Нил Роуз

Контора

Посвящается моим родителям

ГЛАВА 1

– Почему вы стали адвокатом, Чарлз?

– Гм…

Я недоуменно уставился на Грэхема Бентли, моего компаньона-куратора. Это был последний вопрос, который я ожидал услышать в процессе оценки моей деятельности. Полагаю, он имел в виду, почему я до сих пор здесь. Что же еще? И это после восьми лет изнурения мозгов, морального опустошения и отсутствия полноценного сна. Не слишком ли запоздалый вопрос?

«Ради денег», – напрашивался очевидный ответ, но понятно, что говорить что-либо подобное не рекомендуется. На этот счет в престижных лондонских фирмах, таких, как моя, существовал неписаный закон, который молодым юрисконсультам подобало соблюдать неукоснительно. И кого волнует, что ты задолжал за учебу на юрфаке университета десять тысяч фунтов, которые собирался каким-то чудесным образом превратить в роскошную квартиру в Хэмпстеде и приобщиться к рассеянной жизни ресторанных завсегдатаев.

«В этом виноват Майкл Кьюзак. И Арни Бэкер виноват, а также Виктор Сифуэнтес».[1] Хотя это было, в общем-то, недалеко от истины, но все же не совсем то, чего ожидал от меня Грэхем. Ведь на самом деле я всегда недоумевал, почему телепрограмма «Лос-Анджелесский закон» не ориентируется на истинное положение дел. Реальная юридическая практика не имеет абсолютно ничего общего с тем, о чем идет речь в этой программе. Я чуть не разочаровался в профессии адвоката. Возможно, стоило бы подать на них в суд. В этом случае я мог бы рассчитывать на приз за самый забавный процесс года.

Ну кто бы не захотел пойти в адвокаты, чтобы жить как они? Адвокаты фирмы Маккензи и Брэкмана имели все: жизнь, полную романтики, кучу денег, высокоскоростные автомобили, шикарных женщин и при этом никогда не шли против своей совести, каждый раз выступая поборниками справедливости. И проявляли такую изобретательность, что теперь-то я понимаю: все это выглядело чересчур безупречным, чтобы быть правдой.

«Ради общественного блага». Исключено. Никто в «Баббингтон Боттс» ни на секунду не поверил бы в это. В нашей фирме не предусматривалась бесплатная правовая помощь неимущим. Предполагалось, что это лишь некая игра воображения. Узнав, что я раз в месяц ходил помогать своим коллегам в Центр юридической поддержки населения ради обретения опыта в непосредственных контактах с людьми, Грэхем посмотрел на меня так, будто услышал, что я каждые четыре недели летал домой на Юпитер.

«Потому что эта работа по-настоящему захватывает». Вполне приемлемо. Но не для тех, кто делает карьеру. В течение ряда лет, когда я ежедневно продирался сквозь чудовищные горы фотокопий и бесконечные кипы бумаг, взывавшие к учетчику, меня обуревало лишь с трудом сдерживаемое желание выпрыгнуть в окно.

«Потому что правоведение стало для меня жизненным стимулом». Эта фраза больше подошла бы буквоедам, книжным червям, многие из которых подходят под мой собирательный термин «крючкотворы-зануды». Но для Грэхема жизненным стимулом являются скорее разговоры о похотливых практикантках.

«Потому что я ужасно люблю выступать на стороне истца, заставляя людей попотеть». Эта фраза дала бы понять, что я поглощен работой, но в ней есть явный оттенок агрессивности.

«Потому что этого хотели мои мама и папа». В этой фразе звучала бы завораживающая правда, но я находил в ней некий изъян. Они советовали мне получить эту профессию с настойчивостью, присущей среднему классу, забыв только добавить, что имея за плечами такую профессию, нужно оставить за плечами и жизнь.

«Потому что это дает мне солидную основу для бизнеса и высокую квалификацию, что сослужит службу в дальнейшем». Это было бы неплохо, но здесь содержался намек на то, что я не хочу испустить последний вздох за письменным столом «Баббингтон Боттс», а в фирме, где преданность ценится превыше всего, подобная реплика не способствовала бы успешной карьере.

– Знаете, Грэхем, – ответил я наконец, – это то, чего я всегда хотел.

Это не было правдой ровно настолько, чтобы не быть правдой. Некоторые, еще лежа в яслях, считают, что задержка с кормлением дает основание призвать виновных к ответу. Я никогда не принадлежал к числу таковых.

Но, оставив позади период увлечения футболом (где я оказался не на высоте), побывав в шкуре пожарного (я слишком боялся прилипнуть к канату и не соскользнуть вниз[2]), секретного агента (тут меня подвела невнимательность), смотрителя зоопарка (я испытывал непреодолимый страх перед антилопой), бродячего артиста (оказался слишком бездарен для этого) и, наконец, учителя (занятие, очень скудно оплачиваемое), я остановился на профессии юриста.

Откровенно говоря, как и многие юрисконсульты, я знаю, что вряд ли мог мечтать о лучшем, учитывая, что мало где можно столько заработать.

А у Арни Бэкера, похоже, каждую неделю была новая женщина, так что и подобная перспектива тоже не исключалась.

Я краснею от стыда, вспоминая, что и мой идеализм сыграл определенную роль в принятии окончательного решения. С наивностью, за которую меня сейчас выставили бы за дверь, я считал юриспруденцию средством борьбы за справедливость. И представлял себя выступающим на стороне неудачника и загоняющим в тупик представителей элиты. К сожалению, моя фантазия не простиралась так далеко, чтобы представить себя крохотной шестеренкой в громадном механизме, которым является «Баббингтон Боттс», безликий монолит в деловом квартале Лондона, где серьезность отношения к делу находится в прямой зависимости от скорости, с которой клиент раскошеливается. Это, в конце концов, фирма, где выставляемый счет младшим персоналом формулируется как «НМП – Неужели Мы Продешевили?», а в верхах «ОБНМП – О Боже, Неужели Мы Продешевили?» Основная концепция фирмы: нам не платят много, если у нас нет клиентов, которые могут заплатить много.

Завершив свое образование, и не зная точно, чем хочу заняться, я обратился в целый ряд юридических фирм. Перед моим первым собеседованием в «Баббингтон Боттс» мои родители предусмотрительно призвали на помощь друга одного из своих друзей, который был компаньоном в некой крупной юридической корпорации.

– Итак, Чарли, – сказал он за чаем, – почему ты решил стать юристом?

Это был легкий вопрос.

– Я хочу помогать людям.

Он ободряюще кивнул.

– Хорошо. Прекрасно. И как же ты хочешь им помогать?

– Ну, закон – штука довольно пакостная… – начал я.

– Он, конечно же, таков, если вы точно следуете букве закона, – согласился гость.

– Нет, я считаю, что он таков в любом случае. Людям нужна помощь, чтобы бороться против него.

– Для меня это звучит как призыв к анархии, – хохотнул мой собеседник.

Отец бросил на меня тревожный взгляд.

– Ты, надеюсь, не анархист, Чарли?

– Господи помилуй! – ужаснулась мать. Интересно, как это восприняли бы наши соседи?

– А может, и того хуже? Может, ты нигилист?

Она только что закончила вечерние курсы политучебы. (Ей хотелось поступить на кулинарные курсы, но, когда она туда обратилась, набор был уже закончен.)

– Нигилисты никогда не моются, – продолжала она. – Это я тебе говорю.

– Только не думай, что анархисты хоть сколько-нибудь лучше, – предостерег отец. – Они доводят свои сады до совершенно безобразного состояния.

Гость окинул меня серьезным взглядом.

– Знаешь, Чарли, профессия юриста – вещь непростая. У нас есть много способов помогать людям. Ты можешь, к примеру, стать юрисконсультом. Но, честно говоря, за это мало платят. Да и на последующую благодарность не рассчитывай.

Это не настраивало на оптимистический лад. Я-то намеревался спасать мир, получая за это соответствующее вознаграждение – материальное и моральное.

– Но если фирма «Баббингтон Боттс» и может что-то предложить, так это шанс содействовать тем, кто приводит в движение все механизмы этого мира. Тем, кто, скажем, обеспечивает простых людей элементарно пропитанием. Ты понимаешь? В этом и есть высшее призвание.

Я и несколько моих друзей с юрфака университета образовали группу, которую мы назвали «Шайка Лихих Юристов, Хулящих Алчность». (Но, увидев, какое слово получается из заглавных букв, переименовали ее в «Шайку Лихих Юристов, Хулящих Корпоративную Алчность».) Так что я был не из тех, кого можно взять голыми руками.

– Вы имеете в виду только одно – помочь богатым стать еще богаче.

Юрист рассмеялся, и мои родители подобострастно присоединились к нему.

– С вашего позволения, я могу предложить вам другой путь. Меняйте эту систему, если хотите, но сделать это можно только, будучи внутри нее.

В силу своей неопытности я поверил ему на слово.

Имея ряд весьма соблазнительных предложений от крупных юридических фирм, члены ШЛЮХКА пришли к выводу, что работа в нашей фирме является наилучшим выбором. И мы, и этот мир все еще пребываем в ожидании. Песня нашей группы, звучавшая весьма иронично менее чем десять лет тому назад и с каждым годом утрачивающая свою ироничность, звучала так: «Я боролся с законом – закон победил».

Куда ушли те времена? И так ли уж я близок к достижению заветной цели? Мне исполнился тридцать один год. Вся жизнь еще была впереди. Конечно, мои волосы уже кое-где тронула седина, а на лице появились морщины, которых не было восемь лет назад, когда я стремглав, как наскипидаренный, ворвался в эту дверь. Зато теперь я уже приобрел профессиональную сутулость вследствие многочасовых бдений за письменным столом, смутное представление о том, что происходит за стенами моей башни из слоновой кости, и способность смотреть сквозь розовые очки на неожиданные житейские неприятности.

Когда я говорю, что я юрист, некоторые смотрят на меня, как на какую-то невидаль, словно я, незаметно для себя, обзавелся раздвоенными копытами и хвостом. Я пытаюсь объяснить, что я славный парень: не поедаю младенцев, не являюсь двуликим Янусом и даже, если надо, сдаю свою кровь и не имею ни малейшего желания пить чужую. Хотя много лет тому назад я взывал однажды к дьяволу во время экзаменов на юрфаке. (Причем, мне кажется, это дало результат.) Я никогда не пытался отвести от закоренелых преступников обвинения в убийстве, никогда не спал с клиентками и даже не думал о повышении цен на свои услуги. (Ну от силы на какие-то жалкие десять процентов.) В противном случае мои клиенты стали бы обижаться.

А если бы кто-нибудь из них увидел довольные лица моих родителей (проигнорировав лишь появление алчного блеска в их глазах), когда я объявил о намеченном мною пути карьерного роста, то вряд ли он смог бы отрицать, что юриспруденция – это сила, направленная на утверждение справедливости и социальной гармонии.

Однако в «Баббингтон Боттс» у меня было одно неулаженное дело. Не для того же я вкалывал, как лошадь, последние восемь лет, чтобы в итоге упустить шанс попасть в число компаньонов, когда эта возможность стала приобретать реальные очертания. Ах, какое это было удовлетворение! Какая слава! Какое положение! Какие деньги! Словом, я стремился создать себе имя.

Лицо Грэхема приобрело мрачное выражение, когда он сообщил плохую новость:

– Некоторые компаньоны высказали мнение, что вы не всегда полностью отдаетесь работе.

Если бы под выражением «не всегда» подразумевались полночь и заполночь, многие из нас ни на что не жаловались бы. Хотя я и сам принадлежал к тому человеческому племени, для которого работа всю ночь напролет является профессиональным эквивалентом зарубок на стойке кровати, и мои стойки были сточены до основания, но существовало немало таких фанатиков, которые остались без кроватей.

Как бы то ни было, эти неназванные компаньоны находились в непосредственной близости от меня, и я был обречен, как лиса, которую преследуют гончие. Но как иначе можно было стать компаньоном – а я в самом деле безумно желал достичь этой сладостной вершины, – не участвуя в игре?

Поэтому я постарался принять как можно более расстроенный вид.

– Я не могу представить, Грэхем, почему они так считают. Мне нравится здесь работать.

Вообще-то мне нравятся деньги и все, что они дают, – а это одно и то же. Работа также имеет свои плюсы, хотя и не всегда. Во всяком случае я был постоянно настороже, демонстрируя Грэхему свою наивысшую радость (разве-не-захватывает-если-ты-хочешь-как-то-жить-работа-над-делом-в-три-часа-ночи-когда-у-тебя-есть-диктофон-и-кофеварка!), естественную для сотрудника фирмы, желающего отвести угрозу увольнения.

– Где вы будете через пять лет, Чарлз?

– Здесь. – Ответ требовался столь же быстрый, сколь и решительный. Я игриво улыбнулся. – И оказывать вам поддержку, чтобы укрепить ваши позиции в компании.

Грэхем улыбнулся в ответ. Проявление честолюбия было весьма уместно, поскольку подразумевалось, что оно будет подстегивать меня в работе.

– Я думаю, на этом мы можем закончить квалификационное собеседование. Я доволен вашей работой, Чарлз, а это главное. Есть вопросы?

Настало время взять быка за рога. У меня была привычка хватать его за яйца, но осторожно.

– Скажите, могу ли я еще надеяться стать компаньоном?

Грэхем выжал из себя улыбку.

– Надеяться можно всегда, Чарлз… Но желательно не в рабочее время.

Он громко рассмеялся, и я присоединился к нему с должной долей энтузиазма. Я зависел от его покровительства, и это заставляло меня чувствовать свою приниженность.

– Я считаю, что многому у вас научился, и хочу воспользоваться этим для дальнейшего продвижения по службе.

Грэхем мог бы заметить, что я подхалимствую так явно, что даже мои нахрапистые коллега сочли бы такое поведение безнравственным, но он был слишком себялюбив, чтобы обращать внимание на подобные пустяки.

Он вновь улыбнулся, пряча свою авторучку с золотым пером.

– Давайте подумаем, что мы можем сделать в ближайшие месяцы. Пожалуй, стоит поднять вопрос о почасовой оплате. Мы подумаем и решим, выдвигать ли вас в компаньоны. Это вполне реально. И закончим пока на этом.

Поднявшись, чтобы уйти, я уже знал, что пока не улажу вопрос о почасовой оплате, на моем пути к вершинам будут серьезные препятствия. На первом этапе следовало повысить эту оплату на десять фунтов, что дало бы мне возможность зарабатывать для фирмы двести пятьдесят фунтов в час. Конечно, подобное хронометрирование работы над делом – когда учет ведется по десятиминутным периодам – способно отравить жизнь любому юристу, но зато это путь к осуществлению заветной мечты стать компаньоном.

Самые преуспевающие компаньоны фирмы, как известно, всегда отличались вольным отношением к тому, что именуется работой над делами. Прогулки в кабинет другого компаньона, чтобы обсудить связанные с этим вопросы, временами – телефонная болтовня с клиентом о крикете, разговоры с женой о том, что в этот день произошло на работе, и, конечно, размышления в туалете – все это вписывается в образцовый график. Однако налоговое ведомство пока еще не удосужилось отнести профессию юриста к разряду творческих – иначе такой график порождал бы звезд юриспруденции.

Нигде время так не податливо, как в графике юриста. Существует старый анекдот о юристе, который умирает и оказывается у врат рая. «Вот и ваш час пробил», – нараспев говорит Святой Петр. «Как же так? – спрашивает юрист. – Мне всего сорок восемь лет». «Странно, – отвечает Святой Петр. – Согласно вашему графику, вам уже сто двадцать».

Грэхем бросил на меня многозначительный взгляд.

– Не беспокойтесь, Чарлз. Мы тут всегда будем заботиться друг о друге, что бы ни случилось.

– Спасибо, Грэхем, – ответил я, преодолевая искушение завопить: «Поскорее бы настало это чертовски приятное время, чтобы исполнились твои посулы, садист!» Вместо этого я силился понять, что скрывается за его словами.

Вернувшись к себе в кабинет, я развернул вращающийся стул спинкой к двери и посмотрел в окно. Поскольку это было окно рядового работника, единственное, что я мог через него видеть – это здание напротив, но мой статус был достаточно высок, чтобы вообще иметь окно. Если бы вас окружали голые стены, вы могли бы распрощаться с надеждой стать компаньоном.

Я безмолвно извинился перед Майклом Кьюзаком. Я мог бы, положа руку на сердце, заявить, что он не был виноват.

– Ты и вправду хочешь узнать, Грэхем, почему я стал юристом? – пробормотал я. – Из-за проклятой Элли Грей, вот почему.

ГЛАВА 2

– Да этот парень – нацист, – громко сказала Ханна, резко поставив на стол кружку «Будвайзера», от чего на ней образовалась белая шапка пены.

– Вздор. По мне, так он не более чем обычный садист, – возразил Эш.

Люси пьяно качнулась вперед на стуле.

– Нет, нет, нет! Я думаю, что у него всего лишь проблемы с сексом.

– Значит, мы пришли к соглашению, – подвел я итог разговора о компаньоне, специализировавшемся на частном праве.

– Он фашист еще тот, да к тому же и обидчивый. А значит, то, что нам надо, – добавил Эш, пробарабанив кулаками по столу дробь, и мы все громко воскликнули хором:

– Компаньон – ублюдок недели!

Ханна захихикала и тяжело опустила голову на мое плечо.

– О, Чарли, кто бы мог подумать, что в итоге мы тут окажемся вчетвером!

Это было все, что осталось от Товарищества, как мы окрестили нашу группу восемь долгих лет тому назад. Из сорока четырех ясноглазых студентов-юристов, составлявших эту группу первоначально, в «Баббингтон Боттс» остались только четверо. Одни ушли, так как не сумели приспособиться, другие – пустились в погоню за лучшей жизнью или вообще за жизнью, а остальные просто выпали в осадок.

Начальство держало всех нас в черном теле. Ни одна юридическая фирма не проводила более суровой политики в отношении своих сотрудников, чем «Баббингтон Боттс». Это со всей очевидностью напоминало сталинское Политбюро. Если ты, придя на собрание, не обнаруживал своего стула, то уже мог не сомневаться, что тебе предстоит путешествие в ГУЛАГ; сотрудники, пришедшие в понедельник утром на работу и обнаружившие, что их роскошные крутящиеся стулья заменены на жесткие, с деревянными спинками, были обречены на вылет.

«Рациональная реорганизация ресурсов», – так говорилось в докладных записках, или «Три Р» – была достаточным объяснением того, что вас увольняют. Все это выглядело не менее убедительно, чем непосредственное указание на дверь.

Мы вчетвером собирались каждую пятницу по вечерам в винном баре, где выбирали из числа компаньонов ублюдка недели. С годами наша группа становилась все более сплоченной. Хотя мы вели серьезное соперничество друг с другом и каждый имел свои амбиции, тем не менее мы понимали, что не приносим фирме сколько-нибудь значимой пользы. В итоге возникло сильное ощущение: Мы против Них. Конечно, при всем том Мы испытывали болезненное стремление присоединиться к Ним.

Все стажеры должны были проходить двухгодичную практику, прежде чем им присваивалась квалификация, а в «Баббинггоне» это означало по шесть месяцев в разных отделах. Меня и Ханну всегда направляли в один и тот же отдел, и вскоре мы с ней сошлись в отношении к выбранной нами профессии, став добрыми товарищами. Мы были выше тех, кто на полном серьезе относился к своим обязанностям.

Ханна была привлекательной брюнеткой невысокого роста, с открытым приветливым лицом и длинными блестящими волосами. Она мне нравилась, и однажды дело дошло до того, что мы начали обниматься и целоваться, когда ехали в такси к ее дому. И в тот же вечер решили, что не стоит подводить серьезную базу под наши легкомысленные отношения. Она происходила из довольно зажиточной еврейской семьи, проживавшей в северо-западной части Лондона, и говорила, что я соответствую критериям ее матери относительно будущего мужа, так как был профессионалом, способным содержать жену и детей, но наличие крайней плоти делало эти перспективы сомнительными. С тех пор я проводил много счастливых ночей на ее диване.

Я сообщил своим друзьям, что сегодня удостоился похвалы. Я был первым из нашей группы, кто прошел через все пертурбации этого года и уже имел основания поинтересоваться, не буду ли я вскоре отмечен в числе наиболее перспективных кадров. Эш скептически фыркнул.

– Нет, я серьезно. Какой-то мудак жаловался, что я недостаточно усерден. А потом Грэхем предложил мне почасовую оплату.

Мы все знали, что это означало: вкалывай больше или подохни.

– Вот пидор! – взволнованно сказал Эш. – Представляю, сколько еще они хотят выжать из нас. Семидесятиминутные часы – это следующее, что нас ожидает. Помяните мое слово.

А ведь он достаточно хорошо знал правила игры. И мне вовсе не хотелось надорваться на работе. Это было бы паршиво.

Однако, когда Грэхем сказал, что он мною доволен и что мы здесь всегда заботимся друг о друге, я подумал: а чего еще можно от него ждать?

– Грэхем никогда не вонзит тебе нож в спину, – предрекла Ханна. – Ты ему как сын, о котором он мог только мечтать.

– Или как сын, которого он никогда не брал с собой на дискотеку, – высказался Эш.

– Ну, его деткам только восемь и шесть, – уточнил я. – Их время наступит, я вам обещаю.

Эш рассмеялся. Он был моим корешем, хулиганистым и плутоватым. Его звали Эшок Чодхри, и это говорило само за себя. Цветные физиономии редко встретишь в фирмах, подобных «Баббингтону» (если не считать машинописных бюро), и лишь у компаньонов, вернувшихся с отдыха на острове Антигуа, а именно так и выглядел Эш. У него были томные манеры, густые волнистые волосы и длинные ноги – он представлялся мне чем-то вроде азиатского прототипа Хью Гранта, как со вздохом сказала о нем юная сотрудница, когда я пытался ее разговорить. Но за импозантной внешностью скрывался острый ум.

Надо сказать, что руководство «Баббингтон Боттс» придерживалось традиций всех прочих городских учреждений, когда дело касалось старых школьных связей или сферы предрассудков, но в отношении других вопросов проводило весьма гибкую политику. Перемены, меняющие ритм деловой части Лондона привели к тому, что даже фирмы столь крупного калибра, как «Баббингтон Боттс», хотя и с неохотой, но все же стали принимать в свои ряды людей, подобных Эшу и Ханне, а также представителей среднего класса с городских окраин, вроде меня – фактически прямо с улицы. На моей памяти в фирме появилось несколько азиатских парней, которые изо всех сил старались выглядеть в большей степени англичанами, чем коренные жители туманного Альбиона, но это им не очень-то удавалось – во всяком случае, не больше, чем некоторым компаньонам из числа евреев. Но кто стал бы, например, признаваться в том, что он гей? Это было все равно что подписать самому себе приказ об увольнении.

Что до меня, то я был выходцем из графства в окрестностях Лондона и рос среди простых людей, с которыми всегда был на равной ноге. Я обладал приятной наружностью и при своем высоком росте производил впечатление атлета, не будучи таковым. У меня были правильные черты лица и выразительные – как мне говорили – серые глаза, а сияющая улыбка не раз позволяла мне выходить сухим из воды.

Вообще-то, если вы достигали положения полноправного юриста, хорошо ладили с клиентами, которых теперь было немало, и график вашей работы устраивал фирму, то никого не интересовало, черная у вас кожа, смуглая или желтая и учились ли вы в Оксбридже.[3]

На наш взгляд, такая ситуация сложилась лишь потому, что фирма привлекала лучших клиентов из Сити, брала выгодные и хорошо оплачиваемые заказы и таким образом имела возможность давать солидные вознаграждения, превышающие любые запросы, тем счастливцам, которые становились компаньонами. А нам оставалось терпеливо заниматься всей той канителью, которая этому сопутствовала.

Люси ссутулилась над столом, пристально уставившись на свой джин с тоником, словно это было единственное, что в данный момент имело для нее значение.

– Все мужчины-компаньоны, по правде говоря, ублюдки, – заявила она, осторожно выпрямляясь на стуле и почему-то поднимая бокал высоко над головой. – Они все достойны быть ублюдками недели, каждой недели. Вы знаете, почему они нанимают женщин? Знаете?

– Да знаем, Люси, – произнес я с неохотой. – Ты нам рассказываешь об этом каждую неделю, черт подери!

– А я все равно скажу, – с жаром продолжала она. – Они принимают женщин, потому что любят представлять себе, как будут гоняться за ними вокруг стола в зале заседаний, а мы будем скакать в одном исподнем, как в шоу Бенни Хилла. Как вам это нравится?

Люси была чем-то вроде эксперта в этом чисто юридическом виде спорта, потому что один компаньон как-то обратился к ней с таким предложением. Она до сих пор не может этого забыть. Тогда Люси произнесла свою знаменитую фразу о том, что если он попытается это сделать, то она будет вынуждена разломать его пенис на куски и одну часть отправить его жене, другую – председателю Общества юристов, а остальное послать в суд вместе с иском о возмещении морального ущерба, что погубит его карьеру быстрее, нежели обесчленивание (она клянется, что употребила именно это слово) положит конец его половой жизни.

Не прошло и месяца после этого, как она получила повышение и из стажера превратилась в штатного сотрудника, первой из нас достигнув заветного плацдарма, с которого открывается прямой путь в компаньоны, с рекомендацией от того самого человека, который к тому же заявил, что у нее больше яиц, чем у всех остальных членов квалификационной комиссии, вместе взятых.

– Тут он превзошел самого себя! – орала она в тот вечер на весь кабак.

Люси была подлинной звездой нашей группы. Она обладала неистощимой энергией, которая зачастую раздражала как в работе – где она была одной из тех, кто проявлял неуместную расторопность в четыре часа утра, – так и в развлечениях, когда она тащила нас в клуб после долгого корпения над бумагами.

Веселая и обаятельная, она отличалась душевностью, добротой и была полна прекрасной решимости добиваться успеха исключительно своими силами, а не только потому, что на самом деле ее звали леди Люси Сомерсдейл. Хотя это несомненно позволяло ей рассчитывать на долгие годы пребывания в «Баббингтоне» и на то, что в конечном счете она по меньшей мере на год раньше нас попадет в компаньоны, но мы ей не завидовали. Кроме того, она была высокой стройной блондинкой и смех ее был необычайно заразителен, что являлось, конечно, еще одним ее плюсом (словно она в этом нуждалась), а изысканный овал лица привлекал взгляд больше, нежели ее красота, и такие скулы, ради которых любая фотомодель согласилась бы на пластическую операцию.

– Обесчленивание, – продекламировала Люси чересчур громко окружающим столикам, – это даже слишком хорошо для большинства из них. – Она подняла свой бокал и дала мне понять, что пора повторить. – О, я, конечно, не имею в виду присутствующих.

– Спасибо. А я-то подумал, что ты ждешь не дождешься того момента, когда сможешь наложить руки на мой член.

– Забавный ты парень, Фортьюн. Ступай принеси выпивку. А кто за то, чтобы потом пойти в клуб?

– О, Люси, ради бога, только не сегодня! Как ты можешь после всего выпитого?..

Она энергично встряхнула бокал прямо у меня перед носом.

– Достал ты меня своим профессиональным занудством, Чарлз Фортьюн. Давай пить, потом танцевать!

Должен сказать, что, находясь среди таких удачливых людей, в глубине души я иногда находил свое положение затруднительным. Порой я чувствовал себя пронырой, втершимся в их общество. У меня была хорошая репутация в университете, в основном благодаря моей памяти – я мог усвоить учебный материал за пару дней до экзаменов – и тому, что я был отличным компаньоном в кабаке. Но всегда оставался страх, что я не удержусь в этой компании. Для меня оставалось тайной, как я продержался в ней так долго.

Университет был тем местом, где я понял что к чему. Я вошел в него, исполненный уверенности – первый ученик, готовый бросить вызов всем и вся. Но вскоре обнаружил, что каждый на моем курсе был тоже первым учеником, а некоторые – лучшими из лучших. Я так и не смог полностью оправиться от удара, нанесенного моему самолюбию. Они были ужасно умными людьми, готовыми, казалось, стать судьями еще до того, как я освоил путь в библиотеку юридической литературы.

– Что-то происходит, – встревоженно промолвила Люси, уже заметно протрезвев, когда я принес очередную порцию выпивки. – Я кое-что слышала. Может, это как раз то, о чем говорил Грэхем.

– Что ты имеешь в виду?

Я знал, что у Люси постоянный контакт с секретаршей – самым надежным источником информации в фирме.

Она окинула всех нас мрачным взглядом.

– Нового человека. Свежие мозги. Коллегу… И думаю, вам это будет по вкусу.

Эш бросил такой же встревоженный взгляд на Ханну и на меня.

– Да, дорогие друзья и коллеги. Ходят слухи, что к нам скоро присоединится еще одна персона с шестилетним стажем работы. Похоже, им уже недостаточно того штата, который у нас есть. – Она сделала широкий жест в нашу сторону.

Казалось, у нас на пути появился какой-то призрак. И он представлял собой реальную угрозу. Фирма «Баббингтон Боттс» никогда не практиковала вливание свежей крови в свои ряды на более высокой ступени служебной лестницы, чем наша, если она не была качественной. Действительно качественной. Настолько, чтобы новичок имел шансы выбиться в компаньоны. Для нас это означало, что теперь на одну лазейку становится меньше. Мы все вчетвером работали в общем отделе, который, хотя и был довольно крупным, имел ограниченную квоту на ежегодное выдвижение новых компаньонов из своих рядов.

– Но имя этого паразита нам неизвестно, – констатировал я.

– Нет. Это нам еще предстоит узнать.

– Между прочим, во многих нормальных юридических фирмах сначала посоветовались бы со своими сотрудниками, – проворчала Ханна. – По крайней мере предупредили бы заранее.

– Это научит нас не работать в нормальной фирме, – мрачно сказал я.

Мы-то уж во всяком случае знали, что у нас оставалось, когда проверяли свои банковские сальдо. Лучший способ скопить деньги – объяснил мне как-то один компаньон на полном серьезе, – это работать так много, чтобы не оставалось времени их тратить. Он считал, что «Баббингтон» оказывает мне услугу, предоставляя такую возможность.

Некоторое время мы сидели, уставясь в свои бокалы, пока Эш не произнес:

– Я думаю, сейчас нет смысла беспокоиться из-за этого.

Люси поняла, куда он клонит.

– Так что давайте танцевать! Кто за?

Эш поднял руку со вздохом облегчения. Его примеру последовала и Ханна. Они повернулись ко мне.

– Давай, Чарли! – подзуживала Ханна. – Сейчас ведь август.

Я понял, что она имеет в виду. Благодаря тому, что большинство наших клиентов разъезжалось в летние отпуска на престижные курорты, это было единственное время, когда мы могли расслабиться и потанцевать, не опасаясь получить локтями под ребра. Взглянув на нее, я тоже поднял руку.

Люси радостно зааплодировала.

– Они могут сомневаться в наших юридических способностях, но пусть они не сомневаются в том, что мы умеем наклюкиваться и дурачиться на дискотеках.

Вместо того чтобы подыскать клуб где-нибудь в Вест-Энде, мы остановились на ближайшем баре «Уголок свидетеля», где была дискотека, служившая прикрытием для небезызвестного притона. Это место кишело молодыми специалистами, ищущими возможность оттянуться после трудовой недели, хотя среди них было и немало таких, которые, притулившись в укромном уголке, втихомолку нагружались до тех пор, пока не забывали, чего же такого они выпили, чтобы ничего не помнить.

С годами алкоголь все больше входил в мою жизнь. Нет, я не дошел до того, чтобы держать в ящике письменного стола бутылку виски и револьвер, но мне необходимо было снимать напряжение, которое губительно действовало на мои нервные клетки. Пожалуй, я не знал ни одного сколько-нибудь преуспевающего юриста из Сити, который даже при благотворном влиянии жены и семьи или надежного партнера снимал стресс другим способом.

Когда мы добрались до «Уголка свидетеля», Люси и Ханна двинулись прямиком на танцплощадку и сразу окунулись в эту атмосферу, а Эш подошел к привлекательной девушке, одиноко сидевшей у стойки бара. Я направился было за ним, но остановился, увидев, как девушка затрепетала всем телом, когда он предложил ей выпить.

Я прислонился к колонне у танцплощадки, наблюдая, как Люси экстравагантно крутила Ханну, игриво отталкивая какого-то парня в строгом костюме, пытавшегося следовать за ней. Ханна кивнула мне, приглашая присоединиться к ним, но я с улыбкой отклонил ее приглашение. Мне всегда доставляло удовольствие наблюдать, как она двигается. Когда зазвучала песня в исполнении «АББЫ», начался типичный для дискотек танец, и многие из стоявших неподалеку мужчин стали вихлять задами, из чего я понял, что они уже изрядно набрались. Я насчитал по меньшей мере восемь слюнтяев, свесивших языки аж до пупа.

Повернувшись, чтобы посмотреть, как дела у Эша – не накачал ли он еще ту девицу, – я столкнулся с очаровательной блондинкой, одетой в одно из тех коротких платьиц, которые придают лету особую прелесть. Она вяло танцевала с бокалом и руке, безучастная к происходящему. От столкновения она пролила вино.

– Простите, – пробормотал я.

Она досадливо пожала плечами.

– Чепуха. Это чуть ли не самое интересное, что со мной сегодня случилось.

– Позвольте мне хотя бы угостить вас.

Ей потребовалось чуть больше времени, чем это было необходимо, чтобы решить, продолжать ли и дальше танцевать в одиночестве или поболтать со мной.

– Ага. Почему бы и нет?

Мы пробились к бару и оказались неподалеку от Эша, который уже лапал свою добычу, помогая ей сохранить равновесие.

Девушка сообщила, что ее зовут Хелена и она стажируется в гораздо меньшей, чем моя, но довольно престижной юридической фирме, которая обслуживает исключительно богатых клиентов, что отражается и на статусе сотрудников. Я решил, что ей лет двадцать пять. У нее было круглое веснушчатое лицо с очень глубокими ямочками. Мне ужасно хотелось взять ее за щечки и проворковать: «Ах, какая милашка!»

Она выглядела такой цветущей, что могла бы, казалось, служить живой рекламой завтраков из злаков.

– Вся загвоздка в том, – сказала она с выговором, свойственным только хорошо образованным людям, – что я недолюбливаю юристов из Сити. Они настолько загипнотизированы своим самомнением, что не интересуются ничем, кроме собственного «я». Надутые индюки.

Я не мог не согласиться с этой оценкой.

– Если я правильно понял, вы недовольны своей работой.

– Да нет, работа нормальная. Я про мужиков. Среди них есть и неплохие люди, но по большому счету это шайка засранцев.

Мне прямо-таки понравилось, как это было сказано.

– За неделю они все успевают мне осточертеть. Но я там буду лишь до тех пор, пока не добьюсь того, чего хочу.

– Что вы имеете в виду?

– Выйти замуж за какого-нибудь чертовски богатого парня из Челси и больше никогда не работать. Я часто бываю на приемах, где можно завести хорошие знакомства.

– Тогда вы, наверно, начали бы любить юристов, – предположил я.

Она улыбнулась.

– По правде говоря, я в какой-то степени актриса. Играю сразу две роли. Так продолжается уже девять месяцев. Эта работа нужна мне для того, чтобы скопить сумму, которую можно пустить в рост. Сейчас я просто вынуждена этим заниматься. Меня не интересуют никакие взаимоотношения и все такое.

Она взглянула на меня, и я понял, что она имела в виду. Мы с удовольствием болтали о ее планах и накопленном ею опыте. Выяснилось, что «отборочная кушетка» не является таким уж мифом, как я думал. Потом она спросила, как обстоят дела в «Баббингтоне».

– Кто-то говорил мне, что это то место, где родилось выражение «потогонная система».

– Да, это вполне возможно, – согласился я. – Но зато как захватывает работа в такой престижной фирме. Лучшие клиенты. Лучшие дела. Лучшая поддержка. Это великолепно!

Хелена тихонько потягивала белое вино. Мои слова оставили ее равнодушной. Я удивился, как мне могло прийти в голову, что она подумает: «Этот парень имеет все, что необходимо, и я должна с ним переспать»? И тут же сделал следующий шаг.

– Учитывая ваше мнение об этой профессии, я просто удивлен, почему вы здесь.

– Девушки из нашего офиса приходят сюда каждую пятницу. «Из одного бардака – в другой» – это их девиз. Пошловато, но что поделаешь. Вы же знаете, в чем тут дело. Вам все это знакомо.

– Да, конечно. А где же они?

– Уже ускакали. Шайка пустышек.

Хелена поднялась и пересела ближе, когда Ханна и Люси подошли к нам, запыхавшиеся после танцев, волоча за собой двоих парней.

Мы наскоро представились друг другу, и я заметил, как Хелена с недовольным видом подвинулась еще ближе ко мне.

– Кстати, я тружусь в той же фирме, что и Хелена, – чопорно проговорил парень, который был с Ханной. – Занимаюсь имущественным правом. Штатный юрист, уже не стажер.

Ханна поморщилась, и я понял, что парень бахвалится.

Я был разочарован. Специалисты по имущественному праву стоят на невысокой ступени служебной лестницы, вдали от кормушки, и при этом ваша индивидуальность заранее ампутирована.

– Стало быть, ты – жопа? – спросил я его самым изысканным тоном.

– Простите, я не понял, что вы имеете в виду.

– Только жопу. Что тут непонятного?

Хелена с трудом сдерживала смех.

– Не берите в голову, – добавил я и повернулся к Хелене. – Ну что, пойдем потанцуем?

Она утянула меня на площадку прежде, чем я договорил эту фразу.

– Вам не стоило так себя вести, – пожурила она меня, мило улыбаясь.

– Но ведь он – вылитая жопа.

– Он – самая большая жопа в нашем отделе. Я его терпеть не могу.

Мы наслаждались общей неприязнью к этому типу, и я, чуть не потеряв равновесие, наклонился, чтобы поцеловать ее. Она еще раз смерила меня оценивающим взглядом.

– Да. Почему бы нет? – произнесла она слона, которые я уже слышал, и повторила их в третий раз, когда я повел ее к себе на квартиру.

ГЛАВА 3

Проснувшись утром, я увидел Хелену, сидевшую на краю постели в еще расстегнутом бюстгальтере. Вовсю трезвонил телефон.

– Я думаю, лучше, если трубку снимешь ты. Это, наверно, твоя мать или кто-то в этом роде, – произнесла она тоном, ясно дававшим понять, что если бы трубку сняла она, то моей матери пришлось бы устыдиться безнравственного поведения ее сына. Такой разговор ничего не дал бы ни сыну, ни матери.

Я слез с кровати и взял трубку.

– Доброе утро, малыш!

Это была Люси – такая, как она есть – мисс Гиперэнергия, никогда не страдавшая от похмелья. Чего я не сказал бы, наблюдая за Хеленой, которая встала совершенно голая, если не считать бюстгальтера, и, пошатываясь, начала искать свои трусики. Я молча поздравил себя с победой, достигнутой предыдущей ночью. Хелена была самой красивой девушкой из всех, кто когда-либо поддавался моим чарам.

– Чего тебе? – пробурчал я в трубку.

Хелена бросила на меня косой взгляд, полный сожаления, свойственного утреннему отрезвлению после подобной ночи. Я имел далеко не лучший вид в своей рваной футболке и серых плавках, поскольку до сих пор не пропустил через стиральную машину свои спортивные трусы, купленные мною из-за их широко разрекламированной сексапильности.

– Разве в таком тоне разговаривают с лучшими друзьями?

– Гм… А который час?

– Одиннадцать, – прозвучали одновременно голоса Люси и Хелены, которая тем временем залезала в трусики с такими ужасными старомодными оборками, что, казалось, она одолжила их у своей прапрабабушки. Мои плавки сразу показались мне супермодными.

– Точно, одиннадцать. Ступай повеселись с кем-нибудь другим.

Хелена поймала мой взгляд и с озорным видом шагнула назад, чтобы покрутить задом перед моим носом.

– Классные трусики, правда? Да к тому же еще и дешевые. Это из большого «секонд-хэнда» в Челси. Там еще не то можно купить. Это все моя страсть к экономии. Мама пришла бы в ужас, если б узнала.

– Но, жеребец, не будь таким скромником! – послышалось в трубке.

– Прекрати меня так называть! – огрызнулся я и обернулся к Хелене. – Ты покупаешь трусы в «секонд-хэнде»? Разве нет закона, запрещающего продавать там подобные вещи?

Люси расхохоталась во все горло.

– А, так значит, она все еще у тебя?

– Эй, мальчик в плавках, скажи спасибо, что с тобой еще соглашаются спать! – отпарировала Хелена. – Смею тебя заверить, что твои плавки не способствуют разжиганию женской страсти.

– Конечно, – сказал я в трубку.

Теперь Хелена была занята тем, что втискивалась в платье. Я сочувственно наблюдал за этой процедурой. Несомненно судьба сделала мне подарок.

– А как твои успехи? – спросил я.

– Да никак. Когда тот парень, с которым я танцевала, прошептал весьма чувственно, что он хочет показать мне свое одеяло с изображениями сказочных фей из мультфильма, я поняла, что имею дело с законченным неудачником.

Я рассмеялся.

– Но прежде, чем он понял, что в эту ночь феи ему не помогут, я случайно выяснила кое-что интересное.

Хелена нагнулась над трюмо, чтобы взглянуть в зеркало и констатировать про себя одно из двух: «Смотри, как я выгляжу!», или: «Ой, до чего я дошла!»

– Ну и что же ты выяснила?

– Ты знаешь, кто тот заклятый враг, которого мы ждем? Этот новобранец высокого полета.

– Не собьет ли его на взлете какой-нибудь аэробус?

– Не его, а ее. Парень оказался из той фирмы, где она сейчас работает.

– Ну и?..

– Ее, кажется, зовут Элинор Грей. Училась в одно время с нами. Перспективная. Скоро будет сотрудничать, как я поняла, с компаньоном, которою все считают продувной бестией.

В какой-то момент я ощутил, как меня охватывает паника, и крепко, до боли зажмурился. Открыв глаза, я поймал в зеркале трюмо вопросительный взгляд Хелены.

– Элли Грей?

Хелена повернулась ко мне.

– Нет, идиот! Это Хелена Шале. Ты что, не помнишь?

Она запихивала в сумочку все свои манатки с явной решимостью поскорее от меня отделаться.

– Это не о тебе, – сказал я, показывая на телефон и с трудом пытаясь сконцентрироваться на чем-нибудь ином, кроме этих ужасных слов: Элинор Грей.

– Мне пора идти, – сказала Шале.

– Да-да.

– Но я просто умираю с голоду. Не возражаешь, если я пойду сварганю завтрак?

Я махнул рукой, огорченный, что она не может подождать с уходом. Я видел сквозь платье ее трусики и думал, как это я раньше их не заметил. Здорово же я надрался накануне.

– Откуда ты знаешь ее имя? – спросила Люси.

– Если это та, о ком я думаю, то я ее знаю с детства. Она настоящая шельма. Ты по-настоящему почувствуешь это, когда она нанесет тебе удар в спину.

– Она нам подойдет, судя по всему, – резюмировала Люси.

Из кухни раздался звук хлопнувшей двери – Хелена возилась там, готовя чай.

– Послушай, я думаю, нам срочно нужно созвать сотрудников.

– Зачем?

– Это исключительно плохая новость для всех нас. Эта женщина вроде того зайчика на батарейках «дюрасел». Только с автомобильным мотором, вставленным в задницу. Она не успокоится, пока не растопчет всех нас.

– Ты все еще пьян? Не очухался от вчерашнего?

– Я вполне серьезно. Знаешь, какой запах ты вскоре почувствуешь? Запах гари. Твои мечты о компаньонстве развеются, как дым.

Люси, поколебавшись, сказала, что в обеденный перерыв будет свободна, и я вырвал у нее обещание, что она созовет других.

Элли, проклятущая Грей!

Раздался звук разбивающегося фарфора. Я неохотно встал, накинул халат и отправился спасать свою кухню от Хелены. Ну что за напасть на мою голову? Сколько раз еще понадобится этому мстительному Богу насылать на меня чуму в человеческом обличье? Неужели я настолько кошмарный тип? Неужели не нашлось других неправедных юрисконсультов, которые еще больше округляли свои счета и больше заслуживали прихода в фирму Элли Грей?

«Я не мстителен по натуре», – подумал я, устраивая Хелену на кушетке и принимаясь за приготовление завтрака. Но если Элли Грей было бы Суждено умереть ужасной смертью, и я увидел бы, что ее голова взорвалась, а тело изрезано на мельчайшие кусочки, радость моя не имела бы предела. Единственное чувство, которое вызывала во мне эта женщина, – это ненависть.

– Ты делала что-нибудь из мести? – спросил я Хелену.

Она ненадолго задумалась.

– Однажды я бросила использованную прокладку в заварной чайник моего дружка, который меня оставил.

– И правильно сделала.

Хелена обладала воображением, свойственным творческим натурам.

– Думаю, это можно назвать местью, – добавил я.

– Ты прав. Я тоже так считаю. Там был свежезаваренный чай. Воистину творческий подход.

– Прекрасно!

Она криво усмехнулась.

– Его мать выразилась по-другому. Минут через пять.

«Учти, – сказал я сам себе, – надо расстаться с ней по-хорошему».

Я начал намазывать маслом тост.

– Все-таки мне кажется, что злоба – плохой советчик, когда надо на что-то решиться. Этим и объясняются многие из моих неудач.

Она резко повернулась ко мне. «И все это из-за проклятой Элли Грей», – собирался я добавить, но промолчал. О, если бы ей не взбрело в голову стать юристом! И если бы только моя мать не вздыхала так отчаянно при мысли о профессии юриста, которую каждый родитель прочил своему чаду.

Я налил чай, разложил тосты и сдобу, и мы с Хеленой в полной тишине съели все это после ночи любви, перед расставанием навсегда. В любой другой день я приложил бы все усилия, чтобы заставить ее остаться, чтобы договориться о свидании и не упустить из виду. Но сейчас трудно было думать о чем-либо, не касающемся Элли. В этот раз желание женщины как можно скорее убраться восвояси соответствовало интересам нас обоих.

Покончив с завтраком, мы осознали, что достигли той стадии, когда совместно проведенная ночь и вызванное этим чувство неловкости где-то уже позади, и вскоре мы останемся по разные стороны двери, думая: слава богу, что все кончено.

– Надеюсь, ты не подсыпала мне перед уходом горсточку яда в чайник?

– Не волнуйся. Ты был не так уж плох, – ухмыльнулась она.

Это приятно было слышать, и хотя мне сейчас хотелось от нее избавиться, я был бы не прочь встретиться с ней еще раз.

– Так что, может еще увидимся?

Я услышал свой голос как бы со стороны, и мне показалось, что мне еще четырнадцать лет, и это последние минуты моего первого свидания. В течение многих лет я неплохо ладил с женщинами, но при одном упоминании имени Элинор Грей каждый раз терял самообладание. И потому даже и присутствии особы столь восхитительной, как Хелена, маленький мальчик во мне, собирающийся воскликнуть: «Ах, я только что с нею переспал!», исчез.

Хелена кивнула без особого энтузиазма.

– Может, как-нибудь и увидимся в «Уголке свидетеля».

– Отличная идея, – сказал я. – Давай на следующей неделе.

– Договорились, – промолвила она, и по выражению ее лица я понял, что со следующей недели она будет околачиваться в другом баре.

Хелена быстро повернулась и вышла, и это огорчило меня, но зато я получил возможность побездельничать несколько часов, заняться уборкой, посмотреть телевизор и съесть ланч, при каждом удобном случае поругивая Элли Грей.

Мы с Элли жили на одной лестничной площадке и дружили с детства. Вместе ходили в детский сад, а потом и в начальные классы школы, где сразу стали лучшими учениками и таковыми оставались и в средних классах, правда Элли всегда была на шаг впереди меня. Я упорно считал такой порядок вещей временным – пока я не достигну ее уровня зрелости.

Я всегда находил Элли великолепной, хотя был еще слишком юн, чтобы это осознать. Помнится, у нее были черные, как смоль, волосы, ниспадающие на плечи, и лучистые зеленоватые глаза на несколько бледном лице, что подчеркивало цвет ее глаз и волос. Ее очень огорчало, что она не остановилась в росте на отметке пять футов и семь дюймов, однако сколько бы она меня ни заставляла измерять ее рост – при этом мне приходилось по ее просьбе чуть ли не прибивать ее ступни гвоздями к полу, – ей каждый раз удавалось быть на полдюйма ниже меня. Эти измерительные процедуры всегда доставляли мне большое удовольствие. Она была кокеткой в лучшем смысле этого слова – лукавая, порывистая, забавная, нетерпеливая и почти никогда не терявшая оптимизма.

Было лето тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, и все складывалось как нельзя лучше. Мы с Элли уже в течение нескольких лет крутились друг возле друга, все больше при этом сближаясь, и я мог предвидеть тот момент, когда мы, наконец, перейдем границу с табличкой «друзья» на территорию, помеченную знаком «Будьте бдительны!»

Наше с ней желание поступить в Бристольский университет придавало нашим отношениям характер игры. Мы собирались жить вместе, собирались учиться вместе и, конечно же, в обозримом будущем сблизиться физически.

Я плохо спал в ночь перед аттестацией курсовых работ.[4] С самого раннего утра я уже был на ногах, тщательно делая разрезы на новой паре джинсов.

– Что ты вытворяешь? – войдя спросила мама. – Я их только что купила. Если они тебе не правятся, я могу отнести их обратно.

Я сделал большие глаза, подобно подростку, который понимает все лучше, чем родители.

– Ты очень отсталая, мама, – сказал я. – Теперь все делают такие разрезы.

Она бросила на меня недоверчивый взгляд, но ей не хотелось казаться отсталой. На следующий день, надев брюки от костюма, мой отец обнаружил, что они полностью изрезаны.

– Чарли сказал, что теперь так принято, – пояснила мама.

Наконец в почтовый ящик скользнул долгожданный конверт, и хотя я и был уверен в себе, меня охватила дрожь при мысли, что, быть может, я пропал, и меня ждет безрадостное будущее. Родители, затаив дыхание, смотрели, как я распечатываю конверт.

– О боже, провалился! – сказал я, хватаясь за голову, чтобы изобразить жест отчаяния.

В глазах моих родителей появилось такое же выражение, какое было у злодея из сериала о Джеймсе Бонде, когда он узнал, что его план завладеть всем миром рухнул.

– Ну, что поделаешь, Чарли! – почти сразу отозвалась мама. – Существует немало профессий, для которых не нужно высшего образования, и где можно хорошо заработать.

– Недавно я разговаривал со своим другом, который работает в банке, – сказал отец. – Там намечается вакансия младшего клерка. Причем в ближайшее время ты мог бы рассчитывать на повышение.

Я уставился на родителей, несколько озадаченный тем, что они строили планы на всякий пожарный случай. Приятно было осознавать, что они так слепо доверяют своему единственному отпрыску.

– Я получил «Б» только по профилирующему предмету, – сказал я, ухмыльнувшись. – Это не имеет значения. По остальным трем мне поставили «А».

Они обнялись с явным чувством облегчения, забыв при этом обнять меня.

– Мы всегда знали, что тебе это под силу, – заявил отец, процедив эту ложь сквозь зубы – прием, который впоследствии пригодился мне в моей адвокатской практике.

Оставив родителей растрезвонивать по телефону эту хорошую новость, я помчался к Элли. Она стояла уже в дверях своей квартиры, глаза ее горели восторгом и желанием поделиться потрясающим известием, и она тут же бросилась в мои объятия. И мы поцеловались, охваченные внезапным порывом, после чего она мягко оттолкнула меня.

– Ну, что у тебя? – спросила она.

– Три «А» и одно «Б».

Этот пижон Фортьюн, возбужденный вкусом ее губ, прямо-таки таял на глазах.

– А у тебя?

– Четыре «А». Ни больше, ни меньше.

Я возликовал, и мы снова радостно обнялись.

– Нам будет так хорошо в Бристоле, Элли! Я жду не дождусь этого.

Она опять меня оттолкнула.

– Гм… Что ты имеешь в виду, говоря о Бристоле? – На лице у нее внезапно появилось плутоватое выражение.

Красноречие покинуло меня.

– А что… что ты имеешь против Бристоля?

Наступила долгая пауза.

– Чарли, я еду в Кембридж.

Боже, это конец!

– Нет-нет, никакого Кембриджа! Мы вместе поедем в Бристоль.

– Помнится, я уже говорила тебе об этом, Чарли.

Это прозвучало так же убедительно, как если бы она сказала: «Письмо, в котором я тебе об этом писала, съела собака».

Все мои романтические грезы о том, как мы будем вместе взрослеть, а заодно и более конкретные мечты о неограниченном сексе развеялись, как дым.

– Ты ничего мне не говорила. Я думал, мы условились вместе поступать в Бристоль, а не в Кембридж, ведь мы знали, что пройдем туда и с тремя «А».

– Знаешь, я и в самом деле хотела поехать в Кембридж, – сказала она.

Может и так. Но я-то надеялся, что в действительности ей хотелось быть в университете вместе со мной. Мы перекинулись еще несколькими фразами, после чего она пожала плечами, видимо, потеряв интерес к этому разговору.

– Я не знаю, что случилось, Чарли. Я считала, что сказала тебе обо всем. Извини.

Вот так все это и началось. Наше соперничество из дружеского превратилось в абсолютно противоречащее Женевской конвенции.

Я был уверен, что она поступила так не ради того, чтобы отдалиться от меня. Это было бы слишком невероятно. Я подозревал ее только в одном: что ею вдруг овладел не знающий жалости азарт состязания. Она не могла с ним справиться, даже зная, что жертвой в данном случае буду я. Или, может, это был случайный каприз. Что за муха ее укусила? Или поступать так с близкими ей людьми было свойством ее натуры?

Я печально упаковывал свои вещи перед отъездом в Бристоль, предпочитая отнести поведение Элли на счет ее нервозности перед менструацией. На худой конец это я еще мог бы понять.

Наши жизни пошли каждая по своему пути в молчаливой, но смертельной борьбе за превосходство, профильтрованной через наших матерей и подогретой тягостными для нас семейными встречами, которых мы не могли избежать даже в этом возрасте. Потребность превзойти Элли загнала меня в «Баббингтон Боттс», одним названием затмевающий ее вполне уважаемую фирму, и это, как я понимал, придавало мне энергии и сейчас, через тринадцать лет после того, что произошло. А если когда-либо возникал вопрос об Элли, я решал его единственным возможным для себя способом, становясь невероятно инфантильным и мстительным. Это срабатывало в течение тринадцати лет, и я не видел смысла что-либо менять.

Экстренная встреча сотрудников произошла довольно скоро. Мы расселись за угловым столиком в пивной Хэмпстеда. В зале было тихо. Несколько завсегдатаев в дальнем конце длинного бара смотрели по телевизору футбол, не причиняя нам никакого неудобства.

В зал неторопливо вошел Эш, на лице которого сияла улыбка кота, налакавшегося сливок, но я был не склонен затевать с ним спор, даже если был бы уверен, что одержу верх. Люси и Ханна, повздыхав, отказались обсуждать события прошлого вечера, не утратив, однако, интереса к источнику информации.

– Так значит, мы должны верить на слово парню, у которого есть одеяло с феями? – проговорила Ханна, не выказывая ни малейшего волнения.

– А почему бы и нет? – отозвался Эш. – Вы, надеюсь, видели, что у Чарли одеяло с изображениями Дарстедли и Маттли.

– Едва ли это то же самое, – возразил я. – Их решимость и хитрость стимулирует мою деятельность в фирме.

Возникший спор, кто из героев «Безумных гонок»[5] больше всех подошел бы «Баббингтону» – мы склонялись к кандидатуре роскошной Пенелопы Питстоп, поскольку она могла бы отдаваться полезным компаньонам, – длился до тех пор, пока я не попросил тишины и не поведал о своей истории с Элли Грей.

– Ей не свойственна жалость, имейте в виду!

– Это же было так давно, Чарли, – сказала Ханна. – Может, ты преувеличиваешь?

– Она думает, что ты отпетый параноик, – подал голос Эш.

– Нет, я так не думаю, – сказала Ханна. – Во всяком случае отпетым я его не считаю.

– Она не меняется. Я каждый раз вижу это по ее глазам. Смертельно опасная. Ядовитая. С ней невозможно соперничать.

– Послушать тебя, так у нее очень выразительные глаза, – заметил Эш.

– Ты мог бы сказать это о каждом из нас в критической ситуации, – добавила Ханна.

Я хотел было возразить, но сдержался. Из всех пас Ханна была единственной, о ком я бы этого не сказал.

– Во всяком случае, – промолвила Люси, – нам следует быть настороже. Мы все-таки уже порядочно поработали в «Баббингтоне», и вы знаете, как они ценят верность.

– Надеюсь, вы понимаете, что они не взяли бы в штат такую, как Элли, если бы не сочли ее подходящим материалом для компаньонства, – продолжил я свои рассуждения. Похоже, это попало в цель, и я добавил: – Если она придет с этим компаньоном, он будет ее поддерживать.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь, – проговорила Ханна. – Ведь они нас не посвящают в свою кадровую политику. Давайте считать, что нам просто добавят пару опытных рук.

– Нет, нет, нет, нет! – взмолился я. – Ты заблуждаешься.

– О'кей, – сказала Ханна. – Пора надевать на него смирительную рубашку. У него явная паранойя.

Я перевел дух.

– Я не параноик.

– Допустим, – промолвила Ханна. – Но ты нас всерьез обеспокоил.

– Я полностью отвечаю за свои слова. Элли Грей несомненно собирается меня достать. Так что пообещайте мне кое-что.

– Что именно? – спросила Люси.

– Что вы не будете проявлять к ней расположения. Что не будете любезничать с ней. И не будете делать для нее ничего такого, что меня бы расстроило. Вы должны вести себя так, чтобы она чувствовала себя не в своей тарелке.

– Ладно, – сказал Эш.

– Мне все это до лампочки, – отозвалась Ханна.

– Положись на нас, Чарли, – промолвила Люси. – Мы твои друзья.

А разве они могли бы отреагировать иначе? Они действительно были моими друзьями, моими будущими компаньонами, и я знал, что мог доверять им.

По крайней мере, пока я еще не покинул «Баббингтон».

ГЛАВА 4

В течение последующих нескольких недель я ощущал все более сильное напряжение, так как жил в постоянном ожидании того рокового дня, когда Элли вторгнется в нашу обитель. Бреясь по утрам, я каждый раз репетировал перед зеркалом на все лады тот равнодушный взгляд, который брошу на нее при встрече, но при этом чувствовал, как мой желудочный сок превращается в соляную кислоту. Видимо недостаточно было того, что ежедневные стрессы на работе прожигали дыру у меня в желудке – Элли прибывала, чтобы довершить этот процесс.

В понедельник с раннего утра я был буквально по рукам и ногам связанным встречами в офисе нашего нового клиента, где терпеливо объяснял одному директору за другим, что предложения, которые они делали своим акционерам, были в лучшем случае аморальны, а в худшем – абсолютно незаконны.

– Но ведь вы – юрист! – озадаченно сказал один из них. – Мы вам платим за то, чтобы вы незаконные вещи делали законными и смотрели сквозь пальцы на то, что противоречит морали.

– Честно говоря, – промолвил другой, не уловив прозвучавшей иронии, – нас вообще удивляет, что вы находите что-то аморальное там, где в крайнем случае что-то не так.

– На меня ведь и в самом деле возложена высокая миссия, вы же понимаете, – несколько ханжески ответил я.

– Да, создавать нам рекламу, – загоготал Роберт, их председатель, окидывая взглядом окружающих, чтобы убедиться, что коллеги присоединились к нему.

Про себя я прозвал его Атлантикой – за его необъятность.

Как могло получиться, что высокообразованные, хорошо обученные юристы-профессионалы, которые зачастую приносят людям большую пользу, не способны поставить закон на службу самим себе и приобретают такую скверную репутацию? Я не мог этого понять, но Роберт не казался подходящим партнером для философской дискуссии.

Около семи вечера я, пошатываясь, побрел обратно в офис, окончательно уяснив, что даже при самых любезных отношениях с клиентами недопустимо превращаться в «шлюху от юриспруденции», как изысканно выразился Роберт в процессе очередного обмена мнениями.

Он не принадлежал к числу тех клиентов, с которыми наша фирма обычно имела дело. Типичный клиент «Баббингтона» был скорее солидным бизнесменом, нежели скромным представителем городской администрации. Но Роберт являлся братом жены одного из наших компаньонов. Я не долго пробыл у себя, когда этот компаньон, хваткий и поднаторевший в тяжбах, вызвал меня к себе в кабинет.

– Ну, как денек? – спросил он.

– Как это говорят в официальных сообщениях? У нас был откровенный обмен мнениями.

– С Робертом иногда трудно иметь дело, – согласился он добродушно. – Видели бы вы его в Рождество. Он готов взорваться, как атомная бомба, если ему не позволят разрезать рождественскую индейку.

Меня удивило, как это ему вообще позволяют брать в руки нож.

– Как правильнее построить с ним отношения?

– Отвечать еще более крепкими ругательствами. Это единственный способ завоевать его уважение. Моя тетя больше не ходит к нам на Рождество.

– Я не уверен, что у меня хватит словарного запаса.

Он ехидно улыбнулся.

– Пожалуй, вам будет легче, если я скажу, что вы не обязаны этого делать.

Он был прав, но тут я предпочел промолчать, чувствуя себя глубоко удрученным: я понимал, что это еще и поглотит мои оплачиваемые часы. На что я мог рассчитывать, делая бесплатную работу для компаньонов фирмы?

– Не беспокойтесь, – сказал он, демонстрируя понимание ситуации. – Я улажу это с Грэхемом.

Обратной стороной медали было то, что поддержка такого влиятельного компаньона, как этот, могла оказаться отнюдь не лишней.

Вместо того, чтобы вернуться к письменному столу, я пошел проведать коллег, но все кабинеты оказались пустыми. Как и в большинстве юридических фирм, манера работать на виду у всех не привилась в «Баббингтоне». Юристы утверждают, что характер их работы требует уединения. И наличие отдельных кабинетов означает, что их работа будет укрыта от посторонних глаз.

Самым серьезным исключением в данном случае являлись стажеры, разделявшие кабинет со старшим юрисконсультом, который контролировал их работу. Это напоминало порядки в частных школах, где младшие ученики обслуживали старших. Только физическое унижение сглаживалось необходимостью решать самые изощренные задачи, какие только может подбросить юриспруденция, и потому наши разговоры были невероятно скучны.

– Они пошли в пивную, – сказал стажер, который разделял кабинет с Эшем. Он явно был оставлен для успокоения совести Эша, потому что письменный стол юнца был завален грудой справочников.

– Будешь работать допоздна? – спросил я.

Он указал на книги, жалобно промямлив о каком-то исследовании.

– Эш сказал, что это должно быть сделано к завтрашнему дню.

Выражение его лица было мне хорошо знакомо.

– А у тебя, наверно, планы на сегодняшний вечер?

– Естественно. Я уже пятый раз надуваю свою девушку.

Я пожал плечами, понимая, что тут ничем не поможешь. Мы все прошли через это.

– Ничего, со временем все утрясется.

– Утрясется? – спросил он с надеждой.

– Конечно. Она тебя вскоре непременно бросит.

Меня раздражало, что они не оставили мне записки, хотя, если они отсутствовали на работе в понедельник вечером, то могли быть только в одном месте. Управившись со своими делами, я направился в местный ресторанчик – элитное заведение, где, казалось, цены на пиво приводились в соответствие с суммами гонораров, которые «Баббингтон» получал своих клиентов. Это делало данное заведение самой дорогой пивной в мире, но нам оно нравилось из-за большого количества закутков, где можно было устраивать всякие сборища.

Большую часть воскресного дня меня одолевала моя паранойя, и теперь я заявился туда, чтобы напомнить им о своих инструкциях в отношении Кляузной Элли: не заводить дружбу, не поощрять, проявлять враждебность и всемерно поддерживать Чарли.

В мыслях я постоянно возвращался к событию, происшедшему примерно пять лет назад, когда мы с ней были на дне рождения у одного из старых школьных друзей. Незадолго до этого я порвал с подругой, которая мне нравилась, и, чувствуя дискомфорт, собирался установить более тесные контакты с Элли. Мне нужен был близкий друг, и никто, кроме нее не годился на эту роль. Большую часть вечера она игнорировала меня, пока я не прижал ее в углу возле туалетов.

– Элли, нам нужно поговорить, – начал я.

– О чем? – осведомилась она без всякого энтузиазма.

– Мне не нравятся наши нынешние отношения.

– Чтоб мне провалиться! – сказал Гарри Добс, проходя мимо нас в туалет. – Неужели вы начали разговаривать друг с другом? Мир перевернулся, что ли?

– Не понимаю, о чем это вы, – бросила Элли нам обоим.

– Тебя что-то смущает? – спросил я.

– Все очень просто, – бросила Мэнди Лоу, заходя в дамский туалет. – Ей шило в задницу вставили.

Элли перевела дыхание.

– Тебе не мешало бы поправиться, Чарли. Я заметила, что ты за последнее время немного похудел.

Это была игра для двоих.

– Ты понимаешь, что значит работать в Сити, в такой престижной юридической фирме? Наверно, нет.

Она работала в прекрасной фирме, но не такого уровня, как «Баббингтон».

– Я слышала, что тебя недавно опять бросили, – проговорила она с усмешкой. – Прими мои соболезнования. Надеюсь, это было не слишком мучительно?

– Однако тебе ведь приятно было кое с кем повидаться по прошествии нескольких месяцев.

По словам мамы, получавшей сведения из семейства Грей, Элли прекратила все свидания, чтобы полностью сосредоточиться на работе.

Последовала тягостная пауза.

– Слушай, Чарли, мы уже взрослые люди. Нам ведь не по семнадцать лет. Стоит ли начинать все сначала?

– Ну, не будем, если тебе этого не хочется. – Я начинал злиться. – Ты ведешь себя, как ребенок.

Она сжала кулаки, как делала всегда в сильном возбуждении. На протяжении нашей многолетней конфронтации это ее свойство только утвердилось.

В этот момент из туалета появился Гарри.

– Похоже, тут и впрямь серьезная дискуссия, – ухмыльнулся он. – Подумать только! А нам-то всегда казалось, что вы поженитесь.

Я быстро терял хладнокровие.

– Знаешь, Элли, а ведь Мэнди не права. Тебе в задницу невозможно вставить шило, потому что там у тебя голова.

– А не пошел бы ты, Чарли, к чертовой матери! – бросила она и удалилась.

Небрежность, с какой она дала мне от ворот поворот, сильно задела меня за живое. В этом она была вся – эта Надменная Элли…

Чтобы удостовериться, что мои сослуживцы все поняли, я велел им поклясться в этом самыми дорогими для них вещами: Эша – полным ящиком презервативов, Ханну – фотоснимком с. автографами группы «Бэй Сити Роллерс», а Люси – комплектом нижнего белья ручной работы, полученным от фирмы «Баббингтон Боттс» за ее молчаливую и решительную подрывную деятельность, выражавшуюся в просиживании без дела на виду у старшего компаньона, о чем она и поведала, показав нам этот подарок в один из веселых вечеров в пятницу.

Вообще-то мне следовало бы знать их получше. Я обнаружил всю компанию в нашей излюбленной кабинке в конце зала, насчитав четыре головы. И еще до того, как приблизился к ним, узнал черные до плеч волосы женщины, сидевшей спиной ко мне. Мое сердце пустилось в галоп, и я почувствовал, как запылало мое лицо. Последний раз я видел Элли месяцев семь назад во время Пасхи, которую наши семьи праздновали вместе у нас дома. Мы тщательно соблюдали дистанцию, пока нашим матерям не удался замысел усадить нас вдвоем на кухне. Они заглядывали в дверь все еще отчаянно пытаясь убедить нас поладить, бывать в обществе, пожениться, завести детей и объединить наши семьи. Не имея особых резонов слишком долго любезничать друг с другом, мы умудрились целую минуту поговорить о юриспруденции, прежде чем наши матери были отозваны по причине срочной необходимости разрезать торт. Несколько секунд мы молчали, уставившись друг на друга, а потом Элли удалилась.

А вот теперь нам, кажется, вновь предстояло стать лучшими друзьями.

– Хэлло, Чарли! – радостно воскликнула Элли.

Остальные были достаточно воспитаны, чтобы выглядеть смущенными.

– Я только что рассказывала Люси, как ты любил бегать по улице голышом, когда был помоложе. Мне в то время было лет пять.

– Привет, Элли! Знаешь, Люси, это было очень давно, – сказал я, еле сдерживая раздражение.

– Конечно, – отозвалась Элли, – по меньшей мере в пятилетнем возрасте.

Все рассмеялись, а я изобразил на лице натянуто улыбку, пытаясь подавить прилив пока еще не оформившегося возмущения.

– А в школе было еще забавней, – сказал я. – Мальчишки звали ее Элли-слонихой.

На этот раз никто не засмеялся, и все, кроме Элли, выглядели смущенными. Так им и надо, предателям.

– Я немного перебрала в весе, когда мне было примерно семь лет, – равнодушно промолвила Элли.

Люси предложила мне сходить за напитками. Я согласился при условии, что мне поможет Ханна. Она пошла на это без энтузиазма.

Возле бара я обернулся к ней, расстроенный и злой:

– Не слишком ли это круто? Столько вопросов…

– Брось, Чарли! Она здесь впервые. Что ж нам оставалось делать? – Я почувствовал себя на самом деле преданным.

– А ничего. Это было бы самое лучшее. Ведь именно это вы мне и обещали.

– Мне очень жаль, Чарли. Правда, Но так надо было. Ты ж понимаешь. И, если честно, она не такая уж плохая, как ты ее описывал. По крайней мере, до твоего прихода все было нормально.

– Нет, нет, нет, нет! Она не так проста, как вам кажется, – проговорил я в отчаянии. – Она просто плетет свою паутину.

– Она очень хорошо о тебе отзывалась. Сказала, что ты всегда был яркой личностью с большими перспективами.

Я оцепенел от неожиданности. Последний раз, насколько мне помнится, Элли говорила в мой адрес столь же приятные слова лет пятнадцать назад, когда я помогал ей делать домашние задания по географии.

– А еще она рассказывала, что ее мать спала и видела, чтобы она вышла за тебя замуж, поскольку считала тебя лучшим из всех мужчин, которых когда-либо встречала.

Вопреки своим привычкам я проявил любопытство.

– И что же дальше?

– Эш сказал, что ее матери не много удалось выведать о тебе, и Элли улыбнулась.

– Ну и?..

– О, Чарли вдруг заинтересовался!

– Вовсе нет.

Я не слишком преуспел с годами в искусстве ведения дебатов.

– Врешь.

– Нет.

– Врешь!

Я взял стоящий перед ней бокал с вином и покачал его.

– Или ты сейчас же ответишь на мой вопрос, или я прикончу твое вино.

Ханна надулась.

– Она просто рассказывала нам, как вы были близки, и выражала сожаление, что ваши пути разошлись.

Я был заинтригован, хотя чувство досады еще не прошло. Потребовалось всего лишь немного банальной похвалы, чтобы разобраться в событиях последних тринадцати лет. Я сделал большой глоток из бокала Ханны и поймал ее встревоженный взгляд.

– Эй, это мое!

– Не очень-то приятно, когда твои друзья что-то у тебя отнимают, правда?

– Что мы у тебя отняли?

– Мое достоинство.

– Перестань! Ты потерял его, когда бегал голышом по улице.

– О господи, мне тогда было пять лет! В конце концов вы могли бы сделать то, о чем я просил.

Ханна неторопливо отняла у меня бокал вина, как полицейский, разоружающий преступника.

– Пойди поговори с ней сам. Может быть, она изменилась. Попытайся что-нибудь выяснить, и если ты и вправду хочешь, чтобы мы ее игнорировали, мы так и поступим.

Настала моя очередь дуться.

– Ты обещаешь?

– Это лучшее, что мы можем сделать. Хотя нам придется работать с ней, все же я могу дать такое обещание.

Опять экивоки – типичный ход юриста.

Мы вернулись в кабинку, и я втиснулся рядом с Люси, оказавшись напротив Элли. Мы пожирали друг друга глазами, чувствовалось подводное течение, набиравшее силу. Я понимал, как это было неловко. Она была так привлекательна и так шикарна, и одно время была для меня почти всем. Я воображал, что мы станем друзьями на всю жизнь, а может, и больше того. Но это была давняя история.

Когда речь зашла о компаньоне, у которого была такая конусообразная голова, какую никому из нас прежде не доводилось видеть, Элли тихо сказала:

– Я думаю, нам нужно поговорить.

Я заметил, что кулаки ее сжаты. Меня удивила интонация, с какой это было сказано. Мягкая, почти дружеская. Я непроизвольно кивнул.

– Позже, – прошептал я, и она кивнула в ответ.

И когда я вновь втянулся в общий разговор, меня охватило непонятное волнение.

– Если вам интересно узнать мое просвещенное мнение, – сказал я, – у него произошел несчастный случай с огромной точилкой для карандашей.

ГЛАВА 5

Примерно час спустя Люси, Ханна и Эш продефилировали к игровому автомату, чтобы принять участие в телевикторине, в которой они надеялись выиграть. Обычно я старался отговорить их от этого, поскольку сия увлекательная игра выдавала, как мало они знали о том, что происходит за пределами офиса, и это вызывало их сетования: ах, нет у нас никакой жизни! Но в данном случае я приветствовал их инициативу, поскольку оставался наедине с Элли.

Мы слышали, как Эш взволнованно воскликнул: «Глория Эстефан!», после чего автомат разочарованно заурчал.

– Кто же тогда Рики Мартин? – жалобно спросил Эш.

– Ну? – произнес я наконец.

– Ну? – эхом отозвалась Элли, устремив на меня пристальный взгляд.

– Вот мы и вместе.

– Да уж. Похоже, так оно и есть. Наблюдательность всегда относилась к числу твоих достоинств.

И тут разговор застопорился. Я взглянул на Элли – впервые за много лет более внимательно и без тени смущения. У нее были идеально правильные черты лица, очаровательная улыбка и восхитительно зеленые глаза – все это наделяло ее притягательной силой. Она принадлежала к числу тех соблазнительных женщин, которым прощают все их выходки, и знала об этом. Я не раз готов был поддаться ее чарам, но воздерживался, несмотря на сильное искушение.

Еще я мог бы добавить, что ей всегда свойственна была предприимчивость, что проявлялось не только в отношениях со мной. Это читалось по ее глазам.

Женщинам-юристам необходимо это качество. Некоторые мужчины могут сделать карьеру, зная, как зовут метрдотеля ресторана «Савой-гриль» и обходясь без всяких выкрутасов. Тогда как женщины порою сталкиваются со стандартной дилеммой: если вы обзавелись детьми, значит, считается, что вы отнимали чужое время, посещая университетские лекции, а если их у вас нет, компаньоны начинают шептаться, что вы недостаточно женственны на их рафинированные вкусы.

Но существует новая плеяда молодых женщин-юристов – таких, как Элли и Люси: полных решимости иметь свой кусок пирога или детей, или что угодно, лишь бы чувствовать себя комфортно. О Ханне я не мог бы этого сказать с полной уверенностью: иногда мне казалось, что она проявляет странную двойственность по отношению к выбору этой звездной карьеры, словно для нее здесь на самом деле не было ничего привлекательного – так, что-то вроде суетливой беготни с целью раздобыть для дачи кухню из соснового дерева.

Я предпринял новую попытку завязать разговор.

– Значит… ты знала, что я работаю здесь.

– Да.

– Так почему же ты тогда пришла сюда?

– Потому что это лучшая из фирм, где я хотела бы работать.

– Зная, что здесь работаю я.

– Чарлз, ты меня предупреди, когда захочешь выдать что-нибудь более существенное, чем столь блистательную банальность.

Она знала, что мне не нравится, когда меня называют Чарлзом.

– Прекрати, Элинор. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Это не возымело должного эффекта. Ей нравилось имя Элинор, поскольку для юриста оно было более подходящим, чем Элли.

– О'кей, я признаю, что твое присутствие здесь дает пищу для размышлений.

Пожалуй, я мог бы стать участником судебной тяжбы: мои вопросы поставили ее в зависимое положение.

– Но ты все же пришла. Почему? И тут она показала зубы.

– Я решила, что было бы несправедливо судить о «Баббингтоне» по такому субъекту, как ты.

Неужели так трудно соблюдать элементарные приличия?

– Знаешь, Элли, ты прямо наглядное доказательство того положения, что лучше молчать и слыть дураком, чем открывать рот и пытаться устранить все сомнения.

– Последуй сам своему совету, Чарлз, и заткнись, черт бы тебя побрал!

Мы перевели дух, неприязнь усиливалась. Совсем как в старые добрые времена, – подумал я мрачно.

Элли глубоко вздохнула.

– Чарли, нам нужно поговорить серьезно. Дальше так продолжаться не может. Пора бы тебе повзрослеть. Ты считаешь, что у меня должно пропасть, желание поступить в лучшую юридическую фирму Сити только из-за того, что здесь работаешь ты? С какой стати? Неужели ты думаешь, что мне настолько ненавистна перспектива работать с тобой, что я изменю свои планы?

– Последние пятнадцать лет ты не выказывала особого желания работать со мной рядом.

– Ну и что? Это все в прошлом. Ты был зеленым юнцом. Может, и я еще была не совсем взрослой.

Интересно, это колкость или признание?

– Я не собираюсь менять свои планы только из-за детской ссоры с тобой. Мой компаньон-куратор переходит сюда, и он попросил меня перейти вместе с ним. Это серьезный знак внимания и фантастические возможности.

Я уже слышал о Йане Макферсоне, который был столь импозантен, что принц Чарлз рядом с ним смотрелся довольно бледно. Он обладал репутацией серьезного юриста и покорителя женских сердец. Я не мог не заподозрить, что между ним и Элли возникли определенные отношения.

Она читала мои мысли – фокус, которым она овладела, когда нам было по шесть лет.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Чарли Фортьюн. Можешь успокоиться. О Йане ходит много слухов, но в офисе для него главное – работа. Он пробовал подкатить ко мне несколько лет назад, но это только потому, что я проявила к нему внимание, чтобы завоевать его расположение.

Я попытался скрыть свое недоверие за скептицизмом, что вызвало у нее еще большее раздражение.

– Я хочу стать компаньоном, вот и все. Хоть тебе и не нравится, что я здесь, но придется с этим смириться.

Я мог игнорировать ее желание вырвать теплое местечко компаньона прямо у меня из-под носа, но отказаться от старательно взлелеянной ненависти, как от какой-то ребяческой обиды, было выше моих сил.

– Поступай, как знаешь. Главное, чтобы это нравилось тебе.

Мы услышали, как сильно Люси ударила по автомату, который подавал сигналы, настаивая на том, что Том Круз не мог играть в фильме «Миссия невыполнима», поскольку этот фильм был снят в шестидесятые годы.

Элли вздохнула еще раз.

– Пора бы забыть о прошлом, Чарли. Тебе не кажется?

Поскольку я не чувствовал сильной потребности что-либо забывать, то промолчал в знак несогласия.

– А если я извинюсь, это поможет? – Это похоже было на желанную уступку.

– Может быть, – ответил я осторожно. – А ты это серьезно? – Она рассмеялась.

– Конечно, нет. Но я, пожалуй, извинюсь, если ты заткнешь свой фонтан, – произнесла она с вызовом.

Неподдельный гнев закипел у меня в груди – вероятно, он объяснялся ее поведением в предыдущие годы, поскольку она относилась к нашим отношениям не так серьезно, как я.

– Я просто не верю тебе. Ты годами игнорировала меня, и я уже начал подозревать, что это из зависти, а тут вдруг выясняется, что ничего не произошло. Как это понимать?

Элли оглянулась, чтобы убедиться, что коллеги не обращают на нас внимания.

– Сначала так и было, – ответила она решительно. – О господи, сколько же времени прошло!.. Но я до сих пор помню, как ты гулял со всеми этими девицами, а потом прибегал ко мне и говорил, что я твоя лучшая подруга и тому подобное. Ты должен понять, как это было непросто. Если бы я знала, что секс значит для тебя так много, это помогло бы мне удержать тебя.

– Неужели это правда? Как-то с трудом верится.

– Я планировала, что мы сблизимся в тот день, когда пришли результаты наших курсовых работ. Я была так взволнована. Но ты начал проявлять враждебность…

– Только потому, что ты собиралась в этот чертов Кембридж.

– А я подумала: «Хрен с ним! Если он хочет продолжать в том же духе, я ему еще не так насолю». Что и сделала.

Так, значит, она готова была заниматься со мной сексом? Кажется, это происходило сто лет назад, но сейчас у меня голова пошла кругом. Я провел несколько лет, не ознаменованных никакими событиями, а потом еще большее количество лет, думая об этом, удивляясь этому. Как бы глупо это ни звучало, она была моей первой любовью. А может, я ее идеализировал? И все же она была тем эталоном, с которым я подходил к другим девушкам и находил их так или иначе несоответствующими. Для меня было облегчением узнать, что она была бы вполне счастлива жить со мной, но потом я вспомнил, сколько времени потратил, размышляя об этом. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Не была ли причиной произошедшего наша враждебность? – размышлял я в растерянности. Выходит, дух соперничества, который сделал нас такими хорошими юристами, вырвался из-под контроля? Чертовски грустно, если это было так. Но откуда я мог знать, что у нее было желание спать со мной?

Я не мог это так просто оставить.

– Почему ты мне тогда не сказала, что собираешься в Кембридж? Как ты могла так поступить со мной? Я тоже мог бы туда попасть.

– Вряд ли это удержало бы тебя от разврата. Да и в конце концов, ты теперь старший сотрудник в «Баббингтон Боттс». Это не так уж плохо для того, кто не учился в Кембридже.

Странно, неужели она все еще обожает меня, как и в то время, когда хотела со мной спать?

– Речь не о том. Почему ты все-таки это сделала?

Она раздраженно пожала плечами.

– Не знаю. Это было так давно. Наверно, я хотела начать все с нуля. Или взять над тобой верх. А может, у меня просто такой характер. Не знаю.

В этот момент завопила Люси:

– Да-да, я знаю, я это знаю. На прошлой неделе я вела дело с токийским офисом. Мы отстаем от них на девять часов!

– Конечно, ты совершил чудовищную глупость, поступив в университет. Во всяком случае ты это заслужил.

– Как дела? – спросила Ханна, возвратившись к столу.

Я пытался подать ей знак, чтобы она удалилась, но Элли была рада пуститься в объяснения.

– Нормально. Мы тут говорим о свитерах, ласково льнущих к телу при каждом движении, и о лакированных шлепанцах с кисточками. Ему всегда это так нравилось.

Ханна уставилась на меня с притворным ужасом, который свидетельствовал о ее принадлежности к тем, кто счел бы такой комплект чересчур смелым. К счастью, те времена, когда я не сомневался, что прекрасно экипирован для борьбы за место под солнцем юриспруденции, остались далеко в прошлом. Теперь, когда я распрощался со старой модой, моим постоянным партнером был «Тед Байкер».[6]

– И это еще не все, – ухмыльнулась Элли.

– Не может быть! – воскликнула Ханна.

– Да-да. Я еще помню отутюженные джинсы с такими острыми складками, что можно было порезать о них палец.

Ханна захихикала.

– Тогда это было очень модно, – слабо отбивался я.

– Если иметь в виду пятидесятые годы, тогда конечно, – согласилась Элли.

Пожалуй, я мог бы сказать, что эти воспоминания разволновали меня. И все из-за женщины, которая была готова со мною спать. Мне до сих пор трудно было в это поверить.

– А кроме того, кто-то рассказывал мне о тех временах, когда он носил бермуды с длинными черными носками и…

Кто ей мог рассказать об этом?

– Я попал в разгар стирального кризиса, – запротестовал я.

– Пожалуйста, пусть лучше будут шлепанцы с кисточками, ну пожалуйста! – взмолилась Ханна.

Элли радостно кивнула, и Ханна одарила меня теплым, жалостливым взглядом.

– Это так очаровательно, Чарли. Я всегда подозревала, что в тебе живет маленький чертенок, готовый выскочить наружу.

Меня разбирала злость.

– Ханна, не вынуждай меня выставить на обозрение твою татуировку!

Элли с интересом поглядела на Ханну, лицо которой моментально запылало. Как-то субботним вечером, когда мы гуляли вдвоем, Ханна взяла с меня обет молчания, но теперь вызов был брошен. Она была уязвимой мишенью, и я хотел ее припугнуть.

– Можно посмотреть? – спросила Элли.

– Вряд ли, – сказал я.

В те годы, когда у нас была особенно напряженная работа, и я, и Ханна потеряли контакт с друзьями, а потому полагались друг на друга и по части развлечений, особенно по субботним вечерам. Но был всего один случай, когда я увидел у Ханны нечто большее, чем то, что позволительно показывать просто друзьям. Мы были в клубе вдвоем и со смехом закатились в пустой мужской туалет, где она стянула с себя трусики, чтобы продемонстрировать слово «Саймон» на одной из ягодиц. Буквы были мелкими, но их можно было разобрать на достаточно близком расстоянии, что я и сделал.

– Позволь узнать, – сказал я, задержав восхищенный взгляд на ее попке, имеющей форму персика, гораздо дольше, чем требовалось, чтобы прочитать одно-единственное слово, – что это значит?

Ханна покраснела.

– Мы с ним собирались стать женихом и невестой, и это было вполне серьезно. Он сделал эту татуировку ко дню моего рождения в качестве подарка.

– Ему понравилась твоя попка?

– Я так и не узнала об этом. Накануне дня рождения он меня бросил. А ведь казался таким СЕМом.

Ханна долго, но безуспешно искала для себя СЕМа, то есть Славного Еврейского Мальчика, – никто из тех, кого она испытывала, не отвечал ее требованиям или же не отличался такой живостью характера, как она. По словам ее матери, ситуация, разрастаясь, быстро становилась критической. «В Африке вообще голод, мама. Там кризис принял невообразимые масштабы», – выдала Ханна тогда реплику, которую позже передала мне.

– Но ведь там никто не обращает внимания на снисходительные вопросы друзей, собирается ли когда-нибудь их дочь создать семью, – добавила она с неопровержимой, по ее мнению, логикой.

Там, в туалете, я едва сдерживался, чтобы не улыбнуться.

– Мне очень жаль, Ханна. Это ужасно грустная история. Теперь у тебя единственный выход – найти себе мужчину по имени Саймон. Если тебе повезет, он будет большим педантом, как раз на твой вкус.

– Это не смешно.

– Конечно, нет.

– Не говори никому об этом.

– Будто бы мне так уж хочется кому-то рассказать об этой надписи на твоей попке!

– Надеюсь, ты также не хочешь, чтобы я рассказывала, что ты учудил в последнюю Рождественскую ночь.

Я не хотел, и мы скрепили наше соглашение рукопожатием.

И теперь, прежде чем Элли начала бы подтрунивать над каждым из нас, я предложил Ханне пойти помочь Эшу и Люси. Эш раздраженно стучал по автомату, вопя: «Иордания – это страна, а не человек![7] Глупая железяка!»

Когда мы вновь остались одни, мое настроение было много лучше благодаря воспоминаниям о попке Ханны и мысли о том, что Элли прежде хотела со мной спать. Потрясающе! Каким облегчением это было бы для моей юношеской натуры, знай я об этом раньше.

Она положила руку на стол, словно предлагая заключить мир. Я проигнорировал этот жест.

– Слушай, Чарли, нам нужно ладить. Я дала себе клятву быть более сдержанной. Мы же взрослые люди. Но ты создаешь трудности.

– Ты сделала это преднамеренно. Ты знала, что здесь мои дела идут хорошо, и просто пришла сюда, чтобы навредить мне.

– Может в мире Чарли так и принято, но в реальном мире – хочешь верь, хочешь – нет – люди могут вести себя, не думая, как это отразится на судьбе Чарли Фортьюна. Во всяком случае я здесь по твоей вине, черт возьми! Если разобраться.

– Тебя просто распирает от этого, правда? И как ты с этим справляешься?

– Я стала юристом только из-за тебя. Теперь она воистину расшатывала основы моей позиции, и я рисковал ее лишиться.

– Перестань, Элли! Это я стал юристом из-за тебя.

– Нет! – протестовала она. – Все началось с тебя.

– Чушь! Моя мать все время говорила мне, что это у тебя серьезные перспективы стать выдающимся юристом, а я намеревался в лучшем случае стать бродячим актером, который перебивается с хлеба на воду.

На лице Элли отразилось недоверие к последним словам.

– Что ты почувствуешь, говорила она, когда Элли будет разъезжать на «порше», а ты будешь гонять на старенькой «фиесте»?

Взгляд Элли выразил удивление.

– А моя мама говорила, что глупо, мечтать стать художницей, когда ты собираешься быть преуспевающим юристом. «Что ты будешь чувствовать, – говорила она, – когда Чарли будет жить в роскошном доме с пятью спальнями, а ты будешь ютиться в жалкой дыре в Хэкни?[8]»

В этот момент появилось взаимопонимание.

– Хитро, – сказала Элли.

– Даже поверить трудно.

– Но я сказала, что могу рисовать в свободное время. – Наступила длительная задумчивая тишина.

– Так нам и надо за то, что послушались их, – вымолвил я, наконец.

– Я тоже так считаю. Я до сих пор рисую, когда есть возможность.

