с шаром она — только средство нагреть воздух. В природе тёплый воздух поднимается выше, вот и всё. Гляньте же вниз, госпожа Цинелия! Небо так и останется прежним.

Юцинеле послушно перевела взгляд.

Авиаполе осталось в стороне и удалялось с каждой минутой; шар плыл над городом. Можно было различить международный вокзал и тянущиеся от него пути. С минуту Неле пыталась разглядеть дом, в котором впервые увидела Мори, но сверху всё казалось не таким, как с земли, и она не могла сказать с уверенностью, тот ли это дом или другой. Озеро Джесай простёрлось по левую руку; лишь с высоты открывалось, насколько оно на самом деле огромно. Противоположный берег озера оставался за горизонтом. «Пресное море», — вспомнила горянка, и цепкая память подсказала ей подслушанные когда-то слова: город уже заключил Джесай в свою черту и потянулся вдоль берегов реки Джесайят… Словно поросли сочного мха, зеленели парки. Шпили церквей поднимались к небу; с такой высоты уже не видны были звёзды, одно лишь сверкание серебра. Неле увидела Великую площадь, звезду, выложенную на ней, и ясно вдруг поняла, что звезда предназначалась вовсе не для божеств, глядящих с неба, а для таких, как они с Мори, летунов. В древние времена, должно быть, верховые драконы кружили над нею во время праздников.

— Когда в Рескидде празднуют День Подвига, — сказал Мори, — звезды на Великой площади не видно — площадь затоплена людьми. Мастера, которые мостили её, не думали, что в городе станет так много арсеитов.

Неле обернулась.

— Неужели это и есть тот храм, который заложили в честь Данирут? Ведь это было… много тысяч лет назад.

— И тот, и не тот, — сказал Мори. — Его перестраивали несколько раз. Но на этом месте действительно с начала нашей эры стоял только храм. Вы ведь знаете, Цинелия, что летоисчисление ведётся от Подвига? В Аллендоре не жалуют арсеитство, но года считают так же.

— А в Уарре? — слетело с губ Неле. Она покраснела, поняв, какой глупый задала вопрос, но Мори словно не заметил этого.

— В Уарре День Подвига называют Весенними торжествами. В Кестис Неггеле в это время ещё холодно, иной раз даже лежит снег. Говорят, если в этот день искупаться в реке, то простуду не подхватишь. Боюсь, правда, что чудо творит не вера, а горячительные напитки.

Шар больше не поднимался. Несомый ветром, он медленно плыл над городом, и Неле подумала, что кто-нибудь наверняка сейчас смотрит на них, как сама она смотрела на шары из окна больницы.

Внезапно ветер усилился. Корзину качнуло. Неле успела вцепиться в край бортика, но ноги её скользнули по полу. Земля внизу стала наискось. Юцинеле чувствовала, что шар крепко держится в воздушной реке, поэтому особенно не обеспокоилась. Руки Мори снова взлетели, в два или три мелькания создав схему, и корзина стала на днище.

— Честно сказать, мне легче начертить заклятие, чем выравнивать корзину так, как это делается по науке, — со смехом сказал Мори и добавил ласково: — А вы храбры, Цинелия. Совсем не испугались.

— Я… — пролепетала Неле.

И то ли уаррское заклятие не вошло ещё в полную силу, то ли голова у Неле вновь закружилась после всех этих событий, чудес и тревог, но в следующий миг она поняла, что лежит на груди у Мори, цепляясь за его одежду и подставленную руку.

— …поднялись слишком высоко, — говорил уаррец, не сердясь и не смеясь, заботливо и огорчённо. — Вот вы и почувствовали себя плохо. Это моя вина. Простите меня, Цинелия. Пора возвращаться. Ах, что б мне было немного подумать!..

Неле что-то прошептала, но что — не поняла сама.

Шар плыл и плыл, и на горизонте, за стрелами высоких башен и громадами дворцов, за парками, храмами, площадями, бескрайнее и сверкающее, улыбнулось озеро Дженнерет.

Время перевалило за полдень, улицы опустели. «В Рескидде, — думала Неле, спускаясь по ступенькам, — если хочешь покоя, выйди из дома под солнце…» Она накинула на голову платок и медленным шагом пошла через площадь к фонтану. Возле воды было прохладнее, скульптуры отбрасывали подобие тени. Долго сидеть там в жарчайшие часы всё равно было опасно, но долго сидеть Неле и не собиралась.

Данирут распрощалась с ней и умчалась домой. Она наверняка забыла о Цинелии, едва переступив порог госпиталя; Неле это не особенно огорчало, но без Данирут она осталась одна. С другими рескидди ей не удалось так сблизиться. Никто теперь не жужжал ей в уши и не говорил, какие книги ей обязательно нужно ещё прочесть. Глядя на Данирут, легко было отогнать тяжёлые мысли. «Будь у меня родня, — подумала Неле, — меня давно бы отправили домой. Мори попросил госпожу Айет позаботиться обо мне ещё немного». Она уселась на край фонтана, смочила головной платок. Великая площадь опустела, солнечные лучи били отвесно, фонтан ровно журчал, а водяная пыль высыхала в тот же миг, что касалась кожи. Некоторое время Неле не думала ни о чём, разглядывая изваяния. Дракон с полуразвернутыми крыльями поднимался на дыбы, точно конь, и запрокидывал тонкую морду, а спиной к нему стоял необыкновенной красоты человек, проливавший воду из сложенных рук. «Наверное, золотой демон», — решила таянка.

Она наклонилась к воде и попыталась различить своё отражение, но вода была слишком чистой, а солнце светило слишком прямо — глазам открывалось только дно чаши. Неле нагнулась ниже и опустила в воду лоб.

— Что же делать… — прошептала она.

Вчера, после того, как шар опустился наземь, Мори сказал, что госпожа Цинелия наверняка проголодалась после таких волнений. В госпитале кормят скудно, а после чётной лихорадки нужно восстанавливать силы. Неле не чувствовала голода, она рук и ног-то не чувствовала, но послушно кивнула, и Мори велел ехать в ресторан. Только завидев великолепное здание, Неле смутилась, а потом и вовсе зарделась: одежда на ней была самая простая, совсем дешёвая, а люди, что входили и выходили через высокие двери, были в одеждах роскошных, словно у царей и цариц. Но никто не сказал ей дурного слова, как, впрочем, и какого-то другого слова — слуги заметались вокруг Мори, он говорил им что-то, Неле, растерянная, держалась у него за спиной. Она даже не помнила, куда её вели.

Потом слуга, одетый роскошно, как князь, принёс яства, и среди них — тарелку жареных жуков. Неле не удержалась и захихикала, а Мори напустил на себя серьёзный вид и стал убеждать её, что это самая вкусная и полезная еда. Он научил Неле пользоваться столовым копьецом и даже уговорил попробовать жука. Только она поднесла его ко рту, как Мори сделал страшные глаза и сказал:

— Стойте!

Неле так и замерла с открытым ртом.

— Поедание жуков, — сказал Мори, — требует высокого уровня самоосознанности и полной внутренней тишины.

Неле хлопнула глазами.

— Следует сосредоточиться, — продолжал уаррец, — и спросить своё «Я»: действительно ли оно собирается слопать такую прорву жуков?

Большую часть того, что он говорил, Юцинеле не поняла, уразумев только, что слова были очень мудрые, но просторечье её насмешило, она улыбнулась, и Мори ответил улыбкой…

Потом, когда она поела и совсем успокоилась, он стал серьёзным.

— Послушайте, Цинелия, — сказал он, — что вы намерены делать дальше? Вы уже можете покинуть госпиталь. Полагаю, вам нужны средства, чтобы вернуться в Аллендор и зажить достойно?

— Я не вернусь в Аллендор, — сказала Неле и прикусила губу.

— Почему?

— Я… я урувийка. У меня нет родни, и в Аллендоре тоже никто меня не ждёт…

— Но есть же где-то люди, к которым вы можете вернуться?

Неле прикрыла глаза. «Каманар не ждёт меня в Верхнем Таяне, — сказала она безмолвно. — Там я только помеха. К Кентаясу в Ройст мне ехать нельзя. Что же мне остаётся? Я думала ехать в Цестеф, служить бабушке. Но если уж судьба моя — служить, я хочу служить одному человеку…»

Когда она подняла взгляд, то Мори говорил что-то слуге, точно вовсе забыл о своём вопросе. Наверняка он понял мысли Неле. Она всё собиралась с духом, чтобы попросить его взять её в услужение, но не могла решиться. Вдруг откажет? Не найдётся для неё места, или пользы не обнаружится, или ещё что…

Мори сам сказал, что с нею он отдыхает от забот. Может, не совсем уж она неотёсанная и никчёмная.

Но тот, кто улыбался тебе сегодня, вовсе не обязан улыбаться завтра.

…Неле, до боли сжав зубы, вздохнула. Выпрямилась, набрала воды в горсть.

— Арсет, — сказала она, глядя на воду. — Говорят, молиться можно, только если ничего другого сделать нельзя. А я не знаю, что тут сделать. Ты если не поможешь, я в обиде не буду. Я всё понимаю. Только если у тебя вдруг будет минуточка… пусть он… пусть он никогда меня не прогонит.

Голос её дрогнул. Вода, согревшаяся в руке, пролилась обратно в чашу фонтана, встревожив ровную гладь.

— Неле, — послышалось одаль, — не плачь, ты же девочка!

Юцинеле вздрогнула; волосы её стали дыбом. Она торопливо заозиралась, пытаясь понять, кто окликнул её.

От набережной Джесай сломя голову летела девчушка лет шести, тоненькая, с совершенно белыми волосами, а за ней поспешали два огненно-рыжих молодца, похожих как близнецы.

— Янеллет! — запыхавшись, крикнул один, и у Юцинеле отлегло от сердца: она просто-напросто оказалась не единственной Неле на свете. — Да Неле же! Голову напечёшь!

— Ну и пусть! — крикнула девчонка; она оглянулась через плечо, споткнулась и плюхнулась на живот, разметав по камням полы одежды. Потом упрямо поднялась и побежала дальше. Неле глянула пристальней и поняла, что торопится Янеллет к огромным вратам собора. Малышка промчалась мимо неё. Личико Янеллет раскраснелось от жары и слёз, белые косы растрепались.

— Неле! — кричал один близнец.

— Заболеешь, мама выйдет и расстроится! — вторил другой.

Янеллет остановилась неподалёку от фонтана. Юцинеле, не зная, смеяться ей или смущаться, перебралась на другую его сторону; теперь её от буйной компании отделяла скульптура.

— Лови! — скомандовал первый рыжий второму и ринулся в обход, точно тигр. Братья поймали девочку и, как она ни визжала, как ни лягалась и ни кусалась, окунули её в фонтан. После чего хором сказали «уфф!» и нырнули туда же.

— Смерть ты наша! — сказал один из них, полоща в воде головной платок, пока второй булькал, делая вид, что тонет. — Выйдет мама, спросит: «Арсен, Джесен, хорошо ли за сестричкой приглядывали?» А сестричка с солнечным ударом в постели валяется.

Янеллет умылась и вытерла глаза кулаками.

— Когда мама выйдет? — потребовала она мрачно.

— Как сделает всё, что нужно, так и выйдет, — утомлённо сказал второй.

— Пусть она выйдет!

— Она не может просто так взять и выйти.

— Почему?

— Потому что она не только наша мама, Неле, — сказал один из братьев, присев на бортик. — Она всехняя Младшая Мать.

— Неправда! — взвыла девчонка. — Мама моя! Моя! Не всехняя!

Рыжие братья одинаковым жестом потёрли лбы.

— Ладно, — сказал тот, что был покудрявей, — Джес, бери её и пошли домой. А то так и останется у дверей сторожить. И вообще, шуметь тут… нехорошо.

— Слышала, что Арс сказал? — осведомился Джесен. — Тут нельзя шуметь. Чем больше будешь шуметь, тем позже мама выйдет, поняла?

— А… — начала Янеллет, но уразумела сказанное и поверила: захлопнула рот и безропотно позволила перекинуть себя через плечо. Братья и сестра отправились обратно к набережной.

Юцинеле проводила их удивлённым взглядом. «Дети Младшей Матери», — подумала она и улыбнулась. До сих пор в воображении могущественная Акридделат рисовалась ей человечной не более, чем звезда на шпиле кафедрального собора. Не верилось, что у неё, как у простой женщины, могут быть муж и дети. Священницы говорили, что Акридделат пребывает в затворничестве и сосредоточении, желая обрести свет и подарить его миру. «А семья её скучает по ней, — поняла Неле и вздохнула, — и ждёт обратно…»

Девушка обошла фонтан, вернувшись на облюбованное местечко, и снова уставилась на гладь воды. Появление шумных и смешных рескидди отогнало грусть. Неле даже порадовалась, что они нарушили её покой. Но ушли они — и как не бывало, ничего не переменилось. Таянка достала со дна чаши детскую серёжку, обронённую Янеллет. «Как бы её вернуть? — подумала она. — Может, лучше оставить здесь?»

Серебряный месяц лелеял в ладони алмазную искру. Неле смотрела, как тонет серёжка другой Неле. Мысли истаяли. Она уже решилась просить господина Дари, приготовилась к любому ответу и даже помолилась Арсет, хоть это и запрещено. Оставалось идти и делать. Юцинеле знала, что нужно идти и делать, её сыздетства учили жить правильно, но Рескидда переменила её. Теперь Неле слишком много знала, чтобы не думать лишнего.

И она сидела на краю фонтана, маленькая и худая, закрыв лицо платком, чтобы не облез нос. В белой своей накидке она терялась на фоне белого мрамора изваяний; за её спиной рвался в небо крылатый дракон, а ослепительный демон, прекрасный и гибкий, переливал в ладонях воды тысячелетий. Жаркий воздух плыл над площадью. Сияла звезда.

За несколько сотен шагов от того места, где таянка Юцинеле думала о разных вещах, открылись, не скрипнув, лёгкие двери, выложенные перламутром.

Колоннады собора были необыкновенно массивны — за каждой колонной мог скрыться всадник. Пространство за ними полнилось тенью, даже в самую жаркую пору оставаясь прохладным. В глубоких нишах высились изваяния первосвященниц, по стенам тянулись цитаты из Легендариума. Узорные двери вели во внутренние помещения храма.

Вдоль колонн шла рыжая женщина.

Шаг её был нетвёрд, словно женщина только поднялась после тяжёлой болезни. То и дело она касалась ладонью стены, ища опору. Лицо её, до странности лишённое печатей возраста, сильно исхудало, щёки запали, зелёные глаза тонули в резких тенях. Виски женщины были седы, но огненные косы точно пламенели на белом священническом облачении.

Пройдя колоннаду левого крыла насквозь, Акридделат остановилась.

Обернувшись, она прикрыла глаза ладонью. Яркий полуденный свет поначалу казался сплошной стеной, но постепенно глаза рескидди привыкали к нему.

На бортике фонтана сидела девочка, которую Акридделат знала по видению, дарованному ей посланницей светлого воинства. Ссутуленная фигурка казалась совсем маленькой.

— Да, — прошептала Акридделат, улыбаясь. — Я поняла… я обещала.

И решительно направилась через площадь.

…Юцинеле немного встревожилась, увидав высокую худую священницу, которая шла от собора. Солнце палило, на небе не виднелось ни облачка, а голова рыжей рескидди оставалась непокрытой. Шагала женщина медленно и словно бы с трудом. «Уж не дурно ли ей? — Неле выпрямилась, приглядываясь. — Наверное, она в госпиталь идёт». Горянка знала, что сейчас время дневного сна, обычного для летней Рескидды, и даже дежурные врачи клюют носами. На площади больше никого не было. «Да ведь она шатается, — поняла Юцинеле, следя за женщиной внимательным взглядом. — Ну как упадёт?» Она встала и поторопилась навстречу священнице.

Увидев её, рескидди остановилась. Она улыбалась Неле и старалась казаться приветливой, но стоять ей было трудно, уголки её губ подрагивали от слабости. «Ох, — только и подумала горянка. — Надо было платок-то намочить, подать ей».

— Здравствуй, — сказала женщина так, будто давно знала Неле. Глаза у неё оказались зеленущие, совсем как у Мори, только чуть раскосые — кошачьи.

— И вам здравствовать, — вмиг оробев, ответила горянка.

Она хотела спросить, не в госпиталь ли идёт священница, а потом предложить помощь, но словно бы немота напала внезапно, остановился язык. Рыжеволосая рескидди глядела на неё с высоты своего роста и улыбалась так ласково, будто Неле приходилась ей роднёй — а Неле становилось почти страшно. По спине побежал холодок. Таянка не могла словами описать то, что почувствовала. Священница была странная. Неле видела, что она приболела, что её одолевает дурнота — но даже в слабости взор зеленоокой рескидди казался осязаемым, пронзительным как стрела, ярким как молния. Им словно можно было сдвигать вещи или переменять мысли в людских головах. Заворожённо глядя в глаза священницы, Юцинеле мучительно пыталась вспомнить, когда же ещё встречала такое — и вспомнила.

Так смотрел Итаяс.

Но страшен был Демон Высокогорья, и взгляд его страшил; рескидди же несла в себе свет, и глаза её излучали этот свет. Все священницы, которых видывала Юцинеле, были светлы, но эта в сравнении с ними вставала будто солнце рядом с огоньками лучин. Как полуденное солнце Рескидды давит и сбивает с ног непривычного, так давила и пугала сила этого света.

— Не бойся, — ласково сказала священница.

— Я не боюсь.

— Твоё имя — Юцинеле?

Услыхав это, Неле вздрогнула. Мурашки побежали по телу, волосы на голове приподнялись. «Как? — мелькнула мысль, словно испуганная мышь. — Что же это?.. Откуда?» — но быстро сгинула. Простое было объяснение, проще некуда.

Лонси нашёлся.

Не пропал он в неспокойных кварталах, не сгинул в тюрьме и не утонул в канале; помытарился, наверно, изрядно, но сообразил, что делать, и выкрутился. Он всё рассказал священницам, и про Неле тоже рассказал.

«Что теперь будет? — подумала Неле, начиная беспокоиться заново. — Ведь нас же подменили, всех обманули… а Мори?» В груди у неё защемило, но закончить мысль она не успела. Рыжая священница беспомощно улыбнулась, протянув руку горянке. Глаза рескидди потускнели от слабости, и взгляд уже не пронзал.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя пугать.

— Я не пугаюсь, — ответила таянка, нахмурившись. — Я Юцинеле. А вам в госпиталь надо, наверно.

— Наверно, — согласилась рескидди. — Кажется, я сейчас потеряю сознание. Не убегай, Неле. Мне нужно кое о чём тебе рассказать. Меня зовут Акридделат.

Юцинеле непонимающе глянула на неё. Невероятная догадка заставила её вскинуться и стиснуть руки у груди.

— Младшая Мать? — пролепетала она. — Вы — Младшая Мать Акридделат?!

Но зелёные глаза Акридделат уже закатились, беспомощно приоткрылся её рот, подломились колени, и первосвященница Рескидды осела на раскалённые солнцем плиты Великой площади. Неле кинулась вперёд и подхватила её за плечи, чтобы Акридделат не ударилась затылком. «Младшая Мать, — метались заполошные мысли, — она хочет сказать, что-то мне сказать… Как же это? Что? Почему мне? Это же сама Младшая Мать!..» Сердце гулко колотилось, во рту всё пересыхало. Неле, вконец растерявшись и забыв, где находится, закусила губу, осторожно опустила голову Акридделат на камни и метнулась к фонтану, чтобы смочить платок и положить ей на лоб.

Но их уже увидели.

— Ваше Святейшество! — донёсся потрясённый крик, и следом — неслаженный топот десятков ног, гомон голосов, торопливые оклики и трезвон аппаратов дальней связи. Безмолвная, дремавшая в жаре площадь ожила вмиг. Движение и гул наполнили её. Везде вдруг очутились люди, их становилось всё больше, они словно вырастали из-под земли. Мало не ополоумев, Неле обернулась, прижимая платок к груди; у неё темнело в глазах, и она подумала, что сейчас сама потеряет сознание…

Из госпиталя, сбиваясь с ног, бежали врачи.

Полузвериное чутьё, столько раз сберегавшее горянку от бед, в этот раз не выручило её. Посреди неописуемой суматохи Неле сидела как испуганный зверёк, вертя головой туда-сюда. «Убегай, — говорили выучка и нутро. — Скройся и затаись». Но разум возражал, что сама Младшая Мать просила Неле остаться, да и как бежать, если глупый маг Лонси выложил рескидди всё? Нету толку бежать. Поэтому горянка смотрела, как Акридделат поят водой, укладывают на носилки и укрывают полотном, расчерченным заклинаниями — холод от полотна расходился далеко. Младшую Мать понесли не в госпиталь, а в храм, следом за ней отправились госпожа Айет, господин Огат и другие важные врачи. Неле поёжилась и решила пойти в свою палату. С каждой минутой людей на площади прибывало, о покое можно было забыть.

Но Акридделат уже пришла в себя и успела указать на Неле, а госпожа Айет окликнула её и попросила идти с ними.

Порой, глядя на величественное здание арсеитского собора, Неле гадала, что находится внутри него. Но в этот раз она ничего не увидела. Рескидди с носилками шли по каким-то лестницам и коридорам, и там, где они проходили, мирная тишь сменялась беспокойным гулом. Отовсюду выбегали священницы, процессия росла; в конце концов она стала такой длинной, что горянка дивилась, оглядываясь. По пути она забыла считать этажи и не знала, на котором находились просторные светлые покои Младшей Матери. Коридоры стали широкими и светлыми, где-то зажурчала вода, по стенам потянулись мудрые изречения из Легендариума и побеги вьющихся растений. За высокими окнами раскинулся парк с фонтанами и скульптурами. Украшенные двери в конце коридора вели, должно быть, в собственное жилище Акридделат: Младшую Мать унесли туда и не пустили за нею никого, кроме врачей.

Неле подыскала местечко в углу за цветочной кадкой и уселась на пол. Если она понадобится, её позовут, а если про неё забудут, она подождёт и уйдёт.

Коридор, длинный и широкий, заполнился людьми. Таянка с интересом разглядывала их. Прежде ей казалось, что за носилками Акридделат следуют только священницы, но теперь она увидела, что это не так. Неведомо откуда появились другие люди — улыбчивые и гибкие, с тонкими пальцами, с глазами легавых собак; в руках они держали большие блокноты и то и дело принимались что-то в них писать. Ещё были богато одетые, молчаливые люди с холодными лицами. Их окружали спутники, видом поскромнее. «Слуги, — думала Неле. — А это, наверно, знатные рескидди, из тех, кто правит…» Беспокойные письмоносцы держали письма в конвертах, словно щиты. С запозданием пришли два осанистых старика в военной форме, с большими бородами и орденами. Все старались говорить шёпотом, но людей было так много, что и от одного их дыхания получался бы шум. Двери приоткрылись, показалась госпожа Айет и попросила хранить тишину.

Разговоры смолкли.

Но безмолвное ожидание не продлилось и получаса. Неле даже встревожилась, почуяв внезапное беспокойство множества людей. Едва слышный шепоток пронёсся через толпу, и была в нём сила приказа, потому что тотчас рескидди расступились, открывая путь от лестницы до дверей. Те, кто глядел скромно, прижались к стенам, а горделивцы вышли вперёд. Те, кто сидел, встали. Горянка покачала головой и тоже поднялась, чтобы никто не косился.

Сверкая сапфирами и диамантами пышных уборов, стуча серебряными клюками, шли три старухи.

Грозными были их взгляды, суровыми — лица. В каждом жесте, в каждом шаге дышала привычка повелевать. Вместо обычных священнических лент на головах старух блистали тяжёлые венцы, усыпанные самоцветами. Одежды их были затканы серебром. Люди кланялись им.

Торжественно прошли старухи, никого не удостоив взглядом, и скрылись за дверями Младшей Матери.

— Кто это? — вслух подумала Неле, и один из хитроглазых рескидди ответил, строча в блокнот:

— Старшие Сёстры.

Не истекло и минуты, как из внутренних покоев вышла госпожа Айет. За нею следовали остальные врачи. Вид у них был грустный и почти виноватый, а у госпожи Айет — против обыкновения смиренный. Неле подивилась, почему так, но теперь все в коридоре молчали, и никто ни о чём госпожу Айет не спросил.

Больше ничего не случалось. Скоро горянке наскучило рассматривать рескидди, и она погрузилась в собственные мысли. «Странно всё это, — размышляла Неле. — Имя моё могли в Рескидде назвать только аллендорцы. Не Сайет же открылась. Это, конечно, был Лонси. Лонси перепугался, всё рассказал, и ему поверили. Это тоже странно. Ведь все правильные бумаги — у фальшивого Лонси. Но даже если так. Этим делом стражникам бы заниматься, вот как тот Реммирау в Ройсте. Или магам. А ко мне подошла сама Младшая Мать. Про неё во всём мире слава. Вся Рескидда ждала, когда она из затвора выйдет. А она вышла и ко мне подошла. Ох…», — и Юцинеле прятала лицо в ладонях, не зная, что думать.

— Пропустите! — загремело вдруг над толпой.

Горянка вскинулась.

— Пропустите! — громко крикнул кто-то в дальнем конце коридора. Все разом уставились в ту сторону. После минутного замешательства люди вновь расступились — не слаженно, в молчании, как перед Старшими Сёстрами, а нестройно, толпясь и толкаясь, перебрасываясь словами. Но глядя на лица рескидди, Юцинеле сообразила, что неведомому крикуну никто не пеняет за шум.

С лестницы вылетел высокий красивый рескидди, нестарый, но совсем седой. На лице его блестели капли пота, он задыхался, словно долго бежал. За седым рескидди следовали двое невольных знакомцев Неле — рыжие близнецы, старшие братья маленькой Янеллет. «А он не седой, — поняла горянка. — Это волосы у него белые, и у Янеллет от него волосы». Арсен и Джесен были мрачны как тучи. «Что-то творится!» — подумала Неле с любопытством.

Рядом мягко щёлкнул дверной замок.

Юцинеле торопливо обернулась.

Спиной к узорным дверям стояла одна из Старших Сестёр.

Широкими шагами беловолосый прошёл через толпу и остановился перед ней. Сыновья замерли по обе стороны от него, как свита при короле.

— Пропустите нас, Эдзелет, — негромко сказал беловолосый.

Старуха скрестила руки на груди, сощурила недобрые глаза. Взгляд её был холоден как льды Лациат. Хотя взглядом своим она пронзала беловолосого рескидди, Неле вжалась в стену, порадовавшись, что этой Старшей Сестре нет до неё дела.

— Её Святейшество нельзя беспокоить, — сказала Эдзелет.

— Мы её не побеспокоим, Старшая Сестра. Позвольте детям увидеть мать.

— Все дети мира увидят Младшую Мать, когда придёт срок, — отрезала старуха. — Она вернулась из великого странствия и ныне говорит с наставницами народов. Ждите.

— Как она себя чувствует? — спокойно спросил рескидди.

— Дух её твёрд как никогда.

— Как её здоровье? — с нажимом повторил беловолосый.

Эдзелет с надменным видом опустила веки.

— Она ещё слаба.

— При ней находятся врачи?

— Старшая Сестра отослала нас, — немедля сказал доктор Огат, поспешив стать рядом с беловолосым, и госпожа Айет закивала в сторонке. «Ох и страшна эта Эдзелет», — подумала Неле, глядя, как трепещет главная целительница. Прежде такая строгая и властная, теперь она чуть ли не пряталась за спиной доктора Огата.

Глаза белого рескидди гневно сверкнули.

— Вы отказываете Её Святейшеству в праве на медицинскую помощь?

Лицо старухи окаменело.

— О чём вы?

— Я тоже врач, — сказал беловолосый. — Пропустите меня к Акридделат.

Эдзелет утомлённо вздохнула и оперлась на свою палку — богато украшенную, с навершием в виде головы дракона.

— Сейчас вам нечего там делать. Идите домой.

Лицо белого рескидди стало угрожающим.

— Эдзелет, — потребовал он, — почему вы отослали врачей?

— Не рассуждайте о том, чего не понимаете, господин Ярит, — вполголоса сказала Эдзелет. — Хотя, может быть, это и впрямь выше вашего разумения… Младшая Мать не предавалась самоистязанию, она завершила высочайшую духовную практику. Понимать это иначе значит оскорблять Церковь.

— Прежде всего, моя жена — живой человек, — отчеканил господин Ярит. — Ей нужна помощь врача.

— Прежде всего, она — Младшая Мать. Вы прекрасно знаете это.

Беловолосый господин Ярит вдруг улыбнулся с таким спокойствием, что Эдзелет крепче стиснула свою клюку и высоко подняла подбородок.

— Я знаю, что вы готовы её уморить, — едва слышно сказал он. — Здесь полно газетчиков, Эдзелет. Вы хотите, чтобы я побеседовал с ними?

Лицо Эдзелет при этих словах стало таким, будто ей нож приставили к горлу. Голова её затряслась, клюка ударила об пол.

— Гос-сподин Ярит… — прошипела старуха.

— Пропустите, Эдзелет, — всё так же спокойно сказал тот.

И медленно, будто через силу, старуха отошла в сторону. Глаза её расширились от гнева. Улыбнувшись, беловолосый открыл дверь и поманил к себе доктора Огата. Госпожу Айет доктор увёл с собой, а Арсену и Джесену приглашения не требовалось вовсе.

Неле не до конца поняла, что творилось у неё под носом, но почуяла, что кончилось всё хорошо. Злая Эдзелет прямо позеленела от злобы. Горянка думала, что теперь Старшая Сестра скроется куда-нибудь, но она опять прислонилась спиной к дверям и заговорила. Морщины между её бровей стали глубже, рот искривился: великий гнев пылал в ней. Но голос Старшей Сестры звучал безмятежно и доброжелательно.

— Сегодня истёк срок затворничества Младшей Матери Акридделат Третьей, — говорила Эдзелет, и все, у кого были блокноты, строчили как в лихорадке. — Церковь обрела новую благодать, верующие — радость. Дух Её Святейшества твёрд, разум ясен. Мы ещё не знаем, достигла ли Младшая Мать цели своего сосредоточения. Но мы были поражены, узнав, что она прекрасно осведомлена обо всём, случившемся в мире за время её затворничества — и даже о том, что ещё не случилось.

Рескидди разом ахнули. Даже хитрые глаза людей с блокнотами засветились благоговением. Одна Неле осталась спокойной: горянка ничего удивительного не видела в том, что Младшая Мать творит чудеса.

Закончив речь, Эдзелет с достоинством склонила голову и направилась к лестнице. Поражённые её словами, люди не отрывали от неё глаз. Старшая Сестра хранила молчание; казалось, что она знает много больше, чем сказала. Захваченная общим порывом, Неле тоже смотрела в спину Эдзелет. Когда чья-то рука взяла горянку за плечо, от неожиданности она едва не начала отбиваться.

— Юцинеле — это ты, — донёсся весёлый шёпот. — Ты тут одна чернявая.

Неле подняла глаза и покраснела.

— Кровь небесная! — сказал рыжий Арсен, вытаращившись. — Ведь и впрямь глаза-то…

— Что? — озадачилась Неле. — Что с глазами-то моими?

— Потом, — сказал весёлый Арсен и построжел. — Пойдём-ка, Юцинеле. Младшая Мать тебя зовёт.

Теперь все в коридоре смотрели на Неле — кто с изумлением, а кто с такой завистью, что если бы взгляды могли жечь, у Неле задымился бы край накидки. Когда двери покоев Акридделат закрылись за её спиной, горянка облегчённо выдохнула.

— А ведь и правда, — встретили её слова Джесена. — Глаза — как на мозаике.

Неле почти рассердилась.

— Что вы всё про глаза мои говорите? Что с ними такое?

Арсен вздохнул.

— А мама сказала, — объяснил он. — Приведите сюда Юцинеле, девочку с глазами Арсет…

— Она здесь? — прервал его глуховатый голос.

— Да, мама.

Окна были открыты, слабый ветерок тревожил лёгкие белые занавеси, и после душного коридора Неле с удовольствием вдохнула полной грудью. Просторную комнату разгораживали истефийские цветные ковры. В углу серебрился маленький фонтан, изображавший Деву пресной воды, вокруг него цвели цветы в кадках. Акридделат лежала на низкой широкой постели, пристроив голову на колени мужу, а господин Ярит ласково перебирал её распущенные волосы. На животе у Младшей Матери лежала кошка, чёрная как уголёк. Хозяйка медленно, рассеянно гладила её, и на фоне её шерсти бледные пальцы Акридделат казались ещё бледнее и тоньше. Арсен и Джесен стояли посреди комнаты, уставившись на мать. Прямо на полу, на расшитых подушках, сидели врачи. Две старухи, пришедшие вместе с Эдзелет, расположились чуть дальше, в креслах. Неле огляделась и тоже села на пол, на подогнутые ноги.

— Арсен, — не открывая глаз, сказала Акридделат, — позови моих секретарей.

— Они тут, прямо за дверью.

— Тогда погоди, — Младшая Мать улыбнулась. — Юцинеле… Неле. Мою дочь тоже зовут Неле.

— Я знаю, — сказала та и добавила на всякий случай: — Янеллет. Она потеряла серёжку в фонтане на площади.

— Вот как? — Акридделат засмеялась. — Она её не потеряла. Это поверье: если оставить в одном из этих фонтанов монетку, серёжку или колечко, то исполнится желание. Наверно, Янеллет хотела, чтобы я поскорей вернулась.

— Ещё как, — хором сказали Арсен и Джесен, и последний добавил: — Она сейчас спит.

— Хорошо, — сказала Акридделат. — Надеюсь, мы не слишком напугали тебя, Юцинеле.

«И почему она думает, что я боюсь?» — задалась вопросом таянка. Но никакой обиды на Младшую Мать она не чувствовала, и просто ответила:

— Я не испугалась. Госпожа Акридделат, вам Лонси про меня сказал?

— Лонси — это тот мальчик, что приехал с тобой?

— Да. Он к вам пришёл?

— Нет, — сказала Акридделат. — Не к нам. С ним случилось несчастье, Юцинеле. К сожалению, ничем нельзя ему помочь. Но тебя ведь не очень тревожит его судьба?

Неле стало стыдно.

— Я… — пробормотала она, — я беспокоюсь… он не плохой, он обо мне заботился.

Акридделат помолчала.

— Тебя никто не винит, — сказала она. — Не стоит больше говорить о Лонси. Возможно, мы ещё встретимся с ним. Но я не за этим позвала тебя. Ты догадываешься, зачем очутилась в Рескидде?

Неле не ждала такого вопроса. Не то чтобы она не знала ответа — скорей наоборот, слишком много ответов она знала. Который из них хотела услышать Младшая Мать? Горянка беспомощно обвела глазами собравшихся рескидди. Врачей и господина Ярита занимала одна Акридделат, сыновья её смотрели с весёлым любопытством, а старухи в креслах — с мрачной строгостью. Что отвечать им всем?

— Я… — растерянно начала Неле под десятком устремлённых на неё взглядов — и умолкла.

Если до Лонси священницам нет дела, почему им есть дело до Неле? И разве есть нужда догадываться, если и так хорошо знаешь? Аллендорцы хотели, чтобы Неле уехала как можно дальше, чтобы совсем сгинула, потому что иначе Воин Выси не стал бы слушаться принцессу Лиринию. Поэтому Неле отправили в Рескидду, а там — подменили её на Сайет… «Почему — в Рескидду? — вдруг встрепенулась горянка. — Почему не в Цестеф, не в Хотохор? Не к берегу Зелёного моря, ведь он так же далеко от Ройста?»

А если с Лонси случилось несчастье и он не приходил к священницам — кто же тогда рассказал Акридделат о Юцинеле?

«Не время гадать, — решила таянка, — время спрашивать», — и ответила:

— Я не знаю, госпожа. А кто вам сказал про меня? И чем мне вам послужить?

Акридделат вздохнула.

— Боюсь, чтобы объяснить это, нужно объяснять всё с начала времён, — сказала она со смешком. — Ты выросла в Таяне, Юцинеле. Читала ли ты Легендариум?

— Я читала переложение, — с готовностью закивала Неле, радуясь, что не совсем невеждой себя выставит. — Совсем недавно, в госпитале. Про Ликрит и Данирут, и про демонов, и про Арсена, который царь.

— Славно, — сказала Акридделат. — А сможешь ли ты ответить, почему Младших Матерей называют Младшими?

Неле поперхнулась.

— Там про это не было написано, — жалобно сказала она.

Акридделат снова засмеялась.

— Тогда придётся погодить с объяснениями. Прости, Неле, что задерживаю тебя.

Неле хотела сказать, чтобы Младшая Мать не тревожилась о ней, потому что у неё нет важных дел, но в это время дверь отворилась и вошла Эдзелет. Юцинеле шарахнулась с её пути: сидя на полу, горянка лучше рассмотрела серебряную клюку Старшей Сестры и поняла, что такой палкой можно убить. Эдзелет постукивала ею по полу при ходьбе, но жилистое тело старухи-рескидди совсем не казалось немощным. «Должно быть, она палку носит для важности», — решила Неле.

Две прочие старухи встали со своих кресел. Господин Ярит смерил их неприязненным взглядом, а Младшая Мать открыла глаза. Чёрная кошка спрыгнула с неё и юркнула под кровать.

— Ваше Святейшество! — скрипуче произнесла Эдзелет.

— Я слушаю, Старшая Сестра.

— Народ уже знает, Ваше Святейшество, — сказала Эдзелет торжественно; улыбка её показалась Неле недоброй. — Народ просит благословения.

Акридделат вновь опустила веки; тень страдания скользнула по её лицу, но тотчас же сменилась прежней умиротворённой ясностью.

— Милая, — осторожно сказал господин Ярит, — может, подождать с этим?

Эдзелет улыбалась.

Акридделат села на постели и собрала волосы повыше затылка.

— Нерсен, — попросила она, — подай мне венец.

Господин Ярит вздохнул.

— До чего тяжёл, — проворчал он, взвешивая на руке головной убор из белого золота, с огромным сапфиром на лбу и обручем из череды звёзд.

— Что же делать, — развела руками Младшая Мать. — Это ведь шлем.

Голова её опустилась под тяжестью венца. Акридделат закусила губу и высоко подняла подбородок. Старшие Сестры поднесли ей затканную серебром накидку и нагрудную звезду, которая была так велика, что походила на оружие.

Акридделат встала — и пошатнулась.

Нерсен Ярит в мгновение ока оказался у жены за спиной, поддержав её.

— Спасибо, — прошептала та и шагнула вперёд. — Дети, откройте главный балкон…

— Марсет, — сказал белый рескидди, — дайте ваш посох, пожалуйста. Не хватало, чтобы Младшая Мать упала у всех на глазах.

Старуха не удержалась от улыбки; Эдзелет кинула ей короткий многозначительный взгляд. Впрочем, Марсет с понимающим кивком протянула Яриту свой посох, украшенный, как и у Эдзелет, серебряным драконом.

— Не надо, — сказала Акридделат. — Благодарю вас.

И, мягко отстранив мужа, пошла в прохладную глубь покоев.

За развешенными между колонн покрывалами не было видно, как в действительности велика зала. Свободное пространство тянулось от стены до стены; отдёргивая по пути занавеси, Младшая Мать шла к противоположной стороне здания, к балкону, что выходил на Великую площадь. Все отправились за ней, и Неле, с любопытством озираясь, тоже. Арсен и Джесен отворили застеклённые двери. Яркое солнце било в них — время уже пошло к вечеру, и светило клонилось к водам Джесай. Неле увидала в небе несметное полчище воздушных шаров. От растерянности она едва не шагнула вслед за Акридделат на балкон; госпожа Айет с улыбкой удержала её. На свет вышла только Младшая Мать. Остальные, скрывшись в тенях, смотрели из-за её спины.

Собравшись с духом, Неле глянула вниз, и холодок пробежал по спине: показалось, что площадь, вымощенную синим и красным, в единый час перемостили белым и золотым.

Неисчислимая толпа ожидала перед собором: одежды рескидди были белыми, златокудрые головы они обнажили, не боясь палящего солнца. Люди теснились, плечо к плечу, грудь к спине. Если бы они, как то случилось в Ройсте, дружно двинулись вперёд или в сторону, то многие погибли бы раздавленными — но буйные южане не тревожились об этом, они хранили покой и порядок. Несмотря на мучительную жару, никто не лез в фонтаны; те, кто стоял рядом с ними, набирали воду и передавали по рядам, чтобы дальние не страдали от жажды.

Всё новые толпы торопились из переулков; сколько хватало глаз, текли и текли к собору людские реки. Воды Серебряного залива не сверкали больше под солнцем — можно было пешком пройти от берега до берега, так плотно стояли лодки. Воздушные шары парили в небе, чем ближе, тем теснее, и над заливом они едва не касались друг друга боками.

Младшая Мать стояла перед Рескиддой.

Перед Ожерельем песков.

Перед Древним Югом.

Выпрямив спину, высоко подняв голову в золотом шлеме, стояла она, и концы рыжих кос трепал ветер, поднимавшийся над озером. Внизу царило безмолвие — но Акридделат подняла руки, и над площадью прокатился глухой стон. «Южная Звезда! — раздавались голоса. — Южная Звезда! Предстоящая Акридделат!»

Акридделат скрестила запястья перед глазами, потом резко выбросила вперёд правую руку — жестом запрета.

Стон превратился в рёв.

Неле видела, что Младшая Мать покачнулась, неловко переступила на месте — ей трудно было двигаться быстро — но площадь ничего не заметила. Там радостно вопили, упиваясь воплями, словно разгорячённые воины перед выступлением в поход. Волны крика прокатывались перед храмом, люди безумствовали от радости, точно услыхали весть о великой победе или великой надежде…

— Что они кричат? — прошептала Неле больше самой себе, но госпожа Айет прочла слова по её губам.

— «Выстоит», — отвечала она.

— Кто? — переспросила Неле, хотя могла бы и догадаться, немного подумав.

Главная целительница чуть улыбнулась.

— Арсет, — сказала она. — Арсет выстоит в сражении с вечной смертью. В это наша вера.

Младшая Мать опустила руку, дрожавшую от слабости.

Она ещё немного побыла на виду у людей, потом повернулась и шагнула в тень. Многоголосая слава летела ей вслед. Кто-то на площади запел, и напев мгновенно подхватили тысячи. Из-за неслаженности голосов и огромного их количества невозможно было разобрать слова этого восторженного гимна. Неле различила только «…слава доблести солдата на земле и в небесах!», а потом всё потонуло в гуле.

«Рескидди», — думала горянка.

Она воочию узрела перед собой неистовство Древнего Юга, силу, некогда опрокинувшую мир под копыта его коней. Миллион рескидди вышел на улицы, услыхав весть. Истины Легендариума не трогали сердца горянки, хотя она и верила в них; Неле нравилась Арсет, потому что в госпитале Арсет, нарисованная на стене, казалась доброй и была похожа на Мирале. Горянка попросила Арсет о помощи, решив, что в Рескидде горные божества её попросту не услышат; точно так же дома, в горах, она попросила бы духов или священные камни. Сейчас таянка думала вовсе не о вере южан. Выученная как воин, Юцинеле думала, что на войну рескидди соберутся так же, как собрались к храму — быстро, без колебаний, дружные и неукротимые. Тысячи лет каждый рескидди, и мужчина, и женщина, был солдатом. Пускай много воды утекло с тех пор, как Рескидделат прошла по Аллее Цариц, но кровь древних воинов течёт в их потомках.

…Ноги Акридделат подкосились, и муж подхватил её. Никто за стенами храма этого не увидел — сыновья Младшей Матери успели закрыть двери. На площади все буйствовали, но теперь радость толпы произрастала сама из себя. Кто-то пел, кто-то просто кричал. На стенах и стёклах были выписаны заклятия звукоостановки, и они светились — так сильно было давление на них. Несмотря на заклятия, отзвуки криков достигали внутренних помещений.

Господин Ярит поднял жену на руки и отнёс её на постель.

— Кровь небесная, — сказал он и утёр пот со лба. — Я будто сам там стоял. Как они кричат!

Акридделат глубоко вздохнула.

— Это вовсе не тяжело, Нерсен, — пробормотала она. — Люди как будто держат тебя на весу, одними взглядами. Но всё-таки…

— Тебе надо поспать, — сказал господин Ярит.

— Мне надо продиктовать письма. Ох, я так торопилась поговорить с Юцинеле… кажется, это придётся отложить.

— Арсен, — сказал отец, — позови секретарей. Акри, я могу отвезти госпожу Юцинеле к нам домой. Там она будет в безопасности… если дело за этим.

— Безопасности? — тревожно переспросила госпожа Айет. — Я совсем ничего не понимаю. Прошу меня простить, но я давно уже теряюсь в догадках. Госпожа записана у нас как Цинелия Леннерау, и сама она никогда этого не отрицала. Так сказано и в её документах. Ни о каких особых обстоятельствах речи не шло…

Младшая Сестра вопросительно взглянула на Неле, и та почувствовала, что у неё горят уши. «Никакого зла не случилось оттого, что я не сказала правду, — напомнила себе Неле. — Зло бы от правды случилось», — но стыдно всё равно стало. Старшие Сестры поодаль снова начали переглядываться и многозначительно хмурить седые брови, хотя знать ничего не могли и решать тоже.

— Не беспокойтесь об этом, Эмеллат, — твёрдо сказала Акридделат. — Это моё дело.

Госпожа Айет даже закашлялась, проглотив окончание фразы. Теперь она смотрела на Неле почти с ужасом, и горянке хотелось провалиться сквозь землю.

— Мы… — выдавила медик, — можем немедленно выписать госпожу… Юцинеле. Курс лечения уже окончен.

— Так и следует сделать, — сказал господин Ярит. — Джесен, добудь-ка быстро паровик. Нужно отвезти молодую госпожу к нам. Не тревожьтесь ни о чём, Неле, мы будем очень рады принять вас гостьей.

Рыжий, ражий Джесен выскочил за дверь, едва не сбив с ног рвавшихся наперерез секретарей — юношу и девушку в священнической одежде.

«А что же Мори? — с нахлынувшей внезапно тоской подумала Юцинеле. — Если он снова спросит меня? Он ведь думает обо мне. Он мне хотел помочь…» Младшая Мать и её муж всё решали легко, как решают люди, свыкшиеся со своей большой властью. Акридделат и впрямь стояла вровень принцессе Лиринии, а то и повыше. У неё случилось к Неле какое-то важное дело, о котором, кажется, никто, кроме неё, и не знал. Дело это было больше самой Неле и её судьбы…

— Письма, — говорила Младшая Мать. — Полуофициальная форма. Просьбы… прибыть для личной аудиенции… Её царскому величеству Лумирет. Его императорскому величеству Морэгтаи.

Неле вздрогнула, услыхав знакомое имя. «Величество? — повторила она мысленно. — Неужели императора Уарры так же зовут?», — но до императора Уарры ей не было дела, и она вернулась к своим раздумьям.

— Госпожа Айет, — тихонько проговорила она, — а если придут и спросят Цинелию, ответите ли, что Младшая Мать меня приютила?

— Если Младшая Мать соизволит разрешить, — шёпотом ответила та. — Госпожа Леннерау… вы скрывались у нас от кого-то? Вы в опасности? Господин Дари как-то вовлечён в это? Ох, не отвечайте, простите моё любопытство, я понимаю, что это не шутки…

Неле закрыла глаза.

Вскоре вернулся Джесен.

Неподалёку от кафедрального собора, на берегу Серебряного залива, стоял просторный, окружённый садом особняк господина Ярита. Красивый, видный был дом — бело-золотой, украшенный лепниной, с высокими окнами в тонких переплётах. В саду цвели розы и журчали фонтаны, прекрасные статуи скрывались в кустарнике, качались качели маленькой Янеллет. Внутри же дома было ещё красивей. Здесь и ночью, и днём царила прохлада. Ясный свет дробился в цветном стекле маленьких ширм, на лёгкой мебели красовались истефийские покрывала, вышитые занавеси колыхались под ветерком. Много было диковинок — собранных господином Яритом или присланных разными людьми в подарок Младшей Матери. Юцинеле долго рассматривала вазы и веера с Восточных островов. На них изображалось всё то, о чём она слышала от Данирут — люди с огромными глазами, крылатые драконы и прекрасные демоны, все в золоте и самоцветах.

Светло и дивно было вокруг.

Неле ела тоска.

…День, ночь и ещё день прошёл перед тем, как Младшая Мать возвратилась из храма. Горянка не торопила время. Она полагала, что важный разговор займёт несколько часов, а потом Акридделат передаст дело тем, кто должен им заниматься. Так было с принцессой Лиринией, так будет и сейчас. Юцинеле мыслила здраво и отнюдь не переоценивала свою значимость. Раз за разом получалось, что сильные люди использовали её для своих целей, но их взгляды обращались к Юцинеле вовсе не потому, что она была сильна — скорее наоборот. Отец послал её в Ройст как бесполезного полувоина. Лириния выбрала её как поддельную принцессу. Наверно, и для Младшей Матери она была кем-то ненастоящим. «Я ведь даже и для Мори ненастоящая, — с грустью думала Неле. — Именем я чужим назвалась и судьбу придумала… Что за доля моя такая!»

Арсен и Джесен носились по городу из конца в конец, показывались в доме на пару минут, а потом снова спешили куда-то. Горянка не могла взять в толк, чем они заняты. Судя по озабоченному виду, с которым они перекидывались словами с отцом, братья проводили лето не в праздности. Сам господин Ярит день-деньской сидел в своём кабинете за бумагами, а если исчезал, то обнаруживалось это, лишь когда он возвращался — с усталыми глазами и усмешкой на тонких губах. Слуги прилежно трудились; Юцинеле предложила помощь кухарке, но строгая рескидди отослала её. Одна Янеллет, маленькая Неле, была беспечна — бегала по саду и дому, пела, мешала работать отцу. Узнав, что мама вышла из затвора живая и здоровая, девочка неожиданно успокоилась и ждала её домой терпеливо, без грусти.

Потом приехала Акридделат.

В окно Неле увидела, как господин Ярит обнимает и целует свою жену, и улыбнулась с печалью. Сыновья Акридделат и Нерсена стали взрослыми, а любовь их не состарилась. Женщины Древнего Юга оставались красивыми невестами в том возрасте, в котором горянки дряхлыми старухами ложились в землю. «Наверно, это из-за крови демонов, — думала Неле. — Рескидди смешались с бессмертными, и поэтому живут долго, не старясь».

Мягко ступая по белому песку дорожек, Младшая Мать шла к дому. Янеллет вылетела из дверей и с пронзительным криком кинулась ей на шею. Акридделат рассмеялась, подбрасывая её в воздух; поймал дочь уже господин Ярит и посадил ту себе на плечи. Был вечер. Ало-золотая дорожка протянулась от солнца по водам Джесай, закатный свет наполнил улицы. «Красиво», — думала Неле, дивясь, отчего так пусто у неё в груди.

— Здравствуй, Юцинеле, — сказала ей Младшая Мать.

Таянка поздоровалась и поклонилась. Господин Ярит, щекоча хихикающую Янеллет, унёс дочь наверх, в спальни. Акридделат проводила их взглядом.

— Я уже просила у тебя прощения, Неле, — сказала она, — так что сейчас, пожалуй, лучше будет сделать другое. Ты наверняка о многом хочешь спросить. Спрашивай — я отвечу начистоту. Только пройдём сперва в кабинет.

Идя за нею, Неле усмехалась уголком губ. Все-то считают, что ей очень интересны их дела. Нет бы сразу говорить, что она должна сделать и как изменится после этого её судьба. Можно подумать, что-то ещё может занимать человека… Аллендорцы мудры, а рескидди ещё мудрее, но, кажется, в великой их мудрости простые вещи им непонятны. Иное дело горцы. Никогда отец ничего Юцинеле не объяснял — зато приказывать он умел.

Младшая Мать задёрнула зелёные шторы и села в кресло с высокой спинкой, пододвинув его к серебряной статуе Арсет. Неле думала устроиться на полу, но Акридделат указала ей на другое кресло. Горянка послушно опустилась в него и сложила руки на коленях.

— Я слушаю тебя, — сказала рескидди.

Юцинеле помолчала.

— Госпожа Младшая Мать, — начала она, решив быть прямой. — Вы лучше сразу скажите, что я сделать должна. А если спрашивать можно, то я бы спросила, как сделать лучше и что будет потом. Когда господин Маджарт в Ройсте объяснял Лонси про магию, я ничего не поняла. Меня этому не учили. Так что если дело сложное, я и без рассказов обойдусь.

Акридделат прикрыла глаза, задумчиво коснулась пальцами губ.

— Славно, — сказала она; нетрудно было понять, что всё это с точки зрения Младшей Матери совсем не славно. — Жаль, ты не перескажешь мне, что говорил Лонси господин Маджарт…

— Доподлинно не перескажу, — согласилась Юцинеле. — А так-то помню. Он про магическое лето объяснял, про Каэтана и Воина Выси. Как мы Воина разбудили, так его тени у нас забрали и в Ройст отвезли, к принцессе Лиринии, потому что я принцесса ненастоящая.

Чем дальше Неле вела речь, тем шире раскрывались глаза Акридделат. В конце концов горянка смутилась и смолкла. Она полагала, что Младшая Мать всё это и сама знает.

— Продолжай, — глухо приказала первосвященница. Хотя лицо её стало суровым, Неле почувствовала облегчение: с приказами ей было проще, чем с дозволениями.

— Началась весна магии, — основательно сказала таянка. — Все знают, что скоро после этого начинается война. А воевать никто не хочет. Вот и решили в Ройсте, чтобы Воин Выси не пробудился, отправить к его усыпальне не Лиринию, настоящую принцессу, а меня, и не настоящего мага, а Лонси. А Воин взял, да и всё равно проснулся. Тогда его сразу в Ройст увезли, чтобы к принцессе Лиринии он привык, слушался её и воевать не пошёл. А нас с Лонси послали в Рескидду — подальше от Воина. Но решили, что этого мало, и на вокзале подменили нас тенями, бумаги наши тоже подменили. Потом всё по сказанному было — заболела я, а Лонси пропал…

— Вот как, — сказала Акридделат, глядя прямо перед собой и странно улыбаясь. — Славно. Ах, до чего же славно. Значит, Лириния не хочет воевать, и поэтому отправила к Атергеро тебя?