Передо мной мелькнула прежняя Элли.

– Несколько лет тому назад я попытался выступить в клубе комедиантов.

– А я пару лет назад послала на конкурс свою картину, но жюри присудило приз десятилетнему ребенку.

– Больше всего публику насмешило то, что какой-то парень в первом ряду громко пукнул.

– Наверно, это был вундеркинд.

– Звук, правда, был ужасно забавный. Впервые за долгие годы мы глядели друг на друга немного дружелюбнее.

– Ничего не поделаешь, – сказала она оживленно. – Юстиция – это то, в чем я сильна. Чертовски сильна. И тем не менее все это не оправдывает твоих идиотских поступков.

– Если бы ты вскрыла мне череп, то обнаружила бы, что мои мозги завернуты в Закон о компаниях от 1985 года. – Я сделал паузу. – Но это такая безумная скука. Ведь верно? Как все же легко манипулировать нашими жизнями. Просто не верится.

– Наши родители, должно быть, ужасно довольны.

Мы посмотрели друг на друга более трезво и спокойно, чем раньше. Все-таки она была слонихой, но сейчас я ощущал в ней прежнюю Элли. И кроме того, оставалось фактом, что она была готова, хотя и в давние времена, спать со мной. Так что же нам теперь делать?

Прибежала Люси.

– Быстро, быстро! Вы знаете имена кого-нибудь из солисток «Эс-клуба»?

Элли бросила на нее озадаченный взгляд.

– А что это за «Эс-клуб»? – спросил я.

ГЛАВА 6

На следующее утро, когда я пришел на работу, мне показалось, что все выглядело несколько иначе, словно что-то в моей жизни изменилось к лучшему. Мы с Элли не выяснили до конца своих отношений, но уже общались не прибегая к угрозам, что являлось некоторым прогрессом.

Я начал понимать, что она была не совсем дьяволицей, а до нее стало доходить, что я не был круглым дураком. Я бы сказал, что Элли все же подозревала меня в недостатке ума, но я был уверен, что смогу ее разубедить. В конечном счете меня это не слишком угнетало, поскольку было безусловно явлением временным.

К концу рабочего дня мы настолько вымотались, что уже не строили никаких планов на вечер. Даже Люси не планировала, вопреки обыкновению, пойти в клуб. Элли сказала, что не собирается сообщать матери, что у нас состоялся примирительный разговор – она не хотела, чтобы у матери возникали не те мысли.

– А может, ты отважишься? – спросила она.

Я фыркнул.

– Неплохой шанс.

– Она была в таком восторге, когда я сказала, что могу получить здесь работу. И первым делом позвонила твоей маме. Вот почему я и не говорила ей ничего вплоть до последней недели.

Моя же, конечно, моментально передала мне эту новость в состоянии сильного возбуждения, и я счел за лучшее объяснить ей, что уже знал об этом, только молчал.

– Странно, что это была не их идея, – сказал я. – Вся эта их возня уже начинала действовать мне на нервы.

– Моя мама просто не в состоянии понять это. Она сводит меня с ума. Сколько бы раз я ни говорила ей, что один твой вид вызывает у меня чувство тошноты…

– Спасибо.

– На здоровье. Я преувеличивала.

– Ладно.

– Хотя только чуть-чуть.

До чего же легко было восстановить прежние плохие отношения!

– Одно лишь упоминание твоего имени вызывало у меня покалывание в позвоночнике.

– Я понимаю. А представь, что мне пришлось выдержать. Сколько раз я топала ногой и говорила маме, что не собираюсь претворять в жизнь ее дурацкие грезы, поскольку они связаны с тобой. Но представь, она не кричит, не возмущается, а просто тихо подходит к телефону и начинает всхлипывать – варварская тактика.

– А моя предлагает взятки, чтобы повидать тебя. Она гладит все мои рубашки на две недели вперед.

– Но не джинсы.

– Нет. Я больше этого не допускаю. Думаю, тебя эта новость обрадует.

– Ты уверен? Во всяком случае я предпочитаю узнать это именно сейчас, чтобы больше не разговаривать на эту тему.

– Вполне уверен. И вообще я теперь склоняюсь к твиду.

– Меня это не удивляет. У тебя, поди, весь шкаф забит шортами для поло из магазина Ралфа Лорена.[9]

Мне не очень-то приятно было сознавать себя ходячим эталоном моды.

– Наверно, парочка-другая найдется, – пробормотал я.

– Обалдеть можно! Ничего себе денди! – засмеялась она, но я не понял, звучал ли в ее голосе хотя бы намек на былую симпатию. В любом случае тут можно было обмануться. – А шлепанцы?

– Ха-ха! Вот тут-то ты ошибаешься. Нет у меня в шкафу никаких шлепанцев.

По правде говоря, их не было лишь потому, что последнюю пару я сносил недели две назад. Однако она отличалась редкой проницательностью.

Возникла пауза.

– Так на чем же мы остановились? – спросила Элли.

Я не мог припомнить, о чем у нас шла речь.

– Мы просто разговаривали. И наконец выяснилось, что ты нечто вроде дикой самки, хотя и не такая кровожадная, как мне представлялось. Силенок-то маловато.

Элли сжала кулаки. Было заметно, что она заставляет себя успокоиться.

– Слушай, ты может и не такой тупица, каким кажешься, но это не значит, что мы снова друзья. Давай пока не будем конфликтовать и поглядим, что из этого выйдет.

– Годится.

– Вот и хорошо.

– Значит, решено?

– Да.

Вот такие дела: не совсем кемп-дэвидский мирный договор, на все же лучше, чем было раньше.

Поднятию моего настроения содействовали и сослуживцы – некоторые из коллег подходили и спрашивали, как мои дела.

– Все нормально, – сказал я Майку, юристу, пришедшему в «Баббингтон» через два года после меня, когда мы с ним болтали возле кофеварки.

– Правда? Мы считаем тебя очень смелым. Слава Элли явно опережала ее.

– Ну почему? Элли не так уж страшна, если узнать ее поближе. Ее лай страшнее, чем ее укусы. Хотя и он не так плох, как ее запах, – пошутил я.

– Элли? Какая Элли? Я имел в виду твоего нового стажера.

Да, сегодня был день появления новых стажеров, когда самые последние жертвы поступили в наш отдел, дабы потускнели их ясные глаза и полиняли пушистые хвосты. Вместо тех, кто уже прошел жернова другого отдела, я получил новенького – прямо с юрфака. Всегда занятно было иметь дело с наивными, вечно удивленными новичками.

– А что тут особенного? Он всего-навсего бедный карась, брошенный в наш пруд для общего развлечения.

Мне прислали некоторые сведения из отдела кадров, но я не успел с ними как следует ознакомиться. Единственное, что я заметил, это то, что он диабетик. Несколько стажеров разделяли со мной кабинет уже в течение ряда лет, и все они мало отличались друг от друга – высокомерные всезнайки, которые очень скоро осознавали, что ничего не знают и представляют собой меньшую ценность, чем обычная инфузория.

– Ты так думаешь? Твоя храбрость граничит с идиотизмом. Будь осторожен, Чарли!

Этот человек говорил загадками.

– Я абсолютно не понимаю, на что ты намекаешь.

– В самом деле? – Майку стало смешно. – Это будет великолепно. Подожди, пока я расскажу остальным.

– Какого черта… – начал было я, но он уже ускользнул, громко фыркая.

Покачивая головой, я вернулся к себе в кабинет и обнаружил там того, в ком угадал своего стажера, сидящим на моем стуле. Он был широкоплеч, с хорошо ухоженными волосами, зачесанными назад и высоко взбитыми и напоминал регбиста. Прическа напоминала волну, вздымающуюся прямо с его лба.

– Здорово! Ты, должно быть, Ричард? – я протянул руку. Этим я и ограничился, не прочитав его дела.

Он остался сидеть, только чуть подался вперед.

– Браво, Шерлок!

Реплика не вызвала у меня досады.

– О'кей. Будем считать, что начало есть. Это мой стол и мой стул. А твои вон там. – Я указал на стол возле двери и стул из тех, которые в «Баббингтоне» называли фундаментальными. Подобные вещи действительно имели значение, и я ревниво относился к своей мебели. – Это первое. Второе. Если бы я был клиентом, и ты бы не встал, чтобы пожать мне руку, я возможно добился бы твоего увольнения. И третье… это мой стол и мой стул. Ступай!

Театрально вращая глазами, Ричард неохотно подчинился и уселся на стул с твердой спинкой по другую сторону моего стола. Водрузившись на свое законное место, я постарался быть вежливым.

– Добро пожаловать в большой и неуютный мир каждодневной работы!

Он просто сидел и молчал.

– Все, что ты уже здесь слышал о работе стажера, – сплошная чушь.

– Да?

– Конечно. Все намного хуже.

Я откинулся на спинку стула, принимая, как мне казалось, вид человека бывалого.

– О боже! Как я напуган! – ответил он с сарказмом в голосе. – Хватит!

«Господи! – подумал я. – Что за оригинальное чувство юмора!»

Я выдвинул ящик стола и достал оттуда дело Ричарда. Вестминстерская школа, Оксфорд, а потом юридический колледж – превосходный материал для «Баббингтона». У Эша было за плечами то же самое, что, вероятно, являлось единственной причиной, по которой ему позволили войти через парадную дверь и в первых рядах. Но лишь немногим удается дебютировать так, как это удалось ему при его гордости, уравновешенной самоуничижительным юмором и способностью устанавливать отношения с теми, чьи отцы не были обладателями особняков в Бентли. Я подозревал, что отец Ричарда имел целый парк шикарных автомобилей.

Всем своим видом Ричард как бы говорил: «А что будет, когда я стану компаньоном? На следующей же неделе в моем графике появится масса свободного времени.»

Не было ничего более приятного, чем ставить на место в подобных случаях таких высокомерных парней, поэтому я сказал:

– Тебя, наверно, уже ввели в должность?

Он кивнул.

– Чуть позже мы проведем экскурсию но всему этажу, а сейчас давай примемся за работу. Вон в тех коробках в углу ты найдешь кипу старых имущественных договоров, которые надо систематизировать, а потом составить опись в хронологическом порядке, чтобы оформить передачу новым владельцам, над чем я сейчас и работаю.

Ричард не бросился тотчас же выполнять поручение.

– Ну, давай, давай! – хлопнул я в ладоши.

Он заметно приуныл.

– Что-то не хочется.

– Не понял.

– Я сказал: что-то не хочется.

– Что?!

– Пустяки все это. Чего тут непонятного?

Меня поразила такая наглость.

– Это не пустяк – отказываться от выполнения моего поручения. Это не относится к разряду необязательного.

– А нет ли у вас чего поинтереснее? Просто поразительно! Даже по меркам «Баббингтона».

– Есть. Много чего есть. Но поскольку ты уже разбираешься в юриспруденции, то должен понять, что я не совсем уверен в твоей квалификации.

– Но я все же не прочь попробовать.

– Не сомневаюсь. И может быть, лет через восемь я предоставлю тебе полную свободу действий. Но что касается сегодняшнего дня, думаю, нам надо заняться составлением описи.

– Черт побери! Это звучит не слишком заманчиво.

Подумать только, этот парень собирается пробыть рядом со мной целых шесть месяцев, а я еще не объяснил ему, как надо готовить для меня кофе.

– Конечно. Но это самое существенное.

Он подался вперед.

– Послушайте, я вообще-то не собирался грубить…

Я уже был сыт им по горло.

– Как-то не очень удачно у тебя с этим получается.

– Но как я могу чему-то научиться, занимаясь описью?

В воздухе повисло нечто напоминающее о духовной жизни инфузорий. И мне не оставалось ничего другого, как заранее выдать речь, которую я приберегал на тот случай, когда где-нибудь через неделю мы с новым стажером случайно окажемся в пивной. Стараясь смягчить удар, я встал и повернулся, чтобы усесться на край стола возле Ричарда.

– Существуют десять золотых правил, касающихся стажеров, которые тебе не сообщили во время введения в должность. Это введение, между прочим, не имеет отношения к жизни в «Баббингтоне». Например, сегодня ты первый и последний раз сможешь уйти отсюда в половине шестого.

Он попытался перебить меня, но я отмахнулся.

– О'кей. Правило первое: никогда не ехидничай. Я терпеть этого не могу. Вот так-то. Второе правило служит дополнением к первому и поясняет, что я на деле имею в виду, когда говорю: не ехидничай. Я имею в виду, что каждый в этой фирме тянет свою лямку. Третье правило: как я, так и другие будут давать тебе гавеннейшие, скучнейшие и изнурительные задания, которые тебе не привидятся и в кошмарном сне. При этом ты не должен скулить и жаловаться даже мне. Прибереги это на тот случай, когда окажешься в пивной с другими стажерами. Мы все прошли через это, так что делай то же самое. Ты обязан это делать ради того, чтобы кусок дерьма в конце радуги превратился в золотой слиток.

Я всегда очень гордился этим выражением.

– Четвертое правило: спрашивай каждый раз, когда в чем-то не уверен. Пятое: всегда спрашивай, если есть хоть капля сомнения. Один промах начальство может и не заметить, но не два. Шестое: старайся мне не докучать. В этом нет никакого смысла. Седьмое: делай то, что я говорю. Я как раз для этого здесь и нахожусь. Восьмое: будь со мной любезен, и я отвечу тебе тем же. Я неплохой парень, но, как ты мог уже заметить, я не переношу язвительных людей. Девятое: будь обходителен с секретаршей. Пожалуй, это даже более важно, чем быть любезным со мной, хотя я и не советую проверять эту теорию на практике. И десятое: это единственная наиважнейшая вещь – я пью кофе с двумя кусочками сахара и капелькой молока.

Я откинулся на спинку стула, пока Ричард все это переваривал. Похоже, вышесказанное не произвело на него того впечатления, на которое я рассчитывал.

– Хорошая речь, – отозвался он. – Но нельзя ли найти кого-нибудь другого, чтобы делать опись?

Я поднялся со стула.

– Черт возьми! Разве я упомянул об этом хоть словом? Кем ты себя возомнил? Сыном старшего компаньона или чем-то в этом роде?

По его лицу было видно, что он сконфузился.

– Да, так оно и есть.

– Что!? Так ты Ричард Грин? Сын Эдварда?

– Вы имеете в виду вашего старшего компаньона? Моего отца?

Я схватил его личное дело, чтобы проверить фамилию. Оно подтвердило: Ричард Грин. Выходит, я не подумал, что здесь может быть какая-то связь.

– А ты меня не разыгрываешь?

Он ухмыльнулся.

– О нет, босс. Я бы не решился на такую наглость.

Я был потрясен. Перед моим мысленным взором отчетливо замаячили перспективы моего компаньонства в фирме. Интересно, какой реакции от меня ждали? Особого обращения с Ричардом? Но если так, почему же меня не предупредили заранее? Наверно, подразумевалось, что я должен обращаться с ним, как со всеми другими стажерами. Но с другой стороны, что если сегодня же вечером они будут разбирать за семейным ужином мою маленькую речь?

– Ну ладно… Ничего. Все в порядке… Однако тебе все равно придется выполнить пшенную работу. Мы все это делаем.

Он попытался придать своему лицу выражение крайней озабоченности.

– Если вы уверены, что это благоразумно…

Вот дерьмо! Я колебался с ответом, а он теребил свои манжеты. Ничего не хотелось мне так сильно, как стереть улыбку с его физиономии.

– Да, я уверен. Заняться описью! Сейчас же!

Ричард не выглядел счастливым.

– Я не могу заняться этим прямо сейчас. Папа хочет, чтобы я сбегал к нему поболтать. Надеюсь, ничего серьезного.

Что я мог на это ответить?

– Хорошо. Но я хочу, чтобы ты поскорей вернулся делать опись. Я знаю тут все закутки, так что будь спокоен.

Я знал все, кроме кабинета старшего компаньона. И никогда даже не пытался попасть туда в бытность свою стажером. Кухня оказалась наилучшим местом, где можно было укрыться от посторонних глаз, но пришлось очень долго подлизываться к шеф-повару и его подручным.

Ричард лениво поднялся со стула, и в этот момент ко мне ворвалась Элли, хлопнув дверью. Она показалась мне разгневанной. «Нет, пожалуй, озлобленной», – подумал я. Это было бы более точным определением.

– Я ошиблась в тебе, Фортьюн. Ты все же абсолютный олух!

Ричард ухмыльнулся, и я бросил на него взгляд, красноречиво свидетельствующий о том, что описи будут самой незначительной из ожидавших его проблем в предстоящие шесть месяцев.

– А в чем дело?

– Тебе обязательно было звонить своей чертовой матушке? Ведешь себя, как ребенок.

– Нет, это она позвонила мне утром.

– О'кей. Это большая разница. Но тебе непременно нужно было проболтаться, да? Ты что, страдаешь недержанием речи?

– Да о чем ты?

– О нашем разговоре. Это все, чем мы занимались. Больше ничем. Но даже и этого оказалось слишком много. Мне только что звонила мама – сказала, что собирается пригласить тебя на обед, будь он неладен.

Моя мать действительно разбудила меня телефонным звонком, застав врасплох. Я не собирался ничего рассказывать, зная, что дикарские там-тамы загремят раньше, чем я положу трубку. Но я должен был сказать нечто большее, чем «было много работы» или «напился с друзьями», что смахивало бы на подведение еженедельных итогов.

– Ну, и что?

Словно я не понимал, насколько осложнил только что обе наши жизни.

– Слушай, Чарлз, я не знаю, в какую игру ты играешь. Но делай это не со мной и не здесь. И не сейчас. Мы больше не дети. У меня есть более важные дела. Если ты хочешь оставаться абсолютным тупицей, а у тебя это получается, ну и ладно. На здоровье! Но проделывай это вдали от меня! – И с этими словами она выскочила в коридор, снова громко хлопнув дверью.

Ричард смотрел на меня и улыбался, возможно репетируя про себя эту историю, чтобы рассказать ее дома за ужином.

– Я, пожалуй, схожу проведаю папу.

Но у меня пропало настроение потакать подобным вещам.

– Нет, ты останешься и начнешь заниматься описью!

– Я думаю, мне лучше бы…

– …сесть и начать? Да. Это блестящая идея. Прямо сейчас.

Впервые во взгляде Ричарда, устремленном на меня, появилось сомнение. Я выдерживал его взгляд, пока он не снял сваю куртку и не отправился к коробкам с бумагами.

– Я, пожалуй, позвоню и скажу ему, как обстоят дела.

Я рухнул на свой стул. Было ощущение, будто все изменилось. К худшему.

ГЛАВА 7

Я попытался первый и последний раз проявить деликатность, когда Ричард собрался уходить в полшестого. В конце концов это был его первый рабочий день, но не знаю, понимал ли он ситуацию. Никогда мои брови не поднимались так высоко, как в тот момент, когда я долгим тяжелым взглядом смотрел на часы. Да, я не ошибся: они показывали половину шестого. Если бы было полшестого утра, я сказал бы: «Хорошо. Выполнена еще одна ежедневная работа. Теперь можно и домой – полагается вполне заслуженный двухчасовой сон». Но в полшестого вечера!.. Никак он и в самом деле вообразил, что ему будут платить тридцать три тысячи фунтов в год за восьмичасовую работу?

Но он, небрежно махнув рукой, уже слинял, не подозревая даже, что завтра ему уйти будет несколько сложнее. Однако и самые надежные стажеры начинали меняться к худшему, если мы предъявляли к ним чрезмерные требования. Компаньон, с которым я в «Баббингтоне» разделял кабинет первые шесть месяцев, считал, что я не должен уходить из офиса раньше, чем он, так как это было лучшим способом оценить, что из меня выйдет. И пока я часами за своим столом размышлял, что же, черт возьми, заставило меня выбрать этот путь, он проворачивал свои финансовые делишки. А поскольку его секретарша выполняла куда более важные обязанности, он постоянно использовал меня в своих личных целях, посылая либо в химчистку за бельем, либо покупать подарки для его жены, либо организовывать коллективные обеды (я был единственным, кто умудрялся делать покупки в ближайшем ресторане, где давали пиццу на вынос), а то и поручал оттачивать его карандаши. У него была мания иметь карандаши одинаковой длины.

По мере того, как часы отсчитывали вечер за вечером, он потчевал меня историями своего карьерного роста: речь шла о крупных контрактах, которые он заключал, о делах, которыми он занимался непрерывно сорок восемь часов, чтобы довести до завершения, о конкурентах, которым он свернул шеи, о днях рождения детей, которые он не праздновал, и о том, что он не способен взять отпуск более, чем на неделю. Даже куда-нибудь уезжая, он звонил мне постоянно в восемь утра, в какой бы точке мира он ни находился и требовал отчета о продвижении дел, которые вел.

По иронии судьбы он внезапно умер пару лет назад в конце второй недели второго медового месяца, который он проводил с женой по ее настоянию. Стажерка, работавшая у него в то время, позже рассказала мне, что догадалась о том, что произошло, когда тем утром у нее не зазвонил телефон.

Но меня не слишком обеспокоило, что в тот день Ричард ушел так неподобающе рано, поскольку мне нужно было идти в фарингдонский Центр юридической поддержки населения, где я раз в месяц принимал посетителей. Эта своеобразная юридическая консультация хотя и занимала довольно убогое помещение, пользовалась большой популярностью. В основном из-за своего удобного месторасположения. К преимуществам ее относилось то, что население в этом районе не было слишком бедным, а также и то, что она находилась совсем близко от центральной станции метро, и поэтому я мог быстро добраться до дома после нары часов оказания помощи Великому Неумытому (по выражению Грэхема).

Но как только я собрался уходить, позвонил Грэхем и попросил зайти к нему, если у меня есть свободная минутка. Когда человек, который держит в руках твое будущее, просит тебя зайти к нему, время для этого всегда найдется. Я снял куртку и потащился через продолговатый просторный зал в его кабинет. Он жестом пригласил меня войти, продолжая телефонный разговор.

– …Они уплатят эти лишние десять миллионов, попомни мое слово. Им очень хочется закрыть это дело. – Он выдержал паузу, слушая собеседника. – Да, я уверен. Я готов поставить на карту все время, которое потратил на эту работу. – Он снова послушал, после чего хрипло рассмеялся. – Нет-нет. Чертовски хорошо, что ты это не записываешь. До скорого, Тэрри!

Грэхем положил трубку, отметил время, потраченное на разговор, затем добавил к нему минуты, на которые этим утром опоздал его поезд и наконец поглядел на меня.

– Этот человек бросился бы под автобус, если б решил, что я просто из чувства симпатии могу взять с него меньше.

– Значит, он не знает, что вы все такие. Верно?

Грэхем нахально ухмыльнулся.

– Совершенно верно. – Затем он посерьезнел. – Ну, Чарли, я слышал, что у вас раньше были какие-то дела с нашей очаровательной новой сотрудницей.

Разведка Грэхема работала исправно.

– Да, это так.

– Она милашка, не правда ли?

Грэхем это говорил почти о каждой женщине, которая была моложе его жены.

– Да, конечно.

– Но мне рассказывали, что вы сегодня кричали друг на друга. Хотя и не долго.

У меня появилось ощущение, будто я стою перед директором школы.

– Это был просто обмен мнениями. Какое-то время мы не встречались.

– Прислушайтесь к гласу мудрости, Чарли. Она пришла, имея великолепную репутацию. А ее компаньон принес большое количество дел, что в какой-то степени увеличит наши доходы. Вам следовало бы вести себя поделикатней.

Мы все относились к этому настороженно.

– Неужели к нам вторглась некая могучая сила, которую большинство из нас недооценивает?

Грэхем кивнул.

– Она подобна языку колокола. Вам придется пошевеливаться, если хотите быть с ней наравне.

– Так это еще нерешенный вопрос?

Он понимал, что я имею в виду лазейки, чтобы проникнуть в ряды компаньонов в следующем году.

– Нет. Не совсем. Вы все на хорошем счету.

Я почувствовал, что краснею. Это было самое приятное, что Грэхем когда-либо мне говорил.

– Ну, вы же знаете нашу обстановку. Даже самым лучшим приходится вести суровую борьбу за выживание. И учтите, юноша: наша Элинор вполне для этого пригодна. – Он многозначительно рассмеялся.

Это было все, что мне хотелось услышать, и я заерзал на стуле, готовясь встать.

– У вас в самом деле есть шансы… – Грэхем оборвал фразу и нервно поглядел на часы. – Правда, Чарли, я должен вас предупредить, что…

В этот момент дверь широко распахнулась и появился не кто иной, как отец Ричарда. Я вскочил, будто в комнату вошел строевым шагом строгий старшина. Он был высок и солиден, с белыми, как снег, волосами и маленькими, но пронзительными, словно буравчики, голубыми глазками.

– Хэлло, Грэхем, старина! Я случайно оказался здесь и подумал: а не заскочить ли? – Он посмотрел на меня. – Вы Фортьюн, правда? Чарлз Фортьюн?

Этот старший компаньон никогда нигде не оказывается случайно и никуда не заскакивает просто так. И не имеет привычки поминать добрым словом тех, кто не играл с ним в гольф. Самым близким моим контактом с ним был мимолетный обмен репликами в туалете во время бала сотрудников в Рождество пару лет тому назад.

Я повернулся и посмотрел на Грэхема, который, как бы извиняясь состроил гримасу. Вот она, тщательно спланированная случайная встреча, чтобы взяться за решение сложной проблемы наблюдения за сыном старшего компаньона. Как это характерно для «Баббингтона» – усложнять все до такой степени.

Компаньон протянул мне руку, и я не без робости подал свою. Следует ли мне поведать о тех крутых мерах, которыми я намеревался воздействовать на его сына, или он ждал от меня более снисходительного подхода? А тем временем он больно сжал мою ладонь, так что аж захрустели костяшки. Имело ли это какое-то значение? Как раз в таких случаях давала о себе знать моя паранойя.

– Так значит, Фортьюн, вы тот самый парень, которому поручено воспитание моего Ричарда?

Если вы найдете способ, как это сделать, скажите мне. Ладно? Уже двадцать три года я ищу магическую формулу.

Он гортанно рассмеялся, и мы с Грэхемом подобострастно присоединились к нему.

– Я уверен, что тут не будет проблем. Он производит впечатление славного малого. Очень остроумен.

Если восемь лет работы юристом меня чему-то и научили, то главным образом убежденно утверждать то, во что я абсолютно не верю.

– В самом деле? Так может, с вашей помощью все это проявится в полной мере.

Я был достаточно осведомлен, чтобы не быть обманутым радушием Эдварда Грина. Этот человек являлся легендой «Баббингтона». В свои лучшие времена он был известен как Комбинатор – человек, к которому клиенты обращались, когда нужно было выиграть дело любой ценой. Он был живым воплощением поговорки, гласившей, что секрет жизненного успеха кроется в честности и справедливости. Если вы таким притворитесь, таким вас и будут считать.

– Поскольку я вас тут застал, Фортьюн, хочу сказать, чтобы вы обращались с ним, как со всеми остальными. Поставьте его в условия простого стажера. Я на это рассчитываю.

В самом ли деле он так считал? Или просто высказывался так в присутствии свидетеля? Этого я не знал.

– В общем, когда он в следующий раз зайдет ко мне в половине шестого, я надеюсь, он не скажет, что идет домой.

Вот так-то, Чарли. В первый же день уже плохая отметка. Грэхем глянул на меня искоса: он ведь не испытывал такого священного трепета перед старшим компаньоном, как я. Он был компаньоном с не слишком богатым опытом и все же сохранял возможность подобраться ближе к вершине дерева.

– Честно говоря, Фортьюн, миссис Грин мечтает иметь чуть больше времени для себя, чтобы не нянчиться с ним, а то он все время путается под ногами.

Я улыбнулся.

– Выходит, я тут вроде доброй приходящей няни. Так, что ли?

Грэхем поморщился. Ну и ну! Я и вправду порою с трудом удерживаюсь от тех комментариев, которые не следовало бы произносить вслух.

Старик, казалось, был поражен. Потом в его взоре появилась озабоченность.

– Кажется, вы основательно изучили моего парня. Его мать слишком долго нянчилась с ним. Пора бы ему узнать реальный мир.

– Чарлз – как раз тот человек, который вам нужен, – подал голос Грэхем. – Он весьма практичен.

Мне пришло в голову, что результат этой моей деятельности отразится и на Грэхеме. Я получал еще одно средство для достижения своей цели, и это могло вознести меня на гребень быстрого успеха.

– Конечно, если вы намерены хитрить с парнем, то вылетите отсюда быстрее, чем гончая, укушенная пчелой в задницу.

Он бросил на меня грозный взгляд, и у меня заныло в желудке. Потом он добродушно захихикал.

– Вы меня поняли, Фортьюн? Заставьте парня быть усерднее, серьезнее. Нам всем пришлось пройти через это. Знаете, компаньон, у которого я сам стажировался, заставил меня выучить наизусть содержание каждого параграфа Акта о Компаниях от 1948 года. Он был болваном, но я и до сих пор могу процитировать вам, например, параграф 109.

Я приободрился. Эдвард Грин нуждался в ком-то, наделенном некоторой долей смелости.

– Ну так давайте!

– Не понял.

– Расскажите, о чем гласит параграф 109.

Я скорее мог рассчитывать на благодушную терпимость с его стороны, чем на то, что он молча поставит мне вторую плохую оценку.

– Если вы настаиваете, Фортьюн, так и быть. Речь там идет о сертификате, разрешающем государственным компаниям заниматься бизнесом. Чаще его называют торговым сертификатом.

Было видно, что старик ужасно доволен собой. Он явно гордился тем, что до сих пор помнит это.

– А теперь, друг мой, скажите, каким параграфом он был заменен в Акте о Компаниях от 1985 года?

Это была наиболее характерная баббингтонская манера: покажи мне, на что ты способен как юрист. Я взглянул на Грэхема, который сидел с безучастным видом. Он был человеком практичным, а всякими мелочами предоставлял заниматься другим, и в первую очередь мне.

В течение последних восьми лет мне постоянно приходилось перелистывать Акт о Компаниях от 1985 года. В том странном мире, где я обитаю, это выглядит добродетелью.

– Он был заменен параграфом 117(1), однако я думаю, что в этом Акте данный параграф не трактуется как определение функций исключительно торгового сертификата.

Грэхему ничего не оставалось, как молча наградить меня аплодисментами.

Эдвард улыбнулся и одобрительно кивнул Грэхему.

– Великолепно. Я рассчитываю, что через шесть месяцев мой мальчик будет цитировать это по памяти.

Как возвысило меня в собственных глазах то, что им понравилась демонстрация этого высшего правового занудства. О, если бы я только обладал более полезными способностями, нежели умение держать в памяти законодательство о компаниях, насколько продуктивнее была бы моя жизнедеятельность.

– Не беспокойтесь. Он освоит это, как освоил восьмичасовой график.

Отец Ричарда слегка смутился.

– Да… хорошо… Будем надеяться. Честно говоря, Фортьюн, он никогда не ладил с цифрами. Вот почему мы решили, что ему не стоит учиться бухгалтерскому делу. И заниматься мелким предпринимательством.

Бедный маленький богатенький мальчик Ричард! Ты должен был бы вызывать симпатию, хотя и не слишком большую, конечно. Сентиментальность в «Баббингтон Боттс» приводила к тому, что приходилось покупать секретарше подарок на Рождество, дабы не утратить ее расположения.

Наконец, старший компаньон бросил демонстративный взгляд на часы и сказал, что не хочет больше отнимать наше время.

– В конце концов у меня есть еще один дом в Таскане, который вы все помогаете мне поддерживать. – Он усмехнулся. – Желаю удачи, Фортьюн. И помните, что с ним надо обращаться построже, чтобы он тоже набрался ума.

Тем самым старший компаньон подытожил отношение руководства фирмы к управлению делами.

– Да, сэр.

– До скорого, Грэхем.

Он многозначительно кивнул нам обоим и прошагал к выходу. Наступила умиротворяющая тишина, и я с облегчением плюхнулся на стул.

– И как же мы оказались в таком дерьме, Грэхем?

У него был как никогда виноватый вид.

– Это все случилось на прошлой неделе, когда я был в командировке в Женеве. Но это хорошая возможность, если вы правильно ею воспользуетесь.

– А если нет?

– Тогда увидите, как ваша подруга Элли обойдет вас на повороте.

Я встал, исполненный решимости. Это был тот стимул, которого мне не хватало. В конце концов если кто-то и мог дискутировать с юристом, способным анализировать статьи Акта о Компаниях дома за обеденным столом, так этим человеком был именно я.

ГЛАВА 8

Фарингдонский Центр юридической поддержки населения производил несколько странное впечатление – и не только потому, что в данном случае посетители имели редкую привилегию свободного доступа к правовым услугам: как к моим, так и других юристов. Я думаю, их бессилие перед законом, равно как и боязнь закона, напоминало душевное состояние клиентов проститутки, что было не свойственно моим обычным богатым клиентам.

Но есть и другая сторона медали. Здесь имеет место то отношение к юристам и юриспруденции, которое приносит больше, нежели корпоративная алчность, хотя каждый, придавленный своим табелем, юрисконсульт борется за то, чтобы наскрести денег на уплату счета за электричество. Каждое слияние или приобретение предприятий вызывает тысячи заявлений о персональном ущербе, несправедливых обвинениях и бракоразводных процессах, и людям некуда обратиться, кроме как к своему поверенному с главной улицы города.

Эта работа дает также тысячи оснований изолироваться от окружающей действительности в своей башне из слоновой кости в «Баббингтон Боттс». Я мог бы, имея сталь, продать ее в течение ночи компании по упаковке колбас в Телфорде, но до чего же трудно сказать разведенному отцу, что он имеет право видеть своих детей лишь раз в две недели.

Очевидно не все юристы заработавшиеся трудоголики, чей единственный контакт с реальным миром ограничивается водителями черных машин, которые развозят их по всему Сити. Я знаю многих, умудрившихся под шумок проскочить через это сито с более-менее незапятнанной совестью. Мне нравится причислять себя к ним, и этим, вероятно, объясняется, почему я включен в ежемесячное расписание дежурств в этой юридической консультации. Однако другие юристы в Сити не отличаются подобной щепетильностью: юридическая консультация, изначально основанная для малоимущих и только в пределах Квадратной Мили,[10] позднее стала обслуживать банкиров, бухгалтеров, топографов и других хорошо зарабатывающих профессионалов, отчаянно нуждавшихся в заключении выгодных сделок.

Я не раз обнаруживал перед собой одетого с иголочки банкира, который, прежде чем возликовать, увидев в перспективе золотые горы, сначала минут пять, терзаемый подозрениями, выискивал подвох, который должен был крыться в бесплатном консультировании.

– Это кажется несправедливым. Как будто я предлагаю две акции по цене одной, – сказал мне пару месяцев назад пожилой биржевой маклер, и в голосе его прозвучала неприязнь к моему юридическому таланту. – Вы уверены в своем профессионализме?

– Вообще-то я являюсь сотрудником самой, пожалуй, крупной юридической фирмы в мире, – отпарировал я, задетый за живое. Я даже повысил голос в слабой попытке втолковать ему свое право занимать это место.

– Так что, это у вас тут нечто вроде практики?

Он был совершенно озадачен: выходит, я безнадежно отстал в своем развитии.

Я не ощущал потребности быть с ним вежливым.

– Да, вы правы. Это называется «Программа интеграции юристов». Нас посылают в народ, чтобы выяснить, сможем ли мы стать полезными членами общества.

Согласившись с тем, что юрист может давать бесплатные советы, он явно был готов всему поверить.

– Вы это серьезно?

– Да, конечно. Я знал тут одного парня, о котором они подумали, будто он способен реинтегрироваться. Потом он полностью потерял эту способность и начал носиться, как сумасшедший, подавая в суд на каждого, кого только мог достать. Это было очень печально.

Он покачал головой при слове «сумасшедший».

– Хотя это же все бесплатно. Это самое главное. Думаю, я могу рискнуть.

Эти люди иногда ведут себя так, будто я предлагаю им провести неделю в дешевом отеле в Ибице. Они так довольны дешевизной, что особенно не беспокоится о качестве.

Но они являются исключением. Понтеры и всякого рода ловцы удачи, которые обычно шастают от своих пластиковых стульев возле дверей к рядам наших письменных столов на другом конце пустой продолговатой комнаты, искренне нуждаются в нашей помощи, даже если все их проблемы чисто бытового свойства: трудности с составлением документов, споры о пособиях, производственные конфликты и тому подобное. Одной из моих постоянных клиенток была Жюли – пресыщенная жизнью жрица любви, пепельная блондинка, уже много лет более известная на лондонских панелях своим в высшей степени неподходящим прозвищем Искорка.

В свои лучшие времена – как она уверяла меня – она была просто писаной красавицей, во что я вполне мог поверить, даже несмотря на то, что сейчас от ее стройной фигуры остались одни воспоминания.

– На лондонских улицах постоянно возникали пробки из-за того, что водители останавливались посмотреть на меня, – похвасталась она однажды.

К сожалению, ее лучшие времена миновали всего лишь несколько лет назад. Я полагаю, что ей сейчас было немногим больше сорока. Но единственное, что в ней осталось от прежней Искорки, так это умение пускать пыль в глаза и стремление одеваться как можно более экстравагантно. Я сразу подумал, что с ней будет нелегко.

Искорка постоянно была чем-то озабочена и смотрела на меня, как на своего ангела-хранителя. Когда она первый раз пришла в этот Центр, она усталым голосом предложила своеобразную плату за услуги и презрительно ухмыльнулась, когда я сказал, что мы работаем бесплатно.

– Прошу прощения, но заливайте это кому-нибудь другому.

Я привык к тому, что сотни мифов о юристах лопнули, как мыльные пузыри, и потому отреагировал на это абсолютно спокойно.

– Да нет, действительно бесплатно. Даром. Без всякого вознаграждения. За спасибо.

– В самом деле бесплатно?

– Совершенно верно. Бесплатно!

Искорка ненадолго погрузилась в раздумья.

– Позвольте дать вам практический совет. Существует одно золотое правило: никогда ничего не делать бесплатно.

Она была куда более категоричной в суждениях, чем я предполагал, и это иногда могло показаться забавным. Мы с ней хорошо поладили, даже стали вместе ходить в пивную, когда я заканчивал прием. Она была для меня своеобразной отдушиной после привычного общения с юристами.

Фактически эта первая древнейшая профессия имеет больше общего с профессией юриста, чем может показаться непосвященному. И те, и другие много работают сверхурочно. Мы в равной степени не слишком разборчивы в выборе клиентов и сразу же объясняем им, на что они могу рассчитывать за свои деньги. Это не мешает нам удовлетворять самых застенчивых, а постоянным клиентам давать возможность почувствовать себя самыми важными персонами в мире в пределах отведенного им времени. И мы назначаем такую цену, какую считаем достаточной, чтобы потом спокойно убраться восвояси.

Отмечать разницу – стало нашей любимой забавой.

– Мои клиенты по крайней мере любят заходить время от времени, чтобы проведать меня, – сказала однажды Искорка.

– А мои никогда уже не приходят, – отозвался я. – Во всяком случае в офис.

По ее словам, единственная реальная разница между нами заключалась лишь в том, что юристы не требуют денег вперед.

– Это огро-о-омная ошибка, – протянула она. Но я не преминул указать и на другие различия.

– У нас, к примеру, оплата почасовая, а у вас… как это лучше выразиться?.. по числу оргазмов, что ли…

Искорка выглядела глубоко расстроенной.

– Для меня это было бы счастье…

– Ты же понимаешь, юристы умышленно стараются затягивать свои дела вместо того, чтобы побыстрее покончить с ними.

– Да, конечно. – Она расхохоталась. – Есть некоторые вещи, которые и проститутки не желают делать.

Последний раз, когда я виделся с ней, мы закончили нашу встречу в ближайшей пивной, и она сказала, что во мне не было тех качеств, которые она ожидала от юриста.

– Когда-то я имела дело кое с кем из вашей братии, – пояснила она. – Меня несколько раз арестовывали. Ты знаешь, что это такое?

– В общих чертах. Пожалуй, самым противозаконным деянием с моей стороны была парковка в неположенном месте.

Она улыбнулась.

– А ты когда-нибудь спал с клиентом?

На этот вопрос я не мог ответить вопросом. Вместо этого я вспомнил, что однажды мне сделала предложение клиентка, чей преклонный возраст никак не соответствовал моим вкусам. Ну, никак не соответствовал! Да еще и ее ужасный начес.

– Нет. Думаю, что существует довольно много людей, слоняющихся но поверхности земли и жалующихся, что их трахнули юристы. Но это происходило без моего участия.

Она рассмеялась.

– Я просто хочу убедиться, нет ли у тебя каких-нибудь идей на этот счет, юноша.

Я симулировал шок.

– Да иди ты! Тебе не стоит об этом беспокоиться. Это было бы равносильно тому, чтобы лезть к родной матери.

– Я воспринимаю это как дифирамб нашим родственным взаимоотношениям.

– Пожалуй, даже еще более целомудренным, – ответил я с усмешкой.

Но с тех пор я ее не видел; вероятно, у нее не было больше проблем с домовладельцем.

Я только-только заполнил бланк пособия для пожилой азиатской женщины, и мои приемные часы подходили к концу, когда ко мне в кабинет вторглась Искорка. На ней была юбка, предназначенная для особы вдвое моложе ее и вдвое меньших габаритов, да и той пришлось бы еще приложить массу усилий, чтобы хорошо выглядеть в этой юбке. За нею шли три старика в неопрятных твидовых пиджаках. Усевшись рядом со мной, она велела им найти себе стулья.

– Рад тебя видеть, – сказал я приветливо. – Я уж боялся, что ты подыскала другого юрисконсульта.

– Еще чего! Мы, бедные люди, должны держаться друг друга.

Я улыбнулся, а она кивнула в сторону приведенной ею троицы.

– Это мои хорошие клиенты, Биллы.

Мои брови поползли вверх от удивления, так это было странно и забавно.

– Нет-нет! Ты что?.. Извращенец, о чем ты подумал? Это вовсе не групповой секс. Это их слишком сильно возбудило бы и… – Ее передернуло. – Вот был бы номер!

Она представила самого маленького из этой троицы, примечательного своим весьма шишковатым носом, как Большого Билла; высокий тощий мужчина, сидящий посередине, был представлен как Билл Маленький, а номер третий из ее кортежа, чья большая, приметная копна волос подозрительно напоминала нейлон, звался Билли Хлюст. Они выглядели так, словно их отливали по определенным стандартам.

– Позволь поинтересоваться, откуда эти имена? – спросил я.

Большой Билл бросил на меня горделивый взгляд.

– Это ведь не потому, что я высокий. Правда?

Искорка доверительно улыбнулась мне и сказала, что привела их, потому что у них возникли проблемы.

– Для решения ваших проблем больше подошел бы другой советчик, – предположил я.

– Нет, ты идиот! – сказала она. – Это проблема юридическая. Я объяснила им, что ты немного грубоват, но нам сгодишься.

– Забавно. Я говорил людям то же самое о тебе.

Мы обменялись вымученными улыбками, после чего я натянул на лицо маску серьезности, которая возвещала: «Доверяйте мне. Я – юрист».

– Ну, так что у вас за проблемы?

Во взгляде Билли Хлюста появилось беспокойство.

– Видите ли, мы живем в том доме в Ист-Энде… – начал он.

– Ничего неприличного тут нет, если вы понимаете, что я имею в виду, – вступил Билл Маленький, обеспокоенный тем, что я подумаю, будто это развеселый бордель для пенсионеров. – Мы все познакомились в армии, а теперь, когда наши жены поумирали, мы составляем друг другу компанию.

– Фактически это мой дом, – сказал Большой Билл. – Я туда вселился почти пятьдесят лет назад.

– Наверно, тогда его красили последний раз, – проворчал Билл Маленький.

– Весь участок вокруг дома похож на большую безобразную строительную площадку, – подхватил Билли. – Там возводят дома городского типа, тут переделывают старые квартиры в элитные. Думаю, никому не хочется жить на чердаке. Мы же не голуби, верно?

– Пожалуй, ты все вокруг загаживаешь не хуже голубя, – подал голос Билл Маленький.

– Ладно вам, мальчики! Хватит! – поспешила урезонить их Искорка, чтобы они не отклонялись от темы. – Давайте лучше расскажем Чарли, в чем проблема. Он человек занятой. Торговые сделки, составление бумаг для клиентов…

– Все началось примерно месяц назад, – проговорил Билли. – Мы получили письмо от одной компании, где говорилось, что они хотят купить участок, на котором стоит наш дом. Но мы не хотим съезжать.

– Ничего удивительного, если вы прожили там пятьдесят лет, – повернулся я к Большому Биллу.

– Нам в любом случае некуда было бы податься, – сказал Билли. – Эти новые квартиры нам не подходят, и дело тут даже не в цене.

– Это выгодное предложение? – спросил я. Большой Билл повернулся к Искорке.

– Неплохое, – сказала она. – Они предлагают только чуть-чуть меньше реальней стоимости. Но я тогда сказала Биллам, что дом не в лучшем состоянии.

Я задумчиво почесал подбородок.

– Не думаю, что это играет роль, если они собираются его снести.

Биллы переглянулись.

– Ты ведь дока в таких поганых делах. Верно, парень? – промолвил Билли.

Искорка ухмыльнулась. Вот если б я на всех своих клиентов производил такое же впечатление!

– Видите ли, нам уже известны истории подобного рода, – мрачно сказал Большой Билл. – Только немногих удавалось уговорить, и то со скандалом.

Билли пояснил, что некоторые их соседи продали квартиры без особых споров.

– Кое-кто уже ждет не дождется, когда представится возможность выехать. Вы ж понимаете. Им не терпится покинуть Ист-Энд.

– Но вам-то этого не хочется? – уточнил я.

– Нет! – ответили Биллы в унисон.

– Даже если они еще накинут?

– Ну, тогда мы, пожалуй, согласимся, – кивнул Большой Билл.

– Если это будет приличная сумма, – добавил Билл Маленький.

– Мы ж не дураки, – сказал Билли. – Но то, что они сейчас предлагают, это форменный грабеж.

Я улыбнулся.

– Что, если я составлю бумагу от нашего Центра с предложением начать переговоры? Воткну туда несколько мудреных юридических терминов. Вам это поможет?

Они оживленно закивали, а Билли протянул мне то самое письмо от строительной фирмы.

– Когда я составлю бумагу, я пришлю вам копию. О'кей?

Биллы поднялись, собираясь уходить.

– Встретимся завтра, Искорка, – сказал Большой Билл.

– А моя очередь послезавтра. Так ведь? – промолвил Билли.

Она кивнула.

– А я бы пришел к тебе, когда получу пенсию, и мы бы весело провели время, если ты не возражаешь. Хорошо? – вежливо осведомился Билли Маленький.

Искорка снисходительно выразила согласие.

Биллы ушли, а я начал наводить порядок. Другие юристы тоже приготовились уходить.

– Ну что, может, по-быстрому? – спросил я ее.

– Я слышу такое сегодня уже четвертый раз.

– Я заплачу, – сказал я.

– Четвертый раз обойдется в такую же сумму, как первый. – Я прекратил складывать папки и взглянул на нее.

– Это последнее предложение.

– Лады… Почему бы нет? Забавно иметь такого дружка, как ты. Хоть какое-то разнообразие. Я всем подругам рассказываю о тебе.

Интересно, а мог бы я рассказывать о ней своим друзьям?

– Какое мы представляем собой интересное сочетание, – сказал я, когда мы вышли на улицу. – Служитель закона и продажная женщина.

Она оживленно закивала головой.

– Я подумала, что ты имеешь в виду фруктовое пирожное[11] и продажного мужчину.

ГЛАВА 9

– У Энтони Джоя, вероятно, самая неподходящая для юриста фамилия во всей вселенной,[12] – сказала Элли. – Ведь с ним связаны самые крупные неприятности, касающиеся торговых договоров. Даже странно, что вы не выбираете его каждый раз ублюдком недели.

Впервые за последние восемь лет наша компания расширилась. Уже через пару недель Люси пригласит Элли на наше очередное пятничное сборище, не спросив меня предварительно об этом. «А Чарли там будет?» – якобы спросила Элли. Люси подтвердила, что я там буду и – по ее словам – Элли продолжала так: «Я полагаю, что если как следует напьюсь, то не замечу его присутствия».

Поскольку Элли присоединилась к нам, мы не могли не видеться постоянно: в коридорах, в лифте, в столовой или на общих собраниях коллектива. Меня расспрашивали о ней – из благородных побуждений я сопротивлялся очень сильному искушению распространить о ней такие слухи, которые заставили бы покраснеть даже Екатерину Великую, – и уже не один из моих коллег интересовался, свободна ли она. Разнообразие интересов, от чего кружится голова, интеллект и авторитетность – все это вызывало у них дрожь в коленках. Я отдавал должное ее привлекательности, но мне была знакома и другая ее сторона.

Мы много разговаривали, и бывали минуты, когда мы становились друзьями, но я все еще оставался противником ее пребывания здесь. В то же время испытывал извращенное наслаждение от того, что наши судьбы опять переплелись.

– Джой уже достоин титула «ублюдок недели» по крайней мере в двух случаях, – сказала Ханна. – Что вам следует еще оценить, так это насколько велико соперничество.

– Мы частенько говорим об ублюдках, – пояснила Люси.

– Надо бы придумать какой-нибудь обобщающий термин, – предложил Эш.

– А как насчет «Компании ублюдков»? – сказал я, и все засмеялись кроме Элли, которая только слегка поморщилась.

– Джой выигрывает звание скучнейшего мужчины со времен сотворения мира по итогам каждой недели, – сказала Люси. – Это самый желанный из титулов. А на этой неделе довольно высокие требования к претендентам.

Я выдвинул кандидатом Грэхема за то, что он подсунул мне Ричарда, а Ханна номинировала пожилого компаньона, который всегда называл ее Элен и пару дней назад даже попросил приготовить чай, так как его секретарша отсутствовала по болезни. Ханна объяснила, что ей нужно бежать на встречу с клиентом и у нее нет времени, на что он удивленно сказал: «А я и не знал, что теперь они посылают секретарш, чтобы встречать клиентов».

Элли приняла вызов.

– О'кей. Так вот, сижу я в кабинете Джоя, и он говорит мне, что ему нужна моя помощь в каком-то деле. – Она покачала головой при этом неприятном воспоминании, а мы все точно знали, о чем она подумала. – Это исключительно мрачный кабинет. У меня появилось ощущение, что там в любой момент может пойти дождь. А его голос звучал так монотонно, что казалось, будто твоя жизнь угасает с каждой минутой. Потом зазвонил телефон, и я услыхала пронзительный, взволнованный голосок. Это явно был ребенок – вероятно, его дочь. Какое-то время он слушал, а потом сказал: «Неплохо, Сюзанна. Девятнадцать из двадцати, неплохо. Но давай в следующий раз попытаемся, чтобы было двадцать из двадцати». Затем на другом конце было долгое молчание, после чего он сказал: «Не надо плакать, Сюзанна. Если у других не получается двадцать, это не значит, что и у тебя не получится. Всегда есть шанс добиться большего.

География – это очень важный предмет». Потом он положил трубку и обратился ко мне: «Если я вас спрошу о природе cumulo nimbus,[13] сможете ли вы ответить?»

Как я ни сдерживался, все же я не смог не присоединиться к общему смеху, а Элли улыбнулась, явно приободрившись. Похоже было, что она уже вполне освоилась в нашей компании.

– А меня так и подмывало сказать: «Конечно, смогла бы. Ведь фактически я не юрист, а всего лишь сраный метеоролог».

– Это могло бы стать славным началом карьеры, – захихикал Эш.

– Ну, правильно. А потом мне пришлось бы потратить уйму времени, чтобы оправдаться перед своим куратором.

– Ты еще не слышала, как ругается Джон Кеттли, – сказал я задумчиво. – Он матерится, даже когда с Северного моря движется холодный фронт.

Элли проигнорировала мою реплику.

– Так что вместо ответа я просто неопределенно помахала руками, изображая облако. И кажется, он подумал, что я все об этом знаю. «Приятно, что кто-то в школе уделял этому внимание», сказал он так уныло, что я едва не прослезилась. – Она оглядела нас с победоносным видом. – Вот, пожалуйста. Это настоящий ублюдок – как для детей, так и для нас. Он должен победить.

Мы все четверо обменялись взглядами, а Ханна подняла руки.

– Сдаюсь. Моего парня извиняет то, что он уже наполовину маразматик. Вообще-то он очень мил.

Естественно, я готов был еще поспорить, но Люси постановила, что хотя ситуация с Ричардом имела свою теневую сторону, тем не менее – и я сам это признал – со стороны старшего компаньона не было никакого давления. И вообще все это легко могло стать для меня лазейкой к славе, успеху и хозяйскому ключу, отмыкающему буфеты со спиртными напитками в конференц-залах. (Привилегия, неосмотрительно предоставленная компаньонам.)

И тут Эш принялся выбивать барабанную дробь, а затем, откашлявшись, резюмировал:

– Итак, родительское равнодушие, обращение к сотруднику более чем с нелепыми вопросами и высказывание большего интереса к структуре облаков, нежели это допустимо среди нормальных людей, дает нам полное право присвоить Энтони Джою почетный титул…

– Компаньон – ублюдок недели! – проорали мы хором. Продолжая смеяться, мы начали болтать между собой, и хотя мы с Элли старались не встречаться взглядами, то, как мы расселись, означало, что ей хотелось, чтобы между мной и Ханной завязалась беседа.

– Ну, как дела в Центре юридической поддержки населения? – спросила Ханна. – Уже навели порядок в мире?

– Вношу посильный вклад, – отозвался я. – Больше, чем вы все вместе взятые.

Элли поинтересовалась, о чем это мы, и Ханна рассказала ей об этом Центре.

– Он ходит туда только потому, что ценит почтительное отношение клиентов к своей персоне, – пояснила Ханна и бросила на меня плутоватый взгляд. – Что это за фразочку ты однажды употребил?

– Это была шутка, – слабо запротестовал я.

– Да, конечно. Я помню, – продолжала она в неуемном стремлении ничего не забывать. – «Они взирают на меня, словно я некий бог правосудия». По-моему, это звучало так.

Элли от души развеселилась.

– Если уж это бог, то, пожалуй, такой, который никогда не появляется там, где он нужен, радуется, когда ему делают жертвоприношения, и с которым люди жаждут встретиться только на том свете?

Ханна захихикала.

– И бог в том смысле, что он сотворил чудо, превратившись в юриста.

Я надулся.

– Ты еще не упомянула о той девушке, которой я предоставил неопалимую купину.

– Сдал во временное пользование, – буркнула Ханна.

– Как это мерзко, – сказала Элли, но наградила меня не такой холодной улыбкой, как обычно.

– Ну, как тебе нравится жизнь в этой чертовой дыре, которую мы называем «Баббингтон Боттс»?

Взгляд Элли выразил восторг.

– Это почти то, чего я ожидала. Здесь есть ощущение реальной цели, что мне и нравится. Ты определенно знаешь, что находишься на вершине дерева.

«Л это делает падение еще больнее», – подумал я, но промолчат.

– Моему боссу здесь нравится, – добавила Элли. – Он называет это «игрой с большими мальчиками».

– Да, я полагаю, для тебя это важный шаг, – резюмировал я.

Элли обожгла меня гневным взглядом.

– Я что, тебя должна была спросить, что мне делать?

– Неплохая идея. Сомневаюсь, что ты чего-нибудь добьешься, не имея хоть какой-то поддержки.

Ханна рассмеялась.

– Ну, хватит вам! Неужели вы не можете быть друзьями? Вы ведь уже давно не школьники.

Мы с Элли набычившись смотрели друг на друга. Но уже без прежней враждебности. Наша стычка приобретала шутливый характер, что неожиданно меня поразило.

– Простите, мисс, но он первый начал, – улыбнулась Элли.

Это была игра для двоих.

– Я не хочу быть ее другом, мисс, как и все остальные, – ответил я.

– Он всюду следует за мной, мисс. Чарли у нас с прибабахом. Это все говорят.

Я мог бы поклясться, что взор, который она бросила на меня, был столь же кокетливым, сколь и злым, и это мешало мне нанести ответный удар в состязании на лучшее оскорбление.

– Ну… это… от Элли исходит зловоние, мисс.

Ни Ханна, ни Элли никак на это не прореагировали.

– Очень слабо, – сказала Ханна, поднявшись, чтобы пойти в туалет. – Преимущество у Элли.

– Как обычно, – кивнула Элли.

Эш и Люси тем временем вели оживленную дискуссию. Речь шла о том, что наша фирма затратила много миллионов на повышение технических возможностей лэптопа, и это означало, что мы теперь можем иметь полный доступ к любой информации и электронной почте, в какой бы точке земного шара мы ни находились. Часть дел, которые мы вели, была теперь перенесена в сферу лэптопа.

– Это чертовски полезно, – заметил Эш. – Мне всегда хотелось купить такой.

– Все это означает, что теперь массу работы нам придется выполнять дома, – сказала Люси. – Из-за компьютеров и мобильников у нас и минутки не останется для себя. Скоро дело дойдет до того, что они подвесят бирки к нашим лодыжкам.

Бильярдный стол, который занимал половину зала, освободился, когда два парня без пиджаков и в подтяжках ушли, уплатив по пятьдесят пенсов. Теперь была моя очередь, и я толкнул локтем Эша, дав понять ему, что мы могли бы сыграть.

– Не сейчас, дружище, – сказал он. – Мне надо погасить огонь паранойи Люси. Она убеждена, что в авторучки, которые нам раздали в последнее Рождество, вмонтированы жучки.

– Я сыграю с тобой, – сказала Элли. – Мне доставит большое удовольствие размазать по стенке твое раздутое честолюбие.

Я притворился оскорбленным.

– Давай, Элли. Это будет товарищеская игра. Согласна?

Выражение ее лица смягчилось.

– К тому же тебе полезно привыкать идти вторым номером после меня, – добавил я, ухмыльнувшись.

– Должна сказать, что в пул я играю довольно плохо, – обронила она.

– Неужели у тебя что-то может быть плохо? Никогда не поверю.

Мы встали, уколов друг друга взглядами, затем я расплатился и установил полосатые и цветные шары.

– Я позволю тебе разбить пирамиду только потому, что это будет твой первый и последний удар.

Элли, профессионально склонившись над столом, сильно послала пар в самый центр пирамиды. Шары раскатились и один полосатый влетел в дальнюю лузу. Она бросила на меня взор триумфатора, предоставляя мне удивительно ясный и манящий обзор своей блузки и изящного бюстгальтера.

– Прими к сведению, что твои теперь цветные. – Она усмехнулась, наклонилась над столом и ударила кием один из своих шаров, который, толкнув следующий, лишь показался над лузой.

Элли разогнулась и принялась яростно натирать мелом конец своего кия. Я решительно обошел стол, прикидывая возможности выбора. Если позволить ей выиграть, это упростит наши отношения, но я не мог пойти на это. Шары были равномерно распределены по столу, и я имел возможность изучить особенности стола – где он был не совсем ровным и какие лузы выглядели более узкими. Я наклонился над столом, устроился поудобнее и забил свой первый шар, который был рядом с лузой. Биток остановился в идеальной позиции для следующего удара, и я крякнул от удовольствия. Будто это вышло не по воле слепого случая, а в результате моего мастерства. Следующий шар тоже достиг цели, и я теперь имел преимущество, получив возможность сыграть от длинного борта.

– Ловко получилось, – сказала Элли. – Как это не характерно для тебя.

Но она не могла не признать, что ее положение стало затруднительным.

– Это проще простого, – отозвался я. – Хотя и не характерно для меня.

И прежде, чем дать Элли шанс попытать счастья, я положил в лузу следующий из своих шаров. Ее шар пронесся через стол и отскочил от борта, предоставив мне удобную позицию. Элли постояла, нагнувшись над своим кием и устремив отсутствующий взгляд на своенравные шары, затем раздраженно выпрямилась, не глядя в мою сторону, а я тем временем проанализировал позицию и уложил в лузу свой четвертый шар, уменьшив шансы Элли на выигрыш. Она обозвала меня «коварным и беспринципным типом, выезжающим только за счет промахов соперника и органически неспособным вести честную игру», причем сделала это во всеуслышание. Тем временем наши коллеги, наблюдая за нами, обменивались заговорщическими улыбками. Когда настала очередь Элли, она послала биток наискось и опять промазала, оставив мне удобную позицию для результативного удара, чем я и воспользовался.

– Кажется, дела у новой девушки идут неважно, – громко прошептал Эш в свой стакан. – Давление возросло, и особа, которую называют Фортуной-охотницей, начинает тушеваться.

Это не улучшило настроения Элли.

Люси поднесла стакан к губам.

– Фортуна на стороне своего однофамильца Чарли.[14] Он хорошо расположил свои шары и крепко взялся за дрын. У него отличные шансы!

Ханна усмехнулась.

– Когда речь об этом – шутки в сторону! Это весьма фаллическая игра.

– Но это своего рода сюрприз. Чарли и так хорошо со своим кием, не правда ли?

Я прекратил прицеливаться для удара, обернулся и уставился на них, а они устремили на меня невинные взоры. Я вновь повернулся к бильярду, чтобы загнать в лузу шестой шар, а затем еще один, после чего настала очередь черного. У Элли было на столе еще пять шаров, но мой промах предоставил ей возможность спасти игру.

Она нанесла сильный удар – шары разлетелись в разные стороны и два из них каким-то образом угодили в лузы. Элли одарила меня снисходительной улыбкой и, сосредоточившись так, что на лице появились морщины, – о, как я старался сдержать себя, чтобы не смотреть на нее сзади! – вбила в лузу еще один шар. Она чуть не пустилась в пляс вокруг стола. Но ее следующий удар оказался неудачным.

– Черный в дальнюю лузу, – объявил я и заморгал от боли, когда биток отскочил назад, и Элли представился удобный случай, чтобы забить свой предпоследний шар, что она и не замедлила сделать, после чего отправила последний полосатый дуплетом от двух бортов в середину. И теперь только один шаг отделял ее от круга почета.

– Напряжение нарастает. Как это у Элли вышло? – прошептал Эш. – Похоже, что Чарли светит пожизненное унижение в виде попрания его мужских достоинств. И это уже почти свершилось.

– Она доказала, что умеет разделываться с шарами, – подхватила Люси. – Но хватит ли этого для победы?

Черный шар лежал дразняще близко к верхней левой лузе, но я уже знал, как узка она была. Если шар не пойдет точно в середину, он отскочит назад. Я закрыл глаза и стал молиться всему, что для меня свято, чтобы Элли промахнулась. Сбивало с толку лишь то, что в списке всего святого мелькали мой табель учета рабочего времени, афиша группы «Поющие под дождем», майская страница из календаря 1993 года с изображением автомобильных аксессуаров и фото бывшей подруги, которая преодолела все препятствия на пути к тому, чтобы стать великолепной моделью. Я открыл глаза и увидел, как Элли слишком мягко бьет по шару. Он пошел по кривой, слегка отклоняясь от курса и замер примерно в четырех дюймах от лузы.

– Мы знаем, что Чарли умеет владеть собой, – сказал Эш. – Теперь настало время показать, есть ли у него в запасе еще что-нибудь.

– Элли выглядит сейчас такой серой, что полностью соответствует своей фамилии, – вздохнула Люси. – Бэкингемширское бахвальство одержало победу и потерпело поражение за этим столом. Это войдет в анналы истории, как битва при «Баббингтон Боттс».

Я наклонился над столом с большей решительностью, чем испытывал, и неторопливо прицелился, просчитав траекторию. При нормальных обстоятельствах это не представляло труда. Я набрал воздуха в легкие, отвел руку назад и мягко толкнул биток – так, чтобы он, прекратив вращение, затолкнул черный шар точно в лузу. У меня в мозгу вспыхнул образ Элли в возрасте одиннадцати лет, тянувшую изо всех сил за конец скакалки, когда мы играли в перетягивание каната в нашем саду. После чего черный шар мягко скользнул в лузу.

Она топнула ногой от досады, как делала это двадцать лет назад, а я поглядел на своих с такой самодовольной улыбкой, что меня самого от этого покоробило.

– Победитель остается, – напомнил я им. – Кто следующий?

Эш взялся за кий.

– Извините меня, дамы. Это мужская работа.

Это послужило поводом к тому, чтобы Люси, Ханна и Элли, сидя за столиком, принялись громко болтать о том, как мужчинам нравиться тереть ладонями свои кии.

Вечер был ознаменован еще несколькими заходами за выпивкой и бурными протестами против утверждения Эша, будто женщины могут писать стоя, но предпочитают этого не делать, чтобы заставить мужчин беспомощно слоняться возле туалетов. Потом Люси подговорила нас совершить привычную вылазку. Поскольку никто из нас не мог предложить ничего более изысканного, нежели «Уголок свидетеля», мы вновь оказались там, причем Люси и Ханна уговорили Элли присоединиться к их танцам в стиле восьмидесятых годов. Попутно они обсуждали, как лучше возбуждать мужчин, и решили, что к испытанным способам можно добавить грубый элемент – внезапно ухватить за промежность.

– В этом я не уверена, – сказала Элли.

– А ты вообрази, что это промежность Чарли, и это действительно причиняет ему болезненные ощущения, – посоветовала Люси. – Уверена, так и будет.

ГЛАВА 10

Не успел я проснуться, как уже понял, где нахожусь. Вмятина под задом, вывернутая шея и пружина, вонзившаяся в ногу, подсказали мне, что это кушетка Ханны.

Кроме того, я понял, что не стоит шевелиться и, не дай бог, открывать глаза. Поэтому я еще какое-то время пребывал в полудреме, изо всех сил стараясь припомнить, как здесь оказался. Я мало что помнил с той минуты, как мы пришли в «Уголок свидетеля» и Эш потащил меня к двум юным блондинкам-практиканткам, сидевшим у стойки бара.

В подобных обстоятельствах я всегда предоставляю Эшу вести беседу, но на этот раз было не исключено, что за мной наблюдает Элли, и поэтому я жаждал отличиться. Возможно, сыграло свою роль и то, что я набрался гораздо больше, чем обычно, – ретроспективно я готов это допустить.

У меня уже шли на лад дела с Кларой – хорошенькой, но недалекой, когда Эш взял для всех по третьей порции текилы. Это было лишнее – уж он-то должен меня хорошо знать.

Когда алкоголь весело побежал по моим жилам, я внезапно ощутил вдохновение, вспомнив Гручо Маркса,[15] фильм с которым смотрел по видео прошлой ночью в постели. Я питаю нежность к подобным фильмам, поскольку отец таскал меня на них, когда бывал повторный показ. «Вот уж там ты действительно получишь удовольствие, сынок», – говорил он. Папа никогда не водил меня на фильмы, снятые после 1955 года.

Слегка покачиваясь, я наклонился к Кларе.

– Мне кажется, ты здесь самая красивая из всех женщин.

Она улыбнулась мне с сомнением, но, по-видимому, была польщена.

– Ты так думаешь?

Я не успел выдать свою коронную фразу: «Вообще-то не думаю, но я не прочь покривить душой, если мне может что-нибудь обломиться», так как Эш, хорошо знавший мой репертуар и не раз слышавший эту фразу, вклинился в разговор. На всякий случай он вполуха прислушивался к нашей беседе, болтая с Самантой.

– Видишь ли, Чарли любит эти старые фильмы, – произнес он, причем тон был почему-то извиняющийся. – Чарли Чаплин, братья Маркс и все такое.

– Сегодня шикарно быть левым, – сказала Клара.

Я вздохнул.

– Это Карл Маркс, а мы говорим о Гручо. Густые брови, усы и сигара. – Соскочив с табурета, я быстро засеменил, изображая этого комика.

– Мне всегда нравился Чико,[16] – внезапно заявила Саманта. И я мгновенно позабыл о Кларе.

– Гручо – самый талантливый из них, если хочешь знать мое мнение, – возразил я.

Тогда она процитировала знаменитую фразу из одного из фильмов, подражая псевдоитальянскому акценту Чико:

– «Покупайте тутси-фрутси только у нас».

– Не подсказывай, не подсказывай! – взволнованно воскликнул я. – Это из «Утиного супа».[17]

Саманта одарила меня одобрительной улыбкой.

– Очень хорошо! Все мои познания о том, как заключают контракт, почерпнуты из «Ночи в опере»,[18] – продолжала она, имея в виду известную сцену, в которой Гручо и Чико никак не могут прийти к соглашению и один за другим отрывают кусочки от контракта, по поводу которого спорят.

Позабыв о хороших манерах, поскольку был в стельку пьян, я оттолкнул Эша, чтобы подобраться поближе к Саманте.

– Я должен на тебе жениться, – заявил я. – Мой папа будет от тебя без ума.

К счастью, она в ответ рассмеялась. И мы углубились в обсуждение фильмов тридцатых годов, а Эш увлек Клару в круг танцующих.

– А что ты думаешь о Бастере Китоне?[19] – спросила Саманта.

– Пожалуй, неплох. У него было несколько остроумных трюков. Но он не дотягивает до Гручо Маркса, не так ли? – Я был уверен в своих словах, так как почитывал историю кино.

Выражение лица Саманты мгновенно изменилось.

– Ты в этом уверен? – Как ни смешно, в голосе ее зазвучали опасные нотки.

Я вдруг расстроился и спросил:

– А разве это не так?

То, что начиналось как легкий, приятный флирт, перешло в нудную лекцию о жизни Китона. Как будто это кого-нибудь интересует!

– Помнится, папа мне рассказывал, будто братья Маркс пригласили Китона в один из своих фильмов, когда с ним было все кончено.

– Что это значит – «все кончено»?

– Все кончено? Он был безработным. Уже не мог смешить. Давай смотреть правде в глаза: он не выдержал проверки временем, не правда ли?

Саманта не на шутку разозлилась.

– Потому что какой-то тип с нарисованными усами и идиотской походкой был признан величайшим комиком двадцатого века, да?

У меня было ощущение, что я защищаю родного отца.

– Давай смотреть правде в глаза. Китон оказался не у дел, когда появилось звуковое кино. Вероятно, у него был голос, как… ну, не знаю, писклявый, как у девчонки, или что-нибудь в таком духе.

В свое время мне доводилось высказывать и более оскорбительные предположения, но Саманте хватило и этого.

– На самом деле у него был хороший голос. А величайший вклад твоего любимчика в мировое кино – это дурацкие комические брови.

Я поджал губы.

– В его честь был назван известный клуб – не забывай об этом. Я что-то никогда не слышал о клубе Китона.

Это была самая необычная дискуссия, какую мне когда-либо доводилось вести, а это кое-что значит: ведь я юрист, которому не раз за эти годы приходилось участвовать в отчаянной полемике. Скажем, был случай, когда проповедник отказался признать решение суда об уплате долга моему клиенту, аргументируя это тем, будто последний сказал, что Бог – лишь источник энергии.

В каком-то смысле диалог с Самантой стал приятным разнообразием после бесед на тему «моя фирма хлещет юристов похлеще, чем твоя», которые я обычно вел с собратьями. И я попытался заключить перемирие.

– Давай пойдем на компромисс, – предложил я. – Ты, конечно же, не будешь возражать, что Чаплин очень хорош?

– Чаплин? – заорала Саманта, вперив в меня безумный взор. – Чаплин? Ты поставил его рядом с Китоном? Да как ты посмел! – С этими словами Саманта соскочила с табурета и, оторвав Клару от Эша, умчалась прочь вместе с ней. Эш остался стоять среди танцующих, глядя на меня с разинутым ртом.

Затем он подошел к бару.

– Черт возьми, Чарли, у меня с ней все шло, как по маслу. Что ты сказал?

Реакция Саманты меня ошеломила. Хорошо еще, что я не успел сказать ей о своей любви к Гарольду Ллойду,[20] а то она, вероятно, стала бы преследовать меня в судебном порядке.

– Не уверен, что ты поймешь. Сначала был Бастер Китон, потом Чарли Чаплин, и вдруг все стало из рук вон плохо.

Эш был недоволен, что киноэкран встал между ним и его новой победой.

– О'кей, Чарли, сегодня вечером развлекайся сам.

Он тоже удалился с рассерженным видом, и это последнее, что я помню. Дальше все покрыл туман.

Внезапно занавески энергично раздернули, и в комнату хлынул свет. Я издал тяжелый стон и услышал, как Ханна презрительно фыркнула. Голова у меня болела, особенно слева.

– Вставай, ленивый придурок.

– И тебе доброго утра, – пробурчал я.

– Если ты ожидаешь хоть капли сочувствия, то можешь отдохнуть от этой мысли.

Я попытался осторожно поднять веки, но это оказалось мне не под силу, и я осторожно прикрыл глаза.

– А что? Мне требуется сочувствие?

– Ты же не станешь отрицать, что вчера вечером вел себя как законченный кретин.

В моем нынешнем состоянии трудно было что-либо отрицать или подтверждать. Однако я опасался худшего. Возможно, мой разум оказывает мне услугу, покрыв мраком остаток вечера. Я неуверенно сел, все еще не открывая глаз.

– Не сомневаюсь, что ты права, но не могла бы ты просветить меня насчет того, в чем именно проявился мой кретинизм?

Я почувствовал, как Ханна села рядом.

– Значит, ты не помнишь ту женщину, которая вылила на тебя свой стакан? И драку? И что ты сказал Йану Макферсону? – Интересно, а он-то что там делал, подумал я.

– Отвечаю на все вопросы: нет, нет и нет. – Тут в памяти моей что-то забрезжило. – О, погоди! Там была какая-то женщина.

Ханна похлопала меня по коленке, подбадривая.

– Правильно, возле бара. Возле которого ты провел слишком много времени, следовало бы мне добавить.

– И я выдал какую-то исключительно смешную шутку, над которой она не смеялась. Верно?

– В общем-то да, – ответила Ханна, и по ее тону я понял, что она начинает смягчаться. – Ты без умолку трещал о Гручо Марксе и Бастере Китоне, причем не особенно вразумительно. А потом вспомнил ту дурацкую шутку Гручо Маркса – ты твердил, как попугай, что твой папа всегда ее рассказывает, – и поплелся искать, на ком бы ее испробовать. Это плохо закончилось.

Мне с трудом удалось вспомнить женщину, с которой я беседовал, в шестой раз приканчивая двойную порцию водки.

– Ах, да.

– Так что же ты ей сказал?

– Да-да, теперь я вспомнил. Я сказал: «Знаешь, ты очень красивая. Это у вас наследственное?» Она сразу же заглотила наживку. «Вообще-то я обязана своей внешностью маме», – ответила она. Тогда я спросил: «Она что, занимается пластической хирургией?» Помнится, в тот момент мне показалось, что ничего смешнее я в жизни не изрекал.

– Я знаю, – сказала Ханна. – Я видела, как ты грохнулся с табурета, а она принялась поливать тебя пивом – тебе было не подняться с пола. Однако справедливости ради следует добавить, ты так и не перестал смеяться – просто ржал, как лошадь.

– Значит, я веселился от души?

– После драки – нет.

– Драки?

Ханна мягко взяла меня за руку и стащила с кушетки. Подведя меня к зеркалу, она велела открыть глаза. Я неохотно повиновался: зрелище было не из приятных. На меня глянул всклокоченный молодой человек со слезящимися глазами и кровоподтеком на виске. Я указал на этот синяк:

– Драка?

– Драка, – подтвердила Ханна.

– Как это случилось?

– Элли.

– Вот это дело рук Элли?

– Нет, Чарли, конечно, это не она. Правда, не отрицаю, что искушение поставить тебе синяк было сильным. Нет, это сделал ты сам.

– Что-то не припомню, чтобы я дал себе по голове.

– Разумеется, я выражаюсь фигурально.

– Понятно. Так кто же это сделал?

– Я просто не могу поверить, что ты не помнишь такое.

– Очевидно, это последствия травмы. Я много лет не дрался. Мой папа всегда говорил, что лучше пожертвовать своим достоинством, а не внешностью. Так что мне бы сейчас не помешала небольшая доза сочувствия.

– Я же сказала: никакого сочувствия. – Но Ханна не смогла удержаться от ласковой улыбки. – Однако я готова пойти на компромисс: чай и тосты.

Я пошел по-быстрому умыться и одеться, а потом мы устроились на кухне. Ханна принялась готовить завтрак, повествуя о вчерашнем вечере.

– Значит, ты не помнишь, как ворвался в круг танцующих и начал танцевать с нами?

– Возможно, эта травма затуманила мне мозги, – предположил я. Правда, в памяти начали всплывать обрывки какого-то кошмара. – Неужели я действительно сказал это вчера вечером?

– А то нет, – усмехнулась Ханна. – Ты прыгал между нами, как Джон Траволта, накачанный ЛСД. Это было несносно! Ты и в лучшие времена вряд ли победил бы на танцевальном конкурсе, а вчера были явно не лучшие времена.

– Хватит насмехаться над моими грациозными па – давай рассказывай, как было дело.

– Мы с Люси танцевали с тобой – вернее, вблизи тебя, а ты вихлялся вокруг, как законченный кретин. Элли танцевала с тем хорошеньким мальчиком.

– Это мне о чем-то говорит. Он из тех, кто играет в регби. Мистер Мускул, да?

– О да. С мускулами у него все в порядке. Впрочем, ты вскоре убедился в этом сам.

– Да, да, да, теперь я вспомнил. Галстучник.

Ханна ободряюще улыбнулась.

– Правильно. Правда, я не уверена, что он был в восторге от этого прозвища.

– Но галстук был отвратительный. Элли абсолютно не разбирается в мужчинах. У нее плохой вкус, не так ли?

В эту минуту в дверях кухни материализовалась сама Элли в пижаме, которая, как мне было известно, принадлежала Ханне.

– Наверно, именно поэтому ты мне когда-то нравился, – сказала она.

Я приоткрыл рот, несколько смущенный. Меня обуревали противоречивые чувства: с одной стороны, приятно было напоминание о том, что я когда-то нравился Элли (она даже была не прочь заняться со мной сексом), с другой стороны, меня ошеломило ее внезапное появление.

– Что ты здесь делаешь?

– Она помогла доставить тебя сюда прошлой ночью. Неужели ты не помнишь? Потом осталась ночевать – спала в моей постели. – Я тупо смотрел па девушек, пытаясь осмыслить услышанное. Ханна усмехнулась Элли. – Память у нас вдруг стала избирательной. Я как раз ввожу его в курс событий вчерашнего вечера.

У Элли был совершенно бесстрастный вид.

– И на чем вы остановились?

– Он прибился к танцующим и увидел Галстучника.

– Знаешь, парню действительно не понравилось, что его так называют. – Я пощупал синяк. – Конечно, тебе-то это известно, – рассмеялась она безжалостно.

Мне показалось несправедливым, что они так на меня напустились.

– Ты сказал мне, что я не должна танцевать с Галстучником, – пояснила Элли. – Дескать, достаточно взглянуть на галстук, и тебе все ясно с его обладателем. А галстук у этого парня выглядит так, словно его облевали.

– Я был прав, – заметил я. – Галстук имеет большое значение. У него была желто-зеленая гадость.

– Я посоветовала тебе отвалить, но тут ты перестал танцевать и спросил его, всегда ли он сморкается в свой галстук.

– Вот дальше я ничего не помню. Но он же ударил меня не из-за галстука? Это была всего лишь шутка.

– Верно, – ответила Элли. – Но потом ты заявил, что если он хоть пальцем до меня дотронется, ты дашь ему такой пинок в задницу, что он будет жевать твое колено.

Ханна печально покачала головой.

– Было мило с твоей стороны так печься о твоих друзьях, но его это достало.

– Именно тогда он тебе и врезал, – подтвердила Элли. – Но Ханна права: очень мило так заботиться о друзьях. – Она взглянула на меня так, как не смотрела очень давно, и что-то дрогнуло у меня в груди. – Но ты все-таки редкий придурок. Эш так хохотал, увидев тебя на полу, что чуть не описался.

– Так я не дал сдачи?

Ханна и Элли весело переглянулись. Первая попыталась ответить поделикатнее:

– Нет, если только ты не имеешь обыкновения давать сдачу, падая на пол и хныча: «Не бейте меня, не бейте меня!»

– Ну, знаешь, я мог бы с ним справиться, – пробурчал я.

– Конечно, мог бы, – ответила Ханна таким тоном, которым разговаривают с маленькими детьми.

– Мне просто не хотелось скандала.

– Ну конечно, – вмешалась в разговор Элли. – Ведь пьяный задира, валяющийся на полу в самом центре танцплощадки – это еще не скандал.

– Все так и было?

– Да, – сказала Ханна. – Вот тогда-то нас всех почему-то и попросили на выход. И тут мы столкнулись с Йаном, а ты сказал ему, что он имеет… как же ты выразился?

– Самую лучшую блядскую сотрудницу в мире, – докончила Элли. – Хорошенький комплимент.

Я попытался защитить пьяного Фортьюна.

– Могло быть и хуже.

– Конечно, – согласилась Элли. – Скажем, спросить Йана, означает ли слово «партнер», что ты трахаешь множество баб.

– Ну и ну!

– Да, ты задал ему этот вопрос, да еще и подмигнул.

– Ох!

– Вот уж действительно «ох».

– Просто кошмар! Прости, я действительно тебя оскорбил.

Ханна со смехом покинула кухню и отправилась в туалет.

– И тем не менее, Чарли, я рада, что так получилось. Мне ни за какие коврижки не хотелось бы пропустить такое зрелище: я тебя никогда таким не видела.

Элли с удовольствием продолжила рассказ:

– К счастью, сам Йан так нализался, что вряд ли что-нибудь помнит. С ним была какая-то девица, и они собирались отчалить в казино. По-моему, он проводит там полжизни. Я никак не могу его понять: с одной стороны, у него такая изысканная речь, словно он дает уроки дикции самой королеве, а с другой стороны, он шляется по каким-то задрипанным пивнушкам и ведет себя так, словно ему все еще двадцать пять лет.

В этот момент у меня что-то всплыло в памяти.

– Хелена! Я вспомнил.

Хелена, которую Йан обнимал за плечи, улыбнулась мне в ответ на мой плотоядный взгляд.

– Хелло, Чарли, ты меня помнишь? – В моем одурманенном мозгу ничего не забрезжило. – Я Хелена, ах ты, задница! Ты же не мог все так быстро забыть?

– О, Хелена, ну конечно! Хелена! Панталоны из «секонд-хэнда»! – Я начал хихикать и никак не мог остановиться.

Даже в шумном «Уголке свидетелей» воцарилась тишина. Йан в ужасе взглянул сначала на Хелену, потом на меня и вновь на Хелену.

– Пора уходить, – заявила Ханна, положив мою руку себе на шею.

– Определенно, – согласилась Элли, опустив вторую себе на плечи.

– До скорого! – попрощался я с Йаном и Хеленой. – Панталоны из «секонд-хэнда»! Какой ужас!

Вспомнив все это, я снова прикрыл глаза и издал стон.

– Что же такое со мной приключилось вчера вечером? Я никогда так себя не вел.

– Это еще не все, – спокойно выговорила Элли.

– Что же еще я натворил? Ты уверена, что мне бы хотелось это знать?

– Вообще-то не уверена.

– Ладно, рассказывай. Хуже уже не будет.

Уже в который раз за последние сутки я совершенно превратно истолковал ее слова. Элли взглянула мне прямо в глаза.

– На самом деле ты сказал, что всегда был в меня влюблен.

ГЛАВА 11

«Я всегда был в тебя влюблен, Элли».

Я мысленно произнес эту фразу, пробуя ее на вкус. Нет, что-то в ней было не то, и совершенно не в моем духе. Я не мог себе представить, как эти слова выстраиваются у меня в мозгу и в таком вот упорядоченном виде слетают с языка; как они строем маршируют навстречу батальонам насмешек и дивизиям издевок, поджидающих в засаде, чтобы вступить в бой.

Я всегда влюблялся в самых лучших, а потом остывал к ним. Лейтенант Угура из «Звездного пути», Айла Сент-Клер из «Игры поколений», Суперледи (из телесериала и книги комиксов) и Кэрол Деккер из поп-группы 1980-х «Ти Пау». Кэрол заворожила меня по двум причинам: во-первых, она назвала свою группу по имени жрицы с Вулкана из «Звездного пути», а во-вторых, носила очень короткие юбки, длина которых была обратно пропорциональна фантастической длине ее ног. Потом пришла самая пылкая и долгая любовь: Рэнди Тофф Шарлотта из моего первого журнала для взрослых, который я купил в шестнадцать лет.

Я придумал убойную фразу на случай, если мы с ней когда-нибудь встретимся. «Мы должны быть вместе, – скажу я. – Из нас выйдет сладкая парочка: Чарли и Шарли». И она, серебристо смеясь упадет в мои объятия.

Ее фотография все еще лежит у меня где-то в ящике стола, сильно покалеченная: в идеально плоском животе зияет огромная дыра от скрепки.

Я впустую потратил много месяцев в университете, прежде чем понял: факультет права – не лучшее место для поисков любви. Меня убедила в этом Джейн – суровая, но очень красивая девушка из Шотландии, с которой я встречался четыре месяца, совершенно необоснованно и самоуверенно вообразив, что мне удастся ее завоевать. Джейн была так хороша, что мне хотелось, чтобы у нас непременно была любовь. Но она была редкой занудой, помешанной на юриспруденции, и хотя мне льстило, что я могу появиться на людях с такой девушкой, однако несколько расхолаживало то, что она явно предпочитала ложиться в постель не со мной, а с «Рекомендациями по заключению контрактов».

Больше всего Джейн любила проводить вечера, обсуждая проблемы раздела имущества после развода. Я порвал с ней после того вечера, когда мы крепко выпили (Джейн получила хорошую оценку за эссе по земельному законодательству) и, спотыкаясь и возясь с пуговицами друг друга, добрались до ее комнаты. Она стащила с меня брюки и начала было стягивать зубами мои трусы, как вдруг посерьезнела и задала вопрос об управлении имуществом собственником по доверенности.

В двадцать лет и далее жизнь моя заполнилась бесконечной чередой необременительных флиртов и связей-однодневок. Уж не знаю, что привлекало ко мне дам – приятная внешность, обаяние, острый ум или грядущее финансовое благополучие. Впрочем, это меня не особенно заботило. Лишь однажды мне показалось, что я влюбился – это была Сэнди, доктор. Мы встречались целый год. У нее был чересчур клинический подход к моим гениталиям, к тому же она заставляла меня перед каждым поцелуем вытирать рот освежающей салфеткой, однако мы очень приятно проводили вместе время.

Но ничего не получилось, поскольку наши с ней профессии были схожи в том смысле, что совершенно не оставляли свободного времени. Эш как-то вычислил, что за тот год, что мы встречались с Сэнди, мы провели вместе всего три месяца. Этого было недостаточно для нас обоих, и она порвала со мной, признавшись, что начала встречаться с другим доктором в своей больнице – в рабочее время, печально пояснила Сэнди.

В любом случае никто так и не смог сравниться с Рэнди Тофф Шарлоттой. Я провел столько времени, заучивая наизусть ее текст, что и теперь знаю назубок (а вдруг мы встретимся, проведя столько лет в разлуке!). «Возможно, Шарлотта выглядит как та девушка, которая растеряла почти все свои вишенки, но все же найдется еще одна, которую нужно раскусить, – так начинался этот текст. – „Возможно, я не девственница, – улыбается девятнадцатилетняя красотка из Бэкингемшира (это было причиной моих терзаний: замечательно, что мы оба из Бэкингемшира, это повышает шансы на нашу встречу, но ужасно, что кто-то добрался до нее первый), – но я никогда не занималась сексом с девственником. (Выбери меня, взывали мои шестнадцать лет.) Мне бы действительно хотелось заняться мальчиком лет семнадцати (нет, нет, нет, Шарлотта, гораздо лучше шестнадцать!) и показать ему все фокусы, которые я знаю. Чем парень моложе, тем чувствительнее (это же я, Шарлотта!), и его хватает на всю ночь (гм-м, вот тут я не вполне уверен). Вот такой парень мне нужен"». О господи, и она была именно той девушкой, которая была нужна мне. Правда, я провел немало времени, пристально изучая фотографии и пытаясь определить, действительно ли ей девятнадцать. У некоторых людей просто очень взрослые лица, решил я наконец.

Даже если нам с Шарлоттой не суждено было встретиться (наверно, теперь я уже не удовлетворяю ее требованиям; впрочем, за эти годы они могли измениться), я был уверен, что любовь в конце концов придет. Однако сейчас на очереди стояли другие, более срочные дела. Даже если бы это было не так, в списке претенденток на мое внимание Элли стояла бы под номером 556.

Поэтому вряд ли я мог сказать ей такое. Неужели я ни словом не обмолвился о том, как презирал ее все эти годы? И ни одного горького упрека? Ни капли злости? А как же мое давнишнее желание выбить ей мозги судейским молотком? (О, какой прелестный юридический намек на злой умысел!) Нет, этого просто не может быть!

– Я никогда этого не говорил, – сказал я безапелляционным тоном. Я не зря столько лет потратил, овладевая профессией: если достаточно часто и пламенно повторять, что черное – это белое, то оно станет по крайней мере с сероватым оттенком.

Я не мог ничего прочитать по лицу Элли, которая, сидя напротив меня, отщипывала кусочки от тоста.

– Боюсь, что говорил.

Я слегка наклонился к ней.

– Значит, я был пьян.