— Да, — подтвердила Неле, не совсем понимая её.

— Но Лонсирем… — вполголоса проговорила Младшая Мать, прикрыв глаза; таянка поняла, что она думает вслух. — Алива Светлая, помоги. Выходит, именно он разбудил Атергеро. Это ещё хуже.

— Что с Лонси случилось? — спросила Неле, по-настоящему встревожившись. — Почему хуже?!

Акридделат вздохнула.

— Лонси жив, — сказала она. — И он теперь сильный маг. Очень сильный.

— А был слабый, — сказала Неле. — Совсем слабый, даже испытание своё маговское не выдержал. Наверно, он рад, что стал сильным.

— Наверно… — задумчиво согласилась Акридделат, помедлила немного и подняла глаза с решительным видом: — Юцинеле, ты спросила меня, что ты должна сделать и что будет.

Та кивнула, порадовавшись, что не надо напоминать.

— Неле, — сказала Младшая Мать, — посмотри мне в глаза.

Горянка повиновалась, преодолев внезапную робость. Зелёные глаза Акридделат потемнели, линия рта стал жёсткой.

— Есть одна загвоздка, Неле, — проговорила рескидди. — Только ты решаешь, что тебе делать, и определяешь, что будет потом.

Таянка сморгнула.

Громкие были слова, куда уж громче, значили они много, и был в них весь вес, который могла вложить арсеитская первосвященница — великий вес…

Неле её не поняла.

Горянка знала, конечно, что люди сами решают и строят судьбу. Она попросту была твёрдо уверена, что самый правильный путь устройства судьбы — это слушать старших, мудрых и наделённых властью, ни в чём им не перечить и честно исполнять свой долг. Так её воспитали, и до сей поры Неле не выпадало случая усомниться в этих истинах. Она действительно решала — решала, что будет поступать по слову тех, кто выше. Сейчас перед нею была Младшая Мать, наивысочайшая из всех, кого доводилось встречать горянке, и Юцинеле ждала её мудрого слова, чтобы послушаться.

— А что я сделать-то должна? — растерянно повторила она. — Я не знаю.

Младшая Мать улыбнулась — ласково, но чуть разочарованно.

— Да, — пробормотала она, — я поторопила события… Неле, давай начнём с того, что ты хотела бы сделать. Чего ты хочешь?

Неле потупилась. «Наверно, Младшей Матери можно сказать», — подумала она.

— Я думала о том, как мне дальше жить, — сказала она. — Мне в Таян вернуться нельзя, в Ройст — тем более. В поезде я встретила бабушку Эфирет, она добрая. Я думала сначала к ней в Цестеф поехать и за курами её ходить. Но потом я заболела и чуть не умерла. Меня спас Мори… господин Дари. Он уаррец. Но он тоже добрый. Он очень хороший.

Акридделат улыбалась. Неле покраснела.

— И я хотела попросить, чтобы он меня в службу взял, — пробормотала она, опустив глаза. — Хоть в чёрную работу. Даже если в Уарре жить.

— Почему «даже»? Уарра — прекрасная страна.

Неле резко выпрямилась, впившись пальцами в ладони.

— Но там же — Бездна! — прошептала горянка, стараясь не смотреть на удивлённое лицо Младшей Матери; сердце заколотилось под горлом, Неле задохнулась. — Там мёртвых подымают и шлют в бой. Император послал танки в Нижний Таян, а Великий мертвец согнал чааров с их земли. Чаары шли, как бешеные медведи. Они сошли с ума, когда увидали мертвецов. Наргияса убили. А в Верхнем Таяне голодно. Люди умирают от болезней. И лёд не тает…

Младшая Мать поглядела печально.

— Юцинеле, — спросила она вдруг, — ты хотела бы наказать Уарру за это?

Неле замолчала, уставившись на неё. Вопрос был такой странный, что она сперва даже ушам не поверила.

— Госпожа Младшая Мать, — сказала она осторожно, — мне ли такие мысли думать? Кто я-то?

Акридделат смотрела с невесёлой и странной улыбкой.

— А всё же, Неле, — сказала она. — Будь у тебя великое войско, ты бы наказала Уарру? Разорила бы её, как Уарра разорила Таян?

Неле озадаченно нахмурилась. Поразмыслив, она твёрдо сказала:

— Я, госпожа Младшая Мать, не рескидди. Меня драться научили, а войско водить я не смогла бы. Да и Уарра, говорят, в полмира раскинулась. Что же — разорять полмира? Дурное это дело.

Акридделат засмеялась со сдержанным облегчением.

— Хорошо, — проговорила она. — Не буду больше мучить тебя сегодня. Я скажу так: тебе, Неле, придётся на какое-то время остаться в Рескидде. Ты хорошая девочка, и умом не обделена, но сейчас ещё рано доверять тебе то дело, которое тебе однажды придётся доверить. Надо тебе сперва поучиться.

Юцинеле подумала.

— Госпожа Младшая Мать, — сказала она тихо, — а как же служба моя? Можно ли мне господина Дари просить, чтобы потом в услужение к нему пойти?

Акридделат глянула весело.

— Я думаю, тебе не будет нужды служить, Неле, — сказала она. — Ни господину Дари, ни кому другому. Ты можешь съездить и попрощаться с ним. Арсен отвезёт тебя.

Неле помертвела.

И она отправилась прощаться с господином Дари.

Как назло, день выдался мягкий и ласковый, с чудесной погодой — над озёрами плыли высокие облака, белые и пухлые как сугробы, дул свежий ветер. Рыжий Арсен, возясь с паровиком, сказал, что к вечеру будет дождь, и это для теперешней поры необычно. «Неужто засушливый век на исходе? — подумал он вслух, пока Неле смотрела в горизонт неподвижным взглядом. — А и впрямь пора. Ну, конец тишине!» Горянка не поняла его, а спрашивать ей не хотелось.

«Всё не так, — повторяла она, приближаясь к отчаянию. — Ведь чуяла я тогда, на площади, что надо скрываться, бежать и затаиться. О чём я думала? Всё поперёк вышло. Ничего Лонси священницам не сказал. Ничего они не знали. Я могла бы скрыться. Пока бы меня нашли! А то и не нашли бы вовсе, коли Мори увёз бы меня в Уарру. Он бы не стал меня гнать. Он добрый…» И Неле кусала губы, стараясь утихомирить сердце.

Пока машина Арсена летела по улицам, горянка придумывала, что станет говорить Морэгтаи. Она знала, что увидев его, не сможет говорить гладко. Надо было собраться с мыслями заранее. «Спасибо вам за всю вашу доброту, господин Дари, — говорила про себя Неле, и всё внутри сохло от тоски. — Благодарна я вам за беспокойство ваше и заботу. Госпожа Акридделат, Младшая Мать, в доброте своей решила меня приютить. Так что нет мне нужды возвращаться в Аллендор, останусь я в Рескидде. Тут, сказано, смогу я научиться, чему учатся просвещённые люди, и так судьба моя по иному пути пойдёт, не придётся мне ни служанкой быть, ни нахлебницей…»

Младшая Мать нарядила Юцинеле в одежду священницы, только без головных лент — сказала, ленты носят те, кто принял сан. Ещё она велела красиво расчесать её; мастерица написала над нею несколько заклинаний, которые выпрямили её волосы, вившиеся мелким бесом, и сделали их блестящими и гладкими, словно у Мирале… глядя в зеркало, Юцинеле неуютно ёжилась. Ещё в храме рыжие братья сказали, а теперь и сама горянка видела, что доподлинно похожа на Арсет, нарисованную на стене в палате госпиталя. Страшновато становилось от этого.

Неле уже знала, что Арсет не слушалась старших.

Против воли своей страшной матери пошла Арсет и великий гнев навлекла на себя… отказалась от дочернего долга и назначила себе такой долг, который сама хотела. Потому-то с начала мира она стоит против вечной смерти, что Старшая Мать сотворения этого мира не желала. Своевольная дочь сделала выбор и вечно за него платит.

Акридделат показала Юцинеле храм. И хотя любопытство горянки успело угаснуть, прибитое, как огонь дождём, другими, сильнейшими чувствами, Неле всё же поразила красота и величественность кафедрального собора Рескидды.

Через зал, где читались проповеди, бежал ручей в каменном жёлобе. Начало своё он брал в косах Девы пресной воды, а у ног её расстилалась гладь рукотворного озерца. Статуя Арсет в соборе была самой красивой, которую только видела Неле. Она казалась живой. Арсет стояла, выбросив вперёд ладонь — останавливала грозу, посланную ради смерти её детей. Губы её были твёрдо сжаты, взгляд отважен и полон решимости, но против обыкновения эта Арсет выглядела хрупкой и нежной. Не походила она на закалённую в боях царицу Рескидды. Выстоит ли она, такая?

Напротив неё, высоко в тенях под потолком, мозаика изображала Рескит — Немилостивую Мать.

То была песчаная буря, неистовствующая в пустыне, и в центре её — ужасное лицо с одутловатыми щеками, с выпученными глазами, багровыми от гнева. Позади мёртво стояли скалы, терзаемые ветром, и палило белое солнце.

А в глубинной части зала, где потолок был ещё выше, по стенам поднимались другие, самые знаменитые мозаики. Голова Акридделат, читавшей проповедь с кафедры, едва достигала колен Арсет в голубом платье из пресной воды. С её волос текли ручьи и реки, за её спиной поднимались светлые горы, плыли облака и цвели цветы. Ростом же Арсет была по колено своей матери, сидевшей на троне… Огромная, отяжелевшая, с грубыми чертами лица, восседала Старшая Мать посреди Вселенной. Грозные духи витали вкруг неё, и каждый превосходил Арсет мощью. Но рядом с Заступницей смыкали строй витязи и подвижники. Славная царица Ликрит натягивала лук, а Данирут указывала ей цель; грозный царь Арсен утверждал веру мечом, а добрый певец Илсен — сказкой; пророчица Ирмерит возвещала миру надежду, великий маг Тайрисен усмирял зло…

Красиво там было, в храме.

…Неле вздохнула и прижалась лбом к стеклу. Разукрашенные здания мелькали мимо, быстро — не разглядеть; да, сказать по чести, и разглядывать не хотелось.

— Эй, Юцинеле! — сказал Арсен, притормаживая.

— Ай?

— Слушай, мне ещё бумаги надо отвезти в департамент, — сказал рыжий рескидди. — Батя нагрузил. Видишь дом десятиэтажный? Это та гостиница и есть. Спроси господина Дари у служителя. Если приставать начнёт, что да от кого, говори прямо — от господина Ярита. Маму лучше не поминать зря, Церковь всё-таки. Поняла?

— Поняла, — машинально ответила Неле.

Арсен просиял и распахнул дверь паровика.

Выбравшись, Неле вздохнула: ноги были тяжёлые, точно свинцовые. Арсен укатил, подняв столб пыли, а она всё смотрела на высокий дом, где жил Мори, и собиралась с духом. Делать было нечего: горянка сделала шаг, другой, и поплелась к гостинице.

Дорога предстояла понятная, хотя не очень-то близкая — большой тенистый сквер и переулок между двумя косо стоящими постройками. Над их крышами и кронами деревьев Неле видела верхние этажи гостиницы и всё равно не могла взять в толк, где главный вход и в какой стороне искать служителей.

Несмотря на хорошую, прохладную погоду, людей вокруг совсем не было. Может, как раз благодаря погоде. Что за интерес сидеть на лавке, если можно прокатиться на лодке или погулять по городу? «А вдруг Мори тоже нет на месте? — предположила Неле. — Он сказал, что у него дела в Рескидде. Мог и по делам уехать». Поколебавшись, она решила, что тогда обязательно его дождётся. Может, совсем не выпадет больше случая его увидеть…

Но дожидаться ей не пришлось.

Горянка сделала ещё шаг и услыхала знакомый, полузабытый уже звук — жёсткий, боевой удар руки об руку, а потом — толчок плечом или коленом и железный лязг, и ещё удар… Мурашки побежали по спине. «Что за дело?» — озадаченно подумала Неле. В Рескидде, конечно, могли драться, но не среди бела дня, и не возле богатой гостиницы. Ещё и нож кто-то вытащил — не ручницу с заклинанием, а нож. Горянка покачала головой и нащупала на груди свой собственный.

Не то смутное любопытство, не то смутное же предчувствие потянуло её вперёд. Неле не боялась мужских драк. Ручницы там, кажется, ни у кого не было, от брошенного ножа Юцинеле сумела бы увернуться, от погони — убежать; страх не остановил её, и она, повинуясь какому-то странному притяжению, словно бы чужой воле, прошла дальше, прижалась спиной к стене и осторожно глянула за угол.

Сердце ёкнуло и упало в живот.

Колени ослабли.

Неле замерла, не веря своим глазам.

…Вначале она увидела первую жену Мори — растрёпанную, растерянную, взбешённую. Эррет впивалась пальцами в спинку скамейки и, очевидно, разрывалась между желаниями кинуться на помощь Мори и кинуться душить его вторую жену. Вторая жена, прислонившись к дереву, задумчиво усмехалась.

На мраморных плитах посреди сквера ждал Мори, спокойный, как всегда.

Перед добрым уаррцем стоял, улыбаясь знакомой, до муки знакомой Неле улыбкой, Итаяс, Демон Высокогорья.

Неле отвернулась и зажала рот рукой: из её груди едва не вырвался стон.

Это было невозможно. Совсем невозможно. Никак не мог Итаяс очутиться в Рескидде, он был в Верхнем Таяне, вместе с каманаром Ариясом… и он был рядом, в двух десятках шагов от Неле. Доли секунды хватило сестре, чтобы узнать выражение его лица и понять его намерения. Итаяс собирался убить. Не приходилось гадать, кого на этот раз он избрал себе жертвой… Почему? Зачем?..

Неле не знала ни одного ответа и не имела сил задавать вопросы. Она даже не смотрела на мужчин: уставилась в землю, не в силах видеть. Ей не нужно было видеть, она и без того знала, что сейчас случится.

Сейчас её непобедимый брат убьёт самого лучшего человека на земле.

…Знакомый звук: скользит по полированному мрамору чья-то нога. Воздух потрескивает — написано заклинание. Ещё какие-то звуки, которые невозможно опознать, потому что уже невозможно думать — дыхание прерывается, болит в груди, кровь шумит в ушах… Итаяс не проигрывает битв. Если он вступил в сражение, значит, он выиграет его. Недаром его зовут Демоном. Его боятся едва ли не больше, чем мертвеца Эрдрейари. Великий мертвец прославился при жизни, и лет ему сотни, а Демон Высокогорья — юн…

А Морэгтаи — добрый. Может, он и сильный маг, но он не убийца убийц, и не бесчинствовал он год от года на горных дорогах, и не проводил в походах недели без сна и отдыха. Он просто человек. Сейчас Демон убьёт его.

И Неле не сможет с ним даже проститься.

Задыхаясь от рыданий, ничего не видя из-за застящих глаза слез, Неле вылетела из-за угла и бросилась к ним. Одна мысль овладела всем её существом: остановить его руку, повиснуть на нём, вымолить ещё несколько вздохов… и может быть, успеть сказать, что любимая сестра Итаяса обязана жизнью этому уаррцу, и может быть, тогда она вернёт Мори долг…

Она сделала то, чего так сильно желала.

В последний миг Неле с отчаянным вскриком повисла на занесённой руке.

На руке Морэгтаи.

Непобедимый Итаяс стоял на коленях. Уаррец накрутил его косу на запястье и, нажимая коленом на спину, заставлял его откидывать голову — так далеко, что Итаяс задыхался. Сам уаррец оставался так же спокоен, как минуту назад. В руке — в той, за которую уцепилась Неле — он сжимал кинжал Демона. Все мускулы в теле горца были напряжены, он готовился рвануться, почуяв малейшую слабину в хватке врага; но руки Итаяса, совершенно свободные, оставались странно неподвижны. Они висели вдоль тела бессильно, словно Мори сумел выбить его плечи из суставов. «Заклинание, — поняла Юцинеле. — Это заклинание…»

И только потом она поняла, какой перед нею расклад.

— Цинелия? — недоумённо, но ласково проговорил Мори.

Неле только всхлипнула, выпустив его руку.

Расширенными глазами Итаяс смотрел на неё — снизу вверх. «Юцинеле», — одними губами проговорил он и вдруг улыбнулся.

— Господин… Морэгтаи, — не помня себя, выговорила Неле; неотрывно она глядела на брата. — Пожалуйста…

— Что за бесы?! — прорычала Эррет.

Неле обернулась в панике.

— Это девка навела ублюдка? — продолжала уаррка. — То-то она мне сразу не понравилась… Данва!

— Вот оно как, — насмешливо сказала, приближаясь, вторая жена Мори, пышногрудая золотоволосая рескидди. — Наши действия этот красавец, может, и предвидит, но Его Величество успешно надрал герою задницу.

— Данва! — рявкнула Эррет; она была в ужасном гневе, и тёмные жуткие глаза её стали ещё темнее и жутче. — Я скормлю тебя свиньям! Я прикажу Кайсену сместить тебя! Так-то твоя шваль защищает императора?!

Мори поднял голову.

— Эррет, — сказал он. — Не шуми.

Первая жена с силой провела по лицу ладонью.

— Это я виновата, — глухо сказала она. — Я спустила теней с поводка. Но я исправлю это упущение, — голос её стал едким как кислота. — К счастью, ещё не поздно.

— Эррет, — повторил Мори терпеливо. — Ты ещё не поняла?

Он перевёл взгляд на Неле, и Неле отшатнулась.

Руки её дрожали. Она вскрикнула — тихо, не испуганно, а скорей жалобно. Дрожа, она отступала и отступала под их взглядами: издевательским — Данвы, бешеным — Эррет, печальным и ласковым — Морэгтаи… Последний по-прежнему держал Итаяса железной хваткой, заставляя извиваться в попытках глотнуть воздуха, а Демон по-прежнему приветливо улыбался сестре, хотя улыбка и выходила искажённой от боли.

Эррет резко выдохнула.

Плечи Неле опустились; по лицу её катились слёзы, но она не чувствовала их. Без сил она села прямо на землю.

— Император, — выговорил Итаяс со странным удовлетворением, перестав, наконец, сопротивляться. — Император Уарры.

8

Перед тем, как разразится гроза, бывают часы тишины — душной, напоенной предчувствием бури, но оттого лишь более глубокой.

Глубокой ночью мы с Эррет разговаривали, лёжа в постели. Время с начала сумерек до третьего часа заполночь считалось в Рескидде «лунным днём»; ни один здоровый южанин не спал. Кто-то работал, но большей частью горожане, выспавшись в жаркую пору, гуляли и буянили. Только в четвёртом часу становилось спокойней, хотя жизнь кипела до рассвета.

Днём мне доставили письмо Младшей Матери. Любопытный путь проделало оно: по дальней связи из Рескидды в Кестис Неггел, а оттуда обратно в Рескидду. Я никак не ожидал, что Её Святейшество, зная о моём инкогнито, решит соблюсти формальности. Она изъявляла желание даровать мне личную аудиенцию; благо, хотя бы закрытым письмом, а не извещением со всеми печатями… общественность бы удивилась.

Но вопрос можно было считать решённым. Светские же власти Рескидды не отличались такой прямотой. Уже довольно долгое время через Тысячебашенный я вёл переговоры с канцелярией Лумирет. Рескидди всё не могли принять решение, отговариваясь тем, что царица находится в деловой поездке. Я понимал, что это лукавство, но мог только ждать. Из Ройста информировали, что Лириния не высказывала намерения вступать в переговоры с Рескиддой. Аллендор по-прежнему любовался своими войсками на парадах в честь юбилея Его Величества.

Свободное время я проводил за чтением исследовательских трудов. Я хотел получить более-менее цельную картину высшего года: условия его начала, характер протекания, обстоятельства завершения. Календарные зимы и весны неодинаковы; времена высшего года тоже диктуют лишь самую грубую канву событий. Возможна ли магическая война без полной деструкции одной из сторон, как возможны бесснежные зимы? Сколько длится год и при каких условиях завершается? Аллендорская Ассамблея высказывала интересную гипотезу о возможности нивелировать проявления магического цикла…

Монография — проклятый жанр. С одной стороны, я не мог не уважать людей, которые собирали эти великолепные доказательные базы, перерывали сотни источников и тонны суглинка. Но их интересовали другие вопросы — культурная преемственность, торговые пути, усреднённая библиотечка учёного мага в первой половине восьмого столетия нашей эры… Я мог рассчитывать лишь на несколько фраз из толстого тома, вскользь брошенную дерзкую мысль. Кое-что я и впрямь сыскал, но на занятное чтение потратил несравнимо больше времени. Увы, отмывание крупиц золота никому нельзя было перепоручить. Существование высшего года доказали сравнительно недавно, трудов было мало, и их авторы строили гипотезы, основываясь на этих же источниках. Интерпретация — прекрасная вещь, но не тогда, когда ищешь истину.

Всё это утомляло, и порой я позволял себе безобидные развлечения.

…Эррет откинула лёгкое покрывало и села на постели, собирая волосы на затылке. Груди её приподнялись. Она была обнажена. Я любовался её восхитительным телом. Мы уже успели довести друг друга до изнеможения, но она всё равно волновала меня.

— Я знаю, за что я тебя так люблю, — сказала Эррет наполовину серьёзно, наполовину насмешливо.

— Я догадываюсь, — отозвался я с исключительным самодовольством; Эррет рассмеялась и швырнула в меня подушку.

— Нет, — сказала она. — Причина та же, по которой я тебя выбрала. Тебе нравится делать людей счастливыми.

— Не преувеличивай, — сказал я. — Я преследую разные выгоды.

Эррет фыркнула.

— Детей на воздушном шаре ты катал тоже ради выгоды?

— Я просто отдыхал. Мне надоели бесфамильные, шныряющие тут и там, вот я и улизнул от них. В конце концов, имею я право покатать ребёнка на воздушном шаре?

— Не отнекивайся, — смеялась Эррет.

— Я знаю, как сделать счастливыми множество людей, — сказал я. — В то же время у меня есть весомые аргументы относительно того, почему этого делать не стоит. Поэтому счастья им не случится.

— О! — Эррет улеглась на живот, подпёрла рукой подбородок. — Я вся любопытство. Что это за люди, и как их осчастливить?

— Ну, навскидку… Возвратить Кайсену княжеское достоинство и город Улен. Назначить Великой Тенью господина Анартаи. Позволить исчезнуть Ларре, оставив на земле только почтенного доктора Ларрема Тайви. И ещё… кхм… переспать с Данвой.

— И почему же этого делать не стоит? — промурлыкала Эррет.

— Потому что это сейчас господин Кайсен не любит своих родственников. Превратившись в главу дома Улентари, он мигом переменит к ним отношение. Если хозяином Уленакесты станет человек, который пятьдесят лет был Великой Тенью, боюсь, Улен не возьмёт даже Эрдрейари.

— Я бы сказала, его даже Лаанга не возьмёт, — кивнула Эррет. — По крайней мере, не сразу. А дальше?

— Буде Великой Тенью станет господин Анартаи, у нас тут же возникнет масса проблем. Причём на пустом месте. Потому только, что господин Анартаи не любит жить скучно. Отпустить такого великолепного агента, как Ларра, я не могу, ввиду сложных отношений с Аллендором.

— А Данва? — прищурилась Эррет.

Я вздохнул и признался:

— Мне не нравятся женщины с настолько большой грудью.

— Так значит, ты всё-таки разглядывал её? — протянула Эррет.

— Как можно не разглядеть что-то до такой степени выдающееся? — резонно спросил я.

— Ты разглядывал эту старую каналью! — Эррет сузила глаза и подобралась, точно пантера.

— Эррет! — глубокомысленно сказал я. — Но ведь ты гораздо старше!..

Зря я это сказал.

Эррет убила меня подушкой и спихнула тело с постели, сопроводив свои действия множеством нелестных характеристик моего ума и вкуса; хохотала она всё это время как сумасшедшая и даже закашлялась. Я принёс ей бокал фруктовой воды с алензой, на этом было заключено перемирие. Впрочем, как всегда, последнее слово осталось за Эррет, и слово это было — «гнусный пожиратель жуков».

— Я такой хороший, — уныло сказал я. — Я умный и красивый. Я Четвёртой магией владею. Я, минуточку, император. И при всём перечисленном меня безжалостно третируют за то, что я ем жуков.

Эррет снова расхохоталась.

— Все мы понемногу едим жуков, — сказала она, утирая слёзы, — но, Мори, ах, Мори… ты не представляешь, как, как я третировала бы тебя, если бы ты ел штукатурку!..

— Что?! — оторопел я.

— Неважно, — отвечала Эррет с великолепной небрежностью.

И выражение её лица мгновенно переменилось. Так с нею бывало: посреди бесхитростного веселья она вдруг погружалась в задумчивость, теряя вкус к происходящему. Память её походила на хорошую картотеку — ни одна мысль и ни одно дело не пропадали в забвении, но Эррет имела привычку откладывать несрочные вопросы «до уместного случая». Случай неизменно оказывался неуместным. В такое время можно было либо оставить её с её мыслями, либо самому настроиться на иной лад. Я предпочитал второе.

Эррет вытянулась на подушках, глядя в потолок балдахина, завернулась в покрывало. Глаза её поблёскивали.

— Мори, — сказала она негромко, — я кое о чём подумала… можно задать тебе вопрос?

— Разве когда-то было нельзя?

— Ты удивишься, наверное, — Эррет улыбнулась краешками губ; взгляд её оставался неподвижным. — Мори, у тебя есть цель?

Я улёгся рядом с нею и заложил руки за голову.

— В данный момент моя цель — избежать войны, — сказал я. — Какая ещё может быть?

— А не в данный момент? Вообще? Мало у кого в мире столько возможностей, сколько у тебя, Мори. Чего ты хотел бы достичь?

Я озадаченно нахмурился. Во-первых, вопрос был неожиданным, а во-вторых, обстоятельства не располагали к размышлениям подобного рода.

— У меня нет цели, — честно ответил я, наконец. — Мне, знаешь ли, нравится сам процесс.

Эррет улыбнулась.

— А как ты представлял себе процесс? Не случись на твоём веку высшей весны, чем бы ты занимался?

— Жил, — сказал я. — Нашёл бы супругу и воспитывал детей. Работал. Нужно закончить с Лациатами и Хораном, свести воедино законодательства всех сословий, разобраться с рабочим движением на севере, ввести обязательное начальное образование — это собиралась сделать ещё Ирва, и до сих пор ничего не сделано… Дел хватит. А потом я уснул бы в счастливых воспоминаниях, зная, что в случае нужды мои правнуки поднимут меня, чтобы я помог им по мере сил. Вот и всё.

— Я знаю, за что я тебя так люблю.

— Ты это уже говорила.

Эррет не ответила. Повернув голову, она смотрела на меня чуть сощуренными сияющими глазами; я почти смутился. Легко было видеть в Эррет просто любящую любовницу, немного старше меня годами. Но иногда я переставал её понимать, и волей-неволей вспоминалось, кто она на самом деле.

…Назавтра в сквере возле гостиницы меня встретил убийца.

Во-первых, я был донельзя изумлён. Во-вторых, я был доволен. Не самое уместное чувство, признаю, но мне решительно льстило, что бесконечные тренировки времён Академии и позже в критический момент принесли плоды. Убийца показался мне недурён в рукопашном, но магией он не владел, а мой «гвардейский» стиль был лучше. В-третьих, я растерялся, когда на меня прыгнула Цинелия. Я не понял, как и зачем она появилась здесь, а потом заметил её внешнее сходство с моим неудачливым противником, и на этот счёт сами собой выстроились полдесятка гипотез.

Я попросту забыл прогневаться.

Эррет исходила желчью, готовая похоронить Данву здесь же под дубом, а я хотел только десяти минут тишины, чтобы спокойно подумать.

Моё иммобилизующее заклинание было скоростного начертания и предельно краткого срока действия: через минуту руки нападавшего оказались бы развязаны. Я порылся в памяти и вычертил над его лбом сильное снотворное. Так спокойней, а расспрашивать, подозреваю, гораздо удобней будет Цинелию — она создание мирное и покладистое.

Сейчас, правда, она смотрела на меня как на людоеда… я не мог понять причин её страха и немного встревожился — мне совсем не хотелось её пугать.

— Цинелия, — сказал я как можно мягче, — вам нечего бояться. Этого господина я всего лишь усыпил. Вы беспокоитесь за его жизнь. Он вам родня?

Девочка сглотнула, опасливо следя за мной взглядом.

— Брат… — едва слышно прошептала она.

Я кивнул.

— Как его зовут?

— Итаяс…

— Как? — невольно переспросил я.

Губы девочки беззвучно шевельнулись, повторяя имя.

Громкое же имя носил её брат… Я перевёл взгляд на обмякшее тело у моих ног. Тёмные волосы, светлые глаза и слишком громкое имя; глупо говорить о совпадениях, каждый первый горец такой масти, но что горцу делать в Рескидде? И с какого безумия появляться передо мной? Трудно вообразить, что это и есть тот горский княжич, знаменитый бандит. Цинелия, помнится, сказала мне, что она родом из Уруви — горянка…

Я взглянул на девочку.

Проверить легко.

— Вы не урувийка, — сказал я нарочито холодно. — Как вас зовут на самом деле?

И услыхал:

— Юцинеле…

«Бесы и Бездна!» — едва не вырвалось у меня; день одаривал неожиданностями.

— Ваш отец — каманар Арияс?

— Да, — прошептала она и вдруг крикнула, залившись слезами: — Вы тоже, тоже неправду сказали! Другим человеком себя назвали!..

«Вот как», — подумал я.

Не стоит тешить себя иллюзиями. Моя охрана способна подпустить ко мне убийцу, но обычного человека — никогда. Все, кто случайно или намеренно попадается мне на глаза, либо хорошо проинструктированы, либо преследуют собственные цели. Пора смириться и принять правила игры.

Я отпустил бесчувственного таянца, мельком глянув на его лицо. В страшных сказках, которые ходили о нём в Лациатах и сопредельном княжестве Рейи, говорилось, что Демон Высокогорья божественно красив. В самом деле, черты его оказались безупречно правильными, на удивление благородными для дикаря. Среди своей банды, в блеске силы и власти, он, должно быть, производил впечатление.

Я подошёл к его сестре и присел рядом с нею на корточки. Бедняжка отодвинулась, дрожа как заячий хвост.

— Простите меня, Неле, — я в самом деле был расстроен. — Я не хотел ничего дурного. Я назвался другим именем, но другим человеком не притворялся. Честное слово.

— Нет, — прошептала девочка; глаза её стали совершенно круглыми и остекленели. — Нет. Император послал танки в Нижний Таян, и Великий мертвец погнал чааров… если Мори нету на свете, значит, нету золотой Уарры, одна только чёрная…

У неё начиналась истерика. Успокаивать её насильно я не хотел, да и не было в том срочной нужды. Если я собирался сохранить инкогнито, следовало поторопиться; какое-то время агенты Данвы продержат место в изоляции, но в Рескидде слишком много хороших магов, чтобы полагаться на «серый лик» и тому подобные заклятия отвода глаз. Я встал и обернулся к Тени Юга.

— Данва, — сказал я, — я впечатлён вашей компетентностью. По крайней мере, транспорт вы можете мне предоставить?

— Разумеется, — ответила та невозмутимо и кинула несколько слов через плечо.

Бесфамильные, вынырнувшие из переулка с докладом, очевидно принадлежали не к внутреннему эскорту. Перед нами стояли Белые тени. Меня в который раз за последние полчаса посетило нехорошее чувство. Я не мог понять, зачем агенты пропустили в охраняемое пространство детей Арияса. Мысль о том, что они не смогли остановить горцев, была попросту смешна. Даже мне не составило труда совладать с Итаясом, для Белой тени это вообще не задача. В пещерах Аррат от бесфамильных нет прока, но городские улицы — их дом…

Какого беса горец ушёл из своих пещер?

Зачем он отправился в Рескидду?

И как он нашёл в Рескидде меня?!

Я провёл по лицу ладонью, силясь собраться с мыслями.

— Данва, — сказал я, — полагаю, у вас есть… закрытая территория, где можно спокойно произвести изыскания?

— Разумеется, — повторила тень. — Паровики ждут. Дознаватели тоже.

Машины унесли нас на окраину города, в мрачноватый особняк Фиррат. При одном взгляде на него разыгрывалось воображение. Мне представились подвалы, обустроенные шестым сословием по своему вкусу; полагаю, дознания здесь проводились с достаточной эффективностью. Дом был окружён большим, довольно запущенным садом и с окрестных улиц почти не просматривался. Впрочем, берега Джесайят изобиловали таким виллами — люди, избравшие для жительства эти места, не отличались общительностью. Через два квартала от особняка блистала загородная резиденция царицы. «Забавно, — подумалось мне. — Точь-в-точь как в той детской сказке — о воробье, который свил гнездо рядом с гнездом орла. Хотя здесь речь скорее о змеях…»

Я настоятельно попросил Данву позаботиться о психике девочки. Юцинеле не казалась мне способной на изощрённую актёрскую игру, она действительно насмерть перепугалась и едва понимала, что происходит. Я полагал, что её использовали — брат или кто-то, стоявший за ним. Эррет, злая как гюрза, искала, на ком сорвать гнев; я не хотел, чтобы она выбрала для этого самое беззащитное существо. Фиррат поразмыслила и написала незнакомое мне заклятие, которое ввело девочку в состояние, похожее на транс. По словам бесфамильной, заклятие вышло из рук Ларры. Это само по себе заставляло задуматься — заклятие принадлежало высшей магии, теням издревле запрещённой; но сейчас у меня были дела важнее. Неле унесли наверх, в спальни.

Я мерил шагами пустой зал полуподвального этажа, собирая обстоятельства в единую картину и решая, которую из лакун стоит заполнить первой. Эррет сидела в кресле и в задумчивости кусала пальцы. Она растерялась и чувствовала себя беспомощной; это чувство противоречило самой её сути — я представлял, насколько оно для неё мучительно.

Спустилась Данва.

Минуту назад она выглядела едва не до самодовольства уверенной в себе; произошедшее не выбило тень из колеи. Теперь она была бледна как мел.

— Девочка сказала, кто дал ей ваш адрес, — остановившись на лестнице, криво улыбнулась она.

Я поднял голову.

— С ней всё в порядке?

— Не беспокойтесь. Она просто ответила на вопрос. Ларра продумал эффект…

— Итак, кто? — зло сказала Эррет.

— Господин Ярит.

Данва назвала имя — словно бросилась в омут; на лице её выразилось ожесточение бессилия. Фиррат расписывалась перед нами в своей некомпетентности.

— Любящий муж Её Святейшества, — докончила Эррет, по-волчьи оскалившись. — Талантливый хирург. Руководитель тайной полиции Ожерелья. Госпожа Фиррат, — голос её стал нежным, — Тень Юга… кому вы служите?

Данва напряжённо выпрямилась. Губы её посерели.

— Эррет, перестань, — сказал я.

Тень Юга вздрогнула, глянула на меня с надеждой.

— Если госпожа Фиррат желает сдать нас господину Яриту, я не возражаю, — я пожал плечами. — Господин Ярит надёжнейший человек и нам не враг. Мы с ним оба — преданные слуги Её Святейшества. Я думаю, что всё выяснится, если задать ему несколько вопросов. К вам у меня другие вопросы, Данва.

— Я готова служить, — хрипло выговорила тень.

«Стамеска, — вспомнил я. — Пила и стамеска. Это не предательство, нет — это промах. Но за такой промах Кайсен разделает свою ученицу как лошадь на бойне».

— Можно ли тем же способом заставить говорить этого господина? — я указал подбородком в угол, где полулежал, притянутый цепями к стене, Итаяс.

Данва покусала губы.

— Боюсь, что нет, — ответила она сдержанно. — Для применения этого заклятия необходима либо добрая воля, либо… так называемое «мышление жертвы», в определённой степени. Полагаю, у юноши не найдётся ни того, ни другого. Сестра его тоже поддалась только потому, что была в состоянии шока.

— Что же, — сказал я, — тогда нам придётся его разбудить. Но перед этим, Фиррат, объясните: что вы имели в виду, говоря о предвидении? Господин Ярит великий контрразведчик, но как он заставил вас пропустить дикого горца сквозь тройное кольцо эскорта?

Фиррат смотрела в пол.

— Господин Ярит здесь ни при чём, — внятно проговорила она. — До сих пор я ничего не знала о его участии. Хотя… это может многое объяснить. Мы столкнулись с Пятой магией, государь.

Глаза Эррет расширились; я сам уставился на Данву в изумлении.

— Объясните, — приказал я.

— Пятая магия в аспекте управления временем, — сказала тень. — До этого мы держали ситуацию под контролем. Пятой среди нас владеют единицы и в весьма ограниченном объёме…

— Ближе к делу.

— Тень Запада поставил маячок на господина Кеви. Но поскольку он был в роли доктора Тайви и действовал на глазах у Эмерии, ему пришлось использовать замкнутый канал, недоступный никому другому. Следить из Ройста за городами Ожерелья довольно сложно. Мы знали, что Кеви находится в Рескидде, остальное было делом уличных агентов. Аллендорцы на некоторое время сумели ввести нас в заблуждение. В пути они подменили Кеви и таянку своими исполнителями. Возможно, мы были недостаточно внимательны к ним. Мы не считали эту линию работы приоритетной…

— Ближе к делу, — повторил я.

— Потом появился он, — покорно сказала Данва и вслед за мной указала подбородком на безмятежно дремлющего в кандалах горца. — Как я поняла тогда, Итаяс искал в Рескидде сестру. Он опознал в аллендорской «Юцинеле» фальшивку и решил убить её. Рядом находился исполнитель роли Кеви. Девчонка была в сером ранге, её спутник — в белом.

Бесфамильная обречённо подняла взгляд. Я ждал.

— Он убил Белого агента, — без выражения сказала Данва. — Не используя магию. Одним кинжалом.

— Что?!

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся к Эррет.

— Кинжалом? — неверяще повторила та, привстав, дрожа от ярости. — Белую тень?! Ты не придумала ничего умнее, Данва? Какого…

— Эррет, перестань. Фиррат, объясните.

— Наш наблюдатель тоже имел белый ранг, — по-прежнему сухо отчитывалась Данва. — Он проанализировал технику боя и пришёл к выводу, что подобное, практически или теоретически, возможно только при одном условии — если один из противников способен предвидеть ближайшее будущее.

Эррет резко выдохнула и упала в кресло, сжав пальцами переносицу.

— Мори, — глухо сказала она, — это какой-то балаган. Я первый раз в жизни слышу от ранговой тени такой бред. Я свяжусь с Кайсеном. Пусть отвечает за своих выкормышей.

— Эррет, — повторил я с нажимом, — перестань.

Слова «первый раз в жизни» из уст Эррет звучали более чем серьёзно. Моя память была куда короче, но я тоже первый раз в жизни видел Эррет в таком состоянии. Я не думал, что она способна на скоропалительные решения — а сейчас она, кажется, готова была отправить Данву в могилу, не выслушав и не разобравшись.

Данва смотрела на меня несчастными глазами. Я был далёк от того, чтобы испытывать жалость к тени, но я хотел услышать её версию полностью. Эррет злило каждое её слово. Кого другого я бы отправил развеяться или предложил написать успокаивающий знак, но Эррет… Предложение дорого бы мне стоило. К тому же, Эррет, выйдя отсюда, не преминет потребовать у подчинённых Данвы прямой связи с Кайсеном.

Только господина Кайсена мне сейчас не хватало.

— Прошу тебя, — как мог убедительно сказал я. — Я хочу выслушать госпожу Фиррат.

— Да, Мори, — сухо отозвалась Эррет. — Конечно.

Я кивнул Данве.

— Встретившись с подобным феноменом, мы немедленно назначили линии высший приоритет, — ровно заговорила та. — Мы ждали, что Итаяс отыщет настоящую Юцинеле. Ларра свидетельствовал, что Кеви находится в Рескидде, мы полагали, что и девочка тоже. Тень Запада дал мне внутренний заказ на неё. Его изыскания принесли плоды, он может предоставить отчёт… Мы следили за горцем. Его перемещения долго казались нам необъяснимыми. Через несколько дней мы поняли, что он следит за нами.

Мне показалось, что Эррет собирается это прокомментировать, и я напрягся. К счастью, она ограничилась коротким вздохом. Я сам чувствовал, мягко говоря, недоумение: час назад я без особых усилий совладал с горцем, и мне не верилось, что он мог создать столько неприятностей Южному лучу Дома Теней. Но я намеревался дослушать.

— Он постоянно был на шаг впереди, — сказала Данва. — Если его способность к предвидению вообще ограничена временем, то время это очень велико. Его невозможно застать врасплох. Когда мы поняли, что он ищет вас, то попытались провести захват…

— Но не успели выработать план? — саркастически предположила Эррет из своего кресла. Я поморщился, жестом велев Данве продолжать.

— В общей сложности, — сказала Данва с хорошо скрытой горечью, — мы предприняли около сорока попыток. На протяжении недели. Итогом стало восемь жертв с нашей стороны, из них трое — моих лучших специалистов. Было бы и больше. Полагаю, ему просто надоело. Он уходил от слежки, когда хотел, и снова обнаружить его мы могли только потому, что он упорно шёл к вам.

— Неделю?

— Он ориентируется во времени, но не в пространстве. Никаких конкретных сведений у него, очевидно, не было, он искал вас в городе с помощью одного чутья.

— Впечатляет, — сказал я.

— Мы решили использовать двойников. Это не дало результата. Неудивительно, — Данва помедлила. — Нам оставалось только одно — взять его непосредственно рядом с вами.

Эррет встала.

Я не успел остановить её. Я не успел сообразить, что она хочет сделать. Дрожа от ярости, впечатывая шаги в пол, она прошла мимо меня — и с размаху отвесила тени пощёчину. Хлёсткий звук отдался эхом.

Данва даже не вздрогнула. Голова её мотнулась от удара; она безропотно выпрямилась и сказала:

— Я готова понести наказание.

— Тварь, — прошипела Эррет.

Я осторожно положил руку ей на плечо.

— Эррет, ничего непоправимого не случилось. Пожалуйста, не волнуйся. Я поговорю с Кайсеном сам, хорошо? Сейчас мне нужна Тень Юга. Эррет, ты не можешь этого не понимать.

Фиррат стояла неподвижная и неживая, как кукла.

Эррет неразборчиво прорычала что-то и развернулась. Я смотрел ей вслед, пока она не рухнула в кресло, потом снова обратился к Данве.

— Вам стоило бы держать меня в курсе, — заметил я.

Та бледно улыбнулась.

— Это непрофессионально. Я надеялась предоставить вам чистый отчёт. Без… подобного беспокойства.

— Пересмотрите, пожалуйста, свои понятия о профессионализме. Я не хотел бы таких неожиданностей в будущем. Может быть, у вас и сейчас есть проблемы, о которых вы не хотите мне сообщать?

Данва покусала губы, глядя в сторону.

— Нет, господин.

— Почему вы пропустили сквозь эскорт дочь Арияса?

— Мы видели перед собой Цинелию Леннерау. Она никакой опасности не представляла… вы бы сами приказали её пропустить.

Я молча согласился с нею. Потом спросил:

— А где господин Кеви?

Фиррат заметно дёрнулась. Я подумал, что даже прочность Теней сторон света не беспредельна; выдержка изменяет полукровке-рескидди…

— Господин Кеви, — сказала Данва, — исчез.

— Данва, — сказал я, — вы в состоянии работать? Я верю, что минуту назад вы не солгали мне, а просто не собрались с мыслями. Но я не хочу держать в памяти то, о чём должны помнить вы.

Не люблю, когда меня боятся.

В юности, когда я путешествовал по стране — без торжественности и лишнего шума, то есть наполовину инкогнито — иной раз случалось, что добрые мещане или пахари внезапно обнаруживали перед собой вместо бестолкового подростка-дворянчика величественное и грозное Императорское Высочество. Низшие сословия простосердечны, блеск титула совершенно застит им глаза, а высокие господа представляются злонамеренными существами, только и высматривающими, за что отправить бедного мужика на каторгу. Страх леденил и отуплял; бойкие и добрые люди передо мною вдруг превращались в верноподданных кукол. На редкость неприятно было видеть это.

Не думал, что бесфамильная столь высокого ранга тоже способна испытывать подобный страх.

— Я… — пролепетала Данва.

У неё дёргалось веко. Тяжесть, обрушившаяся на неё, обнажила её истинный возраст, и женщина передо мною за минуту состарилась на четверть века. Я отвёл глаза, помедлил и сказал:

— Идите.

— Что?

— Пришлите сюда пару ваших людей, из тех, что допущены к строго секретной информации. Свяжитесь с Ларрой — мне нужны его данные. А потом пройдитесь по саду, Фиррат. Успокойтесь.

Тень опустила веки в знак согласия и, тяжело ступая, стала подниматься по лестнице. Пальцы её, вцеплявшиеся в перила, заметно дрожали, она сутулилась. Запоздало я подумал, что боится Данва вовсе не меня. В сложившихся обстоятельствах у неё нет шансов сохранить произошедшее в тайне от Кайсена. Неудача как таковая, пожалуй, сошла бы ей с рук, но невероятный гнев, в который пришла Эррет, означает, что у Дома Теней будут проблемы уже не со мной, а с нею. Это для бесфамильных очень опасно — и этого господин Кайсен ученице не простит.

Я оглянулся.

Эррет сидела неподвижно, вытянув ноги и откинув голову на спинку кресла. Лицо её ничего не выражало.

— Эррет, — сказал я, усевшись напротив и наклонившись к ней через узкий стол, — о чём ты думаешь?

— О Лаанге.

Я был пристыжен. Эррет допустила вспышку ярости, но она оставалась тем, кем была, чувства не притупляли её разума. «Лаанга, — подумал я. — Из-за слов Лаанги я оказался в Рескидде. Если говорить о Пятой магии, предвидении и управлении событиями, то она здесь, а не где-либо ещё. Лаанга знал, что я столкнусь здесь с таянцем. Зачем-то это было нужно».

— Мори, — сказала Эррет, не открывая глаз. — Прости меня. Я не сдержалась. Я очень испугалась за тебя.

Я обошёл стол и встал за её креслом, обняв Эррет за плечи. Провёл ладонью по её волосам.

— Я понял, Эррет. Ты больше не собираешься обезглавить Южный луч в разгар событий?

— Нет, государь император, — Эррет хрипловато засмеялась. — О бесы, Мори, ты нравишься мне всё больше и больше. Но об этом потом. Что ты собираешься делать?

— Допросить Итаяса.

— Лично? — Эррет выгнула бровь. — Любопытно. Какой ответ ты думаешь получить?

— Я хочу убедиться, что он не имеет отношения к Яриту и контрразведке Рескидды. И, Эррет, я не думаю, что Фиррат нам солгала. По крайней мере, в главном. Конечно, с тени станется составить такую чудовищную ложь, чтобы в неё нельзя было не поверить… но зачем? Не вижу мотива. А если верить ей, то допрашивать горца должен лично я. Хоть это занятие и недостойно рода Данари.

Эррет смотрела на меня непроницаемым взглядом.

— Потому что… — медленно начала она, и я кивнул, докончив:

— …моих действий он не предвидит.

Белые тени появились беззвучно и неприметно, как подобало людям в их ранге; они слышали окончание нашего с Эррет разговора, и меня это вполне устраивало — я не хотел тратить время на объяснения. Я зажёг побольше ламп и написал отмену заклятия.

Звякнули цепи. Парализующие заклинания хороши в схватке, когда от бойца требуется скорость реакции, но готовясь к долгой беседе, рассчитывать на них неразумно. Твёрдая воля может превозмочь телесную слабость, вызванную магией. Тени это хорошо знали. Как я и предполагал, подвалы в штабе Южного луча отменно подходили для определённых целей. Эта зала была отнюдь не единственной. По пути я заметил дальше по коридору череду железных дверей. Данва весьма деликатно преградила мне путь к ним… «Отец бы не одобрил моих действий, — подумал я. — Ни один человек первого сословия не одобрил бы. Но обстоятельства таковы, что приходится пересматривать даже понятия о чести. Коли уж я спустился в пыточную, сбегать отсюда недостойней, чем заканчивать начатое».

Если мои догадки верны, скоро придётся пересмотреть ещё кое-что; и дело это важнее, нежели даже достоинство рода Данари.

Не открывая глаз, таянец глубоко вздохнул и сел, прислонившись спиной к стене. Я употребил весьма жёсткую схему, входившую в реестр боевых заклинаний; платой за её действенность становились последствия — пробуждение ото сна было трудным и сопровождалось множеством неприятных ощущений. Итаясу ещё долго предстояло приходить в себя: заново учиться держать голову, владеть речью и фокусировать взгляд.

Когда спустя миг внятная, окрашенная бархатным акцентом риеска достигла моих ушей, я был погружён в собственные раздумья и не успел вовремя переключить внимание.

— Привет тебе, император уаррский, — мягко, едва не ласково сказал горец.

Он улыбался, с насмешливым видом склонив голову к плечу.

Глаза его были ясны и пронзительны.

Таянец едва заметно повёл плечами и подбородком, удобнее устраивая шею в ошейнике с магическим замком, положил руки на колени — цепи, подтянутые к стене, не давали скрестить их. Беспомощный, в руках заклятого врага, он оставался совершенно спокоен. «Он ничуть не удивлён, — отметил я. — Знал, что окажется в плену?.. И любопытная же реакция на магию. После такого воздействия люди с полчаса способны только стонать и мычать».

— Рад видеть тебя здесь, княжич Таяна.

Итаяс тихо засмеялся, закатив глаза. «У него обычная реакция на магию, — понял я: на висках горца выступила испарина, мышцы закаменели в усилии удержать шею прямой. — У него нечеловеческое самообладание».

— Я порадую тебя какое-то время, — сказал Итаяс покровительственно и уселся поудобней, насколько позволяли цепи.

— А потом?

— А потом перестану. — Горец неприятно осклабился: — Ты собираешься спросить, кому я служу. Не выставляй себя дураком, император уаррский. Я служу только себе.

«Он повторит это ещё не раз», — подумал я и бросил взгляд на Эррет. Та изучающе рассматривала таянца. Лицо её оставались холодным, но уголки губ приподнялись.

— Нет, — безразлично сказал я. — Это не так. Но я не стану тебя переубеждать.

Итаяс смотрел на меня — нагло, с вызовом.

— Не грози мне судьбой моей сестры, — сказал он. — Ты не тронешь её и пальцем.

— Не трону, — согласился я. — И грозить не стану.

Итаяс помолчал, издевательски ухмыляясь.

— Тогда задавай вопросы, император, — сказал он, наконец.

За спиной у меня, неподвижные, стояли тени Южного луча. Плотные шары световых заклятий горели под потолком, оштукатуренные белые стены впитывали их свечение. Стены зала столько раз очищали с помощью магии, что я улавливал её следы. Судя по всему, марали эти стены брызги крови… Трудно вообразить место, менее достойное человека моего положения. Но мне не за что просить прощения у предков. Предкам не довелось узнать высшей весны.

И я, в свой черёд, улыбнулся.

— Зачем? — сказал я. — Ты хочешь отвечать намного сильнее, чем я хочу спрашивать. Поэтому говори, Итаяс.

Горец поморщился, перекатывая голову по стене.

— Зачем говорить с тем, кто скоро будет мёртв?

Чего-то в этом духе я ждал.

— Это прорицание? — поинтересовался я. — Слыхал я, что Демон Таяна — недурная гадалка.

— Это обещание, — ласково сказал Итаяс. — Я убью тебя.

Я принял недоумённый вид и предложил:

— Убей.

Горец усмехнулся.

— Немного позже, — сказал он. — Пока что ты любуешься на врага в цепях и думаешь, что он бессилен. Я же сказал, что порадую тебя какое-то время.

— А если я прикажу казнить тебя? Незамедлительно.

— Не прикажешь, — не будь у Итаяса скованы руки, он бы отмахнулся с пренебрежением. — Тебе слишком интересно.

Я помедлил.

— Пожалуй, ты прав. Зачем ты приехал в Рескидду?

— За своей сестрой.

— Ты хотел забрать её в Таян?

— Нет. Её судьба на равнинах.

— А твоя?

Теперь Эррет смотрела на меня. В глазах её нарастало смутное удивление: чем дальше, тем меньше она понимала, что я делаю. «Не вмешивайся», — мысленно попросил я. Не мог я растолковывать ей каждую свою мысль. Если мои догадки верны, то Итаяс ведёт собственную игру, и противник его — отнюдь не я.

Если…

Горец улыбался прежней самодовольной улыбкой, но в глазах его мелькнуло подобие уважения. Он ответил не сразу; эта заминка свидетельствовала о многом.

— Мою определяет только моё желание, — бросил он.

«Да!» — понял я.

Свет заклятий померк.

…Через полчаса или час Фиррат доставит мне отчёт доктора Тайви. Как водится у высших теней, там не будет выводов, только сопоставления фактов, по которым благородный заказчик сможет, немного поразмыслив, определить истину. Не появись передо мною этот дикарь, спустя какое-то время мне открыл бы глаза господин Ларра. Всё идёт своим чередом. Я могу потешить себя мыслью, что оказался на шаг впереди положенного. Но даёт ли это мне действительное преимущество?

Та, что любит играть честно…

— Генерал Эрдрейари обещал посадить Пещерного Льва в хорошую клетку и подарить мне, — наугад бросил я. — Будет славно, если я отдарюсь Пещерным Львёнком. Что, если цепи останутся при тебе до конца жизни?

Итаяс весело оскалился.

— Слово Великого мертвеца подобно стали, — со странным удовольствием проговорил он. — Даже ты, император, ещё не знаешь, насколько оно крепко.

— Ты будешь рад встрече с отцом?

— Скоро тебе не станет до этого дела, император. Потому что скоро появятся атомники.

Я поднял бровь.

Итаяс тихо, торжествующе рассмеялся и глянул в сторону лестницы.

Эррет поднялась с кресла, застывшие в безмолвии тени повернули головы: сверху донеслись шаги и неразборчивые слова. Потом по ступенькам слетела, оскальзываясь на краях, бледная, взмокшая Фиррат с пачкой бумаг в руках. Я сжал зубы. «На шаг впереди? Меня всего лишь не застали врасплох».

— В чём дело?

— Государь, — выдохнула она и упала на колени; невольно я отступил на шаг. У Данвы был безумный вид. — Государь. Срочное извещение.

— Скоро появятся атомники, — повторил Итаяс.

Он улыбался.

…От Инакаяна до Катты тянутся степи, по весне буйноцветущие и душистые, летом жёлтые и сухие. Из Катты в ясную погоду видны горы, вырывающиеся из-под земли, как стена. Это Восточный Нийярай. Ещё восточнее, вдоль берега моря простирается Экемен — страна сопок, туманов, затерянных рек, обильных рыбой, и древних девственных лесов, в которых водятся тигры. Из Кестис Неггела через Улен и Инакаян к Порту Станнери идёт Юго-Восточная железная дорога. Её построили двести лет назад по приказу Аргитаи Сияющего, когда возникла необходимость быстро перебрасывать на Восток войска. Адмирал Станнери повёл транспортные платформы на острова Ллиу и Тиккайнай, и с этого началось покорение архипелага.

Давным-давно, когда князь Нийяри именовал себя самодержцем, и ещё задолго до этого, когда не было на свете никаких князей, племена, кочевавшие в предгорьях, верили, что в Восточном Нийярае есть гора Лаан, обиталище земных богов и врата на высочайшие небеса. Многие искали эту гору, чтобы взобраться на неё и рассказать богам о людских бедах. Иные свидетельствовали, что видели вдалеке её острый пик. Но возвратившиеся из странствия разводили руками, а сгинувшие в горах — кто знает, уснули они меж пьяных гостей под божьим столом или меж камней под обледенелым обрывом?

…На круглом валуне, на гриве лобастой высокой сопки сидел и пел маленький дух. Сотню веков назад он появился на свет возле Истока, долго плутал по миру без цели и смысла, с каждым веком слабея, скрываясь от людских магов, а потом приблудился к дому и нашёл хозяина. Теперь хозяин его валялся под сосной на тёплой от солнца траве и точно горный козел жевал щавель, слушая, как маленький дух поёт «На сопках Экемена», балладу, которой не исполнилось ещё и полутысячи лет.

Солнце припекало. Между сопок вилась, как лента, река. Пахло цветами и сосновой смолой.

— Матерь мира, — пробормотал хозяин, не вынимая изо рта травинки, — как хорошо-то…

Подошёл другой человек, встал рядом — так, чтобы не загораживать первому солнечные лучи. Был он, как и первый, высок и статен, облачён в старинный наряд с длинными рукавами. Только глядел второй светлее и строже. Две косы цвета спелой пшеницы лежали на широкой его груди, а глаза были синими как небо.

Первый глянул на него, задрав подбородок, и улыбнулся. Второй постоял, подумал и тоже улёгся на траву — со счастливым вздохом.

Плыли по небу пухлые облака.

Маленький дух замолчал и оглянулся.

Под сосной валялись Каэтан и Лаанга и согласно жевали щавель.

Дух подумал немного и тихонько затянул:

Над родной сторонкой солнце ясно светит,

Города и сёла расцветают в мире.

По лесной дороге, по дороге едет,

Едет император в золотом мундире.

Гордо выступает конь его соловый,

Следом едет свита — воины и маги.

Светлую их доблесть не опишешь словом.

Каждый славен родом, силой и отвагой.

Вдруг князьям навстречу поднятый хромает,

Не робеет парень, весел и спокоен.

Под дырявой курткой кости громыхают,

А где было сердце — полыхает орден.

Он сошёл с дороги, стал по стойке смирно.

Государь его вдруг смерил строгим взглядом.

«Кто ты и откуда? — мертвеца спросил он, —

За дела какие получил награду?»

А тот смотрит прямо, отвечает смело:

«Право, не совру я, ничего не скрою…»

— Вот и всё, — сказал Каэтан.

— Ну это ничего, — проворчал Лаанга.

— Началось, — сказал Каэтан. — Кончилось.

— Уже было, — брюзгливо заметил Лаанга. — Ничего не было.

— Мы и не ждали, что получится.

— Но ведь получилось.

— Ты уверен?

— Увидим.

Каэтан улыбнулся.

— Хорошо бы, — проговорил он.

И погрузился в задумчивость. Лаанга лежал мрачный, то и дело косясь на Мага Выси сквозь заросли аптечной ромашки. Ниже по склону рос женьшень, выше — малина. В густых травах хлопотала пёстрая птичка, вкладывала лакомые кусочки в разинутые клювы птенцов. Рыжая лиса мелькнула внизу, под обрывом. Далеко-далеко заревел тигр.

Каэтан молчал. Маги Начал могли молчать десятилетиями, понимая друг друга с полумысли, и сейчас бесцельно перекидывались словами только потому, что хотели слышать голоса. У Лаанги была Эррет, был выводок мелких духов, которых он спас когда-то от рук беспощадных рескидди, были древние мертвецы, не пожелавшие обновлять память новым рождением. У Мага Выси не было никого: он не хотел связывать своим бессмертием чужие судьбы. Когда-то он, подобно Лаанге, привечал демонов, но все они уже много веков спали, спасаясь от давления невыносимого времени. Один Лаанга ещё помнил язык народа, из которого происходил Каэтан, и сам на родном наречии мог побеседовать только с ним.

«Мне пора», — подумал Каэтан.

«Уже поздно», — подумал Лаанга, а вслух сказал:

— Времени полно.

— Хорошо было, — улыбнулся Каэтан, слышавший его мысли.

«Она всегда выигрывает, — подумал Маг Выси в свой черёд. — Она играет честно, но выигрывает всегда. Хитри, осторожничай, лги — Она выиграет. Решив, что Её можно обмануть, мы обманули только себя».

— Хватит ныть, — сварливо сказал Лаанга. — Пойди и дай ему пинка.

— Он-то чем виноват? — засмеялся Каэтан.

— Ты сказал Ей нет? — скептически напомнил Лаанга. — Ты сказал Ей да. И я.

Каэтан вздохнул.

«Надеюсь, — подумал он, — я не проиграл ничего серьёзнее жизни».

— Есть ведь ещё кое-кто, — сказал Маг Бездны с грустью. — Выстоит!

— Светлая вера, — согласился Каэтан. — Но до неё был айин. Он — выше.

Лаанга длинно, сердито выдохнул и перекатил голову набок. Он долго молчал, потом сказал:

— Ты знаешь.

Каэтан улыбнулся и сел, глядя на друга.

— Ты тоже, — ответил он.

— Скотина, — сказал Лаанга. — Как же.

— Не вздумай, — с усмешкой предупредил Каэтан.

— Не дождёшься.

Маг Выси умолк и поднял лицо к солнцу.

Ветер летел над сопками, шумели и клонились деревья. На востоке, за морем, вставала Метеаль, на западе, за степью — Инакаян. Юный Юг неистовствовал за Нийяраем, на севере молчали необъятные просторы Меренгеа.

Хребет Мира — Лациаты, Амм-Лациат вонзается в небо, и всё же вратами в мир богов мифы называли другую гору… Амарсен, золотой демон, сказал когда-то, что врата эти всегда близко, но узреть их можно только зрением духа. Когда Арсет в день Подвига обернулась лицом к миру, самые тёмные души очистились, открылись самые сухие сердца. Даже Маги Начал, всемогущие игрушки Старшей Матери, вновь обрели себя. Они взбунтовались и задумали сыграть против Неё. Но победить невозможно, игра закончилась, у порога стояла очередная война. Лаанга ещё надеялся, что лето магии не наступит — не могло оно наступить, думал он, если Каэтан заплатил жизнью за эту игру.

Каэтан не сожалел о себе. Он сожалел о другом. «Трое держались целые сутки, — думал Маг Выси. — Я один, меня уже почти не осталось. Но то, что осталось, не хочет уйти без толку».

Он помедлил ещё немного. Вдохнул сладкого летнего ветра, съел ягоду земляники.

Потом встал и поднял лицо.

— Девочка моя светлая, — сказал Каэтан на языке мёртвого племени, глядя в необъятную, осиянную бездну неба. — У тебя ровно одна минута. Мир твой прекрасен. Посмотри на него.

Потом он пропал, а Лаанга остался. Великий маг лежал на припёке и ел щавель. Плакал маленький дух.

Беззащитный, бессмертный, не имевший смысла и цели, сидел дух спиной к господину, страшась обернуться к величайшему на земле горю, и дрожащим голоском допевал длинную, как жизнь, уаррскую балладу, сложенную северной тоской и южной радостью обречённых. Дух плакал и пел:

…Говорят, что славой мы себя покрыли.

Ничего не помню, кроме мглы кровавой,

И ещё того, что мы не отступили.

Конь поводит ухом, твёрдым бьёт копытом,

Шепчутся деревья, солнце пышет зноем.

Спешился владыка, и на глазах у свиты

Поклонился земно павшему герою.

Над родной сторонкой солнце ярко светит…

— Цыц, — сказал Лаанга.

Маленький дух осёкся и навострил уши. Поозиравшись и принюхавшись, он вытянул шею и приподнялся: из-за рощицы, спускавшейся, как мох по стволу, по склону далёкой сопки, длинными прыжками нёсся матёрый волк — серебряный исполин из рода Великих волков Севера. За ним следовал второй, не уступавший вожаку в росте. Дух почесал в затылке. Если расстояние не обманывало глаз, волки эти вымахали даже не с телят — с быков. В древности, говорили сказки, большой волк мог добыть даже дракона, подкравшись к спящему с подветренной стороны. Не верилось, что и теперь встречаются подобные великаны.

Лаанга встал и склонил голову.

Дух в недоумении заморгал и старательно сощурился.

На спине волка-вожака угадывалась хрупкая фигурка в чёрном плаще.

Дух тихонько улыбнулся, покопался немного в памяти и снова запел. Забытое наречие пробудилось, как древнее сокровище из кургана. Двадцать тысячелетий назад девушки пели на свадьбе родителей Лаанги:

— Груди её украшены златом и серебром, руки её черны от жирной земли. Сердце созвездий покинуло лунный дом, в солнечный дом его увели…

— Замолчи, — сказал Лаанга.

Волк приближался. Дух пригляделся, пискнул, сообразив, что к чему, и от стыда провалился под землю. Оправдать его могло лишь одно: хотя вокруг некроманта хватало поднятых мертвецов, доселе ни одному из них не кланялся некромант.

Даже в летней шерсти северным волкам было тяжело от нийярской жары. Поднявшись на вершину сопки, они обнюхали Лаангу, удостоверились, что с всадницей всё хорошо, и заторопились к ручью.

Некромант плюхнулся на землю, снизу вверх глядя на гостью.

Та улыбнулась.

В чёрной сухой плоти её мерцали выложенные золотой и серебряной проволокой знаки: «небесный исток», «непреклонные звёзды», «любовь». Тонкое, как кость, запястье под краем широкого рукава отяжеляли мужские золотые часы.

Лаанга вздохнул. Вторым, духовным зрением он мог видеть истинный облик явившейся — и не мог его видеть: вихрь белого света, окружавшего северянку, слепил.

— Ты опрометчива, — проворчал маг. — Не можешь удержаться?

Гостья вопросительно склонила голову к плечу.

— Слухи потекли по деревням, — сказал некромант. — Увидеть тебя — к счастью, прикосновение твоё исцеляет, воля твоя вершит чудеса. Люди уже взывают к тебе.

Мёртвая девушка коснулась пальцем щеки, на которой пылала золотая «любовь»; рукав соскользнул, на циферблате часов сверкнул блик.

— Пока я существую и способна слышать — отчего же им не взывать?

Лаанга пригорюнился, разглядывая ближнюю ромашку.

— Людей много, — брюзгливо сказал он. — Им всё время чего-то не хватает. С ними постоянно случаются неприятности. Когда заходит спор об их праве видеть рассвет, я сам готов встать на их защиту. Но ты утираешь им носы. Какой в этом прок?

Северная Звезда покачала головой.

— Пока Арсет стоит лицом к смерти…

— …кто-то должен прикрывать ей спину? — утомлённо закончил Лаанга. — Помню, помню…

— Кто-то должен утешать, спасать и заботиться, — сказала Алива. — Не все руки предназначены для меча.

— Ты тратишь себя безоглядно, — с горечью сказал некромант.

— Это называется иначе.

Лаанга вздохнул.

— Зачем ты здесь?

Алива протянула руку; на пальцы к ней опустилась лазоревая бабочка.

— Удержать твою надежду, — сказала мёртвая княжна. — Она готова тебя покинуть.

— Ладно, ладно, — грубовато сказал Лаанга. — Я прожил достаточно долго, чтобы запомнить, чем кончается жизнь. Я, вообще говоря, некромант. Я не зачахну с тоски.

Княжна взглянула ему в глаза, и у мага вырвалось ругательство. Лаанга оскалился и отвернулся.

— У тебя не было друга ближе, — сказала княжна.

— Замолчи.

— Нет дурного в том, чтобы это сказать.

Лаанга резко выдохнул.

— Он… — выдавил маг сквозь зубы, — Каэтан сказал, чтобы я не вздумал его поднимать.

— И правильно, — кивнула Алива. — Неужели вам стала бы в радость такая дружба? Закончи лучше его дело.

Лаанга закрыл лицо руками.

— Зачем ты здесь? — повторил он спустя какое-то время другим голосом.

Княжна помолчала, глядя вдаль. В час смерти Каэтана стих ветер, но на горизонте, над далёким морем, собиралась гроза, и солнце грело всё жарче. Воздух дрожал и плыл, цветы и листья застыли в истоме.

— Среди любви есть одна любовь, что сильнее, — сказала Северная Звезда. — Среди надежд — ещё одна, которую я должна удержать. Мне нужно в Рескидду, Лаанга. Но во плоти я с этим делом не справлюсь. Срок жизни моего тела теперь в самом деле закончен. Верни его земле.

Глаза Лаанги расширились, он хотел возразить, но не сказал ни слова.

Сняв с запястья часы, Алива подала их ему. Он глянул на циферблат, искривил рот в неопределённой гримасе, снова перевёл взгляд на мёртвую княжну. Алива кивнула и улыбнулась.

Великий некромант поднял ладонь и легонько двинул вперёд, точно отталкивая что-то невидимое.

Из зарослей показались волки, растерянно сели наземь. Один зарычал.

Лазоревая бабочка вспорхнула с чёрного рукава княжны и живым огоньком опустилась на травы, предсказывая близкий дождь.

Я взял Данву за плечо и вывел наверх; Эррет в спешке вылетела следом за нами. В холле особняка бело в глазах становилось от солнца, бившего в окна; после неживого света заклятий солнечные лучи ободряли, точно глоток свежего воздуха. Данва была бледна. В случившемся я не усматривал её вины или недосмотра, но она полагала иначе. Кажется, Тень Юга готовилась к вспышке моего гнева; я не удержался от усмешки. Я не мог позволить себе подобные чувства.

— Разведданные, — сказала Фиррат. — Совершенно секретно. Группировки аллендорских войск начинают развёртывание вдоль северной границы Ожерелья.

Эррет беззвучно вскрикнула.

— Но как? — прошептала она. — Почему? Зачем?!

Я помолчал.

— Уведомить Младшую Мать, что я готов прибыть для аудиенции в самом скором времени. Господина Ярита она уведомит сама. Срочное послание наивысшей приоритетности Её Величеству Лумирет и принцу-консорту. Подготовить разрыв пространства для немедленного перемещения в Уарру.

— Мори… — выговорила Эррет.

— Лумирет — не Ликрит Железноликая, — сказал я устало. — Военная мощь Ожерелья не может сравниться с аллендорской. Есть вероятность, что Ройст навязал царице договорённости на своих условиях. Я допускаю, что Лумирет пошла на уступки, желая избежать столкновения. Тогда мы немедленно эвакуируемся в Тысячебашенный, и пусть бесы поберут Лаангу.

Фиррат молчала. Её люди были мастерами своего дела, Тень Юга отдавала приказы в полвзгляда: косилась через плечо, едва приметно кивала, и очередной агент исчезал с глаз.

— Кроме того, — продолжал я, — мне в любом случае нужны дети Арияса. Юцинеле — не меньше, чем её брат. Целые, невредимые, по возможности не озлобленные. Это очень важно. Данва, примите это во внимание, пожалуйста.

Та склонила голову.

— Мори, — повторила Эррет напряжённо. — Объясни.

— Королевство Выси, — сказал я, — это не Аллендор. Это Таян.

Эррет пошатнулась. Данва, бледная, но спокойная до бесстрастия, поддержала её.

— Вы знали, государь, — с тенью улыбки на лице сказала Фиррат.

— Господин Ларра сопоставил факты, не так ли? — сказал я. — Это умеют делать не только тени. Мировой общественности застило глаза то обстоятельство, что на протяжении истории Королевствами становились наиболее развитые державы своего времени. Строго говоря, после того как Эрдрейари вторгся в Таян, уже пора было понять, что на сей раз расклад иной. Доказательства поступали одно за другим и достигли критической массы.

Фиррат осторожно подвела Эррет к дивану и усадила, пододвинув подушки.

— Вы тоже можете сесть, — сказал я. — Итак, теперь мы знаем, кто в действительности выполняет функции Выси, а Воин и Госпожа так и вовсе у нас в руках. И это замечательное, казалось бы, преимущество совершенно бесполезно, по крайней мере, на данном этапе.

— Почему? — недоумённо спросила Данва.

— Аллендор не связан ролью Выси, — сквозь зубы простонала Эррет. — Аллендор совершенно свободен…

— Высь не может напасть первой, — пояснил я. — Нападать должна была Уарра — и наши войска действительно вошли в Таян.

Данва потёрла лоб.

— Аллендорцы всё это знают, — сказала она.

— Да.

— Именно поэтому они…

— Привечали у себя таянских беженцев и использовали девочку, — я кивнул. — Для Госпожи не составляло труда разбудить одного из подконтрольных Каэтану духов.

— Но они отослали её в Рескидду, изготовив фальшивые документы.

— Полагаю, оставлять Атергеро во власти таянки им было совсем не с руки. Хотя подробности ещё предстоит выяснять. Данва, я очень вас прошу: Госпожа Выси не должна терпеть обиды. Она заслуживает исключительного уважения.

Данва улыбнулась, сощурившись с долей лукавства.

— Простите меня, господин. Если мне будет позволено сказать… Цинелия горячо к вам привязана. Эта привязанность такого рода, что никак не может преобразиться в спокойное дружелюбие. Юцинеле может либо возненавидеть вас, либо по-прежнему… видеть в вас своего спасителя.

Я уставился на тень с недоумением.

— Хорошо, — сказал я после паузы. — Узнайте, каким образом она оказалась связана с господином Яритом, после этого будем предпринимать дальнейшие шаги.

— Мы не можем обращаться непосредственно к господину Яриту и его людям, — сказала Данва. — По понятным причинам.

Я поразмыслил.

— Младшая Мать, — сказал я. — Будет уместно спросить у неё. Этот приказ отменяется. Прочие — выполняйте.

Розы цвели.

Белоснежный крылатый дворец возвышался над кронами парка; мрамор светился и казался полупрозрачно-прохладным, как лёд. Догорал закат. Сквозь переплёты высоких окон плыл из внутренних покоев золотой свет, здесь и там мерцали разноцветные фонари. Перекликались птицы, стрекозы парили над прудами, кружевные арки вырастали из белого песка дорожек. Далеко в темнеющем небе плыла череда воздушных шаров. Порою над Серебряным заливом вспыхивали заклятия фейерверков — Рескидда до сих пор праздновала возвращение Младшей Матери.

В увитой виноградом беседке сидели передо мной миловидная старушка и бодрый старик, одинаково голубоглазые, точно брат с сестрой. На столе, застланном вышитой скатертью, ожидало лёгкое вечернее угощение и бутылка драгоценной белой алензы. Картины более мирной и безмятежной было ещё поискать, а титул, прославленный десятками грозных воительниц, с трудом соединялся в сознании с хрупкой седой женщиной, которая испуганно переводила взгляд с мужа на меня и обратно и беспокойно сжимала в пальцах чайную ложечку.

— Ведь я помню её ребёнком, — наконец, грустно сказала царица Лумирет. — Мерисет с маленькой Лиринией приезжала к нам в гости. Малышка рассердилась на меня. Она совсем иначе представляла себе царицу Рескидды. Я так смеялась… Я сказала ей, что самое главное — хранить мир, что ради этого я положу жизнь. А если она хочет увидеть Ликрит Железноликую, ей самой придётся вырасти в такую. Я просто пошутила…

Я вежливо слушал её, думая о другом.

Как я и предполагал, стоило рескидди определиться с выбором, как царица в мгновение ока оказалась в городе, освободилась от иных срочных дел и горячо пожелала со мной встретиться. Вечерние газеты уже взорвались заголовками: Аллендор официально сообщал о начале широкомасштабных военных манёвров. Пока только мелкие, рисковые издания осмеливались вслух говорить об угрозе миру, но многозначительно молчали о ней все. Должны были пройти испытания новейшего оружия — не только знаменитых атомников Аллендора, но и инженерно-магических разработок. Что это за разработки, не уточнялось. Информация о них поступила нам от Тени Запада, и ей можно было верить, потому что доктор Тайви имел к этим разработкам самое прямое отношение. Им, «новейшим», было несколько тысяч лет — а сколько в точности, знал один Каэтан, приручивший некогда демона по имени Атергеро.

— Тут нет твоей вины, Лумирет, — неторопливо отозвался господин Эрисен, принц-консорт; потом голубые его глаза обратились ко мне. — Морэгтаи, мы выражали уже официальные соболезнования в связи с трагедией во время Дня Подвига. Позвольте выразить личные. Это чудовищное преступление и, кроме того, кощунство.

Я кивнул ему веками.

Лицо моё вновь покрывала роспись, и над бровями раскидывала крылья «ледяная чайка». Я знал, что могу обойтись без знака, помогающего владеть собой, но разумнее представлялось отдать все силы делу, а не заниматься попусту упражнением воли.

Эрисен в задумчивости поджал губы и покрутил белый ус.

— Буду прям, Морэгтаи, — сказал он. — На Древнем Юге централизация власти — один из вечных вопросов. Традиции самоуправления в городах весьма сильны. Что говорить, ведь Лумирет именуется царицей Рескидды, а не царицей Ожерелья.

— Я знаком с историей.

— При Джесет Третьей Ожерелье фактически прекратило своё существование, — назидательно продолжал старик, не обратив особенного внимания на мои слова. — Его вновь объединила Энгит Первая с помощью Исена и Рескидделат. Теперь же…

— Как обстоят дела в северных городах, господин Эрисен?

Лумирет скорбно покачала головой.

Консорт прикрыл глаза.

— Буду откровенен, — сказал он. — Ситуация беспрецедентная.

— Мы были в ужасе, — вставила царица и умолкла под строгим взглядом мужа.

— Ожерелье распадалось и прежде, — сказал тот. — Но оставалось Ожерельем. Отвергая Рескидду, города становились независимыми. Мы не могли и вообразить, что жители Древнего Юга, носители наших традиций, способны желать зависимости от культурно и исторически чуждого государства.

— Ликрит покорила Хаскараю, — снова вставила Лумирет. — Это половина территории Аллендора.

— Это было пять тысяч лет назад, — Эрисен нахмурился. — Сейчас Аллендор чужой нам. Ведь они атеисты! Я не могу представить, чтобы Истефи, город-светоч веры, действительно склонялся к союзу с Аллендором.

— Но это так, — сказал я.

— Гентереф, — печально добавила царица. — Гентереф тоже выразил желание выйти из состава конфедерации.

— Страх перед силой оружия, — со сдержанным гневом сказал консорт. — Южане отступают перед угрозой! Последние времена.

Лумирет покосилась на него с испугом и сжала в пальцах подвеску-звезду, прошептав: «Выстоит!» Я помолчал. Быстро темнело, в небе собирались облака. Погода была скорее осенняя: всё обещало дождь, которого в разгар лета здесь не случалось уже несколько десятилетий.

— Давайте перейдём к делу, господин Эрисен.

Старик посуровел.

— Аллендором правит полукровка-рескидди, — мрачно сказал он. — Кому как не нам знать, какие желания кипят в её сердце. Лириния не удовлетворится Гентерефом и Истефи.

— Чего же вы хотите?

— А вы? — жёстко спросил консорт, сбрасывая личину благообразного старичка; в этот момент он напомнил мне господина Кайсена. — Вы явились в Рескидду за благословением Младшей Матери, Морэгтаи?

— И за ним тоже, господин Эрисен. Уарра, в отличие от Аллендора, арсеитская страна. Но вы правы, у меня есть и политические цели. Главная из них — избежать военного столкновения.

— Наша главная цель — сохранить независимость Рескидды! — глаза консорта сверкнули, он легонько ударил по столу ладонью. — За всю нашу историю ни разу в город не входил враг! Мы не можем склоняться перед кем-либо. Тем более — перед атеистами.

«Перед арсеитами вы готовы склониться», — иронично подумал я. Рескидди знали, что за «столетием тишины» следует новый подъём, но в пору слабости лавировали меж двух гигантов самым негероическим образом.

— Если Истефи и Гентереф в самом деле отколются, — продолжал он, — Аллендор получит такое стратегическое преимущество, при котором война станет неизбежной. Они уже играют мышцами, выгуливая перед нами ручных демонов…

Он перевёл дыхание, и я успел вклиниться, не перебив старика:

— Так значит, Рескидда не рассматривает возможность союза с Аллендором?

— Никогда, — твёрдо сказал Эрисен. — Никогда рескидди не пойдут на это. Завоевание — позор, но мирная аннексия — позор немыслимый.

Губы Лумирет задрожали; она напряжённо подняла подбородок. Я с пониманием склонил голову.

— Рескидда желает союза с Уаррой, — сказал консорт. — С народом, близким нам по духу. С братьями по вере.

— Я счастлив это слышать, — сказал я.

— Вы принимаете предложение?

— Давайте обсудим детали.

Эрисен смотрел мне в глаза пристально, как пустынный тигр.

— Вы знаете, что высший год назначил Уарре функцию Бездны, — сказал я. — Нашим противником магия избрала Аллендор. Уроки истории говорят нам, что исход войны, инспирированной магией, предопределён. Предыдущий высший год окончился победой Рескидды в роли Бездны, от Ософа же остались только страшные сказки. Господин Эрисен, вы знаете, какая угроза нависла над Уаррой — и предлагаете Уарре союз?

Пустынный тигр сощурился, подавшись вперёд.

— Зачем вы это говорите, Морэгтаи? Разве уаррцы готовы принять продиктованную свыше судьбу? Разве союз с Рескиддой не даёт вам явственных выгод?

— Я честен со своим возможным союзником.

Эрисен выпрямился и улыбнулся, взявшись за седой ус.

— Хорошо, — сказал он. — Вы вызываете меня на откровенность. Пусть будет так. Рескидди сейчас выбирают из двух зол. Мы видим, что Аллендор хочет войны. В Ройсте верят, что итог её, как прежде, определит воля магии. Итогом должно быть падение Уаррской империи.

Некоторое время он молчал, отыскивая во мне отклик на эти слова. «Ледяная чайка» жгла мне кожу, но в прочем я оставался спокоен.

— Рескидда — не Уарра, — продолжал консорт, отведя взгляд. — Нынешний высший год не имеет к нам отношения. Но Ожерелье интересует Аллендор как плацдарм для атаки, более того — Ожерелье необходимо Лиринии, потому что нападать через Лациаты слишком затратно и с любой точки зрения неразумно. У нас есть выбор: пропустить аллендорские войска через нашу землю или не пропускать. В первом случае мы сохраняем плоть страны, умерщвляя её дух. Во втором…

— Неужели вы готовы допустить чужую войну на территории Ожерелья?

— Мы не готовы допустить на территорию Ожерелья чужие войска! — отрубил Эрисен.

Усы его гневно встопорщились. Я видел, что старик хочет сказать что-то ещё, он колеблется, не уверенный, что я должен это слышать. Лумирет глядела на мужа расширенными глазами, пальцы её, сомкнутые на звезде, дрожали. Я ждал. Неистовство Древнего Юга, праведная гордыня арсеитов — отнюдь не пустые слова, но если воля магии осуществится, союз с Рескиддой не поможет Уарре выстоять. Зато в немилость к новым владыкам мира Древний Юг со всей определённостью попадёт. Если Рескидда в самом деле слаба, к чему ей такая гордость?

— Падения Древнего Юга, — с недоброй усмешкой сказал старый рескидди, — в ближайшие столетия не предсказывалось. Да, наша армия уступает аллендорской. Но если Ройст двинет войска на нас…

Он умолк. Лумирет испуганно приоткрыла рот: она, очевидно, понимала, о чём речь. Эрисен установил руки на столе, сплёл пальцы и твёрдо сказал:

— Мы откроем Исток.

Я привстал. Даже «чайка» не смогла умерить моего потрясения. Третий и сильнейший источник первичной магии, рядом с которым опасно находиться даже сейчас, когда он изолирован со всей возможной надёжностью… Я даже не знал, что его можно открыть. Его запечатали ещё до того, как были возведены стены Древнего города. Мои знания об Истоке ограничивались некоторыми сведениями из области физики и легендами времён основания Рескидды. Сейчас Исток вносил нестабильность в энергетические поля, начиная от электромагнитного и заканчивая магическим, и способствовал увеличению сил южных магов. Древнейшие мифы связывали Исток с гибельными катастрофами, уничтожавшими подчас большую часть тогдашнего населения южных земель. Из окрестностей Истока приходили настоящие демоны, не старшие дети Арсет, но существа из чистой энергии, порождённые избыточной силой Старшей Матери и жаждущие уничтожать.

Эрисен понимающе улыбался. Лумирет в ужасе закрыла глаза.

«Чайка» жгла как огонь, но действие её ощущалось всё явственней. Я откинулся на спинку скамьи и задумался.

Мифы об Истоке полны первобытного ужаса. Но их и складывали в эпоху дикости. Создателям этих мифов Четвёртая магия казалась недосягаемой вершиной мощи. Открытие Истока сейчас не произведёт особенно устрашающего эффекта. Аллендорский Атергеро и наш Цай-Цей — те самые грозные демоны, рождённые некогда у Истока и впоследствии полуприрученные людьми. Да, они опасны. Действительно опасны они становятся, если их направляет человеческий разум. Хороший маг способен держать их на поводке.

Но сотня демонов.

Тысяча.

Сколько их способен породить отворённый Исток?

Молодые, голодные, не истощённые временем… бесчисленные полчища этих тварей рано или поздно сметут любую армию. И не только армию.

Всё на своём пути.

— Это крайняя мера, — сказал принц-консорт. — Мы очень, очень не хотели бы идти на это. Последствия будут равносильны последствиям широкомасштабной войны на территории Ожерелья. Но… вы сами видите, Морэгтаи, что Исток вполне можно понимать как Исток оружия. На нас лежит в том числе историческая ответственность. Наши предки закрыли Исток. Рескидди никогда не требовались его силы. Мы не можем допустить, чтобы Исток попал в руки тех… кому такие силы потребуются.

Я молчал.

Угроза была не просто страшной — она была величественной. Торжественной. И она, пожалуй, могла удержать от нападения самого безумного агрессора. Безумной принцесса Аллендорская не была. Я задумался о том, сколько времени может продолжаться высший год. Да, Аллендор в действительности не является Королевством Выси — но пока он заявляет себя как таковое, начать военные действия он не может. Уарра будет всеми силами сохранять мир. Рескидда с Истоком станут стеной между нами, а там… рано или поздно политика Ройста изменится. В конце концов, люди смертны. Настоящее Королевство Выси угрозы для империи не представляет.

Эрисен следил за мной взглядом. Внезапно он помрачнел.

— Морэгтаи, — сказал принц-консорт, — поймите правильно. Ради сохранения мира мы пойдём на многое — даже на это. Однако мы хорошо помним, что войны магического лета начинает Бездна. Атаковать через Лациаты неимоверно трудно, стратегически неверно, самоубийственно, но…

— Я ещё не сошёл с ума, господин Эрисен. Среди уаррских князей и министров коллективного безумия тоже не наблюдается.

— Простите, — мягко ответил старик.

Я незаметно закусил губу. Как хорошо, что Эрисен не знает правды… её нужно любой ценой сохранить в тайне. Трудно сказать, какое решение принял бы консорт, узнай он, что высшее лето уже началось. Меня более чем устраивала открывшаяся перспектива. Мир, основанный на взаимных угрозах, казался зыбким, но какой мир в истории был иным и зиждился на иной основе? Умная и грамотная политика позволит сохранять равновесие столетиями.

Лаанга знал, что делал.

Я не удержался от улыбки.

Великий некромант мог сколько угодно строить из себя шута и буйнопомешанного, он отлично умел управлять событиями. «„Ладья мёртвых“, — вспомнил я. — Уж не предки ли рескидди имелись в виду? А „звёздный доспех“ тогда — преграда, созданная ими мощи Истока. Просто превосходно! Картина ясна. Пожалуй, стоит выразить господину Лаанге официальную благодарность. С одной стороны, уместно, а с другой — его позабавит».

— О! — неверяще воскликнул принц-консорт, приподнимаясь.

Холод накатил, будто чьё-то дыхание.

За сквозными стенами беседки хлынул дождь.

Совсем стемнело. В листве под ударами струй покачивались фонари. Белоснежный, расшитый золотом мундир принца-консорта светился в сумерках. Лумирет улыбалась, успокоившись, и с лукавцей поглядывала на довольного мужа. Я зажёг над столом шарик света и осторожно выглянул наружу: слуги должны были принести нам зонты.

— Пока ещё найдут! — тихонько засмеялась царица. — А вы, Морэгтаи, я вижу, владеете магией?

— Да, и позволю себе нескромность — неплохо. В Академии хорошие учителя.

Лумирет улыбнулась мне.

— Я так рада, что вы с Эрисеном пришли к согласию, — сказала она. — Как вы теперь поступите? Составите какой-то договор, — она помедлила, припоминая слово, — пакт?

— Не думаю, что это стоит делать так уж прямо, — отозвался консорт, высунувшись наружу и подставляя ладонь под капли. — Кровь небесная! Последний раз дождь шёл летом, когда мне было три года. Разумеется, мы урегулируем всё это юридически… но это внутренние дела и внутренние документы. Для общественности достаточно будет нескольких статей в официальных органах. О неразрывных культурных связях… ох, не могу сейчас сообразить. Может быть, превратить ваш визит в официальный, Морэгтаи?

Я улыбнулся.

— Отличная мысль. Некоторое время уйдёт на «подготовку», а потом я с радостью вас навещу. Полагаю, аллендорцы успеют закончить со своими манёврами, и визит пройдёт в спокойной обстановке. Нельзя маневрировать бесконечно.

Эрисен рассмеялся, и я охотно присоединился к нему.

— А тем временем, — с удовольствием сказал консорт, — Гентереф и Истефи как раз успеют пересмотреть свои инициативы.

— Может быть, — спросила Лумирет, — мы посетим Кестис Неггел? Я очень хочу побывать в Уарре.

— Мы будем ждать вас в гости.

— Предложи Её Святейшеству проехать по Уарре, милая, — добавил Эрисен. — А вот и наши зонты. Я даже не помню, когда Младшая Мать последний раз была там, а ведь это так важно для всех арсеитов.

Мы раскрыли зонты и неторопливо пошли к дворцу. Тропка не была узкой, но с обеих сторон деревья разрослись так пышно, что трудно было уберечься от капель, падавших с листвы. Царица отстала на шаг, давая нам с Эрисеном возможность закончить беседу.

— Дождь в такое время, — сказал он. — Не думаю, что это случайность. Засушливый век на исходе. Скоро Рескидда поднимется вновь, и наш союз — первая ступенька к прежней высоте.

— Я рад это слышать.

После томительной дневной жары внезапный холод чувствовался особенно остро. Меня колотила дрожь, но этот озноб был приятен — он быстрее гнал кровь по жилам, побуждал двигаться и вселял весёлые мысли. Мне предстояла беседа с ещё одной супружеской четой, облечённой властью. Я полагал, что она не окажется особенно трудной — более удовлетворение любопытства, нежели решение сложных вопросов. Я рассчитывал на совет Младшей Матери, но загадку Лаанги разгадал сам. Что она желала сказать мне, прося прибыть для аудиенции? Полагаю, поддержать во мне стремление к миру — а в этом я был твёрд и без просьб. Больше всего меня занимало, зачем Яриту понадобилась Юцинеле.

Мне предстояло решить, как поступить с Ариясом и его детьми, истинными носителями функций Выси. Памятуя, что любую фигуру на доске высшей игры возможно заменить, с ними следовало обращаться с большой осторожностью. «Надо написать Онго, — подумал я. — Я уже отдал ему приказ касательно Таяна, но будет правильно разъяснить ему настоящее положение вещей. Нет, пожалуй, писать не стоит, лучше использовать разрыв пространства и поговорить лично. До сих пор шифр казался надёжным, но ведь и доктор Тайви в Ройсте пользуется большим доверием. Кто знает, насколько хороши тени Аллендора».

У ворот я распрощался с царской четой: меня ждал паровик.

Эррет честно призналась, что не в состоянии мыслить ясно. Доверив мне дела и решения, она уехала обустраиваться на новом месте. В гостинице, пусть даже и полной теней, мы больше жить не могли. У Данвы в резерве нашлась ещё одна вилла возле берега Джесайят, далековато от центра города, но достаточно близко к царской резиденции; узрев этот прелестный уголок, я даже задумался. «Да, — не без ехидства подтвердила Эррет, прочитав мои мысли по выражению лица. — Мы, конечно, изрядно экономим на шестом сословии. Особенно на Южном луче». Фиррат мрачно ответила, что бесфамильным принадлежит в Рескидде несколько торговых домов и организация наполовину находится на самообеспечении.

«Бедная Эррет, — подумал я с улыбкой. — Ей пришлось поволноваться. Как славно, что я смогу порадовать её сегодня…»

Машина мягко шла по пустой дороге, разрезая пласты темени и дождя. По стёклам струилась вода. Редкие огни фонарей и окон дробились и растворялись в ней.

Я отпустил шофёра и прошёл через сад, не раскрывая зонта. Дождь успел поредеть. Запах влажной земли и освежённой листвы радовал сердце. В доме освещён был только первый этаж. В незашторенных окнах виднелись безлюдные комнаты, почти без мебели, но с богатой росписью на стенах. Я только сейчас обратил внимание на забавную эклектику в архитектуре виллы: планировка и наружная отделка её соответствовали эпохе «тигриного броска», а внутри царил стиль «память былого». Должно быть, вилла сменила не одного владельца.

Переступив порог, я наткнулся на Данву, которая едва не на собачий манер ждала под дверью.

— Добрый вечер, госпожа Фиррат, — самым благожелательным тоном сказал я. — Что-то срочное?

— Господин, — выговорила та и замолчала.

У неё снова дёргалось веко. Лицо Данвы казалось присыпанным пылью. «Сколько же ей лет на самом деле? — рассеянно подумал я, переводя взгляд на потолочную роспись. — Говорят, если бесфамильного не убьют до восемнадцати, он может прожить целый век, почти не старея…»

— Государь! — выдохнула Фиррат; губы её дрожали. — Всё остриё Южного луча уже двое суток ждёт вашего решения!..

Я не сразу понял, о чём она, а поняв, улыбнулся.

— Данва, — ответил я, — вы способная женщина и неплохой специалист. Вы допустили ошибку, не поставив меня в известность. Но так уж повелось, что силам зла в этом мире противостоит духовенство, а не шестое сословие. Я далёк от мысли винить вас в том, что вы не справились с делом, для которого не предназначены.

Плечи Фиррат опустились, край рта судорожно вздрогнул.

— Тем не менее, — добавил я, принимая суровый вид, — вас следовало бы сместить. Но, боюсь, сейчас вам не найдётся подходящей замены. Не время передавать дела.

— Я поняла, — чётко сказала Фиррат. — Благодарю вас, господин.

— Идите. Хотя нет, погодите. Что с нашими таянцами?

— Вскоре после того, как вы отбыли на встречу с царицей, к госпоже Эррет прислал человека сам господин Ярит. Юцинеле… Юцинеле не имеет к нему отношения.

— И поэтому он связался с Эррет?

— Юцинеле принадлежит Младшей Матери.

На мгновение я потерял нить мысли. Новость была более чем неожиданная. Потерянное бесприютное создание, тихо умиравшее где-то в гиблых городских закоулках, оказалось дочерью Арияса, Госпожой Выси и вдобавок принадлежало к свите первосвященницы. С одной стороны, естественно, что судьба Госпожи полна фантастических поворотов. С другой — как Младшая Мать допустила, чтобы её подопечная оказалась безо всякой поддержки на грани гибели?

Потерев лоб, я в задумчивости зашагал в конец холла.

Допустила? А когда, собственно, таянка оказалась в Рескидде? Во время затворничества Акридделат; крайний срок — за день-два до начала затворничества. Вероятность того, что Акридделат отыскала её ещё раньше, близка к нулю. «В самом деле любопытно, — подумалось мне. — Газеты писали, что Младшая Мать вышла из затвора осведомлённой обо всём, что происходит в мире. Неужели — не преувеличение?»

Я остановился, поражённый новой мыслью. «Акридделат вышла, зная, что Королевство Выси — Таян, — подумал я. — Эрисен этого не знает. Можно предположить, что Младшая Мать оказалась достаточно проницательной для догадки, но…» В каком направлении рассуждать дальше, я не знал. Здесь начинались области, закрытые для простых смертных. Пусть я выступал функцией высшей схемы, но действия начертателя её пытался высчитать с помощью одной логики. Если Её Святейшество, первая после Заступницы, в самом деле стала Предстоящей, обретя невероятные даже для могущественнейших магов способности…

Она вступила в игру.

«Удивительно ли? — сказал я себе. — О чём и тревожиться Её Святейшеству, как не о благополучии детей мира. Приятно чувствовать за плечом столь могущественного союзника».

— Госпожа Эррет распорядилась удовлетворить просьбу господина Ярита и Младшей Матери — возвратить госпожу Юцинеле в их дом, — продолжала Данва.

— Хорошо.

Нерсен Ярит обладал в Ожерелье песков едва ли не большим влиянием, нежели принц-консорт Эрисен Раат. Но начальник тайной полиции по понятным причинам ставил интересы и цели Её Святейшества выше целей светских властей. Я не имел причин не доверять Младшей Матери. К тому же я пока слабо представлял, как лучше поступить с таянкой, и рад был передоверить решение мудрому союзнику.

Данва поколебалась немного, хмуря бровь. На лице её выразилось, что она очень хочет что-то сказать и через силу сдерживается. «О нет, — подумал я. — Кажется, я уже просил Тень Юга не придавать такого значения „чистым отчётам“. Ещё один сюрприз — и я на самом деле разозлюсь».

— Вы так и не выяснили, куда всё же пропал господин Кеви? — между прочим спросил я.

Фиррат поперхнулась.

— Мы… работаем, — сказала она.

«Надеюсь, одного напоминания достаточно», — резюмировал я про себя.

Оставалось последнее. Госпожу Выси приняла Акридделат, Господин под бдительным оком Онго пребывал в пещерах Верхнего Таяна, наводя ужас на окрестные каманы, а последняя функция, непредсказуемая и самая опасная, дожидалась меня.

Воин Выси.

Демон Высокогорья… занятно, что все уаррские историки магии так долго не могли заметить совпадения. Я припоминал легенду о том, что Итаяс не проиграл в своей жизни ни одной битвы; в самом деле, предвидя будущее, он мог вовсе не лезть в стычки, обещавшие поражение. Если так, я был польщён. Но время шло, незримая рука чертила высшую схему. Демон с дикарской прямотой сулил мне смерть. Это звучало бы донельзя наивно — не будь мы оба фигурами на доске…

Я не был уверен, что торопиться разумно. Быть может, стоило дождаться аудиенции её Святейшества. Но несколько моих догадок уже оказались верны. Я надеялся, что и в этот раз поступаю верно.

— Данва, мне нужно будет переговорить с Итаясом. Без свидетелей.

— Даже…

— Даже без Эррет, — кивнул я. — И — это важно! — горец должен быть в хорошем расположении духа, не обозлён и не унижен. У вас есть мысли, как это устроить?

Данва фыркнула.

— Хороший ужин с вином, — ответила она. — Другому я бы начертила над вином пару заклятий, но этот предвидит… Его опасно дразнить. Кандалы его разозлят. Я могу написать «звёздный доспех», господин, если вы пожелаете. Он почти незаметен на глаз, но при необходимости станет надёжной защитой.

Я подумал, оборачивая ситуацию так и эдак.

— Отлично, — сказал я. — Через час в одной из комнат на втором этаже. Я собираюсь дразнить его, Фиррат — дразнить свободой. Позаботьтесь, чтобы вам потом не пришлось ловить беглых пророков.

Время приближалось к полуночи.

За окнами было необыкновенно темно для поры «лунного дня». Вряд ли кто-то из южан в самом деле отправился на боковую по случаю дождя, который к тому же сейчас едва моросил, но нельзя было ни летать, ни гулять, ни плавать на лодках. Рескидди сидели по домам, а на берегах Джесайят дома стояли редко, разделённые обширными садами. Непривычно редкие и тусклые огни не могли разогнать ночной мрак.

Эррет спала. Данва сказала, что она ждёт меня в библиотеке. Я нашёл её спящей в глубоком кресле, с книгой на коленях, и не стал будить.

Фиррат выписывала «доспех», в задних комнатах работали слуги, но тихо было, как в могиле. Предстоящий разговор тревожил меня. Не сиделось на месте, и я бродил по пустому холлу, рассматривая панно в простенках меж окнами.

Это были картины на истефийском шёлку, необыкновенно толстом и плотном, специально предназначенном для росписей. Когда мы с Эррет впервые вошли в дом, Данва заметила, как я уставился на них, и на всякий случай сказала «копии», чем изрядно меня насмешила. «Конечно, копии, — сказал я. — Это копии фресок из дворца Джесет Первой».

В Рескидде за тысячелетия истории сменилось множество стилей… Джесет Первая была правнучкой Ликрит Железноликой. Ко времени её правления страна, истощённая походами её грозной прабабки, восстановилась, население неуклонно росло. Только через два века начнут откалываться завоёванные Ликрит земли, придут засухи, а с ними — недостаток продовольствия, и люди поедут на север, спасаясь от наступления пустынь; потом, со смертью Ресенат, прервётся тысячелетняя прямая линия от Азрийят Законницы, и начнётся смута… В правление Джесет Рескидда была богата, как никогда. И не просто богата. Люди ещё хорошо помнили Ликрит, её эпоху и обстоятельства её смерти. Подвиг великой царицы освящал их теперешнее благополучие, был его основой и источником. Казалось, что изобилие, дарованное небесами, будет вечным.

Люди, сознающие прочность своего мира и силу своей страны, предпочитают нежные полутона и летящие контуры, короткие стихотворения и негромкую музыку.

В эпохи нестабильности или слабости искусство становится плотным и полнокровным, дополняя то, чего не хватает быту. Самые тяжеловесные здания в Рескидде строились в «века тишины». Уарра молода, нам не довелось узнать упадка, порождённого простой усталостью страны, но и по нашему искусству можно проследить эту закономерность — рождённое в пору завоеваний дышит мощью, а времена покоя дают жизнь всему лёгкому и филигранному.

Так современники Джесет Первой полюбили тонкость линий и тонкость чувств. Физическая сила больше не казалась красивой, из северных провинций приходили новые вкусы. Знать и богачи начали строить загородные виллы, похожие на драгоценные безделушки. Золотые демоны Юга из врагов превратились в изысканную забаву. Прекратились состязания в воинском искусстве и ежегодные походы молодёжи в пустыню. Неумение драться считалось хорошим тоном. Бабки, покрытые шрамами и татуировками, плевали вслед внучкам в длинных вышитых платьях. Дошло до того, что художники, изображавшие Подвиг, рисовали Ликрит и Данирут — двух семидесятилетних старух — юными соблазнительными девушками.

Века и века спустя, после царицы Энгит и походов Иманы Рескидделат, стиль возродился и был назван «памятью былого».

Первая картина — золотисто-песочный цвет, бледно-голубой, серебристо-белый — озеро и берег; тёмная зелень на берегу утонула в тумане. Лучник вспугнул уток. Бесконечно они взлетали с озёрной глади, завязнув в единственном миге.

На другом панно компания юнцов плыла на лодке по Джесайят или Фадат; никто и не думал грести, весёлые приятели пили и музицировали. Цветные фонарики качались на удилищах, рыбы без страха всплывали посмотреть на них.

Дальше прекрасные всадники ехали гуськом на белых демонических лошадях. Светлые кудри у юношей спускались ниже плеч, у девушек — ниже сёдел. Городская улочка была чисто выметена и украшена, как перед праздником, стены домов покрывали росписи.

Две красавицы, человек и демон, стояли спина к спине, сплетя тонкие руки. Старшее дитя Арсет потупилось, узкое лицо выражало печаль покорности и готовность принять свою судьбу. Человеческая девушка счастливо жмурилась, запрокидывая златокудрую голову; белые зубы блестели между разомкнутых пухлых губ.

…Тень Юга не скрадывала свои шаги. Я обернулся, оторвавшись от созерцания.

— Всё готово, господин, — тихо сказала Фиррат.

Я помолчал, собираясь с духом. Вовремя вспомнив, прошёл к зеркалу и придирчиво осмотрел свои знаки.

— Фиррат, дайте кисть.

На лице у меня темнели «земной исток», «чайка бесстрастия» и «могущество». Данва услужливо подставила чернильницу и, поразмыслив, я размашисто начертил между крыльев «чайки» «корону Бездны».

Тень Юга хорошо поняла меня. Окна комнаты выходили в полудикий парк, уступами спускавшийся к реке. Дальний берег Джесайят ещё не застроили. Когда в редких разрывах туч проглядывала луна, то озаряла бескрайний простор южной степи, за горизонтом переходившей в пустыню. «Это, конечно, не горы, — подумал я с улыбкой. — Но тоже дом дикой воли…»

Заклятие, начертанное Данвой, я различил не сразу. Признаться, это был не мой уровень — высшая Четвёртая с элементами Пятой. Боевая магия теней отличалась от привычной учёной и была проще в применении, но всё-таки подобная мощь впечатляла. Тонкая, совершенно прозрачная плёнка «звёздного доспеха» обовлекла просторную комнату изнутри, сообщив стеклу огромного окна прочность стали. Выйти отсюда можно было лишь через дверь — а за той ждали тени.

Под расписанным потолком неспешно, неслаженно кружили шарики света.

Не глядя по сторонам, я прошёл к окну и отдёрнул вторую занавесь, открывая всю ширину вида. Вдалеке сиял свет на каких-то башнях. Рейсовый атомник проплывал по небу, его бортовые огни казались медленными метеорами. Мерцали редкие звёзды.

Коротким заклятием я заставил шарики светить ярче.

Потом обернулся.

Передо мной предстал Воин Выси.

…Точнее сказать, «предсел», потому что гордый горец не счёл нужным подняться. Итаяс сидел вразвалочку на низком диване, непристойно расставив колени, и улыбался с самой гнусной ласковостью, какую только можно вообразить. Бледные глаза его светились, точно какие-то ночные насекомые. Самодовольства в нём хватило бы на четверых, и я признал, что по крайней мере часть своих действий просчитал неверно. Этого горца невозможно было дразнить свободой.

Он был свободен как бес.

Он и в кандалах был бы свободен.

В то же время это укрепляло меня в другой догадке…

— Ты удостоверился, уаррский император? — бархатно сказал Итаяс, точно прочитав мои мысли.

Я усмехнулся.

— Да, — сказал я скучающим тоном. — Я верю, что ты действительно видишь будущее. Это не значит, что я верю тебе, но ты занятный человек, Итаяс. У меня к тебе дело.

— У меня к тебе тоже, — горец засмеялся и с наслаждением процедил: — Я убью тебя, им-пе-ра-тор.

— Это начинает меня утомлять.

— Это хорошо, — сказал Итаяс и почти облизнулся. — Ты сможешь подготовиться к смерти.

Я вздохнул и сел. Нас разделяли несколько шагов, на правой руке я держал готовое боевое заклинание, а таянец был безоружен. Итаяс знал или догадывался, что осуществить своё намерение у него нет шансов, поэтому хранил насмешливое спокойствие.

— Другому пришлось бы дорого заплатить за эти слова, — сказал я без малейшей угрозы.

— Но я — это я.

— Ты знаешь, что нужен мне живым.

— Знаю, — радостно подтвердил горец.

— Живым можно быть по-разному. Ты не боишься провести всю жизнь в каменном мешке, не видя солнца? И, скажем, убить меня лет через пятьдесят?

В ответ Итаяс только лениво ухмыльнулся.

«Он не боится, — понял я. — Либо он совершенно сумасшедший, либо предвидит. Но что именно он предвидит?»

— Хорошо, — мирно сказал я. — Я хочу предложить тебе другую судьбу.

Итаяс издевательски рассмеялся.

— Ты очень глуп, император, — сказал он сквозь смех. — Никто не предлагает мне судеб. Я делаю их сам.

Я едва сдержал ухмылку, не менее гнусную, чем Итаясова. «Да, — подумал я. — Ты, Воин Выси, игровая фигура, сам и только сам делаешь свою судьбу». Я предполагал, что таянец будет повторять это при каждом удобном случае. Ему нравилось это говорить. Ему необходимо было постоянно убеждать себя в том, что так оно и есть.

Итаяс не читывал исторических монографий, Лаанга не наставлял его, Комитет магии не предоставлял ему исследовательских отчётов. Воином Выси руководил не разум, а смутное чутьё. Частью этого чутья была способность к предвидению. Судя по тому, как Итаяс доверял своему дару, тот ещё ни разу его не подводил. Но горец не был глуп. Он чувствовал, что где-то в данной ему силе скрывается уздечка, за которую его ведут, и бесился от этого.

Если он в самом деле не способен предсказывать мои действия и не знает, зачем я велел привести его сюда, то затея моя может кончиться удачей.

Я спросил:

— Что ты сделаешь, если я тебя отпущу?

Итаяс пожал плечами.

— Я убью тебя.