– До такой степени, что я вытирала слюни тебе с подбородка, когда ты это говорил, – продолжала Элли с кроткой улыбкой, положив тост. – Вообще-то ты был очень мил. Ведь такое я слышу впервые за двадцать лет.

На какое-то мгновение я ощутил гордость: вот оно, обаяние Фортьюна, которое не могут уничтожить даже дюжина порций текилы и несколько кружек пива! Эта мысль отвлекла меня, но потом я опомнился.

– В таком случае эта фраза ничего не значит, – продолжал я упорствовать. Взяв со стола солонку, я для пущей убедительности со стуком поставил ее па место. – Видимо, я совсем сошел тогда с ума.

– От любви? – Бросив на меня игривый взгляд, Элли тоже перегнулась через стол.

– Нет, от такого количества водки, которой хватило бы, чтобы вывести из строя русскую армию.

Она улыбнулась многозначительно.

– Не смущайся. Мне нравятся мужчины, способные высказать то, что у них на сердце.

– Ну что ж, в моем сердце ты обнаружишь только одно: слово «Отцепись!», выгравированное крупными буквами.

Усмешка Элли бесила меня.

– In vino Veritas,[21] – протянула она.

– А в водке – чушь собачья.

Элли недоверчиво покачала головой.

– В своих поступках, Чарли, надо всегда руководствоваться чувствами.

Да она меня просто заводит!

– В таком случае, ты не против, если я засуну эту тарелку тебе в глотку, не так ли? Именно это диктуют мне сейчас мои чувства. К тому же это заставит тебя заткнуться хотя бы на пару минут.

К счастью, в эту минуту вошла Ханна, и мы оба вернулись на место.

– Ты позволишь? Это старый фарфоровый сервиз моей мамы – тарелка, которой ты угрожаешь Элли, из него. Мама пересчитывает все предметы всякий раз, как заходит ко мне. – Голос Ханны повысился на целую октаву – так бывало всегда, когда она упоминала свою еврейскую мамашу, которой были присущи претензии на светскость. – Она всегда говорит, что я не создана для фарфоровых сервизов. – Эта дама, встретившись со своими шикарными друзьями где-нибудь в Вест-Энде, после ланча с ними останавливала такси и, энергично послав им воздушный поцелуй, доезжала до ближайшей станции метро, где и высаживалась. – Не смотри на меня так. Не могу же я ей сказать, чтобы она поискала недостающую тарелку в глотке у Элли, не правда ли?

– А было бы занятно, – заметил я.

– Чарли совершенно непредсказуем, не так ли? – сказала Элли.

Ханна скорчила рожу.

– Как я вижу, вы двое прекрасно ладите – впрочем, как всегда.

Я взглянул Элли прямо в глаза и подождал, не выболтает ли она мое признание в любви, вволю покуражившись надо мной.

– Просто Чарли – это Чарли, – изрекла она наконец, ответив пристальным взглядом на мой взгляд.

Ханна кивнула с полным пониманием, не замечая подтекста.

– В таком случае, не стесняйся – швыряй в него всю мою коллекцию бульонных чашек.

– Заманчивое предложение, – протянула Элли, – но, пожалуй, я предпочту душ, если можно.

И они исчезли вместе: Ханна пошла показать Элли, где что брать. Я-то провел здесь столько ночей, что у меня было свое собственное полотенце в углу сушильного шкафа. Ханна вскоре вернулась и тяжело опустилась на стул, на котором раньше сидела Элли.

– У тебя есть планы на сегодняшний вечер? – спросила она с надеждой.

– Мне нужно пойти на собрание компаньонов, – ответил я.

– Ну да, конечно. А ко мне на обед придет Джеймс Бонд.

Мы усмехнулись друг другу.

– Значит, записная книжка-календарь на сегодня заполнена не до конца?

– Да. Впрочем в любом случае я бы никуда не пошла: когда я приползаю вечером с работы, у меня хватает сил только на то, чтобы включить микроволновку и телевизор.

Я состроил гримасу.

– Стало быть, ты не перерабатываешься. У меня нет сил и на микроволновку. Я просто достаю из холодильника банку бобов и кусок салями. Причем это в самый удачный день.

Ханне всегда доставляла удовольствие эта игра.

– Кусок салями? Да я была бы счастлива! Я выскребаю позеленевший сыр из помойного ведра и ем его с горстью затхлого корнфлекса.

– У тебя есть помойное ведро? Да я был бы счастлив! А у меня груда гниющего мусора в углу кухни. Когда никто не видит, я выбрасываю все это в окно.

Она усмехнулась.

– У тебя есть окно? Да я была бы счастлива! В подводной лодке и то больше воздуха и света, чем в этой квартире.

Я выразительно обвел взглядом просторную светлую кухню. Мне было доподлинно известно, что эта квартира в шикарном доме стоит почти столько же, сколько подводная лодка.

– Ты снимаешь эту квартиру? Да я был бы счастлив! А я одолжил у друга палатку, но у него только колышки, а брезента нет. Но я не в претензии: все-таки дом.

– У тебя есть друг? Да я была счастлива! – Ханна замолкла и печально взглянула на меня. – Вот теперь не в бровь, а в глаз.

Я взял ее за руку, пытаясь утешить.

– А как же вчера вечером? Ведь ты всегда встречаешься по пятницам с поклонниками.

– Да, и все они – блестящие юристы из Сити, у которых тоже нет никакой жизни. И мы весь вечер беседуем исключительно о работе. Это сводит меня с ума! И мне ни разу не удалось встретить ХЕМа.

Даже юрист в принципе может иметь полноценную личную жизнь, хотя это очень сложно: ведь ты – раб своего графика рабочего времени.

Вот почему юристы из Сити часто кончают тем, что заключают браки между собой: каждый понимает проблемы другого и ни один не возвращается домой раньше другого, поэтому никто не ощущает себя одиноким.

Ханна всегда тяжело переживала, что круг друзей с годами сужается. Однажды она мне объяснила:

– Понимаешь, у евреев о человеке обычно судят по количеству его друзей.

Она часто сетовала, что многие ее подруги либо уехали, либо вышли замуж, причем последние и не думают ни о какой карьере – им больше нравится вести бесконечные дискуссии о том, какие памперсы лучше поглощают влагу. Ханна их совершенно не интересовала. Правда, иногда они делали попытки познакомить ее с какими скучными бухгалтерами из северо-западного Лондона и ввести в свой мир. Но эти попытки заканчивались тем, что Ханна и ее подруги еще больше отдалялись друг от друга. Те ХЕМы ее возраста, которые еще не были женаты, обычно бывали не у дел по весьма основательной причине. Однако ее мать храбро отказывалась признать поражение. «Даже если у тебя плохонький автомобиль, все равно ты доберешься на нем дальше, чем совсем без автомобиля», – такими словами она пыталась уговорить дочь, когда они виделись в последний раз.

Но Ханне повезло: большинство моих друзей детства все еще находятся дома, в Уикоме, университетские друзья так заняты, что мы редко видимся, а я слишком загружен, чтобы заводить новых друзей. Поэтому мы с ней всегда можем сходить куда-нибудь вечером вместе, когда никого нет на примете.

– У меня отменилось на сегодня свидание, так что, пожалуй, я свободен, – солгал я и сам удивился, ради чего стараюсь. Ханна знала, что я лгу, и знала, что я знаю, что она знает. Иногда я теряюсь в догадках, отчего это некоторые женщины проводят со мной всего одну ночь.

Мы решили пойти в кино и обсуждали, на какой бы фильм сходить, когда вернулась Элли. На ней был белый пушистый купальный халат, и она энергично вытирала волосы белым полотенцем. Я сразу же возбудился, но меня отрезвило воспоминание о том, как на прошлой неделе Элли так непринужденно болтала с начальником нашего отдела, словно они были старыми друзьями или, что того хуже, будущими компаньонами.

– Я сейчас выскочу за газетой с расписанием киносеансов, – сказала Ханна, направляясь к дверям. Поскольку я не мог сказать, что не хочу оставаться наедине с Элли, то предложил сходить вместо нее. – Нет, все в порядке, Чарли, – ответила Ханна. – Мне нужно подышать свежим воздухом. – И она вышла со словами: – Я быстро.

Дверь захлопнулась, и мы с Элли продолжили свою игру в «гляделки».

– Знаешь, я действительно не имел в виду ничего такого, – сказал я.

– Чарли, Чарли, Чарли! – Ее насмешливый тон бесил меня. – С любовью бесполезно бороться.

Я вдруг почувствовал, что устал.

– У меня уходят все силы на борьбу с тобой. Элли встала и, подражая боксерам, начала размахивать кулаками.

– Ну же, чемпион! – подзадоривала она меня. – Давай-ка посмотрим, на что ты способен. – Она прыгала с ноги на ногу, халат распахнулся, приоткрыв стройную ножку.

– Ты же знаешь, Элли, что, как всегда, тебе со мной не справиться.

Элли начала кудахтать.

– Чарли-цыпленок, большой пушистый цыпленок. – Когда мы были детьми, она всегда меня так дразнила.

Я внимательно изучал обертку на пачке маргарина, делая вид, что не замечаю Элли, но она вдруг сделала прыжок и, хлопнув меня по плечу, отступила, и оказалась по другую сторону стола.

– О, посмотрите, да это же Элинор Али! – воскликнул я. – Плавает, как корова, и кусается, как сука.

Она снова закудахтала, хлопая руками, как крыльями.

– Смотрите все, я Чарли Фортьюн, Чарли-цыпленок!

Терпению моему пришел конец, и я соскочил со стула.

– О'кей, Элли, ты хочешь подраться? Хочешь?

Я неожиданно рванулся к Элли, и она с криком выбежала из кухни. Последовав за ней в гостиную, я набросился на нее. Элли замешкалась, пытаясь запахнуть халат, и я поставил ей подножку и повалил на ковер, а сам рухнул сверху. Схватив ее за руки, я прижал их к полу.

– Так, так, так, – проговорила Элли с довольным видом. – Похоже, ты наконец-то добился того, о чем давно мечтал.

Я чуть было не сказал, что всегда мечтал увидеть ее висящей вниз головой из окна верхнего этажа и чтобы я держал ее за ногу, – но воздержался. Взглянув Элли в лицо, я вдруг вспомнил, как дрался на площадке за нашей школой с огромным парнем, на два года старше меня – нам с Элли тогда было по четырнадцать лет. Толпа зрителей молча наблюдала за дракой, и вдруг из нее вылетела Элли и с воплем бросилась на спину моему противнику. Вдвоем мы тузили его, щипали и молотили кулаками, а когда он отступил, за ним ушли и зрители, расстроенные, что он мало меня отделал.

Мы с Элли лежали на траве, тяжело дыша, потом я перекатился на живот и горячо поблагодарил ее. Она ответила доброй и ласковой улыбкой и, послюнив палец, стерла кровь с моей щеки. Я вдруг оказался на ней – примерно как сейчас – и, закрыв глаза, поцеловал ее. Поскольку реакции не последовало, я приоткрыл глаза и обнаружил, что Элли смотрит на меня так, что никто бы не смог с ней сравниться, даже Рэнди Тофф Шарлотта. Нам было по четырнадцать лет, я испугался – думаю, она тоже. Мы никогда не говорили об этом потом. Даже когда много лет спустя наши губы вновь соприкоснулись, это было не так пронзительно, как в тот, самый первый раз.

– Ты знаешь, о чем я только что думал? – прошептал я.

Элли смотрела мне в глаза.

– О той драке. И о том поцелуе.

Как ни глупо, у меня слезы навернулись на глаза от того, что она это знает.

– Да. А ты знаешь кое-что еще?

– Да. Ты действительно имел в виду именно то, что сказал.

Мне показалось, что сердце выпрыгнет у меня из груди.

– Ты снова не ошиблась. – Я погладил ее по щеке. – Я всегда был в тебя влюблен, Элинор Грей.

Ну, вот я это и сказал. Очевидно, от напряжения в организме кончился кислород: я хватал воздух огромными глотками.

Элли продолжала смотреть на меня, и выражение лица у нее не изменилось – вероятно, мои слова не тронули ее. Они слетели у меня с губ внезапно, непроизвольно, порывисто.

Слова, напоминавшие леммингов, которых я видел пару дней тому назад в телевизионной программе, посвященной географии. Это были не унылые лемминги из мультика, которые выстраиваются друг за другом, чтобы бездумно нырнуть с утеса и с коротким всплеском мгновенно сгинуть, и не отчаянные слова, которые хотят угаснуть. Нет, я говорю о настоящих леммингах, маленьких арктических грызунах, которые бросаются в море, ища лучшей жизни вдали от полчищ других леммингов, и о настоящих словах, полных надежды на жизнь с женщиной, которую я любил, сколько себя помню.

Но надежда заставляет забыть об осторожности. Конечно, лемминг умеет плавать, но не так далеко, как ему кажется. Лемминг тонет, не предаваясь отчаянию, а лелея надежду. Нельзя же винить его за попытку, не так ли?

Казалось бы, природа должна выработать защиту от подобной беспечности. Поколение за поколением. Лемминг за леммингом. Один мужчина за другим кидается в ледяное море, не ведая о своих ограниченных возможностях и не думая о последствиях.

Где же память поколений? Лемминг, у которого развился страх воды, не сознает, как ему повезло – пусть даже все сородичи поднимут его на смех, бросаясь в пучину. О, неужели ничто не способно остановить мужчин, когда они собираются сделать из себя круглых дураков перед женщинами – и так раз за разом, раз за разом – бесконечно…

– Я тоже всегда была влюблена в тебя, Чарли.

И все-таки некоторым леммингам удается доплыть.

ГЛАВА 12

«Я люблю тебя», – есть ли в мире слова, которые звучали бы сладостнее, когда их произносят впервые? Эта фраза не производит особого впечатления, когда ее произносит моя мама или когда Эш выражает таким образом свою мужскую нежность ко мне в конце долгого вечера, проведенного вместе в пабе. Но когда женщина, глядя прямо в глаза, говорит, что любит тебя, – да ведь от этого можно запросто сойти с ума!

Но я все еще начеку. Я слишком хорошо помнил ту девушку в университете по имени Эми, которая призналась мне в любви через две недели после того, как мы начали встречаться. Я расчувствовался, и она, воспользовавшись этим, одолжила у меня стереоприемник и отказалась вернуть, когда девять дней спустя дала мне отставку.

Однако по глазам Элли я видел, что она сказала это не для того, чтобы умыкнуть у меня магнитолу. «Я признаюсь, – говорил ее взгляд, – что Чарлз Джефф Хэрст Фортьюн – любовь всей моей жизни». (Мой папа – страстный футбольный болельщик, до конца дней признательный Джеффу Хэрсту за то, что тот подарил ему лучшее мгновение в его жизни – до конца дней! Победа на чемпионате мира по футболу в 1966 году затмила даже рождение его сына, как он с большой готовностью признается на званых обедах. Разумеется, я не написал свое имя полностью, когда подавал заявление в «Баббингтон».)

«Я беру этого мужчину в бойфренды, – продолжали эти глаза, – чтобы тискаться с ним по-быстрому в шкафу с канцелярскими принадлежностями в горе и в радости, в дни богатых гонораров и бедных контрактов, пока партнерство одного не разлучит нас. В подобном случае мы пересмотрим сделку».

Я улыбнулся про себя, и она ответила такой нежной улыбкой, что я глазам не верил: неужели кто-то способен питать ко мне подобные чувства?

Дыхание мое сделалось прерывистым, и хотя я обычно за словом в карман не лезу, происходящее сейчас с нами было столь невероятным, что даже у меня не нашлось слов.

– Прямо как в книгах, да? – выдавил наконец я.

– Пожалуй.

Элли продолжала улыбаться, но потом лицо ее исказила гримаса, и она заерзала: я ее придавил. Я взглянул вниз, и гримаса боли очень медленно связалась у меня в мозгу с ее гибким телом. Как соблазнительно оно выглядит! Кто бы мог подумать, что история моих пятнадцатилетних страданий и вожделений будет иметь счастливый конец?

Слегка приподнявшись, я провел пальцем по лицу Элли. Она прикрыла глаза и чуть не замурлыкала. Медленно, с величайшей осторожностью рука переместилась ниже – туда, где из-под купального халата показалась правая грудь. Я коснулся твердого соска. Мне вдруг померещилось, что из-за портьеры выглянул юрист с судебным постановлением (два юриста, третий – лишний, ибо три юриста – это уже судебный процесс), но ничто в мире не смогло бы меня сейчас остановить. Моя дрожащая рука начала скользить по коже Элли.

Я попытался справиться с этой дрожью: она смущала меня. Как будто я впервые в жизни «подержался за титьки»! (Эта грубая фраза прилипла ко мне, поскольку ее очень часто повторяли на игровой площадке.) Надо сказать, что практически все мальчишки моего возраста прошли через это благодаря любезности Лайзы Окли, тринадцатилетней девицы, которая так гордилась своей рано развившейся грудью и регулярными походами в магазин за лифчиками, что загоняла мальчиков в угол игровой площадки и приказывала «пощупать».

Когда она добралась до меня, я сказал, что мне без разницы, носит ли она лифчик. И тогда одним взмахом, как фокусник, Лайза сбросила лифчик, и они обнажились – вполне возможно, по ним был смоделирован конусообразный бюстгальтер Мадонны. Эти груди отрицали закон земного притяжения, и на них вполне можно было повесить шляпу.

У Элли груди были более округлые и весомые, но дело даже не в этом. Главное – чувство огромного облечения, которое я испытал. Когда я был подростком, то потратил столько времени, наблюдая, как они растут под блузками, платьями, футболками, и размышляя, как они выглядят и каковы на ощупь, а также глядя на ложбинку между ее грудями, что сейчас был вне себя от счастья, что наконец-то дотронулся до одной из них. Элли тихонько застонала, и моя вторая рука пустилась в путешествие под ее халатом. Это была минута высшего уровня.

– Ну ни фига себе! – сказала Ханна.

Я резко приподнялся и обнаружил, что она стоит в дверях – глаза широко раскрыты, в одной руке – пара газет, в другой – бутылка молока. Элли рванулась из-под меня, и, потеряв равновесие, я упал на бок.

– Это не то, что ты думаешь, – начал я, и Ханна фыркнула.

– Это именно то, что ты думаешь, – возразила Элли извиняющимся тоном, запахивая купальный халат. А ведь я чуть было не познакомился совсем близко с этим прелестным телом. Черт побери! Ничего не поделаешь, придется набраться терпения.

– Я просто кое-что уронил ей на халат, – выпалил я первое, что пришло в голову.

Элли обдала меня презрением, как в былые времена.

– Например, свою руку?

Я ответил ей сердитым взглядом, а она печально покачала головой: за эти пять минут произошло такое! – а я сейчас успел ее разочаровать!

– Я… я… и не предполагала, – заикаясь, произнесла Ханна. – Я думала, раз вы вечно пререкаетесь, и вообще… Я просто полагала…

– Что ты можешь спокойно оставить нас одних в квартире, а когда вернешься домой, то мы не будем кататься по полу полураздетыми?

Ханна кивнула. Порой Элли выражала свои мысли с прямотой, не свойственной юристам.

Последовала пауза. Мы с Ханной пытались справиться с неловкостью. Затем стало ясно, что Элли не собирается развивать эту тему, и мы с Ханной с облегчением вздохнули. Я сменил тему:

– С каких это пор ты читаешь «Дейли мейл»?

– Что-что?

Я указал на газету в руке у Ханны.

– Ты что, превращаешься в свою маму? – И я рассмеялся неестественно громким смехом.

– Это Элли попросила ее купить.

Я повернулся к Элли, изобразив ужас.

– Только не говори, что это ты превращаешься в свою мать. Мне только этого не хватало.

На этот раз молчание затянулось, и мы с Элли наконец поднялись с пола.

И тут мне показалось, что Ханна смотрит на меня как-то по-новому, и во взгляде ее читается уважение. Она смотрела на меня как на мужчину, а не как на друга – впервые с тех пор, как несколько лет тому назад мы боролись с ней на заднем сиденье автомобиля. Причем как на мужчину, способного соблазнить особу, которая всего полчаса тому назад предпочла бы, чтобы у нее на груди топтался скорпион, танцуя детский танец «хоки-коки», нежели чтобы я дотронулся до ее соска рукой.

Элли стремительно удалилась из гостиной одеваться. Чтобы не нарываться, я не предложил ей свою помощь. Оглянувшись, она одарила меня такой улыбкой, что мурашки побежали у меня по спине, закончив свой бег где-то в паху. Я поплелся за Ханной на кухню. Она начала мыть посуду, старательно делая вид, будто ничего не произошло и она не застукала своего лучшего друга у себя в гостиной на полу, когда он уже собирался заняться сексом с ее же коллегой.

Немного понаблюдав, как она гремит посудой в мойке, я попытался втянуть ее в разговор. Мы с Ханной всегда были способны понять друг друга, и сейчас меня беспокоило, что именно она думает. За эти восемь лет был один момент, когда я пожалел, что наши отношения не имели продолжения после тех объятий на заднем сиденье такси. Интересно, испытывала ли она сожаления но этому поводу?

– Это не мое дело, Чарли. Тут не о чем говорить.

– Значит, ты не имеешь ничего против?

Ханна приостановила яростную атаку на мисочку для овсянки и повернулась ко мне лицом. Она пристально взглянула на меня, выражение ее лица смягчилось и она театрально вздохнула.

– Вообще-то у меня есть один вопрос.

– Спрашивай что угодно, – ответил я. Однако я не был бы юристом, если бы не добавил: – В разумных пределах.

Ханна ухмыльнулась:

– Как тебе мой новый ковер? Не слишком жесткий, а?

– Высший класс, – заверил я, почувствовав облегчение от того, что она так спокойно ко всему отнеслась. – И, кажется, нигде не прожжен. Можешь кататься по нему сколько душе угодно и с кем угодно.

– О, это было бы замечательно, мой друг.

Атмосфера заметно разрядилась. Ханна определенно решила, что способна справиться с ситуацией.

– Прямо как в книгах, да? – заметила она.

– Ты в точности повторила мои слова.

– А я-то думала, ты вечно носишь траур по мне. – И Ханна бросила на меня игривый взгляд.

– Хотя было бы весьма заманчиво заполучить единственную женщину в мире, способную устоять передо мной, я решил, что пора заняться кем-нибудь еще.

– Значит, ты обратил взор к Элли за неимением лучшего.

– Конечно, – ответил я. – Кто же может сравниться с моей Ханной?

Ханна перевела взгляд на дверь, находившуюся у меня за спиной.

– Да, Элли, лучше знать заранее, истинное положение дел, – лучезарно улыбнулась она.

В дверях стояла Элли в измятом костюме, в котором была на работе накануне. Скрестив руки на груди, она усмехнулась Ханне.

– Еще не поздно, Ханна. Если он тебе нужен, мы можем договориться о компенсации. Но учти, я торгуюсь до последнего.

– Я как раз купила себе «Кит-кэт». Этого хватит?

Элли сморщила лоб.

– Две или четыре палочки?

– Четыре.

– Хватило бы и двух. Ведь речь идет всего-навсего о Чарли.

– Да, теперь я вижу, что ты торгуешься до последнего.

Они обе посмотрели на меня с нежностью. Я сардонически улыбнулся.

– Дамы, уж если изъясняться кондитерскими терминами, то я батончик «Марс». Большой, вкусный и полностью удовлетворяющий голод.

Ханна застонала.

– Забирай его себе на здоровье! Я никогда больше не смогу даже смотреть на «Марс»!

– Скорее уж «Милки вэй», – сказала Элли. – Маленький, дешевый и не приносящий никакого удовлетворения.

– Хочешь пари? – спросил я, впившись в нее плотоядным взглядом.

– Меня сейчас стошнит! – воскликнула Ханна, выталкивая меня из кухни и ведя к входной двери. – Если вы двое хотите непременно продолжать в том же духе, делайте это не в моем присутствии.

– И пожалуйста, перестань корчить такие рожи, – добавила Элли.

– Все, уматывайте, – сказала Ханна, в нетерпении открывая дверь. – А уж мы, одиночки, останемся, чтобы сокрушаться о своей пустой жизни. Тем более теперь, когда, как мне кажется, мы с Чарли вряд ли пойдем сегодня вечером в кино.

– Спасибо тебе за все, Ханна, – искренне произнесла Элли и поцеловала ее.

– И спасибо тебе за ковер, – поблагодарил я, и обе как следует меня стукнули.

Выйдя на улицу, мы с Элли медленно побрели к станции метро.

– Итак, что мы будем сейчас делать? – осведомился я.

Элли остановилась и уселась на ограду, тянувшуюся вдоль многоквартирного дома.

– Мне просто не верится, что это наконец-то произошло.

Я уселся рядом, не решаясь обнять ее за плечи.

– Мне тоже.

В отношениях с женщинами я всегда брал инициативу в свои руки, но тут впервые растерялся. Я боялся сделать неверный шаг. С этой женщиной все было иначе.

Элли указала в сторону метро.

– Что мы будем делать, когда дойдем до метро? Мне нужно ехать на юг, а тебе – на север.

– Пожалуй, ты могла бы заехать ко мне, и мы бы занялись крутым сексом. Я знаю по опыту, что обычно все начинается с этого, – пошутил я, в душе отчаянно надеясь, что она согласится.

Элли так на меня взглянула, что я понял: она серьезно размышляет над моим предложением. И затаил дыхание.

– Это слишком уж быстро, – сказала она.

Я испытал разочарование.

– О'кей. Так что же ты предлагаешь?

– Давай пойдем каждый к себе домой, успокоимся, а вечером снова встретимся.

– Честно говоря, я вряд ли смогу так легко успокоиться.

– Я тоже, – призналась Элли, и впервые за все время нашего знакомства у нее сделался смущенный вид. Я никогда раньше не замечал, какие у нее потрясающе ресницы. – Итак, мы встретимся сегодня вечером, – продолжила она.

– Я знаю один славный итальянский ресторан, – начал я неохотно. Мне хотелось, чтобы у нас все было необычно. Не как в убогом любовном романе.

– А потом мы займемся крутым сексом. – Элли решительно поднялась и направилась к станции метро.

Меня охватило волнение, и я бросился ее догонять.

– Это будет до или после обеда? – спросил я. Элли замерла на месте и повернулась ко мне.

– Ты перестанешь задавать мне свои дурацкие вопросы? Почему бы тебе в кои-то веки не принять решение самому?

Притянув Элли к себе, я поцеловал ее в губы. Ее глаза оказались совсем близко, и в них были нежность и ликование. Руки ее зарылись в мои волосы. Я ощутил гордость: мне казалось, что все на нас смотрят. И хотелось, чтобы весь мир знал: я, Чарли Фортьюн, наконец-то добился женщины своей мечты.

ГЛАВА 13

В тот единственный раз, когда мой папа набрался храбрости, чтобы поговорить со мной о женщинах, а не о том, что в английских футбольных командах не хватает хороших левых защитников, как вырастить платаны за домом, и с какого момента у Чарли Чаплина в фильмах что-то пошло не так, – он дал мне совет, столь ценный и личный, что я желал бы иметь сына только ради того, чтобы передать ему этот совет.

Был перерыв между таймами в матче, который транслировали по ящику, и я что-то плел о свидании, назначенном у меня на тот вечер, – старался успокоить отца на тот счет, что его ребенок делает все от него зависящее, чтобы наш род не угас.

– Сын, – перебил меня папа. – Есть одна-единственная вещь, которую тебе нужно знать о женщинах.

Вот это да! Наконец-то я получу отеческий совет, которого жду вот уже семнадцать лет? Уж если кто и знает про это дело, так именно мой отец: ведь благодаря накопленной мудрости он смог меня зачать и, в некотором смысле, вырастить.

Он нервно оглянулся, дабы убедиться, что поблизости нет мамы, – ведь сейчас он передаст мне бесценные сведения, а разговор-то чисто мужской – затем наклонился ко мне. Облизнув пересохшие губы, папа взглянул на экран телевизора, желая убедиться, что комментаторы заняты анализом первого тайма и им нет никакого дела до интимного разговора отца и сына.

– Мой мальчик, – вымолвил он наконец, когда я уже просто сгорал от нетерпения, – вначале всегда снимай носки.

Папа откинулся на спинку стула, весьма довольный, что не подкачал. Я склонил голову набок, недоумевая, и он снова наклонился ко мне. Слава богу, это еще не все!

– Конечно, после того, как снимешь туфли. А иначе будет трудновато снять носки, – хихикнул он. – Если только ты не Гарри Гудини[22] по части носков. – Отец поерзал в кресле и хмыкнул от удовольствия, когда снова началась игра.

Сначала я пришел в ярость от того, что отец дал мне такой дурацкий совет – глупее этого я слышал лишь во время школьного теста на определение профориентации, когда, основываясь на том, что я пунктуален, с уважением отношусь к правилам, люблю свежий воздух и не лишен мстительности, был сделан вывод, что из меня получится идеальный инспектор дорожного движения.[23] Но в конце концов я понял, какую неоценимую услугу оказал мне отец. Сколько раз, раздеваясь с одной из своих дам наперегонки, я слышал вдруг голос отца. И перед моим мысленным взором возникала картинка: она окидывает меня оценивающим взглядом, чтобы в последний раз убедиться в правильности своего выбора, и видит меня в полном блеске… и в хлопчатобумажных носках из магазина «Маркс и Спенсер»,[24] с аккуратными разноцветными треугольничками сбоку. Да, как-то не сексуально. Типичное не то. Спасибо тебе, папа!

Но теперь, когда Элли нетерпеливо дергала мой брючный ремень, у меня возникли проблемы. Я неуклюже скакал на левой ноге, пытаясь снять носок с правой. С третьей попытки я ухватился за него, но мне никак не удавалось стянуть этот чертов носок. И почему это в фильмах героям не приходится сталкиваться с подобными проблемами?

Элли, которая как раз собиралась расстегнуть мне молнию на брюках, вдруг замерла.

– Какого черта ты там делаешь? – прошипела она.

Я пробурчал, что у меня зачесалась ступня, и, воспользовавшись перерывом в военных действиях, наконец-то сдернул проклятые носки. Потом скинул тенниску и стоял теперь с голой грудью. Элли внимательно меня оглядела и, вероятно, удовлетворенная увиденным, продолжила работу по освобождению меня из брюк. Я вдруг увидел эту сцену как бы со стороны: Элли, стоя на коленях передо мной, частично обнаженным, занимается моим брючным поясом. И я почувствовал головокружение от того, что фантазия и реальность наконец-то слились воедино.

Я так долго грезил наяву об этой минуте, что это стало просто наваждением. А сейчас все пошло не по плану.

Фантазия:

Наконец-то соединившись, влюбленные не могут вынести и мысли о расставании.

Реальность:

Элли нужно было так много сделать дома, что мы расстались в метро – правда, неохотно, – договорившись встретиться вечером в ресторане рядом с ее домом. Несколько раз по пути к метро она останавливалась как вкопанная, в глубокой задумчивости, как будто сомневалась, правильно ли поступает. И хотя она не взяла свои слова обратно, со знаками любви было туго. Элли все время повторяла с мрачным видом, что наши матери очень обрадуются, узнав последние новости.

– Они будут танцевать каждый на своей кухне, – сказал я.

– И печь праздничные пироги. – Ее явно не прельщала подобная перспектива.

– У них ушло на это тридцать лет, но они своего добились.

Элли взглянула на меня, прищурившись. Пожалуй, обоим нам была невыносима мысль о триумфе наших мамочек.

– Договор о сделке еще не подписан, не скреплен печатью и не оглашен, – заметила Элли. – Правда, мы по крайней мере договорились об условиях соглашения.

– Нам, несомненно, понадобится немало времени на составление проекта договора, – ответил я. Есть остроты, которые могут оценить лишь юристы.

– Полагаю, это будет весело.

Фантазия:

Влюбленные не могут удержаться, чтобы постоянно не дотрагиваться друг до друга. Фантазия рисует на этот предмет множество волнующих деталей.

Реальность:

Пока мы ждали каждый своего поезда, Элли повернула меня к себе за плечи и вопросила:

– Правильно ли мы поступаем? А не испортим ли мы все?

Мне хотелось сказать: я знал, что она создана для меня – понял это в тот миг, когда Элли рассказала (нам было тогда по десять лет), что добавила танк к своей коллекции Супермена, столь же обширной, как моя. С этого момента любовь моя стала безграничной. У Элли была Барби – подарок тетушки, упорно покупавшей платья для куклы только с юбкой ниже колен. Мы использовали эту Барби в качестве заложницы, которую должны были спасать наши Супермены. Когда они мужественно вырвали ее из когтей зловещего мистера Врага (более известного как симпатичный игрушечный слон по имени Гарольд), Барби в порыве благодарности с готовностью уступила нашим храбрецам, по существу приняв участие в групповом сексе.

Я взвешивал аргументы за и против, решая, стоит ли признаваться Элли, что когда она подначивала Суперменов, я полюбил ее навеки, но тут подошел ее поезд.

– Мы поговорим об этом сегодня вечером, – сказала она, входя в вагон, потом чмокнула меня, и двери начали закрываться. Поезд тронулся, она помахала мне, и от ее взгляда таяло мое сердце.

Фантазия:

Мои друзья испытывают благоговейный трепет перед силой нашей любви.

Реальность:

Не прошло и двадцати секунд с момента моего возвращения домой, как зазвонил телефон.

– Ты не просто темная лошадка, – заявил Эш, даже не поздоровавшись. – Ты загадочнее ночи.

– И тебе добрый день, – сказал я. – Ты побеседовал с Ханной, не так ли? – Я знал, что на распространение новости потребуется меньше времени, нежели на произнесение фразы: «Юристы обязаны хранить секреты».

Эш пребывал в состоянии крайнего возбуждения.

– Я бы никогда не стал заводить романы на работе. Слишком опасно. Когда все пойдет не так, это будет ужасно для всех нас.

– Что ты хочешь этим сказать – «все пойдет не…»

– Выяснение отношений возле ксерокса, конец наших посиделок в пабе, безумная ревность, когда она станет компаньоном, а ты – нет.

– С какой стати она станет…

– Ты хоть понимаешь, что она будет рассказывать всем и обо всем, чтобы тебя унизить? Ты не сможешь смотреть в глаза собственной секретарше, не говоря уже о старшем компаньоне, – все будут хихикать у тебя за спиной.

– Ей нечего будет рассказывать, потому что…

– Она придумает для тебя миленькое прозвище, помяни мое слово. Ты его возненавидишь, но не сможешь отделаться. Например, Чарли Рохля.

– Ты просто завидуешь, друг мой.

Но у Эша не было причин завидовать, и я это знал. И он знал, что я знаю.

– Нет, нет! Она назовет тебя Фортьюн Шампанское – ведь ты всегда слишком быстро выстреливаешь пробкой.

– Эш, дружище! – заорал я. – А не пошел бы ты!

– О, какие мы обидчивые! – засмеялся он в трубку.

– Я понимаю, ты зациклился на высоких отношениях, когда девушка перед уходом засовывает хлеб в тостер, но некоторым нужно нечто большее.

– И ты нашел это в Элли, не правда ли? – Эша не убедили мои слова. – Какими словами ты совсем недавно ее описывал? Безжалостная, да? Смертельно опасная? Ах, да – ядовитая!

– И ребенок понял бы, что я лишь подавлял свои подлинные чувства, прикрываясь враждебностью, – сказал я и тут же встревожился: неужели это я смог произнести такое?

– Вообще-то Люси сказала примерно то же самое. Правда, в отличие от тебя, она не выражалась высокопарно, как персонажи мыльных опер. Ты меняешься прямо на глазах, Чарли, а ведь прошло не более двух часов.

– Так что же все-таки сказала Люси?

– Ей было ясно, что ты с самого начала жаждал сдернуть с Элли трусики. Ханна полагала, что у тебя к ней искренняя антипатия.

– А что думал ты?

– Вероятно, что у тебя на нее стоит.

– Возможно, тебя удивляет, почему я редко обращаюсь к тебе за советом. Так вот, пусть тебя это больше не удивляет.

У меня в трубке раздались гудки параллельного вызова, и я попросил Эша отключиться. Это была ликующая Люси.

– Я знала! Я им говорила, но они мне не верили! Я знаю тебя, Чарлз Фортьюн, и поэтому ни минуты не сомневалась, что тебе не терпится начать атаку на юную мисс Грей. Это просто здорово!

Я рассмеялся и, попросив Люси на минуту отключиться, вернулся к Эшу. И сказал ему, что собираюсь побеседовать с человеком, который высказывает здравые мысли.

– Тебе нужны здравые мысли? – спросил он. – Тебе уже не пятнадцать лет, Чарли. Помни хотя бы это, если все остальное вылетело у тебя из башки.

Я выдержал паузу.

– Да, по-видимому, я так и не стану обращаться к тебе за советом. Пока, Эш.

Я возобновил беседу с Люси.

– Это так романтично! – сказала она.

– Правда? – Наконец-то нашелся человек, способный оценить то, что со мной происходит.

– Это должно было случиться. Я в самом деле за тебя рада, Чарли.

– Спасибо, Люси.

– Только не испохабь все.

А вот это действительно дельный совет.

Фантазия:

Влюбленные обедают при свечах, не разнимая рук и глядя друг другу в глаза. Чувства обуревают их, и они решают прервать трапезу и направиться прямо в квартиру Элли.

Реальность:

Довольно близка к фантазии. Шеф-повар вышел осведомиться, отчего мы не заказали главное блюдо. Я начал длинно и путано объяснять, что у нас был поздний ланч и, поскольку мы идем в театр, сейчас будет ранний обед. Элли бросила на меня неодобрительный взгляд.

– Честно говоря, – обратилась она к шеф-повару, – это наше первое свидание после того, как мы годами ходили вокруг да около друг друга, и мы не можем дождаться той минуты, когда окажемся наедине.

Он усмехнулся, и мы отбыли, унося с собой в качестве подарка от заведения большущий кусок «тирамису».[25]

Фантазия:

Оказавшись в квартире Элли, я тотчас же прижал ее к двери и осыпал поцелуями. Наша взаимная страсть забушевала сильнее.

Реальность:

Я прижал Элли к двери, и мы впервые как следует обнялись. Вначале все было чудесно, поцелуи были нежными и легкими. Но потом ее язык начал методично путешествовать по моим зубам, словно она, покончив с любимым супом, вылизывала тарелку. Закончила она тем, что укусила меня за нижнюю губу. Оторвавшись от Элли, я потащил ее в спальню, где и столкнулся с проблемой носков.

Фантазия:

Тут можно добавить что-нибудь насчет ее глаз, расширившихся от восторга, когда она узрела мои мужские достоинства.

Реальность:

Поскольку я продолжал стоять, то единственное, что мне оставалось – это поглаживать уши Элли. Я быстро понял, что это не эрогенная зона. Легкий массаж ее затылка оказался более эффективен: Элли даже перестала возиться с последней пуговицей, мешавшей ей освободить меня от брюк.

Когда я наконец скинул брюки, Элли оттянула резинку моих трусов и, заглянув внутрь, обратила ко мне очень серьезное лицо:

– Знаешь, каково это: годами воображать, как что-то выглядит, а потом вдруг увидеть и понять, как сильно заблуждалась?

Я закатил глаза. Правда, мне польстило, что она годами размышляла на эту тему, однако было лишь два варианта закончить ее мысль: «больше» или «меньше». Я не готов был рисковать.

– Не суть, – лаконично ответил я и подтянул Элли вверх, так что мы снова оказались лицом к лицу. Уж лучше пусть вылизывает мне зубы, чем пускается со мной в дискуссию на тему, имеют ли значение один-два дюйма в ту или другую сторону. Да и мой дантист будет доволен.

Фантазия:

Наконец-то я завладел ее грудями.

Реальность:

Наконец-то что-то начало происходить. Я неловко расстегнул пуговицы на блузке Элли и снял ее, продолжая целовать. Затем поцеловал ее подбородок, шею, спускаясь все ниже – пока не добрался до груди. Есть что-то завораживающее в этой ложбинке, и это сводит меня с ума. Сколько времени провел я подростком, терпеливо поджидая, когда женщины наклонятся или усядутся и я смогу заглянуть за вырез платья! Эта ложбинка так много обещала!

Мои руки переместились Элли за спину, и, быстро справившись с крючками, я расстегнул бюстгальтер. Ядрышки выкатились, освободившись из скорлупок, и, приподняв их снова, я зарылся в них лицом, ощутив аромат мыла. Лизнув соски, я осторожно подул на них, и они моментально затвердели.

Я так сильно возбудился, что решил сделать шаг назад.

– Сними брюки, – велел я осипшим голосом, и Элли беспрекословно повиновалась. Зайдя со спины, я притянул ее к себе, и Элли прижалась ко мне всем телом. Уткнувшись носом ей в шею, я начал ласкать ее груди.

Затем моя правая рука забралась в ее голубые трусики и, легонько проведя по ягодицам, принялась нетерпеливо тянуть за шелковую ткань. Трусики отправились вслед за брюками, туда же полетели и мои трусы. Опрокинув Элли на постель, я встал над ней, беззастенчиво разглядывая ее. Это была воплощенная мечта!

В школе у меня был приятель по имени Дэниел Маркус, который следующим образом мстил за свои огромные очки, дурацкую стрижку и вечно сопливый нос: он объяснял другим мальчикам, почему у них так же мало шансов с девчонками, как у него. Как ни странно, это на меня действовало. Я понемногу терял уверенность каждый раз, когда мы сидели на ограде игровой площадки, глазея на девчонок, и он говорил: «Элли Грей? Зажигалка Элли Грей? У тебя не было бы ни малейшего шанса, даже если бы вас с ней заперли вдвоем в комнате и прозвучал бы сигнал воздушной тревоги, а она решила бы перед смертью заняться сексом».

Мне хотелось сейчас позвонить Дэниелу и сказать: «Помнишь Элли Грей? Ну так вот, она лежит передо мной голая. Да-да, Очкарик, совершенно голая. И прямо писает кипятком. Что ты на это скажешь, Четырехглазый?» Вероятно, Дэниел напомнил бы мне, что сам-то он в конце концов женился на самой роскошной девице в школе, которая один год даже была избрана Мисс Уиком. К тому же он теперь – владелец нескольких процветающих фитнесс-центров. Но я бы все равно с удовольствием щелкнул его по носу.

И тут Элли улыбнулась, и все посторонние мысли вылетели у меня из головы. С совершенно невинным видом, глядя мне прямо в глаза, она провела пальцем по своей груди и между ног.

Сейчас мне было уже не до фантазии. После короткой схватки в постели я оказался сверху. По выражению лица Элли я понял, что любовная прелюдия не нужна, и это меня обрадовало. Я всегда считал, что она предназначена только для дам. Внезапно она сильным толчком сбросила меня и опрокинула на спину. Встав на колени, Элли, казалось, готова была сесть на меня верхом, но вдруг взгляд ее прояснился.

– Черт возьми! Презерватив!

Я хотел было указать на мои брюки, в кармане которых лежал бумажник, куда я перед уходом в слабой надежде сунул… Но Элли меня опередила: она выудила пачку презервативов из ящика комода. И начала их нетерпеливо сортировать.

– Ничего себе эти цветные презервативы, а? – пробормотала она, швырнув один на пол. – Неужели мужик в ярко-зеленом гондоне может выглядеть эротично? – Еще один полетел на пол. – Или вот этот, цвета карри?

Наконец она выбрала себе по вкусу и, открыв упаковку, улыбнулась мне такой сальной улыбкой, что если бы это видела ее мама, то наверняка отреклась бы от дочки.

– Фокус для вечеринок, – объяснила Элли и, взяв презерватив в рот (Искорка рассказывала мне, как делала то же самое в те времена, когда ей приходилось вертеться), начала надевать мне его. – Смотри, совсем без рук, – хихикнула она, покончив с этим, причем времени у нее ушло немало. Мне не хотелось знать, где она этому научилась.

– Я никогда не бывал на подобных вечеринках, – буркнул я, когда Элли начала медленно-медленно наклоняться надо мной.

В мозгу зароились воспоминания. Вот нам по четырнадцать лет, и мы вместе делаем домашнее задание по географии. А потом меня оставили после уроков за то, что я его списал у Элли. Ее не наказали, и я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так хохотал, как она. А когда меня наконец отпустили, она ждала за воротами с мороженым, купленным мне в утешение. Нам уже двадцать четыре, и мы старательно избегаем друг друга в Рождество, которое праздновали у ее мамы. Элли была такой красивой в жемчужно-сером платье, что сердце мое гулко забилось и мне захотелось сказать что-нибудь такое, чтобы все началось с начала. Но тут ее подхватил какой-то бойфренд – огромный, в толстом шерстяном свитере, с гигантскими ямочками и таким шикарным автомобилем, что, наверно, член у него явно был не длиннее трех миллиметров. Элли бросила на меня насмешливый взгляд через плечо, и я отвернулся, усиленно моргая. А когда нам с ней было по восемь, мы играли в футбол у нас в саду за домом. Я забросил мяч в соседский сад и постучал в их ворота, но никто не отозвался. Через забор лезть я побоялся. С презрительным взглядом по поводу никчемности мужчин, который она довела до совершенства в последующие годы, Элли забралась туда сама и, подобрав мяч, уже начала перелезать обратно. «Помоги мне, Чарли!» – в ужасе завопила Элли, и я перетащил ее через забор. Потом мы вместе лежали на траве, и Элли плакала, уткнувшись мне в плечо. Я вдыхал запах ее волос, от которых сладко пахло летом. И, наконец, я в мыслях своих вернулся на игровую площадку – мы с Элли тогда поцеловались, и это был самый эротический момент в моей жизни… Не считая того, что происходит сейчас. Я вновь вспомнил, с каким выражением лица она призналась мне сегодня в любви, и наконец-то прошлое утратило свое значение.

Огонь запылал, обдавая нас жаром, и воспоминания сгорели в его пламени. Я посмотрел на Элли снизу: лицо зарделось, на подбородке появилась ямочка, рот слегка приоткрылся. И я ощутил сладострастные спазмы. Все, больше мне не выдержать, я уже не в силах сдерживаться. Сжав рукой ягодицы Элли, я еще сильнее притянул ее к себе.

Фантазия:

Элли – это все, о чем я мог только мечтать.

Реальность:

Наконец-то я получил вознаграждение меня за годы ожидания.

ГЛАВА 14

Я и представить себе не мог, что пребывание в постели в течение целого дня так выматывает. Все, на что я был способен, когда на следующее утро добрался до работы, – это лишь нетвердой походкой войти в кабинет Эша. К счастью, у меня хватило сил на то, чтобы изобразить торжествующую улыбку.

Мы с Элли проснулись поздним воскресным утром. Единственное, что могло вытащить нас из постели – это необходимость пойти в туалет либо на кухню. Мы лежали обнявшись, прислушивались к дождю, стучавшему в окно, и нежились в тепле, наблюдая, как окончательно портится погода.

– Дождь, – резюмировала Элли. – Терпеть не могу мокнуть.

– И в кино не идет ничего хорошего, – добавил я. – К тому же у нас тут под боком есть ящик, так что какой смысл?

– Возможно, мы могли бы сходить в какую-нибудь картинную галерею или в музей – в общем, что-нибудь такое, – продолжала она. Однако чувствовалось, что даже перспектива окунуться в горячую лаву вызвала бы у нее больше энтузиазма. – Ну, знаешь, что-нибудь в плане приобщения к культуре.

– Мне всегда казалось, что я мало пользуюсь тем, что может предложить Лондон, – признался я.

Последовала пауза.

– Кстати, у меня есть «Тайм-аут!»[26] на эту неделю – вон там, у кровати. Мы могли бы прочесть обо всех выставках, а то будет несправедливо, если мы посетим лишь одну, а остальные обойдем вниманием. И таким образом мы действительно приобщимся к культуре, да к тому же не промокнем.

– Это то, что надо! А потом мы сможем пойти на ту выставку, которая покажется нам самой интересной.

– Но только не сегодня.

– Конечно, нет. Может быть, через несколько недель.

– Да, тогда у нас будет достаточно времени, чтобы принять правильное решение.

– Вот именно. Знаешь ли, культуру нельзя брать кавалерийским наскоком.

Мы еще глубже зарылись в перину, довольные тем, что вскоре сделаемся в высшей степени просвещенными и утонченными.

– Ты знаешь, чего бы мне сейчас хотелось на самом деле? – спросил я. – Рука Элли скользнула вдоль моего бедра. – Да, конечно, этого мне тоже хочется. Но знаешь, чего бы мне хотелось еще? – Элли положила мою руку себе на бедро. – Но мы ведь уже выяснили, что мне хочется и этого. Но прямо сейчас я бы хотел съесть такой большой завтрак, что к тому времени, как я его закончу, он бы плавно перешел в обед. Секс всегда пробуждает аппетит.

Смачно облизнувшись, Элли согласилась, что было бы недурно позавтракать. Но никому из нас не хотелось вылезать из теплой постели, чтобы осуществить эту замечательную идею, поэтому я начал выпихивать Элли. Надо отдать ей должное, она боролась до последнего, вцепившись в кровать, но в конце концов рухнула на пол. Наклонившись к ней, я сказал:

– Ну, вот ты и встала. Так что можешь заодно приготовить завтрак.

Элли прошествовала на кухню, а я, подоткнув под себя пуховое одеяло, лежал, смакуя эту минуту. Трудно было решить, что именно в данной ситуации доставляет мне самое большое удовлетворение:

а) что я увидел Элли голой. Конечно, это было так по-детски, но для меня это было очень важно. И как мне хотелось вернуться назад во времени и заверить себя, четырнадцатилетнего, что в конце концов это произойдет;

б) что я нахожусь в кровати у Элли, причем для этого мне не пришлось взламывать ее замки;

в) что у меня была самая упоительная ночь любви за всю мою жизнь – и в смысле качества, и в смысле партнерши;

г) что, к собственному моему удивлению, эта ночь была такой продолжительной. Вероятно, тут сказалось потрясение от того, что я увидел Элли голой;

д) что Элли сейчас готовит мне завтрак голышом – правда, я уже начинал беспокоиться, уж не стряпает ли она там жаркое; или

е) что я увидел Элли голой; от этого было никуда не уйти, и я снова и снова возвращался к этой мысли. Ведь это было… как бы получше выразиться? Это было огромным облегчением.

Минут через десять в дверях показалось озабоченное лицо Элли.

– Кажется, я говорила как-то, что я – не самая лучшая стряпуха в мире, – начала она.

– О боже! – воскликнул я. – Подгоревший корнфлекс!

– Нет, я же все-таки не умалишенная, – продолжила она сурово. – Однако, поскольку я часто ем вне дома…

– Ты имеешь в виду обед на рабочем месте?

– Я просто хочу сказать, что редко хожу по магазинам, – сказала Элли, начиная злиться. – Так что в холодильнике пустовато.

Я подумал, что при данных обстоятельствах могу позволить себе проявить великодушие.

– Все в порядке. Я уверен, что если завтрак будет приготовлен твоими руками, то он будет замечательным.

Элли внесла поднос с едой и поставила на мое обозрение.

– Может ли открывание консервных банок официально считаться приготовлением завтрака?

– Какая прелесть! – восхитился я. – Консервированная спаржа. Сто лет не ел ее на завтрак! И картофельные чипсы с беконом. Самое то для завтрака!

– Тут еще пирог, – воинственно заявила Элли, указывая на тарелку в центре подноса. – Очень неплохо пойдет с хорошей чашкой чая.

Я с подозрением взглянул на свою чашку: она явно была холодной.

– Это чай?

– Нет. Апельсиновый сок, это же видно. Я ведь говорила, что некоторое время не ходила в магазин.

Я потыкал в пирог вилкой.

– Что-то не похоже на свадебный пирог.

Элли досадливо поморщилась.

– Общеизвестно, что свадебный пирог сохраняется в морозилке неделями. И даже месяцами.

Я не рискнул задать вопрос, чтобы не нарваться на ответ, заканчивающийся словом «годами». Осторожно поставив поднос на пол, я широко раскрыл объятия.

– Полагаю, что есть способы провести время и получше, ты согласна?

– О нет, пьянчужка несчастный! Ты ничего не получишь, пока не съешь всю эту спаржу.

К полудню страсти улеглись, и мы смотрели старый фильм. Умиротворенная Элли лежала у меня на груди, и я нежно гладил ее волосы. Когда фильм закончился и Элли отправилась в туалет, зазвонил телефон.

– Возьми трубку, ладно? – прокричала она.

– Алло! Э-э, это жилище Элинор Грей. Я хочу сказать, дом. Точнее, квартира.

– Чарлз? – послышался взволнованный голос. – Это ты?

В течение многих лет мне доводилось весьма приятные беседы с мамой Элли. Но сейчас был явно не тот случай.

– Нет-нет. Мое имя… Эш.

– Не дурачься, Чарли. Я узнала твой голос.

Я попытался взять двумя октавами ниже.

– Нет, в самом деле. Я Эш… Ханна. Меня зовут Эш Ханна.

– Твоя проблема, Чарлз Фортьюн, в том, что все для тебя – шуточки. Так считает твоя мама. – Однако в голосе чувствовалась теплота.

– Да, миссис Грей, – обреченно произнес я. Перспектива нашей с Элли свадьбы, столь грандиозной, что можно будет пригласить практически всех обитателей Бэкингемшира, искупала любые недостатки, которые могла видеть во мне ее мать.

«Итак, ты серийный убийца, – могла бы сказать она. – Однако это не значит, что ты не сможешь сделать мою Элинор счастливейшей матерью троих красивых детишек». Их всю жизнь расстраивало, что мы никак не сделаем то, чего от нас так давно ждут (правда, за последние сутки ситуация изменилась). Ни Элли, ни я ни за что на свете не захотели бы еще больше подначить наших мамочек, выдав им секрет нашей прошлой ночи.

– Как твои дела? – спросила она.

– Прекрасно, миссис Грей. А ваши? – У меня было такое ощущение, будто мне восемь лет.

– Очень хорошо, Чарлз. Спасибо за внимание. Как твоя мама?

Это был на редкость лицемерный вопрос: ведь она чуть не ежечасно общается с моей матерью. Обе крайне взволнованы тем, что мы с Элли снова начали разговаривать друг с другом. А вот что касается меня, то я уже несколько дней не звонил своей маме, чтобы избежать вопросов об Элли.

– Тоже чудесно, миссис Грей. И вам спасибо.

– Хорошо. Я рада это слышать. Ты не переутомился, а? Надеюсь, не слишком много работаешь? – Я ухмыльнулся своим игривым мыслям.

Дело в том, что мама Элли, судя по всему, заботится о том, чтобы я был в полном порядке, когда придет мое время влиться в семью Грей. Поэтому она всегда обращалась со мной, как с биологическим видом, находящимся на грани вымирания.

– Нет, в данный момент все действительно хорошо, – ответил я.

Последовала пауза.

– Итак, Чарлз, должна признаться, меня несколько удивило, что ты подошел к телефону в квартире Элли. С ней все хорошо, не так ли? Ничего не случилось? – спросила она с надеждой, и мне стало не по себе.

– С ней все хорошо, миссис Грей. Ей просто нужно было… – Почему-то я не смог произнести «в туалет». В тот момент затмения ума для меня это было равносильно тому, чтобы признаться в наших интимных отношениях. К тому же я знал, что миссис Грей осудила бы такое неподобающее леди поведение Элли в присутствии Чарли – потенциального жениха. Казалось бы, ведение переговоров о многомиллионных сделках, которое постоянно затягивалось на всю ночь, должно бы приучить меня быстро соображать – но я смог лишь промямлить первое, что пришло в голову: – Ей нужно было в зоомагазин.

Именно в эту минуту, безошибочно выбрав время, вернулась Элли. Мысль, что теперь ее можно назвать моей любовницей, отвлекла меня от разговора.

– Зоомагазин? – В голосах Элли и ее матери прозвучали совершенно одинаковые нотки изумления. Прикрыв рукой трубку, я сообщил:

– Это твоя мать.

Элли пришла в неописуемый ужас.

– Она не должна знать, что ты здесь, – прошипела она, и груди ее заколебались из стороны в сторону, словно тоже были в панике.

Я взглянул на нее, как на умалишенную.

– Тебе не кажется, что об этом поздновато говорить?

– Зоомагазин? – повторила миссис Грей. Глядя на Элли, как кролик на удава, я сделал глубокий вдох и, снова поднеся ко рту трубку, стал сочинять дальше.

– Да, зоомагазин. Видите ли, я присматриваю за одним домашним зверьком, так как его хозяин – мой коллега – уехал в отпуск. А поскольку мне самому придется уехать на день, я попросил Элли за ним присмотреть. Но я позабыл захватить для него корм – вы же меня знаете, миссис Грей. Так что она пошла купить корм. – Элли в отчаянии качала головой, наблюдая, как я рою себе яму. – Будем надеяться, что там найдется хороший корм. – Я сделал слабую попытку засмеяться, а Элли так на меня взглянула, что стало ясно: в постель мы теперь вряд ли уляжемся вместе.

– Как это необычно! – изрекла миссис Грей. – А кто там у вас?

– В каком смысле?

– Ну, какая это зверюшка?

– Зверюшка?

– Ну да. Кто этот домашний любимец?

Я лихорадочно оглядел спальню Элли, и на глаза мне попался плакат на стене: «Битлз» переходят Эбби-Роуд по «зебре».

– Это зебра, – ответил я. Элли постучала себя по лбу.

– Зебра? – не поверила своим ушам миссис Грей.

– Ну ты и придурок! – выдохнула Элли.

– Зебра… Рыба-зебра, – нашелся я. – В аквариуме. Конечно, это не настоящая зебра. Это было бы так смешно! – Я захохотал, как буйнопомешанный. – Знаете, у нее такие полоски, белые и черные, как у зебры. Наверно, отсюда и название – рыба-зебра.

– О, понятно. Как это необычно! – повторила миссис Грей. – И как мило, что вы вдвоем ухаживаете за ней.

– Вы же знаете Элли. Золотое сердце, – сказал я.

Элли ринулась из спальни и сильно хлопнула входной дверью. Потом вернулась в спальню и громко произнесла:

– Чарли, я купила корм. Дальше справлюсь сама. Тебе пора.

Я протянул ей трубку со словами:

– Это твоя мама. Мы тут очень мило болтаем.

– О, вот как? – сказала Элли. – Спасибо. А теперь пока.

Я передал ей трубку и остался стоять на месте.

– Я сказала: «А теперь пока», – повторила Элли, указывая на дверь.

Я поспешил к входной двери и, распахнув ее, увидел соседа, выходящего из квартиры напротив. Вот тут я пожалел, что не накинул на себя что-нибудь из одежды. Крикнув: «Пока!», я захлопнул дверь и, прокравшись обратно в спальню, плюхнулся на кровать.

– Мама, прекрати, – сказала в трубку Элли и мрачно взглянула на меня. – Мы вместе работаем. И беседуем друг с другом по долгу службы. Но это не делает нас друзьями, так что не возлагай особых надежд. Не похоже на то, что в ближайшем будущем мы уляжемся в постель вместе.

Элли сделала ударение на слове «вместе», и по губам ее скользнула улыбка. Это была одна из тех блистательных полуправд, в которых изощряется юридический ум. Мы не могли в ближайшем будущем улечься в постель вместе, ибо я уже лежал в ней. Конечно, мы знали, что скоро придется им все открыть, но еще не пришло время.

Миссис Грей продолжала трещать, и Элли прикрыла трубку рукой.

– Рыба-зебра! – Ей все еще не верилось. – Это же надо такое придумать! – Но взгляд ее смягчился, а глаза смеялись.

Голос в трубке затих.

– Нет, мама. Я не считаю, что две наши семьи должны устроить в воскресенье праздничный ланч. Последние дни я так много общалась с Чарли, что мне бы определенно не хотелось увидеть его еще и за обеденным столом. – Я захихикал, и Элли швырнула в меня подушкой.

– Послушай, мне пора, – сказала Элли, но ее мама была не из тех, кто любит прощаться. Она проговорила еще по крайней мере минут пять, и наконец Элли не выдержала: – Мне действительно пора уходить, да и рыба-зебра, наверно, умирает с голоду. – И она положила трубку. – Если так дальше пойдет, – заявила Элли, падая на постель рядом со мной, – я, пожалуй, пойду и куплю себе эту проклятую рыбу-зебру, если только она существует в природе. Пусть хоть что-нибудь напоминает мне о том кратком счастливом периоде, когда в наши отношения еще не вмешались наши мамы.

К вечеру мы единогласно проголосовали за китайскую еду с доставкой на дом. На кухне у Элли из съестного остались лишь три банки спаржи, немного бобов с соусом чили и полтюбика «Мар-майт».[27] Как бы мы ни пытались сочетать эти ингредиенты, из них невозможно было что-нибудь приготовить.

Мы накинули тенниски и, сидя в постели друг против друга, обменивались пластиковыми коробочками с едой.

– Я хотела бы кое-что у тебя спросить, – произнесла Элли с набитым ртом: она уплетала свинину в кисло-сладком соусе. – Этот вопрос мучил меня годами. С кем из девчонок в школе ты потерял невинность?

– Прости? – Наши отношения развивались слишком стремительно: обычно такой вопрос задают спустя несколько свиданий.

– Давай, рассказывай. Теперь это едва ли имеет значение – мне просто интересно узнать.

Как бы близки мы ни были раньше, все же было не принято, чтобы такие вопросы обсуждались мальчиком и девочкой. К тому же мы с Элли трепетно относились друг к другу. Поэтому беседы об уикенде сводились к фразам типа: «Ты хорошо провела время?» – «Да, нормально».

– Это Элейн Пиндер?

Я нахмурился, пытаясь вспомнить, как выглядела эта Элейн Пиндер.

– Она носила брекеты до восемнадцати лет?

– Правильно.

– И при ней всегда была ручная мышь.

– Вот видишь, ты ее помнишь!

– Возможно. Но могу заверить тебя, что между нами никогда ничего не было.

– А как насчет Джозефины Стаббс? Ведь она была в твоем вкусе.

– А именно?

– Безмозглая, смазливая и доступная. Вот все, что тебе было нужно. И не смотри на меня, как обиженный щенок. Ты знаешь, что это правда.

– У нее было очень приветливое выражение лица, вот и все, – сказал я, делая слабую попытку защититься.

– Значит, это была она.

– К сожалению, нет, – признался я. – Она сказала, что я все время маячу около нее, как привидение. И попросила своего брата пригрозить мне расправой, если я не отвяжусь.

– Но он же был на три года моложе нас, не так ли?

– Я не выношу насилия.

Элли смеялась так долго, что это стало уже выглядеть невежливым.

– Итак, кто же это все-таки был?

Я усмехнулся.

– Ни за что не угадаешь.

– Шелли Эварт?

– Желе Эварт? О нет, прозвище было очень уж метким.

– Мартина Уилсон?

– Она бы никому не позволила сунуть руку себе в лифчик. Берегла себя для настоящей любви, как она мне сказала.

– Но она же вышла замуж за этого жуткого Барри Фентона, не так ли?

Я не сомневался, что Элли сейчас вспоминает то же, что я: как Барри пукал перед каждым учителем, бросая таким образом вызов. Его заключительным сольным номером было выступление перед директором школы на ежегодном вручении призов, а зрителями – изумленные родители.

– Это доказывает, что любовь не только слепа, но еще и глуха, – заключил я.

– Кэрри Ванесса Дин?

– Скажу лишь, что ребята не зря прозвали ее КВД.

– Тогда Хелена Макдермотт.

– Мы с ней, вероятно, согрешили бы, если бы не эти заморочки с энурезом и резиновыми трусиками. Это даже меня достало, хотя я и был озабочен. Мы прозвали ее Водопроводным краном: только дотронься – и готово дело! Да уж, повертелся я, как уж на сковородке, объясняясь со своими предками, когда они вернулись домой в тот вечер!

Элли издала стон и потребовала, чтобы я раскололся.

– Сначала тебе придется уплатить дань натурой, – заявил я, и хотя Элли скорчила гримасу, демонстрируя свое отвращение, она тут же сдалась. Скинув тенниску, она предстала во всей красе, и я немедленно завелся.

Уж так устроены мужчины, что после бурных восторгов любви их тянет вздремнуть. Вот и я сейчас боролся с этим непреодолимым желанием. Мне пока что не встретилась такая женщина, которая сказала бы: «Ты действительно выложился, Чарли, за что я безмерно тебе признательна. Ты заслужил право отойти ко сну прямо сейчас, так что не обращай на меня никакого внимания».

Элли ткнула меня в спину палочкой для китайской еды.

– Ну что же ты! Ты же собирался мне рассказать, кто это был.

Я улыбнулся про себя.

– Тебе это не понравится.

Вид у нее был крайне самодовольный.

– Думаю, я это переживу. В конце концов, это было пятнадцать лет тому назад.

Я повернулся к ней лицом, чтобы в полной мере насладиться произведенным впечатлением.

– Дана Дэвис.

Элли поднесла руку ко рту и ткнула палочкой себе в глаз. Она выругалась от боли, потом произнесла с потрясенным видом:

– Нет!

– О да! Она была твоей лучшей подругой в школе. – Я с удовольствием сыпал соль на раны Элли. Сколько же лет я ждал этой минуты! – Значит, она не все тебе рассказывала.

– Не все.

– Удивительно, не правда ли? – ухмыльнулся я.

– Но она же тебя ненавидела!

– Я знаю. Но мы же с ней всего-навсего занимались сексом, а это такой пустяк.

– Я просто не могу поверить. – Я никогда не видел Элли такой огорошенной – просто приятно было на нее посмотреть.

– Но, как сказал один великий человек, это самый потрясающий из всех пустяков.

Элли никак не могла переварить услышанное.

– Но она же оказалась лесбиянкой.

Я непринужденно откинулся на подушки.

– Да, когда я узнал, то размышлял над этим. Само собой, я предположил, что после меня для нее умерли все другие мужчины. А поскольку ей не попался никто лучше меня, то она перешла на женщин.

– Есть вещи, в которые я отказываюсь верить, – в полном смятении заявила Элли.

– Как ни печально, но ты права, – сказал я. – Я столкнулся с ней лет пять тому назад в баре. Выяснилось, что вообще-то ей нравилась ты, но поскольку она знала, что подобное не для тебя, так сказать…

– Чарли! – прорычала она.

Я продолжал улыбаться, очень довольный собой, и это явно раздражало Элли.

– Я тут ни при чем – просто повторяю слова Даны. Так как ей не светило заполучить тебя, за неимением лучшего она занялась мной – ведь мы с тобой были так близки. – Элли не переставая мотала головой, отрицая все. – В самом деле, какая ирония: ведь мальчишки называли тебя Элли Розовая – и все оттого, что ты воротила нос от парней.

Новости слишком быстро сыпались на голову Элли.

– Как они меня называли?

– Да ладно! Теперь это вряд ли имеет значение, – повторил я ее слова. – Ведь это было пятнадцать лет тому назад.

По-видимому, Элли действительно оскорбилась.

– Я… просто… не могу… я не верю этому, – проговорила она и, швырнув тарелку на постель, прошествовала в туалет.

– Если хочешь, я им позвоню и подтвержу, что ты не розовая, – крикнул я ей вслед.

– Ты… ты… да заткнись ты! – вот все, что пришло ей в голову. Я был не самым популярным мальчишкой в школе, но таким покладистым, что мне так и не дали никакого прозвища.

Через несколько минут Элли с горестным видом вернулась в комнату.

– Ты прав, это глупо. Ведь это было пятнадцать лет тому назад. – Она заколебалась. – Но… э-э… еще одна вещь.

– Сколько угодно, – великодушно разрешил я.

– Сколько лет тебе было, когда… ну, ты понимаешь – с Даной…

– Шестнадцать. Это произошло у тебя на дне рождения, как это ни смешно. Тебе тогда исполнилось шестнадцать.

Элли прикрыла руками уши.

– Все, я больше не хочу ничего слышать. Исповедь окончена.

Я попытался поведать, как мы с Даной ускользнули в сарай отца Элли, но она начала громко жужжать, расхаживая по комнате. Я затих, и она осторожно приоткрыла уши. Я собрался было заговорить, но Элли снова закрыла уши и зажужжала.

Когда она снова смогла меня слышать, я поспешно произнес:

– Я только хочу сказать еще одну вещь.

Элли взглянула на меня с подозрением, явно опасаясь новых живописных деталей.

– Я сделал это только за неимением лучшего: тебя-то я не мог заполучить.

Элли невольно улыбнулась. Она заговорила, и в голосе ее снова зазвучала нежность:

– И ради секса, надо полагать.

– Да, конечно, ради секса тоже. Но даю тебе слово, что я представлял себе именно тебя, когда…

Тут Элли снова заткнула уши и принялась очень громко петь.

ГЛАВА 15

Мы с Элли договорились скрывать на работе наши отношения – хотя бы первые несколько недель. Эта была кратковременная победа иллюзии над реальностью.

Служебные романы – дело обычное в юридических фирмах. Когда проводишь вместе столько времени, а частенько засиживаешься до глубокой ночи, взгляды невольно встречаются над раскалившимся ксероксом, и страсти норовят вырваться наружу. А не каждый способен направить их исключительно на составление проекта договора на восьмидесяти страницах.

«Баббингтон» может похвалиться двумя браками, заключенными между компаньонами: ведь наилучший способ следить за своим партнером – это самому стать его второй половиной. Фольклор «Баббингтона» также хранит предания о всевозможных вариантах: компаньоны и секретарши, компаньоны и стажеры, младшие сотрудники и библиотекари. Несколько лет тому назад была замечена в высшей степени странная любовная связь между влиятельным старшим компаньоном и приземистой, угрюмой и усатой уборщицей из Восточной Европы. Ее смена начиналась в полночь, и единственные английские фразы, которые она знала, – это: «Очистите помещение! Убирайтесь из офиса!» За глаза их называли «Сосунками», потому что если приложить ухо к двери его кабинета (любимое занятие стажеров), можно было услышать громкое причмокиванье и чавканье.

В общем, история нашей фирмы хранит много сведений о том, как юристы проделывали друг с другом то, что так успешно практиковали на своих клиентах. Но, несмотря на это, Элли очень беспокоило, что если наши отношения станут достоянием гласности, они могут погубить нашу карьеру – особенно ее собственную. «Это так непрофессионально, – твердила она в воскресенье вечером. – Не успела я переступить порог «Баббингтона», как оказалась без трусиков».

Поскольку в данный момент она действительно была без трусиков, да и без остальной одежды, трудно было отнестись к ее словам серьезно. «С их точки зрения, это не так уж и плохо, – успокаивал ее я. – Если бы у тебя был бойфренд на стороне, ты бы всегда рано убегала с работы, чтобы встретиться с ним. А я – всегда под рукой».

Но Элли заставила меня поклясться, что я никому не скажу. Честно говоря, меня удивила ее наивность. Впрочем, не каждая юридическая фирма в Сити – такой рассадник сплетен, как «Баббингтон». Элли еще предстояло это узнать.

Так что меня ни в коей мере не удивило, что уже в понедельник компаньоны, сотрудники и секретарши бросали на меня многозначительные взгляды. Их каждодневная работа так скучна, что они жадно набрасываются на любую сплетню и распространяют ее с такой скоростью, что за ними не угнаться и и-мейлу. Не имело значения, кто проговорился – Ханна, Люси или Эш, – но я бы поставил на Эша. Я ничуть не расстроился: поговорят пять минут – и забудут. К тому же, в отличие от Элли, я не беспокоился о последствиях. В конце концов, Грэхем не раз говорил мне, что у него никогда не возникало проблем со служебными романами. «Здесь всегда больше шансов на успех», – ухмылялся он.

Не прошло и часа с начала рабочего дня, как в кабинет влетела моя секретарша Сью с целой пачкой писем и неуклюже попыталась навести разговор на уикенд. Видно было, что она просто сгорает от желания задать вопрос, но ей мешал Ричард: она все время бросала на него взгляды через плечо. Ричард сидел с мрачным видом, созерцая файл, над которым я просил его поработать, и явно ничего не делая. Я много раз объяснял ему, что нужно по крайней мере открыть файл, прежде чем с чистой совестью включить счетчик и начать начислять себе рабочие часы. Думаю, что его доконало слово «совесть».

– Я сейчас столкнулась с Элинор, – нерешительно начала Сью.

Я не соблаговолил оторваться от корреспонденции.

– В самом деле? Надеюсь, никто из вас не пострадал.

Сью на пару лет моложе меня, и она была моей секретаршей с самого начала, поэтому прекрасно изучила все мои дешевые уловки.

– У нее был такой самодовольный вид!

– Вероятно, у нее был замечательный и судьбоносный уикенд, – ответил я с легкой улыбкой.

– Я слышала, что у нее новый ухажер, – заметила Сью.

Я продолжал просматривать почту.

– Несомненно, что-нибудь особенное. С внешностью Адониса. Главный претендент на звание человека года. Элинор пришлось сражаться с целой армией красоток, чтобы заполучить его.

– Как мне сказали, ничего подобного. Всего-навсего еще один адвокатишка – пьянчужка и рохля. Даже штанов приличных не имеет. Ну, ты, наверно, сам знаешь эту породу.

– Хотел бы я быть на его месте, – встрял Ричард.

Сью резко обернулась:

– Простите?

– Хотел бы я быть на его месте. Вот счастливчик!

Сью повернулась ко мне, в глазах ее был смех. Неудивительно, что Ричарду ничего не рассказали. Дело было не только в том, что своими манерами он мог бы шокировать некоторых заключенных в тюрьме Стренджвэйз. Ричард был сыном старшего компаньона, и его сторонились, как прокаженного. Однажды я попытался ознакомить его с достоинствами ксерокса, дабы подготовить к прозе жизни: ведь стажеры проводят возле него столько часов! Однако Ричард отказался играть по правилам.

Мы стояли возле ксерокса, и я объяснял Ричарду, как он работает. «Когда я был стажером, то мог играть на нем, как на скрипке, – сказал я. Пожалуй, юридические фирмы – это единственное место, кроме ателье ксерокопирования, где этим гордятся. – Меня называли Паганини».

– И вы этим гордитесь? – спросил Ричард, на которого явно не произвело никакого впечатления то, как лихо я выдал несколько фотокопий, чтобы показать, что старик все еще в форме.

– Это значит, что когда у других стажеров возникала проблема, они обращались ко мне, – терпеливо объяснил я. – Благодаря этому я был очень популярен.

– Не знаю, кого это положительно характеризует – вас или их, – заметил Ричард.

– Больше всего это говорит о твоей работе, – резко ответил я. – Привыкай, Мальчик-Ксерокс.

Несмотря на все усилия Ричарда, я уже начинал немного сочувствовать ему. Я пытался сглаживать его острые углы, хотя, по словам Сью, для этого потребовался бы кусок наждачной бумаги размером с Испанию. С ним было действительно нелегко. Я решил, что при следующей попытке задержать его в офисе после 6.30 мне придется применить суперклей, прочные канаты и ручной пулемет.

Таким оживленным, как сейчас, я видел Ричарда всего один раз: во время учебной тревоги на случай пожара, когда нас на полчаса оторвали от рабочих мест. Вообще-то у меня часто возникает искушение поджечь офис: настоящий пожар сильно увеличил бы мои шансы стать компаньоном. По крайней мере дюжина компаньонов не покинула бы свое рабочее место, продолжая начислять себе часы, даже если бы языки пламени уже лизали их рабочий график. И пожар ускорил бы их встречу с Дьяволом, который, как считается, состоит в близком родстве с представителями нашей профессии. Существует старый анекдот о том, как однажды Бог решил привести Дьявола в суд и раз и навсегда разрешить их разногласия. Услышав это, Дьявол рассмеялся и спросил: «А где же ты собираешься искать адвоката»?

Итак, когда речь зашла об Элли, я подумал, что могу позволить себе невинное развлечение: немного подшутить над Ричардом.

– Она как раз в твоем вкусе, не так ли? – спросил я.

– Да уж. – Ричард даже облизнулся. – Стопроцентная женщина. – Он кивнул Сью: – Не хотел вас обидеть. – Даже до него дошло, что жизнь его станет невыносимой, если он не угодит чем-нибудь нашей секретарше.

– А я и не обиделась, – ответила Сью, обменявшись со мной взглядом. Но я знал, что она затаила обиду. – А вы стопроцентный мужчина, не правда ли?

Он был не по возрасту самодовольным.

– Пока что никто не жаловался.

– Вот в чем моя ошибка, – заметил я. – Я оставляю на следующее утро жалобную книгу на ночном столике. – Сью хихикнула. – А тебе не кажется, что ты немного зелен для Элли? Вроде как молоко на губах не обсохло?

– Но был бы не прочь попытать счастья. Люблю бешеных баб. Она же вам на днях чуть глотку не перегрызла – высший класс!

У меня сохранились несколько иные воспоминания о моей стычке с Элли, но я не стал спорить.

– Так за чем же дело стало?

– Это придало бы вам вес в офисе, Ричард, – бессовестно подначила Сью.

– Вы думаете, у меня есть шансы? Мне снова стало его жаль, но не слишком.

– Как говорится, если сам не проставишь себе часы, то не получишь зарплату.

В этот момент в мой кабинет ворвалась Элли, сильно раздраженная. Я впервые увидел Ричарда смущенным. Не могу винить его в том, что Элли волнует его больше, чем юриспруденция.

– Полагаю, что не прерываю никакой важный разговор, – воинственно заявила она.

– Ричард как раз рассказывал, что ему нравится одна женщина, которая старше него, – сказал я, и он бросил на меня уничтожающий взгляд.

Это на минуту отвлекло Элли.

– Кто-то, кого я знаю?

– Вообще-то вы очень хорошо с ней знакомы, – заявила Сью с самым невинным видом.

Элли повернулась к Ричарду:

– Позвольте мне дать вам совет, – обратилась она к нему, и он ответил ей восхищенным взглядом. Правда, она была так сердита, что совершенно не заметила этого. – Путаться с кем-нибудь на работе – это сущее бедствие.

Тут уж вышел из себя я:

– Путаться? И с каких же пор это стало бедствием? – Да, выходит со вчерашнего дня много воды утекло.

– С тех пор, как сегодня утром мне подмигнул парень из этого чертова почтового отдела.

– Ну что я могу сказать? Ты просто притягиваешь мужчин, как магнит. – Я предостерегающе взглянул на Ричарда, чтобы он не вздумал дополнить мои слова.

Элли сжала кулаки в бессильной ярости.

– Дело в том, что абсолютно все знают.

– О чем? – осведомился Ричард.

– Не все, – с удовольствием возразила Сью.

– Обо мне и Чарли. Именно этого я стремилась избежать. Наверно, на этой неделе я увижу объявление об этом в «Вестнике Общества юристов».

– Что именно о вас и Чарли? – Лицо Ричарда выразило страх.

Элли повернулась ко мне в нетерпении:

– Это ты?

В кои-то веки я мог с чистой совестью заявить суду о своей невиновности.

– Конечно, нет. Мы же договорились.

– Из него слова было не вытянуть, к несчастью, – подтвердила Сью. – Единственный раз я хотела, чтобы он все выболтал, но он как воды в рот набрал.

– О чем? – взвыл Ричард.

– Я не болтун, – возразил я.

– Ну хорошо, скажем так: вы просто любите потрепаться.

Элли сердито взглянула на Ричарда:

– Это вы разболтали, чтобы похихикать со своими друзьями-стажерами?

Ричард пришел в ужас, но был в восторге от того, что о его существовании снова вспомнили.

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– Бьюсь об заклад, что это проклятущий Эш, – прорычала Элли, и на этой реплике вошел сам Эш. Это начинало походить на сценку из настоящего французского фарса.

– Я никогда не треплюсь, – проворчал я. – Но я дружелюбен и разговорчив.

– О да, вините во всем меня. Почему бы и нет? Эш всегда во всем виноват. – Он упал в одно из двух кресел, стоявших у моего письменного стола. – Хотелось бы понять, о чем идет речь?

– Это ты всем о нас растрепал? – спросил я.

У Ричарда сделались круглые глаза.

– Вы и она? – обратился он ко мне. Я кивнул, и он взглянул на меня с оскорбленным видом. Я надеялся, что это его впечатлит и, быть может, он даже преисполнится благоговения. Это помогло бы мне наладить с ним контакт.

– Я нахожу оскорбительным, что ты, Чарли, вечно вешаешь на меня всех собак, – с негодованием заявил Эш.

– В самом деле? – ледяным тоном произнесла Элли. Да, в суде она будет наводить ужас.

Глаза у Эша забегали.

– Возможно, я обронил слово при моей секретарше.

Мы обернулись к Сью, которая не считала зазорным кого-нибудь заложить.

– А она, возможно, обронила слово при всем машинописном бюро.

– Моя секретарша рассказала мне, прежде чем я успела сказать ей, – сказала Люси, появляясь в дверях – в голосе ее звучало разочарование.

– Входи, тут много места, – воскликнул я.

– Все только об этом и говорят, – продолжала Люси. – Стажеры заключали пари, как мне сказали. Великая любовь-ненависть.

Элли рухнула во второе кресло и обхватила голову руками.

– Не жди от меня сочувствия, – сказал Эш. – Ты сама постелила себе постель. Я только не понимаю, почему тебе захотелось улечься в нее с Фортьюном.

Элли посмотрела на меня, и хотя во взгляде ее читалась покорность судьбе, она слабо улыбнулась.

В двери показалось лицо Ханны.

– Абсолютно все в курсе, – сообщила она. – Мне сказал Алан. Он был так взволнован!

Она имела в виду компаньона, который ее курировал. Он находил сложные хитросплетения свода законов о приобретении контрольного пакета акций столь пленительными, что, согласно легенде, держал его на ночном столике на случай позднего звонка кого-нибудь из клиентов, а также брал этот свод с собой в туалет.

Ханна протолкнула Люси в мою маленькую комнату, где уже было тесно. Я откинулся на спинку стула, наблюдая, как Элли беседует с Эшем, Сью пытается заговорить с Ричардом, который не сводит глаз с Элли, а Люси болтает с Ханной. Мы часто начинаем рабочий день в таком расслабленном состоянии. Как бы мы ни пытались быть активнее между 9.30 и 17.30, все равно нам хорошо известно, что проторчим на работе бог знает сколько. Так что нам нужно некоторое время на раскачку, особенно в начале трудовой недели.

Наши светские посиделки были грубо прерваны Грэхемом, вошедшим в комнату.

– А, клуб понедельника. Я так и знал, что найду всех вас здесь, – сказал он. – Особенно вас, Элинор. – Он усмехнулся, и я увидел, как напряглась Элли. – Простите, что прерываю ваши посиделки, но мне нужно, чтобы все старшие сотрудники собрались в конференц-зале номер три через пять минут. У нас важная новость. – И Грэхем исчез так же мгновенно, как и появился.

– Наверно, это по поводу сделки «Бритиш Навигейторз», – взволнованно произнесла Люси.

Ханна менее оптимистично смотрела на вещи:

– Ну все, жизнь для нас кончилась.

Эш выпрыгнул из кресла, вдохновленный мыслью, что «Баббингтон» добился, что ведение дела поручили нам: судя по слухам, это была сделка века.

– Да, но вспомни о деньжатах!

Я был того же мнения, что Ханна:

– Вспомни о рабочих часах.

– Вспомните о рабочих графиках, – сказала Элли, и тут мы все заткнулись. – А потом подумайте о премиальных.

Все быстро разошлись по своим кабинетам, и осталась одна Сью. Ей единственной не светило стать компаньоном, поэтому, что бы ни случилось, ее жизнь не кончилась. Ей лишь предстояло быстренько расправиться с работой, которую я подкинул ей вечером в пятницу.

Я отдал распоряжения Ричарду и направился в конференц-зал, находившийся в дальнем конце коридора. Все стены на нашем этаже были выкрашены светло-бежевой краской. Кабинеты юристов располагались на равных промежутках друг от друга, а секретарши были собраны в четыре группы и не имели собственного помещения. Дальше размещалась светло-бежевая кухня и комната с ксероксами, а также другие служебные помещения.

Нам было известно только, что компаньоны уже некоторое время работают над потенциальной сделкой, в которой участвует «Бритиш Навигейторз» – гигантская корпорация. А также, что мы сражаемся с двумя другими крупными юридическими фирмами за право быть главным консультантом в этой сделке.

В маленький зал уже набилось полно народа, более двенадцати сотрудников сидели за столом. Во главе стола восседали четыре компаньона, в том числе Том Галливер, возглавлявший корпоративный отдел, Грэхем и Йан, курировавший Элли. Сама Элли уже заняла место поближе к ним. Я уселся на дальнем конце, и еще в дверь проскользнули двое опоздавших.

– «Бритиш Навигейторз», – начал Том со свойственной ему четкой артикуляцией и бесстрастным видом, – начало переговоры с правлением «Локэл Инкорпорейшн» по поводу рекомендованного предложения. У объединенной компании будет рыночная стоимость порядка девяноста миллиардов фунтов стерлингов, и она станет самой крупной в стране.

Он не смог с собой справиться, и губы его невольно сложились в улыбку.

– Я рад вам сообщить, что «Бритиш Навигейторз» поручило нам выступать от их имени в этом деле.

Мы выразили свое одобрение, легонько постучав по столу в истинно баббингтонском стиле. Том одернул пиджак в узкую светлую полоску, купленный на Сэвил-Роу,[28] – приверженец традиций во всем, суровый, но справедливый. – Это будет самая крупная сделка, с какой когда-либо имела дело наша фирма «Баббингтон Боттс». У «Локэл Инкорпорейшн» имеется по крайней мере шестьдесят дочерних компаний, заслуживающих внимания, и мы покупаем их все. Времени меньше, чем нам бы хотелось, а это означает, что придется трудиться, увы, с небывалым усердием. – Но он произнес последнюю фразу со смаком: усердие означало каторжный процесс, в ходе которого мы будем просеивать мельчайшие детали бизнеса «Локэл Инкорпорейшн», чтобы убедиться, что наш клиент совершит покупку не вслепую. Это такой трудоемкий, нудный и изнурительный труд, что порой мне даже казалось: вот оправдание пребывания юристов на земле.

Том указал на остальных компаньонов:

– Мы будем руководить работой и уже начали разбивать команду на группы, которые будут заниматься различными аспектами сделки. Вскоре вас проинформируют о том, за что вы будете отвечать.

Тут голос Тома понизился, и в нем зазвучали угрожающе нотки.

– Уверен, что нет необходимости напоминать вам, насколько важна эта сделка для «Баббингтон Боттс». Мы добились того, что нам поручили вести это дело, благодаря нашей репутации: известно, что мы выполним эту работу лучше, чем кто-либо другой. И я намерен гарантировать, что мы подтвердим свою репутацию. – Да, понятно: только сделай ошибку – и «камень им на шею – и, конкретно, утопить в Темзе, и концы в воду!»

Возникла пауза, и я начал машинально рисовать в блокноте, лежавшем передо мной.

– Есть вопросы? – спросил Том, в полной уверенности, что их не будет.

Забывшись на мгновение, я пробормотал себе под нос:

– Блин.

– Простите, Чарлз, мне кажется, я не совсем вас понял.

Я взглянул на него с виноватым видом. Все взгляды – насмешливые и изумленные – были обращены на меня.

– О, ничего. Я просто разговаривал сам с собой.

Том слегка нахмурился.

– Вы сказали «блин»? – Тон у него был неодобрительный.

С другой стороны стола донесся подавленный смешок, и вся моя карьера промелькнула передо мной. Я взглянул на свои каракули.

– Гм-м, да. БЛИН. «Бритиш Локэл Инкорпорейшн Навигейторз». Вероятно, вы захотите избежать такого названия, учитывая аббревиатуру, – когда дело дойдет до этого.

Воцарилась жуткая тишина, затем, к моему облегчению, Том громко захохотал.

– Блин. О да, это мне нравится, Чарлз. Не забыть бы рассказать Ронни. – Это, должно быть, Ронни Стюарт, президент «Бритиш Навигейторз». – О'кей, это пока все.

Я быстро пошел к выходу, тряся головой.

– Ты был на волосок от гибели, идиот! – прошептала Ханна.

Грэхем поймал меня и попросил зайти к нему в кабинет. Он запер дверь – обычно он не делал этого, когда мы там были.

– Простите за этот «блин», – сказал я, когда он уселся за свой стол, а я – напротив него.

– Не расстраивайтесь. Том смеется, и мы все смеемся. Это главное. – Он порылся в бумагах, что-то ища. – У меня хорошие новости, Чарлз. Я, помнится, сказал вам, что мы будем рассматривать вопрос о новых компаньонах через несколько месяцев, но комиссия, занимающаяся этим, попросила наш отдел выдвинуть свои кандидатуры сейчас. – Сердце у меня бешено забилось. – Так вот, как я вам уже говорил, мы всегда заботимся о своих. Итак, я предлагаю выдвинуть вашу кандидатуру.

Я с трудом удержался, чтобы не перегнуться через стол и не расцеловать Грэхема. Несмотря на его широту взглядов в этих вопросах, я не был уверен, что наши отношения достигли этой стадии.

– Это превосходно, – ответил я, проявляя чудеса сдержанности.

Он с улыбкой передал мне кипу бумаг.

– Это что-то вроде резюме, в котором вы должны изложить свое собственное мнение о себе и своих качествах. Комиссия будет очень тщательно все проверять, так что нет смысла лгать. Они и не ожидают, что все у вас будет идеально. Главное – это то, что, по моему мнению, вы справитесь. – Желание заключить его в объятия стало непреодолимым.

Меня охватило ощущение счастья, и я с трудом сохранял видимость спокойствия.