— Нет, — сказал я, глядя в бледные глаза убийцы. — Я о другом. Если я прикажу уаррским войскам уйти из Таяна, дам слово, что никогда ни один уаррец не переступит его границы, и взамен возьму с тебя слово не воевать против меня?

— Вот как? — Итаяс склонил голову к плечу. — Не с каманара — с меня? Занятный же я человек… Я не дам такого слова, император.

Я растянул рот в нехорошей улыбке, чувствуя себя воистину Господином Бездны.

— Чего ты хочешь, Итаяс?

— Убить тебя.

— Предположим, ты в самом деле меня убьёшь. Генерал Эрдрейари, Великий мертвец, не рассыплется прахом в час моей смерти. Меня самого поднимут некроманты — в полном рассудке и со всеми прежними чувствами. Не обольщайся, горец. До сих пор Уарра щадила вас. Живым или мёртвым, я прикажу стереть Таян с лица земли вместе с горами, на которых он стоит. Когда на Таян обрушится наивысшая магия или змеедемон Цай-Цей — спасёт ли таянцев их доблесть и их пещеры?

Итаяс молчал. Улыбка сошла с его лица, теперь он смотрел исподлобья, угрюмо и утомлённо.

— Итак, — сказал я ровно. — Всё или ничего. Ты дашь мне слово не воевать против меня?

— Нет.

Я выдержал паузу и тихо спросил:

— Ты не хочешь мне солгать?

Таянец прикусил губу. Мышцы его закаменели, он сел прямо, сузив глаза и глядя на меня уже не с насмешкой, а с ненавистью. Это была хорошая, нужная ненависть, я вызвал её намеренно, и мне нравилось её видеть. Парализующее заклятие приятно кололо пальцы, но я не думал, что мне придётся его применить. Итаяс вряд ли утратит самообладание до такой степени, чтобы броситься на меня.

— Ты очень глуп, император, — повторил таянец несколько громче.

— Ты не только смел, но и честен, — пропустив его слова мимо ушей, сказал я с одобрением. — Почётно иметь такого врага. Я был бы счастлив иметь такого подданного. Я буду рад иметь такого союзника. То, чего Таян не может добиться силой оружия, я дам тебе в обмен на одно слово.

Лицо Итаяса перекосилось.

«Я сумел выбить его из колеи, — подумал я. — Пока что все правильно».

— Ты лжёшь, — сказал Итаяс со злобой.

«Даже лучше», — понял я, отвечая:

— Слово дворянина.

Горец встал, заложил руки за спину.

— Что в нём такого, чтобы ему верить?

Я поглядел на него с удивлением.

— Ты же пророк, — сказал я. — Ты можешь взглянуть и удостовериться. Разве нет?

Таянец оскалился и тряхнул головой.

— Я убью тебя, император, — в который раз повторил он. — Не сегодня, не завтра, но убью. Ты сидишь с заклятием на руке и ждёшь, когда я примусь сворачивать тебе шею. Ты трясёшься от страха и торгуешь дворянским словом. Мне нравится это видеть!

Мне тоже нравилась картина, которая мне представала. Я смотрел в глаза Итаясу, произносившему эту тираду. Не было в нём ни твёрдости, ни насмешки… и даже ненависть уже переходила в нечто иное.

Я вздохнул. Несколько мгновений я бездумно глядел в окно, чувствуя на себе яростный взгляд горца, потом спросил:

— У тебя нет выбора?

«Что?» — едва приметно изобразили губы Итаяса.

Тучи разошлись, и луна теперь светила так ярко, что магические огни померкли. В лунных лучах Воин Выси казался бледным, точно призрак. Он стоял и смотрел на меня расширенными глазами, прозрачными как вода.

— Ты не изгой без роду и племени и не отшельник, которому безразличны люди, — сказал я спокойно. — Ты сын каманара и командовал войском. Ты хочешь добра своей земле. Тебе нравится слава. Ты любишь свою сестру. У тебя были десятки жён. Ты человек, Итаяс, хоть и разыгрываешь демона. Зачем тебе моя смерть? Никому никакого добра от неё не случится.

— Можешь говорить до утра, тебя это не спасёт.

— Ты так и не понял?

Бледные глаза сузились. «Не так давно я беседовал с тигром пустыни, теперь — с горным барсом, — я усмехнулся. — Что за нрав у всех этих славных котов». Таянец всё понимал. Он не был глуп. Он, пожалуй, был слишком умён, этот горец, и поэтому-то сейчас разыгрывал передо мной не демона уже, а фанатика, захваченного одной мыслью. Иначе ему пришлось бы вслух и перед врагом признать то, в чём он не признавался даже себе.

«Я жесток», — подумал я не без удовольствия и встал. Я был выше горца, ненамного, но заметно. Итаяс отступил, когда я шагнул ему навстречу.

— Я спросил: где твоя судьба, Демон Таяна?

— Что тебе до моей судьбы?

— Итаяс, предскажи будущее.

Горец выплюнул ругательство. Я сделал ещё шаг, и он снова отступил. Мне удавалось давить на него, но причина тому была не столько в силе моей воли, сколько в магии — «корона Бездны» медленно нагревалась, стягивая кожу. Когда-то знак помог мне справиться с Эрдрейари и Кайсеном. Итаяс стоил обоих великих старцев. Внезапно я понял, что не лицемерил, сказав: «Я счастлив был бы иметь такого подданного».

Пленённый барс передо мной выгнулся, упираясь пальцами в непробиваемое стекло окна. Глаза его были как два лезвия. «Я не стану тебя ломать, — мысленно сказал я зверю. — Я не хочу сажать тебя на цепь. У нас одна цель. Не верь мне, но хотя бы… слушай».

— Предскажи будущее, — повторил я; это звучало уже как просьба.

— Тебе? Ты будешь мёртв!

— Что случится потом?

Лицо таянца стало растерянным. Он снова отступил, хотя на сей раз я не двигался с места.

— Ты не можешь предсказывать мои действия, — сказал я без насмешки и превосходства. — Но можешь — всё остальное. Итаяс, предскажи будущее. Что случится после того, как ты убьёшь меня?

— Мне это безразлично! — выплюнул горец.

Я кивнул.

— Это граница, верно? Ты не знаешь, что случится после моей смерти. Ты не знаешь, что я сделаю или скажу, пока жив. Но ты уверен, что убьёшь меня, хотя ни тебе, ни Таяну не будет от этого выгоды. Почему так? Почему ты не можешь свернуть с пути?

«Тебе нравится быть свободным и не знать страха, — добавил я безмолвно. — Но придётся выбрать что-то одно. Либо я назову твой страх словами, и ты освободишься от него, либо ты забудешь о страхе и навсегда останешься его пленником».

Итаяс выпрямился. На лице его мелькнула улыбка.

На миг мне удалось разбить доспех его самоуверенности, но удержать преимущество я не сумел. Замешательство его прошло; он снова надел маску язвительного пророка. «Что за бес, — подумал я с досадой. — О чём он думает? Он опять что-то предвидит? Будь все проклято…»

— Императору уаррскому ведомо всё под луной и солнцем, — проговорил таянец легко и ядовито. — Хочешь даровать мне истину?

— Я в самом деле знаю больше, чем ты. Но если ты боишься истины, я не стану мучить тебя ею.

— Ха!.. — таянец резко выдохнул. Губы его растянулись в глумливой ухмылке.

Я помолчал. «Срок не важен, — сказал я себе. — Если не выйдет сейчас, значит, не вышло бы никогда». Знаки прожгли мне кожу, я мог только надеяться, что в полумраке комнаты это не бросается в глаза. «Корона» умолкла, пробудилась «чайка», подательница спокойствия. Глядя поверх головы Итаяса, я проговорил:

— Нами обоими управляет сила, которая сильнее нас. Выше этой силы нет ничего. Но я знаю о ней и могу сопротивляться. Ты — только чувствуешь. Поэтому тобой управлять легче.

Итаяс улыбался. Лицо его застыло, глаза казались стеклянными; я не был уверен, что меня слышат, но продолжал:

— Я могу отпустить тебя, чтобы ты сам вернул себе свободу. Я могу открыть тебе всё, что знаю, и стать твоим союзником. Я не могу допустить, чтобы ты оставался слепым орудием этой силы. Так ты слишком опасен.

Улыбка таянца стала шире.

— Я занятный человек, император, — сказал он ласково. — Ты высокого мнения обо мне. Но это неважно. Уже поздно. Скоро появятся атомники.

Не это я ожидал услышать. Таянец не мог решиться и тянул время? Та, что любит играть честно, понуждает нечасто. Но я вряд ли верно представлял себе ход мыслей дикаря. Разум его тёмен. Мне казалось, что Воин Выси не вполне в здравом рассудке; должно быть, нелегко жить с даром предвидения. Я пожал плечами.

— Я же сказал, что удостоверился. Лириния действительно привела атомники к границе Ожерелья, но дальше они не пройдут.

— Лиринне? — мягко переспросил горец. — Да, эта рескидди тоже хочет твоей крови. Но ты не понял меня, император. Атомники появятся с другой стороны.

И залился тихим издевательским смехом.

Он имел на это право.

С трудом удерживаясь от того, чтобы провести по обожжённому лицу ладонью и стереть знаки, я открыл дверь — за миг до того, как Эррет распахнула бы её ударом прекрасной ноги. Я настолько устал, что даже «чайка» моя утихла — требовалось нечто из ряда вон выходящее, чтобы я снова почувствовал беспокойство.

— Морэгтаи… — начала Эррет.

Я поймал взгляд ближайшей Белой тени и указал подбородком за плечо.

— Таянца запереть и стеречь как царскую невесту. Разрыв пространства готов?

— Через полчаса будет, — ответил кто-то.

— Паровики?

— Разумеется.

— Эррет, расскажешь по дороге.

Я чувствовал себя выжатым досуха. Мучительно клонило в сон. Оставалась надежда, что в паровике мне удастся подремать немного. «Атомники, — безразлично повторил я. — С другой стороны. Другая сторона — это Кестис Неггел. Итак, что хочет сообщить мне Эррет?» Мы как раз рука об руку спускались по лестнице, и Эррет поглядывала на меня с суеверным страхом.

— Я имел беседу с пророком, — сказал я. — Полной картины событий у меня нет, но меня вряд ли можно сейчас чем-то удивить. Что случилось?

Эррет закатила глаза и села прямо на нижнюю ступеньку лестницы.

— Кровь небесная! — сказала она с нервным смешком. — Тогда куда мы спешим? Эрисен ещё не в курсе. Я надеюсь.

— Не в курсе чего?

— Выгляни в сад, — предложила Эррет; улыбка её застыла и превратилась в оскал. — Нас взял под крылышко гвардейский взвод, только что из Данакесты. Господин Атри трудится как проклятый. Через полчаса разрыв снова можно будет использовать, и появится второй взвод. Кстати, от избытка чувств они положили всех теней оцепления носом в землю.

— Толку от наших теней как от коров на колесницах, — сказал я, — так что душой я с гвардейцами. Но откуда, побери их бесы, они взялись?

— Я же сказала, — Эррет неопределённо помахала рукой и захихикала. — Свеженькие, только что из Данакесты.

Показалась Данва, зелёная от усталости, тяжело повисла на перилах. Эррет обернулась.

— Стенограмма, — выдохнула тень. — Первая часть готова. Конец будет через пару минут.

— Я всё же надеюсь, что конец будет несколько позже, — сказала Эррет и истерически засмеялась. — Мори, строго секретно. Очень строго. Стенограмма экстренного заседания Военного совета.

— В чём дело?

— Через пять часов здесь будут «Серебряные знамёна».

Я закрыл глаза.

Больше всего мне хотелось сесть на ступеньку рядом с Эррет и взяться за голову. «Началось, — подумал я. — Да, примерно так оно и должно было начаться», — и сказал:

— Принесите стенограмму, Данва.

Императорская гвардейская авиация.

«Серебряные знамёна» — один из немногих уаррских авиаполков, чья боеготовность может сравниться с элитными аллендорскими частями. «Знамёна» будут здесь через несколько часов. Они срезают путь и идут по лабиринту долин и плато в отрогах Южных Лациат. Там «слепое пятно» — не работает дальняя связь. Когда авиаторы вновь окажутся в зоне доступа, им останется двадцать минут полёта до Гентерефа — двадцать минут полёта над территорией Ожерелья, над болотистым краем Адаф, где невозможно приземлиться, к авиаполям города, чьи жители готовы назвать себя аллендорцами.

Полагаю, гентерефского градоначальника уже уведомили. Или пытаются уведомить — сейчас, глубокой ночью, когда закончился даже «лунный день». Промежуток между официальным предупреждением и появлением боеготовых частей будет составлять считанные часы, если не минуты. «Мы хорошо помним, что войны магического лета начинает Бездна», — сказал господин Эрисен, хозяин Рескидды.

От нас так долго ждали нападения. Кто поверит в отсутствие злого умысла?

Если даже я — не верю.

…Не дожидаясь, пока машинистка распечатает окончание стенограммы, я принял из рук Данвы пачку листов и присел на журнальный столик, чтобы не заснуть в диванных подушках. Знаки, к счастью, всё ещё действовали, мысль моя работала.

При всём своём авторитете Эрдрейари — мертвец. Мёртвые не руководят живыми, их дело — мудрый совет. Чтобы «серебряные знамёна» поднялись в воздух, приказ должен отдать тот, кто имеет на это право. Господин Анартаи, Тень Севера, наглец, но не дурак. В облике императора пользоваться императорской властью — преступление преступлений, кара за него будет страшной, на это он не пойдёт.

Тогда кто?

Формальный глава Военного совета генерал Мереи тяжело болен. Он даже из дома не выходит, он не может отдавать судьбоносных приказов. Глава Государственного совета не способен на решительные действия.

Кто?!

Я скользил глазами по строчкам, и картина представала мне в опаляющей яркости.

…Заседание, посвящённое ситуации в Хоране и аллендорским манёврам — именно в такой последовательности — никоим образом не было экстренным. Оно стало таковым, когда в Зелёный зал Данакесты вошёл господин Кайсен. О этот сухонький старичок, серый сюртучок… Постукивая тросточкой, шаркая, Великая Тень шёл вдоль ряда раззолочённых генералов империи, и те медленно багровели. Диво, что апоплексический удар никого из них не хватил от приступа сословной гордыни. Презрение в зале, несомненно, стояло такое, что хоть ножом режь. На несколько минут воцарилось молчание — такая оторопь взяла благородных дворян от немыслимой наглости бесфамильного.

По праву рождения немногие в том зале были выше князя Улентари, пусть даже младшего сына побочной ветви. Но тень есть тень, великая или малая: тень должна знать своё место.

Генерал Мереи по состоянию здоровья остался дома — как всегда. Мало кто верил, что душевное равновесие вернётся к нему, врачи разводили руками. Он числился на высокой должности только затем, чтобы генерал Эрдрейари принимал решения свободно, не тревожась о мнении формального главы Совета. Этикет запрещал мертвецам также председательствовать на собраниях живых; во главе стола сидел великий князь Галираи Данари, мой двоюродный дед. Генерал свиты, он не был полководцем и не считал себя таковым, но в жилах его текла кровь Данари.

Он опомнился первым.

Бесфамильный в штатском сюртуке неторопливо направлялся к нему; некоторое время великий князь просто смотрел на него, не веря глазам, а потом недоумённо сказал:

— Пшёл вон!

Кайсен остановился.

— Я подчиняюсь только приказам императора, — смиренно прошелестел Великая Тень. — Только приказ императора заставил меня явиться сюда.

Генерал Эрдрейари, сидевший по правую руку от великого князя, поднялся. Я словно воочию видел его недобрую улыбку и блеск золотых инкрустаций в мёртвой плоти. Генерал был по-своему красив, как бывают красивы в посмертии те, кто при жизни обладал тонким вкусом. Он и в костяной форме, в плаще и маске, двигался с грацией леопарда. На спинку кресла князя Данари легла сухая рука великого мертвеца; радужные блики сверкнули на цепочках и кольцах.

— Полагаю, государь распорядился что-то нам сообщить? — спросил Эрдрейари.

— Вы как всегда правы, генерал.

— Но навряд ли государь приказывал вам пренебречь приличиями, — брезгливо сказал Эрдрейари. Его поддержали одобрительными кивками.

— Право, господа, — со сдержанной насмешкой сказал адмирал Сенаи; он считался эксцентриком, потому что заплетал в косу ровно половину своей окладистой бороды. — Быть может, мы выслушаем господина-тень? Думаю, дело важное, если он осмелился явиться сюда.

— Вы правы, адмирал, — Кайсен слегка поклонился. — Дело это исключительной важности.

— Говорите, — приказал великий князь.

Кайсен потупился, опираясь на трость.

— Как известно благородным господам, — начал он, — государя весьма заботит высший год, весна и лето которого пришлись, к несчастью, на нашу эпоху. Его Величество обратился за советом к самому Лаанге, и Лаанга отозвался ему. Ваш покорный раб в тот день находился рядом с государем…

— О деле, тень, — одёрнул его Эрдрейари.

Кайсен улыбнулся.

— Получив совет великого мага, наш мудрый, несмотря на юность, государь решился последовать ему. Однако замысел его был сопряжён с большим риском. Государь мог довериться лишь самым преданным своим слугам, — Кайсен выдержал паузу и с наслаждением докончил, обводя золотой генералитет империи паучьим ласковым взглядом, — шестому сословию.

На миг повисла безжизненная тишина. Потом Великий мертвец в крайнем раздражении щёлкнул всеми пальцами сразу.

— Господин Кайсен, — отчеканил генерал. — Я уже просил вас доложить по форме. Прошу снова: объясните коротко и ясно, какое именно важное дело заставило вас ворваться сюда и помешать нашей работе.

— Ах да, — сказал господин Кайсен и снова потупился. — Прошу меня простить. Должен, однако, сказать, что Его Величество достиг успеха в своих начинаниях. Только что он заключил с правителями Рескидды союзный договор. Надобность в наших услугах отпала. Государь принял решение обнаружить свой истинный облик.

«Старый ты бес, — подумал я; кровь колотилась в висках, действие „чайки“ отдавалось тупой болью внутри черепа. — Ты за это заплатишь. Я заставлю тебя заплатить. Кровь небесная! Как же отцу было тяжело…»

Кайсен обернулся к дверям, и те отворились.

В залу неторопливым шагом вошёл император Уарры.

Генералы уже подозревали неладное. Но все они, тем не менее, встали — приказ дворцового этикета, затверженного как устав, превозмог недоверие. Галираи взглянул на царственного внука с немым вопросом. Эрдрейари сузил глаза.

Кайсен улыбался.

Повинуясь едва приметному знаку Великой Тени, Анартаи, Тень Севера, прекратил действие своего заклятия.

…Едва сдерживая ярость, я перевернул лист, полный разрозненных реплик.

Великая Тень произвёл впечатление — приёмом, достойным дешёвого фокусника, но когда это смущало теней? И всё же полного триумфа он не добился. Первое сословие доказывало своё право зваться первым: дворяне были потрясены, шокированы, возмущены — но паники Кайсен не увидел. Заподозрив измену, генералы империи приготовились дать отпор. Среди них были даровитые маги, способные за десять секунд превратить бесфамильного в пятно на паркете, и были отчаянные храбрецы, готовые выиграть для магов эти секунды.

— Господа! — возвысил голос Великий мертвец.

Разговоры стихли.

— Полагаю, Его Императорское Величество сейчас находится в Рескидде? — спокойно спросил Эрдрейари.

— Да, — кивнул Кайсен. — Под охраной Южного луча.

Генерал пожал плечами.

— Государь сверх меры доверяет шестому сословию.

— Я бы хотел уточнить, — вкрадчиво сказал Кайсен. — Вы так думаете, или государь действительно нам доверяет?

— Сверх меры, я сказал, — уточнил Эрдрейари, с утомлённым видом садясь в кресло. — Только что вы доказали нам, что доверие государя проистекает исключительно от его молодости и неопытности, а вовсе не от ваших разнообразных достоинств.

Кайсен сдержанно поклонился. Анартаи смотрел на генерала прямо, с тем подчёркнуто презрительным видом, какой низшие порой напускают на себя перед высшими.

— Господа, — через губу процедил великий князь. — Вы закончили?

— Да, князь, — прошелестел Кайсен.

— Выйдите вон.

Великая Тень закатил глаза, всем видом своим изобразив «и это благодарность!», змеиный любимчик его расплылся в ухмылке, но дольше испытывать терпение уаррских князей они не осмелились.

…Я отложил стенограмму; меня душил гнев. В голове крутилось яростное «да как он смел?!», хотя глупо было задаваться этим вопросом. «Улентари, — вспомнил я. — Кровь Улентари и дух шестого сословия. Бесы! Не придумать сочетания опасней». Когда-то Кайсен посмел унизить моего отца, а поняв, что тот не станет марионеткой в его руках — убрал с трона в могилу. Кайсен смел всё.

Задуматься стоило бы о том, чего господин Кайсен хотел добиться.

Он смертельно оскорбил дворян.

Но вместе с тем оказывалось, что дворян оскорбил я…

Догадки приходили одна за другой, каждая была страшней предыдущей, и каждая казалась очевидной истиной. Владыка бесфамильного племени вознамерился отгородить меня от родного сословия незримой стеной: лишить уважения знати. Отец мой был твёрд — отца он убил. Меня он почитал доверчивым юнцом и рассчитывал крепко держать в руках. «Кайсену нет дела до высшего лета, — думал я, всё более ожесточаясь. — У него собственная империя, скрытая в тенях. Если Уарра ослабеет или распадётся, он только выиграет. Чем больше царьков, тем больше войн между ними, и тем больше выгоды бесфамильным. Онго! Как же ты был прав — и как был неправ я. Этот скорпионник воистину нужно сжечь, извести любой ценой!»

Я сделал несколько глубоких вдохов. «Потом, — сказал я себе. — Это сейчас неважно. Главное — Аллендор и гвардейская авиация». Оставался всего один лист, окончание стенограммы должны были принести с минуты на минуту…

От волнения в речи князя Нийяри так усилился южный акцент, что стенографист не смог разобрать слов и записал фразу на слух, сплошной строчкой.

— Ми нэ можем аставить нашего маладого гасударя ва власти этих людей! — горячась, сказал южанин и ударил по столу ладонью.

— Вы правы, — ответил Онго. — Мне крайне не нравится положение, в котором мы оказались.

— Весьма глупо, — поддержал Галираи, но Онго покачал головой:

— Если бы. Весьма опасно. Мы только что увидели шестое сословие во всей красе. А государь опрометчиво доверил им свою жизнь. Более того — мы с вами, и я в том числе, не удержались от оскорблений. Кто знает, какую подлость эти люди способны совершить в отместку.

— Государь в опасности! — воскликнул Эртаи Рейи, генерал от авиации. — Аллендорцы угрожают Ожерелью, Лириния проводит учения у самой его границы — а государь в Ожерелье!

— Нужно действовать!

— Постойте! — безуспешно взывал к общему благоразумию молодой князь Мереи, Аргитаи, друг моей юности. — Мы не можем позволить себе необдуманных действий. Без императорского веления мы…

— Дорогой князь! — отвечали ему. — Мы не можем оставить государя, даже если он сам так велит. Так велит честь первого сословия. А что велит честь шестого — можете предположить сами.

— Но есть же какие-то рычаги влияния на этих людей? — одновременно предполагал и спрашивал Ундо Экеменри.

— Эррет, — ответил генерал Аканри. — Лаанга. Но как, скажите на милость, влиять на Лаангу?

— Где госпожа Эррет? Где она в такой час?!

— Отставить болтовню! — рявкнул Эрдрейари, взлетев с кресла — и вновь живые умолкли перед Великим мертвецом, вытянувшись, как на смотру. — Наша задача — защитить государя! Время не терпит. Мы знаем, что государь решил отказаться от инкогнито. Он не может предстать перед Древним Югом без почётного эскорта, подобающего уаррскому самодержцу. Предлагаю решить этот вопрос немедленно.

Стенографист записал ещё несколько незначащих реплик, и лист закончился. Я поднял глаза. Судя по всему, кто-то — уж не Рейи ли? — предложил не ограничиваться дворцовой гвардией и отправить мне на выручку «серебряные знамёна». Дождавшись второй части стенограммы, я узнаю, кто взял на себя ответственность за это. Вполне возможно, что встревоженные князья решили забыть о формальностях, и приказ отдал Великий мертвец лично. Поднятые вообще идут на риск куда легче живых…

Это уже неважно.

Я отложил листы. Глаза ныли. «Они испугались за меня, — подумал я с гложущим стыдом. — Никто из них не возмутился тем, что их держали в неведении. Они сочли меня наивным и обманутым. Бесы! Я в самом деле наивен и допустил, чтобы меня обманули. Бесы и Бездна! Я недостоин своих подданных. Я бесконечно доверял Эррет, потому что считал её умнее себя. Но и Эррет допускает ошибки. Все допускают ошибки. Будь всё проклято…»

Пилоты «серебряных знамён» — дворяне. Они безгранично преданы императору. У них нет злого умысла. Они спасают меня не от аллендорцев, а от Дома Теней.

Но летят они в Гентереф.

Та, что играет честно, хочет увидеть войну.

— Ваше Императорское Величество!

Я открыл глаза.

— Доброе утро, капитан. Полагаю, уже утро?

— Пятый час, — сказал гвардеец, и я вспомнил его имя.

— Маро Ундори? Вы служите под началом Аргитаи Мереи.

— Так точно, — отвечал тот.

Забавно: я успел привыкнуть, что мы с Эррет — единственные в поле зрения обладатели тёмных шевелюр. Гвардеец был не просто темноволос, он представлял собою классический тип северянина — с узкими раскосыми глазами и немного плоским лицом. Я перевёл взгляд и увидал в руках меренца бумаги. «Стенограмма», — решил я и протянул руку.

— Срочное сообщение по дальней связи, — отрапортовал гвардеец. — От принца-консорта Раата.

— Как, уже? — вслух сказал я.

Стоило бы переписать знаки, заменить «чайку бесстрастия» на «ледяную». На лице у меня уже не оставалось живого места. Знаки, вычерченные ожогами, пожалуй, надёжнее чернильных… «Дорогой собрат! — обращался ко мне Эрисен; я не понял, искренен он или иронизирует, и стал читать дальше. — Простите, что поднял вас с постели, но дело не терпит отлагательств».

Желал бы я в самом деле быть разбуженным среди ночи. Неужто ещё одно срочное дело?

«Мы не подписывали договора, но, полагаю, достаточно устных соглашений. Нам необходимо ваше присутствие на совете как представителя союзной стороны. Прошу вас незамедлительно прибыть в резиденцию царицы. Сегодня, в два часа пятьдесят минут пополуночи войска королевства Аллендор пересекли границу Ожерелья песков».

— Паровик! — крикнул я так, что Ундори вздрогнул. — Немедленно подать паровик.

Гвардеец бросился исполнять.

Я перечёл сообщение ещё раз и встал. Сердце гулко бухало в груди. Всякая сонливость пропала. Утихомиривая дыхание, я прошёлся от стены к стене и уже направился к дверям, когда к балюстраде лестницы на втором этаже подошла Эррет, бледная и осунувшаяся.

— Что? Мори, куда ты?

— К Эрисену.

— Ты думаешь, это разумно?

— Эрисен просит и умоляет прибыть, — я издалека протянул ей бумагу. — Прочти.

Эррет нетвёрдыми шагами начала спускаться.

— Что там? — спросила она.

— Аллендор вторгся в Ожерелье!

Глаза Эррет расширились.

— Когда?

— Без десяти минут час волка.

— То есть?..

— То есть уже после того, как Рескидда заключила союз с Уаррой. Аллендор первым напал на Королевство Бездны, Эррет!

Эррет мучительно скривила рот.

— Нечему радоваться, Мори.

— Это не война высшего лета, — горячо сказал я. — Это обычная война, исход которой не предопределён. Я еду к Эрисену.

— Я с тобой.

В какой-то миг чувства мои действительно походили на радость. Я признавался себе в этом без стыда. Никто, обладающий разумом, не питал надежд, что угроза высшего лета рассеется сама собой — надеялись только, что обойдётся меньшим из зол. Прекрасно, конечно, было бы ограничиться дипломатическим конфликтом, но трезвому рассудку это представлялось неосуществимой мечтой. Для Уарры ничего не было бы хуже войны с Аллендором, выступающим в качестве Королевства Выси; Аллендор сам отказался от этого звания и вместе с ним — от предрешённой победы, на нашей стороне выступал Древний Юг, и столкновение началось на его территории… Поняв, что отечество избавлено от наихудшего зла, я вздохнул облегчённо.

До рассвета было всё ещё далеко. В Тысячебашенном летом светает много раньше, чем в Рескидде. За окнами паровика расплывчатыми, раздельными пятнами света проносились редкие фонари. «Отныне, — подумал я с полуулыбкой, переведя взгляд на затылок сидевшего за рулём гвардейца, — я более не частное лицо». К резиденции Лумирет летел кортеж союзного самодержца. Забавное было чувство: словно бы некие мышцы во мне расслабилась, а иные, напротив, напряглись. Пока я удерживался в наивной мысли, что государь обязан изъявлять милость всем сословиям равно, то прилагал некоторые усилия — неосознанно, быть может — чтобы теневая охрана в моих глазах не отличалась от воинов-дворян. Я раскаивался в своём заблуждении. В окружении первого сословия мне было много спокойней.

Эррет прикрыла глаза и опустила голову мне на плечо. Я коснулся щекой её волос. Мгновенно погрузившись в дремоту, она задышала ровно; тишайший этот звук убаюкивал, и полчаса пути я отдал сну.

Резиденция царицы едва угадывалась в ночи. Дождь загасил фонари в саду, подсветка крыши и колоннад померкла. Выйдя из паровика, я почувствовал, что ветер усиливается, а на юге, в полупустыне, начинается мощное магическое воздействие. «Исток, — подумал я. — Неужели положение уже сейчас такое, что выхода нет? Впрочем, Эрисен объяснит».

Эррет оглянулась с тревогой, но промолчала. Капитан Ундори изъявил желание сопровождать меня.

— Разумеется, — сказал я. — Вы, и ещё двое-трое господ порасторопней. Возникнет необходимость отправлять срочные пакеты.

На стоянке застыла, глянцево поблёскивая боками, добрая дюжина паровиков высшего класса. На дверцах светлыми пятнами выделялись гербы департаментов и эмблемы родов войск. Я не приглядывался к ним, спешно зашагав к лестнице. Эррет задержалась на несколько мгновений.

— Все маршалы Ожерелья здесь, — хмуро сказала она, нагнав меня.

— Это хорошо, — ответил я, пока служитель открывал дверь. Из внутренних покоев дворца брызнули лучи света.

Эррет с трудом подавила вздох.

— До сих пор все войны Уарры были захватническими, — едва слышно сказала она.

— Ещё не решено, какой будет эта.

В просторном зале для танцев успели поставить стол, и над ним голубовато светилась магическая рельефная карта, представлявшая Ожерелье песков, часть Лациат и южный Аллендор. Там и здесь мерцали флажки — густая зелень и кровавая алость, защитники и противники… Царицы не было. Принц-консорт, в мундире и островерхом шлеме, при орденах, застыл у южной стороны карты. Он был погружён в раздумья, и усы его топорщились. Разрозненными группками возле стен и окон стояли главы департаментов и военачальники; только Ирит Далан, маршал инженерно-магических войск, сидела в кресле — она была беременна.

Я нашёл взглядом белоголового человека в скромном штатском костюме: это был, несомненно, знаменитый Нерсен Ярит. Контрразведчик заметил моё внимание и неглубоко поклонился.

— Морэгтаи! — воскликнул принц, обернувшись.

— Приветствую вас.

— Господа и дамы, — торжественно провозгласил Эрисен, — Его Императорское Величество Морэгтаи, государь уаррский, почтил нас своим присутствием.

Принц не практиковался доселе в роли церемониймейстера, а мысли его были заняты другим — представление прозвучало неуклюже. Сглаживая неловкость, я поторопился:

— Давайте не будем терять время, принц. Я получил ваше письмо и прибыл со всей возможной спешкой.

— Да, — нахмурившись, сказал принц, — да, вы правы. Как я уже уведомил всех, несколько часов назад части аллендорских сухопутных войск, поддерживаемые авиацией, пересекли границу Ожерелья вблизи Гентерефа. Перед нами встал сложнейший вопрос — как нам реагировать на это?

Я не мог сдержать изумления.

— Почтенный Эрисен! Если я не ошибаюсь, подобные действия вооружённых сил чужого государства квалифицируются как начало военных действий.

— В том-то и дело, — мрачно сказал Эрисен. — В том-то и дело. Командование аллендорских войск принесло глубочайшие извинения и заявило, что о военных действиях речи не идёт и идти не может.

«Бесы и Бездна!» — подумал я, закрыл глаза и несколько секунд простоял так. Мысли мои совершенно смешались.

— Тогда о чём идёт речь? — опередив меня, спросила Эррет.

— Одну минуту, — вдруг произнёс господин Ярит, скользящими шагами прошёл мимо нас и закрыл двери зала. — Наш узел связи готов рассылать сообщения, однако происходящее в этих стенах, я полагаю, не должно предаваться свободной огласке.

— Да-да, — рассеянно подтвердил Эрисен, разглядывая флажки над картой.

Ярит обернулся к нам.

— Госпожа, — сказал он Эррет. — Простите, но вы кое-что забыли. Прошу вас представиться.

— Эррет, — коротко ответила та.

Взгляды рескидди скрестились на ней. Нерсен приподнял белые брови. Я поймал его взгляд и покачал головой, но он не отступился.

— Простите мою назойливость, — повторил он. — Вы носите титул, имеете звание, занимаете пост? Кто вы? Чем вызвана необходимость вашего присутствия на этом совете?

— Я — Эррет, — сказала та с усмешкой. — Я и есть звание, титул и пост.

— Простите?.. — в третий раз повторил контрразведчик, посуровев.

Эррет глянула на меня. «Скажи им, Мори», — выразили её глаза.

Я помолчал.

— Госпожа Эррет не занимает никаких постов, — сказал я, — а равно не имеет званий и титулов. Госпожа Эррет — не человек.

— Как?.. — недоумённо уронил кто-то.

— Госпожа Эррет — младший демон? — спросила маршал Далан. — Но…

— Нет. Госпожа Эррет — Держава. Воплощение государственной власти.

На риеске все имена — значимые. Мальчиков и девочек нарекают различными благородными сущностями или качествами. Мудрость, Отвага, Честь, Разум, Мир, Долг… Имя Эррет переводилось как «власть», и она действительно была Властью — безо всяких метафор.

С минуту рескидди молчали. Ярит даже отступил на шаг, лицо его выражало глубочайшее потрясение. Потом принц покашлял и спросил:

— Таким образом… таким образом, мы можем считать, что беседуем непосредственно с Уаррской Державой?

— С вашей стороны неразумно было бы считать иначе, — сказала Эррет. — Это так и есть.

— Да, — сказал принц; было заметно, что он немного оторопел и потерял нить мысли. — Да.

— Давайте всё же вернёмся к делу, — сказал я и прошёл к столу, встав со стороны Лациат — там, где должна была находиться юго-западная Уарра. — Я понял вас, принц, так, что аллендорские войска этой ночью оказались на территории, прилегающей к Гентерефу, а командование Лиринии принесло извинения и заверило, что атаковать Ожерелье не собирается. Проясните ситуацию, пожалуйста.

— Разрешите, принц, — сказал худой, огненно-рыжий рескидди в форме генерала внутренних войск.

— Прошу вас, генерал.

— Аллендор оповестил весь мир, что в манёврах будет участвовать существо, заявленное как Воин Выси, — сказал тот. — Наши историки магии опознали Атергеро как демона старшего поколения и даже назвали примерную дату его появления на свет. Впрочем, это неважно. Значение имеет то, что методики управления такими существами на севере никогда не существовало. Официальный Ройст заявил, что в процессе дрессировки контроль над демоном был утрачен, он вторгся на территорию Ожерелья, что вызвало необходимость останавливать его с помощью инженерно-магических войск, а также авиации.

В словах рескидди звучало пренебрежение скептика, и я едва не начал гадать, к чему именно оно относится. Другая мысль показалась занятней: в команду аллендорских «дрессировщиков» входил господин Ларра, Тень Запада… Атергеро вышел из-под контроля приблизительно в то время, когда Кайсен явился на заседание Военного совета. «Ах, бесы!» — подумал я почти с восхищением, осознавая размах.

— Любопытное место выбрал Ройст для испытания опаснейших вооружений, — заметил я. — Если схемы атомного распада не вычерчиваются возле государственных границ, почему возможно возле границы работать с демоном?

Принц-консорт покачал головой.

— Именно эта мысль пришла в голову нам всем, — сказал он. — С нами играют, притом самым наглым образом.

— Минуту, принц, — сказал маршал артиллерии; покопавшись в памяти, я вспомнил его имя — Антирсен Тайлат. — Вы намекали нам, что ваша поездка по северу Ожерелья не принесла ожидаемых плодов…

Усы Эрисена гневно заходили из стороны в сторону.

— Нет смысла скрывать, — бросил он. — Градоначальники Гентерефа и Истефи всерьёз размышляют о том, чтобы выйти из состава конфедерации.

— И после этого, — мягко сказала маршал Далан и встала, сложив руки под тяжёлым животом, — после этого демон появляется в окрестностях Гентерефа… выглядит так, будто Ройст желает отговорить горожан от их затеи.

— Отнюдь, — сказал господин Ярит, — отнюдь. Всё наоборот, госпожа маршал. Ройст настоятельно советует им поторопиться.

Далан нахмурилась и в задумчивости перекинула через погон золотую косу.

— Прошу понять меня верно, господа и дамы, — сказала она, — я не предлагаю решения. Я только считаю необходимым напомнить: сейчас в разгаре высшая весна, и Аллендор — Королевство Выси. По завершению высшей осени Аллендор окажется безусловным гегемоном во всём населённом мире. Мы можем отдать северным городам право на самоопределение. С гуманистической точки зрения это правильно — позволить им мирно войти в состав будущего государства-победителя. Но Аллендор вряд ли ограничится северными городами…

— Спасибо, госпожа маршал, — глухо сказал консорт, глядя на созданные магией копии Лациат. — Мы об этом помним.

— Я хочу напомнить ещё об одном, — сказал я. — Из Гентерефа через местность Адаф можно попасть в те районы, где Лациаты становятся ниже, и атомники существующих в настоящее время моделей способны пересечь их. Уарра выступает как Королевство Бездны. Уарра крайне желала бы, чтобы Гентереф остался в составе Ожерелья.

— Нужно надавить на гентерефского градоначальника, — угрюмо сказал маршал Тайлат. — Но каким образом? Воля ваша, я вижу только такой вариант: мобилизация первой очереди призыва и укомплектование штата военного времени, может быть, только в северных районах, может быть, по всему Ожерелью.

— Позволю себе напомнить, — вклинился Ярит. — В укомплектовании войск традиционно соблюдается территориальный принцип. Гарнизоны Гентерефа и Истефи состоят из уроженцев…

— Перебазировать туда рескидди из Рескидды! — решительно сказал артиллерист и хлопнул ладонью по столу, вырвав консорта из задумчивости.

— Позволю себе напомнить, — довольно уныло сказал высокий бородач, теребя свою бороду, заплетённую в несколько кос; я заподозрил в нём министра путей сообщения, и оказался прав. — Пути направления Рескидда-Гентереф сейчас ремонтируются, пропускная способность снижена.

— Бесы! — выругался Эрисен. — Почему всё так невовремя?!

— Цестеф… — начал кто-то.

— Ну помилуйте, мотопехота доберётся своим ходом…

— А разместить вы её где предполагаете? В палатках? Это может продлиться долго…

— Авиация! — восклицал какой-то моложавый чиновник, плечистый как борец. — Отправьте туда авиацию и магов. Объявим, что мы хотим обезопасить себя от повторения подобных инцидентов. Это прекрасный повод… и вполне достойная мера…

— И северяне как раз сравнят наши устаревшие самолёты с атомниками Лиринии.

— Нужно срочно составить ноту! Дипломатическую ноту! Господин Ярит, помогите мне, прошу вас. Мы же не можем молчать!

— Да-да, и этим северным шакалам тоже вкатите ноту…

— Я вас попрошу!..

— Как руководитель департамента финансов позволю себе напомнить, что содержание штата военного времени обойдётся нашей казне…

— Так и так трёх Матерей в сто тысяч бесов и Бездну их!

…Я оглянулся на свою Державу. Уголок губ Эррет чуть приподнялся. Я разделял её мысли: рескидди силились сохранить достоинство и деловой вид, но суета и прорывавшееся минутами раздражение выдавали их. Они были сбиты с толку и чем дальше, тем больше сбивали с толку сами себя.

И вдруг меня осенило.

— Господа! — сказал я довольно громко, перекрывая их растерянную перебранку; рескидди разом обернулись ко мне. — Как глава союзного государства, кровно заинтересованный к тому же в сохранении территориальной целостности конфедерации, я предлагаю…

Эрисен так и вскинулся. Кончики его усов приподнялись.

— …финансовую и военную помощь. Что касается пехоты и бронетанковых войск, то Уарра располагает Особыми корпусами. Их содержание обходится дешевле, поднятые солдаты превосходно чувствуют себя в самую жаркую погоду. Наши атомники не уступают аллендорским аналогам. Сам я прибыл, используя разрыв пространства, но в данный момент мой эскорт, элитный авиаполк «Серебряные знамёна», проходит известный Лабиринт в Южных Лациатах. Руководство Гентерефа получило уведомление об этом. Через два или три часа «Знамёна» опустятся на авиаполя Гентерефа, чтобы продолжить путь к Рескидде. Но они могут получить и другой приказ.

Численность «эскорта», конечно, превышала все мыслимые и немыслимые пределы… Я постарался подпустить в речь побольше апломба и хранил непроницаемое выражение лица, пока рескидди осмысливали услышанное. Эррет глянула на меня со смесью удивления и уважения.

Наконец, Эрисен широко улыбнулся.

«Не время уточнять, зачем мне нужен авиаполк эскорта, — мысленно подтвердил я. — Особенно после того, как я столько наобещал».

— Превосходно, — сказал консорт. — Я намеревался отдать инженерным войскам приказ об устроении нелётной погоды, благо, это лето позволяет подобный манёвр. Но повременю. Союзные войска в Гентерефе… Тех, кто на нашей стороне, это укрепит, тех, кто против нас — устрашит. Примите мою благодарность, Морэгтаи. Мы с маршалом Далан уже обсуждали, как крайнюю меру, разумеется, возможность открытия Истока. К счастью, теперь ясно, что можно обойтись без этого…

— Принц, — сказала Далан, — есть ещё одно важное обстоятельство.

— Да?

— Наши лаборатории недавно зафиксировали перемены в структуре магического поля. — Маршал, прикрыв глаза и глубоко, размеренно дыша, прошла к креслу и снова села. — Простите, самочувствие… Так вот, до сих пор заряд поля равномерно ослабевал по мере удаления от Истока. Влияние Башни Бездны на территории Ожерелья почти не ощущается, Лациаты — слишком серьёзная преграда. Но теперь от Цестефа к северу напряжённость вновь возрастает.

Эрисен озадаченно нахмурился.

— Госпожа маршал, — сказал он. — Я не маг и не уверен, что понимаю вас.

Я ощутил, как напряглась Эррет. Она, несмотря на родство с Лаангой, магией не владела, но физику магии благодаря тому же родству знала отменно.

— Всё говорит о том, что Башня Выси вновь начала действовать.

— То есть как? — грубовато переспросил Тайлат. — Сама по себе?

— Вряд ли это возможно. Я ничего не утверждаю, но всё говорит о том, что Каэтан возвратился.

— Этого не может быть, — уверенно сказала Эррет.

— Почему? — Далан вскинула глаза.

— Не так давно я беседовала с Каэтаном лично, — Эррет передёрнула плечами. — Он был твёрд в намерении всеми силами способствовать предотвращению конфликта. Активация Башни дала бы Аллендору новый стимул к агрессии.

— По всей видимости, — заключил Раат, — так и случилось. Может быть, вы неверно поняли великого Каэтана?

— В том же заверил меня и великий Лаанга, — хмуро заметила Эррет.

Повисло молчание. Маршалы и генералы, за исключением госпожи Далан, собрались в кружок над картой и в полном безмолвии объясняли друг другу что-то жестами. Инженер-маг откинулась на спинку кресла, проделывая дыхательную гимнастику. Принц-консорт озадаченно крутил ус.

— Возможно, Каэтан пытается сдержать агрессию Ройста, а не стимулировать её? — предположил я; другого объяснения я не видел.

— Возможно, — вслух подумала Эррет. — Я свяжусь с Лаангой. Это очень серьёзно.

— Ситуация серьёзней, чем мы думаем, — вполголоса заметил Эрисен. — В Гентерефе это наверняка заметили раньше… Да, теперь я понимаю. Даже с таким союзником, как Уарра, чаши весов равны. Морэгтаи, вы… вы были весьма опрометчивы, отдавая приказ вашим авиаторам.

«Бесы! — подумал я. — А как удачно получалось…»

— И мрачная же вырисовывается картина, — пробормотал принц; он коротко оглядел военачальников, задержал взгляд на господине Ярите, который с заботой врача склонялся над беременной, и подошёл ближе ко мне. — Морэгтаи, вы понимаете, что происходит? — сказал он напряжённым полушёпотом. — Истефи и Гентерефу фактически объявлен ультиматум. Лириния дала им шанс. Если они не воспользуются этим шансом, мирно примут уаррские войска и тем самым подтвердят, что остаются в составе Ожерелья, то по ним в перспективе придётся первый удар Аллендора. А если они атакуют ваши «Знамёна» — то «Знамёна» наверняка начнут отстреливаться…

Я закусил губу.

— В Адаф нельзя сесть, — сказал я. — Там болота. Атомники не смогут вернуться через Лабиринт без дозаправки.

«И Бездна начнёт войну, — безмолвно закончил я, — во второй раз. Но противником будет уже не Таян».

— А по ту сторону границы, — нервно крутя ус, напомнил Эрисен, — всё ещё стоят войска Аллендора. И демон, которым они не умеют управлять толком — а скорее, лгут, что не умеют. И Башня Выси.

— Что же делать? — вслух подумала Эррет.

— Остаётся только ждать, — безнадёжно пробормотал принц-консорт и отвернулся. — Не так долго ждать, собственно… Никто не может предсказать развития событий.

И словно бы что-то тихо прозвенело на краю слышимости. Мускулы мои напряглись, странный холодок побежал по спине. Шарики света медленно плыли под расписанным потолком, соблюдая орбиты; мерцали золотые инкрустации и украшения на рамах картин. Тьма за окнами поблекла, предчувствуя грядущий рассвет.

Таян.

Предсказание.

— Итаяс, — сказал я. — Привезите мне Итаяса.

И неожиданно для себя рявкнул:

— Немедленно!

9

Раз, два…

Раз, два…

Маятник ли качается посреди бесконечных пространств, или само пространство раскачивается, кружится у неподвижного центра? То наплывает туман беспамятства, то вновь разгорается искорка потерянного, бесприютного «Я». Бесконечная белизна вовне, белая бесконечность внутри. Преграда между ними столь тонкая и столь прочная, какой может быть только математическая абстракция. Бесконечно далека точка подвеса, невесом маятник.

Раз, два…

В одну сторону — прошлое: годы, века, геологические эпохи, обратный отсчёт до самого сотворения мира. Чем дальше уходит маятник, тем меньше в нём остаётся маленького сиюминутного «Я». Исчезает сознание.

В другую сторону — будущее. Но не разглядеть его в белой дымке: скоро истаивает любопытное «Я», некому разглядывать. Один только маятник идёт своим ходом, посреди бесконечности, заключая в себе бесконечность.

В неуловимой точке настоящего возвращаются разум и чувства. Приходят видения, картины суетной жизни в замкнутом, смешном, конечном мирке. Но маятник не останавливается. Своим ходом идёт он, пропадает недолгая память. Только смутная маята остаётся где-то в закоулках сознания, но и само оно вскоре испаряется, как сухой лёд, чтобы возвратиться очищенным конденсатом.

Раз, два…

Лонсирем, Маг Выси, открыл глаза.

Чувствовал он себя прескверно. Всё тело было как ватное, вдобавок его ужасно мутило. Тошнота шла как бы не от желудка, а от мозга. Лонсирем едва удерживался в сознании. Мысли в голове составлялись только короткие и глупые — наподобие «где я?», «да что же это такое?..» и «когда это кончится?!»

Открыв глаза, Лонсирем напрягся от страха: ему показалось, что он ослеп. Вокруг был только ровный сумрак, непрозрачный, но и непохожий на тьму ночи. Так люди видят сквозь сомкнутые веки — один лишь свет, силу света.

Неожиданно страх помог. Тошнота и оцепенение отступили, Лонсирем смог мыслить яснее. «Проклятые рескидди, — немедля подумал он. — У меня бред. Я отравился. Не иначе алензой вместе с тем дымом. Что они курили? И где я?» С последним вопросом сумрак словно бы отворился — зрение вернулось. Лонсирем сел, превозмогая головокружение, и огляделся.

Он лежал на полу в небольшой комнате. Обстановка казалась смутно знакомой, хотя Лонсирем готов был поклясться, что никогда в таких комнатах не бывал. Родители его были хоть и состоятельные люди, но по натуре аскеты, у самого Лонсирема больших денег никогда не водилось, а за те несколько раз, когда он входил к сильным мира, он успел повидать рабочие кабинеты и залы совещаний — никак не личные апартаменты.

Помаявшись, поерошив волосы и повздыхав, Лонсирем встал. Комната немедленно поплыла вокруг него, мага зашатало, и он вцепился в спинку огромного как диван кресла в восточном духе. Кресло стояло у резного комода, а над комодом висело широкое зеркало в золочёной, гипнотически красивой оправе. Лонсирем с усилием сфокусировал взгляд и некоторое время смотрел на себя — небритого, разлохмаченного, с опухшим лицом и безумными глазами.

Комнату он узнал. Но предпочёл убедить себя, что это не так.

Едучи в вагоне первого класса, он от скуки листал путеводители по Ожерелью песков; среди них попадались и буклеты роскошных отелей. Эту комнату он видел на снимке. Она показалась ему одновременно роскошной и уютной, и Лонсирем подумал тогда, что хотел бы располагать такой…

— Где я? — вслух сказал маг — и вздрогнул от звука собственного голоса.

Только теперь он осознал, что вокруг царит мёртвая тишина.

«Заклятия звукоостановки, — подсказала пробуждающаяся память. — Демпфер в центр, по окружности элементы Андау, сколько можешь, и крест-накрест тройчатка, лучше два-прим. В хороших отелях звукоостановку пишут постоянно, а не только по большим праздникам». Лонсирем довольно улыбнулся.

Но тут же возникли другие вопросы: как он попал в хороший отель? Что это за отель? И сколько прошло времени? «Я в Рескидде, — сказал себе Лонсирем, ища успокоения в несомненном. — Я сильно поиздержался. Среди ночи я забрёл в кабак и там надышался чем-то. Потом пошёл гулять по улицам и заблудился. Я зашёл в магазин сувениров, чтобы спросить дорогу. Там была странная женщина. Она начала нести какую-то чушь. А потом… потом я ничего не помню. Должно быть, я потерял сознание. Что случилось? Теперь я в богатом доме. Кто-то выручил меня? Какой-то богатый человек? Зашёл в магазин толстухи и решил помочь мне? Но почему? Может быть, этот человек — аллендорец? Похоже на то. Потому-то я и в гостинице… Но что это за аллендорец? Зачем ему заботиться о незнакомце? Может, это какой-то мой знакомый? Но… нет у меня таких знакомых. И почему же я на полу-то лежал?»

Внезапно пришла другая догадка. Сердце Лонси ёкнуло.

Тени.

На вокзале его заменили фальшивкой, секретным агентом, принявшим его облик. Но навряд ли его упускали из виду. Даже в кабаке к нему подсел странный сердобольный шулер — не тень ли? Что же, теперь он в руках теней?

— Ох, — сказал Лонси.

Слова «в руках теней» вызывали в воображении совсем другие картины: тайные убежища, мрачные подвалы, конспиративные квартиры. Если тени сочли нужным доставить его в такое превосходное жилище, вряд ли они намерены причинить ему зло. «Наверно, я ещё могу быть полезен, — подумал Лонси. — От меня требуется что-то ещё. Ох… хорошо, если так. Но со мной уже один раз поступили нечестно. Надо будет потребовать каких-то гарантий. Гарантий? У теней? Бедная моя голова. Что же делать?»

Размышляя, Лонсирем прошёл к огромной, во всю стену, тёмной шторе и несильным рывком сдвинул её.

Он ждал увидеть за окном улицу или сад. Море ночных огней или нежность рассвета, блистание ясного дня, грозовой сумрак или алый закат…

С диким криком Лонсирем отшатнулся от Окна и, валясь с ног, кинулся к противоположной стене. Он споткнулся о журнальный столик, сшиб его, упал и пополз по ковру на четвереньках. В единый миг он насквозь промок от пота. Конечности тряслись. Во рту ощущался вкус желчи.

Окно усмехнулось.

Окно смотрело ему в спину.

Лонсирем бросился к двери. Он уже взялся за ручку, когда страшная догадка оледенила его: а если дверь тоже выходит Туда?

Окно дышало и тянулось к нему, сизое, лютое.

Маг заскулил от ужаса.

Спасения не было.

«Надо задёрнуть штору, — пришло ему в голову. — Было так хорошо со шторой. Очень хорошо. Задёрнуть».

Но для этого надо было подойти к Окну…

В комнате стало темнеть. Зеркало над комодом, отразив Окно, начало перенимать его свойства. Потянуло ледяным холодом.

«Штора, — думал Лонсирем. — Штора!» — словно взывал о спасении. Он не мог даже обернуться в ту сторону, где был кошмарный взгляд Окна. Он только протянул руку, отчаянно желая…

Стало тихо.

Выдохнув, маг лёг ничком на тёплый, с подогревом, ковёр и обнял руками голову. Так он лежал, пока рассеивались последние струйки мертвящего холода, к лампам возвращалась яркость, а глубина зеркала прояснялась. Нестерпимо хотелось пить, рот стянуло от жажды. Мысли смешались. Но тело и разум мага теперь хорошо повиновались ему, не было ни слабости, ни тошноты. Тяжело дыша, Лонсирем перевернулся на спину и уставился в потолок. Перевёл взгляд.

Повинуясь его желанию, штора вернулась на своё место.

…нет, не в шторе было дело, не в куске ткани — повинуясь его желанию, замолчало и смирилось Окно!

Невольное торжество загорелось в груди. Всё ещё не в состоянии отдышаться, Лонсирем поднялся на ноги, прошатался к комоду и не глядя налил в большой серебряный стакан чистой воды из кувшина. «Нет, — думал он. — Не тени. Нет. Тени так не умеют. Что же это? Что же это такое? Никто так не умеет. Вовсе это никакая не гостиница. Зачем это всё? Что это? Где я?!»

И вдруг он понял, что минуту назад кувшина на комоде не существовало.

Лонсирем медленно опустил недопитый стакан.

Подвело живот.

«Чушь, — подумал он неуверенно. — Я просто не заметил…»

«Четвёртая с элементами Пятой, — возразила белая бесконечность. — А скорей Пятая с элементами Четвёртой. Свободная комбинаторика на атомном уровне, и учти, Лонси — без всяких схем. Для такой схемы нужен ватман формата „четыре авиаполя“».

Лонсирем сел в кресло и закрыл глаза.

— Выпустите меня отсюда, пожалуйста, — немного подумав, тихо сказал он.

«Откуда?»

— Из комнаты этой.

«Ты не пленник. Ты хозяин. Видишь, даже Окно тебе подчинилось. Выходи, направляйся куда желаешь».

— Я хочу домой.

«Отвори дверь, войдёшь в большую залу. Господин Кеви на работе, а госпожа Кеви сегодня работает дома».

Лонсирем набрал в грудь воздуха — и промолчал.

— Кто вы? — спросил он после долгой паузы.

Ответ предварила такая же пауза.

«Магия».

«Оно умеет врать», — подумал Лонсирем и, не шевельнувшись, обмер от страха: он был уверен, что незримый собеседник слышит и мысли. Но что же делать, если ему сказали очевидную неправду? Человек, окончивший Королевский университет в Ройсте, не мог вдруг уверовать, что у магии, гравитации или электричества есть разум…

«Судьба», — сказала бесконечность.

Взгляд Лонсирема сам собой обратился к Окну, скрытому шторой. «А не вдруг, пожалуй что, и уверуешь», — беспомощно подумал он. Ни одна из изученных им наук не могла подсказать, что представляет собой Окно.

«Смерть», — сказала бесконечность.

Лонсирем вздрогнул, подобрал ноги, вцепился пальцами в плечи. Его зазнобило.

«Так Я проявляю себя в замкнутом мире, — сказала бесконечность. — Я есмь беспредельная жизнь. Я — источник. Я ломаю определённую форму».

Лонсирема трясло.

Видение Цоза снова вставало перед ним — рваные облака, недвижные смерчи, песчаные столпы и тоскливые стены тумана. Бесконечные улицы уходили в туманную мглу, а дома были грудами тлена. Сутулые призраки торопились куда-то, суетные и безликие. «Еретики, — вспомнилось смутно, — рескиаты…»

Тепло светились лампы вдоль стен комнаты, рама зеркала золотисто мерцала. Когда-то сияющий копьеносец предстал Лонсирему на улицах Цоза — но сюда не было пути витязям светлого воинства.

— Что вы хотите? — вжимаясь в кресло, пролепетал Лонсирем.

«Играть».

— Что?..

«Я играю. Тот, кто отказывается от игры, обретает определённую форму, неизменную навеки, и единственное, что изменяет его — смерть. Моя дочь связывает Меня, но Я проявляю себя во всём, что создано ею, так как Я — её начало».

— Это… — шёпотом сказал Лонси. — Вы…

«Вспоминай, Лонси, у тебя отличная память».

— Это писал господин Гаренау, антрополог и религиовед, — смирно ответил Лонсирем. — Вы цитируете господина Гаренау, главу о метафизике Легендариума. Я на экзамене отвечал профессору Станирау по трудам господина Гаренау.

«То-то же», — сказала бесконечность.

— Вы… — несчастным голосом сказал Лонсирем, — вы смеётесь? Зачем вы это?

«Сойдёт и так, — пояснила бесконечность. — Ты обещал поиграть со мной, Лонси. Выигрыш уже у тебя. Давай поиграем».

— Выигрыш? — непонимающе пробормотал Лонсирем. — Выигрыш… Я играл с толстой… с госпожой, которая продавала сувениры. Но я с ней не играл! Она говорила странные вещи. Я подумал, что она сумасше… Вы?! Вы…

«Ясный разум суть определённая форма, Лонси. Рескит, которую знает Древний Юг, безумна».

Маг замер. Конечности его одеревенели, пальцы свело. Он едва дышал.

— Что со мной будет?.. — прошептал Лонсирем.

«В замкнутом мире Я проявляюсь опосредованно. Ты — Маг Выси, мальчик мой. Я проявляюсь через тебя».

— Маг… — начал Лонсирем.

И осёкся.

Ветер бил в стену огромной, высокой как комната палатки. Пара световых заклятий не разгоняла сумрака. На складном стульчике возле металлического стола сидела принцесса Лириния, затянутая в полевой мундир.

Внезапно увидав совсем рядом Её Высочество, маг по привычке испугался. Тот Лонси, что существовал несколько недель назад, вытянулся от робости. Но Лонсирем, который жил теперь, быстро освобождался от страхов прошлого. Некая часть его по-прежнему созерцала престолонаследницу, властную полурескидди, чьё сердце сковали льды Лациат; другая же часть читала медленно разворачивавшийся свиток истины.

Лириния думала о том, как она устала. О том, что отец, вечно не к месту лезущий в её дела, опять пугливо спрашивал, не нарушит ли Уарра пакта о ненападении, а потом заводил разговор о внуках. Что южане хитры как бесы, а Император Уарры того хитрее. Принцессу раздражал Атергеро, раздражал новый суперманипулятор, она не верила ни единому слову Эмерии и подозревала ту в государственной измене. «Цай-Цей! Кто пустил в войска эту мысль? — думала она со злобой. — Неужто полуживой Маджарт? Оставьте Цай-Цей в мире. Я не желаю впутывать в это Цай-Цей».

Перед принцессой стояла Эмерия.

Прежний Лонси узнал красивую женщину, которую он дважды видел впервые: вначале среди жарких холмов древней Хаскараи, где память его была стёрта, а потом на совете принцессы. Здесь, в военной палатке, разбитой где-то среди диких степей, она вновь была в изящном платье, туфлях и перчатках по локоть. Но теперь перед магом разворачивался свиток истины…

Эмерия выглядела немногим старше принцессы; в действительности ей только что исполнилось шестьдесят девять. Великая Тень Аллендора, она привычно и холодно ненавидела знать, и более всего — принцессу, у которой последнее время состояла на побегушках. «Во льдах Лациат эта девочка оставила не только сердце, но и мозги», — думала она, улыбаясь той мягко, как мать. Под перчатками тени горели боевые заклятия. В юности она намеренно испортила своё совершенное тело этими татуировками, чтобы не работать под легендой проститутки. Эмерия думала о докторе Тайви: действительно ли этот могучий агент Императора — предатель? И кого именно он, в таком случае, предаёт?

Под столом сидел Атергеро: пускал слюни и вертел в руках грубо вырезанный из дерева паровоз.

Лонсирем понимал, что обе женщины видят демона как здоровенного грязного полуидиота; Маг Выси видел создание огромной мощи, почти не оформленное, клубящееся, будто грозовая туча; создание это сдавливала и душила тысяча тысяч цепей. Ни один из магов, выписывавших жуткую упряжь, не думал об осторожности, каждый только старался вложить больше силы. Плоть для Атергеро была вторична, она не становилась ему защитой от этой тяжести; несчастный демон быстро сходил с ума.

Лонси стало его жалко.

Лонсирем вслушался в разговор.

— …обратился с просьбой об экстрадиции, — говорила Лириния. — Я распорядилась удовлетворить её. Смеха достойно — великая Уаррская Империя боится одного маленького пасквилянта… Восточная монархия отличается от аллендорской. Уарра — лоскутное одеяло, сметанное на белую нитку, хватит одного хорошего рывка, чтобы она рассыпалась на части. Князей Мереи до сих пор официально титулуют Владыками Севера. Княжна Мереи должна была стать императрицей, это привязало бы северян к центру. Поговаривают, что её гибель не была случайной. В Меренгеа у нас есть потенциальные союзники. Стоит вступить в контакт с сепаратистами.

— Вы совершенно правы, — отвечала Эмерия.

Лириния утомлённо опустила голову.

— Когда Гентереф и Истефи ответят? — пробормотала она.

— Тени Аллендора никак не могут ускорить их ответ.

Лириния глянула исподлобья.

— Воздержитесь впредь от подобных сентенций, Эмерия.

— Да, принцесса.

«Император, — думала Лириния. — Рескидди наверняка кинулись к нему. Император должен сделать свой ход. Пусть он поторопится. И пусть поторопится Мерау! Надеюсь, этот жирный юнец в самом деле так хорош, как о себе мнит».

Зеркало помутнело; Лонсирем встряхнулся, как мокрый пёс, и потёр виски.

«Славная игра, — сказала бесконечность. — Смотри ещё».

…Ветер дико свистел снаружи; ледяной холод хозяином входил в глубь пещеры, огонь костра в страхе метался и прятался под поленья. Шкура чёрного пещерного льва застилала невероятно засаленные кожаные подушки. На шкуре, привалившись спиной к набитому мешку, полусидел бледный немолодой горец. Он кутался в тяжёлый меховой плащ и время от времени бездумно нащупывал рукоять меча. Черты его лица заострились от давней усталости и недоедания, кости его болели, и ни костёр, ни звериные шкуры не спасали от холода. Как ни крути, тридцать шесть лет — старость…

Веки горца приподнялись. Глаза его показались Лонси болезненно знакомыми — светлые, прозрачные, сиренево-голубые.

«Арияс», — понял Лонсирем, Маг Выси.

Арияс не думал словами, как Лириния: в воображении ему представали смутные меняющиеся картины, связанные со множеством обстоятельств, смыслов, перспектив, в нём загоралось эхо давнего гнева или предвкушение радости. Потревожь кто каманара в тот миг, когда мысли его обращались к напастям и неудачам, — встретил бы беспричинную неприязнь.

Разворачивался свиток…

Если выйти из пещеры и оборотиться на запад, на горизонте предстанет в окружении меньших гор неизмеримо огромная Амм-Лациат. Её нужно обогнуть. За нею начнутся изобильные земли камана Уруви — сладкие ручьи, виноградники, кипарисы… Там будет отдых. Дзерасс ближе. Усилиями Наргияса Дзерасс когда-то склонялся к союзу, но всё погибло из-за красивой девки. Проклятый Итаяс предсказывал, что зимой склонится Ора. Выйдет ли так? Мертвец больше не лезет в Аррат, но сам Аррат выпивает из людей силы, как упырь. Урувийцы не склонятся перед Таяном никогда — они склонятся перед Аллендором. Аллендор по-прежнему шлёт оружие, но выступать не торопится. Ходят слухи, что Лиринне ударит по Уарре с юга. Здесь, в снегах, Таян будет стоять один.

Кес, любимый жеребец, пал… он долго кашлял, и сам каманар теперь кашляет — больно, тяжко, самым нутром. В груди клекочет.

Отчаяние, как лошадь, дышало в затылок, смеялось в лицо, как враг, и всё сильней, всё истовей каманар ненавидел своего сына. Лишившись мудрой дружеской поддержки Наргияса, он без особой радости, но рассчитывал на итаясову демоническую силу и странный провидческий дар. Итаяс предал отца и отчизну. Он вёл себя как человек без роду и племени, он отправился на юг, равнодушный к бедам родной земли. Убить Императора? Очередное безумство. Дзерасская девка не родила ему сына, Демон обманулся в ней, и ни о чём не упредило его предвидение. «Не дотянуться до Императора, — думал каманар. — Ничего не выйдет. Мертвецы убьют его, как пса… Он отправился в Рескидду».

Рескидда, город легенд. Рескидда, вечное лето, золотые крыши, мраморные полы.

Арияс зашёлся в приступе кашля.

Лонсирему казалось, что он сам стал зеркалом и отражает предстающие ему картины. Но осознавал он намного больше, нежели мог увидеть глазами. Каждое видение заключало в себе полную амплитуду маятника — предысторию и итог, причины и следствия, мысли и чувства всех вовлечённых в события. Маг Выси видел, как Лириния косится на Атергеро — брезгливо, но с долей жалости, которой трудно было ждать от неё, и с долей страха, которого в ней вовсе нельзя было предположить. Маг понимал истоки этих чувств: картина проваливалась в прошлое, атомник падал на скалы Лациат, чёрное глянцевитое тело дракона струилось в небе… Маг видел Господина Выси, которому грозила смерть от воспаления лёгких; перед внутренним взором Лонсирема все недолгие годы горца собирались словно бы в один цветной шар. Честолюбивые мечты, радость молодой власти, короткая пора ликований и начало конца… Авилер Кеви в тридцать шесть лет только женился, а таянец к этому возрасту успел прожить жизнь и стать стариком.

«Смотри ещё. Решай. Играй же!»

…Не было ветра.

Ни единого движения воздуха, ни единого звука… За огромным окном колыхались тёмные кроны; стекло так и манило разбить себя, но маятник уходил вперёд — в будущем не было сонма осколков, летящих во тьму, только расшибленная рука ныла.

Лонсирем встрепенулся, почуяв ещё один маятник.

Амплитуда этого чужого маятника была короче: она уходила в прошлое всего на несколько десятков лет, а в будущее — и того меньше. Но в то же время маятник подчинялся хозяину, как хорошо выезженная лошадь; он не увлекал с собою человеческое сознание, растягивая его во времени и мешая мыслить, он был лишь инструментом. «Так гораздо лучше», — подумал Маг Выси. Собственный его маятник ушёл вперёд на пару столетий, и Лонсирем облегчённо вздохнул: ему предстояло подчинить его в той же мере…

Пару столетий?

Маг Выси?

Лонси снова бросило в холод. Все эти ужасные, огромные мысли он думал с таким спокойствием! Да он ли это?..

«Неважно, — сказала бесконечность, посмеиваясь. — Смотри и играй. Не отвлекайся. Получай удовольствие».

Восток светлел. Расширенными глазами пленник смотрел вдаль. Теперь Лонсирем видел его со стороны. Обладатель маятника был как две капли воды похож на Арияса, только моложе. «Итаяс, — понял маг. — Воин». Он ждал, когда повторится чувство всеведения, начнёт разворачиваться свиток, но Демон Высокогорья не пускал в свою душу так легко.

Итаяс не думал ни о чём. Он хорошо знал, что произойдёт в ближайшие часы, и был вполне доволен будущим. Хищные инстинкты его раздражала несвобода: он торопил время, желая поскорее услышать, как проносится за оградой сада уаррский паровик.

Больше маг ничего не узнал.

Таянец, утомлённый ожиданием, повернулся к окну спиной. Всякое выражение исчезло с его лица, правильные черты его стали неподвижны, словно у статуи. Взгляд прозрачных пустых глаз устремлялся в пространство.

Светло-сиреневые глаза эти заставили Лонсирема вспомнить о ещё одном человеке.

И маятник пошёл вспять.

Лонси замотал головой и с усилием зажмурился.

— Госпожа, — пробормотал он, — так выходит… выходит… всё совсем иначе? И Атергеро — не Воин Выси, и принцесса — не Госпожа? Тогда получается, что Аллендор…

Он совсем смешался. Бесконечность не отвечала. Подождав немного, Лонсирем продолжил рассуждения, пытаясь привести мысли в порядок:

— Получается, что Аллендор — не Королевство Выси, и нечего было бояться нападения Уарры, и посылать поддельных… то есть не поддельных? Что же, — маг встрепенулся, поражённый, — выходит, мы — настоящие?!

Ответа не было.

— Я ничего не понимаю, — жалобно сказал Лонси. — Ведь они всё знали. Они делали это нарочно. И говорили, повсюду говорили, во всех газетах писали, что не хотят войны…

Голова пухла. Лонси, уже не думая, нашарил на комоде стакан. Теперь в нём оказалась белая аленза. Страшная собеседница мага по-прежнему безмолвствовала. Он не ждал ответа: мало-помалу он осваивался с маятником и близкое будущее видел ясно. Странное было ощущение. Нет, сознание, что скоро он встанет, походит по комнате, а потом снова посмотрит в зеркало, вовсе не удивляло. Странно было предсказывать собственные чувства. Сейчас Лонси не знал, что и думать, разрывался между собой-прежним и собой-нынешним, ужасался тому, как переменился образ его мыслей, боялся Окна и Собеседницы, пытался понять, чего от него хотят, и не мог поверить, что всё это ему не снится. В прошлом он люто завидовал себе-нынешнему, обмирал от счастья и страха, думал о высокой ответственности. А чуть дальше в будущем он был совершенно спокоен и даже счастлив, занимался делом, подобающим Магу Выси, и нимало не сомневался, что является таковым. «Я так с ума сойду», — боязливо думал он по привычке, но точно знал, что этого не случится.

«Структура сознания, — сказал будущий Лонсирем, такой хладнокровный и мудрый, что теперешний не на шутку его испугался. — Она перестроилась. Верней, её перестроили. Можно вернуться к прежней структуре, но будет лучше, если ты привыкнешь сейчас, в самом начале».

Теперешний Лонсирем тяжко вздохнул.

И всё же часть прежнего в нём была жива; холодный взгляд настоящего Воина Выси воскресил полустёршуюся из памяти картину. Безжалостная Рескидда: трущобы близ вокзала, на задворках роскошного города, ветхий дом под снос, больная горянка, похожая на уаррского живого мертвеца… Маятник послушно пошёл назад. Лонси увидел залитый светом вокзал, скамьи для ожидающих поезда, чужую удостоверяющую тетрадь и печальный, недобрый взгляд Неле.

Совещание у Лиринии.

Атомники над авиаполем.

Атомники над холмами Хаскараи.

Флегматичная серая кобыла и свадебный камень… маятник дошёл до начала событий и пропал.

Тихонько, в полкогтя, заскребли на душе кошки.

«А что мне оставалось делать? — жалобно сказал Лонси сам себе. — Я бы просто умер там с ней. И не было бы меня сейчас». Потом он подумал, что горянка-то настоящая Госпожа Выси, а стало быть, не могла умереть так просто. События высшего года — это схема заклятия. Когда пишешь звукоостановку, нельзя положить демпфер после тройчатки. Так и Госпожа Выси не умрёт до наступления зимы. «Жива она, — подумал маг со смесью облегчения и раздражения: столько волнений пришлось испытать из-за дуры. — Я ничего плохого не сделал».

Он обернулся к зеркалу и пожелал увидеть Юцинеле.

…сила противодействия оказалась так велика, что Лонсирема ощутимо втиснуло в спинку кресла, а не будь этой спинки — швырнуло бы по комнате. Он задохнулся и отчаянно заморгал: на сетчатке не гасли цветные пятна. В зеркале, доселе таком послушном, при мысли о таянке встала стена нестерпимо яркого пламени — отрицающего, отвергающего, отталкивающего.

«Не дальше! — сказало пламя. — Здесь я ставлю тебе преграду».

Нечеловеческой силы воли Итаяса достало только на то, чтобы не до самого дна открыть душу чужому взгляду. Воля же пламени, казалось, могла уничтожить дерзнувшего смотреть.

— Что это? — прошептал Лонси.

И подумал, что не хочет знать. Достаточно того, что оно забрало себе девчонку. Она не умрёт, пока не завершится высшая осень, а это большой срок; так что и вовсе нет ему до неё дела.

Лонсирем в сердцах пожелал её больше не видеть.

Зеркало исполнило его желание странным образом; маг даже заподозрил, что насмешливая бесконечность на миг вспомнила о нём и ради потехи подбросила это пренелепое видение. Вместо светлоглазой горянки и огненного сияния Магу Выси внезапно предстал государственный суперманипулятор Аллендора — взмыленный и с перекошенной рожей.

«…вы видите сразу двух государственных суперманипуляторов, настоящего и будущего», — вспомнил Лонси безо всякого маятника. Часть его сознания заглянула на виллу под Ройстом и удостоверилась, что Маджарт удалился от дел; он был ещё жив, но совершенно не желал бороться со смертью. Его удерживала только надежда воочию увидеть Каэтана.

«Каэтан?» — растерянно подумал Лонсирем. Но мысль о прежнем Маге мгновенно его покинула, точно рыба, подцепленная ловким крючком. Лонси помнил только длинную, в десять строк, формулу на доске в университетской аудитории — а на заднем ряду в той аудитории сидел грубый потный Мерау.

Теперь Мерау предстал ему в регалиях суперманипулятора. Посреди какой-то секретной лаборатории («Аньяр, — легко узнал Лонсирем, — Талука, пригород Аньяра, один из бункеров Атомного направления. Бункер шестьсот семнадцать»), пыхтя от натуги, Мерау вычерчивал прямо в воздухе одно из заклятий Пятой магии.

Картина эта навела Лонси на размышления.

Размышления опять оказались разными одновременно; мало-помалу Лонсирем привыкал к этому трудноописуемому состоянию разума. «Сейчас», «раньше» и «потом» соединялись, словно три реки в одном русле. Прежний Лонси испытывал отвращение и ненависть к мерзкому Мерау, будущий потешался над ним, а нынешний внезапно задумался о том, как работает зеркало. Он только теперь понял, что окружающие его вещи подчиняются его воле так, будто существуют только в его воображении. Но они были реальны. Зеркало представляло собой обычный магический механизм, хотя ни о чём подобном Лонси прежде даже не слышал. Оно управлялось мыслью. Как это возможно? Неужели он действительно в состоянии использовать Пятую не задумываясь, как хорошие маги используют Первую?

— Х-ха! — сказал тем временем Мерау и завершил схему.

Поверхность стекла затрепетала, точно потревоженная водная гладь.

— Ой, — сказал Лонсирем.

Каким-то образом Мерау лез прямо в его зеркало.

Делать ему в нём было, с точки зрения Лонсирема, совершенно нечего. Он уже потянулся шлёпнуть суперманипулятора по лысеющей макушке и осадить, но вмешался будущий Лонсирем. «Господин Мерау взывает к Магу Выси, — вложил он в теперешнего Лонси здравую мысль. — Прямо по университетской схеме. Лихо у него это получается. Что, если ответить?»

Прежний Лонси испугался. Он до сих пор боялся Мерау. Студенческие воспоминания смешивались с робостью перед суперманипулятором. Юный Лонси рассчитывал стать государственным магом. Когда он понял, что цель эта недостижима, что ему предстоит всю жизнь смотреть на настоящих специалистов снизу вверх, что сам он ничего не стоит — это совершенно его сломило. Теперь всё стало иначе. Но то, что свершилось, было слишком огромно, чтобы спокойно и быстро осознать перемену и принять её. Лонсирем потерялся в растянутом времени, в своих и не своих чувствах, в необъятном количестве информации, которое поставляло зеркало. Ориентироваться во всём этом было непросто.

«Мерау, — подумал Лонсирем. — Оджер Мерау — государственный маг, суперманипулятор Аллендора. А я — не государственный маг. Я Маг Выси. Окончен спокойный сон, начался день деяний. Во имя магий земли и неба, плоти и духа, малого и большого. Именем могущественнейшего света. Именем…»

Он встал и торопливо заходил по комнате, натыкаясь на мебель. На миг он даже забыл про усердствовавшего Мерау.

— Мне всё это кажется, — вслух сказал Лонси.

Он прекрасно знал, что не кажется, потому что одновременно был собой-будущим. Но Лонси полагал, что здравомыслящий человек, попав в подобные обстоятельства, просто обязан прежде всего решить, что ему кажется. Иначе просто неприлично. Иначе получится, что он легковерный невежда. Нельзя вмиг поверить, что ты стал Магом Выси.

— Я… — Лонси поморщился и сказал: — я сошёл с ума. Я так переживал крушение своих надежд. Я считал себя сильным магом. Теперь со мной что-то случилось. Я нездоров. У меня видения, и в них мне кажется, что все мои мечты осуществились. Я… даже читал о таких случаях.

Лонси предпринял усилие, чтобы вернуться в реальность.

Ничего не произошло.

Он повременил немного и с чувством выполненного долга вернулся к зеркалу.

Мерау всё старался. Поняв, что он второй раз подряд пишет не самое примитивное заклятие Пятой, Лонсирем подивился. Оджер и впрямь был силён. Лонсирем-будущий знал, что ему самому можно теперь даже не вспоминать о магии — магическое поле мира подчиняется его воле без схем. Но Лонси-прежний хорошо помнил, чего стоит Пятая обычному человеку.

— К Магу Выси взываю, — внятно сказал Мерау. Пухлые щёки его затряслись. Жирные люди обычно кажутся слабовольными, даже если они недобры; и странно смотрелись пронзительные угрюмые глаза Оджера на его круглом мягком лице.

Лонсирем поразмыслил. В учебниках не было ни слова о том, что отвечал взывавшим Каэтан, поэтому пришлось импровизировать.

— Отвечаю тебе.

Оджер звучно щёлкнул зубами от неожиданности и сдавленно вздохнул. Покрасневшие от натуги глаза его закатились. Лонсирем наблюдал за ним со смесью удовольствия и любопытства. Приятно было видеть, как нервничает Мерау.

— Приветствую тебя.

— Добрый вечер, Оджер.

Мерау сморгнул.

— Спустя тысячелетие… — неуверенно начал он; глаза его блуждали. Лонси не сразу понял, что Оджер его просто не видит. — Аллендор счастлив приветствовать тебя. Я — государственный суперманипулятор, верховный маг королевства. Я прошу удостоить меня чести беседовать с тобой.

Лонси усмехнулся.

«Вот так, — подумал он, радуясь справедливости. — Когда-то надо мной можно было издеваться. А теперь я удостаиваю тебя чести. Ничего просто так не бывает. Всё правильно». Потом ему пришло в голову, что ещё правильней будет, если Мерау его увидит. Пусть поймёт и прочувствует.

От себя-будущего Лонси знал, что может мгновенно оказаться в любой точке земного шара, в том числе — и в бункере шестьсот семнадцать. Но в бункер спускаться ему не хотелось. Вызвать Мерау к себе представлялось более поучительным. Повинуясь желанию мага, комната из рекламного буклета превратилась в огромные апартаменты, целый этаж фантастического дворца. Воображение Лонсирема не обладало достаточной силой, чтобы создавать обширные пространства в деталях, но так получилось даже величественней — уютное кресло Великого мага парило посреди белого пустого простора.

Мерау едва удержался на ногах. Лонси смотрел, как он тревожно оглядывается, подбирается, точно зверь, сопит, переводя дыхание, и тихо радовался. Наконец, Мерау взглянул ему в глаза. Лицо суперманипулятора приняло благоговейное выражение.

— Каэтан, — сказал он.

«Да он меня не узнал», — разочарованно подумал Лонси. Потом он подумал, что и сам бы на месте Мерау предпочёл усмотреть в Великом маге лишь отдалённое внешнее сходство с человеком, над которым когда-то издевался. Лонсирем покачал головой.

— Я не Каэтан.

Оджер глянул вопросительно.

— Я нахожусь в Башне Выси, — осторожно сказал он. — Я чувствую это. Лаборатории Аньяра зафиксировали её пробуждение. Ты — один из слуг Каэтана?

— Нет, — сказал Лонси, наслаждаясь.

— Кто ты?

— Маг Выси.

Оджер непонимающе смотрел на него.

— Время Каэтана закончилось, — сказал Лонси; откуда-то он это знал. — На смену ему пришёл я. Ты не узнаешь меня, Оджер?

Мерау подумал.

— Нет, — твёрдо ответил он.

Свиток истины развернулся на пядь. Лонсирем с глубочайшим разочарованием понял, что Оджер его просто не помнит. Для того чтобы помнить каждого неудачника, в жизни Оджера было слишком много по-настоящему интересных событий.

— Университет, — сказал Лонси, хотя удовольствия уже не испытывал. — Экзамен по теории трансуровневого взаимодействия.

Мерау нахмурился. Он честно силился вспомнить.

— Лонсирем Кеви, — сухо назвался Великий маг.

Он уже жалел, что затеял эту игру с узнаваниями. Противно было видеть, каким мелким он когда-то представал на фоне Мерау. Лонсирем чувствовал себя неловко. Спасала только мысль, что он теперь — хозяин положения, и ничто этого не изменит. Поморщившись, Лонси прервал размышления Мерау:

— О чём ты желал беседовать с Магом Выси?

Оджер выпрямился. Он мгновенно собрался с мыслями, и это тоже Лонси не понравилось.

— О лете высшего года, — сказал Мерау.

«Ему приказала Лириния», — вспомнил Лонси.

— К чему Аллендору тревожиться о высшем годе? — спросил он. — Аллендор не вовлечён в эти события.

— Да, — сказал Мерау. — Именно поэтому я побеспокоил тебя. Весь мир полагает, что Аллендор — Королевство Выси…

— Это не так, — сказал Лонсирем.

Мерау, уже набравший в грудь воздуха, осёкся.

— Но все газеты… — начал он.

— Правителям Королевства Бездны известно, кто на самом деле их противник.

Мерау помолчал.

— Это маленькое горное княжество, — сказал он. — Войска Императора Уарры уже почти стёрли его с лица земли. Магический цикл должен закончиться победой Выси. Но у нынешней Выси нет ни одного шанса. Неужели Бездна победит второй раз?

— Даже если и так, что с того?

Лонси сказал это не подумав, а поняв, что сказал, даже залюбовался на себя: он от себя такого не ожидал. Ему не удалось смутить Мерау напоминанием о прошлом, но неплохо удавалось обрывать его и вводить в замешательство. Так было даже лучше. «Та госпожа хочет, чтобы я играл, — пришло магу в голову. — Кажется, я и впрямь играю. Пожалуй, мне нравится».

Мерау напряжённо размышлял. Мало-помалу лицо его прояснялось.

— Лонсирем, — сказал он с неожиданным спокойствием. — Ты аллендорец. Ты не можешь равнодушно смотреть на то, как Уарра набирает мощь. Победа Бездны означает не только то, что с карты исчезнет Таян. Победившая сторона господствует в мире до начала следующей весны. Срок этот велик — несколько веков. Транспортные средства всё совершенствуются. Скоро не станет преград перемещениям по миру. Уарра перехлестнёт Лациаты. Неужели ты желаешь увидеть, как твоя родина падёт перед армиями мертвецов?

Лонсирем поморщился.

Он совершенно не думал о таких высоких вещах. Он хотел показать Мерау, чего тот на самом деле стоит. А Мерау пытался заставить его, Мага Выси, плясать под свою дудку. Лонси искал, что ответить на это, но хорошие слова, как назло, не шли на ум. Тогда он просто сказал:

— Продолжай.

Мерау перевёл дух.

— Ассамблея магов Аллендора провела изыскания. Мы знаем, что функцию Королевства можно переназначить. В этом цикле победа принадлежит Выси. Если Аллендор станет Высью, то много веков никто не сможет оспаривать его мощь. Ты подаришь отчизне много веков процветания.

— Процветания?.. — вполголоса повторил Лонси.

Пальцы его впились в подлокотники кресла.

Лонсирем-будущий готов был в любой момент открыть теперешнему эту истину, но до сих пор Лонси не думал о ней. Он услышал её от Мерау, человека, которого ненавидел, и истина показалась магу втрое омерзительней, чем была.

«Гипотеза, — думал Лонси; сердце его бешено колотилось. — Переназначить. Вот оно что. Вот чего они все хотят. Поэтому-то они всюду гремели про то, что Высь — это Аллендор. И отправили меня будить Атергеро, а потом сослали в Рескидду. Я был маленькая сошка. Но теперь-то нет. Теперь всё иначе. Все мои беды из-за них и их гипотез».

Его душили злость и обида. Лонсирему даже не пришло в голову, что не отправься он в Рескидду — не угодил бы на свой нынешний трон, оставшись прозябать в Ройсте с аннулированным дипломом. Его обидели, предали, обманули и обрекли на смерть.

Мерау молча ждал его ответа.

— Как Аллендор будет воевать с Уаррой? — холодно сказал Лонси. — Между ними Лациаты.

Суперманипулятор ответил так быстро, что всякий бы понял: аргументы приготовили заранее.

— Штаб Её Высочества уже разработал план кампании. Прежде всего мы овладеем Древним Югом. С Юга мы сможем нанести удар. Кроме того, — Мерау помедлил, — скоро наши атомники смогут пересекать Лациаты хотя бы и над вершиной самой Амм-Лациат. Уарра уже вторглась в Таян, высшее лето уже началось. Если сейчас функция будет переназначена…

— Я понял, — оборвал его Лонсирем.

Мерау смотрел ему в лицо, пытался поймать его взгляд. Лонси понимал, что суперманипулятор хочет прочесть его мысли, и это разжигало в нём злобу. Он стал таким могущественным! Но вместо того, чтобы перед ним склоняться, его пытались использовать — точно так же, как использовали, когда он был мал и слаб. «Играть? — подумал Лонси с сердцем. — Та госпожа не рассказала мне про правила. И она не говорила, чего она хочет. Она только сказала, чтобы я получал удовольствие. Я, кажется, понимаю, как играть в эти игры…»

— Ты переназначишь функцию? — тише спросил Мерау.

Маг Выси выдержал паузу. Он больше не скрывал своих чувств, и Оджер заметно побледнел, наблюдая за выражением его лица. «Так тебе», — подумал Лонси со злой радостью.

Он тонко улыбнулся, глядя, как трясутся бледные жиры Мерау, и сказал:

— Я об этом подумаю.

Усилием воли Лонсирем вышвырнул суперманипулятора из своей Башни. Полюбовавшись, как Оджер кувырком катится по цементному полу бункера, Маг Выси вернулся в свои покои и задумался. Думать «в три потока» оказалось, едва он немного привык, очень удобно. Метод этот представлялся гораздо эффективней и даже приятней обычного: человека всегда отвлекают от важного дела разные посторонние мысли, а так можно было отвести этим мыслям часть сознания и не тревожиться.

Лонсирем-бывший с удовольствием отмечал, что обещания Лонсирема-будущего сбылись. Он действительно быстро успокоился и свыкся со своим положением. Маятник предвещал новые перемены. Теперешний Лонсирем многого не понимал и мыслил недостаточно широко, но не стоило беспокоиться об этом — через какое-то время всё должно было исправиться.

«Так значит, принцесса Лириния хочет войны с Уаррой, — думал Лонсирем-теперешний. — Всё, что делали они с Маджартом и Эмерией, служило этой цели. Через это я и пострадал. Надо же, доктор Тайви — уаррская тень… а он такой уважаемый учёный. И Эмерия знает, что он шпион. Что это за люди такие! Страшные люди. Они хотят напасть на Рескидду. Конечно, ужасно, если Уарра станет диктовать миру свою волю. Но Аллендор… ведь Аллендор мирная страна. В Уарре княжества долго воевали друг с другом, а у нас объединились по доброй воле. Они хотят сделать из Аллендора такую же Бездну, как Уарра».

«Я принял игру в самом разгаре, — думал Лонсирем-будущий. — Мерау не имеет понятия о том, что такое Королевство Выси. Таян ничтожен как государство, по сути, он вовсе не государство. Но высший год — это не только, даже не столько народы, сколько личности. Воин Выси наделён необыкновенной личной силой. Его задача — убийство Господина Бездны, и он близок к тому, чтобы её осуществить. Когда Итаяс убьёт императора Морэгтаи, лето закончится».

«Да, — заключил Лонси, вернувшись в единственное число, — пожалуй, что Лириния с Мерау опоздали. Ничего у них не выйдет. Высший год уже перевалил за середину. Что ж, я обещал подумать над их предложением — и я над ним действительно подумал». Ему стало смешно и любопытно. Теперь-то с ним ничего не могут сделать — разве что попытаются уговорить. Но он видит их насквозь и никаких добрых чувств к ним не питает, так что затея их успехом не кончится.

Потом Лонсирема заняли другие мысли. Пришлось даже снова умножить себя. Хлопотная это была должность — Великий маг… Лонси-бывший думал о родителях и склонялся к мысли вовсе остаться для них мёртвым. Да, они очень хотели его уважать, и теперь у них имелся преогромный повод для уважения; но сам Лонси не сыскивал в себе уважения к ним. Они предали его так же, как Лириния, но Лириния хотя бы преследовала свои цели, а они прогневались просто из-за того, что он не помещался в их картину мира. Они никогда его не любили.

Лонсирем-будущий думал о теперешней Бездне — и о вечной Бездне. Где-то на оборотной стороне мира высилась другая Башня, обитал другой Великий. Что он думал, Лаанга, имя которого Лонси-бывший не смел произнести даже мысленно? Чего хотел? Он тоже играл — и что это была за игра? На этом витке цикла его ждал проигрыш. Желал ли Маг Бездны приблизить его или отдалить? Наслаждался игрой или пренебрегал ею?..

«Интересно, как поживает Итаяс», — подумал Лонси-теперешний. Узнать было нетрудно. Веление мысли — и зеркало потемнело: в Рескидде едва разгорался рассвет.

Горец дремал, вытянувшись на низком диване. Маг по-прежнему не мог прочесть его мысли, но и без этого видел достаточно. Таянец походил на дикого зверя: с виду расслабленный и ко всему безразличный, он готов был в любое мгновение уйти с места в рывок и разорвать чьё-то горло… Итаяс отсчитывал последние минуты ожидания. Скоро должен был донестись шум паровика.

И внезапно — Лонси окатило морозцем, мурашки побежали по спине — закрытое отворилось, свиток развернулся на всю длину; Демон Высокогорья открыл глаза, и Маг Выси ясно, словно то были не мысли, а произнесённые слова, услышал:

— Я не стану его убивать.

С этим решением возвратилось спокойствие духа. Итаяс сел и потянулся, разгоняя сон. «Скоро придут гвардейцы», — подумал он.

Наступающий день решал тысячи тысяч судеб. Считанные часы определяли события целых эпох. Многое должно было начаться, многое — прийти к завершению. Хотя будущее для Итаяса выглядело иначе, нежели для тех, кому доступно лишь рассчитывать и предполагать, всё же знание не делало пророка бесстрастным созерцателем. Место мучительной неопределённости занимало мучительное ожидание. Итаяс хорошо ориентировался в видимом времени, но подобно тому, как воспоминания о событиях — не то же, что сами события, от них отличается и предвидение.

Ночная прохлада уходила. Влага, которую оставил вечерний дождь, поднималась туманом. Светлая дымка затягивала горизонт. Окно в доме рескидди было шире, чем ворота на таянском подворье, а стекло, необычайно ровное и прозрачное, для непристального взгляда словно бы исчезало. Утренний ветер тревожил листву.

Горец прошёл от стены к стене полупустой комнаты, касаясь стекла кончиками пальцев. Заклятие, написанное уаррской женщиной-тенью, не ослабело. Оно чувствовалось как тончайшая прослойка напряжённого воздуха, игольчатый сквознячок. Рот Итаяса изогнулся в улыбке. Даже если бы каким-то образом сейчас ему открылась возможность сбежать, он не воспользовался бы ею. Он явился в Рескидду не за тем, чтобы бесцельно блуждать по её улицам.

И всё же решение своё изменил.

Сквозь внешние стены дома не доносилось ни звука, и не видно было отсюда паровика, в спешке примчавшегося к дверям, но с нижнего этажа послышались отголоски шума. Итаяс прислонился спиной к стеклу. Пусть император приказал теням обращаться с ним почтительно, гвардейцы не слышали этого приказа. С них станется заломить таянцу руки и оглоушить парой боевых заклятий, а это определённо лишнее.

Император…

В который раз внутреннему взору — память ли, предвидение ли — предстало лицо повелителя Уарры: спокойное от усталости, расчерченное бледно горящими линиями магических знаков. Император Морэгтаи был молод, немногим старше самого Итаяса; бремя власти, сравнимой с властью не каманара даже, а старейшины, утомляло его. Итаяс хорошо знал, как и при каких обстоятельствах убьёт императора. Годы и даже месяцы назад событие это любому показалось бы невероятным, да и сейчас, за несколько часов до него, безоружный пленник не представлял никакой опасности. Итаяс усмехнулся. Все силы магии были бессильны перед его даром, горцы давно поняли это — и нарекли его Демоном, а не так давно это поняли и уаррские тени… Действий императора Итаяс действительно не предвидел. Но чем больше ответственности лежит на человеке, тем предсказуемей его поступки. Зная, что решат и что предпримут спутники Морэгтаи, нетрудно было предположить, что сделает он.

«Я недооценил его», — подумал Итаяс. Он полагал, что навёл на теней достаточно страху, чтобы император поверил в его дар и устрашился. Довольно долго горец дразнил его, рассчитывая увидеть этот страх. Но даже наблюдая за исполнением пророчеств, Морэгтаи не испытывал робости — и не боялся смерти.

Отвага врага радовала, слова отвага друга.

Таянец знал, что нужен императору, и нужен живым: так говорило чутьё, которому он привык верить. Причины же оставались смутны. «Я буду рад иметь такого союзника», — сказал Морэгтаи. Он знал, чего стоит Демон Высокогорья. Ещё он говорил о каких-то высших силах; но премудрость некромантов вызывала у горца отвращение, знать он её не хотел. Он думал о другом. Когда-то он сказал отцу, что император мертвецов — живой человек, а теперь бы добавил, что он воин, умеющий уважать противника.

Этим достоинством каманар Арияс не обладал; сын его усмехнулся, припомнив былую отцовскую ярость. Каманар Таяна желал сделать слабых своими рабами и до исступления ненавидел сильных; даже тех сильных, что по доброй воле становились его союзниками, он лишь терпел. Для одного Наргияса находились в его сердце другие чувства. Если составить в уме качества истинного каманара, то Наргияс заключал в себе вторую половину этих качеств. Желай Наргияс власти, умей он смирять непокорных, как Арияс, он с куда большим правом мог бы называть себя каманаром. Пока Наргияс был жив, Таян одерживал победы.

Итаяс прикрыл глаза. Мальчишкой, не сомневаясь в величии каманара Арияса, он стремился быть таким, как отец. Уже разочаровавшись, в одном он по-прежнему желал походить на него: иметь такого побратима, как Наргияс. Но подобные люди встречаются реже закопанных кладов…

Морэгтаи не лгал, обещая Таяну свободу. Уаррец знал, что воля Итаяса сильней воли Арияса, и потому-то предлагал договор ему, а не каманару. Будь на месте Итаяса любой другой горец, слова императора достигли бы его сердца. Морэгтаи думал, что великий воин Таяна сражается за родную землю. Он судил по себе — и он ошибался. Убийство императора для Итаяса было деянием славы и доблести, а не защиты и возмездия.

Сердца Демона достигли другие слова.

«У тебя нет выбора?»

До конца пути оставалось всего несколько часов: пророческий дар спутывал время, будущая победа представала победой уже одержанной — а после неё не было ничего. Предвидение останавливалось. Итаяс не боялся смерти, зная, что умрёт в славе, но ему не нравилась мысль, что он не может изменить предрешённое. Откуда брались его видения? Ужели император не солгал и в другом, и какие-то силы пытались управлять воином гор?

Что доблестней — убить благородного врага или пощадить его?

«Никто не определяет моей судьбы, — подумал Итаяс. — Я решаю чужие судьбы. Моё желание создаёт их. Я не стану убивать императора».

Шаги слышались уже на лестнице. Таянец посмотрел на дверь. Она отворится — и начнутся события дня, которому предстоит засиять в истории.

…За спиной Итаяса, за оконным стеклом, сгущался белый туман. Он затопил зелень сада и серебристую чешую песчаных дорожек, он скрыл горизонт и поднимался в небо, рассеивая в стылом своём теле первые солнечные лучи. Озёрный ветер давно должен был разогнать его — но туман оказывался сильнее ветра.

Гвардеец, первым подоспевший к двери, начал вычерчивать заклятие, которое отпирало магический замок теней.

Туман потёк сквозь стекло.

Время остановилось.

Итаяс обернулся.

Этого он не предвидел. Но страха горец не испытывал — он слишком хорошо знал, чем закончится этот день, чтобы бояться чего бы то ни было. Он лишь удивился и насторожился: ни с чем подобным он прежде не сталкивался.

Цвета поблекли. Исчезли запахи. Тишина уединённого дома стала гулкой тишиной необъятных пустых пространств. Туман затянул всё, смутно различимые за ним вещи и стены казались полупрозрачными — и за ними тоже вставал недвижный туман.

Таянец медленно вдохнул и выдохнул пресный воздух. Предвидение существовало и здесь. Картины будущего размывала белесая муть, они приходили не такими определёнными, как в привычном мире, но это не могло поколебать самообладание горца.

Итаяс сосредоточился, различая сквозь туман детали видения. Скоро таянец усмехнулся с долей брезгливости.

— Покажись! — приказал он.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом туман сгустился, явив взгляду размытое подобие человека. Смутная фигура медленно обретала плоть.

— Ты Итаяс-с-с… — донёсся шёпот тысячи голосов.

Названный глянул поверх головы призрака.

— Я знаю, — с ухмылкой сказал горец. — А известно ли тебе, кто ты сам?

— Извес-с-стно… тебе тоже известно.

Туманный силуэт превратился, наконец, в человека из плоти. «В призраке весу было побольше», — насмешливо подумал таянец. Собеседник едва ли был намного младше его, но казался подростком — не из-за хрупкости своей, хотя богатырём и впрямь не был, а из-за выражения лица. Такие глаза — тёмные, круглые, немного навыкате — в горах называли «бараньими»; брови явившегося были сурово нахмурены, но безвольный подбородок и пухлый обиженный рот выдавали его истинный характер. Итаяс рассмеялся.

— Тогда ты должен знать, что я не питаю почтения ни к пышности, ни к знатности, ни к старости. К могуществу тоже не питаю. Ты хочешь вселить трепет в мою душу. Затея плохая.

Худосочный маг ссутулился и помолчал, раздумывая о чём-то. Унылое баранье лицо его вздрагивало и таяло в тумане. Итаяс ждал.

— Убей императора Уарры, — сказал, наконец, маг.

Горец выгнул бровь. Углы его рта приподнялись. Унылый маг слышал мысли? Не диво. С чего он взял, что это даёт ему право приказывать?

Итаяс не знал, что это за маг и откуда он взялся, о магии, управляющей временем, прежде не слыхивал, но сознание собственной исключительности укоренилось в нём настолько, что новые доказательства таковой утомляли, а всевозможные чудеса воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

— Я не хочу, — произнёс он чётко и внятно, как говорят тугоухим и выжившим из ума.

Маг снова подумал.

— Ты обещал каманару Ариясу, своему отцу.

— Я не давал ему обещаний. Я объяснил ему, зачем ухожу.

— Ты долго шёл к своей цели. Ты почти достиг её. Заверши начатое.

— Мои желания изменились.

Бараньи глаза мага заморгали, брови сдвинулись. Итаяс издевательски ухмылялся. Было любопытно, что ещё скажет маг, хотя медлительность его начинала утомлять. «И это — те силы? — думал горец, почти оскорблённый. — Силы, которые чем-то там управляют? Те, что тревожат императора Уарры? Потеха! Ребёнок ли я, шут или раб, чтобы подчиняться их велениям?» Нелепый вид мага укрепил его в недавнем решении больше, чем все размышления о доблести.

— Ты должен убить императора Уарры, — сказал маг недоумённо.

Горец расхохотался.

— Должен? — изумлённо сказал он. — Кому?

— Ей, — сказал маг. — Она так хочет.

Неведомая «она» пугала его до дрожи; щуплый маг даже оглянулся с боязливым видом, на лице его выразилось почтение. Итаяс покачал головой.

— Она — кто?

— Судьба. Магия. Старшая Мать.

Ни первое, ни второе, ни третье ни о чём таянцу не говорило. Его богом был Отец-Солнце, магию он не чтил, а судьбы определял сам. Маг уставился на него с таким видом, будто ждал, что он падёт ниц; это изрядно Итаяса насмешило.

— С какой стати мне исполнять чьи-то желания? — поинтересовался он.

Маг вздохнул. Горец подумал, что разговор затянулся. Стоило прояснить собеседнику ум и вернуться в обычное течение времени.

Хилый маг поглядел в сторону и проговорил словно бы через силу:

— Если ты убьёшь императора, Она позволит тебе зачать здорового сына.

Итаяс вздрогнул.

Самый красивый из юношей, самый юный из героев, он не знал мук, которые причиняет подросткам горячая кровь. В горах женят рано, но созревают ещё раньше, да и не у всех камов есть деньги купить мальчишке невесту, не у всех мальчишек — смелость украсть. Всякий, кто не болен и не увечен, переживает пору, о которой шутят: пошёл поутру до ветру, увидал сосну, принял за жену. Жарким летом на высокогорных пастбищах одни находят утешение друг в друге, вторые усердствуют до кровавых мозолей на ладонях, совсем небрезгливым и овца невеста.

У Итаяса мучения сверстников вызывали только презрительный смех. Ему было двенадцать, когда, проезжая по окраине села, он увидел, как трудится в саду тихая полногрудая вдовушка. Отряд возвращался из набега с добычей, все торопились по домам; никто не оглянулся, когда сын каманара натянул поводья. Почувствовав его взгляд, женщина выпрямилась и опустила руки. Чёрный вдовий платок не умалял её красоты, не скрывал сладости её зрелого тела. Увядание почти не тронуло её. Ей было лет двадцать пять. Мальчик смотрел на неё в упор, хмуро и властно, не улыбаясь, не подмигивая, как иные глупыши много старше его; дыхание женщины стало чаще, губы её разомкнулись… Опомнившись, она потупилась и вновь начала дрожащими руками обирать ягодный куст. Вечером она отправилась с корзиной в лес. Итаяс ждал её. Он не спрашивал её имени. Вдова знала, кто он такой — весь каман знал. Она дрожала всем телом, но не от страха. Щёки её алели как в лихорадке. Она сняла платок, распустив прекрасные волосы по плечам, а потом покорно легла на тёплые мхи и сама подняла платье.

Она была первой из тех, кого убило его дитя. Но тогда он ещё не встревожился, да и ко благу ей была смерть. Жизнь гулящей не стоит гроша, а ублюдка он всё равно приказал бы ей задушить. Не встревожила его и смерть молодой рабыни, украденной в уаррской деревне. Даже смерть первой жены, хрупкой как подснежник, всего лишь опечалила — ведь эта жена была только первой из настоящих женщин. Такое случается. Но когда умерла третья жена, люди начали поговаривать дурное. Сильные старейшины, не боявшиеся каманара, обеспокоились за правнучек и пожелали им других женихов. Четвёртая жена, забеременев, тайком попыталась избавиться от ребёнка, но только покалечила себя и истекла кровью.

По-настоящему страшно Итаясу стало, когда умерла Мирале. И не только потому, что он воочию увидел, как выглядели его дети, убивавшие матерей: слава о Мирале шла повсюду, Мирале была необыкновенной, чудесной, единственной — то есть ровнёй ему. Но даже она не смогла родить ему сына. Она умерла, извергнув из чрева перекорёженный, чудовищный кусок плоти: сросшихся близнецов без кожи, с четырьмя бельмастыми глазами на общем черепе, с конечностями без пальцев, со связанными в узлы костями. Они родились живыми, они шевелились и пытались кричать. Тогда Итаяс убил повитух и уничтожил кошмарное дитя. Никто не должен был знать, как выглядят дети Таянского Демона.

К тому времени ему было уже двадцать лет. Сыновья его ровесников крепко держались в седле.

Сердце пропустило удар.

— Позволит? — вкрадчиво спросил горец. — А до сих пор — это она не позволяла?

Маг опять удалился мыслями в какие-то дали. Итаяс в упор смотрел на его вытянутое баранье лицо; стылая ухмылка изгибала губы таянца, на скулах играли желваки.

— Она есть судьба, — невнятно, точно катая во рту кусок, пробормотал маг. — Она определяет все судьбы. У тебя такая судьба.

— Вот как? — ещё вкрадчивей сказал Итаяс и даже голову пригнул, как кот.

— Твоя судьба — убить императора, — сказал маг. — Закончи с этим, и тогда Она перестанет определять твою жизнь. Ты сможешь продолжить род, как обычный человек.

Итаяс помолчал. Прикрыв глаза, он опустил голову, не то кивая, не то кланяясь. Он по-прежнему улыбался.

— Я понял тебя, — сказал он.

— Хорошо, — сказал маг.

— Я хорошо тебя понял, — повторил таянец.

Маг снова поморгал бараньими глазами и растаял в тумане. Горец не смотрел на него. Он стоял неподвижно, улыбаясь, как каменный идол.

Никогда в жизни он не испытывал подобной ярости.

«Император не лгал, — думал Итаяс. — Сила, которая сильнее. Сила, которую я чувствую. Сила?! Небесная баба и её бараний маг? Это — сила, которая управляет моей судьбой?!» Кровь шумела в ушах. Ноздри таянца раздувались, улыбка становилась все шире.

«Я могу отпустить тебя, чтобы ты сам вернул себе свободу, — предложил император Уарры. — Я могу открыть тебе всё, что знаю, и стать твоим союзником». Говоря это, он не кривил душой — так же, как был честен, предлагая Таяну мир.

«Убей императора, и сможешь продолжить род».

Никто не должен был знать о том, как выглядят дети Таянского Демона — но все узнали. И вновь поползли умолкшие было шепотки, побежали слухи о том, что Арияс подкладывал жену под горного духа, что Итаяс божий ублюдок и не место ему среди людей. Жестокость его, доселе обычная для воина гор, вдруг оказалась превыше людского терпения; Наргияс, который прежде видел в нём надежду Таяна и был на его стороне, отступился; ненависть окончательно поглотила все чувства, которые Арияс испытывал к сыну. Потом слухи дошли до Дзерасса, прадед Мирале воззвал к людям, и дзеры отказались биться рядом с таянцами. Потом мертвец Эрдрейари взял Чаарикам.

«Где твоя судьба, Демон Таяна?»