– А что будет потом?

– Все объясняется в сопроводительном письме. Будут интервью, презентации и все такое. Но оно того стоит. Впрочем, нет необходимости говорить вам это.

Разумеется, такой необходимости не было. Грэхем встал и протянул мне руку. Я тоже встал, и мы обменялись рукопожатиями – несколько дольше, чем предписывал этикет Баббингтона.

– Вам придется выполнить гигантское количество работы по сделке «Бритиш Навигейторз», – предупредил он. – От этого многое зависит.

Я это и так уже понял. Как слазала Ханна, жизнь для меня кончилась. И тем не менее никогда еще в жизни я не был так счастлив.

ГЛАВА 16

О, сладостный аромат грядущего успеха! Наконец-то мои колеса коснулись колеи кампаньонства, и я тронулся в путь. Я с трудом удержался, чтобы не побежать вприпрыжку в свой кабинет, издавая дикие вопли, как индеец, решающий, спереди начать снимать скальп или сзади.

Слишком долго у меня было ощущение, будто я натираю пол в приемной гарема зубной щеткой. Вероятно, нам предстоит кошмарная работа, и мы будем вкалывать день и ночь, но душа моя была полна восторженного ожидания. Дверь, за которой лежал волнующий, заманчивый мир, наконец-то приоткрылась на один дюйм.

Сначала Элли, а теперь еще и это. Я чувствовал себя так, будто выиграл финал розыгрыша «Кубка футбольной ассоциации», Уимблдон[29] и «Гранд навил»[30] – и все в один день.

Я часто рисовал в своем воображении, как меня вызывают в великолепный зал с высоким куполообразным сводом – зал компаньонов, – для посвящения в компаньоны. Конечно, не существует ни посвящения, ни зала компаньонов, насколько мне известно – но помечтать-то можно! А вдруг этот зал есть в действительности, просто он скрыт глубоко в подвале. По крайней мере, у них должен быть доступ в масонский зал.

Во всяком случае, я всегда рисовал в своем воображении такой зал. Я медленно поднимаюсь к алтарю, а все компаньоны выстроились вдоль стен, как почетный караул, высоко подняв графики рабочего времени и слегка притопывая ногами по каменным плитам в знак одобрения. Перед алтарем стоит старший компаньон, из нимба вокруг его головы исходят лучи света. Он великолепен в своем царственном синем одеянии (цвет корпорации).

Я опускаюсь перед ним на колени, и он торжественно вручает мне ключ от шкафчика с напитками. Потом со скрежетом от пола отделяется маленькая каменная плита и поднимается вверх. На ней – стеклянный футляр. Старший компаньон с величайшей осторожностью снимает стеклянную крышку и поднимает в воздух мой новенький телефон, предназначенный только для компаньонов. «Да здравствует конференц-телефон ВТ XL54», – поет хор компаньонов.

Потом я стою, сжимая в одной руке ключ, а в другой – телефон, и все бурно аплодируют, голуби взмывают ввысь, загораются фейерверки, с небес сыплется конфетти, и ангельский хор поет «Аллилуйя». По неведомым мне причинам сон обычно заканчивается тем, что хор внезапно переключается на шлягер «Разбуди меня пораньше, пораньше», а компаньоны начинают отплясывать, причем их толстые животы вылезают из чудовищно коротких плавок, да к тому же они еще и перебрасываются отрубленными головами младших сотрудников фирмы.

Вообще-то я был бы счастлив ничуть не меньше, если бы Грэхем просто заглянул в дверь и пробормотал два магических слова: «Вы прошли».

Последнее, что сказал мне Грэхем на самом деле – держать новость в секрете. Ни к чему рассказывать кому-нибудь об этом, заметил он, и в любом случае в «Баббингтоне» не принято разглашать подобные вещи.

Но мне было ужасно трудно держать язык за зубами. Я вышел из кабинета Грэхема с мыслью, что все должны знать: меня официально признали достойным стать компаньоном. Почему бы, к примеру, не объявить об этом по трансляции? Или в специальном информационном бюллетене фирмы? Важно, чтобы людям было известно: они имеют дело с тем, у кого, возможно, вскоре будет право заставить их отказаться от отпуска. Или забрать мои вещи из химчистки. Был даже один компаньон – к счастью, теперь он в отставке, – который заставил своего стажера целую неделю работать у него дома. Это было сделано якобы для того, чтобы стажер мог, не отвлекаясь, поработать над предстоящим судебным процессом, но на самом деле он приводил в порядок сад компаньона.

Сообщенная мне новость сделала свое дело, и меня уже выдавали некоторые признаки грядущего компаньонства. Во-первых, мое настроение так улучшилось, что все мгновенно что-то заподозрили. «Ты нашел другую работу, не так ли?» – прошептал мне на ухо один младший сотрудник возле кофейного автомата.

Во-вторых, я начал вырабатывать походку компаньона. В ней сочетается чувство, что тебе принадлежит вся фирма, большое самомнение, легкий садизм – и превосходство, смягченное любезностью. Мне же не хотелось, чтобы сотрудники «Баббингтона», сидя в пабе, выбирали меня компаньоном – ублюдком недели.

Вернувшись в свой кабинет, я сел и принялся обозревать свои владения. Да, не мешало бы их расширить. Ричард хмуро созерцал файл, который все-таки открыл. «Не понимаю, – мрачно пробурчал он. – Этот чертов коллективный отдых. Что за радость ежегодно проводить одну и ту же неделю в году в какой-то богом забытой дыре на Коста дель Крап, общаясь с занудами, которые тоже платят втридорога за это сомнительное удовольствие».

Я попросил Ричарда помочь с продажей компании, занимавшейся организацией коллективного отдыха. Вообще-то это задание было садистским, поскольку, как ни странно, подобная специализация фирмы – вещь весьма сложная с юридической точки зрения. Между прочим, когда ваш адвокат говорит вам, что какой-то вопрос «весьма сложен», он поступает точно так же, как водопроводчик, который, взглянув на ваши трубы, печально качает головой и изрекает, что вся ваша водопроводная система в кошмарном состоянии.

Но сейчас я ощутил порыв великодушия.

– Тебе нужно поднять гору материалов по этой теме, – сказал я. – Поэтому можешь отправиться в библиотеку и провести там столько времени, сколько понадобится.

Ричарду не требовалось второго приглашения, и он мигом испарился. Он уже достаточно освоился в «Баббингтоне» и поэтому знал, что библиотека – это то место, где прячутся проштрафившиеся стажеры под предлогом научных изысканий. Там им может попасться на глаза какая-то интересная газета, или их может вовлечь собрат-стажер в беседу на животрепещущую тему – к примеру, о новой рыженькой секретарше. Но тут уж ничего не попишешь – все мы через это прошли. Особенно многолюдно становилось в библиотеке в пятницу после полудня: стажеры скрывались там в тщетной надежде избежать нового задания, которое появится слишком поздно и заставит их проторчать в офисе весь уикенд. Мы все старались ускользнуть в библиотеку в это опасное время, и нас всех извлекал оттуда сердитый компаньон.

Итак, Ричард удалился из комнаты, и я смог наконец спокойно заняться игрой, в которую несколько лет играл, коротая время в метро: как я буду рассказывать, что меня сделали компаньоном.

После длительных размышлений я неохотно отказался от мысли позвонить всем, кого я знал: это было нереально. Даже если сократить их число и оповещать только тех, с кем я учился в университете, это вызовет организационные трудности.

Я как раз прикидывал, кому же все-таки позвонить – что обычно сопровождалось бравурной мелодией «О, как он хладнокровен, этот Чарли – новенький компаньон, новенький с иголочки», – когда в комнату вошла Элли, прикрыв за собой дверь.

У нее был взволнованный вид.

– Ты уже видел и-мейл?

Поскольку я был слишком занят созерцанием собственного пупка, то сейчас мне пришлось повернуться к моему ПК, и я увидел, помеченное красным флажком с заголовком «БНав». Я быстро просмотрел его – там был список назначений и руководителей команд. Элли, Ханне и мне поручалось совместное руководство огромной командой младших сотрудников и стажеров, которые должны были две следующие недели трудиться в информационном центре. В нашу задачу входило изучить все до одного контракты «Локэл Инкорпорейшн», чтобы гарантировать нашего клиента от неприятных сюрпризов: «Бритиш Навигейторз» не должны были покупать кота в мешке. Это была ключевая задача.

Но я с трудом мог сосредоточиться. Сказать ей? А что, если у нее аналогичная новость? Вспомни-ка о конкуренции! А если нет? Тогда она ужасно расстроится. В любом случае, это может плохо отразиться на наших отношениях. Но мне так хотелось ей сказать: ведь кто еще способен так оценить значимость того, что произошло? Взглянув на Элли, составлявшую предварительный перечень того, что нам предстоит сделать, я понял, что не могу ей сказать. Пока не могу. Это было бы слишком эгоистично.

– Похоже, мы будем проводить ужасно много времени вместе в ближайшие недели, – заметил я.

Элли оторвалась от бумаг.

– Ты же понимаешь, что со всеми этими делами у нас будет маловато времени для игр.

Мне не очень-то понравились ее слова.

– Проведя с тобой весь день, я вряд ли захочу провести с тобой еще и ночь, – обиженно проворчал я.

Оглянувшись через плечо на закрытую дверь, Элли наклонилась над моим столом. Мой взгляд невольно скользнул в вырез ее блузки.

– Ты в этом уверен? – спокойно спросила она. – Я же не сказала, что у нас совсем не будет времени. Крупные сделки меня заводят.

Если Элли хотела, чтобы ее слова прозвучали сексуально, то она плохо меня знает. Когда юристы говорят, что у них сексуальная работа, то они оскорбляют само это слово. Вот увидеть Дженнифер Энистон[31] обнаженной – это действительно сексуально. А в работе над слиянием двух компаний, в результате которого увеличится кормушка, в которую уткнутся рылом директора, акционеры, юристы, бухгалтеры, биржевые маклеры и финансисты, нет ничего сексуального. По крайней мере, до тех пор, пока они не подвинутся и не дадут мне урвать хоть маленький кусочек.

Так что я отодвинулся подальше от Элли, чтобы мысль о составлении проекта договора о купле и продаже не слишком разгорячила ее. Правда, я тоже испытывал легкое волнение, и это меня успокоило: значит, я еще готов к бою. Несмотря на мое брюзжание, гигантская сделка давала возможность себя проявить.

– Да, я вижу, мне придется над тобой поработать, – заключила Элли, поднимаясь со стула и собираясь уходить.

– Так лучше не откладывать, – обрадовался я. – Как насчет сегодняшнего вечера?

Элли состроила гримасу.

– Прости, но мне действительно нужно подчистить кое-какие дела у себя на письменном столе до того, как мы перейдем в информационный центр. Как насчет завтра? – Я неохотно согласился, и она вышла из комнаты.

Я все еще изнывал от желания с кем-нибудь поделиться новостью. Сняв трубку, чтобы рассказать маме, я тут же опустил ее. Сказать ей – значит сказать матери Элли, а это равносильно тому, чтобы сказать Элли. Да и мой папа тоже отпадает: мама всегда слушает его разговоры по телефонному аппарату наверху, чтобы он чего-нибудь не ляпнул.

Взглянув на настенный календарь, я увидел, что сегодняшнее число обведено красным кружочком, а рядом надпись: «Центр юридической поддержки населения». Со всеми этими волнениями я забыл, что с кем-то поменялся и сегодня снова дежурю. Я чуть не подпрыгнул от радости: Искорка – вот кто мне нужен!

День прошел быстро. Как и Элли, мне нужно было подчистить кое-какие мелочи у себя на письменном столе. Где-то после полудня в дверь заглянул Грэхем и сказал, что мне нужно подготовить резюме для брифинга, в котором говорилось бы, почему я считаю, что гожусь в компаньоны.

– А разве это не очевидно? – спросил я с улыбкой.

– Подозреваю, что только для вас. У вас неделя на то, чтобы сделать это, а еще через неделю вы должны будете предстать перед аттестационной комиссией. – Было общеизвестно, что эта комиссия могла бы кое-чему научить испанскую Инквизицию – во всяком случае, относительно того, как проводить собеседования.

Около шести я пошел сказать Элли, куда направляюсь. Ее было почти не видно за грудами папок.

– Ты собираешься в Центр юридической поддержки? – переспросила она таким тоном, словно я собирался домой, чтобы плюхнуться на диван и три часа смотреть телевизор, почесывая себе брюхо. – Она указала на коробки с папками, выстроившиеся вдоль стен ее кабинета. – Разве тебе нечем здесь заняться?

– Мне нужно идти, – упорствовал я. – Я дежурю. Там люди, которым не обойтись без меня.

Пожав плечами, Элли снова погрузилась в бумаги, лежавшие перед ней.

– Я вернусь сюда позже, – сообщил я, хотя до этой минуты не планировал ничего подобного. Да уж ладно!

– Ну что же, увидимся позже. Кому-то из нас нужно заниматься настоящей работой.

Я с облегчением вышел и степенной походкой направился к Центру поддержки. Интересно, буду ли я этим заниматься, когда стану компаньоном? Пожалуй, это будет как-то несолидно. Наверно, я смогу поручить эту работу стажеру, когда Ричарда повысят. Не могу же я напустить Ричарда на людей, обращавшихся в этот центр!

Как обычно, Искорка появилась в самом конце моего дежурства.

Памятуя о том, что Элли опережает меня на целую голову, я быстренько разобрался с клиентами и поджидал, когда часы пробьют восемь, чтобы пуститься в обратный путь.

Искорка влетела, как всегда, таща на буксире Биллов. Билли Хлюст обошел двух других, доказав, что он самый галантный: он усадил Искорку на один из стульев, стоявших перед мной. По-видимому, она экономила деньги, покупая себе платья, на которые требовалось минимальное количество материи.

– Разве тебе не холодно? – спросил я, в то время, как Биллы спорили, кому сидеть на втором стуле, стоявшем у моего стола.

Она пожала плечами.

– Чем быстрее скинешь с себя, тем быстрее набросишь.

– Значит, ты никогда не устраивала стриптиз?

– Было дело, да один придурок сказал, что у меня титьки обвисли, ну и вот.

– Вот критиков-то развелось, а?

– Да уж. Если уж говорить, что у кого обвисло, ты бы посмотрел на его…

– Они не хотят уступать, – перебил ее Маленький Билл, отвоевавший право быть сегодня главным оратором. Он передал мне письмо.

Я просмотрел его. Это была стандартная позиция юристов во время переговоров: яростно спорь с противной стороной, делай вид, что противники не просто неразумны, но и преступны и безумны, и угрожай устраниться, если контракт не будет подписан в течение трех недель. Я сам написал множество подобных писем.

– Это всего лишь первая стадия, – сказал я. – Тут не о чем беспокоиться. – Я вгляделся в подпись, и она мне что-то напомнила.

Большой Билл нервно комкал в руках свою кепку.

– Но они сказали, что откажутся от своего предложения, если мы не подпишем.

– Может быть, нам просто подписать? – спросил Билли Хлюст, укладывая на место свой нейлоновый локон. Не проще ли было его приклеить?

– Это переговоры, вот и все. Им нужен ваш дом – вы же сами это говорили. Они приобрели практически все другие здания вокруг вас. Они сдадутся. Просто нужно немного подождать. Вам только нужно сохранять хладнокровие. – Я никак не мог разобрать эти каракули. Вероятно, мне показалось.

– Не слушай их, – посоветовала мне Искорка. – Они будут стоять насмерть, до самого конца.

– Мы уже присмотрели новое место, – признался Маленький Билл. Билли подмигнул мне:

– Так уж получилось, что оно совсем рядом с домом Искорки.

– Видите ли, мы надеемся получить от дома прибыль, – сказал Большой Билл. – Чтобы тратить больше денег на наш активный отдых.

– О да, – со смаком подтвердил Билли. – Активный отдых.

Искорка взглянула на меня:

– Так что тебе бы лучше выторговать для них хорошенькую цену за их дом, о'кей?

– Понимаешь ли, тут имеется то, что мы называем конфликтом интересов, – объяснил я, стараясь излагать, как настоящий юрист.

– Никакого конфликта, – возразила она. – Я интересуюсь только наличными.

Я пообещал написать еще одно письмо, но предупредил, что следующие несколько недель буду очень занят. Все они поднялись и собрались уходить.

– Крупная сделка или что-нибудь такое? – спросила Искорка.

– Да, есть немного. Правда, придется попотеть.

– И оно того стоит? – осведомился Большой Билл.

Порой я сам задавал себе этот вопрос – особенно когда ломал голову над тем, как увеличить число оплачиваемых часов, на самом деле не выполняя никакой дополнительной работы. Но сейчас я вспомнил про конференц-телефон ВТ XL54.

– Надо же зарабатывать па жизнь, – ответил я уклончиво.

– Это так любезно с вашей стороны, что вы работаете здесь бесплатно, – сказал Билли, бросая лукавый взгляд на Искорку. – Может быть, тебе последовать его примеру? – Она фыркнула.

– А как насчет премии за верность? – предложил я. – «Самому преданному», например?

Биллы радостно согласились, но Искорка так на них взглянула, что они быстро удалились, разом отрезвев. Она ждала, пока я соберу вещи.

– Выпить не хочешь? – спросила она.

– Сегодня не могу. Нужно вернуться в офис.

– Черт возьми, да у тебя там боссы покруче моего старого сутенера, – удивилась Искорка.

– К тому же еще более бессовестные, – мы направились к дверям. – О, я кое-что хотел тебе рассказать. Мне предложили шанс стать компаньоном. – Я ожидал услышать вполне заслуженные комплименты.

Однако на Искорку мое сообщение не произвело того впечатления, на которое я рассчитывал.

– Это хорошо, да?

– Хорошо? Да это потрясающе!

Но она по-прежнему слабо реагировала.

– Это чудесно, – без всякого энтузиазма сказала она.

Я остановился у парадного входа в центр.

– Это как… ну, не знаю… это такое же повышение, как если бы проститутка сделалась бандершей, которая снимает сливки.

Искорка сардонически улыбнулась.

– Да ладно, не мучайся. Но, по-видимому, для тебя это много значит. – Я кивнул. – В таком случае поздравляю. Я в самом деле за тебя рада. Должно быть, ты действительно умеешь хорошо делать свое дело. – И, заключив меня в объятия, она искренне меня расцеловала.

– Ты – первая, кому я рассказал, – сказал я. – Какое облегчение – выпустить это из себя.

– А вот это, мой дорогой, именно то, что хорошо умею делать я.

ГЛАВА 17

Когда, спустя годы, мой сын, пока что не родившийся, подойдет и усядется возле моей качалки и, нахмурившись спросит: «Папа, что ты знаешь о жизни?», я решительно выну изо рта трубку и скажу, что ему нужно знать о жизни всего три вещи:

1. Что от ее блеска ты явно не ослепнешь.

2. Говори: «Ты такая красивая, моя дорогая» при любых обстоятельствах, как бы пылко она ни заявляла, что хочет услышать непредвзятое мнение.

3. Никогда не проводи даже долю секунды в информационном центре.

Информационный центр мог изобрести только ум, столь изворотливый, что его, несомненно, породило юридическое образование. Вы проводите бесконечные часы взаперти, в маленькой душной комнате, с двадцатью другими людьми, с которыми вам меньше всего хотелось бы общаться. А работа, которую вы выполняете, настолько нудная, что даже карьера бухгалтера кажется заманчивой по сравнению с ней.

Вы погружаетесь в пучину отчаяния, и даже участь узников «Бангкок Хилтон» вызывает у вас зависть: по крайней мере им составляют компании крысы. Мне же предстояло провести две недели в обществе безмозглых стажеров, младших сотрудников, любящих посплетничать и отлынивающих от работы, и в высшей степени амбициозной Элли, стремящейся непременно отличиться. Единственным нормальным человеком в этом дурдоме была Ханна.

В наш первый день в 8.45 утра мы прибыли в офис «Сэлби, Джонсон энд Аддисон» – юридической фирмы, почти столь же крупной, как Баббингтон. Она представляла интересы «Локэл Инкорпорейшн». Порой юристы противной стороны проявляют к вам жалость: ведь им хорошо известно, что в следующий раз они могут оказаться в вашем положении. Они отводят под информационный центр просторную и светлую комнату и заботятся о том, чтобы у вас под рукой всегда было достаточно шоколадного печенья и горячих напитков.

Но «Сэлби, Джонсон энд Аддисон», которых в Сити называли СДА или Самые Дебильные Адвокаты, были явно недовольны тем, что теряют своего главного клиента: судя по всему, по окончании сделки дела «Локэл Инкорпорейшн» предстояло вести «Баббингтону».

Элли, Ханну и меня – руководителей информационного центра, – встретил сотрудник СДА, на которого была возложена задача присматривать за нами.

– Это плохо, – шепнула мне Ханна. – Я один раз имела дело с этим парнем: он представлял противную сторону в сделке. Мерзкий тип! Похоже было, что он стремится завоевать титул «Мазохист Года»: и-мейл от него каждый раз приходил между двумя и четырьмя утра. Зуб даю, что нас поместят в подвал.

Мы вошли в лифт, и он действительно нажал на кнопку цокольного этажа. А когда мы туда прибыли, он повел нас к пожарному выходу и вниз по лестнице – в совершенную мглу.

– Мне очень жаль, – сказал он, хотя не заметно было, чтобы его мучили угрызения совести. – Все наши конференц-залы заняты, и это единственное свободное помещение достаточных размеров.

Не так-то просто обидеть таких толстокожих юристов, как мы, но работать в этой комнате – холодной, пустой и длинной – было в высшей степени оскорбительно. Должно быть, обычно она служила складским помещением. Впрочем, не исключено, что порой СДА использовали ее в качестве морга, когда их сотрудники испускали дух от переутомления или когда их казнили за то, что они не достигли контрольных цифр в своих графиках рабочих часов. Это помещение попытались превратить в информационный центр, выстроив вдоль стен шкафы с документами и поставив в центре дешевые столы со стульями. Освещение было тусклым, а грязные трубки неоновых ламп издавали мрачное жужжание.

Мстительность не чужда большинству юристов, но СДА превзошли всякие границы. Невозможно было не восхититься ими: ведь сколько усилий потребовалось, чтобы притащить все сюда, вниз, в этот труднодоступный подвал! Поскольку тут не было батарей отопления, они даже принесли три крошечных рефлектора – моя бабушка любила погреть возле такого ноги. Именно подобное внимание к деталям делало эту фирму одной из лучших.

– Низковато, конечно, но вы найдете здесь все необходимое, – заявил наш проводник с удивительно бесстрастным лицом. – Когда придет время ланча, мы принесем сюда сэндвичи. – Он произнес это с таким оскорбленным видом, что мне подумалось: уж не заставили ли его самого готовить эти сэндвичи?

– Неплохо бы выпить чашечку чая или кофе, – бодро сказала Элли. Ничто не могло омрачить ее настроение сейчас, когда ей выпал шанс показать себя во всей красе.

Сотрудник СДА взглянул на нее так, будто она потребовала ключ от личного туалета старшего компаньона.

– Я узнаю насчет этого, – произнес он так, что было ясно: в уме он закончил фразу словами «через пару часов, если вам повезет».

В течение следующих десяти минут прибывали остальные члены нашей команды. Нам было отведено время ровно с девяти до пяти, так что горе опоздавшему! Их лица выразили всю гамму чувств – от ужаса до покорности судьбы, в зависимости от характера. Некоторые стажеры, в том числе Ричард, впервые видали информационный центр, и Ханна принялась объяснять им основные правила. Они должны были прочесть все до одного договоры в каждом шкафу, выискивая обязательства, которые собирался взять на себя наш клиент, а также обращая внимание на все, что покажется подозрительным. И, как будто всего этого было мало, им запрещалось делать фотокопии чего бы то ни было, а также использовать диктофон – они должны были заполнять от руки специальные бланки отчета по каждому контракту. Ханна, Элли и я разбили нашу команду на группы, и работа закипела. Я немного повеселился, увидев, какое выражение лица сделалось у Ричарда, когда он понял, что на этот раз ему не улизнуть.

Ланч был еще хуже, чем можно было ожидать. Я не имею ничего против сэндвичей с сыром и помидорами – если только они действительно с сыром и помидорами. А вот сэндвичи с латуком и слабым запахом сыра, с которых к тому же капает томатный сок – это совсем другое дело. Надо отдать должное СДА: чипсы были не совсем затхлыми. Что же касается вазы с фруктами, то они были такими древними, что Ханна была уверена: она точно видела в какой-то картинной галерее натюрморт, на котором они были изображены.

После полудня к нам заглянули Грэхем и Йан, чтобы проверить, как идут дела. Они пришли сюда после заседания, которое проходило в цивилизованной части этого здания.

– Кошмар! – воскликнул Йан, увидев мрачную сцену в подземелье. – Вы еще не создали комитет по организации побега? Я могу вынести часть земли в карманах, если вы делаете подкоп. – Элли рассмеялась так подобострастно, что мне стало не по себе.

– Знаете, никто не услышит, если вы станете тут кричать, – заметил Грэхем.

– Мы это уже проверили, – ответила Ханна.

– Значит, они не услышат, если мы вас убьем за то, что вы нас втравили в эту работу, – сказал я.

– Да, но подумайте, какой в этом случае здесь будет запах, – предостерег Йан, и все начали принюхиваться. Один из наших сотрудников назвал аромат в нашей комнате «Шанель Кислая Капуста»: здесь определенно что-то прокисло. – Впрочем, вероятно, это не самый сильный аргумент.

В пять часов, минута в минуту, появился сотрудник ОДА, чтобы выдворить нас отсюда. Бросив взгляд на ящики шкафов, которые мы пометили как проработанные, он презрительно фыркнул.

– И это все, что вы сделали? – спросил он. Ноздри Ханны раздулись.

– С некоторыми из этих контрактов возникают сложности, – заявила она. – У вас что, проекты контрактов составляли буфетчицы?

Он не остался в долгу:

– Вообще-то одна из наших буфетчиц только что стала компаньоном у вас в фирме.

Однако никто не умеет обдать противника презрением столь блистательно, как юрист из «Баббингтона».

– Меня это не удивляет, – парировала Ханна. – Я имею в виду, что вряд ли это светит кому-нибудь из ваших юристов.

Я потащил ее из комнаты, пока они не вцепились друг другу в волосы.

Хотя информационный центр закрывался в пять, наш рабочий день – увы! – продолжался. Мы все вернулись в свой офис, чтобы трудиться дальше. Элли, Ханне и мне предстояло заняться бланками, заполненными в течение дня. Из всех этих бланков нужно было составить огромный отчет, который следовало представить нашему клиенту практически в ту секунду, как за нами в последний раз закроется дверь информационного центра. Ледяной перст безнадежности указывал нам на неизбежность бесконечной вереницы бессонных ночей.

И все-таки приятно было работать так близко к Элли. Поначалу она требовала, чтобы наше общение было сугубо официальным, но на второй вечер, после того как я обратился к ней в двадцать шестой раз за полчаса, она сдалась и согласилась разделить со мной романтическую трапезу в темном углу ресторана для сотрудников.

Ресторан («Баббингтон» был слишком шикарной фирмой, чтобы иметь банальный буфет) был на удивление хорош. Вообще наша фирма весьма о нас заботилась: у нас был свой доктор, свой стоматолог, свой коммивояжер, своя химчистка и служба консьержек, которые могли, к примеру, взять у вас ключи от квартиры и дождаться водопроводчика, в случае необходимости.

А поскольку стрессы, сопряженные с нашей работой, могли доканать кого угодно, недавно для нас наняли еще и психоаналитика. Я часто раздумывал о том, имеет ли эта дама собственного психоаналитика, лежа на кушетке у которого яростно клянется, что если еще хоть один юрист придет плакаться ей в жилетку по поводу своей разнесчастной жизни, то она добровольно перейдет на работу в сумасшедший дом. А я еще считаю, что у меня тяжелая работа!

Какова же была цель такой заботы о наших нуждах? Вы думаете, повышение уровня нашей жизни? Ничуть не бывало! Это делалось для того, чтобы у нас не было практически никаких предлогов отлучиться из офиса. Были даже спальни для тех, кому нужно было вздремнуть, когда заседания затягивались на всю ночь.

Но были и свои плюсы: так, даже в девять часов вечера можно было рассчитывать на пристойный обед, а не бегать по грязным забегаловкам. Несмотря на поздний час, в ресторане, погруженном в успокаивающий синий свет, было довольно много народа. И тем не менее мы легко нашли уединенный столик.

– Ты не находишь, что это так волнует? – сказала Элли, когда мы занялись супом.

– Не нахожу ничего волнующего в томатном супе с базиликом, – возразил я.

– Какой ты смешной! Разве ты не знаешь, что благодаря этой сделке мы можем очень далеко пойти.

– Я уже и так далеко – на пути к безвременной кончине.

Элли со стуком положила ложку.

– Неужели ты не способен проявить хоть немного энтузиазма? Если ты так уж недоволен, отчего ты не уйдешь из фирмы?

И чтобы ей досталась вся слава? Вот уж нет!

– Не обращай на меня внимание, – сказал я. – Я просто пытаюсь таким образом снять напряжение. – Так мне советовал психоаналитик. – Порой так себя жаль – просто ужас! Не знаю, как мне удается с собой справиться.

Элли не сразу ухватила, в чем дело, но в конце концов напряженное выражение ее лица сменилось улыбкой.

– Послушай, мне жаль, что у нас было так мало времени, чтобы побыть вдвоем. Но ты же знаешь, что эта сделка значит для меня.

Она значит шанс перешагнуть через мой еще неостывший труп на пути к следующему заседанию компаньонов, мрачно подумал я, но поборол искушение высказать эту мысль вслух.

– Даже тебе нужно расслабиться. Как насчет того, чтобы в пятницу вечером отправиться куда-нибудь вдвоем?

Элли для приличия немного поколебалась, потом накрыла мою руку своей.

– Решено. У нас будет свидание.

Возможно, это было и свидание, но мне как-то раньше не доводилось ходить на свидание, когда за тобой по пятам следуют двадцать человек и пялятся на тебя. Но так получилось, что всем необходимо было встряхнуться после отсидки в информационном центре, и Элли сказала, что будет невежливо, если мы смоемся вдвоем.

– Чувство локтя у членов команды – это очень важно, – пояснила она.

Меня это не убедило.

– А что, пребывание в душной камере в течение недели недостаточно нас сблизило?

– Но ведь это происходило не в позитивной среде, окружающей нас, не так ли? – возразила она.

Я заметил у нее дома на стеллажах удручающее количество американских руководств по менеджменту – в том числе «Ты станешь компаньоном!». Эту книгу написал фантастически богатый американский юрист, переживший два инфаркта, страдавший экземой на нервной почве, обладавший состоянием примерно в двадцать пять миллионов долларов и сменивший трех жен. Особенно меня поразило, что он ухитрился найти время, чтобы три раза жениться. Его книга заканчивалась замечательной фразой: «Юриспруденция – это еще не самое главное в жизни; а вот пробиться в компаньоны – самое главное».

– Я знаю, это звучит нелепо, – продолжала Элли, читая мои мысли, – но если мы все вместе куда-нибудь сходим вечером и как следует оторвемся, это может сотворить чудо, уж поверь мне.

Конечно, Элли была права. Ритм каждого информационного центра, где мне доводилось работать, всегда один и тот же. Первые несколько дней малая толика профессионализма и энтузиазм помогают выполнить довольно большой объем работы. Но с каждым часом все явственнее признаки, что боевой настрой слабеет: перерывы на чашечку кофе удлиняются, появляется все больше добровольцев отправиться и купить шоколадки, начинают перемывать кости компаньонам. И в конце концов, когда работу нужно выполнить за две недели (как в нашем случае), телега застревает на середине пути. Мы не могли дождаться, когда же наступит вечер пятницы.

Когда мы, в 4.30, уже болтались без дела, поглядывая на стрелки часов, которые очень медленно ползли, зашла беседа о том, где бы кому хотелось сейчас быть.

– Дома, – немедленно сказали хором по крайней мере трое.

– И чтобы трубка телефона была снята, – продолжила одна дама, – мой ПК выведен из строя, мобильник отключен, дверной молоток украден, портьеры сколоты вместе, а по ящику шел бы фильм с Кэри Грантом. – Последовало одобрительное молчание.

– Я бы хотел быть с Николь Кидман на необитаемом острове в Тихом океане, где закон запрещает женщинам носить одежду, – мечтательно произнес сотрудник мужского пола. – Ведь закон тоже можно обратить себе во благо.

– Замените ее на Кейт Мосс – и я не имею ничего против этого варианта, – подхватил другой. – Мне приятно считать себя патриотом.

– Замените ее на Элисон Хейвуд – и, как мне кажется, все мужчины корпоративного отдела не откажутся от такого варианта, – добавил стажер, изнывавший по блондинке, которая была компаньоном. В Элисон сочетались властный вид и сексапильность, так что перед ней трудно было устоять. Я не сомневался, что истории, которые о ней рассказывали – о том, с кем она переспала, чтобы добраться до вершины, – были вызваны завистью и мужским шовинизмом. Если женщина-компаньон добивалась успеха, подобно Элисон, о ней обязательно рассказывали подобные басни – если только она не выглядела, как чудовище Годзилла.

Итак, разговор сразу же перешел на компаньонов, с которыми хотелось бы переспать.

– С любым, если только это поможет мне стать компаньоном, – сказал младший сотрудник-мужчина, который был младше меня на год. – Даже с Робертом Танки «Гориллой».

Этот Танки, приземистый, с плоским обезьяньим лицом, славился тем, что каждый год устраивал конкурс на самые густые волосы на груди среди своих коллег-мужчин, которые имели несчастье попасть с ним за один стол на Рождественской вечеринке. И те, что сталкивались с ним в туалете, могли подтвердить, что он был счастливым обладателем специальной расчески для волос на груди, чем очень гордился. Опрокинув еще пару стаканов, эта горилла каждое Рождество пыталась сунуть руку дамам в декольте, чтобы проверить, есть ли у них «нагрудные волосы», как он очаровательно это формулировал. Но Танки добывал для фирмы серьезных клиентов, поэтому его выходки терпели.

– Я бы все же подвела черту под Брайаном Хили, – заявила сотрудница вашей фирмы. – Никакое компаньонство не стоит того, чтобы спать с человеком, который без конца сует руки в брюки, чтобы почесать себе задницу.

– А мне бы очень хотелось добраться до Дэвида Барнса, – оживленно заметила другая. – Я просто умираю от желания узнать, на нем парик или нет.

– Но есть же еще Джо Форбс, – сказала Ханна, и дамы дружно закивали.

Я презрительно фыркнул:

– Вы очень поверхностны. Только из-за того, что он красивый, добрый, сильный и к тому же блестящий юрист, вы готовы прыгнуть к нему в постель. Где ваша голова?

– К сожалению, не на его подушке, – усмехнулась Ханна.

Поскольку была пятница и все были свободны, Люси и Эш пошли с нами. По настоянию одного из стажеров мы решили пойти не в «Уголок свидетеля», а в «Мистер Весельчак». Это был новый клуб, и я так заболтался с Ханной, что не поинтересовался, что он предлагает, пока мы не зашли внутрь. Если бы я знал заранее, что это такое, ноги бы моей там не было. В нем ожили в тот вечер все мои кошмары: в этом клубе 1980-е не только не кончились, но им еще и поклонялись, вместо того, чтобы упаковать в коробку и запрятать на чердак памяти.

В целом 1980-е годы мне, довольно обычному тинейджеру, представлялись чем-то вроде опасной зоны: мода тех лет и музыка грозили мне пальцем буквально из-за каждого угла. Вообще-то я могу и поконкретнее. Годы с 1980 по 1986 были еще сносными. Но задним числом можно сказать, что в 1987 году все пошло не так.

В тот год многое полетело вверх тормашками. Во-первых, вновь избрали Мэгги Тэтчер (я не вопил: «Мэгги, Мэгги, Мэгги, прочь, прочь, прочь!», хотя в случае необходимости мог и присоединиться к хору); во-вторых, меня уговорили выставить свою кандидатуру как бы от партии консерваторов на шутейных выборах в школе, поскольку больше никто не хотел, и надо сказать, что такое не забывается.

Мало того, что надо мной смеялись из-за того, что я нацепил синюю розетку. Какой-то молодой идиот, преподававший музыку, в порыве энтузиазма предложил, чтобы каждый «кандидат» исполнил перед «избирателями» предвыборную песню. Кандидату от коммунистов аплодировали стоя, когда он спел «Умри, Мэгги, умри!». Он бисировал до тех пор, пока учитель не пригрозил исключить его из школы. Л меня освистала группа подростков из Челси за то, что я позаимствовал их песню, переиначив текст, и спел следующее:

Я Фортьюн, ребята, и синий – мой цвет.

За нас голосуете – вот мой вам совет.

Вы тори сейчас подмогните слегка —

Ведь Мэгги еще не рехнулась пока.

К счастью, молчаливое большинство респектабельных ребят из среднего класса обеспечило победу кандидату от консерваторов. Остальные кандидаты пытались противостоять нам, создав альянс лейбористов, Социал-демократической партии, коммунистов и зеленых – в общем, полный дурдом.

А потом был крах Лондонской фондовой биржи, из-за которой мои родители несколько дней тусовались в толпе других перепуганных людей с побледневшими от тревоги лицами, а я лишился своих карманных денег. Вообще-то 1987 год был паршивым и для моих предков: со мной, тогда семнадцатилетним, становилось все труднее справиться, к тому же на них еще обрушилась Великая буря, которая вырвала с корнем уродливое дерево в саду у нас перед домом. Это было хорошо, потому что мой папа уже сто лет собирался что-нибудь с ним сделать, да все руки не доходили. К несчастью, это дерево рухнуло на крышу его «остин-аллегро», а это было не так уж хорошо для моего отца: он любил свой автомобиль. «Послушай, как он мурлыкает», – говорил он бывало, когда тот пыхтя двигался вперед – чаще всего в направлении авторемонтной мастерской. Так что я ужасно обрадовался, потому что каждое воскресное утро папа заставлял меня мыть эту машину.

Теперь мне совершенно ясно, что именно в 1987 году мы с Элли начали отдаляться друг от друга. Я тогда помешался на «Полиции Майами», у меня было множество полосатых пиджаков («что мне надеть сегодня вечером – в узкую полоску, широкую полоску или среднюю полоску?»), очки от солнца прямо-таки приросли к моей физиономии, и я приобрел маниакальную привычку закатывать рукава. Даже теперь в минуты сильного стресса я вдруг обнаруживаю, что начинаю их закатывать, и в моем шкафу по сей день хранится запрятанный узкий галстук с клавишами рояля. Некоторые вещи настолько классические, что мода на них в конце концов возвращается.

В плане музыки я предпочитал классический стиль тинейджеров – типа «Стайл каунсил», однако мне трудно было удержаться от того, чтобы не ходить на дискотеки, где слушали Белинду Карлайл.

В отличие от меня, Элли примкнула к движению «готиков». Если я бодро отплясывал под мелодии «Мэл энд Ким», со стаканом кока-колы, то она томно двигалась, прикрыв глаза в экстазе, под «Систерз ов мерси», попивая «Снейкбайт».[32] Я ловил каждый солнечный луч, чтобы приобрести шикарный загар, как на пляжах Майами, в то время как Элли мазала лицо белым кремом, чтобы оно было мертвенно бледным, а под глазами рисовала черные круги, дабы подчеркнуть, что она никогда не ложится спать – разве что ее к этому принудят.

В «Мистере Весельчаке» приветствовались маскарадные костюмы, и Элли разволновалась, заметив в дальнем углу пару «готиков». У них был такой вид, словно они смертельно устали от жизни и жаждали смерти – разумеется, желательно, чтобы она была воспета в музыке и стихах.

Взгляд Элли сделался мечтательным от ностальгических воспоминаний.

– Ты помнишь, как я была такой же? – спросила она.

Еще бы мне не помнить! Ведь из-за этого мы так отдалились друг от друга. Но что самое странное – в то время ни один из «готиков» не признал бы, что он – «готик». Правда, они радостно (если вообще это слово применимо к столь меланхоличным созданиям) указывали на других, одетых и накрашенных в точности, как они сами, и насмехались над теми за то, что они – ну да, «готики».

Что меня особенно доставало – это маниакальная страсть к черному цвету. Я ничего не имел против черных ажурных колготок, и Элли они шли. Но ведь были еще и черные юбки, брюки и пиджаки. Волосы, которые у нее были от природы подходящего цвета, зачесывались назад, укладывались и поливались таким ужасающим количеством лака для волос, что в том месте Бекингемшира, где проживала Элли, в озоновом слое до сих пор существует маленькая дырочка. И в довершение всего «готики» (как будто и без этого они наводили недостаточно мрака) часами сидели, нудно рассуждая о том, как глубока поэзия Сильвии Плат.[33] «Глубиной шесть футов», – пошутил я однажды, и Элли не разговаривала со мной целую неделю – пока я не согласился послушать эти бесконечные, скучные стихи в ее исполнении.

Я повернулся к Элли, которая уже заказала себе в баре «Снейкбайт». Маленький уголок в ее душе остался навсегда окрашенным в черный цвет.

– Как называлась та веселенькая песенка, которую исполняли «Смитс»?

– «Видит Бог, до чего я сейчас несчастен», – не задумываясь ответила Элли.

Вот именно. Суть целого движения была выражена в названии одной-единственной песни.

А «готики»-мужчины подводили себе глаза, и это было уж слишком. Мне хватило и того, что все больше парней носило сережки в ухе. В левом ухе? А может быть, в правом? В любом случае, это было довольно странно, не так ли?

Однажды я подшутил над своим папой, нацепив к обеду клипсу. Пару минут он ничего не замечал, следующие две минуты то смотрел на меня, то отводил глаза, проверяя, не померещилось ли ему. В конце концов он произнес с угрозой в голосе: «Лесбиянкам не место в моем доме». И вылетел из комнаты.

– О, какое это было время, – мечтательно произнесла Элли и, пригубив свой напиток, сделала гримасу. – Я была чертовски крутой. – Она с усмешкой взглянула на меня. – Хотелось бы мне сказать то же самое о тебе.

Это был тот редкий период нашей юности, когда наши с Элли пути разошлись. Меня отмели как «Случайное», а этим словом называлось все, что не было «готиком». Калейдоскоп девушек, с которыми я тогда встречался, переливался яркими красками, в отличие от Элли – чаще всего это был светло-вишневый, от которого уставали глаза. Они носили мини-юбки «колокол», туфли на гвоздиках, сумочки на ремне через плечо и, разумеется, закатанные рукава. Помню одну девушку, которая бессознательно вела себя, как мое зеркальное отражение: каждый раз, как я начинал закатывать рукава, она хваталась за свои. Такие были у меня подружки в аду 1980-х.

Я тоже любил яркие цвета, и теперь с сожалением смотрю на свою фотографию, которая красуется на степе в доме моих родителей: на ней я в совершенно идиотской розовой рубашке в сочетании с кардиганом. Я безуспешно стараюсь как бы случайно сбросить ее со стены и, отодрав раму, разодрать на мелкие кусочки.

Сейчас, четырнадцать лет спустя, я склонен высмеять раздутое эго Элли, но тогда я считал, что она чертовски крутая. Я наблюдал, как она слоняется со своими дружками-«готиками», и мне ужасно хотелось быть вместе с ней. Правда, ни за какие коврижки я бы не стал подводить себе глаза. Но Элли скорее нарядилась бы в юбку-«колокол» лимонного цвета, нежели призналась бы своим друзьям, что мы с ней близки. Мы должны были встречаться тайком.

– Ты только взгляни на себя сейчас, – произнес я довольно резким тоном. – Твое семнадцатилетнее эго очень бы гордилось, что ты стала юристом.

Элли погрустнела, и сердце мое растаяло при виде ямочки, которая появлялась у нее на подбородке, когда опускались уголки губ.

– Иногда я об этом сожалею, – призналась она. – Я никогда не отдыхала после университета, никогда не путешествовала, и в последние несколько лет у меня не было времени ни на что, кроме договоров о купле и продаже.

Я понимал ее чувства, и над нами витало облачко поистине «готической» печали, когда мы наблюдали, как несколько юных юристов отрывались на танцплощадке. Потом музыка ненадолго прервалась, и на сцену, находившуюся в дальнем конце, выскочила группа из пяти танцоров, облаченных в черные майки, на которых были изображены желтые физиономии «Мистера Весельчака». «ЛСД!» – завопил диск-жокей.

Элли улыбнулась мне, и ямочка исчезла.

– Эти воспоминания не так уж и приятны для тебя, не правда ли? – Утешая меня, она обвила рукой мою талию и с насмешливой жалостью поцеловала.

О да, «ЛСД Хаус» – еще одно великое изобретение 1987 года. Я так мучительно старался не отстать от моды, особенно когда Элли сменила черный цвет на желтый. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было как бы подготовкой к жизни юриста: проводить час за часом, бездумно двигаясь по кругу под гипнотический ритм – это почти то же самое, что проводить час за часом, бездумно располагая тысячу писем в хронологическом порядке. Правда, краткое знакомство с наркотиками закончилось рвотой, соплями и чудовищной головной болью, тогда как наркотик возможного компаньонства действует на меня и по сей день.

Элли ушла танцевать с Эшем, в котором было что-то такое, что свидетельствовало о том, что в юности он был крутым. В нем ощущалась бессознательная непринужденность тех, кому никогда не приходилось напрягаться, чтобы снискать одобрение ровесников. Не то чтобы я был тогда особенно старомодным (хотя роль кандидата от консерваторов преследовала меня, сделав слишком уж популярным среди кретинов), но я не был и крутым. Только когда я поступил в университет и нас с Элли стало разделять расстояние, выражавшееся в километрах, я расслабился и стал собой, а не тем, кем хотела бы видеть меня Элли.

Наблюдая, как она вращается на танцплощадке с энтузиазмом, который вкладывала в каждое дело, я ощутил, что на душе у меня потеплело. Мы покончили с нашей враждой, и я испытывал огромное облегчение. Мне вспомнилось, как мы увиделись после первого курса университета. Я перенес тогда сильный удар, но, как мне стало известно от общих знакомых, Элли тоже пришлось несладко. Наши взгляды встретились на какой-то миг, и я понял, что все еще хочу ее, но прекрасно могу обойтись и без нее. Это было так здорово!

Прервав Ханну, которая рассказывала о тех двух юристах-мужчинах, которые, как она заметила, обменивались страстными взглядами в информационном центре, я шагнул к танцующим и отстранил Эша – он так вошел в ритм, что продолжал кружиться в одиночестве. Элли остановилась с такой широкой и радостной улыбкой, что я заключил ее в объятия, и мы поцеловались с пылом естественным для людей, которые стремятся наверстать все упущенное за минувшие годы.

ГЛАВА 18

В мире немного найдется вещей более могущественных, нежели право. Поэтому те фирмы, которые сильнее других в юриспруденции, весьма могущественны. Существуют еще и клиенты, считающие, что и право, и эти фирмы должны быть к их услугам по первому свистку. А уж когда право, «Баббингтон Боттс» и клиент ожидают, что вы проведете все воскресенье за своим рабочим столом, – вам не остается ничего другого, как сидеть там в своем лучшем прикиде от «Ральф Лорен». (Кстати, тот, кто рассчитывает стать компаньоном, не должен допускать небрежности в одежде: это сведет на нет ваши шансы гораздо скорее, чем преступная халатность в ведении дела).

Однако мне известно еще одно: с объединенными силами моей мамы и матери моей любимой девушки бороться невозможно. Они произвели «захват в клещи», действуя уговорами, угрозами и мольбами, и в результате мы с Элли в воскресное утро ехали в Бекингемшир, где в доме моих родителей должен был состояться совместный ланч двух семейств.

– Я не прошу от жизни многого, – прорыдала моя мать в телефонную трубку, проигнорировав мой вопрос (я спросил, почему тогда она заставила моего пану купить ей все эти драгоценности). – Только возможности увидеть моего мальчика счастливым…

– Я счастлив, – перебил ее я. – Разве ты мне не веришь?

– … своими собственными глазами, – закончила она, и в голосе ее зазвучал металл.

Все эти годы она была хорошей матерью: не кудахтала надо мной, не опекала сверх меры, позволяла делать собственные ошибки (разумеется, в разумных пределах). Только однажды она употребила власть: чтобы заставить меня стать юристом. А еще она очень придирчиво судила многочисленных девушек, которые по очереди появлялись у нас в доме и сидели за завтраком на кухне под ее пристальным взглядом. Она сомневалась, что они мне подходят.

Одна была слишком толстая, другая слишком нахальная, третья слишком тощая, четвертая слишком болтливая (она имела неосторожность похвастаться, что у ее мамы посудомоечная машина – пашу доставили в течение трех недель), следующая – слишком визгливая, еще одна – слишком похожая на Саманту Фокс,[34] другая – слишком язвительная, следующая – грязнуля, потом была еще одна слишком мрачная, а одна девушка была слишком уж хорошая, так что даже не верилось. Кстати, насчет последней мама была права: оказалось, что она помешана на пирсинге, и у нас с ней все было кончено после того, как она закричала: «Если ты не сделаешь ради меня пирсинг на своем пенисе, то я не понимаю, о каком совместном будущем может идти речь!»

Я так и не знаю, поднимала ли моя мама планку так высоко, заботясь исключительно о том, чтобы моя жена была самим совершенством, или же о том, чтобы моей женой была Элли. Если бы я получал фунт стерлингов каждый раз, когда мама заявляла, что брак Чарли и Элли был бы идеальным для всех, я мог бы купить целую Швецию.

Элли сказала, что ее мама всегда действует тоньше.

– Она приходит в совершеннейший восторг от любого бойфренда, с которым я ее знакомлю. Но потом начинает понемногу его развенчивать.

«Он – просто чудо. Если только ты не имеешь ничего против этих зубов. И против его сросшихся бровей». И все в таком духе.

– Все будет просто ужасно, – мрачно заявила она, когда мы не спеша ехали по пустой автостраде. Одним из преимуществ работы в Баббингтоне была зарплата, благодаря которой я смог купить классический спортивный автомобиль «морган», о котором всегда мечтал. – На меня наедет моя мама. А еще и твоя мама. Если только они хоть раз произнесут слово «свадьба», я употреблю кусок пирога как смертоносное оружие.

Ради таких случаев моя мама всегда делала бисквит «Виктория». С тех пор, как она получила третье место на конкурсе на лучший пирог, она постоянно пыталась усовершенствовать рецепт. «Главное – чтобы он хорошо пропитался» – говорила она каждому, кто делал ей комплименты по поводу «Виктории». Розетка, которой ее наградили, сделала свое дело: теперь мама представлялась самой себе домашней богиней, и она с удовольствием играла эту роль.

– Как будто мне лучше, чем тебе, – проворчал я. – Не знаю, что хуже: то, как твой папа подталкивает меня локтем, намекая на женщин, или то, как твоя мама без конца суетится вокруг меня.

– Последний раз, когда я была в доме твоих родителей – примерно полтора года тому назад, – они уже планировали целую династию, – сказала Элли. – Я случайно услышала, как твоя мама поделилась с моей своими опасениями на счет того, что у меня слишком узкие бедра для родов.

Мою маму все еще беспокоит этот вопрос – теперь даже сильнее, поскольку возникла реальная опасность, что ее внукам туго придется, когда они будут выбираться наружу. На днях она упомянула об этом по телефону и рассердилась, что меня это не особенно заботило. Пока что у меня не было никаких претензий к бедрам Элли: по моему мнению, они были прелестны – стройные и гладкие.

– Разве ты не хочешь, чтобы у тебя была большая семья? – удивилась моя мама.

Вообще-то я всегда воображал себе детишек, которых уведу подальше от профессии юриста. Но я не был готов к подобному разговору с матерью.

– Не зна-а, – ответил я односложно, как делал тинейджером.

– И твой пана хочет внука, которого он мог бы брать с собой на футбол, – продолжила она раздраженным тоном, словно теперь было бы непростительно с моей стороны не удовлетворить его скромное желание.

Я не собирался делиться с Элли этими сведениями: это еще больше осложнило бы мою жизнь.

– А твой папа убежден, что я одержима петуниями. Последние семь лет он спрашивает меня каждый раз, как мы видимся, не встречались ли мне петунии приятных расцветок. Да я ни за что не отличила бы их от других цветов.

Я улыбнулся, ощутив прилив нежности к своему старику.

– Это потому, что ты единственная из обеих семей проявила хоть малейший интерес к его саду.

– Я всего один раз выглянула в окно и сказала: «Они красивые, мистер Фортьюн. Что это за цветы?»

– Я же говорю: единственный человек, который проявил интерес.

Мы погрузились в молчание, слегка окрашенное грустью по поводу увлечения моего отца.

– Последний раз, когда я видел твоего папу, – напомнил я ей, – он спросил меня, много ли я – постой, как же он выразился? – ах да, «трах-трах». Бедная твоя мама! – В отличие от моего собственного отца, Грей старший активно интересовался моей личной жизнью, и это доходило чуть ли не до вуаеризма.

Элли начала злиться.

– По крайней мере, моя мама никогда не пыталась загнать меня в «Герл-гайды»,[35] чтобы я могла в раннем возрасте осознать свою женскую сущность. – И слава богу!

– По крайней мере, мой папа никогда не спрашивал, могу ли я рекомендовать ему хороший сорт презервативов. – Элли открыла было рот, но не нашлась, что ответить.

И все-таки ей захотелось узнать, что я ответил. Я решил не вспоминать долгий предшествующий диалог о плюсах и минусах удаления яичек и чистосердечное признание ее папы, что он не уверен, оказывает ли это влияние в ту или другую сторону.

– Я посоветовал ему спросить у его дочери, поскольку она перевидала их вполне достаточно за эти годы.

Уголки рта Элли опустились.

– А ты забавный. Но ведь не у меня же зудело в паху несколько лет тому назад, не так ли?

А вот это уже нехорошо. Неужели моей матери непременно нужно делиться абсолютно всем со своими друзьями? Возможно, когда темы для разговора за утренним кофе иссякали, они переключались на сексуальные проблемы своих детей? Я сказал об этом своей маме лишь потому, что она обнаружила различные кремы на полочке в ванной, когда я приехал домой на Рождество. Однако я не стал парировать удар.

– Ты видишь, что они с нами делают? А ведь мы еще даже не доехали до них.

Элли положила руки на колени, пытаясь успокоиться.

– Ты прав. Мы должны помнить, что нам уже не пятнадцать. И что мы любим друг друга.

Последовало молчание, и я вдруг притормозил и съехал на обочину. Элли встревожилась, но я повернулся к ней и взял за руки.

– Черт побери, я действительно тебя люблю. Ты это знаешь?

– Да, знаю, – улыбнулась она. – Я так рада, что пошла работать в «Баббингтон». Иначе мы всю жизнь сожалели бы, что не сделали этого. – Мы поцеловались. – Знаешь, мне предлагали стать компаньоном, чтобы я осталась в своей прежней фирме.

– Правда?

– Ну, не сразу. Но они сказали, что через год – обязательно.

– Но… Почему же ты отказалась?

– А ты как думаешь?

– Честно говоря, не могу себе представить. Может быть, ты ударилась головой, и у тебя все стерлось из памяти.

Она погладила меня по щеке.

– Это из-за тебя. Потому что я хотела снова быть рядом с тобой. Потому что я как бы надеялась, что это случится.

Автомобиль закачался, когда мимо прогремели три больших грузовика. С минуту мне казалось, что я сейчас поведу себя не по-мужски и расплачусь. Никто никогда так не хотел меня.

– Я правда, правда, правда тебя люблю, – вот все, что я смог произнести.

– Я знаю. Это здорово, ведь верно?

Я взглянул на часы. Пора ехать. Не годится заставлять Греев и Фортьюнов ждать своего еженедельного совместного воскресного ланча, который всегда начинался ровно в час дня. Сказать, что мы не успеем к этому часу, было равносильно тому, чтобы попросить Папу Римского перенести Рождество на денек-другой.

Я вырулил на автостраду, и мы продолжили путь в дружелюбном молчании. Не успели мы оглянуться, как добрались до поворота на автостраду № 40 и вскоре уже были на месте, опоздав всего на пять минут.

Два года тому назад мои родители перебрались в симпатичное бунгало на окраине города. Въехав на подъездную аллею, мы увидели их всех, выстроившихся у двери. Не в силах ждать, они бросились к нам, чтобы помочь выбраться из машины.

– Было много транспорта на дороге, Чарли? – осведомилась моя мама.

– Мы уже волновались, – сказала мама Элли. Ее рука нервным жестом придерживала высокую прическу из рыжеватых волос, опасаясь, что она развалится от ветра. – Надеюсь, вождение машины не слишком тебя утомило, Чарлз.

– Мы опоздали на пять минут, – ответил я, мгновенно раздражаясь. – Мы добрались сюда всего за сорок минут.

– Славный автомобиль, – заметил ее папа, оттаскивая меня в сторону. – Послушай-ка, Чарли, я как раз хотел извиниться за кое-какие неуместные высказывания, которые проскакивали у меня в последнее время. Я понимаю, что из-за них ты чувствовал себя неловко. – Я заморгал от удивления. Казалось, эти слова даются ему с трудом. Но тут я заметил, что он оглянулся на миссис Грей, одарившую его одобрительным взглядом, и усомнился, что он завел этот разговор по собственной инициативе.

– Есть ли у тебя сумки, которые я могу взять, Чарлз? – спросила она. – Я не хочу, чтобы ты напрягался после езды.

– Бьюсь об заклад, девчонкам нравится этот автомобиль, – прошептал мне мистер Грей, тщательно следя за тем, чтобы его не подслушали.

Мой папа бросился вынимать Элли из машины и повел ее к цветочной клумбе. Но в кои-то веки он миновал яркие пурпурные цветы, которые, по моему мнению, были петуниями. Папу всегда расстраивало, что я не в состоянии отличить даже лютик от кактуса.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он у Элли. Гордость переполняла его тщедушную фигурку. – Посадил специально для тебя, когда услышал о вас с Чарли. – На клумбе цвели различные цветы, образуя буквы «Ч» и «Э». Отцу явно передалось волнение мамы.

А папа постарел, подумалось мне. И волосы у него поредели.

Элли ласково ему улыбнулась.

– Они такие красивые, мистер Фортьюн! – Несмотря на близость наших семей, мы с Элли по-прежнему, как и детьми, не могли называть родителей друг друга по именам.

Между тем мистер Грей, обняв меня за плечи, повел к парадному входу.

– Наверно, теперь тебе не развернуться в полную силу, как раньше – ведь рядом моя дочка, – обратился он ко мне заговорщическим тоном.

Я парировал его удар:

– Да мне как-то и ни к чему, мистер Грей. Лучше Элли все равно никого не найти.

– А меня вот иногда тянет на волю, – вздохнул он, бросив взгляд через плечо на свою жену. – Кровь-то еще играет, знаешь ли. – Он встал передо мной в боксерскую стойку, норовя нанести удар в живот. – Рано еще списывать старика.

– И прекрасно, – бросила на ходу миссис Грей, облаченная в ярко-розовый брючный костюм. – А не то придется выбросить тебя на свалку истории.

Вначале ланч проходил довольно спокойно. Похоже, у них наступила редкая минута коллективного прозрения, и они осознали, что лучше на нас не давить. Возможно, сыграло свою роль то, что и я, и Элли всю неделю умоляли по телефону наших мам не касаться этой темы.

Поэтому мы пространно обсуждали нашу работу, и родители все время кивали, не всегда понимая, о чем идет речь. Разумеется, они были искренне счастливы, что мы оба стали юристами, процветаем и зарабатываем кучу денег. Это были три ключевых факта, которых было вполне достаточно, чтобы поделиться новостями со своими друзьями. А больше им и не хотелось знать. Странный мир «Баббингтона» был за пределами их опыта, да, впрочем, и не особенно их интересовал.

Когда мы с Элли иссякли, обе мамы поведали нам все местные сплетни, к которым, как они ошибочно полагали, мы с Элли питали интерес. С нашей стороны было бы непростительным высокомерием заявить, что нас не волнуют пикантные события на почте, однако это было так.

Позже, когда мы перешли в гостиную посмотреть по телевизору фильм о войне, подали чай. Моя мама, на моложавом лице которой появились морщинки от озабоченности, суетилась, передавая нам куски своего бисквита «Виктория». Мама Элли отщипнула кусочек и откинулась на спинку кресла со вздохом удовлетворения.

– О Салли, – сказала она. – Это твой лучший. И он так пропитан!

– О да, – с удовольствием согласился мой папа. – Вот это действительно пропитан так пропитан! – Когда-то он со всей серьезностью заявил мне, что в браке не существует проблем, которые нельзя было бы разрешить комплиментами по поводу хорошего куска бисквита.

Папа Элли прикончил большущий кусок.

– Некоторые люди понятия не имеют, каким должен быть настоящий бисквит, не правда ли? – заметил он.

– Это нелегко, – взволнованно произнесла мама. – Нужно практиковаться годами.

– А мы, счастливчики, пожинаем плоды, – заключил папа.

– Если чуть передержать в духовке, все будет кончено, – предостерегла мама. – Тогда это будет булыжник «Виктория». – Она загрустила при мысли о том, что подобная участь может постичь то, что так хорошо пропитано.

Мистер Грей кивнул с умным видом.

– Бьюсь об заклад, что если вы посмотрите слово «пропитанный» в словаре, то вы там прочитаете: «Съешьте кусок бисквита „Виктория" Салли».

– Вы не возражаете, если я так и сделаю? – осведомился папа, который не так уж часто острил, и потянулся за следующим куском под хихиканье наших мам, оценивших его юмор.

– Итак, Элинор и Чарлз. – неожиданно обратился к нам ее папа, – как обстоят деда с вашими отношениями?

– Прости? – сказала Элли, захваченная врасплох резкой сменой темы разговора.

– Что-что? – спросил я.

– Мы все здесь друзья, – вмешалась моя мама, усаживаясь на свое место и глядя на меня с обеспокоенным видом. – Просто мы все хотим знать, на каком мы свете.

– Мы все ни на каком свете, – ответила Элли, и голос ее звучал спокойно, но в нем послышались опасные нотки. – Единственные, кто имеет к этому отношение – это мы с Чарли. Когда у нас появятся какие-нибудь новости для вас, мы поставим вас в известность.

– Итак, вы планируете объявить о помолвке, не так ли? – Мама Элли пыталась оптимистично смотреть на вещи.

– Нет, не планируем, – ответил я. – Элли имеет в виду, что в настоящий момент вам нечего сообщить.

Пожалуй, юристу следовало бы более осторожно выбирать выражения.

– Значит, вскоре может быть объявлено о помолвке? – продолжила расспросы моя мама.

– Никаких свадебных колоколов, – твердо заявила Элли. – Никаких покупок обручальных колец. Никаких новостей. Никаких помолвок. Абсолютно ничего.

– Зачем же быть такой агрессивной? – жалобно спросила миссис Грей. – Вы же понимаете, почему нас это интересует.

– Объедините Греев и Фортьюнов – и все королевство Бекингемшира вскоре будет нашим, – объявил я, и взгляды всех приковались ко мне.

– Я просто подумала, – сказала моя мама, – что теперь, когда Чарли светит компаньонство, вы двое, возможно, уже строите планы. Ведь вы друг друга хорошо знаете.

Ноздри Элли раздулись.

– Светит компаньонство? Это вы о чем? – Надо сказать, что я в конце концов сдался и рассказал маме, но взял с нее клятву, что она сохранит эту новость в тайне.

– Ну, ты знаешь, – продолжала мама, не замечая отчаянных знаков, которые я ей делал, – его кандидатуру выдвинули в компаньоны. Разве это не так у вас называется?

Элли повернулась ко мне, все еще не веря.

– Тебя выдвинули? Когда?

– Я выжидал подходящий момент, чтобы тебе сказать.

– Да, верно, – задумчиво произнесла мама. – Я не должна была ничего говорить.

– Ждал подходящего момента, чтобы мне сказать? И когда бы это случилось? Когда ты бы уже занял кресло компаньона? Просто не верится, что ты мне не сказал! – Щеки у нее вспыхнули от ярости, и я искренне пожалел, что так вышло. У меня не раз это вертелось на кончике языка, но все не представлялось удобного случая.

– Послушай, я виноват. Вообще-то я собирался сказать тебе сегодня вечером. – Маленькая ложь во спасение не помешает.

Элли мои слова не убедили.

– В самом деле? А может быть, ты так бы и забывал мне сказать еще несколько месяцев – пока я не увидела бы это в и-мейле «Баббингтона»?

Я поднял руки вверх, сдаваясь.

– Прости меня. Я сукин сын.

– Чарли, выражайся прилично, – посоветовал мой папа.

– Я униженно, робко, на коленях прощу прощения. Что еще я могу сказать?

– Но Элли, дорогая, – самым невинным тоном произнесла ее мать, – разве ты не говорила мне, что тебя тоже выдвинули в компаньоны?

В гостиной повисла мертвая тишина – в фильмах в таких случаях начинают бить высокие часы, стоящие в углу. Интересно, наши мамы сделали это нарочно? Элли и я пристально смотрели друг на друга – одновременно и любовники, и соперники. По ее лицу я не мог ничего прочесть.

– И ты даже не подумала сказать мне? – спросил я гораздо вежливее, чем Элли.

У нее сделался смущенный вид.

– Я собиралась. Но я же только что сама узнала.

– Я тоже.

Моя мама принялась щебетать о том, как это будет замечательно, если мы с Элли вместе станем компаньонами, но у нас с Элли было на этот счет свое мнение. Конечно, такой вариант был возможен, но гораздо вероятнее, что пройдет только один из нас, а то и ни один. Мне хотелось выдать какую-нибудь дурацкую театральную фразу типа: «Итак, начинается битва!», но, подумав, я воздержался.

– Прекратите сидеть с таким несчастным видом, – сказал ее отец.

– Да, от этого у тебя будут ужасные морщины, Чарлз. – Миссис Грей беспокоилась о будущих семейных фотографиях.

– Уверена, что вам не о чем беспокоиться, – с безмятежным видом добавила моя мама. О, если бы только она знала! – В конце концов, разве шеф Элли не сказал, что это входит в сделку, или что-то такое?

У меня отвисла челюсть. Я так и знал! Я был прав. Значит, когда Йан привел за собой Элли в «Баббингтон», у них была договоренность.

– Я так и знал, – сказал я, даже довольный тем, что Элли скрыла больше, чем я. – Я говорил им об этом в пабе, но никто мне не верил.

– Это не то, что ты думаешь, – с вызовом произнесла Элли. – Единственное, о чем была договоренность – это что меня выдвинут в компаньоны, но ничего определенного мне не обещали.

– Мы так тобой гордимся! – просияла мама Элли.

– Мы считаем, что ты у нас тоже молодец, – сказал мой папа, похлопав меня по руке. – Мой сын – компаньон! Нужно будет рассказать в пабе. Они это оценят.

– Кстати о пабе, – подхватил мистер Грей, – я не говорил вам, о чем мне рассказал Билл Светлое Пиво? Как его жена участвовала в конкурсе мокрых маек, когда они недавно отдыхали на Майорке?

По-видимому, шоу Чарли и Элли уже утратило для них интерес.

– Разве ей не шестьдесят три? – осведомилась моя мама, в ужасе поднеся руку ко рту.

– Да, и она победила! Наверно, там разыгрывали приз за самые обвислые сиськи.

Они засмеялись, хотя мама Элли на всякий случай удостоверилась, все ли у нее в порядке, потрогав свои.

Что до Элли, то она не присоединилась к общему веселью.

– Ну же, солнышко, – обратился к ней ее отец, пытаясь подбодрить. – На море случается и не такое.

Да, это были слова человека, который никогда не тонул в «Баббингтон Боттс».

ГЛАВА 19

Утром в понедельник работа в информационном центре закипела, все трудились, как пчелы.

Когда мы прибыли, Ханна, не заметив, что между Элли и мной пробежала кошка, начала обсуждать с нами, как наладить работу.

– Как я понимаю, работы осталось дней на восемь, – сказала она. – А поскольку у нас всего пять дней, то есть проблемы.

Нам с Элли было трудно сосредоточиться, поскольку мы были заняты тем, что бросали друг на друга уничтожающие взгляды. Поскольку наши мамы слишком долго обсуждали, как они организуют совместную вечеринку, когда мы с Элли станем компаньонами, мы в конце концов сбежали. Однако мы все еще не обсудили между собой новость о нашем соперничестве. Когда мы ехали в машине обратно из Уикома, я вздыхал и чертыхался от досады, Элли сжимала кулаки (все-таки она гораздо агрессивнее меня, решил я), и у нас была бесконечная и совсем ребяческая перепалка.

– Тебе следовало сказать мне, – настаивал я.

– Мне? А как насчет тебя? Почему ты не поделился своей потрясающей новостью именно со мной?

– Я в самом деле хотел тебе сказать – а вот ты и не собиралась. – По размышлении, это был не самый убедительный из аргументов.

– Это так на тебя похоже, – заметила Элли. – Очень скрытный, очень большой спорщик и очень тщеславный. Неудивительно, что тебя выдвинули в компаньоны.

Я так сильно вцепился в руль, что ногти у меня чуть не впились в ладонь.

– Ну что же, если в компаньоны будут отбирать по этим критериям, то мне нет смысла участвовать. Ты могла бы дать урок беспощадности семейке Крей.[36]

Как ни странно, Элли была польщена.

– Ты действительно так думаешь?

– Если ты считаешь это комплиментом, значит, я попал в яблочко.

– Элинор-гангстер, – произнесла она с нью-йоркским акцентом, и, удивительное дело, обстановка разрядилась. – Ну, чего уставился на меня?

– Что?

– Я говорю, чего вылупился?

– И не думал.

– Поосторожнее на поворотах, умник! А не то я напущу на тебя мальчиков. И тогда посмотрим, каким ты будешь компаньоном в пиджаке из цемента!

Я все еще был не в настроении.

– Плевать, – раздраженно ответил я и, заставив себя не сжимать так сильно руль, сосредоточился на темной дороге перед собой.

Когда прибыла остальная часть команды, мы попросили всех собраться вместе, чтобы определить насколько мы продвинулись с документами. Однако главным пунктом повестки дня было обсуждение вечера пятницы.

– Думаю, я все еще пьян, – простонал бледнолицый младший сотрудник. – Когда я проснулся в субботу утром, то увидел, что все на мне надето задом наперед. Бог его знает, как это произошло.

У всех присутствующих хватило такта не рассказывать ему о танце, который он так лихо исполнил перед нами, когда мы вышли из клуба.

– Я становлюсь староват для всего этого, – пожаловался другой, который был на три года моложе меня. – Хорошая чашечка «Хорликс»,[37] ложиться спать в десять часов, рано вставать и приходить на работу с ясными глазами и пушистым хвостом – вот мой новый режим.

Я улыбнулся. Сколько раз за эти годы я давал подобные клятвы, но всегда выдерживал не больше шести дней: в следующую же пятницу Ханне удавалось уговорить меня куда-нибудь сходить вечером. Она говорила, что без меня совсем не то, а также что я ее лучший друг и, следовательно, долг велит мне лично удостовериться, что с ней все в порядке.

– Мне, знаешь ли, вообще не следует никуда ходить в пятницу вечером, – сказала она мне в последний раз, когда я поклялся никогда не пить и капли алкоголя – это было примерно три месяца тому назад. – Бог может меня наказать. – Как будто это когда-нибудь ее останавливало!

– Ну тут уж я ничего не могу поделать, не так ли? Я хороший юрист, но высшее правосудие – это не моя специализация. Полагаю, тебе нужен раввин.

– Но как же быть с моей мамой? Если она когда-нибудь меня поймает…

– Ханна, судя по тому, что мне известно о твоей маме, паб – это самое безопасное место для тебя. Разве ты не рассказывала мне однажды, что она всегда запирает дверцы автомобиля, когда твой папа проезжает мимо паба?

Ханна сделала новый заход:

– Моя мама рассчитывает на тебя: она уверена, что ты не допустишь, чтобы я развратилась.

Как ни удивительно, но это правда. Все матери, с которыми мне приходилось сталкиваться за эти годы, считали, что я идеальная дуэнья для их дочерей. Даже когда я был тинейджером и изо всех сил старался выглядеть испорченным мальчишкой, я выглядел столь респектабельно, что это успокаивало всех мам Бекингемшира. Правда, это не означало, что я не безобразничал – просто никто из них в этом не подозревал.

Сейчас, когда мне тридцать с небольшим, я идеальный жених: с собственной квартирой, шикарной зарплатой и ослепительными перспективами, к тому же все мамы просто обожают меня. По крайней мере в двух случаях я продолжал встречаться с девушкой лишь из-за того, что так хорошо ладил с ее мамой.

– Вы случайно не еврей, Чарли? – спросила меня как-то раз мама Ханны, когда мы с ней сидели за чашечкой чая у нее дома и вели дружескую беседу. Ханна к тому времени как раз выскочила из дома, разъярившись, поскольку ее мама скорбно поделилась со мной опасениями, что вряд ли ей суждено когда-нибудь стать бабушкой.

– Боюсь, что нет.

Ее мама разочарованно вздохнула.

– Ну что же, никто не совершенен.

– Но я могу очень выразительно пожимать плечами, если это поможет делу.

– Увы, этого не достаточно, – ответила она. Я с нежностью взглянул на Ханну, когда Элли призвала к порядку всех в информационном центре. Когда Ханна повернулась к нам спиной, мы с Элли заключили перемирие на один день.

– Мы должны как следует все обсудить, – сказала она.

– Сегодня вечером, – согласился я, хотя и был сыт по горло бесконечными выяснениями отношений, которые так любят женщины. В тот момент, когда Элли сказала мне: «Мы слишком мало беседуем», я собирался уходить. Если бы только женщины засчитывали и все разговоры о компьютерах, автомобилях и спорте!

А потом Ханна решила провести небольшую разминку, чтобы всех подбодрить.

– Есть неподтвержденные сообщения… – начала она.

– … точнее, ненадежные сообщения, – перебила Элли, грозно взглянув на Ричарда.

– Что два стажера из нашей команды уходили вместе, – закончила Ханна.

– Надеюсь, никто не истолкует превратно тот факт, что эти двое – единственные, кто не прибыл сюда вовремя, – с легкой улыбкой заметила Элли.

– И мне бы хотелось извиниться перед всеми вами, если благодаря нам с Элли у вас сложилось впечатление, что уходить вместе со своими коллегами-юристами – это хорошо, – продолжил я. – Я бы это никому не рекомендовал. Если только обсуждение в постели Закона о компаниях 1989 года вас не заводит.

– Что, как ни странно, заводит Чарли, – под общий смех заявила Элли. – Как только я упомяну раздел 93, он теряет всякий контроль над собой.

– Кто может мне сказать, что такое раздел 93? – спросил я.

– Регистрация нагрузки, – ответил один толковый стажер.

– Вот именно. Теперь вы понимаете, почему он так меня возбуждает. – Все заулыбались. – Реальная проблема заключается в том, что вся ваша жизнь становится просто графиком рабочей нагрузки, – сказал я. – Все, что вы делаете, разделяется на отрезки по десять минут.

– Конечно, не все занимает целых десять минут, – пояснила Элли, вызвав новые смешки.

– Или стоит того, чтобы это записывать, – добавил я с усмешкой.

Когда вся группа отсмеялась, вошел отсутствующий стажер мужского пола, бормоча извинения за опоздание. По этой парочке можно было ставить часы: ровно через шестьдесят секунд появилась она, причем приложила все старания, чтобы встать как можно дальше от него. Они усиленно отводили глаза друг у друга, но у них, разумеется, ничего не получалось – тем более что все мы внимательно следили за ними.

Они были очаровательны в своей наивности, полагая, что их роман останется незамеченным! Этим ребятам еще предстояло узнать, что каждый стажер за полагающиеся два года просто обязан влипнуть хотя бы в одну дурацкую связь с коллегой. Я предпочитаю не вспоминать свой краткий флирт с одной сотрудницей из банковского отдела. Извинением мне служит лишь то, к тому времени я провел в фирме всего пару месяцев и почти никого не знал, да к тому же был не в курсе сплетен. Только на рождественской вечеринке в фирме, когда я нашептал ей на ушко пылкое предложение, она с невинной улыбкой повернулась ко мне и познакомила со своим мужем, который был компаньоном в налоговом отделе. Как я узнал позже, я был не первым, да и не последним, кто угодил в эту ловушку.

– Все внимание! – призвал я, хлопая в ладоши и наконец-то призывая команду к порядку. – На прошлой неделе мы несколько отстали – то одно, то другое, сами знаете. – Одно – это скука, другое – монотонность. – У нас осталось всего пять дней, так что за работу!

Все дружно налегли на работу, и это продлилось целых два часа. Однако к одиннадцати усталость начала брать свое, и поначалу бурный поток заполненных бланков превратился в жалкий ручеек.

Когда погасла одна из неоновых ламп, это вызвало радостное волнение. Один угол погрузился во мрак. Члены команды вели себя, как школьники. Вызвалось несколько добровольцев, жаждущих пойти и сказать об этом нашим хозяевам. Несколько человек начали бросать разные предметы в остальные лампы, чтобы вырубить и их и сделать помещение непригодным для работы. Ричард возглавил хор скулящих об опасных условиях работы.

– Ну, не знаю, – тянул он. – Вот эта ручка, которая у вас в руках – ею можно попасть мне в глаз.

– Вряд ли, – возразил я. – Я буду писать ею отчет о твоей работе.

Часы шли, а я все время ощущал смутное беспокойство по поводу Элли, хотя она внезапно начала усиленно мне улыбаться. Возможно, поняла, что не права? Ведь она угрожает нарушить мои планы стать компаньоном. Это так эгоистично! Я так чертовски много работал, чтобы добиться этого, а она просто шутя и играя двигается к самой вершине. Это нечестно. И, что хуже всего, это Элли. Как можно любить кого-то и в то же время питать к этому человеку недобрые чувства? Похоже, она все это запланировала еще в те времена, когда мы были в начальных классах: она знала, что последнее слово будет за ней. От всего этого просто руки опускаются!

Когда мы вернулись в свой офис, Элли направилась прямым ходом в мою комнату. Я собрался было отпустить Ричарда домой, но потом передумал. Итак, я послал его делать никому не нужные фотокопии, которые сразу же отправил бы в мусорную корзину.

Элли притворила и заперла дверь и, прислонившись к ней спиной, вызывающе скрестила руки на груди. Я на всякий случай остался сидеть за столом – так безопаснее. Я ожидал, что она снова начнет злиться, но увидел в ее глазах усталость.

– Мы не можем вот так продолжать дальше неизвестно сколько месяцев, – сказала она. – Ни один из нас не собирается выходить из игры, следовательно, нам просто придется жить с этим. Нам нет никакого смысла дергаться: мы ничего не можем поделать. Я могу с этим жить. А ты, Чарли?

Мне не хотелось, чтобы она брала инициативу в свои руки.

– Давай-ка на минуту представим себе такую картину: я прошел, а ты нет. Как бы ты себя чувствовала? – Я был уверен, что ее слегка передернуло от этой мысли. – Смогла бы ты с этим жить?

Элли отскочила от двери.

– В этом весьма маловероятном случае…

– Ну вот, ты опять начинаешь, – сказал я и, сердито стукнув ладонями по столу, повернул свое вращающееся кресло на сто восемьдесят градусов, спиной к Элли.

И тут же ощутил ее руки на своих плечах.

– Я пошутила, Чарли. Тебе нужно успокоиться – я уже успокоилась. Сначала я разволновалась – тем более, что тебе следовало бы мне сказать. Однако потом я подумала: зачем? Мы же ничего не можем сделать. И если мне не повезет, надеюсь, что повезет тебе. Для меня это было бы почти такой же радостью, как если бы получилось у меня. К тому же хорошо, когда можно разделить с кем-нибудь волнение.

Вот эту черту Элли я особенно ненавидел. Ее постоянное свойство озадачить меня чем-нибудь неожиданным. Где прищуренные глаза? Этот ядовитый язык? Эти сжатые кулаки? Я взглянул в окно. Где? В моей памяти – вот где. Я судил Элли, вспоминая о ее поведении, когда ей было тринадцать лет. Она изменилась, а я – нет.

Она меня любит, понял я. Годы, проведенные в «Баббингтоне», так закалили меня, что, несмотря на то, что я приобрел таких близких друзей, как Ханна, Эш и Люси, мне были непривычны такие простые, естественные чувства. Девушки приходили и уходили, и оставались только мои амбиции. В смущении я повернул кресло обратно.

– Ты действительно так думаешь?

Элли села на мой стол, что-то мурлыкая себе под нос.

– Честно говоря, я перешагну через твой труп, если понадобится, – ответила она, а потом одарила меня улыбкой. – Ты со всеми этими делами действительно утратил чувство юмора, не так ли?

Я выдавил улыбку.

– Ты права. Я уже спокоен. Мне известно, как много это для тебя значит, Элли. Надеюсь, повезет тебе.

– Вот и умница, – обрадовалась она и притянула к себе за галстук. Теперь мы оба пребывали в размягченном состоянии.

Моя рука забралась под ее длинную юбку и начала скользить по ноге, поднимаясь все выше. Но Элли оттолкнула меня.

– Мы не должны, – сказала она. – Не здесь.

– Дверь заперта. Шторы опущены, – возразил я, поспешно дернув за шнурок. – Кто же будет знать?

– Чарли, если нас застанут… – Это было непохоже на мою Элли.

– Нас не застанут. Пожалуйста, не отказывай мне. Я так давно об этом мечтаю.

Она отступила.

– Мне кажется, ничего трогательнее я никогда не слышала.

– Ну пожалуйста, – упрашивал я.

Элли невольно усмехнулась.

– Из жалости – и только из жалости – я, пожалуй, соглашусь.

Мне хотелось шикарным жестом смести все со стола в порыве страсти, как это делают в фильмах. Но пока мы так долго препирались, страсти несколько поутихли. Я взглянул на свой стол. На нем было множество бумаг, и если я сброшу их на пол, придется сто лет приводить их в порядок. Я перевел взгляд на стол Ричарда, но этот вариант отпадал. Как я буду ему объяснять: «Прости, старина, но откуда не возьмись – пролетел мини-торнадо и смел все с твоего стола. Никогда не видел ничего подобного!»

Элли посмотрела на часы.

– Мне не хочется торопить тебя, Чарли, но нам предстоит поделать ужасно много работы.

Я начал быстро собирать бумаги в стопки и складывать их па иол. При этом убеждал себя, что шикарный жест из фильма – не самое главное. Когда наконец на столе не осталось ничего заслуживающего внимания, я одной рукой притянул к себе Элли, а второй смахнул все это на пол. Два учебника, лежавших сбоку, с шумом упали, угодив в корзину. Маленькое зеркало, которое я не заметил, разбилось о ножку стула.

Стараясь не обращать внимания на беспорядок, я прижал Элли к столу и начал расстегивать ей блузу. Интересно, есть ли в английском языке более волнующая фраза, нежели «расстегивать ей блузку», подумал я мимоходом.

В дверь постучали. Это была Сью.

– У вас все в порядке?

Элли занялась моим брючным ремнем.

– Да, все прекрасно, – громко ответил я. – Не беспокойтесь, Сью. – С меня упали брюки. – Я просто кое-что уронил.

Когда Элли скинула юбку, мы услышали какой-то отдаленный звук. Негромкий, но упорный и действующий на нервы.

– Это телефон, – прошипела Элли. – Трубка снята.

Я отпустил ее и, перешагнув через собственные брюки, начал ползать по полу. Телефон оказался погребенным под какими-то газетами, которые я тоже смахнул со стола. Положив трубку на место, я вернулся к Элли.

Мы как раз начали снова настраиваться на нужную волну, когда зазвонил телефон.

– Не обращай внимания, – сказал я и зажал ей рот поцелуем во избежание дискуссий. Но телефон упорно звонил. Я забыл включить режим громкой связи или перевести звонки к Сью.

– А если это клиент? – предположила Элли, выбираясь из моих объятий.

– А если нет? – Я не собирался так быстро сдаваться.

– Но может быть, что-нибудь важное.

– А может быть, нет. – Я попытался схватить Элли. В тот момент я в последнюю очередь хотел заниматься юридическими вопросами.

– Пожалуйста, Чарли. Просто возьми трубку. Я в раздражении наклонился и схватил трубку.

– Да? – рявкнул я.

– Привет, Чарли.

– Мама, ты звонишь в самый неподходящий момент. – Элли выразительно постукала себя по лбу.

– Я только хотела сказать, как приятно было увидеть вас вместе вчера. У вас был такой счастливый вид.

– Это не может подождать? Я действительно сейчас кое-чем занят. – С каждой секундой нужный настрой у меня проходил.

– Вы были как юная мечта любви – так сказал твой папа.

– Мне нужно сейчас уходить. Я позвоню тебе позже. – Теперь Элли разгуливала по комнате – в расстегнутой блузке, без юбки, – и рассматривала картинки на стене. Да, это видение будет отныне меня преследовать.

– Мы просто хотели узнать, что вы двое делаете в следующий уикенд. У нас в гостях будет кое-кто из друзей. Было бы так славно, если бы вы с Элинор тоже подъехали.

– Я тебе отзвоню. Пока, мама.

– Сегодня? Видишь ли, завтра я собираюсь заказать пирожные.

– Да, я позвоню позже. Все, мама, я ухожу. Пока.

– Не звони слишком поздно. Ты же знаешь, твой отец не любит поздние телефонные звонки.

– О'кей, все. – Я положил трубку. – Итак, на чем мы остановились?

Элли взглянула на меня.

– Мы остановились несколько дальше того места, где мы теперь.

– Не можем ли мы начать снова?

Элли закатила глаза.

– Я делаю это лишь потому, что люблю тебя, так и знай. – Эти слова все еще приводили меня в волнение. – Сегодня вечером мне нужно переделать массу вещей.

– Я это ценю, – сварливым тоном ответил я. – Мы можем продолжать?

Теперь, когда не было помех, мы снова завелись. Правда, была одна маленькая неприятность: на краю стола оказались рассыпанные кнопки (между прочим, на коробочке нет предупреждения, что они могут впиться в зад). Но в целом все шло прекрасно.

Потом кто-то начал дергать за ручку двери, и снова раздался стук. Мы попытались не обращать на это внимания. Я как раз едва оправился от смущения: мне пришлось тщательно проверить дату выпуска презерватива, припасенного в ящике стола давным-давно на всякий случай (но натуре я оптимист). Кто бы ни стоял за дверью, уходить он не собирался.

– Пожалуйста, зайдите позже. Мы заняты, – громко произнес я. Это был Ричард.

– Чарли, я могу войти?

– Нет.

– Чарли, мне действительно нужно войти.

– Мы тут делаем очень важную работу и не хотим, чтобы нам мешали, заявил я.

– По крайней мере наполовину это правда, – прошептала Элли.

– Ты закончил с фотокопиями, которые я просил тебя сделать?

– Нет, но…

– К тому времени, как ты покончишь с ними, мы тоже кончим.

– Наверно, ты ему маловато дал, – предположила Элли.

Я скорчил рожу.

– До скорого, Ричард.

– Чарли, пожалуйста! Мне нужно войти прямо сейчас.

Я по-настоящему разозлился. Вечно он спорит, не считаясь с моим авторитетом.

– Ради бога, зачем?

– Мне в самом деле нужно сделать укол инсулина.

Элли закрыла руками лицо.

– Черт побери! Нам придется его пустить, Чарли.

Я уже натягивал брюки.

– Только обещай, что мы снова займемся этим.

– Разумеется. – Она улыбнулась, но затем ее взгляд сделался жестким. – Когда я стану компаньоном.

ГЛАВА 20

Ровно в девять часов утра в последний день всем в информационном центре стало ясно, что пора начать работать, как звери.

От этого было никуда не деться. Так бывало во всех информационных центрах, которые мне довелось видеть: неделю все валяют дурака, затем следует взрыв лихорадочной деятельности. Несмотря на наши наилучшие намерения – причем Элли сопротивлялась больше всех, – мы трое постоянно оказывались втянутыми в жаркие дискуссии на разные темы. Например: «Если бы вы выиграли в лотерею, кто из компаньонов был бы первым, кому вы посоветовали бы заткнуть компаньонство себе в задницу?» (для меня выбор был ясен: это был бы пожилой придурок, который однажды вызвал меня к себе в кабинет и предупредил, что если я хочу когда-нибудь стать компаньоном, то не должен впредь носить коричневые туфли); или: «Какое волшебное свойство вы бы выбрали, чтобы сделаться лучшим юристом?» (я бы пожелал становиться невидимкой, чтобы просачиваться в офисы противной стороны и выведывать их тактику; а если бы это не сработало, всегда можно было бы заняться ограблением банков).

Навалившись на работу все вместе, мы ухитрились выполнить за последние восемь часов столько же работы, сколько сделали в предыдущие четыре дня, и успели все закончить в последнюю минуту. У нас не было выбора. Нам нельзя было продолжить на следующей неделе, а если бы и можно было, нам бы не хотелось, чтобы наши хозяева усомнились в нашем профессионализме. Правда, могло пострадать качество работы, выполненной в последнем рывке, но тут уж мы уповали на везение. Кстати, если бы клиенты знали, как часто их адвокаты уповают на счастливый случай, им сделалось бы дурно.

Вернувшись в «Баббингтон», мы втроем собрались в кабинете Ханны. Перед нами лежала огромная кипа бланков, которые мы должны были превратить во всеобъемлющий отчет клиенту к следующему четвергу. Кроме того, предстояло составить основной договор о купле и продаже, на основании которого должны были заключить эту сделку века – мы уже начали работу над его проектом. Эту работу курировали компаньоны. И как будто всего этого было мало, нам с Элли нужно было еще готовиться к собеседованию с аттестационной комиссией в четверг. Правда, Ханна была не в курсе нашей последней проблемы.

Нам не оставалось ничего иного, как засучить рукава. Мы регулярно проводили совместные совещания, а когда работали над договором о купле и продаже, к нам присоединялись еще и Люси с Эшем. Да, такова жизнь юриста в Сити.

Мы закончили в субботу в полночь, а в десять утра в воскресенье уже снова были в офисе. В восемь вечера мы с Элли и Ханной сидели в моей комнате, в сотый раз обсуждая каверзную часть отчета для клиента, когда появились Люси и Эш с сотым вариантом договора. Одно из преимуществ такой фирмы, как «Баббингтон», заключается в том, что можно было рассчитывать на помощь секретарей двадцать четыре часа в сутки. Не раз мы испытывали искушение послать все к чертовой матери и стать секретаршей, которая работает в воскресенье вечером. За причиненные неудобства им платили почти столько же, сколько зарабатывает юрист, но им не приходилось мучиться, составляя и проверяя документы, которые они перепечатывали. И им не нужно было беззастенчиво подлизываться по несколько лет к компаньонам и всем остальным, от кого зависит их карьера.

Наше обсуждение было лишено блеска, и в конце концов Эш предложил прерваться. Боевой дух, который пробуждали такие уикенды, угасал.

– Давайте-ка пойдем домой. Проведем пару часов, уставившись в ящик, чтобы расслабиться, и вернемся сюда к восьми утра, – предложил он. – Между прочим, телевизор не обязательно входит в программу, – добавил он, взглянув на нас с Элли.

– Как будто меня хватит на что-нибудь еще, – сказала Элли, зевнув, и игривая мысль, посетившая было меня, тут же испарилась. – Если ты не имеешь ничего против, Чарли, я просто хотела бы пойти домой, принять ванну…

– Я уверен, что Чарли обеими руками «за», – встрял Эш.

– … одна, немного почитаю и лягу спать. Одна, если никто не имеет ничего против.

– Никаких проблем, – ответил я. – Не сомневаюсь, что за последние пару дней ты достаточно на меня насмотрелась.

Элли самым бессовестным образом согласилась с этим.

– У меня такое чувство, словно мы уже женаты. Я провожу с тобой день и ночь, мы с тобой делим заботы и труды пополам, мы тратим много времени на споры – причем я всегда права, – и после всего этого у меня уже не остается сил на секс.

Остальные захихикали.

– Что ты хочешь этим сказать – споры, в которых ты всегда права? – осведомился я.

– Как насчет пункта сорок пять?

– Это исключительный случай, – проворчал я.

– О, они устраивают семейную сцену, – заметил Эш.

– Ставлю десять долларов на Элли, – сказала Люси.

– Мы не будем вспоминать пункты с шестьдесят девятого по семьдесят пятый, не так ли? – Элли не хотела, чтобы я так легко отделался.

– Это просто еще семь исключительных случаев, – ответила за меня Ханна. – Оставь его в покое.

Эш задумчиво взглянул на меня.

– Но он незаменим, когда дело доходит до ксерокса. Вы же знаете, что женщины не умеют обращаться с электроприборами – если только это не фен для укладки волос.

Улыбнувшись, Элли тяжело поднялась.

– Я пошла. Проблема заключается в том, Чарли, что я стремлюсь во всем к совершенству, а ты – нет.

Я ухмыльнулся.

– Вот почему ты встречаешься со мной, а я – с тобой. Так мне думается.

Она остановилась в дверях, не в силах сдержать смех.

– Есть еще один признак, по которому нас можно принять за супружескую чету. За мной всегда будет последнее слово. – И она вышла за дверь, прежде чем я успел крикнуть: «Нет, не будет».

Понедельник, вторник и четверг промелькнули за составлением и переделыванием проектов, и только на третий вечер мы сделали короткую передышку. Один пожилой компаньон в нашем отделе уходил в отставку, и нам пришлось пойти на его отвальную. Все мы туда рвались: если благодаря его уходу откроется вакансия, и мы желали убедиться собственными глазами, что он действительно уходит.

Мы решили оторваться от работы на час, чтобы сходить на вечеринку – этого было достаточно, чтобы нас видели там те, кто должен. Мы прошли в банкетный зал на верхнем этаже сразу же после восьми часов, когда веселье было в полном разгаре – в «Баббингтоне» это означало, что пара сотрудников ослабила узел на галстуке. Уходящий в отставку был достаточно популярен, но всех притягивало к отвальным печальное чувство, которое можно выразить фразой: «Хотел бы я быть на его месте». К тому же обслуживающий персонал в «Баббингтон Боттс» так же энергично открывает бутылки шампанского, как юристы этой фирмы действуют красным карандашом, когда перед ними контракт.

Каждый из нас пятерых ограничился одним стаканом каждый, и когда я рыскал в поисках жареного арахиса (день был такой напряженный, что для меня это был бы ланч), то сделал ошибку и подошел слишком близко к одному грузному, краснорожему компаньону из нашего отдела. Он был непременным участником любого застолья в нашей фирме, причем пользовался дурной славой. Если бы это была семейная вечеринка, его можно было представить себе в роли подвыпившего дядюшки, который присматривал за столом с напитками и в конце концов свалился под этот же стол. Надо отдать ему справедливость – он был юристом Сити старой школы, а их становится все меньше даже в «Баббингтон Боттс».

– Такая вот вечеринка – чертовски хорошая штука для объединения команды, – выговорил он заплетающимся языком, вытирая лысую голову носовым платком. – Вы Везунчик[38] или что-то в этом роде, не правда ли?

Да, пожалуй, несколько странное заявление.

– Полагаю, что порой мне действительно везло.

– Нет-нет, я говорю о фамилии – Везунчик или что-то такое.

– Фортьюн, Чарлз Фортьюн. – Ну, конечно, мы же проработали на одном этаже всего шесть лет!

– Везунчик. Фортьюн, – захлебывался он от восторга. – Вы поняли? Господи, это же так смешно! – Он подтолкнул меня локтем, пролив напиток из своего бокала себе на рукав. – Черт побери! Мне бы нужно белого вина, чтобы вывести это пятно, да? – Он попытался сосредоточиться, и его лицо сморщилось. – Но это же и есть белое вино. И какого же дьявола мне теперь делать? – Он взглянул на меня с вызовом.

– Лучше продолжайте его пить, – посоветовал я. Это было все равно, что сказать свинье, чтобы она продолжала валяться в грязи. Мой собеседник радостно последовал этому совету. После длительных препирательств с Элли и Ханной, которые вымотали меня за день, я засчитал это себе как небольшую победу.

Краснорожий компаньон, чтобы сохранить равновесие, оперся на мою руку, отрезав мне пути к бегству, и начал длиннейший монолог о какой-то переписке, которую вел с одним страховым обществом. Он так занудил меня, что когда в конце концов перевел дух, я стал молиться, чтобы мочевой пузырь заставил его удалиться. Но ничуть не бывало – он придвинулся ко мне еще ближе и задышал в самое ухо:

– Хотите узнать что-то интересное?

Я храбро улыбнулся, когда он в приступе кашля выплюнул часть выпитого вина в свой стакан.

– Конечно.

– Видите вон ту девчушку? – Его палец водило из стороны в сторону.

– Гм-м, которую?

– Ту, на которой белая блузка и юбка в полоску – кто же еще? Новенькая, но у нее уже имеется определенная репутация. – Он имел в виду Элли.

– И что же насчет нее?

– Славная девчонка.

– Очень.

– Хорошие ноги. Главное в этом деле – хорошая форма ног.

– Вы так думаете?

– А на такой девчонке определенно захочется проехаться верхом. – Он захохотал, и последовал сильный приступ кашля, который не вызвал у меня ни малейшего сочувствия.

Я безмолвствовал. Потом любопытство одержало надо мной верх.

– Что за репутация?

Компаньон с отвращением снял руку с моего рукава.

– Что это вы предположили? Репутация очень хорошего юриста – вот что я имел в виду. – Он сделал паузу. – А вы ничего больше не слышали? Нет? – Лицо его выразило надежду, и меня затошнило фонтаном.

– Нет, ничего. Простите. Он быстро утешился.

– Вы никому не рассказывайте, Везунчик, но она может стать одной из избранных в этом году.

Теперь мой желудок вращался с огромной скоростью.

– Избранных?

– Ну, как вы не понимаете? Станет компаньоном.

– В самом деле? – А что, если я сейчас начну блевать прямо ему в лицо? Неожиданно это показалось мне вполне реальной и заманчивой перспективой.

– Нам нужно принимать в компаньоны по крайней мере двух женщин каждый год – вот что говорит правление. Ну и что с того, что они тут же нарожают детей? Мы все это знаем. Просто нам больше не разрешают об этом говорить.

– Кому-то же нужно рожать, – заметил я. Вообще я старался говорить как можно меньше, чтобы не нарушить ход его мыслей.

– Ну конечно. Но потом они хотят вернуться на своих условиях. Три дня в неделю, два дня в неделю, работать дома, работать в постели. Это дискриминация мужчин, вот что я считаю. Если бы я пошел к Эдварду Грину и заявил: «Послушай-ка, старина, мне бы хотелось работать в постели три дня в неделю», он бы отправил меня в психушку. И был бы совершенно прав.

– Значит, ее сделают компаньоном не потому, что она хороший юрист, а просто потому, что она женщина? – По крайней мере, это бы меня немного утешило.

Он сделал большой глоток, и я поспешно схватил бутылку и вновь наполнил его бокал.

– Очень хороший поступок, Везунчик. Конечно, пока это еще не решено. И, несомненно, имеет значение, что она хороший юрист. – Он повернулся ко мне, вдруг сделавшись агрессивным. – Имеет значение – ничего себе? И это – в юридической фирме? Хороший юрист? А иначе можно было бы сделать компаньоном и мою жену. По крайней мере, можно было бы рассчитывать на хорошую чашку чаю. – Он так же внезапно утихомирился. – И приятно, что она хорошенькая. Не жена – нет, я имею в виду эту девчушку Грей. Я знаю, это старомодно, но таков уж я. – Он осушил бокал. – Если бы вы только видели тех крокодилов, которых нам приходилось выдвигать за последние годы, вы бы покончили с этой проклятой профессией. В разговоре возникла пауза.

– Если так дальше пойдет, мы начнем брать определенный процент голубых. И тогда надо будет отсюда уходить к чертовой матери.

Я хмыкнул.

Затем компаньон взглянул на часы и со стуком поставил бокал.

– Черт побери! Нужно бежать на поезд. Должен еще зайти за женой – у нее какие-то новые курсы рукоделия. Не знаете, что такое макраме? – Он посмотрел на меня с надеждой.

– Какой-то вид рукоделия с узлами, мне кажется. – Это была своего рода жизненно важная информация.

Он с безразличным видом пожал плечами.

– Наверно, может пригодиться на яхте. – Он снова прислонился ко мне. – И помните, я вам ничего не говорил. – И мой собеседник шаткой походкой направился к двери.

– Лучше бы и не говорил, – проворчал я при виде Элли, которая приближалась ко мне, глядя на меня с нежностью.

– О чем была речь? – осведомилась она. – Вы с ним беседовали, как закадычные друзья. Надеюсь, вы еще не начали распределять вакансии компаньонов? – Смех ее прозвучал не слишком искренне.

– В общем-то да. Ты явно пройдешь, потому что им нужно взять определенный процент компаньонов-женщин, – ответил я бодро.

Элли нахмурилась.

– Это не смешно, Чарли. Если тебе угодно ребячиться, уж лучше ничего не говори на эту тему.

– Ты права, – ответил я. – Это совсем не смешно.

ГЛАВА 21

Главное, чем должен овладеть студент юрфака, – это научиться справляться с ситуацией, когда вы окончательно выбились из сил и пребываете в полном отчаянии. Это случается довольно часто, и стрессов в нашей профессии хватает. Однако когда проходишь через мясорубку юрфака, об этом как-то забывают упомянуть. А было бы неплохо, скажем, во вторник после лекции по разделу гражданского права, занимающегося вопросами передачи недвижимости, поставить семинар по язве желудка в тридцать пять лет.

Правда, в «Баббингтон Боттс» негласно признается существование этой проблемы: у нас роскошные туалеты с мягким, успокаивающим освещением, прохладным мрамором повсюду и множеством кабинок. У всех нас есть свои любимые. Моя – в дальнем конце, и там можно прижаться лбом к стене или размозжить об нее голову. А еще на двери изнутри есть граффити, которое не удается уничтожить, несмотря на все попытки: «Если ты здесь служишь, ты еще не сумасшедший. Но нужно быть законченным психом, чтобы стать трудоголиком, страдающим бессонницей, который хочет пожертвовать своим здоровьем, детьми, досугом и способностью общаться с кем-либо, кроме диктофона».

В пятницу во время ланча я укрылся в туалете, задыхаясь от волнения. Хотя порой мне приходилось туго, когда клиенты требовали немедленно ответить на вопросы, которые я даже не понимал, или когда на заседании мне внезапно приходилось демонстрировать отличное знание закона, о существовании которого я и не подозревал за секунду до этого, – предстоящая встреча с аттестационной комиссией лицом к лицу была самым жутким моментом в моей профессиональной карьере. На этот раз за последствия ошибок придется расплачиваться мне самому, а не клиенту. Ставки были слишком высоки. Конец. Капут. Попытайтесь в следующем году, скажут они, – как будто через двенадцать месяцев у них изменится обо мне мнение.

Я попытался подбодрить себя, думая о заседании, которое состоялось накануне в «Бритиш Навигейторз». Я был там. Том Галливер, Грэхем и Йан представляли там результаты работы, проведенной нами в информационном центре. Они опирались на обстоятельный отчет, составленный Элли, Ханной и мною, а мы трое должны были осветить детали, если потребуется. Так получилось, что все три заданных вопроса касались той части работы, которой руководил я. Как мне кажется, я хорошо себя проявил – Том даже потрепал меня по плечу, когда мы вышли. Элли поздравила меня с улыбкой, и я так и не смог решить, завидует она мне или нет. «Скорее пройдешь ты, а не я», – сказала мне Ханна.

Элли уже «отстрелялась»: она предстала перед комиссией еще перед ланчем. Она со вздохом облегчения плюхнулась в кресло, стоявшее возле моего стола, в то время, как я мучился проблемой: должен ли я выйти и купить себе новый галстук. Предчувствуя, что эта проблема может встать передо мной, я еще когда одевался утром, выбрал темный костюм и белую крахмальную рубашку, к которым подошел бы любой галстук. Не говорил ли мой галстук сливового цвета без какого-либо рисунка о том, что я скучный и нудный? Я не суеверен, но это был мой счастливый галстук я выигрывал в «Уголке свидетеля» три недели подряд, когда носил его.

– Могло быть и хуже, – сказала Элли. На ней был костюм очаровательного зеленого цвета. Да, такой оттенок мог сработать. – Гораздо хуже. Они были весьма любезны со мной. – Интересно, подумал я, а не оттого ли это, что у нее уже все схвачено? – За исключением Айвора Таунсенда. Он все время сердито на меня смотрел. Наверно, они используют тот же прием, что и в детективах: добрый полицейский и злой полицейский.

Таунсенд был тот самый компаньон, который на днях проболтался об Элли.

– А какие вопросы они задавали? – В голосе моем звучала такая тревога, что даже я сам это заметил.

Элли взглянула на меня нежно и насмешливо.

– Много спрашивали о том, чем я занималась в своей старой фирме, какие цели преследовала. Ну, и все в таком роде. Никаких гипотетических задач, никаких исследований судебных дел. В общем, все было намного проще, чем я ожидала.

– А я все думаю, какой галстук надеть. – Элли улыбнулась.

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Весь мой гардероб выложен у меня на постели. В общем, обычное дело, как у всех девушек: сначала надела один костюм, потом перемерила все остальные и закончила тем, что вернулась к первому – только в это время я уже опаздывала на свой поезд. Я почти ни в чем не завидую мужчинам, но выбор наряда – это как раз тот случай. – Она сделала вид, будто распахивает дверцы платяного шкафа: – «Надеть ли мне синий костюм в полоску – или синий костюм в полоску? Нет, пожалуй, сегодня я буду безумствовать и надену свой синий костюм в полоску!».

Я приподнял ногу, чтобы продемонстрировать, что смело выбрал черный в полоску.

– Но это не означает, что у меня не было времени подумать о моем Чарли. – Элли открыла свой дипломат и вытащила плоскую коробку, перевязанную ленточкой с маленьким бантиком. Потом передала мне ее. – Я знала, что ты будешь дергаться из-за галстука. Это так на тебя похоже. Знаешь ли, у тебя детали часто заслоняют главное.

Может быть, ты захочешь этим заняться перед собеседованием.

Я взял коробку, испытывая чувство вины за то, что не был так внимателен к Элли, и вытащил темно-зеленый галстук с приятным рисунком. Он был очень элегантным.

– Он подходит к цвету твоих глаз, – сказала Элли.

Впервые за весь день меня покинули мысли о том, как я вхожу в комнату и, споткнувшись о ножку стула, опрокидываю поднос с кофе на колени начальника корпоративного отдела.

– Ты – чудо, – заявил я. – У меня нет никаких шансов.

– Возможно, и нет, – ответила она, – но, по крайней мере, у тебя теперь есть симпатичный галстук, в котором ты сможешь приходить на собеседования, когда будешь искать новую работу.

Мы поболтали еще немного о вопросах, которые ей задавали, и я чуть-чуть успокоился. Похоже, это не так уж страшно. Но как только Элли ушла, чтобы ознакомиться с последним вариантом договора о купле и продаже, меня снова одолели сомнения. Гожусь ли я в компаньоны? Нет, правда, положа руку на сердце, – гожусь ли? Или я просто мальчишка, притворяющийся взрослым юристом, и сейчас меня выведут на чистую воду?

Полчаса спустя я удалился в туалет и, потратив десять минут на завязывание и развязывание нового галстука (узел не должен быть слишком большим или слишком маленьким), скрылся в своей любимой кабинке. Я уселся в брюках на сиденье и стал себя успокаивать. В конце концов, неужели я, в свои тридцать с лишним лет, боюсь собеседования с какими-то компаньонами? Да ведь все они могли бы признать себя виновными в том или ином мелком преступлении, поэтому они не более меня достойны занимать положение компаньона!

Скажем, возьмем самого Тома Галливера, который несколько лет тому назад так по-детски ссорился с другим компаньоном из-за благосклонности одной дамы-юриста, кабинет которой находился между их кабинетами. Том устроил так, что летом у его соперника отключали кондиционер, а зимой – отопление. Не удовольствовавшись этим, он даже вызвал специалистов из службы дезинфекции, борющейся с вредными насекомыми, и у бедняги опрыскали какой-то гадостью кабинет, так что в нем нельзя было работать целых две недели. Именно в этот период Том ринулся в заключительную атаку на даму сердца – и победил. Этот эпизод также демонстрирует поразительное хитроумие Тома, благодаря которому он и занял столь высокое положение.

Затем я перешел к следующей фазе: «Ничего страшного, если я даже не стану компаньоном?» Она включала грандиозный самообман, выражавшийся в следующих мыслях: зачем мне надо было ишачить последние восемь лет? Моя жизнь была бы такой же полной, если бы я вечно оставался старшим сотрудником или покинул бы «Баббингтон», чтобы сделаться компаньоном в менее значительной фирме. Но эта фаза быстро закончилась, как только я представил себе такую картину: управляющий моего банка звонит мне, дабы пригласить к себе домой на эксклюзивное суаре с сыром и вином – после того, как мне впервые выплатят жалованье компаньона «Баббингтона». И окончательно добило меня следующее промелькнувшее видение: Элли, весело вращающаяся на своем кресле для компаньонов, вызывает перетрусившего Чарли к себе в кабинет.

Еще несколько минут я внушал себе мысль, что я действительно идеальный кандидат в компаньоны. Разве я не обладаю всеми качествами, необходимыми для представителя легендарного юридического племени – того, кто добывает выгодных клиентов для фирмы, обеспечивая работой захребетников? У меня приятная внешность, опыт, умение найти правильный подход к клиентам и внушительная осанка.

Я почувствовал облегчение, когда наконец настал мой час. Громко постучав в дверь конференц-зала, я подождал, пока меня пригласят, и сделал глубокий вдох.

Это был самый обычный прямоугольный конференц-зал. По одну сторону стола сидело шесть компаньонов, напротив них был поставлен одинокий стул. Тут были Том Галливер, Таунсенд и еще четверо очень важных шишек из разных отделов.

Том встретил меня ободряющим взглядом.

– Садитесь, Чарлз. Не бойтесь, больно не будет.

– Значит, тиски для больших пальцев – всего лишь миф, не так ли? – спросил я весело, но реакции не последовало: у всех были непроницаемые лица. О'кей, вот вам и правило номер один: не остри.

Правило номер два, как я узнал несколько позже – это: не пялься с отвисшей челюстью, если тебе задали трудный вопрос.

– Что бы вы почувствовали, Чарлз, если бы не прошли?

Правило номер три: не ной. «Вы не задавали Элли никаких сложных вопросов, так что же вы прицепились ко мне?»

К счастью, прежде, чем ответить, я выработал правило номер четыре: подумай очень хорошо, а уж потом говори. Моя первая реакция – что я уйду и буду рыдать в уголке три дня, если не пройду, – вряд ли произвела бы благоприятное впечатление. Я потрогал свой галстук.

– Я бы подумал, что вы все совершили очень большую ошибку, – сказал я наконец, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

По крайней мере один из них слабо улыбнулся. Айвор с агрессивным видом наклонился вперед.

– Мне постоянно твердят, что в корпоративном отделе слишком много компаньонов. Зачем же нам нужен еще один?

Меня пробрала дрожь. Значит ли это, что есть всего одна вакансия?

Но тут вдруг я осмелел. Было что-то в этом типе, от чего я завелся. То ли его мерзкий характер, то ли остатки ланча на лацкане, то ли его отношение к женщинам, то ли то, что по какой-то неведомой мне причине он считал, что моя фамилия Везунчик – уж не знаю, что меня достало больше всего.

Я тоже слегка подался вперед.

– Не в обиду будь сказано, но средний возраст компаньонов в корпоративном отделе – около пятидесяти, – сказал я. – Этот отдел – двигатель «Баббингтон Боттс», и нужна более молодая кровь, чтобы поддерживать огонь в топке. Я хороший юрист, напористый, амбициозный, умеющий ладить с клиентами и способный раздобыть новых. – Я откинулся на спинку стула, сам себе удивляясь. Слова мои прозвучали так, словно я знал, что делаю. Это доказывало, что я юрист «Баббингтона» до мозга костей – то есть обладаю невероятной агрессией и прямотой, которые делали наши советы столь ценными.

– Значит, я уже двигаюсь под гору, не правда ли, Чарлз? – мягко спросил Том.

– Нет, я этого не говорил. Я просто думаю, что вам нужно достаточное количество юристов, которые еще бегут в гору, а не обозревают пейзаж с вершины. – Я не собирался вести себя столь развязно, но теперь уж нужно было продолжать в том же духе.

* * *

Впрочем, вполне могло быть, что это – самая верная линия поведения.

Однако в ответ посылались все более агрессивные вопросы. Солгала ли мне Элли или я просто раздразнил гусей? Мне подкинули премерзкую гипотетическую задачу с невероятными предельными сроками, невероятными клиентами и невероятными правовыми препонами, и я еще раз нарушил правило номер один.

– Это будет тот случай, когда я передам полномочия на вершину, – ответил я.

– И что же это означает, черт побери? – взорвался Айвор.

– Что он спросит одного из нас, – с улыбкой пояснил Том.

– Я усвоил на этой работе одну вещь, – подтвердил я, – и это: «Никогда не бойся спрашивать».

Это был деликатный способ сказать, что если я чему и научился на этой работе – так это быстро и надежно прикрывать свою задницу. Так что всегда лучше задействовать кого-нибудь из старших, чтобы в конечном счете он за все отвечал.

– А теперь, – не унимался Айвор, – эта ваша благотворительная работа. – Он произнес «благотворительная» так, словно речь шла о том, что я хватаю детей на улице и поставляю их торговцам белыми рабами.

– Я дежурю пару часов раз в месяц в Фаррингдонском центре юридической поддержки населения. Самые обычные юридические проблемы. Я получаю удовольствие от этой работы – это приятное разнообразие после того, чем мы здесь занимаемся.

– Я когда-то делал нечто в этом роде, – вспомнил Том. – Мою клиентуру в основном составляли дамы легкого поведения.

Я подхватил с излишним жаром:

– Ничего не изменилось. Моя самая постоянная клиентка – проститутка. Она все время приходит.

Обозначилось правило номер пять. Если ты собираешься все время нарушать правило номер один, хотя бы не делай это столь неподобающим образом – если не хочешь, чтобы несколько людей, которых тебе меньше всего хотелось бы провоцировать, синхронно приподняли брови.

Том взглянул на своих коллег.

– Вообще-то там приобретаешь неплохой опыт – в некотором роде. Я кое-что узнал о взаимоотношениях с клиентами, скажем так. – Послышалось подхалимское хихиканье, и именно тогда я осознал, до чего же мне хочется стать членом этого клуба.

Собеседование продолжалось – слава богу, без детальных вопросов о законе о проституции. Таунсенд бросал взгляд на свои часы примерно каждые десять секунд, и вскоре меня отпустили, пообещав, что вскоре меня известят, прошел ли я на следующий тур.

Вернувшись к себе, я обнаружил на столе договор о купле и продаже со списком вопросов, по которым Эш хотел узнать мое мнение. В тот момент я был совершенно не в состоянии сосредоточиться на договоре. Глядя в окно, я проигрывал в уме собеседование. Меня беспокоило, что я вел себя слишком агрессивно, чем явно разозлил Таунсенда. По лицам остальных ничего не удалось прочесть. Что касается Тома Галливера, то у него был ровный нрав. К тому же он знал, что для того, чтобы воткнуть кому-нибудь нож в спину, нужно сначала оказаться у него за спиной.

Зазвонил телефон, и я снял трубку, полагая, что это Элли. Но это оказалась Искорка. Я удивился: она никогда не звонила мне прежде на работу.

– Привет, – сказал я. – Легка на помине: я только что о тебе говорил.

У нее был взволнованный голос.

– Чарли, я могу попросить тебя об одолжении?

– Надеюсь, оно не имеет отношения к сексу?

У Искорки не было настроения сейчас шутить.

– Билли Хлюст в больнице. Кто-то его избил.

Я присел к столу.

– Это серьезно?

– Избили не очень сильно, но он же старик.

– Чем я могу помочь?

– Двое других говорят, что это как-то связано с домом, и они насмерть перепуганы. Мне не хочется тебя об этом просить, но ты не мог бы сегодня вечером подъехать в больницу и перекинуться с ними парой слов?

Мы с Элли собирались сегодня уйти пораньше: нам нужно было передохнуть, и мы хотели классно провести время вместе. Но я сдержал вздох. Я могу заскочить туда по-быстрому, и у нас с Элли еще будет вся ночь впереди.

– О'кей, – ответил я. – Скажи, куда мне приехать.

ГЛАВА 22

Элли не была в восторге, когда я объяснил, что перед тем, как весело провести с ней ночь, мне придется встретиться с одной проституткой и тремя ее клиентами в больнице в восточной части Лондона.

– Тебе незачем наведываться к проституткам теперь, когда у тебя есть я, – сказала она сочувственным тоном.

– Очень смешно, – ответил я. – За это ты поедешь со мной.

– Куда?

Я изобразил на лице ангельское терпение.

– Навестить одну проститутку и трех ее клиентов в больнице в восточной части Лондона. Я понятно объясняю?

Я начал собираться, но Элли не шевельнулась в кресле, стоящем у моего стола.

– У меня так много вопросов, начинающихся со слов: «Зачем?», «Какого черта?» и «После дождичка в четверг», что я не знаю, с которого начать.

Я понял, что амнезия, обычно поражавшая меня, когда речь шла об Искорке, сработала и в случае с Элли. Пришлось кратко ввести ее в курс дела.

– У нас с ней занятная история юриста и проститутки. Это очень забавно, – заключил я.

– Да уж, обхохочешься, – сказала Элли, так и не сдвинувшись с места. – Нам нужно подправить твою анкету. Чарлз Фортьюн, специалист по общим корпоративным вопросам, объединению компаний и их приобретению; также помогает шлюхам не угодить в каталажку.

– Специалист широкого профился, – ухмыльнулся я.

– Специалист идиотского профился, – поправила Элли. – Неудивительно, что ты никому об этом не рассказывал. Не могу представить себе того, кто умилился бы, узнав, что у тебя платонические отношения с проституткой.

Я решил не упоминать, что это слетело у меня с языка при аттестационной комиссии. Я и так ругал себя последними словами с тех пор, как вышел из конференц-зала. Не хватало еще, чтобы за меня принялась Элли со своим острым язычком.

Она неохотно поднялась.

– Они в самом деле платонические? Если тебе есть в чем признаться, Чарли, выкладывай все сейчас.

– Не говори глупости. Конечно, платонические. Пошли, там будет весело, уж поверь мне. Она тебе понравится.

Конечно, я преувеличивал: ничего особенно веселого не могло быть в Лондонской королевской больнице в Уайтчепеле.[39] «Баббингтон» обеспечивал нас услугами лучших частных докторов, которые – случись нам захворать, – в два счета ставили нас на ноги и возвращали на рабочее место. Нам сразу же дали понять, что болезни – это для слабаков, у которых нет ни малейшего шанса стать компаньонами.

В длинной больничной палате плохо пахло, да и выглядела она не лучше. Я начал изучать апатичные фигуры на койках в поисках Билли Хлюста, но тут Искорка закричала с дальнего конца палаты: «Сюда, Чарли!» Как всегда, она удачно подобрала цвета: топик всех цветов радуга, скандально короткая алая юбка и зеленые колготки. Все пациенты повернулись в своих койках, чтобы посмотреть, как она подпрыгивает и машет нам. Правда, Элли тоже привлекла к себе внимание, когда проплывала мимо, распространяя аромат дорогих духов, которыми заранее щедро полилась, дабы защититься от больничного запаха. Она повисла у меня на руке с видом собственницы, чувствуя себя не в своей тарелке вне привычной среды.

Билли, правая сторона лица которого была забинтована, встретил нас улыбкой. Голова у него была совершенно лысая, а нейлоновый парик находился на тумбочке – он напоминал какое-то мерзкое создание с берегов Амазонки, которое можно увидеть в Лондонском зоопарке. Большой Билл – и Маленький Билл вскочили со своих стульев, стоявших по бокам койки, и предложили Элли сесть. Но поскольку она старалась не соприкасаться ни с чем в этой больнице (даже позволила бы себя нести, если бы я предложил, – чтобы туфли не соприкасались с иолом), то вежливо отказалась.

Я познакомил всех друг с другом и предоставил Элли и Искорке осматривать друг друга с головы до ног.

– Вы, должно быть, молодая леди Чарли, – предположил Большой Билл, и Элли еще крепче вцепилась мне в руку.

– Вы не прогадали, – сказал Маленький Билл. – Мы считаем, что он потрясающий. Чертовски хороший адвокат.

Элли ничуть не удивила эта похвала.

– Он мне всегда говорит то же самое.

Я повернулся к Билли.

– Итак, что же случилось?

– Знаете, там были три этих парня, – начал он.

– Босс в таком шикарном костюме, – добавил Большой Билл. – Наверно, чертовски дорогой.

– А потом тот парень сказал, что он – его юрист. – Пришла очередь высказаться Маленькому Биллу. – Он мне сразу не понравился. Типичный юрист. Не в обиду будь сказано. – Он кивнул нам, словно стирая с нас позорное клеймо.

– И он был такой здоровущий, – продолжил рассказ Билли. – Прямо квадратный – ну, вы таких знаете, Чарли. – У Билли явно было весьма странное представление о штате юридических фирм Сити, имеющих дело с крупными компаниями.

– Я мог бы с ним справиться, – сказал Большой Билл, выпрямляясь во весь свой рост – в нем было пять футов.

– Да ни в жисть, недотепа ты этакий, – возразил Билли, рассердившись, что его перебили. – Короче, они завели волынку насчет того, что мы должны продать дом и перестать надоедать им этими дурацкими письмами.

Маленький Билл нервно комкал свою шапку.

– Они сказали, что нечего нам шляться по всяким вонючим юридическим центрам – никакого смысла. У них-то самый лучший юридический консультант, какого только можно купить за деньги.

Я закипел.

– Они не знают, с кем имеют дело. Возможно, в следующий раз я подпишусь своим именем.

– Да, уж тогда им определенно станет все ясно, – шепнула Элли.

– Я им сказал: у нас такой хороший юрист, что они еще пожалеют о том, что так сказали. – Как ни странно, я почувствовал, что благодарен Большому Биллу за эти слова.

Маленький Билл продолжил рассказ:

– Итак, вот эти два идиота сказали, куда им следует пойти – как вы нам советовали. – Пожалуй, это был не самый лучший юридический совет, который я дал в своей жизни.

– И им это не понравилось, – сказал Билли.

– Так не понравилось, что они сшибли зеркало со стены в прихожей, – продолжил Большой Билл. – Сказали, что это вышло случайно.

– То же получилось и с этим проклятущим столиком, на котором стоял телефон, – добавил Маленький Билл.

Я видел, что Билли все больше разъяряется.

– Потом они сказали: «Ой, посмотрите-ка, телефонный провод выдернулся из стены. Какая беда!» И большой парень обрушил чуть не полстены вместе с чертовым проводом.

Если бы все не было так серьезно, я бы рассмеялся: уж очень походили эти методы запугивания на те, которыми пользуются персонажи комиксов. Причем именно мой совет спровоцировал незваных гостей. Но откуда же мне было знать, что так получится? Там, где я вращаюсь, в таких случаях пишут очень чопорное письмо, в котором полно «невзирая на» и «при сем».

Маленький Билл покачал головой:

– И тут вдруг Билли вообразил себя Суперменом и набросился на них.

– Я дико разозлился, ведь так? – пояснил Билли.

– Конечно, набросился с такой прытью, на какую только способен человек семидесяти семи лет с артритом, – сказал Большой Билл.

– Да, надо сказать, тебе не удалось захватить их врасплох, – добавил Маленький Билл.

Билли заерзал в постели.

– Пятьдесят лет тому назад я бы их сделал одной левой. Всех. Запросто.

– Ну конечно, Билли, – согласился Маленький Билл. – Мы попросим их это учесть, когда они вломятся следующий раз. Пусть дадут тебе фору в две минуты.

Я попросил объяснить, как же все это случилось, и выяснилось, что Билли пострадал оттого, что его оттолкнули и, падая, он ударился об угол столика с телефоном.

– Кровищи-то было повсюду! – вспоминал Маленький Билл.

Большой Билл повернулся к Элли:

– Кстати, дорогая, вы не знаете, чем можно удалить пятна крови с ковра?

– Гм-м, нет, – ответила она, растерявшись. – А почему бы не попробовать белым вином? Кажется, это помогает во многих случаях.

– Не уверен, что оно у нас есть, – задумчиво произнес он. – А пиво не подойдет?

Искорка осведомилась, что же делать ее мальчикам.

– Я не хочу, чтобы на них снова напали, – заявила она.

– Решать вам, – сказал я, пожав плечами. – Это несправедливо, но если вы согласитесь продать дом, по крайней мере вас больше не тронут. – Теперь Билли сидел со скрещенными на груди руками.

– Ну уж нет, этот номер у них не пройдет. Думаю, мы должны продолжать вести себя, как старые придурки, какими они нас считают.

– Не дури, – возразил Маленький Билл. – Давайте продадим – и будем в безопасности. Меньше всего на свете мне хочется давать свою кровь для такого старого кретина, как ты.

Большой Билл пребывал в нерешительности. Поразмыслив, он снова повернулся к Элли.

– Я понимаю, моя дорогая, что мы похожи на полоумных стариков, но нам не нравится, когда нами командуют. Не нравилось на войне и не нравится сейчас. Я не собираюсь переезжать только из-за того, что какой-то тип разбил мое зеркало.

Искорка отвела меня в сторону, когда три Билла начали обсуждать, какими минами-сюрпризами им следует воспользоваться.

– Думаю, они поступают неправильно, – сказала она.

– Это их решение, Искорка. Я напишу еще одно письмо, и если ничего не произойдет, тогда мы с тобой перевезем их оттуда. О'кей? – Она кивнула.

Большой Билл разволновался.

– Вы знаете того парня из пивной, Чарли? На днях он сказал, что нет такой вещи, которую он не мог бы раздобыть.

Маленький Билл закатил глаза.

– Он же старьевщик, дурья твоя башка!

– Но спросить-то мы можем, да? Старое противотанковое ружье нам бы не помешало.

Маленький Билл расхохотался:

– Только если они пойдут на нас на танках! Пробыв в палате еще несколько минут, мы начали прощаться.

– Как там дела с компаньонством? – спросила Искорка.

Элли, которая до сих пор в основном помалкивала, резко повернулась ко мне.

– Она об этом знает?

– Да, он мне сто лет назад сказал, – весело ответила Искорка.

– Ты сказал своей подруге проститутке – не в обиду будь сказано, – что тебя выдвинули в компаньоны, а мне – нет? – Элли была недовольна.

– Из меня это просто выплеснулось, – оправдывался я.

– Такое частенько случается, уж я-то знаю, – заметила Искорка. – Могу порекомендовать неплохую клинику.

ГЛАВА 23

Каждый юрист живет в страхе совершить ошибку, которая возымеет последствия сродни Армагеддону. Имеется в виду грубая ошибка, которая разрушит все – начиная с твоей собственной карьеры, затронет твоего босса и ближайших коллег и, наконец, рухнет вся фирма. Разумеется, это просто кошмар, но, бьюсь об заклад, каждый младший сотрудник в «Баббингтон Боттс», устав под конец долгого дня, порой откидывался на спинку стула и мечтал о том, как нарочно напортачит и обрушит наземь все здание, пропитанное кровью. Единственная проблема заключалась в том, что сам виновный окажется в самом низу, погребенный под обломками, и пока что не нашелся ни один, кто бы рискнул пойти на такое.

Примерно раз в десять лет какой-нибудь юридической фирме предъявляют иск по обвинению в преступной халатности, который не покрывает страховка. Пожалуй, это единственное, что омрачает жизнь компаньона: она чудесна, когда все идет хорошо, но если суммы страховки недостаточно и у фирмы остаются долги, всем компаньонам приходится выуживать деньги из своих собственных бездонных карманов.

Правда, пока что дело никогда не доходило до того, чтобы в суде выстроилась очередь несчастных компаньонов по делам о несостоятельности (добавьте такие трогательные детали, как щетина на щеках, обтрепанные брюки и дикий взгляд воспаленных глаз), – однако теоретически такое было возможно.

В юридическом колледже рассказывали истории – сродни страшным сказкам на ночь – об одной фирме, которая попала в такую беду, что компаньоны вынуждены были продать свои четвертые, третьи и – о ужас! – вторые дома. Они даже вызвали резкое падение курса на Лондонской фондовой бирже тем, что ликвидировали большое количество своих вкладов, и даже некоторое время летали не первым классом.

Конечно, пострадали не только они. Со всех сторон слышались вопли, исполненные муки: «А как же дети? Разве никому нет дела до детей?». Были приглашены психоаналитики в Суррей, чтобы помочь тинейджерам, которые закатывали истерики, не в силах понять, почему их папы не могут подарить им БМВ на семнадцатилетие, как это сделали папы всех их друзей.

Пока я был младшим сотрудником, меня контролировали, так что мои многочисленные ошибки вовремя исправляли. Однажды, находясь в прострации, я продиктовал письмо, начинавшееся словами: «Уважаемый Придурок, Ваше постоянное нытье вызывает у меня рвоту». Поскольку у меня была секретарша, только недавно поступившая в нашу фирму, это письмо чуть не отослали.

Однако когда меня повысили в должности, у меня стало больше возможностей совершать свои собственные ошибки, которые никто бы не стал исправлять. То, что я продержался так долго, показывает мою способность либо а) не делать ошибок, либо б) очень оперативно скрывать их. Причем второе важнее, ибо все мы люди и никто не застрахован от ошибок. А уж мысль о преждевременно почившей собственной карьере заставляет лихорадочно соображать и выкручиваться.

При такой грандиозной сделке, как у «Бритиш навигейторз», вероятность того, что что-нибудь пойдет не так, переходила почти в уверенность. Оставалось лишь надеяться, что это произойдет не по вашей вине и сделка все же сорвется, а вся фирма не погибнет.

В любом случае, размышлять на эти темы нам было некогда: мы с Элли, а также Ханна, Эш и Люси были слишком заняты. Мы мчались с одного заседания на другое, пытаясь довести до кондиции договор о купле и продаже. И так целых четыре недели! Мы совещались друг с другом, затем бежали на заседания с компаньонами, после чего снова собирались вместе, чтобы подготовиться к следующему заседанию с другой стороной. Затем мы снова встречались впятером, затем – с компаньонами, после чего возвращались к себе готовиться к следующей встрече с противной стороной. Время от времени мы для разнообразия совещались с клиентом, получали новые инструкции – и весь тягомотный процесс начинался по повой. По крайней мере раз в три дня мы еще должны были устраивать совещание, дабы запланировать заседания на следующие три дня.

На этой неделе в Лондон на один день приехали мои родителя и пожелали меня увидеть, так что мне пришлось выделить на встречу с ними час. В своей записной книжке-календаре я обозначил ее как заседание с «Бритиш Навигейторз». Правда, была вероятность, что просматривая впоследствии эту книжку на предмет начисления себе оплачиваемых часов, я включу и этот час, но что никто не обратил бы внимания. Наша зарплата должна была теперь исчисляться чуть ли не в миллионах, так что двести сорок фунтов в ту или иную сторону не имели значения.

– Надеюсь, мы не отвлекли тебя от чего-нибудь важного, – сказала мама, когда мы втиснулись в пластмассовые кресла, прикрепленные к столику, в ближайшей непрезентабельной закусочной.

– Вовсе нет, – ответил я, по привычке взглянув на часы. К счастью, на работе сейчас возникла краткая пауза, но я все же нервничал: а вдруг там происходит что-то, требующее моего присутствия в офисе. – Я стараюсь каждый день обязательно выходить на улицу хотя бы на двадцать минут, чтобы взглянуть на солнце. Меня даже считают из-за этого бунтарем. А уж выбраться из офиса на целый час – это такое удовольствие! Однако к двум мне нужно вернуться на заседание.

– И все-таки это совсем неплохо оплачивается, – заметил папа.

Они годами взволнованно следили за ростом моей зарплаты, давая своим друзьям регулярные отчеты. Это походило на фунтометр (или как там называли этот прибор?) из передачи «Флаг отплытия».[40] Когда маленькая стрелка весело проходила отметки 50 000, 60 000, 70 000 и 80 000 фунтов стерлингов, родители транслировали радостные новости. Высший уровень, которого я достиг бы, став компаньоном, был обозначен таким образом: «Устроен в жизни – это все, чего мы хотели для нашего сына».

Мы поболтали о том, как они провели день в Лондоне. Они приезжали сюда раз в два месяца, а друзьям туманно сообщали, что у них кое-какие деловые встречи в Лондоне. По-видимому, мои родители надеялись, что все сделают следующий вывод: у них хранится золото в «Куттс энд компани»,[41] и они регулярно проверяют его.

Скромно потупив глаза, мама ковыряла вилкой сосиску, жареный картофель и горошек у себя в тарелке.

– Гм-м, как там у вас дела с Элинор?

Они не видели нас с того самого воскресного ланча. Даже если бы у нас было такое желание (а его не было), у нас просто не было времени.

– Работа, работа, работа – совсем нет времени для себя, – пожаловался я. – Но в основном все идет прекрасно.

Мама просияла.

– Есть вещи, более важные, чем работа, – неожиданно заявила она, начисто позабыв, как всю жизнь строила относительно меня честолюбивые планы. Я уловил, как папа шепчет ей на ухо: «Восемьдесят пять тысяч фунтов».

– Попытайся сказать это президенту «Бритиш Навигейторз», – посоветовал я, и в ответ на меня устремились две пары глаз, ничего не выражавших.

– На днях мы обедали с дядей Тони и тетей Хилари, – осторожно произнесла мама. Это была единственная возможная замена для «мистера и миссис Грей», когда она говорила со мной о родителях Элли.

– Представить себе не могу, о чем это вы говорили, – сказал я.

– Это было так смешно – мы обе заговорили о квартирах. Я сказала тете Хилари о том, какая у тебя большая квартира, а потом она рассказала, что Элли живет в точно такой же по величине квартире. – Итак, обе расхвастались, подумал я, а вышла ничья. – А затем твой отец принялся ворчать насчет диких цен на недвижимость в Лондоне…

– Ты знаешь, что сарай в Кенсингтоне купили за сто десять тысяч фунтов? – Папа редко кого-нибудь перебивал, но от цен на недвижимость закипает кровь у любого благонамеренного жителя шести графств.[42] – Сарай! Простой деревянный сарай – такой, как у меня в дальнем конце сада. Я прочитал об этом в газете. Безумие! Абсолютное безумие!

Мама остановила его взглядом.

– Как я говорила, мы беседовали о ваших квартирах, а затем сказали вместе: «Почему бы им не съехаться?» Представляешь – обе одновременно! Такое совпадение!

Меня так изумило, что мама за несколько недель разделалась с моральными устоями, которых придерживалась несколько десятилетий, что я даже не стал осмеивать эту явно сочиненную историю.

– Это был бы очень решительный шаг, – заметил я. – Вы уверены, что готовы к нему?

– О да, – с готовностью подтвердила мама. – А как насчет тебя, Чарли?

Я бы солгал, сказав, что эта идея не приходила мне в голову – но я же все-таки юрист!

– Вообще-то я никогда серьезно об этом не задумывался, – ответил я. – Насколько мне помнится, когда я собирался поселиться вместе с Мэри, ты была против и стояла насмерть.

Мама замахала руками:

– О, это же совсем другое! Элинор нам нравится.

Мэри была очень славной девушкой. Пару лег назад мы с ней встречались семь месяцев. Но она совершила роковую ошибку, пытаясь снискать расположение: она пекла пироги гораздо лучше, чем моя мама. Особенно удавалась Мэри сочная ватрушка с шоколадом. Когда моя мама впервые попробовала эту ватрушку, по выражению ее лица можно было решить, что пирог начинен горчайшей лимонной кожурой.

Я взглянул на часы, собираясь закончить ланч.

– Ну все, мне пора идти. Через несколько минут у меня заседание. Я подумаю над тем, что ты мне сказала. Но мы сейчас так заняты на работе, что у нас нет ни одной свободной минутки, чтобы как следует потолковать.

У мамы был разочарованный вид. Похоже, она договорилась с «Пикфордз»,[43] чтобы они прибыли по первому зову – тогда она могла бы прямо сейчас отправиться в мою квартиру, все упаковать, и к чаю уже устроила бы меня у Элли.

И тем не менее я не лгал, когда утверждал, что у нас ни на что не хватает времени – кроме работы. Честно говоря, самый эротический момент у нас случился пару дней назад (и это за несколько недель!), когда Элли ворвалась в мою комнату и заявила, тяжело дыша:

– О боже, ты мне нужен!

У Ричарда, который все еще был в нее влюблен, даже челюсть отвисла.

Я скромно улыбнулся:

– Время от времени всем нужен кусочек Чарли.

– О, прости! Боюсь, что это была ложная тревога: все, что мне нужно в данный момент – это твоя подпись.

Оказалось, что помимо всего прочего Элли приходится еще заниматься небольшим делом для заграничного клиента, которого она заполучила еще во время работы в прежней фирме. Это был ее первый выгодный клиент, как она объяснила с гордостью. Появился он как бы ниоткуда, просто заявив, что слышал о ней много хорошего. Элли учредила английский филиал этой компании. «Они даже доверили мне придумать для него название», – похвасталась она. Однако согласно правилам «Баббингтона», ей нужна была еще одна подпись на банковском счете клиента.

– Это пустяк, – пояснила она. – Простая формальность.

Пожав плечами, я подписал бумагу. Название компании «Уортингтон Трампит» показалось мне смутно знакомым. Когда Элли уходила, я спросил, какие у нее планы на этот вечер – разумеется, после того, как состоится последнее совещание, намеченное на сегодня.

– Собиралась пойти домой, поесть какой-нибудь китайской еды и, свернувшись на кушетке, уставиться на что-нибудь совсем уж глупое, – ответила она с улыбкой. – Думаю, ты сойдешь.

* * *

В конце концов я распрощался с родителями, пообещав что-нибудь придумать насчет следующего воскресенья, хотя не собирался выполнять это обещание. С ланча я вернулся рано и как раз размышлял, что бы такое сделать за оставшиеся двадцать минут, когда зазвонил телефон.

– Чарли, – пролепетал чей-то голос.

– Кто это?

Я почти физически ощутил страдание в голосе.

– О боже, Чарли!

– Ханна? Это ты?

– Я уходила на ланч, а когда вернулась, оно было уже здесь. Я вышла всего на пятнадцать минут.

Я поднялся в тревоге.

– Что случилось? Что было там, когда ты вернулась?

– Приходи скорее, Чарли. Пожалуйста. – И она повесила трубку.

Я стремительно направился в другой конец коридора и постучал в дверь Ханны. Ответа не последовало, так что я осторожно приоткрыл дверь и просунул голову внутрь. Квадратная комната была в точности такой, как моя – только картинки на стенах разные. Ханна сидела на полу возле своего стола, глядя на кресло, стоявшее позади него.

– О боже, Ханна, – выдохнул я и, войдя в комнату, закрыл за собой дверь.

Она повернулась, и на меня глянули огромные, полные слез глаза.

– Я не знаю, что я сделала.

Это кресло означало катастрофу. Кошмар. Невыразимый ужас. Трагедию. Конечно же, это ошибка. Пожалуйста, только не Ханна. Только не моя Ханна.

Здесь должно было стоять кресло Ханны, соответствующее ее нынешнему положению. Она так радовалась, когда полгода тому назад впервые села в него. Это кресло свидетельствовало о ее успехах и сулило блестящие перспективы. Прохладная черная кожа, гладкие металлические колеса и прекрасно смазанный рычажок, с помощью которого так приятно менять положение кресла.

А теперь оно исчезло, и его место заняло кресло для стажеров: жесткая конструкция с шаткими пластмассовыми колесами. Это было не просто оскорбительно – нет, это была страшная беда. Трясущимися руками Ханна указала на меморандум на столе, озаглавленный «Рациональная реорганизация ресурсов» – «Три Р». Вероятно, в то самое время, как мы пристально смотрим друг на друга, готовится приказ об увольнении. Она была в отчаянии, а я ощущал свое бессилие. Это было просто ужасно.

Я тоже опустился на колени и обнял Ханну. Она заплакала у меня на груди. Стыдно в этом признаваться, но когда я крепко прижимал к груди Ханну, первая моя мысль была о себе. Проштрафилась ли вся наша группа – и я в том числе – или одна Ханна? Правда, я не мог вспомнить ничего конкретного, но ведь никогда не знаешь.

– Ты знаешь, что случилось? – спросил я тихо.

Ханна покачала головой.

– Через десять минут я встречаюсь с Томом Галливером, – ответила она, сильно сопя носом.

Да, это хуже. Тут есть определенность. Если бы это была какая-нибудь мелочь, с Ханной разобрался бы ее куратор. То, что ее вызывают к начальнику отдела, может означать лишь одно: Ханна погибла.

Мы с Ханной провели вместе столько времени, столько вечеров в пабе, так часто ходили куда-нибудь вдвоем в субботний вечер. Ее кушетка стала для меня чем-то вроде убежища во время уикендов. В каком-то смысле она была мне не менее близка, чем Элли.

Я знал, что буду ужасно скучать по ней, и все же какой-то холодный, эгоистичный уголок моего разума издавал радостные вопли оттого, что попался не я и что еще один претендент на компаньонство сошел с дистанции. Я ненавидел себя за то, что могу так думать. Я ненавидел «Баббингтон» за то, что он заставил меня так думать.

В дверь постучали, и вошла оживленная Люси.

– Ничего себе! Что тут происходит? – Она с усмешкой смотрела на нас сверху вниз. – Попались! А ведь ты наполовину женатый человек, Чарлз Фортьюн. Как тебе не стыдно!

Я лишь кивнул в сторону кресла. Люси не сразу поняла, в чем дело, но потом глаза ее округлились от ужаса. Взглянув на меморандум, она прижала руку ко рту.

Люси упала на ковер и приняла у меня Ханну.

– О, Ханна, мне так жаль, – сказала она. – Ты знаешь, что случилось?

Ханна снова заплакала, и Люси вопросительно взглянула на меня. Я только пожал плечами.

– Через несколько минут у нее встреча с Томом.

– Тогда мы должны привести ее в порядок, – решительно заявила Люси и с моей помощью перетащила Ханну на стул, стоявший перед ее столом. Затем начала рыться в столе, разыскивая какую-нибудь косметику.

Пять минут спустя у Ханны сделался более или менее презентабельный вид.

– Держись уверенно и стой на своем, – посоветовал я, положив ей руки на плечи. – Вероятно, это какая-то ужасная ошибка с их стороны, и тебе нужно их убедить в этом. – И я обнял ее.

– У тебя это хорошо получается, – продолжила Люси. – Ты чертовски классный юрист – и не забывай об этом! – Она тоже заключила Ханну в объятия.

Мы пообещали дождаться ее. Я уселся в ненавистное кресло, Люси – на стул у стола.

– Я не могу поверить, – сказал я после долгого молчания. Мы все знали, что Ханна совершенно безупречна.

– И я не верю, – откликнулась Люси. – Только не Ханна. Она же безупречна. Я еще могла бы поверить, если бы речь шла о тебе. Порой ты бываешь очень небрежен.

Не успел я ответить, как в дверях показались Эш и Элли. Эш выразительно постучал по своим часам.

– У нас же совещание! Вы, конечно, не забыли? Сплошные совещания – больше ничем и не занимаемся. Чарли, ты всегда все забываешь, но ты-то, Люси! Мне кажется, ты всегда оказываешься на месте первой.

– Ну что, бездельники? – подключилась Элли. – Все прохлаждаетесь, как будто у нас мало работы и вам нечем заняться. От тебя, Чарли, я ничего другого не ожидала, но Люси меня сильно разочаровала.

– Ребята, – спокойно произнесла Люси. – У нас беда. Ханна в полном дерьме.

– Посмотрите на это кресло, – добавил я.

Эш взглянул, и до него начало доходить. Я передал ему меморандум, который он сразу же принялся искать. Я просветил обоих, и они пришли в ужас. Правда, Элли была не так потрясена, как Эш, но она же с нами недавно.

– Не могу поверить, – сказал Эш. – Ханна так безупречна. Каждое утро она заботится о том, чтобы под рукой было по крайней мере три карандаша, отточенных в полном соответствии с ее требованиями.

– Однажды я застала ее, когда она измеряла их линейкой, – вспомнила Люси, и мы все ностальгически засмеялись.

Мы продолжали повторять: «Не могу поверить» еще несколько минут, и тут Элли, которая вдруг притихла, ошарашила нас:

– Мне кажется, я знаю, что произошло.

Но в этот момент вернулась Ханна. На ней не было лица, и ее слегка трясло. Она мрачно улыбнулась Элли и подошла к столу. Я вскочил, уступая ей место, и Ханна выдвинула верхний ящик и начала вытаскивать из него все подряд.

– Я хочу взять на память свои фотографии, снятые на маскараде в 1999 году. Мне позволят, да? Ведь фотографии Чарли, переодетого Суперледи, не являются собственностью «Баббингтона», не правда ли? – Голос у нее осип от слез. И даже воспоминание о том, как в стельку пьяный компаньон ущипнул меня за задницу и сунул мне номер своего мобильника в тот вечер, не подняло нам настроение.

– Что случилось? – спокойно выговорил я.

– Как ты думаешь, я могу забрать мою кружку? Мне бы хотелось.

Это была ее кружка с надписью «Для самых знойных бабенок для „Баббингтона"» – напоминание о самой бездарной кампании за всю историю маркетинга. Несколько лет тому назад, когда маркетинг означал главным образом шушуканье компаньонов в их масонских ложах, наша фирма провела конкурс среди сотрудников на лучший лозунг. Мы сочинили его в один развеселый пятничный вечер, и только в нашем причудливом мирке он мог получить приз (наверно, боссы казались себе очень прогрессивными) и попасть на кружки, ручки, майки и тому подобное. В порыве вдохновения было даже выпущено несколько пар трусов с нашим лозунгом на заднице, но они быстро сделались раритетом для коллекционеров, поскольку кому-то пришло в голову, что это как-то снижает имидж, который намеревался создать «Баббингтон Боттс».

Покопавшись в ящике, Ханна извлекла маленький приз на пластмассовом основании со следующей надписью: «Третье место на турнире „Баббингтон Боттс" по настольному теннису для смешанных пар, 1996–1997». Она взглянула на меня с нежной улыбкой:

– Ты помнишь?

В нашей фирме дух товарищества был настолько непопулярен, что в турнире участвовали всего четыре команды. Мы заняли лишь третье место из-за комического происшествия с Эшем и Люси. Эш так сильно ударил по мячу, что рухнул прямо на дешевый стол, который моментально сложился, захлопнувшись, как растение венерина мухоловка. Сам Эш не пострадал, но край стола, дернувшись вверх, послал Люси в нокаут.

– Возьми, он будет напоминать тебе обо мне. Я взял Ханну за протянутую руку и не отпускал.

– Ханна, что случилось?

Она устало взглянула на меня:

– А как ты думаешь, что случилось? Он меня уволил. Сказал, что это будет не немедленное увольнение, а с предуведомлением – учитывая мою верную службу в течение ряда лет.

Люси закрыла лицо руками. У меня защипало глаза.

– Но почему?

– Я не скоординировала подачу заявки в Конкурсную комиссию на утверждение объединения компаний.

Все горестно умолкли. Теперь нам стало все ясно. Это была вопиющая ошибка, тут не могло быть двух мнений. В результате могла произойти настоящая катастрофа. Если бы мы продолжали пахать, а потом нам дала бы по шапке Конкурсная комиссия, это было бы весьма неприятно, не говоря уже о колоссальных расходах. Казалось бы, о таком важном пункте невозможно было забыть, и тем не менее на нас навалилось одновременно столько дел, что все могло случиться.

– Я знаю, о чем вы все думаете, – сказала Ханна ощетинившись. – Но в мои обязанности это никогда не входило. Я совершенно уверена.

– Так почему же ты берешь на себя вину? – удивился Эт.

– Потому что, по-видимому, это входило в мои обязанности, – с горечью ответила она. – В файле имеются эти проклятые меморандумы от Йана и Элли на этот счет. Я просто никогда их не видела. Не помню, чтобы мне поручили подать заявку во время инструктажа, – но Йан клянется и божится, что говорил мне. – Ханна взглянула на Элли. – Не чувствуй себя виноватой. Это не твоя вина. Каким-то образом я это проворонила и теперь получила то, что заслуживаю.

Никто не нашелся, что сказать, и тут в дверь постучали. Это была моя секретарша.

– Простите, что прерываю вас, Чарли, – сказала Сью, – но Том Галливер хочет вас видеть. – В горле у меня встал комок. Следующий я? – Вообще-то вас всех. Прямо сейчас. Гм-м, за исключением вас, Ханна.

Сью безумно хотелось узнать, в чем дело. Это очень повысило бы ее акции в машинописном бюро, – такая информация дорогого стоит. Но я покачал головой, и она нехотя удалилась.

Мы повернулись к Ханне, которая помахала нам, отсылая прочь. Я видел, как в ней закипает гнев.

– Жизнь продолжается. «Баббингтон» продолжается. Не расстраивайтесь из-за меня. Увидимся позже. Вам бы лучше поторопиться на это заседание. Все неловко вышли из комнаты, а я задержался.

– Если тебе что-нибудь понадобится, если тебе чего-нибудь захочется, ты только позови. О'кей? – сказал я, обеспокоенный ее состоянием.

Ханна внезапно схватила приз и яростно швырнула о стенку. Кубок отделился от основания и отлетел обратно к Ханне. Она снова подняла на меня глаза.

– Прости за кубок, – с трудом выговорила она, и слезы хлынули у нее из глаз. – Прости за все.

Я опустился на колени и раскрыл объятия, и Ханна, с минуту поколебавшись, соскочила с кресла и прильнула к моей груди. А потом она плакала, плакала, плакала до бесконечности.

ГЛАВА 24

Мне пришлось заскочить к себе в кабинет за пиджаком перед тем, как отправляться к Тому. От слез Ханны у меня промокла рубашка, и похоже было, что я пробежал кросс в пять миль – словом, негоже было являться в таком виде к начальнику отдела, каковы бы ни были обстоятельства.

Она проплакала минут пять, а потом стала настаивать, чтобы я шел на заседание.

– Ни к чему еще и тебе нарываться на неприятности, тем более из-за меня, – заявила она, но вид у нее был до того несчастный, что единственное, что мне хотелось – это попытаться хоть как-то ее утешить. Но Ханна оттолкнула меня и поднялась на нога.

– Иди, Чарли, пожалуйста. Мне нужно немного побыть одной.

Я неохотно согласился, но заставил ее восемь раз пообещать, что она позовет меня, как только ей что-нибудь понадобится – включая грудь, на которой можно снова поплакать.

Наконец-то я добился того, что Ханна улыбнулась сквозь слезы.

– Можешь на это рассчитывать, Чарли. Твоя грудь – вне конкуренции. По крайней мере это я усвоила за все эти годы.

Я верил, что она не совершит какую-нибудь глупость, хотя конец карьеры в «Баббингтоне» действительно кажется концом жизни. Слава богу, окна были запечатаны. Официально считалось, что это необходимо для надежной работы кондиционеров; но я не сомневался, что сделано это для того, чтобы какой-нибудь сотрудник фирмы в стрессовой ситуации не избрал эффектный путь на первый этаж.

Когда я спешил в свой кабинет, за мной следили несколько пар глаз, но я упорно смотрел только прямо. Сплетни уже расползались по всей фирме, но меньше всего мне сейчас хотелось давать для них пищу.

Я резко остановился: моя дверь была закрыта, в то время, как я мог бы поклясться, что оставил ее слегка приоткрытой. Я смотрел на нее, и в душе нарастал страх. А что, если я тоже проштрафился? Например, не заметил какие-нибудь меморандумы? И мое кресло уже унесли? А вдруг позади моего стола стоит серая уродина, которая повезет меня на своих шатких колесах к концу моей карьеры?

Я уже давно взялся за ручку двери, но никак не решался открыть.

– С вами все в порядке, Чарли? – спросила Сью у меня за спиной.

– Да, прекрасно, – ответил я, тяжело дыша.

– Что происходит?

– Я расскажу вам позже, – пообещал я и, собрав все мужество, открыл дверь.

Мое кресло было на месте. «Ну и дурак», – прошептал я и, схватив пиджак, помчался к Тому в кабинет. Осторожно постучав в дверь, я проскользнул в комнату. Остальные уже расположились вокруг маленького стола. Знаете, когда находишься в кабинете старшего компаньона, кажется, что окон больше, чем дверей, а свободных стульев больше, чем окон.

Том кивком указал мне на свободный стул.

– Насколько я понимаю, вам всем уже известно, что произошло. Нет необходимости сообщать вам, какую катастрофу мы предотвратили. Честь и хвала Элинор за то, что она была бдительна. Я этого не забуду. – Три пары удивленных глаз уставились на Элли, и мне с трудом удалось скрыть свое смятение. Элли донесла? Элли выдала Ханну? Элли? Моя Элли? Мою Ханну? Она неуверенно ответила на мой взгляд. Том либо ничего не заметил, либо сделал вид. Ему совершенно не хотелось участвовать в наших разборках. – Однако теперь вам придется везти весь воз вчетвером. Полагаю, слишком поздно подключать кого-то нового. Впрочем, я не сомневаюсь, что вы справитесь с тем, что осталось подготовить, а под конец появлюсь я, и мне достанется вся слава. В один прекрасный день и вам достанется слава, – обратился он ко всем нам, но взгляд его был по-прежнему прикован к Элли. – Правда, еще не сегодня и, боюсь, даже не в ближайшем будущем. – Том издал смешок. – Ну все, «накачка» закончена. Пора за работу, не так ли?

Для него конец карьеры еще одного сотрудника фирмы означал не более, чем пример учения Дарвина в действии. Том занял столь высокое положение отчасти благодаря тому, что был известен как человек, способный к состраданию – это отличало его от многих коллег, и он лучше других ладил с подчиненными. Но с другой стороны, он проявлял безжалостность ко всему, что вставало между «Баббингтон Боттс» и законным местом этой фирмы на самой вершине Сити.

Не произнеся ни единого слова, мы вчетвером вернулись в мою комнату. Я запер дверь.

– Это не моя вина, вы должны мне поверить, – поспешно произнесла Элли. Она заняла оборонительную позицию: прислонилась к стене, скрестив на груди руки. Остальные держались от нее на некотором расстоянии. – Йан попросил меня послать меморандумы, и вдруг Том приходит ко мне сегодня утром в десять тридцать и спрашивает, как у нас дела с разрешением от Конкурсной комиссии. Вы все были на заседании с клиентом. Я не знала, когда вы вернетесь. – Это было правдой: один из нас всегда оставался на случай, если возникнет что-то срочное, и сегодня как раз была очередь Элли.

– Я сказала, что на всякий случай загляну в файл, и он попросил дать ответ к одиннадцати. – Это было похоже на Тома: он давал двадцать минут на то, что должно отнять как минимум два часа, тогда как большинство других компаньонов требовали ответа в течение секунды.

– Итак, я взглянула на файл, увидела, что ничего не сделано, и запаниковала. Я ни в коем случае не хотела подставить кого-нибудь из вас, но уже слышала, как они точат ножи.

– Итак, ты на нее донесла, не так ли? – осведомилась Люси враждебным тоном.

– Нет, я не доносила, – с ударением произнесла Элли. – Я сообщила Йану конфиденциально, и это он донес. Я обещала, что мы сами все исправим, но он пошел прямо к Тому.

В фирме, где вероломные, скользкие, двуличные компаньоны являются нормой, Йан поднял планку еще выше. Если так дальше пойдет, он положит конец нашим выборам компаньона-ублюдка недели, поскольку завладеет короной навсегда.

У Элли был такой подавленный вид, что мне стало ее жаль. Это женщина, которую я люблю, а я пока что не сделал ничего, чтобы ее защитить.

– Я думала, что могу ему доверять, – продолжала она, – но он сказал, что лучше заранее отойти в сторонку, когда начинает лететь дерьмо.

– Ты могла бы подождать, пока мы вернемся, – настаивал Эш. – И никому не говорить.

Элли взглянула на него с вызовом:

– А кто же мог знать, когда вы вернетесь? Я же не могла позвонить вам прямо к клиенту и сказать, что у нас крупные неприятности, не правда ли? Что же мне было делать? А вы бы стали ждать?

Мы примолкли, задумавшись о том, что стали бы делать сами в подобной ситуации. Элли просто придерживалась главной директивы и прикрывала свою задницу. В этой игре никто не оценит твой героизм, если ты заслонишь другого, подставив собственную грудь под пули: все подумают, что ты просто дурак.

– Мне очень неприятно это говорить, – в конце концов высказался я, подойдя к Элли и сжав ее руку, – но если Ханна проворонила, то это только ее вина. А не Элли. Как бы ни было нам всем грустно.

– Спасибо за эту объективную точку зрения. Ханна дала бы нам шанс самим исправить ошибку. Она помогала всем нам все эти годы – гораздо больше, чем мы ей. Самое меньшее, что она заслужила – это чтобы ей дали такой шанс, – возразил Эш.

Люси вздохнула.

– Чарли прав, Эш. Это самая крупная сделка в истории нашей фирмы. И мы не можем вот так покрывать ошибки. Может быть, вы все вдруг решили стать мазохистами, но групповое самоубийство – не для меня.

Эш продолжал яростно спорить, но он знал, что мы правы. Нас всех сломило то, что случилось, но факт остается фактом: Ханне оставалось винить только себя. И хотя мы все друзья, в «Баббингтоне» дружба имеет четко очерченные границы, и никто не станет жертвовать собой.

В комнате царило полное уныние. Зазвонил телефон – это была Ханна. Она еще только произнесла мое имя, но в голосе ее звучала такая боль, что я сразу же сказал: «Я иду».

– Нам придется вернуться к нашим баранам, – мрачно сказала Люси. – Мы не можем себе позволить впустую потратить все утро. Нужно очень много сделать к завтрашнему дню.

Мы все издали стон, но ничего не попишешь: «Баббингтон Боттс» неумолимо стремится вперед. Мы договорились, что трое пойдут пахать, а я присоединюсь к ним как можно скорее. Честно говоря, я испытал облегчение, когда покинул их. Однако войдя в комнату Ханны и увидев, как она сердито пинает свою корзину для бумаг, я снова приуныл.

– Ублюдок, – зарычала она при виде меня. Мои брови приподнялись от удивления. – Не ты. Ублюдок Кен Сазерленд. Ублюдок!

Вот оно что. Ублюдок Кен Сазерленд – так все его и называли – был магнатом, распоряжавшимся недвижимостью фирмы. Он делал деньги, сдавая квартиры – кстати, очень приличные – молодым сотрудникам. Ханна полагала, что тем, кто их снимает, гарантируется регулярное повышение зарплаты. Она снимала у Сазерленда квартиру уже пять лет. Ей так там нравилось, что однажды она спросила Сазерленда, не может ли купить у него эту квартиру. Он так хохотал, что слышно было в отдаленных уголках «Баббингтона».

– Что случилось?

Ханна перестала расхаживать по комнате и сердито на меня взглянула.

– Итак, я тут одна, и мне совсем хреново. Во-первых, я потеряла работу, во-вторых, мне, вероятно, никогда не найти другую, где бы меня не водили на помочах. – Я улыбнулся, но она поджала губы, и я сразу сделал серьезное лицо. – А тут еще является Ублюдок Кен Сазерленд – он, дескать, знает, что случилось, и что мне, пожалуй, лучше бы съехать с квартиры. На следующей неделе, пропади оно все пропадом! – Она так поддала ногой корзину, что та отлетела к стенке. – Ублюдок! – завопила Ханна. – Когда я буду съезжать, то заявлю, что квартира «непригодна для проживания»!

– Ну, по крайней мере, это отвлекло тебя от мыслей об увольнении, – заметил я.

У Ханны в буквальном смысле глаза вылезли из орбит – я никогда раньше не видел ничего подобного.

По моему собственному опыту, одна из реальных проблем, с которыми сталкивается мужчина – это неспособность сказать то, что нужно, когда он присутствует при эмоциональном взрыве женщины. Подставить грудь, на которой она может выплакаться – это не проблема. Но вот когда она поднимает залитое слезами лицо и спрашивает: «Что же мне делать?», – вам хочется пожать плечами и ответить: «Я не знаю. Зачем ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать? Давай лучше обсудим вчерашний матч».

– По крайней мере это отвлекло меня от мыслей об увольнении? – В ее голосе послышались истерические нотки. – Это сказано мне в утешение?

Не говори «да», не говори «да», только не говори «да»!

– Нет, – спокойно ответил я. Уф!

– Потому что это меня не утешило, Чарли, не стану кривить душой.

Я знал, что очень важно никого не обвинять.

– Послушай, Ханна, ты просто вымещаешь свой гнев на мне, что вполне понятно…

– Прости, если я тебя обидела, Чарли, но моя жизнь погублена. ПОГУБЛЕНА К РАЗЭТАКОЙ МАТЕРИ, ТЫ ПОНЯЛ? – Когда я начал медленно приближаться к Ханне в попытке утихомирить ее, она схватила со стола первое, что попалось под руку – пресс-папье. Я отступил, рассудив что лучше мне находиться на некотором расстоянии – на случай, если я опять ляпну что-нибудь не то.

– Ханна, я знаю, сейчас кажется, что все так плохо – хуже некуда. Но бывают вещи и похуже, – сказал я и сразу же пожалел: я не мог придумать ни одной.

– Например? – Она перекладывала пресс-папье из одной руки в другую, как это делает толкатель ядра.

Неужели от всех мужчин так же мало толку в подобных ситуациях, как от меня? Я взглянул на плакат с «Осьминожкой»[44] и вспомнил, сколько мы спорили о Джеймсе Бонде. «Роджер Мур[45] – дает самое правдивое изображение мужского характера, какое только бывает, – всегда настаивала Ханна. – Одно движение брови передает всю гамму эмоций мужчины».

– Э-э… э-э… По крайней мере, у тебя свои зубы.

– Зубы? – повторила она, весьма озадаченная.

– Ну да, свои, а не металлические.

– Металлические? Ты что, совсем с ума сошел? Я кивком указал на плакат, и она повернулась.

Потом с воплем: «Долбаный Ублюдок Кен Сазерленд!» запустила в него пресс-папье. Оно угодило в то место, где были цифры «007».

Ханна взглянула на меня, лицо ее пылало.

– Это так несправедливо! Почему это случилось со мной?

Я не стал говорить, что она сама во всем виновата, – сочтя, что разумнее будет промолчать.

– Я знаю, что ты хотел сказать, – произнесла она уже более спокойно. – Я сама во всем виновата. Это мне известно. И все-таки я не понимаю, как такое могло получиться.

– Это очень сложная сделка, – ответил я. – Не так уж трудно что-то проглядеть.

– Что-то столь важное? Я так не думаю. И ведь речь идет обо мне, Чарли, а не о тебе. – Да что они все, сговорились? – Я всегда сто раз проверяю перед тем, как выйти из дома, надела ли я нижнее белье одинакового цвета – на случай, если попаду под машину.

– Меня всегда интересовал этот вопрос. Я имею в виду, как это происходит? «Боб, перестань искать эту оторванную руку и подойди сюда на минуту. Посмотри-ка на это! Розовый бюстгальтер и желтые трусики! И о чем только она думала, когда одевалась сегодня утром? Ничего себе!»

Ханна слабо улыбнулась, и напряжение спало.

– Вот именно. Девушка должна всегда быть на уровне.

Я осторожно двинулся к ней, широко разводя руки, чтобы показать, что безоружен в эмоциональном плане.

– Ханна, мне нечего сказать тебе в утешение, но я хочу, чтобы ты знала: я твой друг и сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе помочь. Если хочешь, можешь пожить у меня, пока не разберешься со своими делами.

– О, Чарли! – воскликнула она, снова падая мне на грудь. – Спасибо за то, что ты настоящий друг.

И она снова заплакала. Я понимал, что она хочет сказать: у всех нас было так мало настоящих друзей в «Баббингтоне», что их поддержка имела огромное значение. Я чувствовал, как все ее тело содрогается от рыданий, и тоже начинал приходить в ярость. Почему такие, как Кен Сазерленд, относятся к нам не как к людям, а как к низшим существам, созданной для их увеселения и обогащения? Почему они не замечали страданий, в которых были сами повинны?

Когда я наконец оторвался от Ханны, которой нужно было пойти и кое-что уладить по поводу «человеческих ресурсов» (это сочетание всегда наводило меня на мысль о похитителях трупов), я весь кипел. Я решил открыто высказать свое мнение. Игнорируя все попытки перехватить меня, я дошел до лифта и с нетерпением ждал, пока он доставит меня на шестой этаж – в отдел недвижимости фирмы, где обитал мерзкий Сазерленд.

Я очень четко представлял себе, что хочу сказать Сазерленду. Это будет речь в традициях Черчилля – я имею в виду призыв к защите человеческих прав (даже для стажеров). В ней прозвучит убийственная критика по поводу высокомерия и грубости Сазерленда. К тому же она продемонстрирует, что именно думают о нем люди. «Я не просто ходячий график рабочих часов, – скажу я в заключение, и в голосе моем зазвучит волнение. – Я – личность, имеющая такое же право на чувство собственного достоинства, на уважение и свободное время по вечерам, как вы. Личность, которая способна любить не только свой степлер.

Личность… – и тут мой голос станет еле слышным от изнеможения. – Личность, которая просто хочет быть свободной».

Это все, что я хотел сказать компаньону, не прибегая к ругательствам, которые заставили бы покраснеть наемного убийцу мафии.

Я вихрем пронесся мимо изумленной секретарши и ворвался в кабинет. Сазерленд сидел, положив ноги на стол, и что-то писал в своем блокноте. Закончив фразу, он поднял на меня глаза.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, мистер Фортьюн?

– Это касается квартиры Ханны Кляйн, – начал я воинственно.

Он бросил блокнот на стол.

– Она поступила на рынок всего десять минут тому назад. Ну и темпы у вас, Фортьюн! Я поражен. Вот это предприимчивость! Если вы займете квартиру сейчас, это будет тысяча фунтов в месяц, а если вы подождете один день – тысяча сто.

Я собрался было произнести свою речь, но вдруг заметил его ручку. Эта ручка была столь великолепна, она просто сияла и искрилась (неужели перо золотое? Вполне возможно), – и она поведала мне абсолютно все о том, что значит быть компаньоном в «Баббингтон Боттс».

Я прилагал все усилия, чтобы не быть пустым и ограниченным. И, собственно, не был таковым. Меня интересовали не только деньги, положение и власть. Но если сложить их вместе… Да, я хотел писать такой ручкой! Презирал себя за это – и отчаянно надеялся, что это все же не я, а то, чем сделал меня «Баббингтон». И все-таки в тот момент все было именно так.

Если я произнесу свою великолепную речь, то лишусь работы, дома, перспектив на будущее. Легенды о моем героическом конце будут передаваться от одного поколения сотрудников «Баббингтона» к другому – в этом я не сомневался, – и тем не менее это будет конец.

Сазерленд нетерпеливо постучал ручкой по большому пальцу левой руки.

– Знаете ли, цена подскакивает каждую минуту, пока мы здесь ждем, – сказал он.

Но моего друга вышвырнули, и за нее некому заступиться, некому сказать Ублюдку Кену Сазерленду, какой он ублюдок. Я собрался с духом, чтобы впервые в истории нашей фирмы предпочесть принципы доходам.

– Мне не нужна эта квартира, – начал я. Он бросил на стол ручку.

– Почему же вы сразу не сказали? Вы отнимаете у меня время, Фортьюн.

Слова вертелись у меня на кончике языка, но тут ручка скатилась со стола и упала на пол возле меня. Наклонившись, я поднял ее. У меня было ощущение, что она запросто может выписать тысячу чеков на грандиозные суммы.

– Но я знаю человека, которого она может заинтересовать, – спокойно произнес я, ненавидя и одновременно поздравляя себя.

Сазерленд неожиданно вновь сделался моим лучшим другом.

– Что же вы молчали? Присылайте их поскорее. Думаю, эта квартира уйдет очень быстро.

Пробормотав слова благодарности, я ретировался. И о чем только я думал? Кто выиграет от моего героического самопожертвования, кроме моих соперников, тоже рвущихся в компаньоны? Меня уволят, и вдобавок мне придется искать новую «берлогу». Я всего лишь хотел помочь Ханне, но лучший способ это сделать – постараться не последовать за ней на улицу.

Я вернулся к лифту, с облегчением размышляя о том, как вовремя остановился. Но в то же время я бы все отдал за то, чтобы у меня хватило мужества довести дело до конца.

ГЛАВА 25

Следующие несколько дней были тяжелыми: во-первых, на нас навалилось невероятное количество работы; во-вторых, Ханне пришлось покинуть «Баббингтон».

Хотя и считалось, что она уволена с предуведомлением, ее очень грубо выставили из офиса. С ней поступили с рафинированным хамством, отстранив от всего и позволив зайти к себе в кабинет лишь затем, чтобы забрать свои вещи.

В следующее воскресенье днем мы четверо прервали работу, чтобы помочь Ханне с переездом. Кое-что из ее вещей нужно было доставить в мою квартиру – за это были ответственны Элли, Люси и Эш. Но большая часть габаритных предметов – включая мою любимую кушетку – должна была отправиться в гараж родителей Ханны, и она наняла маленький фургон, попросив меня помочь.

Она поплакала, прощаясь с квартирой. С каждой комнатой были связаны хорошие воспоминания, и она рассказала мне о них, в последний раз проходя по этим комнатам. Когда мы заглянули в сушильный шкаф, Ханна лишь хихикнула.

– Я отказываюсь в это верить, – сказал я. – Здесь же даже кошка не поместиться.

– Ну, не знаю, – ответила она. – Когда мы здесь были, нам было как-то не до кошек.

Я не стал спрашивать, затем они втиснулись в сушильный шкаф, когда кругом было полно более просторных и уютных мест. Это бывает: вам кажется, что идея блестящая, пока вы в пароксизме страсти не дернете рукой, и вам на голову свалится груда полотенец.

– Это не похоже на нормальных ХЕБов, с которыми ты обычно встречаешься, – сурово заметил я. – Ты мне о нем не рассказывала. Значит, этот не бухгалтер?

– Бухгалтер. Но я его напоила, – печально ответила Ханна. – Это был единственный способ заставить его заткнуться: он говорил только о двойной бухгалтерии.

Мы зашли в пустую гостиную.

– Тут все и началось, – вздохнула она.

– Да?

– Я имею в виду, у тебя с Элли.

Я пожал плечами.

– Ты помнишь, как я вас застукала? Мне было так неловко.

– А ты бы побыла в моей шкуре!

Повернувшись ко мне, Ханна снова заключила меня в объятия – последнее время она стала ужасно чувствительной, и я должен был все время ее уверять, что не отвернусь от нее.

– И все-таки я рада за тебя, Чарли. Для меня важно, чтобы ты был счастлив. Теперь все мои надежды на компаньонство сосредоточились на тебе. Я в самом деле надеюсь, что ты обойдешь Эша и Люси.

Я несколько отвлекся, вспомнив, как боролся с Элли на полу, но при этих словах Ханны меня сразу же охватила паника.

– Эш и Люси?

– Мне бы не следовало ничего говорить, но теперь мне все равно. Их выдвинули в компаньоны. Я видела на столе у Люси меморандум насчет того, что ей нужно пройти собеседование с аттестационной комиссией. А Эш болтал об этом с девицей из другой фирмы – я училась с ней в юридическом колледже. Он сказал ей, что собирается стать компаньоном.

Мое сердце забилось еще сильнее.

– Их выдвинули? О нет!

– Я прошла собеседование с комиссией несколько недель тому назад.

– Правда?

– Да. И вот ведь ирония судьбы – у меня все прошло очень хорошо. Действительно, смешно. После того, как Галливер меня уволил, я спросила: «Аттестационная комиссия зачтет мне это в минус?» Он так хохотал, что чуть не устроил себе грыжу. «Приятно видеть, что вы относитесь к этому спортивно? – сказал он. – Ханна улыбнулась. – После этого он стал очень дружелюбным.

Сказал, что я правильно смотрю на вещи и ему в самом деле жаль, что он вынужден это сделать. Сказал, что из меня бы вышел чудесный компаньон. Это было мило с его стороны.

Мы помолчали, предавшись печальным размышлениям о том, как резко оборвалась ее успешная карьера.

– А как насчет тебя, Чарли?

Могу ли я ей довериться? Ведь она так легко выдала остальных.

Ханна словно прочитала мои мысли.

– Я никому не скажу. Обещаю. Ты один был мне настоящим другом, когда все это случилось.

– Ну что же, ладно. Меня выдвинули. И Элли тоже. Обещай, что не скажешь.

Ханна приложила руку к сердцу и торжественным тоном произнесла:

– Обещаю.

– Правда, это неважно. Люси обязательно станет компаньоном. И Элли – теперь, когда она так отличилась – гм-м… Ну, ты знаешь, – неуклюже закончил я.

– Ты можешь об этом говорить, Чарли. Я не собираюсь больше плакать.

– Точно?

Ханна печально взглянула на меня.

– По крайней мере, я постараюсь.

– Так вот, поскольку она обнаружила твою накладку с Конкурсной комиссией, то стала просто звездой, и практически каждый компаньон подходит, чтобы сказать ей комплимент.

– Не расстраивайся. Ты обязательно пройдешь.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я собираюсь тебе помочь. Это самое меньшее, чем я могу тебя отблагодарить за то, что ты бесплатно поселил меня у себя. Твое обаяние плюс мой юридический ум – и мы непобедимы.

– А как насчет моего юридического ума?

– Как я уже сказала, твое обаяние и мой юридический ум. – И она впервые за все эти дни по-настоящему мне улыбнулась.

Вот пять вещей, которые не следует делать, когда тебе приходится жить в одной квартире с другом женского пола:

1. Не приставай в постели к своей любимой девушке, когда за стеной, в другой спальне шумно передвигается твоя новая соседка.

– Ты шутишь, что ли? – прошипела Элли.

– А в чем дело?

Я почувствовал как напряглась ее спина.

– Ханна за стеной. Мы не можем.

– Мы можем очень тихонько, – сказал я таким льстивым тоном, что даже сам отказался бы заниматься со мной сексом. А ведь себя я люблю со всей страстью.

– Тут не о чем спорить. Нет значит нет. После дождичка через много-много четвергов.

– Но она же может прожить тут очень долго!

– А кто в этом виноват? – Элли очень старалась спокойно относиться к ситуации «Ханна в свободной комнате Чарли», но порой раздражение прорывалось. – Похоже, ты сам себе устроил проблему, не правда ли?

Я сел в постели и предложил недовольным тоном:

– Мы просто пойдем к тебе.

– И оставим Ханну в таком состоянии? – Элли передразнила словами, сказанными мною час назад. – Разве друг может так поступить?

– Ты не очень-то сочувствуешь.

– Сочувствую Ханне? Да. Сочувствую твоим сексуальным проблемам? Нет. Кажется, у меня вдруг иссяк запас сочувствия.

2. Ни в коем случае не говорите, что отправитесь в соседнюю комнату за любовными утехами, в которых вам отказали.

– Успокойся, – уговаривал я. – Это шутка.

– Это не смешно, Чарли. – Элли повернулась ко мне лицом, во взгляде ее была ярость. – Тут нехорошее место. – Она добавила к своему американскому чтиву книги об отношениях с тех пор, как ко мне въехала Ханна: Элли пыталась разобраться, не стоит ли за всем этим нечто более серьезное.

– Ничего подобного, – ответил я сварливым тоном. – Эта кровать всегда была великолепным местом, когда в ней находилась ты.

– Просто все идет не так, как надо, – серьезно ответила она. – Я хочу поддержать Ханну, но мы с тобой проводим так мало времени вместе, и это разрушает то, что у нас есть. А ты еще по-идиотски шутишь насчет Ханны, и это меня только злит. И расстраивает.

Я крепко обнял Элли.

– Не говори глупости. Если между нами что-нибудь могло быть, это произошло бы восемь лет тому назад.

– Ты так говоришь, но на самом деле она сейчас уязвима. Я же вижу, как она на тебя смотрит.

Я был удивлен.

– А как? – Тут проявляется различие между женщинами и мужчинами: женщины видят то, чего нет в действительности, а мужчины не видят ничего, но надеются, что что-нибудь да есть.

– Я понимаю, что тебе хочется быть хорошим другом и все такое, но так долго не может продолжаться. Это плохо и для тебя, и для меня, Чарли.

– Но ведь прошла всего неделя или около того.

– Десять дней.

– Правда?

Элли снова повернулась ко мне спиной, потянув за собой семь восьмых одеяла.

– Какая разница?

Я, встревожившись, как следует пихнул ее, поскольку она употребила одну из самых опасных фраз в женском словаре. Слова говорят, что ей все равно, а тон утверждает обратное. Нет, нет и нет! Что значит: «Какая разница?»! Элли была непреклонна.

– Сейчас я собираюсь спать.

И на нее не подействовали ни мои тихие стенания, ни другие признаки отчаяния. Причем она не спала – кто бы мог уснуть, когда от раздражения даже мускулы свело? Что до меня, то я так вымотался от эмоций, что через пару минут задремал.

3. Не смущайтесь, если случайно увидели друг друга в нижнем белье.

Удивительно одно: почему это случилось лишь на тринадцатый день? День был очень долгим, и Элли поехала к себе домой, чтобы, как она заявила язвительным тоном, «я мог немного отдохнуть в тишине и покое». Почистив зубы, я направлялся к себе в комнату. И вдруг столкнулся с Ханной, которая приближалась ко мне. На ней была короткая ночнушка. Задрав ее, она почесывала живот. На мне были майка и трусы.

Она много раз видела меня в трусах, когда я с похмелья тяжело поднимался с ее кушетки, а вот меня занимал вопрос о ее нижнем белье.

– Я тебе говорю – «танга», – настаивал Эш во время наших дискуссий по этому поводу. Он придерживался мнения, что о женщине можно узнать почти все, что вам нужно, основываясь на том, какое белье она выбирает: «Минимум материи, а говорит о многом». – У Ханны тайное пристрастие к «танге» – этой узенькой полоске. Она пикантнее, чем тебе кажется.

Мне приятно было убедиться, что я оказался прав: она носила обычные трусики, правда, очень коротенькие.

Ханна опустила подол ночнушки, покраснев.