Когда Наргияс погиб, а плодородные долины Нижнего Таяна достались Уарре, стало ещё темней. Люди ожесточились. Женщин отсылали в Аллендор, и с ними уехала Юцинеле. Бедный упрямый цветок, она любила брата несмотря ни на что, и никого не слушала. Он сам научил её не обращать внимания на толки — иначе она бы не выжила.

«Убей императора, и станешь обычным человеком».

Итаяс ушёл не за жизнью императора Уарры. Он ушёл из страны, где не имел никого, кроме врагов.

…Он стоял, невидящими глазами глядя прямо перед собой, и такое потрясение выражалось на его лице, что Маро Ундори, замыкая наручники на его запястьях, с усмешкой сказал рядовым своего взвода: «А славы-то, славы!»

Юцинеле очнулась в час начала рассвета; вернее, проснулась — она спала и видела сны. Снилась ей Мирале, весёлая и счастливая, и ещё почему-то мать, Юнэ: грустное, поблекшее лицо матери вдруг преображалось, она превращалась сперва в гордую Нирайят, а потом — в величественную первосвященницу. Чёрная кошка Младшей Матери тенью пробегала в высоких травах и вдруг вырастала, становилась огромной как конь, ударяла копытами… Вороной иноходец споро шёл под Ариясом, каманаром Таяна, а рядом скакал Наргияс на своём гнедом жеребце. Над родильной хижиной плыл туман, и спускался, улыбаясь, по тропе к селу Демон Высокогорья с новорождённым младенцем на руках. Серебряные уаррские знамёна плескались на ветру, сияя в просторах бескрайнего небосвода. Великий город Кестис Неггел обнимали светлые реки. Золотая Рескидда цвела между пресных морей, а над нею горела и билась, как сердце героя, Звезда Арсет. Лучи её были крепче стали, никакая мгла не могла затмить их, никакая сила не властна была их сокрушить…

Неле долго смотрела в зелёный потолок балдахина, расшитый листьями и цветами.

Потом перевела взгляд.

На краю постели сидела Младшая Мать.

Таянка наморщила лоб. В этой комнате, отведённой ей в доме Акридделат, она прожила несколько дней. Но как оказалась здесь снова? Ведь Младшая Мать сказала ей проститься с Мори, и она поехала прощаться…

Мори.

Император Уарры.

Сердце Неле подкатило к горлу.

Девушка вытянулась как струна. Руки её заледенели от ужаса. «Не может быть, — торопливо сказала себе Неле. — Что это мне причудилось? Приснилось…» — но память была жестока. Падал на колени непобедимый Итаяс, жуткие безликие люди окружали его и Императора, и Мори задавал ей вопросы, а лицо его, такое знакомое и дорогое, менялось на глазах, становясь мёртвой маской. «Да как же это?» — спрашивала Неле в испуге. Так же ясно она помнила и другое — изумрудное сияние, что привело её обратно в жизнь, и яркий воздушный шар, и жуков, которых надо есть серебряными копьецами. Мори был добрый уаррец, самый лучший человек на земле. Неле думала, что Итаяс убьёт его. Она испугалась, как никогда в жизни. Она думала спасти Мори, как он спас её, и упросить Итаяса пощадить доброго уаррца…

Теперь брат в уаррском плену. Император поставил его на колени, а потом отшвырнул, как падаль. Итаяс убил много уаррцев и много рабов привёз из уаррских деревень. Если просить Мори… ведь Мори пощадит её брата… он добрый… но он не добрый на самом деле, он — Император Уарры… но ведь он спас ей жизнь…

В глазах у Неле темнело.

— Ты проснулась? — донёсся сквозь подступающий мрак ласковый голос рескидди. — Неле, как ты себя чувствуешь?

Младшая Мать была сильнее мрака… Неле открыла рот, но сказать ничего не смогла. Только спустя минуту она выдавила:

— Госпожа…

— Не плачь, Неле, — сказала рыжая священница. — Лучше скажи мне, что тебя тревожит. Я помогу.

«Нет, — подумала Неле. — Никто мне не может помочь». Стоило Акридделат сказать, чтобы она не плакала, как слёзы навернулись на глаза — а до того их не было. Пускай Младшая Мать творит чудеса, она не превратит страшную правду в сон, не сделает так, чтобы Мори не был Императором…

Потом Неле стало стыдно. В такое время она думала о себе!

— Госпожа Младшая Мать, — прошептала горянка, — я боюсь… за моего брата.

— Итаяс жив. Ему ничто не угрожает. Юцинеле, ты разве не помнишь? Морэгтаи обещал, что не причинит ему вреда.

«Морэгтаи, — повторила про себя Неле. — Младшая Мать велела отправить письмо Императору Морэгтаи… значит, она всё знала, и это правда». Против всякого разумения душою Неле овладело с этой мыслью чёрное горе. Последняя надежда истаяла.

Горянка закрыла глаза.

— Неле, — вновь зазвучал мягкий настойчивый голос рескидди, — не время спать. Вставай. Умойся. Для тебя приготовили завтрак, ты наверняка хочешь есть. Не позволяй себе тонуть во тьме. Это неверный путь.

В словах Акридделат прозвенел скрытый приказ — и что-то внутри Неле распрямилось. Неле умела подчиняться приказам. «Только глупец и безумец не знает минут малодушия, — говорил Наргияс. — К чему корить себя за них? Честь в том, чтобы поступать смело. Мысли твои принадлежат только тебе».

Юцинеле заставила себя откинуть одеяло и встать. Пронзительный взгляд Младшей Матери всё ещё пугал её, и она отводила глаза. Но душа её быстро избавлялась от гнилой слабости. «Я должна думать, — велела Неле сама себе. — Младшая Мать сказала, что поможет мне. Я ей нужна. Нужно хорошо подумать. Я смогу помочь Итаясу…»

Пальцы её, шнуровавшие платье, остановились.

Как изменяется мир… совсем недавно Неле уповала на силу брата. Никого сильнее его она не знала. Уаррские танки и мертвецы грозили Таяну, но смерть всегда грозит жизни. Это не диво. Среди живых людей брат был самым великим героем.

Теперь его меньшая сестра думает, как спасти его — и думает, что может спасти.

Неле осторожно посмотрела на Младшую Мать.

Акридделат встала и погасила ночную лампу. Раздвинув занавеси, она приоткрыла окно. Утренняя прохлада вошла в комнату, отогнав безмысленное тепло сна.

Рассвет позолотил бескрайнюю гладь озера Джесай, в высоком небе медленно таяли облака. Было очень тихо.

Младшая Мать скрестила руки под грудью.

Неле ушла в умывальную комнату, а когда вернулась, увидела, что Акридделат стоит в той же позе, только опустив лицо. В чертах её сквозила печаль.

— Госпожа Младшая Мать, — сказала Неле, — что-то случилось? Помочь ли мне вам чем-нибудь?

Та улыбнулась.

— Я буду благодарна, Юцинеле. Только нехорошо ведь просить о помощи голодного. Поешь.

Горянка не чувствовала голода, но послушно села за стол. Она видела, что рескидди тревожится. Младшая Мать словно сама боялась тех слов, что хотела сказать. «Даже у рескидди бывают минуты малодушия, — подумала Неле, принимаясь за еду. — И мне не стыдно бояться. Надо поступать смело».

Акридделат села напротив неё и налила в стакан сладкого травяного напитка, который пили по утрам рескидди. Зелёные глаза её затуманились.

— Госпожа Младшая Мать, — сказала Неле через какое-то время, — я вот о чём тревожусь: я вчерашнего дня помню только половину. Что случилось со мной? Что было вечером?

— А что было утром? — негромко спросила священница.

Неле положила ложку и отвела лицо.

…перед добрым уаррцем стоял Итаяс, Демон Высокогорья.

На коленях стоял; и от напряжения жилы выступили на его шее как струны, а руки, связанные заклятием, висели словно перебитые.

У таянки заныли виски. Сердце её стало тяжёлым, как свадебный камень Отца-Солнца.

Что было потом, она помнила плохо. Кажется, она упала в обморок. Но допрежь того Мори обещал, что не убьёт её брата…

— Я поехала попрощаться с господином Дари, — сказала Неле. — А оказалось, что господин Дари — Император Уарры. И брат мой Итаяс в плену у него. А потом… всё.

Ей казалось, что она говорит очень спокойно, совсем без чувств, как должно воину.

Акридделат смотрела на неё с состраданием.

— Морэгтаи, господин Данари, увидел, что душа твоя в смятении. Он испугался за тебя. Он велел тебя усыпить, чтобы сон успокоил тебя и сердце твоё не страдало. Он на самом деле император Уарры, повелитель огромной страны, и у него много забот.

«У меня много дел, — вспомнила Неле слова Императора, — и дела эти тягостные. Я устаю от них. А рядом со мной нет другого человека, которого можно покатать на воздушном шаре…» Она верила Мори, и клала руку в его руку, и отправилась летать вместе с ним. Она молилась Арсет, чтобы он никогда её не прогнал.

— Теперь ты проснулась, и я всё могу объяснить тебе, — закончила Акридделат.

«Что? — подумала Неле почти в отчаянии. — Что объяснить? Я и так всё поняла».

Она не хотела пустых речей. Младшая Мать сказала, что она должна что-то сделать. Пусть говорит, чего от Неле хотят. Она имеет право просить чего-то взамен и попросит освободить Итаяса. А там будь что будет. Даже вернуться в Верхний Таян и то лучше. Там жизнь тяжела, там не будет времени думать. В Рескидде людям жить легко, поэтому южане много думают и становятся мудрыми. Но они думают о великих вещах, и что им за дело до малых?

Лицо Акридделат стало строгим. Переведя взгляд на собственные сплетённые пальцы, она сказала:

— Неле, принцесса Лириния солгала тебе. Она — фальшивка. Ты — настоящая.

Юцинеле уронила стакан.

Пока Младшая Мать говорила, совсем рассвело. Стало жарко. Пришлось затворить окно. Дом рескидди охлаждали заклинания, а воздух снаружи стал горячим, словно в печке.

Юцинеле больше молчала. Иногда переспрашивала. Иногда не переспрашивала, видя, что Акридделат устала говорить и пьёт травяной настой, чтобы освежить горло. «Уаррцы — арсеиты, как рескидди, — думала Неле. — И Младшая Мать говорила, что Уарра — прекрасная страна». Все рескидди так думали. Из Рескидды никто не видел Чёрную Уарру — только Золотую.

В Золотой Уарре живёт Мори… Мори говорил с нею ласково, рассказывал про Рескидду и хотел помочь ей. И он шутил с ней, и справлялся у госпожи Айет о её здоровье. Мори спас ей жизнь.

Мори отправил в Таян чёрные танки.

Рыжая рескидди говорила о Матерях мира и великих войнах небес, красиво говорила и понятно. Много лет она проповедовала с кафедры огромного храма Данирут, и люди любили её. Неле представляла Акридделат на залитой солнцем площади, среди изваяний демонов и драконов, в развевающихся белых одеждах. Страшны небесные войны…

Бывает, мужчины в селе режут всех овец и забирают весь хлеб. Они уходят в горы. Никакой добычи не остаётся врагу. Остаются старики, больные и вдовы — пухнут с голода, выкапывают корешки из-под снега. Так это даже не война.

Что за дело рескидди до малых, безвестных войн?

…Акридделат коснулась пальцами оконного стекла, присела на подоконник. Рядом Неле застыла на краешке глубокого кресла, сложив руки на коленях и болезненно выпрямив спину.

«Нерсена подняли среди ночи, — думала первосвященница, — он уехал к принцу. Аллендор грозит нам. Что-то будет… Мы с Нерсеном всегда делали одно дело. Он обороняет земли, я — души. Алива, Северная Звезда, помоги мне. Пусть твой могучий возлюбленный придёт на помощь Рескидде. Хорошо, если дети Арсет стоят друг за друга. Плохо, если их ведёт чуждое зло».

День только начался, но Акридделат уже гнела усталость.

Два века назад одна из уаррских священниц, впоследствии причисленная к матерям Церкви, сказала: «Там, где много грубого земного отчаяния, не должно учить отчаянию небесному». Ей выпала доля проповедовать в далёких землях, на Восточных островах, в самую жестокую пору… Уарра рождала много великих подвижников. Светлый Эрдо в Меренгеа решился создать ересь, чтобы не мучить души; Мать Ирмерит на десятилетия отказалась от проповеди вовсе. Учить на разорённых войной землях айину, радости обречённых, было бы злом. Всю жизнь в сердце своём Акридделат держала сторону этих людей — а сегодня нарушила их заветы.

Не было выхода.

«Неле, — в мыслях своих спрашивала Младшая Мать, — о чём ты думаешь?» Она чувствовала себя виноватой. Перед лицом мрака Юцинеле вела себя как рескидди: лицо её было печальным, но спокойным, душевная мука не рождала в ней слёз. И нельзя было прочитать её мысли; Акридделат прежде уже замечала на лице горянки это выражение. «Я всё понимаю, — словно бы говорила Неле, — но сердца своего открывать не хочу».

«Мир был беспощаден к этой девочке, — думала Младшая Мать. — Ожесточилась ли она? Что мне делать? Я не имею права вести и убеждать. Она решает сама».

Юцинеле вздохнула.

Акридделат обернулась к ней.

— Что же, — сказала Неле, не поднимая глаз, — если бы Уарра знала, что Таян и есть Королевство Выси, она не стала бы посылать на нас мертвецов?

Младшая Мать невольно стиснула в пальцах складку платья. «Я никогда не считала её глупой, — подумала она. — Но она ещё умнее, чем мне казалось. И это, пожалуй, плохо. С простодушной было бы надёжней и легче». Акридделат покачала головой.

— Уарра постаралась бы сохранить мир.

— А если не Королевство Выси, значит, можно посылать мертвецов?

Рескидди опустила лицо и сложила пальцы возле губ. Она долго молчала, и только когда девочка вопросительно подняла глаза, ответила:

— Ты вправе совершить суд.

Над озером разгорался золотой день. В ясные воды гляделось солнце, умытое вечерним дождём. Высокие башни поднимались вдали. Кто-то то ли встал в невероятную рань, то ли ещё не ложился — в светлом небе плыл воздушный шар, красно-синий, как тот, на котором летала Неле с добрым уаррцем, красно-синий, как звезда Арсет на площади перед храмом… На той площади рескидди пели о славе и доблести. Рескидди верят в доблесть небесную, в силу любви Арсет и копий светлого воинства, и сами они — храбрые и мудрые. Давным-давно, дома, в Таяне, Неле думала, что хорошо бы ей было родиться в Рескидде, там никто не подумал бы о ней плохо…

Младшая Мать стояла у окна, сплетя пальцы на животе. Она ждала слова Неле. Глаза у рескидди были зелёные-зелёные, точь-в-точь как у Императора… «Да как же это так вышло? — в который раз спросила Неле у всего мира. — Почему я? Почему это — со мной?» Никогда прежде могучие люди не ждали её решений, и никакая судьба, кроме собственной её судьбы, от неё не зависела. А теперь сама Младшая Мать говорит: «Ты вправе совершить суд».

— Госпожа Младшая Мать, — беспомощно сказала Неле. — Я речи ваши поняла. Но не сказали вы, что я сделать должна. Я хочу всё правильно сделать.

— Я рада, Юцинеле. Я на твоём месте хотела бы того же.

Таянка озадаченно склонила голову.

— Что же вы загадки задаёте, госпожа… — пролепетала она.

— Это не моя загадка, — ответила Акридделат. — Это загадка целого мира. Немилосердно ставить тебя перед нею, но послушай, Неле, и попробуй понять: что здесь правильно — решаешь ты.

Юцинеле до боли закусила губу.

Прежде Младшая Мать говорила другое. Неле хорошо помнила все её слова. Прежде рескидди спрашивала, хочет ли она наказать Уарру, разорить её, как Уарра разорила Таян. Так вот что всё это означало… У неё и впрямь есть великое войско — страшное войско небес. Она — Госпожа Выси. Вот почему принцесса Лириния отправила её будить Атергеро, вот почему Атергеро услышал её и послушался.

Принцесса Лириния?

«Я знаю! — потрясённо напряглась Неле; глаза её расширились. — Я знаю, о чём думала принцесса Лириния!» Будто въяве встала принцесса перед таянкой — высокая и ледяная, как гора в Лациатах. Аллендорка знала, что не под её руку дано страшное небесное войско. Ах, как неласково глядела она на дочь Арияса! Летучая принцесса всегда знала, кто такая Юцинеле из Таяна. Лириния сама хотела быть Госпожой. Немилостивая Мать посулила Выси великую победу. Принцесса Лириния хотела разбить Уарру и убить Мори.

Неле пробрала дрожь.

Мори.

«А ведь я мечтала, чтобы он увёз меня в Уарру, — вспомнилось Неле. — Смешное дело».

«Вы когда-нибудь летали, Цинелия?» — спросил он. Ещё он спрашивал, к кому она может вернуться. На всём свете никто не ждал Неле. Она помолилась Арсет, чтобы Мори её не прогнал…

…Великую победу сулит Выси Немилостивая Мать. Страшную гибель Бездне она сулит.

«Что здесь правильно — решаешь ты», — сказала Акридделат.

Юцинеле забыла дышать. В ушах звенело.

Итаяс — великий воин, но меньшая сестра думает нынче о том, как его защитить. Мори — великий властитель, но если Цинелия сделает что-то не так, то погубит его и его страну.

«А если бы Мори знал, что я — Госпожа Выси, он бы меня спас?» — пришло вдруг на ум Неле. Страшно стало от этой мысли, и на душе потемнело. Невыносимо было такое думать.

Что же делать?

— Неле? — негромко окликнула Акридделат.

Времени не было.

Младшая Мать силилась представить, что чувствует человек, мир вокруг которого за единый час стал иным. Она постаралась рассказать обо всём просто и честно, но недаром первые песни Легендариума не дают читать детям… Юцинеле разрывалась между ужасом, который она испытывала перед Императором, и страстной любовью к Морэгтаи. Одного этого с лихвой хватало, чтобы измучить её юное сердечко — а её просили думать о мироздании и вечных вопросах.

«Она ищет себе приказа, — размышляла Акридделат. — Она умна и хочет подчиниться тому, кто знает больше. Какое страшное искушение — отдать приказ… Но если я возьмусь управлять игровой фигурой, то сама стану таковой. Кукла Рескит на святом престоле… нет. Никогда. Но как же мне страшно. Северная Звезда, Предстоящая, укрепи меня…»

Таянка сидела неподвижно. Даже когда прямо перед её лицом порхнула лазоревая бабочка, она не подняла глаз. Потом первосвященница вспомнила, что закрыла окно. Быстрым взглядом Акридделат проверила, на месте ли щеколды — окно было заперто.

Бабочка пролетела по комнате, словно чудесный огонёк. Южане любили яркие цвета и причудливые украшения, в гостевой комнате у Акридделат было много красивых вещей, но по сравнению с синим крылатым пламенем все краски казались тусклыми… Бабочка поднялась к потолку и распахнулась серебрящейся тенью. Дрожь пробежала по спине, волосы приподнялись; трепет, охвативший всё тело, был томительно приятен. Акридделат невольно улыбнулась.

«Кто отыщет в мире радость, превозможет вечный страх, — прошептал знакомый голос. — Слава доблести солдата на земле и в небесах…»

Первосвященница подалась вперёд; сердце заколотилось. Она знала, что не увидит собеседницу, но глаза против воли искали её. Акридделат ясно помнила видения, приходившие ей во время затворничества. Чудилось, что вновь медленные вихри света затопили комнату и от земли протянулся луч-дорога до края небес…

До самой линии фронта.

Усилием воли рескидди замедлила дыхание.

«Что мне делать?» — мысленно спросила она.

«Не лукавить», — был ответ.

Воздух дрожал.

«Юцинеле…»

«Каэтан мёртв».

«Что?!»

«Маг Выси, видевший Подвиг воочию, закончил свою игру, — сказала Северная Звезда. — Но перед тем как стать витязем света, он выиграл один ход. Выиграл исполнение одной молитвы. Не бойся за Юцинеле. Её защищает ныне воля превыше твоей и моей».

И умолкла.

Серебряная тень осыпалась звонким дождём. Сердце Младшей Матери замирало, но на душе у неё стало светло как никогда прежде.

— Зачем? — тихо выговорила, наконец, Неле, уставившись в дальний угол. — Зачем всё это?

— Что?

— Магический год.

Акридделат помолчала, приходя в себя. Улыбнувшись с долей грусти, она сказала:

— Так играет Старшая Мать.

— Зачем? — от волнения Неле почти перебила первосвященницу. — Зачем она так играет?!

Акридделат села в кресло.

— Арсет сотворила мир, в котором мы живём. Но она дочь своей Матери. Дочь придумала чудный узор и вышила его, но и нитки, и иглу, и основу дала ей Мать. Всё, из чего создан мир, принадлежит Рескит. Арсет не создавала болезней и смерти, разрушительной злобы и горя. Но плоть наших тел и пламя наших душ произошли от сил Рескит и не свободны от Её сил. Арсет не создавала магии. Она только упорядочила её и поставила человеку на службу. Но в магии осталась воля Рескит, и от этого происходит магический год.

Горянка сидела, опустив веки. Младшая Мать затревожилась, что говорит слишком сложно, но когда девочка взглянула на неё, в глазах её было тёмное спокойствие понимания.

— Зачем? — не в пример прежнему почти жёстко повторила Неле. — Зачем это ей?

Акридделат развела руками.

— Кто же поймёт до конца? Старшая Мать безначальна и бесконечна. Говорят, что Она играет, ищет веселья в творении.

— Почему Арсет не защитит от неё?

— Арсет меньше и слабее, чем Она. Арсет противостоит вечной смерти, но не может обуздать все проявления Рескит в мире, вещество которого принадлежит Ей. Так дерево остаётся деревом, даже если из него вырезали дивную статую.

— Что же? — проговорила Неле. — Ничего нельзя сделать? Так будет всегда?

Младшая Мать вздохнула.

В глубине души она радовалась этим вопросам. В возрасте Неле сильные чувства могли совершенно затуманить разум, но с нею этого не происходило. Ей хватало смелости не замыкаться и не прятаться от тягостных знаний. «Госпожа Выси, — подумала Акридделат. — Такой ты должна быть? Или — не должна, и ты такова вопреки великой Немилости?..»

Помедлив, она сказала:

— Арсет дала людям великие силы, которые могут умножаться почти бесконечно. После того, как Ликрит Железноликая подарила Заступнице день отдыха, все поняли, что сила человека может сравняться с силой Арсет. Рескидди по имени Ирмерит изрекла пророчество: настанет день, когда воля Рескит не будет определять судьбы мира. С течением тысячелетий души воинов и подвижников собираются в ряды светлого воинства. Они защищают тех, кого не может защитить Арсет. Сейчас их немного, и они не всегда одерживают победы. Но число их растёт. Однажды они сомкнут строй вокруг цветущей земли, преградив путь злу. Они станут подобны доспеху из чистых звёзд.

…Неле молчала.

«Что же делать? — размышляла она. — Как решить правильно?»

Если решить правильно, к Арсет придут новые силы, и светлые витязи будут стоять твёрже, обороняя мир.

Вспомнился сон, который горянка видела в госпитале — звезда, чьи лучи были крепче стали, и огромная пасть неба. «Хорошо, что Арсет не одна бьётся, — подумала Неле. — Никто не выстоит один против врага». Она положила руку на грудь, украдкой нащупав единственный оставшийся у неё метательный нож. Когда Младшая Мать пожелала нарядить её в одежду рескидди, Неле попросила у неё иголку и нитку, сказав, что хочет подшить платье. Она схитрила — платье было ей впору. Юцинеле сшила потайную петельку между грудей, чтобы носить с собой нож. Во всех тревогах оружие оставалось с нею, и даже тени его не забрали.

— А Рескит, — сказала Юцинеле, думая о другом, — она злая?

— Нет, — сказала Акридделат. — Она бесконечная. Но Она — Немилостивая Мать и не желает существования мира, поэтому нам, живущим в нём, представляется злой. Впрочем, что это я… ты ведь не об этом хотела спросить, Неле.

Горянка подняла взгляд.

— Госпожа Младшая Мать, — сказала она несколько твёрже, чем прежде, — вы сказали, я могу совершить суд, наказать Уарру… Получается, это будет для Её веселья?

Акридделат выпрямилась, лицо её прояснилось.

— Да.

— И для горя Арсет?

— Да.

Неле умолкла. Она смотрела прямо перед собой; глаза её, так похожие на глаза Девы сапфиров, застыли. Младшая Мать склонила голову к плечу. «Не лукавить», — напомнила она себе.

Она не обманулась: горянка действительно оказалась смышлёной девочкой с чистым сердцем, не ожесточившейся после всех страданий, что выпали на её долю. Память у неё была необыкновенная; должно быть, поэтому Юцинеле вела беседу так, как ведут её искушённые, учёные люди. Она задавала вопросы, на первый взгляд, не связанные между собой, а потом оказывалось, что все они служат одной цели. Младшей Матери это было по нраву. Но в ней не угасало беспокойство: ход мыслей Неле, до сих пор радовавший её, переменялся в странном направлении.

— Госпожа Младшая Мать, — вполголоса сказала Неле, — я подумала: ведь нет среди людей таких, кого Рескит любит.

— Это верно.

— Тогда почему она обещает победу Королевству Выси? Если она такая же Немилостивая для Таяна, как для Уарры?

Акридделат прикрыла глаза.

— Немилостивой Матери безразлично, кто проиграет, а кто победит. Она хочет увидеть войну.

— А Арсет хочет, чтобы был мир, — кивнула Неле и вдруг спросила, прямо взглянув Младшей Матери в лицо. — Почему Арсет — несправедливая?

В саду закричала птица. Послышался низкий голос неторопливого ветра, зашумела листва. Журчала вода в фонтане, поскрипывали качели. Девочка с глазами Арсет сидела, сложив на коленях худые руки, и ждала ответа.

У Акридделат мурашки побежали по коже.

— Что?

— Уарра разорила Таян, — сказала Неле рассудительно; лицо её оставалось спокойным, но в глазах мелькнули тени давнего горя. — Рескит увидела войну. Но как ни смотри, выходит, что мстить нельзя. Рескит немилостивая для всех. Почему Арсет хочет мира только Уарре? Потому что уаррцы — арсеиты?

— Неле!

Младшая Мать привстала, потрясённая.

Юцинеле смотрела на первосвященницу, горько поджав губы. Акридделат взялась за голову и со вздохом упала в кресло.

— Что ты, Неле, — сказала она мягко и грустно. — Арсет хочет мира всем своим детям. Но так вышло, что Таян она проиграла…

— Как проиграла? — Юцинеле моргнула.

— Немилостивую Мать называют ещё «Та, что любит играть честно»… Она являет себя как игра, которую ведут все люди, желают они этого или нет. В конце Рескит всегда выигрывает и забирает у людей их дыхание. Но игра длится долго, всю жизнь, и за это время можно выиграть у Рескит что-нибудь маленькое. Что-нибудь не настолько важное. Несколько счастливых лет, сердечную дружбу, радость любимого дела… Те, кто велик духом, выигрывают светлую долю не для себя, а для родной земли, или даже для целого мира. Арсет тоже играет. Когда она выигрывает, сирота становится подвижником, царь провозглашает закон, препятствующий злу, или целый век не случается войн… Но бывает иначе.

Неле смотрела прямо.

— Это то, что называют судьбой?

Акридделат помолчала.

— Должно быть.

Неле долго раздумывала о чём-то. Младшая Мать не торопила её; она смотрела в окно, где разгоралось ясное утро. Вечерний дождь освежил город, прибил пыль. Горизонт был светел. «Я не могу предугадать её мысли, — безмолвно сказала себе Акридделат. — Я могу только не лукавить…»

— Госпожа Младшая Мать, — наконец, нарушила тишину горянка. — А когда… когда будет у мира великая оборона, звёздный доспех, больше не будет случаться зла и войны? Совсем?

Акридделат сплела пальцы.

— Решившись сотворить мир и людей, Арсет пошла против воли Рескит, — сказала она. — Этот поступок можно назвать преступлением. Арсет сделала то, что желала, и навеки распрощалась с прежней своей жизнью. Можно счесть её поступок ошибкой. Но были бы мы счастливей, не получив возможности видеть свет? А если бы она до сей поры беззаботно играла со своими братьями и сёстрами, не зная ни горя, ни жалости, ни любви — была бы она счастливее, чем сейчас? Мы — её дети. Она дала нам свободную волю, которой обладала сама. И под защитой светлого воинства будут совершаться ошибки и преступления. Но никого и ни к чему не сможет принудить веление злой судьбы.

Юцинеле смотрела в пол. Губы её были упрямо сжаты. Повременив, Младшая Мать спросила:

— Так что ты скажешь, Неле? Что ты решила? Чего ты хочешь?

Горянка подняла голову.

— Я хочу увидеть моего брата, — сказала она твёрдо и уверенно; плечи её расправились, сиреневые глаза посветлели, и цвет их стал ярче. — Я хочу поговорить с Итаясом и с…

И вдруг она запнулась; голос её дрогнул. Акридделат подалась вперёд, с тревогой и заботой глядя на девочку. Потупившись, Неле разглаживала складки платья на коленях. Несколько мгновений она собиралась с духом, но потом всё же докончила:

— И с Мори.

10

Сквозь высокую стрельчатую арку я вышел в сад.

Уже рассвело. Магические огни померкли, но не угасли совсем; фонарики из цветного стекла, исполненные в виде насекомых и птиц, словно бы заключали в себе тёплые живые сердца. За моей спиной тянулась увитая плющом галерея. Меж резными колоннами высились статуи. В конце галереи, где к стенам дворца подступал густой тенистый кустарник, журчал фонтан; серебряная Арсет стояла над ним.

Я вспомнил о Младшей Матери. Отправляясь в Рескидду, я надеялся получить её наставление и совет… какой беззаботной представлялась сейчас та пора! Её Святейшество, верно, уже уведомили, что я готов прибыть для аудиенции; выйдет неловкость — вряд ли я найду для этого время. О душе придётся позаботиться позже. «Младшая Мать поймёт, — подумал я. — Известия о настоящем положении дел в Ожерелье она получает одной из первых».

Под конец совета господин Ярит находился более в ипостаси врача, нежели руководителя тайной полиции; состояние маршала Далан вызывало у него тревогу, он настоятельно советовал ей отправиться домой, оставив вместо себя кого-то из заместителей. Инженер-маг отнекивалась; в конце концов Эрисен просто отдал ей приказ как главнокомандующий, и ей пришлось повиноваться.

Потом принц-консорт отослал прочих военачальников в Генеральный штаб — разрабатывать планы на случай развития событий по наихудшему сценарию. По лицам маршалов и обрывкам их бесед я понял, что Ожерелье не готово к войне. Не готово прежде всего психологически: Древний Юг никогда не пренебрегал армией, сейчас численность её уменьшилась просто потому, что уменьшилась численность населения, а техномагическая оснащённость была вовсе не плоха. Я это знал точно: я располагал разведданными Южного луча. Кроме того, у Рескидды был Исток. Штабисты пришли в растерянность, потому что с подобной угрозой Юг прежде не сталкивался. «Да, — подумалось мне, — Уарра знала войны гражданские и захватнические, но никогда уаррцы не имели дела с вторжением. То же и Древний Юг. Города-государства Ожерелья культурно много ближе друг другу, чем уаррские княжества. Большую часть великих побед в истории Юга одни соседи одерживали над другими». Я хотел задать пару вопросов по части организации обороны, но вовремя опомнился: я был глава хоть и союзного, но чужого государства. К тому же военный теоретик из меня так и не получился…

По саду пронёсся ветер — прохладный выдох пресного моря Джесай. Зашумели ветви, упали наземь росные капли. Я успел привыкнуть к южной жаре; мне стало зябко.

Принц Эрисен сидел сейчас над узлом связи: диктовал срочные сообщения градоначальникам и генералам в северных областях. Царица ещё не проснулась. Я подумал, что к завтраку все возможные экстренные меры будут уже приняты и принц-консорт сможет пощадить чувства жены, кратко сказав, что держит ситуацию под контролем. Лумирет не была ни Ликрит, ни Азрийят, ни Энгит Первой.

В проёме арки показалась Эррет; склонив голову к плечу, скрестив на груди руки, она смотрела вдаль. Державу занимали собственные размышления. Я не стал нарушать молчания.

…Полководца из меня не выйдет, но мне нет нужды делать не своё дело. Подле трона есть великий стратег.

Пожалуй, их даже двое.

Если бы только поставить их, двоих, на службу трону, а не собственным амбициям и фантазиям…

Неожиданная мысль в первый миг показалась мне дикой. Но с каждой минутой замысел оформлялся, яснее становились детали. Скоро я понял, что уверен в себе и готов действовать, а с этим чувством пришёл холодный азарт. «Два мудрых старца, — заключил я, — из которых первый одной ногой в могиле, а второй так и вовсе обеими, не поделили власть… Что же. Поглядим, что получится».

— Эррет, — тихо окликнул я.

Держава подняла голову.

— Выходит, что к теням я сейчас могу обращаться только через тебя, — проговорил я. Эррет кивнула. — Ты уверена, что они по-прежнему подчиняются тебе?

— Они не могут мне не подчиняться, — мрачновато сказала Эррет.

— Последняя выходка Кайсена…

Эррет довольно зло фыркнула.

— Формально в ней нет состава преступления. Я всё понимаю, Мори, это была очень многозначительная дерзость, но всё же дерзость, а не измена.

— Атергеро вышел из-под контроля, — сказал я, не столько желая возразить, сколько надеясь получить сведения. — Его контролировал Ларра.

— Но и Эмерия, и суперманипулятор тоже. Мы не знаем, кто именно его выпустил. Да что ты, Мори! Скорей всего, это Лириния отдала приказ.

— Хорошо, — сказал я. — Меня интересует другое.

— Я понимаю, — Держава вздохнула. — Мори, ты ведь знаешь, как возникло шестое сословие.

Я пожал плечами.

— В средние века школяры редко заканчивали обучение. Маги-недоучки нанимались в войска к удельным князьям, сами учили кого попало… Высокая традиция терялась, оставались династии и школы наёмников.

Эррет слабо улыбнулась.

— Это внешняя история, — сказала она. — Есть ещё внутренняя. Причина, по которой тени стали отдельным сословием с собственной этикой и кодексом чести. Самый тёмный мужик в Уарре знает, что имеет право презирать самую высокую тень — правда, не знает, почему.

— Мне не нравится чувствовать себя тёмным мужиком.

— Принцип работы с магией, — сказала Эррет. — Дело в нём. Это один из главных секретов теней, не столько потому, что его разглашение может представлять для них какую-то опасность, сколько потому, что это сама их суть. Полагаю, не каждый университетский профессор знает, что такое обращение с магией вообще возможно… Обычный маг связывает энергию магии и жёстко контролирует её. Поэтому силы магов ограничены — это их собственные силы. Тени, в сущности, вообще не используют магию — они позволяют магии использовать себя. Тень превращает своё тело в нечто вроде призмы и только концентрирует и направляет доступную энергию. Поэтому любая тень может овладеть всеми разрешёнными им заклятиями, хотя бы даже и Пятой магии.

— Всё это очень интересно, — сказал я, — но при чём здесь этика, и при чём здесь ты?

Эррет криво усмехнулась.

— Материя и энергия нашего мира созданы Рескит. Арсет только придала им определённую форму. Теперь понятно?

Я так и уставился на неё. Не сказать, чтобы знание это сейчас было мне чем-то полезно, но оно потрясало. Шестое сословие, древнее, грозное и своевольное оружие государей Уарры до сих пор представлялось мне наследием языческих времён. Не думал я, что оно так просто и прочно связано с арсеитством.

— Наш тёмный мужик — арсеит, — проговорил я. — А бесфамильный исповедовать арсеитство не может. Кровь небесная! Так вот откуда их странное отношение к предательству и предателям. Клятва — это определённая форма, и она отвратительна Старшей Матери. Поэтому для теней самым естественным занятием становится шпионаж…

— Именно, — сказала Эррет. — И поэтому они в моей власти. Я создана Лаангой, а Лаанга — игровая фигура Старшей Матери… Но ведь ты не лекции от меня хотел, Мори?

Я помолчал.

— Ты права.

— В чём дело?

— Сколько времени?

— Без четверти час песен.

— Хорошо. Верховный маг Атри, полагаю, трудится не покладая рук. Надеюсь, разрыв пространства ещё пригоден для использования. Я желаю видеть здесь господина Эрдрейари, Главного военного советника, при жизни носившего звание генерал-фельдмаршала… и Великую Тень Уарры, господина Кайсена.

Глаза Державы расширились, она спустилась ко мне по ступенькам крыльца.

— Мори, что ты затеваешь? — тревожно проговорила она. — Скажи мне сейчас! Я беспокоюсь.

Я улыбнулся.

— Право, Эррет, — сказал я преувеличенно мягко. — Не могу же я в одиночку распоряжаться Уаррой. Я самодержец, но не самодур же. Принц-консорт пока не обмолвился о том, что думает, но у него на усах написано, что он ждёт союзных войск и не один авиаполк.

Эррет мрачно искривила рот. Лицо её приняло скептическое выражение, но в глазах заплясали восхищённые искорки.

— Эрдрейари, — кивнула она, — знаменитый полководец и фактический главнокомандующий… Мори, думаешь, я поверю, что за этим же ты требуешь к себе Кайсена?

— Не думаю, — согласился я. — Кайсена я требую к себе за другим. Но прежде я намерен переговорить с Итаясом. До выхода «знамён» на связь ещё два часа. Этого достаточно.

Я прошёл через опустевший танцевальный зал. Инкрустации на стенах потускнели. Над столом всё гасла и не могла истаять магическая карта; я задержал на ней взгляд. Над югом и юго-востоком Аллендора кроваво светились флажки, отмечавшие дислокацию войск противника. Где-то там бродил Атергеро, внузданный господином Ларрой, шпионом и психоаналитиком… Крайне неразумно было бы сообщать Эрисену, что уаррские агенты достигли таких успехов, я этого делать и не собирался, но некоторые сведения из добытых Западным лучом всё же намеревался представить союзникам.

Эррет скрылась, направившись по делам. Скоро должен был возвратиться господин Ундори с моим таянцем. Уверенность не покинула меня, но внутреннее напряжение росло. Всё коварство Великой Тени меркло в сравнении с загадкой мыслей пророка. Единожды мне удалось ввести Итаяса в замешательство, но что после этого творилось в его голове? Он не из тех, кто слушает доказательства, да и аргументы у меня закончатся быстро…

В холл я вышел вовремя: по лестнице спускался принц-консорт.

— Морэгтаи! — сказал он. — На ближайшие часы я сделал всё возможное. Связисты уже пытаются наладить контакт с вашими авиаторами…

— В ближайшие часы это бессмысленно, — заметил я, но Эрисен отмахнулся:

— Нельзя терять ни секунды. На северной границе области Цестефа есть военное авиаполе. Но двадцать минут атомникам придётся идти над Адафом, а это уже Гентереф, и ещё тридцать минут займёт путь над собственно землями Гентерефа. Можете представить, секретари градоначальников и там, и в Истефи заявляют, что те ещё не явились в присутствие! Спят!

Я скептически покачал головой.

— Что за гнусность, — бросил Эрисен в ожесточении. — Они не могут решиться на гнусность и выставляют себя… тьфу!

Усы его гневно встопорщились.

— Они вовсе необязательно откроют огонь, — задумчиво сказал я, направляясь к дверям. — Это слишком… неосмотрительно. Но если они сделают выбор не в пользу Рескидды, то могут потребовать, чтобы «знамёна» сели. Тогда командиру придётся выполнить требование — оно справедливо. Никто не обязан пропускать через своё небо чужие истребители. И Гентереф получит полсотни первоклассных атомников.

— Вы так спокойно об этом говорите, — пробормотал Эрисен мне в спину и вдруг вскинулся: — Морэгтаи, что вы намерены сделать? Кто такой этот господин, которого вы велели привезти? Не держите меня в неведении, в конце концов, мы союзники!

Я коротко вздохнул. Служитель открыл передо мной дверь.

— Этот господин, которого я велел привезти, — сказал я, не оборачиваясь, — обладает занятной способностью предсказывать будущее.

Эрисен поперхнулся. Он попытался что-то сказать, но оборвал себя. «Невероятно, — мысленно согласился я. — Но после живого воплощения государственной власти можно поверить во что угодно. Даже в это».

— Однако, — сказал Эрисен после паузы и рассудительно добавил: — Мы здесь, в Ожерелье, пожалуй, слишком мало интересуемся иными землями и культурами. Говорят, рескидди считают свой город центром мира, и признаться, в этом есть доля правды. Стоило бы открыть глаза… Я слышал, на Восточном архипелаге до сих пор живут младшие демоны. Таков эффект Башни Бездны?

Погруженный в собственные мысли, я не сразу понял, о чём он, а поняв, порадовался: Эрисен придумал объяснение сам, и мне не придётся ломать голову.

— Да, — сказал я.

Внезапно принц-консорт посуровел.

— Тогда почему вы не обратились к вашему провидцу раньше? — потребовал он. — Мы могли бы вовсе предотвратить конфликт!

Мне пришлось отвлечься от созерцания дороги.

— Вы неверно поняли меня, принц, — суховато сказал я. — Этот человек находится не на службе, а в плену. Он весьма опасен. Строго говоря, он даже не уаррский подданный. Он из немирных горцев.

Эрисен некоторое время смотрел на меня, ожидая разъяснений, а потом потёр лоб, сдвинув шлем на затылок.

— Вы удивляете меня снова и снова, — сказал он. — Я надеюсь, вы знаете, что делаете.

Я промолчал.

Туман уже совершенно рассеялся, и в хрустальной прозрачности утреннего воздуха видно было далеко. Там, где дорога сворачивала к реке, поднимался клуб пыли. Паровики ещё казались чёрными точками на горизонте, но быстро приближались. «Я тоже надеюсь», — подумал я, а вслух сказал:

— Было бы неучтиво с моей стороны тревожить Её Величество. Но удаляться от узла связи тоже нельзя. Я затребовал из Кестис Неггела моего главного военного советника, Онго Эрдрейари. Возможно, вы слышали о нём.

Эрисен озадаченно нахмурился.

— Навряд ли, — сказал он. — Господин советник — родня знаменитому фельдмаршалу Эрдрейари?

— Не совсем, — ответил я. — Это он и есть.

Глаза принца полезли на лоб.

— Т-то есть как?.. — выпалил бедный рескидди и торопливо добавил: — Ах да, я совсем запамятовал. Но, однако же, Морэгтаи…

— Поэтому я и говорю, что не хотел бы потревожить царицу. Боюсь, вид поднятого мертвеца её шокирует.

— Да, собственно, и меня… — выдавил Эрисен; он заметно побледнел.

— Где я могу развернуть временный штаб?

— Флигель, — кратко сказал принц. — Там отдельный вход, с торца. А другие… не вполне живые господа прибудут?

— Если советник сочтёт нужным, — сказал я.

Эрисен понимающе покивал.

Он непременно захотел бы присутствовать на допросе: принц-консорт жаждал быть в курсе событий и получить сведения из первых рук. Меня это совершенно не устраивало. Итаяс мог выкинуть любую шутку, а я не желал беспокоиться ещё и о том, как наш разговор будет выглядеть для Эрисена. Хотя Онго появится не скоро, но естественный страх непривычного человека перед поднятыми пересилит любопытство консорта, и если он меня побеспокоит, то только по важному делу. Эрисен несколько раз повторил, что отправится к узлу связи и будет ждать новостей — от градоначальников Гентерефа и Истефи, от моих авиаторов и от меня — а потом и вправду отправился восвояси.

Паровики затормозили у ворот резиденции.

Я пошёл им навстречу по широкой аллее, мощёной мрамором.

Дверь ближней машины отворилась, вышел гвардейский офицер. Щурясь от бьющего в глаза солнца, он окинул взглядом зелёные кроны и дворец царицы. Служитель замешкался, отворяя ворота.

Я ускорил шаг. Сердце моё дрогнуло от радости.

— Аргитаи! — окликнул я издалека; увидев меня, северянин широко улыбнулся, вытянулся и щегольски щёлкнул каблуками.

Должно быть, он прибыл вместе со вторым взводом дворцовой гвардии, о котором упреждала Эррет. Я едва не назвал его детским именем, Арки; с Аргитаи Мереи, старшим братом Аливы, мы вместе учились и были в большой дружбе. Когда князя-отца свалила болезнь, Аргитаи уехал в Мерену — исполнять обязанности правителя. Вынужденно мы отдалились друг от друга, но Арки, несмотря ни на что, держал мою сторону. Недавний совет, стенограмму которого я читал, подтвердил это.

— Князь Мереи, — с улыбкой исправился я. — Рад вас видеть.

— Счастлив служить моему государю, — торжественно изрёк тот и немедля, посерьёзнев, перешёл к делу, — Мори, тебе уже доложили об авиаторах?

— Да.

— Эти старые дуралеи ничего не желали слушать, — Аргитаи передёрнул плечами.

— Я знаю. Я читал стенограмму.

— Я счёл, что здесь буду больше тебе полезен, — сказал меренец. — Распоряжайся.

Гвардейцы окружили нас. Старый служитель-рескидди с изумлением и опаской смотрел на темноволосых уаррцев с расписанными лицами и дворянскими серьгами в ушах. Многие из тех, кого привёз с собой Аргитаи, были меренцами. Подумалось, что для рескидди они должны выглядеть так же странно, как для нас — люди Восточных островов. Даже мне по отвычке непроницаемые бледные лица и узкие глаза северян казались зловещими.

— Истефи и Гентереф готовы выйти из состава Ожерелья и вступить в союз с Аллендором, — коротко сказал я. — Никто не знает, как они примут наших авиаторов. Я приказал привезти Итаяса.

— Это тот самый Итаяс? — спросил Аргитаи. — Таянец?

— Да. — Мы уже шли по аллее к дворцу, служитель скрылся из виду, и я очень тихо добавил: — Демон Высокогорья и настоящий Воин Выси.

Брови Аргитаи поползли вверх, но он ничего не сказал. В отличие от меня, он был офицером по призванию. Он чётко чувствовал, когда можно требовать объяснений, а когда нужно подчиняться. «Всё же как я рад его видеть, — подумал я. — Хотя бы одному человеку я могу по-настоящему доверять». На душе стало легче.

— Воин Выси, — проговорил я, — не владеет магией, но, тем не менее, способен предсказывать будущее.

Раскосые глаза князя Мереи на миг стали совершенно круглыми, но он быстро овладел собой и вновь сосредоточился.

— Союз с Рескиддой, — продолжал я, — держится на том, что Рескидда полагает Высью Аллендор.

— Ясно, — сказал Аргитаи.

— Принц Эрисен говорил о возможности снять изоляцию с Истока и допустить бесконтрольный генезис истинных демонов.

— Ясно.

— Я вызвал из Тысячебашенного Эрдрейари… — начал я.

И остановился как вкопанный.

Меня окатило холодом. Плечом я почувствовал, как напрягся Аргитаи. Мы подошли к флигелю; до него было ещё несколько десятков шагов, но высокие деревья и перевитые розами решётки остались за спиной, предстояло только пересечь вымощенную мрамором площадку. Вокруг неё зеленели цветочные клумбы и живые скульптуры из самшита. У дверей флигеля стояли две массивные каменные скамьи с витражами, вделанными в спинки. Журчали и играли радугами парные фонтаны.

На одной из скамей восседал сухонький старичок. Тяжёлую, не по комплекции, трость он утвердил между стоп, но она всё равно подрагивала — у старичка тряслись руки. Он щурился на солнце и, очевидно, грелся. Одет он был как дворянин, избравший учёную карьеру.

Завидев нас, старичок поднялся и поклонился.

«Пятая магия, — вспомнил я слова Эррет. — Господин Кайсен не зависит от верховного мага, он и сам способен в любой момент написать разрыв пространства. Когда он прибыл? Не иначе он слышал, как Эрисен говорил про флигель. О бесы, бесы и Бездна! Я сам его вызвал, но я не ожидал, что он явится так скоро…» На какой-то краткий миг я почувствовал бессилие. Аргитаи глянул на меня со скрытой тревогой.

Я покусал губу. Во рту пересохло. Ожог под «ледяной чайкой», наспех залеченный, вновь заныл. «Это к лучшему, — подумал я, смиряя участившийся пульс. — Всё в порядке. Кайсен сейчас опять станет разыгрывать преданность, это мне на руку. Принц сюда не явится. Если кто-то способен произвести впечатление на горца, то это Кайсен. И к тому же потом… так будет проще».

— Мой государь приказал мне явиться, — с достоинством проговорил Великая Тень; маска благородной старости сидела на нём как влитая, и даже Аргитаи, недавно видевший истинное лицо Кайсена, позволил обмануть себя и расслабился. Я кивнул одними веками:

— Доброе утро, господин Кайсен.

— Я поспешил исполнить приказ, — вновь поклонившись, сказал бесфамильный.

«Князь Улентари», — поправился я мысленно и сказал:

— Мне нужна ваша помощь.

Итаяс улыбался. Он смотрел на меня сверху вниз.

На лакированной столешнице лежали жёлтые солнечные квадраты; хотелось протянуть руку и ощутить этот тёплый свет. За окном разгорался день, становилось всё жарче, а в комнате было прохладно, даже холодно — климатолог из дворцовой обслуги только что обновил заклятия, их эффект ещё не выровнялся. Над Южными Лациатами шли уаррские атомники, где-то в главном здании трудились связисты, пытаясь достучаться до авиаторов, и в тревоге оглаживал седые усы принц-консорт Эрисен Раат. Эррет ещё не вернулась.

Через стол на меня смотрел господин Кайсен. Лицо тени выражало глубочайшие верноподданнические чувства, но в прищуренных глазах мерцала недобрая улыбка, неприятно похожая на ухмылку Итаяса. У дверей и вдоль стен замерли гвардейцы. Князь Мереи стоял у меня за спиной. Я чувствовал его безмолвную поддержку и был ему благодарен. С Аргитаи в безумную Рескидду словно явились спокойствие Мерены и твёрдый дух Кестис Неггела. Вместе мы, пожалуй, совладали бы с дикостью Лациат — но не с ядом чёрного Улена… «Мне нужен Онго, — думал я. — Кайсен не принимает меня одного всерьёз. Как я мог забыть, что он владеет Пятой! Я сам загнал себя в угол».

Таянцу надоело рассматривать меня, и он обвёл полупустую комнату ленивым взглядом. Это была то ли малая обеденная зала, то ли зала совещаний… особенности дворцового этикета южан вылетели у меня из головы.

Молчание затягивалось. Мне хотелось, чтобы Итаяс заговорил первым — это была бы определённая уступка с его стороны. Он знал или, по крайней мере, догадывался, зачем его сюда привезли. Я уже понял, что ждать он не любит. Он ничего не боялся. Вопрос был только в мере его наглости — или выдержки.

Первым заговорил Кайсен.

— Государь, — сказал он. — Я должен сообщить вам дурную весть: один из наших замыслов, скорее всего, потерпит неудачу в ближайшее время. Вы желали видеть Арияса каманаром Лациат. Дзерасс и Уруви прогнали его послов. Он болен и умирает.

— Ты старый и тоже скоро умрёшь, — мгновенно парировал Итаяс.

Я едва сдержал улыбку. От Данвы Кайсен наверняка знал, с кем имеет дело, но опыта подобных дел у него не могло быть. Дразнить Итаяса — предприятие рискованное… Горца предусмотрительно заковали, металл наручников светился от наложенных заклятий. Итаяс понимал, что опасности для нас не представляет, но знал, что и ему опасность не грозит; судя по его беспечному виду, он намеревался хорошо поразвлечься.

— Господин Кайсен, — спросил я, — вы не убрали сеть из Лациат, как я распоряжался?

Великая Тень смиренно потупился. Итаяс взирал на него с интересом.

— Мы начали свёртывание, — очень фальшиво сказал Кайсен.

Аргитаи резко выдохнул, но промолчал. Долг рождения обязывал князя Мереи отдавать приказы Тени Севера; я представил, каково приходилось прямодушному Арки с господином Анартаи, и посочувствовал ему. Анартаи был ещё похуже Кайсена.

— Хорошо, — сказал я. — Остановите свёртывание. Генерал Эрдрейари сулил мне Пещерного Льва в клетке. Вы способны исполнить его обещание?

— Разумеется, государь, — Кайсен улыбнулся. Мысль ему явно понравилась.

— Лев нужен мне живым и здоровым.

Кайсен перевёл взгляд с меня на Итаяса и кивнул. На лице горца промелькнуло странное выражение, но тотчас он снова улыбнулся — от уха до уха. Улыбка походила на оскал.

— Император, — сказал Итаяс; ему точно нравилось произносить это слово, он понижал голос и растягивал гласные, — император очень обеспокоен… Хочешь знать, о чём думает старик, император Морэгтаи?

В глазах Кайсена сверкнула сталь, на старческой дряблой шее выступили жилы. Немедля Великая Тень овладел собой и печально насупился, точно готовился услышать несправедливое обвинение. Но с притворством он опоздал: Итаяс издевательски хмыкнул, смерив его уничтожающим взглядом. «В списке покойников господина Кайсена, — понял я, — некий таянский дикарь переместился на одну из первых строчек. Если пустить дело на самотёк, Кайсен его, пожалуй, убьёт». Втайне любуясь картиной, я пожал плечами.

— Нет. Но мне любопытно, о чём думаешь ты.

Глаза Итаяса потемнели, верхняя губа вздёрнулась.

— Если хочешь скормить моего отца кому-нибудь, скорми его Великому мертвецу, а не чумной крысе.

По лицам гвардейцев я видел, что те понимают горскую гордость и на месте Итаяса просили бы о том же. Кайсен добродушно покивал. Он тоже это видел.

— Ты предпочитаешь видеть отца живым или мёртвым? — спокойно спросил я.

— Свободным.

— Да будет так, — сказал я. — Господин Кайсен, приказ отменён. Мы оставляем каманара его судьбе.

На последнем слове я понизил голос и без улыбки глянул на Итаяса.

Тот сплёл пальцы скованных рук; костяшки их побелели. Лицо горца стало непроницаемо-спокойным, подбородок надменно вздёрнулся. Итаяс меня понял. «Он действительно чувствовал это, — подумалось мне. — Я был прав. Он поверил». Я не знал, к какому решению пришёл Воин Выси и пришёл ли, но он был в замешательстве.