– Пожалуй, нам придется к этому привыкнуть.

– Я не знал, что ты еще не была в ванной. Как раз наполнил раковину.

– Чарли, я никак не пойму: зачем ты замачиваешь свои трусы в раковине? Разве стиральная машина не в порядке?

– А ты знаешь, сколько стоит белье от Келвина Кляйна? К нему нужно относиться с нежностью, а не крутить его в машине.

Ханна несказанно удивилась. Мне даже показалось, что она пятится от меня, озираясь в поисках пути к бегству.

– Честно говоря, Чарли, иногда ты говоришь и делаешь очень странные вещи.

– По крайней мере я их стираю каждый день, – заметил я с гордостью. – Ты должна это признать.

– Тут особенно нечем гордиться. Это тебе понятно?

Я надулся.

– Впервые на моей памяти женщина критикует меня за то, что я слишком чистоплотен.

Ханна проскользнула мимо меня, потом сказала:

– Это не критика. Мне просто интересно. Я впервые живу вместе с парнем, и это интересно примерно так же, как и передачи Дэвида Аттенборо.[46]

– Миленькие трусики, – пробурчал я в спину удалявшейся Ханны.

4. Не играйте в дурацкие пьяные игры.

Не придумав способа получше, дабы помочь Ханне покончить с хандрой, я прибег к большой бутылке водки, своему заветному запасу виски, наполовину опорожненной бутылке текилы – словом, в ход пошло все, что нашлось в доме.

Был субботний вечер, и Том Галливер, в котором внезапно проснулась совесть, объявил воскресенье выходным днем. Мы быстренько смылись, пока он не передумал. Элли поехала домой повидаться с родителями. Что касается моих, то, к счастью, они уехали на уикенд, чтобы принять участие в занятиях по керамике. Дело в том, что моя мама была на повторном показе «Привидения» и подумала, что это может быть занятно. Я не осмелился спросить, она имеет в виду гончарное ремесло или секс, но надеялся, что получу от нее в подарок новую вазу для цветов.

Элли высказала мысль, что нам обоим будет легче, если я с ней не поеду, и я не собирался с ней спорить.

Мы с Ханной уселись в гостиной перед столиком, половину которого занимали бутылки и рюмки. Кругом были разбросаны пакетики с солеными орешками и чипсами, а огромную пиццу пришлось поместить на пол. Наша импровизированная игра была основана на детских телепередачах.

Первую штрафную рюмку водки Ханне пришлось выпить за, что она не смогла вспомнить имена членов пожарной бригады Трамптона. Этот легкий вопрос я задал ей для начала.

– Это нечестно, – ворчала она, имея в виду братьев Фью. – Я всегда считала, что «фью, фью» – это свисток. Я же назвала Барни Макгру, Катберта, Диббла и Грабба. – И тогда я заставил ее выпить еще одну рюмку, потому что она забыла два имени, – а еще за то, что считала, будто пожарная команда может состоять всего из четырех человек.

Потом я подловил ее на «Докторе Кто».

– Какой еще Колин Бейкер? – возмутилась Ханна. – Это был Том Бейкер – все это знают.

Я точно знал имя каждого Доктора, а также был уверен, что в фильме снимались оба Бейкера. Когда-то в юности я был активным членом Общества Доктора. Кто и гордился этим – до тех пор, пока меня не высмеяли за это в одной юридической фирме, куда я собирался поступить. Мне ответили по телефону, что они смеялись до слез, когда увидели эти сведения в моей анкете, и немедленно выбросили мое заявление в корзину. «Позвоните нам снова, если проникнете в четвертое измерение», – хихикнула в трубку бессердечная особа, которая тем не менее была хорошо осведомлена о фильме.

Я рассказал эту историю Ханне, и она так хохотала, что свалилась с дивана. Я последовал за ней на пол, и мы, усевшись по обе стороны столика, начали передавать друг другу бутылки. Я получил штрафную рюмку текилы за то, что забыл Чу Чу – члена банды Большого Кота.

– Это два имени! – закричала Ханна в восторге. – Так что две штрафных.

Я затеял юридический диспут, доказывая, что должен выпить лишь одну рюмку, ибо это один кот с двумя одинаковыми именами; согласно второму варианту, поскольку оба имени одинаковы, то их следует засчитывать как одно. К тому же Большой Кот обычно называл его «Чуч».

Но Ханна ни в какую не соглашалась.

– Я больше не юрист, так что давай пей.

Я немедленно взял реванш: она смогла назвать лишь одно имя Бинго из «Бананового Сплита».

– Фригл, Друпер и Снорк! – завопил я. – Это три.

Но Ханна была стойким бойцом.

– У Пенфолда не было имени, – возразил я, полный негодования. – Как у самого Грозного Мыша. Его же не называли «Бернард Грозный Мыш», не так ли?

Страсти накалялись, и хотя Ханна пыталась бить на жалость («Есть вещи, которые я не забываю»), я отказывался поверить, что его звали Эрнест Пенфолд – пока мы не включили мой ноутбук и не нашли этот персонаж в Интернете.

Потом я потерял очко за то, что считал Пенфолда мышью, в то время, как это был хомячок – верный друг Грозного Мыша.

Бутылка с водкой была пуста наполовину, а текилы почти совсем не осталось, когда Ханна вдруг яростно напустилась на мистера Бенна.

– Этот мужик – чокнутый гомик, – заявила она. – Живет один, прекрасно одевается и ведет тайную жизнь: шляется по магазинам, а гомик постарше разрешает ему переодеваться и реализовывать разные фантазии.

Я заставил ее выпить виски за предвзятое отношение к мистеру Бенну.

И тут Ханна вскочила и взволнованно воскликнула:

– Как же я могла забыть?

Она унеслась в свою комнату и вернулась с коробкой, которая была нарядно упакована – это явно был подарок.

– Ханна, ну зачем? Мне так приятно, что ты здесь живешь.

– Это не тебе. Это подарок моему брату ко дню рождения, – ответила она, срывая упаковку. Это оказалась видеокассета, которую она сунула мне в лицо.

– «Манки»! – произнес я с благоговением. – Сто лет не видел. О, как здорово! Ты просто чудо, Ханна.

Мы быстро стряхнули с дивана пакетики от чипсов и крошки пиццы и потушили лишний свет. А затем под вопли «Манки!» и «Пигси!» уселись рядышком смотреть, как Манки, Пигси и Сэнди сражаются с демонами и плохим синхронным переводом, пытаясь защитить Трипитаку.

– Вообще-то Трипитака был реальным лицом, и он действительно отправился в Индию за буддистскими священными книгами, – прошептал я.

Сведения такого рода, которые накопились в моей памяти за ряд предыдущих лет, почему-то никогда не пользовались успехом на званых обедах.

Однако Ханна погладила меня по руке и придвинулась поближе.

– Иногда ты меня удивляешь, Чарли Фортьюн. Тебе известно, что ты умный парень? Не интересный, но умный.

Время от времени рассказчик выдавал обрывки причудливой буддистской мудрости.

– Что это означает? – заинтересовалась Ханна, когда он изрек: «Даже умирающий с голоду верблюд все же больше, чем лошадь».

– Очевидно, это означает, что если у тебя есть верблюд и он давно ничего не ел, он все-таки больше, чем лошадь. По-моему, все совершенно ясно.

Ханна задумчиво отпила глоток вина.

– А как это соотносится с жизнью?

– Если ты не в силах понять это сама, то не уверен, что мне следует тебе говорить.

– Ну же, просвети меня, – ущипнула меня Ханна.

– Это означает, что тебе следует завести лошадь побольше. Или хорошо кормить своего верблюда.

– Да, глубокая мысль. Нужно процитировать это, когда буду бегать на собеседования в поисках работы.

Мы продолжили смотреть фильм в молчании, и тут рассказчик торжественно произнес: «Является ли любовь тяжелым трудом даже для тех, в ком сердце карпа?»

– Да, – не задумываясь ответил я.

– Итак, ты не только умен, но еще и мудр, – рассмеялась Ханна. – Кто бы мог подумать? – Она поменяла положение на диване, оказавшись ко мне лицом. Я повернул голову, не отводя взгляд от экрана.

Краешком глаза я заметил, как голова Ханны приближается к моей. Отупев от выпивки, я не придал этому значения, и наши губы соприкоснулись.

Через несколько секунд до меня дошло, где я и что происходит. Я резко отстранился. Ханна продолжала клониться ко мне, глаза ее были закрыты. Я оттолкнул ее.

– Что ты делаешь?

– Ничего, – ответила она, в ужасе поднеся руку ко рту. – Я поскользнулась.

– Поскользнулась? Сидя на диване?

Ханна обхватила голову руками. Растяжимый посох Манки увеличился, вызывая недвусмысленные фаллические ассоциации, после того как сексуально озабоченная принцесса-дракон уговорила Манки «сделать его побольше».

– О боже, я так виновата! Прости, Чарли, я не знаю, что на меня нашло.

– Ханна, мы не можем. Мы не должны. Нам не следует. Мы… ну нам просто нельзя.

Отвернувшись от меня, она заплакала.

– Я знаю, знаю. Я так виновата! Просто ты был так добр ко мне, а мне так паршиво, и я чувствую себя никому не нужной. А благодаря тебе мне как-то легче, и мне вдруг захотелось поцеловать тебя. – Она сделала глубокий вдох.

Конечно, трудно было винить Ханну за это, но мы оба знали, что поступили неправильно. В другое время, в другом месте, при другой любимой девушке – и кто знает?

– Все дело в выпивке, – сказал я решительно. Ханна энергично закивала головой, выражая полное согласие.

– Да, верно. Не помню, когда я в последний раз так сильно накачалась. Должно быть, это из-за выпивки.

Нас обоих слегка трясло, но мы старались делать вид, будто ничего не произошло. Однако «Манки» вдруг перестал казаться таким уж забавным.

5. Не говорите вашей любимой девушке о том, что случилось.

ГЛАВА 26

Что бы вы сделали с суммой в 168 960 фунтов стерлингов, если бы вам нужно было потратить ее в течение восьми недель?

Летали бы первым классом каждый уикенд в кругосветное путешествие?

Сняли бы у Ричарда Брэнсона[47] принадлежащий ему остров, а его самого, возможно, наняли бы дворецким?

Зашли бы в банк, имея при себе 16 896 000 монет в один пенс и попросили бы обменять их на монеты в два пенса?

А может быть, напоили бы всех юристов в Сити, выставив им 67 584 бутылки виски и 21 120 пицц?

Или выплатили бы их Чарлзу Фортьюну за то, что он корпел семьсот четыре часа за своим рабочим столом? В среднем – по восемьдесят восемь часов в неделю в течение восьми недель. Да, эта сделка «Бритиш Мавинейторз» – просто кошмар!

А разве не мог я довести количество часов в неделю до девяноста? Круглая, впечатляющая цифра. Увы, на четвертой неделе я пару раз уходил из офиса до девяти часов вечера.

Я уже слышал, как какой-то садист-компаньон бормочет про себя: «Ну и что тут особенного, если в одной-двух неделях получалось по сто рабочих часов?», проверяя мой график оплачиваемых часов. Ну и что тут такого? Нужно еще более гибко подходить к этому графику. Скажем, когда я готовил себе все эти чашки кофе, у меня перед носом не было файла – но ведь я думал о нем, не так ли? А если и не думал, то кофе нужен был, чтобы я не заснул, работая над файлом. Значит, это время тоже следует учитывать как рабочее.

Наконец-то сделка была почти завершена. Договор о купле и продаже был согласован, почти все проверки закончены, и нам предстояло промучиться один последний день. «Локэл Инкорпорейшн» должна была внести в договор ряд условий и оговорок, и, как всегда бывает, она вывалит нам на голову огромное количество документации в самый последний момент. Возможно, предстоит еще одно, финальное заседание, которое затянется на всю ночь, доведет меня до крайней точки: либо до девяноста часов в неделю в среднем, либо до сумасшедшего дома. Пока что трудно предсказать.

Мы с Ханной не упоминали о случившемся накануне – только договорились на следующее утро, что не будем об этом говорить. Мне было немного грустно, потому что при других обстоятельствах из нас с Ханной получилась бы прекрасная пара. Но я любил Элли, и с этим ничего не поделаешь.

И тем не менее наша с Ханной совместная жизнь стала походить на жизнь супружеской четы. Она легко вошла в роль домашней хозяйки после того как пообщалась с одним консультантом на бирже труда. Узнав причину, по которой она была уволена, он предложил Ханне переждать какое-то время, прежде чем пытаться устроиться в юридическую фирму.

– Время все излечивает, – сказал он и быстренько выпроводил ее из кабинета. – И может быть, в конце концов вы решите, что юриспруденция – не для вас. – Подтекст был такой: уж лучше ей самой принять такое решение, нежели его примут за нее сто фирм. Действительно, если бы им пришлось выбирать между Ханной и деревянным гномом в парике и судейской мантии, который важно восседает в саду моего отца (так был отмечен мой диплом), они бы выбрали второго.

Поскольку Ханне больше нечем было заняться, она начала яростно вылизывать мою квартиру. Она гладила мои рубашки, забирала вещи из химчистки, а иногда даже готовила обед. Эти обеды стали еще лучше, когда к нам начала присоединяться Элли. Я всячески демонстрировал ей свою любовь и расточал комплименты, и вскоре Элли поняла, что пребывание Ханны в моей квартире ничуть не опасно.

День, когда наконец-то была заключена сделка и закончена работа, был просто чудесным. «Теперь я знаю, что чувствовал Мандела, когда его освободили из тюрьмы», – на полном серьезе сказал мне один компаньон. Впоследствии предстояло увязать множество мелочей, но пока что можно было отойти назад и полюбоваться на каторжную работу, превосходно выполненную. И, что еще важнее, «Баббингтон Боттс» должен был получить за нее не один миллион фунтов стерлингов. Мне думается, владельцы роскошных карибских отелей объявят день выплаты нам гонорара национальным праздником. «Мы сможем раньше времени уйти в отставку», – скажут они, поднимая еще на десять процентов цену комнаты – чтобы их постоянные клиенты из числа юристов чувствовали себя у них в отеле, как дома.

В банкетном зале рекой лилось шампанское, компаньоны дружески похлопывали по спине сотрудников, а Том Галливер даже предложил сделать два последних дня недели выходными, чтобы поощрить нас за проделанную работу.

– Ступайте развлекаться, наслаждайтесь жизнью и забудьте о нас, – сказал он нам с Элли. – Но не забудьте захватить с собой пейджеры – так, на всякий случай.

К счастью, накануне Ханна как раз нашла мой пейджер под раковиной: я засунул его туда, чтобы подпереть трубу.

Мы с Элли удалились в уголок и стали обсуждать, что бы предпринять в неожиданно свалившиеся на нас свободные дни. Я предложил провести эти четыре дня в постели, но тут Элли захлопала в ладоши и взволнованно воскликнула:

– А давай поедем в парижский Диснейленд! Я состроил гримасу.

– Ну же, немного бездумного веселья – это как раз то, что нам нужно. И совсем рядом с Диснейлендом есть отели. У нас будет уйма времени для всего. – И Элли захлопала своими длинными ресницами.

– Но в субботу мой день рождения, – запротестовал я. – Мы должны провести этот вечер как-то необычно, а в Диснейленде это не удастся.

– А как насчет того, чтобы вернуться в субботу вечером и отправиться куда-нибудь вдвоем – и только вдвоем! – Снова хлопанье ресницами, и подтекст был такой недвусмысленный, что его понял даже я. Поэтому я кивнул в знак согласия.

– И Анита с Мелиндой тоже будут там. Они собираются поехать вместе со своими мужьями. Они сто лет назад уговаривали меня поехать туда, но я сказала, что буду занята.

Я застонал. Эти две дамы были школьными подружками Элли, которые с энтузиазмом встали на ее сторону, когда у нас с ней испортились отношения. Я никогда не мог понять, зачем Элли продолжает с ними видеться. Она заявляла, что время от времени так приятно почувствовать себя одной из девчонок. Вероятно, она их лишь терпела, потому что встречалась с ними не так уж часто.

Она говорила, что важно не терять контакта с друзьями.

– Я-то думал, что они тебе осточертели, – проворчал я.

С моей точки зрения, единственное, что было у них общего – это то, что все они были либо замужем за юристами, либо встречались с ними.

Я подозреваю, что на самом деле тут играло главную роль тщеславие Элли. Анита и Мелинда относились к ней, как к лидеру своей компании, а Элли впечатляли их деньги. У Аниты была богатая семья, а у Мелинды – очень состоятельный муж. У Элли же было стремление добиться всего, присущее девочке из среднего класса. Правда, она и так сделала хорошую карьеру, но ее все время грызло желание достигнуть еще большего.

Я верю, что в жизни все так устроено, что за виной следует наказание, а за хорошим поступком – вознаграждение. За пьяный поцелуй с Ханной я был наказан уикендом в обществе подружек Элли и неприветливых французов, скачущих в костюмах Микки Мауса.

Я выдавил из себя улыбку.

– Это будет здорово, – сказал я.

Надежда на то, что я понадоблюсь пребывающей в унынии Ханне, не оправдалась: она проводила меня со словами: «Как славно будет провести какое-то время одной, чтобы ты не путался под ногами».

Итак, спустя два дня, очень ранним утром мы встретились на вокзале Ватерлоо, откуда отправляется «Евростар». Было 6.30. Анита и Мелинда воротили от меня тщательно напудренные носы. Они не понимали, с какой стати Элли вдруг реабилитировала меня.

Анита была очень высокой, стройной и красивой. А еще она была непроходимо глупа. Думаю, что она устроилась в крупной юридической фирме (где занималась маркетингом и была занята неполный рабочий день) благодаря своей внешности или из-за того, что там служил ее муж. Но уж, конечно, ее держали там не из-за ее ума или способностей.

– Сто лет тебя не видела, Чарли, – сказала она. – Я уверена, что ты усох.

– Я так не думаю, – ответил я, приготовившись быть терпеливым.

– Нет, ты неправ. Ты определенно усох. Ну, как старики. Тебе так не кажется, Робби? – обратилась она к своему мужу, который до этой минуты никогда меня в глаза не видел.

Он энергично закивал.

– Зуб даю, что кое-что сморщилось на полдюйма, – залился он идиотским смехом.

Однако у этой дамы был свой стиль, надо отдать ей должное. К сожалению, этого нельзя было сказать о Робби, который вряд ли когда-нибудь вылезал из своего офиса, и явно именно ему принадлежала идея всей этой поездки. Пожимая правой рукой мою руку, левой он дернул за веревочку, и две крошечные ручки у него на бейсболке бурно зааплодировали.

– Рад познакомиться, – сказал он, подпрыгивая, как беззаботный щенок. – Не обращайте на меня внимания. Я безумен – это вам все скажут. – Его бейсболка снова разразилась аплодисментами, а Анита снисходительно взглянула на мужа.

Да, видимо, теперь в юристы берут кого ни попадя, подумалось мне.

– Я так и понял, – ответил я, указывая на его тенниску, украшенную портретом Робби с надписью: «Я безумен, о как я безумен!!!»

– Вы двое прекрасно поладите, – сказала Анита. – Робби – просто умора!

– Не сомневаюсь, что он меня уморит, – согласился я, но до них не дошло.

Да, некоторые изо всех сил стараются не быть нудными юристами. Вообще-то мне стало жаль Робби. Он служил в фирме, известной тем, что к рядовым сотрудникам там относятся, как к рабам на галерах, а несколько компаньонов прибрали к рукам все наличные. Что до Робби, то у него было так же мало шансов пробиться в компаньоны, как у гнома, стоящего в саду моего папы.

Мелинда была миниатюрнее, чем Анита, и тоже привлекательная. Волосы у нее были черные как смоль, и во всех ее туалетах обязательно присутствовал красный цвет. Она была еще глупее своей подруги – хотя это казалось невозможным, – и обладала очаровательной особенностью выпаливать вслух все, что приходило ей в голову.

Она познакомила меня со своим мужем Генри, который был старше всех нас лет на пять.

– Он – компаньон в фирме «Франклин Арнольд энд Типтон? – с гордостью напомнила мне Мелинда. – Зарабатывает кучу денег. Элли говорит, ты тоже пытаешься стать компаньоном, но все мы считаем, что с их стороны было бы глупо предпочесть тебя ей.

Генри слегка поморщился. Этот чопорный седой человек явно будет не в своей тарелке в Диснейленде – так же, как Утенок Дональд ощущал бы себя за рабочим столом Генри во «Франклине». Они с Мелиндой не очень-то подходили друг к другу, но Мелинду определенно устраивал доход мужа, благодаря которому она могла вести образ жизни, к которому привыкла.

– А вы не безумны, не так ли? – спросил я со слабой улыбкой.

– Только в отношении юриспруденции, – ответил Генри. Я понадеялся, что у него просто такой суховатый юмор и чопорные манеры. Однако, как выяснилось впоследствии, это было не так.

В отчаянии я нарочно уронил свой паспорт, надеясь, что без него меня не впустят во Францию. Однако Робби вприпрыжку догнал меня и несколько раз хлопнул паспортом по голове.

– Что у вас с головой? – осведомился он.

– В данный момент у меня с ней все в порядке, – ответил я, глядя в его удаляющуюся спину.

Наши места оказались как раз за спинами Аниты и Робби, и я усомнился в справедливости наказания: в конце концов я же никого не убил! Тогда за что же мне это? Почему я должен три часа терпеть Робби, который скачет у нас за спиной, периодически наваливаясь на спинки наших сидений?

– Это так волнующе! – повторял он. – Обычно я – зануда-юрист, весь день корпящий за своим столом. Так что когда мне выпадает шанс быть самим собой и совершенно безумным, это просто потрясно!

– Значит, это и есть ваше настоящее я? – спросил я, но сарказм был слишком тонок для Робби.

– Совершенно верно, я безумен на все сто двадцать три процента. Робби Безумный Охотник – вот как меня называют! Честно! Я такой чудной, что никак не могу остановиться. – И он засмеялся, как полоумный, так что все пассажиры уставились на него, опасаясь, что попали в один поезд с психом.

Наклонившись к Элли, я прошептал:

– Напомни мне, почему ты дружишь с этими людьми?

Погладив меня по руке, она улыбнулась ослепительной улыбкой, от которой всегда таяло мое сердце.

– Потому что это мои друзья, вот почему. И мы дружим целую вечность.

Мы нырнули в туннель как раз в тот момент, когда Робби старательно объяснял мне, как именно действует его бейсболка, и мне захотелось, чтобы воды Ла-Манша прорвались и поглотили нас. Однако вскоре это чувство ушло, и мы наконец остановились возле Диснейленда, освещенного холодным, но ярким светом зимнего солнца.

Я предвкушал, как немного поваляюсь в постели, приму ванну и, возможно, поплаваю в бассейне – в общем, расслаблюсь. Но Робби, у которого, казалось, ноги были на пружинах, придерживался совсем иного мнения. Уже через полчаса после того, как мы зарегистрировались в гостинице, вся наша компания выстроилась у входа в парк, готовая к развлечениям, которые Робби обещал на нас обрушить.

Теперь на нем была шапка с ушами Микки Мауса, которые возбужденно болтались, когда он вертел головой. Оказавшись перед Главной улицей, Робби не знал, что предпринять. Кругом было так много соблазнов, что у него разбегались глаза. Он кидался во все стороны сразу, готовый взорваться от волнения, но так и не мог решить, куда направиться. Между тем Генри изучал карту парка, слегка нахмурившись, с деловитостью юриста из отдела недвижимости, привыкшего к более профессиональной картографии.

Я повернулся к девушкам, которые весело болтали в сторонке, и издал вздох. Не так я представлял себе наши драгоценные выходные. Мое настроение еще ухудшилось, когда мое предложение, чтобы все мы разделились на короткое время (я имел в виду лет этак на двадцать), было отвергнуто как скучное.

– Все в школе считали тебя скучным, – сказала Мелинда. – Но Элли клянется всем на свете, что ты больше не зануда. – Как ни странно, она говорила это не со зла: просто если что-то приходило Мелинде в голову, она тут же произносила это вслух. Это было как бы неопровержимым доказательством того, что мозг у нее все-таки работает.

В конце концов Генри решил, что мы начнем с Фронтира[48] и методично охватим весь парк, двигаясь против часовой стрелки. Робби побежал вприпрыжку вместе с Анитой впереди нас, так что у нас была короткая передышка. Когда мы наконец добрались до места назначения, он уже стоял в очереди на Гору Большого Грома.

Прождав пятнадцать минут, мы очутились в санях для катания с американских гор, и для безопасности были пристегнуты ремнями. Сани были стилизованы под поезд из фильмов о Диком Западе. Робби и Анита были прямо перед нами, и когда поезд, издавая резкий скрежет, медленно покатился вверх по крутому склону, единственное, что я видел и слышал – это Робби, который размахивал в воздухе руками и вопил: «О боже, о боже, о боже, вот мы и едем, едем, едем!?» Затем поезд остановился, чтобы мы могли оглядеться, и на большой скорости устремился вниз. Элли вцепилась мне в руку и хохотала, как безумная, и я тоже засмеялся счастливым смехом, представив себе, как у Робби и Аниты откажет механизм, обеспечивающий безопасность, и они покатятся, на манер Лживого Койота, прямехонько на каменистые просторы Дикого Запада.

Конечно, у Робби было правильное отношение к этому аттракциону, и постепенно все мы заразились его детским весельем. Как и предсказывала Элли, это было бездумное веселье. Итак, выбросив все из головы, мы вопили вместе с Робби, мчась вниз и вверх по Космической Горе, покачивались, отправившись в Звездные Путешествия, и издавали разбойничий клич, вторя Пиратам Карибского моря.

Когда мы со свистом летели, огибая угол в «Индиане Джонсе и Храме Опасностей», Мелинда вдруг тронула меня за руку. Я удивленно взглянул на нее.

– Ты не такой мерзкий, каким я тебя помню, – прокричала она.

Не зная, что сказать, я солгал:

– Ты тоже.

Позднее мы наконец-то разделились. Мы с Элли направились прямо в «Сказочную Страну Фей».

Как оказалось, это было безмятежное морское путешествие, и мы любовались пейзажами из сказок. Элли прилегла мне на грудь, затаив дыхание.

– Я так тебя люблю, что иногда это даже пугает меня, – призналась она. – Меня не покидает тревога, что что-то пойдет не так, и все это у меня отберут.

Меня начала бить дрожь. Я даже не знал, как сильно ее люблю. Я так долго представлял ее идеальной половинкой для себя, а теперь это стало реальностью. Порой мне все еще не верилось.

– Я тоже тревожусь, – сказал я и почувствовал, как она беспокойно шевельнулась. – Кто бы не встревожился, когда все так идеально?

Это звучало сентиментально, но в кои-то веки Элли не сделала пренебрежительного жеста, а поцеловала меня очень нежно.

– Я знаю совершенно точно, что ты сейчас ощущаешь.

Мы все еще обнимались, когда лодка подошла к причалу. Я услышал голос Робби – он оказался гораздо ближе, чем мне бы хотелось:

– Ух ты! Я не знал, что это любовная лодка.

Анита начала тревожно озираться.

– В самом деле? Здесь нигде об этом не сказано. Я думала, это место для семейного отдыха. Любовная лодка вряд ли уместна, когда кругом дети.

Улыбаясь, мы сошли на берег и начали обсуждать планы на вечер. Робби хотел вернуться в отель, освежиться и снова отправиться в парк, чтобы увидеть его ночью. Генри и Мелинды с ними не было: они ушли в отель раньше.

– Этот Генри! – сказал Робби. – Забавный парень! Заявил, что в этом парке ему хочется сделать себе лоботомию ржавой вилкой. – Он покрутил пальцем у виска. – А еще говорят, что безумен я.

Однако у нас с Элли были другие планы, и мы сослались на необходимость немного поработать у себя в номере. Впрочем, это было не совсем ложью: нас попросили взять в поездку ноутбуки, чтобы проверять и-мейлы на случай, если что-нибудь произойдет. Но были у нас еще и дела поважнее этого.

Робби попытался пристыдить нас, скандируя на предельной громкости: «Зануды!», но мы выдержали.

Желая вознаградить себя за шесть недель каторжного труда, мы с Элли растянулись на кровати в своем номере, не собираясь никуда выходить в тот вечер. После восхитительно медленного и обстоятельного секса мы заказали ужин в номер и вернулись в постель, чтобы по второму разу заняться любовью.

Потом Элли пошла принять душ, попросив меня включить ее ноутбук и проверить электронную почту. Мы так устроили, что информация для меня поступала на ее компьютер.

Лежа в постели нагишом, я просматривал сообщения, ни одно из которых не было важным или интересным. Потом от нечего делать я начал просматривать другие файлы. Добравшись до «БНав», от одного названия которого меня тошнило, я заметил документ под названием «Ханна».

Душ все еще шумел, поэтому я раскрыл его и обнаружил знаменитый меморандум, посланный Элли Ханне. Интересно, почему она так назвала его: ведь Элли давала всем своим документам только функциональные названия.

Я закрыл документ, думая о Ханне. А не позвонить ли ей, чтобы удостовериться, что у нее все в порядке? Я уже собрался выключить компьютер, когда что-то странное вдруг привлекло мое внимание.

Вероятно, компьютер сыграл со мной грубую шутку. Это был меморандум, датированный и, по-видимому, посланный несколько недель тому назад. Но не было сомнения, что его создали за день до того, как была уволена Ханна.

ГЛАВА 27

Должно быть какое-то разумное объяснение.

Во-первых, компьютер мог быть неисправен. Что-то связанное с заговором «Майкрософт» с целью дестабилизировать мир.

Во-вторых, меня могли подвести мои глаза. Я никогда им до конца не доверял – у них был взгляд с хитринкой.

Возможно, мой разум, не выдержавший давления от сделки «БНав», оказался в липких объятиях паранойи.

Я закрыл глаза и выждал несколько секунд, потом снова открыл. Меморандум никуда не исчез.

Может быть, это хитроумная шутка Элли? Правда, она никогда так не шутила, но, наверно, именно поэтому шутка удалась.

Или это проверка? Да, дело именно в этом. Хочет увидеть мою реакцию на ее мнимое предательство. Выяснить, способна ли моя любовь все победить. Ее неуверенность так велика, что она решила меня проверить.

И было еще одно совершенно невероятное объяснение, в которое мне так не хотелось верить: не было никакого меморандума, который якобы проворонила Ханна. Он был написан за день до того, как была уволена Ханна, специально для того, чтобы это случилось.

Возможно, тут какая-то сложная интрига. Кто-то, желая избавиться от такой сильной конкурентки, как Ханна, подстроил все так, будто она совершила ужасную ошибку.

Кому выгодно было избавиться таким образом от Ханны? Во-первых, мне. Но я был уверен, что не делал этого. Еще Эшу и Люси. Однако стали бы они совершать что либо подобное, дабы расчистить себе путь в компаньоны? На всякий случай я добавил их к списку, чтобы увеличить число подозреваемых, помимо Элли. Мы часто шутили, что способны перешагнуть через трупы друг друга, еще не успевшие остыть, но на самом деле в это не верили.

Возможно, это хитрая идея самой Ханны. Она могла влезть в ПК Элли, найти нужный файл, назвать его «Ханна», чтобы привлечь мое внимание, и каким-то образом изменить дату, чтобы я раскрыл фантастический заговор против нее. Так что не исключено, что это Ханна пытается вывести Элли из игры. Я не учел такую возможность.

Или, быть может, она обучила выдру, которая проникла в квартиру Элли, включила компьютер и проделала все необходимые операции с помощью своего носа? Нужно спросить Элли, не осталось ли на клавиатуре влажных следов.

Я печально покачал головой: вот результат всех этих географических телепрограмм, которых я насмотрелся поздними вечерами.

Немного постояв в замешательстве, я сел на кровать и открыл несколько других файлов. Однако там не было ничего изобличающего. Ничего подтверждающего, что Элли подставила Ханну, причем так хитро, что можно было даже восхититься ее наглостью.

Снова поднявшись на ноги, я накинул халат и стал расхаживать по комнате. Следует ли все ей сказать? Или лучше притвориться, будто ничего не произошло, и попытаться сначала самому во всем разобраться? Мне нужно хотя бы успокоиться, прежде чем я что-нибудь предприму.

Элли вышла из ванной, завернувшись в белое пушистое полотенце. Она уже расчесала волосы, которые свисали прямыми влажными прядями.

– Пожалуй, рановато для третьего раза, не так ли? – Ее улыбка недвусмысленно выражала желание.

Десять минут тому назад я бы откликнулся на этот призыв с большим энтузиазмом, но сейчас он оставил меня холодным – так велико было мое отчаяние.

– Почему компьютер показывает, что меморандум Ханне о Конкурсной комиссии был создан за день до того, как ее уволили?

Глаза ее забегали, но я уловил главное: взгляд сделался виноватым. Внутри у меня все похолодело.

Я видел такой взгляд достаточно часто, так что ни с чем бы его не спутал. Скажем, у Мэгги Браун, которую застукали, когда она целовалась с Саймоном Дентоном за сараем, – перед тем, как встретиться со мной возле качелей. Я ничуть не расстроился, когда Мэгги через несколько дней получила небольшую производственную травму, когда качалась с Саймоном на доске.

Элли присела на краешек кровати, прижав руку к груди.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – ответила она.

Сандра Мортон, с которой я учился в университете, однажды провела у меня ночь и, украв мое эссе по земельному законодательству, выдала за свое. И опять-таки я смеялся последним. Она получила «D»,[49] и у нее хватило наглости обвинить во всем меня. Я и сейчас могу процитировать ее слова, сказанные в мой адрес: «Интеллектуальная амеба, с которой так же много радости в постели, как с горящей сигаретой».

Она причинила мне боль, но я не верил ни ей, ни Элли. Я подтолкнул к ней компьютер:

– Тут не может быть никаких сомнений, Элли. Расскажи, что произошло.

Она даже не соизволила взглянуть на компьютер.

– Должно быть, это ошибка. – Глаза ее округлились. – Ты пугаешь меня, Чарли. Прекрати!

Пенни Фримен, младшая сотрудница нашей фирмы, утверждавшая, что любит меня, даже собиралась переехать ко мне. Но одновременно она крутила роман с сорокадвухлетним начальником почтового отдела, который был весь усеян бородавками. И ее тоже настигло возмездие: эту парочку застукал старший компаньон в туалете, которым почти не пользовались. Рассказывали, что он заметил с удивительным хладнокровием: «Ну и ну! А я-то считал, что почтовое отделение уже не занимается доставкой лично».

Я повторил бесстрастным тоном:

– Скажи мне, что происходит.

– Ничего, – ответила Элли, повысив голос от гнева. – Я не знаю, о чем ты говоришь. По-моему, это у тебя проблема.

Кэролайн Гринвей училась со мной по классу скрипки, когда мне было двенадцать лет, и мы всегда вместе возвращались домой на автобусе. Другие мальчишки всегда дразнили ее за то, что у нее зубы, которых постеснялся бы Кролик Багс, и заикание, которое смутило бы Петушка Легхорна,[50] и хотя мы с ней отлично ладили, мне бы никогда не хватило храбрости пригласить Кэролайн куда-нибудь. А потом с нами стала заниматься и Элейн Стэнтон, и в первый же раз, когда мы возвращались домой втроем, я сел в автобусе рядом с Элейн. У нее были белокурые волосы, прелестные веснушки и попсовые носки. Сокрушенный вид Кэролайн навсегда остался в моей памяти, и мне никогда не загладить этот поступок. Я думаю об этом каждый раз, как вижу ее, а это бывает часто, поскольку теперь Кэролайн известная и очаровательная актриса, снимающаяся в «мыльных операх». Что касается Элейн Стэнтон, то, согласно последним сведениям, поступившим от моей матери, она заведует местной химчисткой. К сожалению, это не единственный пример моего ошибочного суждения.

Подойдя к Элли, я опустился на колени. Она взглянула на меня, и страх исказил ее лицо, которое казалось мне таким красивым. Нужно было изгнать этот страх. Я взял ее за руки.

– Элли, ты знаешь, что я тебя люблю. Но я знаю, что ты говоришь мне неправду.

Я почувствовал, как тело ее напряглось – Элли готовилась снова ринуться в атаку. Но потом оно обмякло.

– Ты меня любишь, не так ли? – переспросила она. Я никогда еще не видел Элли такой.

– Ты это знаешь.

– Что бы ни случилось?

О боже! Она хочет получить отпущение грехов, прежде, чем я выслушал исповедь. Это плохой знак.

– Чарли, скажи, что будешь любить меня, что бы ни случилось.

Я не мог. Пытался, но не мог. Юрист во мне терпеть не может даивать подобные обещания вслепую.

– Просто расскажи мне, что случилось.

– Это была идея Йана, – произнесла она с убитым видом. – Мне было так тошно оттого, что произошло с Ханной. Можешь мне поверить. Вот почему мне так не нравилось, что она все время находится у тебя в квартире. Пожалуйста, верь мне.

Я мог поверить в это, но не был готов простить и забыть. Элли тяжело вздохнула.

– Он отвечал за подачу документов в Конкурсную комиссию, но был так завален другими делами, связанными с этой сделкой, что каким-то образом забыл о комиссии. Как-то раз, находясь у него в кабинете, я упомянула об этом. Он просто обезумел. Сказал, что это все моя вина. Что нас обоих из-за этого уволят. Поэтому мы состряпали план, как выбраться сухими из воды.

Выпустив ее руки из своих, я покачнулся словно от удара.

– Но почему Ханна?

Глаза у нее налились слезами.

– Йан сказал, что у нее больше шансов стать компаньоном, чем у всех нас. И сказал, что нам заодно не худо бы устранить главного конкурента.

На минуту меня отвлекло открытие, что Ханна была главным претендентом на место компаньона. Просто как в книгах!

– Как ты могла, Элли?

– А что же мне было делать? – Она снова повысила голос, и теперь в нем зазвучали истерические нотки. – Ты не знаешь Йана так, как я. У него ужасный характер. Ты редко его видишь, и в основном в те минуты, когда он прекрасно держится. Но иногда он бывает совершенным ублюдком. Он сказал, что если я ему не помогу, меня уволят, и мне никогда будет не найти работу в Сити. Дескать, он проделывал такое не раз и знает, как нужно действовать.

У меня возникло множество вопросов – к примеру, почему она не пришла ко мне за помощью, – но на самом деле имел значение лишь один:

– Как ты могла, Элли?

Мне было ужасно плохо. Элли оказалась не той, за кого я ее принимал. Мне так хотелось, чтобы она была такой, что остальное не имело никакого значения. Я все время заблуждался, считая, что в ней не осталось ничего от той восемнадцатилетней девчонки, которая так жестоко со мной обошлась.

Да, в нашем мире фантастическая конкуренция, да, все мы стремимся пробраться на самый верх, опередив других, – но я не верил, что, если бы дошло до дела, Люси, Эш, Ханна или я смогли бы сделать такое. Все мы в душе были неплохими людьми.

– Тебе нужно чистосердечно сознаться и попытаться все исправить, – сказал я, давая ей последний шанс.

Элли слегка кивнула в знак согласия.

Мы сидели в молчании, пока не раздался стук в дверь. Я поднялся, полагая, что нам доставили ужин в номер, но когда я распахнул дверь, чтобы принять столик на колесиках, в комнату ворвался Робби.

– Вы видели фейерверк? Absolument fantastique,[51] как здесь говорят.

Следом за ним вошли Анита и Мелинда.

– Значит, вот как выглядит обычный номер, – заметила Анита. – Я думала, он больше.

Я украдкой взглянул на Элли, которая сидела на кровати с безутешным видом. Она поплотнее запахнула полотенце.

– Ты же знаешь, они не компаньоны, – сказала Мелинда. – Вероятно, не могут позволить себе люкс. – Она оглянулась на Генри, маячившего в коридоре. – Мы бы, конечно, могли снять номер побольше, но Генри сказал, что уж лучше он спустит деньги в унитаз, чем будет тратиться на люкс в этом отеле. Он такой забавный, мой Генри.

Робби, который носился по комнате, хватая в руки все, что подвернется, и с любопытством рассматривая, остановился, чтобы пожать плечами, показывая мне, что считает и Генри, и Мелинду совершенно не забавными.

– Просто не верится, что вы все пропустили, – снова обратился он ко мне. – Сейчас парк закрыт. – Потом Робби перевел взгляд на Элли и решил ее подбодрить. – Ну же, принцесса, не унывайте! В море случаются вещи и похуже. Завтра вечером обязательно будет фейерверк. Между прочим, миленькое полотенце. Надеюсь, мы не помешали? Нет? – И он хихикнул.

Элли посмотрела на меня с такой скорбью во взгляде, что я сразу же предпринял попытку выставить их из номера.

– Не надо слов, не надо слов, – сказал Робби, изо всех сил упираясь и пытаясь подтолкнуть меня локтем. – Легонько подтолкнуть локтем – это все равно, что подмигнуть глухому.

– Слепому, – поправил я.

– Как же может слепой увидеть, что ему подмигнули? – изумилась Анита.

Робби раздраженно потряс головой и снова обменялся со мной взглядом.

– Это Монти Питон[52] – ты, конечно же, знаешь это, Анита? Они там почти такие же безумные, как я. – Я не был уверен, что Джон Клиз[53] был бы доволен такой аналогией.

– Ты хочешь сказать, что они собирались заняться сексом? – спросила Мелинда, до которой все очень медленно доходило.

– Мелинда Форрестер! – заорал Робби, когда я захлопнул дверь. – Ты хоть кого в краску вгонишь.

С облегчением вздохнув, я повернулся к Элли и увидел, что она щелкает «мышкой» компьютера. Я ринулся к ней, но было поздно: изобличающие документы были стерты. На лице ее был написан страх. А еще любовь.

– Я действительно люблю тебя, Чарли, – прошептала она. – Прости меня. Но я не в состоянии пройти через это.

Я был потрясен. Бросив ноутбук на пол, я подошел к шкафу и достал свой чемодан. Потом обошел комнату, швыряя в него вещи, и застегнул молнию на чемодане.

Не оглядываясь, я вышел в коридор, тихо прикрыл дверь и спустился в холл, чтобы попросить у портье другой номер.

ГЛАВА 28

На следующее утро я отбыл на «Евростар», не простившись с Элли. Она должна была уехать в тот же день, но позже – мы заказали билеты на другой поезд. Я с облегчением покинул отель, тем более что у лифта ко мне привязался солидных размеров Гуфи, который преследовал меня до конторки портье. Его расстроил мой отказ сплясать в холле конгу[54] с ним, шестью обезумевшими от восторга малышами и, конечно же, Робби.

Робби был наряжен в шорты Утенка Дональда, которые не очень-то хорошо смотрятся и на утенке, не говоря уже о человеческом существе.

– Ну, как я вам нравлюсь? – спросил он, задыхаясь, и дернул Гуфи за ухо.

– Робби так любит детишек! – сказала подошедшая Анита, снисходительно улыбаясь. – Обожает с ними возиться. Из него выйдет такой замечательный папочка!

Я в этом не был столь уверен. Самопожертвование со стороны Аниты и последствия для человечества, если у Робби появится потомство – не слишком ли это высокая цена?

– Кажется, он умеет найти с ними взаимопонимание, – заметил я.

Анита энергично кивнула.

– Он действительно не теряет связь с ребенком, который в нем сидит.

– Не теряет связь? – переспросил я. – Да они регулярно спят вместе.

На лице Аниты отразилось смятение, но прежде чем я успел объяснить, что на самом деле Робби ни с кем не спит, мимо проскакал он сам, отплясывая конгу. Остановившись на секунду, Робби сказал, что через пять минут они отправляются в парк, так что пусть она будет готова. И Анита радостно упорхнула собираться.

Я уже дошел до двери, когда мимо проплыла Мелинда.

– Ты же не уезжаешь, не так ли? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Просто собираюсь прогулять мою сумку, чтобы она подышала свежим воздухом.

Кивнув мне, Мелинда продолжила свой путь.

– Тогда до скорого.

Пребывая в самом мрачном расположении духа, я добирался до своей квартиры целых четыре часа. Я злился из-за того, что сделали с Ханной, возмущался Элли, которая так подло ее подставила, и приходил в отчаяние от того, что все так вышло.

Я был уверен, что Элли изменилась, но это было не так. Я чувствовал, что меня предали. Да уж, хороший выдался денек, чтобы отпраздновать мой тридцать второй день рождения!

Отпирая парадную дверь, я услышал громкую музыку диско. Когда я вошел в гостиную, то увидел Ханну, которая подпевая, спиной ко мне танцевала в пижаме. Выйдя за дверь, я начал наблюдать за ней в щель у дверных петель. Это была песня «Я непременно выживу», но она пела другой текст. Это были слова, сочиненные нами несколько лет тому назад для рождественского ревю:

О Баббингтон, я лучший твой стажер,

Мои способности произведут фурор.

Трудиться буду я и день, и ночь,

О, только не гони меня ты прочь!

Не надо мне ни сна, ни выходных —

Мне б только пребывать в стенах твоих!

Улыбаясь, я вышел из квартиры и подождал, пока песня закончится, а потом снова вошел в дом, наделав много шума. Музыку торопливо выключили, когда зазвучала следующая песня: «Как ты думаешь, я сексуален?»

Ханна вышла в прихожую, чтобы встретить меня. Она раскраснелась от смущения и танца.

– А что случилось с остатком моего уикенда без Чарли? Ты же не можешь вот так запросто врываться сюда и отнимать его у меня, даже если это твоя квартира!

Я решил пока что не говорить ей правду. Конечно, Ханна заслужила того, чтобы ее узнать и утешиться тем, что не совершила ошибку. Однако мне требовалось время, чтобы обдумать все случившееся. Я не готов был обсуждать все это сейчас.

– Я неважно себя почувствовал, и мне захотелось поскорее попасть домой, – объяснил я.

Лицо Ханны стало озабоченным.

– Я могу чем-нибудь помочь? Сестра Ханна может надеть передник и наложить гипс не хуже, чем самый лучший доктор.

– Спасибо, сестра, но со мной все будет в порядке. Можешь возвращаться к воспоминаниям о карьере Рода Стюарта.[55]

Глаза у нее забегали.

– Понятия не имею, как эта песня попала на пленку. Просто загадка! А вообще-то, какие у тебя планы на сегодня?

– Я собирался сесть на «Поезд, идущий в нирвану», а потом отправиться «На яхте» с Мэгги Мэй.[56]

Ханна возмущенно фыркнула:

– О господи, я всегда считала его самым сексуальным мужчиной из всех.

– Даже если ему, скажем, восемьдесят лет? – осведомился я, театрально изображая шаркающую походку.

– Ему не восемьдесят, а около пятидесяти семи, причем он очень молодо выглядит.

– Пожалуй, болен-то совсем не я.

– Меня уволили, так что мне можно вести себя несколько странно. А теперь отвяжись и дай мне помечтать о шотландском пледе. – Вернувшись в гостиную, Ханна прибавила звук – теперь музыка чуть ли не гремела.

Улыбка сползла у меня с лица, как только она повернулась ко мне спиной, и я удалился в свою спальню. Род Стюарт прославлял разных женщин, а мне хотелось колотить кулаками в стену от ярости.

В конце концов Род выдохся и затих – и немудрено, в пятьдесят семь лет! Ханна тихонько бродила по квартире, а я лежал в кровати, надеясь, что из трещин в потолке сам собой появится ответ на все вопросы. Зазвонил телефон, и я слышал, как Ханна с кем-то приглушенно беседовала. Однако я не стал выяснять, кто звонил: мне было неинтересно.

Чуть позже Ханна постучалась и вошла. Она присела на краешек кровати.

– Ну, как тут мой бедный маленький солдатик? – Сочувствие ее не было чрезмерным.

Я попытался скрыть свои чувства.

– Не так уж плохо.

– Значит, тебе получше? Прекрасно. Это значит, что сегодня вечером мы сможем где-нибудь пообедать.

Я застонал и сказал, что не хочу никуда идти – разве что на кухню, где в холодильнике у меня припасен «Тоблерон».[57]

Ханна отвела от меня взгляд, и глаза ее снова забегали.

– Наверно, тебе придется пережить небольшое разочарование, – призналась она. – Прошлой ночью мне не спалось, и я прикончила его.

Я сел в постели.

– Как это прикончила? Я же его даже не начинал. А он был размером с небольшую гору.

Подавив улыбку, Ханна погладила меня по руке, успокаивая, и сказала, что компенсирует это, пригласив меня на обед.

– Я угощаю. Хочу отблагодарить тебя за все, что ты сделал.

Мне было неловко, чтобы она тратилась теперь, когда ничего не зарабатывает, но, с другой стороны, я так предвкушал насладиться этим шоколадом, что промычал что-то в знак согласия. Ханна поднялась на ноги:

– Хорошо. Мы выходим через час, так что давай по-быстрому. Ты же так долго торчишь в ванной. Бог его знает, чем ты там занимаешься, большая девчонка.

– По крайней мере я там не поедаю чужой шоколад, – проворчал я ей в спину.

Ровно через шестьдесят восемь минут мы были готовы к выходу. Я успел принять душ, побриться и переодеться. Ханна отказалась назвать место нашего назначения.

Мы поехали на метро, и Ханна привела меня в шикарный гриль-бар. Там был приглушенный красный свет, а позже вечером должен был играть джаз. Нас провели в дальний конец комнаты, где в уютном уголке за большим столом сидели Эш, Люси, пара наших сослуживцев, мой старый школьный друг Майк «Куки» Куксон и Элли. Когда все встали и спели мне хором: «С днем рожденья тебя!», Элли осталась сидеть, глядя мне прямо в глаза и явно ожидая моей реакции. Я отвел взгляд и повернулся к Ханне.

– Тебе не следовало это делать, – укоризненно произнес я.

– Это была идея Элли, – со смехом ответила она. – А поскольку ты вернулся раньше, нам пришлось немного изменить планы. Предполагалось, что она приведет тебя сюда на романтический ужин.

Не желая иметь дело с Элли, я повернулся к Майку – единственному другу, оставшемуся у меня со школы. В то время, как другие постепенно отпали, поскольку я часто отменял встречи из-за своей работы, Майк остался. Он был из тех друзей, с которыми не видишься веками, а когда встречаешься, кажется, что вы расстались только вчера.

Он понимал, каково мне приходится. Мы вместе учились в университете и юридическом колледже, и он также был принят на работу в огромную юридическую фирму. Куки говорит, что уже через десять минут после официального введения в должность он понял, что это не для него. Вероятно, это было связано с тем, что его тут же предупредили: если он и дальше будет предпочитать пуговицы запонкам, это вряд ли понравится старшему компаньону. Куки был нескладный, с непослушными волосами, и он совершенно не умел носить строгие костюмы.

Однако ему потребовалось пять долгих лет, чтобы набраться мужества что-то изменить. За это время он лютой ненавистью возненавидел юриспруденцию. В конце концов Куки уволился – после того, как на рождественской вечеринке пьяный компаньон сказал ему, что они скорее сделают компаньоном Чингис-хана, чем его. «Если он будет одеваться хотя бы немного приличнее, чем вы», – хихикнул этот компаньон.

Куки переквалифицировался в работника сферы социальных проблем,[58] и у него оставалось время на его хобби – электронику. Зарплата его была примерно в два раза меньше, чем у стажера в «Баббингтоне». Я восхищался – хотя и издали – его решимостью помогать людям, которых в «Баббингтон Боттс» охранник и на порог бы не пустил.

Когда мы с Куки были стажерами, то первые два года жили вместе и прекрасно проводили время. Но потом мой отец, который беспокоился о том, чтобы меня ничто не отрывало от занятий юриспруденцией, прожужжал мне все уши о том, как важно иметь свою недвижимость. Правда, в то время я мог позволить себе только однокомнатную квартиру. Мы с Куки расстались, и он отнесся к моему переезду с восхитительным спокойствием.

Я чувствовал себя виноватым, так как мы с Куки не беседовали целую вечность. В последнее время лишь обменялись несколько раз и-мейлами. Мне же хотелось рассказать ему об Элли при личной встрече. Он терпеть ее не мог после того как Элли сказала одной девушке, которая очень нравилась Куки, что она может подыскать себе бой-френда получше в сточной канаве. «Впрочем, – добавила она, задумчиво глядя на компанию, где на заднем плане стояли и мы с Куки, – вероятно, он там уже притаился».

Мы с Куки дружески обнялись.

– Ты знаешь, кто тут, не так ли? – спросил он краешком рта. – Всего лишь чертова Элли Грей.

– Да, Куки, я хотел тебе кое о чем рассказать, – сказал я, схватив его за руку.

– Можешь не рассказывать, я уже знаю, что вы с ней внезапно стали закадычными друзьями и регулярно спите вместе.

Его брови взлетели очень высоко, когда я подтвердил, что так оно и есть.

– О боже! Когда? Как? Почему? У меня так много вопросов.

Я оглядел собравшихся, которые смотрели на меня, ожидая, пока я сяду.

– Не сейчас, дружище. Позже.

– Мне нужно, чтобы ты немедленно ответил только на один вопрос, – прошептал он. – Все так, как мы себе всегда представляли? – Элли в постели была темой номер три в наших беседах с Куки – после Саманты Фокс в постели и Мадонны в постели.

Несмотря ни на что, я не смог сдержать улыбку. Хотя это предприятие и отложилось лет на пятнадцать, но наконец-то, с некоторым опозданием, тому тинейджеру, каким я был когда-то, повезло. Я взглянул Куки прямо в глаза и ответил: «Классно». Он чуть не рухнул от смеха.

Наконец с приветствиями было покончено, и все снова уселись. Конечно же, мне оставили место рядом с Элли, Ханну усадили напротив, а рядом с ней оказался Куки. Благодаря мне они уже несколько раз встречались, и сейчас сразу же принялись болтать. Да и все остальные вдруг занялись друг другом, предоставив меня Элли. Но я просто не мог взглянуть ей в глаза.

– Я ничего не могла сделать, – тихо произнесла она. – Все было организовано давным-давно.

Я продолжал молчать.

– Разве мы не можем сегодня вечером просто повеселиться, а завтра выяснить отношения? Пожалуйста, Чарли. – В ее голосе прозвучала нотка отчаяния.

– Это не так-то легко, – прошипел я. – Я все еще не могу прийти в себя от того, что ты сделала.

– Мне действительно жаль, ты должен мне верить.

Наконец я повернулся к ней лицом.

– Тогда в понедельник первым делом ступай к Тому Галливеру и расскажи о том, что случилось.

Она колебалась, явно собираясь сказать «нет», и я резко отодвинулся от стола вместе со стулом.

– Не понимаю, как ты можешь сидеть так близко от Ханны, – яростно прошептал я и направился в туалет.

Он был весь в мраморе, и мне там сразу не понравилось, потому что на табуретке возле раковины сидел мужчина средних лет, которого постригли явно не в парикмахерской, а дома. Он печально смотрел на обширную коллекцию с лосьонами, применяемыми после бритья, и на маленькую плетеную корзиночку с мелочью. Да, дела у меня могли быть и похуже. По крайней мере, я не служу там, где главным образом приходится иметь дело с бумажными полотенцами и щетками для унитаза.

Я стоял у писсуара, размышляя о том, как он рассказывает друзьям, кем служит. Может быть, консультант по личному уходу? Или советник по личной гигиене? Коммивояжер, предлагающий полотенца? Специалист по раковинам?

Я всегда ощущал в таких случаях неловкость за то, что мне так повезло с работой. И не приходится открывать краны для подвыпивших клиентов, у которых пальцы в моче. Это отражалось и на финансах, поскольку я считал себя обязанным делиться с этими ребятами своим благосостоянием.

Все еще пребывая в сильном смущении, я рассматривал себя в зеркале, висевшем над раковиной, дольше, чем позволяли приличия, когда за тобой наблюдает тот, кто возлагает финансовые надежды на твое мытье рук. Преодолев соблазн вытереть их о брюки и быстренько улизнуть, я сдался и взял предложенное полотенце. Хорошо бы в кошельке нашлось что-нибудь мельче банкноты в пять фунтов, а то неловко будет брать сдачу из корзиночки.

– Проклятые бабы, да? – вдруг сплюнул мужчина.

– Простите?

– Проклятые бабы. Я знаю этот взгляд. Он говорит: «Сказать ли ей сейчас, что все кончено, или немного подождать?»

– Простите?

– Когда ты координатор по мужской гигиене, то хорошо разбираешься в таких взглядах. Вы просто бросьте ее. Не стоит продолжать. Она сделает это снова. Что бы это ни было.

Как ни странно, в его словах был резон.

– Откуда вы знаете?

– Эта сука в дамском туалете. Так называемый менеджер по женской гигиене. Она сама себя так назвала, так что не удивляйтесь. Говорит, что поделится тисненой туалетной бумагой всякий раз, как она поступает, но никогда этого не делает. Я знаю, у нее где-то припрятан целый запас.

Я медленно отступил к двери.

– Ну что же, спасибо за совет.

– Прошлой ночью я последний раз с ней спал, ей-ей. Эта уловка больше не сработает. – Он начал яростно выравнивать ряд бутылочек, и я выскользнул за дверь. В этот момент из дамского туалета, находившегося напротив, как раз кто-то вышел, и я увидел сморщенную восточную женщину, которая сидела там возле раковины. На вид ей было около девяноста двух лет. «Свинья!» – злобно зашипела она на меня.

Вечер тянулся, но я так хорошо держался, что никто ничего не заметил. Мы с Элли почти не разговаривали, и я старался не смотреть в ее сторону. Она беседовала с другими и выглядела при этом так ослепительно, что мне хотелось простить ее и забыть все, что случилось. Но потом я бросал взгляд на бедную Ханну, которая смеялась, в то время, как у нее на душе скребли кошки, и понимал, что Элли вовсе не та, за кого я ее принимал, и в душе у нее пусто. Я подумал, не сделать ли мне драматическое заявление за столом, но тут же осознал, что это никому не поможет.

Позже, когда заиграл оркестр и все пошли танцевать, Куки опустился на стул, который освободила Элли.

– Черт возьми, приятель, ты кошмарно выглядишь.

Я оцепенел. Он слишком хорошо меня знал.

– Что ты хочешь сказать? Я прекрасно себя чувствую.

– Ну, конечно! Меня-то тебе не провести, Фортьюн. Я знаю, когда у тебя что-то не в порядке.

Я огляделся.

– Не здесь. Пошли со мной в сортир.

Мы вместе вышли из-за стола, и Ханна закричала, что Элли нужно быть осмотрительней: у нее есть соперник. Элли лишь взглянула на нас с подозрением.

В туалете не было никого, кроме моего нового друга координатора. Я быстренько выложил свои новости Куки.

Он потер подбородок.

– Да, горбатого могила исправит. Координатор так хватил кулаком по раковине, что бутылочки зазвенели.

– Если вы с самого начала им не покажете, кто хозяин, они будут постоянно пользоваться вашей добротой, – прошипел он, выпучив глаза. – О, вам никогда не получить жидкое мыло, если вы не будете ползать перед ней на коленях и умолять.

Куки начал искать запасной выход, но я пояснил ему, что это всего лишь еще один пример антагонизма между мужчинами и женщинами. Сильно озадаченный, он спросил меня, что я собираюсь делать.

Я вздохнул.

– Не думаю, что у меня есть выбор, и это меня убивает. А ты что думаешь?

– Ты же знаешь мое мнение об Элли. Я бы сказал, что ты счастливо отделался. – Я наклонил голову, не в силах совладать с болью, и Куки обнял меня за плечи. – Ну же, дружище! Выше голову! В любую минуту могут подать пирог со свечами в честь твоего дня рождения.

Я снова полез в бумажник и бросил в корзиночку еще несколько монет.

– Она действительно заставляет тебя ходить на задних лапах и лаять, как собака, – сказал координатор, и в тоне его прозвучала такая угроза, что я незамедлительно представил себе, как он засовывает свою бывшую любовницу в унитаз и спускает воду до тех пор, пока она не потонет.

Напряженно улыбаясь, мы обратились в бегство.

– А ты еще считаешь, что у тебя проблемы, – сказал Куки.

ГЛАВА 29

Вечер получился омерзительный, но я кое-как дотерпел до конца благодаря этим трудолюбивым датчанам и их пивоварням.

Немало времени ушло на переоценку Элли. Особенно противной мне теперь казалась ее манера причмокивать во время еды. Раньше я этого не замечал, но сейчас просто взбесился. Разве так уж трудно держать закрытым этот пухлый рот, когда жуешь? А как жадно она набрасывалась на еду, заглатывая ее с такой скоростью, будто кто-то собирался выхватить у нее изо рта кусок!

Да и уши у нее были очень уж заостренные – совсем как у той женщины из фильма «Вулкан».

Вид у нее был усталый, под глазами залегли тени. Да и морщинки наметились. А вот с румянами она перестаралась.

На спине у Элли было зловещее красное пятно – его становилось видно, когда она наклонилась вперед. А что это на голове, в самой середине? Уж не крошечная ли это залысина?

После полуночи, когда винный бар уже заканчивал свою работу и вечер, слава богу, подходил к концу, Ханна вдруг пригласила всех в нашу квартиру. Поймав мой злобный взгляд, она слегка покачнулась и хихикнула:

– Ты же сам говорил, чтобы я чувствовала себя как дома, – напомнила она мне с сияющей улыбкой.

Двое моих коллег из «Баббинггона» отказались, сославшись с добродетельными ухмылками на то, что им нужно попозже заглянуть в офис, и они бы хотели сначала забежать домой. На какое-то мгновение у меня возникла безумная мысль сбежать в офис, но потом я рассудил, что, если меня обнаружат под рабочим столом пьяным, это вряд ли благоприятно скажется на моих перспективах стать компаньоном. Подобное поведение было бы приемлемо, если бы я уже достиг вершины (некоторые компаньоны, будучи трезвыми, не могли бы проконсультировать клиента даже насчет того, как перейти улицу), – но никак не раньше.

Остальные были обеими руками за то, чтобы продолжить вечер у меня дома, так что не успел я оглянуться, как мы уже оказались в моей квартире. Накачавшиеся Люси и Эш танцевали под «Оазис» в центре гостиной, а Куки и Ханна были заняты тем, что проливали водку в раковину: они пытались сделать необычные коктейли, руководствуясь книгой, которую преподнесла мне Люси в качестве подарка. Мы же с Элли сидели на разных концах дивана, мрачно уставившись друг на друга.

– Сегодня почти так же весело, как на твоем дне рождения, когда тебе исполнилось семь, – пробурчала она.

Элли никогда не дает мне об этом забыть. Мои дни рождения отмечались каждый год. Моя мама обожает что-нибудь праздновать. Если бы я не положил этому конец, мы бы по-прежнему ежегодно наполняли наши бокалы в честь Дня, Когда Хомячок Гарри Вошел в Семью Фортьюнов (она даже покупала ему в этот день особые орешки). На самом деле правильнее было бы устраивать вечер памяти Хомячка Гарри, Сидевшего в Автомобиле с Дистанционным Управлением, Который Врезался в Фонарный Столб – и Таким Образом Чарли Узнал, для Чего Существуют Ремни Безопасности.

Мама всегда выдумывала что-нибудь новенькое. Так, моей популярности в школе сильно навредило празднование моего семилетия в шикарном кафе, где возле каждого прибора были разложены карточки, чтобы все знали, кому где садиться, а также были отпечатанное меню и самодельный песенник, с помощью которого мои одноклассники должны были меня воспевать. «В следующем году тебе будет восемь, но все уже знают, что ты – чудо» – вот на этой строке все и закончилось. Папа храбро продолжал играть на крошечном электронном органе «Касио», но ответом ему было гробовое молчание – даже Элли не издала ни звука.

На следующий год мама сняла кинотеатр. Вероятно, киномеханик перепутал фильмы, но мне и двадцати моим приятелям показали «Дом животных». То, что мы узнали за эти полтора часа, определили наши отношения с женщинами на ближайшие двадцать с лишним лет – и это многое объясняет. К счастью, мама сидела в фойе, болтая с парой других мамаш. Она просовывала голову в зал как раз в те немногие моменты, когда показывали невинные сцены, и одобрительно кивала, радуясь, что все так тихо себя ведут. Моему папе и двум другим отцам было поручено следить за нами. Они были не меньше нас ошеломлены матерящимися похотливыми бабами на экране, поэтому ничего не сказали. В течение многих лет, если кто-то в нашей компании вел себя не лучшим образом, мы цитировали этот фильм, задавая вопрос: «Грег, зайка, разве он должен быть таким мягким?»

Этот день рождения прошел с таким оглушительным успехом, что мама повторила опыт на следующий год. На этот раз в кинотеатр пришло человек пятьдесят из школы и откуда-то еще – в надежде, что нам покажут «10» и мы увидим, как сиськи Бо Дерек подпрыгивают, словно мячики. На этот раз мама заранее произвела разведку, и мы смотрели фильм с многообещающим названием «Черный жеребец». Однако моей репутации был нанесен непоправимый урон, когда выяснилось, что это всего-навсего лошадь.

Все бы еще ничего, если бы мама заготовила достаточное количество попкорна и шоколада. Но, к несчастью, начали состязаться, кто попадет в экран с большего расстояния яблоками. Когда же задачу усложнили и в ход пошли сэндвичи с огурцами, сеанс превратился в кошмар.

И так оно и продолжалось. Мне бы не хотелось вспоминать день рождения номер тринадцать (когда кузен Арнольд изображал Кевина Кигэна[59]), а также номер шестнадцать, на котором была опробована новаторская идея «Переоденьтесь кем-нибудь противоположного пола из вашего класса»; номер восемнадцать не удался из-за бойкота, который организовала Элли, а вот двадцать первый, пожалуй, был самым лучшим, потому что я славно порезвился с Кэрри Локк, которая, по общему мнению моих однокурсников мужского пола (а мы даже провели голосование на этот предмет), входила в пятерку самых хорошеньких девушек на курсе. Когда в тот вечер я выразил сожаление, что мы с ней не завели роман раньше, она пожала плечами и сказала: «Я не могла придумать, что купить тебе в подарок». Но я решил не портить себе настроение, поэтому никак не отреагировал.

Мой тридцать второй день рождения был одним из худших – скажем, его тоже можно было сравнить с двадцать четвертым, когда мой коллега-стажер, весьма нервный молодой человек, заблевал весь празднично накрытый стол, когда мы обсуждали, кого оставят работать в фирме. Оказалось, что он не зря волновался: на редкость мерзкий компаньон, курировавший этого беднягу, посоветовал ему выбрать менее трудную профессию – например, стать безработным. Но воспоминание о том, как он испакостил мой стол, несколько умерило мое сочувствие.

Элли сделала глубокий вдох и заерзала на диване.

– Чарли, – произнесла она тоном с подтекстом «довольно глупостей» (который так впечатлял компаньонов). – Не можем ли мы с этим покончить?

– До тебя все еще не дошло, не так ли? – Я с грустью понял, что это действительно так.

– О, Чарли, тебе пора повзрослеть. – Сейчас в голосе ее звучало раздражение. – Если в нашем бизнесе сам о себе не позаботишься, то никто не сделает это за тебя. Я сожалею о том, что произошло с Ханной – правда, мне жаль, – но теперь это в прошлом. Давай двигаться вперед.

Я собрался было доходчиво объяснить, почему она неправа, но тут вернулись Ханна и Куки с подносом, уставленным напитками какого-то странного цвета.

– У Куки потрясная идея, – сообщила Ханна. Все настороженно замолкли. – Давайте сыграем в «правда или вызов».[60] Я не играла в эту игру со школьных лет. Вот уж повеселимся!

Я попытался протестовать, но меня заглушили Люси и Эш, которые тоже считали, что будет весело. Мы все уселись на пол в кружок, потягивая наши занятные напитки.

– Нам надоела книга, и мы начали придумывать свои коктейли, – пояснил Куки.

Итак, игра началась. Первой отвечала Люси. Она сказала, что готова целый год воздерживаться от секса ради одной ночи любви с Хью Грантом.

Эш признался, что с радостью служил бы скамеечкой для ног старшему компаньону по полчаса каждый день всю оставшуюся жизнь, если бы это понадобилось для того, чтобы стать компаньоном. А Ханна сообщила ошарашенному Куки, что никогда не целовалась с другой женщиной.

Когда дошла очередь до меня, я выбрал «вызов», и мне пришлось отправиться в ванную, чтобы надеть нижнее белье поверх одежды. Да, не зря я перед выходом из дома мучился, решая, какую пару трусов надеть.

– Да уж, эротичен – лечь не встать, – приветствовала меня Люси. – Впрочем, это тебе иметь с ним дело, Элли. – Взгляды, которыми обменялись мы с Элли, остались незамеченными.

Затем Элли заявила, что застрелится, если в фирме встанет вопрос о выборе между мной и ею, и все произнесли: «Ах», и во взглядах, обращенных на меня, читалось: «Как вам повезло, что вы нашли такую любовь!» Один лишь Куки сказал, что никогда не присутствовал при более трогательной сцене (включая мой девятнадцатый день рождения, когда восемь человек преподнесли мне в качестве подарка книги по юриспруденции), и посоветовал всем нам немедленно пройти курс интенсивной психотерапии.

Вскоре языки еще больше развязались, то и дело раздавались взрывы пронзительного смеха – сказывалось воздействие убийственных коктейлей. Игра пошла по второму кругу, и Люси, накачавшаяся до такой степени, что свалилась бы с пола, если бы это было возможно, предложила Эшу выбирать.

– Я открытая книга, – сказал он. – Я выбираю «правду».

Несколько секунд Люси заходилась смехом, но потом взяла себя в руки и спросила:

– Если бы тебе нужно было трахнуть кого-нибудь в этой комнате, кого бы ты выбрал?

Эш обвел наш кружок внимательным взглядом, раздумывая. Меня бы такой вопрос смутил, но Эша не так-то просто вогнать в краску.

– Простите, мальчики. Простите, девочки. Это была бы Элли. Есть что-то такое в этих губах. – Элли улыбнулась ему, тоже ничуть не смутившись.

Повернувшись ко мне, Эш предложил выбрать. В ужасе от того, что мне могут задать вопрос, связанный с Элли, я снова выбрал «вызов».

– Продолжая тему, – в конце концов решил он, – я завяжу тебе глаза, и каждый из нас тебя поцелует. А потом ты угадаешь, кто есть кто. – Люси взволнованно захлопала в ладоши.

Итак, я уселся с завязанными глазами, и под звуковую дорожку нескончаемого хихиканья меня по очереди целовали в губы. Первый поцелуй был совершенно омерзительный: во-первых, это был кто-то щетинистый, во-вторых, очень смущенный. А вот второй был чудесный: мягкие влажные губы коснулись моих легко, как воздушная осенняя паутинка. В третьем я сразу узнал Элли. В нем была настойчивость и желание получить прощение. Четвертый поцелуй был искусным и довольно приятным, но не смог бы меня возбудить. Потом была пауза, и, наконец, – пятый поцелуй. Вначале прикосновение было очаровательно нерешительным, потом губы прижались сильнее, и внутри у меня потеплело. Кажется, этот последний поцелуй был продолжительнее других – и, наконец, губы медленно отдалились.

Повязку сняли, и я начал осторожно отгадывать.

Первый номер я угадал правильно.

– Куки, друг мой! За эти пять секунд я наконец нашел ответ на вопрос, который мучил меня двадцать лет: почему тебя бросают твои девушки.

Нежность второго поцелуя навела меня на мысль, что это была Ханна, но по радостной реакции я догадался, что это был Эш. Теперь я понял, почему женщины так легко подпадают под его обаяние.

– Ты целуешься, как девушка, – сказал я ему. – И это вовсе не комплимент.

Ну и ну! Номер три оказался не Элли. Она была недовольна, Люси (это была она) – тоже, да и я вовсе не прыгал от радости. Значит, четвертый поцелуй (который я приписал Эшу) – безрадостный и вовсе не ищущий прощения, принадлежал Элли.

Мы смотрели в глаза друг другу. Элли смотрела… Затрудняюсь определить, как именно. Был ли это страх? Или потрясение от всего, что произошло? А еще там была любовь. Я надеялся увидеть там сожаление, но его не было. Я почувствовал себя опустошенным. Все кончено. Почему она не могла быть такой, какой рисовалась мне пятнадцать лет в фантазиях? Зачем ей нужно было все погубить?

Боже мой, как все ужасно! Я никогда не думал, что мы будем вместе, но расстаться после того, как мы обрели друг друга – это было нелепо и трагично.

Итак, до меня далеко не сразу дошло, что номер пять была не Люси, как мне показалось, а Ханна. Я взглянул на нее, и она прижала руку ко рту, как бы желая исправить то, что наделали ее губы. Но в ее взгляде читалось что-то такое, чего прежде не было в наших отношениях. Я отвел глаза.

– Я мужик, – хотелось крикнуть мне им всем. – И это не я все усложняю.

Неловкое молчание медленно разгоняло алкогольный туман в комнате. От веселья этого вечера осталось лишь слабое эхо. Эш взглянул на меня с любопытством, но я не мог больше вынести ни минуты и начал намекать, что им пора. Куки оставался ночевать на диване, а Эш поднялся на ноги и потянул за собой Люси.

– Прогулка будет нам полезна, – сказал он. – Я доставлю Люси домой.

– А ты сможешь проводить еще и Элли? – спросил я.

– Что? До двери твоей спальни? – рассмеялся он.

Но Элли уже вскочила и начала застегивать свое пальто. Я видел, что она еле сдерживает слезы.

– Мне завтра рано вставать, так что я возвращаюсь к себе, – спокойно сказала она.

Куки, Ханна и я выстроились у двери, провожая остальных. Эш и Люси уже спускались к лифту, а Куки с Ханной вернулись в гостиную. Мы с Элли оказались вдвоем.

Элли дотронулась до моей щеки – она знала, что мне это нравится.

– Я люблю тебя, Чарли.

Слова, которые я так долго ждал, даже не надеясь их услышать, были сейчас пустым звуком. Я мягко отвел ее руку.

– Спокойной ночи, Элли.

ГЛАВА 30

Я совершенно обезумел. Ужасно расстроенный, опечаленный, с разбитым сердцем – но, главное, такой разъяренный, что вдруг понял Доктора Дэвида Бэннера[61] – парня, который во время эмоционального взрыва превращался в Чудо-Великана. Как хорошо было бы сейчас бездумно разгуливать, крича на людей и прошибая ими стены!

Однако интересно, как же это никто вокруг не замечает, что у него распарываются брюки и тело становится зеленым? Даже это меня злило. Как странно, что этот человек может превратиться в монстра, а никто на нашей перенаселенной планете не видит, каким доктор Дэвид Бэннер становится в процессе превращения.

Уверяю вас, даже если бы подобное произошло в самом центре «Баббингтона», никто бы не произнес ни слова – разве что кто-нибудь слегка бы кашлянул по поводу неприемлемости здесь подобной сцены. Правда, в моей характеристике написали бы: «Становится непристойно зеленым, удваивается в размере и орет что-то бессвязное от ярости, когда находится в состоянии стресса. Не рекомендуется повышать в должности».

Зараза Элли! Это она все испохабила.

Когда я пребываю в возбужденном состоянии, то начинаю расхаживать взад и вперед. Ханне не требовалось проявлять чудеса наблюдательности, чтобы догадаться, что что-то не так. Она избегала меня после вчерашнего вечера, неслышно семеня по квартире и влетая и вылетая из кухни с провизией. Однако наконец она набралась храбрости и подошла ко мне. К тому времени Куки уже ускакал, дав ей свой номер телефона. «Попроси номер у того, кто с ним целовался, – посоветовал я, когда он вручил ей клочок бумаги. – Сожги его».

Если бы у меня был выбор, какую казнь лучше всего выбрать для Элли за преступления против Чарлза Фортьюна? Это трудная задача.

Думаю, Ханна была выбита из колеи, когда я решительно сказал ей, что это не имеет отношения ни к ней, ни ко вчерашнему вечеру.

– О, это хорошо, – заметила она. – Потому что это ведь ничего не значило. Просто напились и дурачились.

Пожалуй, топор. Больше шансов, что не сразу получится, и приговоренный испытает мучительную боль. Я несколько отвлекся от Ханны.

– Дурачились – это верно, – рассеянно произнес я. – Но это был прелестный поцелуй.

Ханна зарделась.

– Ты так думаешь? А что именно тебе в нем понравилось?

Бормоча себе под нос, я снова начал расхаживать по комнате.

Ханна следовала за мной по пятам, приставая ко мне, чтобы я все рассказал, но я лишь отмахивался от нее. Она продолжала приставать, и я сказал, чтобы она отцепилась. Она раздраженно потребовала, чтобы я немедленно сказал ей, в чем дело. Я снова ответил: «Будь любезна, отвяжись». Она заявила, что не заткнется, пока я ей не скажу. И тут я нанес удар ниже пояса: сказал, что позвоню ее матери и скажу, что меня беспокоит ее дочь – она действительно может остаться одна навсегда. Может быть, пришло время познакомить ее с той еврейской подругой ее мамы, о которой та постоянно говорила – эта подруга подрабатывает на стороне в качестве свахи.

К чести Ханны надо сказать, что несмотря на то, что это была страшная угроза, ее было не так-то легко остановить.

– Только попробуй, и тогда тебе не о чем будет беспокоиться, потому что ты будешь занят кастрюлей, которую я запущу тебе в голову.

Войдя в гостиную, я рухнул на диван.

– Мы с Элли расстались.

Лицо у Ханны стало озабоченным.

– Что случилось?

Мне нужно было что-то сказать, но пока я не мог поведать Ханне всю историю. Я не был готов к тому, чтобы на меня свалились еще и ее гнев и огорчение.

– Она меня обманула, – сказал я. И это было правдой в широком смысле слова.

Ханна поднесла руку ко рту – она была так потрясена, что даже улыбнулась. Впрочем, улыбка тут же исчезла.

– С кем? Мы его знаем?

– Я не хочу об этом говорить.

– Нет, нет, конечно, не надо. Это не Мартин Монтгомери? Я всегда думала, что он как-то странно на нее посматривает. И он такой интересный мужчина.

Я ощутил, как надвигается приступ паранойи, но вовремя вспомнил, что Элли, при всех своих многочисленных недостатках, действительно влюблена в меня.

– Нет, это не Мартин. Я не желаю об этом говорить. О'кей?

– О, конечно, прости. Эндрю Хилл?

– Ханна, заткнись.

– Ты только скажи мне – это не Уолтер Флинт? Я знаю, что в юридической профессии он – Эйнштейн, и что Элли находит интеллект сексуальным (правда, тогда непонятно, почему она крутит роман с тобой). Но как вспомнишь о странной форме его головы: она какая-то квадратная…

– Я сейчас досчитаю до пяти, и, если ты скажешь еще хоть слово, я сам позвоню этой свахе, чтобы избавиться от тебя на ближайшие сорок лет.

Присев на подлокотник дивана, она неуклюже обняла меня за плечи. Это напомнило мне, как в четырнадцать лет я, театрально зевнув и потянувшись, прибегал к такому маневру: моя рука как бы случайно оказывалась на плечах у девчонки. Но однажды Кэролайн Бисон, ядовитая не по годам, сказал: «Чарли, ты, кажется, что-то уронил». И тогда я поклялся никогда больше не слушать советы моего дедушки о том, как вести себя с женщинами. «Это их притягивает», – говорил он, подмигнув мне.

Ханна вернула меня к прискорбной реальности.

– Прости, Чарли. Я могу чем-нибудь помочь?

Я вздохнул.

– Нет, мне просто нужно какое-то время, чтобы прийти в себя.

– Я уберусь отсюда – поеду к маме или что-нибудь придумаю.

Я впервые взглянул на нее.

– Ты пойдешь на это ради меня? И не побоишься свахи?

– Да. Полагаю, я в любом случае подпорченный товар. Такой позор! Мама сказала, что после всего этого меня будет гораздо труднее сбыть с рук. «А чем занимается ваша жена, мистер Коэн?» – «Это та женщина, которая из-за своей полной некомпетентности чуть не погубила „Баббингтон Боттс". Однако я надеюсь, что она сможет воспитать наших детей, если установить строгий контроль над ней».

Я со смехом схватил ее руку, лежавшую у меня на плечах.

– Не уезжай домой. Мне нужно, чтобы ты тут вертелась – ну, знаешь, на всякий случай.

Ханна радостно улыбнулась и встала.

– Я знаю, – ответила она. – Надо бы взглянуть, что за вкуснятину я могу соорудить нам на ланч.

Я тоже улыбнулся:

– Ага, значит, ты все-таки умеешь готовить!

– Вчера я специально сходила в «Сейнсбериз»[62] – сказала она, отчаливая в сторону кухни. – Все, что мне нужно – это моя верная вилка, и ты увидишь, что никто лучше меня не протыкает пленку, в которую упакованы эти полезные для здоровья блюда для микроволновки.

Настало время, когда мне нужно было перед кем-нибудь выговориться, но я не мог найти никого подходящего. Ханна отпадала, и я не считал возможным грузить своими проблемами Люси и Эша, рассказывая им о поступке Элли. Моя мама просто заплакала бы, повторяя: «Как ты мог сделать со мной такое?», и обвинила бы меня в том, что я расстроил ее детальные планы моего будущего. А мой папа предложил бы скосить его газон, считая, что это будет хорошая психотерапия. Я подумал, что можно снова побеседовать с Куки, но он полагал, что я покончил с этой историей, и не понял бы, из-за чего весь сыр-бор.

В отчаянии я обратился к своему органайзеру, который предоставили мне в офисе и которым я крайне редко пользовался, и нашел номер телефона Искорки.

– Приветик! – Голос звучал более хрипло, чем обычно.

– Искорка? Это ты?

– Да, котик. Чем я могу тебе помочь сегодня? – Я так до конца и не поверил, что это она.

– Так-то ты разговариваешь со своим юристом?

– Чарли? Это ты? – В голосе вдруг зазвучали гораздо более теплые нотки. – Что это ты вдруг решил мне позвонить? С Биллами ничего плохого не случилось, не так ли?

– Нет, ничего такого, – ответил я и вкратце поведал ей о последних событиях.

В трубке долго звучал ее гортанный смех.

– По своему опыту знаю, что хуже чертовых мужчин могут быть только чертовы женщины, – сказала она и добавила, что я, разумеется, могу к ней зайти, но у нее еще назначена пара встреч. Она объяснила, как до нее добраться, и я сразу же отправился в путь, радуясь, что смогу покинуть свою квартиру. Ханна, которую пришлось несколько раз клятвенно заверять, что я не собираюсь бросаться с моста, осталась составлять резюме для устройства на работу.

Хотя Искорка и была в некотором роде моим другом, оказалось, что, представляя себе детали ее жизни, я подпал под власть стереотипов. Так, я полагал, что она живет на верхнем этаже закопченного многоквартирного дома, где лифты давно не ремонтировались, на каждой лестничной площадке колются наркоманы, а детишки жонглируют ножами, пистолетами и кастетами. Поэтому я удивился, увидев, что она снимает чистенький домик с террасой в довольно респектабельном районе. У двери, выкрашенной в веселый оранжевый цвет, даже висела корзиночка.

Я позвонил в дверной звонок, и последовала долгая пауза. Мне пришлось позвонить еще два раза, прежде чем приоткрылась дверь, и я увидел мужчину с небольшой лысиной, облаченного в костюм.

Он нервно заморгал.

– Гм-м, да? Могу я, гм-м, вам помочь?

Я быстро проверил записанный адрес.

– Простите, я, наверно, не туда попал. – И я повернулся, чтобы удалиться.

– Вы, кхе-кхе, к, гм-м, Искорке?

Уж не сутенер ли этот парень? Правда, Искорка говорила мне, что давно уже не нуждается в помощи такого рода. А если это все-таки сутенер, почему никто не подскажет ему, что костюм, купленный в «Маркс энд Спенсер», не создает требуемый имидж? Я кивнул, и он впустил меня и, тщательно закрыв дверь, провел в гостиную.

Небольшая квадратная комната была тесно заставлена. В дальнем углу работал телевизор, на экране которого два голых парня молча, но энергично возились на полу с голой женщиной. У нее были такие большие груди, что неудивительно, что она не могла подняться с пола. У ближней стены стоял продавленный диван, накрытый ковриком из лоскутков, а в двух углах – по креслу, обитому темной материей с узором. По обе стороны от дивана находились маленькие столики, заваленные порнографическими журналами. Довольно большие эркеры были завешаны непрозрачными тюлевыми занавесками, а плотные темно-красные портьеры можно было задернуть, чтобы с улицы не было видно, что происходит в доме. Напротив дивана помещался симпатичный камин «под старину». Слева от него стояла полка с весьма пестрым собранием книг, а справа – стеллаж со столь же разнообразной коллекцией видеокассет.

– Надеюсь, вы не имеете ничего против того, чтобы подождать? Видите ли, Искорка немного запаздывает. Прямо как доктор, да? – Теперь, когда он принимал меня за своего собрата клиента, он стал увереннее. – Не знаю, как вы, а я нахожу, что и руки у нее точно такие же холодные.

Я снова кивнул и прошел к камину. На каминной полке между подсвечником из кованого железа и фотографией юной Искорки в кожаном прикиде, со счастливой улыбкой оседлавшей мотоцикл, красовался непристойно большой ярко-красный вибратор. Из любопытства я взял его в руки и нажал на кнопку у основания. Головка тут же начала вертеться с головокружительной скоростью. Боясь, что он может выбить мне глаз или поставить фонарь – что было бы затруднительно объяснить на работе, – я быстро положил вибратор на каминную полку, но он забился, как рыба, вытащенная из воды, и упал на пол. Там он бесчинствовал, пока мужчина не подошел и, подобрав его с ковра, не выключил.

– Вы здесь в первый раз? – осведомился он. Я еще раз кивнул. – И не в последний. У Искорки очень преданная клиентура.

При других обстоятельствах, в «Баббингтоне», такой отзыв помог бы на пути к компаньонству. Усмехнувшись про себя, я взял трость, прислоненную к креслу. Я размахнулся, и она просвистела в воздухе. Я мог бы поклясться, что при этом звуке на лице моего собеседника выразилось удовольствие.

– Итак, мне назначено на три часа, – сказал он. – А вам?

Я слегка покраснел.

– О нет, я здесь не за этим. Я имею в виду, что у меня есть девушка, и все такое.

Он расправил плечи с оскорбленным видом.

– Ну и что? У меня есть жена. Но с ней так же приятно заниматься любовью, как с мясорубкой, которую окунули в серную кислоту.

Приятное воспоминание об обнаженной Элли промелькнуло перед моим мысленным взором, но я с сожалением распрощался с ним.

– Простите, дружище, не хотел вас обидеть. Я просто хотел сказать, что я друг Искорки. Но я здесь действительно впервые.

Слегка смягчившись, он опустился на диван и стал рыться в журналах. Я же проследовал к видеокассетам, старательно игнорируя приглушенные стоны и вскрикиванья, проникавшие через потолок. Здесь были вестерны, хорошее собрание классики с Бетт Дэвис, длинный ряд кассет со «Звездным путем» и самое впечатляющее собрание порнографии, какое только можно найти за пределами Амстердама.

Мистер Три Часа был полностью поглощен порнографическим журналом, судя по тому, как он вертел его, рассматривая под разными углами, и вполголоса комментировал: «О господи, вы только посмотрите, какого они размера!» Если добавить к этому достоинства Искорки в этом плане, а также видеофильм (где сюжет развивался весьма стремительно и на экране как раз появилась соседка – блондинка с шикарным бюстом, державшая в руках крошечную пустую пиалу; было ясно, что она пойдет абсолютно на все ради того, чтобы раздобыть немного сахару), – то можно было не сомневаться, что этот джентльмен больше всего ценит в женщинах.

Но как только Мистер Три Часа заметил, что я просматриваю видеокассеты, он поднялся и, подойдя ко мне, начал вводить в курс дала.

– Тут есть подлинная классика, – сказал он со знанием дела. – Если вам что-нибудь понравится, я охотно посмотрю вместе с вами. Искорка всегда держит вот эту наготове для меня, поскольку знает, что я в восторге от этого фильма, но ведь разнообразие придает жизни остроту. – По неосторожности я дотронулся до одной видеокассеты. – Ага, я вижу, это «Человек с розгами». Каждый раз, как сюда приходишь, они расставлены иначе. Один из клиентов Искорки занимается составлением словарей, и он ловит кайф, расставляя порно-видеокассеты по порядку: иногда по названиям, иногда по жанрам, а порой по фамилиям актрис, занятых в главной роли.

– Нет, нет, не надо розог. – Однако это вызвало в моей памяти еще одну картинку: Ханна и ее зад, похожий на персик. В тревоге я отогнал это видение прочь. – Я просто смотрел.

Он взглянул на меня снисходительно:

– Ну конечно, смотрели. Но не расстраивайтесь, тут уж кому что нравится. Что же, продолжу то, чем занимался.

Я перешел к книгам. Как я с облегчением увидел, сексу в них отводилось скромное место – лишь когда того требовал сюжет книги. И я снова был удивлен, так как ожидал увидеть низкопробное чтиво, а здесь, помимо исторических романов, было очень много современных ирландских книг. Я укорил себя за то, что оказался таким мерзким снобом.

Мистер Три Часа уже почти закончил рассматривать «Милашек голышом», бормоча себе под нос: «Вот и говорите о земном притяжении!» и «Да они закроют солнце, если смотреть под правильным углом!», когда на лестнице наконец послышались шаги и появилась Искорка в зеленом кимоно.

Она была искренне мне рада.

– Привет, Чарли! Надеюсь, что Фабиан тебя развлекал.

– По-моему, он был слишком занят тем, что развлекал себя самого, – ответил я с улыбкой, и Мистер Три Часа с гордостью показал ей свой журнал.

Искорка повернулась к Фабиану.

– У тебя есть немного времени? – спросила она. Он кивнул. – Хорошо. – И она ввела Мистера Два Часа. Ему было лет сорок с небольшим, и, судя по покрою костюма, он был довольно состоятельным. – Это Морис. – Мы с Фабианом обменялись недоуменными взглядами. Мне показалось, что это шло вразрез с принятыми правилами хорошего тона в борделе. – Я знаю, это несколько странно, но мне бы хотелось, чтобы Фабиан и Морис выслушали всю историю об Элли. Возможно, они смогут помочь лучше, чем я. Морис был женат – кажется, три раза? – С несколько смущенным видом Морис поднял вверх четыре пальца!

– Но я всегда был верен тебе, Искорка, не забывай об этом.

Она величественно кивнула, словно и не ожидала ничего иного.

– А Фабиан – консультант по отношениям. Это то, что надо. – Я с большим сомнением взглянул на Фабиана, но решил не углубляться в подробности.

Я отнесся к ситуации с некоторой долей скепсиса, но Искорка убедила меня. Морис уселся и сказал, что рад будет помочь. А Фабиан издал смешок:

– Я бы назвал это бесплатной услугой. В этом доме такое не часто случается.

Итак, я неохотно поведал им свою историю, а когда закончил, все помолчали, размышляя.

– Используй ее, – решительно сказал Морис. Искорка отреагировала сардонически:

– Это твой рецепт на любой случай.

– Нет, в самом деле, дай по ней залп из всех орудий. Используй любой подлый трюк, чтобы стать компаньоном, опередив ее.

– На моей работе я должен советовать людям быть осмотрительными и спокойными, – в свою очередь начал Фабиан. – Должен пригасить эти разрушительные эмоции, которые окружают отношения между ними. Как ни трудно это принять, обычно лучше подставить вторую щеку. – Морис фыркнул презрительно. – Но в данном случае, по моему профессиональному мнению, она определенно последняя сука, так что, как красноречиво сформулировал Морис, используй ее. Задай ей жару, мой мальчик!

Нахмурившись, я взглянул на Искорку, не вполне уверенный, что получил тут наилучший совет.

– Чарли, тебе решать. Но меня поражает, что эта женщина вытирала о тебя ноги целых двадцать пять лет. Пора отплатить ей тем же.

Эти слова попали в яблочко. Меня вдруг захватила буря эмоций. Я почти что слышал, как на мне с треском рвутся брюки, и чувствовал, как кожа становится зеленой.

– Л знаете, вы, пожалуй, правы.

ГЛАВА 31

У каждой великой личности есть достойный противник: у Нельсона – Наполеон, у Шерлока Холмса – Мориарти. Кеннеди и Кастро, Супермен и Леке Лутор, Барби и Синди.[63]

А еще – Чарли и Элли.

Я явился на работу после уикенда, исполненный решимости нанести Элли удар в самое чувствительное место: по ее амбициям относительно комнаньонства. Я стану Супер-юристом, более стремительным, чем молния, способным одним гигантским скачком перепрыгнуть через любую правовую проблему. Или Юридической Барби, которая не носит женские платья и которой не мешает своими приставаниями Кен. Пожалуй, можно подбросить кое-какие необоснованные слухи, дабы напомнить ей о том, как мы соперничали, когда были тинэйджерами.

Но я недооценил своего противника. У нее были все необходимые свойства: стратегический ум Наполеона и коварство Мориарти, выносливость Кастро и безжалостность Лекса Лутора – и все это упаковано в обольстительное тело Синди.

Я ехал в лифте на свой этаж, пританцовывая от нетерпения, как боксер во время разминки. «В красном углу у нас Чарли Фортьюн – «Бекингемширский задира», вес – двести сорок фунтов стерлингов в час; известен своей благожелательностью, остроумием и нахальной, но обезоруживающей улыбкой. Способен блефовать на ринге, дабы проложить себе путь к самой вершине.

В синем углу у нас Элли Грей – «Зараза из Уикома». На ее счету уже имеется одно разбитое сердце, и у нее убийственное сочетание великолепного ума и великолепных ног; способна послать любого компаньона в нокаут с помощью своей ослепительной улыбки».

Элли не понимала, что значит мягкий спарринг. Я не пробыл за своим рабочим столом и минуты, как она влетела в комнату с неприступным, деловым видом и бросила на стол какой-то файл.

– Это счет за сделку для Нортона Фишера. Мне просто нужно, чтобы ты быстренько его проверил.

Я поднял глаза на Элли, но по ее лицу невозможно было ничего прочитать, и я обратился к счету. Мы оба знали, что нам нужно поддерживать сердечные служебные отношения.

– Думаю, тут какая-то ошибка, – заметил я. – Получается, что тебе заплатили двести пятьдесят фунтов стерлингов в час.

Лицо Элли чуть исказилось – так старалась она не показать, что ей хочется, чтобы я видел, как она старается скрыть улыбку.

– Йан подумал, что пора мне немного прибавить, и остальные компаньоны согласились. – Она небрежно взмахнула рукой. – Десять фунтов в ту или иную сторону не играют роли.

Но она знала, что играют. И знала, что я это знаю. Мне хотелось не поддаваться зависти, но ничего не получалось. Последний раз, когда Элли улыбалась такой вот победной улыбкой, мы оба были без одежды.

Всего за несколько месяцев она с легкостью меня обошла. Я уже полтора года сидел на почасовой оплате в двести сорок фунтов стерлингов, и мне не помогали ни мои частые просьбы, ни шутки. Дело в том, что тут имели значение не деньги, а статус. Статус же был всем. Таким образом вас стимулировали, чтобы вы работали еще лучше. Мне так часто советовали прибавить еще 5 %, что, должно быть, сейчас я уже выдавал все 685 %, работая на износ.

Зазвонил телефон, и я схватил трубку. Это был Грэхем.

– Надеюсь, вы сможете ко мне заглянуть в течение, скажем, ближайших тридцати секунд, – произнес он резким тоном.

Скрывая свою тревогу, я повесил трубку.

– Прости, Элли, мне нужно бежать. У меня встреча кое с кем из компаньонов. – Теперь пришел ее черед расстраиваться.

Я помчался к Грэхему. Жестом пригласив меня войти, он попросил закрыть дверь. Это был плохой знак. Обычно он держал дверь открытой, с готовностью объясняя, что так ему видно, кто в какой юбке пришел и какой она длины. «Брючный костюм – это самое ужасное, что только можно было придумать по части дамской одежды», – любил он повторять.

– У меня есть пара вопросов. Во-первых, вы будете чем-нибудь заняты в уикенд на следующей неделе? – Не успел я ответить: «Я собираюсь заполнить свою жизнь, отныне пустую, таким количеством рабочих часов, что в следующем году вы сможете уйти в отставку и прохлаждаться на Барбадосе», как он продолжил: – Хорошо. Рад сообщить вам, что вы прошли на следующий тур. В следующий уикенд в каком-то отеле в Мидлендс[64] будет работать этот новый аттестационный центр. Как мне сказали, вас туда сердечно приглашают.

Я улыбнулся в ответ.

– Полагаю, меня не потребуется приглашать дважды.

– Если вам не повезет, всегда можно сделать еще одну попытку в следующем году или еще через год – словом, еще много лет подряд.

– Я понял.

– Хорошо. Но в любом случае вы молодец. И должны гордиться, что продвинулись так далеко. Впрочем, было бы неплохо приложить еще больше старания – скажем, как можно больше появляться в офисе, занимаясь важными делами – ну, что-то в этом роде. Может быть, находиться здесь немного больше, чем обычно. – Хотя я понятия не имел, как это можно сделать, я все же кивнул. – Как ваш друг мисс Грей. Вчера она пришла первой, а ушла последней – так мне сказали. И ничто так не впечатляет, как работа в воскресенье. Впрочем, вы сами это знаете. – О'кей, сказал я себе, Супер-юрист начинает действовать прямо сейчас.

Мне показалось, что сейчас уместно вновь поднять вопрос о моей почасовой оплате. У Грэхема сделался несколько смущенный вид, когда он понял, что мне известно о повышении ставки Элли. Однако он объяснил, что не смог бы рекомендовать кого-то сразу после нее. Напрашивался вопрос, отчего же он не рекомендовал меня в первую очередь, но я придержал язык.

– Может быть, вы постараетесь и увеличите свое усердие еще на пять процентов, и тогда я поставлю вопрос на следующем заседании компаньонов, – сказал он.

Грэхем откинулся на спинку кресла.

– Кстати, упоминание о красивой мисс Грей наводит меня еще на одну мысль, Чарлз. Мне не хочется влезать не в свое дело, но, насколько я понял, вы сыграли с ней нехорошую шутку. – У меня отвисла челюсть. – Меня не интересует, что именно произошло. – Черт побери Элли! Она нанесла удар первой! – Но уже начались разговоры: Чарлз сделал то, Чарлз сделал это. Конечно, я не верю ни одному слову, но нехорошо, когда такое происходит в офисе.

– Что именно?

Грэхем посмотрел на меня с отеческим неодобрением.

– Полагаю, вы сами знаете. Просто разберитесь с этим, Чарлз. Хорошо?

Мне захотелось рассказать всю правду. Несмотря на свои многочисленные недостатки, Грэхем был справедливым, и он мог бы помочь. Но у меня не было доказательств, поскольку Элли уничтожила документ в компьютере. А в Баббингтоне то, что не было написано, размножено на ксероксе в восьми экземплярах, распространено по всему отделу и затем аккуратно подшито, вообще не существовало. И, что хуже всего, Элли это знала.

Когда я поднялся, чтобы выйти из кабинета, Грэхем заметил:

– А ведь я предостерегал вас от романов на работе, не правда ли?

Я даже восхитился его редкостным лицемерием – кстати, еще одно свойство, характерное для компаньонов. Согласно свежим сплетням, на прошлой неделе Грэхем сделал гнусное предложение секретарше, которая временно заменяла его собственную, ушедшую в отпуск.

Как рассказывали, он как-то поздно вечером сидел на столе этой секретарши, мило болтая с ней, а затем многозначительно улыбнулся и спросил:

– А вы так же хороши в постели, как за пишущей машинкой?

На что она ответила:

– А вы такой же зануда в постели, как когда диктуете?

Я поймал пару недоброжелательных взглядов, возвращаясь к себе. Ричард, который все еще был президентом Клуба Поклонников Элли, не ответил на мое приветствие. И тут в комнату ввалился Эш и рухнул в кресло.

– Чарли, дружище, ты грубовато обошелся с Элли.

Я стукнул по столу, придя в ярость.

– Я ничего ей не сделал.

– Но оставить ее под дождем вдали от дома, без пальто и зонтика! Это уж слишком.

– Прости?

Тут вклинился Ричард, у которого был рассерженный вид.

– И без денег. Зачем же быть таким мстительным?

– Что? – В ушах у меня зашумело.

Эш покачал головой.

– Да еще бросил ее ключи в сток? Что это на тебя нашло, Чарли?

– Я действительно понятия не имею, о чем идет речь.

Эш взглянул на меня с сомнением. И тут в дверях появилась Люси.

– Чарли, будь со мной откровенен. Ты действительно проколол Элли шины?

Я схватился за голову, опасаясь, что она взорвется.

– Откуда вы это взяли? Элли в самом деле рассказала вам все это?

Все трое переглянулись.

– Не совсем, – признался Эш.

– Мне сказал друг из отдела недвижимости, – пояснила Люси. Да, эта сплетня распространилась очень быстро даже для Баббингтона.

Ричард остался при своем мнении.

– Кто-то сказал, что слышал это от кого-то, кому рассказала секретарша Элли. – По-видимому, для него этого было достаточно.

Я изо всех сил пытался сохранять спокойствие.

– Это неправда. Мы расстались, но все было совсем не так.

Эш и Люси пришли в изумление.

– Не могу поверить, что вы расстались, – заявил он. – Почему?

– Вы оба выглядели такими счастливыми в субботу вечером, – добавила Люси.

Интересно, она сошла с ума или была в тот вечер пьяна в стельку?

– Мне не хочется сейчас входить в детали, скажу лишь, что я правильно поступил.

Они прижали меня и даже выставили Ричарда из комнаты, чтобы я мог говорить более свободно. Но что я мог им сказать? Поведать фантастическую историю о заговоре, осуществленном женщиной, которая, по общему мнению, могла бы ходить по воде, но была слишком скромной, чтобы это доказать, и слишком доброй, чтобы пугать уток? Мои друзья были приличными людьми, которые не поверили бы, что один из нас был способен на такое – пока им не предъявили горы папок с доказательствами и жюри присяжных не объявило бы: «Виновна» после суда, длившегося десять недель.

Я попросил их не верить услышанному и попросить других сделать то же самое.

– Вы же знаете, что я бы не стал проделывать все это, не так ли? – сказал я, удивляясь тому, что наша восьмилетняя дружба могла так легко дать трещину. – Вы мне верите, не правда ли?

Эш пожал плечами.

– Конечно, верим, дружище, но что-то тут есть. Ты же был безумно влюблен в нее. Тут есть от чего потерять гайки, не так ли?

– Эш, Люси! Я ничего не делал. Мы расстались, вот и все. Никаких скандалов, никаких проколотых шин. И, наконец, в тот уикенд даже не было дождя! Скажите, что вы мне верите.

Люси посмотрела мне прямо в глаза.

– Конечно, мы верим, – сказала она.

Эш кивнул.

– Это совсем на тебя не похоже. Но ты что-то недоговариваешь.

– Надеюсь, скоро смогу рассказать больше, – обнадежил их я и выпроводил из комнаты. Я знал, что мне нужно сохранять спокойствие. Элли открыла огонь из всех орудий, но я решил не огорчаться из-за диких слухов, о которых все забудут через несколько часов. Я решительно открыл файл и углубился в соглашение о распределении наследства, как вдруг снова зазвонил телефон. Это была секретарша, ведущая прием посетителей. Она сказала, что тут ко мне мистер и миссис Стэнли Фортьюн. Меня всегда забавляло, что, когда моя мать общалась с кем-нибудь на официальном уровне (а секретарша в первоклассной юридической фирме, несомненно, была именно таким лицом), ее голос становился особенно звучным и она представлялась как мистер и миссис Стэнли Фортьюн.

– О'кей, соедините меня с ней, – попросил я.

– Гм-м, – произнесли мне в ответ. – Но я имею в виду, что мистер и миссис Фортьюн ждут вас здесь внизу.

Я удивленно взглянул на трубку.

– Что? Почему?

Секретарша начинала терять терпение.

– Я не совсем в курсе. Вы хотите, чтобы я спросила?

– Если вы не имеете ничего против.

На том конце трубку прикрыли рукой, и донеслись приглушенные звуки.

– Они проходили мимо. И они никогда не видели ваш офис, хотя вы и проработали здесь восемь лет.

Расстроенный столкновением моей службы с моей семьей, я спустился и оттащил своих родителей от секретарш, принимавших посетителей внизу.

– Я принесу эти фотографии в следующий раз, – пообещала мама одной из них. – Он так прелестно на них выглядит – галстук в тон рубашке. О, что за время были семидесятые!

Мама была разодета в пух и прах.

– Тебя пригласил на чай премьер-министр, не так ли? – поинтересовался я.

– Чарли, что я всегда тебе говорила? Если ты подтянут внешне, значит, ты таков и на деле.

Я улыбнулся папе, который выглядел несчастным в блейзере и галстуке с танцующими газонокосилками.

– Не мешало бы завести тут несколько растений – сразу бы стало веселее, – заметил он.

– Итак, вы просто проходили мимо, не правда ли? А куда вы направлялись?

Возникла неловкая пауза. Эта проклятущая Элли! Ну, это уж слишком! Ей бы не следовало впутывать в это наши семьи. Она, конечно, позвонила своей матери, а та – моей. И моя мама решила – а возможно, ее попросили – немедленно принять меры. Мне когда-то подарили «Искусство войны» Сун Цу – обязательное чтение для честолюбивого юриста. Я вдруг пожалел, что куда-то ее засунул.

– Мы приехали, чтобы сделать кое-какие покупки, зайти в банк – в общем, по делам.

– Ну, здесь вокруг нет магазинов, а ближайший банк – это Мальтийский банк. Я не знал, что у вас там вклады.

– Мы оценивали наше финансовое положение, – туманно пояснил папа.

– Ну что же, приятно было вас повидать, – сказал я, давая понять, что разговор окончен, и направился к парадному входу. – Я в самом деле занят. Что, если я позвоню вам сегодня вечером?

Снова последовало неловкое молчание, мама не сдвинулась с места.

– Теперь, раз уж мы здесь, нам бы так хотелось увидеть, где ты работаешь.

Я провел в воздухе рукой:

– Вот здесь. Тут особенно не на что смотреть. Просто офис.

– Нет, твою комнату и все такое. А потом мы могли бы немного поболтать о разном. – Даже если бы мне заплатили за это по пятьсот фунтов в час, я бы прекрасно мог обойтись без этой «болтовни».

Но если уж моя мама что-то забрала себе в голову, она не уступит ни на йоту.

– Вообще-то нам не разрешается никого приводить в офис. У нас полно комнат для встреч с посетителями. Может быть, я покажу вам одну из них перед тем, как вы уйдете?

Но мама помахала своей подруге секретарше.

– Вы не возражаете, если Чарли проведет нас к себе в комнату? – громко осведомилась она. – Мы всего на несколько минут.

– Никаких проблем, миссис Фортьюн, – прокричала та в ответ. Сдавшись, я повел их к лифту, и мы поднялись на мой этаж. Мы уже почти добрались до моей комнаты, когда мама вдруг притормозила возле машинописного бюро.

– Кто из вас Сью?

Моя секретарша встала, и мама ей представилась. Они хорошо знали друг друга: ведь мама столько раз звонила мне на работу.

– Вот рецепт слоеного торта с клубникой, который я всегда обещала вам дать, – сказала мама, копаясь в сумке, и папа просиял от приятных воспоминаний. Мама и Сью начали обсуждать, как со мной трудно.

– Вы мне можете не рассказывать, – заявила моя мама. – В детстве он отказывался подходить ко мне, когда я пользовалась ножом для разрезания бумаги, чтобы вскрыть письмо. Говорил, что боится.

– Поразительно! – сказала Сью. – Он и сейчас говорит то же самое. Мне каждое утро приходится вскрывать почту, будто я его рабыня.

– Меня просто нервируют острые предметы, – отрезал я. – Никогда не знаешь, кого захочется заколоть. – И я сверкнул глазами на обеих.

Папа подошел к шкафу, где хранились канцелярские принадлежности.

– Боже мой! – воскликнул он в изумлении. – Я не знал, что бывают голубые стикеры для заметок. Ты их видел, Чарли?

Безупречно рассчитав время, появился Грэхем с документами, которые надо было перепечатать. Когда он узнал, кем были посетители, то взгляд его сделался неодобрительным и обратился ко мне. Всего несколько минут назад он наставлял меня относительно повышения интенсивности работы, а я сейчас воссоединялся со своей семьей в машинописном бюро.

– Какой у вас тут большой офис, – сказал мой папа, пожимая ему руку. – Знаете, у вас тут есть оранжевые стакеры. Всегда считал, что они бывают только желтого цвета.

– Люси, Эшок! – вдруг вскричала мама и помахала им. – Идите сюда и поздоровайтесь. Сто лет вас не видела. – Сейчас уже почти весь этаж наблюдал, как они покорно приблизились к маме. Это уже начинало походить на вечеринку.

Народ все прибывал и прибывал, и тут мама заметила Элли, которая вышла из лифта и целеустремленно двинулась по коридору.

– Элинор! – воскликнула мама со счастливым видом. – Как приятно тебя видеть, дорогая!

Элли подошла и обняла мою маму, озорно мне подмигнув.

– Я так расстроилась, узнав о том, что случилось. – Тут мама покачала головой, глядя на меня в упор. – Уверена, мы сможем это уладить. Чарлз никогда не знает, что для него лучше.

– Мама, будь любезна…

– Так что весьма кстати, что мы здесь и можем подтолкнуть его в правильном направлении, как ты думаешь? – Элли кивнула с серьезным видом. – И мы заплатим за эти шины, дорогая, не расстраивайся.

Я чуть не взорвался, но меня схватила Люси и оттащила в сторону. Я стоял с мрачным видом, наблюдая, как весь этаж прекратил работу и включился в общее веселье. Разговоры становились все громче, но я расслышал, как Грэхем, которого прижала к столу моя мама, сказал, что она может мной гордиться.

Мама бросила на меня взгляд, исполненный нежности.

– О, несмотря ни на что, мы им очень гордимся. И будем гордиться еще больше, когда в этом году он станет компаньоном.

Это было как в фильме – один из тех моментов, когда все в комнате умолкают и оборачиваются, чтобы взглянуть на один персонаж. Я осклабился, как умалишенный, и это было весьма кстати, поскольку, как мне показалось, я попал в сумасшедший дом.

– Ну и ну, – послышался из толпы голос моего отца. – Еще и розовые. В жизни не видел ничего подобного.

ГЛАВА 32

Дела с Элли обстояли из рук вон плохо. Я изо всех сил старался поквитаться с ней, но в течение двух недель, прошедших со времени нашего разрыва, она на каждом шагу утирала мне нос. Я уже начинал думать, что мне еще повезет, если меня возьмут в почтовый отдел – что уж тут говорить о компаньонстве!

Я работал и хандрил, хандрил и работал, ностальгически вспоминая о счастливом прошлом, когда не было никаких осложнений. Ханна вела себя просто чудесно: она всегда была рядом, когда мне было плохо, старалась меня рассмешить и в самые критические минуты заключала в объятия, пытаясь утешить. И у меня не хватило бы духа выложить ей все и разрушить наш тихий мирок, в котором мы оба находили прибежище.

Уикенд в аттестационном центре вылился в сорок восемь часов нервотрепки. После того как Люси, Эш и я справились со смущением, вызванным тем, что мы не рассказали друг другу о том, что прошли аттестационную комиссию, к нам присоединилась Элли – как будто ничего не случилось. Она была, так сказать, в своей стихии, и я снова сделался досадной помехой на ее пути к преуспеванию – по крайней мере, это распределение ролей было хорошо знакомо нам обоим. Произвести нужное впечатление – вот все, что имело для нее значение. Она подавляла, устрашала и действовала на нервы.

– Я люблю тебя, Чарли, – спокойно сказала она мне в укромном углу. – Ничто не смогло это изменить. – Мое предательское сердце подпрыгнуло при этих словах. – Но этот уикенд отдан бизнесу, и ты это знаешь, не так ли?

Однако мирная сельская тишина, царившая вокруг отеля – он находился неподалеку от Стратфорда, – успокоила меня. Я вырос не в деревне и едва различал, где у коровы зад, а где перед, но мне вдруг захотелось иметь третий дом в сельской местности. В этот уикенд трудно было не строить планы о том, как я распоряжусь зарплатой компаньона. Хорошо бы иметь дом за пределами Лондона (возможно, в таком месте, как Оксфорд), в котором жила бы моя семья, и квартиру в центре Лондона, где я мог бы порой переночевать в том случае, когда меня задержали бы в городе работа, выпивка или амурное приключение с кем-нибудь из младших сотрудниц фирмы. Л третий дом, пожалуй, мог быть на Котсуолдских холмах, в Глостершире, чтобы дети вволю надышались сельским воздухом.

В отель съехалось около сорока сотрудников фирмы как из Лондона, так и из заграничных филиалов «Баббингтона». В течение этих двух дней мне было никак не отвязаться от Оскара – массивного парня с резкими чертами лица, который прибыл из Франкфурта. На мою беду, он сразу же почувствовал ко мне расположение.

– Я из Барселоны, – сказал он мне, когда мы познакомились на приеме, организованном в начале уикенда, и залился радостным смехом. Но у него определенно был немецкий акцент.

– Значит, вы работаете в мадридском филиале?

– Qué?[65] – усмехнулся он.

– Простите?

– Qué? – повторил Оскар, и усмешка его сделалась еще шире, так что обнажились десны.

– Вы работаете в Мадридском офисе? Я не думал, что у нас есть офис в Барселоне.

– Не будем гофорить о фойне. – Он погрозил мне пальцем, весело хихикая.

– Простите? – В словах этого человека было так мало смысла, что мне показалось, будто он беседует с каким-то невидимым другом.

– Я как-то раз загофорил об этом, но, пошалуй, сшастливо отделался. – Я подумал, что, наверно, на нем уже пагубно сказалось волнение.

– Видите ли, мне нужно, гм-м, кое-куда пойти, чтобы, гм-м, кое-что сделать, так что, гм-м, извините меня.

Но Оскар схватил меня за руку.

– Я из Барселоны, – произнес он очень громко, словно я был тупым.

– Вы все время это повторяете. Но должен сказать, что у вас самый странный испанский акцент, какой мне приходилось слышать.

– Разве ви это не знаете?

– Никогда там не был.

– Ви сами это начали.

– Нет, не начинал.

– Да, начали. Ви захватили Польшу. – Оскар буквально скорчился от смеха. Сейчас все в комнате смолкли и во все глаза смотрели на нас. Да, вряд ли это будет способствовать моему карьерному росту. Я сделал жест, показывающий, что я совершенно случайно оказался рядом с этим буйнопомешанным. На лице Элли читалось удовольствие – она определенно вычеркнула две фамилии из списка конкурентов.

– «Фолти Тауэрз»,[66] что за программа! – вздохнул Оскар со счастливой улыбкой. – Когда я фырастал, мы все время смотрели фаши комедии положений по телевидению британской армии. Мне нравится британское чувство юмора. Фот пешему я поступил в «Баббингтон». Так смешно! Знаете, я сейшас смешно пройдусь.

К моему ужасу, Оскар собрался пройтись гусиным шагом по всей комнате, покончив тем самым со своей, а заодно и с моей карьерой. Схватив его за руку, я потащил Оскара к бару.

– Лучше не надо, – попросил я.

Вскоре я обнаружил, что Оскар не только любил «Фолти Тауэрз», знал каждую реплику оттуда и представлялся всем англичанам словами: «Я из Барселоны», – оказалось, что все его знания по части английского языка ограничиваются комедиями положений 1970-х.

«Почему вы хотите стать компаньоном, Оскар?» – «Я просто хотел разделаться с подонками общества».

«Вам нравится этот отель, Оскар?» – «А што ви надеялись уфидеть из окна спальни отеля ф Торки?[67] Может быть, Ла Скала? Или Висячие сады Семирамиды в Фафилоне?»

На учебных заседаниях, которые входили в аттестацию, он был сущим бедствием. Оскара совершенно не коснулась цивилизация – правда, это не помешало бы ему стать компаньоном. Я пытался объяснить ему, что если он хочет произвести благоприятное впечатление, то лучше уж ему маршировать гусиным шагом только у себя в номере, но вряд ли до него это дошло.

Между тем Элли проводила этот уикенд, спокойно делая свое дело. Непохоже было, чтобы единственной ею целью было вырыть мне яму, но уж если такая возможность появлялась, то она ее не упускала.

Как-то раз я был председателем на учебном заседании, и она тоже входила в эту группу. «Итак, джентльмены, – начал я и увидел, что Элли, подняв бровь, указывает мне в сторону одного из арбитров со стороны. Эта женщина в самом начале уикенда серьезно заверила нас, что она здесь для того, чтобы „предоставить вам всем полномочия и развить ваши позитивные юридические возможности"».

Уловка Элли не сработала бы на заседании в «Баббингтоне», и она это знала, но дама-арбитр с серьезным видом сделала пометку в своем блокноте и вежливо спросила у меня, не буду ли я так любезен в дальнейшем воздерживаться от подобных форм обращения.

Мы постоянно менялись ролями, переходили из одной группы в другую. Хотя я невольно наблюдал, как Элли смешит свои группы или пускается в серьезные дискуссии с арбитрами, и это мешало мне сосредоточиться, все же я чувствовал, что хорошо себя зарекомендовал. А уж на себя самого я произвел прекрасное впечатление – что не так уж трудно – тем, как уверенно и профессионально вел себя в сложных смоделированных ситуациях. Все-таки годы, проведенные в «Баббингтоне», прошли для меня недаром.

Уикенд завершился в воскресенье вечером фуршетом, на котором присутствовали компаньоны из аттестационной комиссии. Тут уж сразу можно было отличить мужей от мальчиков – прости, Элли, взрослых от детей: подобными фуршетами славятся юридические фирмы. Ты должен стоя есть, держать в руке бокал и одновременно беседовать с компаньоном, умудрившись в идеале не плюнуть ему в лицо кусочком цыпленка. Поставить свой бокал было равносильно тому, чтобы признать себя никудышным юристом.

Я оказался в небольшой группе вместе с Оскаром, Элли, Люси и еще парочкой других коллег. Мы вели легкую, шутливую беседу, и Элли была как никогда остроумна и обаятельна. Я ощутил сожаление, видя, чего лишился. Но когда мимо проходил один из компаньонов, она взглянула на меня с озорной улыбкой.

– Снова выпиваешь, Чарли? – громко спросила она, кивнув на мое пиво. – Ты действительно считаешь, что это разумно?

– Это сказывается твое влияние на мужчин, – ответил я, и Люси закатила глаза.

– Хелло! Не уверен, что нас должным образом представили. Я Найджел Коутс, глава судоходной компании. А вы?.. – И Коутс, маленький нервный человечек с густой бородой, дружелюбно мне кивнул.

– Не гофори ему свое имя, Пайк! – Тевтонский комедиант снова взялся за свое, но теперь для разнообразия это был фильм «Папочкина армия».[68]

Я поспешно перебил его:

– Чарлз Фортьюн, корпоративный отдел. – Я произнес это так, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно моего профессионализма и коммуникабельности. Мы обошли всю группу, и взгляд Коутса задержался на Элли. Она одарила его своей фирменной улыбкой, говорившей: «Да, я великолепна – что же может поделать с этим девушка, если уж она такой уродилась, а, Найджел? Но при этом я еще и потрясающий юрист. Как вам такое сногсшибательное сочетание? Любая юридическая фирма с руками бы оторвала такого компаньона».

– Я вам не завидую, ребята, – сказал Коутс. – В мои дни не было ничего похожего на этот центр. Вас просто вызывали в один прекрасный день и поздравляли с тем, что вы стали компаньоном. Мы даже не знали, что наши кандидатуры рассматривались.

– В таком случае, это немного похоже на «Знакомство вслепую» сказал я и тут же почувствовал, что сморозил глупость. Возникла напряженная пауза – сейчас надо мной станут потешаться.

– Только, знаете ли, без знакомства. И, коли на то пошло, без Силлы Блек, – добавил я поспешно.

Оскар бросился на выручку:

– Не паникуйте, не паникуйте, капитан Мейнуэринг![69]

В самом деле, чего расстраиваться, когда всем так весело! И я брякнул:

– Скорее брак вслепую, я полагаю.

Взглянув на меня, Коутс нерешительно произнес:

– Ну что же, спасибо, Чарлз. Нужно не забыть это, когда в следующий раз увижусь со своими компаньонами. Может быть, мне стоит настаивать на своих супружеских правах?

Все дружно засмеялись, затем возникла мучительная пауза: все ломали голову над тем, как же продолжить беседу.

Почувствовав общее настроение, Оскар перешел на шотландский акцент.

– Фсе мы обр-р-речены, фсе мы обр-р-речены, – загудел он.

– Ну что же, приятно было со всеми вами побеседовать, – сказал Коутс, с опаской глядя на немецкого великана, – но мне нужно идти. Я должен кое-что обсудить с другими людьми. – И он удалился торопливой походкой.

– Проблема с такими, как он, – заключил Оскар, – ф том, что они не любят хорошую шутку. – И он зашелся от смеха.

Я попытался снова завязать беседу с Коутсом, но он держался от меня на расстоянии, а как только я начинал к нему приближаться, заводил очень громкий и оживленный разговор с кем-нибудь из присутствующих. И. конечно же, чуть позже в тот вечер я увидел, как он весело болтает о чем-то с Элли.

* * *

Я вернулся домой в подавленном состоянии и не поддавался на попытки Ханны ободрить меня. И тем не менее я согласился поучаствовать в одном мероприятии, которое было намечено на следующую неделю, незадолго до Рождества. Ханна упросила меня помочь ее подруге, которая занималась службой знакомств. Как раз на следующей неделе она организовывала один из этих идиотских вечеров для тех, кому за тридцать, и ей не хватило одного мужчины и одной женщины – всего должно было быть по двенадцать человек обоего пола. Ханна дала согласие за нас обоих, но предупредила, что мы скорее отдадим в рабство всех наших будущих детей, нежели дадим кому-нибудь номер своего телефона.

Однако скоро я обнаружил, что в основном там будут евреи.

– А не получится ли не совсем удобно?

– Отнюдь. За эти годы я привыкла, что меня постоянно видят всюду вместе с тобой.

– Честно говоря, меня разбирает смех.

Ханна хихикнула.

– Не беспокойся – мы обещаем не смеяться над тобой из-за того, что тебе не сделали обрезание.

– Мало того, что мне приходится терпеть одну еврейскую принцессу – я еще должен провести целый вечер с одиннадцатью другими.

Она запомнила это, чтобы отплатить в будущем.

– Давай пойдем, ты там повеселишься и отвлечешься от мыслей об Элли. – И Ханна приставала ко мне до тех пор, пока я не согласился – просто ради того, чтобы она заткнулась.

– Может быть, мы найдем там тебе бухгалтера, выдадим тебя замуж, и мы с твоей мамой наконец-то сбудем тебя с рук. Вот было бы славно! Хочешь, я ей позвоню и скажу, куда мы идем? – поддразнил я Ханну.

– Только попробуй!

Однако Ханна была права: мне действительно нужно было отвлечься, а этот дурацкий вечер обещал быть забавным.

Десять минут – это очень долго, если проводишь их с особой, единственный интерес которой в жизни, помимо работы, – Стивенс «Трясун». Это я узнал в тот вечер. Я обнаружил также, что Стивенс начинал в оркестре под названием «Стивене Трясун и Закаты» и первый свой альбом выпустил в Австралии, а в Соединенном Королевстве тридцать его хитов вошли в тридцатку лучших. Я невольно ощутил некоторый интерес. «Тридцать хитов? Вы хотите сказать, что у него были не только „Зеленая дверь" и „Этот старенький домик"?» Я почувствовал себя пристыженным.

Карен – сидящая за столом напротив меня женщина в громадных очках в пурпурной оправе и с целой копной курчавых волос – была экстравертом с обалденными скулами, работой в банке, квартирой неподалеку от моей в Хэмпстеде и персидским котом по имени Трясунчик.

– И бьюсь об заклад, вы не знаете, что несколько лет тому назад он выпустил альбом попурри, который занял двенадцатое место в хит-параде в Норвегии и, подумать только, первое место в Дании!

Я откинулся на спинку стула, размышляя, уж не остановились ли от скуки маленькие часы на нашем столе.

– Да, любят его в Дании! – сказал я и долго сидел с застывшей улыбкой, не зная, о чем говорить дальше.

К счастью, зазвонил гонг, и все мужчины поднялись, чтобы передвинуться по часовой стрелке к следующей даме. Мы находились в большой комнате, которая во время уикендов служила ночным клубом. Здесь было много столиков, стоявших в укромных углах.

Следующая женщина, несколько резковатая брюнетка, была приятной. Она держала перед собой блокнот. В одном я убедился в тот вечер: женщины, которым слегка за тридцать, совершенно четко представляют себе, каким бы им хотелось видеть мужчину.

– Давайте будем подходить к этому, как взрослые люди, хорошо? Мы оба знаем, зачем пришли сюда. Так что обойдемся без всех этих «Я Мэгги. У меня хорошее чувство юмора, я люблю кино и китайскую кухню», тру-ла-ла! О'кей?

– Гм-м, м-да, пожалуй.

Она протянула мне блокнот и карандаш, но я отрицательно покачал головой. Нахмурившись, она сделала пометку у себя, но как я ни тянул шею, мне не удалось ничего прочесть.

– Между прочим, у меня действительно есть чувство юмора, – сурово заметила она. – И я не так уж люблю китайскую кухню.

С деловым видом эта дама записала мой возраст, род занятий, профессию родителей и марки всех наших автомобилей. Потом одобрительно улыбнулась мне через стол – я явно произвел благоприятное впечатление. Однако она поджала губы, узнав, что я ношу контактные линзы и у меня несколько пломб. Моя генетика была не на должной высоте, но она пожала плечами: нельзя же требовать в подобных обстоятельствах, чтобы все было идеально. Она подтолкнула ко мне листок бумага и карандаш.

– Очевидно, вы не хотите раскрыть точную сумму своего заработка, но хотя бы намекните.

Я написал: «150 000 фунтов стерлингов» и услышал, как она затаила дыхание.

– Я всегда была неравнодушна к юристам, – сказала она. – Этот королевский адвокат Каванах[70] – он такой сексуальный!

– Но у него нет второго дома в Монте-Карло, не так ли? – сказал я, скорее утверждая, нежели спрашивая, и тут прозвучал гонг. Похоже было, что ее мир обрушился.

Следующая женщина уселась, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Она потребовала, чтобы я ее рассмешил. И тогда я рассказал ей свой лучший анекдот, который, к сожалению, самый неприличный из всех, что я знаю. Правда, обычно с него забавно начинать.

Она рассматривала меня с бесстрастным видом, словно я лишь подтвердил ее мнение о человечестве. «Какая грязь», – вымолвила она наконец и молча смотрела на меня в упор остальные девять с половиной минут.

С тяжелым сердцем я пересел к Ники – хорошенькой брюнетке с короткой стрижкой и прелестными ямочками на щеках.

– Простите, что зря отнимаю у вас время, – сказала она. – У меня только что печально закончился длительный роман, и мне не следовало сюда приходить.

Я закатил глаза.

– О, я вас так понимаю!

И она поведала, что ее бросил парень, который был ее лучшим другом в школе – но встречаться они начали лишь три года тому назад. Я чуть не подпрыгнул.

– Надо же, какое совпадение! – И я объяснил, что нахожусь в аналогичной ситуации.

Она слабо улыбнулась сквозь слезы.

– И что меня особенно достает – он сбежал с моей лучшей подругой. В школе мы все трое были лучшими друзьями. Как банально, не так ли?

Мы подались вперед, глядя друг на друга со взаимным интересом.

– А что же случилось с вами? – спросила Ники.

Я сделал неопределенный жест рукой.

– Она тоже подло со мной поступила, но мне не хочется входить в подробности.

– Я знаю, что вы чувствуете. Невыносима сама мысль о случившемся. Не понимаешь, отчего все пошло не так. Невозможно поверить, что все фантазии об этом человеке как о вашей половинке, которым вы предавались годами, окончились так ужасно.

Я в удивлении откинулся на спинку стула. А я-то думал, что единственный на свете ощущаю такое. Ники осторожно протянула руку, и я накрыл ее своей в знак поддержки.

– Как хорошо знать, что ты не один, – признался я.

– Мне тоже, – ответила она прочувствованно. – И хорошо знать, что здесь есть по крайней мере один нормальный парень. Тот, который был до вас, бегло говорил на «клингтоне», а еще заявил, что уж если он когда-нибудь женится, ко мне это точно не будет иметь никакого отношения. Он хочет, чтобы у него была «Бетазоид»-свадьба – не знаю, что это такое. Очевидно, это что-то из «Звездного пути», и он все смеялся надо мной, поскольку я понятия не имела, о чем он толкует.

Взгляд у меня сделался несколько уклончивым, и я пояснил:

– Не думайте обо мне плохо, но я могу вас просветить. – Ники весело посмотрела на меня. – Видите ли, в прошлом году мне удалили аппендикс, и я много смотрел телевизор, пока выздоравливал.

– Так что же такое «Бетазоид»-свадьба?

– Думаю, речь идет о расе, которая играет свадьбу голышом. – Мысленным взором я увидел Ники в такой ситуации.

– Ну что же, – задумчиво произнесла она, – пожалуй, так можно сэкономить на подвенечном платье.

– Только нужно быть осторожным, когда разрезаешь свадебный пирог, – добавил я, и мы рассмеялись.

Зазвучал гонг, и мы с сожалением взглянули друг на друга.

– До встречи, – сказала она, и в глазах ее искрился юмор. – Я надеюсь.

Я ответил улыбкой.

– Или, как говорят на «клингтоне», к'пла.

Я неохотно передвинулся дальше. Шум в комнате усилился, поскольку в баре прикладывались к спиртному. Следующей была женщина с картами таро, которая бросила на стол три любовных карты и кокетливо на меня взглянула. Увы, в волнении она уронила на пол всю колоду, и я увидел, что все карты одинаковые. Потом я пообщался с бухгалтером по имени Мелани, которая призналась, что фильм «Власть девушек» изменил всю ее жизнь. Я мог бы подумать, что она шутит, если бы она не начинала буквально каждое предложение словами: «Я скажу вам, чего мне действительно хочется, чего мне действительно, действительно хочется в мужчине».

И наконец, после женщины, у которой была фобия на белок («Дело в их хвостах, – сказала она, содрогнувшись, – такие пушистые!»), и еще одной нервной особы, которая от волнения так раскашлялась, что ее зубные протезы вывалились на стол, я с огромным облегчением добрался до Ханны – это был мой последний порт захода. Я начал рассказывать ей о том, как провел эти два часа, и особенно о Ники, но она была как-то странно возбуждена.

– Привет, я Ханна, – неожиданно сказала она. Я возвел глаза к потолку.

– Неужели мы должны этим заниматься?

– Я юрист – в некотором роде.

Я вздохнул.

– Я тоже. Но без «в некотором роде». Так что же с вами случилось?

– Мне пришлось уйти. Мои работодатели хотели, чтобы я переместилась.

На моем лице было написано сочувствие.

– Как жаль! И куда же?

– В очередь за пособием по безработице. – Мы улыбнулись друг другу. – Итак, Чарлз, где вы живете?

– В квартире в Хэмпстеде.

– Один?

– Нет, в данный момент в мою свободную комнату незаконно вселилась женщина, которая сильно действует мне на нервы.

Ханна скорчила мне рожу.

– И все-таки вам повезло, что нашелся человек, способный сосуществовать с вами в замкнутом пространстве. По-моему, она просто изумительная.

– Вы правы. Места стало еще меньше, поскольку вместе с ней вселилось ее эго. Однако от нее большая польза в доме. На днях она приготовила мне обед, и это было настоящее пиршество. Это были золотистые хлопья из кукурузы, покрытые сахарной глазурью, и она залила их соком коровы. Она сделала это так вдохновенно!

– Возможно, в тот день она забыла сходить в супермаркет, – сухо предположила Ханна.

– Но она хотя бы не сожгла их в кои-то веки, – заметил я, – так что получилось не так уж плохо. А где живете вы?

– Мне повезло, – ответила она. – Я живу с чудесным парнем.

Я откинулся на спинку стула.

– Правда? Что же в нем такого уж чудесного?

Ханна не отводила от меня глаз, и сейчас ее взгляд словно бы наэлектризовался.

– Он добрый и забавный, спокойный и умный, очень компанейский, и я за ним как за каменной стеной.

Я почувствовал, что краснею.

– В таком случае, гм-м, похоже на то, что вам здесь нечего делать.

И вдруг на глазах у Ханны выступили слезы.

– Проблема в том, что я не могу высказать ему свои чувства. За последние несколько недель столько всего произошло, что сейчас совсем неподходящее время для нас обоих. Это будет роковой ошибкой, которая все погубит. Как вы думаете, что мне делать?

На наших лицах был написан страх. Все случилось так неожиданно, что мое основное правило – не больше одной грандиозной эмоциональной встряски в декаду – было нарушено. С того самого момента, как Ханна меня поцеловала, я уже что-то предвидел и не раз задумывался на эту тему. Но сейчас я оробел перед огромностью того, что могло произойти в ближайшие несколько секунд. Я был не готов, я не успел приготовиться. Где мой блокнот, в котором я мог бы сделать несколько заметок? Где мои книги, в которых я нашел бы закон о влюбленности в твоего лучшего друга? А как насчет Акта от 2002 года, предостерегающего от нового романа после разочарования в любви к другой? В библиотеке «Баббингтона» должен быть зафиксирован какой-то прецедент, описание которого поможет мне справиться с этой ситуацией. Готов ли я к тому, что может стать самым крупным объединением и приобретением в моей жизни?

Мне стало тошно от того, что теперь я стал человеком, способным мыслить только юридическими терминами, и я мрачно усмехнулся. Ханна взглянула на меня, не в силах прочитать выражение моего лица.

Вдруг откуда-то донесся шум, и все головы повернулись к Карен, которая, выскочив на танцплощадку, пустилась в пляс с каким-то раскрасневшимся парнем в строгом костюме. Они развинченно вихлялись, напевая в унисон – надо сказать, довольно фальшиво – о «зеленой двери», пока чуть не рухнули от смеха. Я подозревал, что тут сыграли свою роль и все рюмки «Бакарди», которые, как я заметил, опрокидывала Карен, и неуемное желание воссоздать величайшие хиты Стивенса «Трясуна» посреди пустого ночного клуба.

Все мы умолкли в смущении, а потом вернулись к прерванным занятиям. Ханна права относительно того, что сейчас совсем неподходящее время. Прошло всего несколько дней с тех пор, как рухнула моя любовь, которая была воплощением моих фантазий, да и на работе была крайне напряженная обстановка, а Ханне досталось еще больше.

– Идите сюда все! – завопила Карен. – Настал час «Трясуна»!

Они с партнером, спина к спине, с энтузиазмом тряслись в танце. Очевидно, они увидели глаз, выглянувший из-за зеленой двери сквозь облако тумана.

Ханна – мой лучший друг, а не любимая девушка. Прошло столько лет с тех пор, как мы покончили с взаимным влечением. А Элли была мечтой, на короткое время ставшей реальностью. Но фантазиям не суждено становиться явью.

Карен затряслась в направлении нашего столика, игриво волоча за собой парня за галстук. Я взглянул на нее, и она поманила меня свободной рукой. За зеленой дверью так весело, уверяла она меня без слов.

Я резко покачал головой и, подавшись к Ханне, взял ее за руки, которые она нервно сжимала. В ответ она взглянула на меня, и то, что я прочел в этом взгляде, придало мне уверенности.

– Вероятно, вы поступили правильно, сказав ему, – тихо произнес я и, прерывисто дыша, придвинулся еще ближе. – Пожалуй, это самая лушая ошибка, какую я когда-либо совершал, – сказал я и притянул Ханну к себе.

И тут я услышал гонг, и холодным светом загорелись лампы дневного света. Но я не отпустил Ханну. Наши губы соприкоснулись, и внезапно все мои сомнения развеялись, а Карен, слава Богу, заткнулась со своим «Трясуном». Я склонен к непостоянству, пребываю в отчаянии, пытаюсь утешиться – или мне просто повезло? В этот момент мне было глубоко на все наплевать.

Послышался приглушенный крик.

– Я не верю! – произнес голос Ники. – Черт побери, меня ухитрились обмануть в течение получаса.

– О господи! – Это была дама с блокнотом, который сейчас вместе с карандашом со стуком упал на пол. – Это именно тот, которого я хотела.

Ханна отстранилась и улыбнулась мне.

– Слишком поздно.

ГЛАВА 33

Никогда не составляло особого труда провести жутковатые параллели между работой в «Баббингтон Боттс» и заключением в тюрьму. Правда, в тюрьме вас хотя бы выпускают на час на прогулку и вообще пытаются сделать полезным членом общества.

Сейчас я с ужасом понял, что уроки, полученные в «Баббингтоне», благодаря которым я не давал коллегам себя употребить, весьма пригодились бы в каталажке, где от них была бы практическая польза.

Но если бы каких-нибудь двенадцать часов назад мне сказали, что меня будут одолевать подобные мысли, я бы рассмеялся этому человеку в лицо, как злодей, у которого имеется в запасе исключительно хитроумный план.

Предыдущие несколько недель я провел в состоянии эйфории. Ничто не смогло бы вытеснить воспоминание о том, как мы возвратились с вечера знакомств. О том, как моя свободная комната стала свободной, и о ночи такой нежной страсти, что стоит мне об этом подумать, меня начинает бить дрожь.

Взволнованные происшедшим, мы возвращались домой в такси. «Дежа вю, – прошептал я, вспомнив, как несколько лет назад мы обнимались на заднем сиденье такси. – Ты уверена?» И слова были те же, но на этот раз моя улыбка не была напряженной.

И Ханна, которая тогда отстранилась с обеспокоенным видом и в конце концов передумала (в тот вечер я получил хороший урок: никогда не давайте им времени на то, чтобы взвесить все «за» и «против»), сейчас обвила руками мою шею и притянула меня к себе. «У меня было достаточно времени на размышления», – сказала она.

Пройдя через гостиную, как в классической сцене из фильма – то есть на каждом шагу срывая друг с друга одежду, – мы наконец в нижнем белье оказались возле моей постели. И тут, гораздо позже, чем мог бы предсказать беспристрастный наблюдатель, меня вдруг охватила паника.

– Черт побери! Следует ли нам это делать?

Ханна поднесла палец к щеке и немного подумала.

– Да, следует, – решительно произнесла она и, упав на кровать, поманила меня к себе.

Но я начал расхаживать между кроватью и дверью.

– Ханна, у меня только что закончилось с Элли, а тут еще полно вопросов, с которыми надо разобраться. И ты сейчас лежишь в очень неподходящем месте, и… и что-то я заговорил, как персонаж мыльной оперы. Господи, да что со мной такое?

Ханна засмеялась своим чудесным смехом, и сердце мое растаяло.

– Я уверена в том, что делаю, Чарли. Но если ты можешь пожалеть об этом утром, тогда, наверно, нам не стоит этого делать. – Однако по тону ее было ясно, что это никудышный аргумент, и она не сдвинулась с места.

– Обычно со мной не бывает так трудно, – пояснил я и, подойдя к кровати, встал на колени перед Ханной.

Она положила мне руку на бедро, ожидая зеленого света для дальнейших действий.

– Итак, ты пожалеешь об этом после?

– Думаю, я пожалею об этом утром, – ответил я с притворной грустью, и Ханна замерла. – Если мы не сделаем это сейчас же.

Поначалу все было как-то странно: хотя у меня и не было такого чувства, словно я вижу свою родную сестру раздетой, но не было и непринужденности нормальной первой ночи. Я знал ее близко как друг, а никакой друг не станет лезть руками туда, куда лез я. Ханна была не так смущена и твердо взяла дело в свои руки.

– О, черт побери, – вдруг сказала она. Я взглянул вниз, на свой пах.

– Честно говоря, это не та реакция, на которую я рассчитывал.

Она посмотрела на меня в волнении.

– Ну, ты знаешь, это как у тех, кто водил только автомобили с автоматическим управлением и не знает, за какие приборы хвататься.

– Да-а-а-а.

Признание далось ей нелегко.

– Ты знаешь, весь этот еврейский вопрос не так уж важен для меня, но так уж получилось, что до сих пор я спала только с еврейскими ребятами. Тут дело в совести. Моя мама категорически против секса до брака, и мне всегда казалось, что, если я буду им заниматься с евреями, тогда не так уж страшно. Но, гм-м, в результате я не совсем уверена, как обращаться с… гм-м… в общем, это касается обрезания. Я имею в виду, что нужно делать с крайней плотью?

Улыбнувшись, я прочитал Ханне краткий курс для начинающих под восклицания «о-о!», «а-а!», «понятно» и «меня всегда это интересовало». Она начала экспериментировать под мои собственные восклицания «ой!», «ах!» и «не так сильно». И наконец я сказал: «Вот это уже на что-то похоже».

Мы не спешили, зная, что никогда больше это не будет так пронзительно, и чувствуя, что наши отношения созрели для этого шага. Я уже собрался скрепить сделку – о господи, и что это ко мне прицепились юридические термины! – но вдруг заколебался.

– Последний шанс передумать, – сказал я, глядя сверху вниз на Ханну. – Подумай о твоей маме.

– Для нас обоих нет пути назад, – улыбнулась она и притянула меня к себе.

* * *

Все рождественские праздники прошли как в тумане – так опьянен я был Ханной. Плотина прорвалась, и нас затопило – столько всего хлынуло, что мы засиживались поздно ночью и просто разговаривали. А потом шли в постель и без конца предавались любви. Ханна и Чарли – кто бы мог подумать? Пожалуй, даже к лучшему, что ее уволили. Элли оказала мне услугу. В этом была своя горькая ирония.

У меня кружилась голова от скорости, с которой развивались события. Но я испытывал спокойную уверенность, что Ханна никогда не поступила бы так, как Элли – она совсем другая. Мы чудесно встретили Новый год дома – у нас была вкусная еда, хорошая выпивка и восхитительный секс. А больше нам ничего было не нужно.

Конечно, я не был бы мужчиной, если бы не занялся на досуге сравнением двух своих возлюбленных. Но я понял, что это бессмысленно. Элли была моей первой любовью, и что бы она ни сделала, крошечный уголок моего сердца навсегда принадлежал ей. А рядом с Ханной я ощущал покой и полноту жизни.

В то время как я предавался приятным размышлениям, будучи весьма доволен собой, Элли весьма эффективно занималась делом. Шла вторая неделя января. Она пришла в офис в семь тридцать и уже успела закончить отчет по какому-то недавнему решению суда и распространить его по всему отделу, когда появился я. Мне хотелось сказаться больным и провести весь день в созерцании Ханны, но она настояла на том, чтобы я пошел на работу и показал всем, каким потрясающим компаньоном я мог бы стать. «Я не хочу, чтобы еще и твоя карьера была загублена», – сказала она.

Я тщетно пытался работать над множеством мелких вопросов (все время отрываясь на телефонные разговоры с Ханной, такие сентиментальные, что она сказала: «Ты всегда сможешь заработать тем, что будешь писать поздравительные открытки, если вдруг уйдешь из „Баббингтона"»), когда позвонила Искорка. Придя вчера вечером домой, Биллы обнаружили, что им в окно бросили кирпич. По ее словам, они по-настоящему напугались. Пора решать, не пришло ли им время сдаться. Огорчившись из-за Биллов, я согласился встретиться с Искоркой возле офиса во время ланча, поскольку на два часа у меня было назначено заседание.

– Пожалуйста, надень что-нибудь нормальное, – взмолился я.

Я вышел из офиса одновременно с Макферсоном, и нам пришлось вести обрывочную беседу, испытывая некоторую неловкость. И тут его брови взлетели вверх: он увидел Искорку, одетую с ног до головы в поливинилхлорид, которая кричала и махала мне рукой с противоположной стороны улицы.

– Это, м-м, моя сестра, – поспешно пояснил я. – У нее аллергия на натуральные ткани.

Быстро распрощавшись с Йаном, я бросился к Искорке.

– Я же сказал – надень что-нибудь нормальное.

– Для моего последнего клиента из адвокатов это было нормально, – отрезала она.

Поймав взгляд Йана, устремленный на нас, я потащил Искорку прочь.

– Там дальше есть паршивая закусочная. Сомневаюсь, чтобы туда заглядывали мои коллеги. Там и поедим.

Но Искорка не сдвинулась с места.

– Я его знаю, – задумчиво произнесла она, уставившись на Йана. – Уверена, что знаю.

– Сомневаюсь. Пошли, у меня мало времени, и мне нужно кое-что тебе рассказать. – Меня преследовало видение сонной Ханны, лежавшей у меня на груди, и мне не терпелось поделиться хорошими новостями. Я рассказал Эшу и Люси, взяв с них слово молчать, а больше никому не говорил.

– Я никогда не забываю лица.

– Да-да, я знаю, тем более когда ты на них сидишь.

Искорка сверкнула глазами, обидевшись.

– Я знаю, что моя работа – предмет грубых шуток для тебя, а для меня это хлеб, отопление и квартплата. Все вы, мальчики из привилегированных частных школ, одинаковы, когда дело доходит до секса. Никогда не можете выкинуть из головы няню, которая вас купала.

– Я не ходил в привилегированную частную школу, – огрызнулся я. – И у меня никогда не было няни. – Но я только что занимался сексом, хотелось мне добавить.

– Во всяком случае он не клиент.

Йан уже зашагал прочь, и я, обернувшись, посмотрел на его удаляющуюся спину.

– Вероятно, ты ошиблась. Послушай, я хотел тебе кое-что рассказать…

И вдруг лицо Искорки прояснилось.

– Вспомнила! Я была у Биллов дней десять тому назад, когда в дверь постучались какие-то парни официального вида. Они снова предложили покинуть этот дом. Он был одним из них, я совершенно уверена. – Я взглянул на нее с сомнением. – Говорю тебе, это он. Они сказали, что он юрист и у него с собой бумаги, которые нужно подписать. Но Большой Билл заявил, что не станет ничего подписывать, пока бумага не проверит его адвокат.

Я нахмурился.

– Как странно! И он же не занимается недвижимостью. Вероятно, просто все мужчины средних лет в костюмах похожи друг на друга. Правда, ты не так уж много видишь их в костюмах, надо думать.

К счастью, Искорка проигнорировала мое замечание.

– У него еще был такой красивый черный «дипломат» с его инициалами. Да-да, это были буквы ИБМ, и Билли Хлюст еще спросил его, не украл ли он этот «дипломат» в магазине, где торгуют компьютерами. Никто не смеялся, кроме самого Билли.

Я застыл на месте.

– Это весьма странно. Вернусь-ка я в офис и проверю, пока его нет на месте. Поговорим о Биллах позже.

У Искорки был торжествующий вид.

– Значит, теперь ты мне веришь?

– Вероятно, это простое совпадение, но я случайно знаю, что его полное имя – Йан Брюс Макферсон.

Хотя компьютеры и усложнили жизнь юристов, поскольку благодаря им можно более пристально следить за нашей работой, в чем-то они ее и упростили. Так, в течение нескольких минут я много чего узнал о компании, скупавшей недвижимость в том районе, где проживали Биллы. Она не была клиентом «Баббингтона», но недавно ее купил английский филиал заграничной компании с названием «Уортингтон Трампит», которое мне о чем-то напомнило. Это был клиент «Баббингтона», а инициалы ИБМ указывали, кто именно из юристов занимается этим делом. К несчастью, компьютерный файл по «Уортингтон Трампит» был защищен паролем, так что я немного посидел и подумал. Если Йан над чем-нибудь работает, ему почти наверняка помогает Элли. А «Баббингтон» все еще недостаточно доверяет новомодной технике, поэтому имеет еще и экземпляры всех документов на бумаге.

Я небрежной походкой прошелся мимо комнаты Элли, готовый идти дальше, если она окажется на месте. Но в комнате никого не было. Я навел справки в машинописном бюро рядом с ее кабинетом, и выяснилось, что Элли ушла на ланч с клиентом. Пробормотав что-то относительно папки, которая мне нужна, я вошел в ее комнату, но согласно этике, принятой в «Баббингтоне», не осмелился прикрыть дверь. Выдвинув ящики шкафа для документов, я быстро ознакомился с содержимым и не нашел ничего, относящегося к делу. Оставался только письменный стол, на котором мне ужасно захотелось вырезать надпись: «Чарли любит Ханну. Вот так-то»; но я воздержался от этого. Опасаясь, что кто-нибудь может заглянуть в дверь, я бросил на пол ручку и с бешено колотящимся сердцем опустился на колени позади стола. Если кто-нибудь меня сейчас обнаружит, мне не отвертеться.

В верхнем ящике было полно дамского барахла. Если когда-нибудь будет объявлено о национальном кризисе по части тампонов и прокладок, я и только я буду знать, где есть НЗ.

Средний ящик также не содержал ничего интересного, но вдруг я наткнулся на листок бумаги, покрытый подписями «Элинор Фортьюн» – это Элинор упражнялась, отрабатывая новую подпись. На какую-то минуту я забыл обо всем случившемся. Такой же листок до недавнего времени лежал у меня в ящике стола – на нем красовались подписи «Элинор и Чарлз Фортьюн». Эту же подпись можно было увидеть и на моих школьных пеналах.

Я потряс головой, отгоняя эти предательские мысли, и открыл нижний ящик. Там была всего одна папка с надписью «Уортингтон Трампит» – вот тот первый клиент, которого Элли привела за собой в «Баббингтон» и для которого учредила английский филиал. Боже мой, я же расписался на документе со счетом этой компании! И тут наконец я вспомнил, почему мне так знакомо это название. Именно так назвала Элли игрушечную обезьянку, которая была у нее, когда Элли было семь лет. Она повсюду носила ее с собой. Уортингтон – или мистер Трампит (Элли настаивала, чтобы я так к ней обращался, пока через несколько недель мы не перешли на имена) – участвовал во всех наших играх.

Что-то тут было подозрительно, но эта папка была тонкой, и в ней содержались детали каких-то банковских платежей, в которых не было ничего особенного. Это явно было не то, чего я искал. По-видимому, основные документы находятся в кабинете Йана.

Пока я обдумывал свой следующий шаг, я услышал, как кто-то откашливается. В тревоге я поднял глаза и увидел стоявшую на пороге секретаршу Элли, которая злобно на меня смотрела. Нетрудно было догадаться, на чьей она стороне после разрыва Чарли с Элли.

– Не могу ли я вам помочь? – спросила она таким тоном, словно хотела закончить предложение словами: «заколоться ножиком для вскрывания конвертов?»

Я любезно улыбнулся, словно мое пребывание на полу в кабинете моей бывшей любимой девушки было самым естественным делом.

– Нет, благодарю вас. У меня все чудесно. – Я поднял свою ручку. – Я проходил мимо и уронил вот это.

От взора секретарши не укрылось, что для того, чтобы ручка оказалась под столом у Элли, я должен был метнуть ее, как копье.

– Элинор знает, что вы здесь?

Я пристально смотрел ей в глаза, укладывая папку на место и очень медленно и осторожно закрывая ящик. Потом поднялся.

– Знаете, я в этом не уверен. Я пойду и скажу ей об этом, хорошо?

Эта женщина смотрела на меня с таким отвращением, словно Элинор забеременела от меня змеями.

– Почему бы вам не сделать это прямо сейчас?

Я постарался как можно непринужденнее выйти из комнаты, бормоча на ходу:

– Всего доброго. Постарайтесь не упасть в лестничный пролет.

Мне пришлось ждать до девяти тридцати, пока не ушел Йан. Мне отчаянно хотелось домой, к Ханне, чтобы увидеть ее, уложить в постель и забыть обо всем. Но тут было что-то не то, и я должен был узнать всю правду. Под разными предлогами я все время мотался мимо кабинета Йана, и вот наконец он опустел. И, что того лучше, уходя, он закрыл дверь. Его пальто и «дипломат» – тот, который я видел во время ланча, черный, с его инициалами – исчезли, и экран компьютера не светился. Возвращаясь из туалета, я подергал за ручку и убедился, что дверь не заперта.

Я просидел за своим столом целых пятнадцать минут, чтобы успокоиться, а также на случай, если Йан вернется за чем-то, что забыл. Я не был Джеймсом Бондом – отнюдь. Но я знал: мне нужно выяснить, что происходит. Чувствуя, что я бросаюсь в глаза именно оттого, что стараюсь быть незаметным, я подождал, пока поблизости никого не осталось, и проскользнул в его комнату. Она была больше, чем у сотрудников фирмы – сейчас это означало только то, что у Йана больше мест, где можно что-нибудь спрятать. Вдоль стен громоздились горы папок, стопки книг по юриспруденции и журналов. Но на этот раз я прошел прямо к столу, остановившись, дабы полюбоваться гладким полированным деревом, свидетельствующим о статусе компаньона. Я попытался выдвинуть ящик, но он был заперт. Сердце у меня екнуло.

Однако юристы, слава богу, лишены воображения. Я быстро огляделся, и мой взгляд остановился на растении на подоконнике. Порывшись в земле и ничего не обнаружив, я вынул пластмассовый горшок из керамического поддона и увидел два маленьких одинаковых ключика, к которым пристало немного земли. Я сам положил бы их именно сюда. Я обтер ключ, и он легко вошел в замок. Как и в случае с Элли, в нижнем ящике оказалось то, что я искал: тонкая пластиковая папка, к которой был прилеплен стикер с номером и названием клиента.

Спрятавшись за столом, я собрался было просмотреть папку, но тут резко скрипнула ручка, и дверь открылась. «Йан, старина, я как раз думал…» Голос компаньона замер, когда он увидел, что комната пуста. Оцепенев от ужаса, я пригнулся как можно ниже и затаил дыхание. Моя карьера может закончиться в считанные секунды. Конечно, он слышит, как бешено колотится мое сердце. «Уже ушел домой? Значит, у тебя неполный рабочий день? – Он похихикал, а потом сказал: – О, а вот этот я не читал».

Я услышал шуршание бумаги – похоже, он начал читать журнал. У двери я заметил стопку «Вестника Общества юристов», и у меня возник соблазн выскочить из укрытия и сказать, что сейчас не время знакомиться с последними новостями юридического мира. Но мне было не до того: я старался справиться с учащенным дыханием.

В какой-то момент было похоже на то, что сейчас он направится к столу, где он не мог бы меня не увидеть, – но через пару минут, показавшихся мне часами, компаньон сказал: «О, уже так поздно?» и наконец-то удалился. Услышав, как за ним закрылась дверь, я прерывисто вздохнул.

Еще несколько минут я боялся пошевелиться, но в конце концов заставил себя сосредоточиться на папке, лежавшей передо мной.

Это был кошмар, который может пригрезиться юристу в самых страшных снах: холдинговая компания, зарегистрированная на острове в Тихом океане, где финансовая неподкупность означает лишь, что ваши взятки возрастают вместе с ростом инфляции; необходимость устанавливать личность клиентов по нечетким фотокопиям, сделанным с фотографий из паспорта каких-то типов весьма подозрительного вида; перечисление на счет компании «Уортингтон Трампит» значительных сумм наличными, которые по какой-то неясной причине начинали потом поступать на другие счета и обратно.

Часть этих денег использовалась для покупки земли вокруг того места, где проживали Биллы. Насколько я мог понять, их дом был как бы последним кусочком в картинке-загадке, и покупатель уже стоял в ожидании с толстым кошельком в руке.

Всех юристов в нашей фирме в обязательном порядке обучают, распознавать подозрительные сделки, а уж тут все было совершенно очевидно. Бесконечное циркулирование денег было одним из классических способов их отмывания. Покупка недвижимости – другим классическим способом. И по какой-то причине Элли заставила меня расписаться на их счете. Да, это научит меня читать то, что я подписываю.

Судьба моей карьеры уподобилась «Титанику» в тот момент, когда перед ним внезапно возник айсберг.

Если что и могло вывести меня из эйфории, связанной с Ханной, то это два слова, каждое из которых само по себе невинно, а вместе звучат как «отмывание денег».

ГЛАВА 34

«Почему ты не сказал мне раньше?»

Казалось бы, простой вопрос, но я вряд ли смогу найти на него убедительный ответ, если мне задаст его Ханна. А она непременно это сделает. Терзаясь, я сделал такую гримасу, что женщина, сидевшая напротив меня в метро, посмотрела на меня прищурившись – она явно пыталась определить, что я за птица. Насильник, грабитель или просто малоприятный, но безобидный сумасшедший. По виду ее было ясно, что шутки с ней плохи и в случае чего она незамедлительно пустит прямо в физиономию обидчику струю перцового спрея.

В идеальном мире мне не пришлось бы ехать после проведенной разведки домой и рассказывать все Ханне. В идеальном мире она сама бы все узнала, подобно мисс Марпл, и уже разобралась бы со всей этой ситуацией. Она блистательно разоблачила бы Йана и Элли в присутствии изумленного полицейского, который увел бы их, изрыгающих проклятия в адрес Ханны, в наручниках. И поняла бы, почему я не упомянул раньше о том, что мне известно.

Ну как рассказать ей о таком? Слова: «Мне нужно кое-что тебе рассказать» и так не предвещают ничего хорошего, особенно если за ними следует фраза: «Йан Макферсон и Элли подставили тебя с меморандумом, а меня сейчас впутали в заговор с отмыванием денег».

А нельзя ли попытаться отвлечь ее от этих новостей? «Ханна, не знаю, как и сказать тебе об этом. На твоих родителей напала парочка голодных шакалов».

В моем воображении она в ужасе заламывала руки.

– С каких это пор в северной части Лондона появились шакалы?

– Я знаю, вероятно, позже ты еще посмеешься над этим – до того это невероятно. Но есть и хорошая новость: они пережили нападение шакалов.

– О, Чарли, какое счастье!

– Увы, по случайному совпадению мимо как раз проходила банда торговцев белыми рабами, и они отправили твоих родителей на корабле в Азию.

Глаза Ханны расширились.

– Работорговцы в Хендоне?[71]

– Невероятно, не правда ли? Сколько же несчастий может свалиться на голову двоих людей? Когда ты слышишь, что такое случилось с другими, то представить себе не можешь, что это может произойти с тобой. Но, к счастью, они уцелели и в этом случае.

– Слава богу! Мы должны немедленно повидаться с ними.

– Вот с этим могут быть проблемы. К несчастью, пока они плыли по морю, их похитили инопланетяне, как раз пролетавшие мимо на летающей тарелке. У них острые зонды и огромный интерес к человеческой анатомии. – Ханна побелела, как мел. – О, между прочим, ты никогда не поверишь и в то, что я раскрыл на работе дело с отмыванием денег, а также в то, что ты ничем себя не запятнала в «Баббингтоне». Впрочем, давай не будем беспокоиться обо всем этом сейчас и лучше придумаем, что делать с этими инопланетянами и их острыми палками.

Примерно так пытался я вдохновенно фантазировать, пребывая в полном отчаянии. Однако добравшись до своей квартиры, я увидел, что все мои идеи неосуществимы. Родители Ханны с удобством расположились на моем диване. Даже если им и встретились инопланетяне, можно лишь предположить, что эти ребята отбыли, так и не успев пустить в ход зонды.

Окажись Ханна перед самым хамоватым компаньоном, самым несговорчивым клиентом или самым насмешливым парнем в «Уголке свидетеля» – она и бровью не поведет. Но когда она оказывается перед своими родителями, то сразу же становится маленькой девочкой с косичками и в белых гольфах. Когда я открыл дверь, Ханна выскочила в прихожую, чтобы меня предупредить. Театрально закатив глаза, она сообщила мне плохую новость.

– Прости, но мне не удалось их остановить, – прошептала она.

Я улыбнулся снисходительно, надеясь, что Ханне передастся дух всепрощения.

– Все в порядке. Прости, что задержатся.

– Почему ты не сказал мне раньше? – спросила она с раздраженным видом. Сердце у меня ушло в пятки. – Ты мог бы мне позвонить и сказать, что так задержишься. Я тут с ними мучаюсь уже целых сто лет.

– О да, конечно, прости. Я в самом деле виноват. Мне нужно с тобой кое о чем поговорить. Это очень важно.

Она поцеловала меня в губы и взяла за руку, чтобы повести в гостиную.

– Не сейчас. Если повезет, мы от них быстро избавимся. Они тут так засиделись, чтобы повидаться с тобой. – Ханна увидела, что я озадачен. – Я как бы сказала им, что мы теперь вместе. Моя мама так рада!

Можно себе представить. Когда я встречался с мамой Ханны в последнее время, она нежно меня обнимала, и мне кажется, я читал ее мысли: «Ты понимаешь, что теперь ты номер один в кампании под названием „Поскорее выдать замуж нашу безработную дочь тридцати с лишним лет"?»

Я на минуту замер на месте.

– Л как же насчет того, что Чарли не еврей? Не вынуждай меня предъявлять им физическое доказательство. Потому что ты же знаешь – я это сделаю, если меня загонят в угол.

Ханна рассмеялась.

– Чарли, мне тридцать один год. Вот что она сказала сегодня вечером до твоего прихода: «Ты в таком возрасте, что мы не можем позволить себе привередничать. По крайней мере, он милый мальчик с хорошим доходом».

Эстелл и Ларри Кляйн были «поздних средних лет», как называла это моя мать. Оба были обвешаны драгоценностями, а золотисто-оранжевый загар миссис Кляйн свидетельствовал о том, что она проводит в солярии столько времени, что это вряд ли полезно для здоровья. Эта миниатюрная женщина одевалась в таком стиле, словно ей было лет на двадцать меньше, чем на самом деле. Мистер Кляйн с удовольствием играл роль крестного отца мафии – грудь, поросшую седыми волосами, украшала массивная цепь, на пальце красовалось широкое обручальное кольцо, а живот нависал над поясом.

Миссис Кляйн вскочила с дивана, чтобы поздороваться со мной.

– А славная у вас тут квартирка! – воскликнула она. – Такая большая! – Она что, уже прикидывала, как тут будут резвиться се внуки?

Мистер Кляйн сжал мне руку, поздравляя меня по-мужски.

– Так вы наконец добрались до моей дочки, да?

– Мама, папа, прекратите! – прошипела Ханна. У нее с родителями были сложные отношения: любовь в сочетании с неприятием.

Миссис Кляйн усадила меня рядом с собой на диван.

– Вы нам всегда нравились, Чарли. Вы славный мальчик.

– Черт побери, мама, почему бы тебе не взъерошить ему волосы и не дать леденец на палочке?

Мистер Кляйн подался вперед в кресле, стараясь не показать, как трудно ему было это сделать при таком брюшке.

– Все, что мы сказали, дорогая, это что мы рады, что после стольких лет ты нашла себе славного молодого человека!

Отмывание денег? О боже, я же могу отправиться в тюрьму!

– Вы бы только посмотрели, с какими страшилами она встречалась! – призналась мне миссис Кляйн. – Я убеждена, что у половины из них вообще не было пульса.

Ханна нервно сжимала руки.

– Это потому, что ты уморила их до смерти, мама.

Миссис Кляйн с любовью посмотрела на дочь.

– Дело в том, что полка, на которой залежалась Ханна, все больше покрывается пылью. – Ханна опустила голову на руки. – Пора ей устроить свою жизнь с хорошим человеком, который будет о ней заботиться.

Мистер Кляйн уже сидел на краешке кресла.

– Вы будете о ней заботиться, не так ли, Чарли? Особенно теперь, когда у нее нет работы. – В тоне его звучало нечто вроде угрозы, но я не представлял себе, что он может мне сделать. Может быть, исключить меня из круга их общения?

«Вообще-то меня, вероятно, скоро посадят в тюрьму за мошенничество, так что могут возникнуть проблемы. Извините, но я должен сейчас забиться в этот угол и немного поплакать», – хотелось мне сказать, но я не сделал этого. Я приказал себе сосредоточиться на чем-нибудь другом и перестать думать о решетках и тюремном душе. Было не слишком приятно, когда Грэхем с гоготом иногда называл меня своей сукой, но это ни в какое сравнение не шло с приговоренным к пожизненному заключению по кличке Мэрилин, у которого девяносто пять процентов тела было покрыто татуировкой.

Я заставил себя улыбнуться.

– Вы же знаете, я всегда считал Ханну настоящим солнышком, – сказал я вполне искренне. Кляйны улыбнулись в ответ. – Просто позор, что надо было такому с ней случиться, чтобы мы осознали, как относимся друг к другу.

Ханна взглянула на меня, и я увидел в ее глазах любовь.

– Теперь я чуть ли не рада, что так получилось, – спокойно произнесла она.

– Ты бы так не говорила, если бы тебе пришлось платить за квартиру, – сурово заявил мистер Кляйн. – Спасибо вам, Чарли, что позаботились о нашей маленькой девочке.

Ханна подчеркнуто взглянула на часы.

– О господи! – воскликнула она. – Уже около двенадцати. Думаю, вам пора.

Страшась вопроса «Почему ты не сказал мне раньше?», я хотел задержать их как можно дольше, хотя и терпеть не могу, когда в наши дела влезают родители – неважно, мои или чужие. Но Ханна заставила меня замолчать свирепым взглядом. После возни с пальто и бесконечного прощания ее родители наконец отбыли. «Пожалуйста, навестите меня в тюрьме!» – чуть не крикнул я им вслед.

Ханна рухнула на диван.

– Ну почему это в их присутствии я всегда чувствую себя так, будто мне лет восемь? – жалобно произнесла она.

Усевшись рядом с ней, я взял ее за руку.

– Ханна, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Она повернулась ко мне, встревоженная этими словами. Пришлось рассказать ей все с самого начала.

Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь был до такой степени потрясен. Время от времени она пыталась что-то сказать, но не могла произнести ни слова. На нее столько всего обрушилось: предательство, отмывание денег, опасность, грозившая мне, невероятность всей ситуации.

– Меня словно похитили, и я оказалась в середине романа Джона Гришема, – сказала она в конце концов. – Такого не может быть.

Я сжал ее руки и мягко сказал ей, что, вопреки моему желанию, все это правда. – Несомненно, Эш и Люси навестят меня в тюрьме, подумал я.

– Отмывание денег? – спросила Ханна недоверчиво. – Отмывание денег? В «Баббингтоне»? Конечно, они алчные ублюдки, но ведь не проходимцы? Нет, это невероятно и непостижимо.

Это совпадало с моими мыслями.

– Полагаю, что все это началось еще до того, как к нам пришли Йан и Элли. Возможно, поскольку они привели за собой этого клиента и работа с ним уже велась, в «Баббингтоне» не было обычных проверок.

Последовала долгая пауза.

– Значит, я ничего не проворонила. – В ее тоне не было радостного облегчения – только безмерная усталость.

Может быть, моя мама сможет передать мне напильник в своем пироге.

– Элли видела в тебе главную угрозу нашим надеждам на компаньонство. Очевидно, ты была лидером. По-видимому, это был удобный случай убрать тебя с дороги.

Ханна улыбнулась.

– Лидер, да? А я всегда считала, что у тебя больше шансов. Полагаю, и теперь тоже. – На этот раз молчание длилось еще дольше. – Почему ты не сказал мне раньше? – спокойно спросила она.

У меня так и не нашлось убедительного ответа.

– Не знаю, – сказал я. – Все время казалось, что сейчас неподходящее время. И я действительно хотел иметь какие-то доказательства, прежде чем начать об этом рассказывать. Но я понятия не имел, что в «Баббингтоне» творятся такие грязные дела. – Это прозвучало неубедительно даже для меня самого.

Ханна немного помолчала, раздумывая, потом сказала:

– Знаешь, это никудышная отговорка. Ты же был моим лучшим другом. Разве это не считается?

– Ханна…

– Ты же ничего не сделал. Да и не пытался. Ты… ты… – Ее голос повысился, и она отстранилась от меня. – А у тебя есть это доказательство?

– Не совсем. – Я услышал, как со стуком захлопнулась дверь тюрьмы.

– Означает ли это, что ты надеешься получить какие-то доказательства, но пока не получил?

– Вот почему ты непременно стала бы компаньоном, – сделал я слабую попытку пошутить. – Всегда задаешь вопросы по существу.

У Ханны не дрогнул ни один мускул в лице.

– Означает?

– Я над этим работаю.

– Это значит, что у тебя нет никаких доказательств и нет никаких перспектив их раздобыть, не так ли?

По крайней мере, Мэрилин не стал бы задавать мне множество мерзких вопросов, на которые трудно ответить. Я представлял его немногословным человеком.

– Я согласен, что в данный момент вопрос об уликах обстоит не совсем позитивно.

На этот раз Ханна рассмеялась громким смехом.

– Юрист до мозга костей. Почему бы тебе просто не сказать, что меня использовали?

– Ханна, пожалуйста, успокойся.

Теперь она встала.

– Я должна успокоиться, когда у меня украли мою работу, не правда ли? Или, может быть, я должна спокойно отнестись к тому, что мои надежды стать компаньоном и всю мою карьеру спустили к чертовой матери в унитаз? Успокоиться, когда такой пустяк, о котором у тебя не нашлось времени даже упомянуть, погубил всю мою жизнь?

Я смотрел на нее, взглядом вымаливая прощение.

– Прости.

– Прости? Вот так просто?

– Знаешь, мне тоже нелегко.

Пожалуй, человеку с моей профессиональной выучкой должно было прийти в голову, что нужно хоть немного пошевелить мозгами, прежде чем ляпнуть такую глупость. Может быть, я так глуп, что Мэрилин не станет мной заниматься.

Перейдя на другой конец комнаты, Ханна встала там, скрестив на груди руки.

– Ты прав, Чарли. Я еще не взглянула на вещи с твоей точки зрения. Так, посмотрим. – Сдвинув брови, она в задумчивости поднесла палец к лицу. Выражение лица стало насмешливым. – О да, у тебя все еще есть работа. О да, тебя не вышвырнули из одной из лучших юридических фирм в мире из-за того, что ты якобы был некомпетентен, хотя на самом деле это не так. Конечно, очень плохо с моей стороны думать в первую очередь в себе.

Мне тоже было не очень-то сладко.

– И ты не влипла в какую-то дурацкую историю с отмыванием денег – не забудь про это.

Ханна мрачно взглянула на меня.

– О'кей, давай-ка разберемся и с этим. Ты подписал что-то не глядя? – Я неохотно кивнув. – Не подумав?

– Что-то вроде этого, – согласился я с несчастным видом.

– Не задав ни единого вопроса?

– Можно сказать и так, – промямлил я.

– Какой же ты после этого юрист, Чарли Фортьюн? – Она развела руками. – И меня еще называют некомпетентной. – Воцарилось тяжелое молчание. – Ты ровным счетом ничего не сделал. Никому ничего не сказал. Неужели ты так мало меня любишь? Неужели ты так рвешься стать компаньоном?

Я склонил голову с полным сознанием своей вины.

– Что мне сделать? Только скажи.

Сейчас в ее взгляде не было любви.

– Не знаю, – сказала она и вышла из комнаты. Я услышал, как захлопнулась дверь тюрьмы. Или то была дверь свободной комнаты?

Мне долго не удавалось уснуть в ту ночь. Даже если мне удалось ненадолго убедить себя, что история с отмыванием денег ничем мне не грозит, поскольку все мое преступление состоит в вопиющей глупости (что само по себе было слабым утешением), меня тут же начинали одолевать страхи, что я потерял Ханну, едва обретя ее. В конце концов я забылся беспокойным сном.

Я проснулся от сердитого звона будильника. Судя по тому, что было уже 8.45 (обычно я встаю на сорок пять минут раньше), я несколько раз нажимал на кнопку. Я сразу же вылез из постели и побрел в свободную комнату. Я тихонько постучался, но ответа не было. Я сомневался, этично ли будет войти без приглашения, но мне так нужно было увидеть Ханну, что я решился и слегка приоткрыл дверь.

Занавеси были раздернуты, постель застелена, а комната пуста – все вещи Ханны исчезли. На ночном столике лежали лист бумаги и ручка. Ханна начала писать записку: «Чарли, я просто должна…», но по какой-то причине не закончила.

Я начал метаться на квартире, но нигде не было никаких признаков Ханны. Я набрал номер телефона Кляйнов, но мне ответил автоответчик. Я оставил свое сообщение без всякой надежды, что мне позвонят.

И вообще говоря, у меня нет надежды ни на что. Женщины, что-то значащие в моей жизни, меня ненавидят. Я могу кончить тем, что попаду в тюрьму за мошенничество. Мэрилин уже намыливается в ожидании. Меня изобличили, показав, как я ничтожен.

Я сидел, глядя на незаконченную записку Ханны. Для меня теперь все потеряно. Всю сознательную жизнь у меня всегда был какой-то план действий. Я всегда знал, что делать дальше. До настоящего момента.

ГЛАВА 35

В этот момент я был способен сделать только одно, хотя такой поступок вряд ли пошел бы на пользу честолюбивому юристу, собирающемуся стать компаньоном. Я уже снял трубку, чтобы позвонить Грэхему и сказаться больным, но потом передумал. У меня был выбор: провести день дома или на работе, чувствуя себя глубоко несчастным в обоих случаях. Однако к последнему я хотя бы привык, к тому же в офисе можно немного отвлечься.

В метро я размышлял, до какой степени в эту историю замешана Элли. Было глупо просить постороннего подписаться на счете «Уортингтон Трампит», если там было дело нечисто. Она тогда сослалась на срочность, но все-таки такой риск был неприемлем. Единственное объяснение – Элли не знает, что происходит. А может быть, из какой-то извращенной любви она хотела и меня запутать в эту паутину и сделать сообщником? Не исключено также, что Йан принудил Элли ставить на всем свою и мою подпись, чтобы самому не участвовать во всех делах с «Уортингтон Трампит» официально.

Мне пришло в голову, что Элли считает меня неспособным раскрыть, что происходит. Но я отверг эту идею.

Когда я наконец добрался до работы, у меня усилилось чувство, что весь мир против меня. Едва я успел просмотреть свои личные и-мейлы и услать Ричарда в библиотеку, мстительно дав ему каверзное задание, как в мою комнату заглянул Грэхем. Он весьма редко заглядывает без причины.

– Работаете с середины дня, Чарлз? – ядовито осведомился он.

Я опоздал впервые за три года, однако судя по приподнятым бровям и саркастическим комментариям коллег, встретившихся мне на пути в мою комнату, следовало устроить праздник по поводу того, что я появился до полудня. И хоть бы один сказал что-нибудь оригинальное – нет, все твердили: «Работаете с середины дня, Чарлз?»

Вероятно, в течение полугода я не услышу от Грэхема продолжения этой фразы, а потом он скажет мне на одном из дневных заседаний: «Рад, что вы смогли сюда добраться».

Причина номер 236, по которой имеет смысл стать компаньоном: вы сможете отпускать шуточки на счет своих подчиненных, не рискуя нарваться на достойный ответ.

– Возможно, вы еще не слышали, поскольку прибыли так поздно, но Йан Макферсон поднял тут утром тревогу. Очевидно, что кто-то рылся у него в столе. – Грэхем сделал паузу. – Вам ничего об этом не известно?

Я попытался сдержать охватившую меня панику. Не пора ли во всем сознаться? И сдаться на милость Грэхема? Я чуть не засмеялся вслух. Грэхем всегда предпочитал льва христианину.

– Я? Откуда же мне знать? У меня не было причин заходить в кабинет Йана. Никаких причин, могу вас заверить. – Мое негодование возрастало вместе с тревогой.

Грэхем как-то странно на меня взглянул.

– Вчера вечером вы здесь задержались допоздна, Чарлз, вот и все. Записи охранника показывают, что вы ушли одним из последних. Очевидно, вы здесь находились до десяти пятнадцати. Может быть, вы случайно что-то увидели? Вот и все.

– Нет, ничего, я был слишком занят работой, Грэхем. Вы же меня знаете – все время работа, работа, работа ради этого компаньонства.

Грэхем улыбнулся с самодовольством человека, годовой доход которого превышает триста тысяч фунтов стерлингов.

– Вот это правильно, Чарлз. Вы уверены, что с вами все в порядке? Вы какой-то нервный, хотя у вас было время хорошо выспаться.

О господи, еще только десять часов!

– У меня все прекрасно. Не могу дождаться, чтобы приступить к работе. И наверстать время, потерянное в это утро. – До Грэхема не дошел мой легкий сарказм.

– Превосходно! Не буду вам мешать. Вы знаете, что в моей книге есть лишь одна причина, по которой извинительно опоздать.

Конечно, знаю. В книге Грэхема всего одна глава, и называется она «Моя жизнь в качестве полового гиганта». Я многозначительно потупился.

– Тогда мне кажется, что вам придется простить меня за сегодняшнее опоздание.

Он засмеялся.

– Приятно сознавать, что вы чему-то у меня научились. Я ее знаю?

– Нет, она здесь не работает, – осторожно ответил я.

У Грэхема был разочарованный вид: ему не удастся посплетничать об этом за ланчем с другими компаньонами.

– Ну что же, молодец. Но пусть будет не слишком уж много утренних опозданий, хорошо? Я же не могу допустить, чтобы считалось, что мой подопечный пользуется большим успехом у женщин, чем я, не так ли?

– У меня нет ни малейшего шанса, – ответил я с улыбкой, и, как ни странно, Грэхем купился на этот комплимент. Этот похотливый старый козел слетал с катушек, когда его либидо одерживало верх над его разумом, что частенько случалось. Однако нельзя сказать, чтобы его порывы претворялись в дела. Мне вспомнилась вечеринка, устроенная в «Баббингтоне» летом, вскоре после того, как я начал работать с Грэхемом. Там я впервые увидел его жену – высокую роскошную рыжеволосую даму с обманчиво приятной улыбкой. Опрокидывая один бокал «Пиммз»[72] за другим, она облила грязью всех компаньонов и их жен.

Она указала на группу компаньонов из отдела недвижимости:

– По порядку: пьяница, извращенец, наркоман и, благодаря чудесам «Виагры», бабник. – Затем перешла на их жен: – Маленькая мисс Кривляка; новая жена еще не знает, что он извращенец; напивается к ланчу; потаскушка, спит со всеми компаньонами. Браки, заключенные на небесах «Баббингтона».

К тому времени я тоже выпил не один «Пиммз».

– Л как насчет вас и Грэхема?

Она с упреком взглянула на меня.

– Как не стыдно молоденькому сотруднику задавать такие нескромные вопросы жене своего босса? – Затем она улыбнулась. – Мой Грэхем только хвастается, а как дойдет до дела – сразу в кусты. Он знает, что я оставлю его нищим, смешаю с грязью и еще раз обчищу. Он же не дурак.