И легко же оказалось привести его в замешательство; только что на выпад тени Итаяс ответил грубой издёвкой, а я одним словом вызвал в нём смятение… «Да ведь он не умеет держать удар, — осенило меня. — До сих пор он предугадывал любой поступок, любое слово тех, кто окружал его. Он не знал, что такое неожиданность. Мои действия он предсказывать не может и передо мной теряет уверенность в себе». Меня охватило искушение ударить ещё раз и другой, чтобы закрепить урок; к счастью, я сдержался. Не стоит злоупотреблять этим оружием — другого оружия у меня нет.

Но станет ли Итаяс отвечать?

— Что до иных судеб, — спросил я, — Итаяс? Ты дважды предсказал появление атомников. Куда они летят?

Таянец утомлённо вздохнул.

— В Рескидду, — лениво ответил он.

— Они долетят?

Горец скользнул взглядом по моему лицу и уставился в окно. Ветер играл пышными ветвями, солнце светило ярко, жаркой лазурью горел высокий небесный свод.

— Долетят, — сказал Итаяс, — если пожелаешь.

Аргитаи не выдержал.

— Что это значит? — потребовал он. — Отвечай ясно!

Углы итаясова рта снова поползли в стороны, глаза стали наглыми и точно стеклянными. Я мысленно выругался. Для Кайсена я был глупым мальчишкой, и Великая Тень спокойно смотрел, как Итаяс изощряется в непочтительности; потому-то я и не желал присутствия при допросе Эрисена — принцу невозможно было бы объяснить, почему я допускаю это. Но Аргитаи видел во мне государя. Он возмутился.

Итаяс с ухмылкой разглядывал князя Мереи; в приступе гнева северянин впился пальцами в спинку моего кресла и подался вперёд. Я поднял ладонь.

— Чего я пожелаю, Итаяс?

Состроив гнусную мину, тот уставился в потолок.

— Некий человек, — сказал он, — в северном городе ждёт слова Лиринне. Он ничего не может решить без этого слова. Он получит слово. Но слишком поздно.

— Почему? — сдерживая нетерпение, спросил я. — Почему сообщение запоздает?

Итаяс посмотрел на меня сквозь ресницы.

— Потому что, — раздельно сказал он, — в городе начнётся чума.

Повисло молчание. Таянец откровенно наслаждался всеобщим вниманием: взгляды скрестились на нём. «А ведь он отвечает, — подумал я. — И быстро. Он не упорствует и даже не выказывает неприязни, разве только Кайсену. Его гримасы — просто самолюбование. Он словно боится, что в нём заподозрят хоть толику почтения к императору Уарры. Так значит, чумная крыса…» Я усмехнулся

— Чума? — процедил Аргитаи. — В Гентерефе?

— Князь, прошу вас… — я прикрыл глаза, напоказ поразмыслил немного и проговорил: — Господин Кайсен, насколько я понял, вы можете на какое-то время вывести из строя приёмники гентерефских узлов связи.

Аргитаи застыл от удивления. Кайсен выпрямился в кресле, плотнее перехватив трость; брови его озадаченно сошлись на переносице. Итаяс благосклонно улыбнулся мне и препакостно подмигнул Кайсену. В упор не замечая насмешки горца, Великая Тень потёр лоб.

— Нет, — напряжённо сказал он, — не так.

Я ждал. «Он подчинится, — думал я. — У него нет выбора. И кроме того — атомники должны долететь». Кайсен поджал губы. Он бросил на меня короткий взгляд, который мне сказал больше, чем ему: Великая Тень надеялся увидеть во мне хотя бы намёк на сомнение и слабость, воспользоваться ими и ответить, что подобное невозможно.

Итаяс улыбался.

Бесфамильный посмотрел на него как змея на змеелова.

— Не Гентереф, — сказал он и тяжело поднялся с кресла. — Гентереф — большой город, в нём много узлов связи. Но вы подали мне мысль, государь. Я отдам распоряжение Ларре. Насколько я знаю, нам требуется не более часа отсрочки. Если высвободить часть энергии Атергеро, рядом с демоном собьются настройки всех магических механизмов. Передатчик не успеют снова настроить менее, чем за час.

— Выполняйте, — коротко приказал я.

Постукивая тросточкой, шаркая, Кайсен направился к дверям.

«А сам господин Кайсен к этой мысли прийти никак не мог, — неприязненно подумал я, глядя в спину Великой Тени. — И господину Ларре такой простой ход в голову не пришёл. Ларра молчал о том, что Атергеро намерены выпустить на прогулку, Кайсен додумался явиться на заседание Военного совета. Бесфамильные господа определённо чертят схему собственного заклятия. Мне любопытно, чего именно они хотят, но успеха они не добьются. Где Онго? Он мне нужен».

У дверей Кайсен остановился.

— Мы рискуем потерять Тень Запада, — сказал он, не оглядываясь; плечи его поникли.

…я сам не смог бы ответить, как это получилось, но мы с Итаясом понимающе переглянулись. Таянец едва заметно покачал головой.

— Только если господин-тень сам этого захочет, — с толикой иронии сказал я. — Он, помнится, просил освободить его от обязанностей. Сейчас он отставки не получит. Вы поняли меня, господин Кайсен?

Старик медленно обернулся.

— Надеюсь, вы объясните это господину Ларре, — докончил я.

Итаяс непринуждённо уселся на край стола.

— Император дарует Ларре награду, — улыбаясь, протяжно сказал таянец. — Позже.

Кайсен молча поклонился и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Аргитаи утомлённо выдохнул и пробормотал что-то нелестное. Я протянул руку поперёк солнечного пятна на столешнице; по лаку змеились трещинки. «Что за бес! — думал я в изумлении. — Да ведь Итаяс не просто отвечает. Он играет на моей стороне. И ему это нравится. Что он затевает? Не далее как вчера он собирался меня убить. Он действительно переменил решение, или это дальний расчёт? Что он может рассчитывать?»

Я поднял лицо.

Итаяс полусидел на краю стола, развернувшись ко мне. Поза его была настолько свободной и расслабленной, что даже наручники выглядели своего рода причудливым украшением. Пророческий ли дар рождал в нём спокойствие, или был таянец таков по характеру, но эта дикая вольность восхищала. «Зверь, — пришла мысль. — Демон Высокогорья. Воин Выси. Побери меня бесы, я хочу видеть его на службе империи. Каманаром Лациат ему не быть — такие, как он, не объединяют племён. Но князем Таянри…»

В солнечных лучах плясали пылинки.

— Аргитаи, — сказал я, — я желал бы побеседовать с господином Итаясом с глазу на глаз.

Горец ласково улыбнулся.

Князь Мереи попытался возразить, но я повторил просьбу в форме приказа. Глянув на часы, я обнаружил, что до выхода «Серебряных знамён» из Лабиринта остаются считанные минуты, и распорядился выслать кого-нибудь навстречу Эрдрейари; возможно, я торопил время, но мне казалось, что генерал давно уже должен прибыть. Сам Аргитаи направился к Эрисену. Принцу-консорту предстояло узнать, что передатчик Лиринии в решающий момент выйдет из строя. Несколько мгновений я колебался, не присовокупить ли к этой новости пару важных деталей, но решил, что готовность рескидди верить в чудеса стоит использовать, пока она совершенно не истощится. Чем меньше союзники знают, тем лучше.

Комната опустела.

Итаяс любовался красотами царского сада.

— Тебе удастся то, о чём ты думаешь, — проговорил он вдруг. — Не так, как ты думаешь, но удастся… император Морэгтаи.

— Ты не можешь предсказать моё будущее, — сказал я.

— Я могу предсказать будущее старика, — усмехнулся горец.

Я невольно ответил улыбкой.

— Это его мечта, — сказал Итаяс.

— Я знаю.

— Но он совершит ошибку.

Я рассмеялся.

— Не рассказывай мне всего. Иначе будет неинтересно. Но я тебе благодарен.

Итаяс улыбнулся; глаза его сверкнули, он подался ближе ко мне, выгнув спину, как кот. Цепь наручников звякнула о столешницу.

— Что ты хочешь от меня услышать, император? Зачем ты отослал солдат?

Я помедлил.

— Авиаполк «Серебряные знамёна» получит дозаправку в Цестефе и к вечеру прибудет в Рескидду. Что случится потом?

— Не за этим, — сказал Итаяс.

— Стало быть, ты знаешь, зачем.

Таянец выпрямился и искривил рот.

— Лиринне придёт в ярость, — с безразличным видом сказал он, глядя поверх моей головы. — Она прикажет снова выпустить духа. Дух нападёт на сёла под Истефи.

— Что будет дальше?

Итаяс опустил веки.

— Сюда идёт Великий мертвец, — сказал он. — Он ответит.

Я кивнул. «А ты не хочешь отвечать, — думал я, глядя на резкий, по-дворянски благородный профиль Воина Выси. Таянец подставил лицо солнцу и замер в неподвижности, точно зверь на припёке. — Тебе не нравится истина, которая тебе открылась. Я понимаю. Но я хочу узнать о твоём решении. На какой вопрос ты согласишься ответить?..»

Углы рта горца чуть изогнулись, и почти немедля раздался грохот двери, ударившейся о стену. Я вздрогнул от неожиданности. Итаяс не шелохнулся.

— Государь, — севшим от тревоги голосом сказал генерал Эрдрейари, — по вашему приказанию я прибыл.

Я обернулся. За спиной генерала сгрудились солдаты и с любопытством глазели на нас. На лицах они тщились сохранить выражение полного бесстрастия, и смотрелось это забавно.

— Хорошо, — сказал я, жестом приказывая страже закрыть дверь. — Госпожа Эррет задержалась?

— Она будет через четверть часа, — Эрдрейари прошёл к столу, уселся в кресло Кайсена и без обиняков заявил: — Государь, авиаполк «Серебряные знамёна» поднялся в воздух по моему приказу.

— Вот как? — вырвалось у меня.

— Вся ответственность лежит на мне, — твёрдо закончил генерал.

«Так значит, не Рейи, — пронеслась мысль. — Я переоценил господ из Военного совета. Или они настолько утратили самообладание, что забыли об уставе, этикете и традициях, или настолько испугались кары, что позволили Онго взять ответственность на себя». Мертвецы не имеют права командовать живыми; я признавал, что ситуация была из ряда вон выходящая, но не настолько, чтобы забывать об этом законе. Его породили отнюдь не суеверия. Смерть избавляет от страха смерти. Поднятые часто недооценивают опасность. До сих пор опыт и здравомыслие Эрдрейари заменяли ему бессознательную осторожность живого, но в критической ситуации этого оказалось недостаточно…

— Вы совершили ошибку, — сказал я.

Эрдрейари смотрел мне в лицо — прямо и спокойно. Золотая проволока, которой были выложены его знаки, светилась в солнечных лучах. Поверх мундира на нём был чёрный широкий плащ, в пальцах генерала белела маска. Он получил экстренный вызов и не тратил времени на сборы, но, отправляясь в страну, где не было обычая поднимать умерших, Онго позаботился о чувствах её жителей.

Онго Эрдрейари поступил необдуманно? Генерал-фельдмаршал Эрдрейари пошёл на поводу у Кайсена, Военного совета, кого угодно?

Не верю.

…Итаяс с интересом и без тени страха смотрел на генерала.

— Государь, — сказал тот, — могу я узнать имя вашего собеседника?

Горец насмешливо закатил глаза.

— Я Итаяс, — сказал он, — сын Арияса, того самого, которого ты обещал посадить в клетку. А ты мертвец.

Эрдрейари сухо улыбнулся.

— Некий храбрый горец бежал от меня всякий раз, когда предвидел, что будет побеждён. Поэтому он славится как тот, кто не проигрывает битв.

— Ты и сам слывёшь непобедимым. Потому что поступаешь так же.

— Я никогда не прятался от врага в норы, Пещерный Львёнок.

— Ты повёл пушки и танки на наши мечи и стрелы. Недолго прожила бы доблесть без разума.

— Разумный воин оставил сородичей на верную смерть.

— Нет, — мягко сказал Итаяс и улыбнулся.

Я с трудом сохранял невозмутимую мину; во мне росло восхищение. Возможно, Итаяс способен был не только предсказывать слова и поступки, но и каким-то образом заглядывать в души людей. Иначе я не мог объяснить то, что Кайсен вызывал у горца омерзение, а пикировка с Эрдрейари оказалась совершенно беззлобной, хотя генерал был для таянца грозным врагом и победителем. Тени в Лациатах не обнаруживали себя. Мне пришло в голову, что никому, кроме Ларры и Кайсена, не известно число потерь среди агентов, работавших в горах. Если Итаяс в самом деле видел их насквозь…

Генерал побарабанил пальцами по своей маске.

— Государь, — сказал он, — полагаю, нам многое нужно обсудить.

И выразительно покосился на горца.

Итаяс рассмеялся.

— Я знаю всё, что ты собираешься сказать.

Эрдрейари поднял бровь. «Вот как? — подумал я. — Значит, слеп горец только передо мной, на прочие фигуры Бездны это не распространяется? Странная избирательность». Я не сомневался в правдивости его слов, их слишком легко было проверить, и я сказал генералу, что таянца действительно безопасней оставить при нас — он может заговорить не к месту.

Онго покачал головой. Он всё ещё сомневался. Я подумал, что Итаяс непременно пожелает подловить его на чём-нибудь, чтобы посмеяться. Мне стало тревожно. Горец мог посмеяться очень жестоко, а под остроумием и обходительностью Эрдрейари скрывалась изрядная крутость нрава. «Если Итаяс зарвётся, мне нужно будет осадить его с такой же жестокостью, — решил я и усмехнулся: — Бесы… я чувствую себя укротителем тигров». Что за роли приходилось мне исполнять в последнее время… разыгрывать то разведчика, то допросчика, то зверолова.

«Непривычно, — признался я сам себе, — но увлекательно».

Таянец уставился в потолок.

— Два века назад, — медленно проговорил он, — далеко на востоке, ещё живым, ты совершил ошибку.

Эрдрейари переменился в лице.

— Уаррец по имени Неи тогда погиб, — продолжал Итаяс. — Много, много тысяч жизней ты взял вирой за его смерть и сам проклял себя за эту виру, но так и не насытился местью. В императоре Морэгтаи ты видишь повторение того человека через века. Ты хочешь защитить императора Морэгтаи.

Онго приподнялся, глаза его расширились.

«Неи Данари? — вспомнил я. — Цесаревич Неи, первый наместник Восточных островов… Когда фельдмаршал покинул Метеаль, островитяне подняли бунт, и Неи был убит. Онго подавил мятеж с такой жестокостью, что даже Покоритель народов Аргитаи ужаснулся. Выходит, Онго винил себя ещё и в смерти Неи». Потом я застыл, поражённый другой мыслью: когда отец отправил меня к Эрдрейари в адъютанты, то приказал держать генерала в неведении относительно того, кто я. В Хоране моей жизни не раз грозила опасность. Онго только добродушно посмеялся, узнав, что по ночам гонял с поручениями наследника престола. Но что он почувствовал в действительности?

А потом погиб и государь Данараи.

«Онго боялся снова потерять того, кого клялся защитить, — мне стало горько. — Вот что заставило его нарушить закон. Из времён своей жизни он рассказывал мне только анекдоты и случаи из военной службы. Я не задумывался о том, каково быть поднятым спустя два века. Какие ещё долги и ошибки прежних эпох тяготят его?..»

— И ты не боишься войны с Аллендором, — завершил Итаяс. — Ты уверен, что победишь.

Я очнулся.

Право! Премудрый Кайсен неспроста почитал меня наивным юнцом… «Кровь небесная, — подумал я. — Ну разумеется. Благородные чувства — далеко не главная причина. И почему моя мысль пошла таким путём? Бесы! Как, однако, полезно иметь при себе пророка. Итак, Онго уверен в победе».

Эрдрейари откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и щёлкнул пальцами. Некоторое время он молчал, перебирал цепочки, соединявшие между собой его перстни, и размышлял. Я не торопил его. Когда-то я был подчинённым Великого мертвеца, но теперь я был его государем. Не я должен был переубеждать, а он — оправдываться.

— Это правда, — сказал, наконец, генерал.

— Эррет обо всём тебе рассказала.

— Нет. Я получил только краткую депешу — о Таяне.

— И ты перестал страшиться войны с Аллендором.

— Если война с Аллендором — не война высшего года, и итог её не предопределён, чего страшиться? — Эрдрейари поднял взгляд. — Нужно действовать. Ты заключил союз с Рескиддой, Морэгтаи.

— Я прилагаю все силы для того, чтобы сохранить мир.

— Если таков твой приказ, то я подчиняюсь, — генерал склонил голову. Потом голос его стал суше: — Но ты покинул Данакесту, оставив вместо себя…

— Достаточно об этом, — прервал я. — У тебя не было полной картины событий, Онго. Военный совет не знал кое-каких деталей. Истефи и Гентереф готовы выйти из состава конфедерации и признать власть Ройста. «Серебряные знамёна» могут оказаться в плену или быть атакованы — сразу по выходу из Лабиринта, с разряженными аккумуляторами.

— Что? Нужно…

— И атаковать аллендорцев в ответ, — завершил я, не давая Онго вклиниться с мгновенным решением; Эрдрейари напрягся. — А Аллендор, как известно всем на свете газетчикам, Королевство Выси. Какой материал немедля опубликуют все уличные листки? И какие настроения после этого воцарятся в обществе?

— Это катастрофа, — помолчав, признал Онго.

По лицу генерала было видно, что он просчитывает варианты развития событий и уже начал разрабатывать план кампании. В его время у газет не было такой власти, как сейчас, Аргитаи Сияющий не читывал по утрам дайджестов, да и к мнению низших сословий прислушивались куда меньше…

— Катастрофы удалось избежать, — устало сказал я. — Атомники мирно сядут под Цестефом. Мне пришлось просить помощи у Итаяса.

Горец рассмеялся. Он явно получал от происходящего удовольствие. Эрдрейари вопросительно посмотрел на меня, потом на ухмыляющегося таянца.

— Этого господина действительно лучше держать в поле зрения, — сказал он, наконец. — Что произошло?

— Чумной крысе не понравилось подчиняться, — лениво протянул Итаяс. — Но он сделал, что велено. Скоро он вернётся.

— Хорошо, — сказал я и в задумчивости сплёл пальцы.

Итаяс сказал, что Лириния снова выпустит Атергеро. То ли нерешительность гентерефского градоначальника приведёт её в ярость, то ли принцесса сочтёт, что Гентереф отверг её предложение. Аллендор не связан ролью Выси — но и на выгоды этой роли не может рассчитывать. Любопытно: неужели Лириния так уверена в победе? И почему? Да, сейчас под ударом Ожерелье, аллендорская армия превосходит вооружённые силы Юга… быть может, по Югу и целит принцесса-авиатор? И Высью Аллендор заявлял себя для того, чтобы Уарра осталась в стороне от этого конфликта? Мы заключили пакт о ненападении, в конце концов.

«Нет, — подумал я. — Я что-то упустил». Выстроенная мною картина была неполной.

Эрдрейари выжидающе смотрел на меня. Итаяс улыбался.

О чём я забыл?

…Высь.

Башня пробудилась: Каэтан вернулся. Эррет отправилась к Лаанге — узнать, что произошло… Арияс умирает. Юцинеле едва не умерла в трущобах Рескидды. Итаяс в плену у Господина Бездны.

Та, что играет честно, способна заменить любого из нас…

Я похолодел.

Мы много думали о себе. Мы гордились тем, что не подходим для исполнения назначенных функций, боялись, что нас заменят, искали способ обойти диктат высшего года. Мы пытались разгадать замыслы противника и, казалось, добились успеха. Но никому не пришла в голову простая мысль: игровые фигуры той стороны — тоже люди, наделённые свободой воли. Правила игры и им могут показаться несладки. Кто сказал, что для своих ролей они подходят больше, чем мы?

Итаяс наклонил голову к плечу, как озадаченный зверь. Я поймал себя на том, что уже несколько минут смотрю на него словно заворожённый, и поспешно отвёл взгляд.

— Как скоро вернётся Кайсен? — спросил я.

— У тебя достаточно времени, — ответил он.

Я перевёл дыхание.

— Итаяс, чего хочет Лириния?

— Землю и небо Древнего Юга, — засмеялся тот. — Славу Иманы и власть Ликрит. Хочет сразиться с Великим мертвецом и победить его. Хочет, чтобы Уарра напала первой и погибла.

— Это я знаю и сам.

Итаяс наклонился ко мне, опершись на локти, с непринуждённостью ребёнка или животного. Заглянул мне в глаза. Светлые радужки горца украшал звёздчатый рисунок. Даже когда Итаяс злился, терялся, изъявлял дружелюбие, то есть не скрывал своих чувств — глаза его оставались какими-то стеклянными, лишёнными выражения.

— Но ведь ты и то, другое, тоже знаешь, — доверительно прошептал Итаяс. — Императору Уарры ведомо всё, что бывает на свете.

Над его плечом я видел лицо Онго, крайне озадаченного картиной. Сказать по правде, Эрдрейари сидел с открытым ртом. Он не мог понять, что происходит. «Счастье, что хотя бы Эрисена здесь нет, — попытался утешиться я. — Я же знал, что бесов горец устроит себе бенефис. Кривляется, как последний актёришка…» Потом я подумал о том, какую пользу приносит человеку образование. Итаяс не кривлялся, он пророчествовал. Он был, как-никак, Демон Высокогорья. Тёмный дикарь на моём месте повергся бы в благоговейный ужас, а я иронизирую…

— Она хочет судьбу твоей сестры? — так же тихо спросил я.

Итаяс выпрямился и улыбнулся.

И снова злополучная дверь с громким стуком врезалась в стену; Итаяс соскочил со стола, Онго обернулся.

Перед нами предстала Держава. Теперь Эррет действительно была в регалиях Державы — с серьгами в виде государственного герба, в бриллиантовой диадеме и с фамильным мечом Данари на поясе. Не иначе, собиралась производить впечатление на правителей Рескидды.

— Эррет, — сказал я очень мирно. — Дай мне совет. Как отучить подданных от проявления дурной инициативы?

— Пытки и казни, — не задумываясь, ответила она.

Хуже риторических вопросов Эррет только её чёрный юмор… Я тяжело вздохнул и сжал пальцами виски.

— Зачем ты отправила депешу в Тысячебашенный?

— Я не могла оставить в неведении…

— Зачем совет отправил авиаторов через Лабиринт? Зачем Кайсен явился на заседание совета? Почему я не могу доверять людям, которые присягали?! Людям, которые называют себя преданными слугами империи? Почему я скорей могу верить таянцу, который мне кристальнейший враг, нежели уаррским дворянам?

— Государь… — медленно, глухо сказала Держава. И вдруг улыбнулась одними губами; глаза её оставались темны: — Мори, я слышала эти слова десятки раз. Такова судьба государя.

Итаяс взглянул на меня со странным выражением.

Я собирался сказать что-то ещё, но в это время появился Кайсен.

Не один.

Не знаю, что взбрело старцу в голову на этот раз. Его сопровождали трое из четырёх высших теней — Данва, Ларра и Анартаи. Фиррат не могла скрыть страха: она была бледна и посмотрела на меня с мольбой. Ларра находился в ипостаси доктора Тайви и ступал с достоинством, точно вызванный к больному врач. Анартаи досадливо косился по сторонам. За Тенью Севера вошёл князь Мереи и решительно сделал гвардейцам знак вернуться на посты у дверей. «Здесь стало людно», — подумал я и нашёл взгляд Итаяса. Против обыкновения горец был серьёзен. Он не предупредил меня, что Великая Тень приведёт с собой свиту, но пообещал успех… Я остро почувствовал, как сильно на самом деле рискую. Сгоряча я сказал, что верю таянцу; это было опрометчиво. «Что же, — подумал я. — Самое время узнать правду», — и сказал:

— Господин Кайсен, я вас слушаю.

— Приказ исполнен, — ровно проговорил старец. — Авиаполк «Серебряные знамёна» вышел из Лабиринта, получил сообщение и поменял курс. Гентереф пока молчит. Если…

— Они долетят, — уверенно сказал Итаяс. Чтобы не стоять между мной и Кайсеном, он обошёл моё кресло и непринуждённо облокотился сзади на спинку. Цепь его наручников лежала на коричневой коже подголовника рядом с моим виском, отчего я чувствовал себя довольно неуютно. Вид у горца был покровительственный. «Не стоит ему здесь стоять», — подумал я, и мне пришла отличная идея.

— Фиррат, снимите с господина Итаяса наручники.

Таянец насмешливо приподнял брови, но руки тени протянул. Пальцы Данвы залетали над его запястьями. Тем временем князь Мереи прошёл через комнату и оттеснил горца от меня; я тихонько перевёл дух.

— Хорошо, — сказал я. — Господин Кайсен, я желал бы получить отчёт и о других ваших действиях.

Подчинённые командиры Великой Тени стояли полукругом за его спиной. «Желал бы я знать, о чём они думают, — размышлял я. — Но с Итаяса на сегодня хватит внимания».

— Требуйте, государь, — с достоинством сказал бесфамильный.

— Объясните, зачем вы явились на заседание Военного совета.

Кайсен недоумённо нахмурился. Он словно не ожидал такого вопроса.

— Вы заключили договор с принцем Раатом, — осторожно сказал Великая Тень. — Вы пожелали обнаружить своё присутствие в Рескидде, государь. До этого вы находились под охраной Южного луча. Я счёл, что если государь являет своё лицо, то окружать его должны уже не тени. Поэтому я сообщил обо всём благородным дворянам. Я ошибся?

И он стал опускаться на колени.

Всякая тень, сумевшая вырасти хотя бы до серого ранга, отменно владеет актёрским искусством. Пошатываясь и цепляясь за клюку, Кайсен разыгрывал старческую немощь так достоверно, что мне хотелось прервать этот спектакль и дозволить старцу стоять на ногах. Но я промолчал.

— Я смиренно жду кары, — наконец, прошелестел Кайсен, склонившись.

Я встал, повернулся спиной к окну и заложил руки за спину.

— Почему кары? — раздельно спросил я. — Вы блестяще выполнили свою работу, господин Кайсен. Я благодарен вам. Я предлагаю вам награду.

— Награду? — Кайсен улыбнулся. — Что же это за награда, государь?

Сверху вниз глядя на коленопреклонённую тень, я отчётливо выговорил:

— Уленакеста.

Кайсен оцепенел.

Уленакеста, ядовитое сердце чёрного Улена, где веками ради корысти и власти брат убивал брата и сын — отца; великая уаррская крепость, вторая по славе после серебряной Данакесты…

Родовой замок Андро Улентари.

Держава уставилась на меня с ужасом. Она наверняка вспомнила, как я говорил о наградах, которых иные господа не получат; Эррет не понимала, почему я переменил своё мнение и что я затеял, и всё же она смолчала. Аргитаи разделял её чувства. Князь Мереи посуровел, но он доверял мне и в неуместных разъяснениях не нуждался. Эрдрейари облокотился о стол и с любопытством разглядывал своего недруга; Великий мертвец оказался проницательней прочих и собирался развлечься.

Тени сторон света точно выцвели; лица их утратили всякое выражение.

Итаяс улыбался.

— Что?.. — прошептал бесфамильный.

— Андро Улентари! — сказал я громко и ясно. — Я верну вам имя и земли. Вы станете главой княжеского дома, второго в империи после дома Данари.

— Что? — беспомощно повторил Кайсен. Он часто моргал: глаза его заслезились. Старик поднял лицо, и я увидел, что нижняя челюсть его трясётся от волнения.

— Теперешний глава дома Улентари, ваш внучатый племянник Сандо, осуждён за измену. У него не будет наследника. Владения дома Улентари после его смерти перешли бы в распоряжение Данакесты, но я предлагаю вам награду — и жизнь вашему дому.

— Государь…

— Встаньте.

Он поднялся мгновенно; жилистое тело старика вытянулось как струна, дыхание его участилось. Он не отрывал от меня потрясённого взгляда. Навершие его трости ходило из стороны в сторону — так дрожали руки Великой Тени.

«Это его мечта, — подумал я. — Он мечтал об этом семьдесят лет».

— Как глава дома Улентари вы войдёте полноправным членом в Государственный, Военный и другие советы империи. Если у вас есть дети и внуки, они унаследуют ваш титул и княжество.

Кайсен хрипло, со свистом дышал, желтоватые белки глаз наливались кровью, и мне подумалось, что в права наследства его предполагаемые дети могут войти довольно скоро. Забавно будут смотреться бывшие ранговые тени среди истинных дворян. Атмосфера определённо накалится…

— Но вы станете последней Великой Тенью Уарры, — закончил я.

Повисло молчание.

Эрдрейари подпёр подбородок ладонью; вид у генерала сделался необычайно добродушный. Держава скрестила руки на груди.

…Эти слова всю жизнь хотел сказать мой отец. Всю жизнь он положил на то, чтобы я мог однажды произнести их, и ради них он погиб. Он переворачивал горы бумаг, дышал пылью департаментов и вникал в ухищрения крючкотворов. Он создал Кодекс Данараи, а я ставлю дешёвый, но красивый спектакль. Хотел бы я знать, что отец выбрал своим посмертием. Если он ещё не родился вновь, то, может быть, видит это.

Кайсен смотрел с вопросом. Он словно не расслышал меня.

— В тот момент, когда вы сложите с себя полномочия, шестое сословие будет упразднено, — ровно произнёс я. — Вы предоставите полную информацию о своих бывших подчинённых, князь. Из них будут сформированы отдельные армейские подразделения.

Теней будто подбросило. Данва, белая как мел, вцепилась пальцами в плечи. Ларра обречённо прикрыл глаза — он сожалел о товарищах, но за себя явно не боялся. Анартаи покосился на него, точно ища поддержки, и нервно облизнул губы.

Аргитаи просветлел лицом. Черты Онго озарились хищной улыбкой: армейские подразделения, будь они хоть сто раз отдельными, безусловно подчинялись главнокомандующему, генерал получал в своё распоряжение огромное количество высококлассного пушечного мяса. Помнится, он хотел выжечь «скорпионник», но, думаю, моё решение понравилось ему больше.

Кайсен медленно осознавал, что именно ему предложили.

Спустя много десятилетий услышав своё настоящее имя из чужих уст — из уст императора — он на мгновение утратил способность рассуждать здраво. К счастью для себя, дара речи он тоже лишился и не успел сказать необдуманных слов.

Можно убить змею. Можно надломить ей хребет и продолжать пользоваться её ядом.

Изначально я рассчитывал на первое, но узнав от Итаяса, какое решение примет Кайсен, решил, что второе, пожалуй, дальновиднее.

Великая Тень стиснул пальцы на набалдашнике трости.

Ларра и Анартаи обменялись короткими взглядами.

…ему почти восемьдесят лет. Ему не так долго осталось жить. Дворяне не примут его в свой круг. Пусть предательство для тени — деяние обыденное и непредосудительное, но такого предательства даже бесфамильные не могут вообразить. Целое сословие, целая армия, потаённая империя — сотни тысяч людей будут обречены на жалкую и мерзкую смерть. Пожалуй, старый князь Улентари проживёт меньше, чем мог бы, и проживёт изгнанником, ненавидимым и презираемым всеми. Такова цена Уленакесты.

— Вы жестоки, государь… — свистящим шёпотом сказал господин Кайсен.

А Андро Улентари улыбнулся — растерянной, беспомощной улыбкой.

— Я четвёртый сын в побочной ветви, — проговорил он. Княжеская гордость прозвучала в этих словах. Андро всегда помнил, кто он такой. — Я никогда не мог рассчитывать на княжеский стол. Я благодарю вас за эту великую честь, государь. Но я не имею прав на Уленакесту. Я стар. Дозвольте мне прожить остаток жизни в том сословии, которому я обязан всем.

Эрдрейари с видимым разочарованием уставился в окно. Я сдержал улыбку: Онго не был искренним в своём цинизме. Дворянин, пусть нетитулованный, он хорошо понимал, что значит род, и ещё лучше — что значит долг. Верность, не поддержанная приказом чести, стократ тяжелей для души.

Эррет беззвучно вздохнула.

Я мог повторить, что на князе Сандо дом Улентари закончится. Но было немилосердно напоминать старику, что он выбрал между смертью мечты и смертью родины.

— Дозволяю, — ответил я, — Великая Тень.

Солнце светило теперь прямо в окно, слепя глаза. Онго небрежно задёрнул занавеску. Косой луч, словно рука, протянулся к полу. Рассыпали радужные блики бриллианты в короне Державы, светилось несчётное золото — погоны и шитье гвардейских мундиров, инкрустации и перстни Эрдрейари, рамы картин и тиснение на обоях. Кайсен стоял, внимательно разглядывая набалдашник трости. Наконец, он поклонился, сказав:

— Я готов исполнять свои обязанности.

Я кивнул и сел.

— Господин Ларра, — сказал я, — коли уж вы здесь, доложите нам, что происходит в ставке Лиринии.

Седовласый доктор скорбно сжал губы.

— Её Высочество отослала меня в Ройст, — сказал он. — К счастью, отъезд должен был состояться только сегодня вечером, и я успел исполнить ваш приказ.

— Какова причина её недоверия?

— Я слишком достоверно исполнял роль доктора Тайви. Я высказывался о том, что уничтожать гражданское население Ожерелья ради войны с Уаррой бесчеловечно…

Я приподнял бровь в лёгком недоумении. «Благородно, — пришло мне в голову, — но какой в этом смысл? От высшей тени нельзя ожидать беспредметного человеколюбия».

Кайсен усмехнулся.

— Какой способ провокации ты предлагал альтернативой, Ларра? — скрипуче спросил он.

— Высшее лето начинается с вторжения Воина Бездны. Я предлагал выманить из Лациат Цай-Цей. С появлением «Серебряных знамён» Ожерелье фактически признало, что находится в союзе с Уаррой, и Аллендор сможет объявить Рескидде войну как сателлиту Бездны.

— И перспектива открытия Истока не испугает Ройст? — вслух подумал я. Я забыл, что из присутствующих разве только Итаяс знает о замыслах правителей Рескидды. В комнате повис потрясённый вздох, крест-накрест пронеслись многозначительные взгляды. Онго задумчиво потёр инкрустацию на щеке.

— Полагаю, нет, — совершенно спокойно ответил Ларра. — Аллендор рассчитывает на Башню Выси.

— Какое отношение Аллендор имеет к Башне? — спросил Онго.

— Эррет, что задумал Каэтан? — спросил я.

Эрдрейари быстро перевёл взгляд на меня. Рука Державы опустилась на эфес моего фамильного меча, лицо её стало непроницаемым. Она помолчала, а потом проговорила раздельно и чётко, словно произнося приговор:

— Каэтан мёртв.

Я онемел. Онго приподнялся, глаза мертвеца расширились так, что открылись тёмно-жёлтые белки. Гвардейцы на миг утратили уставную невозмутимость и с ужасом уставились на Державу. Та застыла в каменной неподвижности; углы её рта опустились, и Эррет стала похожа на изваяние Уллейрат в храмовом комплексе. Древние рескидди любили свою богиню войны, статуи изображали её прекрасной…

— Что?.. — беззвучно уронил Аргитаи — и вновь повисла тяжкая, неподъёмная тишина.

Я пытался собраться с мыслями. «Каэтан вечен, — думал я, — все мы привыкли к мысли, что Каэтан вечен. Он — одна из главных фигур. Но он тоже игровая фигура, порождение Немилостивой Матери. Маршал Далан докладывала, что Башня Выси пробудилась. Мы решили, что Каэтан вернулся. Мне уже приходила мысль, что заменить могут фигуры Выси, а не Бездны. Фигуру действительно заменили. Не ту, что можно было ожидать. Это… это, пожалуй, понятно. Это игра…»

Эррет стояла как неживая. Прямодушная Уллейрат побеждала в боях, но была беспомощна перед коварством Ордузет, верховной богини…

«Что происходит? Что теперь делать?» — во мне нарастал ужас. Я чувствовал, что теряю самообладание, и от этого становилось ещё страшнее. Знаки на лице горели так, словно мне живому прорезали кожу инкрустациями. Дворяне и тени, люди первого и шестого сословий, смотрели на меня, ожидая решений и приказов — а я не знал, как поступить. Кто из великих людей прошлого на моём месте знал бы?!

Если Башня пробудилась, значит, в неё вернулся маг. Каэтана заменили.

Кем?

Я до боли сжал зубы. Впился в ладони ногтями. Потом заставил себя расслабить руки и начертил на запястье схему, усиливавшую действие лицевой росписи. «Ледяная чайка» полыхнула огнём, глаза у меня едва не вылезли на лоб от боли, но думать стало легче.

Кто стал Магом Выси? Что это за человек? Чего он хочет? Быть может, Лаанга сумеет побеседовать с ним и узнать?.. Что предпримет Аллендор? Если функции можно переназначить, если Аллендор действительно получит функцию Выси…

…В звенящей тишине заговорил Итаяс.

Он мягко отодвинул растерянного Аргитаи, облокотился, как прежде, на спинку моего кресла. Я невольно поднял глаза. Итаяс улыбался, но черты его лица оледенели.

— Она, — сказал горец, и по тому, сколько чувств было вложено в это «Она», я понял, что таянец знает намного больше, чем мне казалось. Во время былых наших бесед он не лукавил… что случилось этой ночью? У него было видение?

— Кто?

— Небесная баба. У Неё дурной вкус на мужчин, — горец ухмыльнулся. — Её новый маг похож на барана.

— Откуда ты знаешь? — потребовал Аргитаи.

— Знаю, — процедил Итаяс, напустил на себя невинный вид и захлопал ресницами. Князь Мереи с неприкрытой брезгливостью поморщился и отвернулся.

Я подавил утомлённый вздох. «Почему люди, которые нужны мне больше всего, ведут себя как буйные сумасшедшие? — безнадёжно подумал я. — Что Лаанга, что этот горец… Между собой они бы, пожалуй, поладили».

— Итаяс, — сказал я, — этот новый маг встречался с аллендорцами?

— Да.

В горле встал комок.

— После этой встречи, — осторожно проговорил я, — что-нибудь произошло?

Итаяс задумался. Довольно долго он разглядывал потолочную роспись, то ли блуждая в зыбях видений, то ли просто издеваясь над нами. Кайсен, доселе совершенно поглощённый своими мыслями, очнулся и теперь не без интереса смотрел на горца. Натура тени отнюдь не переменилась от потрясения. Я мог поклясться, что Кайсен ищет способ убить провидца. «Вручу князя Таянри Великой Тени под личную ответственность. Если хоть волос с его головы упадёт… — подумал я, и мысль неожиданно переметнулась на другой предмет: — Следующей Великой должна стать Данва. Анартаи слишком опасен, Ларра слишком умён, а Фиррат боится меня и неплохо научилась подчиняться».

— Ничего, — сказал, наконец, Итаяс. — Ничего не произошло.

Я без сил откинулся на спинку кресла.

Королевством Выси оставался Таян.

Это означало только то, что не случилось наихудшего. Никакая высшая сила не обещала Аллендору победы — но Аллендор сам обладал огромными силами. Над Рескиддой нависла угроза едва ли не серьёзнейшая за всю историю Ожерелья, во всяком случае, со времён легендарной Ликрит. Если Лириния в самом деле хочет землю и небо Древнего Юга — Югу придётся тяжело.

У меня не было мысли расторгать наш союзный договор. «Знамёна», должно быть, уже получают дозаправку в Цестефе. Авиаторы будут здесь первыми.

Но понадобится не менее двух недель, чтобы перебросить в Ожерелье Вторую мотострелковую дивизию знамён Рейи, и ещё больше времени пройдёт, прежде чем сюда доберутся машины Шестого и Седьмого Особых танковых корпусов. Летом на юге живым танкистам воевать тяжело, поэтому рескидди придётся привыкнуть к виду поднятых.

Генерал Эрдрейари успел подумать обо всём. Мы тихо беседовали, и я устало радовался тому, что мне не придётся взваливать на себя ещё и обязанности главнокомандующего. Я не способен мыслить в масштабах групп армий. Возможно, причина в отсутствии опыта, а не в отсутствии дарования, но меньше всего я хотел бы допустить ошибку таких масштабов.

Армия империи велика. Во время Хоранской операции отец довёл её численность до миллиона только живых солдат. Но в Уарре слишком много неспокойных районов, провинций, которые год или месяц назад были фронтами. Вывести с Тиккайная корпус морской пехоты — и немедля покажет зубы восточный дракон. В Хоране и южном Нийяри ситуация напряжённая, фактически, там идёт партизанская война, и из двухсоттысячного Юго-Восточного войскового объединения нельзя отозвать ни одного полка. В Рейи немного спокойней — насколько может быть спокойно рядом с выжженным дотла Чаарикамом и мятежным Таяном. Обескровить Рейи — преступление. Даже Сердцевинную Уарру, Улентари, нельзя оставить без гарнизонов. Войска готовы предоставить Экемен, Меренгеа и столица… но с севера и востока добираться долго.

Мою беседу с генералом прервал принц-консорт. Как я и думал, он явился с новостью исключительной важности.

Я заподозрил, что немолодой принц по дороге не раз переходил на бег. Эрисен влетел в комнату весь красный, но усы его торжествующе шевелились, а глаза сверкали ярче серебряных украшений шлема. Он едва не сбил с ног Эррет, стоявшую у дверей, поспешно извинился, отшатнулся, когда Держава обернулась к нему во всём блеске, снова отшатнулся, увидев Онго, но радость его всё пересилила.

— Морэгтаи! — воскликнул он. — Мы получили депешу из Гентерефа!

— Что сообщают, принц? — я поднялся.

— Гентерефский градоначальник уверяет нас в своей бесконечной преданности Ожерелью, — злорадно объявил Эрисен, — и умоляет о помощи.

— Лиринне Аллендорская снова выпустила демона, — мягко сказал Итаяс.

— Да! — провозгласил принц и только потом опомнился: — Что? Откуда вам известно? Морэгтаи… этот господин…

— Ваша догадка верна, — кратко сказал я.

Эрисен многозначительно покашлял.

— И… — начал он, — и мы можем узнать, во что всё это выльется?

— Я полагаю, что дело за нашим решением, — сказал я. — Как вы предполагали поступить?

Рескидди подошёл к нам. Он отменно владел собой: на неглубокий поклон Эрдрейари принц ответил со спокойной вежливостью.

— Я имею честь приветствовать знаменитого фельдмаршала? — сказал он, приподняв подбородок.

— Мои звания остались в прошлом, — ответил Великий мертвец. — Сейчас я только советник государя императора.

— Ваша слава бессмертна, — важно сказал Эрисен.

И протянул руку.

Я оценил выдержку рескидди: при всём желании нельзя было сказать, что он жаждет поскорее прервать рукопожатие. Онго улыбнулся. Один из гвардейцев пододвинул принцу стул, и Эрисен уселся, шумно выдохнув.

— Совладать с демоном довольно сложно, — сказал он, — но проблема в другом. Ставка Лиринии молчит. Вероятно, передатчик действительно испорчен. По последним сведениям, Атергеро вышел из человеческой формы и уничтожает село за селом, приближаясь к Гентерефу. Я подозреваю, что аллендорцы так и будут молчать, отмежевавшись от бесчинств демона. Но если мы применим силу — не зайдёт ли снова речь о том, что это было не нападение, а несчастный случай? У Ройста, пожалуй, хватит наглости так заявить. Терпеть подобное нельзя! Но и атаковать Аллендор в ответ… — Эрисен оборвал речь и безнадёжно покачал головой.

Эрдрейари размышлял. Принц с надеждой покосился на прославленного полководца, потом — на меня.

Я думал, что провокация не просто очевидна — она возмутительна. Ожерелье вынуждают дать отпор. Но любой ответный шаг развяжет Аллендору руки. «Тут даже от Итаяса нет толку, — не без чёрной иронии подумал я. — Предсказывать легко. Нам нужно чудо».

Эрисен набрал в грудь воздуха, собираясь сказать что-то ещё, но его прервал вестовой.

Когда дверь распахнулась, Онго едва слышно щёлкнул пальцами. Князь Мереи усмехнулся: не иначе подметил, как плохо южане умеют держать себя в руках. На Севере почитается чуть не за доблесть любое известие встречать с каменным лицом… Высокий, белый как моль солдат-рескидди был то ли сильно напуган, то ли потрясён до оторопи. Вымолвив «Ваше Высочество», он забыл прибавить «разрешите доложить» и прямо продолжил:

— Её Святейшество!

— Что? — добродушно пробурчал Эрисен. — Что с Её Святейшеством?

Вестовой задрал подбородок и закатил глаза. Он едва смирял дрожь.

— Кортеж Её Святейшества у ворот!

У меня мурашки побежали по коже.

Младшая Мать. Об отложенной встрече с нею я успел позабыть вовсе. Но не ради же этой встречи она решила без предупреждения явиться в резиденцию царицы. Что её привело?

Мгновение назад я думал, что нам нужно чудо.

Акридделат — Предстоящая.

…Надо мною Итаяс тихо засмеялся какому-то из своих видений.

Кайсен приказал подчинённым убираться, но сообщил, что сам остаётся поблизости. Выглядело это так, будто бесфамильный не хотел беспокоить благородных особ присутствием низкого человека. Эррет усмехнулась, поймав мой взгляд. «Здесь Предстоящая, — понял я. — Для Младшей Матери нет людей высоких и низких, но слугу Той, что играет честно, она почувствует». Я призадумался, вспомнив, что Держава — создание Лаанги, но Эррет не выказывала беспокойства. Впрочем, сейчас она играла на другой стороне. Я и сам был игровой фигурой, но всей душой стремился к воинам веры.

Мы отправились навстречу Её Святейшеству.

Я возглавлял импровизированную процессию. Странная свита сопровождала меня в этот раз. Эррет и Онго немного отстали — они обсуждали с Эрисеном деловые вопросы. Принц-консорт и поначалу тщательно скрывал своё смущение перед мертвецом и Державой, а скоро совершенно освоился. Рескидди живут среди великих легенд, им легко принять чужие легенды… Слева от меня шёл Аргитаи — и тревожно косился мне за спину, потому что справа шёл Итаяс.

Своевольный дикарь сам определил себе место. Какое-то время я колебался, не оставить ли его во флигеле под охраной, но счёл, что лучше держать его при себе. С появлением Эрисена таянец чудесным образом перестал фиглярничать: точней, теперь он строил из себя не наглого шута, а сурового пророка. Он будто понимал мои опасения и не хотел обращать шутку во вред. Пришлось напомнить себе, что нельзя обольщаться — замышлять таянец может всё что угодно.

Белый мрамор аллеи ослепительно сверкал под солнцем. Зелёные кроны застыли; лазурное небо смотрело сквозь них. У посеребрённой решётки высоких ворот стояла Младшая Мать.

Она была до странности молода для своего сана. Известно поверье, что священницы стареют медленнее светских дам, но Акридделат не могло быть более пятидесяти лет, а скорей было ещё меньше. Виски её уже тронул иней, но рыжая коса, переброшенная через плечо, оставалась яркой, как пламя. Худое лицо первосвященницы было светло и спокойно.

Рядом с нею, похожая на пугливого маленького зверька, ожидала Цинелия.

Завидев меня, она спряталась за плечом Младшей Матери, но почти тотчас вышла, дрожа, как лист на ветру. Глаза её расширились. Горянка стиснула руки, вцепилась в ворот белого священнического платья. Теперь она смотрела не на меня, а вскользь, чуть в сторону.

Итаяс ускорил шаг и обогнал меня. Сестра его замерла в растерянности, кинулась навстречу брату, вновь остановилась, закусив губу и сведя брови в мучительной гримасе. Казалось, сейчас она заплачет. Итаяс мягко взял её за руки, наклонился к её уху и что-то шепнул. Я догадался, что он убеждал её не бояться; Юцинеле мгновенно успокоилась, личико её засияло. Она смотрела на брата с беспредельной преданностью и верой. По обычаю гор брат имел над сестрою полную власть, но Госпожа стояла выше Воина… Они просто любили друг друга, дети Пещерного Льва, игровые фигуры Выси.

Итаяс обнял сестру, а та прижалась к его груди.

Я отвёл взгляд и склонился перед Её Святейшеством.

Акридделат подняла руку в жесте благословения. Смолкла негромкая беседа за моей спиной, Эрисен вышел вперёд и поприветствовал Младшую Мать. Первосвященница подарила ему ободряющий взгляд. Слабый ветерок играл белыми лентами её наряда. Кортеж Акридделат был на удивление мал — всего два паровика. Её сопровождали только два секретаря и рыжеволосый юноша, чрезвычайно на неё похожий, должно быть, сын.

— Ваше Святейшество! — обратился к ней Эрисен. — Ваше посещение — величайшая честь для нас, но мы крайне удивлены и теряемся в догадках…

— Простите, принц, — сказала Акридделат, — я потревожила вас. Я не успела предупредить о визите и не могла его отложить. Я не отниму много времени.

— Что вы… — смешался принц, — помилуйте, Ваше Свя…

— Вы просили об аудиенции, Морэгтаи, — Акридделат обернулась ко мне.

— Прошу извинить меня, Ваше Святейшество. Мне пришлось отложить её ввиду событий большой важности и срочности.

— Я знаю. Вам не в чём виниться. Потому я и приехала сама. Принц! — Акридделат поймала взгляд Эрисена, и рескидди невольно вытянулся:

— Ваше Свя…

— Мир стоит на пороге высшего лета, — первосвященница сузила пронзительные глаза. — Мой долг — дать наставление людям Бездны.

— Да-да, — понимающе сказал Эрисен, — конечно.

Он поспешно объявил, что положение на севере Ожерелья крайне сложное, необходимы его ответы и решения, на узле связи его ждут — и поспешил откланяться. С ним удалился и Онго.

Со стороны могло показаться, что духовная власть в Рескидде приказывала светской. Возможно, это и в самом деле было так, в некоторых аспектах: верил принц искренне, и все в Рескидде знали, что Акридделат стала Предстоящей. Цели властей совпадали. Я сам полагал, что разумно прислушаться к мнению Акридделат; не диво, что к тому же выводу пришёл и принц.

Потом я вспомнил, что Младшей Матери известна истина. Морозец подрал по коже. Акридделат знала, что высшее лето уже началось, она привезла с собой Госпожу Выси — и она, первосвященница, не моргнув глазом, солгала принцу-консорту. «Она действительно вступила в игру!» — понял я; дух захватило.

— Я не собираюсь давать вам наставлений, — внезапно сказала Акридделат. Углы её рта приподнялись.

Я недоумённо на неё уставился.

— Ваше Свя… — начал я точь-в-точь как Эрисен.

— Оставьте, Морэгтаи, — она покачала головой. — Мне известно, что ваши намерения благородны. Оставайтесь тверды — вот всё, что я могу вам сказать. Что я могла сделать — уже сделала.

Я помолчал. Потом бросил взгляд через плечо: Итаяс стоял в стороне и улыбался. Рука сестры лежала в его руке.

— С вами приехала госпожа Юцинеле, — сказал я.

— Госпожа Выси, — кивнула Акридделат.

— Она…

— Ей всё известно.

— Вы…

— Не знаю, обратилась ли она в веру, — Акридделат усмехнулась. — Но я рассказала ей о том, каков смысл происходящего. Не стоит недооценивать её, Морэгтаи. Немилостивой Матери легко играть людьми заурядными. Ею играть невозможно.

— Вопрос не самый благородный, — сказал я, — но — что госпожа Юцинеле думает о нас, Ваше Святейшество?

Акридделат опустила веки, вплела пальцы в волосы. Внезапно она сняла диадему, знак своего сана, и прижала её к груди, пересчитывая пальцами серебряные звёзды. Потом сказала:

— Она не уступает вам в благородстве.

— Что нам делать, Ваше Святейшество?

Младшая Мать снова улыбнулась, на этот раз с печалью.

— Вы знаете, как поступить, Морэгтаи. Прислушайтесь к миру — он просит вас об этом поступке. Если я начну вам указывать — мы проиграем.

— Ваше Святейшество…

— До встречи, Морэгтаи. Желаю удачи.

Она развернулась и пошла к паровику; я оторопело смотрел ей вслед. Знаю, как поступить? Прислушаться к миру? Решительно, что-то было в Акридделат от Лаанги, хотя трудно вообразить двух людей более непохожих, чем древний некромант и глава арсеитской Церкви… Что за склонность, право, говорить загадками! Против воли я почувствовал досаду. Да, я догадался, что речь шла о каких-то правилах высшей игры. По всей видимости, фигуры должны действовать самостоятельно, без чьей-либо указки, и верно — Старшая Мать любит играть честно… Но мне с головой хватило догадок относительно смысла моей лицевой росписи, прислушиваться к миру у меня не было ни желания, ни времени.

Паровики умчались. С неудовольствием хмыкнув, я зашагал к Эррет, надеясь, что Державе известно больше моего.

И замер на месте. Без всякой связи с чем-либо меня посетила невероятная в своей простоте догадка.

Атергеро.

Лириния сообщала Комитету, что отправила к усыпальнице Воина неполноценную замену Госпожи. В действительности она отправила подлинную Госпожу будить ручного демона, намереваясь использовать его силу и послушание. Но Атергеро не подчинялся первому встречному — его новой хозяйкой стала Юцинеле. Тогда аллендорская принцесса отправила Юцинеле в Рескидду, чтобы изолировать демона от неё.

Бездна ни при каких условиях не должна атаковать Высь, пусть даже Высь поддельную. Применять силу слишком опасно. Но Гентереф молит о помощи. Гибнут мирные, ни в чём не повинные люди Ожерелья. Рядом Кайсен, а значит, мы можем не терять времени и попасть к цели через разрыв пространства. Если Атергеро подчинится Госпоже добровольно — все проблемы будут решены одним махом.

…Я смотрел на Госпожу Выси — маленькую, хрупкую как ребёнок.

Превосходно задуманное предприятие. Но смертельно опасное.

Атергеро контролируют Эмерия и суперманипулятор; возможно, Ларра сумеет ослабить их заклятия, но отменить — навряд. Сколько времени демон провёл возле хозяйки? Помнит ли он её? Достанет ли у него воли сбросить чужую упряжь? Северяне сообщили, что он вышел из человеческой формы; наивно думать, что мышление у него человеческое. Если что-то придётся ему не по нраву…

Пожалуй, в другое время я вовсе отказался бы от этой идеи. Но сейчас всё стало немного проще.