В эту минуту она показалась мне невероятно сексапильной. Хорошо, что даже «Баббингтон» не может контролировать мои мысли.

– А вы?

– А я хочу стать женой старшего компаньона. Так что, надеюсь, вам сейчас не пришли в голову неподобающие мысли.

А может быть, все-таки контролирует?

– Конечно, нет.

Она потрепала меня по плечу и, удаляясь, сказала:

– Все в порядке, Чарлз. Я бы оскорбилась, если бы вы об этом не подумали.

Хотя я не осмеливался приближаться к ней, когда мы встречались впоследствии, теперь мы прекрасно ладим и всегда с удовольствием обмениваемся сплетнями.

От этих мыслей меня отвлекло какое-то движение в дверях. На пороге стояла Элли, у которой перекосился рот от злости.

– Что ты делал в моей комнате вчера вечером? Моя секретарша сказала, что ты ползал там на четвереньках по полу возле моего стола.

Мне уже надоело быть сегодня мальчиком для битья.

– Я устал от этого, Элли. Пожалуйста, уйди. Она стояла, сверля меня злобным взглядом.

У нее был очень сексапильный вид в элегантном бежевом костюме, который подчеркивал линии ее прекрасной фигуры, напоминая мне об этих идеальных бедрах. Было нетрудно вспомнить, отчего я находил ее столь неотразимой: на левом бедре была маленькая родинка, окруженная бескрайним кремовым морем. Эта родинка была, пожалуй, самой сексуальной штучкой, какую мне только приходилось целовать.

– Нет, я не уйду. Почему ты ползал в моей комнате? – Она не давала мне вставить слова, и все же она мне нравилась такой: за властным тоном скрывалась женственная хрупкость, о которой знал я один. – Я знаю, ты это нашел, ублюдок, потому что это лежало не там, где я оставила – Она помахала у меня перед носом бумажкой, покрытой ее подписями «Элинор Фортьюн». – Как ты посмел рыться у меня в столе? – Она разорвала бумагу пополам. – Я счастливо отделалась, Чарлз Фортьюн. – И аккуратно разорвала листок на четыре части.

Отчего бы мне сейчас не позондировать почву?

– Я просто искал детали того банковского счета, который ты подсунула мне на подпись.

Она замерла, не закончив рвать бумагу. Я внимательно следил за ее реакцией. Она смутилась сильнее, чем если бы все было совершенно невинно, но на лице ее и не было написано: «Я отмываю деньги, я отмываю деньга, арестуйте меня».

– Зачем ты это искал? – Тон у Элли вдруг сделался кротким, но чувствовалось, что она напряглась.

– На днях мне пришло в голову, что я подписал бумагу, даже не взглянув на нее толком. Вот уж действительно любовь слепа, да? – Как ни неприятно это мне было, но когда Элли вот так стояла передо мной, я чувствовал, что все еще немножко люблю ее. Но к Ханне у меня были совсем другие чувства, причем сильнее. Она не улыбнулась мне в ответ.

– Тут не о чем беспокоиться.

– Ты в этом уверена? – спросил я беззаботно.

– Совершенно. – А вот тон ее не был беззаботным. Впрочем, она могла испугаться, что я пытаюсь переманить ее клиента.

– Может быть, я мог бы хоть одним глазком взглянуть на этот файл, это меня бы успокоило.

Ее черты разгладились, и это несколько успокоило меня. Разве могла Элли быть замешана во что-то противозаконное? Но тут я вспомнил, что она сделала с Ханной, и понял, что просто не знаю, на что способна Элли.

– Чарли, я же сказала, что тебе не о чем беспокоиться, – произнесла она вкрадчиво. – Эта папка, вероятно, затерялась под огромной грудой документов в кабинете Йана, и я буду искать ее сто лет. Особенно теперь, когда Йан от страха не позволяет, чтобы у него в комнате находились люди. – О, Элли, как же ты можешь вот так лгать мне в глаза? Она взглянула на меня с подозрением. – Это же не ты был там вчера вечером?

Я надеялся, что солгу более убедительно.

– Конечно, нет. С чего бы это мне заходить в комнату Йана?

По-видимому, Элли не была уверена, что это так, но что она могла поделать?

– Послушай, Чарли, я как-нибудь потом найду для тебя эту папку с документами. О'кей? – Да уж, черта с два найдешь. – И держись подальше от моей комнаты и моих ящиков. – Обойдя вокруг моего стола, она бросила в корзину клочки листочка с подписями. – Знаешь, ведь так могло быть.

– Я знаю, – ответил я без всяких эмоций, и Элли вышла. Черт возьми, у нее и попка тоже ужасно сексуальная.

Я так и не понял, является ли Элли соучастницей. Но поскольку она так подло подставила Ханну, от нее можно ожидать чего угодно.

Я с трудом высидел за столом до ланча, но больше не мог там находиться ни секунды. Мне нужно было все выяснить, а сидя в офисе это не сделаешь. Прибегнув к старому школьному трюку, стоя у Грэхема под дверью, я как можно дольше задерживал дыхание, а потом ворвался с напуганным видом, задыхаясь. Заболеть среди рабочего дня и отправиться домой – такое крайне редко бывает в «Баббингтоне», поэтому он немедленно меня отпустил. Меньше всего ему хотелось получить нагоняй за то, что заставил меня работать, когда у меня по всем признакам начинался сердечный приступ – кстати, обычное явление среди юристов «Баббингтон Боттс».

Домой мне не хотелось – там все полно воспоминаниями о Ханне и Элли, да и делать там нечего, разве что уставиться в надоевший телевизор. Итак, сев в свою машину, я направился в сторону Уикома. Для мамы мой неожиданный визит будет сюрпризом.

Хотя уже начинался час пик, я добрался из Лондона до дома своих родителей примерно через час. Но я не смог припарковаться на подъездной аллее: у дома уже стояла машина, в которой я узнал автомобиль родителей Элли. Мне сейчас только не хватало бисквита «Виктория», приправленного родительским гневом. Я тихонько тронулся с места.

Я поездил немного без всякой цели, пока не попал случайно на дорогу, которая вела к дому, где я вырос. Подъехав к нему, я остановился. И мне почему-то захотелось позвонить в дверь. Ее открыли, и я увидел маленькую пожилую леди в розовом капоте. Три кошки терлись о ее ноги.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросила она довольно приветливо.

– Просто я здесь жил много лет тому назад, вырос в этом доме и все такое. Я проезжал мимо и подумал, что хорошо было бы зайти и вспомнить то время. Вы не возражаете?

С минуту подумав, она ответила:

– Возражаю. – И захлопнула дверь. Да, маленькие старые леди теперь совсем не те – не те, что в прежние времена. Я вернулся к машине, но потом решил немного прогуляться. Я шел мимо магазинов, которые почти не изменились, потом купил шоколадку в газетном киоске. Но высокий азиатский мужчина, который долгие годы был его владельцем и отпускал мне в долг дешевые сладости, не узнал меня, а напоминать мне не хотелось.

В конце концов я добрался до парка, где прошло мое детство. Нужно было сначала пройти по бетонной дорожке, по обе стороны которой росли чахлые деревья, и перебраться через уродливый мост над железнодорожными путями. И тут вы попадали в настоящий бэкингемширский рай, в центре которого был сад, огороженный стеной. Здесь резвилось не одно поколение ребятишек.

Меня охватила легкая ностальгия. Вон в той стороне – огромный дуб, о корень которого на бегу споткнулась Элли. И сломала руку. Элли заставила меня пообещать, что я скажу всем, будто она упала после того, как залезла на самую вершину этого дуба. А вон там, в укромном месте – скамейка, на которой Мэдди Фокс разрешила мне залезть к ней в лифчик в обмен па разрешение покататься на моем новеньком «чоппере».[73]

О, Элли, что ты наделала! Меня охватила тоска по девчонке, которая гонялась вместе со мной по парку, клялась, что ей не надо никаких других друзей, а потом, поцеловав, уносилась прочь.

Затем передо мной появилось лицо Ханны, и я осознал, сколько у нас с ней общего, как много дала она мне за эти годы и как глуп я был, не замечая примет любви.

Я вошел в сад, обнесенный стеной. Па самой дальней от входа скамейке сидела юная парочка, целовавшаяся взасос. Я уселся на свою любимую скамейку по другую сторону маленького пруда, находившегося в центре. Наконец-то я обрел способность четко мыслить – об Элли, о Ханне, об отмывании денег и о том, чего я хочу от будущего.

Парочка удалилась, явились другие. Несомненно, они удивлялись, зачем этот странный человек занимает бесценную скамейку, явно не собираясь ни с кем целоваться. В этом месте существовал приоритет действия над мышлением. Прошло еще немало времени, прежде чем я вернулся к своему автомобилю. Наконец-то я знал, что мне делать дальше.

Когда я проснулся на следующее утро, то впервые за долгое время почувствовал, что спокоен и сосредоточен. Фигура, лежавшая возле меня, шевельнулась и придвинулась, собираясь положить голову мне на грудь.

ГЛАВА 36

Приподнявшись на локтях, Элли заглянула мне в лицо.

– Не думала, что мы снова окажемся вместе, – сказала она с улыбкой.

Прошло всего двенадцать часов с того момента, как началось «Чарли и Элли. Часть II. Возвращение в Спальню». Она была права: еще два дня тому назад мы с наслаждением вычерпывали друг у друга сердце чайной ложечкой.

Разработав план действий, я сразу же отправился на квартиру к Элли. Я позвонил в звонок, и, когда Элли открыла дверь, упал перед ней на колени.

Элли бесстрастно взирала на эту сцену.

– Пожалуй, тебе нужно начать носить шляпу, – посоветовала она.

Эш гордился своей шапкой густых волос, а у меня действительно уже намечалась лысина.

Я поднялся на ноги. По пути сюда я пытался найти нужные слова, но ничего подходящего не приходило в голову. В глубине души я оставался маленьким плаксой, который напоминал о себе в минуты сильных волнений. В голову не шли никакие слова, передающие, что Элли – центр моей вселенной, и я только жалобно канючил: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Элли, прими меня обратно. Я сделаю все, что ты хочешь».

Похоже было, что Элли уже собиралась лечь спать. На ней был старый зеленый кардиган поверх длинной белой футболки с большим зевающим утенком в ночном колпаке в красную полоску. Что бы у нас с ней ни произошло, я все равно не мог не восхищаться ее внешностью. Я поднес руку к этому лицу, о котором грезил столько лет подряд.

– Элли, ты мне нужна. Всегда была нужна – с тех пор, как мне было пять лет. Но сейчас особенно нужна.

– Ты, Чарлз Фортьюн, жуткий засранец. – Но в ее голосе не было добродушной насмешки, а рот был угрюмо сжат.

– Что?

– Ты меня используешь печально, трогательно, душевно. Знаю я эти приемчики.

Я подумал, уж не опуститься ли снова на колени, но пожалел свои любимые брюки.

– Честно, Элли, я хочу снова быть вместе. Как будто ничего не случилось.

Она попыталась захлопнуть дверь, но я просунул ногу. Я надеялся, что она этого не сделает, потому что туфли на мне тоже были любимые. Элли смотрела на меня, не веря.

– Как будто ничего не случилось? Что тут вообще происходит, Чарли? Я слышала, ты рассказываешь всем на работе, что я – чертовка.

Я улыбнулся извиняющейся улыбкой:

– На самом деле – чертова сука.

– А что там такое насчет арфы?

– Да нет, гарпия. Я назвал тебя гарпией. – Надо же, просто как игра в испорченный телефон.

– У меня нет на все это времени, Чарли. На тебя и твои идиотские игры. Ты такой трогательный! Даже не можешь придумать что-нибудь по-настоящему оскорбительное. – Да, у нее это получалось гораздо лучше, чем у меня. Так, скажем, на днях одна секретарша осведомилась, действительно ли я предложил Грэхему секс за то, чтобы сделаться компаньоном.

Последовала напряженная пауза.

– Ты же знаешь, я всегда был в тебя влюблен. – В ее глазах промелькнуло сомнение. – Помнишь мой шестой день рождения в школе?

Я сидел у двери после занятий с коробкой плиток молочного шоколада и пластмассовым пистолетом, на мне была картонная шляпа с надписью «Детка Молочный Шоколад». Одноклассники, проходя мимо, клялись мне в вечной преданности (в этом возрасте вечность длится два дня – если повезет). Но мама, к несчастью, не рассчитала, и начались безобразные сцены, так что трудно было поверить, что молочный шоколад может вызвать столько эмоций.

– Ты припрятал последнюю плитку и отдал мне по пути домой, – сказала Элли, и глаза у нее блеснули. – Вероятно, ты оставил ее для себя.

– Ты знаешь, что это неправда.

– Плевать. Я ненавижу тебя, Чарлз Фортьюн. – Она замахнулась, чтобы ударить меня.

– Ты знаешь, что и это неправда.

– Я просто не понимаю, с какой стати ты здесь. Я взял ее за руку, поднятую для удара.

– И никогда не было никого другого, – сказал я тихо. – Ты только дай мне шанс это доказать.

– С какой стати?

– Я думаю, обоим нам нужен еще один шанс, как ты считаешь? После всего, что произошло.

У Элли был измученный вид.

– Когда мы возвращались тогда домой из школы, я знала, что ты – мужчина, который мне нужен. – Она улыбнулась, сдаваясь, и голос ее сделался охрипшим. – Мне понадобилось двадцать пять лет, чтобы это понять.

Я крепко сжал ее в объятиях.

– Просто ты никогда не могла устоять перед мужчиной в форме.

Прежде чем я перешагнул через порог, мне пришлось пообещать, что я не буду добиваться секса, пока она не разложит все по полочкам в уме.

Затем с осторожностью, отличающей хороших юристов, Элли изменила формулировку обещания, включив еще сексуальный контакт любого рода и любые действия, в результате которых может возникнуть сексуальное удовлетворение. Она чуть не изложила все это в письменном виде.

Сама идея такого соглашения еще несколько недель тому назад привела бы меня в ужас, но сейчас я охотно пошел на это. Было столько дел, что тут уж не до секса. Возобновляя наши отношения, я преследовал весьма специфические цели. И потом, у меня же была Ханна. Воспоминания о ее раскрасневшемся лице на подушке были еще слишком свежи.

Я согласился с тем, что спать мы будем вместе, сделав ударение на слове «спать» и подчеркнув, что на нас будут пижамы.

– Меня просто беспокоит, что никто не может передо мной устоять, – пояснил я. – Особенно ты.

– Не думаю, что тебе стоит беспокоиться. Не забывай, что я видела в твоем комоде ящик с нижним бельем. Это хоть кого отрезвит.

Вскоре мы улеглись в постель, и на нас было достаточно одежды, чтобы обоим было спокойно.

– Что заставило тебя передумать? – тихо спросила Элли.

– Так, всякое-разное, – промямлил я.

– Например?

– Давай не будем анализировать, – предложил я. – Живи минутой.

Элли попыталась повернуться и взглянуть мне в лицо, но я обхватил ее руками, не давая это сделать. Немного поборовшись со мной, она сдалась – очень уж уютно было вот так лежать вместе.

– Я не анализирую. Мне просто хочется знать, почему ты передумал.

– Я же сказал: ты мне нужна.

– А нельзя ли чуть поконкретнее? – В голосе ее зазвучало раздражение.

И женщина, и адвокат в ней требовали деталей.

– Ты всегда была предназначена мне, – ответил я. – Ты это знаешь, я это знаю, наши родители это знают, все остальные это знают. Зачем же противиться неизбежному?

Я почувствовал, что Элли улыбается. Она приникла ко мне со словами:

– Действительно, зачем?

На этот раз не было необходимости скрывать от всех, и все были в восторге.

– Мы так рады! – сказала мне одна секретарша. – С тех пор, как вы двое расстались, не происходило ничего, о чем было бы интересно поболтать.

– Кроме всех тех гадостей, которые вы говорили друг о друге, – добавила другая. – Это было очень занятно. Ну и острый язычок у этой Элинор, не правда ли? А казалась такой милой девушкой.

Я особенно постарался снова подружиться с Йаном, после того как Элли поручилась за мои восстановленные верительные грамоты достойного члена сообщества юристов.

Люси и Эш, затащив меня в тот вечер в паб, устроили мне допрос с пристрастием.

– Я за тобой не успеваю уследить, – сказала Люси, усевшись за уединенный столик. – Сначала была Элли, потом Ханна, а теперь снова Элли. Честно говоря, Чарли, я чувствую себя обойденной вниманием.

Я с задумчивым видом сделал глоток.

– Цитируя слова нашего достопочтенного начальника отдела тяжб, только попытайся возбудить против меня судебный процесс, ублюдок!

Скривив губы, как персонаж мультфильма, Люси схватила меня за руку.

– Чарли, ты знаешь, ты мне никогда не нравился, – заявила она. Мне всегда было не по вкусу такое начало разговора. – Но мне действительно любопытно узнать, из-за чего весь сыр-бор.

– Дело тут в витамине Чарли, Люси. Его не стоит сбрасывать со счетов.

– О, ради бога! – фыркнул Эш.

– Может быть, нам просто заняться сексом и покончить наконец с этим вопросом?

– Чтобы сразу внести ясность, скажу, что не стану делать подобного предложения, – сказал Эш.

– Это избавляет меня от необходимости отказать вам обоим. Несомненно, Люси, это явится для тебя сокрушительным ударом, но я собираюсь отклонить твое прекрасно сформулированное предложение. Мое сердце принадлежит другой. – Я бросил взгляд на часы. – И через полчаса я встречаюсь с Элли, так что лучше мне поспешить.

– Думаю, ты весьма эгоистичен, – мягко заметила Люси, ничуть не огорченная моим отказом. – Теперь мне придется обратиться к Эшу за утешением. Вот в какое я пришла отчаяние.

Эш явно заинтересовался. Пожалуй, подобная идея частенько приходила ему в голову за прошедшие годы. «Что-то в шикарных девчонках меня заводит», – говорил он не раз. Это было чуть ли не жизненным кредом Эша. Порой мне приходило в голову, что, может быть, он стал юристом в Сити ради того, чтобы находиться в их окружении.

Люси верно истолковала выражение его лица и засмеялась.

– Чтобы сразу внести ясность, – повторила она слова Эша, – это будет утешение в форме обеда (полностью одетыми), а затем нужно будет проводить меня до станции метро.

Смеясь, я их покинул и, встретившись с Элли возле офиса, взял такси и привез ее в уютный итальянский ресторан неподалеку от моей квартиры. Его владельцы, муж и жена, постоянно вываливают перед вами свои проблемы, заявляя по очереди, что он – тиран, а она – ведьма, но я в жизни не встречал более дружной пары. Потом они спрашивают оскорбленным тоном, почему вы ничего не едите. Но они потчуют таким бисквитом, пропитанным вином и залитым сбитыми сливками, что мне бы хотелось, чтобы это было последнее, что я отведал перед самой смертью. Тогда не было бы проблем с тем, чтобы попасть в рай, ибо я уже был бы там.

Мы сидели, изумляясь восстановлению наших отношений и хихикая по поводу реакции наших родителей: это было облегчение, смешанное с восторгом и тревогой, чтобы я не отколол еще чего-нибудь. Затем мы перешли на свежие новости: ходили слухи, что надвигается момент, когда объявят новых компаньонов.

– Я знаю, это будешь ты, – заявила Элли, превзойдя меня в ложной скромности, которую нужно демонстрировать в подобной ситуации. – Ты здесь гораздо дольше, а это имеет решающее значение.

– Но у вас с Йаном колоссальное число оплачиваемых часов, – заметил я, покачав головой. – Вот что действительно имеет значение в конечном счете. Не знаю, как это у вас получается.

– Что я могу сказать? Наши клиенты ценят то, что мы для них делаем.

Мне стало чуть ли не физически нехорошо. Я кое-что еще разнюхал – главным образом благодаря любезности девушки из отдела бухгалтерии, с которой у меня когда-то давно был легкий флирт наподобие отношений в «Вверх по лестнице – вниз по лестнице».[74] Этот флирт забавлял нас обоих, но дело не пошло дальше поцелуя на рождественской вечеринке в «Баббингтоне». Это она решила остановиться на этом. «Мои друзья со мной расплюются, если узнают, что я встречаюсь с юристом, – объяснила эта девушка извиняющимся тоном. – Никто из них мне руки не подаст».

Кроме сведений, полученных от нее, я и сам добыл кое-какую информацию, роясь в бумагах, которые Элли приносила с работы и иногда оставляла на столах. Таким образом, мне удалось узнать о делах, связанных с «Уортингтон Трампит». Деньги регулярно поступали на счет «Баббингтона» и снимались с него, и – гоп-ля! – они уже чистые! Купив недвижимость, еще разок прополоскать, и новая прачечная-автомат «Баббингтон Боттс» начисто отстирала ваши грязные деньги.

А потом Элли рассказала мне, что пребывает в большом волнении, потому что на следующей неделе в Соединенное Королевство приезжает ее крупный клиент.

– Ну помнишь, тот, который еще сказал, что обратился ко мне из-за моей фантастической репутации? Он приезжает сюда, поскольку, возможно, у него будет для нас еще кое-какая работа. Какая-то крупная сделка с недвижимостью. Если бы чуть раньше, это бы действительно повысило мои шансы стать компаньоном.

Я попытался справиться с волнением. Должно быть, это мистер Уортингтон Трампит.

– Как будто у тебя мало шансов, – произнес я небрежным тоном. – Хватит хвастаться!

Я перевел разговор на сплетни более общего характера: сегодня был фантастический и-мейл, объявлявший, что кроткий компаньон из отдела налогов будет в дальнейшем именоваться не Сэмюэлом Картером, а Самантой. Когда мы пили кофе, Элли начала так сосредоточенно помешивать в своей чашке, что я понял: она хочет что-то у меня спросить.

– Да, насчет Ханны, – сказала она бодро. – Я слышала о вас двоих разное. – Вопрос повис в воздухе. Снова Эш или Люси. Этого следовало ожидать.

– Она вернулась к своим родителям, – ответил я со смущенным видом. – Она была не в своей тарелке, я был не в своей тарелке, ничего особенного не произошло, да и этого не должно было случиться. Я даже не знаю, увидимся ли мы с ней снова.

При мысли о Ханне Элли расстроилась – да и было от чего.

– Ты, э-э, рассказывал ей о, ну, ты знаешь…

Я посмотрел Элли в глаза.

– Не можем ли мы сменить тему? Ханна ушла. Мне бы не хотелось об этом говорить, потому что мне становится от этого ужасно грустно. – Мне приятно было увидеть, что Элли сожалеет о случившемся с Ханной. Впрочем, не слишком уж сожалеет.

Молчание затянулось и уже становилось неловким, и я протянул Элли руку через стол в знак примирения. Она с благодарностью схватила ее.

– Ты помнишь те каникулы в Борнмуте, когда нам было одиннадцать? – спросила она.

– Когда я свалился в пруд одетый, а ты нырнула и говорила всем, что спасла мне жизнь?

– Те самые, – ответила она, еще сильнее сжав мне руку. Она так посмотрела на меня, что я понял: сейчас та редкая минута, когда я вижу маленькую беспомощную девочку Элли. – Теперь мы квиты.

Промелькнуло еще несколько дней, но все мои попытки связаться с Ханной оказались безрезультатными. Увижу ли я ее когда-нибудь снова? У меня сжималось сердце при мысли, что не увижу. Но я хотя бы был занят, и это несколько отвлекало. Нужно было строить новые планы, обыскивать ящики и портфели в квартире у Элли, вести весьма необычные разговоры. И наконец вечером в четверг я встретился с Искоркой и Куки у станции метро Тоттнем-Корт-Роуд. Мы сидели в дешевой пиццерии над кусками пиццы, которые упорно заворачивались вверх, и я объяснял, что происходит и чего я хочу от Искорки.

– Ну ты и хитрющий, как лиса, – заявила она в конце концов. – Не удивительно, что из тебя вышел такой хороший юрист.

Мы зашли в первый же понравившийся нам магазин электроники и объяснили, что нам требуется. Я сверкнул своей золотистой кредитной карточкой и, выбрав все с помощью Куки, отбыл спустя некоторое время, нагруженный коробками и сумками.

– Я чувствую себя, как Джулия Робертс в «Красотке»,[75] – сказала Искорка.

– Не советовал бы тебе привыкать, – заметил я. – Это единственный раз, когда ты так близко подобралась к моей кредитной карточке.

– Как жаль! – усмехнулась она. – Золотой цвет – мой счастливый.

Поймав такси, мы отправились к Биллам, которым не терпелось услышать, что я скажу. Час спустя мне пришлось уйти, а Куки остался инструктировать Искорку на предмет деталей наших покупок. Я был доволен достигнутыми результатами, но мне предстояло и малоприятное дело. Я помчался к Эшу, ввел его в курс дела и кое о чем попросил, после чего его брови взлетели чуть ли не к потолку.

* * *

В следующий понедельник я нервно выскочил из кровати. Вопрос о сексе становился все актуальнее, поскольку Элли была убеждена, что наши отношения полностью восстановились. Но наше соглашение не было нарушено, так как это был вопрос принципа.

Однако в остальном все быстро становилось таким же, как прежде. Она упрямо отказалась быстро встать с постели и схватила меня за ногу, когда я, направляясь в душ, проходил мимо. И потребовала «Время Чарли». Когда-то от этой просьбы у меня подгибались колени, но только не сегодня.

Мы упорно боролись, и наконец я упал на матрас, недовольно отталкивая ее.

– Разве тебе не нужно готовиться к долгому заседанию вне нашего офиса?

– Да? А откуда ты знаешь?

«Потому что я для верности каждый день заглядываю в твой ежедневник», – хотелось мне ответить, но вряд ли Элли понравился бы подобный ответ.

– Ты же сказала мне вчера вечером, помнишь?

– Еще пять минут. Пожа-а-а-луйста, – произнесла она совсем как в детстве, и я сразу смягчился. Когда мы были детьми, она столько раз добивалась своего, жалобно протянув: «Пожа-а-а-луйста, Чарли, это будет так весело!», и после этого мы – а точнее, я – всегда попадали в беду.

Так было бы и на этот раз, но я в конце концов отбился и доставил нас обоих в офис. Время тянулось ужасно медленно, но наконец-то Элли уехала на заседание. Поспешив к своему столу, я позвонил Искорке. План был таков: Большой Билл звонит Йану и говорит, что созрел для продажи. Но заявляет, что это нужно сделать как можно быстрее, поскольку он действует за спиной у своих приятелей. Я сидел как на иголках от нетерпения, но в конце концов пришел Йан.

– Чарлз, старина, удружите мне, пожалуйста. Вы могли бы санкционировать выплату с этого счета? Это один из файлов Элинор, но в данный момент ее нет в офисе, а дело срочное.

Он передал мне лист бумаги с деталями счета «Уортингтон Трампит», и я, притворившись, что меня это не интересует, нацарапал свою фамилию в указанном месте.

– Большое спасибо, – сказал Йан и, повернувшись на каблуках, вышел.

Набравшись терпения, я досчитал до ста и, схватив в охапку пальто, пустился за ним следом.

ГЛАВА 37

Все было кончено.

Восемь проклятущих лет. В самые мрачные моменты меня одолевал страх, что меня выведут на чистую воду и весь мир узнает, до чего я некомпетентен. Но я и представить себе не мог, что это будет так ужасно.

Две тысячи девятьсот двадцать бессмысленных дней! Запрещает ли этикет облевать письменный стол Грэхема?

Семьдесят тысяч восемьдесят впустую потраченных часов, преобладающее количество которых были рабочими! Меня раздирали противоречивые желания: с одной стороны, хотелось рвануть следующим рейсом в Бразилию и затеряться на всю оставшуюся жизнь среди благородных индейцев Амазонки (тех, которые не являются людоедами), с другой стороны, меня обуревало желание задушить старшего компаньона.

Четверть моей жизни я трудился, как вол, чтобы стать компаньоном, хотя с тем же успехом мог бы заняться чем-нибудь более приятным и менее обременительным, – результат был бы тот же самый.

– Не унывайте, Чарлз. Всегда можно попытаться еще раз. У многих так бывало. – Грэхем понимал, что это звучит неубедительно. Никогда еще у «Баббингтона» не было таких высоких доходов, и было самое подходящее время, чтобы поделиться ими с возросшим числом компаньонов. Я сделал все, что от меня требовали, бесчисленное количество вещей, которые они не додумались от меня потребовать, и даже то, чего не заставили бы делать и лабораторную крысу. И все-таки они не пожелали принять меня в свой клуб.

И, что того хуже, они приняли Элли и Люси.

– Вы же знаете, что сейчас вошло в моду принимать в компаньоны женщин – даже таких, как Саманта Картер, – сказал Грэхем. И тут его осенило. – Если вы срочно обрюхатите юную Элинор, то уберете ее с дороги. – Он радостно засмеялся при этой мысли. Таким образом Грэхем старался мне помочь. – Только не говорите, что это я вам подсказал. А то на меня могут ополчиться феминистки.

Под феминистками он подразумевал всех женщин, которые не захотели бы с ним переспать. Я сидел, тупо уставившись на него, и прилагал все усилия, чтобы не заплакать.

Я пришел в то утро рано и сидел, бессмысленным взглядом упершись в свой ПК. Относительно спокойно я вспоминал события предыдущего дня. Оставалось надеяться, что мои планы сработают. И тут вдруг я заметил Элли, которая быстро шла в направлении моей комнаты. По ее походке было видно, что ей хочется пуститься вприпрыжку, но она удерживается, поскольку это не принято.

Ворвавшись в комнату, она резко повернулась к Ричарду:

– Вон. Немедленно.

У Ричарда сделался несчастный вид от того, что его кумир так грубо с ним заговорил.

– Почему?

– Потому что я так сказала.

Такого объяснения было достаточно для любого служащего «Баббингтона», и Ричард удалился, послав напоследок Элли взгляд, исполненный телячьей нежности. Закрыв за ним дверь, Элли прислонилась к ней, тяжело дыша. Она вся светилась – другими словами это невозможно описать.

– Я сделала это!

Это могло означать лишь одно. Я поднялся в полном шоке. Мысли обо всем прочем исчезли.

– О боже! – Моя первая мысль была о себе. А как же насчет меня?

Подбежав ко мне, Элли обвила руками мою шею.

– Я сделала это, Чарли!

– Как… Когда? – Язык плохо мне повиновался.

– Только что Йан вызвал меня, и там был Том Галливер. Я чуть не описалась со страху, когда поняла, о чем речь. Но тут Том сказал: «Я рад сообщить, что вы избраны компаньоном», и у меня в голове как будто запустили фейерверк!

Зазвонил телефон, в то время как Элли принялась исполнять танец радости – он выглядел так, словно Элли пытается затоптать небольшой костер. Это был Грэхем, и он попросил меня на секунду заскочить к нему в кабинет. Трясясь от волнения, я положил трубку и взглянул на Элли:

– Пришел мой черед.

Она снова обняла меня.

– Тебе не о чем беспокоиться. И помни: я тебя люблю, Чарлз Фортьюн.

В этот момент в комнату влетела Люси. На этот раз я сразу распознал сияние. Они с Элли взглянули друг на друга и обе издали радостный вопль. Люси обернулась ко мне.

– Я сейчас иду выяснять, – сказал я, пытаясь храбро улыбнуться. – Ты заслужила это, Люси. – И в данном случае я не лукавил.

Я вышел, предоставив им взволнованно сравнивать слова, которыми им объявили новость. Чтобы попасть в кабинет Грэхема, нужно было пройти мимо комнаты Эша. Обычно дверь бывала прикрыта, и я останавливался на ходу, чтобы взглянуть в маленькое стеклянное окошко в деревянной двери, находившееся на уровне головы. Эш обмяк в кресле, взгляд его был устремлен в пространство, он поставил левый локоть на стол, а пальцы были прижаты к виску. Уловив движение возле окошка, он посмотрел на меня. Его отсутствующий взгляд сказал мне все, о чем мне не хотелось бы знать. Я приложил ладонь к стеклу, пытаясь поддержать его, и двинулся дальше.

Остановившись перед дверью Грэхема, я попытался взять себя в руки. Думай о хорошем, сказал я себе, и сразу же увидел Ханну, которая оперлась о кухонный стол за завтраком, чтобы поцеловать меня. Я вошел к Грэхему.

И сразу все понял. Здесь не будет никакого свечения. У них был пристойно похоронный вид: они присутствовали при кончине моей карьеры в «Баббингтоне».

– Садитесь, Чарлз, – пригласил Грэхем, сидевший за столом. Я повиновался, и все, чем я занимался вчера днем, вдруг показалось несущественным.

Том угнездился на крышке стола.

– Мне неприятно это говорить вам, Чарлз, но в этом году вас не избрали в компаньоны. – Он продолжал что-то говорить, но единственное, что я услышал – это «очень трудное решение» и «в следующем году». Да, всегда был следующий год, но во второй раз было гораздо меньше шансов, и жестокая система «вверх – или вон» готова была пропустить меня через свою мясорубку. Да и в любом случае я не собирался быть персоной второго сорта.

Наконец Том умолк и поднялся, чтобы выйти. Проходя мимо, он неловко потрепал меня по плечу, предоставив Грэхему самому расхлебывать последствия. Компаньоны постоянно жили в страхе, как бы не повторилась одна история с обойденным сотрудником фирмы. С одной стороны, он был компьютерным гением, а с другой стороны, порой проявлял себя как настоящий психопат. И когда его не сделали компаньоном, он выказал оба свойства сразу: стер всю информацию, содержавшуюся в компьютерах его отдела. Конечно, сохранились экземпляры этой документации на бумаге, но на несколько дней там воцарился хаос. Неудивительно, что этому джентльмену не предоставили второго шанса пройти в компаньоны, и двум секьюрити было поручено проводить его из здания фирмы, причем их детально проинструктировали, чтобы они не давали ему по пути абсолютно ни к чему притрагиваться.

Грэхем так долго разливался соловьем, что, не в силах это вынести, я наконец сказал, что мне нужно побыть одному. Нормальный босс предложил бы мне взять выходной, но Грэхем не был обременен чрезмерной щепетильностью.

– Простите, что прошу вас об этом, Чарлз, но мне действительно нужен этот контракт Берджеса к концу дня.

Я счел для себя возможным подчеркнуто вытаращить на него глаза, и Грэхем чуть ли не смутился.

– Клиент уже просто орет на меня.

Я понимал этого клиента, но пообещал посмотреть, что можно сделать.

Я отправился к себе с опущенной головой, а войдя в комнату, закрыл дверь. Элли сидела за моим столом в одиночестве. Одного взгляда на меня ей было достаточно.

– О, Чарли, нет! – Она бросилась ко мне и крепко обняла. Элли долго не выпускала меня из объятий, повторяя те же бесполезные банальные утешения, которые я слышал от Грэхема, но она говорила искренне.

Мы любили, мы ненавидели, мы спорили, мы делились всем друг с другом, но до этой минуты нам никогда еще не было неловко вместе. Это было ужасно, тем более, что мне показалось – и думаю, так оно и было, – что в каком-то крошечном уголке своей души Элли празднует победу надо мной. И, что того хуже, я понимал, что, вероятно, и сам был бы не лучше в подобной ситуации.

Мы беседовали с Элли, и я старался делать хорошую мину при плохой игре. Она смотрела на меня с любовью и заботой, и в глазах ее читалось: «Лучше бы ты, а не я». В конце концов я заявил, что хочу побыть один, и Элли неохотно ушла, пообещав, что примчится по первому зову.

– Я люблю тебя, Чарли, – повторяла она в который раз, – что бы ни случилось.

Я выдавил улыбку:

– Я тоже.

Стены замкнулись вокруг меня, и я бесконечно долго просидел так, обуреваемый ужасными чувствами: злостью, сожалением, разочарованием, обидой.

Наконец зазвонил телефон.

– Хелло, Чарли, – сказала моя мама с такой неестественной бодростью, что я сразу понял: она в курсе. Вероятно, уже подготавливает ингредиенты для бисквита «Виктория», который будет испечен мне в утешение.

– Хелло, мама.

– Ну, как ты? – Она определенно знает. Конечно, Элли сказала своей матери, которая тотчас же позвонила моей.

– О'кей.

– Что-нибудь, м-м, интересное случилось за последние дни?

Мне захотелось продлить ее страдания – в конце концов, если бы не мои родители, я бы никогда не стал юристом и мне бы не пришлось пройти через такое, – но я не смог.

– Вообще-то мне только что сообщили плохую новость, мама. Я не прошел в компаньоны.

– О господи! – слишком уж поспешно сказала она. – Но всегда же можно попытаться в следующем году, не так ли?

Мой папа слушал разговор по второму аппарату, наверху. Я представлял, как он сидит на кровати, застеленной покрывалом из цветастого ситца, не зная, что делать в столь сложной в эмоциональном плане ситуации.

– Они не знают, что делают, – услышал я его осипший голос. – Помнишь, как те ребята из «Декка рекордз»[76] забраковали «Битлз», заявив, что гитары выходят из моды? Ну так вот, тут точно так же.

Впервые за этот день я улыбнулся.

– Спасибо, папа, это очень для меня важно.

– О, в самом деле? – Я чувствовал, что он слегка покраснел: папа не привык к комплиментам по поводу того, какой он хороший отец.

– Это же всего-навсего работа, – продолжала мама, разделавшись разом со всеми своими честолюбивыми надеждами, которые возлагала на меня все эти годы. – Не забывай, что в жизни есть и более важные вещи. Например, Элинор.

Это ничуть меня не подбодрило.

– Между прочим, она стала компаньоном. Они сделали слабую попытку изобразить удивление.

– В наши дни многие женщины зарабатывают больше своих мужей, – в конце концов нашлась мама. – Тут нечего стыдиться.

Больше мне было не выдержать.

– Послушай, мне нужно идти. Я позвоню вам позже.

Я просидел некоторое время, отчаянно хандря. Пришла Люси, которая стала утешать меня столь искренне и с такой теплотой, что мне сделалось немного легче. Я потащился к Эшу, и мы сидели, глядя друг на друга и с редкой изобретательностью ругая всех членов аттестационной комиссии. Беду действительно лучше переживать в компании.

– Я еще сто лет тому назад решил, что если у меня не получится с первой попытки, то я уйду, – сказал Эш. – Если я им не нужен, да будет так. Я не собираюсь ошиваться здесь вечно, подхалимски кланяясь таким, как Люси и Элли. Правда, хрен его знает, что мне делать.

Мне была невыносима мысль, что я не буду видеться с Эшем каждый день, но я понимал, каково ему. С появлением Элли равновесие нарушилось, и это особенно удручало. Но мы оба так привыкли к «Баббингтону», и нас пугала жизнь за пределами нашей башни из слоновой кости.

Итак, мы не пустились в детальное обсуждение нашей дальнейшей карьеры, поскольку было гораздо легче по-прежнему сидеть и тихонько ругаться на чем свет стоит.

Однако юриспруденция не дает никому передышки, даже если вы сыты ею по горло. В конце концов я поплелся к себе, чтобы попытаться все-таки разделаться с этим проклятым контрактом, стараясь не включить в него такие пункты, как: «Фирма гарантирует, что ее компаньон Грэхем Бентли – задница». За такое меня не стали бы преследовать по суду. Однако войдя в комнату, я увидел, что Ричард сидит на месте, склонившись над этим контрактом. Значит, мне удалось сделать что-то хорошее за последние несколько месяцев. Я рухнул в кресло, и он взглянул на меня с жалостью. Вот, значит, до чего я докатился.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил он. «Ты мог бы замолвить словечко перед своим стариком, поскольку там что-то напутали с этим компаньонством», – вертелось у меня на кончике языка, но я промолчал. А что, если это дело рук Ричарда? Маленький доносчик! Но, пристально посмотрев ему в глаза, я не увидел в них чувства вины. А я так устал от того, что в последнее время привык различать признаки вины.

– Вообще-то да, – наконец сказал я. – Мне нужно кое о чем переговорить с твоим отцом, и мне нужно, чтобы ты меня поддержал на все сто процентов. Я на тебя рассчитываю, Ричард.

Его глаза расширились от страха: ведь на него возложена такая ответственность! Как бы не подвести!

ГЛАВА 38

Это был не самый лучший день. В дверь то и дело просовывалась чья-нибудь голова: коллеги приходили выразить сочувствие нам обоим. Некоторые из них пока оставались младшими сотрудниками, которым было интересно посмотреть, как выглядит чья-то карьера, почившая в автомобильной катастрофе. Надо думать, это было прискорбное зрелище.

Некоторые были искрение расстроены, особенно Сью, которая уже воображала себя секретаршей компаньона и к тому же знала, сколько сил я истратил впустую.

– Я не могу поверить, – твердила она в десятый раз, упрямо игнорируя, что я занимаюсь чем угодно, лишь бы не слушать. – Особенно если вспомнить, каких безмозглых тупиц они повысили. – Это нисколько не улучшило моего настроения.

Одна из сочувствующих улыбнулась в замешательстве.

– Все к лучшему. Вам бы еще добавилось рабочих часов, – сказала она, взмахнув рукой. – Да и в любом случае, кому захочется быть компаньоном? Все эти склоки…

– Мне, – мрачно ответил я.

– В наши дни люди принимают решение не становиться компаньонами – это их стиль жизни, – серьезно заметил другой.

– Вы бы приняли такое решение? – спросил я.

– Боже мой, нет, – фыркнул он с таким видом, будто я предложил ему совокупляться с молотилкой.

Одна женщина, поступившая в фирму позже меня на год, прочно уселась на стул, стоявший перед моим столом. Она назначила себя моим работником сферы социальных проблем. На потеху всему отделу она однажды изготовила маленький плакат со словами: «Я мыслю, следовательно, мне не все равно», вставила его в рамку и повесила на стене за своим столом. Не проходило и двенадцати часов, чтобы его не портили. Особенно запомнились варианты: «Я пью, следовательно, мне не все равно» и «Я мыслю, следовательно, я увольняюсь».

– Существует множество более мелких фирм, где не такой выматывающий рабочий график. Уверена, вы станете там компаньоном. – Она была в диком восторге от того, что оказывает помощь.

Я был сейчас не в настроении обдумывать подобные предложения и молча слушал, мрачно глядя на нее.

– Вас беспокоит, что вы не сможете это сделать, не так ли? – Она перегнулась через стол, но даже созерцание ложбинки, мелькнувшей в вырезе, меня бы не утешило. – Эти ублюдки так больно ударили по вашей уверенности, что вы теперь в себе сомневаетесь. Я вижу это по вашим глазам. – Ее затрясло от гнева, направленного против моих обидчиков, но если бы она действительно умела читать по моим глазам, то немедленно схватилась бы за мой степлер. – Ну же, Чарли, расскажите мне, что вы ощущаете.

Хотя мне очень хотелось это сделать, я удержался от соблазна и не озвучил обуревавшие меня чувства.

– Знаете, Саша, на самом деле я беспокоюсь о Томе Галливере. Сообщать людям о таком – это ужасный стресс. Я случайно услышал, как он сказал, что ему хотелось бы с кем-нибудь побеседовать об этом – с кем-нибудь, кто поймет. С женщиной, юристом – ну, что-то в этом роде. Он очень чувствителен.

Ее глаза загорелись, во взгляде был экстаз. Ей выпал случай, который подворачивается один раз за всю карьеру: продемонстрировать начальнику отдела, до какой степени ей не все равно, и подлизаться к нему в предвидении выдвижения кандидатов в компаньоны в следующем году.

– Вы такой хороший человек, Чарли! Даже в самый тяжелый для вас момент вы думаете о других.

Я наклонился к ней:

– Саша, я только хочу, чтобы вы получили то, что действительно заслуживаете.

Мне показалось, что она сейчас заплачет.

– О, Чарли! Никто здесь не говорил мне ничего более приятного!

Как это ни грустно, я мог в это поверить. Она была неплохим человеком, но до того действовала на нервы, что иногда хотелось вырвать у нее язык. И каким бы хорошим юристом она ни была, даже у моей мамы было больше шансов стать компаньоном.

Саша умчалась утешать Тома. На моем экране появился и-мейл, сообщавший фамилии новых компаньонов этого года. Нас также извещали, что, как обычно, это волнующее для «Баббингтон Боттс» событие будет отмечаться в одном из банкетных залов после работы. Это напомнило мне об одном деле, и я послал и-мейл Эшу, который был так же мило расположен ко всему этому, как я.

Волнение в офисе возросло в связи с перспективой приятно провести время вечером, и особенно от того, что компаньонам приходилось раскошеливаться, дабы финансировать вечеринку. Правда, это был всего лишь обманный маневр – вот я действительно проявил бы щедрость в разумных пределах, если бы меня приняли в ряды компаньонов. После рождественской вечеринки это празднование было вторым по значению событием в светской жизни «Баббингтона». Сотрудники ликовали оттого, что можно было находиться на работе, не работая.

Наконец стрелка часов доползла до назначенного часа, и, будучи уверен, что все готово, я направился к главному банкетному залу на верхнем этаже. Я чувствовал себя неспокойно, так как был готов сделать просто плохую ситуацию пагубной для моей карьеры. А впрочем, какое значение имеют один-два галлона масла, когда мосты сожжены?

В комнату набилось не меньше двухсот пятидесяти человек, и шум веселья резко контрастировал с моим мрачным настроем. Группы оживленно болтавших людей расступались, когда я проходил мимо – для завершения этой сцены не хватало лишь, чтобы кто-нибудь крикнул: «Мертвый восстал из гроба!» Я поравнялся с Элли, которая смеялась вместе с Томом Галливером и Йаном Макферсоном над какой-то шуткой, понятной компаньоном. Поблизости маячила Саша, набираясь храбрости, чтобы заняться Томом.

Я печально взглянул на Элли, но она, неверно истолковав выражение моего лица, в знак поддержки схватила меня за руку. Эту ошибку ей простят только на этот раз. При виде меня глазки у Йана забегали, а Том в легком смущении пробормотал: «Хелло, Чарли».

Возникла неловкая пауза, и я решил их развеселить, чтобы они почувствовали себя более непринужденно.

– Я слышал новый анекдот о юристах, – сказал я. – Один юрист попал в автомобильную катастрофу, и другой автомобилист подошел посмотреть, в каком он состоянии. «Мой „роллс-ройс", мой „роллс-ройс", вы только взгляните на него!» – воскликнул юрист, но второй водитель закричал на него: «Как вы можете беспокоиться о своей машине сейчас? Разве вы не видите, что вам оторвало руку?» И юрист, в ужасе взглянув на свой обрубок, начал вопить: «Мой „ролекс", мой „ролекс"!»

Они рассмеялись из вежливости, но вообще-то юристы не любят анекдоты про себя, хотя и делают вид, что это не так. Я все время внимательно следил, все ли идет по плану. Ричард выполнил свою задачу, и видеоаппаратура была на месте, и большой экран тоже – из тех, что разворачиваются вниз. Почти все ключевые фигуры прибыли. Когда к нам присоединилась Люси, вошел Ричард со своим отцом. Под мышкой у моего стажера был маленький сверток, и он искал меня глазами. Он поймал мой взгляд, и я кивнул. Тогда Ричард повернулся к своему отцу и подтащил его поближе к экрану. Кто-то постучал по бокалу, призывая к тишине, и наконец воцарилось молчание, так что мы могли внимать словам нашего великого вождя.

– Добрый вечер всем, – начал он. – Как всегда, это волнующий день в истории «Баббингтон Боттс». День, когда мы приветствуем новое поколение наших компаньонов. – Все зааплодировали тем, кто добился успеха, – кто с энтузиазмом, кто с обидой. – У меня вошло в обычай особенно о них не распространяться – в конце концов, для этого мне пришлось бы запоминать их фамилии, – но можете не сомневаться, что мы о них самого высокого мнения. А теперь сюрприз: насколько я понял, кое-кто из наших сотрудников сделал видеофильм специально к этому событию. Превосходный пример того, как время вторгается и в мир юристов. – Присутствующие взволнованно зашептались. – Гм-м, Чарлз Фортьюн, где вы?

Все взоры обратились ко мне, и я увидел удивленные глаза Элли. Люди, стоявшие впереди нас, расступились, и моя маленькая группа оказалась перед самым экраном. Я как бы случайно подошел к Ричарду, и он передал мне сверток с видеокассетой. Я вставил ее в видеомагнитофон, а Ричард приглушил свет. Наконец-то он в точности выполнил то, о чем я его просил. Я еще сделаю из него юриста!

– Видеокассета любительская, – объявил я громко, – но не оттого, что я принял в ней участие. – Раздался нервный смех: что это, самоуничижение или горечь? Я всегда придерживался мнения, что фирме нужно либо издать руководство по обращению с неудачниками, не попавшими в компаньоны, либо как можно быстрее и незаметнее выставлять их за двери, дабы они не мутили воду.

Повернувшись к толпе, я увидел, как Эш тихонько вошел с Искоркой, с головы до ног одетой в синтетику всех цветов радуги (я же просил ее выглядеть как можно незаметнее), и с трио Биллов, которые нервно озирались. Все трое были одеты настолько элегантно, насколько позволяла их пенсия. Самый лучший парик Билли сверкал, как и его поношенный нейлоновый костюм, а Билл Маленький явно почистил щеткой свой костюм, купленный сразу же после демобилизации. Эш поднял сжатый кулак, демонстрируя мне, что он со мной. Один из компаньонов уставился на Искорку так, словно в жизни не видел ничего более удручающего. Позади Биллов я заметил блестящие каштановые волосы и ощутил прилив волнения.

Экран с шипением ожил, и на нем появилась гостиная Биллов – впрочем, присутствующие об этом не знали. Дверь кухни была полуприкрыта: за ней была спрятана недавно купленная нами видеокамера, которой управляла Искорка, затаившаяся в темноте. В центре экрана нетерпеливой походкой расхаживал Йан, позади него стоял неопределенного вида субъект с короткой стрижкой, облаченный в серый костюм хорошего покроя.

Публика в смущении зашепталась, а Большой Билл с гордостью объявил:

– Это моя гостиная, она самая.

Несколько голов повернулись в его сторону, и народ заметил Искорку. Изумленный шепот прошел по залу.

Искорка вглядывалась в толпу.

– Мики? – громко воскликнула она и отчаянно замахала рукой. – Мики О'Фэррелл? Это ты? – Солидный компаньон из отдела страхования слабо взмахнул в ответ.

Эдвард Грин обернулся ко мне, уже собираясь спросить, что, черт возьми, происходит, но тут в кадр вошла сама прекрасная звезда шоу. «Фортьюн? – обратился к ней Йан. – Какого черта вы здесь делаете?» Я бросил взгляд на Йана, который в ужасе уставился на экран. Проинструктированный на этот счет Эш встал у него за спиной, чтобы преградить путь к бегству.

На экране я изо всех сил старался сохранять спокойствие. А этот галстук действительно подходит к цвету моих глаз, подумалось мне.

– Я действую от лица людей, продающих этот дом.

– Что вы имеете в виду, говоря, что действуете от лица людей, продающих этот дом? Я все время получаю письма от какого-то идиотского Центра юридической поддержки населения.

Я восхищался своим спокойным видом: никто бы не догадался, что в тот момент у меня сердце в пятки уходило. Если я чему и научился за эти восемь лет, так это хладнокровному поведению в стрессовой ситуации. Однако мне пора постричься, пожалуй.

– Это был я. Я там дежурю раз в месяц.

– Но… но… это же нелепо. – Хотя Йан и был не в ладах с этикой, даже он понимал, что то, что я оказался представителем обеих сторон в сделке, – это уж слишком.

Я очень долго думал, как бы мне получше подобраться к самому главному. Выудить у них правду с помощью завуалированных и каверзных вопросов? Искусно заманить их в ловушку и захлопнуть ее, не дав им опомниться? Или просто прикрепить им электроды к яйцам?

– Я знаю, что вы замышляете, – сказал я решительно. – Я во всем разобрался. – Я не знал, что слегка гнусавлю – нужно будет последить за собой.

Камера слегка зажужжала, когда черты лица Йана выразили невинный вопрос.

– О чем это вы толкуете, Чарлз?

Хотя мне было известно, что за этим последует, сердце у меня сейчас сильно забилось. Вот оно!

– А «Уортингтон Трампит»? А ваш маленький рэкит? Я очень много узнал в тот вечер в вашем кабинете. – Его лицо, показанное крупным планом, начало краснеть, и я сейчас чувствовал, как Йан наблюдает за мной с другого конца зала. – А прятать ключ в цветочный горшок – это так по-любительски!

Компаньон из отдела тяжб подошел к экрану и начал говорить:

– Эдвард, я в самом деле считаю, что нам не следует…

Однако никто еще не успел ничего предпринять, как вдруг на экране Йан разразился сердитой речью:

– О чем это ты говоришь, засранец? – Но его страх чувствовался даже на экране. – Да я за это оторву тебе яйца и повешу вместо сережек. – Публика, поглощенная этим зрелищем, захихикала. С мрачным удовлетворением я заметил, как у старшего компаньона отвисла челюсть. Элли смотрела на экран, не веря своим глазам. – Не знаю, в какую игру ты тут играешь, маленький мудак. Но советую тебе со мной не связываться. – Ругательства, которые изрыгал Йан, не вязались с его аристократическим выговором.

Кадр дернулся, когда я поднял руки, защищаясь. Теперь я заговорил прямо в камеру:

– Может быть, я не так все понял. Может быть, это не афера с отмыванием денег. Может быть, вы не проводили деньги через счет нашей фирмы без всяких видимых причин. Может быть, вы не покупали всю эту недвижимость на грязные деньги. Может быть, ваши бандиты не запугивали беззащитных стариков, живущих в этом доме. Может быть, эта вот земля не является последним клочком, который вам нужен, чтобы продать его и получить свой жирный, грязный доход.

И на экране, и в зале Йан смотрел на меня с ненавистью, которую не смог скрыть.

– Черт побери! – пробормотал Том. Элли бросила на меня дикий взгляд.

– Выключи это! – заорала она, но никто не пошевелился.

– Ах ты маленькая гнида, ты не знаешь, с кем связался. – На экране Йан продолжал с успехом доказывать, что он вовсе не джентльмен из Сити. Он грубо толкнул меня в грудь, и я отлетел к стене. Он явно был готов начать драку, но я-то не дрался с шестнадцати лет, когда Кевин Хэдфилд отомстил мне за то, что я рассказал всем, как видел его маму голой (она заявила, будто бы не знала, что я был наверху, пока Кевин готовил напитки на кухне, но она не слишком уж торопилась прикрыться).

Отскочив назад, я встал в боксерскую стойку. Да, на экране я выглядел крутым, восхищенно подумал я. Настоящий герой от юриспруденции: если мне не удается убедить в ходе переговоров, могу и поколотить. Конечно, никто бы не догадался, что в этот момент я готов был захныкать: «Не бейте меня, я дерусь, как девчонка».

– Давай, Йан, ты же можешь его сделать, – закричал кто-то в глубине зала.

– Врежь ему, Чарли! – завопила какая-то женщина. Приятно, когда тебя поддерживают дамы.

– Подождите, – сказал другой человек, и кадр сосредоточился на нем. – Давайте-ка выясним, чего хочет ваш друг. – Судя по произношению, этот человек, в отличие от Йана, не принадлежал к высшим слоям общества. Он еще не совсем утратил акцент, присущий кокни.[77] Да, вот уж повезло так повезло! Сам босс оказался в городе, ненадолго покинув заморскую гавань. Он явился взглянуть на последний кусочек недвижимости, который уляжется в его картинку-загадку. Может быть, он все еще испытывает ностальгию по Ист-Энду?

Йан чуть отступил назад.

– Он кусок дерьма, Эрнест, и вам ни к чему самому им заниматься.

– Ух ты, резковато, – сказал кто-то у меня за спиной.

– Но не совсем уж несправедливо, – заметил другой.

– Да, пожалуй.

Я попытался сосредоточиться на том, что происходило на экране.

– Йан, Йан, Йан! Может быть, он тоже хочет поучаствовать? Я всегда заинтересован в притоке свежей крови. Может быть, тем, что он сейчас находится здесь, он хочет сказать, что не прочь принять участие?

– Очень он нам нужен! – презрительно фыркнул Йан. – От него еще меньше толку, чем от Грей. – Я бросил взгляд на Элли, которая склонила голову набок, не веря услышанному. Глаза у нее совсем округлились. – Я вполне могу сам справиться с правовой стороной дела, и нам ни к чему еще одно сокровище. – В этот момент он так злобно взглянул на Элли, что я отвернулся.

Ослепительная звезда шоу сделала вид, что заинтересовалась предложением.

– О чем мы говорим?

Эрнест махнул рукой Йану, давая понять, что обсуждение подобных вопросов ниже его достоинства. Йан сердито покачал головой, но было ясно, кто из них держит другого за яйца.

– Довольно и того, что тебе уже не надо беспокоиться, станешь ли ты компаньоном, – сказал он ворчливым тоном, и продолжил насмешливо: – Между прочим, я им сказал, что ты ни к черту не годишься.

Том ответил на мой взгляд, приподняв бровь, и для него это было высшим проявлением эмоций. И дело было не только в том, что возле него ошивалась Саша.

– А кому нужно это компаньонство? – пожал плечами Эрнест. – Я могу дать вам столько, что вы сможете иметь все, что вам заблагорассудится. Что вы больше всего любите? Женщин, автомобили… – Он с улыбкой перевел взгляд на Йана: – Карты? – У него был скучающий вид, как будто мы играли в игру, в которой он уже выиграл бессчетное число раз.

Ради наиболее тупых из компаньонов мне хотелось запечатлеть истину буквами высотой в десять футов.

– Давайте напрямик: вы хотите, чтобы я присоединился к вашей банде, отмывающей деньги?

– Мне бы хотелось, чтобы он перестал использовать подобные выражения, – простонал компаньон из отдела недвижимости, стоявший неподалеку.

– Я бы не стал употреблять выражение «отмывание денег», – сказал Эрнест, словно услышав его пожелание. – Это очень грубые слова. Скорее перераспределение богатства. Но я действительно думаю, что мог бы найти вам применение. По моему мнению, чем больше юристов, тем лучше.

– Нам бы не помешало иметь побольше таких клиентов, – громко пошутил один из младших сотрудников, но вместо одобрительного смеха нарвался на взгляд Эдварда Грина, предвещавший «Три Р».

– И мне особенно по душе, когда они из такой престижной фирмы, как «Баббингтон Боттс», – продолжил Эрнест. – Тогда я чувствую себя весьма значительным. – Он негромко засмеялся, и, по-моему, все компаньоны в комнате позеленели. Да, такую рекомендацию они вряд ли поместят на свой сайт в компьютере.

– А если я скажу «нет»?

Эта мысль, по-видимому, его позабавила.

– Знаете ли что, Чарлз – могу я называть вас Чарли? – я не вполне уверен. До сих пор никто еще не говорил мне «нет».

– Все это ложь! – завопил тот Йан, который находился в банкетном зале. – Нечто вроде идиотской шутки. – Он хотел двинуться в мою сторону, но Эш крепко держал его за руки. Йан обернулся к нему, кипя от гнева, но Эш и бровью не повел.

– Это уж мне судить, – заметил Эдвард Грин шепотом, но достаточно громко, чтобы его услышал Йан. И хотя последний все еще продолжал вырываться, в конце концов он вынужден был смириться и стоял, матерясь на чем свет стоит, что вряд ли было уместно в стенах престижной юридической фирмы, лучшей в Сити.

В этот момент на экране я, казалось, обдумывал предложение Эрнеста.

– Я скорее вспорю себе живот ножом для чистки картофеля, нежели выпачкаюсь, имея с вами дело, – в конце концов заявил я. Неплохая фраза при данных обстоятельствах.

Йан побагровел и рванулся ко мне, словно я подал ему хорошую идею. Захватив меня врасплох, он схватил меня за горло. Глядя на него в одном из лучших ресторанов Сити, невозможно было представить, что он способен на такое.

– Простите, Чарлз, я не совсем понял.

Он слегка разжал руки.

– Я сказал, вы не сможете помешать мне рассказать обо всем этом. – Сейчас, в банкетном зале, я потер шею при этом воспоминании.

Он вспотел от отчаянной борьбы, и каким-то образом запах пота доносился с экрана в комнату.

– Вы это слышали, Эрнест? Думаю, он нам угрожает. А у вас есть яйца, должен это признать. Да, вы могли бы об этом рассказать, но нам бы это не понравилось. А вам не стоит нас сердить.

Я бился изо всех сил, но мне не удавалось разжать его руки.

Камера приблизилась к нам.

– Давайте не будем устраивать мелодраму, Чарли, – предложил Эрнест, хотя, если бы я был в состоянии произнести хоть слово, то сказал бы, что он поздновато об этом вспомнил. – Это же не какая-нибудь дурацкая телевизионная программа. Полиция вряд ли ворвется в дверь и спасет вас. Вы по самое горло в дерьме, друг мой. Вы можете либо утонуть, либо схватиться за руку, которую вам протягивают.

Забыв на минуту, что знаю, чем все кончится, я смотрел на экран, надеясь, что полиция действительно ворвется. Хотел бы я посмотреть тогда на выражение его лица! Конечно, никто не появился, но я уже сделал все, что мне было нужно. Еще немного подергавшись, я наконец сдался.

– Я не скажу ни слова, – согласился я, прикидываясь побежденным. В общем-то я выполнил это обещание. – А как я узнаю, что вы тоже выполнили свои обязательства в этой сделке?

Завяжите человеку глаза и дайте гладить кошку – и вот он уже в раю для испорченных мальчиков.

– Как говорят в фильмах – никак.

– Нет! – закричала Элли, бросаясь к экрану. – Я не верю этому. Это ошибка!

Внимание переключилось на драму, разворачивавшуюся перед экраном.

– Нет никакой ошибки, – спокойно ответил я.

– Должна быть ошибка! Наверно, ты дублировал фильм, или использовал актеров, или… или… что-нибудь такое. – Даже она сама не верила в то, что говорила. – Я отказываюсь в это поверить. «Уортингтон Трампит» – мой клиент.

Пожалуй, не лучшее время для такого признания, подумал я.

– Они тебя просто использовали.

Все вокруг как будто исчезло, и я видел только Элли.

– Это все твоя вина, не так ли? – прошипела она. – Ты просто не можешь пережить, что я стала компаньоном, а ты нет, не правда ли? – Люси подошла было успокоить ее, но Элли встретила ее таким враждебным взглядом, что Люси отпрянула назад.

Я поднес пальцы к виску, не веря услышанному.

– Прости? Я сделал все это, потому что ты стала компаньоном? – Я придвинулся к Элли, тщетно пытаясь отгородиться от всех в этот момент мучительной близости.

Передо мной раскрылась другая Элли – такой я еще ее не видел.

– Ты всегда был таким – сколько я тебя знаю, – сказала она, не замечая, что все смотрят на нас округлившимися глазами. – Ты мне завидовал.

– Ты просто свихнулась, если так думаешь.

Она подошла еще ближе, и теперь мы оказались лицом к лицу в буквальном смысле.

– Я-то думала, ты это уже преодолел. Я же в конце концов тебе уступила. Чего же еще ты хочешь?

Я позабыл об Йане, Эрнесте, Эдварде Грине и «Баббингтон Боттс».

– Что ты хочешь этим сказать – «уступила»?

– Чарли, ты же прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты хотел меня с тех самых пор, когда только еще начал разговаривать, и теперь я наконец тебе сдалась.

Я быстро утрачивал хладнокровие.

– Ты мне сдалась? – Несколько секунд я способен был лишь произносить нечленораздельные восклицания, не зная, как ответить на такое чудовищное заявление. Стоявшие вокруг нас вытянули шеи, пытаясь что-то услышать, но Элли так сверкнула на них глазами, что они попятились.

– Я полагала, что ты изменился, вырос, стал настоящим мужчиной. Но, по-видимому, я ошиблась. Я думала, что ты как раз тот мужчина, которого я искала, – и тут вдруг выясняется, что ты все еще четырнадцатилетний сопляк, каким я тебя помню.

– Но, Элли, это же не я действую от имени долбаного негодяя, – напомнил я ей. Мне казалось, что я слышу голос моей мамы, которая приказывает мне не ругаться в присутствии старшего компаньона.

Затем я глубоко вздохнул, и мною вдруг овладело странное чувство покоя. Элли в самом деле понятия не имела, что происходит. Я боялся, что она по шею в дерьме, но, заглянув в каждый шкаф, каждую папку и каждый ящик стола, принадлежавшие Элли, я убедился, что она непричастна к этой афере. И сейчас ее возмущенная реакция свидетельствовала о том, что она невиновна. Я возблагодарил всех богов, которые, возможно, приложили к этому руку. Я добился того, чего хотел, но цена была высока.

Мой голос был бесстрастным, и я произнес чуть ли не небрежным тоном:

– Элли, ты не понимаешь, что здесь происходит. Эти люди – преступники. Ты только взгляни на некоторые документы, которые были подписаны. – Я вытащил из внутреннего кармана бумаги, имеющие отношение к «Уортингтон Трампит», которые выудил из папки, принесенной ею как-то вечером с работы домой. – Что же иное тут может быть? Ты даже не знала, что они покупают недвижимость в Ист-Энде, не так ли? – В глазах Элли промелькнула тень сомнения. – Это не твой клиент. Это клиент Йана. Они просто использовали тебя, чтобы подставить в случае осложнений.

Последовала мертвая тишина. Элли с опаской взглянула в сторону Йана, не в силах смотреть прямо на него.

– Скажите ему, что это неправда.

Йан проигнорировал ее.

– Я ничего не скажу.

– Возможно, тебе понадобится адвокат, – сказал я. – Ты знаешь хорошего?

Я увидел, как Люси в шоке прижала руку к губам.

– Вы меня использовали? – Голос у Элли вдруг стал еле слышным.

Йан раздраженно засмеялся.

– Маленькая девочка, тебя так легко одурачить, что я поражаюсь, как это ты ухитряешься сама найти дорогу на работу.

Элли пыталась подавить рыдания. И вдруг Йан, вырвавшись из рук Эша, понесся к двери. Никто не знает, куда он собирался бежать, но тут мелькнула радуга, и кулак Искорки угодил прямехонько в лицо Йану. Раздался глухой звук, и он рухнул на спину, зажимая нос и отчетливо матерясь. Эш и пара других сотрудников, быстро подбежав, уселись на него.

На экране действие продолжалось. Йан, из носа у которого не текла кровь, загнал меня в угол у двери кухни. Он так приблизился к камере, что в тот момент я пришел в ужас: а что, если Йан увидит ее и все пойдет насмарку?

– Помни, если ты хоть слово кому-нибудь скажешь, все для тебя кончено, маленький засранец! Все! Можешь мне поверить на слово. – И на этой оптимистической ноте экран померк.

Ричард зажег свет, и в полной тишине стало слышно, как рыдает Элли. Люси побелела как мел, а Том Галливер, судя по всему, уже подсчитывал ущерб, прикидывая, как бы его ограничить.

– И еще одно, – начал я, но Эдвард Грин от меня отмахнулся.

– Это может подождать. Думаю, нам лучше вызвать полицию, не так ли? – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – И нельзя ли очистить помещение?

Все собравшиеся гуськом потянулись из зала. Вероятно, компаньоны понеслись домой, чтобы на всякий случай перевести все свое имущество на жен. Саша по-прежнему околачивалась возле Тома, повторяя, что она понимает, через что ему приходится пройти. Я услышал, как Эдвард сказал, что он очень рад, что это ужасное преступление раскрыто.

После того как очистили зал, я увидел, как Эдвард Грин представляется Искорке и поздравляет ее с прекрасным апперкотом.

– Я бы уложил его без всяких проблем, – хвастливо перебил его Билли Хлюст и так рубанул кулаком воздух, что его парик съехал набок.

Потом Эдвард прошел туда, где мы с Ричардом стояли, следя за плененным Йаном.

– Ты об этом знал? – спросил он своего сынка. Ричард кивнул со счастливым видом, ожидая, что отец растает и похвалит его. Может быть, и мне перепадет немного комплиментов?

– Кое-что. Чарли рассказал мне несколько часов тому назад. Ему нужна была моя помощь, чтобы все устроить.

Однако Эдвард Грин не из тех, кто способен растаять.

– Я в это не верю. Старший сотрудник с несколькими годами обучения в «Баббингтон Боттс» за плечами и мой сын совместными усилиями родили идею – блистательную идею! – изобличить эту ужасную аферу перед всей фирмой в полном составе. Вы долго над этим думали или оба недавно перенесли травму головы?

– Мистер Грин… – начал я.

– Осмотрительность, мистер Фортьюн. Вот чем славится «Баббингтон Боттс». Вот чего мы ждем от наших юристов. Особенно от наших компаньонов. – Он многозначительно приподнял бровь, взглянув на меня.

Пожалуй, вряд ли можно назвать осмотрительным того бывшего компаньона, который явился в суд в вечернем платье своей жены, протестуя таким новаторским способом против тирании у себя на службе. Несомненно, это был хороший способ распроститься и с тиранией, и со службой.

Не став об этом напоминать, я объяснил, что публичная конфронтация была необходима, дабы я смог выяснить роль Элли во всей этой истории.

– И это был единственный способ сделать это? Самый разумный способ? – Эдварда мои аргументы явно не убедили.

– В тот момент так казалось, – ответил я, уже не столь уверенный в этом.

Он повернулся к Элли, которая с безучастным видом сидела в кресле.

– Вы должны радоваться, Фортьюн, что кому-то гораздо хуже, чем вам. Как только полиция с вами закончит, мисс Грей, нам предстоит длительная беседа. Очень длительная беседа.

Элли с убитым видом посмотрела на меня. Несмотря ни на что, я не мог не любить это лицо. Оно так долго было центром моей жизни.

Элли начала извиняться, но Эдвард резко ее оборвал.

– Сейчас не время.

– Но, сэр, вы должны узнать еще одну вещь. Это насчет Ханны Кляйн. – Я взглянул на Элли с благодарностью, и она слабо улыбнулась в ответ.

После того как она объяснила, что произошло, старший компаньон потер лоб с весьма серьезным видом.

– О господи! Час от часу не легче.

– Я собирался добраться до того, что произошло с Ханной, – сказал я. – Это вторая причина, по которой я хотел, чтобы это было при всех. Мне хотелось, чтобы все знали.

В этот момент Том ввел полицейских – зрелище, мучительное для Эдварда Грина; подозреваю, что такое впервые случилось в офисе его возлюбленной юридической фирмы. Йана увели, а один офицер остался, чтобы уточнить детали. Сейчас он пытался заставить Биллов говорить по очереди, а не всем сразу.

Старший компаньон вновь повернулся ко мне, глубоко вздохнув.

– Нам нужно обсудить все это должным образом. Пожалуй, у вас могли, скажем так, быть свои причины сделать то, что вы сделали.

Это было уже неплохо.

– Я сожалею, думая, во что это обойдется «Баббингтону».

Он вздохнул.

– Я тоже. Будет нелегко, но мы справимся. Всегда справлялись. По крайней мере мы – по крайней мере вы его поймали. Несомненно, это плохо отразится на бизнесе. Ударит но доходам. Может быть, мы не сможем избрать новых компаньонов год-другой. – Но во взгляде его сквозила ирония.

Потом зазвонил его будильник. Обменявшись парой слов с Томом Галливером, Эдвард решительно отключил его.

– Итак, мне нужно приниматься за работу. Мы обязательно побеседуем вскоре, – пообещал он, обращаясь и ко мне, и к Ричарду, но тон у него был уже не такой строгий.

Направившись к выходу, он повернулся к Искорке.

– Большое вам спасибо за вашу помощь.

– Эдди – могу я вас так называть? – я это сделала с радостью. А вот мой номер телефона – на случай, если я вам снова понадоблюсь. – Старший компаньон смущенно улыбнулся при мысли, что такое возможно, и тщательно спрятал клочок бумаги в футляр для деловых карточек.

Том сделал Элли знак следовать за ним, но она подошла ко мне и опустилась на колени.

Ее прекрасное лицо молило меня о прощении.

– Чарли, я так сожалею. Я не имела в виду ничего подобного. Ты мне нужен. Теперь я это понимаю. Я люблю тебя.

Я улыбнулся, не помня зла, и легонько дотронулся до ее лица. И тут в дверях что-то мелькнуло. Я взглянул – это была Ханна. Она вытирала мокрые глаза тыльной сторонок ладошек, как ребенок. Потом руки ее опустились.

– Чарли, – сказала она, и наконец-то – наконец-то я точно знал, чего мне действительно, действительно хочется.

Глаза мои увлажнились, и я взглянул на Элли, все еще стоявшую на коленях.

– Я тоже тебя люблю, – ответил я, – но…

И я пошел к Ханне, чтобы обнять ее и больше никогда не отпускать.

ГЛАВА 39

– Ну и как оно – наконец-то почувствовать себя компаньоном, Чарлз? Улыбка Грэхема была немного печальной оттого, что больше он не сможет водить меня за нос.

– В первую очередь, это огромное облегчение. Приятно сознавать, что в будущем мне придется вылезать из шкуры ради собственного обогащения, а не ради вашего.

Том Галливер засмеялся негромко:

– А спину придется гнуть изрядно, уж это точно.

Все вздрогнули, представив себе, что предстоит в ближайшие месяцы. За два месяца, прошедших с раскрытия аферы «Уортингтон Трампит», «Баббингтон» потерял кое-кого из своих клиентов – в том числе и «Бритиш Навигейторз».

Но сейчас был праздник, и все были рады забыть о своих заботах – даже если через час-другой придется нестись в офис. Я заметил Биллов, которые выстроились перед буфетом и методично его атаковали.

– Вами все здесь так гордятся, – заметил Большой Билл, прожевав кусок. – Мы только что говорили с одним парнем, так он сказал, что никому бы и в голову не пришло, что вы способны на такое.

Билл Маленький разглядывал тарелку с суши.

– Вот ведь потеха, а? Мы побили этих чертовых япошек на войне, а они нам отомстили, заставив есть вот это.

Билли Хлюст беседовал с компаньоном из отдела недвижимости, при этом тому летели в лицо хлопья от слоеного пирожка.

– Итак, если Чарли будет занят, может быть, вы составите для нас документ о переходе права на недвижимость?

Компаньон, которому никогда не приходилось иметь дела с чем-то менее значительным, нежели здание под офис стоимостью в 50 миллионов фунтов стерлингов, попытался было улизнуть от Билли, но тот загнал его в угол.

– Не уверен, что это действительно по моей части.

– Мы можем себе позволить вас нанять, уж не сомневайтесь. Мы ведь получим кругленькую сумму. Тут один смекнул, что дельце-то выгодное – те ребята – ну, вы знаете, жулики-то эти, – не дураки были, – вот он и покупает наш дом. Чарли говорит, мы на этом хорошо заработаем.

– Я могу представить вас в роли агента по продаже недвижимости, – съязвил компаньон. Это считалось серьезным оскорблением в профессиональном плане. Услышать такое от субъекта с харизмой бухгалтерского калькулятора!

– Билли, – сказал я, – расскажите-ка Малькольму о том, кем вы были во время войны в Бирме.

У Билли загорелись глаза, и он взял Малькольма под руку, чтобы тот не сбежал. Весьма довольный, я двинулся дальше.

Искорка стояла в окружении группы компаньонов – здесь был и сам Эдвард Грин. Ричард тоже стоял рядом. Она размахивала деловыми карточками, которые специально изготовила с помощью машинки – такие продаются в супермаркетах. «Проведите вечер с Искоркой», – было на них написано, а дальше объявлялось, что сопровождение адвокатов и/или расследование мошенничества в корпорациях было ее специальностью. «При поддержке „Баббингтон Боттс"» – стояло в самом низу.

– Я просто не могу поверить! – кричала Искорка. – Скажи-ка мне снова, сколько тебе платят?

Ричард, который перешел теперь на попечение отдела тяжб, как они ни упирались, густо покраснел.

– В настоящее время сто сорок фунтов в час.

– Это на двадцать фунтов больше, чем зарабатываю я. А как ты думаешь, кто лучше работает за эти деньги? – Искорка захохотала, и к ней с энтузиазмом присоединилось ее окружение.

– Но в любом случае большую часть моего рабочего времени не засчитывают, потому что я еще учусь, – пояснил Ричард жалобным тоном, хотя пытался делать бодрый вид. Жизнь его в фирме стала гораздо интереснее после событий в банкетном зале. Согласно его интерпретации, его роль в этой истории становилась чуть ли не центральной. – Основную часть своей работы я выполняю бесплатно.

При этих словах у Искорки сделался такой же потрясенный вид, как когда-то в начале нашего с ней знакомства в Юридическом центре.

– Позволь дать тебе практический совет. Существует одно золотое правило: никогда ничего не делать бесплатно. – Компаньоны одобрительно закивали.

– Нам бы надо повесить это в каждом кабинете, – услышал я, как один из них сказал другому, и отправился дальше. Я здоровался с многочисленными гостями под звуки струнного квартета, разместившегося на заднем плане. Некоторые не были нашими клиентами (я видел, как моя мама потчует озадаченного компаньона из пенсионного отдела разнообразными пирогами, которые испекла вопреки всем возражениям), но в основном это были либо нынешние, либо, как мы надеялись, будущие поставщики работы. Как мы поняли, раскрыть многомиллионную аферу бывает весьма полезно для бизнеса.

Я увидел, как Эш изо всех сил старается обаять Мориса – того парня, которого я встретил у Искорки. Оказалось, что он владелец компании, выпускающей газонокосилки. Мой папа находился поблизости, оказывая поддержку по части технических деталей, а его галстук с танцующими газонокосилками пришелся очень кстати. Эш пустил в ход все свои чары, чтобы Морис стал не только клиентом Искорки, но и нашим.

Я стоял в сторонке, с удовольствием созерцая эту сцену, когда вдруг, как привидение, появилась Элли и взяла меня под руку.

– Это потрясающее ощущение, не так ли? Знать, что ты добился. Осуществил свои надежды. Осуществил надежды всех остальных.

– И все-таки ты опередила меня.

Она пожала плечами.

– Боюсь, что это естественный порядок вещей. Ты всегда отставал от меня на шаг.

– Только потому, что мне нравился вид сзади.

Элли освободила руку и обняла меня за плечи, когда мы наблюдали, как ее отец – облаченный в свой пиджак «на выход», как он сказал мне при встрече – заработал звонкую пощечину от своей жены за какую-то фразу, сказанную им Люси.

– Ты заслужил это, Чарли. Больше чем я – это уж точно.

Я повернулся к Элли.

– Похоже на то, что мы всегда будем вместе, не правда ли? Наверно, так уж нам суждено.

– Это мне подходит, – улыбнулась она. Прошедшие тридцать два года промелькнули у нас обоих перед глазами, как в ускоренной киносъемке. В целом они были не такими уж и плохими.

– Мне тоже.

Но тут я увидел, как в толпе мелькнули блестящие каштановые волосы. Оторвавшись от Элли, я устремился в ту сторону.

Ханна и ее родители стояли у доски объявлений, висевшей на стене у двери.

– Читаю это снова. Чувствую себя прекрасно. Я счастлива. – Она лукаво взглянула на меня. – Моя Фортуна со мной.

– Итак, теперь твое жалованье должно немного повыситься, – перебила ее мама, и в голосе ее прозвучала надежда.

– Мама, перестань. Оставь Чарли в покое хоть на пять секунд, ладно?

Ее папа указал на струнный квартет, игравший неподалеку.

– Знаете, я всегда считал, что брак – это как скрипка. Когда закончится прекрасная музыка, струны остаются на месте, и они прочно прикреплены.

Даже миссис Кляйн рассмеялась. Я не мог не изумляться, как вдруг круто изменилась моя жизнь. Я послал Эша умолить Ханну от моего имени и притащить ее в банкетный зал. Она должна была увидеть, что я готов был пойти на все, чтобы ее вернуть. Эш потом рассказывал мне, что ему пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы прорваться мимо матери Ханны.

Но я сделал достаточно, чтобы она стерла все с доски и дала мне второй шанс. Да уж, второй раз я ничего не испорчу. Последние три месяца были самыми восхитительными в моей жизни. Впервые я чувствовал себя удивительно свободным – свободным от обязательств, свободным от ожиданий, свободным от страхов, свободным от прошлого.

– Вы прекрасно смотритесь вместе, – сказала нам с Ханной Элли, стоявшая у нас за спиной. Мы обернулись. Ревнует ли она? Какая-то частица меня – прежний я – надеялась, что это так, но я уже освободился от этого. Как бы. Это было наименьшее, что она заслужила.

– Ревнуешь? – с улыбкой спросила Ханна. Элли сказала мне взглядом, что я печальный маленький человечек и она знает, о чем я думаю.

– Что? Из-за того, что ты завладела человеком, который фактически погубил мою карьеру? Когда я думаю об этом, то испытываю совсем иные чувства, чем ревность. – Но выражение лица у нее было почти умиротворенным. Ей пришлось примириться с очень многим – и я потратил очень много времени на то, чтобы помочь ей в этом. Эта Элли нравилась мне гораздо больше, чем прежняя. Но я никого не любил так, как Ханну.

Мы все снова повернулись к доске объявлений, на которой была помещена увеличенная фотокопия статьи из «Вестника Общества юристов». Я обнял Ханну за плечи, и мы принялись вместе уже в который раз читать ее.

– Ой вэй,[78] – тихонько произнес я.

«Удачи фирмы в Сити», – гласил заголовок.

На этой неделе занялись собственной практикой пятеро бывших юристов гиганта Сити «Баббингтон Боттс», продолжающего преодолевать последствия самой крупной аферы, какая только случалась в «Квадратной Миле».

Чарлз Фортьюн, Элинор Грей, Ханна Кляйн, Эшок Чодхри и Люси Сомерсдейл ушли из «Баббингтон Боттс», дав торжественное обещание, что юристы, работающие в их новой фирме под названием «Фортьюн, Кляйн, Чодхри и Соммерс-дейл», не будут страдать, проводя долгие часы в офисе, как это принято в Сити.

Мистер Фортьюн, который, как стало известно, отказался от предложения стать компаньоном в «Баббингтон Боттс» ради нового предприятия, сказал «Вестнику»: «Мы надеемся разобраться, есть ли жизнь вне юриспруденции. Возможно, ее и нет, в таком случае мы повысим количество рабочих часов у всех на 50 процентов».

Мисс Грей – единственная из группы, кто не является компаньоном в новой фирме. Эти ограничения наложены на нее Обществом юристов вследствие роли, которую она сыграла в скандале «Уортингтон Трампит», и ей разрешено работать только в качестве младшего сотрудника под строгим наблюдением.

Бывший компаньон «Баббингтон Боттс» Йан Макферсон и его бывший клиент Эрнест Льюис в настоящий момент ожидают суда за мошенничество. Мистера Макферсона также лишат права заниматься юридической практикой.

Эдвард Грин, старший компаньон «Баббингтон Боттс», сказал: «Нам грустно видеть, как группа прекрасных юристов покидает семью „Баббингтон Боттс". Не сомневаюсь, что при том обучении, которое они у нас прошли, их ждет большой успех. Но наша фирма будет так же крепко стоять на ногах, как и прежде».

На совместном праздновании мистер Фортьюн и мисс Кляйн объявили на этой неделе о своей помолвке.

Примечания

1

Постоянные персонажи видеоклипов на информационном сайте юридических фирм. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

В Англии пожарные по тревоге спускаются из помещения пожарной части к машине по канатам.

3

Жаргонное выражение, означающее Оксфорд и Кембридж – самые престижные учебные заведения в Англии.

4

Выпускники английских школ пишут курсовые работы по четырем выбранным предметам. Оценки за эти работы (в буквенном обозначении) учитываются при зачислении и высшие учебные заведения.

5

Популярный мультипликационный сериал. Дарстедли, Маттли и Пенелопа Питстоп – персонажи этого сериала.

6

Сеть магазинов модной одежды.

7

Здесь игра слов. «Jordan» – это и Иордания, и фамилия Джордан.

8

Один из бедных районов Лондона.

9

Производитель дорогой модной одежды.

10

Разговорное название Сити – деловой части Лондона.

11

Игра слов. Tart (англ.) – «фруктовое пирожное» и жаргонное «проститутка».

12

Joy (англ.) – радость.

13

Кучевые облака (лат.).

14

Fortune (фамилия Чарли) – Фортуна (англ.).

15

Гручо Маркс – один из братьев Маркс, известных комиков американского кино. Юлиус Маркс (1890–1977) получил прозвище «Гручо», то есть «сварливый». Братья Маркс снялись в 13 фильмах с 1929 по 1949 год.

16

Чико – прозвище Леонарда Маркса (1887–1961), игравшего итальянца-эмигранта.

17

«Утиный суп» – фильм братьев Маркс, снятый в 1932 году.

18

«Ночь в опере» – фильм 1935 года, в котором снимались братья Маркс.

19

Бастер Китон (1895–1966) – знаменитый комик американского кино, лучшие ленты которого были созданы в 20-е годы.

20

Гарольд Ллойд (1893–1971) – знаменитый американский актер немого кино.

21

Истина в вине (лат.).

22

Знаменитый иллюзионист.

23

Инспектор главным образом контролирует соблюдение правил парковки автомобилей, иногда помогает полиции в регулировании уличного движения.

24

Однотипные магазины, торгующие товарами одноименной компании.

25

Итальянский шоколадный десерт.

26

Информационный журнал, выходит раз в две недели. Печатает рецензии на новые фильмы, театральные постановки и концерты в Лондоне, материалы о лондонских выставках.

27

Острая паста, которая продается только в Англии.

28

Улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

29

Международный турнир по теннису, который проводится в Уимблдоне.

30

Крупнейшие скачки с препятствиями, которые ежегодно проводятся весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

31

Американская актриса, исполнительница главной роли в сериале «Друзья».

32

Слабоалкогольный напиток, смесь светлого пива с сидром (его название переводится как «Укус змеи»).

33

Известная американская поэтесса (1932–1963), покончила с собой, отравившись газом.

34

Английская эстрадная певица, популярная в конце 80-х.

35

Организация девочек-скаутов; основана в 1910 году.

36

Лондонская семья гангстеров.

37

Фирменное название укрепляющего молочного напитка.

38

Игра слов построена на том, что фамилию героя «Фортьюн» (Fortune), означающую «счастье, удача», путают со словом «luck», которое тоже переводится как «удача, везение».

39

Один из беднейших районов Ист-Энда в Лондоне.

40

Телепрограмма информационного и занимательного характера для детей; передается Би-би-си-1 с 1958 года.

41

Крупный коммерческий банк, который входил в «Малую шестерку» банков.

42

Графства, окружающие Лондон (Мидлсекс, Эссекс, Кент, Суррей частично вошли в состав Большого Лондона; иногда к ним причисляют Хартфордшир и Суссекс).

43

Государственная компания, осуществляющая морские и сухопутные перевозки. Основана в 1904 году.

44

Один из фильмов о Джеймсе Бонде, снятый в 1983 году.

45

Британский актер, снявшийся в семи фильмах о приключениях Джеймса Бонда.

46

Популярный ведущий телевизионных программ о животных.

47

Миллионер, владелец авиалиний. Также имеет крупную собственность в различных сферах бизнеса.

48

Передовая линия заселения Дикого Запада, которая в Америке получила названия фронтира, то есть границы. Эта подвижная граница непрерывно передвигалась на запад.

49

Очень низкая оценка. Основные оценки – «А», «В» и «С».

50

Персонажи мультфильмов.

51

Совершенно фантастично (фр.).

52

Персонаж комедии – владелец отеля, которого постоянно преследуют неудачи.

53

Актер, сыгравший роль Монти Питона.

54

Народный танец, в котором танцующие выстраиваются друг за другом «змейкой» и скачут (похож на нашу «летку-енку»).

55

Английский эстрадный певец.

56

Американская певица.

57

Название шоколада.

58

Такие работники посещают одиноких больных и стариков, следят за «неблагополучными» семьями, особое внимание уделяют поведению подростков.

59

Футбольный тренер.

60

«Правда, вызов, обещание или мнение» – детская игра, участники которой отвечают на вопросы водящего или выполняют какое-либо задание.

61

Персонаж мультфильма-«ужастика».

62

Сеть продовольственных супермаркетов.

63

Кукла, внешне очень похожая на Барби, но, в отличие от нее, «плохая» девочка.

64

Центральные графства Англии.

65

Что? (исп.)

66

Комедийный сериал; «Фолти Тауэрз» – название отеля.

67

Приморский курорт с минеральными водами в графстве Девоншир.

68

Комедийный сериал о Второй мировой войне, герои которого, слишком молодые, чтобы воевать, проходят военную подготовку в Англии.

69

Знаменитая фраза из «Папочкиной армии», которую произносили в критических ситуациях.

70

Персонаж телевизионной программы о законе.

71

Северо-западный пригород Лондона.

72

Фирменное название алкогольного напитка на основе джина.

73

Фирменное название детского велосипеда с высоким рулем компании «Ралли индастриз».

74

Телевизионная программа для подростков.

75

Фильм с Джулией Робертс в главной роли. Она играет проститутку, у которой роман с миллионером.

76

«Декка» – крупная компания по производству радионавигационного оборудования, радиотехнических изделий и грампластинок. Основана в 1929 году.

77

Лондонец из низов (особ. уроженец Ист-Энда), речь которого отличается неправильностью и особым произношением.

78

Восклицание, равнозначное примерно русскому «ай-яй-яй!» (идиш).

Content

Нил Роуз
Контора

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

Примечания