— Итаяс! — окликнул я.

Горец с усмешкой обернулся.

Я направился к нему. Эррет, следя за мной глазами, склонила голову к плечу; она уже не удивлялась, только любопытствовала.

— Я знаю, — сказал таянец.

— Чем это окончится?

Итаяс рассмеялся.

— Император, — с прежней тягучей интонацией проговорил он. — Не торопись. В горах ты и впрямь говорил бы с моей сестрой через меня, а она бы стояла позади, опустив глаза. Но ты в Рескидде.

Я поперхнулся; хитрый бандит всё-таки сумел поймать меня на слове.

Медлительно, точно преодолевая себя, Цинелия подняла лицо.

Она была очень похожа на брата; но та тонкость черт, которая делала воина гор похожим на уаррского дворянина, превращала девичью нежность Юцинеле в головокружительную хрупкость подснежника. Мне долго казалось, что она никак не может оправиться от болезни. Но она не могла быть слабой, Госпожа Выси — ни телом, ни духом. Даже в словах Младшей Матери не проскользнуло покровительственной нотки. «Играть ею невозможно, — вспомнил я. — А ведь игровые фигуры Выси, должно быть, выбирал Каэтан. Лаанга сказал, что мы, люди Бездны, не годимся для наших ролей. Они с Каэтаном преследовали одну цель. Забавно думать, что между нами и этими горцами есть нечто общее…»

Я стал подбирать слова — и замешкался.

Юцинеле смотрела на меня снизу вверх. Светлые глаза её распахивались на пол-лица, почти как у девушек Восточных островов.

— Господин Дари, — тихо сказала она.

Я ободряюще улыбнулся, подхватывая:

— Я просил вас звать меня по имени, Цинелия. Но если вы на меня сердиты — что же, я заслуживаю наказания.

— Я… — она покраснела, — нет… я — Юцинеле, господин… император… Морэгтаи…

— Простите, что я так долго держал вас в неведении. Я не хотел ничего дурного.

Она вскинулась.

— Я верю. Я знаю. Госпожа Младшая Мать всё рассказала мне. Я думала, что рескидди видят только половину того, что есть на самом деле, и я боялась. Я запуталась. Итаяс сказал, что первая мысль моя была правильна, и вы переменили имя, но не переменяли дела…

Она говорила на риеске почти без акцента, только тоны гласных причудливо менялись от слова к слову. Благородный язык в устах горянки выпевал затейливую мелодию. Странное чувство возникло; я заметил, что девочка сбивается с разговорного языка на книжный, говорит выстроенными фразами. Не так давно риеска была языком учёности, и до сих пор её понимали повсюду, но Итаяс пользовался сниженной лексикой, а сестра его говорила по-писаному. «Ужели в Таяне много книг и их читают женщины?» — задался я вопросом, но мысль эта отступила и забылась, стоило мне услышать:

— …я хотела поговорить с вами.

— О чём, Юцинеле?

Сиреневые глаза опустились: точно небо завечерело.

— Если бы вы знали, что я Госпожа Выси — вы бы меня спасли?

На миг я оторопел: меньше всего я ждал такого вопроса. Потом поспешно начал:

— Поверьте, я совершенно…

«Она не знает, что такое высшая игра, — пронеслось в голове, — кровь небесная! Акридделат пощадила её хотя бы в этом — не сказала о возможной замене. Погубить Госпожу Выси? Я ещё не сошёл с ума. Не желал бы я видеть Лиринию на месте этой туманной княжны…»

— В ту ночь, господин император, — тихо-тихо сказала она, — спасли бы?

Я помолчал, отстраняя ненужные мысли. Попытался найти взгляд девочки, но она упрямо смотрела в землю.

— Меньше всего меня занимала мысль о том, кто вы, — честно ответил я. — Вы нуждались в помощи, вот и всё. Хотите, буду совершенно искренен?

Юцинеле подняла глаза; в глубине их почудилась странная тень.

— Я не совершил подвига, Юцинеле, — сказал я. — Я не спасал вас от дракона и не освобождал из железной башни. Мне неловко оттого, что мой поступок кажется вам таким большим.

Ресницы таянки порхнули. У Итаяса узорчатая радужка глаз казалась стеклянной, а у Юцинеле она точно жила своей жизнью, темнела и светлела, отражая мысли девушки. Горянка перевела взгляд на брата. Они словно обменялись мыслями: помедлив, Итаяс кивнул и удовлетворённо улыбнулся.

— А вы, Морэгтаи, — полушёпотом проговорила Юцинеле, — что вы хотели мне сказать?

Я вздохнул.

— Я хотел просить вас, госпожа Юцинеле, — сказал я, — совершить подвиг: спасти от дракона Ожерелье песков…

Много позже, в кабинетной тиши, с холодной головой оценивая риск, на который я шёл, и до конца понимая, чем я рисковал тогда — я содрогался. Я никогда не был опрометчив; в чём меня можно было упрекнуть, так это в склонности слишком долго взвешивать «за» и «против». Иначе как безумием я не мог назвать свой поступок — но в тот час безумие оказалось спасительным. Словно религиозный экстаз, оно стало подарком, чудом, которое было так необходимо нам… а если мыслить совершенно трезво, то бессонная ночь, тяжёлые беседы и необходимость одно за другим принимать серьёзнейшие решения удивительным образом не вымотали меня, а наоборот, привели на пик формы.

Впрочем, повторять этот опыт у меня не было никакого желания.

…Услыхав, о чём в действительности её просят, Юцинеле тихонько рассмеялась — точно колокольчик прозвенел.

— Вы напугали меня, Морэгтаи, — сказала она на своём странном книжном наречии. — Я решила, что вы говорите про дракона Лациат. Конечно, я помню Атергеро. Тени Ройста забрали его и увезли. Я думала о нём после и беспокоилась. Они не были добры, эти люди. Но его я совсем не боюсь. Он даже пытался защитить меня от них, хотя только проснулся и ещё ничего не понимал. Конечно, я попробую уговорить его теперь.

Брат её разулыбался. Он, разумеется, предвидел и вопрос, и ответ. Не знаю, из каких соображений он разыгрывал весь этот спектакль; скорей всего, развлечения ради.

— Будет так, как ты хочешь, — объявил он мне с обычной глумливой усмешкой, и лгать он не стал бы, потому что речь шла о его сестре, но что-то мрачное мелькнуло в непроницаемых бледных глазах. Меня посетило дурное предчувствие. Только вчера некий горец собирался меня убить. Он предвидел, что для его сестры Атергеро не представляет опасности, но как насчёт опасности для меня? Передо мной встал непростой выбор. Проще всего, конечно, было бы отправить их к Гентерефу в сопровождении теней и гвардейцев, а самому остаться в Рескидде. Но, во-первых, я не доверял им, а во-вторых, я слишком зависел от их доброй воли. Отправлять Госпожу и Воина Выси куда-либо под конвоем представлялось не самой лучшей идеей.

Пока я думал над этим, Эррет скрылась, и почти немедля на ближней тропке меж розовых кустов показались Кайсен и Ларра, предававшиеся мирной беседе.

Стоило, конечно, ещё поразмыслить: оценить вероятности, просчитать намерения. Но ход событий всё ускорялся. Казалось, медлить нельзя.

Арки твёрдо заявил, что будет сопровождать меня — и я решился.

…В первый миг я счёл, что Кайсен ошибся в начертании заклятия и мы угодили на другую сторону земного шара.

Здесь была ночь.

И зима.

Ветер швырнул мне в лицо горсть колотого льда. То, что я принял за взрытые неведомой силой сугробы, оказалось высокими степными травами, от корней до метёлок покрытыми толстым слоем инея. Пальцы мгновенно онемели от холода. Над головой угольное небо прорезали сполохи синих молний. Только на горизонте угадывалась узкая полоска дневного света. Подняв глаза, я понял, что в небе висит плотная, низкая, совершенно чёрная туча; она ощущалась как нечто тяжёлое, сродни камню.

Туча сотрясалась, словно тело в судорогах.

Атергеро вышел из человеческой формы…

«Полынь», упрощённая модификация «звёздного доспеха», расшвыряла в стороны град, паривший в наэлектризованном воздухе, и сошлась над головой стеклянистым куполом. Схема не была непреодолимой преградой — сквозь неё проходил даже ветер. Но в Хоране я пользовался этой же «полынью» — её хватало, чтобы менять траекторию полёта снарядов. «Неужто недостаточно?» — подумал я, оглядывая чёрное небо и заснеженную степь. Какова природа активности истинных демонов?..

— Мы почти в эпицентре! — перекрывая вой ветра, прохрипел Кайсен. Трость его оказалась ножнами меча; он извлёк клинок, вонзил его в землю и стоял, крепко держась за эфес. — Взгляните направо, государь. Это не холм. Это то, что осталось от села Рефени. Демон направляется к Гентерефу.

«Бесов старик, — подумал я. — Он всё ещё пытается меня испугать?» — и крикнул:

— Вы неосторожны, господин Кайсен!

— Я рассчитывал выйти на солидном расстоянии от господина Атергеро, — отозвался тот с искренней досадой. — Но он движется слишком быстро!

Я снял с левого обшлага «крыло лебедя», согревающую схему. Не думал, что в Ожерелье песков в нём возникнет нужда… Ткань начала теплеть. Я стащил мундир с плеч и заставил Юцинеле надеть его. В своих летящих шелках она уже посинела.

Итаяс сощуренными глазами рассматривал небо. Он точно не чувствовал мороза.

Куда больше, нежели резкий холод, меня занимали возмущения магического поля. Обычно их фиксируют механизмы — человеку почти невозможно выдрессировать свои чувства до нужной тонкости, в древности это умели, но секреты тех школ утеряны… если не сохраняются шестым сословием. Энергия Атергеро была так велика, что нестабильность поля чувствовал даже я. «А ведь это только намёк на мощь Истока, — пришло мне в голову, — и Лаанга сильнее демона на несколько порядков. Почему в Башне Бездны воздействие не ощущалось?»

Размышляя о Лаанге, я повторил своё защитное заклятие. Теперь я вкладывал в него все силы, какие мог. Синие линии потянулись за пальцами в воздухе, вокруг запястий заплясали браслеты из искр. Загораживаясь локтём от ветра, подошёл Аргитаи, взял меня за плечо.

— Мори, выпусти меня.

— Зачем?

— Ты не удержишь «полынь» на четверых.

— Ты во мне сомневаешься? — полюбопытствовал я.

— Бес! — фыркнул Арки. — Вечно я попадаю из-за тебя в переделки.

— Ещё бы. Ты же мне присягал.

Сказать по чести, мне и впрямь было довольно трудно держать схему. Пожалуй, где-то поблизости пролегал предел моих магических дарований. «Что теперь? — подумал я с долей раздражения. — Таянец предсказал нам успех. Но как воздействовать на Атергеро, если он сейчас даже не антропоморфен?»

— Это было неразумно… — сказал я вполголоса.

Кайсен расслышал.

— Нет! — торжествующе ответил он. — Мы уже добились успеха, государь! Посмотрите, электрическая активность падает.

Только теперь я увидел, что Юцинеле, оскальзываясь, упорно идёт куда-то по обледенелой земле. Я не сразу понял, о чём говорит Великая Тень — я не знал, на что он обратил внимание; но Госпожа Выси, кажется, понимала…

Потом это стало заметно всем.

Молнии в плотном теле тучи вспыхивали в определённом ритме; этот ритм замедлялся. Светлая полоса на горизонте становилась шире.

Таянка остановилась и подняла лицо к небу. Она заговорила. Ветер относил её слова — мелодичную, распевную горскую речь со странными интонациями. Юцинеле словно пела, повторяя одни и те же фразы: взлёт мелодии, падение, повторение одного мягкого, бархатистого звука. Итаяс склонил голову к плечу, улыбка его стала нежной — он любовался сестрой. «Невероятно!» — проговорил Аргитаи у меня над ухом.

Свет рос и набирался мощи. Стало теплее. Туча умалялась, лучи солнца приближались к нам, но казалось, что источник света — не в небе…

Девушка умолкла и запрокинула голову. Она улыбалась.

И тогда я узнал её.

Ту, кем она должна стать.

— Он почувствовал, — сказал Кайсен и вдруг резко приказал: — Ларра!

Тень Запада безмолвно вскинул руки.

Что-то сверкнуло — так, что у меня померкло в глазах. Я едва удержал защитную схему.

Горячее солнце Ожерелья песков просияло над головой.

Лёд стремительно таял; влажные травы поникали, обожжённые холодом. Одаль, среди невысоких всхолмий, стояла таянская княжна в уаррском полковничьем мундире: хрупкие девичьи плечи поникали от его золототканой тяжести, гибкая лебединая шея белела над стоячим воротником.

Перед Юцинеле сидел на четвереньках совершенно нагой, заросший как медведь, необыкновенно грязный мужлан.

Итаяс тихо рассмеялся. Кайсен удовлетворённо хмыкнул, меч Великой Тени вернулся в ножны. Аргитаи что-то изумлённо пробормотал.

Девушка потрепала демона по стоящей колом шевелюре и с лёгким вскриком отдёрнула руку — должно быть, её ударило током. Юцинеле засмеялась. Атергеро довольно замычал и по-медвежьи облапил её, уткнувшись лицом в колени.

— Теперь он будет послушен только ей, — сказал Итаяс, подойдя ко мне. — Маги Лиринии ещё держат его за узду, но он силён. Они сдадутся через несколько дней.

— Сдадутся? — недоверчиво уточнил я.

— Они сдадутся только по приказу, — озвучил Аргитаи мою мысль. — Лириния отступится?

— Они последуют его совету, — Итаяс мотнул головой в сторону Ларры.

— Что? — я уставился на пророка. — Они выманят Цай-Цей?

— Да, — горец лениво пожал плечами.

Аргитаи выругался сквозь зубы. Я промолчал.

Кайсен вычерчивал схему разрыва: под ярким солнцем узкий светлый прямоугольник, повисший в пустоте над землёй, был почти незаметен, но минута за минутой он становился всё плотней и ярче. Я размышлял: Цай-Цей — официальный Воин Бездны, и если Лириния прикажет выманить дракона на территорию Аллендора… Но побери бесы всё и вся, Кайсен клялся, что Анартаи держит своих демонов под контролем. Дом Теней отказывается смиряться? Как славно, что я узнал об этом сейчас. Что ж, если Тень Севера не в состоянии удержать Цай-Цей, змеедемона усмирит господин Атри, верховный маг. Нескольких дней ему вполне хватит на то, чтобы написать заклинание-уздечку. Но тени!

Опять я легкомысленно недооценил опасность… как глупо. Император не может отвечать за всё первое сословие, что лишний (право, действительно лишний!) раз доказал недавно Военный совет. Совладать с Великой Тенью — отнюдь не то же, что подчинить Дом Теней.

— Что же делать… — пробормотал я.

— Ничего, — с великолепным спокойствием ответил Итаяс.

— О чём ты?

— О Цай-Цей, — сказал таянец и засмеялся. — Цай-Цей никогда, ни за что не причинит вреда принцессе Лиринии.

Юцинеле шла к нам, ведя за собой Атергеро, точно двуногую лошадь. Демон радостно улыбался, фыркал и норовил на ходу уткнуться носом в волосы хозяйки, а та легонько пихала его локтём в брюхо и смеялась. Платье её намокло, она путалась в нём.

— Поразительно, — сказал Аргитаи с улыбкой. — Никогда не думал, что стану свидетелем таких событий. Право, Мори, вместе с тобой я готов попадать в любые переделки.

Я рассмеялся.

Над поникшими травами порхнула чудом уцелевшая бабочка, лазоревая, как кусочек неба.

Юцинеле остановилась рядом с нами. С чрезвычайно серьёзным видом она сняла мой мундир и вернула мне. Я учтиво поклонился. «Я не пророк, — подумалось мне, — а жаль. Как мне хотелось бы знать, что ответит Итаяс и суждено ли империи принять в себя ещё одно княжество…»

— Я всё сделала правильно? — с ясным лицом спросила Юцинеле.

— Благодарю вас, госпожа, — откликнулся я.

Слова замерли у меня на устах.

Бесчисленные осколки смальты сложились в мозаику. Лаанга, Онго, Эррет, Итаяс, Младшая Мать, герои южных легенд — ни один шаг, ни одно сказанное слово и прочитанная строка не были случайны. Вспомнилось предположение, что события высшего года представляют собою схему гигантского заклятия. Это и в самом деле было так, но суть заключалась в другом. Когда маг намерен отменить или преобразить действие заклинания, он пишет схему, неизбежно включающую в себя элементы той, которой она противостоит. Высшему году в нашу эпоху противостало заклятие столь же величественное и неохватно огромное. И схема этого заклятия только что была дописана и завершена.

Я понял.

— Пора возвращаться! — с усмешкой сказал Кайсен.

Нас с нетерпением ждал Эрисен.

Я обменялся парой реплик с тенями, разрешив им удалиться, и обернулся к принцу-консорту. При виде Атергеро у него глаза полезли на лоб, он смешался и подобрался ближе ко мне. Кажется, чудеса, окружавшие меня сплошь, произвели на рескидди впечатление. Никак он решил, что я хозяин этих чудес… Итаяс поймал мой взгляд и подмигнул. Я не без труда сдержал усмешку.

— Морэгтаи! — провозгласил Эрисен, вложив в одно слово все испытываемые им чувства.

— Позвольте представить вам небезызвестного Атергеро, — учтиво сказал я и всё же улыбнулся.

Атергеро непринуждённо уселся на клумбу и завертел лохматой головой, разглядывая царский сад. Состояние его рассудка, сказать по чести, меня несколько озадачивало. Демон старшего поколения не мог уступать человеку в разумности, и я не слыхивал, чтобы они сходили с ума. Впрочем, особенностями психики демонов можно будет поинтересоваться чуть позже.

Юцинеле осторожно погладила Атергеро по спутанным патлам. Тот утробно заурчал.

— Так что же, — недоумённо уточнил Эрисен, — Гентереф вне опасности?

— Да. Можете успокоить градоначальника.

— Хотя бы скажите, что мне объявить общественности! — сдаваясь, взмолился принц. — Я понимаю, что Башня Бездны, различные феномены, Восточные острова, но…

Я поразмыслил.

— Силы магов союзной Уарры вовремя пришли на помощь, — предположил я и тут же поправился: — Нет, это не лучший вариант. Аллендору разумнее сообщить, что у магов Рескидды имелись старинные методики работы с демонами, подобными Атергеро. Поэтому, когда выбора уже не было, пришлось воспользоваться ими.

— И что дальше? — тревожно спросил Эрисен.

Меньше всего мне хотелось сочинять очередную фальшивку. Я понял, что делать с истиной, и только она занимала меня сейчас. Но принц-консорт требовал ответа. Я покосился на счастливого как щенок демона; тот назойливо ластился к княжне Таянри, одновременно ухитряясь бесстыже почёсываться. Юцинеле хихикала. С усмешкой я подумал о том, какую власть красота имеет над силой — и меня посетило озарение. Совсем недавно я собирался предоставить в распоряжение рескидди кое-какие разведданные Западного луча. «Правду говорить легко и приятно», — назидательно сказал я сам себе, а Эрисену предложил:

— Пусть газеты усомнятся в том, что Атергеро — действительно Воин Выси. Настоящий Воин ни при каких обстоятельствах не напал бы первым. Трагический инцидент под Гентерефом, полагаю, должен навести общественность на определённые мысли. Заявите, что не можете отдать демона в руки некомпетентных людей. Третьего «случайного» нападения допустить нельзя.

Эрисен отступил на шаг; на лице его выразилось потрясение.

— А ведь вы правы, — сказал он.

«Разумеется, прав», — мысленно заметил я.

— Тогда где истинный Воин? — вслух подумал принц.

Итаяс, маячивший рядом с сестрой, ухмыльнулся, но под моим взглядом мгновенно сделал каменное лицо.

— В этом контексте, — сказал я многозначительно, — мне совершенно непонятна агрессия Аллендора. Мы в Уарре могли объяснить для себя причину их показательных манёвров и форсирования военных разработок. Высь демонстрировала силу Бездне. Но зачем провоцировать Древний Юг?

Эрисен помрачнел.

— Я боюсь, что конфликт ещё далеко не исчерпан, — сказал он и вдруг добавил с сердцем: — Побери бесы все эти магические циклы с их законами! Я вижу настоящее положение вещей, Морэгтаи, и оно мне не нравится. Слыхал я, знаете ли, о гипотезе, что нет в природе никаких циклов. Право, я склонен в это поверить.

Я помолчал. «Как бы то ни было, во многом Эрисен прав», — пришло на ум.

— Есть время подготовиться к войне, принц.

Усы Эрисена печально опустились.

— Как ни горько это сознавать… Я оставляю вас, Морэгтаи. Сегодня вечером или завтра пришлю человека. Нам многое нужно обсудить.

Я кивнул.

Проводив принца взглядом, я подошёл к настоящему Воину. Итаяс ухмылялся, довольный, как сытый кот. Некоторое время мы смотрели друг на друга.

— Ты знаешь, — наконец, сказал я.

— Знаю, — кивнул Итаяс и не удержался от самодовольного: — Я с самого начала это знал.

Атергеро заворчал и вытянулся поперёк клумбы, укрывшись рукой от яркого солнца. Юцинеле присела рядом с ним, с любопытством поглядывая на нас, но очевидно не прислушиваясь. Она гладила Атергеро по голове. Тот блаженствовал. Послушный и любящий демон рядом вселял в девушку уверенность, она уже не тушевалась и не бледнела.

Итаяс посмеивался.

— Ты хитёр, — признал я. — Пожалуй, даже слишком. Но я не гневаюсь.

— Я счастлив, — горец расплылся в улыбке. — Ты оказываешь нам честь, император. Но не думай, что оказываешь нам благодеяние. Лациаты называют меня Демоном. Скоро они увидят, сколько в этом истины.

— Вот как?

— Я дам тебе великий дар, — сказал Итаяс, глядя мне в глаза с усмешкой скорее лиса, чем барса. — Сейчас — Таян и Кэтукам, к зиме склонится Ора, весной — Имарикам и Дзерасс.

Брови мои поползли вверх.

— Это обещание?

— Это предсказание.

Я немного подумал.

— А что скажет твой отец?

Итаяс пренебрежительно фыркнул.

— Я вижу его сердце. Он смирится. Золотая клетка лучше железной.

— Ты неласковый сын, — усмехнулся я.

— Я не питаю почтения ни к пышности, ни к знатности, ни к старости. Только к доблести и мудрости, император.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, улыбаясь. «Кажется, это было что-то вроде лести», — решил я; бескомпромиссность горца меня забавляла. Оставалось тайной, когда он успел переменить своё мнение, но издевательские подначки сменились фамильярным расположением. Чтобы избежать неловкости, приходилось отвечать тем же; счастье, что у нашей беседы не было свидетелей, кроме безумного демона и Юцинеле, которую нарушения этикета не смущали. «Если Итаяс действительно с самого начала всё знал, — занимал меня вопрос, — тогда почему… Нет, мысли пророка понять невозможно».

— Чаарикам вместе с прочими каманами станет частью Таянри, — в тон Итаясу сказал я. — Горцы по обычаю получат освобождение от налогов на пять лет. Но набеги должны прекратиться.

— Я об этом позабочусь, — ласково пообещал Итаяс.

Мне вспомнился давний совет в Кестис Неггеле; я сказал тогда своим сановникам, что Итаяс способен залить Лациаты кровью куда успешнее имперских войск. Я был бесовски прав тогда. Пожалуй, на итаясов век сражений хватит, а там — все буйные головы успеют скатиться с плеч…

— Что же, — сказал я, — остаётся последнее.

Итаяс ухмылялся.

— Хочешь знать, какой получишь ответ? — поинтересовался он.

— Когда я захочу это знать — я спрошу, — ровно заметил я и продолжил: — Я хочу знать, зачем всё это тебе.

Такого вопроса он не ждал.

Горец отступил на шаг, глядя на меня со странным выражением — не то враждебность, не то затаённая боль. Улыбка исчезла с его лица, и глаза впервые стали живыми, а не стеклянными. Юцинеле встревожилась. Атергеро немедля проснулся, начал мычать и размахивать руками, изъявляя желание защитить госпожу. Той пришлось его успокаивать. Итаяс даже не взглянул на сестру и её демона. Сунув пальцы за пояс, он смотрел на меня — исподлобья, искривив губы. Потом зачем-то спросил:

— Ты в самом деле хочешь узнать?

— Да.

Таянец оскалился.

— Она убила моих сыновей, — сказал он. — Их было двенадцать. Двенадцать храбрых сыновей. Я хочу отомстить.

Я умолк.

…Какое зло можно причинить тому, кто настолько огромнее человека? По крайней мере, испортить Ей удовольствие. Так я подумал когда-то — и надменный дикарь в горах Таяна подумал так же. Сверхъестественный дар заменял ему книжное знание, закон кровной мести — священную гордыню арсеитов. Горцы вели свои роды от богов. Воин Выси не привык смиряться. «Ей легко играть людьми заурядными», — сказала Младшая Мать. Игровые фигуры той стороны не годились для игры так же, как мы.

— Я понимаю.

— Теперь действительно остаётся последнее, — сказал горец и снова растянул рот до ушей. В этот раз ухмылка вышла несколько перекошенной… Я обернулся и окликнул:

— Юцинеле.

Та вскинулась, поймала повелительный взгляд брата и торопливо встала, разглаживая складки платья. Атергеро что-то недовольно буркнул. Не оборачиваясь, таянка щёлкнула его по лбу, и демон с горестным воплем повалился за клумбу, в глубь колючего кустарника. Я невольно улыбнулся.

— Юцинеле! — звучно приказал Итаяс. — Подойди.

И стоило ей сделать шаг, отчеканил:

— Я выдаю тебя замуж.

Неле остановилась как вкопанная. Глаза её распахнулись на пол-лица, рот беспомощно приоткрылся. Руки её так дрожали, что даже сплетя пальцы в замочек под грудью, она не уняла дрожь. Атергеро позади неё выполз из кустарника и подозрительно уставился на нас.

— Ай… — только всхлипнула Юцинеле.

— Чего ты боишься? — спросил Итаяс; голос его вдруг зазвучал жёстко, лицо стало суровым. — Разве не о муже мечтает всякая девушка? Я даю за тобой в приданое пять каманов. Ты не бедная невеста, даже и рядом с Императором Уарры.

Он, конечно, забавлялся, но, пожалуй, перехватил с этим… Юцинеле пошатнулась. Глаза её закатились, в лице не было ни кровинки.

Я встревожился.

«Вот бес!» — подумал я. Зная нрав горца, я не должен был позволять Итаясу решать дело по-своему. С его точки зрения это была невинная шутка. Обычаи обычаями, но ему придётся забыть о том, как помыкать сестрой. Отныне она — его госпожа.

…Нельзя умалить проявления высшего года. Магия беспощадна. Что бы ни предпринимали люди, но рано или поздно начнётся война, одна сторона одолеет другую и воцарится на её землях. Ради этого был сожжён дотла Ософ, раздавлена и разграблена древняя Хаскарая, вымерла от голода и эпидемий безымянная страна, проигравшая войну царству Ривит.

Нельзя сменить лето на зиму — но можно сменить лето на осень.

Для того чтобы воцариться на чужих землях, есть способ проще.

Династический брак… Такова судьба государя, как сказано Эррет-Державой. Сияющий Аргитаи ради многих выгод взял в жёны Азрийят, царевну Рескидды, государь Данараи женился на Рианнет Рейи из политических соображений, и мой брак с княжной Мереи тоже был бы династическим — Владыки Севера слишком независимы, их следовало привязать к столице. Не имело значения, что в действительности я испытывал к своей невесте.

Я знаю, что ты поймёшь, Алива. Но всё равно — прости меня.

Я буду тебя помнить.

Деревянными движениями Юцинеле подошла к нам и замерла, глядя прямо перед собой.

Итаяс посмотрел на меня и улыбнулся.

…время словно замедлилось. Не в состоянии двинуться, я смотрел, как Итаяс протягивает руку и бесстыдно проскальзывает пальцами в вырез платья сестры. Я понимал, что его движения невероятно быстрые, в ином состоянии я просто не различил бы их, но и в обострившихся чувствах моих не было смысла — я ничего не мог предпринять. Оставалось только смотреть, как из-под одежды оледеневшей от ужаса девочки Воин Выси выдёргивает потаённый нож.

Перехватывает его.

Бьёт мне в горло.

Когда Кайсен открыл разрыв и Атергеро, смирившийся и довольный, оказался в Рескидде, я снял защитное заклятие. Я счёл, что обстановка окончательно прояснилась и никого более не тяготят непринятые решения. Обе магические схемы — высшего года и противодействия ему — стояли передо мной точно въяве; я понял, как они действуют и каких действий требуют от меня. Итаяс более не выказывал враждебности. Пусть он не предвидел моей судьбы, но судьба Юцинеле была ему открыта. Я полагал, что с этим также закончено…

Я ошибался.

За то бесконечное мгновение, пока нож летел к моему горлу, я словно сам стал пророком. Немилостивая Мать хочет увидеть войну, и она увидит её. С моей смертью закончится высшее лето. Начнётся осень, сулящая распад Королевства Бездны и подчинение его иным государствам. Конечно, Королевству Выси не осуществить такого громадного предприятия. На то есть Аллендор — а с Таяна хватит того, что таянец убил императора. Все руки, которые я связывал, освободятся. Держава действительно окажется повинна в собственной гибели — короткая депеша, которую она отправила Эрдрейари, станет тому причиной. Онго не боится войн и смерти тоже не боится, его вековая слава застит глаза правительству — министры и генералы бесконечно доверяют ему и готовы отдать Великому мертвецу право приказывать. А я это право утрачу. Я сказал Итаясу, что меня поднимут, но отнюдь не мог быть уверен в этом — я не прославился государственной мудростью и не имею опыта управления, где повод, чтобы отозвать меня из смерти?

А ведь для того, чтобы погубить Уарру, не нужен даже Аллендор. В Кестис Неггеле начнётся грызня за трон. Ближе всего к престолу мой двоюродный брат Эвераи, но его слишком многие не любят. Появятся другие претенденты. Едва Дом Теней почувствует слабину, как немедля выйдет из повиновения. Бесфамильные хорошо помнят, какой властью пользовались во времена моего деда. Несомненно, они возжаждут снова подмять империю под себя. Тот же Кайсен решит взять реванш.

Затяжная война приведёт к беспорядкам и недостаче продовольствия. Сейчас Дом Теней суровой хваткой держит бунтовщиков — но тени рванутся во власть и забудут о своём долге. В юности мне довелось слышать разговоры о революции…

…Нож Итаяса остановился.

— Не надо! — запоздало вскрикнула Юцинеле.

Синяя бабочка пролетела над нами, танцуя в медленных потоках воздуха…

Течение времени обрело привычную скорость, а я по-прежнему не мог двинуться с места — и как камень застыл передо мной Итаяс. Твёрдое остриё, не тёплое и не холодное, касалось моей кожи, но дальше не шло… Таянец страшно побледнел, на коже его выступили капли пота, он тяжело, с хрипом дышал и смотрел куда-то мимо меня.

По коже подрал мороз. За шумом крови в ушах я ничего не слышал. Рядом со мной невероятная сила переламывала волю человека — и не могла её переломить…

«Я хочу отомстить», — сказал горец.

«Она любит играть честно, — думал я. — Это не значит, что Она не может нарушить правила!»

Внезапно взгляд мой прояснился. Я увидел, что к нам с двух сторон бегут солдаты — уаррцы во главе с Арки и рескидди, дворцовая охрана царицы. В первый миг мне показалось, что я лишился голоса, но потом услышал словно бы со стороны:

— Оставаться на местах!

Аргитаи замер, потрясённо глядя на меня. Рескидди обступили нас, кто-то осторожно оттеснил в сторону полуобморочную от ужаса Юцинеле.

Итаяс беззвучно застонал.

Сжав зубы, я взялся за лезвие его кинжала и с усилием отвёл в сторону. По ладони заструилась кровь, но боли я не чувствовал. Из-под упавших на лицо волос таянец смотрел на меня. Он пытался улыбнуться; лицо его кривилось в судороге, глаза налились кровью. Он задыхался. Костяшки пальцев на рукояти ножа стали иссиня-белыми, все мускулы в теле Воина были напряжены до предела, но он оставался неподвижен.

Потом глаза его закатились. Я успел подхватить горца, когда у него подломились колени. Пальцы левой руки Итаяса впились мне в плечо, как ястребиные когти, в правой он по-прежнему сжимал нож.

И вдруг всё кончилось.

Итаяс медленно выдохнул и выпрямился. Взгляд его оставался расфокусированным, его шатало. Всё ещё бледный как смерть, он улыбнулся мне, а потом со странным выражением уставился на нож — будто видел его впервые. Сощурившись, таянец медленно поднял его, оценивающе повертел на солнце, провёл по лезвию пальцем.

— Так, — почти без голоса сказал он, — я собирался убить императора… — и кивнул: — Хорошо, Неле. Хорошее оружие.

Потом он полоснул ножом по собственной ладони.

Я не верил глазам: горец протягивал мне окровавленную руку.

Меньше всего можно было ждать подобного исхода. Я догадался, что означает жест Итаяса. Он всё-таки заставил меня растеряться, Демон Высокогорья… Само собой, я не собирался отвергать это выражение горячей приязни, правда, ответить на него предпочёл бы способом менее дикарским. Но это стало бы для горца оскорблением, так что выбора не было. «Право, — подумалось мне, — узнают в столице — будут смеяться: государь император смешал кровь с диким горцем. Но на взгляд таянцев, должно быть, деяние это столь же немыслимое. Мы на равных».

Юцинеле оттолкнула солдата-рескидди, подбежала к нам. Увидев наше рукопожатие, она ахнула и прижала ладони к щекам. Лицо её просветлело, глаза засияли: меньше всего она боялась такой крови… Несмело улыбаясь, она быстро посматривала то на меня, то на брата, потом что-то прощебетала Итаясу на родном языке. Тот с весёлой усмешкой ответил.

Из-за спины Аргитаи Мереи вышла Эррет. Я поймал взгляд Уаррской Державы и, улыбнувшись, сказал:

— Высь победила.

Эпилог

Огромные залы кафедрального собора пустовали. Арсеитская вера запрещала молитвы и не знала обрядов, люди приходили в храм послушать проповедь, но чаще — просто побыть в тишине, наедине со священной историей, изложенной в статуях и мозаиках. Убранству собора Данирут не было равных, и всё же сюда миряне приходили редко. Слишком величественным для уединения и покоя представал храм.

Из ближнего зала в дальний, глядя себе под ноги, медленно шла Младшая Мать Акридделат Третья. За многие годы она привыкла к холодности собора, сумрак высоких сводов не смущал её душу. Мелодично журчала вода в фонтанах. Младшая Мать тихонько бормотала что-то себе под нос, останавливалась, просчитывала ритм фразы, размахивая рукой, потом шла дальше.

Она сочиняла проповедь.

Безмолвно смотрели на неё со стен витязи и подвижники прежних времён.

— Арсет даровала нам свободную волю, — вдруг громко сказала Акридделат. — Пока она сражается, никто не может отнять у человека её дары.

И замолчала.

Она стояла посреди ближнего зала. Убранство его символизировало великое противостояние. Изваяние Заступницы, прекрасной и хрупкой, выбрасывало вперёд тонкую руку, преграждало путь грозному стихийному образу, смотревшему со стены. С волос Арсет струились ручьи и собирались в большую чашу, а от той чистая рукотворная река текла через двери храма к заливу Джесай. Госпожа сапфиров, Дева пресной воды твёрдо сжимала губы, каменные глаза её блестели как живые — так был искусен ваятель. Столетиями укреплял людские сердца один только взгляд на неё. Столетия сражался её ваятель в рядах светлого воинства…

Акридделат вздохнула.

Духовное зрение, дарованное ей Аливой, не покинуло священницу. Оно не вполне подчинялось ей, как обычное зрение не сразу подчиняется новорождённому, и напоминало скорей не дополнительное чувство, а череду снов наяву. Но видения были яркими и осязаемыми.

Сквозь угрюмую, враждебную тьму космоса нёсся голубой шар; оку духа он представал золотым и серебряным, а внешняя пустота наполнялась чуждой и мрачной жизнью. Мириады жутких конечностей протягивались к светлой земле, её лик отемняли мириады зловонных выдохов. Но земля не была беззащитной. Среди её сияющих облаков вспыхивали ярчайшие огни, здесь и там, острые, стремительные, опаляющие — и мрак отступал, втягивал в себя рваные клочья плоти.

Ярче всего светила огромная серебряная звезда высоко над полюсом. Духовному зрению она казалась яснее солнца: светило физического мира было неживым, а светило духовного — дышало и горело любовью. Сопровождавшие его огни не меркли. Их становилось всё больше. Кое-где они сплетались в сеть, похожую на серебряную чешую или кольчугу. Но в кольчуге этой всё ещё было слишком много прорех…

«Когда Немилостивая Мать отвергла Каэтана, то ничего не выиграла с этим ходом, — размышляла Акридделат. — В рядах светлого воинства он стал Ей куда более грозным противником».

Далеко внизу, в Башне Бездны, убогой и тёмной, сидел на подоконнике маг Лаанга и оплакивал друга. Каждый удар его сердца становился каплей серебра в светлой броне.

Далеко внизу, среди дремучих лесов Меренгеа, на берегах холодных морей светили звёзды деревянных храмов. Там Арсет обороняли Великие волки; и волки эти, огромные разумные звери, приходили по ночам смотреть в отворённые двери церквей. За морем, на дивном острове Тиккайнай, среди пышных дворцов Метеали поднимался собор Ирмерит. Свет веры распространялся от него по восточным землям, согревая сердца. Дикому Хорану и южным землям за ним предстояло вскоре узреть истину — и на запад, в ледяную страну Лациат, направлялась она.

Далеко внизу, на улицах древней Рескидды из уст в уста передавались слухи о великой надежде.

Далеко внизу…

Младшая Мать наконец очнулась и вспомнила, что и сама пока ещё находится внизу.

— Ма-ам! — настойчиво повторили у неё за спиной. — Поехали домой, а?

Янеллет, шестилетняя красавица, как две капли воды похожая на отца, стояла у дверей и хмурила прозрачные брови. Акридделат ласково засмеялась.

— Конечно, солнышко. Тебя привёз Арсен?

— Не-а, — сказала Неле, — Джесен. Он там, на площади в паровике ждёт.

— Скажи ему, что я сейчас выйду.

Янеллет шумно вздохнула: она явно надеялась заполучить маму в руки прямо сейчас. Но спорить девочка не стала — знала, что бесполезно. Помаячив ещё немного в распахнутых дверях собора, она вышла наружу. Силуэт её мгновенно истаял в сиянии солнца.

Акридделат смотрела ей вслед. Потом склонила голову.

— Ради детей… — пробормотала она, — ради всех детей мира…

И пошла назад — к изваянию Заступницы. В чертах рескидди теперь сквозила печаль. Остановившись у чаши, она опустила руку в прохладную воду и коснулась ладонью лба.

Сегодняшний вечер она обещала провести с семьёй, и Нерсен тоже выгадал время для этого. Возможно, следующий такой вечер случится нескоро. Завтра господин Ярит уезжал на север Ожерелья — инспектировать и инструктировать тайную полицию на случай войны, совещаться с командирами военной разведки, беседовать с градоначальниками. Младшая же Мать давала, наконец, официальные аудиенции царице Лумирет, принцу-консорту Эрисену и Морэгтаи, императору союзной Уарры. Эти встречи имели огромное политическое значение, даже большее, нежели её неофициальные встречи — они были частью пропагандистской кампании, призванной подготовить общество к началу боевых действий. Акридделат тщательно взвешивала каждое слово, которое намеревалась произнести: каждое её слово ловили на перо газетчики. После аудиенций намечалась большая проповедь в соборе.

«Арсен и Джесен уже стали подмогой отцу, — думала Акридделат, — а Неле ещё совсем кроха… она останется с няньками и будет грустить. Сегодня мы все побудем с ней».

Младшая Мать подняла глаза. В тенях собора ясно вырисовывались черты Арсет Милосердной. Первосвященнице ещё не довелось видеть Арсет в человеческом облике. Лицо изваяния напоминало ей о другом лице.

— Что ты выиграла, Северная Звезда? — полушёпотом спросила Акридделат. — Что ты выиграла у Рескит, Алива? Ради чего ты умерла в двадцать лет?

Звенящая тишина повисла под сводами храма, и словно бы лучи солнца заслонило облако — свет за дверями померк…

Младшая Мать подумала, что знает ответ.

Она услыхала его спустя мгновение — ответ, подтвердивший её догадку, и ощутила ободряющий взгляд, скользнувший по коже ласковым холодком. Взгляд той, кто стояла лицом к миру, пока Арсет стояла спиной к нему…

Акридделат закрыла лицо руками; на губах её дрожала болезненная улыбка.

— Да, — сказала она. — Я понимаю, Предстоящая… Воистину это деяние священной гордыни! Я не осмелилась бы потребовать так много.

По лицу её катились слёзы, но глаза сияли.

— Выстоит! — сказала Младшая Мать с торжеством.

Теперь она знала, какими словами закончит проповедь. Не управителем государства была она, а наставницей душ; мрачные и грозные события диктовали её речь, она собиралась призывать к мужеству и бесстрашию, но не могла ограничиться этим призывом. Что толку в духовенстве, если оно говорит словами военачальников и владык! Нет, даже древний айин предназначался для иного. Жизнь, задуманная Арсет как вечное счастье, волею Старшей Матери стала конечной и омрачилась страданием. Битва с Ней священна — но смысл жизни не в битве. Только тот действительно победит Рескит, кто найдёт в творении первоначальный образ, светлый замысел. В айине, радости обречённых, слабые видели обречённость, сильные — радость.

— Кто отыщет в мире радость, превозможет вечный страх… — прошептала Младшая Мать и сказала громче и твёрже: — Так будем мы жить и петь в мире великой Немилости!

Потом она вытерла слёзы, развернулась и быстро зашагала к дверям.

Оджер Мерау, государственный суперманипулятор Аллендора, шумно посопел, постоял немного и стал спускаться по трапу. Рабочие за его спиной вернули пластину брони на место. Заскрипели закручиваемые болты.

Мерау мучила одышка. Последние два часа он не двигался с места, но вымотался как после марш-броска. Он восстанавливал израсходованный почти до нуля ресурс личного атомника принцессы Лиринии. Оджер управился за два часа, у другого то же самое отняло бы сутки. Мерау об этом отлично знал, поэтому и согласился исполнить просьбу принцессы, несмотря на то, что работа мага-механика в его обязанности не входила.

В ангаре было темно и холодно. Огромные, глянцевито-чёрные тела атомников казались живыми. Они будто бы дремали, ожидая своих пилотов. Суперманипулятор знал, отчего возникает эта иллюзия. Несмотря на изоляцию, заряженные аккумуляторы самолётов порождали слабые возмущения в магическом поле.

«…или не аккумуляторы», — с тяжёлым чувством подумал Мерау, глядя, как дверь ангара поднимается.

Солнечные лучи топорами рубанули по сумраку.

В квадрате белого света встал чудовищный чёрный силуэт.

Высокая человеческая фигура словно распухала, из неё вырывались лишние конечности, уродливые бугры плоти, кривые горбы. Над правым плечом человека поднималась вторая голова — маленькая, на длинной змеиной шее. У левого колена капризно вился мускулистый хвост.

Мерау сморгнул, загораживаясь рукой от света.

Фигура шагнула внутрь и оказалась принцессой Лиринией.

От коленей до плеч её обвивало тело огромной змеи.

Издалека голова змеи выглядела почти человеческой — с крупным высоколобым черепом, с довольно плоским лицом и удлинёнными глазами. Вблизи сходство разительно уменьшалось. Кожу демона сплошь покрывала зеленоватая чешуя, а глаза были совершенно чёрными, без радужек и белков. Пасть распахивалась от одного отсутствующего уха до другого.

Впервые увидев Цай-Цей, Мерау похолодел. Будучи, безусловно, сродни Атергеро, дракон если и походил на него, то весьма отдалённо. Цай-Цей никто не приручал, он никогда не погружался в летаргию. Его интеллект был в полной сохранности, магией Цай-Цей пользовался сознательно, был злопамятен и несговорчив, и что хуже всего — обладал отвратительным подобием чувства юмора. Эмерия мгновенно поняла, что иметь дело с Цай-Цей много опасней, чем с Атергеро, и самоустранилась; приходилось полагаться на доктора Тайви, которого разведка подозревала в шпионаже… всё это тяготило.

Дракон теперь почти не расставался с принцессой. Суперманипулятор не знал, что привязывает Цай-Цей к Лиринии, и беспокоился. Личной симпатии к Лиринии он не испытывал, но принцесса была фактически главой государства. Её выдержке мог позавидовать любой, и всё же близость старшего демона представлялась тяжёлым испытанием для человеческой психики. Суперманипулятор задал доктору Тайви пару осторожных вопросов; несмотря на все подозрения, медиком тот был компетентным.

«Всё это очень сложно, — удручённо ответил доктор. — Но я скажу вот что: обстоятельства сложились так хорошо, как могли. Все прочие варианты были бы хуже».

Можно было порадоваться…

В одну из редких минут, когда Цай-Цей оставлял Лиринию, суперманипулятор осмелился прямо спросить у принцессы, не опасается ли она за себя.

Лириния помолчала. Потом сказала:

— В конце концов, я всегда могу не выйти из штопора.

— Что вы намерены делать? — проговорил Мерау.

Лириния усмехнулась.

— Теперь у меня нет пути назад, — сказала она. — Если окажется, что всё это было бесполезно — на что я потратила свою жизнь?

…Принцесса подошла к магу. Дракон дремал, положив голову ей на плечо.

— Как обстоят дела? — негромко спросила она.

Мерау уставился в бетонный пол ангара, собрался с духом и безо всякой радости ответил:

— Превосходно, Ваше Высочество.

Лонси спал и смотрел дивный сон.

За день он изрядно устал. Откровенно говоря, он вообще перестал понимать, какое на дворе время суток. Маятник, неустанно ходивший из прошлого в будущее и обратно через целые тысячелетия, сбивал его с толку, а Окно Башни выходило бес знает куда. Лонсирем иронично думал, что даже бесы, существуй они в действительности, бежали бы от Окна с криками ужаса; сам он, удостоверившись, что Окно подчиняется ему, перестал его бояться, и только порой передёргивал плечами от омерзения, вспомнив, что однажды в нём видел.

Ройст в лице Мерау не оставлял попыток добраться до него. В первую встречу Маг Выси обескуражил суперманипулятора, ожидавшего увидеть на высоком троне кого угодно, только не юного аллендорца — но государственный суперманипулятор Аллендора неспроста занимал свой пост. Лонси-бывший ненавидел Мерау за склонность унижать слабых, Лонси-нынешний — за то, что самого Мерау не получалось унизить. Ему всё было как с гуся вода. На любые подколки он отвечал умно и точно, упорно подводя Лонсирема к нужным мыслям.

Ройст хотел войны с Кестис Неггелом.

Они потеряли Атергеро: его забрала Юцинеле, настоящая Госпожа Выси. Лонси только позлорадствовал. Любви к горянке он не питал, но и зла не держал на неё. Он всё-таки чувствовал себя виноватым — оставляя её в Рескидде на произвол судьбы, он думал, что оставляет её на смерть. Хотя судьба Неле оказалась не так проста, поступок всё же был дурной. Лонси признался себе в этом и был собой доволен. От лёгкого стыда он получал удовольствие — ему нравилось видеть себя нравственным и совестливым человеком.

Во второй раз суперманипулятор Мерау явился к Магу Выси после того, как Юцинеле с помощью брата и Императора закончила высшее лето. Лонсирем отлично развлёкся, наблюдая через зеркало за суматохой и паникой в Ассамблее магов и королевском дворце. Несколько дней никто не осмеливался сообщить Лиринии о случившемся. Достаточно храбр оказался один Мерау — он-то и принял на себя весь гнев государыни.

Лонси хохотал в голос и чувствовал себя отмщённым.

Толстуха, которую он повстречал в мёртвом городе на изнанке Рескидды, та страшная собеседница, называвшая себя магией и судьбой, жизнью и смертью, больше не разговаривала с ним. Но Лонсирем-будущий сообщал, что она на него смотрит и ждёт от него весёлой игры. Чем её повеселить, Лонси не знал. Однако он хорошо помнил, что толстуха наказала ему получать от игры удовольствие. Если так, она должна была быть довольна — игра нравилась Лонси всё больше и больше.

Он не желал добра Уарре — хотя теперь, с высоты своего положения, понимал, что никакого потустороннего зла в империи нет. Он не желал зла Аллендору — ведь Аллендор был его родиной. Но правителей Аллендора, которые Лонси подло использовали, обманули и выбросили, как мусор, всемогущий Маг Выси ненавидел почти сладострастно. Его вполне устраивало, что высший год идёт к завершению и Лириния не добилась своего.

Узнав, что всё насмарку, принцесса пришла в такую ярость, что согласилась призвать Цай-Цей.

Конечно, из этого ничего не вышло.

Отчасти в неудаче был повинен покойный Маджарт, который с достойным лучшего применения упорством убеждал Оджера Мерау в разумности обращения к Цай-Цей. Лириния с таким же упорством скрывала обстоятельства своего знакомства с драконом, а Мерау не додумался, почему, и стал настаивать. Вылилось всё это в ситуацию необычайно красивую, романтичную, глупую и нелепую.

Маятник позволял магу не только видеть события прошлого и будущего, но и понимать их. Лонсирем знал, что Цай-Цей (как и Атергеро, как и любой старший демон, включая Арсет) — обоепол. В Лиринии он почуял существо сродни себе. Разум и эмоции демона походили на человеческие лишь отдалённо, но чувства Цай-Цей к Лиринии человек бы назвал влюблённостью.

Армия южан готовилась дать аллендорцам отпор на северной границе Ожерелья. Сотни человек видели летучего змея. Крыльев у дракона не оказалось вовсе: для полёта он использовал Четвёртую магию. Рескидди клялись, что Цай-Цей мог опустить хвост в воды Джесай и в это же время выпить воды из Дженнерет — так он был велик. Но увидев в воздухе аллендорские самолёты, он начал умаляться и умалялся, пока не стал соразмерен с машиной.

Два часа Цай-Цей танцевал с атомником Лиринии.

Наблюдавшие это авиаторы клялись, что в жизни не видели ничего прекраснее.

Политики Юга и Востока были с ними совершенно согласны: демонстративное миролюбие заявленного Воина Бездны и демонстративная агрессивность заявленного Воина Выси вступали в противоречие с известной схемой магического года. Заглядывая в кулуары, подслушивая частные разговоры, Лонсирем видел, что газетчикам вот-вот отдадут приказ напрочь забыть о недавних сенсациях. Магическое поле мира неумолимо возвращалось к равновесию. Учёные разводили руками. Близился час, после которого разговоры о высшем годе пришлось бы прекратить вовсе.

Но Лириния не собиралась сдаваться.

Явившись в четвёртый раз, Мерау заговорил по-иному.

Он больше не взывал к верноподданническим чувствам аллендорца Кеви, не упоминал о коварстве врагов Ройста, не говорил о законах магии. Суперманипулятор просто сказал:

— Ожерелье теперь в союзе с Уаррой. Мы должны держать паритет сил. Прошу тебя, помоги.

— Помочь? — холодно переспросил Маг Выси. — Чего ты просишь?

— Ничего сверхъестественного, — ответил Мерау. — Но мне нужен год работы, чтобы создать движущий элемент атомника. В Аллендоре не так много магов нужного уровня. Для тебя это, должно быть, не составляет труда.

И Лонсирем не смог отказать. Услышав слова Мерау, в глубинах его существа внезапно проснулся Лонси-бывший — тот, кто всю жизнь мечтал о деле государственного мага и неистово завидовал людям, работавшим в тяжёлой промышленности. Не то что бы он хотел исполнения этой мечты — действительность превзошла её, с высоты сегодняшнего дня прежние грёзы казались смешными и мелкими. Но Лонси хотел попробовать. Представить, какой могла бы быть его жизнь.

— Хорошо, — сказал он.

Мерау склонил голову.

…Темнела штора на Окне, золотилась рама зеркала, причудливые видения проскальзывали в его зыбкой глуби. Поперёк широкой кровати спал, улыбаясь, Маг Выси.

Ему снился бункер Атомного направления, действующая производственная лаборатория, мёртвенно-белый цех.

Гремит тревога, и люди торопятся к выходам, переходя на бег. Смыкаются свинцовые двери, вспыхивает и гаснет алый упреждающий свет. Цех находится глубоко под землёй, а наверху огромная территория обнесена колючей проволокой. Местные жители не рискуют к ней подходить. Стада коров и овец пасут подальше от запретной зоны. Здесь привольно диким зверям. Над крышей бункера в пахучем разнотравье прыгает заяц, куропатка высиживает птенцов.

Коридоры пустеют. Лонсирем остаётся один — маг-владыка, готовящийся к великому делу созидания. Одну за другой он накладывает на заготовку схемы Четвёртой магии, и структура вещества изменяется, металл начинает светиться, дыша опасностью. Чудовищная ответственность ложится на плечи. Но маг уверен в себе. Он знает свою силу.

Активность магического поля нарастает. Напряжение такое, что под потолком начинают мерцать голубоватые вспышки. Лонсирем разделяет руки: теперь он продуцирует два заклинания одновременно. Одно из них удерживает под контролем цепную реакцию, другое — защищает от радиоактивного излучения его плоть.

Кажется, это продолжается бесконечно. Но мало-помалу свечение ослабевает, энергетические поля успокаиваются. Повелительным движением руки маг заставляет тяжёлую заготовку подняться в воздух и сделать оборот вокруг своей оси.

Потом он замыкает схему — и, обессиленный, не в состоянии даже утереть заливающий глаза пот, слышит, как заводит свою грозную песню ревущее сердце атомника.

28.07.08

Content

Ольга Онойко
Дети немилости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог